Китай. Большой исторический путеводитель (fb2)


Настройки текста:



Алексей Дельнов КИТАЙ. Большой исторический путеводитель  

К ЧИТАТЕЛЮ 

Жизнь человека между Небом и Землей мимолетна, как полет мухи-однодневки, но каждый из людей страшится уйти из этого мира, не оставив о себе памяти. Почему так? Да потому, что они хотят оставить после себя нечто нетленное. А нетленное — это только иметь свое имя занесенным на бамбук и шелк. Ибо тогда люди, пришедшие после них, могут развернуть исписанные свитки, встретиться в своем воображении с мудрецами древних времен и, не покидая своего дома, обозреть жизнь тысячи поколений. Встретив пример, достойный подражания, они постараются стать лучше, а встретив образчик низости, постараются узнать, нет ли и в них того же. Вот из чего проистекает великая польза истории.

Лю Чжицзи, VIII в. 

Помнится полустуденческая, полудурковатая песенка давно минувшей юности, исполнявшаяся с прихлопыванием в ладоши:

Китай огромная страна.
Там много риса, много чая.
Летит мотыга и кирка —
Все на своем пути сметая!

А дальше что-то про «Председателя Мао-Мао, который «всех нас хочет погубить».

Вспоминается и пародийная переделка строки из расхожего шлягера: «Лица желтые над городом кружатся». В первоисточнике кружились не лица, а листья, видоизмененный же вариант объявлялся фрагментом из «Песни китайских десантников». Звучало насмешливо и страшновато. Тем более, что незадолго до появления пародии мы, первокурсники в составе бесконечных организованных колонн ходили к китайскому посольству протестовать по поводу вооруженного конфликта на пограничной Уссури (на острове Даманском). В событиях тех ничего смешного не было, там была кровь, и немалая. Но акция протеста без улыбки не вспоминается: многочасовая прогулка в дружеском коллективе, полная анекдотов и трепа, летящие в жилой флигель посольского здания чернильные пузырьки и банки с горчицей, — и ни одного, хотя бы случайно промелькнувшего в окошке живого китайца. Зато на попутных балконах были развешаны плакаты, обличающие Мао Цзэдуна: на них красовались карикатурные раскосые рожицы наподобие тех, что могут закружиться над городом.

Панды 
Девочка, сидящая на цветке лотоса (аппликация) 
Поздравительная открытка

Но куда лучшее воспоминание еще более раннее — как ходили мы вдвоем с мамой на выставку китайского искусства. Выставка была приурочена к 11-й годовщине образования Китайской Народной Республики (значит, шел 1960-й год) и проходила в Музее Революции. На меня наибольшее впечатление произвели непонятно из чего сделанные драконы — особенно забавные от того, что старались казаться грозными, совсем уж потешные косматые львы и развеселые резвящиеся китайчата на пестреньких народных картинках — краски которых были просто изумительны. Впрочем, и у нас дома изумительные были и вазочки, и фарфоровые статуэтки, и картонные, обтянутые шелком силуэты китаянок, прикрепленные к ковру — мама очень любила все китайское.

Увы, после того шествия к посольству долгие годы казалось, что уже невозможно безмятежное любование на картинки и драконов (на душе-то — тревога, пусть вперемешку с анекдотами), тем более безвозвратно ушла «дружба навеки!». Скорее, закружатся желтые лица, а то и встанет зловещий грибок — и вовсе нет гарантии, что не над нашими просторами. А тем не менее та далекая, недружественная страна настойчиво притягивала мысленный взор. Ее артефакты, виды ее выветренных скал и извилистых рек явно находили отклик в чем-то потаенном, что во мне — и хотелось знать о ней побольше. И вот, слава богу, наступили-таки времена, что грех не поделиться прочитанным, увиденным, понаслышке запомненным. Итак…

Река Лицзян. Провинция Гуанси
Геологический заповедник Лунхушань 

Сначала в самых общих чертах. Как говорится, заглянем в справочник. На 9,6 млн. кв. км проживает более 1 млрд. 300 млн. человек («Может ли быть всемирная голодовка?» — «Может — если китайцы начнут есть ложками». Еще один глуповатый анекдот из детства, из серии про «Армянское радио»). Да, народу — тьма. Так ведь и земли — семнадцать Франций! Но 80% населения проживает на 10% территории. Там, где в незапамятные времена на берегах Хуанхэ и Янцзы возникло «Срединное Государство» Чжунго — колыбель китайской цивилизации, на освоенных позднее равнинах и пологих горных склонах благодатного Юга, в Сычуани. Для сельскохозяйственного возделывания пригодно только 18% земель — остальное горы, засушливые степи, пустыни. Огромное, величиной почти с Казахстан, нагорье Тибета раскинулось до самых Гималаев на высоте свыше 4 километров над уровнем моря. Вот и получается, что в некоторых сельских районах плотность населения соизмерима с городской.

С мрачным постоянством происходят разрушительные землетрясения и наводнения (особенно своенравна Хуанхэ). И климат — не самый доброжелательный в мире. В Пекине зимой устойчиво ниже нуля (а ведь он на широте Неаполя!), летом так же стабильно за 30. Муссоны делают зиму еще холоднее, лето еще жарче.

Когда в Маньчжурии сопки покрыты непролазными снегами, на юге, в Гуанчжоу, люди изнывают от жары. На востоке от ливневого дыхания океана разливы рек, в западных пустынях с трудом вспоминают, когда выпала последняя капля дождя.

Он очень многоликий — Китай. И природа, и живущие в нем люди. Подробно пока об этом не будем, но отметим: не все считающие себя природными китайцами — ханьцами (не говоря уж о представителях многочисленных нацменьшинств) воспринимают друг друга на слух. Тот язык, который принят за государственный, считает своим родным лишь каждый пятый. Спасает то, что письменность на всех одна, и к тому же иероглифическая — произноси, как хочешь, смысл у каляки-маляки все равно один. Хотя нет: у этих таинственных значков ни родов, ни склонений, ни падежей, ни много чего прочего — так что у любого человека имеется свобода творческой интерпретации текста (или возможность прикинуться дураком). Хорошо еще, когда все достаточно очевидно: короткая черточка над длинной — это «над», длинная над короткой — это «под», фигурки двух женщин — это «ссора». А ведь во многих случаях иероглиф — это такой непостижимой глубины символ…

Но все обитатели Поднебесной трудолюбивы и упорны — мотыга, в случае необходимости, сметет и самую высокую гору. И умеют все приспособить к делу. Вспомним с доброй улыбкой их собственное признание: «Мы едим все, что ползает — кроме танка, все, что летает — кроме самолета, все, что плавает — кроме подводной лодки». Ну, кому бы еще могло прийти в голову так гениально найти применение плодам жизнедеятельности каких-то червяков — чтобы в результате нарядить в драгоценные шелка и себя, и весь белый свет? А чем бы мы были без их бумаги — которую они додумались получать невесть из какого древеснотряпичного месива? И жемчуг научились искусственно выращивать — тоже они. С начала II в. в Южном Китае были уже огромные жемчужные плантации. Считалось, что жемчужинка зарождается от того, что раковина вбирает в себя энергию лунного света. Но чтобы лучше вбирала — ее надо было умело раскрыть и умело вложить в нее песчинку. А вспомним, какие сокровища, помимо полезных ископаемых, извлекли они из своих гор: какие волшебные пейзажи, какие духовные прозрения мудрецов, проникших внутренним оком неизмеримо далеко за пределы видимого. В горах седовласый мудрец Лао Цзы постиг свершение Великого Пути Дао — неуловимой, неизъяснимой первопричины бытия. Какие чарующие, уводящие туда же, в Никуда, стихи…

Тысячелетия назад создали они культуру, которая и сегодня по сердцу миллионам людей во всем мире. А в древние времена она очаровывала даже завоевателей, даже суровых потомков Чингисхана. Маньчжурские же императоры и вельможи — те изо всех сил старались доказать, что они китайнее любого китайца. Отсюда — всегдашняя уверенность ханьцев: их страна — воистину Поднебесная, а кто не китаец — тот варвар (в лучшем случае полуварвар — если сумел все же усвоить что-то из сокровищницы их культуры).

Храм Циняньдянь («Молитвы за богатый урожай») — из ансамбля храма Неба в Пекине (XV в.; перестроен в XVIII–XIX вв.) 

Китайцам всегда было, чем гордиться, но им всегда больше, чем кому-либо, приходилось жить не только через «не хочу», но и через «не могу». Возьмем Хуанхэ. В переводе это — Желтая река. Ее цвет — по цвету Лессового плато, через которое она протекает. Уносимые ею частицы лессовой породы способствуют плодородию почвы, поэтому Хуанхэ — кормилица. Но ближе к устью эти частицы год за годом, век за веком поднимали русло — и во многих местах дно реки выше уровня окрестных равнин. Чего стоит, тем более чего стоило (без бульдозеров и экскаваторов) не просто отгородиться от грозного потока, но еще и развести его живительную влагу по полям, раскинувшимся на многие сотни километров вокруг. А река не просто с норовом — иногда она становится просто безумной. Сколько раз встречаем в исторических хрониках, как она вдруг начинала пробивать себе новое русло (иногда на 800 км в сторону от прежнего!), губя при этом сотни тысяч, а то и миллион жизней.

В удел китайцам досталось много чего подобного. Поэтому в их душах намертво затвердилось два ментальных закона, которые в VI в. до н.э. всесторонне осмыслил и изложил в своем великом учении Кун-цзы (Учитель Кун, Конфуций). Первый: старший есть старший, младший есть младший. Второй: на всех не хватит.

Первый означает необходимость порядка и жесткой субординации — в самом широком смысле, в обществе и в семье. Но этот народ никогда не представлял себе дело так, что «начальство всегда право», тем более что всегда прав сильнейший. В Китае никогда не было широко распространено рабство, непродолжительны были исторические периоды, когда складывалось нечто похожее на европейский феодализм. Но что без направляющей единой воли, без своевременно отданного и неукоснительно исполненного приказа попросту не выжить — это китайцы понимали и без палки (хотя «бамбуковой каши» в их обиходе тоже хватало). Император — это Сын Неба, его особа священна, его слово непререкаемо (во всяком случае, до поры до времени). Нисходящая от него вельможная и чиновная лестница состоит из людей всяких, на досуге кое над кем можно посмеяться, в случае крайности — даже кое с кем разобраться (но не революции ради, а чтобы исправились эти или прислали новых). Но в целом к ним надо относиться с почтением, как к отцам родным. Отец, глава семьи — это абсолютный повелитель для своих домочадцев. В семье все знают свое место — кто старший над тобой, над кем старший ты. В китайском языке даже нет иероглифа «брат» — или «старший брат», или «младший брат», среднего не дано (в старинных тайных обществах или в современной криминальной братве все равные по статусу — это «старшие братья» во множественном числе. Например, было такое «Общество старших братьев»). Сколь глубок императив подчинения, столь же развито обратное чувство: глава семьи, вообще старший неустанно заботится о своих ближних, в случае чего готов положить за них живот свой. Точно так же долг начальника — все делать для блага подопечного народа. Конечно, нравственные нормы, даже конфуцианские, это одно, а живая жизнь — это другое, но случай, когда губернатор провинции принес себя в жертву духу разбушевавшейся реки, кинувшись в волны, не был единственным в своем роде.

«На всех не хватит». Например, если у кого-то резко прибавилось, значит, это за чей-то счет. Отсюда вековечная крестьянская мечта — чтобы всем по справедливости, то есть примерно поровну (тайпины за эту мечту положили миллионы несогласных с нею — и полегли сами). Отсюда бережливость, запасливость — государственные амбары, доверху наполненные на черный день, были одним из важнейших факторов, сплачивающих нацию воедино. Отсюда и разумная сдержанность верхов: особо выпячиваться не стоит. В китайских городах дома знати редко когда были и в два этажа. Даже императорские дворцы — не в пример Европе, не рвались ввысь и не утопали в позолоте.

Конфуций  

Правда, с печальным историческим постоянством время от времени все же накапливались силы, которые своими своеволием и жаждой наживы способны были довести Поднебесную до не менее бедственного состояния, чем разлив Хуанхэ — но непременно находились те, кто поднимал народ и, пусть ценой немалой крови, вводил жизнь в прежние берега.

Теперь — вопрос в лоб. Стоит ли их бояться, воинственны ли они? Вон ведь их сколько — больше всех. И уже почти полвека прошло, как вырос первый черный гриб над Синьцзянем[1]. Китайские космонавты не раз уже рапортовали руководству партии и правительства о выполнении задания (им лучше знать, какого). И вообще, перебесившись в своей «культурной революции», вон какой они топают неумолимой поступью командора — все к новым и новым высотам. И они уже совсем рядом — сколько их, с волевыми лицами и огромными тюками товаров, и во Владивостоке, и в Москве.

Успокоимся. Китайцы — по природе своей фанатичные земледельцы и мастера. Они никогда не были злобно-агрессивны — разве что поднебесное тщеславие выплескивало иногда их армии и флот на завоевание окрестных земель. Но не для добычи, а ради расширения своей политической и культурной сферы влияния. В своей истории, вплоть до середины XX века, они сами куда больше натерпелись от чужеземных завоевателей. Монголы, покорившие страну в XIII в., поначалу хотели истребить всех носителей пяти самых распространенных китайских фамилий — чтобы было где пастись их степным табунам. Военное дело в Китае не было в почете уже в I тысячелетии н.э. Недаром сложилась пословица: «Из хорошего железа не делают гвоздей, хороший человек не идет в солдаты».

Единственно оправданная основа наших опасений — они не похожи на нас, нам трудно их понять. Но, может быть, не так уж это и сложно — давайте попробуем? Попробуем сквозь тьму тысячелетий заглянуть в их истоки, проследить их путь, сравнить с нашими истоками и путем. И тогда, может быть (очень надеюсь), откроется, что в них и в нас на удивление много общего, и куда больше оснований для искренней симпатии, чем для пустых страхов. Тем более что, по данным недавно проведенного в КНР опроса, мы, россияне, кажемся гражданам Поднебесной компанией самой подходящей — даже в том виде, в каком мы сейчас пребываем. Итак, решились: Китай, откройся! (Ну, хотя бы немножечко — покажи личико).

Китайская Народная Республика  

ИСТОКИ ПОДНЕБЕСНОЙ

Если рассматривать историю Китая в аспекте территориальном — начинать надо с синантропов. Эти ископаемые гоминиды, сородичи питекантропов, жили здесь более 200 тысяч лет назад. Впервые их останки обнаружили на рубеже 1920–1930-х гг. в пещере под Пекином, потом их находили в других регионах Поднебесной. Синантроп это и значит — «китайский человек». Но был ли он уже китайцем — проблематично. С одной стороны, исследования показали, что он явно имел характерные монголоидные черты современных своих земляков. Но не менее весомо предположение, что синантроп был тупиковой ветвью эволюции. Кто-то оказался сильнее — болезни ли, зверье или неизвестно откуда заявившиеся двуногие конкуренты, не удостоившие археологов своими останками. А может быть, синантропы ушли неизвестно куда, и на своих путях перемешались с кем-то — так что изменились до неузнаваемости. Конечно же, подобные соображения могут показаться очень спорными людям, патриотически настроенным — предпочитающим вести свою родословную и родословную своего народа если уж не от конкретных отпрысков Адама с Евой, то хотя бы от местной человекообразной обезьяны, склонной к национально специфическому способу прямохождения. Но что поделаешь — все современные народы, не исключая и обитателей кромешных джунглей Амазонки — безнадежные метисы. Возьмем великороссов — в нас, может быть, не меньше от финнов, чем от славян (это если еще не скрести в поисках татарина или кого-то другого).

Янцзы. Вид с самолета 

Мы уже отметили во введении, что китайский народ весьма многолик. Причем истоки этого разнообразия, скорее всего, даже не лежат в пределах одной только монголоидной расы. Но не будем мерить черепа: куда важнее то, что культурные отголоски долетали до первокитайцев, обитавших в среднем течении Хуанхэ, аж с Ближнего Востока. Не говоря уже о степях Евразии, сопках Маньчжурии, тунгусской тайге, Иране и Индии. 

* * * 

На берегах Хуанхэ, на Северо-Китайской равнине, еще точнее — на Лессовом плато обнаружены и неплохо исследованы две сменившие друг друга (вернее, наложившиеся одна на другую) археологические культуры.

Первая — Яншао, «культура крашеной керамики», возраст которой — до 6 тыс. лет. Ее творцы не знали гончарного круга, но их горшки и прочая посуда отличаются несомненной гармоничностью форм и характерной китайской приплюснутостью, красивыми и смелыми орнаментальными узорами, а также процарапанными по сырой глине изображениями всякой реальной фауны и фантастических существ. Температура обжига доходила до 1500° — это очень немало, хороший задел для грядущей металлургии. Хотя пока яншанцы обходились орудиями из мастерски обработанных камней, а для дел потоньше — из кости.

Самым грозным оружием был лук. Жили люди в полуземлянках с очагами посредине, выращивали на заботливо ухоженных полях просо (чумизу), разводили свиней и собак. Кстати, чтобы внести ясность по последнему пункту: есть основания полагать, что уже эти протокитайцы держали разные породы собак и четко различали, какая друг и помощник человека, а какая годится на мясо — для чего усиленно откармливалась зерном. Свинина же — это фирменный национальный вкусовой ингредиент, характерный и для современной китайской кухни. Другие окрестные неолитические сообщества, вплоть до Ближнего Востока, предпочитали коров и овец (кстати, китайцы на протяжении всей своей истории почти напрочь не признавали молока и молочных продуктов, и только в XX веке пристрастились к мороженому).

Налицо начало разделения труда: некоторые землянки — это гончарные мастерские. Базовой ячейкой была большая семья, руководимая главой — патриархом, под чьей властью пре-бывали все его домочадцы — жена (жены), дети, жены сыновей, внуки, его братья и незамужние сестры и т. д. и т. п. — вплоть до нашедших у него пристанище безродных аутсайдеров.

В каждом поселке имелось строение, выделявшееся вместительностью: очевидно, это общинный культовый центр, не исключено, что одновременно — и жилище вождя, являвшегося по совместительству верховным жрецом. Сходство изображений на посуде, найденной в различных селениях, говорит о религиозном единстве их обитателей: ведь и орнамент, и фигурки в те далекие времена обязательно несли в себе магическое содержание.

Жившие здесь позднее (вплоть до начала II тыс. до н.э.) представители культуры Луншань обитали примерно в таких же полуземлянках, что и предшественники. Но знали уже гончарный круг, а кое-где обнаружены и первые металлические изделия. Главное же — имели тесные связи с внешним миром: на полях заколосилась ближневосточная пшеница (рис появится еще не скоро, и придет он с юга), побрели на пастбища явно позаимствованные у кого-то козы, овцы и коровы. Особенно интересны свидетельства существования практики гадания на костях: это один из основополагающих источников китайской духовной культуры, из него впоследствии родится знаменитая и загадочная книга «Ицзин» («Книга перемен»).

С появлением бронзы дела пошли быстрее. Не всегда, правда, в гуманном направлении. Некоторые поселки — те, что побольше, обзавелись высокими круговыми стенами, в глине которых при раскопках находят наконечники стрел. Случаются и находки пострашнее — останки сваленных в кучу обезглавленных трупов (возможно, это свидетельство зарождения еще одной традиции — в ранних китайских царствах, а потом и в империях, вплоть до цинской, воин получал награду, предъявив как свидетельство своей доблести хотя бы одну вражескую голову).

Планировка поселков говорит о наличии кланов, в которые объединялись родственные «большие семьи». Кланы будут являться важной структурной единицей китайского общества на протяжении всей его истории. Появились новые орудия труда, обильнее стали урожаи — а значит, появляется избыточный продукт, позволяющий избавить от каждодневных забот о хлебе насущном вождя, тех, кто помогает ему в управлении и на войне, жрецов, общеполезных специалистов (в первую очередь кузнецов). «Процесс пошел» — а как пошел, первым дотошно осмыслил Фридрих Энгельс в своем труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», а потом множество других исследователей (которые из схожих посылок зачастую делают прямо противоположные выводы. Очень рекомендую работы известного историка-востоковеда Л.С. Васильева).

Мы же просто зафиксируем, что за стенами городищ над традиционными полуземлянками возвысились вполне добротные деревянно-глинобитные дома, устроенные на плотно утрамбованных платформах (так плотно, что и через три тысячи лет хоть строй на них снова).

Бронзовая чаша (III тысячелетие до н.э., культура Луншань)
Бронзовый кубок (II тысячелетие до н.э., эпоха Шан)

Важнейшие раскопки произведены близ современного Ань-яна (провинция Хэнань). Некоторые из тамошних зданий иначе как дворцами не назовешь, а окружающие их строения — явно дворцовые службы и жилища придворных и челяди. Вожди становились царями, по-китайски — ванами, повелевавшими ближними и дальними поселениями, а затем и окрестными диковатыми племенами. Постепенно сложилось древнейшее царство Шан (иногда употребляется название Инь).

Ну что ж, к тому и шло. Тем более что уже сумели запрячь (но пока не оседлать) лошадей. Появились телеги, а главное — боевые колесницы, самое мощное и самое аристократическое оружие на ближайшие столетия. Еще одна загадка истории. До той поры протокитайцы применяли колесо только как гончарный круг, да и это приспособление они скорее всего у кого-то позаимствовали. В этом не надо усматривать ничего сколь-либо для них уничижительного: колесо — это изобретение из разряда эпохальных, мирового значения. Из тех, что успевали разойтись из первоисточника по всему белому свету, прежде чем кто-то где-то озарялся на подобное же. И приручение лошади — событие того же масштаба. Лошадь одомашнили индоевропейцы-хетты в Малой Азии, и они же изобрели боевые колесницы. Мало того: в южносибирских степях, — самом близком к Китаю ареале распространения лошадей, — годные для приручения породы тогда вообще не водились. Так откуда же взялись на берегах Хуанхэ колесницы, эти царицы боевых полей — сначала двуконные, а потом и четырехконные упряжки?

На возможный вариант ответа указывают как данные археологии — среди множества обнаруженных черепов попадаются экземпляры явно индоевропейского типа, так и мнение некоторых палеолингвистов: в древнейшей основе китайского языка присутствуют и индоевропейские элементы.

Бронзовое изображение предка (2 тысячелетие до н.э.) 

Впрочем, новации могли занести не сами хетты, и скорее всего это сделали не они. Колесницы быстро разнеслись по всему Ближнему Востоку и Иранскому нагорью — этой предполагаемой колыбели индоевропейцев, а двинувшиеся на юг волны ариев, перевалив через Гималаи, завоевывали с их помощью Индию.

С другой стороны, в истории все возможно. Как правило, зарождающаяся цивилизация обладает особой притягательной силой, и, помимо изумленных варваров, к ней устремляются и уроженцы старых культурных центров — как одиночки, так и целые племена. Те, кому почему-то не нашлось подобающего места на родине, кто проиграл в междоусобной или в более масштабной войне (это не исключает, а скорее предполагает, что некоторая часть пришельцев могла попытаться утвердить свой авторитет на новом месте с помощью оружия). Китайская цивилизация имеет долгую историю — но она не древнейшая. Египетская, шумерская как минимум на два тысячелетия старше, старше и индийская. А хетты как раз в описываемое время агрессивно и довольно успешно наседали на владения фараонов. Еще на тему, что культура не знает границ: среди найденного на берегах Хуанхэ оружия нередко попадается богато изукрашенное в знаменитом «зверином стиле», свойственном искусству сибирских и алтайских кочевых народов.

* * * 

Как бы там ни было, воины раннего царства Шан (столицей которого, возможно, и было раскопанное близ Аньяна городище), в виде колесниц получили победоносное оружие. В несущейся на врага колеснице обычно умещалось трое: возница, позади него лучник, а справа (чтобы не было помех «рабочей» руке) — копьеносец, он же обычно «командир экипажа» из числа военной аристократии. Вслед за колесницей наступала цепочка пехотинцев — но им, конечно, за конями было не поспеть, их роль была скорее вспомогательная — «зачистить» территорию, скрутить и угнать в стан пленников.

Воевали с кочевыми и полукочевыми племенами, воевали и с «себе подобными». Древнекитайская цивилизация складывалась не в одном центре, одновременно с Шан относительно самостоятельно развивались, например, ранние государства неподалеку к западу, в Сычуани — там тоже успешно осваивали бронзу и все сопутствующее.

Понятно, что такое усложнение военного дела, — в виде и «материального обеспечения», и требующегося боевого мастерства, индивидуального и полководческого, — не могло не привести к резкому расслоению шанского общества. Теперь оно делилось не только на тех, кто правит и тех, кто подчиняется, — но и на тех, кто преимущественно воюет и тех, кто преимущественно мотыжит поле (а иногда и воюет — или сопровождая колесницу, или участвуя в отражении агрессии). А если не мотыжит, то кует, строит, ваяет, украшает, прислуживает — или каким-либо другим образом участвует в общественном разделении труда. Впрочем, этих, по сути, первых горожан (таковыми была также и знать, военная и управляющая) пока было довольно немного — земледельцы жили (и очень долго еще будут жить) преимущественно натуральным хозяйством. В Китае вскоре появятся огромные для своего времени города — но в целом процент городского населения обычно был невелик.

Словом, общество довольно отчетливо разделилось на знатных и простолюдинов (быстро привыкшие важничать господа стали несколько пренебрежительно называть своих трудящихся соотечественников «черноголовыми» — можно подумать, что сами как один были блондинами).

Еще в обществе становилось все больше рабов (но очень много их никогда не было). А в орбиту тесных отношений попадали, становясь зависимыми, все новые варварские племена. Которые в недалеком будущем, — что такое для истории пара веков? — в большинстве своем станут считать себя природными китайцами. Но об этом мы поговорим попозже.

* * *

Ванов хоронили в гробницах под высокими курганами. При этом свершалось страшное кровавое действо: вослед правителю в загробный мир отправлялись верные соратники, жены, наложницы, слуги, рабы. Хорошо еще, что мы знаем об этом не в подробностях, а преимущественно по данным археологии: можем, по крайней мере, надеяться, что большинство убиенных покинуло белый свет по своей воле (хотя у рабов и слуг вряд ли спрашивали их согласие).

Нам трудно прочувствовать эту полупервобытную психологию. Отвлечемся немного. В Историческом музее в Москве жуткозавораживающее (читай — слегка садомазохистское) впечатление производит картина Генриха Семирадского, изображающая сцену из нашей ранней истории, из IX в. н.э.: похороны знатного война-руса. На высокой поленице дров установлена боевая ладья, в ней возлежит обряженный в богатые одеяния покойник. Зловещая старуха, вся в черном («ангел смерти») изготовила кривой острый нож — вскоре она вонзит его в очаровательную юную девушку, которая пока отрешенно-печально прощается с подругами. Но автор не очень точно следовал письменному первоисточнику, которым руководствовался, создавая свой мрачный шедевр. Это записки очевидца — арабского путешественника. Они повествуют, что девица сама отважилась на этот шаг, перед обрядом трое суток беспробудно пьянствовала, хохотала и отдавалась всем подряд. Иностранцам же назидательно растолковала, что они ничего не понимают, и указывала пальцем куда-то неподалеку: там, мол, явственно видны луга потусторонней страны, где хорошо и весело. И еще очень удивлялась, что им это зрелище недоступно. Перед финалом ей дали еще что-то выпить, и она встретила смерть в самом безмятежном настроении. То ли в наркоте дело (каком-нибудь отваре из мухоморов), то ли действительно тем людям открывалось нечто такое, что было сокрыто даже от их современника — просвещенного араба. Что уж о нас говорить. Нам остается только выразить надежду, что у китайцев в большинстве случаев процедура протекала примерно в том же духе, и вернуться к ним.

В аньянских могильниках обнаружена самая разнообразная утварь, наибольшее впечатление производят бронзовые ритуальные сосуды на трех ножках. Они настолько гармоничны по форме, покрыты таким изящным узором, настолько качественно исполнены, что известный китаист X. Крил счел возможным высказать мнение, что ничего лучшего из металла люди не смогли сделать за всю свою историю (конечно, такая оценка может быть отчасти порождена излишним энтузиазмом исследователя). Технология их производства была не сложна, но и принципиально нового в художественном литье с тех пор ничего не изобрели. Древние умельцы лепили в мельчайших подробностях макет из воска, а потом постепенно обмазывали его слоями жидкой глины. Когда глина подсыхала, форма ставилась в печь, после чего растопленный воск выливали — и форму можно было заполнять расплавленной бронзой. На последней стадии освобожденное от глиняной скорлупы изделие полировали — и оно представало миру во всей своей первозданной красе и блеске.

Там же обнаружены вырезанные из мрамора и нефрита прекрасные кольца и прочие украшения, фигурки людей и животных. Главное же, пожалуй, свидетельство высокого уровня шанской цивилизации — остатки шелковых тканей. Это было достижение из ряда вон. Неспроста впоследствии даже далекие римляне называли китайцев seres — «людьми шелка». Сами китайцы создали немало легенд, повествующих об изобретении шелкоткачества, назначали ему божественных покровителей (об этом — вскоре).

Бронзовый ритуальный сосуд (II тысячелетие до н.э.,  эпоха Шан)
Выделка шелковой пряжи 

Действительно, до этого надо было додуматься. Технология многоэтапна, сложна, трудоемка. Бессловесный «культурный герой» китайского народа, — шелковичный червь, требует к себе много внимания. Производственный цикл начинался зимой. Яйца шелкопряда старались поместить туда, где потеплее, даже в складки собственной повседневной одежды. По весне из яиц вылупляются червяки, существа необыкновенно прожорливые, и немалый труд — обеспечить их свежими и чистыми листьями тутовника. Дерево ради такого дела специально стали выращивать вокруг всех крестьянских домов, и оно с тех пор стало непременной принадлежностью китайского пейзажа. Когда через 1,5–2 месяца червяки достигают длины порядка 8 см — рядом с ними кладут специально подобранные веточки, на которые они взбираются и начинают выделять мгновенно затвердевающую нить, в которую заматываются — образуя кокон. Каждая особь вырабатывает 200–300 м нити. После чего ее за все старания убивают, ошпарив кипятком — иначе куколка превратится в бабочку и, продираясь на свет божий, порвет кокон (но такая участь ожидает не всех — часть оставляют для расплода). После этого начинается процесс изготовления нити, а затем собственно шелковой ткани.

Секрет получения этой замечательной материи — легкой, прочной, приятной на ощупь, долгое время сохранялся китайскими властями под страхом жестокой казни. Только в VI в. византийским монахаммиссионерам удалось вынести драгоценные личинки из Поднебесной в своих посохах.

* * * 

Шанцы усердно поклонялись душам своих предков и душам предков своих повелителей. Об усопших надо было заботиться, их надо было задобрить (иногда даже кровавой жертвой) — они ведь рядом, они могут отблагодарить, а могут и наказать за непочтительность. В этом просматривается и до сих пор свойственная многим китайцам их прагматичность в отношении к религии: «Я тебе, ты мне» (во многих китайских храмах висят таблички, гласящие от имени божества: «Твое подношение не может остаться без благодарности»). 

Считалось и считается, что умершим требуется примерно все то же, что и живым. Но здравый смысл подсказывал, что их душам — поскольку они духи, существа бесплотные, — мясо как таковое, к примеру, ни к чему. Им хватает и духа этого самого мяса («дух», «запах» — явно просматривается нечто общее: «Чтобы духа твоего не было»), который препровождается к ним через соответствующий ритуал. А бездуховный остаток с чистой совестью могут употребить в пищу жертвователи. Однако вещи несъедобные — будь то оружие, ювелирные украшения, даже боевые колесницы — сжигались, или археологи выкапывают их сегодня из гробниц. Это потом китайцы догадались (возможно, в связи с изобретением бумаги), что вместо чего угодно можно сжечь макет — и этого вполне достаточно. Давно существуют специальные «жертвенные деньги», а в наши дни можно наблюдать, как преуспевающий молодой бизнесмен от широты душевной благоговейно одаривает дух своего деда бумажным «мерседесом» последней марки.

Обряд мог исполняться как главой семейства, так и жрецом или шаманом. Шаманы, эти выходцы из первобытных времен, до сих пор пользуются почетом во многих местностях Китая неспроста: их четырехглазые маски свидетельствуют о свойственной им бипсихии: способности, впадая в транс, пребывать. одновременно и здесь, у костра, среди разинувших рты соплеменников, и на просторах запредельного мира, мира духов (в том, что это действительно происходит, убеждены не только представители «отсталых народов» и парапсихологи).

Бай-ху, покровитель Запада, где находится страна мертвых
Кайпу-шэнь — божество, очищающее могилы от нечисти перед захоронением 

Самый торжественный и ответственный обряд, от скрупулезного и прочувствованного исполнения которого зависело благополучие всего царства (а впоследствии и всей вселенной) — поклонение предкам правителя, которые именовались ди, или более высокопарно — шан-ди («высший пре-. док», «высшее божество»). Его совершал сам ван, являясь не только государем, но и первосвященником. Специально для таких случаев был выстроен огромный по тем временам храм, с длиной стен около 30 м — на его строительстве использовались прирученные слоны, которые водились тогда в Китае.

При раскопках был обнаружен целый архив из использованных при гадании костей. Дело в том, что предки могли еще и дать живым хороший совет, приоткрыть завесу будущего. Для этого надо было взять кость жертвенного животного — желательно лопаточную, тщательно ее отполировать, и с помощью специальных значков (самых первых иероглифов) сформулировать свой вопрос. Потом кость накаливали на огне — так, что на ней образовывались трещины (для полноты эффекта можно было еще и с силой бросить в нее металлический стержень), складывавшиеся в причудливые узоры. Сам вопрошающий, а лучше опытный специалист, выискивал в них похожие на иероглифы фрагменты (или применял какой-то иной метод интерпретации) — это и был полученный «оттуда» ответ.

Люди простые задавали вопросы обычно немудреные — например, не пора ли начинать какую-то крестьянскую работу или по поводу устройства судьбы заневестившейся дочери. Но важные господа могли озадачиться и посущественнее: как повести себя в придворной интриге, стоит ли тратиться на новую наложницу. А повелитель — поинтересоваться исходом задуманного военного похода.

Такие акты общения с потусторонними силами, конечно же, стоило заархивировать — в будущем они могли рассматриваться как прецеденты, как «информация к размышлению» — в том числе мировоззренческого свойства.

А теперь, раз уж мы затронули такую волнительную тему, как общение с духами — не следует ли прежде, чем вернуться к делам преимущественно земным, попристальнее заглянуть в мир небесный и запредельный, подсмотреть, каким он виделся древним китайцам?


МИФЫ ДРЕВНЕГО КИТАЯ 

Нельзя утверждать, что то, о чем сейчас пойдет речь, когда-то представляло собой цельную картину. Не вдаваясь в специфику мифологического мышления, в «логику мифа», примем во внимание хотя бы то, что отдельные племена и народности, родственные и не очень, в разное время вливаясь в китайский этнос, привносили в общий пантеон и своих божеств, свои легенды и предания. Что-то сливалось воедино, порождало новые запредельные прозрения. А что-то начинало существовать параллельно, или как повести о схожих деяниях, приписываемых разноименным героям, или, напротив, как сильно разнящиеся варианты рассказов об одном и том же. Сохранялись и богатые местные мифологические традиции.

Юй-ди — в поздней мифологии верховный повелитель вселенной 
Нюйва лепит человечков (народная вырезка из бумаги)

И еще: одна из отличительных черт китайской мифологии — ее необыкновенная жизнеспособность, можно сказать плодовитость. Она постоянно, буквально вплоть до вчерашнего дня (а может даже сегодняшнего) пополнялась новыми персонажами — божественными или демоническими. Мы в этом сможем убедиться.

Но все же основа, на которую потом непрерывно нанизывались драгоценные нити, сложилась очень-очень давно, еще у ночных первобытных костров, когда очи таращившихся с неба светил вызывали трепет не меньший, чем близкий рык тигра. А что, разве, к примеру, созвездия не похожи на драконов? А что, разве дракон, если он разгневается (Хуанхэ — это, по большому счету, тоже дракон) — не страшнее тигра? Итак…

* * *

До неба далеко, целых 80 тысяч ли (примерно 30 тысяч километров). Это полусфера, накрывающая землю «подобно бамбуковой шляпе». Громада неба вращается, подобно колесу, вместе со всеми своими светилами — хотя те пользуются и некоторой свободой передвижения, описывая замысловатые порою траектории (чего стоят ни в какие рамки не укладывающиеся кометы). Земля в плане имеет форму квадрата и выпукла, она неподвижно покоится на глади мирового океана. Океан вбирает в себя реки и ниспадающие с небес дожди. Для надежности землю поддерживает гигантская черепаха Ао, на ее панцирь опирается восемь священных гор, на вершинах которых обитают небожители. Главная из гор — Кунь-лунь. Ее высота — свыше 7 тысяч километров, а от ее подножья берет начало великая река Хуанхэ. Вершина горы служит фундаментом для «нижнего дворца» Небесного Царя Шанди (такое имя царь небесный получил уже в исторические времена, в сложных обстоятельствах, на которых мы подробно остановимся в свое время).

Как произошел мир? Изначально вселенная была подобием содержимого взболтанного куриного яйца, взвесью светлых (ян) и мутных (инь) частиц. Потом неведомо каким образом народился первочеловек Паньгу (можно провести аналогию с ведическим Пурушей). Процесс развития этого великана, затянувшийся на 18 тысяч лет, способствовал тому, что светлые частицы ян собрались наверху и стали небом, мутные инь, как и следовало ожидать, опустились и образовали землю. Когда Паньгу делает вдох — поднимается ветер, выдох его сопровождается громом и молнией.

Фу Си и Нюйва   
Линьюй — рыба-дракон

Но если верить некоторым дошедшим до нас средневековым источникам, окончательно мир принял привычные нам формы уже после смерти первочеловека. Тогда остановившееся дыхание его преобразовалось в ветер и облака, левый глаз стал солнцем, правый луной. Волосы на голове и усы — созвездиями, волосы на теле — земной растительностью. Сама земля — это его плоть, реки и дороги — его вены и жилы. Ну, и так далее. Особо отметим, что люди произошли от обитавших на теле насекомых.

* * * 

По более лестной для него версии, человечество обязано своим появлением женскому божеству Нюйва. «Нюй» обозначает женщину, «ва» — возможно, лягушку. В самые древние времена богиня в виде этого симпатичного земноводного существа и изображалась (вспомним Царевну-Лягушку). Вероятно, тогда она была духом луж, образовавшихся после только что прошедшего дождя: в них, как мы не раз могли наблюдать, сразу начинается кипучая и веселая жизнедеятельность всяких разнокалиберных существ, в том числе лягушачьих головастиков. Но прочнее закрепилось представление о Нюйва как о змееподобном существе с женской головой и грудью. В таком обличье первыми ее стали почитать племена ся, обитавшие на берегах Хуанхэ — они видели в ней матерь-прародительницу, тесно связанную с матерью — Землей (змеи всегда были воплощениями хтонических божеств).

Когда Нюйва надумала сотворить людей, она принялась лепить их из глины, которую черпала со дна морского с помощью ведра на длинной веревке. Но значительная часть глиняных комочков или срывалась по пути, или выпадала из рук скульпторши — и из них сами собой появлялись те, от кого расплодились потом люди низкого звания. От тех же, что прошли полную божественную обработку, произошли люди благородные. 

Всего же комочков было ровно сто — неспроста западное понятие «человечество» дословно по-китайски обозначается как «сто фамилий».

Нюйва часто изображается в паре со своим мужем, таким же змееподобным Фу Си. Хвосты их переплетены — в знак супружеского согласия, в том числе согласия интимного. Но дела у них пошли на лад не сразу. Ничего удивительного: Фу Си был братом Нюйва, и когда он стал приставать к ней со своими ухаживаниями — она в смятении побежала прочь. Но черепаха-земледержательница Ао помогла влюбленному настичь девушку — за что та, разгневанная, расколола ей панцирь. Панцирь Фу Си склеил, но швы все равно остались — зайдите в зоомагазин и убедитесь.

Однако до свадьбы дело тогда все равно не дошло. Нюйва, хоть, по правде сказать, и испытывала встречное влечение к брату, однако стыдилась такого непотребства. Тогда Фу Си предложил ей вопросить волю богов. Они поднялись на вершину горы Куньлунь, разожгли там костер, и юноша прочитал заклинания. Дым пошел столбом, что было знаком одобрения свыше — со всеми вытекающими последствиями.

Однажды Нюйва выступила восстановительницей вселенской гармонии после страшной катастрофы. Это случилось, когда бог вод Гунгун проиграл единоборство собственному отцу, богу огня Чжужуну. С великой досады повелитель вод стал биться головой о гору Бучжоушань, которая в те времена тоже была одной из опор небосвода. Гора треснула и обрушилась, в результате небо накренилось (с тех пор мировая ось проходит не через зенит, а близ Полярной звезды), в нем образовалась дыра — и через нее на землю хлынули ужасающие потоки. Начался потоп.

Тогда благодетельница Нюйва расплавила огромную груду драгоценных камней, и образовавшейся массой заделала прореху. После чего стала бороться с наводнением, сооружая повсюду запруды, и заодно прикончила отвратительного черного дракона Хуайнань-цзы, воплощение всякого бесчинства — он резвился в несущих разрушение водах, сводя на нет труды богини. Но под конец этой истории Нюйва выказала себя женщиной злопамятной, правда, под благим предлогом: она отрубила лапы несчастной черепахе Ао, которой и так уже от нее когда-то досталось, и приспособила их как дополнительные подпорки небосводу. Может быть, плавающей в океане тортилле сухопутные конечности не очень нужны, но все равно это жестоко.

Сяньюй — божественная «Нефритовая дева»
* * * 

Китайский пантеон неисчерпаем, в нем, как мы уже говорили, собрались представители разных народов и разных эпох. В самые давние времена люди и сами имели довольно свободный доступ к небожителям, во всяком случае, люди незаурядные. Сохранилось даже описание путешествия в страну «Матери-Правительницы Запада» — Сиванму. В ее царстве «текут ключи и бьют ключи, погода мягкая и безветренная, птицы и звери живут в довольстве. Обитающие там бессмертные питаются чистой росой и живительным ветром». При всем при том Сиванму, всюду почитаемая как женщина милостивая и образованная, часто изображается с тигриными клыками и хвостом леопарда — явными реликтами первобытных тотемов, времен, когда животные почитались как прародители племен.

Царь Кай (в чжоуские времена включенный в загадочную династию Ся, о которой разговор еще будет) целых три раза побывал на небесах, откуда приносил то знание ритуальных плясок и песнопений, то еще что-нибудь полезное. А вот Чан-э, жена легендарного стрелка Хоу-и, на небесато умчалась, а обратно не вернулась. Ее муж получил от Сиванму порошок бессмертия, а она выпила его весь одна — и оказалась на Луне. А там, как хорошо видно невооруженным китайским глазом, Лунный Заяц неустанно толчет в ступе этот самый злосчастный порошок. Некоторые знатоки утверждают, что если приглядеться еще пристальнее, то можно разглядеть и Чан-э: превращенная в жабу, она выполняет ту же работу, что и Заяц (не исключено, что отсюда и пошло выражение «жаба душит»).

В те времена здравствовала пара драконов, запряженных в колесницу, в которой достойные такой чести и доставлялись на небо. Но потом драконы издохли, и доступ в горние выси стал более чем проблематичен. Поэтому все чаще стали складываться предания о героях-богоборцах. Так, некий безрассудный Куафу вызвался бежать наперегонки с самим Солнцем, но умер от жажды. Син Тянь отважился на еще большее безумие: вздумал ратоборствовать с владыкой неба Шанди, и тот снес ему голову. Однако сила воли у обезглавленного героя была такова, что он преобразил свои соски в глаза, пупок — в рот, схватил боевой топор и пустился в воинственный пляс. Так до сих пор и пляшет, а китайцы его почитают. Император У-и, видно, тоже ополоумев, приказала подвесить на высоком дереве бурдюк с кровью и стал метать в него стрелы, похваляясь после удачного выстрела, что «пустил кровь небу».

Чжан Тянь-ши — главный маг, повелитель бесов 
Пляшущий Син Тянь

А вот герой И стрел зря не тратил: когда на небе вдруг зажглось сразу десять солнц (это налетели неведомо откуда «солнечные птицы») и мир стал изнывать от зноя — И метко сбил девять лишних светил, став очередным восстановителем гармонии. Под стать ему был прославленный «культурный герой» Юй, привнесший в бытие людей много полезного (например, научил их выращивать рис), мужественный борец с наводнениями. В Китае он прослыл образцом беззаветного служения человечеству (Юй тоже был впоследствии сопричислен к династии Ся).

Как и повсюду, почитались духи явлений природы, светил, гор, рек, рощ (согласитесь, что за роща без духа?). Зачастую духи представлялись в виде существ фантастических, например, общеизвестных драконов, заполонивших всю земную поверхность и пучины вод. Драконий облик любил принимать Хэбо — дух реки Хуанхэ, вообще-то всего лишь существо с белым человеческим лицом и рыбьим туловищем. Но преобразившись, он начинал радостно бесноваться в Желтой реке — и тогда она причиняла людям особенно много бед. Поэтому ему ежегодно приносили «в жены» красивейших девушек — дух отличался эротическими наклонностями.

Одна из особенностей китайских верований в том, что в могущественных духов после смерти могли превратиться практически любые конкретные люди (несомненно, это следствие глубокого почитания жителями Поднебесной душ своих предков). Потенциально особенно опасны были души людей неприкаянных, ведущих асоциальный образ жизни, а также тех, кто после смерти не был погребен с должными почестями и кому не приносились жертвы — такие вполне могли превратиться в зловредных демонов. Если более конкретно — в «группу риска» входили (и все еще входят) убийцы, просто парни с хулиганскими наклонностями, убитые в драке, зарезанные проститутки, съеденные тигром неудачники (их местом погребения стала звериная утроба, а во что они превратились потом — и говорить не хочется), утонувшие, повесившиеся, убитые молнией. А также мальчики, не достигшие совершеннолетия, и незамужние девицы — таблички с их именами не помещались на семейный алтарь, а соответственно их бесприютные души оставались без попечения родственников.

Они слоняются по земле, и с ними лучше не встречаться. Если же такие души превращаются в демонов, то они становятся обладателями сверхъестественных способностей и могут причинять очень большие неприятности целым уездам: вызывать мор, недород, наводнения, пожары. Когда такое начинало происходить — необходимо было приложить все старания, чтобы определить, чья именно душа обрела демоническую силу, и постараться ублажить ее заупокойными обрядами и жертвоприношениями.

Фрагмент картины «Повелитель демонов Чжун Куй выдает замуж сестру»
Ба-чжа — божество, уничтожающее саранчу

Но некоторым выпадал более достойный посмертный удел. Признавались благодетелями человечества и широко почитались души ученых, героев, честных сановников, просто людей добродетельных — всех, о ком разнеслась молва, что они могут оказать помощь из своего Зазеркалья. Можно выделить Пурпурную Деву — обожествленную покровительницу отхожих мест. В любой местности могли назвать имена ее прижизненных прототипов. Это были девушки, удавившиеся в уборной от несчастной любви, убитые там злой мачехой или еще каким-то образом встретившие смерть в укромном уголке.


ШАН: НА ВЕРШИНЕ МОГУЩЕСТВА 

Порядок престолонаследия в царстве установился не скоро. В течение долгого времени власть от отца к сыну переходила не часто — гораздо чаще ваном становился брат или племянник усопшего повелителя. При этом много значил традиционный клановый счет старшинства, а также мнение военного сословия — не совсем еще изжитый реликт первобытной «военной демократии». Только при У-дине, правившим в XIII в. до н.э., был принят закон, по которому наследником престола становился сын вана (не обязательно старший и даже не обязательно от официальной супруги). В ответ плотнее внутренне сплотились клановые структуры, ведущие свое происхождение от побочных ветвей царского рода — из истории известно, что такая ситуация особенно способствует возникновению усобиц.

Аристократическое военное сословие царства Шан должно было постоянно поддерживать себя в боевой форме. Излюбленным времяпрепровождением были состязания в стрельбе из лука (с непременным последующим веселым застольем). Луки были изящными по форме, и при этом очень мощными — обладающими большой дальнобойностью и обеспечивающими высокую точность попадания оперенных бамбуковых стрел. Считается, что по качеству они превосходили даже смертоносное оружие средневековых английских лучников — которым те разили французскую кованую рыцарскую рать во время Столетней войны (1337–1453 гг. н.э.). Хорошей тренировкой была и охота, тем более что дичь занимала немалое место в шанском рационе.

Кроме луков, из метательного оружия на вооружении была праща, а в рукопашной схватке в ход шли копья, боевые топоры, кинжалы. Всем этим необходимо было владеть в совершенстве.

Конечно же, кто-то должен был обеспечивать этому воинству подобающие условия существования. В первую очередь эта нагрузка лежала на плечах крестьянства. Чтобы лучше прочувствовать характер социальных отношений, сложившихся в шанском обществе, интересно поближе познакомиться с территориальным устройством государства.

Оно делилось на три зоны, которые можно представить в виде концентрических окружностей (очень схематично, разумеется). Центральная зона — столичная, радиус которой составлял несколько десятков километров. В столице и других городах зоны жили сам государь со своим семейством и гаремом, его приближенные, военная знать, чиновники, ремесленники, слуги. К тем, чьей официально признанной сферой деятельности и ответственности считались война и охота, помимо собственно военного сословия, относились также оружейники, колесничие, конюшие, псари и т. д. О них находим упоминания в обнаруженных документах. Торговцы в них не значатся — их было еще очень мало. Торговля происходила преимущественно в форме натурального обмена, а если выходила за его пределы — в качестве средства платежа использовались раковины каури (морских моллюсков, называемых еще фарфоровыми улитками) — в Африке, на островах Тихого океана они употреблялись в качестве «раковинных денег» вплоть до начала XX в.).

Вокруг столицы находились обширные «большие поля». Они входили в дворцовое, а отчасти и в храмовое хозяйство — урожай с них шел на содержание столичной верхушки и ее обслуги, на совершение официальных жертвоприношений. Когда начинался очередной этап годового цикла сельскохозяйственных работ, ван сам делал первый ритуальный взмах мотыгой, проводил плугом первую борозду или жал первый сноп.

Бронзовый ритуальный сосуд (эпоха Шан) 

От него не отставали приближенные. Урожай с этих полей поступал в казенные закрома. Обрабатывались поля в основном крестьянами из соседних селений, поочередно оставлявшими на время свои хозяйства. В районе Аньяна обнаружен склад, на котором хранилось 3,5 тысячи каменных серпов, выдававшихся на время стекавшимся со всех сторон хлеборобам. Чем не торжество коллективного труда и командноадминистративной системы!

Здесь же можно было видеть рабов. Но их было не очень много (счет шел самое большее на тысячи), и трудились они не очень долго. Жестокие реалии общества, не так уж далеко ушедшего от первобытности: рабов, в большинстве своем военнопленных, использовали на работах только до того торжественного момента, когда их приносили в жертву. Это происходило во время совершения ваном обряда поклонения своим предкам — шан-ди, или других важнейших религиозных ритуалов. «В общественных интересах» было очень важно задобрить потусторонние силы такими подношениями. Некоторые военные походы предпринимались исключительно для того, чтобы после них с алтарей могло пролиться побольше крови.

Рядом с «большими полями» находились поля крестьян, сплоченных в сельские общины. Сплоченных достаточно крепко, так что китайский крестьянин ни в те далекие времена, ни после никогда не оказывался в положении не то что античного раба, но и тургеневского крепостного. Это момент, на котором мы не раз еще будем заострять внимание. Пока же отметим, что именно в эти века укреплялось специфически китайское по своим формам и содержанию чувство взаимной ответственности: как низов перед верхами, так и верхов перед низами, а всем вместе — за свое государство. Чувство, в основе которого осознание невозможности выжить без совместного противостояния ударам судьбы — природным и военным.

Возделанные поля и сады первой зоны окружало широкое кольцо охотничьих угодий — тот самый заветный простор для молодецких утех, столь необходимых и столь желанных шанским аристократам. Там, помимо волков и тигров, водилось много лис — зверей легендарно хитрых и увертливых. Неспроста считалось, что злокозненные демоны женского пола предпочитают преображаться именно в них. Но существовало множество историй и об обратных метаморфозах: лисы-оборотни превращались в прекрасных девушек, охмуряли молодых мужчин — и представьте себе, супруги жили потом в ладу и согласии и производили вполне человеческое потомство. Все же обычно у рыжих хищниц складывались совсем иные отношения с деревенским людом из-за их повышенного интереса к курятникам. Так что крестьяне и сами вели с плутовками борьбу, и помощь аристократов была весьма кстати.

Дальше следовала территория второй зоны, отдельные части которой были переданы под управление уполномоченных на то родственников, приближенных и заслуженных воинов шанского вана. Всего насчитывалось около 200 таких владений, больших и малых. Крупнейшие включали в себя несколько десятков крестьянских селений. В этих поместьях зарождались свои клановые аристократические структуры — основа будущей региональной самостийности.

В крестьянском общинном землепользовании этой зоны применялся принцип «колодезных полей», который получит впоследствии широкое распространение по всей Поднебесной. Заключался он в следующем. Большой клин земли, — чаще действительно представлявший собой единое пространство, но иногда это единство было условным, — разбивался на девять участков, «колодцев». Восемь из них становилось семейными наделами полноправных общинников, источником их существования (очевидно, каждый старался обзавестись собственным водоснабжением — отсюда и термин). Девятое же поле они обрабатывали сообща, и урожай с него шел местному господину — штатному государеву воителю. Сколько таких блоков обеспечивало его существование — зависело от его знатности и заслуг. А также и от способности оказаться сильнее соседей — господа уже начинали выяснять отношения, так что границы владений были изменчивы.

Но сильнее усобиц было стремление прихватить побольше пустующих земель соседней, третьей зоны. Таких пространств там было пока немало, но они были небезопасны. Если первые две зоны, общим радиусом примерно в 150 км, были населены природными шанцами, то третья зона, с ее очень расплывчатыми границами — это «внешний пояс», населенный племенами, которые шанцы считали если не полностью варварскими, то наполовину — это уж точно. В любом случае — не своими. Войны с ними были почти постоянными — ведение их и было главной задачей вассалов вана, получивших поместья во второй зоне. В случае успеха они должны были поделиться с повелителем трофеями и передать ему пленных — мы уже знаем, зачем.

* * * 

Но беспокойные соседи, со своей стороны, не только рвались в бой. Сквозь раскосый прищур они внимательно взирали на то, как живет шанское государство — и многое из увиденного им нравилось. Даже во время боя: не только приходилось признать силу царской армии, почувствовав ее на себе, но нельзя было и не восхититься тем, как изготавливался к атаке длинный ряд колесниц, с их стремительными стройными конями, попавшими сюда неведомо из каких краев, с воинами в блестящих доспехах, в высоких шлемах с ниспадающими на плечи длинными плюмажами. В мирное же время варварский глаз изумляли достижения шанской цивилизации: высокие стены городов и дворцы за ними, изящные безделушки (явно наделенные магической силой) и шелка. Радовали те щедрые дары, которыми наделял ван беспокойных вождей за периодические изъявления ими покорности — пусть эта процедура была скорее внешней. Тогда же можно было налюбоваться на достойную восхищения шанскую столицу и царские чертоги. Можно было и хлебнуть винца — оно уже появилось в Шан, но только не виноградное, а изготовленное из риса, проса или ячменя. Правда, в широкое употребление оно еще не вошло, им угощали предков во время ритуальных действ — после чего угощались и сами.

Общей стратегической линией внешней шанской политики было по возможности мирное сосуществование и по возможности бескровное приобретение новых территорий (тем более что это не было самоцелью). Шанцы и окрестные племена иногда были и союзниками: владетели из второй зоны вовлекались в шанские усобицы, или совершались совместные походы вовне — ради такого дела варваров никогда не приходилось долго уговаривать.

У племенной знати появлялись дополнительные возможности приглядеться к тому, как организовано шанское общество — и она извлекала много полезного для себя. Быстрыми шагами шел процесс трибализации — превращения племен и племенных объединений в протогосударственные, а затем и в более солидные структуры. Их население все чаще предпочитало переходить на более цивилизованное ведение хозяйства. Особенно преуспевали в этом племена чжоусцев, населявших правобережье среднего течения Хуанхэ — очень скоро мы увидим, как они станут китайцами номер один, образцом для подражания на протяжении многих веков.

Пока же эти соседи, преклоняясь перед шанской военной силой и шанской культурой, утверждались в представлении о могуществе обожествленных предков ванов, которые, несомненно, деятельно помогали своим ныне здравствующим потомкам. С одной стороны, племена тоже начинали почитать этих чужих предков — шан-ди, с другой — перенимали ритуалы общения с собственными ушедшими в мир иной отцами и дедами. Подобные верования всегда бытовали и у них, сочетаясь с перенятым у монголов поклонением Небу и светилам.

Знаменательное явление: для того, чтобы укрепить узы вассальной зависимости, ваны все чаще выдавали девушек царского рода, иногда даже своих дочерей за наиболее могущественных вождей. Ну-ну…

…А за пределами третьей зоны, особенно на западе, пока обитали преимущественно призраки и бесы.


ПАДЕНИЕ ЦАРСТВА ШАН 

О происхождении и ранних веках племен чжоусцев мы знаем немного. В поздних пересказах дошло предание, отнесенное авторами к временам упоминавшегося уже легендарного царства Ся. Оно гласит, что некая Цзян наступила на след великана, и вследствие этой невольной оплошности у нее родился мальчик. Когда он вырос, то проявил невиданные способности и изобретательность в земледелии, за что правитель Шунь (которого самого мать зачала, увидев на небе радугу) наградил его титулом Хоу-цзи — «князь проса».

Его потомки, блуждая по землям будущего Китая, в конце концов прочно осели на берегах притока Хуанхэ реки Вэй (район современного города Сиань в провинции Шэньси), подчинив себе вскорости окрестные племена. С этих пор начинается временное пространство, исторически более-менее достоверное.

Вождь чжоусцев Дань Фу женил своего младшего сына (объявленного, однако же, наследником) Цзи Ли на дочери шанского аристократа. Вступив со временем на отцовский престол, Цзи Ли жил в дружбе с Шан и получил от вана почетный титул Си-бо — «правитель Запада». А его сын Чан до сих пор известнее каждому китайцу как великий правитель Вэнь-ван. Иероглиф «вэнь», который включили в его имя посмертно, означает «просвещенный».

При нем и под его мудрым руководством чжоусцы стали перенимать культуру Шан, не выдергивая из нее только то, на что глаза загорятся (как поступают подлинные варвары), а стараясь усвоить во всей ее полноте. В бой чжоуские воины мчались теперь на колесницах, было налажено производство бронзы и бронзовых изделий, широко применялась письменность. Чжоуская знать перенимала у шанских собратьев по классу их образ жизни. А старинная покровительница шелкового ремесла «ткачиха» Чжи-Нюй даже получила от чжоусцев прописку на небе, став прекрасной «звездой Ткачихи», известной нам как Вега.

Ткачиха (вырезка из бумаги) 

Это красивая легенда. У «Небесного правителя» Тяня была дочка Чжи-Нюй, которая денно и ночно, не покладая рук, ткала из облаков небесную парчу. Бедняжка не знала в своих роскошных чертогах, тоже небесных, никакой личной жизни. Наконец, отец пожалел ее и выдал замуж за «волопаса» Ню-лана (ему соответствует «звезда Пастуха» в созвездии Орла).

Но потом сам был не рад своей отцовской слабости. Дочка, любезничая со своим долгожданным муженьком, совсем забросила все дела. Небесный владыка сменил милость на гнев и постановил так: супружеская чета будет вместе только один раз в году — в 7-й день 7-й луны. А чтобы у молодых не возникло искушение нарушить его приказ, поселил «волопаса» на другом берегу «Небесной реки» — Млечного Пути. С тех пор и посейчас 7-й день 7-й луны — день встречи китайских влюбленных.

Но не будем слишком отвлекаться на лирику, а лучше вспомним, что чжоусцам было присуще глубокое почитание Неба и светил — потому они, наверное, и заселяли так вольно звезды. Теперь, все глубже приобщаясь к духовному миру, к религии Шан, они стали дополнять свой культ Неба — Тянь элементами культа предков шанских ванов — шан-ди. Тем более, что они, по понятиям и шанцев, и всех окрестных народов, обитали именно на небе — а значит, их в какой-то степени отождествляли с Небом. Так складывалось почитание верховного божества Тянь-ди, «Небесного императора», или Неба в широком, мироустроительном смысле (а не как божества, отождествляемого с видимым телесными очами астрономическим феноменом).

* * * 

Вэнь-ван не был бы политическим деятелем своего времени (да и любого другого), если бы просто с восторгом энтузиаста одаривал своих подданных сокровищами шанской культуры. Нет, он, как то ему и подобало, задумчиво поглядывал в сторону столицы царства Шан и сколачивал против него коалицию. Со свойственной ему энергией и обстоятельностью готовил поход невиданного доселе масштаба — но не успел, умер. Дело продолжил его старший сын Фа, которому и суждено было войти в историю под именем У-вана, или «Победителя», «Воинственного правителя».

А в Шан дела шли далеко не лучшим образом. Региональные правители все больше жили своими интересами, и государство не было уже способно на прежнюю концентрацию усилий. А тут еще, возможно, не повезло с повелителем — Чжоу Синем. Элемент некоторого сомнения присутствует потому, что китайской историографии всегда была свойственна некоторая тенденциозность в интерпретации фактов — в первую очередь по идеологическим соображениям. В этом смысле нашей «Повести временных лет», с ее апологией Рюриковичей, до трудов китайских историков далеко. Но, поскольку современных событиям хроник не сохранилось, да их, возможно, еще и не было, воспользуемся тем, что есть.

Внешне и при поверхностном личном общении Чжоу Синь производил впечатление вполне благоприятное — именно такое, какое должен производить ван великого государства. Человек сильный, отважный, с проницательным умным взглядом, быстро находящий и принимающий решения, приятный и красноречивый собеседник. Но при всем при том — способный на немотивированную жестокость и развратник.

В подтверждение его крайнего самодурства приводят такой случай. Когда родственник повелителя, известный своей прямотой и мудростью Бигань, стал наставлять его на путь истинный — Чжоу Синю его речь показалась непростительно дерзкой, и он процедил, зло и насмешливо: «Я слышал, что сердце мудреца имеет семь отверстий». И, дабы убедиться в этом, приказала вырвать у старика сердце — что и было немедленно исполнено. Сколько там было отверстий — история умалчивает, но впоследствии в конфуцианской традиции Бигань стал образцом стойкости в убеждениях, а народная молва почему-то произвела его в бога богатства, и особенно рьяными его почитателями стали китайские купцы.

Что же касается сластолюбия — Чжоу Синь полностью попал под влияние своей любимой наложницы Та-цзы, дамы с явно нездоровыми эротическими фантазиями. Однажды по ее капризу ван приказал наполнить вином пруд в дворцовом парке, а на ветвях деревьев развесить куски мяса — и среди этого изобилия голые мужчины и женщины стали играть в салочки, и можно только догадываться, что они еще выделывали (по современным новорусским понятиям — может быть, и ничего особенного, но вспомним, например, что китайское искусство совершенно не знает изображения обнаженного тела, а буддийские одеяния с оголенным плечом в свое время показались неприличными).

* * *
Нефритовый дракон (Восточное Чжоу) 

Когда У-ван двинулся в поход, значительная часть сил шанского правителя была отвлечена мятежом на востоке его государства. Армия чжоусцев и их союзников переправилась через Хуанхэ, и войску Чжоу Синя было нанесено сокрушительное поражение (1122 г. до н.э.).

Сам повелитель не пал в бою, он сумел добраться до своей столицы. Там он облачился в торжественные одеяния, украшенные драгоценными камнями, взошел в свой любимый дворцовый павильон — и спалил его вместе с собой. Но благодаря бывшим при нем пяти знаменитым нефритам, называемым «Небесной мудростью» и обладающим чудодейственной силой, тело царя не сгорело дотла.

Увидев гибель своего повелителя, Та-цзы и еще одна его любимая наложница повесились в саду. Когда У-ван вступил во вражескую столицу, он не отказал себе в удовольствии всадить три стрелы в обгорелый труп поверженного владыки. Затем и у царского тела, и у тел обеих женщин отрубили головы и насадили их на древки знамен.


НАЧАЛО ЧЖОУ 

Одержав победу, У-ван повел себя на сторонний взгляд довольно странно. Первым делом он совершил обряд не в честь своих предков, а направился в главный храм захваченной столицы и почтил там предков династии Шан — шан-ди. Однако в этом был глубокий смысл: все окрестные народы были уверены в могуществе духов шанских царей и в действенности их помощи своим потомкам — в том, что нет богов сильнее. Этим актом У-ван сделал первый шаг к тому, чтобы и его династия заручилась их поддержкой — чтобы они, слившись с Небом (и растворившись в его сиянии) покровительствовали тому, кто сейчас правит. Только уверовав в это, все окрестные народы, населяющие бассейн Хуанхэ, безоговорочно признают легитимность его правления и правления его потомков.

Затем он не просто пощадил сына погибшего царя — У Гэ-на. Он доверил ему правление побежденным царством. Правда, при этом приставил к нему двух своих братьев, — Гуань-шу и Цай-шу, — в качестве бдительных опекунов. И оповестил союзных вождей о том, что теперь он, повелитель царства Чжоу — верховный владыка «от углов морей и восхода солнца». Покончив с этими первоочередными делами, У-ван щедро наградил из шанской сокровищницы всех участников похода и отправился в свои чжоуские владения.

Бронзовый меч (Западное Чжоу)
Чжоу-гун 

Там он заложил некоторые основы правления на предстоящие века. Прежние племенные вожди стали теперь его вассалами — удельными князьями чжухоу. И они, и назначаемые им его высшие сановники обретали свои полномочия во время пышных церемоний, ритуал которых был наполнен религиозным содержанием и со временем тщательно выверен. У-ван восседал при этом лицом к югу на возвышении в огромном зале храма Предков. Он объявлял предстоявшему перед ним кандидату свою волю, обращался с кратким напутствием — после чего тот падал на колени, отдавал два земных поклона и удалялся — получая при выходе подобающие его рангу дары повелителя. Князьям вручался также нефритовый скипетр — символ их власти. Впредь они могли общаться с ваном только держа этот скипетр в руках.

* * * 

 А потом случилось то, что могло лишь подтвердить сомнения его новых подданных в правомочности смены верховной власти — У-ван скоропостижно скончался. Престол он оставил своему малолетнему сыну Чэн-вану, а регентом при нем назначил своего брата Чжоу-гуна, прославившегося впоследствии как мудрейший деятель всей эпохи Чжоу.

Но славу еще надо заслужить, а пока братья регента, они же дядья маленького вана, они же опекуны шанского У Гэ-на, стали подстрекать своего подопечного к мятежу. При этом главным их личным мотивом было подозрение, что Чжоу-гун сам собирается узурпировать всю власть. Обитатели же царства Шан, тяжело переживавшие поражение и больно ущемленные в своем чувстве превосходства над всеми остальными народами, яснее, чем кто-либо, узрели в преждевременной кончине У-вана знак того, что шан-ди и Небо не благоволят к новым правителям — и восстали.

Керамическая ваза со стеклянными вставками (Восточное Чжоу) 
Ритуальный сосуд (Западное Чжоу)

Чжоу-гун бился с мятежниками целых три года, но ценой огромных усилий в конце концов добился полной победы. Тут уже мало у кого оставались сомнения в правомерности падения Шан. Регент не был слишком суров с побежденными: он расселил большинство их по всем владениям Чжоу. Значительная, наиболее деятельная их часть была отправлена строить новую столицу Лои (нынешний Лоян в провинции Хэнань). Те шанцы, что остались на прежнем месте, оказались теперь жителями удела Вэй, учрежденного Чжоу-гуном и переданного им своему брату Кан-шу.

Чжоу-гун сохранил почитание шанских шан-ди за одной из ветвей свергнутой династии — но при этом провел религиозно-идеологические мероприятия такой значимости, что этот культ стал, по сути, внутриродовым. Мудрый правитель выдвинул идею Мандата Неба, которая стала одной из судьбоносных для всей последующей истории Китая. Небо, как божество, окончательно вобрало в себя прежних верховных небожителей шан-ди. В широком употреблении понятие не звучало больше во множественном числе, оно стало личным именем все того же всеобъемлющего Неба — Шанди. Неба, как источника и носителя общего для всех и вся мирового закона. Это оно приводит к власти наиболее достойного, наделяя при этом его и его потомков Мандатом на правление. Но это не раз и навсегда. Если ван или его наследники не будут следовать воле Неба — они будут свергнуты, а их место займет более достойный.

Чтобы конкретизировать понятие «воли Неба», сделать ее более явственной для людей, Чжоу-гун выдвинул концепцию дэ. Понятие это сложное, но не заумное, китайцам, с их сложившимся к тому времени мировоззрением, оно было вполне доступным. Дэ — это добродетель, благодать, которая заложена в каждого человека свыше — как кантовский нравственный императив, как совесть. Это божественный умысел относительно данного человека, то, каким он должен быть по самому высшему счету. Следуя своему дэ, человек следует воле Неба, накапливая при этом божественную энергию, харизму. Возможно, на зарождение и развитие этого понятия повлияло заимствованные у индусов ведические представления о карме. Дэ можно накапливать, следуя небесной воле, а можно и растерять, совсем утратить. Как это и произошло с Чжоу Синем, растранжирившим своими неистовствами всё накопленное шанской династией дэ и утратившим поэтому Мандат Неба — для себя и для своих потомков. Мандат был передан прилежно копившему дэ Вэнь-вану, потом перешел к победоносному У-вану, а теперь он у его сына Чэн-вана. О себе Чжоу-гун скромно умалчивает.

Чжоу-гун учил, что разумный правитель должен постоянно держать руку на пульсе своего государства — чтобы по объективным признакам определять, все ли в порядке с его дэ. Главной такой характеристикой является «глас народа» (римский vox populi) — довольны ли простые люди жизнью, что думают о своем государе и… какие они поют песни. В царстве Чжоу местные правители, а в последующие времена провинциальные чиновники, помимо прочих своих забот, имели поручение собирать народные песни и анализировать их настрой: о чем больше поют, о веселом или о грустном.

Еще один важнейший момент. Небо одно для всех, и если оно наделяет кого-то своим Мандатом — оно наделяет его им как правителя вселенского, поднебесного государства. Со времен Чжоу-гуна Китай становится Поднебесной, мировой державой, а его повелитель — Сыном Неба (Тянь цзы). Это определит менталитет китайцев на все грядущие тысячелетия, но не как идея о «мировом господстве». Поднебесная — это в первую очередь духовный центр мира, имеющий поистине космическое значение. Следуя своему дэ, живя по высшей правде, Сын Неба и его подданные утверждают этим мировую гармонию. Наводнения, землетрясения, вражеские нашествия — это небесная кара за то, что Поднебесная сбилась с пути. Позднее будет сделан важный логический вывод из сказанного (напрашивавшийся, правда, и из всей предыдущей истории): культура Китая — единственная подлинная культура, а те народы, что не хотят взять ее за образец — варвары. Вот почему венецианец Марко Поло и его спутники, уроженцы Европы, слышали презрительные выкрики «варвары!» из уличной пекинской толпы. И это в то время, когда Китай находился под тяжким монгольским игом. 

* * * 

Но все же один прецедент в подтверждение теории — это еще не подтверждение теории. Это вам любой научный сотрудник скажет, даже самый низкооплачиваемый. Мудрый Чжоу-гун тем более понимал, что судьба пьяницы и развратника Чжоу Синя, хоть и переплетенная самым трагическим образом с судьбой шанского государства — не та посылка, из которой выводятся небесные законы.

Поэтому были проведены напряженные историко-мифологические изыскания (возможно, впервые в мировой практике), плодом которых оказалась целая династия Ся — предшественница Шан. Причем династия многовековая, с лучезарным зачином, с великими деяниями мудрых и доблестных правителей, и — что и требовалось для доказательства — с бесславным концом. То есть еще одна историческая судьба, подобная судьбе царства Шан. И еще один круговорот Мандата Неба, как теперь уже с полной уверенностью можно было утверждать. Куда весомее звучали теперь слова обращения Чжоу-гуна к побежденным шанцам: «Последний правитель Шан предался праздности, забросил дела управления и не совершал должных жертвоприношений. И тогда Небо уничтожило его. Наш же чжоуский царь милостиво относился к людям, следовал добродетели и исполнял долг перед божеством и Небом. Небо наставило нас, оказало нам милость, избрало нас и наделило нас Мандатом, отобранным у Шан, чтобы править в ваших бесчисленных землях».

Что же это за династия Ся? Вопрос спорный — помимо того, что темный. Конечно, говоря все тем же языком современной формальной логики, это в какой-то мере та посылка, которая была необходима для обоснования напередзаданного вывода. Но что это осознанная мистификация — вряд ли. хотя подгонка фактов и произвольное их толкование вполне возможны, если не несомненны. Но разве не этим же, только уже в явно неблаговидном варианте, занимались бессчетные адепты научного коммунизма и творцы многочисленных либеральных концепций?

Хуан-ди — легендарный «Желтый Владыка» 

Какое-то мелкое протогосударственное образование по имени Ся, по-видимому, действительно существовало — об этом свидетельствуют и данные археологии. А что нанизывать на этот реальный стержень — решать было мудрецам из Чжоу. Будем полагать, что в первую очередь их вела вполне достойная жажда открытия, которая имеет свойство отбивать у человека лишние сомнения. Но откровенной отсебятиной, повторимся, они вряд ли занимались, да это было и ни к чему: при изобилии древних преданий желанной мифологически достоверной основы для их трудов хватало.

Было установлено, что у династии Ся имеется не только история, но и предыстория (в нашем понимании — набор легенд, но древние китайцы на мифы смотрели иначе). Начинается она с уже знакомых нам змеехвостых божеств — супругов Нюйва и Фу Си. Им наследовал «Божественный Земледелец» Шеньнун, научивший людей обработке земли и торговле. Преемником Шеньнуна стал «Желтый Владыка» Хуан-ди, весьма почитаемое божество, имевший резиденцию на священной горе Куньлунь. Желтый лик ему приписали, возможно, по цвету лессовых почв в излучине Хуанхэ. Это он насадил среди людей государственность, одарил их топором, луком и стрелами, ступкой, одеждой правильного покроя, обувью. Его супруга засадила женщин за ткацкий станок. Хуан-ди обучил своих подданных военному делу и сделал их «подобными медведям, барсам, леопардам, ягуарам и тиграм». При этом ему приписывается некоторая склонность к империализму: «Если кто-нибудь в Поднебесной не повиновался ему, Хуан-ди выступал в поход и карал его».

Потом последовала эпоха «Пяти императоров» — хоть и героев, но скорее людей, чем божеств. Это были достославные правители. Так, Чжуань сюй, судя по всему, осчастливил китайцев и посейчас жизненно необходимой им геомантией фэн-шуй: «Он умножал богатства, исходя из строения земли». Император Яо «был подобен Небу, а мудростью — небесным духам. К нему устремлялись, как к солнцу, на него взирали, как на радужное облако». Яо был настолько лишен тщеславия, что передал власть не собственному сыну, а тому, кого посчитал наиболее достойным — простому крестьянину Шуню. На то были основания. У историка I в. до н.э. Сыма Цяня читаем: «Отец Шуня был склонен к порокам, мать — сварлива, младший брат — заносчив, и все они хотели убить Шуня. Но Шунь во всем слушался их, не нарушая сыновнего долга. Когда хотели убить Шуня, не находили его, когда же от него что-то требовалось, он всегда оказывался рядом». Он так воздействовал на людей своим примером, что во всей округе крестьяне стали уступать соседям межи, разделяющие их поля, и лучшие места для рыбной ловли. Прослышав о таком праведном человеке, император Яо решил дополнительно испытать его. Он призвал Шуня во дворец и отдал ему в жены обеих своих дочерей. Очевидно, эти царские чада обладали такими характерами, что, когда Яо убедился, что Шунь мирно уживается и с ними — без колебаний передал ему свой престол. Сам Шунь со временем поступил точно так же: его преемником стал упомянутый уже великий герой Юй, на века прославившийся как беззаветный радетель о людях. Главная его заслуга — усмирение страшных наводнений, для чего он сооружал плотины, рыл каналы, пробивал водоотводные тоннели сквозь скалы. Глядя на его усилия, даже животные не могли остаться в стороне: дракон прочерчивал хвостом оптимальные трассы каналов, огромная черепаха подтаскивала на панцире глину, медведь ворочал камни.

Вот на таком сверхнадежном фундаменте и была учреждена династия Ся: ее первого царя возвел на трон Юй. Шестнадцать ее представителей тоже заслуживали наилучших похвал, хоть и не могли сравниться с мифическими предшественниками. Но вот семнадцатый, по имени Цзе-гуй, был низвержен — и поделом. Он был вздорным деспотом и развратником. На смену же ему пришел первый царь династии Шан — Чэн Тан, которому Небо передало свой Мандат, забрав его у недостойного повелителя. А через многие века, когда полностью утерял династическое дэ Чжоу Синь, полное аморальное подобие последнего из Ся — Мандат перешел к династии Чжоу.


ЗАПАДНОЕ ЧЖОУ 

Следующий период, названный «Западное Чжоу» (потому что будет и Восточное Чжоу, дойдем и до него) царство управлялось из прежнего центра Цзунчжоу, находившегося на исконных племенных чжоуских землях. Дальновидный политик Чжоу-гун хотел, чтобы в качестве столицы утвердился отстроенный им Ло-и — он располагался ближе к центру огромного по тогдашним меркам государства. Город, по его замыслу, должен был стать «двойником сиятельного Неба». Он и впрямь начал становиться таким при Чжоу-гуне, но пришедшие ему на смену правители предпочли перебраться обратно.

Заботясь о дэ своих подданных, регент ввел «сухой закон» — запретил употребление вина под страхом суровых наказаний, вплоть до смертной казни. Видно, и в те далекие времена проблема периодически назревала, но навряд ли и тогда угроза оттяпать мутные головы действовала на них отрезвляюще.

Бронзовый ритуальный сосуд (Западное Чжоу) 
Музыкальный инструмент — бронзовый колокол (Западное Чжоу)

Главным религиозным культом в царстве было поклонение «Небесному Владыке» Шанди, жертвы которому в величественном храме Неба приносил только сам ван — Сын Неба. Человеческих жертвоприношений уже не было, не та эпоха: к царю небесному отправлялись только души животных, а вместе с возносящимся ввысь дымом ритуального костра к нему попадали изделия из драгоценных камней и металлов, брошенные в пламя. В ритуале участвовало множество сановников и жрецов, он был построен на основании норм царства Шан, до культуры которого Чжоу было еще тянуться и тянуться. Участники были облачены в яркие одеяния, звучала музыка. Особенно услаждали слух звуки, извлекаемые ударами металлической палочки о тонкие пластинки яшмы — самого почитаемого китайцами камня, обладающего магической силой.

Подобные церемонии в выверенные по календарю дни совершались и у других алтарей. Следующим по значимости после Неба объектом поклонения была, конечно же, Земля. Главный ее алтарь находился в столице (там ван еще и проводил ритуальную полосу на «большом поле»), но подобные же были при дворе каждого владетельного аристократа и в каждой деревне. Совершались поклонения Солнцу, Луне, звездам — от них, как от вечных небожителей, зависел благоприятный ход всех природных процессов, а также богам гор и рек. Как календарные, так и в экстренных ситуациях: при наводнениях, засухах, эпидемиях, лесных пожарах. 

Всеобщей была, разумеется, забота о душах предков. Сын Неба, помимо своей задействованности в космических процессах, тоже не забывал об усопшей родне: для этого в Цзун-чжоу имелись как «большой» храм, в котором поминались все предшественники по земному пути, включая самых древних, о которых остались лишь смутные воспоминания, так и «малый» — для почитания тех, кто был «на памяти». Через несколько поколений «малый» храм разрушался и на его месте возводился новый. Подобным же образом был устроен культ и в знатных семьях. Простолюдины семейных храмов не имели, таблички с именами усопших стояли на их домашних алтарях, перед которыми глава семьи в присутствии всех домочадцев совершал жертвоприношения. Уже имелись клановые сельские храмы для почитания родоначальников клана и всех последующих его членов.

Сроки траура были очень велики — как тогда, так и в гораздо более поздние времена. В зависимости от степени родства он доходил до 25 месяцев (но самый продолжительный назывался «трехгодичным»). Похоронив отца или мать, сын в течение всего этого времени спал на циновке и не мог ни стричься, ни прикасаться к женщине.

Существовали разные представления, сколько же у человека душ. В самые древние времена верили, что их две, и после смерти человека его тяжелая, плотская душа сначала отправляется вместе с телом в могилу, а потом оказывается в подземном царстве Желтого источника, а легкая возносится на небеса. Но в более цивилизованные эпохи, подобные той, о которой идет речь, люди, обзаведшись более развитым самосознанием и почувствовав себя в некоторой степени личностями, ограничились верой в одну душу. Той, которая всю жизнь страдала и радовалась, а после смерти отправляется в обитель духов, находящуюся на закате солнца, где-то в западных краях. Но каким-то образом она навещает и свой родной дом, чтобы получить знаки внимания, пропитание и другое необходимое в виде жертвоприношений. О том, что происходит с душами, лишенными заботы близких, мы уже знаем.

Предков не только ублажали, к ним обращались и с конкретными просьбами. Люди богатые, прося о благодеянии, устанавливали в храмах своих предков дорогие бронзовые сосуды, на которых были награвированы тексты прошений. Простолюдины же сжигали перед домашним алтарем кусочек ткани (позднее — листок бумаги) со своей просьбой, и вместе с дымом она отправлялась в мир иной.

В те годы, в конце Шан — начале Чжоу, была обобщена и осмыслена по-прежнему распространенная практика гадания по костям, панцирям черепах, а также добавившегося к ним гадания по побегам тысячелистника. В результате возникла знаменитая книга «Ицзин» («Книга перемен»), впоследствии дополненная пространными комментариями магического и философского характера.

Черточки-трещинки, возникающие на костях или панцире при накаливании, стали относить к двум основным типам: сплошным (—) и прерывистым, состоящим из двух коротких (- -). Они были соотнесены с китайскими мировоззренческими представлениями о двух противоположных силах ян и инь, постоянным противоборством и взаимодействием которых порождаются все вещи и явления, как материальные (вещественные), так и из области душевной или общественной жизни. Представления, делающие честь китайской мысли: в них выразился глубоко диалектический подход к восприятию мира, осмысление его как единства и борьбы противоположностей (за три тысячи лет до Гегеля и Маркса).

Первоначально под ян и инь понимались соответственно светлая и темная стороны холма или горы, но со временем ян стало носителем начала светлого, небесного, духовного, активного, а инь — темного, земного, материального, страдательного. Ян — солнце, огонь, инь — луна, вода. Внешне зачастую противоборствуя, по сути своей они постоянно стремятся друг к другу: «Ян, достигая предела, превращается в инь; инь, достигая предела, превращается в ян» («Ицзин»). Неспроста на всем нам хорошо знакомом символе «ян-инь», сочетании двух контрастных (белой и черной) завитушек, напоминающих рыбьих мальков или головастиков, на каждой присутствует точечка противоположного цвета (если хотите, глазок рыбки).

Качества всех предметов и явлений, а также происходящие с ними перемены, определяются различными сочетаниями ян и инь, и вовсе не факт, что ян это хорошо, а инь — плохо. И того, и другого должно быть в меру. Когда эти начала находятся в гармонии — в природе и в человеческом обществе все протекает размеренно, без катаклизмов. Нарушение гармонии ведет к наводнениям, землетрясениям, голоду, мятежам, войнам. Но существует и обратная связь: к нарушению гармонии ян и инь, а соответственно к разным бедам может привести разброд в душах людей и их злые дела.

Записи на бамбуковых дощечках 

В книге «Ицзин» сплошная черточка соответствует ян, прерывистая инь. Поначалу базовым объектом гадания была комбинация из трех расположенных друг над другом черточек — триграмм. Если все черточки триграммы ян, то она соотносится с такими понятиями, как творчество, небо, крепость, металл, отец; если все инь — исполнение, земля, уступчивость, мать. Сверху две инь, под ними ян — это возбуждение, гром, подвижность, первый сын; сверху две ян, под ними инь — уменьшение, ветер, проникновение, первая дочь. И так далее — всего возможно восемь комбинаций. Конечно, применение таких наборов понятий к конкретной ситуации, по поводу которой осуществлялось гадание (накаливался черепаший панцирь или срывался побег тысячелистника), допускало слишком большие вольности при истолковании. Поэтому триграммы стали рассматривать в паре — из черточек стали образовывать гексаграммы с числом комбинаций 64. Количество применяемых при истолковании понятий резко возросло, появляются как сложные, так и очень конкретные, например, «повозка», «рынок», «глазные веки». 27-я гексаграмма книги «Ицзин», носящая название «Питание», состоит вверху из триграммы «Гора» (символ покоя), внизу из триграммы «Гром» (импульс движения, толчок) — а все вместе в конкретной ситуации может трактоваться как «челюсти». В случае рассмотрения гексаграмм свобода творчества у гадателя все равно необъятная, при свойственном китайскому мышлению символизме ассоциации у него могут возникать самые неожиданные. Но уже само наличие такой солидной научной, вернее магической базы, как «Ицзин», придавало результату гадания немалую убедительность.

Кстати, «Ицзин», как и все книги того и более поздних времен, была написана на дощечках, заготовленных из расщепленного бамбука. Иероглифы следовали сверху вниз, дощечки скреплялись и образовывали связку. Читать приходилось в обратном порядке, отводя в сторону сначала нижнюю. Так и упорядочен с тех пор китайских текст: сверху вниз и справа налево. Если взять такую книгу, как «Ицзин» — сегодняшний томик среднего объема, то в бамбуковом варианте она вряд ли уместилась бы на одной повозке.

* * * 

Самой ответственной задачей для Чжоу-гуна было наладить управление государством — повторимся, по тогдашним меркам огромного. Вспомним, что обитаемая территория Древнего Египта — не больше Бельгии (30 тыс. кв. км), а царство Чжоу простиралось на сотни тысяч квадратных километров.

Высшими придворными должностями были «великий управитель», «великий воспитатель» и «великий церемониймейстер». Их занимали обладатели почетного титула гун — его мы встречаем в имени Чжоу-гуна. Великим управителем был, конечно же, он. Следующую высшую должность занимал его брат Шао-гун, на которого было возложено воспитание несовершеннолетнего Чэн-вана. Церемониями и всей дворцовой жизнью ведал их родственник Тай-гун. Дальше следовали управляющий сельским хозяйством, управляющий ремеслом и строительством, управляющий военными делами — своего рода министр обороны, главной заботой которого были лошади и колесницы. Высшие должности не были узаконены как наследственные, но впоследствии зачастую переходили из поколения в поколение. У каждого из этих вельмож был свой штат чиновников, и дело было поставлено так, что скучать никому не приходилось. К управлению были привлечены опытные специалисты из Шан.

Бронзовый ритуальный сосуд в форме слона и слоненка (эпоха Чжоу) 

В основу территориального устройства царства Чжоу была положена система уделов. Иного и быть не могло по целому ряду причин. К удельному устройству пришло на последнем этапе своего существования Шан — во многих отношениях признанный пример для подражания. Следующий аргумент — племенных вождей, в союзе с которыми чжоусцы одержали победу, проблематично было бы превратить в региональных управляющих, по сути — чиновников в рамках централизованного государства. Централизации препятствовал и «географический фактор» — размеры государства и его рельеф. Как мы уже знаем, чжоуские ваны, начиная с подросшего Чэн-вана, не пожелали жить в новой столице Лои, а старая, Цзунчжоу, была расположена так, что из нее до многих подвластных областей добираться было и долго, и нелегко. Чжоуские военачальники, посланные на охрану окраинных территорий, поначалу чувствовали себя брошенными на погибель в какой-то дикой глухомани — но потом осваивались и становились, опять же, почти полновластными правителями.

Только в части страны между старой и новой столицами сравнительно эффективно действовала центральная власть (надо сказать, что это была немалая территория) — во многом благодаря личности Чжоу-гуна, а до некоторой степени и сменившего его со временем Чэн-вана. В этих районах доверенные лица правителей получали поместья, по российским понятиям, «в кормление»: на время своей службы они находились на обеспечении у местных крестьян, но за ними присматривали чиновники из центра. Но со временем и здесь установились отношения, похожие на феодальные.

Уделы повсеместно, а не только во владениях прежних племенных вождей, превращались в княжества, возглавляемые чжухоу. Титул переходил только к старшему сыну, а вступление во властные права происходило только через благословение чжоуского вана на торжественной церемонии в столице государства. Однако князья устраивали свои дворы и управление своими владениями по столичному образцу и все меньше ощущали свою зависимость от вана. Хотя ваны старались регулярно совершать объезды уделов, а чжухоу не менее регулярно посещали столицу для засвидетельствования покорности и обмена дарами. Авторитет вана как Сына Неба и обладателя Мандата был для них высок.

Это было проявлением тенденции более широкой и глубинной, подвижками в общественном сознании жителей царства Чжоу. Во всяком случае, тех из них, кто проживал в средней части бассейна Хуанхэ и в прилегающих областях, на тех землях, которые позже стали именоваться Чжунго — Срединное государство. Мы уже отмечали свойство китайцев ощущать свою сопричастность к общему делу. Теперь, когда в результате всех потрясений произошли большие подвижки населения (на новые, малообжитые земли переселялись целые племена; по воле Чжоу-гуна была рассредоточена по другим областям, перемещена в Лои значительная часть людей наиболее культурных — шанцев) — они все интенсивнее становились единым народом. И коренные обитатели Шан, и прежние полуварва-ры из третьей зоны, какими не так давно были и чжоусцы (на более отдаленной периферии, за пределами Чжунго подвижки шли медленнее, а иногда и в обратную сторону — это еще ох как скажется). С общим языком, культурой, с общими верованиями. Религиозные преобразования, идеи Чжоу-гуна о Мандате Неба глубоко проникли в сердца. Власть чжоуских повелителей обрела несомненное религиозное значение. Ваны действительно воспринимались как Сыновья Неба, а совершение ими обрядов у многочисленных алтарей служило залогом не только людского благополучия, но и гармонии вселенной.

* * * 

Хотя страна и была разделена на княжества — жизнь в них обустраивалась схожим образом. Единообразной была система уплаты налогов — по образцу шанских «колодезных полей». При этом крестьяне не испытывали выраженной классовой неприязни к власть имущим. Встречались, конечно, господа-самодуры, со склонностью к силовому решению проблем. Но крестьянские общины всегда были готовы постоять за своих, а верхи в целом не воспринимались как кичливые вояки и дармоеды. В Китае все знали, насколько бывает важна четкая организация общих усилий, никто не сомневался в необходимости поддержания боеспособности войска и совершения общих жертвоприношений (обходившихся недешево).

Монета эпохи Чжоу 

Аристократы красиво жили? Так было на что полюбоваться — согласитесь, это может быть источником немалого удовольствия. А для кого-то и стимулом продвинуться вверх по социальной лестнице — тем более, что в Поднебесной это зачастую было перспективой куда более реальной, чем в какой-нибудь Европе. Чьи-то сердца, конечно, грызла черная зависть, у кого-то сжимались кулаки от затаенной обиды (начиная с VIII в. до н.э. случались и восстания). Но в сборнике древних китайских песен «Шицзин» (подготовленном позднее Конфуцием) читаем такие строки:

Пусть дождь сначала оросит поле гун,
А затем уж и наши поля сы.

Поля сы — это «колодезные» поля крестьян, а поле гун — то, урожай с которого шел князю или следующему по старшинству владетелю (такие уже появлялись). Сознательные они люди, китайские крестьяне. Хотя жилось им, надо думать, нелегко. Как везде нелегко живется крестьянам, тем более в зоне негарантированного земледелия, тем более в бассейне Хуанхэ — реки с большими причудами.

Работать приходилось не только на земле. Во всех хозяйствах выращивали тутовые деревья для прокорма ненасытного шелкопряда, и во всех домах женщины ткали шелка. Те, что оставляли себе, красили в черный или желтый цвета, те, что предназначались господину — в красный. Несколько дней в году надо было отработать на господском дворе (это помимо работы на господском поле) — подремонтировать дом, навить веревок. Еще несколько дней — на общих работах: рытье и чистке каналов, сооружении и ремонте запруд. Надо было бороться с лисами — они были серьезной головной болью. Один зимний месяц посвящался военной подготовке — тоже насущная необходимость. Многим приходилось ходить на войну, воевать в качестве пехотинцев. Строки из «Шицзин»:

На службе царю я усерден, солдат.
Я просо не сеял, забросил свой сад.
Мои старики без опоры[2].

Но там же:

Если пойдешь, государь, сам ты стезею добра,
Люди с тобою пойдут, сгинут и злоба, и гнев. 
* * *
Сцена охоты 

Главным жизненным предназначением знати была, конечно же, война. Как она к ней готовилась — мы уже знаем на примере шанских аристократов. Важнейшим делом было и участие в религиозных и дворцовых церемониях. С одной стороны, это было общественное служение, сложное и ответственное. С другой — исполнение ритуалов существенно влияло на участвующего в них человека. Аристократическое чувство собственной значимости принимало еще и религиозный характер. Вырабатывалась определенная пластика движений, церемонным становилось даже повседневное общение.

Зарождалось то, что много позднее в Европе было названо куртуазностью. Молодые аристократы упражнялись в танцах, в переложении стихов на музыку. Игра на музыкальном инструменте (обычно это была лютня) считалась занятием, достойным молодого человека. На различные торжества приглашали профессиональных музыкантов, в богатых домах их держали постоянно. Эти люди нередко были слепыми, но могли иметь высокий официальный ранг и вообще их занятие считалось почетным (не путать с музицированием куртизанок).

Совместное времяпрепровождение немало способствовало сплочению знати. Упражнения в стрельбе из лука было не только элементом военной подготовки, но и развлечением — устраивались состязания. При этом соревновались только командами: в противном случае проигравший «в индивидуальном зачете» мог почувствовать себя «утратившим лицо», «хуже всех». Моральные нормы аристократов исключали единоборство. Но можно было с увлечением смотреть на схватки борцов из числа простолюдинов, на появившиеся уже петушиные бои — и делать ставки.

Веселые пирушки — особая статья. Запрет Чжоу-гуном потребления спиртных напитков вряд ли пережил своего автора, а поэтому сценки, подобные описанной в «Шицзин», были явлением обыденным:

Званые гости к циновкам подходят сперва,
Справа и слева по чину расселись едва…
Каждый почтителен, тонок и щедр на слова,
В каждом, пока он еще не напился вина,
Важность осанки, как это и должно, видна.
Если уж гости напилися пьяными, тут
Спьяну без толку они и кричат, и орут.
Спутает пьяный сосуды мои без труда,
Спляшет не раз он, шатаясь туда и сюда.
Тот, кто напьется вина, говорю я, таков,
Что за собой никогда не заметит грехов.
Шапку свою набекрень нахлобучит он вкось,
Пляшет подолгу, кривляется как ни пришлось.
Если напился да сразу оставил твой дом —
Счастье тогда и ему и хозяину в том.
Если ж напился да дом не оставит никак —
Он своему и чужому достоинству враг.
Выпить вина — что ж, обычай сей очень хорош,
Если при том и осанку, и честь сбережешь.

Как видим, здесь не только незлая ирония, но и предостережение: объектом насмешек лучше не становиться, надо помнить о своем «лице». Алкоголизм в Китае всегда был явлением довольно редким, уделом преимущественно людей пропащих, выпавших из общества.

В Чжоу талантливым и доблестным людям из низов путь наверх никогда не был закрыт (как не было этого на протяжении почти всей последующей истории Китая). Выявление таковых даже входило в обязанности должностных лиц. Наверное, немало значило представление о дэ человека как о результате его личных усилий.

Выказавший храбрость и способности воин (из тех, что бежали в бой следом за колесницами), хорошо зарекомендовавший себя служащий местной администрации отмечались и вливались в тот низший слой чжоуской знати, который объединялся емким понятием ши: это «мужчина» (в смысле, близком нашему былинному «мужи новогородские», или «мужи княжьи»), воин, чиновник. Слой, из которого набирала себе помощников высшая аристократия.

Но чтобы такие выдвиженцы были приняты в элиту как равные, они обязательно должны были усвоить церемонную манеру поведения, а соответственно и определенную манеру мыслить — это были те отличительные черты, которые отделяли людей возвышенных от неотесанных простолюдинов. 

* * * 

Как когда-то в Шан, и при столичном дворе, и при дворах чжухоу стали складываться аристократические клановые структуры с жесткой иерархией, связанной в первую очередь со старшинством родовых связей. Святость семейных и родовых уз была главным цементирующим фактором этих организаций. Семья, со всей полнотой своих родственных отношений, становилась ячейкой клана: власть отца оставалась непререкаемой, а сыновняя почтительность — высшей добродетелью; брат должен был насмерть стоять за брата, дядя за племянника и наоборот (особенно уважаемыми людьми были дядья по матери); отомстить за убитого родственника, тем более за ближайшего, считалось долгом. Неудивительно, что если в результате придворных интриг кого-то настигала казнь, с ним вместе зачастую шла на плаху вся родня — победители опасались мести. Хотя и без того ответственность семьи за преступление одного из ее членов всегда была в порядке вещей и вытекала из глубинных основ китайского общества.

На основании клановых структур формировалась дружина князя, они же использовались при организации всей системы управления, являлись гарантами ее устойчивости. Верность господину всегда была отличительной аристократической чертой — он уподоблялся отцу.

Вскоре к аристократическим клановым структурам снизу стали примыкать менее организованные, но многочисленные кланы сельского люда — их члены стали включать в свои имена фамильную принадлежность старшего клана. Конечно, это было неплохой возможностью для налаживания отношений «классового сотрудничества». Так же, как включение в состав структур городских ремесленников и торговцев. Они хоть и пребывали зачастую в большой зависимости от знати, находясь в положении своего рода ее слуг, но представляли собой уже немалую силу.

Вскоре с неизбежностью обозначились и те тенденции, что когда-то способствовали падению Шан. Боковые ветви знатнейших аристократических кланов стали выделяться и создавать собственные кланы, претендуя на лидирующее положение при дворах вана и чжухоу. Пока, правда, до острых конфликтов с правителями дело не доходило. Чжухоу даже использовали межклановые противоречия для укрепления собственного авторитета, беря на себя роль арбитров и примирителей; и их княжества были достаточно внутренне сплоченными и сильными. Но придет время, и усобицы, да к тому же раздирающие общество по всей его вертикали — «клан на клан», станут прискорбной военно-политической обыденностью. 

* * * 

Когда Чэн-ван достиг совершеннолетия, он пожелал сам заняться делами управления государством. Чжоу-гун верный своим высоким моральным принципам, беспрекословно уступил ему кормило.

О правлениях Чэн-вана, его сына Кан-вана и внука Чжао-вана до нас дошло мало сведений. Продолжался период стабильного развития, которое было обеспечено деятельностью Чжоу-гуна. Так, про Кан-вана (правил в XI в. до н.э.) в летописи сказано, что он «щедро одарял своих родственников уделами и дал народу отдых, что способствовало упокоению государства».

Эти ваны, положившись на надежность установившегося в их царстве порядка, немало усилий направили на расширение границ на севере и на юге. Но уже при Чжао-ване (правил в X в. до н.э.) появились первые свидетельства того, что это надо было делать обдуманнее: завоеванное попадало под влияние, а вскоре и под властную руку периферийных князей. Они сами были недавними варварами, им проще было найти с новыми подданными царства общий язык, и их сила существенно увеличивалась за счет этого. Сам Чжао-ван не вернулся из очередного похода на юг, и с ним вместе полегло (при непроясненных обстоятельствах) шесть армий.

Последний из сильных чжоуских правителей — Му-ван (правил в X в. до н.э.). Он много воевал на севере и на западе, был знатоком лошадей, а еще очень любил путешествовать и даже, если верить преданию, побывал у знаменитой Матери-Правительницы Запада богини Сиванму.

На протяжении последующих нескольких десятилетий ваны предпринимали попытки вновь утвердить себя в качестве сильных центральных владык. Ли-ван практиковал конфискацию и присоединение к своему чжоускому домену (областям, управляемым из столицы) удельных владений, князей которых находил возможным в чем-то обвинить. При этом для него не лишней была и помощь потусторонних сил: при исполнении каких-то мракобесных обрядов подученные им шаманы указывали на заранее обреченного чжухоу как на изменника — и того ждала казнь. Но, скорее всего, несчастные не были князьями высшего разбора. Наиболее влиятельные, действительно, однажды сговорились, свергли своего повелителя и упекли его в дальнюю ссылку (заметьте, не убили — личность вана как Сына Неба и держателя Мандата была священна).

Нефритовый амулет с двумя драконами (Восточное Чжоу) 

Его сын малолетний Сюань-ван во время мятежа догадался укрыться в доме первого министра. Об этом разузнали, у дома собралась негодующая толпа. Но царедворец, следуя кодексу аристократической чести, уговорил мятежников принять взамен его собственного сына (который тоже сумел улизнуть). В конце концов страсти успокоились, и те четырнадцать лет, что оставались до совершеннолетия Сюань-вана и в которые попеременно правили регенты, навсегда вошли в историю Поднебесной как эра Всеобщей Гармонии.

Но Сюань-ван повзрослел, и гармонии не стало никакой. Правда, это если верить позднейшим официальным историческим источникам. А если попробовать заглянуть сквозь ширму их предвзятости, просматривается не только человек с крутым нравом и склонностью к самодурству, но и правитель, который трезво оценивал ситуацию и видел возможность распада государства, чему пытался противодействовать.

Сюань-ван затеял ввести единый для всего государства налог-десятину, который позволил бы ликвидировать систему «больших» и «колодезных» полей. Для этого он имел смелость отказаться от проведения ритуальной борозды на дворцовом «большом» поле, а потом приступил к организации проведения всеобщей переписи, которая послужила бы основой для составления налоговых списков. Князья сразу же сообразили, что готовится посягательство на их автономию, и, как люди благочестивые, углядели в этом нарушение мировой гармонии.

Позднейшая история сложилась так, что ее описывали в угоду их потомкам, а широкое общественное мнение более отдаленных веков доверчиво относилось к творениям древних авторов. Так что Сюань-ван предстает перед нами государем малосимпатичным — как и его сын Ю-ван. Про них и легенды стали сочинять соответствующие. Судите сами…

* * * 

Сюань-ван услышал на улице, как мальчишки громко распевают песенку, в которой говорилось, что «лук из горного тута и колчан из бобовой ботвы» навлекут на Чжоу большие беды. И вот на улицах Цзунчжоу появляются крестьянин со своей женой, и предлагают как раз такой товар. Сюань-ван, извещенный об этом стражниками, долго не размышлял — приказал схватить и обезглавить пришельцев. Но те или просто почуяли что-то недоброе, или действительно служили орудием рока — укрылись в царском саду. А там вдруг услышали детский плач и обнаружили под дворцовой стеной крохотного ребенка — девочку. Пожалев малютку, они забрали ее к себе в деревню, выходили и вырастили.

А девочка была тоже не просто так, и предыстория ее появления на белый свет была очень давнишняя. Еще во времена династии Ся (которая, может быть, была, а может быть, и нет) в царский дворец явились два разнополых дракона с переплетенными хвостами (у драконов это признак интимной близости). Они поведали, что когда-то были князем и княгиней в царстве Бао. Хвостатых гостей приняли с почетом, попотчевали и одарили, после чего они вдруг исчезли. Но на полу осталось драконье семя. Его собрали в шкатулку, которую, от греха подальше, надежно упрятали.

Спустя века и династии, шкатулка попала к упоминавшемуся выше деспотичному Ли-вану, которому все было нипочем. Наслышанный, что в ларце таится нечто сомнительное и опасное, он все же ее вскрыл. На пол дворцового зала сразу пролилось нечто зловонное и липкое. Гадость пытались соскрести, но это никак не удавалось. Прибегли к магическому обряду: обнаженные девушки прокричали над ней положенное заклинание (женская нагота обладала у древних китайцев не меньшей колдовской силой, чем в более поздние времена. Очевидно, отчасти поэтому она отсутствует в их изобразительном искусстве — с такими вещами не шутят). От этих заклинаний непотребная жижа превратилась в огромную черную черепаху. Рептилия стремительно понеслась по дворцу, наделала переполох и исчезла, но по пути сшибла в дверях восьмилетнюю девочку. Этого удара хватило для того, чтобы та, достигнув зрелости (тогда правил уже Сюань-ван), без всякой видимой причины забеременела и в положенный срок родила девочку. Во избежание срама, она тайком перебросила малютку в дворцовый сад. Где ее и обнаружили укрывшиеся от стражников крестьяне.

Девочка, которую назвали Бао Сы, выросла красавицей, и ее забрали во дворец. Там она вскоре стала любимой наложницей преемника Сюань-вана — его сына Ю-вана, мужчины глуповатого и слабовольного.

Бао Сы, с ее-то родословной, быстро взяла государя под каблук, заставляя исполнять любую ее причуду. Но что для нее ни сделай — не поймешь, довольна она или нет. Бао Сы никогда не смеялась. И тогда Ю-ван затеял до идиотизма нелепую крупномасштабную потеху: на сигнальной башне был зажжен огонь, оповещающий о нападении на столицу. С башни на башню, с горы на гору сигнал был передан вплоть до самых отдаленных уголков царства. Отовсюду устремились на подмогу войска. Но по прибытии воины оказывались в недоумении, не понимая, в чем дело — никакого неприятеля обнаружить они не могли. Отряды начинали метаться по улицам и площадям огромного города, где сталкивались и перемешивались с ранее прибывшими и вновь подходившими. Толчея, крики, перебранки, драки. Бедлам полнейший. И тут Бао Сы впервые в жизни от души расхохоталась, а ван был счастлив.

Он проделывал такую штуку еще несколько раз, но охотников поверить очередной тревоге становилось все меньше — все меньше радовалась и Бао Сы. Наконец, произошло то, о чем читатель мог уже догадаться — как в истории про дурака, который забавлялся тем, что кричал «тону», а когда действительно свело ногу — никто не пришел на помощь.

Дело было так. Когда Бао Сы родила вану сына, она ловко опорочила его законную жену, и государыня была лишена своего титула. Потом несколько раз покушалась расправиться с ее сыном, законным наследником И-цзю. Но дядя низвергнутой царицы, могущественный князь Шэнь-хоу, не мог стерпеть таких оскорблений ей и всему своему роду. Он сговорился с вождями нескольких варварских племен, прежде всего, хунну — эти кочевники, успевшие уже прочно оседлать коней, всегда были готовы на лихие дела. Все вместе они обрушились на Цзунчжоу. Ю-ван в страхе приказал дать тревожный сигнал, но простаков, чтобы поспешить на выручку к столице, на этот раз совсем не нашлось.

Город был взят, ван со своей ненаглядной пытались бежать, но их настигли. Государь был убит, Бао Сы, благодаря своей неувядающей красоте, оказалась в гареме одного из варварских вождей. На трон, с согласия всех князей, был возведен наследник И-цзю, принявший имя Пинвана.

Пин-ван после всего произошедшего понимал, что его столица находится в слишком большой близости от усилившихся варварских племен и теперь практически беззащитна перед их вторжениями. Поэтому в 771 г. до н.э. он со всем своим двором перебрался восточнее, вниз по Хуанхэ, в Лои — поближе к центру своего государства. «Чтобы избавиться от нападения жунов» — как говорилось в указе. Сделал то, на чем настаивал еще мудрый Чжоу-гун — имея в виду не столько кочевников — «жунов», сколько своих же чжухоу, чьи амбиции всегда нуждаются в присмотре.

Но это был уже запоздалый шаг. Чжоуский ван стал государем, не обладающим сколь-нибудь значимой военной силой. Тем не менее он продолжал пользоваться непререкаемым духовным авторитетом, Мандатом Неба. В Поднебесной все признавали, что это благодаря его ритуальному общению с Шанди и прочими божествами, благодаря его унаследованному и благоприобретенному дао поддерживаются мировая гармония и порядок в государстве. Только его утверждение делает княжеский титул и княжескую власть законными — пусть эта процедура и становится все более формальной. Такое почтение к духовной санкции государя стало одной из характерных черт эпохи Восточного Чжоу. А эпоха Западной Чжоу закончилась в 771 г. до н.э. — с переездом Пин-вана в Лои.


ЖЕНЩИНА В СТАРОМ КИТАЕ 

После уже состоявшихся встреч с такими персонажами, как Та-цзы и Бао Си, уместно, перед тем, как двинуться дальше по временной шкале, поговорить немного о положении китайской женщины в обществе — к тому времени его основные черты уже определились.

Помимо этих своенравных и вообще специфических дам, мы упоминали и о тех бедолагах, что отправлялись вслед за своим господином в мир иной, и о скромных труженицах, коротавших зимние вечера за ткацким станком (говорили и о героинях мифологии — но они особая статья).

Что касается первобытных дикостей в виде умерщвления вдов и служанок — общепринятым обычаем это перестало быть довольно рано, хотя рецидивы и случались. Были и случаи добровольного ухода вдовы вслед за мужем, во многом благодаря влиянию традиций кочевых народов. В широком общественном сознании такое могло ставиться в положительный пример — но, думается, скорее не как руководство к действию, а как повод пристыдить малосознательную жену или невестку — вот, мол, какие бывают. Хотя еще в конце XIX века выдавался за достоверный рассказ о том, что девушка была заочно обручена, а когда ее суженый неожиданно скончался — без тени сомнения легла в ту же могилу, куда опустили гроб жениха, которого она так ни разу в жизни и не повидала.

Рождение мальчика в семье встречали с радостью, девочка же воспринималась как временная жиличка, которая перейдет в чужой род и будет поклоняться душам чужих предков. А когда умрет сама — табличка с ее именем будет стоять на алтаре в доме мужа. И хорошо еще, что так: не выданной замуж дочери в родном доме таблички не полагалось, хоть бы она и дожила в нем до глубокой старости. В лучшем случае — из милости к никудышной душе поставят где-нибудь в стороне.

До сих пор во многих китайских семьях девочка до тех пор не притронется к новой игрушке, пока ею не натешатся братья. В одной из песен «Шицзин» содержится наставление, что маленького сына надо «с почетом класть на кровать», «яшмовый жезл, как игрушку, дарить», дочка же может поспать на полу, а вместо кукол ей сойдут и куски черепицы. Но много ли встречалось отцов и матерей, тем более дедов и бабок, которые действительно следовали таким наставлениям — вопрос к специалистам по исторической психологии.

Глубокое раздумье (Сюй Бэйхун. XX в.)

Бытовала еще такая традиционная установка, что молодым не то, что хорошо бы заранее получше узнать друг друга — им вообще лучше всего увидеться в первый раз только во время свадебного обряда. Но попробуй, уследи — особенно в деревне (а там всегда проживало подавляющее большинство китайцев), где все рядом: и в поле на работе, и в лес по ягоды, и вообще весна есть весна. Вспомним такую песню из «Шицзин»:

Чжуна просила я слово мне дать
Больше не лазить в наш сад, на беду,
И не ломать нам сандалы в саду
Как я посмею его полюбить?
Страшно мне: речи в народе пойдут.
Чжуна могла б я любить и теперь,
Только недоброй в народе молвы
Девушке нужно бояться, поверь!

Все же думается, что «молвы бояться — в лес не ходить» считал не только Чжун, но и его подружка. В этой песне дышит живая жизнь, как и в такой вот:

Слива уже отпадает в саду,
Стали плоды ее реже теперь.
Ах, для того, кто так ищет меня,
Мига счастливей не будет, поверь.
Сливы уже отпадают в саду,
Их не осталось и трети одной.
Ах, для того, кто так ищет меня,
Время настало для встречи со мной.
Сливы опали в саду у меня,
Бережно их я в корзину кладу
Тот, кто так ищет и любит меня,
Пусть мне об этом скажет в саду.
После утоления чувств 

В целом, конечно, женщина считалась существом второго сорта. Вспоминается сценка из китайского исторического фильма (впечатление он производил достоверное). Престарелый отец решает вправить мозги непутевому сыну — гуляке и выпивохе. Тот становится на корточки, задирает халат — и старик начинает потчевать его бамбуковой кашей. Присутствующая при этом невестка взывает к милосердию: «Отец, умоляю, простите его!» Наказуемый немедленно вскакивает и в ярости начинает хлестать жену по щекам: «Как ты смеешь, дрянь, встревать в мужские дела!» А старик-отец упрашивает его, неуверенно и даже немного заискивающе: «Сынок, не будь так строг с ней, она же всего лишь женщина».

На первые роли выходили только заслуженные матери семейств, жены «большаков», а тем более их вдовы. Только надо помнить еще и о том, что глава семьи, когда уже седина в бороде и бес в ребре, мог привести в дом наложницу и сделать полноправным наследником ее сына, а не кого-то из сыновей своей благоверной. Но как всегда и всюду, так и в Китае — хоть в древнем, хоть в каком: кому как повезет, кто как настоит на своем.

Но в одной сфере китайским женщинам с древнейших времен повезло, пожалуй, больше, чем представительницам прекрасного пола других национальностей — в сфере интимной жизни. Не будем слишком углубляться в этот заманчивый предмет, но отметим, что китайцы были убеждены в том, что правильно исполненный любовный акт не затуманивает разум, а позволяет приобщиться к предельно доступной человеку полноте космического бытия. Настоящий мужчина в любовной игре должен заботиться в первую очередь об удовольствии женщины, а не о своем. С чистой совестью он может испытать оргазм только после того, как четыре раза предоставил такую возможность своей подруге.

* * * 

Мало что знача в этом управляемом мужчинами мире, женщины проникались его законами по большей части благодаря строгому воспитанию и строгим порядкам. Но если они попадали в нетрадиционную обстановку, и появлялась какая-то брешь для выплеска энергии — тут у многих разворачивались во всю ширь подавленные архетипы, очень изощренно ломая все нормативные рамки. Особенно это было характерно для царских, княжеских, ясновельможных и всяких прочих гаремов.

Ради того, чтобы занять положение главной (или любимой) жены — не говоря уже о статусе царицы (позднее — императрицы), чтобы сделать своего сына законным наследником в обход любого из его единокровных братьев — разыгрывались самые замысловатые интриги. В ход шли наветы, яд, кинжал, что угодно — соперница не могла рассчитывать на пощаду. Так же, как ее сыновья. Младшая жена или наложница, внушающая господину, что нынешний определенный им в наследники отпрыск только о том и помышляет, как бы его отравить — распространенный сюжет китайской литературы и театра.

И все это — наряду со скромно опущенными глазками, изысканными плавными движениями, грациозными танцами и проникновенными песнопениями. Красавиц можно было принять за небожительниц-фей.

Обитательницы китайских гаремов не были полными затворницами, как это было заведено впоследствии в мусульманских странах. Но надзор за ними был строжайший, и для этого все чаще привлекались евнухи. Сначала это были только бдительные стражи и соглядатаи, к которым, наряду с опаской и легкой брезгливостью, можно было испытывать и некоторую жалость. Но со временем мы увидим, каких фантастических высот власти, какой всеохватывающей широты влияния достигнут эти безбородые, тонкоголосые, склонные к полноте, раздражительные существа.


ВОСТОЧНОЕ ЧЖОУ — «ВЕСНЫ И ОСЕНИ» /ПЕРИОД ЧУНЬЦЮ/

Чуньцю — это и есть «Весны и осени». Так называется историческая хроника, составленная в V в. до н.э. в небольшом царстве Лу. К тому времени уцелевшие в междоусобной борьбе уделы превратились в самостоятельные царства (глав которых мы все-таки будем чаще называть князьями — из уважения к чжоускому вану). Сюань-ван совершенно верно оценил направление развития.

На первый взгляд — хроника провинциальная, и написанная с провинциальных позиций. Были и куда более удобные точки обзора общекитайской исторической действительности. Так что можно было бы найти более подходящее название для целой эпохи. Но именно эта хроника вошла в знаменитый канон литературных памятников, который должны были заучить назубок не только все шэньши — обладатели ученой степени, дающей право поступления на государственную чиновную службу, но и вообще все люди образованные. В Лу родился и провел значительную часть своей жизни величайший из всех китайцев — Кун-цзы, Учитель Кун, более известный нам как Конфуций. Это он и отредактировал хронику, и включил ее в канон — который часто называют конфуцианским. А еще — в давнее время удел Лу был пожалован хорошо нам знакомому Чжоу-гуну, и здесь свято хранились связанные с ним реликвии и предания о нем. Так что место вдвойне славное. Ну что ж — Чунь-цю, так Чуньцю.

Прежде чем перейти к изложению истории Восточного Чжоу, хочу призвать читателя к бдительности (нам не впервой). Дело в том, что мы будем говорить о таких государственных образованиях, как Ци, Цинь, Цзинь и других не менее звонких, не говоря уже об Чу и У Постарайтесь в них не путаться. Это особенность китайского языка: в нем очень много омонимов, по-одинаковому или сходно звучащих слов, обозначающих разные вещи и понятия. Есть провинции Шаньси и Хэнань, есть провинции Шэньси и Хунань. Китайцам проще, и образованным и неграмотным. Во-первых, трудноотличимым на наш слух названиям соответствуют несхожие иероглифы. Во-вторых, в китайской разговорной речи очень много значит тональность произнесения слов: скажешь что-то, сделав ударение посильнее — это обозначает одно, произнесешь те же звуки без нажима — слушателю не надо объяснять, что ты имеешь в виду совсем другое. И так — до четырех уровней. А нам просто надо быть повнимательнее.

Бронзовый сосуд (V в. до н.э.)  
* * * 

Чжоуские князья, признавая не только на словах, но и сердцем сакральную (религиозную, духовную) значимость перебравшегося в Ло-и Пин-вана и его преемников, в более земном плане вели себя как полноправные повелители. Вступающие на престол чжухоу считали своим долгом получить от вана подтверждение своего титула, для чего к ним прибывал посланец Сына Неба и в главном местном храме, в торжественной обстановке вручал правителю жезл. Но это стало почти рутинной процедурой. Тем более практически ничего уже не значило по-прежнему формально существующее право вана влиять на назначение высших вельмож при дворах князей.

И к некоторым чжухоу наведывалась-таки крамольная мыслишка — а чем, собственно, они не ваны? И сильнее, и богаче, и агрессивней, и соседи их боятся. Однако если кто-то дерзал на такое, объявлял себя ваном — на него смотрели как на невоспитанного хвастуна, и самопровозглашенный титул никто не признавал. Культурному князю из Поднебесной, тем более из Срединного Государства Чжунго так вести себя не подобало. Еще куда ни шло, если на подобное дерзнет деспот из какого-нибудь полуварварского окраинного Цинь — что взять с дикого запада?

А диким был, вернее, считался не только запад. И на севере, и на юге были свои кочевники и полукочевники: хунну, тибетцы. Сросшись со своими малорослыми, увертливыми, сильными лошадками, они, оставаясь вне Поднебесной и, пребывая в противостоянии с ней, тем не менее перенимали много полезного для себя. В те далекие времена кочевники занимал гораздо больший удельный вес в суммарном населении Восточной Азии, чем сейчас. Тибетцы же, объединяясь для разных дел, выставляли армии в несколько сотен тысяч всадников.

Эти племена еще заявят о себе во весь голос — мало не покажется. Пока же главные вопросы решались путем выяснения отношений между княжествами Восточного Чжоу. Это не было еще борьбой всех против всех — препятствовало хотя бы все то же чувство культурной, в первую очередь религиозной общности. Но интриги, локальные союзы, подкрепленные династическими браками, плелись вовсю.

Впрочем, и стрелы порою летели уже достаточно густо. Вследствие перечисленных причин княжеств становилось все меньше: сильные вбирали в себя слабых, и их начинали величать царствами. Причем те, что сложились в центре Чжунго, были не из сильнейших (в том числе Лу). У самого же вана вокруг Лои осталось совсем немного земель: большинство исконных чжоуских уделов обрело новых хозяев.

На западе сильнейшим было царство Цинь, считавшееся полуварварским- Примерно такое же реноме было у южного Чу, но в нем было очень много плодородных земель и оно шагнуло уже далеко за Янцзы. В низовьях рек Хуанхэ и Янцзы — царство У, к северо-востоку от него Юэ. На северо-западе очень велико было Цзинь, на восток от него лежало Вэй, потом Янь, Сун (в нынешней Маньчжурии), Ци — уже на крайнем востоке, на Шаньдунском полуострове. Кстати, несносная Хуанхэ впадала тогда в Желтое море к югу от полуострова, а не северо-западнее, как сейчас (будем надеяться, ее наконец-то надежно утихомирили). Миграция огромной водной артерии — на 800 километров! Царства, тем более княжества, больше перечислять не будем. Отметим только, что западное Цинь и северо-восточное Сун долгое время раздирали жестокие внутренние усобицы.

Отметим и важнейшее событие из «цивилизационного» ряда — в Китае начался железный век. Железо пришло в Поднебесную довольно поздно, через несколько веков после того, как его научились выплавлять хетты. Но китайцы, применив в металлургии свои прекрасные гончарные мехи, очень скоро научились выплавлять сталь. Качественный и дешевый металл стал применяться повсюду. В первую очередь, конечно, для производства смертоносного оружия и средств защиты от него, но во вторую и последующие: для изготовления плужных лемехов и другого деревенского инвентаря, кухонной посуды и прочего. 

* * * 

Больше всех разбогатело тогда, в VII в. до н.э. восточное царство Ци. Оно успешно торговало и железом, и изделиями из него. А еще солью, выпариваемой из морской воды — повелитель монополизировал этот промысел, и в казну шли немалые доходы.

Усиление Ци в те далекие века стало, возможно, судьбоносным событием для всей последующей истории Китая. К тому времени закончились внутренние смуты в полуварварских Цинь и Сун, и они стали быстро наращивать мускулы. Окрестные штатные варвары тоже усиливались и постоянно беспокоили Поднебесную. Большинство же царств Чжунго, носителей высокой чжоускои культуры, или враждовали между собой, или переживали внутренние распри — настолько ожесточенные, что враждующие партии не останавливались ни перед убийством правителей, ни перед поголовным истреблением целых знатных кланов. Ци оказалось, пожалуй, единственным «срединным» царством, которое смогло противодействовать угрозе варваризации.

Возвышению Ци предшествовали драматические события. В царстве, как и повсюду, шли междоусобицы, продлившиеся несколько десятилетий. Когда в 685 г. до н.э. престол в очередной раз опустел, занять его рвались два находившихся в смертельной вражде брата — Цюй и Хуань-гун. Причем оба укрывались тогда в других царствах, но имели много сторонников на родине.

Цюй находился в более близком Лу. Когда до него дошло известие, что брат уже на подходе к Ци, то его ближайший советник Гуань Чжун бросился с отрядом воинов наперерез. Была устроена засада, и Гуань Чжун меткой стрелой собственноручно сразил Хуань-гуна. К Цюю в Лу был отправлен гонец с радостной вестью, что его брат убит.

Но оказалось, что Хуань-гуна спасла от верной смерти металлическая пряжка. Быстро оправившись от ранения, он прибыл в Ци и взошел на трон. Прощать коварное покушение он не собирался. В Лу было направлено посольство с требованием, чтобы его брат Цюй был казнен вместе со своим советником Гуань Чжуном. Царство Лу, как мы знаем, было не из сильных, и наживать себе беду из-за чужих дрязг там не собирались. Спустя некоторое время неудачливый претендент на трон был казнен.

Но Гуань Чжун избег такой участи, у него нашелся влиятельный заступник: давний его приятель Бао Шу, с которым они не раз вели совместные торговые дела, был близок к новому цискому повелителю. Он клятвенно заверял Хуань-гуна, что Гуань Чжун — человек необыкновенных способностей, и его лучше иметь при себе, чем обречь на смерть, поддавшись чувству мести. Государь послушался совета, и пленник был доставлен в Ци. Хватило всего одной ночной беседы, чтобы он, покаявшись перед князем и поклявшись ему в верности, стал его советником. Хуань-гун доверил Гуань Чжуну проведение важнейших реформ, и тот стоял во главе управления царством в течение сорока лет.

Реформы эти привели к тому, что Ци на долгое время стало сильнейшим в Поднебесной. Ими были заложены некоторые принципиальные основы государственного устройства, которые, дополняясь и усовершенствуясь на протяжении веков, послужили созданию необыкновенно продуманной и эффективной для своего времени китайской системы управления (если говорить прямым текстом — командно-административной системы, только гораздо более гибкой, чем советская).

Жители столицы царства и ее окрестностей были распределены по подразделениям: в трех состояли ремесленники, в трех купцы, в пятнадцати представители воинского сословия (надо полагать, простонародные подразделения были гораздо многочисленней, чем аристократические). Но они были объединены в более высокие структурные единицы таким образом, чтобы в каждой состояли представители всех сословий. Сделано это было для того, чтобы сословия учились лучше понимать друг друга, проникались общими интересами, перенимали друг у друга некоторые навыки.

Низовыми структурными единицами сельского населения стали группы из 30 семейств, затем следовали волости и так далее — вплоть до округов, во главе которых стояли сановники очень высокого ранга — дафу. Дафу должны были регулярно отчитываться о всех делах своего округа. Существовала также служба инспекторов, которые следили за положением на местах и информировали о нем центр. У руководителей всех уровней был свой штат государственных служащих, и в результате начинал складываться тот слой чиновничества, члены которого именовались уже известным нам термином ши и который составил фундамент всей государственной системы старого Китая.

Ци усилилось настолько, что не только проглотило несколько мелких княжеств, но и стало играть ведущую политическую роль в Восточном Чжоу. Были отражены, а потом подверглись каре за прошлые набеги варварские племена — особенно досталась жунам. Чтобы обезопасить столицу вана Ло-и, которая не раз подвергалась нападениям, Хуань-гун приказал обнести ее новой надежной стеной.

Ван не остался в долгу и посодействовал тому, что на съезде чжухоу в 680 г. до н.э. Хуань-гуну был присвоен почетный титул ба — «гегемон». Было провозглашено, что гегемон — это авторитетный правитель, в задачи которого входит «поддерживать дом Чжоу» и оборонять государство от варваров.

Хуань-гун и Гуань Чжун вполне оправдали возложенные на них надежды по защите Поднебесной. Как образно сказал впоследствии Конфуций, «если бы не Гуань Чжун, мы все ходили бы с растрепанными волосами и запахивали бы халаты на левую сторону». А Конфуций вовсе не был почитателем прославленного министра.

Армия Ци воевала не только против варваров. Приходилось силой наводить порядок даже в домене вана, где часто вспыхивали раздоры. Хуань-гун задумал также грандиозный поход на юг, против Чу: официально объявленной его целью было наказать царство за то, что тремя столетиями раньше, во времена Западного Чжоу в тех краях бесследно сгинул вместе с шестью армиями Чжао-ван. Чуский правитель сумел-таки уговорить сурового мстителя отказаться от направленного против него предприятия, напомнив, что в те далекие времена никакого Чу вообще не было. Однако история эта послужила для всех свидетельством того, что Хуань-гуном все сильнее овладевает гордыня. Было известно, что он несколько раз уже порывался совершить жертвоприношение Небу на священной горе Тай-шань, и только Гуань Чжуну удавалось отговорить его. Когда в 651 г. до н.э. князья опять собрались на свой съезд, — поводом для которого послужил 70-летний юбилей гегемона-ба, — им хватило принципиальности и мужества, чтобы, наряду с восхвалениями, поставить Хуань-гуну на вид: надо знать меру.

Гуань Чжун скончался через шесть лет после этого съезда, еще через два года за ним последовал его повелитель. Разгорелась борьба за власть, Ци значительно ослабло и утратило прежнее значение. 

* * * 

Некоторое время сильнее других было северо-западное царство Цзинь — после того, как его возглавил Вэнь-гун, путь которого к власти тоже был нелегким. История типичная. Вэнь-гун был одним из старших сыновей князя Сянь-гуна. Красавица из племени жунов Ли-цзи сумела занять при его отце положение любимой наложницы и повела хитроумная интриги с целью любой ценой избавиться от соперников ее собственного сына. Те, в том числе Вэнь-гун, были вынуждены спасаться на чужбине.

Скитания Вэнь-гуна по разным царствам длились 19 лет. За это время на родине умер отец, его советники покончили с Ли-цзы, но в результате придворной борьбы престол занял уступающий Вэнь-гуну по старшинству его брат. Тот тоже скончался, передав трон своему наследнику. Но тут уж Вэнь-гуну при поддержке правителя царства Цинь удалось вернуться и свергнуть племянника.

Ему было уже 62 года, но он энергично взялся за преобразования в своем государстве и создал сильную армию. Вэньгун не забыл свести счеты с теми правителями, которые отказали ему когда-то в помощи, а тем, кто оказал ему гостеприимство и поддержку, отплатил добром. Сложнее обстояли дела с царством Чу: там его принимали хорошо, и он пообещал за это правителю, что когда настанут для него лучшие времена — три раза отступиться, если дойдет до вооруженных конфликтов. Как в воду глядел: трижды возникали поводы для войны, и трижды Вэнь-гун уступал. Но был и четвертый раз, и тогда уже он не отказал себе в удовольствии нанести Чу поражение. Забрав большую добычу, он поделился трофеями с чжоуским ваном, и тот сделал его вторым после Хуань-гуна обладателем титула 6а.

Это был не первый случай, когда Вэнь-гун мог рассчитывать на благодарность вана. Однажды он помог ему удержать трон во время мятежа знати. Ван хотел отблагодарить Вэнь-гуна землями, но тот попросил себе иную награду: чтобы его, когда умрет, внесли в могилу по подземному тоннелю. Но таким посмертным правом обладал только Сын Неба, и Вэньгун получил отказ. Ван твердо заявил, что своих священных прав никому не уступит, если только на то не будет воля Неба.

Став гегемоном — 6а (в 632 г. до н.э.), Вэнь-гун за оставшиеся ему четыре года жизни успел упорядочить в Восточном Чжоу взаимоотношения князей и способствовал укреплению позиций вана. После его смерти Цзинь еще примерно полтора столетия оставалось сильнейшим в Поднебесной. Все это время его чжухоу оказывали ванам поддержку, и отчасти вследствие этого Восточное Чжоу уцелело как общность в ту эпоху обостренных противоречий.

* * *

Ваны трезво оценивали сложившиеся реалии и не пытались вступать в борьбу ради территориальных приобретений, подобно чжухоу. Они дорожили своим непререкаемым духовным авторитетом — и это было главной их заслугой. Сыны Неба благочестиво исполняли все религиозные обряды, скрупулезно соблюдая ритуал. Утверждали княжеские полномочия, старались отстоять нарушенные права законных правителей или претендентов на престол. И противостояли, как мы уже видели, незаконным притязаниям гегемонов — ба. Вследствие такой их позиции ни князья, ни другие жители Поднебесной не ставили под сомнение духовную значимость ванов и силу религиозных культов, общих для всех земель. Поэтому князья, которые вообще-то мало перед чем останавливались в борьбе между собой, все же не могли не придерживаться каких-то этических норм, не могли идти против сохранившихся в их душах нравственных ограничений.

* * *

Во многих царствах и княжествах происходили те же центробежные процессы, что и в Чжоу в целом: их высшая знать, создавая кланы, закрепляла за собой поместья как уделы и вступала в ожесточенные усобицы.

Понятно, что царства слабели от этого и в военном отношении, и в денежном — большая часть налогов с населения уделов шла в карман главам господствующих там кланов, а те тратили их на свои дворы и на междоусобные разборки.

Первый довольно вразумительный ответ на вопрос «что делать» нам уже известен: его дал Гуань Чжун своими реформами, проведенными в царстве Цй. Это был путь усиления центральной власти: унитарное территориальное деление государства, при котором все части были подконтрольны столице, создание довольно многочисленного слоя чиновников, обеспечение условий для того, чтобы представители разных сословий могли прочувствовать свое единство.

Не всегда схожими путями, но примерно в этом направлении пошли чжухоу разных царств. Убедиться, что от уделов больше бед, чем толка, полутора столетий было достаточно. Поэтому князья перестали создавать в своих владениях новые уделы и старались сократить число и величину имеющихся, т. е. вели дело к тому, чтобы прослойка высшей наследственной знати сошла на нет — а та и сама активно содействовала этому, истребляя друг друга в усобицах.

Вскоре во многих царствах и княжествах абсолютное большинство клановых уделов было ликвидировано, и тогда возросла потребность в служилых людях, занятых в управлении. Теперь повсеместно ши, — низовые аристократы, выслуживавшиеся когда-то из сопровождающих колесницы пехотинцев, — представляли собой чиновное сословие.

Сначала услуги чиновников оплачивались передачей им «в кормление» доходов с определенного числа крестьянских дворов, потом они стали получать приличное жалованье. В любом случае, они знали: хлеб насущный им обеспечен до тех пор, пока они верно служат повелителю. Многие уцелевшие аристократы повыше тоже становились ши. И во главе территорий ликвидированных уделов нередко оставались прежние их владельцы — но теперь уже на правах высокопоставленных чиновников. Сами же прежние уделы дробились на подчиненные центру уезды.

Все больше людей осознавали себя в первую очередь не членами клана, а подданными своего князя — чжухоу. Не в последнюю очередь это касалось горожан — из мировой истории давно известно, что купцам и ремесленникам, какого цвета кожи они ни будь и на каком языке ни говори, как правило, выгоднее сильная власть и порядок. В Китае тогда менялся сам характер городов: из разросшихся резиденций высших аристократов, населенных вельможами, дружинниками и «обслуживающим персоналом» самого разного профиля, от гаремного до мастерового, они во все большей степени превращались в торгово-ремесленные центры.

Царства, возглавляемые чжухоу, были зачастую немалых размеров: с территорией, вмещающей несколько современных провинций и с населением в несколько миллионов человек. Железные плуги и мотыги, неустанный труд людей на полях и на строительстве плотин и каналов делали свое дело: росли урожаи, росло население.

Иногда случалось так, что какому-то уделу — клану удавалось усилиться и разрастись до такой степени, что он сам становился размером с царство, и притом немалое. Таким вот образом исчезло могучее когда-то Цзинь: сильнейшие кланы разорвали его на части, и появилось три новых больших царства: Хань, Чжао и «второе Вэй» (вскоре все они оказались в числе сильнейших). Когда их владетели превратились в князей, перед ними встали те же самые проблемы, что и перед повелителями старых царств — и они тоже пошли путем централизации.

* * *

Слабели не только аристократические кланы, но и сельские. Основой организации деревенской жизни становились крестьянские общины (нередко, правда, совпадающие с кланами, или включающие в себя несколько кланов). Община состояла из дворов-хозяйств, во владении которых находились как строения, так и поля и угодья.

Все активнее суетились купцы, соответственно складывался и разрастался рынок. В рыночные отношения втягивались не только ремесленники — все больше появлялось и крестьян, продававших плоды своего труда. Росло число нуворишей (скоробогатеев) из числа простолюдинов — явление, доселе Поднебесной почти не знакомое. Этим громко возмущались радетели старины, особенно из числа аристократов, чьи дела среди всех этих перемен шли не лучшим образом.

Но если отбросить их личные амбиции — действительно были основания для тревоги. Все больше людей разорялось, превращалось из самостоятельных ремесленников в людей наемного труда, из крестьян-общинников в арендаторов, а то и попадало в кабалу как к горожанам, пожелавшим обзавестись землицей, так и к почувствовавшим силу «крепким хозяевам» («сильным домам» — вскоре термин станет устоявшимся) из числа своих же соседей, стремившихся обзавестись как можно большим наделом.

Деревенская община противодействовала подобным переменам. В первую очередь — препятствовала тому, чтобы ее члены продавали землю. Благодаря сермяжной мужицкой мудрости крестьяне хорошо понимали, что в скором времени покупатель проявит мироедские замашки, а продавец превратится в никчемного босяка — которого и жалко, и жди от него чего угодно. А то и окажется на положении кабального раба. Община старалась установить порядок, при котором если крестьянин и лишался земли, она переходила бы к односельчанину — в предположении, что, связанный с продавцом (или должником) родственными или клановыми узами, он будет к нему милосерднее.

Но в связи с применением металлических орудий, вообще совершенствованием сельского хозяйства в Китае происходил демографический взрыв, широко осваивались и заселялись новые земли — и вот там-то расслоение неокрепших еще общин на богатеев и голь могло происходить очень быстро. Вельможам, чиновникам и нуворишам там проще было обзавестись землей и посадить на нее арендаторов.

В целом китайцы относились к такой «приватизации» и вообще к появлению толстых кошельков негативно. Во всех головах, от правителя до крестьянина, прочно сидели представления о надежной вертикали власти, способной противостоять стихии и поддерживать порядок, а значит служить гарантией самого существования Поднебесной. Все свыклись со своей мерой подчинения и власти. Собственно, без всяких размышлений о «политике» — эта мера была у каждого в крови с пеленок, с первого знакомства с жесткой иерархией китайской семьи — которой управлял строгий, но заботливый ее глава, отец семейства, и в которой каждый знал свое место. Так что на объявившихся выскочек, имеющих склонность помнить только о своем собственном интересе и для которых традиция зачастую была лишь помехой, смотрели с большим подозрением, они раздражали. Правители понимали, что без того же купечества, без людей предприимчивых нельзя — это кровеносная система, перегоняющая определенные «питательные вещества» оттуда, где они в государстве в избытке, туда, где их нехватка — а по пути немало капает и в казну. Но чтобы «буржуи» слишком высоко подняли голову, чтобы встал вопрос о каких-то либеральных моделях — об этом не могло быть и речи. Поднебесная — это вам не сборище частных собственников, которыми были, по сути, античные полисы.


ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДАОСИЗМА 

В те нелегкие годы (накануне еще более тяжких) в Китае созрело нечто великое — хотя поначалу мало кого поманили его плоды. Откуда к мудрецам Поднебесной пришли эти глубочайшие духовные интуиции, позволившие прозреть, что в завораживающей тишине и покое сокрыты истоки всякого движения и вообще всего в мире? Из почитания сияющего безмолвия Неба, или донеслись из Индии мистические откровения Ригведы? Или еще было Что-то? Или все вместе? Это неизъяснимое получило имя Дао, а свершаемое им миротворение названо Великим Путем Дао.

Согласитесь, каждому есть, что вспомнить — как на него накатывало вдруг нечто странное: или в вечерние сумерки на берегу пруда, когда поблизости никто не галдит, а на водной глади — никакой ряби, или в косых закатных лучах, бьющих сквозь стволы, когда выходишь к лесной окраине — и чувствуешь, что в этих лучах что-то такое плывет, или в пасмурный день, когда весна только набирает силу, и все объято тяжелой сырью, исходящей из набухшего снега, или в необъятном чистом поле в жаркий полдень… Да что это я подсказываю, вам виднее, когда и где. Факт то, что вдруг обомрешь и почувствуешь нечто нездешнее, пришедшее не иначе как из Вечности — потому что знаешь, что то, что в тебе, оно и во всем, даже в том, что прежде казалось неодушевленным.

Несомненно, это же наведывалось и к китайским мудрецам — тем из них, кто был склонен к уединению среди невероятно прекрасных выщербленных скал (культура достигла уже таких высот, что завелись и такие субъекты). Только их души не были искалечены материализмом и научной картиной мира, и они смело заглянули правде в глаза: Это неуловимо, неизъяснимо и необъятно, затаено гораздо глубже, чем инь и ян, зовут его Дао и оно — первопричина всего на свете.

Оно потому такое непостижимое, что приходит из Великой Пустоты, в которой сокрыты корни всех вещей, и само оно — эта Пустота, и из этих корней, свершая свой Путь, Дао непрерывно творит мир. А то, что за всем видимым миром кроется Великая Пустота (пустота кромешная, еще более пустая, чем бездонное небо в солнечный день) — это и логически вполне резонно. Если не пустота — значит что-то, а если что-то — значит, не содержит того, что не оно, а если не содержит — какой же это корень всех вещей? Можно, конечно, возразить, что этим «что-то» может быть и сразу все на свете, — но тогда нет никакой свободы творчества, простора для свершения, а это недостойно Великого Дао. Что же касается сомнения: как это так, из пустоты, да вдруг вся Вселенная — так ведь на то это и Великая Пустота, Пустота Дао. И вообще — китайская философская мысль предпочитала иметь дело с истинами, которые непосредственно переживаются, а не с теми, которые логически выводятся и утрясаются в систему.

Простите, что заболтался. Отмечу лишь, что из такого мировосприятия проистекает глубокий символизм китайской культуры. Понятно, что Дао недоступно никакому умопостигаемому закону — к принципам его движения можно приобщиться лишь символически: например, благоговейно созерцая узор на драгоценный яшме — священном камне китайцев, или, взобравшись на самую-самую высокую гору — уловить волнообразные космические ритмы в вершинах множества окрестных скал. В яшме и в скалах запечатлелся Великий Путь Дао, как запечатлелся он во всей китайской культуре. Запечатлелся, но не застыл, а продолжает свое свершение, И все на свете — и человечество, и песчинка — соучаствует, по мере сил, возможностей и хотения, в этом свершении. Впрочем, это трудно прочувствовать таким европейским профанам, как мы с вами.

Ритмы космической энергии в горном пейзаже (фрагмент картины Ван Хоя, XVII в.)

Дао правит всем: не только природой, но и человеческим мышлением и человеческим обществом. Но воля человека тоже вовлекается в свершение Великого Пути Дао, имеет космическое значение. Причем воля не только деятельная, но и созерцательная — она даже больше способствует обретению благого дэ. Это давало вставшим на позиции даосизма (религии Дао) санкцию на то, чтобы с чистой совестью покинуть мир людей — стать отшельником. Правда, многие даосы были людьми состоятельными, и их отшельничество разделяло достаточное число слуг. Но и без учета материального фактора — позволить себе уединиться в горах тогда могли немногие, и не так уж много их было позднее — хотя бы в силу коллективистского китайского менталитета, делающего опутывающие человека общественные связи (в первую очередь семейные) почти неразрывными. Но, как мы еще убедимся, даосизм такая же неотъемлемая органическая часть китайского духа, как и конфуцианство. Особенно в области высокой культуры, философии.

Впрочем, были периоды, когда даосизм становился опорой для исконных, народных китайских верований — в противовес пришедшему извне буддизму. Но — еще один культурный парадокс — буддизм стал одной из наиболее распространенных в Китае религий только благодаря тому, что был интерпретирован на основании учения даосизма: такой духовный синтез и породил китайскую версию буддизма — чань-буддизм.

Кстати, еще раз уточним: уход даоса в отшельничество — это, конечно же, проявление нонконформизма, но ни в коем случае не бегство от мира. Вспомним: творческая воля человека — явление высшей космической значимости, если не равноценная воле Неба, то соизмеримая с нею. Существовала и существует сложнейшая система самосовершенствования и медитации, благодаря которой человек, внешне пребывающий в полном недеянии, приобщает свою волю к Великому Пути Дао, поддерживая этим гармонию мироздания. 

* * * 

Считается, что первым, кто письменно изложил открывшиеся ему основы учения о Дао, был мудрец по имени Лао Дань («Старый ребенок») — больше известный как Лао Цзы (Учитель Лао), умерший около 520 г. до н.э. Лао Цзы долгое время жил в чжоуской столице Лои, служил главным хранителем государственного архива. Однажды, повинуясь, очевидно, внутреннему зову, он оставил службу и уехал на буйволе куда-то на запад (распространенный сюжет китайского искусства). Пересекая границу, он, по просьбе начальника таможни, изложил свое учение в письменном виде в сравнительно небольшой книге «Дао дэ цзин» («Книге Пути и благодати»). Больше о нем ничего не слышали, но благодаря тому воздействию, которое оказало его сочинение на духовную жизнь Китая, Лао Цзы впоследствии был обожествлен.

Лао Цзы  
Основатель даосизма Лао Цзы верхом на буйволе покидает пределы Китая. Старинная китайская гравюра 

Другим прославленным даосом был Чжуан-цзы (369–286 гг. до н.э.). Некоторое время он занимал невысокую чиновничью должность (смотрителя плантации лаковых деревьев), потом бросил службу. Спустя годы отклонил предложение занять пост первого министра в огромном южном царстве Чу — с подкупающим прямодушием он мотивировал это тем, что «лучше беззаботно веселиться и развлекаться, валяясь в грязной канаве, чем находиться в ярме у правителя». До канавы, будем надеяться, дело не доходило.

Чжуан-цзы оставил потомкам знаменитый трактат, носящий его имя, и в наши дни доставляющий истинное удовольствие всем интересующимся. В нем и обзор древней китайской философии, и довольно едкая критика взглядов более современных ему мыслителей, в том числе Конфуция. А главное — изложение сути учения о Дао в непревзойденной афористической манере. Одна из самых известных притч — о том, как Чжуан-цзы спал и ему приснилось, что он бабочка, а проснувшись, не мог разобрать: то ли Чжуан-цзы очнулся ото сна, в котором был бабочкой, то ли бабочка видит сон, в котором она Чжуан-цзы. О стремлении конфуцианцев внедрить наиболее справедливые государственные установления он, как истинный даос, отозвался, что их цель — «вытягивать лапы уткам и отрубать ноги журавлям».

Однако на этом остановимся: даосизм учение захватывающее, но сложное и многогранное, и для приобщения к нему советую обратиться к названным первоисточникам и к трудам нашего замечательного исследователя китайской культуры В.В. Малявина.


КОНФУЦИЙ И КОНФУЦИАНСТВО 

Конфуций

Кун-цзы, или, на европейский лад, Конфуций (551–479 гг. до н.э.), первым удостоившийся почетного звания Учителя с большой буквы, родился в царстве Лу (том самом, которое было когда-то уделом Чжоу-гуна) в семье чиновника — ши. Он был из разряда тех людей, которые ни при каких обстоятельствах не ушли бы в горное отшельничество, разве что могли иногда помечтать об этом. Конфуций целиком был захвачен проблемами своего государства, и все его помыслы были о том, как добиться его благополучия. Он всегда горел желанием послужить отечеству не только словом, но и делом — но официальные назначения если и получал, то, как правило, невысокие и ненадолго. Слишком был прям и честен — до полной бескомпромиссности. И служить он хотел не ради чинов — честолюбие было ему совершенно чуждо: «Надо не стремиться занять высокую должность, а готовить себя к тому, чтобы с любым порученным делом справиться наилучшим образом».

Его идеи известны нам по книге «Луньюй» («Беседы и суждения»), составленной его учениками: в ней они описали свои беседы с ним, его поучения и афоризмы. Учитель был посвящен в учение о Дао (согласно преданию, встречался с Лао Цзы) — но склонности вдаваться в его глубины не имел. Его вообще мало интересовали вопросы метафизические: «Мы не знаем, что такое жизнь — что уж нам говорить о смерти?» Важнее всего для него было то, что Дао — источник этического, нравственного закона, который действует в первую очередь через сердца людей. Страстно всегда стремившийся к познанию, Конфуций считал, что оно необходимо для того, чтобы «следовать влечениям сердца, не нарушая правил» — т. е. чтобы сердце стремилось только к благим целям. Конечно, для этого одного познания мало, надо постоянно работать над собой, воспитывать и чувства, и волю: «Только самые умные и самые глупые не могут изменяться». Самосовершенствование не знает предела, не надо останавливаться, когда приходится «превозмогать себя».

Этическим идеалом для Конфуция был правильно воспитанный и правильно «конституирующий» себя, самоопределяющийся человек. Причем человек благородного происхождения — цзюнь-цзы, «сын правителя». Именно такие люди, от рождения приученные стремиться к добродетели ради самой добродетели, призваны управлять простецами, пекущимися преимущественно о своей корысти.

Ничто не ново под луной, и всякое новое — это хорошо забытое старое. Конфуций призывал получше изучать старое и корректировать по нему нынешние реалии. «Передаю, а не создаю. Верю в древность и люблю ее». «Исправление имен» — наиболее известная его политическая установка. Конкретизирует он ее довольно простовато: «Пусть государь будет государем, подданный подданным, отец отцом, а сын сыном». Но за каждым китайским иероглифом не только большая многозначность, но и не меньшая многозначительность. Конфуций сразу обозначает, что основополагающие принципы общественного устройства берутся из семейных отношений. В которых дело сына — во всем повиноваться отцу и любить его, дело отца — мудро управлять своими домочадцами и любить их. Непременно: не только повиноваться и управлять, но и любить. Различие между государством и семьей скорее количественное, чем качественное. Государство — это большая семья, государь — отец для всех. Тезис Конфуция «управлять — значит поступать правильно» означает, что правитель должен следовать не холодному расчету, а прислушиваться к наполненному человечностью сердцу. «Человечность» для него в первую очередь хорошо нам знакомое «не делай другому того, чего не желаешь себе». Благо людей — высшая цель правителя. Любовь, справедливость, великодушие, бескорыстие, верность — черты добродетели, которые должны служить ему мерой. Мудрец знал мир и понимал, что идеалы недостижимы — но «человечность всегда близко». Это та цель, к которой обязательно надо стремиться.

Государство — это слишком большая семья, чтобы с ней мог управиться один правитель. Ему нужны верные помощники. Такими помощниками, достойными того, чтобы называться цзюнь-цзы, он хотел воспитать своих учеников. Размышления о том, какими они должны для этого обладать качествами, какими принципами руководствоваться, занимают немало места в «Луньюй». Преданный помощник своего правителя не должен бояться говорить ему правду, не должен выдавать желаемое за действительное. Возражать, когда чувствует свою правоту. Для того чтобы успешно участвовать в управлении — надо хорошо знать людей, заботиться о них, воздействовать на них и добродетелями, и личным примером. Проявлять отвагу, не забывать о сострадании — и тогда они пойдут за тобой, не страшась трудностей. Надо верить в людей — «все они рождаются искренними, рассудительными и доброжелательными». Не надо жалеть времени на то, чтобы вникнуть в самую суть дела, внимательно выслушать для этого чужие мнения. Уметь выделить главное, не пускаться в сомнительные предприятия.

Конфуций. Старинный китайский рисунок  
* * * 

Чтобы и Небо было в помощь, необходимо, чтобы правильно выполнялись все религиозные и официальные ритуалы — и в этом нет мелочей (сам Конфуций был глубоко благочестивым человеком, помимо совершения всех положенных обрядов, перед всяким важным делом обязательно соблюдал пост).

Люди и во взаимоотношениях между собой должны следовать ритуально-церемониальным нормам — ли. Это понятие к тому времени уже имело свою историю. Во времена Шан и Западного Чжоу оно означало правила поведения, жизненный стиль аристократов, людей благородных. Учитель шел глубже: ли — это залог гармонии в обществе, а основа ли закладывается в семейной жизни: «Служить родителям по правилам — ли при их жизни, похоронить их по правилам — ли после смерти, приносить им жертвы по правилам — ли».

Благородный человек должен следовать нормам во всех сферах деятельности, но не превращать их в формальность, а вкладывать душу — это одно из правил — ли. «Без ли почтительность становится утомительна, осторожность становится трусостью, смелость — смутой, а прямота — грубостью». Когда действуют правила — ли, «государю управлять так же легко, как показать ладонь». Ему достаточно «почтительно сидеть на троне, и только» — потому что люди сами в своих делах следуют желаниям Неба. Интересно, что Конфуций считал необходимым дополнить воспитание благородного человека занятиями музыкой — чувство ритма и мелодии приобщали бы его к небесной гармонии (примерно в то же время Пифагор говорил о «музыке сфер»).

Традиционалист, Конфуций под людьми благородными понимал в первую очередь людей знатного происхождения. Но не однозначно: «Люди по природе в общем-то одинаковы; образ жизни — вот что их различает». Способности, заслуги могут помочь продвинуться любому человеку, а задача правителя — выбрать людей мудрых и достойных. На фоне тех процессов, что происходили тогда в Китае, — сходила со сцены клановая знать, и доверие все чаще оказывалось неродовитым ши, — установка Конфуция имела большое значения для будущего. Как и то, что прежний набор правил аристократического поведения — ли, был превращен Конфуцием в своего рода «морально-культурный кодекс», в какой-то степени ставший достоянием всех обитателей Поднебесной — понятие «благородного человека» звучит у Конфуция в значении, близком к современному. Ли стало для китайцев знаком их «фирменного отличия» от варваров. «Кто не знает ли, те имеют лицо человека, а сердце зверя» — эта высокомерно-шовинистическая поговорка могла прозвучать из уст любого китайца. Но в первую очередь ли, дополненное культом образованности и неустанной умственной деятельности, стало жизненной нормой сословия чиновников, без преувеличения можно сказать, главным орудием, обеспечившим успехи его практической деятельности, огромный его вклад в китайскую культуру и его долговечность. 

* * * 

Самого Конфуция, как мы уже говорили, высочайшим вниманием не баловали. Это не могло не огорчать — но не по честолюбивым мотивам. Он чувствовал себя способным сделать очень многое, справедливо осознавая, что Небо даровало ему и весомое дэ, и высочайшую культурность — вэнь. «Если бы меня взяли на службу, в течение 12 месяцев я бы навел порядок, а за три года все было бы в совершенстве» — это его слова.

Вот только при тогдашних реалиях царства Лу порядок в нем вряд ли навел бы даже Конфуций. Собственно, и царства-то уже как такового не было: придворная борьба низвела законного правителя на положение чисто представительское, а власть и территорию поделили, причем в неравных долях, три аристократических клана. Борьба между ними шла без всяких правил, и Конфуций, несмотря на свою известность и авторитет, ни у кого не пришелся бы ко двору. «У людей с красивыми словами и притворными манерами мало человеколюбия», «человек, который прикрывает свою внутреннюю слабость грубыми и высокомерными манерами, не лучше, чем вор», — подобные заявления не стоило делать во всеуслышание.

Так что, хотя, по признанию самого Учителя, к 50 годам «познав волю Неба», он «внимал чутким ухом», не призовет ли его эта воля на великие свершения — ждал напрасно. Но зато оставалось много времени на занятия с учениками. Учитель любил их как своих детей, знал их особенности и находил для каждого свою манеру общения. Иногда гневался, мог угостить палкой (тогда это было в порядке вещей — ученик мог поднести это орудие воспитания наставнику в нарядной упаковке в виде подарка). Но такое случалось нечасто. В споре Конфуций всегда был готов признать правоту ученика, радовался, когда мог убедить его в своей правоте, если же убедить не мог — тактично откладывал разговор до следующего раза.

Нечего говорить, что молодые люди отвечали Учителю взаимностью. Большинство из них неплохо усвоили его наставления, старались придерживаться преподанных им моральных норм даже занимая высокие посты (не всегда, конечно, это удавалось). Собственно, почти всем, что мы знаем о Конфуции, мы обязаны его ученикам, написавшим «Луньюй». 

* * * 

Послужной список Конфуция невелик. В молодости вел учет запасов зерна и выбраковывал скот. В зрелые годы, получив заманчивое предложение занять высокий пост от незаконно захватившего власть правителя — отказался. Некоторое время состоял в нештатных советниках у младшего сына одного из легитимных правителей. Потом состоялось официальное назначение при дворе самого князя. Конфуций было воодушевился — но потом понял, что это всего лишь почетная фикция. Расстроившись и вознегодовав, Конфуций с несколькими учениками покинул Лу.

Тринадцать лет перемещался он по Поднебесной. Кое-где его награждали деньгами, но не назначали на должность. Где-то давали должность, но Учитель не мог переносить нравы при тамошнем дворе (например, когда царская жена сожительствовала с собственным братом). Или требовалось пойти против своих принципов — чего учитель сделать органически не мог. Когда он узнал, что его любимый ученик Цю, назначенный на высокую должность (учеников Конфуция брали на службу охотно), повысил налоги — то громогласно раскричался: «Цю не мой ученик! Бейте в барабан и выступайте против него!»

До нас дошла горестная фраза, касающаяся собственной судьбы: «Неужели я подобен тыкве-горлянке, которую можно только подвешивать, но нельзя есть?». Но, наконец, состоялось назначение в родном Лу. Встретили Конфуция с почетом, но подробностей о службе известно очень мало. За несколько лет до смерти он вышел в отставку. Занялся литературной работой: подобрал песни для не раз уже цитированного в этой книге сборника «Шицзин» — он часто восторгался немудреным народным творчеством. Возможно, историческая хроника «Чуньцю» («Весны и осени»), давшая название целой эпохе, принадлежит его кисти. Много времени тратил на занятия с вновь набранными учениками. Прежние вошли уже в зрелые годы. Кто-то получил высокий пост, а кто-то скончался — к неподдельному горю Учителя. «Это Небо послало смерть!» — воскликнул он, когда узнал, что один из них погиб во время мятежа, пытаясь защитить правителя.

Наконец, пришел и его черед — Конфуций умер в 72 года. Незадолго он был уже буквально при смерти, и тогда разыгралась примечательная сцена. Больной Учитель был в беспамятстве, и окружавшие его ученики решили с самыми лучшими, намерениями разыграть спектакль: обрядились в одеяния министров, чтобы он, очнувшись, решил, что его заслуги, наконец, отмечены и он умирает в самой высокой должности. Но Конфуций, придя в себя и все поняв, пожурил их: «Неужто вы могли подумать, что для меня лучше умереть в окружении вельмож, чем среди вас?».

Ученики соблюдали самый долгий из положенных траур по своему Учителю — 25 месяцев. Все это время они жили в шалаше у его могилы, а один провел в нем еще такой же срок. Сочиненная ими эпитафия гласила: «От рождения человечества до наших дней никогда не было ему равных».

Дома потомков Конфуция в его родном городе Цюйфу 

Их привязанность к Учителю понятна. Конфуций всегда был общительным, дружелюбным, искренним человеком, наделенным сдержанным («английским») юмором. Он был страстным участником соревнований по стрельбе из лука, любил рыбную ловлю, любил петь, слыл большим знатоком музыки. Сам с удовольствием играл на цине — струнном музыкальном инструменте наподобие лютни. Беседы с ним были истинным наслаждением для друзей и учеников. Для него же самого беседы были больше, чем простым времяпрепровождением: «Не поговорить с человеком, который достоин разговора, — значит потерять человека. Говорить с человеком, который разговора недостоин, — значит потерять слова. Мудрый не теряет ни людей, ни слов». 

* * * 

В более позднее время большой вклад в развитие конфуцианской мысли внес Мэн-цзы (около 372–289 гг. до н.э.). Как и Учитель, он верил в главенство доброго начала в человеке, что в каждом от рождения заложено то, что Кант определил как «нравственный императив» и что каждый, должным образом устремив свою волю, может уподобиться прославленным мудрецам древности. Люди становятся злыми только из-за несносных жизненных условий, в какие они попадают по вине дурных правителей. Будучи почитателем традиции, он считал, что религиозный ритуал особенно важен тем, что проводит границу между властью Неба на земле и «зоной ответственности» человека.

Граница, но не по «праву рождения», проходит и между верхами и низами. При этом основная цель государственного управления — «следование чаяниям народа», народное благо. Мэн-цзы признавал даже право народа на восстание, на свержение государя, непозволительно отклонившегося от принципов «благого правления».

Мэн-цзы разработал много практических рекомендаций по устройству наилучшего порядка владения землей, сбора налогов, организации управления. Государи охотно приглашали его к своим дворам, щедро награждали за советы. Но официального назначения он так и не получил — наверное, оттого, что, подобно Учителю, был бескомпромиссен в своих нравственных суждениях.

Со временем сложилось развитое конфуцианское направление мысли. Первыми, кто способствовал ее широкому распространению, были «странствующие ученые». Выходцы из чиновной среды, они, не получив должности или утратив ее, переселялись с места на место, преподавая всем желающим знания по «Шицзину», «Луньюю», «Шуцзину» и другим древним и более современным книгам. Иногда они находили приют даже при дворах князей и правителей уделов, где находились на правах «гостевых советников».

Потом стали появляться школы, ко II в. до н.э. сложилось «Тринадцатикнижие» — конфуцианский канон, непременная база знаний каждого китайского чиновника, без которой невозможно было сдать экзамен на первую ученую степень (в лучшие для Поднебесной времена стать чиновниками могли только шэньши — обладатели ученой степени).

Конфуцианство, постоянно развиваясь и блюдя традиции, оставалось господствующей государственной идеологий вплоть до 1949 г. — года образования КНР (на Тайване оно и поныне в большом официальном почете). А как учение, вобравшее в себя и осмыслившее основы китайской ментальности — конфуцианство «живее всех живых».


ДРУГИЕ ШКОЛЫ КИТАЙСКОЙ МЫСЛИ 

Оригинальным мыслителем был Мо Ди, или Мо-цзы — «учитель Мо» (479–400 гг. до н.э.). Он, как и Конфуций, стремился к конкретным делам, но карьеры не сделал. Однако создал свою школу, одно время довольно авторитетную. В XX в. удостоился от некоторых исследователей звания «китайского Ленина».

Судя по многим высказываниям мыслителя, он любил людей как мало кто до него — но в этой любви, как мы увидим, действительно было что-то большевистское: еще больше, чем живых людей (которым он искренне желал счастья), Мо-ди любил людей идеальными — такими, какими они должны быть, — для чего их надо заключить в благодетельные для них рамки.

По образованию Мо Ди был конфуцианцем, но он резко разошелся с учителями по одному из коренных вопросов: он не был приверженцем традиций. Нерушимые семейно-клановые связи, дорогостоящие погребальные обряды и длительный траур, даже деление людей на богатых и бедных, «своих» и «не своих» (в индивидуальной психологии) — все это было не по нему. Чем тратиться на погребальный обряд — не лучше ли устроить скромные похороны, а вырученные деньги отдать живым беднякам? Если редкостные произведения искусства, изысканные блюда, мастерское исполнение музыкальных произведений недоступны каждому — зачем они? Мо Ди приходил к левацки-коммунистическому нивелированию человека.

У него был и свой взгляд на историю. Люди добры по природе, стремятся любить друг друга — но в стародавние времена они ничего не умели, жили порознь и плохо, а потому враждовали и были не лучше зверей. Наконец, договорившись между собой (каким образом — не разъяснялось), они избрали правителя, сделали его объектом нереализованной до той поры потребности во всеобщей любви — и благодаря этому стали создавать цивилизацию, плоды которой позволили всем жить в равном достатке и во взаимной любви.

Это было что-то вроде описания «золотого века», который существовал во времена мифических царей древности, в первую очередь при усмирителе потопа Юе. Но к этому и надо вернуться. Простая одежда, простая здоровая пища, небольшие одинаковые дома, забота друг о друге — что еще нужно человеку? А если кому-то этого мало — это люди опасные, к ним надо приглядываться, а в случае чего — незамедлительно доносить властям.

Власти же должны обращать особое внимание на тех из младших по званию, кто выказывает особые способности (в том числе в отношении бдительности) — чтобы сделать из них своих соратников по борьбе за всеобщее счастье. В конце концов, само Небо с нами: оно поровну расточает всем свой свет и благодатную влагу, а по установленным им законам мировой гармонии кара неизбежно постигнет тех, кто не признает «всеобщей любви».

Так Мо-цзы гениально проницательным оком узрел некоторые грядущие социально-политические реалии, в том числе те, что установятся при человеке, чье имя звучит очень похоже на его.

Но в его время «утилитарный расчет на то, что взаимная выгода (все любят всех, что ж здесь плохого?!) подвигнет людей принять его схему жизни, натолкнулся на упорное неприятие тех, кто привык больше любить своих, чем чужих, и тем более тех, кто любил хорошо поесть и развлечься, если это оказывалось возможным» (Л.С. Васильев). Последователи Мо Ди организовали замкнутые секты, спаянные строжайшей, имеющей религиозную основу дисциплиной. Они, подобно учителю, были принципиальными противниками войны — но, как и он, отлично владели искусством кулачного боя, и в той обстановке постоянно вспыхивающих конфликтов частенько отправлялись отстаивать чье-то правое дело.

Великий даос Чжуан-цзы пришел к заключению, что «Мо-цзы не любил людей». Но думается, он ошибся — просто это была любовь с некоторыми «идеологическими извращениями». 

* * * 

Философы-легисты, или, более доходчиво, «законники», отрицали присутствие доброго начала в человеке даже в потенциальном зародыше, — разве что за редкими исключениями, — а потому исходили из того, что любить человека не за что: от него надо лишь добиваться, чтобы он служил интересам власть предержащих — когда поощрениями, но чаще суровыми карами. «Слабый народ, сильное государство» — вот наиболее говорящий их лозунг.

Это были не отвлеченные теоретики, а в первую очередь деятельные практики. А законниками («фа-цзя») их прозвали несправедливо. «Делай, что приказано, и не рассуждай» — таким еще образом можно сформулировать их основную общественную позицию. Позицию, в общем-то, перекликающуюся с особенностями китайской юстиции — на которых, по случаю, давайте остановимся.

Писанные законы в старом Китае не были в чести. Когда в 536 г. до н.э. один князь свел таковые в кодекс и приказал поместить их текст на специально отлитых бронзовых табличках, один из вельмож стал смело протестовать. Доводы его были весомы: прежние достойные подражания повелители полагались не на иероглифы закона, а на свое чувство справедливости, на честность и беспристрастность своих приближенных. А «когда люди знают законы, они перестают испытывать трепет перед властями. В них просыпается мятежный дух, и они начинают прибегать к словесным уловкам».

Большинство дел старались решить «среди своих», например, внутри клана. Если уж тяжба выносилась на суд, то судья обычно знал участников процесса лично, знал их общественный вес и выносил приговор и по справедливости, и с учетом всего прочего (в том числе полученных подношений).

На высших аристократов управу найти было трудно. Хроники повествуют, как один князь, когда гонец устно передал ему сообщение, которое он желал сохранить в тайне, приказал перерезать горло семи случайным свидетелям. Некий вельможа, взобравшись на башню, стал развлекаться, стреляя из лука по прохожим; другой приказал умертвить не угодившего повара. И эти преступления остались безнаказанными. Правда, тот факт, что они попали в исторические хроники, говорит о том, что и для своего времени эти случаи были вопиющими.

Наверное, представления о жестокости китайских пыток и казней несколько преувеличены. В древнейшие времена, действительно, людей иногда лишали жизни изощренно, и тот, кого сварили живьем, испытал еще не самые страшные мучения. Впоследствии при вынесении смертного приговора для большинства случаев стали ограничиваться удушением шелковым шнурком, отсечением головы или разрубанием тела пополам на уровне талии (для чего использовалось некое подобие гильотины — закрепленное на шарнирах острое лезвие) — хотя имелись и региональные особенности. Самым жестоким образом каралась государственная измена, в том числе умысел против особы государя: предателя медленно разрубали на части, причем палачи гордились своим искусством, когда частей было уже много, а человек все еще не испускал дух.

Менее тяжкие преступления карались нанесением увечий: отрубались конечности, отрезались уши, нос, совершалось оскопление (этой каре подвергся великий историк Сыма Цянь). Наиболее же распространенным наказанием были удары бамбуковой палкой с градацией: сколько ударов, легкой или тяжелой палкой они наносятся, по какой части тела — пяткам, бедрам или заду. Тюремного заключения как такового не было, в узилище люди обычно пребывали только в ожидании суда. Конечно, повелитель мог заточить кого-то в башню — но это уже «хозяин-барин». Часто применялись каторжные работы, ссылка.

Вот в таком правовом поле и стали разрабатывать свои концепции государственного управления «законники»-легисты — стараясь незамедлительно применить их на практике.

Шэнь Бухай (400–337 гг. до н.э.), министр царства Хань, в своих трактатах много внимания уделял личности правителя, тому, какими качествами он предпочтительно должен обладать, какими принципами руководствоваться. Повелитель никогда не должен проявлять торопливость, ему следует точно и весомо излагать свои мысли, не выказывать своих чувств. Лучшая позиция: держаться любезно, но при этом трезво и бесстрастно обдумывать свое решение — вслед за которым должны следовать решительные действия. Не надо без надобности демонстрировать ни ума, ни власти — но пользоваться тем и другим надо в полной мере. Своим подчиненным надо предоставлять свободу действий — но в то же время зорко их контролировать. Простой народ оставался как бы вообще вне поля зрения мыслителя.

Всесильный министр недавно полуварварского царства Цинь (сам уроженец Вэй, дальний потомок тамошнего царского рода), знаменитый Шан Ян (390–338 гг. до н.э.) отличался более широким кругозором. Он думал не только о совершенствовании аппарата управления — многие его размышления посвящены тому, что же собой представляет народ и до какого состояния его необходимо довести. Шан Ян говорил даже о «победе над народом».

Похоже, он был хорошо знаком с идеями Мо Ди — люди предстают у него некоторой бесцветной усредненной массой. Человек по сути своей порочен и глуп, и глупость — ценнейшее из его качеств, потому что скудоумными проще управлять. Людей надо опутать строго регламентирующими все их существование установлениями — это сузит пространство принятия самостоятельных решений, ослабит их волю, разобщит. Взаимное доносительство, коллективная (семейная, соседская) ответственность за проступок одного — необходимые условия для успешного управления.

Современный памятник Шан Яну 

Вот образчик шаняновского законотворчества: «Каждый, кто не донесет на преступника, будет разрублен на две части; каждый, кто донесет на преступника, получит такую же награду, как и обезглавивший врага, каждый, кто укроет преступника, получит такое же наказание, как и тот, кто сдался врагу».

Главные сферы деятельности, благодаря которым существует государство, это земледелие и война. Им и надо уделять особое внимание. А такое неизбежное зло, как нувориши-торговцы, землевладельцы-«приватизаторы», думающие только о своем интересе, никчемные заучившиеся искатели истины — «странствующие ученые», охарактеризованные как «паразиты общества» — вся эта публика должна быть объектом самого пристального и настороженного внимания.

Однако именно Шан Ян во время своего министерства узаконил частную собственность на землю. Но сделал он это для того, чтобы подорвать семейно-клановые связи и этим еще больше подчинить крестьян государственному интересу.

Шан Ян существенно усовершенствовал административный аппарат. Его главная новаторская заслуга, сказавшаяся на всей истории Китая, и не только Китая — это введение «табели о рангах», четкой иерархии ступеней служебной лестницы. Младший ранг — первый. Старший — восемнадцатый. В Российской империи счет был обратный — от четырнадцатого до первого. При этом чем выше продвинулся чиновник, тем больше ему полагалось дополнительных льгот — не только материальных, но и престижных (к таковым относились, например, цвет парадного шелкового халата и число лап у вышитого на нем дракона). В результате нововведения усиливалось служебное рвение и росло чинопочитание. Шан Ян сделал еще один остроумный ход: богатые «частники» могли покупать себе довольно высокие ранги за очень большую плату. От этого и пополнялась казна, и втягивались в государственную орбиту эти опасные корыстолюбивые элементы (ранг — это не только почести и льготы, ранг еще и обязывает). Еще Шан Ян лишил аристократию права наследования высших административных постов — за что (в том числе), как увидим, жестоко поплатился.

Деятельность Шан Яна немало способствовала тому, что Цинь стало сильнейшим царством в Поднебесной. Правда, в этом немалая заслуга и его повелителей, которым хватило ума и гибкости, чтобы успешно сочетать жесткие легистские установки с гуманными конфуцианскими, взывавшими в первую очередь к сердцу человека, к доброму началу в нем.

Но и в конфуцианстве происходили подвижки в сторону легизма. Примечательны в этом отношении труды конфуцианца Сюнь-цзы (313–238 гг. до н.э.), младшего современника Мэн-цзы. Побывав в Цинь, он пришел в восторг от реформ Шан Яна и привнес в конфуцианство момент трезвого практического расчета. Он не смог отказаться от фундаментального конфуцианского постулата о доброй природе человека, но под влиянием легизма стал делать упор на то, что человека надо «правильно воспитать — а для этого допустимы и весьма жесткие методы.

Сюнь-цзы даже внес свои уточнения в устоявшийся образ Конфуция, воспользовавшись для этого недостоверными слухами, которые сопутствуют памяти о всяком великом человеке. Будто Учитель, во время своего недолгого пребывания на высоком посту в Лу, приказал казнить «странствующего ученого» Мао не за какое-то преступление, а только за то, что тот своими речами «смущал умы».

Вероятно, под влиянием легизма Конфуцию стали приписывать и такую чудовищную жестокость. Будто бы увидев во время инспекционной поездки выступление акробатов, он приказал… отрубить им руки и ноги. Оказывается, это был день, когда следовало совершить жертвоприношения, и всякие развлечения были недопустимы. Но установление это было настолько древним, что все о нем давно забыли — помнил только такой мудрец, как Конфуций. Но он не счел незнание оправданием — воля Неба священна, и нарушивший ее виновен в любом случае. Бесспорно, это не что иное, как бессовестное использование имени Учителя для пропаганды чуждых ему идей. 

* * * 

На примере даосов мы могли убедиться, что наряду с «державной», этатистской общественной установкой существовала и противоположная — некоторые люди предпочитали уходить от общества куда подальше («странствующие ученые» в виду не имеются — они были, с оговорками, Преимущественно конфуцианцами).

Аскеты-отшельники существовали в Поднебесной с древнейших времен (возможно, под индийским влиянием). Первые известные нам имена — Бои и Шуци относятся еще к поздним шанским временам.

Отшельники Бои и Шуци 

Но были и мыслители, понимавшие бегство от общества несколько иначе. Многим покажется очень симпатичным такое течение, как янчжуизм. Его основоположник Ян Чжу (440–360 гг. до н.э.), происходивший из бедной крестьянской семьи, много странствовал и в какой-то момент озарился открытием, что умирают и умные, и глупые, и богатые, и бедные — а потому зачем напрягаться, множа знания и добродетели? Зачем уподобляться Конфуцию — которого Ян Чжу назвал «самым бестолковым и суетливым из всех людей»? Живи, пока живется, тем более, что, как рассудил мыслитель, никакого бессмертия тоже нет — «после смерти ничего не будет, кроме гниющего тела». Даже благо Поднебесной не стоит того, чтобы ради него отказываться от немудреных наслаждений и утех. Отметим, что грек Эпикур жил столетием позже. 

* * * 

Интереснейшим явлением в культурной жизни Китая стала образованная во 2-й половине IV в. до н.э. в царстве Ци «академия Цзися», куда просвещенные повелители приглашали виднейших мыслителей самых разных направлений со всей Поднебесной. Все они получали высокое придворное звание и щедрое содержание.

Особенно желанными гостями были даосы и представители близких к ним течений. Путь их лежал преимущественно из южного царства Чу — именно там, на юге, были наиболее сильны индийские ведические веяния.

Одним из них был ученый Цзоу Янь (305–240 гг. до н.э.) — фигура загадочная, собственно ему принадлежавших текстов до нас не дошло, но судя по тому, что писали о его трудах другие авторы, вклад его в китайскую философию и различные области знания огромен. Ему принадлежит глубокая философская разработка учения о силах инь и ян и о пяти первоэлементах у-син (это вода, огонь, дерево, металл и земля). Берущее от него начало направление получило название «школа Иньянцзя», т. е. школа, основанная на учении о силах инь и ян.

В учении об у-син Цзоу Янь осмыслил их как силы и элементы, участвующие в образовании материального мира, установил между ними сложную диалектическую связь «жизни-смерти», а потом распространил их влияние и на человеческое общество (в работе «Круговорот моральных качеств пяти движущих начал»). Дерево рождает огонь, огонь рождает землю (пепел), земля рождает металл, металл рождает воду (о чем свидетельствуют капли росы, появляющиеся на металлической поверхности), вода рождает дерево — этим замыкается круг жизни. Что же касается смерти и уничтожения, то дерево побеждает землю, земля побеждает воду, вода побеждает огонь, огонь побеждает (плавит) металл, металл рубит дерево.

Установив символическую связь между первоэлементами и сменявшими друг друга правившими династиями, Цзоу Янь соотнес круговорот у-син с ходом исторического процесса: династия Ся (дерево) была свергнута династией Шан (металл), а ту ниспровергла династия Чжоу (огонь). Будущее предоставило достаточно поводов для продления этой цепочки — а мудрецы проявили немало изворотливости, чтобы подогнать практику под теорию.

Видно, немало постранствовав по свету, многое повидав и услышав, Цзоу Янь выступил со смелым космополитическим утверждением: Поднебесная — это лишь девятая часть одного из девяти континентов. Где уж он насчитал их так много, неизвестно, но если принять эту посылку как в принципе верную — выводы можно было сделать довольно неприятные, если не сказать опасные. Китайцы всегда считали, что их страна «находится в средоточии того, что освещает солнце и луна, и посему все живое взращивается здесь в полноте своих свойств. Люди здесь по натуре уравновешены и добры, почвы плодородны, растительность разнообразна. Земли же варваров расположены по краям, и жизненные свойства вещей там ущербны. А потому в их землях не рождаются мудрые мужи» (Бань Лу, историк I в. н.э.).


БОРЮЩИЕСЯ ЦАРСТВА КТО СОЗДАСТ ИМПЕРИЮ? 

В Поднебесной вновь назревали перемены. Консолидировав свои внутренние силы, наиболее мощные царства поглотили практически все слабые. И домен чжоуского вана, и родина Конфуция Лу превратились в небольшие анклавы, да и те существовали только благодаря тому, что фавориты отдавали дань исторической памяти. Дело шло к тому, что локальные противоборства, сдерживаемые какими-то общепризнанными установлениями (пусть и постоянно нарушаемыми — но все же имеющими под собой священную чжоускую основу), должны были перерасти в битву гигантов. А когда в игре стократ возрастают ставки, кто помнит о правилах?

Характер войн изменился. Как следствие демографического взрыва и наступления железного (а потом и стального) века, основную ударную силу армий составляли массы пехоты, поставляемые в качестве кровавой дани крестьянскими общинами. На вооружении у пеших воинов были арбалеты, мечи и пики. Сказочно прекрасные колесницы ускакали в предания — их сменила конница. Новый род войск, перенятый у кочевников, в большинстве армий не был многочисленным — но окраинные царства, которые поближе к степям, уже научились использовать его весьма эффективно. Появились военные флоты — морские и речные (на Хуанхэ и Янцзы было где развернуться). Битвы становились ожесточеннее. Бывало, что победители учиняли беспощадную расправу над пленниками — и тогда счет шел на десятки, даже на сотни тысяч трупов.

Китай в эпоху борющихся царств 

Выяснилось, что культурно неполноценные окраинные царства имеют преимущество над интеллигентными старожилами Чжунго не только за счет кавалерии. Не слишком связанные традициями, они могли смелее проводить реформы, ведущие к усилению центральной власти — а это было фактором не только экономического подъема, но и роста военной мощи. Один из реформаторов-легистов, насмехаясь над теми ревнителями старины, которые постоянно оглядывались на «золотой век» Шан и Западного Чжоу, поведал следующую притчу. Пахавший в поле крестьянин вдруг увидал такое зрелище: стремительно несущийся заяц налетел на дерево, да с такою силой, что тут же испустил дух. Мужик подобрал нежданную добычу, после чего забросил всю работу и стал ждать другого зайца. Может быть, до сих пор ждет — если с голоду не помер. 

* * * 

Достаточно достоверная история западного царства Цинь, о котором мы не раз уже имели возможность упомянуть, начинается в 897 г. до н.э., когда вождь небольшого полукочевого племени получил от чжоуского вана небольшой удел для того, чтобы разводить лошадей для царского войска. А когда потомок этого вождя в 770 г. до н.э. помог чжоускому царевичу перебраться на восток, в Ло-и, после чего Чжоу стало Восточным, а царевич ваном — в награду за помощь глава удела был объявлен полноправным князем — чжухоу.

Княжество постоянно воевало: на севере и западе с кочевыми хунну, на других направлениях — с соседями по Поднебесной. И хотя уроженцы Чжунго никак не хотели принимать за своих вчерашних полуварваров, даже знати которых неоткуда было набраться настоящего ли — воевали те успешно. С конями, отличным средством быстрого нападения, они управлялись умело, а собственная их территория, испещренная реками и взгорьями, была практически неприступна. Для защиты от Цинь соседнее Вэй возвело даже высокий земляной вал — возможно, использованный впоследствии при строительстве Великой стены, — но это вряд ли существенно помогло.

Мало-помалу циньцы облагораживались. В 394 г. до н.э. были запрещены человеческие жертвоприношения, которыми сопровождались похороны почившего государя. Когда же правитель Сяо-гун в 359 г. до н.э. пригласил Шан Яна — дела пошли в гору (хотя во время первой аудиенции князь натурально уснул, и лишь по итогам нескольких последующих бесед выразил приглашенному полное доверие). Мы уже затрагивали проведенные тогда реформы — рассмотрим еще некоторые их моменты.

Доминантой преобразований была замена в делах управления удельной знати на подчиняющихся центру чиновников. Была отменена система колодезных полей, бывшая основой экономической силы и относительной независимости аристократии. Теперь малая семья, наделенная землей и владевшая ею фактически на правах частного собственника (напомню, была разрешена свободная купля-продажа земли), стала базовой ячейкой крестьянского мира.

Ячейки эти были связаны в пятки и десятки, с некоторыми элементами самоуправления, а в соответствии с легистскими принципами — еще и с круговой порукой и с обязанностью доносить друг на друга. Какова была ответственность за ослушание — мы уже знаем. Если большая семья отказывалась разделиться на отдельные семейные пары с детьми — она должна была или платить повышенные налоги, или переселиться на необжитые земли.

Цинь, как царство окраинное, располагало немалыми пустующими просторами. Шан Ян установил очень льготные условия для переселенцев, и немало запряженных волами повозок со скарбом и детишками потянулось из перенаселенных центральных районов Поднебесной.

Страна была разделена на уезды, в которых управляли всеми делами и собирали налоги чиновники. Чиновный люд тоже был связан круговой порукой и тоже обязан был заниматься доносительством, — как на подопечное население, так и друг на друга, — и слушался своего начальства беспрекословно. Тех, кто выказывал недовольство реформами, или обращали в рабов, или отправляли на целину. В делопроизводстве был заведен строжайший порядок — все отдаваемые распоряжения должны были обязательно письменно фиксироваться. Велся подробнейший учет материальных ценностей — буквально до последнего собранного зернышка.

Подданные были изрядно запуганы. Еще бы — ослушавшись какого-то указа, был строго наказан даже наследник престола: Шан Ян приказал отрезать нос его воспитателю. Педагога постигла кара за дурное исполнение своих обязанностей — воспитание подопечного, а для царевича это было величайшим унижением.

Шан Ян постоянно заботился об укреплении военной мощи царства. Этому служила и введенная им система рангов. Преимущества имели те, кто отличился в сражениях. Указ гласил: «Тот, кто отрубил одну голову, повышается на один ранг» (об обычае отрубать головы убитых врагов уже говорилось — они представлялись для подтверждения заслуги. Но того, кто приносил голову «чужого» трупа, ждала жестокая казнь). Циньская армия славилась и на всю Поднебесную, и среди окрестных варваров. Страну окрестили даже «царством тигров и волков».

Сын Неба, чжоуский ван, отмечая успехи царства, в 343 г. до н.э. наградил Сяо-гуна титулом гегемона — ба. Возможно, отчасти, чтобы напомнить лишний раз, что он все же номинальный повелитель всей Поднебесной, и успешное управление одним из царств — заслуга и перед ним. Позднее в знак своей благосклонности Сын Неба послал преемнику Сяо-гуна жертвенное мясо.

Несмотря на царившие в Цинь драконовские порядки, простой народ, похоже, на жизнь не жаловался. Крестьяне были ограждены от самоуправства аристократов, получили право свободно распоряжаться своей землей — а возможные негативные последствия частнособственнических отношений еще не успели сказаться. Те, кто ходили на войну, могли вернуться с немалой добычей, а то и получить ранг.

Вот кто имели основания чувствовать себя обиженными — это многие аристократы, те, кто не успел перестроиться с положения местного наследственного владетеля на положение подданного.

Когда в 338 г. до н.э. Сяогун скончалсй, Шан Яну припомнили все: наследник — нанесенное ему оскорбление, аристократы — утраченные позиции. Министра обвинили в заговоре, и при попытке скрыться он был убит. Тело его было разорвано колесницами. Но реформы Шан Яна были необратимы, и по-прежнему победоносна была циньская армия.

В 324 г. до н.э. князь Цинь решился на поступок — провозгласил себя ваном, государем, равным по титулу Сыну Неба (правда, до этого то же самое проделали повелители Ци, Вэй и Хань). А его первый министр Чжан И стал заключать союзы для борьбы с могущественным южным царством Чу. 

* * * 

Чу, распространившись далеко за Янцзы, было больше всех по территории, имело немалое население, но жители «срединных» царств относили и его к полуварварским. Населенное с древности этнически близкими к китайским племенами, оно все же не усвоило в полной мере высокую культуру Шан и Чжоу. Правда, сюда часто переселялись целые кланы северной знати, потерпевшие поражения в усобицах — их принимали с почетом.

Здесь были сильны индо-иранские культурные влияния. Наверное, поэтому в Чу больше, чем где-либо, распространение получила даосская мысль (о значении для зарождения даосизма индоарийской ведической традиции мы уже говорили). Но достоянием многих она стать еще не могла, в царстве преобладали шаманистские верования.

Тем не менее именно здесь творил один из первых лирических поэтов Китая Цюй Юань (340–278 гг. до н.э.), автор знаменитых «Чуских строф». Его творчество и его трагическая судьба оставили заметный след в культуре Китая. Оклеветанный недругами, поэт бросился в реку и утонул. Перед этим он написал поэму «Скорбь отлученного», в которой поведал о своей полной невиновности и о своих душевных страданиях. В память о Цюй Юане стали устраиваться ежегодные чрезвычайно красочные лодочные гонки — они до сих пор проводятся на Тайване.

В Чу зарождалась живопись на шелке — одно из прекраснейших достижений китайской культуры. И первый известный по имени цирковой артист Сюн Иляо тоже из Чу. Однажды его мастерство определило исход большого сражения: перед его началом на виду у вражеских воинов он принялся жонглировать сразу девятью шарами, заронил в их души неуверенность в своих силах — и чуская рать одержала славную победу (нечто подобное произошло в 1066 г. при завоевании Англии перед решающей битвой при Гастингсе — там нормандский певец и жонглер Тайфер на полном скаку подбрасывал и ловил три меча).

Военная мощь Чу неуклонно росла. Здесь, как и в Цинь, силовыми легистскими методами проводились широкие реформы. Их дух не мог не сказаться на внешней политике: с соседями Чу вело себя бесцеремонно, его воины не знали пощады. В Чу прославился знаменитый полководец древнего Китая У Ци. 

* * * 

После некоторого спада, сменившего расцвет, связанный с деятельностью Хуань-гуна и Гуань Чжуна, опять на подъеме было восточное царство Ци. Его столица Линьцзы была, возможно, самым процветающим и многолюдным городом Поднебесной того времени. Что касается культурных достижений, мы уже говорили о замечательной «Академии Цзися». Во внешней политике царство умело лавировало между тяжеловесами Цинь и Чу, используя для этого союзы с теми тремя царствами, на которые распалось когда-то северное Цзинь — с ними легко было дружить против полуварваров. Ведь Ци было сильнейшим и наиболее влиятельным царством из числа чжоуских сторожилов — «конфуцианцев», тех, что составляли Чжунго — все остальные лидеры представляли вчерашнюю бескультурную периферию. Только армия Ци могла тягаться с ними на равных на поле боя.

Впрочем, словами «варвары», «полуварвары» бросаться следовало уже осторожней. Культурой Чжунго все глубже проникалось не только население таких царств, как Цинь и Чу. Некоторые кочевники, ранее постоянно фигурировавшие в хрониках как агрессивные чужаки — такие, как северные жуны и ди, и даже южные, совсем не родственные китайцам племена, — с IV–III вв. до н.э. перестают упоминаться. Подвергшись китаизации, они интегрировались в Поднебесную, и если и ощущали еще некоторое время свою чужеродность, то преимущественно на бытовом уровне. 

* * * 

В течение 130 лет Цинь участвовало более чем в 50 войнах, в которых, по некоторым оценкам, погибло около полутора миллионов человек. В 314 г. до н.э. циньский правитель надолго обезопасил свою страну с запада, нанеся жестокое поражение союзу кочевых племен. Через три года была занята плодородная Сычуаньская котловина (в настоящее время — одна из основных житниц Китая). Царство уже вело войны на империалистический манер: их целью был захват территорий для эксплуатации природных ресурсов, например, рудных месторождений и удобных пастбищ для своих лошадей.

В 256 г. до н.э. Цинь совершило деяние, которое не стоило ему почти никаких усилий, но имело эпохальное историческое значение: был аннексирован домен чжоуского вана, а соответственно ушла в историю великая династия, символом которой был ярчайший из первоэлементов — огонь. Если в начале эпохи Борющихся царств было около двадцати государств, то теперь их оставалось только семь.

Основной символ духовного величия Сыновей Неба, чжоуских ванов, — девять священных бронзовых треножников, перешел к вану циньскому. Теперь он приносил жертвы Небу — Шанди в своей столице Сяньяне.

В 246 г. до н.э. престол Цинь перешел к тринадцатилетнему Ин Чжэну, будущему первому императору Поднебесной Цинь Шихуанди (259–210 гг. до н.э.). С происхождением юного вана не все ясно. К власти его привел главный министр Люй Бувэй: человек одаренный, умелый администратор и в то же время крупный торговец — единственный случай за всю многовековую историю Китая, когда представитель торгующей братии достиг таких высот. Матерью Ин Чжэна была молоденькая наложница, которую его отцу подарил не кто иной, как Люй Бувэй. Поговаривали, что даритель и был настоящим отцом будущего императора.

Цинь Шихуанди, первый император объединенного Китая

Первое время Ин Чжэн во всех делах полагался на советы главного министра, но потом вдруг резко отдалил его от себя и заменил на легиста Ли Сы. Опять поползли придворные слухи: Люй Бувэй попал в немилость потому, что он и мать государя опять принялись за старое.

Но к делу это не относится, а Ли Сы сразу взялся за дело. Многие историки считают, что это благодаря ему Китай стал империей. Ли Сы удалось завоевать полное доверие государя. Человеком он был волевым и безжалостным: оклеветал талантливого советника Хань Фэй-цзы, который был его товарищем по учебе (в Поднебесной такие узы ценились не меньше родственных), и упек в темницу. Согласно преданию, он же передал узнику яд, которым тот и отравился. Когда государь позднее прочитал сочинения своего погибшего советника (тот был выдающимся теоретиком легизма), то очень жалел о случившемся.

Но предаваться сантиментам было некогда. Ин Чжэн и Ли Сы одну за другой проводили блестящие военные кампании. В 230 г. до н.э. было повержено царство Хань, в 225 г. Вэй, через два года давний недруг Чу, еще через год Чжао и Янь, и, наконец, в 221 г. до н.э. главный соперник — Ци. Утверждают, что после решающей победы над Чжао смерти были преданы все 400 тысяч захваченных в плен.

Вся Поднебесная, протянувшаяся более чем на полторы тысячи километров с востока, от океана, на запад — до высоких гор и безбрежных степей и пустынь, оказалась в железных циньских руках. Ин Чжэн стал основателем новой династии Цинь и принял титул Шихуанди — «Первый священный император». Как Цинь Шихуанди он и вошел в мировую историю — в качестве одного из самых могучих и грозных ее персонажей.


ИМПЕРИЯ ЦИНЬ 

Сначала император совершил ряд символических ритуальных актов. Произвел объезд всей страны, установил на ее границах памятные стелы, взошел на священную гору Тайшань и на ее вершине принес жертвы Небу.

Теперь всей Поднебесной предстояло перестроиться по образцу Цинь. И по замыслам императора, и Ли Сы. С уделами должно было быть покончено повсеместно, Шихуанди, при горячем одобрении министра, не пожелал наградить ими даже ближайших своих родственников. Напротив, была проведена акция невиданных доселе масштабов. Около 120 тысяч аристократических семейств были переселены в Сяньян и его окрестности. Для них отстроили богатые жилища, но теперь все они были лишь подданными своего повелителя, не более того. Империя была поделена на 36 больших областей, причем границы их были установлены с таким расчетом, чтобы ни в коем случае не совпадали с рубежами прежних царств и уделов. Во главе областей были поставлены губернаторы. Области делились на уезды, руководимые своим удельным начальством, уезды на волости, а подошву всей этой структуры составляли тины, объединяющие с десяток деревень-общин. За состоянием дел на местах должны были присматривать прокуроры, подчиненные центральному цензорату. Местные чиновники, подчиняясь своему непосредственному начальству, должны были считаться также с мнениями столичный «функциональных» ведомств (например, отвечающего за разработку месторождений), цензората и прокуроров.

Священная гора Тайшань 

Всем госслужащим как центральных, так и региональных органов были присвоены ранги. Их было двадцать, двадцатый — высший. Поскольку на низовом уровне к управлению широко привлекались местные внештатные активисты (например, из деревенского самоуправления), невысокие ранги присваивались и им — это было почетно, но это и повышало ответственность. Регулярное жалованье получали обладатели рангов от восьмого и выше — это, собственно, и был класс чиновников империи. Высшие сановники — девятнадцатого и двадцатого рангов получали даже «кормления» — сельские территории, налоговые поступления с которых шли им (но властью там они не наделялись). Конечно же, немедленно была привита циньская система взаимной слежки и доносительства.

Как и в Цинь, крестьяне повсюду получили семейные земельные наделы, а налоги и повинности не были слишком обременительны. То, что участвующие в административной деятельности крестьяне получали ранги, поднимало престиж земледельческого труда.

Торговцам и действовавшим частным образом ремесленникам государство препон не чинило. Богатейшие из них даже могли брать на откупа государственные монополии на производство руды, соли, вина. Наряду с частными, работавшими на заказ, мастерскими существовали государственные, где в качестве трудовой повинности отрабатывали определенный срок мастера со всей Поднебесной. Там изготавливалось все необходимое для двора, храмов, армии и высшей знати.

Меры веса и длины подверглись стандартизации. Так же как иероглифы (в почти неизменном виде они сохранились до наших дней), расстояние между колесами повозок — чтобы попадали в наезженные колеи. Были введены и единообразные средства расчета: золотые и бронзовые монеты круглой формы с квадратными отверстиями посередине — чтобы можно было нанизывать в связки (они находились в обращении около тысячи лет, а последующие тоже часто напоминали их). 

* * * 

Новые империи всегда начинаются с великих строек. Это объективно: нужны связывающие страну воедино коммуникации, нужны оборонительные сооружения на общих рубежах, нужны, наконец, державные символы величия — наделяемые религиозным и политическим значением, потребовавшие огромного совместного труда подданных нового государства.

В короткий срок во всех направлениях были проложены императорские дороги, суммарная протяженность которых превышала длину знаменитых римских стратегических дорог (4250 миль против 3740).

На северных рубежах было начато и осуществлено строительство Великой стены — для защиты от набегов кочевых племен (при этом использовались стены, возведенные прежними царствами). Великая Китайская стена — это единственный продукт человеческой деятельности, который невооруженным глазом виден с Луны. Но об этом не знали 300 000 ее строителей, это не облегчало предсмертные муки тех, кто скончался от перенапряжения, болезней, сурового климата — зимней стужи и летнего зноя. Надо, правда, оговориться, что, поскольку отношение позднейшей китайской историографии к Цинь Шихуанди было в целом негативным, приводимое обычно число жертв, скорее всего, сильно завышено — опыт реализации масштабных проектов в Поднебесной уже имелся. Но достоверны свидетельства, что пойманных беглецов замуровывали в стену — при последующих ремонтах обнаруживали скелеты, чего уж достовернее. Подобное практиковалось и в более гуманные эпохи: при строительстве Санкт-Петербурга из троих таких бедолаг одного вешали, а двоих нещадно били плетьми.

Великая Китайская стена 

В столице Сяньяне сроились огромные императорские дворцы, возводился впрок гигантский мавзолей для посмертного пребывания властелина (он потребовался ему, надо думать, несколько раньше, чем он сам предполагал). В исторических памятниках говорится о 700 тысячах строителей — но это уж слишком, даже в свете того, о чем речь пойдет ниже. 

* * * 

В начале своего правления император приказал собрать по всей стране металлическое оружие армий прежних царств и переплавить его. Из полученного металла было отлито двенадцать огромных колоколов и статуй, установленных в Сяньяне. Конечно, это был акт великого символического значения — конец кровавым войнам, за работу, товарищи.

Но не в циньском это было духе, надолго вешать оружие на стену, да и обстоятельства не позволяли. Не одного же державного престижа ради сгоняли многотысячные толпы на строительство Великой стены. Она послужила тыловой базой для крупномасштабного наступления на степь: кочевники не очень считались с тем, что Китай теперь империя, и не прекращали своих дерзких набегов. Операция прошла успешно, степняки были разбиты и рассеяны, к Поднебесной были присоединены огромные территории — те, где теперь Внутренняя Монголия.

Подобное же наступление было предпринято и в направлении к югу от Янцзы. При этом для обеспечения армии продовольствием сквозь скалы был прорублен пятикилометровый канал, связавший бассейн Янцзы с одной из восточных рек (он и сегодня в строю).

На новых территориях было учреждено еще четыре области. Их земли требовали освоения. Этим занялись и добровольцы-«целинники», привлеченные почетными рангами и десятилетним освобождением от налогов и трудовой повинности, и те, кто избавлялся таким образом от долговой кабалы у кредитора, и тот широкий круг лиц, кому труд на этих диких просторах заменял каторгу — от дезертиров до проштрафившихся чиновников (в соответствии с основополагающим легистским принципом — «закон одинаков для всех»).

Император продолжал ритуальные объезды своей разросшейся державы — этому он посвящал несколько месяцев в году, и повсюду ставились памятные стелы в честь знаменательного события.

Памятник Цинь Шихуанди (XX в.)
Цинь Шихуанди. Старинный китайский рисунок
* * * 

Цинь Шихуанди пожелал оставить о себе в веках память как о покровителе учености. В Сяньяне была учреждена «Академия знаний» — очевидно, по примеру «Академии Цзися», существовавшей когда-то в Ци (пока царство не прекратило своего существования). Семьдесят ученых, приглашенных в новое научное учреждение, пользовались не меньшим почетом и были окружены не меньшей заботой, чем в государстве-предшественнике.

Однако в 213 г. до н.э. произошел острый конфликт с прискорбными последствиями. Конфуцианцы с самого основания империи были недовольны тем, что новая власть, придерживаясь легистских принципов, без особого почтения относится к традициям — ограничиваясь лишь внешними жестами вроде надписей на стелах, в которых присутствовали прославления гуманности повелителя, составленные в конфуцианском духе, да проскальзывали иногда упоминания о древних мудрецах. И вот во время пира во дворце, на который были приглашены и академики, один ученый принялся безмерно восхвалять императора за то, что он принес Поднебесной мир и процветание, сменив аристократическое по духу правление на новые порядки. Но выступил и другой, и стал говорить о том, что негоже, когда сыновья и братья государя, «повелевающего всеми землями в пределах морей», живут как простые люди. То есть не имеют своих уделов, где правили бы, как прежние князья. И присовокупил, что не смогло еще просуществовать сколь-нибудь долго ни одно государство, не следовавшее заветам старины.

В сущности, при взгляде с исторической перспективы, это был упрек необоснованный: удельная система уже показала свою слабость (и еще покажет ее в будущем). Но скорее всего, мудрый конфуцианец решился на смелое заявление по более глубоким мотивам, а недостаток милостей к царским сыновьям и братьям оказался лишь предлогом. Страна, несмотря на то, что в ней действительно установились внутренний мир и порядок, была перенапряжена. На смену первоначальным послаблениям пришел рост налогов, трудовые повинности становились все более тяжкими, и многие тысячи людей уже сгинули на великих стройках и в дальних землях. Силен был и психологический гнет: за минувшие века и низы, и верхи Чжунго успели проникнуться духом конфуцианства, простой люд привык к тому, что власть предержащие хоть и позволяют себе иногда произвол, но в общем и целом считают своим долгом заботиться о народе, по-отечески опекают его (возможно, до излишних мелочей). Теперь на смену отеческой опеке пришел легистский диктат, порядок не всегда благодетельный, но всегда бездушный.

Всесильный Ли Сы не замедлил с ответом: есть еще закопавшиеся в своих книгах мудрецы, которые из-за любви к прошлому чинят помехи настоящему, будоражат народ и толкают его на бунт. И сделал резюме, что из-за таких вот «императорская власть ослабнет наверху, и возникнет смута внизу».

Дальше последовали дела. Вышел указ, по которому из всех книг пригодными к употреблению были признаны только те, что хранятся в Академии знаний, исторические хроники царства Цинь, а также сочинения, приносящие несомненную практическую пользу: по земледелию, животноводству, лесному хозяйству, трактаты по воинскому искусству, медицине, гаданиям и магии. Все прочие книги объявлялись зловредными и подлежали сдаче властям губернского уровня для немедленного сожжения. За неповиновение полагались кары в сугубо легистском стиле. Особо тяжким преступлением считалось хранение или даже обсуждение сборника народных песен «Шицзин», Конфуциевой книги исторических преданий «Шуцзин» и некоторых других конфуцианских сочинений. За это смерти подлежал не только ослушавшийся любитель словесности, но и вся его родня, и недонесший чиновник — буде таковой окажется выявлен. За прочее запретное чтиво виновный направлялся на принудительные работы, а на его лицо наносилась позорящая татуировка.

В тогдашних кострах погибло много драгоценных сокровищ мысли, остатки по крохам собирали при следующей династии Хань — к счастью, по мнению историков, значительную часть удалось восстановить. 

* * * 

Сам император проявлял большой интерес к даосизму, но не в «философском» его варианте, а в тех разновидностях, которые со временем сложились и стали очень популярны среди широких народных слоев — в сочетании с шаманизмом и магией.

Из учения о первоэлементах у-син он вывел, что основанной им династии покровительствует стихия воды, которой соответствует черный цвет и число шесть. Поэтому стал носить черные одеяния, черный цвет стал преобладать на императорских флагах и в прочей символике. В императорскую колесницу впрягалась шестерка лошадей, придворные и чиновники шествовали по шесть человек в ряд.

Маги, которых немало было среди приверженцев даосизма, активно искали тогда «эликсир бессмертия». Считалось, что вкусивший его уже при жизни сможет обрести вечное блаженство на вершинах трех священных гор, высящихся в океане. Цинь Шихуанди особо приблизил к себе мага, прозывавшегося «Учителем Лу» — Луцзы. Маг с тремя своими последователями отправился на запад на поиски эликсира, а император тем временем снарядил и отправил морскую экспедицию, на борту которой находилось несколько сот специально отобранных прекрасных юношей и девушек — им была поставлена задача найти в океане священные горы. Нарядных, веселых, украшенных венками, под музыку и песнопения их провожали в плавание на огромных, в дорогом убранстве кораблях.

Больше их никто не видел. Вернувшиеся же маги с грустью сообщили, что эликсир пока не нашли, но зато обнаружили магический текст, в котором сказано, что для династии смертельную угрозу представляют хунну. Император, не утративший доверия к Лу-цзы, немедленно отправил против кочевников своего лучшего полководца Мэн Тяня во главе огромной армии.

Приготовление эликсира бессмертия

Следующим откровением был совет императору как можно меньше общаться с людьми — только тогда поиск эликсира будет успешным. Император прислушался, и в дальнейших его поступках уже явно начинает просматриваться некоторая патология: двести семьдесят столичных и пригородных дворцов были соединены между собой глухими переходами и проездами, а за разглашение местопребывания повелителя была назначена смертная казнь. И действительно: из простого люда его никто больше не видел, что нагнало еще больше страха. Правда, справедливости ради надо отметить, что до этого на Цинь Шихуанди было совершено несколько покушений. Потомки, сохранившие о нем недобрую память, с удовольствием разглядывали живописное изображение эпизода, когда на императора набросился с мечом пробравшийся во дворец удалец из бывших аристократов, и повелителя спасло лишь стремительное бегство на женскую половину, во время которого он растерял свои туфли (последняя деталь доставляла злорадным зрителям особое удовольствие).

С императором и раньше случались уже какие-то странности. Однажды, во время его очередного вояжа по стране, на путников в горах налетел такой шквалистый ветер, что они долго не могли продолжить свой путь. Государь рассудил, что это не иначе, как личный выпад против него горного духа — и приказал приставить трех ссыльных для того, чтобы они сначала вырубили на горе всю растительность, а потом выкрасили ее в красный цвет — цвет одежды осужденных преступников.

…Но однажды придворный подслушал, как Лу-цзы и его коллеги в разговоре потешаются над императором — и немедленно донес. Однако, то ли благодаря своим сверхъестественным способностям, то ли просто учуяв недоброе — маги скрылись. И тогда было совершено одно из самых мрачных злодеяний в истории Китая. Не иначе как по инициативе Ли Сы, были обвинены в связях со сбежавшими колдунами 460 ученых, по большей части конфуцианцев. Одни источники утверждают, что их закопали живьем в землю, другие — что утопили в отхожих местах. 

* * * 

Цинь Шихуанди скончался в 210 г. до н.э., дожив всего до 49 лет — но 36 из них он находился у власти. Похороны его произвели впечатление под стать последним годам его правления — величественное и страшное.

Мавзолей, как мы уже знаем, начали сооружать загодя в 30 километрах от столицы. Снаружи он весь был отделан бронзой. В него вел длинный тоннель, прорубленный сквозь гору. В огромном сооружении были сокрыты несметные сокровища и все необходимое для загробного существования: бытовые предметы, выполненные самими искусными мастерами. На полу разноцветными камнями была выложена карта Поднебесной, ее окружали озера ртути.

Восстановили первобытную традицию: для утех властелина и для заботы о нем было умерщвлено множество наложниц и слуг. Чтобы вся эта зловещая картина подольше не тонула во мраке, были оставлены горящими огромные светильники, наполненные моржовым жиром. Во всех переходах были установлены мощные самострелы — чтобы сразить наповал всякого непрошенного гостя. А чтобы некому было указать дорогу, казнили всех строителей.

Терракотовая армия
Терракотовый страж гробницы
Терракотовый конь 
Терракотовый воин

В 1974 г. китайские археологи сделали сенсационное открытие. При раскопках холма, под толщей которого в течение двух тысячелетий сокрылось погребение, было обнаружено 7,5 тысячи терракотовых статуй, изображавших воинов императорской гвардии. Все они выполнены с высочайшим мастерством и явно вылеплены с живших когда-то людей: индивидуальны выражения лиц, прически, усы, одежда, вооружение. Кто-то замер в строю, кто-то готовит оружие к бою, кто-то встал на колено, стреляя из лука. Вся эта немая армия обнаружена вовне мавзолея, по одну его сторону — единственную раскопанную, так что не исключено, что предстоят встречи еще с несметным числом гвардейцев. 

* * * 

Смена правителя сопровождалась новыми злодействами. На момент кончины императора при нем находился его любимый сын Ху Хай. Но власть по давно сложившейся циньской традиции должна была перейти к старшему сыну — Фу Су, который вместе с полководцем Мэн Тянем воевал в это время с хунну.

Престарелый уже Ли Сы знал, что наследник не раз неодобрительно отзывался о сверхжестком курсе, проводимом отцом и его советником. И тогда Ли Сы в паре с главным евнухом гарема Чжао Гао (сделаем пометку — евнухи выходят на авансцену) составили поддельное завещание. По нему наследником объявлялся Ху Хай, а Фу Су и Мэн Тяню вменялось совершить самоубийство. Что те, узнав о якобы последней воле императора, и сделали.

Затем заговорщики убедили взошедшего на престол Ху Хая, человека простодушного и чересчур доверчивого, казнить нескольких младших братьев (при наличии огромного гарема, число царских отпрысков обычно измерялось десятками), принять новые суровые законы и вообще ужесточить порядки. А чтобы выпустить пар, было казнено несколько вельмож, известных своим высокомерием и жестокостью.

Но история свидетельствует, что царедворцам всегда тесно даже вдвоем: евнуху удалось ловко состроить против Ли Сы обвинение в измене. Заслуженного, но бессердечного министра самого ждала страшная казнь: опытные палачи долго разделывали его по частям, сохраняя жертве жизнь, пока наконец не разрубили пополам на рыночной площади.

Потом настал черед «второго императора» (его официальная титулатура) Ху Хая. Чжао Гао задался целью довести его до полного сумасшествия. Так, он подарил повелителю оленя, но сказал, что это лошадь, а подученные придворные подтверждали: да-да, лошадь (возможно, это был редкостный олень милу — действительно, очень странный на вид). Ху Хай был в полной растерянности, чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. В результате интриг Чжао Гао он, в конце концов, наложил на себя руки.

Тонкоголосый вершитель судеб возвел на престол одного из внуков великого императора — Цзы-ина. Но тот сам оказался малый не промах и прекрасно понимал, с кем имеет дело. Однажды он пригласил злокозненного евнуха на аудиенцию, обласкал приветливой речью — и тут же приказал охранникам прикончить его.

Это был третий владыка Поднебесной из династии Цинь — третий, и последний. В огромной империи уже кипел мятеж. Начался он еще в правление Ху Хая. Одному офицеру приказано было этапировать в ссылку большую партию осужденных. Но бушевали страшные ливни, все дороги стали непроходимы — отправиться в путь было просто невозможно. Однако при установившихся в стране порядках это не могло служить промедлившему командиру оправданием — нарушение воинского приказа в любом случае каралось смертью. И тогда, рассудив, что терять нечего, он поднял восстание. «Из искры возгорится пламя» — люди, казалось, раз и навсегда подавленные грозной личностью Цинь Шихуанди, теперь дали волю своим страстям. Тут и там образовывались мятежные армии, было убито несколько губернаторов.

Среди лидеров повстанцев выделялся деревенский староста Лю Бан (247–195 гг. до н.э.). В 207 г. до н.э., через несколько месяцев после воцарения Цзы-ина, его отряды подошли к столице. Цзы-ин решил сдаться на милость победителя, и тот пощадил его, даже сохранил за ним чисто внешнюю роль Сына Неба и дал возможность и дальше проживать во дворце. Но другой «полевой командир» великодушием не отличался: ворвавшись через некоторое время в Сяньян, он казнил Цзы-ина. Заодно спалил его дворец — при этом, говорят, бамбуковых вместилищ мудрой мысли погибло не меньше, чем из-за мероприятий Цинь Шихуанди.

Но пока никто еще не победил. Слишком много душ, вырвавшихся на волю из легистских пут, стали необузданными. Амбиции вождей не позволяли прийти к согласию. Только в 202 г. до н.э. стало ясно, что верх все же одерживает Лю Бан. Он провозгласил основание династии, получившей имя Хань — хотя кое-кто с этим не соглашался и еще некоторое время продолжал борьбу.


ХАНЬ: НАЧАЛО 

Деревенский староста, став повелителем Поднебесной, принял тронное имя Гао-цзу (прирожденное имя государя во избежание «сглаза» произносить не полагалось, а лучше, чтобы его вообще поменьше кто знал. Но мы-то знаем, а потому будем называть по-прежнему).

Своей столицей Лю Бан сделал Чанань (нынешняя Сиань в провинции Шэньси), в окруженной горами цветущей долине, по которой протекают Хуанхэ и ее притоки Вэй и Цзин. Когда к нему приехал туда отец, то, глянув на возводимый сыном дворец, старый крестьянин жить в нем не пожелал. И тогда император повелел выстроить для него точную копию родной деревни — куда переселились и все отцовы друзья с семьями, прихватив весь свой скарб и всю живность — от буйволов и чушек до последнего утенка.

Прежняя столица Сяньянь лежала в развалинах. Полуразрушена была вся страна. А воссоздать ее на прежний лад было невозможно — прежде всего, невозможна была централизованная властная структура, в циньском варианте она оставила по себе слишком плохие воспоминания. Остатки ее Лю Бан, конечно, старался использовать — выбирать было просто не из чего, но при этом смягчил характер отношений. Была объявлена всеобщая амнистия, стали возрождаться конфуцианские этические нормы. Специальным указом чиновникам разъяснялось, что они должны использовать законы в первую очередь не как орудие наказания, а для того, чтобы разъяснять людям, как правильно жить.

Император стал применять практику раздачи уделов, подобную чжоуской. Первыми их получили, с правом передачи по наследству, семь ближайших его сподвижников, потом еще 130 приближенных. Были сохранены в качестве уделов некоторые самопровозглашенные во время гражданской войны княжества — их основателями были в основном циньские губернаторы или представители старой аристократии.

Император Лю Бан, основатель династии Хань  
Императорский дворец 

Удельные властители — хоу почувствовали себя в своих владениях довольно уверенно. Позднее, при преемниках Лю Бана, они стали затевать усобицы и даже величать себя ванами (правда, этот титул не имел того значения, что прежде). Однако во всей Поднебесной уделы составляли не столь уж значительную ее часть: они располагались в основном на востоке и юге страны, где памятны были еще чжоуские традиции. И повсеместно велика была роль управляющих областями губернаторов — по отношению к уделам тоже.

Штат чиновников постепенно разрастался, но ши, начиная со столичных ведомств, больше не были винтиками бездушной машины. Хотя для назначения на должность немало значили семейные связи, покровительство и богатство, но все в большей цене становились моральные качества и способности кандидата. Местное начальство получило указание отправлять наиболее даровитых в столицу Чан'ань к канцлеру (второму после императора лицу в государстве), чтобы тот решил, какое найти им наилучшее применение. Престиж даже мелких чиновников значительно возрос (народные пословицы: «Чиновника можно обманывать, но его нельзя оскорблять», «Сердце людей — как железо, сердце чиновника — как плавильная печь»). Жалованье всем госслужащим, начиная с самых высших, выдавалось частично зерном, частично деньгами.

Были собраны все уцелевшие после циньшихуановского погрома книги, а недостающие тексты постарались восстановить по памяти — с нею у китайских книжников всегда было лучше всех. Западный человек попробуй, запомни десятки тысяч иероглифов — а образованные китайцы знали наизусть содержание большого числа текстов. Книжная подготовка становилась важным достоянием чиновника.

Районные власти должны были содержать в порядке императорские дороги, находящиеся на них почтовые станции, постоялые дворы, а также полицейские посты. Выборные же от местных землевладельцев (это понятие включало и всех имевших свои наделы крестьян) отвечали за своевременный сбор налогов, военный набор (все мужчины в возрасте от 23 до 56 лет обязаны были два года отслужить в армии, а в случае войны могли быть призваны повторно), отправку людей для отбытия трудовой повинности на общественных работах (обычной «нормой» был месяц в году), распределение земли, оформление сделок и поддержание общественного порядка. Интересна формулировка одной из обязанностей сельского старосты: «Следить за нравственностью и обращать внимание начальства на благочестивых сыновей, добродетельных жен и милосердных граждан» (увы, даже в Китае и даже тогда все это было, по-видимому, явлением не таким уж распространенным, раз заслуживало особого внимания. Кстати, для разрядки, о крепости китайских родственных связей. Вот пословица: «Поле, которое близко, и родственники, которые далеко — нет ничего лучше». Или о трудолюбии: «Лучше меньше тратить, чем больше зарабатывать». Впрочем, не надо ни слишком кого-то идеализировать, ни слишком верить пословицам — они зачастую скорее психологическая отдушина, чем жизненное правило).

Ученые мужи 

Лю Бан, прирожденный крестьянин, заботился, чтобы повсюду своевременно проводились необходимые ирригационные работы, для чего были введены большие налоги на богатых торговцев. Для крестьян же, напротив, налоговое бремя было значительно облегчено.

Император опять прибег к массовому переселению знати в столичный регион — под свое бдительное око. Чтобы воспрепятствовать превращению удельных властителей в прежних удельных князей, склонных к междоусобицам, он и его преемники в случае смерти владельца удела стремились разделить его между возможно большим числом наследников, а еще лучше — упразднить, а территорию перевести под центральное управление. Так что усобицы хоу (да будь они хоть ваны) долгое время для государства в целом большой опасности не представляли. 

* * * 

Постоянной была «угроза с Севера», в основном со стороны хунну. К тому времени они объединились в мощный племенной союз. Тучи всадников, безмерно отважных, без промаха мечущих стрелы на полном скаку, налетали на пограничные области, неся смерть и разор и угоняя пленников. В 200 г. до н.э. Лю Бан самолично выступил против них во главе 300-тысячной армии. Но кочевники собрали силы еще большие и сумели окружить императорское войско. Лишь пойдя на отчаянный прорыв, китайцам удалось спастись из западни.

Император трезво оценил обстановку. Постоянно держать огромное войско вдоль Великой стены не было возможности. Насколько рискованны наступательные действия, он уже убедился. К тому же у Китая как тогда, так и в более поздние времена не было сильной кавалерии: хотя бы потому, что не было достаточно развитого коневодства, большинство лошадей покупали у тех же кочевников. И тогда Лю Бан попытался перейти к политике мирного сосуществования: выдал одну из своих дочерей замуж за вождя хунну, а потом постоянно слал зятю богатые подарки. Отчасти это разрядило ситуацию. Но на окраинах все равно было беспокойно: удержать отдельные орды от буйных набегов не мог никакой договор с их верховным вождем. Не обеспечивала полной безопасности и система сторожевых вышек, на которых в случае тревоги зажигались сигнальные огни (оказалось, что самое эффективное сигнальное средство — волчий помет).

Император, человек проверенного мужества, продолжал лично ходить в походы, и в 195 г. до н.э. был смертельно ранен стрелой. Ему было тогда 52 года. 

Лю Бан
* * * 

При Лю Бане стал действовать новый уголовный кодекс — не сказать, чтобы очень милосердный. Сохранялась смертная казнь: за государственную измену, мятеж, действия против императора — включая распространение слухов и чародейство, убийство ближнего родственника, инцест — вступление в половую связь братьев и сестер или другой ближайшей родни, и, что специфично, обман при даче отчета о числе захваченных на войне пленных: очевидно, имелись попытки присвоить себе дармовых работников — рабов. Способы лишения жизни оставались прежние: удушение, отсечение головы, разрубание пополам. Казнь совершалась публично, обычно на рыночной площади или у городских ворот. Тело казненного выставлялось на всеобщее обозрение.

В выборе даты приведения приговора в исполнение сказывался глубокий символизм китайской культуры (если здесь уместны такие слова), вера в неразрывную связь явлений природных и общественных. Казнить полагалось осенью и зимой, в период понижения жизненного тонуса всей вселенной. Казнь, совершенная весной или летом (в сезон «прощения и милосердия») могла спровоцировать стихийное бедствие или другое несчастье. Но в некоторых особо вопиющих случаях с преступником расправлялись немедленно — чтобы не осквернял своим существованием землю.

В некоторых случаях сохранялась коллективная ответственность. Например, за измену императору или отечеству мало того, что, как мы видели, человека буквально шинковали на части, но лишались жизни (в лучшем случае отдавались в рабство) его близкие: родители, жена, дети, внуки.

Увечащие наказания стали применяться реже, вместо них по телу преступника гуляла бамбуковая палка — но число ударов могло быть очень большим. Принудительные работы, на которых человек мог оказаться и в положении каторжника, ограничивались сроком в пять лет. Все это время осужденный ходил с выбритой головой, а иногда и в кандалах и железном ошейнике. К принудительным работам присуждали и женщин: они молотили и мололи зерно для государственных амбаров.

«Китайские лытки» при дознании тоже в основном были сведены к палочным ударам, хотя в особых случаях фантазия могла разыграться и у дознавателя, и у палачей. Но важно отметить: весь ход следствия и судебного процесса строго протоколировался.

Вершили правосудие местные начальники начиная с уездного уровня или назначенные ими чиновники. Обладание высоким рангом могло стать поводом для смягчения наказания.

После Лю Бана семь лет (195–188 гг. до н.э.) правил один из его сыновей — Хуэй-ди, вступивший на престол в пятнадцатилетнем возрасте. При нем была продолжена линия на смягчение порядков, полностью сняты были запреты на книги (отметим, что после смерти Цинь Шихуанди к этому моменту прошло около 20 лет — значит, его гонения на мысль долгое время не казались однозначно мракобесными). Из других деяний этого императора следует отметить установку по всей Поднебесной алтарей в память о его отце, а также мощные стены, которыми была обнесена столица.

Умер Хуэй-ди неожиданно, и придворные шептались, что такая ранняя смерть сына давно была предсказана его матери — императрице Люй, одному из демонических женских персонажей в истории Поднебесной.

Лю Бан женился на ней еще в молодости, и его невероятная судьба сделала госпожу Люй императрицей. Но супругам повелителей Поднебесной приходилось за редчайшими исключениями, мириться с тем, что ночною порой они не единственная возможная компания мужу. От других жен у Лю Бана было семь сыновей, и любимым был один из них, а не чадо «подруги дней суровых». Однако Люй не собиралась останавливаться ни перед чем, лишь бы трон достался ее Хуэй-ди. Ее стараниями мужнин любимчик был отравлен, его мать тоже умерщвлена. За ними последовали еще три императорских сына, оказавшиеся на ее пути. Но, как мы уже знаем, Хуэй-ди ненадолго сменил отца на троне.

Следующий император, совсем еще ребенок, тоже не задержался на этом свете. Престол занял опять малолетка, а Люй утвердилась как полновластная регентша. Она сама издавала указы — в ее руках была императорская печать, которой они утверждались. Большинство высших постов в правительстве и в армии достались ее родне, ставшей вдруг титулованной знатью. Однако организовать эффективную оборону от хунну эти господа не смогли, и те привольно разгуливали по приграничным китайским провинциям.

Люй скончалась в 180 г. до н.э. от какой-то загадочной болезни (недруги однозначно поставили диагноз: «Небо покарало»). На тот момент ее ближайшие родственники занимали два самых ответственных поста — канцлера и главнокомандующего. Чтобы не упустить власть из своих рук, клан Люй решил поголовно истребить другой клан, вернее, императорский дом Лю — тот, из которого происходил император Лю Бан. Схватка была жестокой, многие родственники основателя династии действительно погибли — но стертым с лица земли оказался все же клан усопшей императрицы.

Китайская историческая традиция рисует Люй особой жестокой и похотливой. Скорее всего, так оно и было. Но те же источники свидетельствуют, что в годы ее правления народ Поднебесной не бедствовал. У Сыма Цяня читаем: «Правительница осуществляла управление, не выходя из дворцовых покоев. Поднебесная была спокойна. Наказания всякого рода применялись редко, преступников было мало. Народ усердно занимался хлебопашеством, одежды и пищи было вдоволь». Очевидно, то, что творилось на столичных заоблачных высотах, простых людей не очень затрагивало. Сложившаяся уже система управления работала достаточно надежно и давала подданным возможность спокойно заниматься своими делами. Ученые пополняли восстановленный конфуцианский канон своими комментариями, при назначении на должность все большее преимущество получали носители проповедуемых им ценностей, крестьяне совершенствовали ирригационную систему и прилежно трудились на полях — зная, что большая часть урожая останется им.

* * *

На престол взошел старший из оставшихся в живых сыновей Лю Бана — Вэнь-ди. Его долгое правление (179–157 гг. до н.э.) было конфуцианским по духу и в целом благодетельным для страны. «Эра милосердия», конечно, не наступила, но Вэнь-ди начал с того, что объявил всеобщую амнистию (всего их при нем и при его сыне Цзин-ди прошло целых восемь), а также повысил на одну ступень ранги почти всем чиновникам. Награждены были все, кто участвовал в уничтожении клана Люй. Но, видимо, решив, что крови пролито уже предостаточно, Вэнь-ди изъял из уголовного кодекса пункты, предполагающие казнь родственников преступника. Когда проходило празднество по поводу объявления наследником его сына Цзин-ди и возведения матери мальчика в ранг императрицы, был совершен акт широчайшей благотворительности: по всей Поднебесной вдовы, сироты, старики старше восьмидесяти, участники войн Лю Бана, просто неимущие были щедро одарены рисом, мясом и шелком.

Солнечное затмение 178 г. до н.э. он использовал для того, чтобы показать народу высокий пример душевного смирения: обратился ко своим подданным со словами покаяния, сетуя на свое несовершенство, и призвал смелее, с конфуцианской принципиальностью выявлять и выдвигать на ведущие роли тех, кто этого достоин (китайские астрономы, конечно же, с точностью до минуты предсказали время этого небесного явления, но можно представить себе, какое леденящее кровь впечатление произвело на непосвященных зрелище того, как черный дракон пожирает их светило. И в более поздние времена китайцы в таких случаях били в медные тазы и пускали пороховые ракеты — чтобы прогнать окаянного. Так что момент для нравственной проповеди император выбрал самый подходящий).

В том же году Вэнь-ди восстановил древнюю традицию: провел ритуальную борозду на храмовом поле; а также предоставил всем своим подданным право без страха критиковать кого угодно из начальства.

После очередного набега, когда стотысячная орда степняков прорвалась до самой Чан-ани и лишь с большим трудом была отбита, император заключил с хунну очень разумные соглашения. Во-первых, стороны заявили о братстве. Но стопроцентных гарантий это не давало, поэтому Вэнь-ди разрешил кочевникам селиться и пасти свои стада на землях к югу от Великой стены: все равно из-за их набегов заниматься там земледелием было слишком рискованно, а так — их кровным интересом стало защищать свои пастбища от назойливых конкурентов.

В 166 г. до н.э. император отменил поземельный налог на крестьян (компенсировав это тем, что увеличил поборы с ремесленников и торговцев. В Китае эту публику никогда не жаловали, но и деревенский люд пользовался поблажками только до тех пор, пока был жив добродушный государь). Когда через семь лет случился неурожай, император приказал выручать голодающих зерном из казенных амбаров, а также разрешил имеющим ранги беднякам продавать их своим более зажиточным соседям. Под конец жизни повелитель совсем отказался от дворцовой роскоши, стал носить самую простую одежду и потребовал того же от придворных. Чувствуя приближение кончины, он наказал своим родным устроить ему похороны поскромнее.

О Вэнь-ди осталась память как о добродетельном повелителе, но и сын его Цзин-ди (правил в 156–141 гг. до н.э.) был под стать отцу. Объявлял амнистии, прощал восставших против него аристократов, продолжал умиротворение «братцев» хунну, а умирая, наградил всех очередным рангом.

Отметим, что аристократам восставать было с чего: Цзин-ди повел планомерное наступление на их уделы, стараясь урезать их размеры и права их господ.


ХАНЬ: ПРАВЛЕНИЕ У-ДИ

Следующий прямой потомок Лю Бана, его правнук У-ди (156–87 гг. до н.э., правил в 140–87 гг. до н.э.) был одним из величайших правителей Поднебесной за всю ее историю. При нем Китай стал государством по-настоящему единым — не только по признаку сильной центральной власти (такое было и при Цинь Шихуанди), но и по духу.

Когда У-ди сменил на престоле отца, ему было всего 16 лет, но это считалось тогда вполне достаточным возрастом для самостоятельного правления (Цинь Шихуанди начинал в тринадцать). К тому времени страна находилась во вполне благополучном состоянии — во всяком случае, не верилось, что полвека назад она лежала в развалинах после гражданской войны.

Император У-ди 

Столица Чан-ань стала шумным многолюдным городом, одним из самых больших в тогдашнем мире. С прямыми улицами, движение по которым осуществлялось в три ряда — средний не занимался, он был для царских нужд. Главное украшение столиц, как правило, царские дворцы. В Чан-ани их было целых пять, и это были целые комплексы из нескольких десятков прекрасных строений, привольно разбросанных и так гармонично вписанных в природу, как это возможно только в Китае. В городе были огромные рынки — центры торговли всем, что ни есть на свете. Здесь же оглашались указы, совершались казни, здесь же выступали акробаты и кукольные театры (театр актеров появится в Китае много позже, в начале II тысячелетия н.э.). Вдоль улиц пролегали наклонные глиняные желоба, по которым сточные воды стекали в каналы, а те несли отходы всей городской жизни в реки.

В окрестностях находилось множество загородных дворцов знати и богачей. Огромен и великолепен был императорский парк Шанлинь, охотничьи угодья которого тянулись на десятки километров. Здесь был своего рода зоопарк и ботанический сад — животные и растения, завезенные из дальних стран. Большой пруд был таких размеров, что на нем разыгрывали морские сражения настоящие корабли, а время от времени из его глубин выплывал огромный механический дракон, вертел башкой и махал крыльями.

Конный экипаж (I–III вв., эпоха Хань) 

Парк существовал еще со времен предыдущей, ушедшей в небытие династии, но при У-ди он был значительно расширен. При этом под него были заняты и плодородные земли, и территории, на редкость богатые полезными ископаемыми и лесами с ценными породами деревьев. Советники ненавязчиво пытались внушить повелителю, что, может быть, не стоит лишать себя такого богатства и сгонять с насиженных мест большое число людей — но Сын Неба не пожелал идти наперекор своим желаниям.

Земледелие в Китае было на подъеме. Сеяли пшеницу и просо, все больше появлялось рисовых плантаций — с юга пришли высокоурожайные сорта. Ирригационная система, которую начали создавать в Сычуаньской котловине еще во времена царства Цинь, в III в. до н.э., действует и в наши дни. В деревнях увеличивалось поголовье тяглового скота, хотя пока чаще орудовали мотыгой, чем использовали плуг.

Налоги были необременительны — примерно 1/15 урожая. Была, правда, еще и подушная подать, и трудовые повинности (как уставная месячная, так и авральные) — но жить все равно было можно. В Китае проживало уже около 60 млн. человек. Для сравнения: берега Нила населяло не более 7 миллионов, в Галлии через столетие было миллионов 15, в Италии 20. Неспроста и нынешнее самоназвание китайцев — по имени той династии: ханьцы.

В городах росло число богатых ремесленников и торговцев, как бы ни старались их поприжать верхи и как бы ни поглядывали неодобрительно низы (а в смутные годы взглядами дело не ограничивалось — богатеев-выскочек громили в первую очередь). Это были не только хозяева мастерских и лавочники, но и владельцы рудников, оптовые торговцы солью, зерном, бамбуком и чем угодно, крупные скотоводы. В голодные годы они стремились скупить землю по дешевке, и вчерашние ее владельцы оказывались арендаторами или шли в батраки, а то и продавали в рабство детей и внуков.

Сцены охоты и жатвы (I–III вв., эпоха Хань)

Сельские общины, как мы уже видели, этому противодействовали — но, во-первых, деньги есть деньги, а во-вторых, и в общинах, с тех пор как земля перешла во владение малых семей и упростилась ее купля-продажа, происходило расслоение. Выделялись «сильные дома», вокруг которых складывались многочисленные кланы, их главы старались обзавестись официальным рангом, да повыше. Получив хорошее образование, выходцы из «сильных домов» попадали на государственную службу.

У-ди восстановил существовавшие при Цинь Шихуанди монополии на соль, железо, отливку монеты, изготовление алкогольных напитков, но осуществлялись они через систему откупов. Откупщиками выступали все те же успешные представители торгово-ремесленного люда, ростовщики — они платили в казну огромные деньги за право добычи и продажи соли (соль выпаривалась из морской воды или добывалась из глубоких шахт), за то, чтобы взять на себя весь цикл металлургического производства — от добычи руды до чеканки монеты, заниматься виноделием (вино изготавливалось пока преимущественно из риса).

Правительство систематически отягощало этот оборотистый класс налогами, сохраняло некоторые прежние ограничения на его деятельность, даже на его быт — так, торговцам запрещалось ездить верхом и носить шелковые одежды. Но в то же время разрешало покупать за высокую плату престижные ранги и даже государственные должности (правда, незначительные).

В городах значительная часть производства была сосредоточена в государственных мастерских, в которых трудились, как правило, лучшие мастера (в основном, в порядке отбытия трудовой повинности). Здесь производилось многое из того, что изумляет сегодня посетителей музеев.

* * *

Бюрократическому аппарату государства, его структуре и ходу его деятельности У-ди уделял первоочередное внимание. Мы видели, что в Китае начинала преобладать конфуцианская идеология, но правительство не собиралось отказываться и от легистских методов. В областях, на которые была поделена вся страна, большой властью обладали губернаторы — но их держали под пристальным контролем цензоры-прокуроры, наделенные очень широкими полномочиями. Более суровым стало отношение к преступникам, при этом власть руководствовалась не столько целями устрашения, сколько практическими соображениями: осужденных, а зачастую и их семьи отправляли на рудники, на строительные работы, на рытье каналов. Для созидательной деятельности, направляемой императором, всякие рабочие руки были кстати.

Гонец 

В 121 г. до н.э. вышел указ, подрубавший самую основу могущества крупной удельной знати: теперь уделы после смерти владельца не переходили от отца к одному из сыновей, а подлежали разделу между всеми многочисленными наследниками. Государство избавлялось от постоянной угрозы мятежей, исходившей от этого сословия, от его стремления к самоуправству.

При дворе У-ди был создан своего рода консультативный совет, в который входило около сотни самых выдающихся ученых, обладателей почетного звания боши (что-то вроде профессорского). К ним обращались по поводу важнейших вопросов — в первую очередь государственного управления, но иногда и мировоззренческих. В разгоравшихся там дискуссиях происходило сближение доханьского конфуцианства с легизмом. Почва для этого, несомненно, была: представители обеих школ хотели, чтобы Китай был сильной единой державой, подвластной одному только Сыну Неба, чтобы управление совершалось посредством «ученых мужей» (шэньши), наделенных всеми добродетелями — ли, чтобы главной целью его было благоденствие народа Поднебесной. В сущности, существовавшие разногласия сводились к расстановке акцентов: одни видели залог успеха в опоре на доброе начало в человеке, в укреплении «моральных устоев», другие считали, что нужно побольше строгого порядка и поменьше отвлеченных разглагольствований о народном благе — наверху лучше знают, что нужно человеку для его полного счастья. В недалеком будущем дискуссия вылилась в знаменитый «спор о соли и железе» — по поводу того, следует ли сохранить монополии или их надо отменить. За сохранение выступали, конечно, «государственники» — легисты, а за отмену — конфуцианцы, утверждавшие, что для благополучия общества важнее не материальная мощь государства, а добродетель государя.

* * *

Конфуцианство не могло уже быть таким же, как при Учителе. Исторический опыт показал, что далекое прошлое в качестве непреложного образца для подражания не годится. Царства, опиравшиеся на уделы, рухнули в первую очередь, а побеждали те, что насаждали в своей жизни не укорененные в старину ритуальные нормы, не «человечность», а порядки военного лагеря. Правда, такие тоже в конце концов плохо кончили… Вот и надо было все хорошенько обдумать. Так рождалось обогащенное легизмом «имперское», или ханьское конфуцианство. Именно в те годы конфуцианство в его преобразованном виде стало основой китайского самосознания, можно сказать, его структурообразующим фактором (что само оно своим появлением на свет обязано исконному китайскому менталитету — мы уже говорили). А китайские чиновники во все времена были, с одной стороны, по-легистски дисциплинированны, а с другой — в большинстве своем не забывали о совести и о долге.

Самые дельные ответы на вопросы императора и его министров давал конфуцианец Дун Чжуншу. Главную цель своих литературных трудов и всей своей деятельности он видел в том, чтобы конфуцианство стало руководством к устроению всей общественной жизни. Иногда он явно брал через край. Когда в 136 г. до н.э. У-ди учредил специальную академию для изучения пяти основных конфуцианских канонов — Дун Чжуншу стал настойчиво добиваться от него «искоренить сто школ и почитать только конфуцианство». Хотя именно в те годы последователи Учителя стали гораздо терпимей к чужим доктринам, чем прежде.

По инициативе Дун Чжуншу впервые стали проводиться экзамены на занятие чиновничьих должностей по кругу знаний, базирующемуся на конфуцианских трудах. Это был первый шаг к созданию в будущем стройной экзаменационной системы — основе отбора кадров для государственной службы.

Другая огромная заслуга ученого в том, что он существенно дополнил конфуцианское учение в мировоззренческом плане: обогатил его представлениями о первоосновах бытия — подобными тем, что открылись даосам и основателю учения о первоэлементах у-син Цзоу Яню. 

Во главе мироздания ученый видел Небо. Оно источник всех вещей, Великий Путь Дао свершается по его установлению: «Порядок и смута, гибель и процветание зависят от судьбы, ниспосылаемой Небом. От нее нельзя уклониться». Вместе с Небом в рождении всех вещей участвует и Земля — как важнейшая составная часть природы.

А между Небом, которое вверху, и Землей, которая внизу — человек, и он — самое ценное из всего того, что создано Небом. Небо творит вещи, Земля их вскармливает, а человек доводит до совершенства своей культурной деятельностью. Человек, учил далее Дун Чжуншу, призван «пользоваться всеми вещами и повелевать всякими тварями» (ироничные даосы в ответ заметили, что, следуя такой логике, венец творения — это комары, которые сосут из человека кровь и таким образом используют его).

Главный «материал» для построения всего сущего — дышащая, живая энергия ци, открытая даосами. Силы инь и ян — это ее проявления.

Мыслитель представил триаду Небо — Человек — Земля в виде трех горизонтальных полос. Потом пересек их вертикальной — Путем Дао, и получился иероглиф «ван» — правитель, который единственный может постичь его сокровенный смысл и который повелевает, исходя из этого знания, т. е. следуя сокровенной воле Неба.

Ход исторического процесса Небо направляет, используя круговорот первоэлементов. Каждая династия, которой соответствует определенный первоэлемент, начинается с обретения Мандата Неба, проходит через «три периода господства», а потом сменяется следующей — по закону чередования первоэлементов. При этом в плане конкретных исторических реалий было уточнено, что на смену династии Чжоу, которой сопутствовала энергия огня, пришла под знаком воды не Цинь, а Хань. Цинь же была объявлена незаконной, выпадающей из данного Небом распорядка вещей.

Кроме того, Дун Чжуншу высказал мнение, что великий Конфуций вполне заслуживал того, чтобы Небо обратило на него свой взор и вручило Мандат ему — но этого, к сожалению, почему-то не произошло.

* * *

Главной внешней проблемой по-прежнему были хунну. Политика умиротворения действовала малоэффективно, и У-ди стал искать «врагов своих врагов», чтобы обрести в них союзников для решительных действий. В 138 г. до н.э. на дальний запад была отправлена дипломатическая (она же разведывательная) миссия из сотни человек во главе с Чжан Цянем. Но путешествие затянулось — путешественники на целых десять лет оказались в плену у хунну. В конце концов выжившим удалось бежать, и Чжан Цянь оказался в Фергане — более чем в трех тысячах километров от ханьскои столицы, не только за тридевять земель, но и за множество гор и пустынь.

Для Запада это была дальняя восточная граница эллинистического мира — Бактрийское царство, одно из тех, что возникли после завоевательных походов Александра Македонского и многое усвоили из античной культуры.

Бактрии тоже изрядно доставалось от хунну — но ни до чего конкретного не договорились. Да, сказать по правде, и при более успешном завершении переговоров вряд ли вышел бы какой-то толк: трудно представить, как можно было скоординировать военные планы на таком расстоянии.

На обратном пути экспедиция опять угодила в плен все к тем же «гостеприимным» хозяевам, но на этот раз удалось быстро улизнуть: у хунну была большая сумятица по поводу выбора вождя союза племен. Если предание достоверно, Чжан Цянь впервые привез тогда в Поднебесную грецкий орех и виноградную лозу, и именно от него ведет свою историю китайское виноделие — в его европейском, а не рисовом варианте. А еще он поведал Сыну Неба о прекрасных конях и о сильных, выносливых ослах, виденных им в далекой западной стране, и о прочих своих впечатлениях (они вошли в написанную им книгу, представляющую собой ценнейший исторический и географический источник). И, как следовало ожидать от опытного дипломата, о наилучших путях для похода туда большой армии.

Через некоторое время китайские воины действительно добрались до Ферганской долины, в ней и в близлежащих оазисах были устроены военные форпосты. Императорская конюшня украсилась лошадьми невиданных прежде достоинств. А еще появилась возможность для продвижения китайских товаров далеко на запад. Главной гордостью Поднебесной как тогда, так и много позже были шелковые ткани. Транзитом китайские шелка доходили до Рима, где сразу же стали объектом ажиотажного спроса, а неведомых пока китайцев прозвали seres — «людьми шелка» (наш замечательный историк Лев Гумилев, неисправимый евразиец, язвил, что своим успехом эта продукция Поднебесной была обязана тому, что тогдашняя Европа неимоверно завшивела, а за шелковые сорочки кусачие насекомые не могли зацепиться своим лапками и летели вниз, под безжалостные италийские сандалии).

Вообще-то китайцы никогда не стремились к расширению внешней торговли, считая, что у них и без нее имеется все самое лучшее. Но соображения престижа им не были чужды, и исходя из них, они охотно экспортировали свою культуру — а при возможности не прочь были и расширить свою империю.

* * *

Большая война с хунну началась задолго до возвращения Чжан Цяня. Четыре китайских полководца наступали одновременно по разным направлениям, и, в конце концов, от кочевников были очищены обширные приграничные районы. Туда сразу же потекли переселенцы, особенно много их оседало на плодородных землях в северной излучине Хуанхэ. Чтобы обезопасить свои теперь уже тылы, У-ди занялся приведением в порядок Великой стены. Кроме ремонта, она была продлена далеко на запад, обеспечивая защиту караванов до самой пустыни Такла-Макан — что сделало возможным регулярные торговые связи с Восточным Туркестаном. В западном своем углу несравненное фортификационное сооружение украсилось так называемыми Нефритовыми воротами (неподалеку от современного Юймыня в провинции Ганьсу). Китайским армиям приносили успех не только талант полководцев и бывшая на высоте военная теория, но и вооружение — особенно хороши были длинные стальные мечи и кольчуги у всадников и арбалеты у пехотинцев.

Военная экспансия распространялась также на юг, в направлении Вьетнама, и на восток — в Корею и Маньчжурию. Китайская культура проникала еще дальше: через Корею с ней познакомились японцы. К концу правления У-ди империя Хань включала в себя практически все ныне наиболее заселенные районы Китая, а ее площадь составляла около трех миллионов квадратных километров (свыше пяти Франций!).

Великая Китайская стена

Но за все надо платить. Войны, а также строительство, прокладка дорог и каналов, осуществляемые с имперским размахом, разоряли казну. Заработала фискальная мысль. Был введен налог на любые продажи на рынке — знакомый нам по началу 90-х «налог с продаж». Налогами облагались транспортные средства и недвижимость. Не забыли и о детишках: китайчата в возрасте от трех до четырнадцати лет стали плательщиками подушного налога. И все больше продавалось прав на откупа: «спор о соли и железе» был решен однозначно.

В целом, однако, в сердцах рядовых китайцев гордость за свершения явно перевесила тяжесть затраченных трудов, а жизнь в Поднебесной в ту эпоху можно оценивать как достаточно-благополучную. Недаром правление У-ди оставило о себе память как о примере для подражания всем прочим Сынам Неба. А дух народа Поднебесной стал таков, что до какого разброда не дошла бы страна, в каком горестном положении ни оказалась — всегда находились силы, способные восстановить утраченное.

* * *

Во времена У-ди творил великий историк Сыма Цянь (145–86 гг. до н.э.), заслуживший у европейских коллег прозвание «китайский Тацит». Его отец занимал при дворе важную должность главного астролога, проявил себя как певец и рассказчик, и император весьма ценил его. Он и начал собирать материалы для книги по истории — завещав продолжение своего труда сыну. Сыма Цянь служил при дворе, выполнял ответственные поручения, много путешествовал — не забывая ученых занятий. Но в 99 г. до н.э. над ним разразилась гроза. На севере полководец Ли Лин в безнадежной ситуации сдался орде хунну и предпочел не возвращаться из плена — за сдачу неприятелю его ждала неминуемая казнь. Но вместо него на плахе оказались его мать, жена и сын. Историк пытался вступиться за несчастных, но это было расценено как обвинение в несправедливости по адресу Сына Неба, и Сыму Цяня приговорили за это к оскоплению. Он не был обладателем высокого ранга, что могло смягчить его участь, не было ни богатства, ни влиятельных связей — и жестокий приговор был исполнен.,

Изувеченный историк продолжил труд своей жизни. Его «Исторические записки» в последнем советском издании вместились в восемь объемистых томов. Там есть такие автобиографические строки: «И я имел желание: исследовать все то, что существует между небом и людьми, проникнуть в сущность изменений с глубокой древности до наших дней и рассказать об этом всем устами одного лица. Но черновик мой не был завершен, когда несчастье меня постигло. Я сожалел, что дела не закончил. Вот почему мучительное наказание без гнева, без недовольства перенес. Теперь действительно я книгу эту написал. Я передал ее достойным людям и в городе, в столице ее распространил. Итак, я заплатил сторицей за прежний свой позор».

Великий китайский историк Сыма Цянь 

«Записки» охватывают китайскую историю от самых мифологических глубин (еще более ранних, чем династия Ся) до событий, современных автору — правления У-ди. Беспристрастное описание событий (что действительно роднит его с Тацитом) соседствует с назидательными характеристиками в духе Мандата Неба. Так, на протяжении династии Ся, согласно его схеме, «искренность» вырождается в «дикость», во времена Шан происходило нисхождение от «благочестья» к «суеверному почитанию духов», при Чжоу — от «цивилизованности» к внешнему соблюдению правил, каковая дурная тенденция была усугублена самочинной династией Цинь, взявшей за высший принцип бездушный закон. Династии же Хань историк, не помня зла, ставит в заслугу то, что она выправила траекторию, вернув в Поднебесную «искренность».

Символичным, как движение от первобытной дикости к культуре, историку представляется следующий описанный им эпизод. В середине IV в. до н.э. чиновник Симэнь Бао прибыл в одну местность близ Хуанхэ. Оказалось, что тамошние шаманы ежегодно приносят самую красивую девушку в жертву богу реки. Чиновник разогнал колдунов, приказал, чтобы больше таких мерзостей не повторялось. Но этим не ограничился: организовал строительство канала, отведшего воду реки на крестьянские поля. Благодарное население построило в его честь храм, и с тех пор поклонялось чиновнику как своему святому покровителю.

* * *

Благочестивый император заботился о надлежащем поддержании прежних культов, учреждал новые — одним из них было почитание Высшей Гармонии. Он основал Палату Музыки, обязанностью которой было музыкальное сопровождение обрядов. На современников огромное впечатление произвело торжественное шествие к священной горе Тай, где У-ди принес жертвы Небу и Земле, воссылая им благодарность за успехи своей династии.

Но — старость не радость. На склоне лет у императора возник интерес, по-человечески вполне понятный, однако принявший примерно те же нездоровые формы, что столетием раньше у Цинь Шихуанди (у того — отнюдь не в старости). Сын Неба возжелал бессмертия. Дворец немедленно заполнили маги разной ориентации, посыпались предложения открыть Острова Блаженных, воскресить любимую жену, в неограниченном количестве добывать золото из ртути. И, конечно же, получить эликсир бессмертия. Кто-то лишался головы за очевидное шарлатанство, но остальные продолжали свои попытки, а на смену павшим приходили другие.

Магия широко распространилась в придворных кругах, кое-где в своем черном, колдовском варианте. Одну наложницу уличили в ворожбе с целью приворотить У-ди к лишившейся его внимания императрице: попытка насилия над волей государя стоила жизни и ей, и трем сотням ее предполагаемых сообщников. И этот случай не был единичным.

Было покушение на жизнь императора — безуспешное. Но и эликсира бессмертия не нашли. В 87 г. до н.э. великий У-ди скончался.


ХАНЬ: НЕ ЛУЧШИЕ ВРЕМЕНА

По восходящей после У-ди дела не пошли, но и попятного движения заметного не было. Просто для того, чтобы и дальше пребывать в постоянном напряжении, у людей не было стимулов. Угроза с севера была устранена — казалось, надолго. Державные амбиции ханьцев тоже были удовлетворены — границы Китая достигли Кореи и Вьетнама. Много было построено, многое запроектировано — в сущности, пока этого было вполне достаточно. На идеологическом фронте — конфуцианский стержень укрепил души и остался в них навсегда, в первую очередь в душах китайских чиновников. Но… Конфуций учил прощать людей, а прощать самим себе кое-какие слабости людей никогда и учить не надо было. Словом, после того, как не стало великого правителя, появилась потребность немного расслабиться.

Процессы пока только начинались, и еще не пришло время, чтобы даже чутким душам послышался зловещий треск. Но все упорней поглощали соседскую землю «сильные дома», все больше бедных соседей превращалось в арендаторов и батраков (их с долей иронии называли «гостями»). Все лучше находили общий язык сельские богачи с местными чиновниками — тем более, что на уезд полагался только один штатный управитель из центра, остальных служащих он набирал из местных.

Многие чиновники сами были выдвиженцами «сильных домов». Она очень интересна, эта наиболее многочисленная разновидность китайской знати. Глав «сильных домов» в нашей исторической литературе иногда именуют помещиками, даже дворянами, иногда мироедами, — но они и не кулак, и не барин. По происхождению — да, в большинстве своем «крепкие мужики». А жили — чем дальше, тем все больше по-господски, откуда что бралось. Но в условиях морального, скажем даже громче — духовного климата Поднебесной они, не забывая о своем праве сильного, в то же время в немалой степени были проникнуты конфуцианской идеей общественного служения. У них был первый голос в деревенском самоуправлении, на них опиралось уездное (а там бери и выше) начальство, они гордились заслуженными или приобретенными за деньги рангами. Они же присматривали в своих кланах пареньков поголовастей, обеспечивали им хорошее образование — и те шли служить, что было честью и обеспечивало дополнительные возможности для «сильного дома».

Выезд чиновника (эпоха Хань)

Чиновники были конфуцианцами до мозга костей. Но разве одна конфуцианская душа не поймет другую конфуцианскую душу, тем более, если у них схожее происхождение, они одинаково образованы и воспитаны? Поймет. Поймет и душу попроще. Чего-то «из ряда вон» очень мало кто из чиновной братии решился бы себе позволить — сохранение «лица», то есть репутации в Китае всегда было на первом месте. Утрату «лица» трудно было пережить, и не всем это удавалось — случаи самоубийств среди проштрафившихся были многочисленны. Но сначала по мелочи, а с переменой морального климата и по более крупному… Если резюмировать — все оставались конфуцианцами, но чем дальше, тем в меньшей степени. Взяточничество, казнокрадство, неоправданные поборы с населения, излишняя суровость, даже жестокость при сборе налогов, при руководстве общественными работами и прочее подобное становилось делом обычным. Можно посмотреть на положение вещей и сверху вниз: министры и прочие царедворцы не всегда подавали лучший пример — и безудержно борясь за власть друг с другом, и находя общий язык, с кем надо. А подчиненные служили все менее надежной подпоркой для нравственных устоев своего начальника: слишком много становилось чинопочитания, далеко не все находили в себе мужество сказать справедливое слово наперекор. И так — по нисходящей, от уровня к уровню бюрократической пирамиды.

После смерти У-ди и природа будто тоже устроила себе «отходняк». Одно стихийное бедствие за другим — что явно свидетельствовало о неблагополучии человеческого фактора. Вот стихотворение одного близкого ко двору поэта:

С тех пор, как Ваше величество взошло на трон,
Солнце и луна утратили свой блеск;
Звезды изменили своим обычным траекториям;
Горы рушатся, реки выходят из берегов;
Земля сотрясается, скалы крошатся.
Летом холодно, зимой гремит гром;
Что Ваше величество думает —
Процветает империя или нет?

При этом автор вовсе не хотел обличить императора (тогда правил Сюань-ди) — истолковав приметы, он делал вывод, что неплохо бы поменять министров. Но министры повернули дело так, что беспокойный стихотворец остался без головы.

* * * 

Когда Чжао-ди, сын почившего императора, вступил на престол, ему было только восемь лет — правили назначенные У-ди регенты. В 86 г. до н.э. отправленная ими комиссия совершила поездку по стране — чтобы ознакомиться с положением дел на местах, прикинуть, как велико число нуждающихся и чем им можно помочь. Помощь, действительно, была оказана многим.

Чжао-ди умер какой-то странной смертью, дожив всего лишь до 21 года. Сменивший его один из внуков У-ди был отстранен регентами от должности уже через 27 дней — тоже с очень странной формулировкой: «за незнание этикета». Что уж там было на самом деле — остается только гадать, история умалчивает.

Вступивший же на престол Сюань-ди (правил в 74–49 гг. до н.э.) счел нужным начать с анализа подаваемых Небом знамений — накопилось слишком много тревожных. Благоприятные, правда, тоже были: под сводами дворца свили гнездо птицы необыкновенно красивой расцветки, где-то выпала роса — не просто медвяная, а из чистого меда, наконец, очевидцы свидетельствовали о появлении пары драконов — судя по поведению, добродушных (впоследствии периоды правления Сюань-ди получили названия по этим чудесным явлениям). Но все это не могло компенсировать наводнения, сильное землетрясение, резкие перепады погоды, повлекшие за собой неурожай. Выводы, судя по всему, были сделаны правильные: были снижены налоги, цены на соль и расходы двора.

Во внешней политике был осуществлен возврат к линии на умиротворение беспокойных соседей, но в более великодержавной (и в более убыточной) форме, чем прежде. Правителям или их послам, прибывавшим к императорскому двору, всем церемониалом аудиенции ясно давали понять, что они не более чем вассалы Сына Неба. От них требовали земных поклонов перед высочайшим престолом, верноподданнических заявлений, а также предоставления заложников. В качестве последних варвары присылали в Чан-ань мальчиков или молодых людей из самых знатных своих родов. Они получали лучшее китайское воспитание, и, если между странами ничего не случалось (гарантами чего они и служили) — по возвращении на родину становились там проводниками китайской культуры и «агентами влияния» Поднебесной (но это не всегда).

Происходил и обмен дарами. И вот здесь необходимо отметить тонкий момент. Ответные дары обычно намного превосходили верноподданнические подношения императору. По сути, выходило так, что своей щедрой милостью Поднебесная на самом деле откупалась от кровавых варварских набегов, сохраняя при этом «лицо». До поры, до времени такая практика себя оправдывала.

Важным событием стало проведенное в 51 г. до н.э. в «Павильоне каменного канала» императорского дворца совещание крупнейших китайских ученых. Его целью было выверить тексты канонических конфуцианских сочинений и комментариев к ним, знание которых было необходимо для сдачи экзаменов на ученую степень, дававшую важное преимущество претендентам на занятие чиновной государственной должности. На совещании был подтвержден авторитет знакомого нам конфуцианца Дун Чжуншу как ведущего идеолога.

Было узаконено свободомыслие: постановлялось, что комментарии, признанные каноническими, являются таковыми только для экзаменующихся. В иных случаях всяк волен трактовать древние сочинения так, как ему вздумается. Это привело к появлению множества апокрифических произведений преимущественно мистического и магического свойства. В них с правоверными конфуцианскими текстами мешались древние мифы, отрывки из гадательной книги «Ицзин», мистически окрашенные философские взгляды Дун Чжуншу, астрология и все, что угодно. На этой научной основе устанавливались дополнительные связи небесных явлений и природных катастроф с ходом исторического процесса и делались смелые предсказания по поводу как отдаленного, так и самого ближайшего будущего.

* * *

В 49 г. до н.э. правителем стал Юань-ди. Его благоразумное правление началось с того, что на совещании советников и ученых было сделано заключение, что рост преступности — это следствие излишней строгости наказаний. Последние были значительно смягчены, и был дан старт длинной череде амнистий: в это и последующие царствования их было проведено 18 за 40 лет. Император, как когда-то Вэнь-ди, выступил с принципиальной самокритикой: признал, что недавние стихийные бедствия — это предостережение Неба ему лично за то, что он промедлил с актами милосердия и допускал ошибки в управлении.

В развитие этой линии была провозглашена «эра скромности». Существенно сокращена численность дворцовой и парковой стражи, упразднены пышные царские выезды, менее великолепными стали торжественные приемы и другие церемонии. Были даже отменены устраивавшиеся для развлечения знати игры. Чиновникам посоветовали «подтянуть пояса» и уменьшили им жалованье. Экономия коснулась и религиозных культов. Было подсчитано, что одних только храмов для поклонения предкам императора построено уже 343, и в них ежегодно совершается около 25 тысяч жертвоприношений. Число же храмовых служащих достигло уже 60 тысяч: жрецов, охранников, поваров, музыкантов, ухаживающих за жертвенными животными скотников и прочих. Государь рассудил, что если эти цифры уменьшить втрое — благочестие не пострадает.

Яо-ван — бог-покровитель аптекарей и врачей 

При жизни Юань-ди богослужение в закрытых храмах возобновлялось только один раз — когда служился общий молебен об исцелении тяжко заболевшего императора. Но желанного результата это не принесло.

* * *

В правление сменившего его в 33 г. до н.э. Чэн-ди тоже возникла нужда задействовать на время все алтари: чтобы испросить у Неба наследника престола. Но снова тщетно.

Чэн-ди упразднил и многолюдные торжественные шествия к дальним местам поклонения. Вместо этого в столице были построены новые храмы Неба и Земли — весьма скромные, с фаянсовыми ритуальными сосудами вместо нефритовых. Что касается собственной особы, император распорядился, что когда придет срок, его проводили бы в мир иной без всякой помпы, а на дорогу оставили лишь самое необходимое.

Экономить было из-за чего: в 30 г. до н.э. грозно разлившаяся Хуанхэ добралась до самой столицы — жителей пришлось спасать с помощью лодок. В авральном порядке было насыпано несколько дамб, впоследствии возвели более капитальные защитные сооружения — что потребовало немалых затрат.

Чэн-ди, столь непритязательный, когда дело касалось его загробного существования, в земной жизни, однако, не был аскетом. Не чуждался ни женских ласк, ни вина, ни звуков хорошей музыки. Поговаривали, что по вечерам он переодевался простолюдином и отправлялся туда, где устраиваются петушиные бои.

Шут, бьющий в барабан (камень, эпоха Хань)
Шут, бьющий в барабан. Фрагмент

Однажды его очаровала своим пением и танцами наложница из незнатного рода по прозвищу Летящая Ласточка. Он приблизил ее, а вскоре она заняла место императрицы: прежняя так и не родила ему наследника, и он удалил ее, воспользовавшись обвинением в черной магии. Впрочем, не продлили его род ни Ласточка, ни ее сестра, которая тоже пришлась императору по душе (и которая тоже успела впоследствии побывать в императрицах). Но когда родила одного за другим двух мальчиков юная наложница — сестры принудили ее умертвить собственных детей.

* * *

Огромным влиянием при дворе пользовалась вдовствующая императрица госпожа Ван, Она происходила из знатного рода, но отец ее не сумел выслужиться выше мелкого чиновника. Дочь же в семнадцать лет украсила гарем бережливого императора Сюань-ди, а после его смерти стала женой нового повелителя Поднебесной — Юань-ди. От которого и родила ныне здравствующего императора Чэн-ди.

Главным орудием ее влияния был так называемый Внутренний двор. Он образовался еще при великом императоре У-ди и существовал наряду с традиционным, «внешним» двором (при котором, как мы помним, существовал еще и консультативный совет из знаменитых ученых). В этот своего рода тайный кабинет У-ди включил наиболее доверенных лиц из числа высших сановников и военачальников и принимал важнейшие решения, только посоветовавшись с ними. Со временем Внутренний двор организационно оформился — его стал возглавлять сановник, должность которого называлась дасыма. Сменившие У-ди императоры были не того калибра, что он, и Внутренний двор из штаба превратился скорее в один из органов придворных интриг — но орган едва ли не самый влиятельный. Госпожа Ван взяла за обыкновение проталкивать на должность дасыма своих людей: сначала это был ее брат, а потом еще четыре представителя ее рода.

Но когда в 7 г. до н.э. Чэн-ди скончался и его место занял один из внуков Юань-ди — восемнадцатилетний Ай-ди, ставленник вдовствующей императрицы был отправлен в отставку. Однако госпожа Ван была не из тех женщин, которые способны так просто уйти на покой. При дворе началась ожесточенная межклановая борьба за влияние на императора Ай-ди. А тут еще и сам Сын Неба закрутил интригу, дальше некуда: позабыв о своем гареме, возглавляемом двумя законными супругами, по уши влюбился… в своего интимного дружка, совсем зеленого юнца Дун Сяня. В древнем мире это было делом обычным: вспомним хотя бы прекрасный античный мраморный бюст Антиноя, любимца римского императора Адриана. Но на этот раз в Поднебесной дело зашло слишком далеко: государь назначил возлюбленного на должность дасыма и поползли достоверные слухи, что собирается передать ему свой престол. Придворные камарильи пребывали в прострации, но через год (в 1 г. до н.э.) император Ай-ди как-то уж очень кстати скоропостижно скончался. Его безутешного друга сразу же вышвырнули из дворца. А когда в скором времени умерли жены несусветного Ай-ди — их могилы, непонятно за что, осквернили.

Госпожа Ван сразу же воспрянула духом, ее клан вернул все утраченное влияние. На трон был возведен восьмилетний Пин-ди, племянник императора Чэн-ди (сын его единокровного брата). Вдовствующая императрица стала Великой вдовствующей императрицей — этот титул давал ей право подписывать указы. Должность дасыма получил ее племянник Ван Ман.

Как бы ни походило все вышеизложенное на какой-то полубредовый водевиль — Ван Ман оказался человеком выдающихся способностей и оставил глубокий след в истории Поднебесной. Но это в будущем, а тогда злоключения династии Хань еще не подошли к концу — они приближались к кульминации, хотя первым деянием Ван Мана и Великой вдовствующей было официальное опровержение всех пророчеств, сулящих на основании небесных и земных знамений скорую ее гибель. В подтверждение своих доводов они издали указ, провозгласивший эру Великих Начинаний, и объявили всеобщую амнистию. Ван Ман женил маленького императора на своей младшей дочери.

Но Пин-ди неожиданно умирает, а один из его советников кончает жизнь самоубийством. Опять все выглядит довольно загадочно. Престол передается годовалому младенцу — дальнему родственнику императора, регентом же с фактически неограниченными полномочиями становится Ван Ман. Тут уж послышались громогласные обвинения, что Пин-ди был отравлен понятно кем, и начался открытый мятеж знати (историки, и старые, и новые, уверенно заявляют, что к смерти мальчика Ван Ман никакого отношения не имел — да и на непрофессиональный взгляд непонятно, зачем бы ему это).

Со смутой Ван Ман покончил быстро, отметив для себя, что мятежные царедворцы не обрели в народе никакой поддержки, а большинство чиновников было на его стороне. Несколько лет он умело управлял страной, стараясь завоевать популярность широких масс. Одновременно откуда-то поползли слухи, что Ван Ман — не кто иной, как прямой потомок легендарного Желтого Императора Хуан Ди, основателя допотопной династии Ся, что где-то видели драконов и фениксов (фениксы живут 500 лет где вздумается, потом прилетают в Поднебесную, вьют гнездо, сжигают себя в нем — и возрождаются из собственного пепла).

В 9 г. н.э. Ван Ман лишил ребенка престола и взошел на него сам, провозгласив начало династии Синь («Новая»). Его царствование будет достопамятным — вот только из-под толстого слоя пепла возродится, в конце концов, Хань.


ХАНЬ: НЕ УДЕЛ. ПРАВЛЕНИЕ ВАН МАНА

Ван Ман, как и Цинь Шихуанди с потомками, объявлен китайской исторической традицией императором «внеочередным», «не в счет». Ему не удалось основать династию — значит, на то не было воли недовольного им Неба. Поэтому, давая ему характеристику, дошедшие до нас источники хоть и признают размах личности, но в целом дают отзывы отрицательные. Даже о внешних его данных: пучеглазый, рот слишком большой, а подбородок безвольно-втянутый, голос хриплый. Разве таким должен быть повелитель Поднебесной?

Но — красавец или нет, Ван Ман происходил из знатного рода. С молодых лет успел побывать на разных должностях — начиная с «начальника лучников, стреляющих на звук» и «господина Желтых ворот». На европейский слух названья должностей звучат экзотически, но в старом Китае их обладатель мог иметь немалый придворный вес. Не говоря уже о титуле, полученном в последний год правления Ай-ди: «князь, дарующий спокойствие Хань».

Несомненно, что это был человек высокой культуры, всем интересующийся и способный вникнуть во все. Будучи регентом, он созвал и провел представительную «научную конференцию» с необыкновенно разнообразной повесткой дня: от камертонов, применяемых для музыкального сопровождения церемоний, до астрономии (в неразрывной связи с астрологией, разумеется), от магии до опыта сличения классических текстов.

Уже в те годы Ван Ман уделял большое внимание увеличению числа провинциальных школ и улучшению качества образования. Следил за тем, как подвигается строительство важнейших объектов — именно тогда была проложена стратегическая дорога через горные районы к югу от Хуанхэ.

Однажды он приказал придворному лекарю провести тщательное препарирование тела казненного преступника — чтобы лучше изучить человеческий организм для успешного лечения недугов (правда, традиционная китайская медицина придает малое значение видимому телесному устройству — для нее куда важнее потоки живой энергии ци). Будучи императором, Ван Ман проявлял большой интерес к пионерным проектам в военном деле: так, сохранились не совсем внятные сведения о том, что двое пользующихся его покровительством изобретателей на каком-то летательном аппарате смогли переместиться на несколько сотен шагов — на большее, к сожалению, их не хватило.

В личном плане Ван Ман видится как человек, любящий своих близких и заботящийся о них, считающий долгом поделиться с нуждающимися. Однако нельзя умолчать, — хоть это и страшно (но, по-видимому, в духе времени): Ван Ман отдал приказы покончить с собой троим своим сыновьям, внуку и племяннику — за незначительные нарушения законов. Мотивировалось это необходимостью соблюсти «лицо» династии — которая так и не состоялась.

* * *

Ван Ман стал регентом в пятьдесят лет, императором в пятьдесят четыре. Это было трудное время для Поднебесной, и то, что творилось при дворе — цветочки (хоть и ядовитые). В стране созрел кризис, некоторые направления развития которого мы уже определили. «Сильные дома» и просто сильные поглотили уже слишком много крестьян вместе с их землей, обратив в арендаторов и батраков. Так много, что повсюду стали плодиться банды, в которые вступали не только отпетые молодцы, но и те, кому просто больше некуда было пойти. Для защиты от них крестьяне создавали отряды самообороны — но их ядром были, как правило, те же «сильные дома», многочисленная челядь которых, в обычные времена занятая в доме или по хозяйству, теперь превращалась в хорошо организованную вооруженную силу. Собственно, в подобные времена и крестьяне зачастую видели меньшую для себя беду в том, чтобы перейти под покровительство «сильного дома» (даже передавая ему права на свою землю) — тем более, что все они, как правило, принадлежали к одному клану. На те же кланы уже откровенно опиралось и местное чиновное начальство (хотя кое-где начинались серьезные межклановые разборки). Важно обратить внимание, что на тот момент главы «сильных домов» отнюдь не считали себя какими-то своекорыстными автономистами: они были уверены, что по самым благим конфуцианским мотивам повышают ранг своей власти в интересах Сына Неба и Поднебесной.

Поступления в казну катастрофически снижались. Интересы «сильных домов» теснейшим образом переплелись с интересами чиновной администрации — а та, пользуясь ситуацией, тоже старалась прикупить побольше земель и посадить на нее арендаторов. Городские богатеи поступали так же. И вся эта местная знать умело уходила от уплаты налогов. Арендаторы тоже ничего не платили — земля, на которой они работали, была уже не их земля. Значит, правительству, чтобы не оставаться с пустой казной, приходилось попытаться взвалить все налоговое бремя на тех, кто был вне этой схемы — а ими были в основном сидящие пока на своей земле крестьяне-собственники. Покряхтев с натуги, мужик начинал раздумывать, как жить: податься под сильную руку или в банду, или запродать в рабство лишних детей и внуков.

Так было не везде, во всяком случае, не везде было так плохо. Но нехватка в казне оборачивалась тем, что не на что было поддерживать дороги, а самое главное — плотины и каналы. А что такое, к примеру, бесноватая Хуанхэ и ее притоки, и что значила для всего Китая ирригация, особенно в Сычуаньской котловине и на Лессовом плато — мы не раз уже видели и не раз еще увидим, в том числе и совсем скоро. Пустели казенные амбары — жизненно необходимый неприкосновенный запас Поднебесной.

* * *

Чтобы переломить финансовую ситуацию, при Ван Мане четыре раза перечеканивалась монета — облегченными деньгами правительство расплачивалось как полновесными. Пойманных фальшивомонетчиков ждала смертная казнь или дальняя ссылка. У крестьян денег не водилось, торговцы старались вложить их в землю, так что в убытке оказывались преимущественно госслужащие и люди из «бывших» — аристократы. К последним залезли в карман еще одним способом. Золото было запрещено к обращению, его надо было обменять на позолоченные ритуальные бронзовые ножи — они и служили временным высокономинальным платежным средством. Через несколько лет эти ножи снова стало возможно поменять на драгметалл — но в итоге казна оказалась в большом плюсе.

Помимо этих сомнительных мер, были введены более строгие порядки для чиновников. Император лично возглавил контролирующую их деятельность прокурорско-цензорскую службу, повышенное внимание уделяя моральному облику работников подчиненной ему властной бюрократической вертикали. Для них были введены новые ранги и почетные титулы, но в неурожайные годы они получали теперь меньшую плату — пропорционально недороду.

Перекраивались границы областей и уездов — чтобы нарушить сложившиеся закадычные связи бюрократов и богатых обывателей.

Имея призванный к порядку чиновничий аппарат, можно было эффективней пользоваться монополиями — к тому времени, например, в Поднебесной довольно продуктивно дымило 49 государственных металлургических предприятий. Торговцы, ремесленники, шелководы, охотники, рыбаки и вообще все, кто имел какое-то оплачиваемое занятие, были обложены десятиной.

Но главное наступление было предпринято на аграрном фронте. Ван Ман не побоялся затронуть интересы крупных земельных собственников и приступил к смелой реформе. Суть ее почти один к одному совпадала с содержанием появившегося двумя тысячелетиями позже знаменитого большевистского «Декрета о земле» (который Ильич передрал из эсеровской аграрной программы).

Пахота (рельеф из погребения эпохи Хань)

Вся земля была национализирована — объявлена государственной собственностью и передавалась в пользование тем, кто ее обрабатывает. У крупных землевладельцев отбирались излишки, и не стало ни арендаторов, ни батраков — каждая малая крестьянская семья получала в среднем (с колебаниями в соответствии с кадастром земель) около 100 му: му — это побольше, чем 6 достопамятных советских соток, и типовой надел превышал 6 гектаров. Так что, вольный труженик на вольной земле, одевай соломенную шляпу, закатывай штаны, забирай всю свою ораву — и идите, прилежно вкалывайте (иначе вы и не умеете), кормитесь сами и исправно платите налог государству.

Аристократов порадовали еще одной новостью: частное рабство практически отменялось (в таковом статусе пребывало, правда, менее 1% населения), бывшие рабы хоть и оставались в какой-то форме личной зависимости от хозяев, но находились теперь под покровительством государства, а главное — тоже получали 100 му и должны были наравне со всеми платить налоги.

Для нужд учета во 2 г. н.э. была проведена первая всеобщая перепись населения: в Поднебесной насчитали 12 млн. хозяйств и 60 млн. проживающих в них душ. Тех, кто пытался противодействовать мерам правительства, ждали суровые кары — так что общее число рабов в Поднебесной вряд ли уменьшилось, скорее наоборот. Тех, на кого государство одело ошейник и отправило на каторгу, было предостаточно. Какие же реформы без твердой власти? Только гайдаровские.

* * *

Но эти благостные планы так до конца и не исполнились. Тому было немало причин — и земных, и небесных. Души, за десятилетия привыкшие боковым зрением высматривать обходные пути, в одночасье не переделаешь. При переделе земли многие проводившие его чиновники не забывали и себя, и своих местных друзей. Со своей стороны, Ван Ману приходилось идти на непопулярные меры: в годину коренной перестройки эффективность экономики всегда снижается, и сама перестройка требует немалых административных и прочих затрат — так что увеличивались налоги, вводились дополнительные подати и повинности.

Тогда еще не додумались до ярких крикливых плакатов, призывающих немного потерпеть в ожидании светлого будущего. Так что недовольных хватало. Но, судя по всему, лучшие времена действительно были на подходе — и вдруг разразился катаклизм. Хуанхэ, дно которой и так уже во многих местах возвышалось над уровнем окрестных полей, и от беды спасали только мощные защитные дамбы — в 11 г. вздумала менять свое русло. Под желтыми потоками погибли сотни тысяч людей. Разорение было страшное — буквально миллионы лишившихся абсолютно всего людей хлынули в другие районы страны, по большей части на Юг. Озлобленные, они объединялись в банды, громившие все на своем пути.

В китайском сознании сработали устоявшиеся представления: раз император вводит новые порядки, и в это время происходит природная катастрофа — это однозначно говорит о том, что порядки эти неугодны Небу. Не исключено, что неугоден ему и сам император. Ван Ман тоже был китайцем, и ход его мысли следовал примерно тем же стереотипам (хотя у несчастья были и вполне земные причины: уже много лет не велось должного наблюдения за рекой, не выполнялись все необходимые защитные работы). Император публично покаялся в своем несовершенстве и в отклонении от предначертанного Небом пути, более того — отменил многие из своих указов.

* * *

Это еще больше увеличило беспорядки в стране. Начались открытые восстания. На Шаньдунском полуострове, по разные стороны которого периодически и пристраивала на протяжении тысячелетий свое устье Хуанхэ, и который в тот раз был отрезан от внешнего мира двумя рукавами взбесившейся реки, — собрались несчетные толпы беженцев. Стали организовываться банды, которые вскоре слились в огромную мятежную армию. Чтобы наводить больше страха на врагов, ее бойцы выкрашивали себе брови в красный цвет, и последующие события вошли в историю под названием «восстания краснобровых».

В 18 г. Ван Ман направил против краснобровых большое войско, но оно было разбито. Смута началась всерьез и надолго. Через четыре года императорская армия потерпела еще более тяжелое поражение.

События принимали особенно грозный для Ван Мана поворот в связи с тем, что с краснобровыми стали объединяться могущественные аристократические кланы, намеренные биться за восстановление династии Хань. Они-то и возглавили движение. Авторитетней других вождей был Гэн-ши — представитель знатного рода Лю, дальний потомок императора Цзин-ди, правившего в середине II в. до н.э. Объединившись, крестьянское воинство и отряды знати стали именоваться «армией Хань».

Ван Ман, разумеется, не сидел сложа руки. Со свойственной ему энергией он собрал значительные силы — они сосредоточились у древней чжоуской столицы Лои, тогда уже Лояна. Было одержано несколько побед, но в июле 23 г. последовал полный разгром. Император занял оборону в Чан'ани, но «армия Хань», к которой приставали многочисленные мятежные ватаги, рассчитывающие на богатую поживу, ворвалась в город. Горожане поддержали не государя, а его врагов. Ван Ману и его немногочисленным верным сторонникам оставалось только укрыться в комплексе императорского дворца. Последняя схватка происходила среди пылающих великолепных зданий царской резиденции. Мятежники обнаружили раненого, почти без сознания императора на «Террасе, омываемой водой». Последние его защитники пали все до единого, самого Ван Мана обезглавили. Те из высших сановников, кто не был рядом со своим повелителем в его смертный час, покончили жизнь самоубийством.

* * *

Но говорить о реставрации Хань пока не приходилось. Гэн-ши, хоть и провозгласил себя императором, контролировал не более половины страны, да и то скорее условно. Миллионам крестьян больше пришлась по душе удалая вольница, чем тяжелый кропотливый труд — из года в год все на одном и том же поле. Они предпочитали грабить тех, кто думал иначе, и не собирались подчиняться всерьез никакой власти. А в атаманах в подобных ситуациях недостатка никогда не бывает.

Гэн-ши, со своей стороны, проявил непозволительное высокомерие, когда к нему прибыли представители высшего командования краснобровых. А потом совершил еще большую ошибку, когда отправил другого потомка царского рода — Лю Сю наводить порядок в северных районах Поднебесной. Тот, почувствовав силу и призадумавшись на тему, а чем же он хуже императора, повел наступление на своего недавнего соратника и родича.

Но к Чан'ани уже подошли краснобровые. Биться с ними никто не собирался, Гэн-ши пытался бежать верхом на лошади — но был схвачен. В страхе он отказался от любых претензий на престол, мятежные вожди пощадили его и отправили в северные степи, пасти лошадей. Потом, однако, передумали и послали гонцов, которые задушили неудачливого императора.

* * *

Теперь козыри были на руках у Лю Сю. Он поспешил объявить себя законным обладателем престола и занял Лоян, где принял тронное имя Гуан У-ди (правил в 25–57 гг.) и сделал древний город своей столицей.

Но крови пролилось еще немало — пока войска императора не разгромили, наконец, основные силы краснобровых и других мятежников. Им это удалось во многом благодаря тому, что те бились насмерть и друг с другом (беспощадностью отличались все враждующие стороны).

Последний соперник Гуан У-ди, тоже претендовавший на верховную власть, укрепился в обширной, окруженной высокими горами котловине, доступ в которую был только через знаменитое ущелье Трех Ворот, сквозь которое протекает Янцзы. Но император готов был на все, лишь бы уверенно чувствовать себя на троне.

Силы мятежников, расположившихся на обоих берегах могучей реки, сообщались между собой посредством наведенного ценой больших усилий плавучего моста. Воинам императора повезло: воспользовавшись необыкновенно сильным попутным ветром, им удалось подобраться на лодках против течения прямо к переправе и сжечь ее с помощью огромных факелов. После этого они проникли в котловину. Но и разобщенные, мятежники отчаянно защищали свою территорию, пока не погиб их предводитель. Только после этого можно было с уверенностью говорить, что в Китае снова правит династия Хань, получившая эпитет Поздняя.


ПОЗДНЯЯ ХАНЬ

Можно было сколько угодно порочить Ван Мана за то, что он перечил воле Неба, можно было уничтожить его за это — но у Гуан У-ди и его преемников хватило ума пойти по тому же пути. Продолжилась раздача земель в индивидуальное крестьянское пользование. Если совсем оставить «сильные дома» без их обширных владений было нереально, то все же значительную их часть отобрали — особенно у тех, кто оказывал реформе ожесточенное сопротивление. Было освобождено и стало крестьянами большинство остававшихся еще в частном владении рабов (их полку прибыло за годы смуты — за счет тех, кто был захвачен силой или сам запродал себя вместе с семьей от безысходности).

Народу надо было дать отдышаться после гражданской войны, и Гуан У-ди ограничился сбором с крестьян всего 1/30 части урожая. Ирригационные системы, плотины и каналы спешно приводились в порядок — во время смуты они страшно пострадали. Каторжники — государственные рабы — получили свободу. У Гуан У-ди получилось: Поднебесная быстро встала на ноги.

Император Гуан У-ди 

Стало возможным заняться и усовершенствованиями. Более строгой и объективной стала система отбора кадров. Конечно, по-прежнему действовала от Адама поведшаяся практика подбора начальником подчиненных по своему усмотрению, рекомендация по знакомству под свое поручительство. Кто-то попадал в сословие чиновников по знатности происхождения (действовало «право тени» — высшие сановники имели преимущественное право предложить на должность своего близкого родственника), кто за деньги. Все это не с древних китайцев началась, не новыми русскими кончится. Действовал и имеющий уже достаточно давнюю историю отбор талантливых кандидатов местными начальниками или специально уполномоченными на то чиновниками.

Но все большее значение получал конкурсный отбор, постоянно усовершенствовавшаяся система экзаменов. Кандидаты могли проходить подготовку в специальных школах, учрежденных в областных центрах. Самой престижной была столичная «Академия Тай-сюэ» — она разрослась до размеров, которые могли бы впечатлить и в наше время: в 240 ее корпусах проживало и обучалось 30 тысяч студентов. Правда, современного наблюдателя несколько смутила бы мебель аудиторий, состоящая почти из одних только циновок, сложные церемонные отношения между преподавателями и учениками, бамбуковые палки, которыми наставники щедро вразумляли подопечных.

Успешно сдавшие государственные экзамены получали степень «ученого мужа» шэньши. Но об экзаменах и степенях мы поговорим попозже, когда система примет более стройный вид. Пока же отметим порядок выбора экзаменационных билетов: соискатели «вытягивали» их, сбивая стрелой одну из подвешенных в отдалении табличек с вопросами.

* * *

В немалой степени прибавлению у жителей Поднебесной ума способствовало усовершенствование производства бумаги и повышение ее качества. Если сначала она служила материалом упаковочным, декоративным, используемым для ритуальных церемоний (для изготовления сжигаемых во время жертвоприношений макетов реальных вещей), в целях гигиенических — то теперь бумага становилась основным писчим материалом вместо громоздких бамбуковых охапок и шелковых свитков, а также материалом для изобразительного искусства (в Китае письменность и графика всегда были ближе друг к другу, чем где-либо — в искусстве каллиграфии они полностью сливались).

Изобретателем бумаги считается служитель императорского гарема евнух Цай Лунь, после своей кончины ставший обожествленным покровителем бумажного производства.

К тому времени относится немало достижений китайской культуры. Были изобретены водяная мельница с эксцентриком (колесом со смещенным центром вращения), механизм для глубинного бурения. Шахты уходили на глубину в сотни метров — для крепежа применялись толстые бамбуковые стволы. Появились станки для размотки шелковых коконов, керамику стали покрывать глазурью.

Компас — «ложка, управляющая югом»
Тачка с парусом

Задергалась перед тем, как указать направление, стрелка компаса, или «волшебной иглы», как его называли китайцы. Еще они его называли «ложкой, управляющей югом» — когда он представлял собой не стрелку, а установленный на блюдце ковшик. Стрелки же подвешивали на шелковых нитях, было две их разновидности — указывающие на юг и на север (кто перепутал — считай, пропал, в лучшем случае, заблудился). «Волшебная игла» применялась и при гадании, в сочетании с гадальными табличками. То, что компас иногда представлял собой по форме ковшик, тоже не случайно: это повторение очертаний созвездия Большой Медведицы, одного из важнейших магических символов. Изобретение широко применялось в практике фэн-шуй (геомантии) для правильного расположения объектов на местности с учетом воздействия сил инь и ян и других первооснов бытия.

Где-то в это время появился сейсмограф. Это был цилиндр с установленным внутри шариком. По периметру располагалось восемь драконов, и когда случалось землетрясение, шарик выкатывался из пасти того из них, который смотрел в сторону произошедшего катаклизма.

Еще одно важное достижение эпохи, о котором грешно не вспомнить — тачка. Немудреное индивидуальное средство перемещения грузов (и немалых), со славой прокатившееся через всю дальнейшую китайскую историю — вплоть до «большого скачка» и последующих этапов построения развитого социализма. Без тачки вряд ли была бы проложена самая протяженная в мире сеть каналов, не были бы надежно укрыты от поползновений водной стихии просторы китайских полей. Чтобы легче было ее катить и поувесистей наполнить, к тачке додумались приделать парус.

Монастырь «Белая лошадь». Памятник белой лошади, на которой в Поднебесную были доставлены первые буддийские тексты

В области духовной для последующего развития китайской культуры первостепенное значение имело начавшееся именно в ту пору проникновение в Поднебесную буддизма. Существует предание, что императору привиделся вещий сон, пробудившись после которого он отправил в Индию послов, чтобы они разузнали там о таинственном учении, о котором ходили пока только слухи. Посланцы вернулись с двумя монахами-буддистами, которые везли на белой лошади священные буддийские тексты — в честь этого события и был якобы основан знаменитый монастырь «Белая Лошадь». Достоверно же известно, что первые переводы буддийских сочинений на китайский язык связаны с именем парфянского монаха Ань Шигао, прибывшего в Лоян в 148 г. Ему помогало несколько китайских ученых, скорее всего даосов (мы уже знаем, что буддизм получил прописку на китайской земле при посредничестве даосизма).

* * *

Успехи Поздней Хань в первые ее десятилетия (особенно при Мин-ди, который правил в 58–75 гг.) были очевидны и внутри государства, и во внешней политике. В 43 г. был вновь подчинен отложившийся было Северный Вьетнам. Вошли в историю походы выдающегося полководца и дипломата Бань Чао, который со сравнительно небольшими силами подчинил Поднебесной несколько небольших государств вдоль туркестанского участка Великого шелкового пути (для китайцев это был Си-юй — «Западный край»). При этом было разбито войско Кушанского царства, сильнейшего тогда на территории Центральной Азии.

Удавалось успешно противостоять хунну — а то в годы смуты они обнаглели до того, что прочили в Сыны Неба своего ставленника. В их нейтрализации велика была роль все того же Бань Чао — ему удалось создать направленный против хунну союз других кочевых племен: это было реализацией принципа «уничтожать варваров руками варваров».

Китайская морская экспедиция добралась до Персидского залива, были установлены связи с Индией и Шри-Ланкой, а через Корею — с Японией. Зная о Римской империи лишь понаслышке (торговля с ней велась только через посредников, а отправленная на Запад миссия добралась лишь до Сирии), китайская интеллектуальная верхушка тем не менее прониклась к ней большим уважением. Ее называли «Великая Западная Цинь» и единственную из всех зарубежных политических образований не относили к варварским, на основании каких-то данных уверенно утверждая, что там все обустроено по образцу Поднебесной: и государственное управление, и дороги, и постоялые дворы. Интерес был встречным, имеются данные, — правда, не слишком определенные, — что в начале II в. в Китае побывало какое-то римское посольство. Как бы там ни было, упоминания о китайских товарах встречаем у Горация, Вергилия, Птолемея, Плиния Младшего.

* * *

Но уже на рубеже I–II вв. появились первые ласточки назревавшего (по уже знакомой нам схеме) кризиса. В сердце китайского государства, императорском дворце, все возрастало влияние фактора интриг, исходящих по большей части из «боковых покоев» — гарема.

Закулисная придворная борьба всегда и везде была свойственна монархиям, проистекает из самой их сути: если окончательное решение принимает один человек, то очень велика роль тех, кто окружает его в повседневной жизни. Хорошо нам знакомые по Кремлю стольники, стремянные, конюшие, постельники, кравчие, — бояре и высшие дворяне, — это одновременно и царевы советники, и его прислужники, исполнявшие прозрачно обозначенные в названиях их должностей бытовые функции.

Никуда не деться и от женского влияния: вслед за законной супругой-императрицей (или любимой женой, или любимой наложницей) к руке и уху повелителя дружно тянулись ее родичи. Они становились его ближайшим окружением, да и он невольно тянулся к ним — ибо его собственная мужская родня постоянно внушала опасения по поводу возможных претензий на престол (вспомним двор царя Алексея Михайловича: у его трона совсем не видим Романовых, одни сплошные Милославские да Нарышкины). Но, все же, не очень гоже, что Поздняя Хань так и именуется у некоторых историков — «эпоха соперничающих группировок».

* * *

Число обитательниц гарема от династии к династии, от царствования к царствованию варьировалось. При Ранней Хань одних только жен, не считая императрицы было столько, что они делились на четырнадцать рангов. Гуан У-ди ограничился тремя: остались «достопочтенные госпожи» (в императрицы всегда попадали из этого ранга), «прекрасные госпожи» и избранные госпожи. На количество наложниц ограничений не существовало: число этих подружек Сына Неба иногда достигало 6 тысяч.

Девушек отбирали для гарема в восьмом лунном месяце каждого года — региональное начальство обязано было приглядываться, не расцвел ли какой заслуживающий особого внимания цветок на вверенной ему территории. Красавицы должны были быть не моложе тринадцати и не старше двадцати, происходить из благополучных (в нравственном отношении) семей, обладать хорошими манерами и, само собой, быть девственницами.

Кандидаток доставляли в столицу, и там они представали перед комиссией, которую составляли старший советник императора, помощник главного евнуха, врач и физиономист (которые определял душевные свойства девушки по строению лица, его выражению и мимике). Неудачливых абитуриенток одаривали и отправляли домой, прошедшие отбор оказывались в «боковых покоях» — гареме.

Там они включались в беспощадную борьбу за любовь и внимание повелителя. Кто-то делал блестящую карьеру, кто-то становился жертвой яда, кинжала или шелковой удавки. Кого-то повелитель мог подарить своему заслужившему такую милость вельможе, кто-то отправлялся ко двору ближнего, а то и дальнего варварского владыки. Но большинство, отбыв пятилетнюю службу, с почетом возвращались в родные семьи.

Тему обитательниц императорского гарема можно развивать до бесконечности, но давайте пока особо отметим, что если императрица или кто-то из жен высшего разряда получала отставку — на ее родню могли обрушиться страшные репрессии в виде ссылок и казней. Хорошо, если вельмож просто удаляли от трона — можно было надеяться, что это не навсегда.

* * *

Еще один аспект гаремной жизни, становившийся в эпоху Поздней Хань злободневным в государственном масштабе — евнухи. Их влияние возросло до невиданной прежде величины — такой, что порою некоторые из них становились влиятельнее министров.

Евнухи тоже делились на ранги. Портреты этих «стражей гарема» обычно не вызывают симпатий — скорее, чувство некоторой опаски, ощущение чего-то непредсказуемого, диковинного. Но им, лишенным в силу своего увечья многих нормальных возможностей и стремлений, далеко не все человеческое было чуждо. Они могли искать и находить психологическую компенсацию в повышенном пристрастии к питиям и яствам, во властолюбии, тщеславии, интригах и прочем. Трудно было ждать от них доброжелательности к людям (после того, что они с ними сделали), зачастую они были злы, капризны, раздражительны, лицемерны, коварны.

Помимо специфического отношения к этическим нормам они были еще и просто лишены некоторых естественных эмоций и чувств, способных рассеять внимание, смягчить целеустремленность.

Евнух (рисунок XIX в.)

А ведь многие из них были людьми очень умными. Согласитесь, если подобный экземпляр хотел добиться власти — не позавидуешь тому, кто мог оказаться у него на пути. Конечно, описанный типаж — случай крайний. Но учитывая, что евнухов при гареме были многие тысячи — таких крайностей всегда хватало.

Кто-то попадал в эту дворцовую касту мальчиком-рабом — как добыча, подарок, покупка (некоторых продавали собственные родители). Были и такие, кто уже в зрелом возрасте обрекал себя на такую участь в надежде на сытую беспроблемную жизнь и даже на карьеру. Лишение гениталий происходило молниеносно — одним безошибочным ударом острого, как бритва, ножа. Впрочем, гаремные служители проходили ежемесячную проверку — их обследовали на предмет того, не отросло ли у них чего-нибудь снова. Что касается карьеры — на нее у них шансов было не больше, чем у красавиц.

Однако трогательно звучат сообщения, что многие из евнухов старались обзавестись семьей: брали женщин, исполнявших роль хозяйки дома, усыновляли или удочеряли детей и старались оставить им хорошее наследство. Возьмем в соображение: должен же был кто-то после их смерти ублажать у домашнего алтаря их злосчастные души.

Вот образчик придворной жизни — по хронике II в. У императора Ань-ди (правил в 105–125 гг.) не было сына от императрицы, и он назначил наследником сына от «достопочтенной госпожи». Но государыня принудила соперницу принять яд, а ребенок был помещен под бдительную стражу в один из дворцовых павильонов.

Когда Ань-ди умер и императрица стала вдовствующей, она возвела на трон внука одного из предыдущих повелителей Поднебесной. Но мальчик вскорости скончался. Вдовствующая императрица не успела приискать замену, а часть евнухов устроила заговор. Глубокой ночью они напали на охрану, сторожившую маленького узника, — она состояла из евнухов враждебной группировки, — перебила ее всю и добилась полного успеха. Сын Ань-ди взошел на престол под именем Шунь-ди, властолюбивая вдова лишилась титула, а члены поддерживавших ее кланов были казнены или отправились в ссылку в далекий Вьетнам.

* * *

В 147 г. после серии спорных воцарений и странных смертей императором был провозглашен четырнадцатилетний Хуань-ди (правил в 147–167 гг.). Он находился под бдительным контролем клана вдовствующей императрицы (теперь уже другой), которая женила его на своей младшей сестре. Но обе сестры прожили недолго, а император, чтобы отделаться от их сохранившей господствующие позиции родни, нашел себе надежную опору среди той части евнухов, которая не кормилась из рук его опекунов.

История дает немало примеров, что эти полумужчины нередко отменно владели оружием и отваги вместе в гениталиями не утрачивали. Вот и в данном случае: одни из них взяли на себя охрану государя, другие вместе с отрядом воинов напали на дворец главы правящего клана. Тот, после проигранной схватки не желая попадать в руки врагов, убил жену и лишил жизни себя. Наиболее влиятельные его соратники были казнены.

Хуань-ди взял себе новую императрицу, но счастья не знал и с ней. Государыня оказалась алкоголичкой, да к тому же еще и чародейкой, и, в конце концов, помещенная под стражу, покончила с собой.

* * *

После смерти Хуань-ди престол достался прямому потомку Гуан У-ди в пятом колене, несовершеннолетнему Лин-ди (правил в 168–189 гг.). С самого начала его правления евнухи составили сплоченную партию, и их влияние все возрастало.

Вскоре регент Доу У и великий наставник Чэнь Фань пришли к выводу, что выход один — полное истребление гаремной заразы. Произошедшее солнечное затмение утвердило их в этом мнении. Но вдовствующая императрица была на стороне евнухов, и все доводимые до Сына Неба обвинения против них, в том числе и в государственной измене, умело опровергала.

Тогда недовольные перешли к решительным действиям. Схватив одного из наиболее влиятельных евнухов, они пытками вырвали у него самые признания в самых страшных преступлениях и показания против его коллег. Был составлен Длинный список подлежащих аресту — наутро его собирались представить на утверждение императору. Но не на тех напали. Бдительные кастраты выкрали бумагу и, ознакомившись с ее содержимым, поняли, какая участь их может постигнуть.

Они тем более не медлили. Укрыли в надежном месте государя, арестовали на всякий случай вдовствующую императрицу и завладели императорскими печатями — это давало им возможность издавать любые указы. Попытка регента и царского наставника привлечь на свою сторону воинские части ни к чему не привела: даже те командиры, на кого, казалось, можно было рассчитывать, получая от евнухов распоряжения, скрепленные подлинными печатями, действовали сообразно им. Кончилось тем, что Чэнь Фань в тот же вечер был казнен, Доу У совершил самоубийство. Расправа ждала членов их кланов — всего было казнено около трехсот человек.

Эти события положили начало периоду, который официальные китайский историографы назвали Великой опалой (169–184 гг.). К евнухам перешла вся полнота власти, один из них даже встал во главе армии. Высшие назначения в провинциях получали их отцы, братья и преданные им люди — которые, чувствуя безнаказанность, совершали множество злоупотреблений.

Учащиеся высших школ по всей стране, в праведном конфуцианском негодовании, развернули кампанию «чистой критики», прославляя честных чиновников и клеймя позором мздоимцев. Особенно усердствовали студенты столичной Тай-сюэ. Но больше тысячи из них было схвачено и выслано, академия закрыта, а вместо нее учреждено новое учебное заведение — «Школа у ворот великой столицы».

* * *

Это рыба гниет с головы — в государстве процесс идет повсеместно. К тому времени уже назрел полномасштабный кризис. Происходило примерно то же, что накануне реформ Ван Мана и восстания краснобровых. Опять усиление «сильных домов» и городских богачей, опять их смычка с бюрократией, опять миллионы обездоленных — становящихся арендаторами и «гостями», или сбивающихся в банды. И опять пустеющая казна.

К тому времени племенной союз хунну раскололся, и южной их части было разрешено селиться в областях внутри Великой стены на прежних условиях: присылать в Лоян заложников и регулярно подносить дань в обмен на дары — конкретно они адресовались хану, его матери, женам, сыновьям и высшим сановникам. Но при Лин-ди эти «данники» стали вновь проявлять агрессивность и их орды добирались иногда до среднего течения Хуанхэ.

У правительства не было средств содержать туркестанские гарнизоны, и тамошние правители вышли из-под влияния Поднебесной — значительный участок шелкового пути остался без прикрытия. Обозначилась новая угроза — с запада, со стороны объединившихся тибетских племен. Они дважды доходили до Чан'ани.

Результатом возобновившихся нашествий стало то, что китайские крестьяне, уже основательно закрепившиеся было в северных и западных областях, стали переселяться на юг. Вместе с миграциями, произошедшими из-за разлива Хуанхэ при Ван Мане и последующей гражданской войны, количество перебравшихся в области к югу от Янцзы составило около 18 миллионов человек. Территории, до этого занятые преимущественно немногочисленными местными племенами, стали вдруг одними из самых густонаселенных. Аборигены ассимилировались или ушли в горы и на склоны холмов (где хорошо освоили террасное рисоводство). Происходили и многочисленные восстания. Они быстро подавлялись императорской армией, но дальнейшее продвижение ханьцев все же приостановили.

Однако уже произошедших демографических изменений хватило для того, чтобы вскоре все население юга Поднебесной в культурном отношении стало считать себя никак не ниже обитателей Чжунго, а со временем (и посейчас) ставить себя и выше их.

* * *

Да, все было очень похоже на времена предыдущего кризиса, но на этот раз обошлось без прорыва Хуанхэ. В обстановке нестабильности, — во многих районах даже неуправляемости, — назревал мощный взрыв народного недовольства. Идеи, которые брали на вооружение будущие его вожди, черпались по большей части из учения даосизма — но не из тех сложных умозрительных интуиции, которыми озарялись, приникая к первоосновам бытия, Лао Цзы, Чжуан-цзы и их последователи, а из простонародного его варианта, сроднившегося с шаманизмом, старинными культами и магией. «На массовом народном уровне высокая философия все определенней и очевидней захлестывалась религиозно-сектантскими идеями, в основе которых были и естественное стремление каждого к продлению жизни и достижению бессмертия (как за счет волшебных эликсиров и талисманов, так и в результате тяжелой аскезы, дематериализации организма), и извечные крестьянские идеалы великого равенства в упрощенно организованном социуме, свободном от давления со стороны государства и его бюрократии» (Л.С. Васильев).

Во главе восстания, — возможно, неожиданно для самого себя, — оказался даос Чжан Цзюэ, прославившийся как великий врач, едва ли не святой, исцеливший множество людей во время эпидемии. Его взгляды сложились в учение, на основании которого возникла секта Тайпиндао — «Путь небесного благоденствия». Потом его взяли на вооружение сторонники движения «Желтое небо». Они провозглашали, что на смену оскверненному пороками «синему небу» династии Хань приходит новое, «желтое небо», знаменующее начало эры равенства: в 184 г. как раз начинался очередной календарный 60-летний цикл — в Китае это примерно то же самое, что наша смена столетий, только китайским циклам соответствует многообразная символика, в том числе цветовая. Обстановка же в стране складывалась так, что вполне можно было ожидать и смены главенствующего первоэлемента — им должна была стать желтая стихия земли. На языке политики это означало передачу Мандата Неба новой династии.

К этой мистически окрашенной дате 3 апреля 184 г. движение приурочило начало своего восстания, и весть об этом успела разнестись по всему Китаю. Но узнав, что предатели выдали планы восстания и что правительство срочно собирает силы, Чжан Цзюэ выступил в марте.

Желтыми повязками и платками украсили головы люди разных социальных слоев: не только крестьяне и непременные в таких случаях разбойники и маргиналы, но и многие горожане, студенты, чиновники, «сильные дома» — количество участников исчислялось сотнями тысяч. Военными операциями руководили Чжан Цзюэ и два его брата.

Восставшие десять месяцев предавали огню и мечу центральные области, захватывая города и уводя в плен губернаторов. Перепуганные придворные верхи, погрязшие в интригах, поначалу устроили перепалку, обвиняя друг друга в сношениях с мятежниками. Потом, осознав, что сейчас не до этого, сплотились и перешли к решительным действиям. Были собраны огромные силы, которым сопутствовал успех. Перебито было не менее полумиллиона «желтых повязок», погибли и все три брата-предводителя.

Но многие уцелевшие мятежники отошли в горы, где они еще долго продолжали борьбу. Возникали новые очаги восстания. Тогда правительство возвело нескольких военачальников в ранг министров с чрезвычайными полномочиями, и они двинулись со своими армиями наводить порядок в разных провинциях.

Вскоре эти региональные диктаторы, как и выдвинувшиеся под знаменем восстановления порядка лидеры наиболее авторитетных «сильных домов», осознали свою силу и стали действовать вполне самостоятельно. Генерал Дун Чжо остановил свою армию всего в сотне километров от Лояна — можно только гадать, зачем он туда пришел и почему не пошел дальше.

В 189 г. умер император Лин-ди. Его наследнику Лю Бяню было всего тринадцать лет, и регентшей при нем стала вдовствующая императрица. И тут началась дикая кровавая вакханалия придворной борьбы за власть.

Главный евнух попытался сменить на троне Лю Бяня его единокровным восьмилетним братом Лю Се. Но дядя императора, — командующий армией и глава сильного клана Хэ Цзинь этого не допустил, главный евнух был казнен.

Несколько военачальников, в их числе Хэ Цзинь, генерал Дун Чжо — тот, что стоял неподалеку от Лояна, и Юань Шао — принадлежавший к тому же клану, что и Хэ Цзинь, решили обратиться к императору с обвинениями против евнухов. Но те подслушали, как Хэ Цзинь на приеме у вдовствующей императрицы говорил с ней о необходимости истребить их всех поголовно. Страх придал им решимости. Когда Хэ Цзинь покидал дворец, его догнали и попросили подождать — якобы вдовствующая императрица хочет сказать ему еще что-то. Командующий, следуя этикету, присел на корточки, ожидая повторного вызова, новый глава евнухов отвлек его какими-то разговорами — и тогда подкравшийся сзади евнух снес ему мечом голову.

Узнав об этом, взбешенный Юань Шао немедленно бросил свои войска на основные дворцовые здания — Северный и Южный дворцы. Всех евнухов уничтожали без разбора — их погибло свыше двух тысяч. Но их глава сумел бежать, причем прихватил с собой императора Лю Бяня и его малолетнего брата Лю Се. Однако от погони уйти не удалось, в поисках спасения евнух бросился в воды Хуанхэ — где и нашел свой конец.

Мальчики же скрылись в темноте, долго брели пешком, потом их подсадил в повозку какой-то крестьянин, — в ней-то их и обнаружили воины одного из главных персонажей драмы — генерала Дун Чжо. Сам генерал в это время двигался к Лоя-ну, рассудив, что там ему сейчас самое место. Явившись в столицу с царственными отроками, он выпроводил оттуда Юань Шао, отправив его на восток, и заставил-таки вдовствующую императрицу заменить на троне Лю Бяня на Лю Се — первого он почему-то недолюбливал. Когда та согласилась и исполнила подобающую процедуру, на которую имела легитимные полномочия, она стала больше не нужна — и ее убили.

Но на востоке против Дун Чжо объединились оскорбленный им Юань Шао и полководец Цао Цао (по совместительству — замечательный поэт). Вновь разгорелась борьба. В 191 г. был разгромлен и сожжен Лоян, и ничего уже не значивший император Лю Се вместе со своим двором перебрался в Чан'ань. Через год погиб Дун Чжо.

Среди воцарившегося в Поднебесной хаоса обозначились три основных центра власти. Возобладавшему на востоке Цао Цао удалось вернуть императора в Лоян, где сам он фактически возглавил правительство. Он располагал большой военной силой, и умело ею пользовался: одолел Юань Шао и ликвидировал влиятельную секту, подобную «желтым повязкам», занимавшуюся насаждением справедливости в районе к юго-западу от Чан'ани. Цао Цао был далеко не из тех, к кому относятся слова «сила есть — ума не надо». Сам человек прекрасно образованный, он старался опереться на интеллектуальную элиту — ученых и служилых людей ши. Много времени проводил в беседах с ними, приветствовал «чистую критику». Ему удалось подчинить себе почти всю северную половину Китая.

На юго-западе довольно прочно утвердился опытный полководец Лю Бэй, считавший, что он и есть истинный правопреемник Хань, ибо являлся отпрыском императорского дома. Образованное им государство получило название Шу.

На берегах Янцзы и далее на юг установил свою власть молодой полководец Сюнь Цюань, чьи владения впоследствии стали именоваться царством У.

Цао Цао
* * *

Подросший император Лю Се в 196 г. женился. Но Цао Цао через некоторое время добился его развода с императрицей и умертвил двух его сыновей от нее — он прочил в жены бесправному властелину собственную дочь.

В 220 г. Цао Цао скончался, но в положении императора Лю Се это ничего не изменило — вместо покойного все бразды правления забрал его сын Цао Пэй. Который повел дело к логичной развязке. Было отмечено немалое количество знамений, ясно говорящих о том, что Небо желает осуществить передачу своего Мандата. И уже 11 декабря все того же 220 г. император добровольно передал Цао Пэю свой престол. Вместе с императорскими печатями — главным атрибутом власти. Династии Хань пришел конец. Цао Пэй не замедлил провозгласить основание династии Вэй.

Но помимо него в Поднебесной было еще два властителя, считавших себя никак не менее правомочными государями, чем Цао Пэй. Вэй, Шу, У — на эти три царства был разделен теперь Китай. Последующая шестидесятилетняя эпоха получила название «Троецарствия» (Саньго). Некоторые западные историки охарактеризовали ее как «китайское средневековье», отмечая в ней феодально-рыцарские черты. Да, признаки феодальной раздробленности были налицо, а потомкам это время представлялось окутанным романтическим ореолом, временем, когда предостаточно было места и для молодецкой удали, и для рыцарской верности. Недаром через сотни лет появился самый, пожалуй, популярный в Китае захватывающе-приключенческий роман, так и называющийся — «Троецарствие». Но потомки зачастую видят так, как им нравится видеть — а наяву, без ореола, все было куда сложнее.


ТРОЕЦАРСТВИЕ

Северное царство Вэй было самым многолюдным, но и разрушений в нем было побольше, чем в других.

Цао Пэй энергично продолжил преобразования, начатые еще его отцом. В первую очередь надо было обеспечить всех хлебом, наполнить казенные амбары, обзавестись мощной военной силой. Упор был сделан на «военные поселения». Они не были новинкой, существовали и в ханьские времена — но только в пограничных районах. Император учредил их по всему своему царству: часть проживавших в них мужчин несла воинскую службу, а остальные крестьяне трудились на полях и отдавали значительную часть урожая на содержание армии. Где не было военных поселений, там властвовали «сильные дома». Этому трудно было противодействовать: у этой местной знати были многочисленные воинские дружины, и в последние кошмарные годы многие были даже рады стать их «гостями» — во всяком случае, у многих просто не было другого выбора. Современник отмечал, что «сто домов объединялись в один двор, тысяча податных вписывались в реестр одной семьи». Главы «сильных домов», присвоив себе и многие властные полномочия, и некоторые внешние атрибуты власти, в то же время вели себя по-конфуциански патриархально, как старейшины одной большой семьи — переросшей границы клана. Новь, возделанная «сильными домами», считалась их собственностью, их право иметь «гостей» было закреплено законом.

В Поднебесной с тех пор резче, чем прежде, обозначилось деление на «добрый народ» — лянминь, и народ второсортный — цзяньминь. Иногда цзяньминь переводят как «подлый», но это понятие в таком случае следует соотносить с древнерусскими реалиями, которые его породили: подлый значило не более, чем «подчиненный», под кем-то «лежащий». Добрым же народом лянминь были те, кто имели собственную землю (в городах — собственное «дело»), будь то даже едва сводящие концы с концами крестьяне.

* * *

Вступать в конфронтацию с «сильными домами» было неразумно еще и потому, что они, почуяв свою возросшую силу и значимость, явно пребывали в боевом задоре, что доказывали систематическими удалыми усобицами — куда более масштабными, чем редкие межклановые столкновения прежних времен.

Но укреплять центральную властную вертикаль было необходимо. Была, по мере возможностей и с учетом обстоятельств, усовершенствована система подбора чиновных кадров и квалификации их. Все государственные служащие, в соответствии с их «заслугами, добродетелями, талантами и поведением», были разделены на 9 рангов.

В областях были учреждены особые должности «беспристрастных и прямых» — чиновников, осуществляющих подбор кандидатов на местную службу — прежде внештатную. Отобранным присваивалась одна из двух «деревенских» (вне-ранговых) категорий — опять же, в зависимости от их достоинств. Высшую «деревенскую» категорию, вторую, сразу же постарались забронировать за своими выдвиженцами «сильные дома» — но при сложившихся реалиях это было не так уж и плохо. Пусть лучше эти господа почувствуют себя лишний раз пребывающими в государственном фарватере, а не самовластными баронами на европейский манер.

* * *

На внешней арене большую опасность для Вэй представлял образовавшийся в Маньчжурии союз племен янь — они явно сговаривались с южным царством У нанести удар с двух сторон. В 237 г. вэйское войско напало на кочевников и разгромило их.

А в 263 г. термин «Троецарствие» перестал отражать реалии: западное царство Шу было побеждено и присоединено к Вэй. Оно было, во-первых, слабовато, во-вторых, ему нещадно досаждали тибетцы.

Через два года династии (но отнюдь не царству) Вэй пришел конец. Перед этим долгое время продолжалось напряженное — с интригами и убийствами — противостояние придворных кланов. Семейству Сыма удалось захватить руководящие посты в армии, и в 265 г. его глава Сыма Янь сел на трон. Вернее, его подобру-поздорову уступил ему последний из преемников славных Цао Цао и Цао Пиня. Сыма Янь провозгласил основание династии Цзинь.

Южное царство У потенциально было гораздо богаче, чем павшее Шу, но в нем не утряслись еще демографические процессы. Нахлынувшие из Чжунго переселенцы не нашли еще общего языка со своими местными сородичами-китайцами, тем более с аборигенными тайскими племенами — которые или ассимилировались, или оттеснялись. Условия хозяйствования здесь были не те, что на севере, поэтому многим приходилось осваивать выращивание риса — вместо привычной пшеницы.

* * *

В 273 г. Вэй приступило к подготовке нападения на южного соседа — на это ушло семь лет. В верховьях Янцзы, подальше от глаз потенциального противника строились гигантских размеров суда — настоящие десантные корабли. Многопалубные, длиной до 200 метров. На каждое мог погрузиться целый полк с лошадьми. Правительство У, которое не могло не догадываться о смысле происходящего, тоже не сидело сложа руки. В русле широкой быстрой Янцзы были устроены надолбы, протоки перегорожены металлическими цепями. Но вэйцы были готовы и к такой встрече: дно должно были расчистить специальные баржи, а цепи предполагалось расплавить множеством длинных факелов, пропитанных кунжутным маслом. Вэй возобладало: в 280 г. царство У покорилось без боя, и во всей Поднебесной стала править династия Цзинь.


ЦЗИНЬ — ОПЯТЬ ВМЕСТЕ?

Сыма Янь пошел путем, ранее уже опробованным в ситуациях, когда по всей Поднебесной сталкивались подкрепленные вооруженной силой частные интересы. Он стал раздавать уделы своим ближайшим родственникам и приближенным, думая, что гарантирует себе этим их поддержку. Удельные властители могли свободно распоряжаться собираемыми с населения налогами и другими экономическими ресурсами, а также имеющимся у них войском. Они же определяли подбор местных чиновников и были высшей инстанцией при решении судебных споров.

«Сильные дома» владели участками уже просто огромными — на них они сажали своих стражников и «гостей». Особенно далеко процесс зашел на Юге: здесь успели осмотреться и освоиться ранее перебравшиеся с Севера предводители кланов, сюда же прибывали со всеми своими отрядами новые, вытесненные из родных мест в результате усобиц. На юге еще были свободные плодородные земли, и «сильные дома», захватив их, стремились привлечь как можно больше «гостей» — арендаторов, которые попадали в условия фактически личной зависимости. Земельные угодья, все сидящие на них люди, многочисленные воинские отряды переходили по наследству — были случаи, когда «полководцами» становились восьми-девятилетние мальчики.

Поступления в казну в таких условиях неизбежно сокращались. Поэтому в том же победном для себя 280 г. Сыма Янь издал «уложение о землепользовании», вводящее так называемую «надельную систему». Согласно уложению, любая пожелавшая того семья могла получить участок, состоящий из двух категорий пахотных земель: одна закреплялась за держателем наследственно, другая считалась находящейся в условном пользовании и могла попасть под ежегодный передел. Земли выделялись семье по количеству работников, а ими считались и мужчины, и женщины. Крестьяне от 15 до 60 лет относились к полноценным, а возрастные категории от 13 до 15 и от 61 до 65 могли претендовать на половинные наделы. Кроме того, с каждого двора, возглавляемого взрослым мужчиной, причиталось три штуки шелковой ткани и три весовые меры хлопчатой. Каждый привлекался на государственные работы продолжительностью до 30 дней в году.

Понятно, что проводить такой указ в жизнь было нелегко. Нельзя было не учитывать интересы «сильных домов» — хотя и было декларировано, что все обрабатываемые земли находятся в ведении государства. Тем не менее, в центральных районах, где достаточно сильна была императорская власть, достигнуть взаимоприемлемого сочетания интересов, похоже, удалось. В какой-то степени на пользу шло даже то, что в окраинных районах не удавалось полностью собирать налоги: это дополнительно стимулировало движение туда переселенцев, а значит вновь возделывались заброшенные земли.

Надельная система позволяла государству по-новому строить отношения с чиновниками. Они могли получать теперь в качестве вознаграждения за службу «должностные наделы», обрабатываемые находящимися в личной зависимости от них крестьянами, налоги с которых в казну не шли. Высшие чиновники могли пользоваться поступлениями с 50 дворов.

Согласно императорскому распоряжению, подданные должны были сдать имеющееся у них оружие: правительство рассчитывало отправить его в переплавку и использовать для чеканки монеты — развитого денежного обращения в стране тогда не существовало. Но собрать удалось очень немного: военачальники всех уровней предпочитали продавать оружие хун-ну. Даже простые воины выменивали за него у кочевников право иметь землю в их владениях. Те и сами охотно принимали к себе китайских крестьян — чтобы гарантированно обеспечить себя продовольствием.

* * *

Относительная стабильность, установившаяся было в Поднебесной, оказалась недолгой. Ее ожидали новые потрясения, а династию Цзинь — гибель.

Усобицы не только продолжались, но стали обостряться: и на уровне «сильных домов», и на уровне уделов. Как повелось, это проявлялось и в придворных межклановых интригах: с 300 по 306 г. в них пало шесть метивших в императоры вельмож.

Кочевники все больше китаизировались и все чаще принимали участие во внутренних разборках в Поднебесной. Они охотно принимали к себе не только китайских крестьян, но и знать: придворную, из уделов, из «сильных домов». Особенно гостеприимен был хуннский хан Лю Юань, получивший хорошее образование в Поднебесной. Он завел при своем дворе церемониал по китайскому образцу и подумывал, как бы приохотить своих подданных к земледельческому труду. Но в замыслах своих он глядел дальше. Ведь он носил то же родовое имя, что и некоторые китайские императоры — не связано ли это каким-то образом со смутами, не раз раздиравшими императорский дом Поднебесной?

К тому времени, как мы помним, среди племен хунну произошел раскол. Значительная их часть двинулась в свой долгий поход на закат солнца: пройдя через Сибирь, Центральную Азию, по прикаспийским, приазовским, причерноморским степям они истребили, влили в свои ряды или погнали перед собой несчетное множество племен — что вошло в мировую историю как Великое переселение народов. Они обрушились на Европу, где стали известны как гунны. Под водительством своего вождя Аттилы гунны разорили Галлию, доходили до Милана и Константинополя.

* * *

А Лю Юань двинулся на Поднебесную. Наступление началось в 304 г. За десять лет войско хунну захватило большую часть равнины Хуанхэ. Лю Юань не уставал повторять, что его цель — «спасти Поднебесную», и незадолго до кончины с чистой совестью провозгласил себя императором. Уже после его смерти хунну захватили Лоян и Чан-ань (в 316 г.). Последний цзиньский император был подвергнут унижениям и казнен. Так на севере Китая возникло царство Чжао (позднее его стали называть Раннее Чжао).

Но политическая ситуация быстро изменилась — как будет постоянно она меняться в течение трех последующих столетий. Разгорелась война между хунну и их недавними союзниками цзе (племенами загадочными, возможно, среднеазиатскими). Хунну были побеждены, а цзе в 329 г. основали царство Позднее Чжао.

Вождем цзе был китаец знатного происхождения Ши Лэ. В результате усобиц он оказался на положении раба, но сбежал к кочевникам и, как видим, сделал у них блестящую карьеру. Расширяя границы своего государства, он перебил 48 китайских владетельных князей. Воинов и простого люда при этом погибло не менее ста тысяч.

На юге Поднебесной тоже происходили перемены. В результате усобиц и войн туда прибывали все новые волны переселенцев, а также уцелевшие цзиньские сановники и военачальники с остатками армий. Местные магнаты были разобщены и не могли тягаться с пришельцами, и в 317 г. юг получил своего императора — им стал отпрыск цзиньского царского дома Сыма Жуй. Его государство получило название Восточное Цзинь, столицей стал Цзянкан (на месте нынешнего Нанкина).


ДВА КИТАЯ /СЕВЕР — ЮГ/

История Поднебесной на многие годы распадается на истории двух ее частей — Севера и Юга, и вполне возможен был такой расклад, при котором мы не имели бы сейчас на карте пугающе сплоченного дальневосточного гиганта. Однако — все по порядку (не все, конечно — там такого было понаворочено, особенно на Севере… Впрочем, сами увидите).

Применительно к Северу период до 398 г. поименован как «шестнадцать царств пяти племен». Причем все эти племена были северными кочевыми (иногда с западными тибетскими вкраплениями), а границы царств могли включать в себя не только китайские земли, но и дальние степные пастбища.

Желая обезопасить себя, бывший раб Ши Лэ, ставший государем Позднего Чжао, истребил весь царский род Лю — тот, к которому принадлежал ниспровергатель Поздней Хань вождь хунну Лю Юань. Двор свой он поставил на очень широкую ногу, так же было и при его сыне Ши Ху. Большую роль при дворе играли буддийские монахи, которые участвовали и в управлении государством.

Но стабильности правители добиться не могли. Многие хунну и цзе уходили в Маньчжурию, где из союза кочевых племен образовалось царство Тоба. Китайцы тоже были недовольны властью Ши Лэ и его потомков, и когда племена муюнов создали свое государство Янь на территории современной провиниции Хэбэй (прилегающей к Внутренней Монголии) — значительной своей частью поддержали новообразование. Похоже, люди из цзе успели сильно достать ханьцев — в 349 г. произошла невиданная доселе резня по этническому признаку. В одной только столице уходящего в небытие Позднего Чжао было перебито около 200 тысяч представителей этой народности (будем надеяться, что цифра сильно преувеличена).

Кого только не перевидал китайский Север в эти несчастные для себя годы. Племена тибетской группы (тогда они обитали и на северо-западе) захватили огромные территории от Хуанхэ до монгольских степей. В конце концов, их предводитель Фу Цзянь сумел объединить под своей властью весь Северный Китай, учредив царство Цинь. Это был человек по-китайски образованный, считавший, что китайская культура должна объединить всех подданных его государства. Немудрено, что ему виделись лавры повелителя всей Поднебесной.

В 383 г., собрав миллионную армию, Фу Цзянь двинулся по направлению к Янцзы — с явным намерением подчинить себе и Юг. Но, видно, чего-то недоучел — его воинство разбежалось при первом же ударе значительно меньшей армии южан. По возвращении домой и сам Фу Цзянь, и все члены его рода были казнены негодующими из-за позорного поражения соплеменниками. Его царство распалось на множество образований, создаваемых знатью различных тибетских, тюркских, хуннских и монгольских племенных союзов, постоянно враждовавших между собой. Как жилось тогда простым китайцам — сквозь эту стальную кутерьму и не просматривается!

* * *

Новой организующей силой выступило окрепшее тюрко-монгольское царство Тоба, которое начало складываться столетие назад в Маньчжурии и вобрало в себя многие разноязычные племена, в том числе хунну.

Основателем степной державы считается Тоба Гуй, правивший на рубеже IV–V вв. Как и подобало варварскому вождю той эпохи, он был поклонником китайской культуры и даже установил для своей знати систему рангов по образцу китайских чиновных — с той разницей, что они передавались по наследству (в жестко иерархическом кочевом обществе иначе и быть не могло).

К 430 г. преемники Тоба Гуя захватили весь Север и объявили об основании династии Северная Вэй. Это было довольно крепко и сравнительно надолго. Знать, и тобейская, и китайская, была включена в единую систему рангов. Высший был присвоен знатнейшим восьми тобейским и пяти китайским фамилиям. Обладателями последующих рангов тоже стали обе ветви знати. Браки полагалось заключать между равными по статусу, межнациональные брачные узы только приветствовались.

Территориальное деление и управление были устроены по ханьскому образцу, в администрацию широко привлекались образованные китайцы. К середине V в. из них на четверть состояла столичная администрация, китайцами были почти половина губернаторов.

Дальше — больше. При дворе было приказано говорить только по-китайски (заговорившие на родном языке лишались придворного звания), носить китайскую одежду, религиозные культы кочевых народов больше не отправлялись. Дом Тоба принял китайскую фамилию Юань и официально было провозглашено, что он ведет свое происхождение от легендарного Желтого Императора — Хуан Ди. Наконец, столица царства, несмотря на бурную вспышку протеста тобейской знати, была перенесена в Лоян. В армии основным родом войск стала пехота, состоящая, разумеется, преимущественно из китайцев. Император Вэй-ди (правил в 467–499 гг.) совершено чистосердечно считал себя китайцем.

К заметным внешним культурным влияниям на царство можно отнести буддизм (оговоримся, что «внешним» сказано применительно к тому времени — когда буддизм был еще сравнительно мало распространен в Поднебесной).

Буддийский пещерный монастырь в Лунъюэнь
Дарители монастыря (рельеф)
Колоссальная статуя Будды в пещерном храме Юньган. V в.

Буддизм пользовался большой поддержкой правителей Северного Вэй, существовала специальная дворцовая служба, ведавшая буддийскими монастырями и храмами. К той эпохе относится создание огромного храмового комплекса, устроенного в пещерах, прорытых в песчаниковых утесах на севере нынешней провинции Шаньси. Там были тысячи келий, в которых жили и молились монахи и в которых они создали десятки тысяч скульптурных изображений Будды. Правда, китайцам, с их уже сложившимися эстетическими воззрениями, статуи эти казались довольно нелепыми, если не сказать уродливыми. Не нравились им и буддийские одеяния, с оголенным плечом — это казалось нескромным. Должно было пройти еще какое-то время, пока буддизм, адаптировавшись к китайской цивилизации и приняв форму чань-буддизма, станет «своим» для широких масс Поднебесной. Пока же эта вспышка популярности была явлением если не преходящим, то без ближайших последствий.

В Северном Вэй проводилась довольно успешная взвешенная земельная политика. За основу была принята знакомая нам надельная система (но на женщину полагалась теперь вдвое меньшая доля, чем на мужчину), крупное землевладение было ограничено. Возросла роль сельских старост — авторитетных представителей традиционной общины, была усилена круговая порука — в первую очередь из желания опереться на семейно-клановые связи.

Собирались хорошие урожаи — это способствовало росту городов, развитию торговли. Столица Лоян восстала из руин и вновь превратилась в огромный богатый город. Главным ее украшением стала пагода Юн-мин высотой более чем в сто метров, да еще увенчанная почти такой же длины шпилем (пагоды были пока наиболее зримым вкладом буддизма в китайскую цивилизацию). Одна из центральных улиц называлась улицей Бронзовых страусов — она во всю свою длину была украшена бронзовыми изображениями животных и птиц.

Восстановилось движение по Шелковому пути, особенно оживленными были торговые связи с Согдианой (большим среднеазиатским государством, столицей которого была Мараканда — нынешний Самарканд) и сасанидским Ираном. В Лояне проживало около 10 тысяч уроженцев этих стран. В Китай поступали оттуда шерстяные ткани, ковры, стеклянная посуда, оружие, кони. Высоко ценилось искусство «западных» (если смотреть из Китая) музыкантов, танцовщиц, факиров, акробатов.

Приходили сотни буддийских миссионеров, а в обратном направлении, в Индию, отправлялись довольно уже многочисленные группы паломников — поклониться реликвиям и памятным местам, связанным с Буддой, глубже приобщиться к его учению. Культурная жизнь не замирала — но вообще-то ей далеко было до того подъема, который наблюдался в южных царствах.

Важным военным мероприятием было некоторое продвижение к Янцзы в борьбе с Восточным Цзинь, что позволило отодвинуть границу Севера с Югом от Лояна и захватить плодородные земли.

Великий шелковый путь 
Пагода Суаньюэсы. Хэнань (520 г.)
* * *

На Юге, где возникло царство Восточное Цзинь, хоть и не было чужеземного засилья — не было и твердой власти.

При новом императорском дворе преобладали северные аристократы, с ними вровень смогло встать лишь несколько наиболее знатных южных семейств. На Юге распространилась прежде по преимуществу северная практика присваивания «деревенских» служилых категорий, которую пришлые «сильные дома» умело использовали для укрепления своей власти на местах.

В государственной администрации четко обозначилось деление на представителей «первостатейных» кланов — и тех, кто поплоше, кого привечали как выходцев из «холодных» семей. Должности тоже стали делиться на «чистые» и «грязные». Этической нагрузки эти термины не несли: просто первые, престижные и доходные, предназначались для «чистой публики», вторые — для более простонародной.

Все знатные фамилии были внесены в особые списки, где они были разбиты на категории. Это послужило основой и для придворного местничества, и для родового чванства: фамилии, стоявшие «выше по списку», не желали родниться с менее именитыми.

Межклановые войны приводили к частой смене династий. В 420 г. был свергнут восточноцзиньский дом (этому способствовало и восстание крестьян, членов даосской секты «Пять доу риса»), за последующие полтора века сменилось еще четыре династии.

После того, как армия Восточного Цзинь разгромила полчища Фу Цзяня, редкие агрессивные вылазки на Север совершались лишь по «частной» инициативе отдельных владетельных полководцев. А императорские правительства предпочитали мир войне, считая при этом Янцзы достаточно надежным оборонительным барьером против северян.

Почти два столетия продолжалось мирное сосуществование. Воины пограничных крепостей ратным подвигам предпочитали проведение разного рода совместных торговых операций. Взаимные визиты посольств зачастую превращались в сугубо культурные придворные мероприятия: дипломаты были людьми утонченными и остроумными, и было одно удовольствие внимать их дискуссиям, полным искусной риторики. В дополнение к переговорам устраивались состязания поэтов и ученых-книжников.

Расцвет Юга относится ко времени долгого правления (502–549 гг.) Сяо Яня, основателя династии Лян. Выходец из незнатной семьи, он выдвинулся как военачальник. Придя к власти, постарался добиться политической стабильности в государстве, проведя преобразования в интересах самых широких слоев населения. Успешно была проведена финансовая реформа, в ходе которой медные деньги были заменены железными.

Сяо Янь считался одним из образованнейших людей своего времени, и под стать себе подобрал советников. В его правление всячески поощрялось и поддерживалось образование, удалось восстановить и сделать авторитетной экзаменационную систему.

Придворная сцена (Ту Кайчжи. Фрагмент свитка. IV в.)
Придворная дама (Ту Кайчжи. IV–V вв.)
Фея реки Ло (Ту Кайчжи. IV–V вв.)

Культура на Юге, вопреки смутам, процветала не только при Сяо Яне. Она пребывала на высочайшем уровне во все времена правления южных династий. «Эпохой изящества и свободы» назвал те столетия современный китайский философ Фэн Юлань. «Господство аристократии и распространение буддизма благоприятствовали развитию умозрительной философии, складыванию эстетического канона китайской традиции, расцвету литературы и изящных искусств. Тесные же контакты китайцев с сопредельными народами и их готовность перенимать чужеземные учения и искусства придавали китайской культуре той эпохи космополитическую окраску, делали ее привлекательной и для соседей Китая. Именно в первые столетия н.э. — время возникновения первых государств на Корейском полуострове и Японских островах, во Вьетнаме и в ряде других прилегающих к Китаю районов — были заложены основы той культурно-исторической общности, которую принято называть Дальневосточной цивилизацией» (В.В. Малявин).

* * *

Мирное сосуществование двух разделенных Янцзы царств закончилось довольно неожиданно, а развитие событий было (по историческим меркам) скорым.

Северное Вэй, несмотря на внешнее благополучие, на поверку оказалось внутренне неустойчивым. «Китаизация» привела, в конце концов, к культурному разлому внутри тобейского этноса, к росту напряженности между усвоившей чужие обычаи аристократией и низведенным до положения бесправных военных поселенцев широкими массами. Пребывание же в одних и тех же аристократических рангах, но с сохранением «национальной идентичности» китайских и тобейских знатных фамилий обостряло противоречия между ними.

Сложились вполне подходящие условия для того, чтобы произошло серьезное потрясение. В 523 г. взбунтовались отряды тобейцев, размещенные на севере царства — в родных маньчжурских степях. От этой искры по всей державе пошли гулять мятежи и усобицы, которые приняли характер полномасштабных войн. Однажды мятежникам удалось ворваться в Лоян, и они, прежде чем отступить, успели перерезать многие тысячи китайцев и своих, принявших чужой облик, сородичей.

Подобное повторялось не раз. Грозным символом бедствия стал случившийся тогда пожар, уничтоживший пагоду Юн-мин. Многочисленные отряды солдат не смогли отбить ее у огня, и тогда два буддийских монаха бестрепетно вступили в пламя, не пожелав пережить свою святыню.

Вместо Северного Вэй образовалось два царства: Северное Ци, основанное полководцем Гао Хуанем — наполовину китайцем, наполовину тобейцем, и Северное Чжоу, правителем которого был тобейский аристократ Юйвэнь Тай.

Гао Хуань надеялся, что он, благодаря его смешанному происхождению, сможет объединить враждующие народности. Но это плохо ему удавалось. Более того, в 549 г. один из его ближайших сподвижников, Хоу Цзин, поднял против него мятеж и присоединил контролируемую территорию к южному царству, которым мудро правил Сяо Янь.

Для Юга Хоу Цзин тоже стал источником бед. Он изменил и Сяо Яню, ворвался в его столицу и разграбил ее. Это обрушило стабильность в Южном Лян — тем более, что Сяо Янь в том году скончался. На Юге началась череда смут, не прекращающаяся до самого конца царства (гибель Хоу Цзина в 552 г. уже ничего не решала).

* * *

В другом северном царстве, Северном Чжоу, его повелитель Юйвэнь Тай был более успешен, чем Гао Хуань. Он, не мудрствуя лукаво, решительно устроил управление государством и войском в соответствии с традициями кочевников. Тобейцы получили назад свои тобейские фамилии, а вот китайцев одарили тобейскими. Но помня, видимо, о том, что дом Тоба возвел свою родословную к Желтому Императору, Юйвэнь Тай использовал и китайскую старину: в письменности стали использоваться древние иероглифы, а деятельности административного аппарата старались придать черты, характерные для древнего Чжоу. Как бы там ни было, в его войске добросовестно служили и тобейские, и китайские военачальники, а простые воины-китайцы давно уже составляли большинство.

* * *

События шли к глобальной развязке, но не прямым путем. В 577 г. Северное Чжоу одолело Северное Ци и присоединило его. А в 581 г. власть захватил сановник китаец Ян Цзянь, объявивший себя первым императором династии Суй. Ему удалось закрепиться на троне, и в 589 г. его армия, преодолев Янцзы, быстро сломила сопротивление вконец ослабленного усобицами южного царства. Китай, спустя три столетия, опять стал единым.


СУЙ: ДИНАСТИЯ ОТЦА И СЫНА 

Китай стал единым, но он очень долго жил порознь. Теперь уже южане, хоть и не без страха, но с чувством некоторого превосходства поглядывали на своих восторжествовавших соседей-соотечественников. Они за столетия смуты и раскола сохранили и развили великую ханьскую культуру — Север же был полон недоассимилированных варваров, да и тамошние китайцы явно многого у них нахватались (и сегодняшние северяне значительно отличаются от уроженцев Юга: они выше ростом, у них скошенные лбы и более резкие манеры).

Но император Ян Цзянь (правил в 581–604 гг.) оказался как раз тем человеком, который был нужен для решения задачи восстановления единства. Внешне он, правда, не был красавцем и не всех располагал к себе: коротконогий, коренастый, часто мрачный, иногда подверженный вспышкам гнева. К власти пришел, переступив через изрядное количество трупов. Но в то же время был хорошо образован, сочетал в себе буддийскую веру с конфуцианским духом, а устремленность его могучей воли на скорейший подъем страны особенно внушала надежды на успех. Соответствовала задачам момента и его единственная (что большая редкость для повелителя Поднебесной) супруга: урожденная хунну, она была глубоко проникнута китайской культурой, как и муж, придерживалась буддизма (отметим, что супруги не были равнодушны и к даосизму: Лао Цзы почитался при Ян Цзяне как одно из главных божеств). Хоть порою и выказывала женское упрямство, но была чувствительна и способна к состраданию: при известии о чьей-то казни могла непритворно прослезиться. Однако когда по обвинению в государственном преступлении к смерти был приговорен ее родственник, а император намеревался помиловать ради нее осужденного — заявила, что здесь пощада неуместна. Она была надежной опорой мужу в государственных делах. К слову сказать, это было время, когда женщины в Поднебесной занимали более престижное положение в семье и обществе, чем в иные эпохи. Сказывалось влияние цивилизации кочевников, у которых прекрасный пол пользовался гораздо большей свободой, чем у оседлых народов. В степи ни дочь, ни жену не запрешь на женской половине: захочет — все равно ускачет.

Главной же причиной возрождения Поднебесной был сохранившийся, несмотря ни на что, державный дух ее людей. Им не надо было объяснять, чего ради приходится чинить и прокладывать неизвестно в какие дали уводящие дороги и каналы, восстанавливать не близко расположенные ирригационные системы, отдавать значительную часть урожая и самим идти в армию ради защиты неведомых северных и западных рубежей. Что иначе нельзя, они знали самым высшим знанием — знанием сердца.

Отстраивались старые города, появлялись и новые: как приграничные крепости, как торгово-ремесленные центры на берегах рек, как морские гавани. В среде горожан шли процессы, чем-то схожие со средневековыми европейскими. Они объединялись по роду своей деятельности в туани и ханы — подобия цехов и гильдий, имеющие самоуправление по обычному праву, селились отдельными кварталами, имели свои тесные ряды на рынке. Хотя до уровня западных профессиональных сегрегации, тем более до муниципального самоуправления в Поднебесной дело никогда не доходило: в этом смысле ее города всегда были большими деревнями, жители которых во всем слушались поставленного свыше начальства.

Большой Каменный мост — редкий памятник зодчества династии Суй
Воин, извлекающий стрелу из груди раненого коня (рельеф, 637 г.) 

При Ян Цзяне были уменьшены налоги, отменены монополии на соль и вино, повышена роль деревенской общины. Военные поселенцы были переподчинены от региональных военачальников гражданским губернаторам. По своему положению они приблизились к традиционным крестьянам общинникам, платящим подати в казну — и в то же время являлись своего рода милицией, одной из составных частей тогдашней армии, которая еще и сама себя кормила. Надо отметить, что с некоторых пор престиж военной службы в Поднебесной существенно упал. Сказывались события последних веков: если в ханьские времена считалось, что один китайский воин стоит не менее шести варваров, то теперь общественное мнение склонялось, пожалуй, к совсем иной пропорции (китайские индивидуальные боевые искусства — это особая статья). Загуляла поговорка, которую мы уже слышали: «Из хорошего железа не делают гвоздей, хороший человек не идет в солдаты». Что-то вроде современной: «У отца было три сына — два умных и один футболист». 

Надельная система землепользования, достаточно укоренившаяся уже на Севере, была распространена на всю страну. При этом была восстановлена и практика «должностных земель»: за счет доходов с выделенных им наделов кормились многие чиновники (в общей же своей массе госслужащие получали свое жалованье преимущественно зерном, два раза в год).

Частью земель владела высшая наследственная знать (имеющим титул вана полагалось 10 тысяч му земли — свыше 600 гектаров) — но как Ян Цзянь, так и его сын Ян Гуан эту категорию аристократии старались ограничить. По-прежнему много земли (хоть и меньше прежнего) было во владении «сильных домов». Но в то же время много земель знати и чиновников перешло в государственный фонд, из которого происходила раздача наделов.

При устроении аппарата управления Ян Цзянь старался следовать ханьским образцам. Было упорядочено областное деление. Ян Цзянь приближал к себе и привлекал к делам управления ученых. По всей стране восстанавливалась практика экзаменов на получение ученых степеней для кандидатов на государственную службу.

В отношений беспрекословного подчинения распоряжениям центра император был легистски непримирим: неисполнительное местное начальство могло поплатиться головой. Немало высших служащих этнически были представителями кочевых племен — в случае необходимости им проще было быть суровыми до беспощадности.

Большая роль отводилась цензорско-прокурорскому управлению, действовавшему по всей империи. В его штате состояло (или привлекалось по «трудовому соглашению») немало тайных агентов: они были уполномочены искушать должностных лиц взятками или просто подношениями «из лучших чувств», — и не устоявших могла ждать казнь (но — все равно брали). Суровое наказание полагалось и за незаконное изготовление оружия или хранение его.

При Ян Цзяне был составлен свод законов, послуживший основой для более глубоко осмысленного и проработанного в позднейшие танские времена кодекса. В преамбуле говорилось, что государь видит свою конечную цель в том, чтобы наступили такие времена, когда уложения о карах преступникам будут издаваться, но применять их не придется: люди по своей доброй воле не будут делать того, что нельзя.

Но, поскольку до этого было еще довольно далеко, лишиться жизни мог и мелкий воришка, и чиновник, умолчавший о каком-то нарушении (или, как говорилось выше, польстившийся на взятку). Однако появились и элементы нового, более гуманного мышления: запрещено было четвертовать людей публично и выставлять на всеобщее обозрение отрубленные головы. Ограничены были прилюдные порки — для многих такая кара была не лучше смерти, ибо означала «потерю лица» (телесное наказание в келейной обстановке позорящим не считалось).

К старости у Ян Цзяня и у императрицы усугубились некоторые не лучшие их душевные свойства. Они стали болезненно подозрительны. Были лишены наследственных прав, а то и жизни пятеро их сыновей.

Вне подозрений был любимчик родителей, второй по старшинству сын Ян Гуан. Он успел неплохо проявить себя, будучи наместником в южных областях, особенно в сглаживании противоречий между уроженцами Севера и Юга. Достигал он этого своим довольно мягким правлением, а также за счет того, что все знали его как большого почитателя южной культуры: Ян Гуан успешно пробовал кисть и в прозе, и в поэзии. Южанкой была его жена, обладательница немалого поэтического дара.

Ян Гуану и достался престол, когда в 604 г. скончался его отец — как было убеждено немало современников, при активном сыновнем содействии (мать ушла из жизни двумя годами раньше).

* * *

Став Сыном Неба, Ян Гуан (правил в 604–618 гг.) во многом придерживался отцовской линии — правда, проявилось, что это человек несколько иного, менее серьезного склада. Склонный, в частности, к внешнему эффекту.

Немалой его заслугой было введение «придворного» экзамена на ученое звание цзинь-ши — «продвинувшегося мужа». В отличие от просто «ученого мужа» шэньши, «продвинувшийся» должен был еще и выказать особый дар на экзамене по литературе. Обладание этим званием немало значило при назначении на высшие должности и присвоении высоких чиновных рангов.

К разряду развернувшихся во время правления Ян Гуана гигантских строек в первую очередь следует отнести Великий канал, протянувшийся от лежащего к югу от Янцзы Ханьчжоу до современного Пекина, расположенного намного севернее Хуанхэ. При его строительстве использовались старые каналы, реки и озера, прорывались на огромную длину новые русла, сооружалось множество шлюзов. По этой трассе можно было безопасно перемещать грузы, в первую очередь доставлять рис из производящих его южных районов на Север, а при необходимости можно было быстро перебросить войска.

На великой стройке трудилось не менее миллиона китайцев. Из-за нехватки рабочих рук к трудовой повинности впервые стали привлекаться и женщины. Уклоняющихся от работы могла постигнуть смертная казнь, нерадиво трудившихся тоже ждали суровые наказания.

Когда беспримерная водная магистраль, связавшая Север и Юг, была завершена, по ней отправился в торжественное плавание растянувшийся почти на сотню километров императорский кортеж. С палуб нарядных кораблей можно было любоваться на проложенные вдоль берегов обсаженные деревьями дороги, на которых через ровные промежутки были устроены почтовые станции. Рядом со станциями местные губернаторы возвели павильоны для приема и угощения дорогих гостей: кто сумел угодить склонному к капризам императору, получал титул и щедрую награду, проявивших скупость и отсутствие вкуса могла постигнуть кара — кто-то даже лишился жизни. Повелителю Поднебесной уютно было и в собственных плавучих апартаментах: это был четырехпалубный корабль длиной около 70 метров, с двумя огромными парадными залами. Великий канал затмевал все другие подобные сооружения, но не был единственным: создание широкой сети рукотворных водный путей началось еще при Ян Цзяне.

Ян Гуан перенес столицу в Лоян. Его отстраивало еще больше народа, чем трудилось на канале. Заселен он был с характерным великодержавным апломбом и уже знакомой нам по некоторым прошлым правлениям бесцеремонностью: десяти тысячам знатных семейств было приказано обосноваться по соседству с императорскими дворцами. Впрочем, на новом месте им было не скучно: роскошные чертоги поражали великолепием, парки были разбиты с размахом, не уступающим ханьскому, и не меньше вмещали в себя редкостных животных, растений и всяких затей — жизнь текла в подобающем столице великой империи ключе.

Усовершенствована и удлинена была Великая стена — что с практической точки зрения было вполне оправдано. Здесь тоже пришлось попотеть не меньше чем миллиону подданных. К тому времени вдоль всей северной границы Поднебесной сложилось два мощных союза тюркских племен — западный и восточный каганаты. Особенную опасность представлял восточный, занимавший немалую часть современной Монголии. Ян Цзяню во времена, когда он еще недостаточно утвердился на троне, приходилось даже признавать свое подчиненное положение по отношению к повелителю варваров. Потом об этой слабости постарались забыть, но китайской дипломатии по-прежнему приходилось идти на всякие ухищрения, чтобы избежать агрессии: трех столетий было достаточно, чтобы прочувствовать, чем она может обернуться. Нелишним было изъявление дружеских чувств на самом высоком уровне: во время одного из северных путешествий императора состоялась его встреча с тюркским каганом. При этом произошел необыкновенно щедрый обмен дарами: китайский владыка преподнес своему степному собрату тринадцать тысяч локтей лучшего шелка, а тот ответил табуном в три тысячи прекрасных лошадей.

На восточном направлении Поднебесная вела себя по-другому. Если с Японией отношения носили пока культурно-цивилизаторский характер, в небольшом объеме велась торговля, то с корейскими государствами проблемы решались на поле боя. Правительство Поднебесной желало, чтобы Желтое море стало внутренним китайским, ради чего пыталось завоевать северокорейское Когуре и Пэкче на юго-западе Корейского полуострова. Трижды совершались большие и трудные походы, и трижды китайские армии постигали неудачи.

Эти поражения обернулись немалыми внутренними проблемами. В прилегающих к зоне боевых действий Шаньдуне и Хэнани образовались многолюдные скопища дезертиров и сбежавших перевозчиков грузов, которые, поразбойничав по мелочи, учредили собственное царство, государем которого, следуя по стопам Лю Бана (основателя Хань) стал бывший сельский староста, потом воин Доу Цзяньдэ.

Стоило только начать — восстания занялись по всей Поднебесной. Народное недовольство зрело давно и успело перерасти в озлобленность. Грандиозные созидательные проекты, вызывавшие восхищение последующих поколений, оборачивались для современных им китайцев тяжкими лишениями, удлинением трудовой повинности, которая стала не слаще каторги, ростом налогов.

С императором тоже не все было ладно. Казнив трех лучших советников, он окружил себя откровенными прихлебателями. Один из вельмож набрался храбрости высказать свое мнение о творящемся при дворе и в империи — и был забит насмерть палками прямо в Зале приемов.

Прожив, по примеру родителей, всю жизнь с единственной очаровательной женой-южанкой, Ян Гуан пустился во все тяжкие (впрочем, это, опять же, по свидетельствам позднейших китайских историков, никогда не благоволившим к Сынам Неба, утратившим Мандат. Зато 6 тысяч красоток в гареме — это в порядке вещей. Если тебя не свергли, разумеется).

В 615 г. один маг предсказал повелителю, что ему следует ждать беды от человека по имени Ли — он может прийти ему на смену. Ян Гуан принял угрозу всерьез и расправился со всем родом заслуженного полководца Ли: он сам и тридцать два его родственника были казнены, остальные сосланы в самые дальние края. Уцелел только родственник императора по материнской линии Ли Юань, князь Тан, бывший тогда наместником в Тайюане — он был всецело предан императору и не вызывал ни малейших подозрений.

Если уж верить, так верить надо до конца, а не на 97% — даже дурацким предсказаниям. Ли Юань, в чьих жилах текла кровь нескольких степных царей, поднял в 617 г. армейский мятеж, и к нему тотчас же пристало несколько тюркских вождей со своими всадниками. Вскоре была захвачена Чан-ань. Император бежал на хорошо знакомый ему Юг, надеясь найти поддержку — но был убит стражниками в одном из своих тамошних дворцов, в павильоне для купаний.

А Ли Юань, князь Тан, стал основателем великой династии, которая под именем Тан и вошла в историю.


ТАН: НАЧАЛО

Ли Юань (566–635 гг.) был уже немолод — 53 года, но расслабляться и устраивать коронационные торжества было нельзя. В Поднебесной не угасали восстания, а тут еще и Небо в очередной раз не осталось в стороне от людских смут — разлилось несколько рек. Как будто и без того было мало разрушений, запустевших земель и голодных ртов.

Новый государь на скорую руку перенес столицу в Дасин, что близ Чан'ани — присвоив городу имя древней столицы, и тут же принялся наводить порядок — усмирять мятежи. А они не затихали еще десяток лет. Сдавшихся он прощал, раскаявшиеся предводители мятежников могли даже занять подобающее место при его дворе и в армии. Если сопротивлялись — вождей ждала казнь, но большинство их людей все-таки щадили. Доу Цзяньдэ, свыкшийся с царской ролью, не сдался — и был обезглавлен. Установился долгожданный покой.

Если не на свое счастье (об этом позже), то на счастье Поднебесной Ли Юань был человеком энергичным, но справедливым. Это был настоящий боевой аристократ: отличный наездник, без промаха стрелявший из лука, любитель пиров и дружеских застолий — и в то же время умевший отдать дань прекрасному: знал толк в музыке и любил послушать хорошее исполнение. Он и жену себе добыл «с бою» — и в то же время красиво. Однажды устроили состязания в стрельбе из лука, на мишени был изображен павлин. Один вошедший в азарт вельможа поставил на кон первую жемчужину своего гарема. Ли Юань тут же всадил две стрелы в оба глаза птицы — и проигранной красавице суждено было стать со временем императрицей.

Всадник (вырезка из бумаги)
Сценка в деревне (настенная роспись)

Император восстановил централизованную бюрократическую систему и прежний порядок землепользования. Как строились аграрные отношения по всей стране, вплоть до самых окраин, говорят архивы земельного ведомства, обнаруженные в результате археологических раскопок 1907–1914 гг. Из них явствует, что под строгий учет и контроль ставился всякий народившийся житель Поднебесной и до самой смерти проходил по следующим возрастным категориям: от 1 до 4 лет (по заведенному обыкновению, младенцу уже в момент появления на свет присваивался годовалый стаж, а на Новый год все китайцы разом старели на год), от 4 до 16, от 16 до 21 (с 21 года человек считался полностью трудоспособным), от 21 до 60 и, под занавес, от 60 и старше. На каждого взрослого мужчину отмерялся надел — сад-огород и пахотное поле в 80 му, которое могло попасть под передел. Половинный надел могли получить также купцы и ремесленники. Женщины, кроме вдов, права на надел лишались. Норма трудовой повинности сократилась до 20 дней. Там, где не занимались шелкоткачеством, незерновой оброк взимался или серебром, или баранами. Свободно продавать или закладывать крестьяне могли только приусадебные садово-огородно-тутовые (шелкопрядные) участки, пашенные же земли — только в исключительных случаях (но раз уж обозначились «исключительные случаи» — жди в перспективе и обездоленную голытьбу, и высокие суждения о себе непомерно усилившейся местной элиты. Однако, до этого пока было далеко).

Сохранялась круговая порука крестьянских дворов. Это делалось не только для обеспечения полноты сбора налогов и обеспечения порядка, но и для поддержания авторитета деревенских старшин: общинное самоуправление все в большей мене становилось звеном аппарата государственного управления, в первую очередь фискальным (занятым сбором налогов). Но и государство с уважением относилось к обычаям сельского люда: широкий круг своих проблем крестьянский мир мог решать самостоятельно, в соответствии со своими традициями.

Ли Юань большее внимание, чем предшественники, уделял торговцам и ремесленникам. Он принял меры для упорядочения их деятельности и учредил строгий надзор: на каждом рынке назначался управляющий, который регистрировал и проверял все лавки, контролировал гири и «аршины», следил за качеством товара.

* * *

В успехе деятельности императора, на войне и в мире, немалая доля заслуг принадлежала его сыну Ли Шиминю. Но наследником был объявлен не он, а его старший брат — на сторону которого встал и третий из братьев.

При дворе как при дворе — Ли Шиминь решил действовать. Он оговорил братьев перед отцом: будто они, позабыв про стыд и честь, пользуются услугами родительского гарема.

Одна из наложниц передала это молодым людям, те направились к императору, чтобы оправдаться. Но и соперника кто-то уже известил, куда и зачем они идут. Ли Шиминь не мешкал. С верными ему людьми устроил засаду у самых ворот дворца и собственноручно сразил стрелой наследника престола. Другого его брата прикончили сообщники.

Дальнейшие события показали, что Ли Шиминь давно уже готовил серьезную акцию, а произошедшее лишь ускорило ход событий. Один из влиятельных полководцев, в доспехах и с копьем (немыслимое нарушение), прошел в покои императоpa и сообщил ему о гибели сыновей. У старика, как видно, не было сил, а возможно и желания противостоять заговору. Через три дня он провозгласил сына-братоубийцу наследником и главой правительства, а еще через несколько недель отрекся в его пользу от престола. После чего уединился на остававшиеся ему девять лет в сельскую глушь.

Так в 626 г. Поднебесная получила второго императора из династии Тан — почитавшегося во все последующие века как государь, наиболее полно воплотивший в своем правлении конфуцианский идеал, образец для всех, кто после него вступит на престол.

* * *

Если ему не ставили в вину кровь братьев средневековые китайцы — нам-то чего судить тех людей и те века? Сами хороши. Не умолчим только еще и о том, что, захватив власть, Ли Шиминь приказал убить и десятерых своих племянников — во избежание проблем.

Ему было тогда 27 лет, а впереди предстояло 23 года правления (годы жизни 599–649 гг., правил в 626–649 гг.). «Властный и умный правитель, обладавший завидным политическим чутьем и тактом» (З.Г. Лапина). Могучей комплекции, статный, с детских лет отлично натренированный, закаленный во многих походах. Император внушал трепет своим придворным — они всегда помнили, каков он в гневе. Но государь умел владеть собой и не поддаваться мгновенным вспышкам. Большинство вельмож и чиновников всех рангов находило его обхождение с ними уважительным (более того — со многими он старался установить доверительные личные отношения), а принимаемые им решения — взвешенными, свидетельствовавшими о редкостном умении находить золотую середину. Для полноты характеристики нельзя не вспомнить, что Ли Шиминь был также большим знатоком истории и поэзии, сам владел искусством каллиграфии, как мало кто.

Терракотовая статуэтка коня из погребения (VII в.)
Пейзаж (настенная роспись, VII в.)

В своем правлении Ли Шиминь старался руководствоваться принципом цзин цзи — «гармонизации мира ради блага народа», что предполагало, в свою очередь, необходимость поддержания общественного порядка и благоденствия ради сохранения космической гармонии. Учение о цзин цзи разработал великий конфуцианец Ван Тун (584–617 гг.). Он прожил недолгую жизнь, но многие его ученики занимали видное положение при дворе Ли Шиминя. Сам император сделал конкретный вывод из его учения: «Угнетение народа с целью заставить его служить правителю — подобно отрезанию собственной плоти с целью насытить желудок».

Следуя завету Конфуция (уже знакомому нам — тому, что на западный лад звучит как «глас народа — глас божий»), император всячески приветствовал критику, призывал людей не бояться высказывать любое мнение. Помыслы правителя и помыслы любого из его подданных должны взаимодополняться, «как большой колокол и маленькая свирель» — только так может быть достигнута гармония. Самый талантливый из советников императора Вэй Чжэн получил прозвище «человек-зеркало» — за то, что, не колеблясь ни мгновения, высказывал повелителю свое мнение, как бы нелицеприятно оно ни было. 

Работал император не щадя себя (оттого и прожил, при его-то бычьем здоровье, всего пятьдесят лет). Его министры спали посменно, чтобы повелителю в любой час ночи было с кем обсудить озадачивший его вопрос. Текущие доклады чиновников он развешивал по стенам своей спальни — чтобы погрузиться в них, внезапно проснувшись.

Ли Шиминь бдительно следил за состоянием управления на местах, особенно нетерпим был к коррупции. Наряду с постоянными точечными проверками, дважды проводились всекитайские «страшные суды» — тотальные ревизии, по итогам которых тысячи чиновников подверглись наказаниям, а семь человек было казнено (вообще-то не так много — при том образе бездушной и беспощадной деспотии, который сложился в западном представлении о Китае). В императорских покоях на ширмах писались имена провинциальных чиновников, по поводу которых следовало обдумать — повышать ли в должности (или наоборот — не понизить ли).

Император старался избегать лишних трат, не перенапрягать свой народ. Природа тоже была милостива — собирались большие урожаи, полны были казенные закрома. Люди в массе своей были довольны жизнью.

Но воевать приходилось. Поднебесная вновь утверждала свое влияние вдоль Великого шелкового пути. Был успешно завершен грандиозный поход против западного тюркского каганата, призваны были к порядку небольшие враждебно настроенные государства, образовавшиеся в оазисах. На несколько лет растянулась война с уйгурами — тоже успешная, в них обрели даже союзников в борьбе с каганатом. Теперь относительно спокойно могли пускаться в путь караваны, паломники, посольства. На рынки Поднебесной поступали товары не только из Персии и Индии, но и из Византии. На землях разгромленного западного каганата (сегодня это Синьцзян-Уйгурский автономный район) поднимали целину китайские крестьяне.

В 645 г. китайская армия вновь совершила большой поход в северную Корею, осадила Пхеньян — но горожане оказали ожесточенное сопротивление, и пришлось в очередной раз отступить.

С другим дальневосточным соседом, Японией пока не воевали (японское посольство впервые прибыло в Поднебесную в 607 г.). В столичных высших школах увлеченно и с большим старанием обучалось немало японских студентов (некоторые жили в Чан'ани десятилетиями). Они унесли к себе на родину не только иероглифы, но и философские знания, основы законодательства и многое другое из китайской культуры — ту основу, на которой японский народ сотворил свою культуру, великую и неповторимую.

В 647 г. был заключен мир с Тибетом, скрепленный династическим браком тамошнего повелителя с китайской принцессой. В Лхасе обосновались китайские военные, чиновники и купцы.

В ту же пору состоялось первое знакомство с христианством — из Средней Азии до Поднебесной добрались монахи-несториане. Их рассказы о своей вере вызвали при императорском дворе большой интерес, и миссионеры получили свободу проповеди. Вскоре в Чан'ани появились две христианские церкви. Возможно, тогда же в Поднебесную проникли и первые сведения об исламе: неистовые последователи пророка Мухаммеда уже начали свои завоевательные походы, и сасанидскому Ирану приходилось обращаться к Китаю за помощью (правда, безрезультатно).

Сам Ли Шиминь придерживался даосизма, даже сделал открытие, что является потомком Лао Цзы. Но проявлял интерес и к буддизму, внимательно слушал рассказы Сюань Цзаня, совершившего паломничество в Индию, исходившего Среднюю Азию и проведшего в странствиях 16 лет (обо всем увиденном он поведал в своей замечательной книге «Записки о западных странах периода великой династии Тан»).

Танцовщица (терракотовая статуэтка из погребения, V в.) 
Статуя Будды Вайрочаны в пещерном монастыре Лунмэнь (VII в.) 

Тогда буддизм уже принял в Китае форму чань-буддизма, сблизился не только с даосизмом, но и с конфуцианством: чаньские наставники учили, что истинная природа человека может спонтанно раскрыться и в его повседневной жизни, а потому не следует ради уединенной медитации избегать совместного существования со своими ближними. Однако в конце жизни император, резюмируя свое отношение к буддизму, отозвался о нем нелестно, назвав «несерьезной религией». Наверное, такое мнение действительно могло сложиться у человека, проникшегося даосским учением в его философском, мировоззренчески глубоком варианте — но не знакомом в достаточной степени с тонкостями буддийского учения.

«Ширпотребные» компоненты даосизма, всякие поиски эликсира бессмертия и чародейство претили Ли Шиминю. Но в 649 г., когда его охватил тяжелый недуг, проявлениями которого были сильные головокружения, резкий упадок сил, нарушение зрения (возможно, вследствие постоянного перенапряжения) — император призвал на помощь какого-то индийского мага. Не помогали ни обращение к потусторонним силам, ни традиционные средства. В том же году образцовый конфуцианский правитель Поднебесной скончался. До наших дней дошли ритуальные таблички с иероглифами (не им ли начертанными?), которые он использовал при совершении жертвоприношений на алтаре Земли.


КИТАЙСКОЕ ОБЩЕСТВО ЭПОХИ ТАН[3]

По конфуцианским канонам, общество, в соответствии со своей Небом определенной природой, должно делиться на «верхи» и «низы». Танские правители ни в коем случае этого не оспаривали, да это было и в принципе невозможно. Различные слои общества искони отличались друг от друга: придерживались определенных, привычных для них норм общения (этикета), носили свою одежду, по-своему строили и украшали дома (хотя принципиальных отличий, по большому счету, не было: в своей основе план императорского дворцового комплекса был подобен плану простой крестьянской усадьбы).

Наследственная аристократия всегда входила в привилегированную часть общества. Она делилась по титулам и рангам (иногда стоящим над рангами госслужащих), в соответствии с ними получала земельные наделы. Правда, в Китае, как правило, не существовало майората — обязательного наследования недвижимого имущества единственным правопреемником, поэтому владения дробились, влияние наследственной знати снижалось. Кроме того, в лучшие времена Поднебесной действовало правило, согласно которому почетный ранг передавался последующему поколению с понижением на одну ступень, и в обозримом будущем он, если не подкреплялся заслугами потомков, мог сойти на нет. Высшие аристократические титулы (в западной литературе их названия обычно переводятся европейскими аналогами — «герцог», «маркграф», «граф», «барон») могли присваиваться наиболее заслуженным сановникам, полководцам и прочим выдающимся подданным вне зависимости от их происхождения. С другой стороны, за большие провинности титулованные господа могли быть переведены в разряд простонародья.

Локапала — один из четырех стражей сторон света (скульптура из погребения, VIII в.)

В танские времена, когда четко проявилась давно уже обозначившаяся в Поднебесной линия на примат личных заслуг при выдвижении на государственную службу, определенная роль «породы» никогда не оспаривалась. Хотя бы как признак врожденной доброкачественности и хорошего аристократического воспитания, не говоря уж о принадлежности к старинному влиятельному клану. Но «благородство» все больше ценилось выслуженное.

При Ли Шимине в основном сложилась та система подбора кадров, которую можно назвать классической и которая просуществовала века. Благодаря которой из низов в идеале можно было подняться очень высоко и даже встать по правую руку от императора в качестве «канцлера правой руки» (кстати, можно вспомнить, что основатели двух императорских династий по происхождению были крестьянами). В основе ее лежала система государственных экзаменов. Успешно сдавшие их получали степень «ученого мужа» шэньши и пользовались преимуществами при назначении на должность. Об этом мы уже говорили, и представятся еще случаи поговорить о замечательной китайской экзаменационной системе подробнее. Пока же остановимся на том, что представляла собой государственная система Поднебесной в эпоху правления династии Тан.

* * *

На самом верху император, Сын Неба: он тоже прошел «экзамен», получив Мандат на правление. Главное его предназначение — осуществлять духовный контакт с Небом, Землей и своими царственными предками, а также всегда иметь в мыслях вселенскую гармонию и благо подданных Поднебесной (впрочем, можно добавить и варваров: они все-таки тоже частица вселенной, а также ближняя и дальняя периферия Поднебесной).

От стоп Сына Неба нисходила лестница «любимых сыновей» — чиновников. Семейная терминология неотъемлема от характеристики любой китайской социальной структуры. Поэтому можно было считать, что под лестницей любимых старших сыновей находятся неразумные младшие сыновья — простонародье. Вся в целом общественная структура представлялась продолжением личности монарха: его мышлением, органами чувств, мышцами. По ней от Неба и его Сына распространялась вниз высшая энергетика — доходя до самого последнего подданного. И это не идеологическая аллегория: китайцы, при их символическом складе ума, действительно воспринимали устройство Поднебесной таким вот образом (только не все, разумеется, такой высокой способностью были наделены в равной мере, а кто-то и вообще ее не удостоился). 

Самые любимые сыновья служили при дворе или губернаторами. Близ императора находились два высших его советника — цзайсяны (канцлеры), избиравшиеся из членов императорского дома или высших сановников. Высшими учреждениями были кабинет министров, совет двора и государственная канцелярия.

Кабинет министров, главный орган исполнительной власти, осуществлял управление через шесть ведомств:

— ритуала, в чью сферу ответственности входило исполнение обрядов и церемоний, нравственность подданных, их образование, различные религиозные культы и организации, прием иностранных посольств и отправка китайских. Оно же следило за деятельностью пяти других ведомств;

— финансовое — вело учет налогоплательщиков и наделов, следило за правильностью налогообложения и ходом сбора налогов, ведало государственными монополиями;

— военное — отвечало за войска, их штат, обеспечение и подготовку, охрану границ, а также за приграничные военные поселения;

— наказаний — курировало суды, тюрьмы, правильность судопроизводства;

— общественных работ — определяло фронт необходимых работ и обеспечивало их выполнение;

— ведомство чинов, осуществлявшее контроль за продвижением чиновников по службе, их набор и убытие, назначение и перемещение (в провинции на одном месте больше трех лет сидеть не полагалось — чиновника перебрасывали куда-то еще, порою за тридевять земель).

Танцовщица (терракотовая скульптура из погребения, VIII в.)
Рыбаки на озере (фрагмент росписи пещерного храма Цянь-дофун. VII–VIII вв.) 

Обособленно стояли палата инспекторов и цензорат — «глаза и уши» китайского императора (непременный атрибут и всякой другой рассчитывающей на долголетие власти).

При дворе имелись различные специфические службы: обслуживания персоны императора, его дворцов, казны и прочие.

Областные органы управления жестко подчинялись столице. Как мы уже говорили, на уездном уровне штатным назначенцем был только один чиновник, а роль его компетентных помощников охотно брали на себя главы «сильных домов», причем зачастую не требуя за это никакой платы. Что это значило — думаю, людям с житейским опытом объяснять не надо. Писцы и различные помощники были наемными служащими, а роль курьеров, носильщиков и прочей обслуги, как правило, выполняли по трудовой повинности местные крестьяне.

Под руководством уездного начальника находились органы деревенского (вплоть до пятидворок) и городского самоуправления. Сельские старосты вели списки жителей общины, следили за ходом земледельческих работ, за шелководством и шелкопрядением, отвечали за полную и своевременную уплату налогов, отправляли людей на выполнение повинностей, следили за порядком в деревне, организовывали религиозные церемонии и празднества. В экстренных случаях поднимали односельчан на борьбу со стихийными бедствиями или на поимку беглых преступников.

Снизу вверх непрерывно шли всеохватывающие информационные потоки. В совокупности — перед нами продуманный, развитой, выверенный механизм (если не сказать организм), обладающий таким идеологическим обеспечением, какое недоступно ни одной современной политической системе, будь она хоть трижды тоталитарная.

* * *

Представляет несомненный интерес юридическая система, в достаточно законченном виде сложившаяся к 737 г., когда был издан законодательный кодекс, — но последовательное оформление которого происходило во все предшествующие годы Тан.

За мировоззренческую основу кодекса были приняты представления о мировой гармонии, о космической роли человека, о силах инь и ян, о первоэлементах — и, разумеется, конфуцианство во всем его объеме. Наказание преступника являлось безусловно необходимым по соображениям мирового масштаба: если оно не свершится, содрогнется земля, выйдут реки из берегов, будут мор и глад — Небо не простит нарушения мировой гармонии.


Просвет после снегопада (Ван Вэй. VIII в.) 

Сообразно с незыблемыми конфуцианскими канонами, социальный порядок рассматривался исходя из принципа главенства семейного начала. Тягчайшими преступлениями были названы «десять мерзостей», и всем мерзостям мерзостью было отцеубийство. Не только оно, но и избиение родителей, дедов и бабок — не говоря уж о покушении на их убийство, а также осквернение часовен предков и гробниц наказывались смертью. Не заслуживали пощады и преступления против Сына Неба: мятеж, измена, поджог или осквернение императорских гробниц и дворцов. За страшнейшие преступления казни подлежал не только виновный: удушение ждало его отца и сыновей, а несколько поколений других ближайших родственников обращалось в рабство. Имущество их конфисковывалось. По мерзостной категории проходило и колдовство.

Преступлением была недостаточная скорбь по усопшим родителям — за это полагалось наказание вплоть до вечной ссылки. Жену, осмелившуюся ударить мужа, ждал год принудительных работ, наложницу — полтора.

Серьезным преступлением было всякое нарушение придворного этикета. Закон был строг к должностным проступкам, например, промедлению в исполнении вышестоящего указания и даже в регистрации его. Тяжесть наказания могла быть смягчена при наличии у виновного высокого ранга. Согласие виновного на понижение ранга могло быть платой за отмену телесного наказания — но этого практически никогда не происходило. Подобное разжалование означало «потерю лица», и проштрафившиеся чиновники обычно сами упрашивали, чтобы им всыпали палками по пяткам или по чему другому, что ни есть у китайца — лишь бы сохранилось их служебное положение. Но по отношению к высшим должностным лицам, занимающим самые ответственные посты, закон бывал неумолимо принципиален: они могли быть полностью лишены лица переводом в разряд простолюдинов.

Тяжесть наказания могла зависеть от соотношения статусов обидчика и обиженного — даже родство со знатной особой облегчало участь виновного. Хозяина, забившего насмерть провинившегося раба, ждало сто ударов тяжелой палкой (вообще-то посмотреть бы на него после такой порции), а раб или слуга, неумышленно причинившие смерть своему господину, осуждались на казнь.


ТАН: ЖЕНСКИЙ ДИКТАТ

Наследником Ли Шиминя, воссевшим на трон, согласно традиции, перед гробом отца, стал девятый его сын Гао-цзун. Человеком он был небесталанным и не без благих намерений, но, как это часто бывает с потомством волевых, могучих людей, с признаками некоторой подавленности. Неуверенным в себе, да к тому же слабоватого здоровья (возможно, страдал гипертонией).

Однако в его правление произошло немало примечательных событий. Наконец-то была одержана победа над северокорейским царством Пэкче. В Поднебесную было пригнано 200 тысяч пленников. В ходе этой войны в 663 г. на помощь корейцам прибыл огромный японский флот, но он потерпел такое поражение, что, пожалуй, пострашнее Цусимы, устроенной нам столетия спустя примерно в тех же водах. Китайцы потопили около 400 судов.

В итоге на Корейском полуострове возобладало государство Силла, признавшее себя вассалом Поднебесной, а Пэкче и Когуре стали китайскими военными губернаторствами.

На северо-западе был вновь разгромлен оправившийся было от поражения тюркский каганат. В 679 г. на севере Вьетнама было учреждено наместничество Аньнань, что значит «умиротворенный Юг».

Император внес большой вклад в культуру: по его инициативе на казенный счет стала издаваться целая серия антологий китайской литературы. Экзаменационная система была усовершенствована, и поставляла теперь еще больше подготовленных кандидатов на государственную службу. В программу экзаменов к конфуцианскому тринадцатикнижию были добавлены классические даосские произведения. В те же годы буддийские монахи перевели на китайский язык много своих священных текстов.

Но в народной памяти все эти благие деяния померкли перед убийственно-яркой личностью горячо любимой супруги Гао-цзуна — императрицы У-хоу.

Впервые она появилась в гареме с самого что ни на есть черного хода — в качестве служанки одной из наложниц покойного императора Ли Шиминя. Но судьба благоволила к простушке: молодой Гао-цзун, наследник престола, бросил на нее случайный взгляд и воспылал любовью — девушка была необыкновенно красива (во всяком случае, ему так показалось). Когда в 649 г. он стал императором, У-хоу была уже рядом с ним.

В новом качестве она развернулась во всю ширь своей многогранной натуры. Уже через месяц ей удалось расправиться с бывшей женой Гао-цзуна и его любимой наложницей. Смерть несчастных женщин была ужасна, ее даже казнью нельзя назвать. Их превратили в «свиней»: по локти и по колено отчленили руки и ноги, выкололи глаза, вырвали языки, прорвали барабанные перепонки — и оставшиеся обрубки бросили умирать в пустые винные бочки (по другому источнику — на пол отхожего места).

Когда же саму императрицу, увлекавшуюся магией, обвинили в одной из «десяти мерзостей» — злонамеренном колдовстве, — головы лишилась не она, а ее недоброжелатели. Из дворца были удалены все советники Ли Шиминя, люди выдающихся способностей. Государь совершенно подчинился ее воле.

У-хоу вздумалось сделать Лоян второй столицей — и на ремонт старых и возведение новых дворцов были затрачены огромные средства. По желанию императрицы двор постоянно с великой помпой переселялся то из Чан'ани в Лоян, то в обратном направлении. Тщеславие ее не знало границ. Она настояла на совершении императором обряда, который в последний раз перед этим был исполнен шестьсот лет назад, при Хань — все последующие повелители опасались, что Небо может покарать их и их народ за нескромность. Обряд назывался «жертвоприношение фэн и шань», и содержанием его было поклонение императора Небу и Земле на священной горе Тайшань. Во время него повелитель Поднебесной горделиво ставил высших божеств в известность, что ему удалось исполнить все задуманное. Может быть, не такая уж случайность, что этот выплеск безмерной гордыни произошел в 666 году. Но и этим У-хоу не ограничилась: через несколько лет они с мужем стали именоваться Небесным Императором и Небесной Императрицей.

Эта женщина не лишена была и духовных устремлений: когда-то созванная мужем для написания истории династии группа ученых привлекла ее внимание, и из-под их кистей выходили теперь познавательные сочинения на самые разнообразные темы. Одной из них была «Биографии великих женщин».

Ученые господа настолько пришлись императрице по душе, что стали выполнять при ней роль тайного кабинета: верховодили над Советом двора и министерствами.

Наследником престола она твердо решила сделать своего четырнадцатилетнего сына царевича Иня. Когда умер законный наследник, она добилась ссылки двух наиболее перспективных сыновей императора, а когда государь завещал престол все же не Иню, а другому своему сыну, подававшему большие надежды — довела юношу до самоубийства. Причем Инь не был старшим ее сыном — он был третьим, и главным его достоинством было то, что он, судя по всему, не мог стать опасен для матери. В 683 г. постоянно болевший император скончался, и царевич Инь сменил его, приняв имя Чжун-цзуна.

Однако вскоре вдовствующая императрица, к своему неудовольствию, заметила у сына поползновения править самостоятельно — и тогда она низложила его и отправила в отставку, а на освободившееся место посадила его брата Жуй-цзуна.

Через некоторое время в низовьях Янцзы вспыхнуло восстание. Оно было быстро подавлено, но по каким-то причинам произвело на императрицу пугающее впечатление. В ее душе произошел сдвиг — по-видимому, подобный тому, что постиг впоследствии нашего государя Иоанна Грозного. Она обрушила репрессии на людей знатных и влиятельных, но при этом всячески старалась заручиться поддержкой низов — что само по себе, возможно, было и неплохо.

Еще больше были уравнены возможности кандидатов на чиновные должности. В качестве так называемых «актов милосердия» были снижены налоги и повинности (это при неблагоприятном в целом состоянии экономики, вызванном в немалой степени непомерными тратами императрицы). Торговцев и ремесленников, напротив, поприжали — это, с одной стороны, несколько компенсировало казне милосердие, с другой — не могло не понравиться всем, кто традиционно не любил «частников».

Восторг толпы вызывали устраиваемые У-хоу пышные церемонии, которые якобы воспроизводили забытые празднества времен Чжоу. Государыня додумалась до того, что объявила себя потомком Чжоу-гуна — одного из творцов легендарной уже блестящей эпохи Чжоу.

А тем временем неутомимо действовала сеть шпионов — она возглавлялась дворцовым цензоратом. Повсюду были установлены бронзовые урны для доносов. Тех, кто вызвал подозрение соглядатаев, был оговорен или на кого указала императрица — тащили в специально устроенный застенок и подвергали изощренным пыткам. Под ними они могли наговорить на кого угодно и что угодно — и на казнь шли сотни людей. Лишившимся головы еще «везло» — человека могли и сварить заживо. По принципу круговой поруки, родственников ссылали или продавали в рабство, их имущество конфисковывалось. Но от обычного судопроизводства У-хоу требовала строгого соблюдения законов и справедливости — это, особенно в сочетании с расправами над людьми знатными, тоже было по сердцу простым людям.

А на сердце императрицы атмосфера страха и расправ действовала возбуждающе: немолодая уже женщина не знала удержу в любовных утехах, а особенно полюбившегося ей парикмахера сделала настоятелем буддийского монастыря.

* * *

Потом в реке обнаружили камень, надпись на котором гласила, что «мудрая мать» возглавит страну, и это принесет людям счастье. По поводу находки опять были жертвоприношения и пышные торжества, река была объявлена священной и в ней запретили ловить рыбу. Но императрице показалось, что этого мало. Всей высшей знати Поднебесной повелено было съехаться в столицу для участия в благодарственном молебне. Встревоженная «номенклатура», ряды которой уже заметно поредели, решила, что готовится массовая расправа. Особые основания для страха были у рода Ли, кровно связанного с прежними танскими императорами. Начались мятежи, но их безжалостно подавили, а род Ли был почти поголовно истреблен.

Тем временем бывший парикмахер обнаружил в своей святой обители древние индийские тексты, в которых говорилось, что таинственная «великая богиня» по системе реинкарнации (переселения душ) как раз где-то около этого времени должна принять облик земной женщины, и, как и в случае с «мудрой матерью», не требовалось большого ума, чтобы догадаться, что это уже произошло, и чье тело удостоилось божественной чести. К тому же видели кружащего над дворцом феникса, а под его сводами свили гнездо невиданные птички изумительной расцветки.

Короче, вскоре бутафорский император Жуй-цзун отрекся от престола, — в утешение ему был присвоен титул «будущего императора», — а У-хоу стала первой и единственной женщиной-императором в истории Поднебесной. После чего приказала казнить двух любимых наложниц «будущего императора». Происходила вся эта фантасмагория в 688 г.

Добившись немыслимого, У-хоу решила попридержать маховик террора. При этом провела мероприятие, тоже хорошо нам знакомое по судьбе товарища Ежова и его боевых соратников-энкавэдэшников — были ликвидированы и начальник шпионского ведомства, и восемьсот пятьдесят его агентов (причем все было обделано чин-чинарем — через суд).

После этого госпожа император стала проводить довольно разумную политику. Следила за эффективностью отбора чиновников: новые кадры были остро необходимы, ибо с верхних ступеней служебной лестницы многие отправились в лучшем случае в ссылку. И действительно, бюрократический аппарат пополнился людьми знающими и деловыми.

Неспокойно было на границах. Китайская армия отражала набеги хорошо ей знакомых тибетцев и снова воспрявших духом тюрков. А из Маньчжурии грозила новая сила, и были все основания полагать, что весьма серьезная. Там образовался союз монгольских племен киданей, и когда он атаковал Поднебесную — варварам удалось дойти до нынешнего Пекина, прежде чем их отразили.

Однако долго пробыть на высоте положения У-хоу не смогла. И годы были уже за семьдесят, и никак не отпускающая похоть отнимала слишком много сил. Внешне она держалась вполне моложаво — китайская косметика и медицина способны творить чудеса. Даже затеяла сложную любовную драму с выбываниями. Сначала пригласила во дворец и приказала умертвить парикмахера-монаха, произведя вместо него в официальные фавориты своего личного врача. Потом исчез и этот, а государыниного ложа удостоились сразу двое: юные красавцы братья Чжан. «Накрашенные и напудренные, в богато расшитых халатах» — гласит хроника. Старуха совсем потеряла голову с этим молодцами.

Стоит ли удивляться, что когда во дворце пошли такие дела — весь госаппарат стал впадать в безответственность и коррупцию. Министры пытались образумить государыню-императора, но она просто гнала их вон.

Наконец, не забывшие о конфуцианской чести вельможи решились на поступок. Они сплотились вокруг сына императрицы Чжун-цзуна (когда-то «царевича Иня») — давным-давно ею низложенного, но которому разрешено было вернуться из ссылки. В один прекрасный день (или ночь) заговорщики во главе отряда в полтысячи гвардейцев овладели дворцом, проследовали в покои Дочери Неба и прикончили там братьев Чжан. Тут появилась У-хоу, вся растрепанная и в бешенстве. Она разразилась страшными проклятиями и угрозами, однако вскоре поняла, что благоразумнее не волноваться.

Ей дали спокойно умереть (что произошло уже через несколько месяцев, в том же 705 г.), и даже присвоили посмертное имя «Подражательница Небу». Возможно, за то, что перед кончиной она соблюла приличия: отказалась от императорского титула и всем все простила.

* * *

Но порядок в Поднебесной не наступил. Не закончилось даже женское правление: место почившей У-хоу заняли супруга и дочь восстановленного в правах императора Чжун-цзуна — госпожа Вэй и царевна Ан-ло. При этом мать погрязла в любовных интригах, а дочка думала только о наживе. Во дворце они опирались на тех, кто привык ловить рыбку в мутной воде, да еще и развели многотысячный штат евнухов, беззастенчиво лезущих к управлению страной.

Через пять лет, в 710 г. Чжун-цзун скончался — не исключено, что его отравила императрица. У нее уже наготове было поддельное завещание, по которому престол переходил к ее пятнадцатилетнему сыну.

Но тут на дворцовой сцене появился новый персонаж: Ли Лунцзы, сын другого свергнутого императора — Жуй-цзуна. По сценарию недавних событий, он ворвался во дворец со своими сторонниками и примкнувшими к ним стражниками. Схваченных сподвижников двух дам тут же обезглавили, не пощадили и их самих: вдовствующую императрицу — когда пыталась спастись бегством, а ничего не ведавшую о происходящем принцессу — за туалетным столиком, когда она накладывала макияж.

Успевшего взойти на престол подростка в прямом смысле слова сбросила с него сестра Ли Лунцзы — принцесса Тай-пин. Императором был провозглашен (вернее, восстановлен в правах) доживший до этого момента Жуй-цзун.

* * *

Только и на этом гниение головы Поднебесной не закончилось. А пора бы уже, народ царящими беспорядками был доведен до опасной точки кипения.

Жуй-цзун правителем оказался никаким, вместо него власть в свои сильные руки пыталась взять дочь — принцесса Тай-пин. Но тут (в 712 г.) на небесах объявилась комета, и престарелый император, воспользовавшись знамением, передал свои регалии Ли Лунцзы.

Тот взошел на престол под именем Сюань-цзуна. Неугомонная сестра, после череды ссор, хотела угостить его ядом, но ей это не удалось. Тогда она стала подговаривать к мятежу военных — сорвалось и это. Брат, казнив ее сообщников, с ней самой поступил великодушно — разрешил совершить самоубийство.

Так очередной трагедией закончилось «бабье царство» и начались славные времена императора Сюань-цзуна (685–762 гг., правил в 713–755 гг.).


ТАН: ЖИТЬ СТАЛО ЛУЧШЕ, ЖИЗНЬ СТАЛА КУЛЬТУРНЕЕ

Вы помните, как вдовствующая императрица У-хоу, лишив власти своего сына Жуй-цзуна, заодно приказала убить двух его любимых наложниц — наверное, чтобы не очень радовался жизни в отставке. Сюань-цзун был сыном одной из них.

Человек, о каких говорят, что ничто человеческое им не чуждо. С ближними своими сердечен. С приближенными бывал когда мягок, когда тверд — и то, и другое обычно к месту. Хотя иногда мог взорваться — это, наверное, в бабушку. Любил изящное: играл на музыкальных инструментах, сочинял стихи, был замечательным каллиграфом. Хороший спортсмен — с увлечением играл в конное поло (в тогдашнем его варианте). Вошел в историю как заядлый любитель петушиных боев и игры в кости. Приверженец даосизма, смог постичь его философские глубины.

Сюань-цзун страшно не любил чародейство, и один уличенный в нем министр умер под палками. Государыня, прибегшая к магии, чтобы исцелиться от бесплодия, была изгнана из дворца, а ее супруг с тех пор ограничивался обществом наложниц. От них у него было пятьдесят девять детей. Ни один из сыновей не смог превзойти в этом отца, хоть парни и были под стать ему. У одного было тридцать шесть, у другого пятьдесят пять, и только у одного пятьдесят восемь (и на всю эту ребятню полагались подобающие царским отпрыскам поместья).

Советников император подобрал себе не из коррумпированной камарильи прежнего двора, а из тех, кто не очень рвался к чинам — желали сначала понять, что же от них потребуется, как государь собирается управлять Поднебесной. То есть из настоящих ученых мужей-конфуцианцев. Вскоре им представился случай обозначить свою принципиальную позицию в одном спорном деле. Двое молодых людей обвинялись в убийстве цензора, несправедливое, по их мнению, обвинение которого против их отца послужило причиной его казни. Одни советники считали, что их, как примерных сыновей, следует оправдать, другие — что казнить, как несомненных нарушителей закона. Сюань-цзун высказался за высшую меру.

На наведение порядка в управлении ушло несколько лет. Особенно много внимания уделялось провинциям: туда перевели многих сведущих столичных чиновников, заработала, как положено, инспекция. За период тотальной расхлябанности развелось множество бродяг, слонявшихся без дела то ли по природной наклонности, то ли от безысходности. От них были проблемы, но не было дохода в казну. Изданный императором указ на шесть лет освобождал от налогов тех, кто пожелает осесть на предоставляемой ему земле. Число податных в короткий срок увеличилось на 800 тысяч человек.

После наступившего на границах относительного замирения были сокращены гарнизоны — от этого тоже прибавилось земледельцев. Был взят курс на профессионализацию армии — численность местной милиции, от которой все равно было мало толка, была сведена к минимуму. Но приветствовалось, чтобы солдаты, служащие в приграничных районах, обзаводились семьями и хозяйством. В окраинных областях войска подчинялись военным губернаторам, многие из которых происходили из кочевников — в этом не видели пока большой опасности.

Были приведены в порядок казенные зернохранилища, открывались новые соляные шахты. Вот где не удалось навести порядок — это в денежном обращении. Фальшивомонетчиков развелось столько, что даже государство было вынуждено и принимать, и расплачиваться их продукцией.

Рисовые поля

В целом же чиновники не зря получали дважды в год свое зерно. Они имели выходной только на десятый день и работали не только без устали, но и с приложением умственной энергии: в эти годы был значительно усовершенствован и упрощен документооборот. Страна благодаря их усилиям зажила лучше, одним из проявлений чего стало повышение налогового совершеннолетия с 21 года до 23 лет. Лица моложе этого возраста не привлекались и к трудовой повинности.

Император подавал пример экономии: не носил сам и запретил появляться во дворце в роскошной одежде и в драгоценностях. Даже значительно сократил число своих обожаемых наложниц. Но на «Академию Ханьлинь», в которую были приглашены все виднейшие ученые Поднебесной (достойную преемницу знаменитой «Академии Цзися», существовавшей в царстве Ци в IV в. до н.э.) Сюань цзун денег не жалел.

Император предпочитал мир войне. Удавалось сдерживать киданей, которые представляли реальную угрозу на северо-востоке. Так же, как и напиравших с запада последователей пророка — против них приходилось держать многочисленный гарнизон в Кашгаре, что к северу от Кашмира. Отрадны были дружественные отношения, установившиеся со всеми корейскими царствами и с островной Японией. Спокойней стало на тибетском и тюркском порубежьях.

Чан-аньский двор стремился к утверждению тех принципов в отношениях с другими государствами, которые стали складываться еще в древности. Он стоял на том, что все прочие государи — вассалы Поднебесной. Исходя из этого строился и церемониал приема посольств — от них не только требовали знаков почтения, но и вручали им различные регалии для передачи своим повелителям: они символизировали подтверждение Сыном Неба их прав на правление. Конечно, большинство иностранных государей смотрело на это как на мало к чему обязывающую условность, но кто-то действительно признавал сюзеренитет китайского императора — и побаиваясь его силы, и рассчитывая на помощь в трудных обстоятельствах (так было с тюркскими государственными образованиями, сложившимися после разгрома каганата, с корейским царством Силла, с тибетско-бирманским царством Наньчжао, возникшем на труднодоступном высокогорном плато на юге Китая, и с некоторыми другими).

* * *

Сюань-цзун, как твердый приверженец даосизма, основал специальные школы, где преподавались премудрости учения. Был расширен круг даосских трактатов, знание которых необходимо было при сдаче экзаменов на ученую степень. И эпоху своего правления он назвал вполне по-даосски: «Небесное Сокровище». Более того: в каждом китайском доме полагалось иметь на видном месте лист, на котором было начертано нечто вроде «символа веры» даосизма.

К буддизму Сюань-цзун проявлял определенный интерес. В его дворце, наряду с даосскими священниками, постоянно находились и буддийские монахи: хотя бы на случай, если надо будет помолиться о выпадении дождя на иссушенную засухой землю. Но в то же время эта чужеродного происхождения вера вызывала у него немалые опасения. Буддийские монастыри все больше превращались не столько в религиозные центры, привлекающие толпы верующих, сколько в хорошо налаженные финансово-экономические предприятия. Они владели огромными земельными участками — с пашнями, садами, лесами, богатствами недр. Там трудилось множество арендаторов, наемных работников, послушников, рабов. У монастырей были свои ремесленные мастерские, гостиницы, они широко вели торговые дела. Ученые монахи неплохо освоили азы банковского дела: занимались ростовщичеством, наладили вексельную систему (благодаря ей, купцы могли не брать с собой в дорогу большие суммы денег, что было довольно рискованно из-за разбоя: достаточно было иметь гарантийное письмо от одного монастыря к другому). Многие китайские крестьяне, вместо того, чтобы исправно трудиться на полях и платить налоги, уходили в монахи.

Сюань-цзун принял соответствующие меры. Деятельность монастырей была поставлена под контроль. Части монахов пришлось вернуться на свои наделы, стала ограничиваться и численность сангху — религиозных общин буддистов-мирян. Были упразднены «лишние» деревенские кумирни. Вопросами, связанными с буддизмом, стало заниматься то подразделение ведомства ритуала, которое отвечало за прием и отправку посольств — этим подчеркивалась его чужеродность. Такие строгости поддерживались правоверными конфуцианцами: в буддизме как религии они видели посягательство на приоритет общегосударственных культов, а в его общественной значимости — угрозу для существования Поднебесной как единой, спаянной общими интересами и взглядами семьи.

Большая пагода Диких гусей в Сиани (эпоха Тан)
Статуя Будды в Гонконге.

Но нельзя было не признавать притягательности буддизма за счет его глубочайшей философской мысли, его опоры на личность конкретного человека, которому открывался путь к вечному блаженству через очищение от грехов, его готовности оказать насущную помощь молитвами перед высшими силами. И не только молитвами — монастыри не скупились на благотворительность. Монахи занимались врачеванием, спасали тысячи людей во время эпидемий. Буддийские празднества, отмечавшиеся в монастырях, были многолюдны и необыкновенно зрелищны, их участники переживали высочайший духовный подъем — вплоть до экстаза. Пагоды, призванные устремлять людские помыслы ввысь, стали необъемлемой частью китайского пейзажа. Особенно оживляли они равнинные просторы в дельтах великих рек. Буддийские статуи и фрески оказали немалое влияние на китайское искусство.

На долю буддизма выпадет еще немало гонений, но в китайском общественном сознании уже сложился синкретизм, сосуществование трех основных религий — конфуцианства, даосизма и буддизма. Синкретизм существует и в наши дни (не будем иронизировать и ставить в тот же ряд, например, «идеи Мао»). Причем во все прошедшие века религии вполне мирно уживались в душах отдельно взятых китайцев и даже обогащали там друг друга.

* * *

Культура Поднебесной в эпоху Тан была на высочайшем подъеме. В упомянутой выше Академии Ханьлинь создавались труды по самым разным отраслям знаний. Тщательно собирались старинные тексты — тем, кто их приносил, в награду отмеряли немало шелка, а содержание ветхих свитков и бамбуковых табличек тщательно переписывалось на бумагу.

Специальное ученое ведомство составляло по образцу сочинений Сыма Цяня историю прежних и нынешней династий — на основании сохранившихся летописей, указов и других архивных сведений. Было написано восемь так называемых «нормативных» историй, посвященных династиям, правившим с I по VII вв. После кончины очередного Сына Неба историки подводили итог его царствованию — своеобразный «приговор истории» — и начинали кропотливо собирать материал о текущем правлении.

Не останавливаясь на содержании всей культурной жизни эпохи, особо отметим взлет поэзии. Она была в необыкновенном почете — программа «дворцовых» экзаменов на ученое звание «продвинутого мужа», которое открывало путь к высоким чинам, обязательно включала сочинение стихотворения. Стихи скрашивали нелегкие годы, проводимые чиновниками в дальних провинциях, куда их забрасывала служба. Переложенные на музыку, стихи звучали из уст девушек — обитательниц «веселых домов».

Творения Ли Бо, Ду Фу, Ван Вэя — сокровища не только китайской, но и мировой Литературы. Ли Бо называл себя «одним из десяти тысяч творений природы» — и ему была открыта ее сокровенная внутренняя жизнь:

Плывут облака отдыхать после знойного дня,
Стремительных птиц улетела последняя стая.
Гляжу я на горы, и горы глядят на меня,
И долго глядим мы, друг другу не надоедая.
Вижу белую цаплю на тихой осенней реке,
Словно иней, слетела и плавает там вдалеке.
Загрустила душа моя, сердце — в глубокой тоске.
Одиноко стою на песчаном пустом островке.
На горной вершине ночую в покинутом храме.
К мерцающим звездам могу прикоснуться рукой.
Боюсь разговаривать громко: земными словами
Я жителей неба не смею тревожить покой.
В струящейся воде осенняя луна.
На южном озере покой и тишина.
И лотос хочет мне сказать о чем-то грустном,
Чтоб грустью и моя душа была полна.
(Переводы А. Гитовича)

Облака отразились в водах
И колышут город пустынный,
Роса, как зерна жемчужин,
Под осенней луной сверкает.
Под светлой луной грущу я
И долго не возвращаюсь…
(Перевод А. Ахматовой)

В поэзии Ли Бо часто присутствуют мотивы луны, чаши рисового вина и доставляемой ею радости. По преданию, однажды он, пребывая в блаженном опьянении и творческом вдохновении, потянулся из лодки за манящим отражением ночного светила — и утонул. Но, скорее всего, это вымысел — тоже поэтический.


ТАН: ОПЯТЬ ХУЖЕ — ПОТОМ СОВСЕМ ПЛОХО

Так уж повелось в Поднебесной: времена ее внешнего процветания, уверенной вроде бы поступи — таят назревание кризиса. Сюань-цзун правил слишком долго, и ему не суждено было в покое закончить свой век.

Первые признаки неблагополучия — те, которые далеко искать не надо. Во дворце складывались группировки, разгорались интриги — их жертвами пало несколько министров, подведенных под меч палача или сами накинувшие себе на шею шелковую удавку. Повсюду «свой» интерес начинал превышать допустимую норму, а кумовство слишком тесно переплеталось со служебными отношениями (совсем без этого в Китае никогда было нельзя). Следующий случай получил скандальную огласку. На экзаменах получил высшие отметки известный своей тупостью молодой человек — сын первого министра Ли Лунфу. Император лично устроил отличнику собеседование и убедился, что с ним, собственно, и говорить-то не о чем.

Но сановник Ли Лунфу остался на своем посту. В то время наметилась не то чтобы аристократическая реставрация, — но знатные роды упорно прибирали к рукам ведущие посты в управлении, а экзаменационное сито не оказывалось для их выдвиженцев непреодолимым препятствием. Особенно старались о приобретении звания поэтически одаренного «продвинутого мужа» — оно открывало путь к четвертому и пятому чиновным рангам, обладатели которых имели право присутствовать на дворцовых церемониях.

Впрочем, сам министр Ли Лунфу был человеком отнюдь не бесталанным. Он бессменно пребывал на своем высоком посту целых девятнадцать лет. Когда же он скончался, государь поставил на его место. некоего Ян Гочжуна — двоюродного брата своей любимой I наложницы Ян Гуйфэй (любимой настолько, что удостоилась официального звания Драгоценной Супруги). Преемник начал с того, что обвинил покойного в измене, поэтому похороны прошли без всяких почестей — из гроба даже забрали все драгоценности. Многие родственники подверглись опале. Но сам брат Драгоценной Супруги оказался явно не на своем месте, и надежность работы бюрократического аппарата существенно понизилась. К тому же и император был не в прежней своей энергичной форме — годы брали свое. Стали уменьшаться поступления в казну, в деревне росла напряженность: все резче становилось расслоение на богатых землевладельцев и крестьян, едва сводящих концы с концами или уже превратившихся в арендаторов. Могущественные богачи если и удерживались от откровенного насилия, действовали не лучше того: отводили воду от крестьянских полей и ждали, пока их владельцы «созреют» и сами упадут к ним в объятия. После чего ирригация возвращалась в прежнее состояние. Все беззастенчивее скупали землю чиновники, от них не отставали купцы. Император издал указ, по которому запрещалась купля-продажа тех частей наделов, которые при распределении земли были объявлены частной собственностью владельца — но не помогало и это.

Ян Гуйфэй после купания (Чжоу Фан. VIII–IX вв.)

В 751 г. китайская армия потерпела сокрушительное поражение при Таласе от добравшихся уже до Киргизии победоносных воинов ислама — арабов. Поднебесная утратила контроль над Великим шелковым путем. Еще раньше перестала признавать свою зависимость от нее Корея. Возобновились набеги: киданей из Маньчжурии, тибетцев с запада, с северо-запада — уйгуров. Стало проявлять агрессивность, нападая со своих неприступных горных плато, государство Наньчжао (на юго-западе современного Китая). Приходилось тратить большие средства на оборону, ради чего повышались налоги и повинности — деревня громко роптала.

Начался процесс, чреватый тяжкими последствиями: генерал-губернаторы окраинных провинций, будучи по своем статусу не более чем командующими воинскими гарнизонами, прибирали к своим рукам и гражданскую власть, превращаясь во всевластных наместников. Больше всех преуспел в этом Ань Лушань, командовавший войсками на северной и северо-восточной границах. Существовало предание (сложившееся, возможно, задним числом), приписывающее ему связь с демоническими силами. Матерью его якобы была колдунья, при рождении будущего полководца разлилось какое-то неестественное, внушающее мистический трепет сияние, а вокруг дома выли невесть откуда взявшиеся дикие звери.

Министр Ян Гочжун находился в открытой вражде с генерал-губернатором. Когда до него дошли вести о его самоуправстве, он немедленно отправил одного своего доверенного евнуха с инспекцией. Но Ань Лушань сумел подкупить столичного посланца, и тот по возвращении доложил, что «слухи не подтвердились». Впоследствии это стоило ему жизни — его казнили, когда в конце 755 г. Ань Лушань объявил себя новым обладателем Мандата и двинул свои войска и приставшую к нему конницу кочевников на юг.

Закат на Янцзы

Сначала он вышел к Великому каналу неподалеку от старой столицы Лояна. Здесь он получил страшное известие: император казнил его сына, а жене приказал покончить с собой. В отместку Ань Лушань распорядился поголовно вырезать всех захваченных при штурме одной из крепостей воинов. Но правительственным войскам удалось остановить продвижение мятежников в горных проходах, а затем и перехватить инициативу.

Однако Ян Гочжун переоценил этот успех. Он двинул все наличные силы, чтобы решительным ударом добить воинство самозванца — а в результате армия угодила в горную ловушку и была истреблена.

Императору удалось спастись из столицы бегством, но его ждали трагические испытания. С ним вместе находились наследник престола — тридцатый из его сыновей Су-цзун, по-прежнему горячо любимая Драгоценная Супруга, несколько вельмож, евнухи из гарема и небольшой отряд воинов. Путь держали на Сычуань. Но вскоре солдаты стали выходить из повиновения, вести себя попросту дерзко. Сначала они прикончили министра Ян Гочжуна, которого винили во всех обрушившихся на Поднебесную бедах, а потом черед дошел до его двоюродной сестры Ян Гуйфэй. Государю был предъявлен жестокий ультиматум: его Драгоценная Супруга должна умереть. И несчастный изгнанник (не будем награждать его другими эпитетами) подчинился — женщина была задушена одним из евнухов.

Перед тем, как продолжить путь, император отрядил своего сына, чтобы тот попытался организовать отпор мятежникам. И Су-цзуну это, как ни странно, удалось. Собрав оставшиеся верными войска, заручившись поддержкой губернаторов нескольких центральных областей, призвав на помощь северные племена — тех, что признавали себя данниками Сына Неба (по большей части это были уйгуры) — наследник оказался во главе немалых сил. Можно было приступать к решительным действиям. Одно только «но»: все приближенные и командиры потребовали, чтобы он провозгласил себя императором. Времени на раздумья не было, и Су-цзун согласился. Узнав о поступке сына, Сюань-цзун сразу же отправил ему свои властные регалии.

Вскоре были возвращены и Лоян, и Чан-ань. Демонический Ань Лушань в 757 г. погиб — по всей вероятности, был убит собственным сыном. Тот тоже недолго возглавлял остатки мятежников — как, в свою очередь, и его убийца. Один за другим, лишая предшественника жизни, сменилось четыре предводителя.

Окончательно мятеж был подавлен только к 763 г. Но были и другие восстания. Одно из них произошло в низовьях Янцзы, где находилось много разбогатевших на приморской торговле городов. При его подавлении распоясавшиеся за годы смуты правительственные войска устроили страшный погром, было убито до 10 тысяч иноземных торговцев.

Эти потрясения не могли пройти для страны бесследно. Позднейшие исследователи, со своей временной дистанции, уверено констатировали: в Поднебесной назрели глубинные противоречия. А простые китайцы, которым некогда было пускаться в глубокие размышления, — им надо было выживать в свои противоречивые времена, — стали проникаться мыслью, что династия Тан изрядно «утратила лицо».

Новый император Су-цзун, как только Чан-ань была отбита у мятежников, пригласил отца вернуться в столицу — что тот и сделал. Окруженный почетом, но вряд ли с успокоенной душой, он скончался в 762 г., в возрасте 77 лет. Благодарные потомки охотно признают, что время его правления совпадает с эпохой необыкновенного взлета китайской культуры.

* * *

То, что династия «утратила лицо», подтвердило поведение высших командиров: они стали присваивать себе власть не только в приграничных областях, но и неподалеку от столицы. Причем свои наместнические полномочия объявляли наследственными (это не мешало им занимать и высокие придворные должности и подолгу пребывать в столице).

Су-цзун, который, судя по всему, мог войти в историю, как сильный правитель, скончался сразу же вслед за отцом. Разыгралась хрестоматийная драма: императрица устроила покушение на жизнь его наследника, потому что им был объявлен не ее сын. Но попытка оказалась неудачной — заговорщиков выдал евнух. Последовали полагающиеся в таких случаях казни и самоубийства, и на трон законным образом взошел Дай-цзун (правил в 762–779 гг.). Печальным итогом этих событий стало то, что евнухи опять обрели немалый вес при дворе — и от года к году добивались все большего влияния.

Дай-цзуну пришлось отражать уже не набеги, а полномасштабную агрессию с Тибета — однажды даже была захвачена и разграблена Чан-ань. Нашествие удалось отбить, но нелегкая война продолжалась в течение полувека. В результате лошадей для армии приходилось покупать не у тибетцев, как прежде, а преимущественно у уйгуров. Покупать за весьма высокую плату шелком, к тому же уйгуры тоже были настроены весьма не мирно — на их счету был успешный налет на Лоян.

Кочевник и конь (глиняные фигуры из погребения VIII–IX вв.)

Чтобы пополнить казну, правительство ужесточило соляную монополию. Теперь производители соли, оплатив право на добычу, должны были продавать всю свою продукцию государству — а то опять извлекало доход, перепродавая ее с большой накруткой торговцам. Потом нечто подобное проделали и с чайным листом. Надо сказать, что в финансовое ведомство в те годы пришло хорошее пополнение из молодых чиновников, ребята это, как видим, были изобретательные.

* * *

Дай-цзуна сменил его сын Дэ-цзун (правил в 779–805 гг.), и наступила пора реформ. Возглавил их первый министр Ян Янь.

При сложившихся к тому времени реалиях надельная система полностью исчерпала себя. Она была ориентирована на взимание налогов преимущественно не с земли, а с землевладельцев — а их стало уже совсем мало. И в 780 г. вышел указ, по которому основным объектом налогообложения стала земля, единица ее площади (с учетом качества). Имей, сколько хочешь и можешь — только плати со всего, что имеешь.

Государство перестало быть заинтересованным в том, чтобы как можно больше крестьян являлось собственниками земли (и очень зря!). Поэтому запреты на ее куплю-продажу были отменены. Налоги стали взиматься дважды в год — летом и осенью, потому что во многих местах давно уже собирали по два урожая. Платить можно было как натурой, так и монетой. Не оставили без внимания и горожан: после длительного перерыва обложили подоходным налогом ремесленников и торговцев.

Император и его первый министр замахнулись и на большее. Наместники, — там, где они верховодили, успели поставить дело так, что собираемые на их территориях налоги поступали к ним, а в императорскую казну они отправляли своего рода дань. Но когда правительство посягнуло на узурпированные ими права — они спровоцировали в своих владениях мятежи. В результате было прервано сообщение по Великому каналу и прекратился подвоз риса из южных провинций в Чан-ань. А там в это время как раз приступили к взиманию подоходного налога с горожан, что явно не вызывало у них чувства радости, и по совокупности мотивов они восстали. Император со всем своим двором бежал из столицы, и смог вернуться только через год. Ему пришлось смириться с воцарившейся самостийностью — хотя она стала уже захватывать и области на Юге.

В целом реформы Ян Яня, исходящие из трезвого анализа ситуации, привели к стабилизации жизни Поднебесной. А какой ценой пришлось за это платить в не столь отдаленной перспективе (где-то через столетие) — об этом, опять же, куда легче судить отдаленным потомкам, в их всеоружии исторического знания.

* * *

Когда в 805 г. умер Дэ-цзун — его наследник (старший сын) начал с того, что на целый месяц затворился в своих покоях с любимой наложницей. Оказалось, что бедняга попросту не был в состоянии управлять страной — он перенес инсульт и онемел, а потому честно сдал власть старшему из своих 23 сыновей — Сянь-цзуну (правил в 805–820 гг.).

Глава даосской церкви Чжан Даопин, нашедший эликсир бессмертия (III в.)

С ним Поднебесной повезло куда больше. Сянь-цзуну даже удалось подчинить столице почти все провинции — для этого, правда, иногда приходилось вести самые настоящие боевые действия. К этому времени стала приносить полновесные плоды реформа Ян Яня, а приведенная в порядок бюрократическая система стала достаточно четко и без лишних утечек выполнять свои обязанности. Даже евнухи были водворены туда, где им и подобает находиться — в боковые гаремные покои.

На евнухов и пало подозрение, когда в 820 г. император скоропостижно скончался. Но если эта смерть и была насильственной — с такой же долей вероятности можно было нехорошо думать и на других придворных — во дворце опять гнездились интриги. Впрочем, скорее всего, Сянь-цзун стал очередной жертвой поисков вожделенного «эликсира бессмертия».

* * *

Думать можно на кого и на что угодно, но факт то, что после смерти Сянь-цзуна евнухи опять вышли на сцену и отвели душу по полной, и занимались этим, с небольшими перерывами, до самого конца династии (только не надо списывать на них все беды — среди них попадались люди по-настоящему талантливые. Главное — люди дела. А на что, как не на дело, было растрачивать им свои таланты? Не только же на интриги).

Сначала евнухам удалось возвести на трон сына покойного императора — Му-цзуна. Но он правил совсем недолго: во время игры в поло упал с лошади, сильно покалечился и в 824 г. скончался. Правда, за это время северо-восточные провинции успели снова вернуться под военное правление, а двор раскололся на непримиримо враждующие партии, которые состояли из глав аристократических кланов — самыми могущественными были Ниу и Ли, ученых-конфуцианцев из Академии Хань-линь и, конечно же, из охранителей гарема.

Следующим императором стал сын Му-цзуна — Цзин-цзун, тоже выдвиженец евнухов. Но он оказался человеком никчемным, да к тому же гулякой и пьяницей. А так как и от заводной куклы желательно, чтобы она вела себя пристойно — Цзин-цзуну суждено было погибнуть во время одного из своих ночных приключений.

Заменой погибшему стал его брат Вэн-цзун. Это был человек совсем иного, серьезного склада. Верховные евнухи, как и он, радея о государственном благе, не были против, когда император повел борьбу с придворной роскошью и отправил по домам немалую часть их очаровательных подопечных, а также возродил, для пользы дела, традицию ежедневных дворцовых аудиенций — своеобразных «планерок».

Но следующей целью Вэн-цзуна стала борьба с непомерно возросшим влиянием кастратов. После неудачи первых поползновений император понял, что противник осведомлен о всех его планах и действовать надо скрытно и решительно — особенно имея в виду то, что все командование столичным гарнизоном состоит из ставленников гаремных лидеров.

Повелителю Поднебесной пришлось устраивать заговор. Его участники воспользовались тем, что евнухи на тот момент сами были расколоты на враждующие партии: при помощи главы одной удалось заманить в ловушку и умертвить предводителя другой.

После этого вооруженные сторонники императора незаметно разместились в шатрах в дворцовом саду, а сам он оповестил на утренней аудиенции, что на гранатовое дерево выпала медвяная роса и все должны немедленно пойти смотреть на это чудо. Успех был близок, но во время шествия резкий порыв ветра распахнул пологи палаток, и зоркие кастраты увидели притаившихся там людей и услышали лязг оружия. Они в ужасе бросились врассыпную, и большинству удалось спастись.

Чем сильнее был пережитый ими страх — тем беспощадней последовавшая расправа. Происшедшее было повернуто как попытка покушения на императора, и верные евнухам части устроили в столице настоящую бойню, жертвами которой стали тысячи вельмож, чиновников и ни в чем не повинных горожан. Схваченных пытали, добиваясь от них новых имен — в результате были публично казнены многие сановники, в том числе все высшие министры вместе с семьями. Эти события вошли в историю как «заговор медвяной росы».

После такого сокрушительного поражения Вэн-цзун впал в длительную депрессию. Евнухи тем временем действовали: заботясь о своем безопасном будущем, они добились от императора казни его собственного сына, наследника престола. После этого Вэн-цзун не прожил и года.

Холмы у Янцзы
* * *

Следующего императора — У-цзуна (правил в 840–846 гг.), брата покойного, возвела на престол одна из враждующих группировок, состоящая преимущественно из евнухов — и после коронации она устроила поголовное истребление всех возможных конкурентов своего ставленника — тех особ царского дома, за которых стояли другие группировки.

Однако гаремной братией политическая жизнь Поднебесной не ограничивалась, и «несмотря на всемогущество евнухов, главной политической фигурой в период шестилетнего правления У-цзуна был первый министр Ли Дую, член Академии Ханьлинь и опытный чиновник. Его назначение ознаменовало победу партии Ли, к которой он принадлежал, над партией Ниу. Это был приятный в общении, бойкий на язык, образованный, расчетливый, скрытный и надменный человек, превосходный поэт и эссеист, любивший уединение своего огромного поместья, где он выращивал редкие растения. Пользуясь доверием дерзкого, вспыльчивого и упрямого императора, он значительно улучшил работу правительства и обуздал евнухов» (Р. Крюгер).

Такой человек как раз был нужен Поднебесной. Теснимые киргизскими племенами, на нее устремились уйгуры, и Ли Дую употребил всю свою энергию, чтобы организовать отражение их натиска. Более того, успешным рейдом была уничтожена степная ставка уйгуров, многие тысячи их были перебиты или захвачены в плен.

Вскоре после этого разгрома уйгурам пришлось замириться. Но не только вследствие него: дипломатам Поднебесной удалось завязать дружественные отношения с киргизами. Ли Дую удалось также подавить опасное восстание на востоке собственной страны.

Но, пожалуй, наиболее памятным и в то же время неоднозначным его деянием стал удар, нанесенный по буддийским монастырям. В 845 г. вышел указ, по которому у монастырей отбиралось все их имущество: не только земли, построенные на них здания, несметные накопленные сокровища, но даже и многое из храмовой утвари — в первую очередь то, что могло пойти в переплавку. При этом погибли бесценные произведения искусства.

Помимо монастырского, многие монахи и монахини обладали немалым личным имуществом. Чтобы сохранить его, они должны были выйти из монастырей и жить как частные лица, платя налоги. В противном случае и их достояние подлежало конфискации. Около четверти миллиона буддистов вынуждено было покинуть свои обители.

В предшествующие десятилетия буддизм нередко подвергался нападкам со стороны не только властей, но и убежденных конфуцианцев. Так, когда в Чан'ани бесчисленные толпы восторженно встречали священную реликвию — мощи Будды, известный писатель Хань Юй разразился гневными тирадами по поводу «поклонения гнилым костям». Но образованные конфуцианцы, в том числе Хань Юй, в то же время понимали, что одними подобными ругательствами ограничиваться нельзя. Необходимо быть на уровне высот буддийской философской мысли, и это послужило немалым стимулом для глубокой проработки конфуцианцами многих мировоззренческих вопросов.

Буддизм немало потерял в результате этого погрома, но он остался дорог миллионам китайцев (кому-то стал наверняка еще дороже), а потому сохранил подобающее ему место в системе китайского религиозного синкретизма.

Этой грабительской операцией правительство обеспечило немалые поступления в казну — но их все равно было недостаточно. Оно не стеснялось многократно идти на порчу монеты, расплачиваясь по своим обязательствам все меньшим количеством металла — не считаясь с тем, что это, если даже оставить в стороне этические соображения, изрядно подрывало рыночные отношения. Чтобы иметь большие доходы от монополии на соль и чай, власти сурово — вплоть до смертной казни — расплавлялись с контрабандистами.

* * *

У-цзун скончался уже в 846 г. — скорее всего, тоже в поисках бессмертья. Очередного кандидата на престол снова подобрали евнухи: императором стал Сюань-цзун (правил в 846–859 гг.), дядя двух своих предшественников. Тринадцатый сын славного Сянь-цзуна, он был твердо уверен, что его отца убили, и не ведая ни срока давности (прошло уже 26 лет), ни снисхождения, казнил или сослал всех, кто, на его взгляд, мог иметь отношение к преступлению.

Это был нелегкий человек. Он требовал скрупулезного соблюдения всех правил придворного этикета. Министры во время общения с ним покрывались холодной испариной и испытывали дрожь в коленях. Ему ставили у упрек, что он отстранил от дел такого ценного государственного деятеля, как Ли Дую, восстановив влияние представителей клана Ниу. Однако в результате этих кадровых перемен прекратилось, наконец, многолетнее противостояние обоих кланов.

Несмотря на суровость его характера, китайская традиция благоволит к Сюань-цзуну. Как пример любви и снисходительности к ближним приводят случай, когда его сестра, в крайнем раздражении из-за того, что брат собирается выдать ее замуж против ее воли, разломала за обедом палочки для еды и ложку — а он простил ее. Ну что ж, современникам было решать, достаточно ли этого для того, чтобы прослыть строгим, но справедливым — а порою даже добрым. Впрочем, вполне возможно, они были свидетелями и других актов милосердия, просто не довели их до нашего сведения.

Внешних угроз во время правления Сюань-цзуна было немного — наиболее чувствительно досаждали тангуты, племена которых перебрались с Тибета в полупустыни Ордоса, что по соседству с Лессовым плато — одной из главных житниц Китая (видно, тянулись на запах хлеба).

Больше проблем, требующих применения силы, было внутри Поднебесной. По-прежнему чувствовали себя удельными князьями некоторые наместники — хотя Сюань-цзуну и удалось добиться, чтобы большая часть страны подчинялась центральному правительству. Бесчинствовали речные пираты — против них приходилось держать целые флотилии. Контрабандисты сбивались в банды, и ни они, ни прочий сброд не страшились местных чиновников — скорее, тем надо было быть начеку при перевозке собранных денег, зерна и шелка. Что уж говорить о купцах — их отчасти выручало только то, что систему вексельных расчетов от буддийских монастырей переняли крупные ювелиры. Периодически происходили крестьянские восстания и военные мятежи — но с ними пока не без труда, но управлялись.

* * *

К концу правления Сюань-цзуна, а особенно после его смерти ситуация стала обостряться. Все более значительная часть людей образованных: чиновников, местной элиты из «сильных домов», горожан становилась недовольна несоблюдением конфуцианских принципов — иногда попросту аморальностью управления. Налоги с крестьян по произволу местного начальства взимались сверх установленной нормы, все больше становилось лишившихся земли. Как всегда в подобных ситуациях, участились стихийные бедствия (наводнения, засуха, саранча).

По ходу восстания, начавшегося в 859 г. в южной провинции Чжэцзян, его участники, по преимуществу оставившие свои места крестьяне, провозгласили собственное государство. Это был уже не бунт против местного произвола, а открытый вызов центральной власти. К восставшим присоединялись местные гарнизоны, люди из самых разных слоев общества. Поддерживался определенный порядок: содержимое казенных и монастырских амбаров распределялось «по справедливости», делились и награбленные ценности.

Еще южнее, на побережье действовала 30-тысячная повстанческая армия во главе с неким Ши Фу. По свидетельству явно стоявшего по другую сторону баррикад хрониста, «разбойники с гор и морей, банды преступников и беженцев из других провинций стекались отовсюду, словно тучи». Армейский командир Бан Юань самовольно повел свой гарнизон на север, обосновался близ Лояна и в течение года его отряды держали в страхе десять окрестных областей.

Правительству удалось справиться с этими движениями только с помощью наемной конницы кочевников.

* * *

Сюань-цзун, хоть и долго перед смертью болел (традиционно перебрав даосских снадобий), так и не назвал имени своего преемника. Это стало причиной противостояния группировок евнухов. Трое из них поклялись, что умирающий император именно им поведал свою последнюю волю и завещал престол своему третьему по старшинству сыну. При этом они боялись, как бы им в их замыслах не помешал один прославленный полководец, тоже евнух — сторонник старшего сына. Чтобы избавиться от него, троица составила от имени умершего императора поддельный указ, предписывающий ему отбыть на дальнюю границу. Но полководец почуял подвох и сумел вывести заговорщиков на чистую воду. Они были казнены, и на трон взошел, как и полагалось по закону, первый по старшинству Ю-цзинь.

Но, как это ни цинично звучит, не все, что по закону, к лучшему. Ю-цзинь был человеком вздорным и жестоким. Когда один министр предупредил, что брат его любимой наложницы составил заговор — то сам лишился головы. Император окружил себя исключительно евнухами и провинциалами, что вызывало возмущение как придворной знати, так и академиков из Ханьлинь. От решительных действий их удерживала только боязнь погубить страну, спровоцировав новые восстания.

Ю-цзинь был поклонником буддизма. Пожалуй, самым достопамятным деянием его царствования был перевод на китайский язык одного из древнейших буддийских текстов — «Алмазной сутры». Еще он устроил в 868 г. великолепный праздник в честь поклонения мощам Будды — но вскоре после этих торжеств скончался.

Вместо него евнухи возвели на трон его пятого сына, совсем еще мальчишку — двенадцатилетнего Ци-цзиня. Парень был атлетичен, делал успехи во всех распространенных тогда видах спорта. В том числе в некоем подобии футбола, суть которого, если выразить ее в современных терминах, сводилась к тому, что команды по очереди пробивали друг другу штрафные удары. При этом не возникало непосредственного физического контакта игроков — что было важно в свете желания избежать риска «потери лица». Более же всего юному императору был по сердцу азарт петушиных и гусиных боев и игры в кости.

Статуя Бодхисаттвы династии Тан (618–907 гг.)

Но как только футболист попробовал приступить к делам управления, выяснилась его профнепригодность. Он был в отца взбалмошен и способен на жестокость. Правда, править он особо и не рвался, а препоручил все дела главному евнуху Тянь Линцы — личности довольно пугающей, но не без достоинств.

Основные министры были выходцами из титулованной знати, людьми чести и долга, настоящими конфуцианцами. В какой-то мере им удалось сработаться с Тянь Линцы, и были достигнуты определенные успехи в искоренении вопиющих злоупотреблений в аппарате управления. Как знать, может быть, совместными усилиями им и удалось бы сохранять Поднебесную если не в благополучном (это было уже невозможно), то все же в терпимом состоянии. Но ближайшие годы показали, что невозможно было уже и это — Китай вступал в свой очередной затяжной катаклизм.


ТАН: ГИБЕЛЬ ДИНАСТИИ

Очередные удары стихии вновь довели страну до крайности. Налоги — из-за общего финансового кризиса, а теперь еще из-за необходимости устранять последствия бедствий, снижать было нельзя. Но для уплаты многим крестьянам приходилось выламывать из стен своих домов пригодные для продажи балки и прочие стройматериалы. Или продавать детей, или отдавать жен в услужение. Терпеть просто не было уже ни сил, ни желания. Династия Тан окончательно теряла и Мандат Неба, и мандат доверия своих подданных.

Крестьянские бунты вспыхивали там и здесь. Восставшие разоряли богатые имения, жгли налоговые и долговые списки, а то и убивали уездных чиновников. Но если подобные возмущения обычно быстро утихали, то бандитизм имел хронический характер. В бандах состояли представители всех сословий, но больше всего было обездоленных и мятежно настроенных крестьян и, конечно же, склонного к уголовщине деклассированного элемента. Главари зачастую «награждали» сообщников своей фамилией: получался разбойничий клан, а это ко многому обязывало. Иногда несколько мелких банд приставало на время к наиболее крупной: такое воинство было способно напасть на уездный город и разграбить его.

А в 874 г. полыхнуло не менее серьезно, чем 15 лет назад — причем в самом «Срединном Государстве» Чжунго, в провинциях, расположенных на Великой Китайской равнине, близ обеих столиц. Восстание возглавил известный атаман Ван Сянь-чжи. Через год к нему примкнул со своими отрядами не менее популярный лидер — Хуан Чао. Выходец из семьи, разбогатевшей на торговле солью, смолоду успевший прославиться как лихой контрабандист — на полном скаку без промаха разил из лука. В отличие от своего соратника, Хуан Чао был хорошо образованным человеком.

В то время крестьянские поля как раз подчистили полчища саранчи, и народ валом валил под знамена атаманов. Не меньше действовали на умы рассылаемые повсюду воззвания, в которых гневно обличались злоупотребления местных чиновников. Но и сами борцы за правду, как водится, бессчетно творили грабежи и расправы.

Императорское правительство, отстранившись от дворцовых интриг, действовало довольно энергично. Формировались отряды ополченцев, возглавляемые, как правило, главами «сильных домов». Да и многим простым крестьянам не по душе были чинимые мятежниками насилия.

Правительство делало ставку не только на силу. Всем участникам восстания была обещана амнистия, а некоторым их лидерам сулили высокие должности, вплоть до министерских.

В 879 г. повстанческая армия двинулась на Лоян. Ван Сянь-чжи, объявивший себя верховным главнокомандующим, издал декрет о низложении правительства. Но на подступах к столице его встретили лучшие правительственные войска и наемная конница. На поле боя полегло около 50 тысяч повстанцев, Ван Сяньчжи попал в плен и был казнен.

Но восстание еще только приближалось к своему апогею. Теперь его бесспорным лидером стал Хуан Чао, зарекомендовавший себя высокоодаренным полководцем. После поражения под Лояном он решил сначала закрепиться на Юге. Его отряды, преодолев Янцзы, двигались сквозь высокие горные хребты в приморских провинциях. Сзади наседали императорские войска, им удалось даже захватить нескольких сподвижников Хуан Чао, которые были немедленно казнены.

Летом 879 г. повстанческая армия достигла Гуанчжоу — богатого торгового города близ Южно-Китайского моря. Здесь Хуан Чао предпринял попытку договориться с противником: в обмен на назначение его наместником южных областей обещал прекратить вооруженную борьбу. Но, получив отказ, одержал полную победу, после чего захватил город. В Гуанчжоу он поначалу тоже попытался решить дело миром: генерал-губернатору было предложено перейти на сторону повстанцев и остаться во главе местной администрации. Однако тот отказался и мужественно встретил смерть. Потом последовали стычки с обитателями населенных иноземцами кварталов, переросшие в тотальный разгром. Погибло свыше 100 тысяч горожан, среди них немало заморских купцов — в том числе персов и евреев.

Создав себе надежную опорную базу на юге Поднебесной, Хуан Чао провозгласил себя «Великим полководцем, штурмовавшим Небо» (возможно, здесь присутствовал намек на горный поход). Свое войско он охарактеризовал как «орудие справедливого возмездия» власть предержащим за то, что они презрели свои святые обязанности по отношению к народу. Ряды участников возросли настолько, что теперь уже можно было говорить о настоящей крестьянской войне.

В конце года повстанческая армия двинулась на север. С регулярными войсками сражаться было нелегко, близ Сан'яна в Хубэе повстанцы потерпели серьезное поражение и вынуждены были отойти за Янцзы. Но собравшись к лету 880 г. с силами, опять перешли в наступление — на этот раз двигаясь по Великому каналу и вдоль его берегов.

К зиме были уже в Лояне — древняя столица сдалась без боя. Вернее, даже не сдалась — в правительственном стане обозначился распад, и в лагерь победителей переходили не только простые горожане, но и чиновники всех рангов и даже военачальники.

Чтобы защитить подступы к Чан'ани, правительство сосредоточило гвардейские части в Тунгуане у изгиба Хуанхэ — этот район представлял из себя естественную горную крепость. Но разбежались и гвардейцы. До того, как Хуан Чао вступил в столицу и овладел его дворцом, успел спастись бегством и двадцатипятилетний император Ци-цзинь — его сопровождали несколько евнухов во главе с Тянь Линцы и небольшой отряд из приближенных и стражи. А обитательницы гарема и прочий обслуживающий персонал присоединились к ликующим толпам, встречающим «Великого полководца, штурмовавшего Небо».

Это было великолепное зрелище, живописное и устрашающее. Очевидец поведал, что «разбойники шли с распущенными волосами и в парчовых одеждах». Охрана предводителя красовалась в «расшитых халатах и пестрых богатых шапках», а сам он «ехал в колеснице из золота» с красной повязкой на голове.

Без разгрома рынков и прочих грабежей не обошлось, без убийств тоже. «Богачей разували и гнали босыми. Задержанных чиновников убивали. Поджигали дома, если в них ничего не могли найти, а всех князей и знатных людей уничтожали». Приводятся цифры, что жертв было около 80 тысяч, но думается, что это злостное преувеличение. Лично Хуан Чао приказал расправиться только с не успевшими скрыться членами императорской фамилии, а чиновников первых трех рангов прогнать со службы. Тот же очевидец сообщает, что «разбойники делились своей добычей с бедняками, раздавая им ценности и шелка».

* * *

После протрезвления настала пора будничных дел. Правда, перед этим Хуан Чао был провозглашен императором, т. к. все обстоятельства говорили за то, что именно он теперь подлинный обладатель Мандата Неба и от него ведет начало новая династия.

Повелитель приступил к управлению Поднебесной. Одним из первых декретов было велено прекратить грабежи и убийства. Структура власти осталась прежней, на руководящих постах оказались соратники Хуан Чао. Но поскольку у них не все получалось — чиновникам всех рангов, даже самых высших, предложили вернуться к исполнению своих обязанностей. Новому императору не так уж сложно было найти с ними общий язык: человек хорошо образованный, он вполне разделял конфуцианские взгляды. Без иронии добавим, что большинство его соратников тоже: как истинные китайцы, они считали, что в Поднебесной должна быть твердая власть, подданные должны этой власти подчиняться, а ее носители заботиться о народе, как о детях своих.

Впрочем, о том, что творилось тогда в Чан'ани, а тем более в провинциях, свидетельств мало, и они противоречивы. Только что сказано было о возвращении чиновников на службу, а в другом источнике читаем, что из управления изгнали всех компетентных людей. Понятно, что позднейшая историография не благоволила к Хуан Чао (скоро будет понятно, почему). Поэтому следующее сообщение приведем без комментариев. Когда Хуан Чао увидел на воротах одного из ведомств пасквильную надпись, направленную против его особы — он приказал казнить всех чиновников ведомства, всех его охранников, а также всех в городе, кто был способен сочинить такое. Несчастным сначала вырвали глаза, потом обезглавили. Тела выставили на всеобщее обозрение. Якобы после этого и нескольких подобных происшествий от новоявленного императора отшатнулись «сильные дома» и вообще вся образованная провинциальная элита. Однако больше оснований предположить, что Хуан Чао удалось утвердить свою власть и навести какой-то порядок в столице, но на прочей подконтрольной территории это оказалось недостижимым.

* * *

А тем временем Ци-цзинь, никому не передававший своего Мандата законный Сын Неба, проделал долгий тысячеверстный путь на запад, через высокие горы и бурные реки, и оказался в Сычуани. Здесь вокруг него образовался какой-никакой центр традиционной власти — хотя даже в соседних, признававших его права областях управляли скорее «сильные дома»

и бандиты, чем чиновники. От бандитов в любой ситуации ничего доброго ждать не приходится. А вот главы, да и рядовые члены «сильных домов», как мы помним, по менталитету всегда были убежденными конфуцианцами. Не без существенных поправок на собственные интересы, разумеется — но тяга к порядку им была присуща уж никак не меньшая, чем тогдашним чан-аньским правителям.

«Сильные дома», как правило, стоявшие во главе больших сельских кланов, выставляли свои дружины. Подходили во главе отрядов оставшиеся верными династии Тан военачальники. Откликнулся на призыв о помощи предводитель одного из тюркских племен Ли Гоюнь. Китайская фамилия Ли, которую носило немало императоров Поднебесной, была дарована ему в прежние годы за участие в подавлении одного из восстаний. Он и стал командующим объединенными вооруженными силами.

Что эти силы направляло полноценное правительство — сказать было нельзя. Фактически всеми делами, по давно сложившемуся обыкновению, за императора руководил евнух Тянь Линцы. Прочие евнухи тоже порывались властвовать, и между ними и пробравшимися в Сычуань высшими сановниками, некоторые из которых носили ранг министра, постоянно возникали распри.

Однако Ли Гоюнь и без штатских советников знал, как делать свое дело. После нескольких его побед встревоженный Хуан Чао собрал и двинул против него огромную 150-тысячную армию — но в решающем сражении она была наголову разбита. Последующие бои и осады складывались по-разному, но в целом чаша весов склонялась явно не на сторону чан-аньского узурпатора. В середине 883 г. он сначала вынужден был сдать столицу, а потом и вовсе бежал на восток. В конце концов он был заперт с небольшим отрядом в ущелье, носящем зловещее название Долина волков и тигров (на Шаньдунском полуострове). Не желая попасть к врагу живьем, несостоявшийся основатель династии и прославленный крестьянский вождь Хуан Чао перерезал себе горло. Императору поднесли его отрубленную голову.

* * *

От вновь обретенной столицы императору и его двору радости было мало — Чан-ань была наполовину разрушена. Кочевые племена всех национальных принадлежностей захватили немало китайских земель, нисколько не страшась Великой стены. Многие наместники выказывали императору лишь внешние знаки почтения, некоторые не выказывали и внешних. Носителями генерал-губернаторских рангов были, как правило, или самоутвердившиеся полководцы — среди них немало иноземцев, или бывшие разбойничьи атаманы — с которыми предпочли договориться. Лишь три центральные провинции можно было считать находящимися под управлением императорского двора.

Но вскоре было утрачено и такое незавидное положение. Недавнего главкома Ли Гоюня в знак признательности сделали наместником северо-восточной провинции, которую он объединил с землями своего племени. А потом потребовали от него повышенных взносов в казну. Возможно, это было сделано в не очень тактичной форме, но финансовое положение было поистине аховым. Короче, рассорились, и Ли Гоюнь двинулся на Чан'ань со всеми своими тюрками — во всеоружии и стремительно.

Ци-цзиню и его окружению не впервой было спасаться бегством, но на этот раз приключения превзошли прежние. Отрезок пути длиной в восемьдесят километров пришлось проделать по горной дороге, какую могли соорудить только в Поднебесной: это был деревянный настил, зависший над бездонными пропастями и беснующимися потоками.

Изгнание продолжалось около двух лет. Когда император прогнал от себя обер-евнуха, его авторитет повысился, на его сторону встало несколько наместников. Предпочел договориться с ним и Ли Гоюнь. Но Ци-цзинь вернулся в Чан-ань уже терзаемый каким-то тяжелым недугом. Жить ему оставалось недолго, в 888 г. он скончался — в возрасте всего тридцати двух лет. По источникам толком не уразумеешь, что это был за человек, но хлебнул он на своем недолгом веку немало.

Ущелье Прыгающего Тигра в верховьях Янцзы 
* * *

Сыном Неба стал младший брат покойного двадцатиоднолетний Чао-цзинь (правил в 888–904 гг.). Человек высокого ума и недюжинных дарований, но страна была уже хронически малоуправляемой. Наместники затевали между собой ожесточенные войны, доставалось и императору. Ему, как прежде брату, дважды приходилось укрываться вдали от своего дворца. Один раз спасителем выступил все тот же Ли Гоюнь — на этот раз его отблагодарили самой красивой девушкой из императорского гарема.

Во дворце тоже разыгрывались уже не интриги, а открытые военные действия. В ходе их в 903 г. аристократическая партия поголовно истребила всех евнухов. Через год был убит император.

Обе эти кровавые акции организовал военачальник Чжу Вэнь, человек новой формации. Происходил он из очень интеллигентной семьи — отец его был преподавателем Академии. А профессорский сынок начинал свою карьеру в полубандитском воинстве Хуан Чао, где отличился как хороший командир, потом перешел на сторону императора. Был назначен губернатором Кайфына, награжден за заслуги вторым именем — Цюаньчжун, что значит «Всецело Преданный». При этом своей властью над армией и над территорией делиться он ни с кем, даже с Сыном Неба, не собирался, а выказать свою «всецелую преданность» ему еще предстояло.

Военная карьера, сделанная в подобные времена, по-видимому, укрепила его природные задатки. Похоже было, что ему незнакомы ни жалость, ни нравственные ограничения (рассказывали, что он не обошел своим мужским вниманием всех восьмерых своих невесток).

После гибели Чао-цзиня его двенадцатилетний сын Ай-ди стал последним повелителем Поднебесной из династии Тан. На что он был способен — осталось неизвестным. В 907 г. его сверг все тот же Чжу Вэнь, провозгласивший себя императором и основателем династии, получившей впоследствии название Поздняя Лянь. При этом он не удосужился хотя бы организовать символическую передачу Мандата Неба, а просто приказал убить мальчишку.


ПЯТЬ ДИНАСТИЙ, ДЕСЯТЬ ЦАРСТВ

Так мудрено называется эпоха с 907 по 960 г. Только надо различать: династии — это на Севере, царства — на Юге. Впрочем, и там, и там верховодили «полевые командиры» — то бишь военачальники. Это было время, когда военная масса, как никогда до и никогда после, почувствовала себя полновластной политической силой — солдаты нередко сами назначали своего командира Сыном Неба. Нечто подобное наблюдалось в «Западной Цинь», как в Поднебесной величали Римскую империю — только пораньше, в третьем веке. Там за несколько десятков лет взаимоистребилось несколько десятков императоров, а если кто из штатских хотел жить, тем более жить неплохо — должен был уметь это делать. В Китае это неплохо получилось у сановника Фэн Дао (882–954 гг.), который вошел в историю с прозвищем-автохарактеристикой: «никогда не унывающий старик». Он пережил четыре династии и десять императоров, и всем им исправно служил. Но был ли он образцовым конфуцианцем? Откуда нам знать.

То, что творилось в эти полвека с небольшим, настолько калейдоскопично, что лучше не углубляться в имена, даты, названия государственных образований. Побережем память для лучших времен и ограничимся схемой.

Наиболее бурно разворачивались события на Севере. Настолько бурно, что имперскую столицу Чан-ань буквально смели с лица земли: «Город был полностью разорен, развалины заросли боярышником и ежевикой, и по ним бегали лисы и зайцы». Чуть позже настала очередь Лояна — были разграблены и выгорели старинные дворцы и богатейшие книгохранилища.

Ни одна из династий не смогла удержаться надолго. Враждующие командиры сами определяли размеры поборов и сами взимали их с несчастного населения — вряд ли считаясь при этом и с собственными нормативами. Люди, как и столетия назад, опять потянулись на Юг. А их уход означал не только запустение полей и упадок городов (их жителей некому стало кормить). Страшнее было то, что без надзора оставались плотины, дамбы и каналы, и Хуанхэ опять гуляла на приволье.

Военные не стерегли больше границы — они отправились заниматься политикой (даже военные поселенцы). Этим воспользовались давно уже закрепившиеся в Маньчжурии кидани. Они успели довольно натурально китаизироваться, большинство их осело на землю и успешно занималось сельским хозяйством. Вот только внутреннее устройство у них долгое время было архаичным — кидани были разделены по родоплеменному признаку на восемь автономных округов, возглавляемых выборными старейшинами.

Но вот нашелся человек — вождь Амбигань из рода Елюй, который посмотрел на вещи более цивилизованно, и в 916 г. без всяких демократических процедур объявил себя императором киданьского царства Ляо. Захваченные во время набегов в плен чиновники-китайцы наладили ему административный аппарат по поднебесному образцу, письменность тоже была взята за основу китайская. Появились большие города с людными рынками, шахты, где добывались полезные ископаемые (руды и соль).

Понятно, что такое царство стремилось расшириться не за счет степных пространств, а за счет Поднебесной. Северные правители и сами помогали ему в этом: нанимали киданьских всадников для своих разборок, а расплачивались когда шелком, а когда и территорией. Так, без особых агрессивных действий царство Ляо приобрело 16 плодородных земледельческих уездов в нынешний провинциях Хэбэй и Шаньси, а его столица выросла близ современного Пекина.

* * *

Южане, как люди более сдержанные и культурные, вели себя в эти тяжкие времена более разумно. При том, что правители образовавшихся здесь царств-государств были публикой весьма разномастной — вплоть до бывшего сельского вора. В большинстве своем это были люди, выдвинувшиеся по обе стороны фронта недавней крестьянской войны.

В ходе крестьянской войны стало гораздо больше мелких землевладельцев и куда меньше прежнего крупных — в результате не оказалось достаточного числа амбициозных региональных лидеров, чтобы заварились повсеместные усобицы на северный манер. Произошел даже некоторый экономический подъем: землевладельцы смогли предложить арендаторам — как землякам, так и пришедшим с Севера, — такие условия, что те сочли возможным строить долгосрочные планы: стали осваивать пустоши и устраивать ирригацию. А поскольку больших потрясений не было, в городах могли спокойно трудиться ремесленники и думать о наживе купцы.

Ночная пирушка (Гу Хунчжун. Фрагмент свитка. X в.) 

Особенно процветала провинция Сычуань. Военачальник, выслужившийся из простых солдат и назвавшийся князем, собрал вокруг себя многих бывших сотрудников евнуха Тянь Линцы (которого весьма чтил). Это были люди опытные и практичные, и они помогли правителю извлекать хороший доход из монопольной добычи соли и торговли чаем (с тех пор его ароматные листья — гордость Сычуани). Сюда же потянулись деятели культуры: поэты, художники, ученые. Здесь печатались (методом ксилографии) священные даосские трактаты, а издание 130 томов антологии конфуцианской мысли растянулось на целых 30 лет.

* * *

Наконец, на Севере, столицей которого стал Кайфын (город на правом берегу Хуанхэ, в среднем ее течении, в провинции Хэнань), правители последней из пяти сменившихся здесь за время смуты династий (она носила имя «Поздняя Чжоу») стали задумываться о противостоянии Ляо и возрождении Поднебесной. Но осуществились эти благие намерения уже при следующей династии — с воцарением которой закончилась долгая смута и империя вновь стала единой.


СУН: И НА СЕВЕРЕ, И НА ЮГЕ

Однажды (если точнее — весной 960 г.) военачальник Чжао Куаньинь спал в своем шатре неподалеку от Кайфына — неизвестно, каким уж там сном, безмятежным или полным предчувствий. Среди ночи его поднимают собственные солдаты (зачем такая спешка — тоже неизвестно), обряжают в желтую шелковую мантию и провозглашают императором. Хотел он этого, не хотел — возражать было бесполезно. Марш на северную столицу — и новый Сын Неба взошел на престол под именем Тай-цзуна. Так было положено начало трехвековой династии Сун. (Кстати, примерно столько же до этого было отпущено Хань и Тан, а позднее — Мин, Цин, Бурбонам, Романовым. Согласитесь, в этом что-то есть.)

Как и подобает основателю династии, Тай-цзун был обстоятельным и мудрым правителем. И не в пример иным — сердечным. Когда его брату необходимо было сделать болезненную медицинскую процедуру (прижигание) — он пожелал испытать такую же боль. На войне старался не лить лишней крови, в годы его правления все смертные приговоры в Поднебесной подлежали его утверждению.

Тай-цзун был не просто хорошо образованным человеком — его никогда не отпускала тяга к знаниям. Начиная с его правления, стала принимать свою развитую форму экзаменационная система, в сунские времена наконец-то ставшая основным средством подбора кадров для административного аппарата. Для императора было весьма желательно, чтобы его ближайшие советники и министры имели высокую ученую степень.

Сун была стабильной династией: ее императоры правили в среднем более двадцати лет.

* * *

Начал же Тай-цзун с того, что припомнил печальный опыт династии Тан, в худшие времена которой истинными хозяевами Поднебесной сделались армейские командиры: где командовали, там и воцарились. Вошла в историю прощальная встреча императора со своими военачальниками. Это был развеселый пир, и когда совершено уже было вдоволь возлияний, Тай-цзун задал вдруг риторический вопрос: а чего бы, собственно, его верным полководцам не покуситься на его место. В ответ, конечно же, чистосердечное негодование: как повелитель мог даже подумать такое. Но мудрый государь развил тему еще одним вопросом: а что, если на кого-нибудь из них посреди ночи накинут желтую мантию? Возражения раздались еще более громкие, но прежней искренности в них уже не чувствовалось. А Тай-цзун стал расписывать прелести спокойной сельской жизни, на лоне природы, в довольстве и почете, да еще, возможно, в родстве с императором. На следующий же день все полководцы, как один, подали рапорты об отставке по состоянию здоровья — и незамедлительно получили хорошие должности в провинциях, а кое-кто и родственниц повелителя в жены.

Но хорошими должностями теперь стали почти исключительно гражданские. Тай-цзун (а потом и его преемники) перекроили империю, первыми лицами в провинциях стали губернаторы, целиком подотчетные центру, а появление всевластных военных наместников стало практически невозможным: местные гарнизоны подчинялись в первую очередь императору и военному ведомству, а во вторую — губернаторам. Только в наиболее угрожаемых пограничных районах существовали военные округа — жестко подконтрольные.

Гражданские администрации на местах (провинциальные, потом областные, окружные, уездные) в своей деятельности находились под неусыпным надзором уполномоченных из центра, а в столице ими ведали специальные кураторы. Были также созданы параллельные органы управления на местах, права и обязанности которых не были четко очерчены — они устанавливались центром «в рабочем порядке». Это еще больше понижало властные полномочия местных чиновников.

Бамбук (Тянь Шэн, XVIII в.) 
Утки, скала и мэйхуа (Ма Юань. XII в.)
Пейзаж (Ли Чэн. Свиток, X в.) 

Цели двора в целом понятны, но что при таком способе их достижения непомерно разбухает бюрократический аппарат — об этом надо было, наверное, лишний раз хорошенько подумать. Империя Сун вошла в историю как «громада абсолютизма». Правда, в сердце этой громады — в императорском дворце прежних безобразных недугов (все истребляющих интриг) не водилось.

Положение армии в империи Сун оказалось незавидным. Она была огромна — численность ее через 80 лет после воцарения династии составила уже полтора миллиона. Формировалась она в основном из наемников, причем подходящими для службы признавались и вчерашние бандиты, и сегодняшние свежеосужденные преступники — за согласие встать в строй им прощались немалые грехи. Военачальники и офицеры, зная о не раз высказанном императором недоверии к своей армии, постоянно сталкивались еще и с насмешками штатских чиновников: военная служба стала не в почете (хотя в армии существовала своя система экзаменов, причем довольно строгая: прошедшие через ее отбор молодые люди могли поступить и на гражданскую службу). Все по той же причине — из-за боязни самовластных устремлений военачальников — управление армией было чрезвычайно забюрократизировано. В итоге этот наемный монстр пожирал огромную долю государственного бюджета, а боеспособность и дисциплина солдат были явно не на высоте. Впрочем, до серьезной проверки их боевых качеств дело дойдет не скоро, а вот расхристанные гвардейцы — «войско запретного города», не знающее, чем ему заняться, отсвечивало на улицах Кайфына постоянно.

* * *

Экзаменационная система отбора гражданских чиновников при династии Сун стала, повторимся, весьма престижной, со временем обрела четкую стройную структуру. Влиятельные придворные кланы усиленно «натаскивали» своих перспективных юношей для преодоления ее. То же делали «сильные дома», они могли вложить немалые деньги в подготовку умненького паренька и из самой бедной семьи — в случае успеха он становился их выдвиженцем. Простые крестьяне порою ограничивали во всем и себя, и своих домочадцев — ради того, чтобы обеспечить хорошее образование подающему надежды сыну.

Обучение маленького китайца начиналось иногда уже на третьем году жизни. Богатые семьи могли приглашать учителя на дом. Существовали частные школы, открываемые обладателями ученых степеней — шэныни, школы, устраиваемые деревенскими общинами, «сильными домами» (ничто конфуцианское им не было чуждо — они охотно тратились, престижа ради, на обучение детей односельчан, членов своего клана). Начиная с уездного уровня (и вплоть до столичных академий) существовали казенные школы — больше всего в них было детей шэньши. Для приработка открывали школы сотрудники государственных учреждений (книгохранилищ, архивов и т. п.). Высоким престижем пользовались школы, создаваемые особенно известными своей ученостью наставниками. Иногда они разрастались и получали ранг академий — и такое случалось не только в столице. Только казенных учебных заведений в стране было около 1100 — в лучшие годы в них обучалось до 200 тысяч детей и юношей, из них 3800 — в кайфынском Императорском университете.

Обучение сына
В школу из-под палки (Ци Байши, к. XIX — н. XX вв.)
Сельская школа 

Классическое образование, имевшее своей конечной целью подготовку государственного служащего, начиналось с 7–8 лет и продолжалось 12–13 лет. Учеба была делом не менее тяжким, чем труд на полях. Уже в первые примерно семь лет надо было выучить наизусть тексты, суммарный объем которых превышал 400 тысяч иероглифов. За любую шалость, за лень и неспособность мальчика ждала порка, а то и того хуже: обличение собственными товарищами, вдохновляемыми (науськиваемыми) господином учителем (здесь — один из психологических истоков страха «потери лица»).

В изучаемых трактатах содержались основы религии и философии (с конфуцианской и даосской точек зрения), ритуалы и церемонии, основы государственной службы, ее этические нормы, некоторые законы, математика. Изучение же каких-то специальных знаний — например, по сельскому хозяйству, строительству, металлургии, считалось делом даже вредным — оно могло «зашорить» будущего чиновника, мешать ему принимать верные решения, руководствуясь общими принципами. Исключение составляли основы военного дела, но и они изучались скорее на уровне философских рассуждений — например, как добиваться победы путем «активного недеяния».

Экзамены на получение ученой степени проводились раз в три года одновременно в столице и в провинциях. Кандидат не мог быть торговцем или ремесленником (впоследствии ограничение на эти городские сословия было снято), даосским или буддийским священнослужителем, а также писцом (у этих младших клерков были свои экзамены — и своя карьерная лестница). Необходимо было представить характеристику от местного начальства или других авторитетных лиц, свидетельствующую, что он не замечен ни в чем дурном, всегда был почтителен к родителям и вообще к старшим, что у него в роду нет осужденных за одну из «десяти мерзостей».

На первом этапе, весной сдавались предварительные экзамены — по религии, законам, военному делу, математике. К середине эпохи Сун в них участвовало несколько сот тысяч соискателей. Выдержавший их получал невысокую степень цзюй-жень. Но экзамены были событием настолько судьбоносным, что при входе в экзаменационный зал или внутри, при борьбе за лучшие места возникала такая давка, что бывали даже затоптанные насмерть. Однажды пострадали слишком строгие экзаменаторы — их поколотили палками. Но подобные случаи были единичны, потому что слишком уж не вписывались в конфуцианскую традицию.

Прошедшие эту суровую аттестацию (их были многие тысячи) собирались в столице. Здесь предпринимались все возможные меры для обеспечения объективности испытаний. Кандидаты размещались в общежитиях, где проводили без связи с внешним миром двое-трое суток: им выдавалось все необходимое, от писчих принадлежностей до глиняного ночного горшка. Экзамены проводились только письменные, соискатели сдавали свои листы с ответами служителям, затем писцы переписывали их набело, снабжали кодом — и только тогда ответы поступали в комиссию. Имени испытуемого она не знала — оно находилось только на черновике.

Экзаменовались по тем же предметам. Те, кто рискнул принять участие в «дворцовом» конкурсе, сдавали дополнительно литературу — прошедшие и через это горнило одаренные счастливчики становились обладателями не раз уже упоминавшегося звания цзинь-ши — «продвинувшегося мужа». Из семисот человек, допускаемых до этого конкурса, успешно проходили его лишь несколько десятков. Поэтому для кандидатов существовали квоты: 60% тех, кому присваивалось звание, должны были представлять Юг, 40% — Север. Вряд ли этот конкурс можно однозначно назвать отбором именно молодых дарований. Неудачники пытались доказать свою продвинутость снова и снова, так что иногда средний возраст конкурсантов достигал 35 лет. Ценя такое упрямство, правительство предоставляло великовозрастным кандидатам возможность сдать облегченный экзамен — ив случае успеха они удостаивались менее престижной, но все равно весьма почетной степени. Высоко ценилась также степень, присваивавшаяся тем, кто особенно успешно сдал один из экзаменов — например, по правоведению.

Сосуды для мытья кистей (нефрит, агат, XVII–XVIII вв.)
Птица на лотосе (Ма Синцзу. XII в.)

В любом случае, игра стоила свеч — хотя бы по чисто престижным соображениям. Шэньши — обладатели ученых степеней составляли своего рода сословие. Они носили особые знаки различия на одежде, получали. право крыть свои дома черепицей особой формы — недопустимой на жилищах прочих китайцев, иметь столь же выдающиеся узоры на воротах, а также большую, чем у других, комнату для приема гостей.

Конечно, как всегда и везде, так и тогда в Китае при сдаче экзаменов открывался широкий простор для всяких фокусов. В текст ответа вносилась заранее оговоренная фраза, чтобы кто-то из профессоров смог опознать «своего». На экзамены под именем испытуемого являлись подставные лица. В ходу были шпаргалки, заранее продавались ответы на все вопросы: их оставалось вызубрить чудовищным напряжением ума и воли.

Но было и кое-что специфически «поднебесное». Среди многочисленных льгот, полагающихся высшим сановникам, была та, что обеспечивала их сыновьям раз в три года возможность занять высокую должность «по праву рождения», без ученой степени и сопряженных с ней экзаменационных мытарств. А когда получал еще более высокое назначение сам сановник — делала шажок по служебной лестнице и вся его родня. Такая практика еще станет поводом для острой критики — когда назреют реформы.

* * *

Время правления династии Сун считается эпохой процветания Поднебесной. Мы еще убедимся, что для такого утверждения имеется достаточно много оснований. Но как «Нью-Йорк — город контрастов» (и как городом еще более махровых контрастов стала Москва) — так в сунские времена еще больше расслоилось, стало напряженней китайское общество. Если среднему представителю «доброго народа» жить стало лучше, жить стало веселее — про достаточно большое число людей (никак не менее 30%) этого сказать нельзя. Им стало хуже, иногда значительно хуже. Дело в том, что после обрушившихся на Китай катаклизмов он, восставая из гроба, возвращался к какому-никакому, но все же подобию вожделенного своего конфуцианского состояния. Теперь же за основу было взято то, что уже было при Тан, причем не в лучшие ее времена. А ведь как вдохновляет ситуация, когда жизнь начинается с многообещающего чистого листа! Особенно если после мрачного кошмара, о котором лучше не вспоминать. Но эпоха Сун при своем рождении не перечеркнула недобрую память — она начиналась не с чистого листа.

Это я все к тому, что в китайской деревне сохранилась свободная купля-продажа земли и все прочее, что установилось после реформы Ян Яня 780 г. Главный смысл той реформы был в том, чтобы основные поступления в казну шли не с крестьянских душ, а с земли (хотя и с душ тоже). Но держание земли все больше уходило от мелких владельцев-крестьян к «сильным домам» и прочим богатеям, включая городских (к чиновникам, торговцам, преуспевающим владельцам мастерских), а также к военным. Проданная же (или отобранная за долги, или даже захваченная силой — «поглощенная») землица уходила в налоговую тень: прежний ее хозяин как бы исчезал, а новый, используя неформальные связи с кем надо, делиться с казной радостью приобретения не спешил или вовсе не собирался.

Одинокий рыбак на зимнем озере (Ма Юань. Свиток, ок. 1200 г.)

Крупные землевладельцы осваивали также пустующие земли, сажая на них бесприютную голытьбу — но казна и об этом не знала. А такие бедолаги «кэху» — те, кто, по официальному определению, «не имеет имущества и живет на чужбине», со временем стали составлять 35–40% населения. Они отдавали владельцу земли свыше половины урожая, а тот еще и перекладывал на них собственные повинности. Жили эти люди в крайней бедности. А государству, по совокупности факторов, не поступали налоги более чем с 60% обрабатываемых земель. К 1022 г. крупные собственники владели половиной их.

Чиновники тоже немало наживались с помощью неправых ухищрений. Например, количество взимаемого с крестьянина в счет уплаты налога зерна увеличивалось на «утруску» и прочие возможные потери. Или такое: известен случай, когда натуральный оброк шелком был сначала пересчитан на деньги, потом на зерно, потом опять на ткань — и с крестьян потребовали вчетверо больше, чем положено. Крестьянам недешево обходились казенные монополии: теперь их объектом были не только соль и вино, но и уксус, дрожжи и, что особенно чувствительно — чай. Большой тяготой были существовавшие помимо трудовой повинности «общественные нагрузки»: чиновники могли использовать крестьян как рассыльных, носильщиков, охранников, даже как слуг. А еще, как снег на голову, сваливались чрезвычайные поборы — в случае войн и стихийных бедствий. Подушный налог хоть и не был первостатейным, но тоже существовал — выплачивался он рисом или деньгами.


Игра на лютне у реки (Ся Гуй. XII в.)
Горный пейзаж (Го Си. XI в.) 

Уже в начале правления династии, в 990-х гг., вспыхнуло крупное крестьянское восстание в Сычуани: на ее территории было особенно много земель, оприходованных крупными владельцами, а соответственно особенно много бедняков-издольщиков кэху. Крестьяне громили дома чиновников, пускали в передел «по справедливости» достояние богачей. К восстанию присоединились многие торговцы, сильно страдавшие от государственных монополий. В 994 г. было образовано мятежное государство «Великое Шу», занимавшее значительную часть провинции. Только к концу следующего года правительственным войскам удалось загасить основные очаги восстания.

В 1043 г. во время восстания в Шаньдуне ряды мятежников отличались сложным социальным составом. В них было много горожан, включая чиновников, а также воинов, перешедших на сторону восставших из посланных на усмирение частей.

Неприятной новостью для властей было восстание горожан в Бэйчжоу (провинция Хэбэй). Там тоже было провозглашено государство во главе с выходцем из деревенской бедноты, а теперь «ваном Восточного спокойствия» Ван Цзэ. Главными его советниками стали местные чиновники. Идеологической основой явилось учение тайного буддийского общества, связанное с ожиданием «Будды грядущего» — Майтрейи. Требования восставших зашли очень далеко, одним из них было свержение правящей династии. Наверное, поэтому была такой жестокой расправа с «Восточным спокойствием» — Ван Цзе был четвертован, городу поменяли название. Но перед его падением повстанцы больше двух месяцев героически отражали штурмы правительственных войск.

* * *

Реформы явно назревали: они являлись почти непременной принадлежностью каждого циклического этапа китайской истории и происходили тогда, когда власть уже чувствовала, что далеко не все в порядке — но еще имела достаточно сил, чтобы удержать ситуацию в руках.

Необходимость периодического приведения реформ вытекала и из сути конфуцианского учения. Мудрый Учитель Кун вовсе не задавался целью начертать пути к установлению некоего идеального порядка, который осчастливил бы человечество раз и навсегда. Человеческой природе далеко до совершенства, а потому всякие людские установления нуждаются в корректировке. И лучше, если она будет носить профилактический характер, упреждая неизбежные в противном случае беды.

Но в той ситуации серьезным препятствием к проведению взвешенной политики было то, что значительная часть образованной элиты в своем конфуцианском мировосприятии особенный акцент делала уже на том, что ей больше нравилось: младшие и нижестоящие должны беспрекословно слушаться старших и начальства. А вот прислушиваться к голосу снизу верхи были мало склонны. Начальству, начиная с Сына Неба, всегда виднее. Нарушался четко обозначенный в конфуцианстве принцип обратной связи. Если сунскую монархию и нельзя назвать деспотией, то жесткой системой она была несомненно.

Китайская бюрократия всегда была пронизана и по горизонтали, и особенно по вертикали родственными, клановыми, земляческими связями. В те времена особо значимым оказалось деление по географическому признаку — на северян и южан. Преобладающее влияние при дворе имели выходцы из центральных и северных районов Поднебесной, и они не скрывали, что намерены держать подальше от высот власти «людей с другой стороны реки» (имелась в виду Янцзы). Хотя те, как правило, были лучше образованы и умели тоньше мыслить.

Осенний туман рассеялся над горами и равнинами (Го Си. Фрагмент свитка. XI в.) 
* * *

«Питомником талантов» считалась академия в г. Иньтяне, процветанию которой немало способствовал градоначальник Ян Шу, который сам имел столкновения с северными придворными кликами. Идеологом же реформ стал преподаватель Фан Чжунъянь (989–1052 гг.), в открытую заявивший, что «устои государства с каждым днем ветшают, чиновников становится все больше, население страдает, варвары заносчивы, грабители своевольничают». Такая смелость была вполне от него ожидаемой: по свидетельству современника, этот ученый муж «не только толковал древние каноны, но и часто взволнованно говорил о делах Поднебесной, был отважен и ничего не боялся».

Фан Чжунъянь подал на имя императора докладную записку, вошедшую в историю как «Десять тысяч иероглифов». Одновременно это был демарш против цзайсяна — ближайшего императорского советника Люй Ицзяна, который, помимо прочих своих недостатков, якшался с гаремной братией (отметим — то, что такое содружество могло стать поводом для серьезного упрека, свидетельствует о том, что, по сравнению с предыдущей династией, при дворе был наведен относительный порядок). В записке говорилось о необходимости «вытеснить бездельников, уволить самозванцев, тщательно и строго проводить экзамены». Имелось в виду, что необходимы серьезные перемены в практике назначения на ведущие должности, особенно в провинциях.

Пейзаж (Ся Гуй. Фрагмент свитка, ок. 1200 г.) 

Мужество очень пригодилось ученому в борьбе с противодействующими группировками, но через некоторое время он и его единомышленники получили высокие назначения при дворе.

Полезных проектов было составлено много. Проведение широких ирригационных работ под государственным управлением, уменьшение трудовой повинности. Проект военной реформы: предлагалось восстановить старинную систему, при которой сельские общины выставляли и снаряжали ратников за свой счет: это облегчило бы непосильное для казны бремя расходов на армию. Предлагались очевидные вроде бы меры для повышения эффективности бюрократической системы: продвижение по службе должно определяться только способностями и заслугами, а не стажем, необходимо ликвидировать служебный «паровозик», когда повышение важного сановника тянет за собой вверх по лестнице всю его родню. Чтобы ничьи дети не попадали на службу, минуя экзамены. Чтобы особо выделялись и поощрялись чиновники, хорошо разбирающиеся в практических вопросах: земледелии, ирригации, горном деле, финансах. И предложение, можно сказать, революционное: хватит сводить образовательный процесс преимущественно к нудной зубрежке канонов (пятьдесят раз повторил вслед за учителем, потом пятьдесят раз по памяти — и затвердил на всю жизнь. Например, что-нибудь вроде: «Небо темное, земля желтая, вселенная велика и обширна»).

Но до конкретных преобразований дело не дошло. Встав насмерть, возобладала консервативная партия, которой выгодно было считать, что и так все в порядке. Однако жизнь говорила об обратном — вспышки восстаний обжигали Поднебесную все чаще.

* * *

Куда большего, чем Фан Чжунъяну и его единомышленникам, удалось добиться Ван Аньши, считающемуся одним из крупнейших реформаторов в истории Китая. Человек из простонародья, он явно выпадал из общего тона императорского дворца — хоть и являлся личным советником государя. Ходил в давно не стиранной одежде, поговаривали, что он даже никогда не умывается. Особенно не вызывал симпатий своей манерой общения — был абсолютно безапелляционен.

В отличие от других знаменитых реформаторов, Ван Аньши не был преобразователем: он стремился в первую очередь усовершенствовать существующую систему отношений. Но исходил при этом из высшего блага общества: «успокоения народа», смягчения общественных противоречий, усиления армии и обогащения государства — вполне в конфуцианском духе. Что и склонило императора поддержать своего советника. Начало1 реформ относится к 1068 г.

Ван Аньши считал необходимым противодействовать ростовщической деятельности крупных землевладельцев — она была одной из главных причин разорения еще сидевших на своей земле крестьян. Для этого по всей стране была расширена сеть казенных амбаров. Теперь значительная часть собираемого в качестве налогов зерна реализовывалась на месте. Крестьяне получали возможность одалживать его под невысокие проценты и под залог «зеленых побегов» — потребность возникала в основном весной, когда старый урожай уже подъеден, а до нового далековато. Раньше это была золотая пора для лихоимцев: с мужика драли и 100, и 200 процентов — когда дома голодная детвора, согласишься на что угодно. Продажа зерна на месте избавляла государство от лишних услуг перекупщиков. От этого была выгода и населению: в казенных амбарах оно стоило дешевле.

Хорошо поработали землемеры: они выявили огромные площади, укрываемые крупными владельцами от налогов. Трудовую повинность Ван Аныпи считал целесообразно по возможности заменять денежным налогом. С другой стороны, кто не мог уплатить какие-то подати — имел возможность отработать задолженность.

Кредиты смогли получать не только крестьяне, но и мелкие торговцы — теперь им легче было выдерживать конкуренцию с богатыми купцами. Для контроля за торговлей, особенно за уплатой налогов, было создано особое управление. В сунские времена налоги с горожан — торговцев и ремесленников — стали составлять гораздо большую долю поступлений в казну, чем прежде. Велик был доход от пошлин на заморскую торговлю, которая взималась в портовых городах.

Осенний туман рассеялся (Го Си. XI в.)
Ткацкий станок 

Государство и прежде получало немалую прибыль от монополий — теперь она была введена и на духи. На монетных дворах чеканились новые деньги, медные и железные: их выпуск значительно возрос благодаря тому, что замена древесного угля каменным позволила значительно увеличить выплавку металлов. Расширялась торговля изделиями государственных мастерских.

Товарооборот Поднебесной вообще значительно вырос и усложнился. Люди получали все лучшее представление, какая область их страны и какая заморская земля какими славна товарами. Грузы перемещались по разветвленной дорожной сети, а в особенности по рекам и каналам — суммарная протяженность водных артерий приближалась к 20 тысячам километров. Главными магистралями были Янцзы и Великий канал.

Расходы на наемную армию были по-прежнему огромны, и с этим надо было что-то делать. Солдаты, в полной мере почувствовав себя профессионалами, требовали оплачивать их расходы не только за почтовые услуги, но и на носильщиков. Ван Аныпи сократил это воинство, воссоздав местные ополчения, содержавшиеся на общинный счет.

В 1077 г. реформатор вынужден был уйти в отставку. Но не из-за «служебного несоответствия». Против него все злее стал выступать недавний соратник, знаменитый историк Сыма Гу-ань, тоже имевший немалый вес при дворе. Скорее всего, размолвка была вызвана не принципиальными разногласиями, а усилившейся личной неприязнью и заурядной борьбой группировок. Реформы же продолжались, следуя намеченным курсом, еще несколько десятилетий. Их успех не устранил, конечно, общественных конфликтов, но снизил их напряженность. Такая стабилизация лет на сто продлила существование династии Сун.

* * *

Коренных переломов в сельском хозяйстве в сунскую эпоху не происходило, оно велось привычными методами. Рабочей скотиной были буйволы, мулы, реже лошади. Вспашка осуществлялась плугом с двусторонним лемехом, кое-где сохой. Рыхлили почву боронами, зерно разбрасывали с помощью сеялок. Урожай убирали длинными серпами, молотили с помощью катков, провеивали лопатами. Там, где выращивали рис — преимущественно на Юге — преобладали ручные операции, только вспахивали почву плугом. Использовались гидравлические колеса для подачи воды наверх, на террасы заливных рисовых полей — они вращались посредством крестьянских ног.

Но усовершенствований было немало — например, в конструкции того же гидравлического колеса. Насаждались лесозащитные полосы, чтобы меньше было ущерба от водной стихии. Осуществлялась селекция семян. Важным событием стало распространение высокоурожайного сорта риса, пришедшего с юга Вьетнама. Сунские власти немало сделали для освоения новых земель, постоянно заботились об ирригации, о рытье новых колодцев. Поля на участках, отвоеванных у болот или озер, окружались дамбами высотой до шести метров — по ним прокладывали дороги и сажали вдоль них деревья. В насыпях были проделаны отверстия — при засухе открывали заслонки и подавали на поля воду.

Важнейшим сельскохозяйственным регионом стал Юг. Здесь хозяйство велось интенсивней — было стремление собрать как можно больший урожай с единицы площади. Трудолюбия же крестьянам было не занимать, как на Юге, так и на Севере. Пословица гласила: «Воин не должен бояться смерти, крестьянин навоза». Или другая, с социально-политическим оттенком: «Если ноги крестьян не будут в грязи, жирные рты горожан будут пусты». Сельский труд считался занятием благородным: недаром конфуцианские ученые мужи уподобляли Сына Неба пахарю, неустанно заботящемуся о своих угодьях (для чего удаляющему иногда с них сорняки).

Сельскохозяйственные работы (стенная роспись пещерного храма, X–XIII вв.)
Железная пагода 

Больше стали выращивать чая. Появился хлопчатник — его завезли из Средней Азии и с островов Индийского океана. Тутовые деревья для прокормления ненасытного червя образовывали сплошные посадки и в сельской местности, и вокруг городов: деревенские и городские богачи заводили шелкоткацкие предприятия. Особенно распространились они на Юге, где научились выделывать прекрасные декоративные панно, а сорта шелковых тканей исчислялись десятками.

По сравнению с временами династии Тан добыча меди увеличилась в 30 раз, железной руды — в 12. Больше стали добывать свинца, олова, ртути, золота, серебра. Как отмечалось выше, металлургия существенно усовершенствовалась, особенно важным новшеством стало использование каменного угля вместо древесного. При плавке применялись химические реактивы, медь стали получать гидрометаллургическим методом. Широкое распространение получили различные сплавы. Так, из сплава двух частей олова с одной частью меди делали неплохие зеркала.

Железа производилось так много и такого качества, что в сунскую эпоху стали возводить железные пагоды — некоторые из них высятся и в наши дни. Кое-где по-прежнему служат сооруженные тогда подвесные мосты на железных цепях.

В широкое употребление вошел фаянс. Все больше производилось изделий из белого фарфора. Восторженный современник назвал его «светлым, как небо, блестящим, как зеркало, тонким, как бумага, и звонким, как цитра». Иногда глину, которая шла на изготовление лучших фарфоровых шедевров, просушивали на открытом воздухе десятки лет. А в итоге сложнейшего технологического процесса можно было не только любоваться обворожительными изделиями, но и наслаждаться их звучанием: специально подбирались сервизы, все чашки которых при ударе серебряной ложкой отзывались на особый лад. Высокое качество было достигнуто в глазурном покрытии: ценилась глазурь «цвета неба после дождя в разрыве облаков».

Интересные прикидки сделал В.А. Мельянцев. По ним выходит, что в сунское время в Китае годовой ВВП (валовой внутренний продукт) на душу населения составлял 600–700 американских долларов на душу населения. В Индии этот показатель равнялся тогда 550–650 долларов, а в Западной Европе — всего лишь 300–350 (но учтем, что там еще практически не начиналась «коммунальная революция» — подъем городов).

Сунское правительство создало специальное управление, которое занималось обеспечением одиноких стариков и бездомных, другое ведомство нанимало врачей для обслуживания бедняков и раздавало лекарства.

* * *

В области культуры важным моментом стало совершенствование книгопечатания. Оно осуществлялось методом ксилографии: матрицу для будущей страницы вырезали на гладкой деревянной доске (обычно из фруктовых пород), мазали краской, прикладывали лист бумаги — и готово (одна страница одной книги). Конечно, это и трудоемко, и рискованно: ошибка в одном иероглифе — и загублена целая доска. Но вся китайская цивилизация построена на кропотливом, сосредоточенном, неустанном труде — так что брак случался крайне редко. Попытки использовать наборный шрифт, который изобрел в 1041 г. простолюдин Би Шэн, были. Но широкого распространения его выдумка не получила. Набирать иероглиф из каких-то типовых элементов показалось неудобным, да не очень как-то и пристойно: все же иероглиф — это нечто заслуживающее уважения само по себе, это символ, а не комбинация из закорючек.

Важнейшим достижением в области мысли стала философская школа неоконфуцианства (как назвали ее в Новое время в Европе). Не вдаваясь в эти поднебесные премудрости (в прежденебесные, т. е. трансцендентные, тем более), отметим, как представляется, главное. Конфуцианское учение стало гораздо глубже, этическое по преимуществу содержание его постулатов было дополнено их увязкой с космологическими первоосновами бытия, с ответами на те вопросы, которые постоянно ставили перед собой и даосы, и буддисты. Так, в основу учения философа Чжу Си (1130 — 1200 гг.) был заложен высший закон ли (не путать с ли — поведением — иероглифы разные) — он же идеал, он же истина — который представляет собой единство моральных и космических принципов. Ли глубже живой энергии ци, из которой созидается наш мир. Действие ли охватывает и вселенную, и человеческое общество, соединяет их неразрывно — нечто подобное мы уже встречали у даосов и в учении предшественника неоконфуцианства Цзоу Яня.

Философ-конфуцианец Чжу Си
* * *

Начиная с эпохи Сун замечательное, неодолимо притягательное явление стал представлять из себя китайский город. В наиболее оживленных областях процент городского населения равнялся 20–25 — тоже невиданно высокий для тогдашнего мира показатель. Если город не умещался в своих пределах — он обрастал многолюдными слободами.

Теперь это был не только административный, военный, торгово-ремесленный и религиозный центр (хотя и это немало) — город стал еще и средоточием самодовлеющей культурной жизни, неисчерпаемым источником развлечений и утех.

 Для многих — бездной, манящей широчайшими возможностями найти в нем свое место — и безжалостно обманывающей. Но это зловещая словесная метафора, а внешне города Поднебесной именно с той поры стали представлять зрелище необыкновенно живописное и занимательное.

Хотя показная роскошь в глаза в китайских городах никогда не бросалась. Задаваться, выпячиваться — это не в китайском духе. Не было даже деления на богатые и бедные кварталы. Кому положено — тот носил подобающий его заслугам и общественному статусу халат (вышивка на котором своей символикой делала его подобием форменного кителя), передвигался в паланкине, экипаже или верхом — тоже строго по рангу. Но все дома выходили на улицу глухой стеной, а если и были повыше других (этажа в 2–3, не больше) — это было сокрыто оградой. Планировка как отдельного домовладения, так города в целом была бесхитростно прямоугольной. Уездная, областная или провинциальная управа, а в столице императорский дворец, с садом и парком, располагались относительно городской территории примерно на том же месте, где на сельском дворе располагался хозяйский дом.

Помимо городской стены, от древности до эпохи Тан городские кварталы были разгорожены друг от друга, и этот факт стал достоянием литературы. По ночам по городу невозбранно можно было передвигаться только высшим чиновникам, прочие же шатуны, если попадались стражникам, получали порцию палочных ударов. Поэтому неплохим сюжетом для новелл были переживания влюбленного, задержавшегося на свидании, не поспевшего домой и теперь старающегося замаскироваться под столб, чтобы не быть обнаруженным.

Улица китайского города (фото)
Дворец Тэн-вана в Хунчжоу, провинция Цзянси (X–XIII вв.)
Башня Желтого журавля

В эпоху Сун эти внутренние перемычки исчезли, в системе адресации стали главенствовать не кварталы, а улицы. Улицы, превратившиеся в многокрасочные, горластые, круглосуточно кипящие реки, на которых проводили значительную часть своей жизни большинство горожан. 

Города — крупные административные центры, делились теперь на сектора — со своими органами управления, обеспечивающими санитарный и полицейский порядок, пожарную безопасность и вершащие суд на правах низшей инстанции. Повсюду высились пожарные каланчи — почти все строения были деревянными. Интересно, что когда в столице Кайфыне открылось 23 публичных дома для обслуживания преимущественно гвардейцев из «войска Запретного города» — необходимость их устроения мотивировалась в первую очередь страхом перед пожарами. Пусть уж лучше ребята гуляют в местах установленных, чем того и гляди пустят по пьяни красного петуха незнамо где.

Городское хозяйство было налажено неплохо: водоснабжение было бесперебойным, ассенизация (обозы золотарей) регулярной, и вообще в грязи никто не тонул — это вам не чумазая средневековая Европа. Горожанин, уличенный в том, что выплеснул помои на улицу, получал шестьдесят палок. Городских больниц и приютов для престарелых не было, но такого рода благотворительностью занимались буддийские монастыри (а вообще-то, по исконной китайской традиции, попечение о немощных и страждущих должны были брать на себя их родственники — что в подавляющем большинстве случаев и происходило). Большую помощь беднякам оказывали купцы — и по добросердечию, и из желания лишний раз выказать себя «отцами города». Причем выказать в неявном виде: в холодное время года по ночам они тайком подсовывали деньги под двери нуждающихся, а те утром изображали радостное изумление — будто «деньги упали им с неба».

Значительную часть жителей составляли чиновники, а также члены их семей, помощники и слуги. В крупных городах, тем более в столице эта категория составляла до трети городского населения. Здесь же проживала земельная знать, титулованная, а больше просто владетельная (верхушка «сильных домов»). К ней примыкало богатое купечество, на которое почти перестали смотреть как на лиц неблаговидного рода деятельности. Прочее городское население состояло из множества торговцев, ремесленников, стражников, пожарных, воинов гарнизона, а также всякого специфически городского люда: поденщиков и носильщиков — кули, погонщиков, лодочников, мусорщиков, ассенизаторов, актеров, акробатов, фокусников, гадальщиков, нищих, воров, проституток и прочая, и прочая, и прочая — всех тех, кого в Китае называли «людьми рек и озер» (возможно, потому, что разбойники и бродяги часто укрывались на островах и в прибрежных камышах).

Жители были разбиты по пятеркам и десяткам домов, ремесленники объединялись в цеха — ханы, торговцы и купцы — в гильдии. Это были ячейки самоуправления, и их существование было удобно городским властям — связанные круговой порукой, они обеспечивали своевременный сбор налогов и четкое выполнение указаний. Обычно их членов объединяло не только соседство или общность профессии, но и происхождение из одной местности — землячество.

Нищие

В ханы заставляли объединяться и мусорщиков, и даже нищих — чтобы от всех был какой-то доход Поднебесной. Кстати, нищие при этом делились на множество разрядов в соответствии с профессиональной специализацией: кто рассказывал печальную историю своей жизни, кто демонстрировал увечья (много было лже-слепцов — «одноглазых драконов»), кто корчил рожи, измазавшись краской. Или ходил с мешком по домам, или пел, или просто гнусил, взывая к милосердию. Были даже такие, что прилюдно наносили себе жестокие раны — но это уже, наверное, ближе к факирам. Тонкости нищенского искусства передавались по наследству — как секреты ремесленного мастерства.

Не обходилось без бандитских шаек, деливших и кроваво переделивавших контроль над улицами и кварталами. Они собирались в облюбованных ими чайных, именуемых «пристанями». Друг друга они величали «братьями», а своих вожаков — «дедами».

* * *

Те, чье мастерство составило славу китайской культуры — ремесленники, выставляли на продажу или передавали торговцам бессчетное множество товаров: вееров, ширм, резных украшений и статуэток, посуды, шелковых одеяний, обуви — всего-всего.

Торговля шла на рынках — наряду с традиционными универсальными, появились и специализированные: овощные, мясные, рыбные, скотные, шелковые, цветочные. По особым, известным всем горожанам дням собирались такие, как лекарственные, антикварные. Была специализация и по времени суток — рынки дневные и ночные. Лавочники, лоточники, разносчики торговали прямо на улицах. Повсюду предлагали готовую еду — с тех пор и посейчас большинство китайских горожан предпочитает насыщаться в небольших ресторанчиках или приносить домой уже приготовленную пищу.

Праздник на реке Бянъхэ (фрагмент свитка, XII в.)

Сфера обслуживания тоже стала предельно многономенклатурной. Специальные бюро могли организовать и свадьбу, и похороны. Общественное питание было чрезвычайно развитым и многоуровневым. Даже многоэтажным: внизу можно было наскоро выпить чашечку чая или вина и закусить, а чем выше вверх по лестнице, тем капитальнее мог обосноваться клиент. Как и сейчас, официанты записывали заказ — но расплачиваться полагалось сразу.

Небольшие чайные были мини-клубами (в английских понятиях — пабами): здесь обсуждали новости, здесь же устраивались петушиные бои, выступали фокусники и акробаты. Сюда без опаски могли зайти и нищие, у которых заведомо не было ни гроша: так повелось, что бедняки могли допивать остатки чая за уже ушедшими посетителями. На дверях винных погребков рисовали ветку ивы (интересно, что в царской России у входов в кабаки красовались еловые лапы, и в просторечье заведение именовалось «Иваном Елкиным»). Для того, кто располагал средствами, излюбленным времяпрепровождением были плавучие рестораны.

В некоторых ресторанных заведениях выступали певички, которые могли составить гостю компанию, и дело песнями не ограничивалось — за ширмой ждала роскошная постель. Было множество веселых «водяных чайных домиков», были просто бордели, были уличные проститутки (причем обоего пола).

* * *

На красивых женщин спрос был велик повсеместно. Из записок, дошедших до нас из XII в., следует, что жители Хан-чжоу «очень радуются, когда у них рождается дочь, и берегут ее, словно драгоценную жемчужину. Когда она подрастает, в зависимости от природных наклонностей, ее обучают разным искусствам. Одних готовят к тому, чтобы быть певичками в домах высокопоставленных особ. Меньше ценятся девушки свиты, служанки, девушки на подсобных работах, швеи, актрисы, прачки, девушки, искусные в игре на цитре или в шашки, поварихи и кухарки».

Многие женщины и девушки, в первую очередь из знатных семейств и из «веселых домиков» разного уровня, выделялись странноватой семенящей походкой: неуверенной и в то же время грациозной, трогательной от ощущения беззащитности, иногда порхающей. Именно в сунские времена распространился обычай, представляющий из себя далеко не лучшее достижение китайской цивилизации (даже с учетом того, что «о вкусах не спорят»). Это «цветочек лотоса» (или «ароматная лилия») — сверхминиатюрная, вернее, изувеченная женская ножка, длина подошвы которой не превышала десяти сантиметров.

Китаянка с перебинтованными ногами

Уже в четырехлетнем возрасте пальцы малышке загибали резко вниз — вплоть до перелома, и туго бинтовали стопу. В последующие несколько месяцев девочка не могла передвигаться самостоятельно — ее носили в портшезе. Процесс кровообращения замедлялся, и ступня оставалась недоразвитой на всю жизнь.

Это считалось признаком прирожденного благородства, в аристократических (или претендующих на то чтобы считаться таковыми) кругах, ущербные красавицы были особенно желанны для женихов. Но таким же образом обрабатывали девочек, которым прочили карьеру певичек, куртизанок и тому подобную: им тоже подобали признаки аристократизма.

Совсем другого отношения заслуживают широко распространившиеся тоже с той поры самые замысловатые дамские прически. Одна из них называлась «дракон, резвящийся в облаках»: особое мастерство куафера заключалось в том, что самого дракона как такового не было видно — его очертания только угадывались сквозь «облако» пышных волос. Подобное можно только приветствовать: изобретайте, обольщайте и резвитесь на здоровье.

* * *

Любителей культурного времяпрепровождения ожидали театры.

В достаточно развитом виде китайский театр сложился как раз к этому времени (а развивался и развивается постоянно — к началу XX в. насчитывалось около 300 театральных традиций). Старинный китайский театр сложен, малопонятен, даже странен для нашего восприятия, потому что происхождение свое ведет от религиозных обрядовых действ. В храмах предков представления могли разыгрываться совсем без зрителей, а если они и присутствовали, то не в качестве самых почетных гостей: таковыми являлись пребывающие здесь души усопших.

Послушаем, что говорит В.В. Малявин: «Каждый персонаж китайского театра являет собою определенный человеческий тип, на который указывает символика его грима и костюма. Так, черный цвет означает честность, красный — счастье, белый — траур, желтый — царственное достоинство или монашескую аскезу, синий — варварское происхождение и т. д. В пекинской опере различались 16 основных композиций грима, общее же их количество достигало ста и более. Принципы актерской игры вовсе не требовали создания иллюзии действительной жизни. Декораций на сцене почти не было, а действия актеров обозначались символически. Например, плетка в руке актера обозначала верховую езду, платок, накинутый на его лицо — смерть, веер в руках — ветреность. Гору мог заменить обыкновенный стул, реку — флажок с изображением рыб, храм или лес — листок бумаги с соответствующей надписью и т. д. Степень символизации действия служит одним из критериев разграничения народного и классического театров: народные представления в целом отличались гораздо большим натурализмом вплоть до применения в них настоящего оружия. Заметим, что тенденция к натуралистической достоверности представления была свойственна и придворному театру. Так, в представлениях императорского театра в Пекине на сцену выводили настоящих лошадей и даже слонов, под сценой же имелись колодцы, из которых с помощью зубчатых колес поднимались громоздкие декорации — пагоды, гигантские цветы лотоса и т. д.».

Театральная труппа
Театральная сцена
Женский оркестр 

Пьесы, порожденные религиозной традицией и деревенским театром, повествовали о подвигах героев, бесстрашно вступающих в единоборство со злыми демонами. Немного позднее появляются комические фарсы и буффонады. Они заполняли сцену вздорными женами и подкаблучниками мужьями, тщеславными учеными-недоучками и лопоухими простаками-крестьянами, охочими до женского пола монахами и глупыми толстосумами.

Наконец, в XIII в. в Южном Китае рождается профессиональная, авторская пьеса. В ее сюжетах уже звучало иногда нечто чеховское: девушка из небогатой семьи любит подающего надежды студента, готовящегося к экзаменам на высокую ученую степень. Она готова ему все отдать, он к ней тоже неравнодушен, но не более того — превыше всего карьера. Только на сцене вся эта душещипательность переплеталась с никакого отношения к сюжету не имеющей игрой демонических масок, веселыми плясками и потешными ужимками. В театр люди шли не за сухой моралью, а ради некоторой душевной, — можно сказать, экзистенциальной, не без элемента мистики, — встряски (актеры были отчасти посредниками между миром людей и миром духов — и зрители, и сами они всегда ощущали это периферией сознания). И, конечно же, ради удовольствия.

Интересно, что женские персонажи наделялись обычно более высокими нравственными качествами, чем мужские. Но мужчины-актеры уже почти монополизировали исполнение женских ролей. Хотя существовали чисто женские труппы. Очевидно, поборникам нравственности претило исполнение некоторых сцен актерами разного пола — «как бы чего не вышло».

Публика располагалась в театрах с удобством — не зря их называли иногда «чайными домами», как и заведения несколько иного рода. Во время действия пили и ели, расхаживали по залу, в порядке вещей был громкий разговор о чем-то своем или совместное с актерами исполнение арий. Но не будем задаваться тем, «как далеко мы от них ушли». Почитайте о нравах «пушкинского Петербурга»: тогда разве что шампанское в партере не откупоривали, а ломились сквозь ряды и гоготали над свежим анекдотом совершенно невозбранно. А что насчет закусок в «чайных домах» — так спектакли длились иногда не то что часами, а днями напролет.

В более поздние времена властями делались попытки запретить ночные представления, усилить цензуру над содержанием пьес и манерой исполнения. Указ от 1368 г. гласил, что следует ставить пьесы только о «повиновении законам, богам и небожителям, честных мужах, целомудренных женах, почтительных сыновьях и послушных внуках, что учило бы людей творить добро и наслаждаться великим покоем». Приводились и экономические аргументы: люди малообеспеченные становятся заядлыми театралами и тратят на свое увлечение все деньги и все свое время — вместо того, чтобы заниматься делом. Но подобные претензии если и имели последствия, то очень недолгосрочные.

Уличный кукольный театр 

Были зрелища и попростонародней. Чрезвычайно популярны были выступления народных сказителей — их приглашали и ко двору. Китайский цирк, знаменитый во всем мире, походил на современный уже в те времена, а корни его уходят в доханьскую древность. Даже при императорском дворце существовала цирковая школа, особой гордостью которой были дрессированные лошади: они не только танцевали под музыку, но и разливали вино по бокалам и предлагали зрителям.

В сунскую эпоху целые улицы больших городов были сплошь заняты балаганами, в которых выступали бродячие цирковые труппы. Фокусники превращали ремень в змею и обратно, также преображались друг в друга туфли и кролики — настоящие мастера имели в загашнике более сотни подобных чудес. Не меньший восторг вызывали дрессировщики. По городам и селам Поднебесной издавна странствовали вожаки со своими медведями. Но это что, это и в других уголках мира не в диковинку. Так же, как дрессированные обезьяны и мыши — разве что упорные и изощренные китайцы добивались от них выделывания более разнообразных «штук» и более виртуозного пародирования человеческих прототипов. Но вот муравьи, обученные выполнять сложные воинские перестроения, или рыбы, надевающие по сигналу гонга потешную шляпку и начинающие кружиться в причудливом танце по водной глади — это уже «ай, класс!»: лучше не скажешь. Или семь огромных черепах, вскарабкивающихся одна на другую и выстраивающих таким образом высокую пагоду. Или восемь маленьких лягушек, сначала усаживающихся четверками в два ряда перед восседающей на троне огромной жабой, потом подползающих к ней по очереди, квакающих — и удаляющихся прочь. Так происходила «аудиенция при дворе лягушачьего царя».

* * *

Заодно хочется поговорить и о тех достижениях китайской классической культуры, которые и сегодня не только являются выражением ее глубочайшего символизма, но и охватывают

всю жизнь китайцев. В первую очередь это фэн-шуй — геомантия, или «наука ветров и вод».

Прочитаем такие строки писателя XVI в. Е Цзы-ци: «Где земля красива, там и люди красивы, а где земля дурна, там дурны и люди. От дыхания гор возникает много мужественности, от дыхания озер — много женственности; дыхание воды ослабляет зрение, а дыхание ветра ослабляет слух; дыхание дерева делает горбатым, а дыхание камня — сильным…» Вывод: чтобы быть хорошим, красивым, здоровым и счастливым — надо жить не абы где, а там, где лучше, где красивее.

Только вот понятие красоты в Китае (и вообще на Дальнем Востоке) не совсем такое, как на Западе. Нам подавай «европейский интеграл», прямые (правильные) линии, поверенную алгеброй гармонию образов, звуков, мыслей. У них не то. Мы помним, что путь Дао, который и есть закон для вселенной, неуловим, ни в какую умопостигаемую систему не укладывается. Узор на яшме, винтом закрученный корявый ствол дерева, щербатая выветренная скала, обнажившийся пласт земли на склоне оврага, петляющая река или ручей и всякое такое — вот самые близкие к Истине символические самовыражения этого неустанно творящего мир закона.

Шоу Син — божество долголетия (дерево, резьба. XX в.)
Ту-ди — божество местности
Дракон Цин-пун — символ Востока и весны 

Там, где такое, и надо жить. «Подлинным же фокусом ландшафта считались так называемые «драконьи пещеры» — места, открытые токам энергии и в то же время достаточно укромные, закрытые для того, чтобы не позволять накопленной энергии рассеиваться в пространстве» (В.В. Малявин). Заросшая ложбинка на склоне холма, да еще если здесь же родничок — вот образец «драконьей пещеры», такой, что лучше не придумаешь. А ровная гряда холмов, прямое русло реки, подобные телеграфным столбам стволы деревьев — от всего этого увольте, от этого надо подальше, это нечто нежилое, тлетворное. Мертвечина какая-то.

Для жилья, для могил, для сада и огорода, для любой беседки надо отыскать «счастливое» место, полное благодатных энергий. А потом усовершенствовать его, чтобы в целом и во всех частностях еще гармоничнее сочетались инь и ян (две пятых «дыханий земли» должны быть иньскими, а три пятых янскими), пять стихий (первоэлементов), энергии четырех сторон света и влияния девяти определяющих судьбу звезд — для этого может потребоваться насадить деревья подходящих пород, срыть вершину холма, построить башню, изменить русло реки. И уж непременно, чтобы Зеленый Дракон (воплощение востока, весны и силы ян) находился, как войдешь в дом или подойдешь к могиле, — слева, а Белый Тигр (запад, осень, сила инь) — справа. Еще очень важно определить, как расположено на местности тело дракона. Его сразу не увидишь, как в той дамской прическе, но стоит вглядеться и вчувствоваться во все поросли, во все взгорки и ручейки, в розу ветров и в восходящие потоки воздуха (здесь незаменимое подспорье — воздушный змей) — и он сразу объявится. Особенно судьбоносны «драконье сердце» и «драконьи вены» — расходящиеся от сердца цепочки холмов.

Всему этому, и еще многому другому и служит великая и замечательная наука фэн-шуй. Ее теоретической и инструментальной оснащенности позавидует современная геодезия: одних только «драконов, пронизывающих землю» она различает шестьдесят разновидностей. При работе же с основным рабочим инструментом, своеобразным фэн-шуйным компасом, учитывается 38 различных параметров (в том числе взятых из «Книги перемен» — «Ицзин»), а то, что стало впоследствии обыкновенным нашим компасом, впервые было применено как вспомогательное приспособление к этому магическому гипертеодолиту.

А вот выдержка из старинного справочника под названием «Канон человеческих жилищ»: «Дома не должны стоять у начала дороги или в ограде монастыря, или вблизи кумирни, или там, где не растут деревья, или на месте древнего сражения, а также у ворот в большой стене или напротив тюрьмы.

Иметь возвышенность перед домом и низину позади него значит быть отрезанным от предков. Возвышение позади и низина впереди предрекают обилие буйволов и лошадей.

Водные потоки не должны быть быстрыми и прямыми. Если вода в близлежащем ручье течет быстро, невозможно будет накопить состояние в доме. Если она все время течет напрямую, она причинит ущерб людям. Если она резко сворачивает влево, несчастье ожидает старшего сына, вправо — младших сыновей».

Когда увидите, как где-нибудь в современном Гонконге или Пекине возводится с использованием самых современных технологий и строительной техники сверхвысотный небоскреб универсального назначения — будьте уверены, что все его закоулки и все нюансы его эксплуатации были неукоснительно выверены в соответствии с указаниями «науки ветров и вод» фэн-шуй. И пусть вам не покажется удивительным, что главным средоточием космических энергий, обеспечивающих благополучие и долговечность этой махины, служит крохотный садик, с кривыми деревцами и дикими валунами, разбитый около входа в нее.

Не хочется отрывать перо от этой темы, но приходится ограничиться краткими выдержками из «Китайской цивилизации» В.В. Малявина, дающими представление об отношении китайцев к растительному миру. «Почти в каждом китайском саду можно встретить «деревья счастья» — сливу и персик, склоненные ивы — воплощение животворного начала ян — или стройные тополя…

Уголок сада в Сучжоу 

Наибольшее поклонение у знатоков вызывал пион, заслуживший титул «царя цветов», ибо он считался воплощением чистого ян… В Китае выращивали около сотни сортов пиона, среди которых лучшим считался «танцующий львенок»… Начало инь в цветочном царстве представляет хризантема — лучший осенний цветок, символ покоя и долголетия, а также душевной чистоты благородного мужа… Повсюду в Китае разводили гортензии, розы, нарциссы, камелии, гиацинты, гранаты, на Юге — орхидеи. Китайские розы были использованы европейскими селекционерами для выведения современных сортов роз.

Из водяных цветов предпочтение отдавалось лотосу — главному цветку в буддизме. Тянущийся из темной глубины вод к солнцу стебель лотоса как бы пронизывает все этажи мироздания и воплощает собой неудержимую силу жизни. А его нежные цветы, распускающиеся над самой поверхностью воды, предстают символом душевной чистоты, неуязвимой для грязи и тины суетного света».

Даже в небольшом китайском садике различались уголки, которые лучше всего подходили для посещения в разное время года и суток, в разном настроении.

Тяга китайцев к эксперименту привела к появлению множества сортов садовых растений. И очень выразительно проявилась в выращивании карликовых деревьев. При этом развитием растения не «руководили», не направляли, следуя жесткой методе: просто создавали деревцу наилучшие условия и любовались его самовыражением, раскрытием в нем природной энергии.

Многообразие даров растительного царства, попадающих на китайскую кухню и в китайскую аптеку, просто невероятно.

Лотос и утки «юаньяо» (Ци Байши)  

СУН: НАШЕСТВИЕ ЧЖУРЧЖЭНЕЙ. ОПЯТЬ ЮГ БЕЗ СЕВЕРА

Похоже, при всем бьющем в глаза цветении — уже в первой половине XII в. эффект от благотворных реформ Ван Ань-ши стал сходить на нет. Пришла пора больших восстаний, участники которых в праведном порыве пытались восстановить попранную конфуцианскую справедливость — совершая при этом грабежи и жестокости. А еще приходилось постоянно переступать через чувство великоханьского национального достоинства, основанном на незыблемом, несмотря ни на что, представлении о своей исключительности. Империя постоянно отправляла «подарки», и немалые. — сотни тысяч штук шелка и множество других плодов китайской земли и китайских рук, наглым северным варварам (которые набрались мощи в немалой степени благодаря тому, что сами стали похожи на китайцев). Этим обеспечивался покой на границах, которые не могла устеречь огромная, дорогостоящая, но малобоеспособная, неповоротливая сунская армия.

Грозный всполох взбудоражил южную приморскую провинцию Чжэцзян — в восстании 1021–1022 гг. приняло участие свыше миллиона человек. Повод был не очень значителен: правительство обложило налогом такие традиционные для высокоразвитого Юга промыслы, как изготовление искусно выполненных поделок из мрамора и ценных пород дерева. Камень добывался, а деревья выращивались здесь же, и все это приносило некоторый дополнительный доход местным жителям. Но почва для возмущения была основательно подготовлена заранее: в провинции действовало тайное общество «Учение о свете», доктрина которого основывалась на смеси буддийских, даосских и манихейских (иранского происхождения) верованиях.

Керамическая чаша, покрытая глазурью
Фарфоровая статуэтка мужчины с лошадью (XI в.)

Восстанием руководил глава «сильного дома» Фан Ла, который был владельцем обширных посадок лаковых деревьев. Он обличал беззакония местных властей, но особый упор делал на внешнеполитический фактор: позорную дань, выплачиваемую киданьскому и тангутскому царствам. Повстанцы на какое-то время овладели Ханчжоу, но правительственным войскам удалось одолеть их — хоть и с большим трудом.

Вскоре произошло восстание, охватившее несколько восточных провинций, во главе которого стоял Сунн Цзян. Крайне встревожило двор восстание в столичной Хэнани — оно стало и особенно памятным для потомков: как благодаря эффектному лозунгу-паролю «все люди братья», так и потому, что эти события послужили сюжетной канвой для знаменитого романа «Речные заводи», написанного в XIV в. Ши Найанем. Лирически звучащее название на самом деле отражает тот факт, что отряды повстанцев зачастую укрывались в укромных водных пристанищах. Ряды восставших были пестры по составу: заодно с крестьянами — как арендаторами, так и владельцами земли, в них находились рыбаки, матросы, мелкие чиновники, монахи, торговцы и, конечно же (как всегда не к добру), бродяги и бандиты. Как видим, люд разный, но в основном небогатый.

* * *

Для наведения внутреннего порядка сунское правительство решило заручиться поддержкой чжурчжэней, обитавших к северо-востоку. Эти монголоидные племена на протяжении веков состояли в довольно тесных отношениях с Поднебесной, ведя с ней оживленный торговый обмен: получали шелк, железо и оружие, расплачиваясь лошадьми, кожами, дальневосточными соболями, корнем женьшень и речным жемчугом. Но когда возвысилось, провозгласив себя империей, государство киданей Ляо, чжурчжэням пришлось признать свою зависимость от них, а от общения с Поднебесной они были оттеснены.

Но в ходе длительной внутренней межплеменной борьбы у чжурчжэней выдвинулся сильный вождь Агуда, ставший объединителем: в 1115 г. он объявил себя императором царства Цзинь («Золотое»), которое просуществовало до 1234 г.

Первым делом новое государство решило свести кое-какие старые счеты с Ляо, и китайское правительство оказало ему в этом всяческую поддержку — Поднебесной тоже надоело терпеть кичливое маньчжурское царство. Чжурчжэни были беспощадны, они вели войну на уничтожение: большинство киданей было истреблено, уцелевшие ушли далеко на запад и основали на берегах Иссык-Куля (в Киргизии) государство Западное Ляо.

Ведя совместно с китайцами войну против общего врага, чжурчжэни наметанным глазом оценили сунскую армию как откровенно слабую. Поэтому после «нашей и вашей победы» они вторглись в северные области союзника. Весной 1126 г. они подходили уже к самому Кайфыну.

Сунское правительство решило заключить с чжурчжэнями мир, ублажив их непостижимой уступкой — всеми землями к северу от Хуанхэ. Но против капитулянтов решительно восстали как многие высшие сановники, так и столичные чиновники, горожане, окрестные крестьяне. В самом правительстве возобладали сторонники решительной борьбы.

Арбалет

Только оказалось, что противопоставить завоевателям действительно нечего. Уже в следующем 1127 г. чжурчжэни опять подступили к Кайфыну и захватили город. Император отправился к незваным гостям для переговоров — и оказался у них в плену.

Поначалу чжурчжэни оказывали Сыну Неба подобающие почести — вероятно, предполагая использовать как марионетку. Но это продолжалось недолго: последнего сунского повелителя увезли в дальние степи, и там он закончил дни в нищете.

Завладев Кайфыном, завоеватели двинулись на юг. Их путь лежал вдоль Великого канала. Захватив и спалив Янчжоу, они переправились вместе со своими конями через Янцзы. Но после этого приостановились. Под их властью уже находилось 40 миллионов китайцев, к которым они, судя по всему, большой вражды не испытывали (как к старшим братьям по культуре?), а как управлять ими — не очень хорошо представляли. Возможно, были и опасения военного характера — даже после победы переоценивать свою мощь не стоило, тем более, что было кому ударить им в тыл из северных степей. Поэтому чжурчжэни решили ограничиться территорией до Хуанхэ, а к югу попытались основать зависимое от них государство во главе с одним высокопоставленным китайским чиновником.

Но этот план не удался. До Юга удалось добраться уцелевшему сунскому двору во главе с братом плененного императора — он и стал правителем государства Южная Сун со столицей в Ханчжоу, в южной части Великого канала. В его государстве проживало около 50 миллионов подданных — больше, чем находилось китайцев под чужеземным владычеством, и у Юга имелся уже исторический опыт, как можно достаточно благополучно обустроиться самому по себе.

Впрочем, ни на Юге, ни на Севере, ни в отношениях между ними не наблюдалось пока даже относительной стабилизации. В Южной Сун, в провинциях Хунань и Хубэй, в 1130 г. вспыхнуло мощное восстание, которое, как оказалось, уже 20 лет подготавливала даосская секта, вознамерившаяся установить «новый закон» на основах равенства. Обстоятельства ускорили выступление. К возмущению неправым сбором прежних налогов (превышением их нормы) прибавились тяготы новых чрезвычайных поборов, к тому же повсюду бесчинствовали банды дезертиров.

Число восставших достигало 400 тысяч человек. Действовали они решительно: убивали особо провинившихся перед народом чиновников, впившихся в землю богатых купцов, порой не щадили и монахов — буддийские обители опять превратились в оборотистые предприятия. Один из вождей восстания объявил о «равенстве знатных и простых, уравнении бедных и богатых». На территории, вмещающей 21 уезд, было провозглашено «царство Чу» (в дань исторической памяти государству, существовавшему на Юге еще в доимперские времена). В нем должна была осуществиться извечная крестьянская мечта о «всеобщем равенстве» и «жизни по справедливости» — во всяком случае, повинности были отменены, а все прибытки пытались делить поровну. Из патриотических побуждений армия «царства Чу» попыталась повести наступление на чжурчжэней, но сразу убедилась, что этого делать не стоило.

В то же время чжурчжэни встретили сильный отпор в восточных провинциях, и решили ограничиться образованием там вассального государства Ци. В его состав вошли Шаньдун, Хэнань, Шаньси и части других провинций. Завоеватели полагали, что оно станет их опорой в борьбе против Южной Сун.

* * *

Но в 1136 г. стороны вступили в переговоры. Во главе южносунского правительства стоял Цинь Гуй — трезво глядящий на вещи политик. По его убеждению, южная империя не имела для ведения войны ни достаточной военной силы, ни средств.

Однако многие китайцы думали иначе. Правительство слабо контролировало тогда даже регулярные части, не говоря уже о местном ополчении, образованном в ходе военной реформы Ван Аньши. Многие отряды продолжали вести войну с чжурчжэнями. Особенно выделялся военачальник Юэ Фэй (1103–1141 гг.), уроженец Хэнани — оставшийся в памяти китайского народа как один из самых славных его героев (а также как автор знаменитого комплекса приемов рукопашного боя под названием «Длинный кулак»). Его армия уже одержала несколько побед, и он не собирался складывать оружия.

Но императорское правительство, возглавляемое Цинь Гуем, опасалось, что действия Юэ Фэя спровоцируют полномасштабную войну с чжурчжэнями. И не только этого: не меньше оно боялось того, что самоуправство полководцев перерастет в создание ими своих независимых княжеств, приведет к очередному расползанию государства. Первого министра можно понять, но того, как он повел себя, людская молва никогда ему не простила. Юэ Фэй получил повеление срочно явиться в столицу Ханчжоу, а когда подчинился, был брошен в темницу и тайно казнен. После чего Цинь Гуй мог уже относительно спокойно продолжить предательские (?) переговоры с врагом.

В 1142 г. мирный договор был заключен. Император Южной Сун признавал данническую зависимость от «золотого» царства Цзинь, в знак чего его государство должно было ежегодно выплачивать 300 тысяч штук шелка и 300 тысяч слитков серебра. Граница, делящая Китай, устанавливалась по реке Хуайшуй, что в междуречье Хуанхэ и Янцзы.

Это было еще одним тяжким ударом по национальному чувству. Но спасительной ответной реакцией было то, что китайский народ стал еще больше ценить свою культуру и именно в ней находил свое основное превосходство над варварами (к последним теперь с еще большей, чем прежде, внутренней убежденностью стали относить всех некитайцев).

А бесчестно казненный Юэ Фэй зажил новой, посмертной жизнью. Через 60 лет после его гибели император Южной Сун присвоил ему почетный титул, в его честь был сооружен храм. Полководец стал героем многих преданий, песен, театральных постановок (ясно, какая роль отводилась в них министру Цинь Гую). Вот стихотворение поэта Чжао Мэнфу (1254–1322 гг.) «Могила полководца Юэ Фэя»:

Травою зарос могильный курган.
Здесь лежит великий герой.
Безлюдно. Только каменный лев
Охраняет его покой. Сановники, даже сам государь,
Трусливо бежали на юг. На севере разве что старики
О свободе вздохнут с тоской. Однако давно убит Юэ Фэй —
Нет печальным вздохам числа.
Захватили Север чужие войска
И на Юге плохи дела. Не стоит над озером Сиху
Грустную песню петь —
Красота пленительных гор и рек
Развеять скорбь не смогла.
(Перевод И. Смирнова)

Но историческая правда состоит и в том, что, обезопасив себя с севера, Южная Сун вскоре превратилась в благополучное государство, где было место не только экономическому подъему, но и взлетам высокой культуры.

Однако однажды это преуспевание оказалось под угрозой. В 1204 г. несколько высших сановников во главе с Хань Довэем при поддержке части военачальников присвоили себе правительственную власть и затеяли войну с Цзинь. Последовало страшное поражение, и императору, чтобы задобрить своего северного коллегу, пришлось послать ему в красивом ларце покрытую лаком голову Хань Довэя. Тот приказал выставить ее на всеобщее обозрение в храме своих предков в Кайфыне — теперь это была столица чжурчжэньского Цзинь. Новый мирный договор был, разумеется, тяжелее предыдущего.


МОНГОЛЫ

Во второй половине XII в. в Великой степи ускорились начавшиеся за несколько столетий до этого процессы этногенеза, от которых не поздоровилось ни чжурчженям, ни китайцам, ни империи Цзинь, ни империи Южная Сун, ни доброй половине тогдашнего человечества. Отдельные монгольские и тюркские племена образовали спаянную общность, которая на Востоке прославилась под собирательным именем монголов, на Руси зарекомендовала себя как «адские татары» (те самые, хуже которых только незваный гость — будто они пришли погостить по приглашению). Потом приняла участие в зарождении нового народа. Просто татарского, без всяких там эмоциональных эпитетов — нашего собрата по бедам и победам.

С древних времен монголы (будем для краткости использовать этот этноним, имея при этом в виду множество тюркских племен) кочевали по безбрежному океану степей Евразии — когда зеленому, когда заснеженному, когда иссохшему под палящими лучами. Кочевали, подобно другим, уже знакомым нам племенам. Пасли скот, который и был основным их источником питания. В шкуры которого одевались, а при обработке шерсти получали войлок — незаменимый материал при устройстве кочевых жилищ. Монголы плотно срослись со своими быстрыми мохнатыми лошадками — незаменимыми и в дальних переходах при смене пастбищ, и в жарких схватках за эти пастбища с конкурентами, точно так же пребывающими в вечной заботе о мясе и молоке насущных. И точно так же с тех же незапамятных времен возжаждавших боевого подвига: мужчина — хозяин стада, и его сыновья, и его родичи просто не могли уснуть спокойно, если где-то за горизонтом померещился огонек чужого костра. Никто не умел так стрелять из лука, как они, и во владении мечом они уступали немногим. При их условиях существования совсем неубедительно прозвучало бы предложение незнакомца: «Ты меня не трогай, и я тебе не трону». Настоящий мужчина — это тот, кто берет. А тот, кто хочет уцелеть от его руки, — должен отдавать. Сколько и на каких условиях — об этом можно договориться. А уговор дороже денег (тем более, что и денег-то у них еще толком не было, если и разживались где-то, они шли главным образом женщинам на побрякушки). Честность, верность слову — другое непременное достоинство настоящего мужчины.

Существует авторитетная точка зрения, что без соседства оседлых земледельческих народов номады (кочевники) выжить просто не смогли бы. Они слишком зависят от капризов природы, а степная природа — дама капризная. Как Хуанхэ — только если против разгула водной стихии худо-бедно помогают дамбы, то от губящих степную растительность засух, небывало холодных зим (явления довольно частого), от эпизоотии никакие заслоны кочевника не защитят; а припасы про черный день в степи создавать несподручно.

Поэтому жизненно необходим контакт с земледельцами, причем не только ради дополнительных продуктов питания, но и ради приобретения железа и прочих благ цивилизации. Конечно, это был не только обмен. Когда степняки нападали небольшими шайками, они отщипывали помаленьку и уводили не очень многочисленный полон. Если же они объединялись в большие сообщества, да еще и поднабирались культуры (не для баловства, а для дела)… Мы уже не раз видели, что они проделывали с Поднебесной (но и китайцы, как мы тоже видели, медленно, с откатами, но неотвратимо продвигали свои пашни на север).

В конце XII в. настал черед монголов сменить родовой уклад (когда на стойбищах юрты семейств располагались кольцом вокруг шатра главы рода — собрата библейского Авраама) на племенные союзы. Главнее единокровных старейшин стали вожди, окружившие себя племенной знатью — нойонами и дружинами удальцов — нукеров. Этот процесс сопровождался порою жестокостями — непокорных могли бросить в котел с кипящей водой или оставить со сломанным хребтом в степи на прокорм зверью. Но очень много значил авторитет могучего воина, способного благодаря своим достоинствам сплотить вокруг себя людей — тем более, что он тоже — не со стороны забрел.

Таким сначала стал Есугэй-батур, чьи кочевья располагались к северу от современного Улан-Батора, а затем его сын Темучин (1155–1227 гг.). Претерпев множество невзгод и совершив еще больше подвигов (пересмотрите еще раз очень хороший фильм Сергея Бодрова-старшего «Монгол»), Темучин на прошедшем в 1206 г. курултае — съезде вождей и нойонов, был провозглашен великим ханом мощного степного государства, приняв имя Чингисхана. Имя, широко известное во всем мире: неспроста при жизни он получил прозвище Джихангир — «Сотрясатель вселенной». Он и впрямь встряхнул и перетряс ее как мало кто до и после него. По крайней мере, покруче, чем потомок уроженцев примерно тех же мест «бич божий» гунн Аттила. Кроме того, по утверждению генетиков, каждый двухсотый современный землянин — прямой потомок Чингисхана. Он сеял не только смерть.

Монгольская юрта
* * *

Сразу же была принята к исполнению Яса (Указ) Чингисхана, в которой захватнические войны объявлялись способом существования монгольского государства. Началось создание огромного войска. Лучшей его частью были дружинники-нукеры — обычно представители знатных родов. В целом же в ряды этой всесокрушающей конницы встало не менее четверти общей численности монголов. По мере подчинения других народов, она вбирала в себя и их живую силу.

Какой железной, можно сказать, жестокой дисциплиной были спаяны эти ряды, я думаю, многим известно. Если в бою струсил один из десятка — карался смертью весь десяток. Ударился в бегство десяток — казнь ждала сотню. Если воин попадал в плен — его боевые товарищи должны #были или выручить его, или погибнуть. Такие порядки станут более понятны, если принять во внимание, что большинство отрядов этого несметного войска преднамеренно формировалось из воинов разных национальностей, а Чингисхан хотел сплотить их ряды узами, подобными кровным — кровным же узам сопутствует круговая порука и коллективная ответственность. Подобное мы постоянно видели и в цивилизованном Китае.

Впрочем, о цивилизованности. Благодаря не только своей дисциплине, но и организованности, умелой тактике боя, вооружению, высочайшей индивидуальной подготовке всадников, от рожденья знакомых с конем, луком и саблей, — монгольское войско было едва ли не сильнейшим в мире. Как обычно бывает во всяком постродовом политическом новообразовании, в армии монгольского государства довольно последовательно проводился принцип меритократии — выдвижения лично достойнейших: назначение на командные посты главнейшим образом зависело от боевых талантов и заслуг. И не будем забывать о справедливо отмеченной Л.Н. Гумилевым вспышке пассионарности, произошедшей тогда в Великой степи.

Про самого Чингисхана рассказывали, что однажды он предложил долго и упорно оборонявшимся защитникам большого города отделаться легкой данью: тысячей кошек и десятью тысячами ласточек. Те охотно согласились, а завоеватели привязали к домашним животным и предпочитающим селиться под кровлями строений птицам фитили, подожгли их — и вскоре город пылал. Дальше — разгром и побоище. Нечто подобное хорошо знакомо нам по более раннему периоду отечественной истории — это месть княгини Ольги древлянам, убившим ее мужа. И то и другое, скорее всего, легенда, из разряда «бродячих сюжетов», на которые нанизывали свою историческую ткань многие народы. Но кому попало такое деяние, безусловно, не припишут. Это должен быть человек не просто сообразительный, а умеющий нестандартно мыслить, способный натуральным образом внушить к себе доверие, а потом безжалостно расправиться с врагом.

* * *

В 1209 г. монголы вместе с войском побежденного и поставленного в вассальную зависимость тангутского царства Западное Ся, а также с подчиненными племенами Южной Сибири двинулись на империю чжурчженей Цзинь, в которую входил, как мы знаем, весь Северный Китай. Правительство южносунской империи приняло вполне объяснимое решение: заключило с Чингисханом договор и перестало выплачивать чжурчженям дань.

Последние в массе своей перешли к тому времени на оседлый образ жизни, еще изрядней окитаились и утратили прежнюю боевитость. До такой степени, чтобы не выказывать без надобности агрессивность, но не до такой, чтобы не дать достойного отпора. Только в 1215 г. монголы захватили их северную столицу, что была близ Пекина.

Однако до полного разгрома Цзинь дело тогда не дошло: завоеватели повернули в сторону Кореи, а в 1218 г. их основные силы двинулись на запад. В 1219–1221 гг. были уничтожены государства Средней Азии, обращены в руины их прекрасные города — в том числе Хорезм, захвачены Бухара и Самарканд. Отдельные, действовавшие самостоятельно армии подвергли разгрому Закавказье, вторгались в северо-западную Индию. В 1223 г. в битве на Калке потерпело жестокое поражение объединенное войско нескольких русских княжеств — как сообщает летописец, из десяти наших ратников домой вернулся один, а согласно народным преданиям, именно в том побоище сложили головы Добрыня Никитич и Алеша Попович — «и перевелись с тех пор богатыри на Руси». Пленные русские князья приняли смерть, задавленные досками, на которых пировали победители.

* * *

В это время на востоке вновь проявили непокорность тангуты, и вернувшийся в 1225 г. в Монголию Чингисхан жестоко покарал их. Это была война на уничтожение: резали всех подряд, немногие уцелевшие стали рабами. К 1227 г. сильное когда-то царство тангутов Западное Ся исчезло с лица земли.

Но в том же году Чингисхан, которому уже перевалило за семьдесят, во время похода упал с лошади и скончался. Когда скорбные воины везли его тело, они предавали смерти всех, кто попадался им на глаза: души убитых должны были сопровождать их повелителя в царство мертвых. К своему несчастью, на их пути оказался один многолюдный город, и там было истреблено свыше 20 тысяч жителей.

Велик