В Индию на велосипеде через Западный Китай/Тибет/Непал (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Кубатьян Григорий В Индию на велосипеде через Западный Китай/Тибет/Непал

От автора

Эта книга об Индии. Но не только. Скорее — о мечте об Индии. О путешествиях и приключениях, о людях. В первой, и основной, части книги я описываю велосипедное путешествие 2006-го года из Западного Китая в Индию через Гималаи. В общей сложности оно заняло четыре месяца. Сегодня этот маршрут уже не кажется чем-то особенным. Сотни китайцев путешествуют на велосипедах по Тибету. Но в то время это было редкостью — за время пути мы с товарищем встретили лишь одного китайца и нескольких иностранцев. Это была чистая авантюра. Опыта езды на велосипеде, тем более в горах, у нас практически не было. Во время пути с нами постоянно случались приключения: весёлые и драматичные. Мы ремонтировали велосипеды ржавым гвоздём, останавливались на ночлег в секс-шопе, пережили горную болезнь, спали на снегу, прятались от китайских полицейских, избавлялись от грехов, видели галлюцинации, знакомились с домашним носорогом, открывали велопробег непальских художников, изучали мистические культы, видели наркоторговцев-потомков Александра Македонского, побывали на родине Будды и могиле Иисуса Христа.

Вторая часть книги — это статьи об Индии, написанные мной в разные годы для журналов и газет. Здесь описание поездки на самом дорогом поезде Индии — «Махараджа экспресс». История о путешествии на старом мотоцикле Royal Enfield Bullet от западного побережья Индии до восточного. А также исповедь о духовных поисках в Индии, пусть наивных, но искренних. И много других историй о том, как живут индийцы, чем зарабатывают на жизнь, что любят и во что верят.

Григорий Кубатьян,

Санкт-Петербург,

2016



На велосипеде по Гималаям

Выжить в Тибете

В детстве у меня был велосипед «Орлёнок». Очень простой, без переключателя скоростей. Зато он был устойчив на асфальтовой дороге, и я мог весело нестись вперёд, оторвав руки от руля и воображая себя велогонщиком. Кажется, с того детского времени я больше не ездил на велосипеде. Но когда в редакции журнала GEO мне предложили отправиться в велоэкспедицию через Гималайские горы до самой Индии, я с радостью согласился. Безрассудно, трудно и очень интересно — мне подходит!

В этом проекте меня поддержал мой товарищ Юра Болотов, с которым мы ранее путешествовали автостопом по Кавказу, Ближнему Востоку и Южной Азии. Бывший морской штурман, а также учитель физкультуры, когда-то работавший охранником в клубе на Невском проспекте. После нашей азиатской поездки Юра поселился в индийском штате Гоа, где устроился работать туристическим гидом. Работа у него была сезонная, начиналась в конце осени. Приехать на работу на велосипеде — в Индию! — это звучало превосходно.

Мы надеялись, что с поддержкой редакции найдём спонсоров и бесплатно получим хорошие горные велосипеды и снаряжение. Но переговоры со спонсорами затягивались, и к моменту старта стало ясно: у нас будет лишь бесплатный авиабилет до китайского города Урумчи и 1000 долларов из редакционного бюджета. В эту сумму нужно было уложить два велосипеда, запчасти, тёплые вещи, а также расходы на еду и ночлег в течение двух-трёх месяцев пути. Что ж, решили мы, нам и раньше приходилось выживать в трудных условиях, выживем и теперь.

Октябрь 2006 года.

Расположенный недалеко от границы с Казахстаном китайский город Урумчи — это ворота в Западный Тибет. Долетев сюда на самолёте, можно продолжить путь в сторону Тибета через населённую мусульманами-уйгурами провинцию Синьцзян, называвшуюся когда-то Восточный Туркестан. Путь этот нелёгок, так как местность пустынная, пыльная и, если глядеть на неё с высоты велосипеда, кажется бескрайней.

В Урумчи мы летели на ярко-зелёном самолёте в окружении армянских торговцев. Для кого-то Урумчи — «ворота», для большинства наших попутчиков — это базар. Сюда съезжаются коммерсанты из бывшего Советского Союза. Русскую речь на улицах этого города слышно почти так же часто, как уйгурскую или китайскую. И вывески у большинства магазинов триязычные. Написанное по-русски часто вызывает улыбку, а то и нуждается в расшифровке: «Комплектное оборудование для самогонящего пива», «Питье молочного продукта, пакуя оборудование», «Изготовление снадобий биохимии», «Выдувной аппарат бутылки — мороженая машина».



Чем труднее, тем лучше

Чтобы начать путешествие, нам нужны были велосипеды, достаточно крепкие, чтобы выдержать сложный горный маршрут. Пока что мы, как попавшие в передрягу ковбои Дикого Запада, шли пешком и вместо конских сёдел тащили на плечах велосипедные сумки, купленные в Петербурге.

Мы переживали: если не найдём подходящие горные байки, то наша авантюра станет ещё более экзотической. Придётся отправиться в горы на трёхколесных велорикшах, украшенных уйгурским орнаментом, колокольчиками и бахромой. Наверное, такое путешествие заняло бы несколько лет!

К счастью, мы нашли магазин, где нам на заказ собрали два приличных горных велосипеда. Интеллигентный старичок-продавец, по совместительству президент местного велоклуба, как мог, объяснил, что делать в случае поломок.

Слух о том, что двое русских собираются ехать на велосипедах в Тибет, разнёсся по городу. В магазине к нам подошёл молодой китаец, давно мечтавший отправиться в такое путешествие и искавший компанию. У него был дорогой велосипед, подробные карты местности и начерченный от руки график высот на протяжении всего маршрута. Парень был профессионалом, готовившимся к сложному походу долго и основательно. На его фоне мы казались новичками, плохо понимавшими, с какой стороны браться за насос и для чего нужны переключатели скоростей. Об опасностях тибетского пути у нас действительно было смутное представление.

— Уже слишком поздно выезжать. Сейчас в Тибете холодно, скоро выпадет снег, и дороги будут непроходимы, — с тревогой говорил китаец.

— Ну, мы всё равно поедем. Не лететь же обратно в Россию! — весело кивали мы. — Чем труднее, тем лучше! Поедешь с нами?

Велосипедист с сомнением тёр затылок, страдальчески мял в руках карту и сжимал руль своего застоявшегося без серьёзного дела велосипеда. Потом он пообещал с нами связаться, но так и не перезвонил. Наверное, решил не связываться с сумасшедшими.

В центре города на улице Гуанмин расселись на тротуаре предсказатели судьбы. В средневековых китайских нарядах они выглядели эффектно. Что же приготовила нам судьба на ближайшие месяцы? Мы не стали спрашивать предсказателей, ведь ответ всё равно был бы на китайском языке…



Изюм в форме лошадиного вымени

Часть скучной туркестанской пустыни мы решили проехать на поезде и стартовать из Кашгара. Упаковали велосипеды в коробки и сдали в багажный вагон, а сами сели в дешёвый общий. Минимум комфорта, максимум впечатлений. Общий вагон был набит шумными курящими людьми, сидящими на пузатых, перетянутых верёвками тюках и чемоданах. В их компании нам предстояло провести больше суток.

Я попытался уснуть, навалившись на столик и уткнувшись головой в грудь сидящей напротив дородной уйгурки. Её дети наполнили пластиковую бутылку водой и играли ею в волейбол. Иногда бутылка падала на головы дремлющих пассажиров, слабо поругивающихся в ответ. Молодой парень в другом конце вагона хулиганил, кидал мусор в пассажиров и случайно попал в проходящего мимо полицейского. Тот схватил хулигана за шкирку и вытащил из вагона. Стало спокойнее. На одной из станций трое безбилетников спрятались в туалете, но проходящий по вагону контроль (за время поездки у нас проверили билеты 7 раз!) хитрецов обнаружил и заставил сдаться. Пассажиры спали прямо на полу, другие что-то жевали, играли в карты. Иногда появлялась проводница и выгребала из-под лавок горы мусора. Казалось, что общий вагон — это фабрика по переработке конфет, лимонада, сигарет и китайской лапши в километры пути с сильным пластиково-бумажным выхлопом.

Наконец, мы прибыли в Кашгар. Он же Каши, он же Шулэ. Древний город-перекрёсток на Великом шёлковом пути. Неподалёку находятся границы Киргизии и Таджикистана. Кашгар известен своим уйгурским рынком, старинными мечетями, а также тем, что здесь стоит 24-метровая статуя председателя Мао Цзэдуна, одна из самых больших в стране. Великий Кормчий указывает рукой на юг — в сторону Индии.

Центр города — это сплошной базар. Здесь продают сёдла, меховые шапки, острые уйгурские ножи, цветные ткани. Торгуют чем можно и чем нельзя.

Вот за нелегальными торговцами погнались полицейские на микроавтобусе. Нарушители с хохотом разбегались, толкая перед собой пятиметровые тележки с товаром. Возможно, они даже родственники, и вечером кум пойдет к куму забирать своё барахло, чтобы продолжить торговлю назавтра. Но днём каждый занимается своим делом: одни нарушают, другие ловят нарушителей.

Многие женщины здесь были укутаны в паранджу. По улицам ходили подметальщики в белых, как у врачей, халатах и респираторных масках. На всех перекрёстках жарили шашлыки — маленькие сладковатые кусочки мяса, нанизанные на деревянные палочки. Острый ароматный дым служил единственным, но безотказным маркетинговым инструментом: пройти мимо было невозможно. Попробовав местную кухню, мы говорили тюркское «рахмат» вместо китайского «се-се». Наградой за нашу политкорректность были ослепительные улыбки продавцов.

Первый опыт езды на китайском велосипеде закончился печально. У Юры порвалась цепь, и нам пришлось обращаться в веломастерскую. Сломанные звенья склепали всего за 1 юань при помощи булыжника и ржавого гвоздя. Но после такого варварского сервиса нужно было срочно ремонтироваться заново — цепь не продержалась и часа. Вот и первое знакомство с лежащими в сумке инструментами. Ага, что это? Гаечный ключ, отвёртка, выжимка для цепи… На этот раз решили попробовать сами — и юань сэкономим, и велосипед сбережём.

По краям дороги тянулась синьцзянская степь, унылая и пустая, как выжженный солнцем череп лошади. Местные жители приветствовали нас, а на остановках подходили пощупать наши объёмные веломешки, столь необычные для этих мест. Интересовались, американцы мы или пакистанцы? И радовались, когда мы отвечали, что приехали из России. Пожилой уйгур весело прокричал нам на русском языке:

— Русские?! Хорошо! Молодец! Павел Корчагин!

Неужели здесь помнят старое советское кино или даже читали Островского?! Оказалось, что в 1999-м году китайцы сняли свою версию фильма «Как закалялась сталь». Все 20 серий фильма снимали на Украине, с украинскими же актёрами. А в Китае сериал стал популярен даже среди уйгурских пастухов.

Поначалу крестьяне стеснялись к нам подходить, побаивались. Но стоило самому смелому подобраться поближе и ухватиться рукой за край велорюкзака, как тут же толпа зевак вырастала со скоростью лавины.

Городские реагировали так же. По дороге нас обогнал блестящий «бьюик», и китайское семейство выскочило на дорогу, чтобы снять нас на видеокамеру. За краткое позирование с велосипедами мы даже получили гонорар: четыре бутылки питьевой воды.

А ещё на нас оглядывались местные ослы, коровы и верблюды ― для них мы тоже были в диковинку.

Устав от дороги, мы уселись на обочину, чтобы выпить сладкого зеленого чая, который в Китае продаётся вместо лимонада. Заодно открыли купленную в Урумчи пачку изюма. На пачке по-английски было написано «элитный изюм в форме лошадиного вымени». Какое поэтичное сравнение, чисто уйгурское!

Дикий край, кочевой. Мы проехали городок Янычар, а затем Каргалык. Основной бизнес здесь ― изготовление и продажа острых уйгурских ножей. Когда-то кривые уйгурские сабли славились на весь тюркский мир. По легенде, здешние джигиты, потомки воинственных гуннов, могли сабельным ударом перерубить ствол ружья. Сегодня сабельные бои потеряли актуальность и спрос на длинные клинки уже не тот. Искусство местных мастеров пользуется спросом лишь у случайных туристов и коллекционеров. Но по китайским законам крупные ножи нельзя провозить в поезде, поэтому приезжие покупают крошечные складные ножики ― насмешку над славной оружейной традицией. Только иностранцы еще не знакомые с местной полицией, да уйгуры побогаче не боятся выложить деньги за хищные кинжалы с красивыми ручками из рога.

После Каргалыка начинается знаменитая трасса G-219, она же Западная тибетская дорога, долгое время закрытая для иностранцев. Мы катили по ней и очень собой гордились.

Тибет всегда был обособлен и не слишком приветлив к приезжим. На рубеже ХІХ-го и ХХ-го веков за влияние на этот регион боролись две суперимперии ― Британская и Российская. Позиции царской России тогда были сильны. Если бы наши победили ― фантазировали мы ― то после революции здесь появились бы две новые советские республики: Восточно-туркестанская и Тибетская. В Кашгаре стояла бы статуя не Мао, а Ленина, сжимающего в руке тюбетейку. В тибетских храмах Ленин сидел бы в позе лотоса с поднятым вверх пальцем, призывая учиться и ещё раз учиться, чтобы окончательно победить невежество. Потом в перестройку уйгуры захватили бы в России рынок шавермы, а тибетские ламы заряжали бы воду и исцеляли болезни по телевизору.

Мы всё крутили и крутили педали и вскоре заметили, что пейзаж из плоского стал холмистым. Теперь сельские жители реагировали на нас спокойнее и почти не удивлялись. В их глазах читалось: «A-а, это городские… У них там ещё и не такое встречается!..»

Дорога шла то вверх, то вниз. Холмы становились всё выше. Вниз катиться было легко, а вверх — попробуйте-ка! Изо всех сил я жал на педали, уговаривая велосипед:

― Ну, пожалуйста, родной… Ну, давай…

Но китайский велосипед делал вид, будто не понимает по-русски, и на очередной крутой горке норовил встать как вкопанный. Приходилось слезать и толкать его руками.

Синьцзянская экзотика постепенно уходила, но тибетская еще не появлялась. Промежуток занимала пыльная извилистая дорога с грязными маленькими кафе, где руки нужно было мыть в тазике с водой, которой уже воспользовалась дюжина предшественников, а навесные потолки сплетены из этикеток от лимонадных бутылок. Зато на каждой остановке здесь можно было найти непременные китайские термосы с кипятком, отдохнуть и согреться.



Горная болезнь

Вот и первые тибетские грузовики: их кабины были украшены свастиками, а радиаторы — белыми шёлковыми шарфами-хатаками, которые преподносят ламам в знак почтения. Пейзажи сменились в очередной раз. Казалось, всё те же горы, но формы и краски были другие, невероятные, сочные.

Но красота здешних гор коварна, иного может и убить. Перевал Чирагсалди Ла имел дурную славу — периодически от высотной гипоксии здесь погибали туристы, а несколько лет назад сгинул целый отряд китайских солдат. Этот перевал мы благополучно миновали и поднялись ещё выше.

К концу дня мы уже были без сил, а впереди ждал очередной высокий перевал. Мы уже собирались ставить палатку на поляне у дороги, как вдруг увидели тяжело поднимающийся в гору грузовик. Если в Тибете живёт чёрт или какой-то его местный аналог, то это именно он дёрнул нас махнуть грузовику рукой. Мы решили: сжульничаем чуть-чуть, поднимемся на перевал на грузовике, а вниз скатимся, сэкономим силы и время. Это была серьёзная ошибка!

Тибетцы легко согласились взять нас с собой. Мы закинули велосипеды в кузов, а сами сели в кабину. В дороге я почувствовал дурноту. Водитель и его напарник без конца курили, так что в кабине было нечем дышать. Грузовик раскачивался из стороны в сторону, и меня укачало. Голова начала кружиться, а содержимое желудка рвалось на свободу. Грузовик остановился в деревушке Сумжи на высоте 5080 метров. Можно было поехать в нём дальше, но мне было нехорошо, к тому же мы и так сократили путь.

Тибетская бабушка из ближайшего дома напоила нас горячим молочным чаем и разрешила поставить палатку прямо во дворе её дома. Я с благодарностью выпил чай, с трудом залез в спальник, закрыл глаза и… не проснулся.

Возможно, мы были слишком утомлены, замёрзли и в последние дни не слишком хорошо питались. Но главное — не успели адаптироваться на более низких высотах.

Почти четыре дня я пролежал в коме, без сознания. Только две сцены, будто застывшие снимки, сохранились в памяти. Первая: улыбающееся семейство нарядно одетых тибетцев перед открытым входом в нашу палатку. Что-то протягивают. Кажется, воду и булочки на тарелке? Вторая: я в холодной темноте, а Юра пытается надеть на меня тёплый свитер и засунуть в спальный мешок.

На четвёртый день я пришёл в себя. Голова болела ужасно. Я не мог ни говорить, ни думать, ни даже стоять на ногах. Полчаса потратил, чтобы надеть кроссовки, зашнуровать уже не получалось — шнурки выскальзывали из пальцев. Цепляясь за всё что можно, отошёл от палатки на несколько метров. На этом мой поход закончился — сил больше не было. Что-то случилось с вестибулярным аппаратом — я не мог удержать равновесия. И ступней совсем не чувствовал — онемели.

Юра рассказал, что первые пару дней тибетцы из деревни приносили ему воду и еду, а потом почему-то перестали. Всё это время он чувствовал себя разбитым и больным, но сохранял сознание.

На нашем пустыре появились китайские военные с местной базы — их позвали тибетцы, увидевшие, как я ползаю по двору. Армия взяла на себя заботу обо мне, и офицеры со всей ответственностью принялись за мое лечение. Я дышал кислородом, глотал разноцветные таблетки, сидел под капельницей, выпил три флакона глюкозы и получил уколы. Уже к вечеру я был способен съесть пару ложек риса и ковылять по округе. Юра поддерживал меня, чтобы я не упал.

Периодически я вспоминал, что нахожусь на редакционном задании, и пытался фотографировать окрестности:

― Юра, посади меня на землю! Мне нужно сделать кадр снизу, — а затем: — Подними меня!

Другой бы уже взбунтовался, но Юра терпел — понимал, это такая работа у нас.

На следующий день военные с базы должны были ехать в город Али и предложили забрать нас с собой вместе с велосипедами. Ехать самостоятельно я всё равно не мог, поэтому мы согласились.

Перед выездом ночевали на военной базе. С вечера Юра ворчал:

― Мне тоже было плохо, и хоть бы одну пилюлечку дали!.. А ему три кислородных подушки, капельницу, уколы!..



Отряд «Слоновья нога»

До чего же холодно было той ночью! Я пережил горную болезнь, но теперь опасался, что замёрзну насмерть. Китайцы положили нас на пол барака, подстелив какую-то лёгкую подстилку, а вместо одеял выдав коротенькие военные бушлаты.

Ранним утром по двору в морозном тумане бродил долговязый призрак и сердито размахивал рукавами бушлата, отбиваясь от окруживших его китайцев. Солдаты упаковывали армейское имущество в грузовик, и поэтому пытались отобрать казённый бушлат у замёрзшего Юры.

Из-за гор показалось солнце, и вслед за мешками и ящиками мышиного цвета в тёмное нутро грузовика отправились наши рюкзаки и велосипеды. Сверху расселись молодые китайские солдаты, а рядом пристроились мы.

Было так тесно, что ноги всех сидящих переплелись как корни бамбука. В дороге нас трясло, мы толкались и мешали друг другу. Пыль грунтовой дороги вырывалась плотными клубами из-под могучих колёс грузовиков. Эта пыль оседала на стенках тента, на армейских мешках, на наших руках и лицах. В волосах пыли было столько, что я чувствовал себя старым ковром.

Виновата ли была горная болезнь или цветные китайские таблетки, но я заметил у себя необычные способности. Перед глазами катались яркие шары, возникали разные предметы, как фракталы, повторяющие сами себя до бесконечности. Можно было вообразить любую вещь, и тут же появлялась тысяча её копий, объёмных и ярких. Придумывал: «компьютерный стол» — и видел тысячи компьютерных столов, «одноногий пиратский капитан» — и перед глазами возникали тысячи одноногих капитанов. Мозг работал с огромной скоростью, как разогнанный компьютерный процессор — чуть не дымился. Всё время нужно было чем-то его занимать.

Пока меня трясло в грузовике, я искал рифмы к необычным словам, сочинял бизнес-проекты, которые можно реализовать в Тибете, придумывал лекции по литературе и географии, а также… разрабатывал подробный план строительства собственной империи, причем в активе у меня лишь кривой уйгурский нож и горстка оборванных крестьян. Это был именно подробный план: что и как сделать, кому и что сказать, какими словами. Где применить уговоры, где хитрость, а где силу. Когда мы добрались до города Рутог, где должны были остановиться на ночлег, я уже владел несколькими крупными воображаемыми замками и как раз составлял новый свод законов, предусматривающих за неповиновение императору (то есть мне) самые жестокие кары.

Кажется, в моем характере тоже произошли изменения — появились властность и агрессия, которых раньше у себя не замечал. Толкающего меня ногами вредного китайского солдатика на одной из остановок мне пришлось прилюдно расстрелять из несуществующего ружья. После этого китаец уже не толкался.

Находиться в мире фантазий было неплохо, но в реальном мире я с трудом переставлял ноги. Чтобы не упасть, хватался за разные предметы. В ступни ног всё ещё не вернулась чувствительность, шевелить ими я мог, но ощущения были странные. Вечером в ночлежке, отпаривая ноги в тазу с горячей водой, я отчего-то решил, что могу передавать мысли на расстоянии.

«Принеси мыло!» — мысленно скомандовал я пожилому хозяину заведения, возящемуся за стеной. Через минуту дверь открылась, и старичок молча протянул мне мыло. Я нисколько не удивился своим сверхспособностям и немедленно начал сочинять на английском языке передовицы для индийских газет о приезде в Мумбай великого чудотворца — меня.

Перед рассветом мне пришло в голову, будто я — командир секретного диверсионного подразделения «Слоновья нога». Наш отряд разбит, а под моим началом остался один лишь боец — Юра, и теперь нам нужно любой ценой прорваться к своим.

― Отряд, подъём! — заорал я в темноте, испугав ночующего в комнате с нами тибетца. Дальше почти без остановки из меня, как из безумного военного репродуктора, извергались речи на тему выживания нашего отряда. Юра против статуса «последнего бойца» не возражал, терпел. Лишь к полудню наваждение прошло, и стало понятно, что я — это снова я. Обычный. И голова работала как надо: медленно и не перегреваясь. Юра облегчённо вздохнул: добро пожаловать в мир здоровых людей!

Что со мной было, я так и не понял. Позже я рассматривал свои записки о создании бизнеса в Тибете. Но то, что ещё недавно казалось простым и очевидным, теперь выглядело сложным и непонятным.

Несмотря на проблемы со здоровьем, мы решили продолжать велоэкспедицию — всё равно выбора у нас не было.



Куртка даром

Город Али встретил нас солнцем и связками цветных ритуальных флажков лунгта на ближайшей горе. Тибетское слово «лунгта» означает «конь ветра». Это флаги с молитвами-мантрами, которые разносит по воздуху ветер. Остроумное решение для вечно актуальной задачи — улучшения кармы. Зачем молиться, когда за вас это может делать ветер?! Ещё для автоматизации молитв тибетцы придумали крутящиеся барабаны. Внутри — списки мантр, свёрнутые в рулон. Однократное прокручивание барабана засчитывается за прочтение всех мантр. Лучше всего, когда к барабану приделаны лопасти пропеллера — тогда он будет крутиться сам, от ветра. В Европе при помощи ветряков добывают электричество, а в Тибете — исправляют плохую карму. Но ветряки — это для продвинутых богомольцев, обычные обходятся флагами. Яркие полотнища украшают все возвышенности Тибета, на которые ступала нога местного жителя.

На рассвете мы поднялись на гору. Сверху открывался впечатляющий вид на город. Плоские крыши домов были окутаны густым, как кисель, утренним туманом. Прорезая его белёсые хлопья, над городом носились хищные птицы, похожие на ястребов.

На украшенной флагами вершине мы были не одиноки. Местные жители ещё затемно пришли сюда, чтобы зажечь на алтаре ароматические палочки и подбросить вверх бумажные листочки с мантрами. Духи и божества предпочитают читать мантры именно так: с летящих по воздуху листков. Яркие цветные квадратики, падая на землю, устилают её плотным ковром. Интересно, можно ли на них наступать? Вот, например, натянутую поперёк дороги верёвку с молитвенными флагами переступать нельзя — нужно непременно поднять её над головой. Почему же тибетцы ходят по молитвенным бумажкам?

Я подобрал с земли несколько листков и подбросил в воздух. Если бы духи были подобны людям, как бы они рассуждали? Наверное, что им опять пришел молитвенный спам, который они видели раньше. Удалить! Или даже занести в чёрный список. Ветер подхватил мои бумажные молитвы, они вспорхнули яркими мотыльками и тихо опустились на чёрные камни. Мы ещё немного понаблюдали за колыханием флагов и начали спускаться вниз.

Али — это город с самым большим количеством названий, из-за чего на картах часто возникает путаница. Одновременно используются названия уйгурские, тибетские, китайские: Али, Гер, Гар, Нгари, Шенгезангбо, Шиченхе. Но проще всего — Али, это слово можно произнести на всех языках. Ещё недавно здесь был скромный посёлок, а сегодня — крупный город с гостиницами и магазинами. Повсюду шло строительство — много новых зданий, улиц и площадей — но большинство из них пустовало. Похоже, что город ждал переселенцев. Неужели его планировали заселить китайцами? На главной и совершенно пустой площади были установлены помпезные монументы, изображающие коренных жителей провинции — тибетцев.

Кое-где на тротуарах мы заметили недавно установленные тренажёры. В Китае такие почти в каждом городском дворе.

Но здесь?! Зачем тибетцам тренажёры, неужели у них мало физических нагрузок? То ли китайские власти заботятся о здоровье тибетцев, то ли изображают эту заботу, а может просто тренажёров выпустили слишком много — надо же их куда-то ставить!

В фотоателье увидели сцену: крестьяне из горной деревни пришли фотографироваться на документы. С ними был переводчик, знающий немного по-китайски. Крестьяне были одеты в красочные шерстяные чубы. Это такое тёплое мягкое пальто с длинными рукавами. Если тибетцу жарко, он снимает один рукав. Совсем жарко — снимает оба и подвязывает их на поясе. Лица пришедших были покрыты слоем жира для защиты от солнца. Их головы украшали высокие меховые шапки с «ушами». На шеях болтались связки защитных амулетов, а к поясам были подвешены настоящие боевые мечи в ножнах. Даже таким колоритным персонажам пришлось проходить паспортизацию — указ китайских властей.

Что касается документов, то город Али был единственным местом, где иностранец, приехавший из Западного Китая, мог оформить разрешение на пребывание в Тибете. Проблема была в том что мы уже находились в Тибете и для оформления документа нам сначала пришлось бы заплатить штраф за нелегальный въезд — по 100 долларов с каждого. Мы решили, что лишних денег у нас нет — попробуем проскочить Тибет без разрешения. В крайнем случае, заплатим штраф, если поймают. А сами в полицию сдаваться не пойдём.

С каждым днём становилось всё холоднее. Мою любимую зелёную штормовку, в которой я объехал Латинскую Америку, уже было ни к чему брать с собой. В Урумчи я купил новую тёплую куртку, а багажа скопилось и так слишком много: палатка, спальник, одежда, инструменты, запчасти для велосипедов. Хотелось избавиться от лишнего, но выбрасывать заслуженную куртку было жалко. В поисках достойного человека, которому можно было бы её подарить, мы колесили по городу.

На перекрёстке собралась группа молодых людей в неопрятной одежде, респираторных масках и с лопатами в руках. Рабочие? Но работы не было, и они неподвижно сидели на тротуаре — молчаливая ярмарка соискателей любой доступной вакансии. Неожиданно к перекрёстку подъехал мотороллер, и его владелица что-то крикнула в сторону сидящих. Толпа с лопатами подпрыгнула и бросилась к ней. Но получить работу удалось лишь одному счастливчику. Не выпуская из рук лопаты, он сел на мотороллер позади женщины, и они укатили прочь. Остальные работяги остались на дороге, потерянно глядя вслед уехавшим.

Я подошёл к ним и, демонстрируя куртку, принялся её расхваливать на русском языке:

― Эй, люди! Смотрите, отличная куртка! Отдаю даром!

Часто бывает, что китайцы или тибетцы, если заговариваешь с ними на незнакомом языке, теряются. Но нужда заставляет быть сообразительным. Пока остальные стояли раскрыв рты, один из парней пулей подлетел ко мне и схватил куртку. Что ж, его приз — модная надпись на спине «Экспедиция GEO».



Один в дороге

Только мы выехали из Али в сторону священной горы Кайлас, как у Юриного велосипеда снова порвалась цепь, да ещё сломался задний переключатель скоростей. Юра разозлился и назвал свой велосипед Огрызком. До конца пути это прозвище так и осталось. У моего «коня» тоже появилось своё имя. Я назвал его Росинантом. Испанское имя Rocinante означает «кляча» и «раньше»: то есть раньше это была кляча, а теперь — благородный конь. Мой Росинант, хоть был и не самым дорогим из велосипедов, но меня не подводил. А вот его коллега Огрызок всё время ломался, будто и не конь он вовсе, а вредный осёл. Хотя на Дон Кихота был больше похож Юра, ещё более долговязый, чем я.

Решили, что мой товарищ вернётся в город и починит капризный велосипед, а после догонит меня на попутной машине. Я же продолжу экспедицию. Гружёный булыжниками самосвал увёз в своём кузове Юру с велосипедом, и я остался один.

Целый день крутил педали, пока хватало сил. Иногда оглядывался назад: не появится ли грузовик с моим напарником? Но он не появлялся, странно. Напрасно мы разделились! Как назло, у обоих было недостаточно денег. Банкомат в Али не работал, а в посёлках впереди снять деньги с карточки было невозможно.

По дороге меня обогнал трактор с прицепом. Я видел: местные велосипедисты иногда цепляются к тракторам и экономят силы. Захотелось тоже так попробовать. Я догнал трактор, протянул руку и ухватился за борт. Но одной рукой справиться с рулём велосипеда не удалось. Видимо, у горных велосипедов руль специально таким делают — слишком чутким, чтобы маневрировать было удобнее. Его непременно нужно двумя руками держать. Трактор ехал быстрее, чем мне казалось, велосипед дёрнуло, руль пошел в сторону, и меня с силой швырнуло на асфальт.

Духи Тибета уберегли и на этот раз: отделался царапинами, ушибами и разорванными штанами. Обругав вихляющийся руль, жёсткую дорогу и тибетские трактора, я кое-как взгромоздился на велосипед и двинулся дальше. Проехав ещё чуть-чуть, я сел отдохнуть на обочине. Возле меня остановился тот же самый трактор, но уже возвращающийся обратно. Водитель-тибетец в чёрных очках и с амулетами на шее спросил, не нужна ли мне помощь? Кажется, он даже не видел моего бесславного падения. Просто решил вернуться, чтобы поговорить с иностранцем. Он рассказал, что в нескольких километрах впереди есть старый посёлок, в котором можно поставить палатку, глиняные стены домов защитят её от ветра.

― Дали-лама фоту-у? — под конец вполголоса поинтересовался тракторист. Дескать, нет ли у меня фотографии тибетского лидера в подарок? Но у меня не было: в Китае этот товар считался запрещённым. Водитель вздохнул и отправился дальше. Я так и не понял, действительно ли тибетцу был нужен Далай-лама, или это был провокатор, выясняющий, не засланный ли я вражеский пропагандист?

Последующие несколько дней я боролся с бездорожьем: асфальт после Али быстро закончился. Юра так и не появился, и я уже начал переживать. Ночевал в палатке. За ночь она успевала обледенеть не только снаружи, но и изнутри. Спал в мохнатой уйгурской шапке, купленной в Кашгаре. Утром приходилось счищать крупицы льда даже с этой шапки. День начинался с того, что я выламывал прорубь в ближайшем ручье, умывал лицо и руки ледяной водой и трогался в путь.

Из еды у меня были с собой только китайские военные консервы, купленные в одной из придорожных лавок. Не знаю, легально ли распродавали военное имущество китайские пограничники или нет, но без их тушёнки и прессованного ячменного печенья мне пришлось бы трудно. Пригодились и китайские армейские кальсоны с начёсом. Немного были маловаты, но от холода спасали.

Под вечер четвёртого дня впереди показалась деревушка, расположенная в стороне от основной дороги. Темнело быстро, и я принялся энергичнее крутить педали, чтобы успеть добраться до жилья, пока селяне не легли спать. Вдруг напоят горячим молочным чаем с маслом? В темноте я несколько раз въезжал в маленькие, но очень холодные речушки. Кроссовки промокли насквозь, и ноги замерзли. Я очень надеялся, что в деревне меня не прогонят и дадут согреться.

Ехал на свет, пока не оказался перед зданием местного госпиталя. Он выглядел как обычный дом. Я постучался в дверь, и меня пригласили внутрь.

В доме жил доктор Тенчо, у которого гостил его товарищ и ученик монах древней тибетской религии бон. Частично этот шаманский культ растворился в буддизме, но кое-где сохранился в своём изначальном виде. Монах приехал из отдалённого монастыря, чтобы изучать современную медицину. То ли древних знаний было недостаточно, то ли они давно утеряны уже — но современные китайские таблетки оказались эффективнее молитв.

Доктор Тенчо был тибетцем неопределённых лет. Он мог бы быть моим сверстником или человеком в два раза старше. У него были густые чёрные волосы и улыбающееся круглое лицо кочевника. Доктор немного говорил по-английски и по-китайски. Я же успел выучить несколько тибетских слов. Мы общались на англо-тибетско-китайской тарабарщине, помогая себе жестами.

Пациентов в госпитале не было. Местные жители предпочитали болеть дома, лишь изредка навещая доктора. Тенчо пригласил меня к столу. Ужин был скромный, но вкусный: миска вареной лапши с овощами и кусок ячьего масла.

― Как называется этот посёлок? — спросил я доктора, пока он накладывал в мою миску дополнительную порцию горячей лапши.

― Это Дарчен, ― ответил Тенчо. ― Здесь находится священная гора Ганг Ринпоче. Путь к ней начинается недалеко — в ста метрах за домом.

Вот это совпадение! Именно сюда мы и направлялись! Скромная ночная деревенька оказалась знаменитым местом паломничества. Считается, что поход вокруг горы Кайлас, которую тибетцы называют Ганг Ринпоче, очищает от грехов.

Гостить у доктора было приятно, но, к сожалению, мне нельзя было у него оставаться. Закон это запрещал. Иностранцы в Тибете должны жить в отелях под официальным присмотром. Мало ли что придёт им в голову?! Вдруг начнут раздавать портреты Далай-ламы или вести антикитайскую агитацию?! Но идти в отель я тоже не мог. У меня не было ни наличных денег, ни разрешения для путешествия по Тибету, ни даже въездного билета в Дарчен, который продавался отдельно! Если меня задержат, то проблемы будут не только у меня, но и у того, кто приютил. Я клятвенно заверил доктора, что ещё до рассвета уйду в паломничество, и проблем со мной у него не возникнет.

Тенчо сокрушённо вздохнул, но делать было нечего — не выгонять же путника в темноту?! В небольшой аскетичной комнате у бонского монаха-студента нашлась свободная лавка. На ней я и устроился.

Жаль, что Юра так и не появился! Неправильно идти в паломничество вокруг Кайласа без него. Но у меня не было выбора. Я надеялся, что он всё же доберётся до посёлка к моему возвращению.

Велосипед и большая часть вещей остались у доктора. Взял с собой минимум. Кроссовки высохнуть не успели, пришлось идти в шлёпанцах. Главное было — выйти затемно, чтобы незаметно пройти мимо полицейской будки.



Освобождение от грехов

Считается, что пеший поход вокруг Кайласа, называющийся «кора», избавляет от грехов нынешней жизни. Тем же, кто сделает 108 кругов, прощаются грехи всех прошлых жизней, и настойчивый пилигрим сразу достигает нирваны.

Это священная гора. Отсюда берут начало четыре великие реки, упоминающиеся в индийских «Ведах». Инд форсировал Александр Македонский во время своего индийского похода. По названию этой реки, до которой только и дошли греки, ими была названа Индия. Сатледж — самый большой приток Инда. Он течёт через Индию и Пакистан. Брахмапутра соединяет Китай, Индию, Бутан и Бангладеш, впадая в Бенгальский залив. А Карнали впадает в Гангу, самую почитаемую из индийских рек. На её берегах горят погребальные костры, а человеческий прах развеивают над водой ― это гарантирует покойникам будущее счастливое перерождение.

Почитание Кайласа вероятнее всего началось именно в Индии. Индусы считали, что на этой горе живёт верховный бог Шива, а значит, это и есть центр мира. Паломники шли сюда с древнейших времен, и это были не только индуисты. Гору также почитают буддисты, джайны и последователи тибетской религии бон. Обойти Кайлас непросто — 55 километров по горным тропинкам на высоте 5000 метров — серьёзное испытание. Некоторые паломники усложняют себе задачу: идут с простираниями. Делают шаг вперёд, молитвенно складывают руки перед собой, поднимают их над головой, а потом ложатся на землю. Встают, делают шаг, снова ложатся — и так всю дорогу! От острых камней их животы защищают плотные «дворницкие» фартуки, а руки — специальные накладки-дощечки.

Иностранцы и китайские туристы обычно проходят кору за три дня, ночуя в палатках или ночлежках. Тибетцы способны обойти гору за сутки, продолжая свой путь даже ночью при свете карманных фонарей. Большинство паломников идёт по часовой стрелке, и лишь адепты бон двигаются в обратную сторону.

Туристы несут баллоны с кислородом, часто отдыхают, повиснув на палках для ходьбы или погрузив лица в кислородные маски. Рождённые в Гималаях старики и подростки не берут с собой ничего кроме молитвенных барабанов или упаковки цветных флажков-лунгта, чтобы развесить их на перевале.

В мохнатой уйгурской шапке, с посохом и в шлёпанцах я шагал по заснеженной тропинке. Оно и лучше, что в шлёпанцах.

С ногами в последние дни началось что-то неладное. Я снова начал их чувствовать, даже слишком. Кажется, что в ступни мне забили гвозди, каждый шаг причинял невыносимую боль. Но это ничего — ползущим по острым камням паломникам тоже нелегко. Я шёл медленно и часто отдыхал. Мне здорово пригодился посох из толстой деревянной палки, которую я подобрал в посёлке. Древние тибетские бабушки с внуками легко обгоняли меня, как туристические внедорожники обходят на тибетских дорогах фырчащий крестьянский мотоблок. Наверное, на типичного туриста я не был похож. Встречные тибетцы одобрительно махали мне руками и угощали жёстким сыром из молока яков и кусками сахара.

Со склонов гор падали тонкие струи водопадов. На склонах паслись мохнатые яки, разрывая носами снег в поисках чахлой растительности. Возле дороги попадались ячьи черепа с вырезанной на них мантрой «Ом Мани Падме Хум» — тибетское народное творчество. «Будь благословлён рождённый в цветке лотоса» — этой популярной мантрой тибетские буддисты прославляют вовсе не Будду Гаутаму, а бодхисаттву Авалокитешвару. Это местное божество Сострадания, живым воплощением которого, как и все его предшественники, считался живущий в Индии беженец и борец за освобождение Тибета Далай Лама XIV.

С точки зрения тибетцев, будд и бодхисаттв великое множество. Отличие между ними в том, что будда достигает просветления и уходит в нирвану, а бодхисаттва по своей воле продолжает рождаться в телах живых существ, чтобы помогать освобождаться всем прочим. Таким образом, знатные тибетские ламы могут при жизни утверждать, будто уже достигли просветления в прошлом и равны Будде Гаутаме — они просто перерождённые бодхисаттвы.

Вдоль тропинки были раскиданы тряпки, шапки, обувь. Это не свалка, а последствия местного ритуала — избавляясь от старых грехов и старой жизни, паломники выкидывают часть старой одежды. Иногда эти шапки и майки натягивают на пирамидки сложенные из камней. Не знаю, кто это придумал, но выглядит забавно — как арт-объект.

В этих же местах раньше хоронили умерших. Их тела разрубали на куски и оставляли на съедение диким зверям и птицам. Такие обряды проводят и сейчас, но увидеть их не просто — иностранцам запрещено появляться в местах захоронений. Здоровенные чёрные вороны летают вдоль священной тропы, с интересом поглядывая на паломников.

Ночь перед перевалом я провёл в ночлежке — узком бараке со множеством лежанок. Хозяин заведения выдал мне шерстяное одеяло, согревшее уже добрую тысячу паломников, но так и не видевшее стирки. Впрочем, жаловаться не приходилось. Сняв шлёпанцы, но оставшись в куртке и шапке, я накрылся одеялом и моментально уснул.

На следующее утро нужно было карабкаться на самый высокий перевал — Дролма-Ла, 5600 метров. Узкая тропинка шла почти вертикально вверх, и нужно было перелезать с камня на камень. На высоте любые физические нагрузки кажутся намного больше. Делаешь несколько шагов, останавливаешься, чтобы передохнуть, потом ещё несколько шагов. Ощущение такое, будто тащишь с собой громоздкий сундук. Воздуха не хватает, сердце колотится.

Сами тибетцы спортивных подвигов не совершают. Если устали, ложатся на землю, подстелив куртку, и спят спокойно. Потом встают и идут дальше. Кто-то уже тент натянул, жарит что-то вкусное на сковородке.

На такой высоте всё казалось нереальным, будто во сне. Можно было вообразить, что гора Кайлас живая и пристально разглядывает идущих вокруг неё паломников. Мне даже захотелось что-нибудь ей сказать. В том смысле, что я свой, ничего плохого не замышляю, вот, от грехов пришёл избавиться… Но она лишь молча смотрела на меня, и было непонятно: что она обо мне думает. И думает ли? Всё-таки она священная гора, ей пол-Азии поклоняется, а я так, мелкий муравей, иду себе и тащу свой сундук, в смысле, груз грехов…

Как ни тяжело было идти наверх, но на перевале невыносимый груз действительно с меня спал. Сундук с грехами запутался в паутине цветных флажков, и спускаться вниз оказалось намного легче. Вот только разлившиеся горные ручьи периодически затапливали тропинку, и опять приходилось скакать по камням.

Весь путь — 55 километров — я прошёл за два дня. Ничего мистического или чудесного со мной так и не произошло. Впрочем, как не считать чудесным, что за столь короткое время я избавился от всех грехов, копившихся годами? Теперь главное было не нагрешить снова.

Последние часы коры ковылял на автомате, совершенно не чувствуя ног и уже в глубокой темноте вернулся в Дарчен, замкнув паломнический круг. Добравшись до дома доктора, я завалился на кровать и тут же заснул.

На следующий день я не мог встать на ноги. Даже просто подняться с кровати оказалось невозможным. Пришлось ещё на день задержаться в Дарчене. Доктор был не очень этому рад, но что поделаешь? Занялся моим лечением.

― Ходить вокруг горы по часовой стрелке — это придумали индусы. На самом деле нужно ходить в обратную сторону, — ворчал Тенчо, намазывая мои больные ступни чудодейственной тибетской мазью из ячьего масла пополам с навозом. Доктор придерживался религии бон. Он уверял, что ей — 6000 лет, и неодобрительно относился к индийским «нововведениям».

В конце дня я выбрался в посёлок за продуктами. Ноги шли еле-еле, приходилось опираться на посох. Как теперь продолжать путешествие?..



Страдания на обочине

Но вот наступил новый день. Я чувствовал себя чуть лучше. Распрощался с доктором, сел на велосипед и выехал в сторону озера Манасаровар, тоже священного.

Ноги болели, но, если осторожно нажимать на педали и не останавливаться, боль почти не ощущалась. А вот затормозить, ударившись ступнями о землю я не мог — это было слишком больно! Приходилось останавливаться только возле песчаных куч: в мягкий песок наступать легче.

За день я доехал до последнего посёлка возле озера — Хор Ку. Отсюда начиналась длинная дорога в сторону Саги, ближайшего городка. По слухам, там даже был Интернет.

Увы, продолжить путь я не мог. На заднем колесе моего перегруженного велосипеда сломалось несколько спиц, а у меня не было инструмента, чтобы их заменить. Наш единственный набор велоинструментов украли солдаты во время переезда в грузовике — незаметно вытащили из кармана рюкзака. Без нужных ключей, велосипед было не починить, а проехать серьезную дистанцию на такой «восьмерке» — об этом не стоило и думать!

Я остановился в придорожном ресторане в надежде, что попутный транспорт заберёт меня в Сагу вместе с велосипедом. Но транспорта не было, пришлось заночевать тут же в ночлежке при ресторанчике.

На следующее утро я был полон надежд — вот сейчас остановится грузовичок и увезёт меня… но тщетно. В основном проезжали забитые под завязку туристические джипы. Мои ноги распухли и горели огнем. Ходить я не мог — еле ковылял. Всякий раз, заметив очередное транспортное средство, бросался через улицу, размахивая руками. Со стороны я, наверное, был похож на юродивого: грязный, заросший, неловко переставляющий ноги… Тибетцы смеялись. Но к вечеру уже вся округа знала мою историю — сочувствовали. Ночью я не мог заснуть — ноги болели ещё сильнее, чем днем. В голове крутилась только одна мысль: «Ещё нет тридцати, а уже инвалид…» Я гнал эти мысли прочь.

На утро ударил мороз, а весь двор оказался засыпан снегом. Я осторожно наступал шлёпанцами на нежную белую крупу, оставляя в ней следы. Солнце красиво освещало горы и озеро вдали. Сколько же времени мне предстоит провести в этой красоте?! Ещё один день страданий. Я снова кидался под проезжающие машины, но тщетно. Одного пассажира ещё взяли бы, но велосипед… Водитель проезжающего автобуса предложил увезти меня в Сагу за пятьсот юаней, а у меня осталось только двести пятьдесят. Уговоры не помогли. В этих местах привыкли брать с туристов втридорога. Говорят, чтобы уехать в Лхасу некоторые платили и по тысяче долларов.

Грубоватая, но добрая тётка, хозяйка тибетского ресторанчика, перестала брать с меня деньги за еду и ночлег. А я начал прикидывать, не устроиться ли мне здесь на работу? Я мог бы колоть дрова, мыть посуду, наливать чай посетителям. Только бы боль ушла!

Водителей, едущих в сторону Дарчена, я снабжал записками для Юры, в которых рассказывал, где нахожусь. Но не знал, поможет ли?



Итальянское спасение

Вечером мне показалось, что зрение меня подводит. Изо всех сил я таращил глаза на дорогу. Да, точно! По ней ехал… велосипедист. Но это был не Юра. Слишком дорогой велосипед, слишком модный. Багажные сумки к нему были прицеплены не только сзади, но и спереди, чтобы распределить нагрузку на два колеса. У такого, наверное, и спицы не ломаются! За рулём был невысокий, черноволосый иностранец. Возможно, у него есть инструменты?! Непременно должны быть!

― Хело! — вымученно улыбнулся я, перегораживая дорогу.

― Бонджорно! Как дела? — вежливо поздоровался велосипедист.

― Инструменты! Есть инструменты?! — крутил я пальцами в воздухе, будто отвинчивал невидимую, но очень тугую гайку.

― О! Инструменты! Я понимаю! Целая сумка инструментов! — иностранец спешился и отцепил от багажника пухлый баул, приятно звякнувший металлом.

Велосипедиста звали Маурисио. Он был итальянцем. Несколько месяцев назад Маурисио выехал в Тибет из Швейцарии. Итальянец подрабатывал механиком на велогонке «Тур де Франс». У него с собой были ключи всех видов, запасные спицы, шины, камеры, цепи — хоть открывай велосервис!

Лицо итальянца обветрилось и под гималайским солнцем приобрело цвет прошлогоднего картофеля со слегка облупившейся кожурой, но его велосипед был в идеальном состоянии.

Маурисио легко согласился помочь мне с ремонтом и подробно объяснил, что и как нужно регулировать. Он даже подарил мне запасной ключ для спиц. Но что самое главное: несколько дней назад Маурисио видел моего товарища в Дарчене живым и на велосипеде! Возможно, Юра проехал вперед и теперь ждал меня в ближайшем крупном городе? Скорее бы добраться до Саги!

До темноты мы благополучно исправили поломку, и рано утром итальянец поехал дальше.

Теперь, когда велосипед был исправен, ко мне вернулись энергия и желание действовать. Пусть я всё ещё был болен, но я решил продолжить путь самостоятельно, не ожидая милости от тибетских водителей!

Я отправился в находящуюся поблизости военную часть и спросил солдата на воротах:

― Эй! У вас есть доктор? Доктор? Йи-шен? У меня ноги болят!

― Тин бу дон… — сделал вид китайский солдатик, будто не понимает, о чём я толкую.

Но ему было не отвертеться. Я показал жестами пилюли, градусник, костыли и умирающего больного. К концу моей пантомимы на проходной уже толпился целый отряд военных, включая нескольких офицеров.

― A-а, доктор? — понял один из старших. — Доктора нет!

Он немного помолчал, а потом что-то сказал одному из солдатиков. Тот исчез и через минуту появился с коробкой лекарств. Мне выдали жгучие пластыри и тёмные горьковатые шарики-тянучки, завёрнутые в бумажки с иероглифами. Китайцы спасали меня уже во второй раз! Я наклеил пластыри на ступни, съел китайские шарики и почувствовал, что теперь готов ехать до самой Саги на велосипеде, несмотря на то, что это 450 километров горного бездорожья. При скорости 60–70 километров в день — неделя пути. В любом случае мне встретятся деревни, где я наберу воды или даже поем.

На прощание я обнял ресторанную тётку, прослезившуюся по случаю моего отъезда из Хор Ку, и решительно выкатился на дорогу.



Кочевая жизнь

Дорога — песок и камни. Ехать было тяжело, но тут главное — не останавливаться. До вечера успел проехать 40 километров. Ночевал на заброшенной ферме — поставил палатку в загоне для овец. Ночью было так холодно, что палатка замёрзла. Пришлось долго дышать на тент, чтобы сложить его и убрать в мешок. Чай в бутылке превратился в кусок льда. Но утреннее солнце меня отогрело, и я снова тронулся в путь, хозяин сам себе. Настроение стало лучше, и даже боль понемногу отступила.

По дороге я встретил двух симпатичных пастушек. Юные тибетки были до самых глаз укутаны в разноцветные тряпки. Их шеи украшали связки украшений и амулетов, а на поясах были красивые пряжки и связки колокольчиков. Тибетки пасли огромное стадо коз, а вместо хлыста использовали сплетённую из шерсти пращу. Когда трава на склоне заканчивалась, и наступала пора гнать стадо в другое место, пастушки вставляли в пращу камень и ловко метали его в одну из подопечных, чья морда смотрела в нужную сторону. Несчастная коза от боли подпрыгивала и в ужасе бросалась вперёд. Почувствовав опасность, всё стадо неслось вместе с ней и так пробегало некоторое расстояние — как раз на новый нетронутый участок пастбища.

― Хочешь попробовать? — смешливые пастушки протянули мне пращу.

Я вставил камень в волосяной мешочек, изо всех сил раскрутил пращу над головой и… отправил снаряд вертикально вверх, так, что он едва не упал мне на голову. Тибетки расхохотались и отобрали у меня орудие, пока я не травмировал себя или кого-нибудь еще.

К ночи я доехал до большого лагеря кочевников; договорился о ночлеге в одной из палаток, большой, квадратной, похожей на армейскую. И вот неожиданность: в ней уже сидел итальянец Маурисио, выехавший из деревни Хор Ку на полдня раньше меня!

Мы грелись возле очага. Хозяева подкладывали в огонь всё новые порции кизяка и подливали солёный чай в наши чашки. Я было достал пакет с цамбой, которую мне подарили по дороге, но на меня в негодовании замахали руками и вытащили свой мешок, намного больше. Цамба — это традиционное местное блюдо, без него немыслим ни один дом в этих краях. Обычная ячменная мука, которую тибетцы заливают молочным чаем и смешивают с ячьим маслом и сахаром, жамкая получившееся тесто рукой. Такие шарики из теста не очень вкусны, но насытиться ими можно. Предположить, что у тибетца нет в доме цамбы ― серьёзное оскорбление. Ещё и с собой дадут.

С каждой новой стоянкой мой мешок становился лишь тяжелее. В палатке кочевников был простой земляной пол, укрытый шкурами. Возле одной из тряпичных стен был сооружён алтарь с изображениями Будды, бодхисаттв, а также запрещённой фотографией Далай-ламы. В центре палатки раскинула железные ноги раскалённая печка-буржуйка. Её дымная труба выходила в открытую дыру в потолке. В эту дыру ночью светили звезды. Через неё же в палатку начал проникать лютый холод, как только остыла печка. Холод рано утром разбудил хозяйку, и ей пришлось вновь разводить огонь. Зато всё семейство и гости выползли из-под своих шкур уже в тепле.

Утро началось с очередной порции горячего чая с маслом и солью. Чай тибетцы смешивают в вертикальном цилиндре, называющемся домо, в лагере была такая штуковина, а в городах они вообще встречались часто. Добавляют туда кусок ячьего масла, чтобы вышло пожирнее. Когда пьёшь этот чай, кажется, будто тело обволакивает горячим жиром изнутри, и никакой холод не страшен. Гостю принято подливать, чтобы он не видел донышка чашки — это закон местного гостеприимства.

Интересно, что даже если у тибетцев есть печка, днём они кипятят воду прямо на солнце. Ставят чайник на подставку, вокруг которой что-то вроде выгнутых металлических зеркал — солнечная батарея. Зеркала фокусируют солнечную энергию на чайнике, он быстро закипает.

Завтрак был окончен, и кочевники принялись за работу. Нужно было подоить коз. А как это сделать, если их несколько сотен и они беспорядочно бегают по полю? Тибетская технология проста и эффективна. Коз связывают веревкой в пачку по принципу застёжки-«молнии». Они застревают рогатыми головами друг напротив друга и не могут вырваться до тех пор, пока дойка не закончится.

Козы ― это для детей и женщин. Мужчины занялись яками.

В лагерь приехал ветеринар, чтобы сделать животным прививки. Непростая задача ― яки уколы не любят. Мохнатые звери недовольно хрюкали, вертелись и брыкались. Самого крупного из них пришлось держать впятером. Когда процедуры были завершены, ветеринар, видимо на радостях, что остался невредим, устроил прямо на поле танец, выкидывая забавные коленца.

― Эгегей! Ни хао! Хело! ― раздался возглас. Я обернулся и увидел на дороге китайского велосипедиста. Это был невероятный персонаж в пуховике и яркой шапке с помпоном. Он ехал на обычном городском велосипеде, увешанном мешками, типа тех, с которыми ходят в овощную лавку. На руле и багажнике были прикреплены плакаты с хвастливыми иероглифами. Героический путешественник уже несколько месяцев пересекал Китай насквозь: ехал из Шанхая в Урумчи.

Китаец не стал останавливаться в лагере кочевников и поехал дальше на запад, в сторону Кайласа. Мы с Маурисио пожелали ему удачи. Итальянец решил провести целый день в лагере и вернулся в тёплую палатку. Я же сел на велосипед и направился на восток, в Сагу.



Испытание водой

И снова на моём пути были горы, реки, перевалы… То вверх, то вниз. Иной раз я почти весь день тратил, забираясь в гору, зато потом летел вниз, воображая себя мощной горной лавиной. Главное было не попасть колесом в яму и не врезаться в выскочившего на дорогу яка. За день выходило километров 60–70. Учитывая грунтовую дорогу, перепады высоты и общее моё состояние не так уж плохо.

Наконец, я добрался до Саги. Въехал в город уже в темноте и первым человеком, которого я встретил на улице, оказался… Юра. Он шёл прямо мне навстречу!

Ему пришлось выдержать не меньшие испытания, чем мне. Оставшись в одиночестве, без денег ― их хватило лишь на несколько дней ― и без палатки, он ночевал на снегу и сильно простудился. Правда, тибетские паломники во время коры вокруг Кайласа прониклись к Юре уважением, увидев, как он спит под звёздным небом у священной горы. Считается, что чем больше трудностей испытывает паломник во время своего пути, тем больше прошлых грехов ему списывается. Судя по нашим с Юрой трудностям, после похода вокруг Кайласа мы — почти святые.

К сожалению, в Саге не нашлось банкоматов, и деньги нам было взять неоткуда. Потратили последние юани на ночлег и закупку продовольствия: набрали дешёвой армейской тушёнки и галет. Цамба у нас была, а без чая тибетцы не оставят…

Сага — маленький и не слишком приятный городок. Транзитный пункт для паломников, следующих из Индии и Непала к горе Кайлас. Здесь находится крупная китайская военная база, и иностранцев часто останавливают и проверяют.

Мы заночевали в самой дешёвой гостинице города. Она точно оказалась не хуже палатки. Здесь была горячая вода и тёплые одеяла. Что ещё нужно путешественникам, чтобы отдохнуть перед очередным днём безумных подвигов?! Ну, разве что миска китайской лапши с тушёнкой.

Задерживаться в городе мы не собирались, нужно было ехать дальше. Но мы знали, что на выезде из города находится худший из полицейских постов. Об этом нам говорили другие путешественники. Там останавливали всех туристов без исключения и проверяли наличие разрешения. Этот пост было невозможно ни обойти, ни объехать — он перегораживал дорогу, зажатую между горой и рекой Даргье Цангпо, притоком Брахмапутры. На штраф денег не осталось, и снять их в банкомате мы не могли. Теперь, думали мы, если нас поймают, то задержат надолго, а может и вовсе депортируют из Китая.

Решили обойти пост за рекой. Долго катили велосипеды по болотистой местности. Колёса и ноги вязли в жидкой грязи, но мы всё же умудрились миновать пост. Он остался сзади, вот только от дороги нас теперь отделяла полноводная речная стремнина. Что же делать?! Оставалось только перейти реку вброд.

Я осторожно попробовал воду рукой — ледяная! И течение ужасно быстрое. А ведь нужно было не только перейти самим, но и перенести на другую сторону вещи и велосипеды. За один раз не справиться. Разделся и вступил в несущийся горный поток. Пока что без вещей: нужно было измерить глубину. Ширина речки всего-то метров двадцать — но это были невыносимые метры. Я старался наступать на скользкие камни аккуратно — если от холода сведёт ноги, или меня столкнёт течением, то наша история закончится очень плохо.

Перешел! Глубина в самом глубоком месте оказалась по грудь! Теперь надо было сделать то же самое, но с одеждой на голове. А потом с вещмешком. И ещё раз вернуться, чтобы перенести велосипед. Когда я в последний раз выбрался на берег, то свалился без сил. Но лежать на холодной земле опасно. В подобных случаях нужно быстро растереться полотенцем, и надеть сухую одежду.

Рядом на землю упал Юра. Его трясло от холода. Он был всё ещё болен после ночевки у Кайласа, а теперь такое приключение! Ну, как говорится, клин клином вышибают. Ещё около часа просто сидели на солнце, грелись. Наконец жаркие лучи прогрели нас, и мы снова могли подняться и тронуться в путь. От перенесённого стресса мои ноги прошли и больше не болели.



Духи и монахи

После Саги стали чаще встречаться деревни. Мы не стеснялись заходить в гости. Считается, что тибетцы не слишком гостеприимны, но нас не прогоняли. Угощали цамбой либо разрешали заварить дешёвых китайских макарон. В одном доме на стене висел здоровенный вяленый кусок мяса. Мы смотрели на него, облизывались, но, увы, мяса нам не предложили. Ничего, посидим на цамба-макаронной диете.

Любопытные дома в тибетских деревнях. Каждый немного напоминает крепость. Основательные, чуть сужающиеся кверху стены. Трапециевидные чёрные обводы на окнах. Если смотреть на такой дом или монастырь снизу, то он кажется больше и массивнее.

Для защиты от злых духов над входом вешается бычья голов; Чумазые братцы с заплетёнными в волосы красными лентами или пара рогов. Иногда в качестве защитников дома на стене и воротах нарисованы красные скорпионы. На заборах сложены стопками брикеты сухого ячьего навоза — это уже для защиты от холода — лучшее и единственное топливо.

Я снова вспомнил, что нахожусь на редакционном задании и старался фотографировать тибетцев. Некоторые из них были

Иногда приходилось идти на хитрости. Сначала я гонялся с фотоаппаратом за козой или курицей. Это вызывало смех тибетцев. Вокруг собиралась целая толпа детишек все видели, иностранец сфотографировал козу, и она не сдохла сделал фото детей — и тоже всё в порядке. Тут и старики расслаблялись и позволяли подойти к себе с камерой.

Другой способ придумал Юра. Он ещё в России очень дёшево купил мешок старых советских значков. Брал из мешка по одному и вешал себе на грудь: «Турист», «Олимпиада 1980», «С Новым годом.», «400 лет Саратову». А потом, встречая кого-то, кто ему нравился, или просто в качестве небольшого подарка-взятки, со значительным видом снимал с себя значок и прикреплял на одежду своему собеседнику. Увидев какого-нибудь колоритного деда, мы вешали ему на грудь значок или медаль, типа «Донор СССР», а потом фотографировали. Никто уже не отказывался.

Проехали городок Латсе. Отсюда на юг в сторону Непала идёт шоссе Дружбы. Мы и собирались в Непал, но не сейчас. Сначала хотели посетить столицу Тибета, мистическую Лхасу. Поэтому проигнорировали поворот и направились дальше на восток.

После Латсе климат будто поменялся. Стало теплее, и палатка уже не покрывалась инеем по ночам. Появились деревья, которых не было в западной части Тибета. Но самое главное — на дороге лежал свежий и исключительно ровный асфальт. Цивилизация!

Деревни встречались чаще, а где деревни — там путешественника всегда напоят молочным чаем. Дальнейшая поездка до Шигатзе показалась нам лёгкой прогулкой. Сто километров за день — не предел, даже с учетом подъёмов и спусков.

Под одним из встречных мостов висели бычьи головы. Предполагается, что мёртвые быки отгоняют от моста злых духов. Бычьи черепа в Тибете пользуются уважением. Из них делают сувениры, украшают их резьбой, аппликацией и шарфами, подвешивают над воротами во двор и в гостиной.

Огромный рогатый череп валялся в грязи на дороге. Я слегка подтолкнул его ногой, мне было интересно посмотреть на него.

Стоящая рядом тибетская девочка зашикала на меня:

― Нельзя! Нельзя!

― Вот странно: ногой череп двигать нельзя, а в дорожную пыль его кидать можно. Впрочем, духи лучше знают, где и как должны находиться черепа.

Наконец, мы доехали до места, где рабочие клали асфальт, здесь были самосвалы, экскаваторы и десятки строительных палаток.

Мы заглянули в палатку дорожных рабочих:

― Братцы, дайте воды!

Они с сомнением покачали головами: воды нет.

— Ну, а цамба у вас есть?

Сказать, что нет и цамбы — это позор, даже если ты простой рабочий. Цамба нашлась, а к ней волшебным образом появились чай, сахар и большой кусок ячьего масла.

Очевидно: ещё несколько лет, и тибетскую трассу полностью заасфальтируют. Сюда приедут туристы, коммерсанты, китайские и уйгурские переселенцы. А сами тибетцы начнут путешествовать и смогут навещать родственников, живущих в отдаленных частях провинции. Неплохо конечно, но многое исчезнет.

Красочные шерстяные чубы сменятся на китайские синтетические куртки. Вместо горячего молочного чая начнут пить охлажденный зелёный. А в каждой тибетской деревне появятся уличные тренажёры.

И вот, город Шигатзе. Слава буддам и бодхисаттвам — здесь есть банкомат! Мы сняли с карточки деньги и бросились искать отель, чтобы отдохнуть, помыться и выстирать вещи. Второпях даже не обратили внимания, в каком районе поселились. Все нормально ― напротив высилось огромное здание полиции, на соседних домах висели бычьи головы. Значит ни преступности, ни злых духов можно было не бояться. Лишь вечером обнаружили особенность этого места. Вокруг нас были сплошные парикмахерские и массажные салоны. Днём — вполне благопристойные, но вечером в них загорался красный свет, и на диванчиках скучали молодые китаянки в ожидании клиентов. Заведение, на втором этаже которого мы сняли комнату, оказалось… секс-шопом с большим ассортиментом товаров. Но комната наверху была приличной и чистой. Постояльцев в это время года немного. Кроме того, на нашей улице мы нашли сразу несколько бань, в которых, если не пользоваться услугами массажисток и банщиц, можно было действительно помыться.

На следующий день мы пошли в самый большой монастырь Ташилунпо. Переживший «перегибы культурной революции» Ташилунпо — один из самых больших и интересных монастырей Тибета. Он первым был основан более пяти веков назад Далай-ламой Гендуном Друпом. Монастырь принадлежит ордену Гелугпа, чьи монахи носят головные уборы жёлтого цвета. Этот орден стал самым влиятельным в Тибете, потеснив другие буддистские школы. Хотя то, что нынешнего живущего в Индии «жёлтошапочного» Далай-ламу XIV называют «главой всех буддистов», это так же неправильно, как называть Папу Римского ― главой всех христиан. Даже в самом Тибете сохранились монастыри, никогда не подчинявшиеся Далай-ламе.

Что касается Ташилунпо, то его настоятелем был Панчен-лама, что означает «Великий учитель». По своему значению он не уступал Далай-ламе. Власти Китая старались вбить клин между главными ламами, чтобы оказывать влияние на внутренние дела Тибета. Предыдущий десятый Панчен-лама, в отличие от своего мятежного коллеги, остался в Тибете и пытался сотрудничать новыми властями. Но затем в возрасте 24 лет публично высказался против китайской политики, за что отсидел 13 лет в тюрьме по обвинению в «организации оргий, критике китайского правительства и создании личной армии наёмников». Выйдя из тюрьмы, Панчен-лама женился на китаянке и жил примерной жизнью домовладельца, пока в 1989 году вновь не допустил промашку — выступил с критикой китайского вторжения в Тибет — и ― через пять дней умер от сердечного приступа. С его наследником Панчен-ламой ХІ-м случилась не менее драматичная история. Новой реинкарнацией Панчена изгнанник Далай-лама признал 6-летнего тибетского мальчика Гендуна Райоцчокьи Ньима. Но китайские власти похитили мальчика, опасаясь, что в противном случае это сделают сепаратисты, мечтающие вырастить нового оппозиционного лидера на смену дряхлеющему Далай-ламе. Вместо истинного Панчен-ламы китайцы назначили настоятелем Ташилунпо «поддельного» мальчика — Гьялцена Норбу, родившегося в проверенной коммунистической семье. Теперь именно его портреты висят в монастыре. Ещё немного, и тибетскую оппозицию будет некому возглавить. Лже-Панчен-лама для этой цели не годится. А когда умрёт Далай-лама, его перерождение на территории Тибета станет невозможно, или его постигнет участь Панчена. Если же новый Далай-лама родится за пределами Тибета или будет избран демократически, то потеряет свою божественную легитимность навсегда.

Виной ли тому прочитанные на оппозиционных тибетских сайтах ужасы или что-то другое, но среди монахов и лам в тибетских монастырях мне нередко чудились переодетые сотрудники спецслужб, очень уж они были строгими и неприветливыми. Восстановленный после обстрелов полувековой давности Ташилунпо ― огромный квартал-лабиринт с общежитиями монахов, религиозными университетами, храмами, гробницами и дворцами. Новые постройки почти незаметны, и монастырь сохранил свой средневековый колорит. Монахи носят воду, чистят дворы и ведут благочестивые беседы в тени деревьев. Паломники крутят блестящие от бесконечных прикосновений молитвенные барабаны. Общую картину меняют разве что иностранные и китайские туристы, фотографирующие разукрашенные массивные двери с деревянными засовами и толстыми бронзовыми кольцами.

Основная достопримечательность монастыря — часовня Майтрейи, Будды Будущего. Здесь находится одна из самых высоких в мире (26 метров) статуя сидящего Майтрейи. Её установили в 1914 году под надзором девятого Панчен-ламы. 900 ремесленников ваяли статую четыре года, израсходовав на постройку 300 кг золота.

В храме висят портреты Панчен-лам, в том числе нынешнего ложного. У подножия Будды стоят чаны с ячьим маслом и горящими свечами, а рядом — чаши с цамбой и водой. Возле алтаря паломники оставляют деньги или что-то из личных вещей: шариковые ручки, заколки, расчёски, значки, украшения. Надеются, что это принесет им удачу.

Фотографировать в храме запрещено. Специально тренированные монахи бросаются на туриста, едва заметив расчехлённую камеру. Не то чтобы вид фотоаппарата оскорблял чувства позолоченной статуи. Просто за съемку нужно платить дополнительные и немалые деньги. В 1961 году храм перешёл под опеку китайского правительства. Теперь это коммерческое предприятие: здесь берут деньги за вход, за фотосъёмку, продают сувениры.

На следующий день мы вместе с другими паломниками решили сделать ритуальную кору — обойти монастырь по кругу. На всей протяжённости маршрута установлены сотни молитвенных барабанов, раскручиваемых паломниками. Крутили их и мы. Эх, если б к каждому барабану подвести динамо-машину, Тибет не знал бы проблем с электричеством! Жаль, что ритуальная фраза «Ом мани падме хум» уходит в небо вхолостую.



Золотая Лхаса

Всё дальше на Восток! В 60 км от Шигатзе мы остановились на ночлег при монастыре Палчен Хор ордена Ниингма. Это школа «красношапочников»-тантристов, основанная Гуру Римпоче. Учёный гуру смешал буддистское учение с шаманской религией бон.

В местной часовне соседствовали буддистская богиня милосердия Тара и два злых бонских бога: однозубая и одноглазая Игацзеди с украшениями из человеческих черепов и сердитый кузнец Тамжен Даджи Лэйкпа с большим кошельком для денег. Из кошелька торчали мятые юани, положенные туда монахами.

Нам выделили комфортабельную келью с кроватями и ворохом толстых тибетских одеял. Монахи в красных хламидах собрались посмотреть, как мы ужинаем цамбой. Один из монахов разгуливал в футболке с надписью по-русски: «Бригада».

― Откуда?! — удивленно спросили мы у монаха. Но тот только рассмеялся и ничего не ответил.

Дорога на Лхасу стелилась ровным асфальтовым полотном. Ехать по ней было невероятным удовольствием. Навстречу нам проносились грузовики, украшенные забавными сочетаниями коммунистических звезд и буддистских свастик. Семьи тибетцев проезжали на фырчащих мотоблоках с флажками и лентами ритуальных шарфов-хатаков. Они кричали нам: «Таши делек!» — традиционное тибетское приветствие — пожелание добра и удачи.

Мы сделали это, мы добрались! Вот и столица!

Долго священная Лхаса не давалась пришельцам. Достичь её пытались Николай Рерих и Николай Пржевальский. После иезуитов ХVІІІ-го века и вплоть до начала XX-го века не было ни одного сообщения о достижении Лхасы иностранцем!

В 1903-м году в Тибет со стороны Индии вторглись британские войска под предводительством полковника Фрэнсиса Янгхазбанда. Вооружённые мечами, луками и магическими амулетами тибетцы попытались остановить продвижение британцев. Они верили, что даже если погибнут — им гарантировано благополучное перерождение. Тибетцы бежали в атаку на пушки и пулемёты до тех пор, пока не погибли все. Сам Янгхазбанд был шокирован тем кровавым побоищем, которое устроил. И всё же англичане дошли до Лхасы. Когда полковник входил в город, ему казалось, что высыпавшие на улицы местные жители приветствуют его. Горожане молча хлопали в ладоши, но они вовсе не были рады захватчикам. Хлопком в ладоши тибетцы изгоняют злых духов. Захват тибетской столицы не принёс пользы Британской империи. Через два месяца войска были выведены обратно в Индию. Говорят, полковник после посещения тибетских гор сошёл с ума и до конца жизни так и не смог прийти в себя.

Главное украшение и символ Лхасы — резиденция далай-лам, 13-ти этажный дворец Потала, считающийся одним из самых больших зданий в мире. Дворец расположен на холме, а наклонные стены придают зданию ещё более монументальный вид. Здесь больше тысячи внутренних помещений, мавзолеи семи далай-лам и несметное число драгоценных статуй буддистских богов и бодхисаттв.

Велосипеды мы оставили снаружи. А сами пошли внутрь. Кажется, входной билет в Поталу был несоразмерно дорог. Но мы не платили. Показали справку на английском языке о том, что являемся участниками велопробега в поддержку будущих олимпийских игр 2008-го года в Пекине, и нас пропустили просто так.

Туристическая тропа привела нас в тронный зал. На стене висел портрет ХІІІ-го Далай-ламы. Изображение нынешнего духовного лидера Тибета, находящегося в изгнании ХІV-го Далай-ламы, отсутствовало. С потолка свисали стилизованные зонтики, похожие на связки мужских галстуков. Зонтик — один из священных символов в тибетском буддизме, он защищает святыни от всякого зла.

Перед позолоченным троном высилась груда шёлковых шарфов-хатаков, вокруг лежали деньги, набросанные паломниками. Здесь были купюры всех стран мира, я заметил даже банкноты Ирана! Кучи денег лежали почти в каждом зале дворца, отгороженные от посетителей решётками. Периодически по дворцу проходил смотритель со шваброй — и без всякого уважения сметал деньги в огромные мешки.

Пока не пришёл смотритель, тётка в полосатом тибетском переднике воровато оглянулась, встала на колени и попыталась вытащить через решётку часть денег. Ей это удалось, и она быстро покинула зал с пачкой купюр в руке, теряя по дороге мелкие китайские дзяо. Нехорошо, ограбила Далай-ламу, испортила себе карму — теперь ей придётся совершить большую кору вокруг Лхасы и прокрутить несколько сотен молитвенных барабанов.

Возле тронного зала находилась небольшая комната, где Далай-лама когда-то принимал почётных гостей. На столе стояли чаши: бананы и рис с изюмом. Казалось, что Далай-лама лишь ненадолго отлучился. Но нет, его место уже занял закутанный в плащ тюфячок. Такие тюфячки лежали на тронах всех прежних хозяев Поталы. У каждого Далай-ламы был свой собственный тронный зал, отчего дворец напоминал лабиринт со множеством тронов.

В личной часовне ХІV-го Далай-ламы стояли изображения шестирукого защитника веры Махакалы, хранительницы Шри-Деви и государственного оракула Нечунг Чокьонга. Всего же в Потале было столько статуй разных божеств, что даже служители дворца-музея не смогли назвать мне их число. Дворцовый комплекс очень велик. Впрочем, большинство его помещений было закрыто, наверное, для того, чтобы посетители не терялись и не воровали жертвенные деньги.

Считается, что пеший обход вокруг комплекса Поталы благоприятен для исправления кармы. А ещё лучше — не пешком идти, а ползти. В защитном фартуке и с накладками на руках. Срабатывает повышающий коэффициент, и одно проползание засчитывается за несколько обходов.

Специально для паломников китайцы построили вокруг дворца с дюжину общественных туалетов. Но приезжающие из отдаленных деревень тибетцы никогда не видели туалеты и не представляли, как ими пользоваться. Поэтому просто присаживались рядом на корточках, сильно расстраивая подметальщиков столичных улиц.

Дворец Потала входит в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

В этот же список входит другая святыня Лхасы — храм Джоканг, самый почитаемый в Тибете и один из старейших, построенный тринадцать веков назад царём Сонгценом Гампо. С утра на площади перед храмом собираются паломники, чтобы выполнить ритуальные простирания. Некоторые приходят целыми семьями с едой и термосами с чаем, как на пикник.

Цена на входной билет для иностранцев была слишком велика. Поэтому мы попытались проникнуть в храм-музей при помощи всё той же справки о нашей поддержке олимпийских игр в Пекине. Но тибетцы-контролёры сопротивлялись:

― То Пекин, а здесь Лхаса! У нас свои законы!

― Так-так! Значит Пекин вам не указ? Тогда будем звонить в Пекин! Вы понимаете, что ставите под удар будущие олимпийские игры? Сейчас будем звонить! Где телефон? Несите сюда телефон! — грозили мы строптивым тибетцам неприятностями.

Но на входе в храм Джоканг сидели тёртые калачи, повидавшие многих мастеров разговорного жанра с тощим кошельком. Контролеры не сдались, и нам пришлось расстаться с деньгами. Таков удел иностранцев — они платят в десятки раз больше местных жителей. Удивительно, что китайские туристы приравнивались к иностранцам и послушно платили. Тибетцы проходили в храм Джоканг почти бесплатно, но тратились на жертвенное масло, шёлковые шарфы-хатаки и подношения божествам.

Внутри храма было не протолкнуться. Толпы богомольцев осаждали монастырские двери. Движение напирающей толпы регулировали полицейские в униформе и охранники в робах монахов. К паломникам здесь относились без особого уважения. Их прямо за одежду оттаскивали от аквариумов с молчаливыми статуями, чтобы не загораживали проход для других страждущих. Без устали работал конвейер: положил деньги, сдал шёлковый хатак, подлил масла в чадящий позолоченный чан — и отваливай — что тебе ещё?! Снимать в храме было запрещено. Я, конечно, попробовал достать камеру, но на меня с криками и руганью бросился один из монахов, пытаясь вырвать фотоаппарат. Буддистским смирением тут и не пахло. Из стеклянных коробок на всё это взирали угрюмые зубастые монстры, сидящие в кучах бумажных денег. Возможно, в этом храме стоило бы заменить позолоченную статую Будды на Золотого Тельца?

Мы выбрались из дымной и душной преисподней на свежий воздух. Священная Лхаса бурлила. По дорогам носились звенящие велорикши, вышагивали чумазые богомольцы, вертя переносные молитвенные барабаны, попрошайничали монахи, усевшись посреди тротуара. Лхаса пыталась жить как прежде, не замечая, как быстро меняется. Вот уже гуляют по ней нарядные туристы, зажав в руках одинаковые путеводители. Растут как молодой бамбук здания банков и отелей. Открываются модные бутики и магазины туристического снаряжения. А китайские рестораны давно вытеснили с главных улиц тибетские общепиты, и последние ютятся в полутёмных переулках.



Буддистские чудовища

Оставив Лхасу, мы направились в обратную сторону, к непальской границе. Снова проехали мимо Ташилунпо, поднялись на знакомые перевалы и, наконец, перед городом Латсе решили съехать с главной дороги и посетить ещё один известный тибетский монастырь — Сакья, основанный в 1073 году. Именно отсюда в ХІІІ-м веке тибетские ламы впервые начали править страной, поддерживаемые Монгольской империей. Здесь же родилась школа тибетского буддизма Сакьяпа, одна из самых старых и самых странных.

Монастырь Сакья всегда жил независимо и изолированно от внешнего мира. Снаружи он похож на неприступную крепость, в которой живёт могущественный и жестокий тиран. Внутри это чувство становится лишь сильнее.

Школа Сакьяпа многое позаимствовала из древней религии бон: её внутренние стены украшали изображения зубастых чудовищ и человеческих черепов, а над одной из входных дверей была развешена коллекция жутковатых чучел. Сушёные волки, дикие коты и хищные птицы оскалили пасти и клювы и, кажется, были готовы броситься на непрошеного гостя.

Во дворе были сложены курганы из костей и бычьих черепов с вырезанными на них мантрами, на одной из арок на стене сохранилась старая цветная роспись — всего лишь невинный тигр, но рядом были видны следы пуль. Кто стрелял? Китайцы? Странно, что им не понравился именно тигр, а изображения чудовищ остались нетронутыми. Впрочем, кое-где монстров с окровавленными пастями закрыли от посторонних глаз плотными тёмными тряпками.

Поднявшись по лестнице, можно было выйти на плоскую крышу монастыря. Отсюда открывался вид на внутренний двор, а в конце крыши находилось строение с едва заметной дверцей. За ней открывался проход во внутреннее святилище, напоминающее комнату страха из Луна-парка.

Комната была заполнена жуткими фигурами закутанных в тряпки мертвецов. Здесь же стояло чучело оленя. А настенные росписи! Выпотрошенные и подвешенные вверх ногами люди, слоны и тигры. Отдельно были нарисованы человеческие органы: глаза, носы, уши, кишечник и прочее. Не знаю, практикуются ли в Сакье каннибализм и некромантия, но ощущение такое, будто раньше эти практики были распространены. Или это изображены страдания, которым в будущем будут подвержены невежественные и грешные души? Если так, то в тибетском буддизме страданиям уделено гораздо больше внимания, чем счастью и радости.

Внизу на главной площади монастыря шли монашеские дебаты. Это разновидность экзаменов, на которых монахи проверяют друг друга на знание священных текстов.

Экзаменаторы старались задать вопрос покаверзнее. Они наскакивали на сидящих на земле студентов, а заметив ошибку или колебание отвечающих, громко хлопали в ладоши, «пригвождая невежество». Страсти разгорелись нешуточные: монахи чуть не подрались, яростно размахивали руками и хватали друг друга за пурпурные балахоны.

Ночевать мы остановились в гостинице напротив монастыря. До полуночи с улицы доносились монашеские песнопения, завывания труб и рёв ещё какого-то инструмента, по звуку напоминающего электродрель.

На следующий день мы зашли в очередной храм школы Сакья к югу через реку. На стенах храма висели старинные мечи, черепа и рога животных. На тряпочных картинах-тангка скелеты занимались сексом. Вдоль стен стояли куклы, изображающие древних богов. Богомонстры сжимали в руках жезлы из человеческих костей. На алтарях стояли бутыли с алкоголем, чаши с маслом, лежали деньги и кукуруза.

Я уже видел подобное раньше — в Латинской Америке. Там это называлось брухерией — чёрной магией!

За перегородкой, отделяющей внутреннее святилище, сидела статуя многорукого индуистского бога Ганеши. В тибетском варианте вид у него достаточно злобный. Под потолком висели засушенные конечности и внутренние органы — уж не человеческие ли? Жути добавляли скалящиеся маски на стенах и изображения искажённых лиц, изо рта у которых лилась кровь.

Тибетский буддизм называется Ваджраяна или «Алмазная колесница», в отличие от «Малой» и «Большой» колесниц других буддистских учений, распространенных в Азии. По смыслу тибетцам больше бы подошла «Костяная колесница». Алмазов мы так и не увидели, зато костей — сколько угодно.

Оставив в покое тибетских лам, мы направились в сторону границы. Мимо нас проплыла вершина Джомолунгмы. На фоне своих грандиозных соседей по гималайскому общежитию смотрелась красивой, но не такой уж высокой. В этих местах пики ниже 8000 метров в шутку называют холмами. Но уже хочется дальше: в благословенные края, где тепло, где есть деревья и ровные дороги, где варят сладкий чай с молоком и пекут вкусные пироги и где тоже есть свой кусочек Джомолунгмы, в последнее индуистское королевство на земле — в Непал.



Намасте, Непал!

Намасте, Непал! Мы рады приветствовать тебя!

Суровые кочевники в тёплых чубах и меховых шапках, так же как снег и мороз, остались во вчерашнем дне. А сегодня нам навстречу спешили люди в шлёпанцах и футболках или в лёгких разноцветных сари. Непальские пограничники улыбались и жали руки — «Намасте, намасте!» — будто именно нас и ждали. Это непальско-индийское приветствие дословно означает «кланяюсь тебе». Нам кланяются вооружённые люди — невероятно!

После китайского порядка и строгостей было удивительно видеть весёлый приграничный хаос. Сновали торговцы с коробками и тюками. Нетерпеливо рычали выстроившиеся в очередь квадратные грузовики, выпуская удушливые клубы чёрного дыма. На бортах машин были нанесены изображения диковинных птиц, лики индийских богов и священные символы. Кузов одного из грузовиков украшало изображение «Титаника». Над фарами были подрисованы глаза — чтобы машина сама могла видеть дорогу, ночью, например, если водитель задремлет. А под бампером был подвешен детский тапочек — для удачи в пути, и связка перцев чили с лимончиком — от дурного глаза.



Художники-велосипедисты

Левостороннее движение досталось Непалу от англичан. Но возле границы не было значения, по какой стороне ехать — всё равно мы попали в гигантскую беспорядочную пробку. Протискивались на велосипедах, иногда застревая в бурлящем потоке людей и машин.

Примерно через час мы вырвались из затора и могли перевести дух, осмотреть пейзажи. Тщедушные ледяные тибетские ручейки, которые мы пересекали на велосипедах, к Непалу превратились в бурную горную реку. Вдоль реки тянулась асфальтовая нить дороги, рваная как азбука Морзе: тире — покрытый асфальтом участок, а точки — это кочки, появившиеся вместо асфальта. Размытые во время муссонов дороги так и остались в дырах.

Мы катились вниз по наклонной, не крутя педали. Заснеженные пики Гималаев высились за спиной. Вокруг была зелень, тропическая духота и влага. Здесь всё было другим: местные хижины, лица людей, их одежда. Солёный молочный чай сменился на сладкий молочный, и мы часто останавливались в придорожных кафе, радуясь новому вкусу.

Столица Непала Катманду оказалась раем для гурманов. Мы гуляли по Тамелю, знаменитому туристическому гетто, и тратили деньги на сыры из ячьего молока, простоквашу в одноразовых глиняных горшочках, яблочные пироги и жареные пельмени «мо-мо». Наше внимание время от времени пытались привлечь чумазые велорикши, торгующие гашишем. Но мы уже впали в грех чревоугодия, и на прочие грехи времени не оставалось.

По Тамелю разрослись, как грибы, небольшие сувенирные магазинчики. В ассортименте были футболки с надписями «Свободу Тибету!», портреты Далай-ламы, книги о нём же, в том числе собственного сочинения, и диски с голливудским фильмом «Семь лет в Тибете». На идее тибетского сопротивления непальские торговцы делали немалые барыши.

Возле ресторанчика с оригинальным названием «Тибет» мы заметили бывалый, обклеенный скотчем велосипед. Было видно, что его владелец немало поездил. Тут появился и он сам — средних лет улыбчивый мужчина в спортивной куртке. Мы поздоровались и поинтересовались: не знаком ли он с непальским велосипедистом Пушкар Шахом, объехавшим на двух колесах 100 стран? Мы не раз слышали о нем. Непалец удивился: он и есть Пушкар Шах!

Днём раньше мы договорились выступить с рассказом о своем путешествии в Российском центре науки и культуры в Катманду. Теперь мы знали, кого пригласим на своё выступление — Пушкар Шаха.

Выступление в РЦНК прошло успешно: рассказали о нашей экспедиции, показали снимки. Слушатели аплодировали, а журналисты взяли у нас интервью. Видимо, флюиды героического непальского велосипедиста распространились и на нас, поскольку мы тоже стали своего рода знаменитостями. Вместе с Пушкар Шахом нас пригласили открывать веломарафон непальских художников.

Марафон стартовал с площади Дурбар, входящей в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Здесь, среди старинных дворцов и храмов, мы были окружены публикой и журналистами. На шеи нам повесили яркие цветочные гирлянды, а в руки дали картину с изображением подвешенных друг на друга разноцветных чайников.

Мы открыли мероприятие и пожелали велохудожникам ударить искусством по бездорожью и разгильдяйству!

Авангардисты сели на велосипеды и поехали. Пару километров мы проехали с ними, но потом вернулись, чтобы насладиться классикой старого города. Картину с чайниками у нас сразу отобрали. Это ничего, всё равно она не поместилась бы в наши веломешки.



Живая богиня

В центре площади Дурбар находилось старое здание с изысканной деревянной резьбой. Это дворец живой девственной богини Кумари. Возможно, она даже посматривала на нас своими тремя глазами из окна с позолоченной рамой.

Кумари — уникальное явление. Обычная человеческая девочка в возрасте от 5 до 12 лет считается живым воплощением богини Таледжу, гневной ипостаси индуистской богини Дурги, и без того весьма воинственной.

Культ Кумари возник в средние века, но официально его ввёл король Джайя Пракеш Малла в середине XVIII века, построив для девственной богини дворец. Таледжу — защитница Непала, у неё огненная аура, испепеляющий врагов третий глаз и десять рук, восемь из которых она обычно не показывает.

Девочку, в которую воплощается богиня, выбирают из неварского рода Шакья, того самого, из которого произошёл принц Сидхартха Гаутама — Будда. Девочка должна быть красива и иметь 32 признака совершенства: тело как ствол баньяна, грудь львицы, голос утки и так далее. В реальности достаточно, чтобы избранница не имела явных физических недостатков. Род золотых дел мастеров Шакья не очень велик, поэтому выбор ограничен. Девочка считается богиней лишь до появления у неё «первой крови», то есть до полового созревания, примерно в 12 лет. Потом её заменяют на новую 5-летнюю божественную малютку.

Кумари почти никогда не покидает дворец, ноги её не знают обуви и никогда не касаются земли. Считается, что всемогущая богиня способна исцелять больных, и желающие добиться у неё аудиенции не переводятся. А вот судьба экс-богинь различна. Кто-то из них так и не может адаптироваться к нормальной жизни и навсегда остаётся жить с родителями. Другие получают образование и выходят замуж. Считается, что жениться на бывшей богине — это к несчастью и ранней смерти. Но далеко не все мужчины Непала придерживаются этих предрассудков.

Кумари, что живёт в Катманду, называют королевской, в отличие от простых Кумари в Бхактапуре, Патане и Бунгамате. Раньше раз в год во время фестиваля Индра Джатра король Непала шёл в храм, чтобы получить благословление Королевской Кумари в виде тики — красной метки на лбу. Это означало, что ещё один год король будет царствовать благополучно.

С наступлением нового тысячелетия, видимо, что-то не сработало. Принц Дипендра, наследник престола, неожиданно убил своего отца — короля Бирендру, мать и ещё несколько ближайших родственников, а потом застрелился сам. История тёмная, в Непале поговаривали, что это был заговор против королевской семьи. А осуществил его, якобы, взошедший на престол дядя принца — Гьянендра. Естественно, дяде никто не верил, и процарствовал он не долго. В 2007 году его отлучили от власти, а ультралевым маоистам, много лет выступавшим против «феодализма, королевской власти и кастовой системы», удалось получить места в парламенте. Несмотря на поддержку богини, последнее в мире индуистское королевство исчезло на глазах.

Индуизм в Непале своеобразный: за последние столетия он настолько сросся с буддизмом, что сложно сказать, где заканчивается одна религия и начинается другая. Представители обеих религий молятся в одних и тех же храмах. А буддистские бодхисаттвы зачастую столь же многоруки и многоголовы, как индуистские боги.

На площади Дурбар находится изображение Махакалы, божества устрашающего вида с острыми клыками и выпученными глазами. Для индуистов это одна из яростных ипостасей Шивы-Разрушителя. Для буддистов Махакала — защитник монастырей и гневное воплощение бодхисаттвы сострадания Авалокитешвары. Кстати, лидер тибетцев Далай-лама также считается одним из воплощений Авалокитешвары. Выходит, что благообразный дедушка в очках, обладатель Нобелевской премии мира, и ужасный демон в короне из человеческих черепов — один и тот же персонаж.



Ступы Катманду

Кроме площади Дурбар в непальской столице находятся впечатляющие буддистские святыни — ступы Будханат и Сваямбхунат. Поклониться им приезжают паломники со всего мира.

Возле Будханата, одной из высочайших ступ в мире, вместе с тибетцами совершали простирания прекрасные молодые европейки. В их глазах сиял религиозный восторг, и всё вокруг было так красиво и возвышенно… Это не в защитных фартуках ползать по грязным кварталам Лхасы! Впрочем, некоторые приезжие тибетцы и здесь игнорировали чистенькие топчаны для простираний, а предпочитали ползти вокруг ступы на животе.

Паломники двигались по часовой стрелке и вращали молитвенные барабаны, выставленные в ряд. Считается, что один поворот такого барабана исправляет карму в той же степени, как прочтение 11 тысяч мантр.

За круговоротом верующих зорко наблюдали глаза Будды, изображённые на каждой из четырёх граней увенчивающей ступу башенки. Четыре — по числу сторон света и элементов природы: воды, огня, воздуха и земли.

На дорожке появился старенький лама в оранжевом балахоне. Старика за руку поддерживал молодой тибетец. Вероятно, этот лама был очень уважаемым, так как вокруг него моментально собрались верующие, надеясь получить благословление. Старик никому не отказывал, осенял всех желающих надетыми на руки жёлтыми тапками. К нему подошла тибетская бабушка и высунула язык. То ли от уважения — раньше в Тибете так приветствовали друг друга — то ли у неё просто болело горло? Лама поднял чудодейственные тапки перед собой и подул через них на бабушку. Оба улыбались и казались совершенно счастливыми.

В западной части города на холме возвышается ступа Сваямбхунат. Холм почитался священным ещё до появления в долине Катманду буддизма. Здесь проводились анимистские и шаманистические ритуалы. Сегодня же это ещё одна мекка тибетского буддизма. Говорят, единственная молитва возле ступы Сваямбхунат в 13 миллионов раз эффективнее, чем молитва, совершённая где-либо ещё.

В святом месте поселились бесстыжие обезьяны. Визгами и беготней они отвлекают паломников от медитации, воруют поднесённое бодхисаттвам зерно и швыряют в туристов кокосовой шелухой с крыш храмов.

Ещё одна святыня Катманду, на этот раз индуистская, — храм Пашупатинат. Из самой Индии приходят сюда бродячие аскеты- садху, чтобы помедитировать в тени древних построек. Здесь же традиционно сжигают покойников и сбрасывают в реку Багмати их пепел.

Ниже по течению, детишки намывают оставшиеся от мертвецов монеты, украшения и золотые зубы. Не самый благочестивый промысел, к тому же ребята постарше нередко отбирают у малышей всю добычу. Но покойники на малолетних мародеров не обижаются: смерть — это просто переход в новое тело, а жизнь — всего лишь шаг на пути из многих тысяч шагов.

Вокруг Катманду много других достопримечательностей. Например, Патан — столица одноимённого княжества, впоследствии полностью поглощённого Катманду. В Патане есть своя площадь Дурбар и своя богиня Кумари, выходящая на работу только по праздникам — в прочее время это обычная девочка-школьница. Замечателен и другой город-сателлит Бхактапур. Старинные пагоды и храмы, средневековые улочки, резные окна, сувенирные лавки, из которых доносится популярная у туристов песня-мантра: «Ом мани падме хум. Ом мани падме хум…» и так до бесконечности. Одно и то же играет повсюду. За несколько лет бесконечного прослушивания мантры можно либо сойти с ума, либо достигнуть просветления. Непальские торговцы ближе ко второму: счастливо улыбаются и предлагают приобрести вышитые на хлопке буддистские тангка, изображающие колесо сансэры с шестью мирами. Колесо держит в руках бог смерти Яма, а в мирах обитают боги, титаны, голодные духи, обитатели ада, животные и, наконец, люди. Лишь просветлённый Будда изображён отдельно — ему удалось вырваться из рокового цикла рождений и смертей.



Хеао, чикен! Хеао, чарас!

Долина Катманду — это целый мир, изучать который можно бесконечно. Но наступила пора отправляться в путь. Мы в очередной раз помыли и отремонтировали велосипеды, смазали цепи, подтянули спицы. Наши «кони» радостно шелестели шинами по извилистой асфальтовой дороге. Периодически нас обгоняли автобусы, украшенные красными флажками. На крышах автобусов сидели юные маоисты и кричали нам: «Неllо!»

Мы старались держаться в стороне от политики, но она настойчиво напоминала о себе. Заборы в деревнях были украшены надписями: «Не голосуй за Национальный Конгресс!» Голосуй, значит, за маоистов. Для крестьян же «что белые, что красные» — всё одно — грабители и вымогатели. На «дело партии» маоисты собирали с обывателей деньги также активно, как государственные сборщики налогов.

Простым непальцам где взять время на политические дебаты? Надо работать: в Непал пришла осень. Крестьяне на полях обмолачивали зерно, и бродячие стога сена на тонких смуглых ножках разбредались по своим немудреным хозяйствам.

Мы крутили педали, а сельские дети весело кричали нам по-английски: «Hello! Pen!», «Hello! Chocolate!» Дай им, дескать, подарок — шариковую ручку или шоколадку. Мы эту игру уже знали и кричали в ответ: «Hello! Chicken!», «Hello! Horse!» Но цыплёнка или лошадь нам почему-то никто не подарил.

Очередной городок на нашем пути, Горкха, вполне оправдал свое название. Полдня мы потратили на подъем в горку. Ноги устали, а впрочем, ничего особенного. После Тибета любая гора казалась обычным холмом. К Непалу мы стали похожи на спортсменов. Бедра и икры бугрились так, что ноги еле влезали в штаны. Впору выступать на соревнованиях культуристов.

Из тех самых мест, по которым мы ехали, вышла последняя правящая династия Непала — династия Шахов. Горкхи или гуркхи были прирожденными воинами, как спартанцы в Древней Греции. Кривые гуркхские ножи до сих пор находятся на вооружении в непальской армии, а их дешёвые копии продают туристам в сувенирных лавках.

Гуркхи пришли к власти, сменив короля Джайя Пракеша. Ему не помогло даже заступничество живой богини Кумари. Говорят, жрецы сами открыли ворота города, когда к Катманду подошёл воинственный гуркхский князь Притви Нарайян Шах. Гуркх успел на церемонию ежегодного благословления раньше действующего короля. Божественная девочка Кумари поставила метку на лоб совсем другому бородатому дяде, и Джайя Пракеш Малла сдался без боя.

Утром нас разбудили звуки труб. Город праздновал день рождения Сатьи Саи Бабы, индийского святого, ещё одного Живого Бога, совершавшего, как утверждали его сторонники, чудеса исцеления и материализации предметов. Возле лавок и жилых домов были выставлены портреты Саи Бабы, украшенные цветочными гирляндами. На снимках святой был курчав, черноволос и похож на негритянского поп-певца 70-х годов. Рядом на тротуаре стояли изображения предыдущего Саи Бабы, по имени Ширди, добродушного белобородого дедушки в бандане. А рядом картинки с Буддой. Среднего непальца окружает так много богов и святых, что понять, кому именно стоит молиться, решительно невозможно. Поэтому в Непале на всякий случай привечают всех божеств, чтобы кого-нибудь не обидеть.

К старому королевскому дворцу вела наверх длинная лестница. Мы пристегнули у её основания велосипеды и поднялись по ступеням.

У входа висела грозная табличка: «на территорию дворца запрещено входить с фотоаппаратом и в кожаной обуви». За исполнением этого правила следили военные в пятнистой униформе и высоких кожаных ботинках.

Перед дворцом находился небольшой шиваитский храм с торчащими трезубцами, символами бога Шивы. Верующие по очереди заходили внутрь и громко били в подвешенный колокол, на радость божественному пантеону.

На лестнице у храма двое аскетов-садху забили трубочку, и по округе потянулся сладковатый запах чараса. Чарас — это смола конопли, то есть гашиш. Считается, что сам грозный бог-разрушитель Шива любил засмолить косячок-другой. Его называют Господь Чараса. Садху полагают, что крепко затянувшись, можно увидеть мир глазами бога.

Убедившись, что больше ничего интересного наверху нет, мы начали спускаться. Навстречу по лестнице неторопливо шёл бородатый садху в белом балахоне и с раскрашенным лбом. Юра насмешливо закричал ему:

― Иди скорей, там уже чарас курят без тебя!

Чарас? — услышал садху знакомое слово, немного помешкал, потом сунул руку в холщовый мешок и выудил оттуда коричневую плитку — дескать, угощайтесь. Но мы отказались от подношения и поспешили дальше. Вряд ли это хорошая идея для простого смертного, пытаться увидеть мир глазами Шивы.



Летающая Покхара

Бизнесмены города Покхара любят объединяться в ассоциации. Владельцы интернет-кафе, лодочники, продавцы чая вступают в сговор с целью завысить цены для иностранных туристов. После столицы этот город — второй по популярности в Непале. Это стартовая площадка для отправления в пеший поход к подножью Гималаев. Отсюда же недалеко до знаменитых Национальных парков Читван и Бардия. Кроме прочего, Покхара ещё и туристическая ловушка: вредные ассоциации пьют из туристов кровь не хуже москитов.

Зато здесь красивые горы — гряда вершин Аннапурны и чудесное озеро Фева, по которому можно плавать на разноцветных лодках, и потрясающее небо, тоже доступное для искателей приключений. В небе над Покхарой вместе с клекочущими орлами летают русские ультралайты, крошечные двухместные самолетики. Непальский авиационный клуб — детище Натальи Шресты, бывшей «совгражданки», вышедшей замуж за непальца и живущей в этих местах более тридцати лет.

Когда я приехала сюда, в стране ещё не было телевидения, и даже для покупки радио требовалась специальная лицензия, — рассказала Наталья.

Теперь она главная в Непале по малой авиации. И всегда готова прокатить бывших сограждан над Гималаями.

С высоты птичьего полёта открывается невероятный вид на водопады, ледники, горы и большую буддистскую ступу, построенную японцами. Ультралайты без пассажиров не простаивают, на их счету более 4 тысяч полетов. Русские пилоты берут на борт любого в возрасте от 9 до 99 лет, кто достаточно смел для этого.

Индийцы отправляют в полёт сначала детей, потом женщин, а сами решаются не всегда — страшновато, — поделился опытом Александр Максимов, механик-пилот из Кисловодска. В Покхару он приехал 7 лет назад, не зная языка. Выучил английский здесь и теперь переговаривается с диспетчерской службой аэропорта с сильным непальским акцентом.

Среди самых именитых пассажиров авиаклуба были и непальские принцессы, и победительницы международных конкурсов красоты. Но больше всего здесь любят вспоминать историю про непальского дедушку. Несколько лет он смотрел на сверкающих механических стрекоз, появляющихся в небе над небольшой деревней в горах. Потом решился направиться в Покхару. Вся деревня собирала смельчака в дорогу: кто-то дал сапоги, кто-то — новую куртку. Старик принёс все свои накопления: 1000 рупий по одной монете, всё боялся, что не хватит. А русские прокатили непальского дедушку бесплатно.

Повезло и нам: мы пролетели над горами тоже. Правда, по очереди. Кабинка ультралайта крошечная — влезает только пилот и один пассажир. Внутри сидишь и не понимаешь, как эта штука летит и не падает. А рядом другие такие же летят. И ещё птицы. Жутко и здорово одновременно.



Родина Будды

Мы повернули на юг, к одному из самых священных мест на земле — посёлку Лумбини. Здесь около двух с половиной тысяч лет назад родился принц Сидхартха Гаутама из клана Шакья, основавший религиозное учение — буддизм.

В центре Лумбини стоит каменный столб. Его установил в III веке до н. э. индийский император Ашока и на языке пали написал, что на этом самом месте родился Будда, в связи с чем все местные жители освобождаются от налогов. Местные жители столбу обрадовались и с царём спорить не стали. Кстати, именно благодаря стараниям Ашоки буддизм распространился по Азии. Если бы не царь, то, возможно, о появлении нового религиозного учения люди бы так и не узнали.

Впоследствии история рождения Великого Учителя обросла подробностями: вот тот самый пруд, в котором купалась Майя-деви, мать царевича, незадолго перед родами. А вот отпечаток ноги маленького Будды. След на камне не по-младенчески большой и, как говорят, был вырезан специально по указу царя Ашоки. Но паломники на всякий случай молятся и отпечатку. Он находится на «том самом месте», где родился царевич, посреди древних руин, оставшихся от царского дворца. Сверху построен павильон, не слишком элегантный, зато защищающий святыню от дождя и других природных явлений. Раньше на крышу павильона можно было подняться по лестнице и полюбоваться живописными видами. Но сейчас вход на лестницу закрыт — в Лумбини решили, что ноги паломников не должны быть выше святынь.

На въезде в посёлок выставлен щит с пятью священными заповедями буддизма Панча Сила:

не убивай;

не бери то, что тебе не принадлежит;

не искажай факты;

воздержись от чувственных удовольствий;

воздержись от алкоголя и наркотиков.

Напоминает ветхозаветные заповеди. Правда, лишать жизни запрещается не только человека, но любое живое существо. Отсюда и принятое у буддистов вегетарианство. Ортодоксы стараются не губить даже растения, питаются упавшими плодами и орехами. С другой стороны, тибетские буддисты едят мясо и не переживают. Если ограничиться одной ячменной мукой, то в холодных горах не только просветления не достигнешь, но даже из дома во двор не выйдешь — сил не будет.

Буддисты со всего мира построили в Лумбини свои монастыри и храмы. План посёлка придумал японский архитектор Кензо Танге. На западной стороне находятся монастыри стран, исповедующих махаяну, «Большую колесницу» — поздний буддизм с демонами и бодхисаттвами — мистическими полубогами, из сострадания помогающими смертным достичь нирваны. На востоке расположились храмы теравады — «Учения древних» — старейшей ветви буддизма, отрицающей наличие богов и скорее относящейся к философии, чем к религии.

Любопытно было сравнить монастыри разных стран. В китайском храме перед статуей Будды висели часы, чтобы медитирующие не забывали о времени и не задерживались подолгу. У стены стояли барабан и колокол, а рядом табличка: «Просьба не бить». Тут китайский буддизм отличается от тибетского: в Тибете, наоборот, следует медитировать подольше, а в колокол ударить посильнее, чтобы своей набожностью порадовать духов.

Мы сами разместились в корейском монастыре. Там даже кормили паломников, причём бесплатно. В меню была острая квашеная капуста кимчи и прочие вкусные штуки. Вечером мы пошли на сеанс медитации. Нужно было сидеть на полу на коленях. Так сидели все собравшиеся корейцы, но у меня с непривычки заболели ноги, и я сел по-турецки. Монахи били в тяжёлый колокол, так что низкий вибрирующий звук тянулся несколько минут. Вместе со звуком, казалось, вибрировал и я сам. Собравшиеся повибрировали полчаса, избавились от негативных мыслей и очищенные вернулись к своим делам.

Ворота бирманского буддистского центра были наглухо закрыты. За высоким забором молча и сосредоточенно ходили иностранцы, медленно переступая с ноги на ногу.

― Это они медитируют на ходу! — заметил Юра. — Я тоже так раньше пробовал — в Малайзии.

Суть ходячей медитации в том, чтобы научиться двигаться не автоматически, а осознанно, успокоить ум и почувствовать себя в настоящем моменте. Мы уже третий месяц практиковали свою медитацию — велосипедную. Крутишь педали — левая нога, правая нога — и ни о чем не думаешь, просто живёшь движением.

В бирманский центр нам попасть не удалось, поэтому мы пошли дальше — к японской ступе. Японцы соорудили высокую белую ступу-дагобу, чья задача распространять флюиды мира на весь мир. Некоторое время мы ходили вокруг, пытаясь ощутить эти флюиды — в эпицентре их энергия должна быть выше! Но ничего не ощутили, видимо, были не готовы.

В Лумбини даже немцы построили собственную ступу. Ступа Фонда Тары была построена на тибетский манер и разрисована изнутри богами и демонами. В центре зала стоял трон, на котором восседал Далай-лама, правда, лишь в виде портрета.



Боевая машина джунглей

Из Лумбини мы покатили на запад, вдоль индийской границы. Повсюду лежал асфальт, и трудностей мы не испытывали. Даже велосипеды не капризничали и не ломались.

Дорога привела нас в Национальный парк Бардия. Здесь водилась редкая порода азиатских носорогов. Эти места совсем не напоминали север страны. Вместо заснеженных вершин — леса и рисовые поля. Буйволы тянули широкие деревянные повозки или связанные друг с другом ходили вокруг вбитого в землю столба — обмолачивали копытами зерно.

Юг Непала когда-то был частью Индии. А сейчас индийцы и непальцы ездят друг к другу в гости без виз. Даже индийские рупии принимают наравне с непальскими.

В 1919 году на месте Бардии были королевские охотничьи угодья. Позже им присвоили статус Национального парка, и сейчас здесь проживают дикие слоны, тигры, олени и около шестидесяти носорогов. Парк изредка посещают туристы, и половина доходов от туризма идёт на нужды жителей окрестных деревень.

Из-за проблем с маоистами многие гостиницы были закрыты, а прямо на территории парка разбили военную базу. Мы поселились в небольшом пустом коттедже напротив входа в парк. Хозяин заведения, бывший егерь Кхадка Бахадур, проработал в парке больше 20 лет. Потом вышел на пенсию и занялся бизнесом. Но отельчик переживал не лучшие времена. В Бардии мы были единственными гостями. Волнения в стране и постоянное блокирование дорог сократили когда-то полноводный поток туристов до умирающего ручейка. Может, это и к лучшему — диким зверям спокойнее.

Ночью в сад нашего отеля пришли пятнистые олени, чтобы пощипать цветочные клумбы. Услышав шум, я выглянул в окно: в двух метрах от меня стоял шикарный рогатый самец и смотрел мне в глаза. Но появление в окне моей растрёпанной головы испугало оленей, и стадо молниеносно покинуло сад, без труда перемахнув через полутораметровый забор.

На следующий день мы познакомились с носорогом. У этой одиноко бродящей по улицам 12-летней бронемашины было и имя — Бикрам. Когда-то его совсем маленького вместе с сестрой обнаружили егеря Национального парка Читван. По какой причине осиротели крошечные носорожки, неизвестно. Возможно, постарались браконьеры — рог носорога используется в китайской медицине и стоит баснословных денег. Егеря спасли малышей и, когда те немного подросли, отвезли их в джунгли. Но привыкшие к людям носороги вернулись обратно. Животных отвозили снова и снова, но они всякий раз возвращались. Тогда из Читвана носорогов перевезли в Бардию, полагая, что в новом месте звери не смогут сориентироваться и останутся в джунглях. Девочка действительно осталась в лесу. Бикрам же нашел путь к людям ― на этот раз к егерям Бардии. То ли не ужился с дикими носорогами, то ли не мыслил своей жизни без двуногих. Теперь он разгуливал по округе, вытаптывая огороды. Местные жители ругались и прогоняли его, а детишки ездили на огромном звере верхом, как на лошадке.

Бикрам любил заходить на территорию военной части и попрошайничать возле кухни. Военное командование было в отчаянии: всякий раз зверь проламывал тройную линию заграждений и уверенно топал к столовой, а связки колючей проволоки и вывернутые из земли столбы волочились за ним следом. Единственное спасение от носорога — обнести базу противотанковыми надолбами.

Егерь Бахадур рассказал, что дикие слоны и носороги часто приходят из Индии. Идут по дорогам или через деревни. Тигры тоже пересекают границу, но всегда крадутся через джунгли. Слоны, носороги и тигры друг на друга не нападают, а вот на людей — могут. Каждый год погибает кто-либо из крестьян, занимающихся в парке браконьерством или нелегальной рубкой леса.

― Если на вас бросается носорог, надо забраться на дерево и отпугнуть зверя криками, — советовал Бахадур. — Носорог слышит хорошо, а видит плохо и вверх смотреть не может. Он подумает, что это опасный зверь, выше него ростом, и уйдет прочь.

Носорог немного глуповат, зато толстокож — всё ему нипочем. Раньше непальские воины из шкур носорогов делали щиты и доспехи, прекрасно защищающие от стрел и даже от пуль первых кремневых ружей.

Другое дело слон — умнейший зверь. Для защиты от диких зверей на границе джунглей ставят столбы с электрическим проводом. Напряжение не очень высокое — 12 вольт, но животным не нравится. Слоны же научились аккуратно, не касаясь провода, выдёргивать хоботом столбы из земли и после этого проходить. Если же дикий слон решил на вас напасть — бросьте ему куртку. Слон любопытен, пока будет играть с курткой, вы успеете убежать.

Что касается тигра, то он на людей не нападает, боится. Исключение — старый, больной или раненый зверь. Он уже физически не может охотиться на резвых парнокопытных и тогда ищет добычу полегче. Однажды попробовав человечину, тигр начинает целенаправленно охотиться на людей. Появление тигра-людоеда вызывает ужас в деревне. Всё мужское население вооружается и начинает облаву до тех пор, пока с полосатым убийцей не будет покончено.

Жаль, что в такое замечательное место, как Бардия, так сложно добираться! Дорога туда не из легких да ещё периодически блокируется местными жителями. Мы были на велосипедах и дорожные баррикады объезжали по лесу, а что делать туристическим автобусам?

В первый затор мы попали ещё на пути к Бардии. Автобус задавил человека из деревни, и все её жители вышли на трассу, чтобы потребовать от транспортной компании компенсацию семье, оставшейся без кормильца. Движение по единственной южной магистрали было остановлено на несколько дней.

Неподалеку от индийской границы мы наткнулись на ещё большую пробку. Проезжая часть намертво была завалена камнями и ветками. Возмущённые люди толпились вокруг и не давали водителям разобрать баррикаду. Одна из женщин, увидев фотоаппарат в моих руках, бросилась к нам и куда-то потянула.

― Журналисты? Пойдём, пойдём!

С некоторым сомнением мы последовали за ней по тропинке через лес. С нами увязалось ещё несколько человек. Они наперебой что-то объясняли, но мы не могли их понять. Всё стало ясно, когда мы вышли на опушку леса. Там дымились остовы сгоревших избушек и сараев, а по пепелищу недоуменно бродили оставшиеся без жилья коровы и курицы.

― Смотри-смотри! Мой дом! Моя одежда! — причитала женщина, показывая нам обрушенные стены и обугленные тряпки.

Это поселение было незаконным, лес относился к заповеднику. Но выгнать отсюда людей было практически невозможно. Поэтому правительственные рейнджеры пришли ночью и подожгли посёлок. Теперь жители пострадавшей деревни протестовали против подобных методов переговоров. В конце концов, им всё равно некуда деваться, и законно или нет, они вновь построят свои хижины на том же самом месте.

Я снимал руины посёлка, а женщина подсказывала мне:

― Рубашка сына была. Теперь дыра, смотри. Делай фото! Вот коза моя. Где ей жить? Где мне жить? Делай фото! Потом в журнал пиши! В газету пиши!

Выбравшись из лесного посёлка, мы вернулись на дорогу. До границы осталось недолго. Повсюду играла индийская музыка, на брызговиках встречных велосипедов были приклеены фотографии звезд Болливуда, а к багажному отделению на крыше проезжающего мимо автобуса прицеплена живая мартышка на цепочке. Начинался новый этап нашего пути. Намасте, Индия!



По священным местам

Декабрь завалил горные перевалы снегом, и продолжать путешествие было рискованно. Мы отправились на зимовку на юг — в индийский штат Гоа. Там можно было временно устроиться работать туристическими гидами. С наступлением весны, я планировал вернуться в Гималаи, чтобы закончить маршрут. Юра ехать отказался, решил поработать в Гоа ещё, пока не закончился туристический сезон. И я поехал на север один.

Почистил велосипед от грязи и коррозии, смазал маслом и на гремящем индийском поезде отправился в Дели. Велосипед в чехле прятался от контролеров под лавкой, потеснив пухлые баулы моих соседей. Вообще-то двухколесные транспортные средства положено сдавать в багажный вагон. Но мне было удобнее и спокойнее, чтобы велосипед ехал со мной.

― Чай-чай-чай! Копи-копи-копи! — голосили разносчики горячих напитков. Имя им легион. Но светло-коричневую бурду, которую они наливали в пластиковый стаканчик, пить было решительно невозможно.

В Дели я зашел на велорынок, чтобы купить запасной комплект спиц и пару камер. Продавец вручил мне заодно и грушу-клаксон — пригодится.

Подготовившись таким образом к горным приключениям, я сел на электричку и поехал в Чандигарх. Оттуда ещё пара дней пути на велосипеде, и я оказался в Шимле, бывшей летней столице Британской Индии, а ныне главном городе штата Химачал Прадеш.



Обезьянья мафия

Степенностью и некоторой чопорностью своей жизни Шимла чем-то напоминала Соединённое Королевство. Законы здесь устанавливали пешеходы, отвоевавшие у автомобилей исторический центр города. Лишь для пожарных машин было сделано исключение — они ночевали прямо перед зданием муниципалитета. Из центра удобнее нестись на пожар в любой конец города.

Главная пешеходная зона города, её Арбат и Бродвей, называлась Молл. Здесь были расположены шикарные магазины и рестораны. Параллельно, но ниже ярусом — город построен на склоне холма — тянулся Нижний Базар, так называемый «Молл для бедных». Здесь и не пахло британским благообразием: привычная Индия с носильщиками-кули, дешёвыми лавками и священными коровами, подъедающими с асфальта разбросанную апельсиновую кожуру. Гуляющий по городу праздный турист мог и не догадаться о существовании Нижнего Базара. Да и обитатели последнего редко выбирались наверх. Город был спланирован так, будто жил в двух непересекающихся измерениях.

По количеству диких обезьян, проживающих в городе, Шимла не уступала Бразилии. Их было «много-много». Вы когда-нибудь видели обезьяну, сидящую на ёлке? Здесь это обычная картина. Местные макаки и лангуры были крупнее и мохнатее своих собратьев с юга Индии. Они ловко прыгали по деревьям и карнизам колониальных строений, а изредка нападали на людей. Шимлинцы обезьян побаивались. В городе ходили слухи, будто в прошлом году приматы порвали на куски мотоциклиста. Бедняга остановился, чтобы убрать с проезжей части труп макаки. А сородичи погибшей решили, что человек виновен в её смерти, набросились стаей, ну и… с дороги пришлось убирать мотоциклиста.

Я познакомился с местным жителем, владельцем отеля, в котором остановился. Его звали Акил, он был из браминской семьи. Ещё совсем молодой, а уже свой собственный отель! Акил вызвался показать мне достопримечательности города. Пока мы гуляли, он рассказывал страшные истории и инструктировал, как себя вести при встрече с обезьянами.

― Макаки терроризируют весь город, отнимают у людей еду, — жаловался Акил. — К счастью, они пока не догадались отбирать деньги, чтобы покупать еду в супермаркетах!

Неожиданно из кустов нам наперерез вышел здоровенный самец макаки. Он неторопливо приблизился к моему спутнику и обнюхал его.

― Главное — не шевелиться. Тогда он ничего не сделает, — прошептал Акил, подняв руки вверх и пытаясь излучать миролюбие. Обезьяна ощупала его карманы и, ничего не найдя, направилась ко мне развязной походкой тюремного надзирателя.

― А ну пошел отсюда! — закричал я на обезьяну и замахнулся кулаком. Макака испуганно удрала в кусты. В моём кармане лежала шоколадка, которую я собирался съесть сам.



Жертвенный паук

За пределами химачальской столицы начались настоящие Гималаи. Узкая дорога вилась вдоль бурного и мутного Сутлежа, пытаясь повторять его контуры. Вверх и вниз, влево и вправо. Этаким зигзагом я въехал в Киннаур — восточную провинцию штата Химачал Прадеш.

Традиционно Киннаур был связан с Тибетом сильнее, чем с Индией. После раздела Индии и ухудшения индо-китайских отношений Киннаур оказался частично изолирован. Что в итоге было не так плохо, поскольку местные жители сохранили свою самобытность и традиции. Древние индийские тексты называли жителей Киннаура, киннеров, полубогами. И даже сами боги, согласно легендам, выбрали эти места для своего проживания.

Одно из священных мест Киннаура — храм Бхимакали Джи в Сарахане. Говорят, раньше здесь совершали человеческие жертвоприношения. Бхимакали — это Дурга, жена Шивы. В Индии, если вам встречается неизвестное женское божество, это наверняка Дурга. Или Кали, или Парвати… У этой богини сотни разных имен. И олицетворяет она шакти — женскую энергию, созидательную или разрушительную. Сарахан — одно из 51 священных мест силы, разбросанных по стране. В нынешней Индии слово «шакти» обозначает любую энергию. Простая электрическая розетка — тоже шакти.

Войти в храм Бхимакали Джи можно лишь босиком и в оранжевой пилотке, которая выдается на входе. Оранжевый — священный цвет. Обереги на стене храма — не привычные перцы чили и лимончики, защищающие от сглаза простых индусов, а апельсин и горные травы. Пышно одетая Бхимакали восседает на втором этаже башни как большая мама в окружении «детей» — прочих богов индуистского пантеона. Во дворе храма сушится белье и бродит часовой с винтовкой. Следит, чтобы ни один злоумышленник не проник в священное место без оранжевой пилотки.

Раньше местной богине Кали приносили человеческие жертвы. Потом времена изменились, и людей заменили животными. Сейчас в Индии нравы еще более вегетарианские — уже и животное просто так не зарежешь. Но богиня смерти всё так же требует подношений! Говорят, теперь на алтарь кладут жертвенного паука. Уж не знаю, режут ли его зазубренным и ржавым от крови кинжалом или расплющивают обычным тапком.

Я решил сделать небольшую вылазку из Сарахана и посетить живописные близлежащие деревни. Цветущие яблони, заснеженные горы и черепичные крыши киннаурских домов навевали мысли о средневековой Японии. Только вместо самураев здесь ходили смуглые люди в круглых шапочках-топи с зелёными и красными отворотами.

В деревне Рангори появление иностранца вызвало фурор. Местные жители рассматривали меня издалека, но подойти не решались. Двое мальчиков о чём-то долго шептались, потом один, набравшись смелости, подошёл и спросил на английском:

― Что это у тебя в руках?

― Фотоаппарат, — ответил я.

― Ну, вот я же говорил, фотоаппарат! — обратился он к приятелю. — А ты: «Таких больших не бывает»!



Яблочное вино и пирог боли

Я углублялся всё дальше на восток по горной дороге. Она была не шире трёх метров. С одной стороны вертикальная стена, с другой — глубокая пропасть. Ни разметки, ни ограждений. Кое-где отсутствовал и асфальт.

Меня с ревом обогнал автобус, у которого на лобовом стекле было написано по-английски: «О, Боже, спаси меня!» А рядом: «Бог — это всё». И на бампере изображение демона для защиты от злых сил. Я вжался в каменную стену. Внизу, в пропасти, уже лежали разбитые автобусы и грузовики, а возможно, и велосипеды.

Но вот, после крутого подъема наступила передышка — деревня Кальпа. Это одна из самых красивых деревень Киннаура. Отсюда открывался ослепительный вид на горную гряду и местную святыню Киннер Кайлас. Считается, что семидневный поход вокруг Киннер Кайласа, называющийся парикрама, исправляет карму паломника и очищает от грехов. Эта гора — обитель бога Шивы с семьей. У Шивы есть и другая недвижимость: гора Кайлас в Тибете, ещё один Кайлас на западе Химачал Прадеш и сеть храмов по всей Индии. И ещё по мелочи: миллионы каменных лингамов, использующихся для связи с богом, вроде односторонних телефонов.

На склоне горы рядом с самой вершиной возвышается 26-метровый лингам, фаллический символ. Длинная каменная пластина, чудом удерживающаяся на узкой и острой грани. Лингам — символ Шивы и объект поклонения. Прежде чем отправиться в парикраму паломники могут остановиться на пару дней в местной гостинице и насладиться видами. Одна из гостиниц так и называется «Shivling view», то есть «Вид на лингам Шивы».

Из Кальпы я поехал на юг, в долину Сангла и одноименную деревню. Остановился на ночлег в гостинице на холме. При заселении случилась неловкость. Свободной оставалась лишь одна двухместная комната. Я уже было договорился, что возьму её, как вдруг в отель ворвалась иностранка. Молодая немка, по имени Рут. Высокая, крепкая, жизнерадостная — как с картинки 30-х годов про идеальных немок. Она путешествовала по северу Индии автостопом. У неё было мало денег, много времени и большой рюкзак. Она тоже хотела куда-нибудь поселиться, а кроме этой гостиницы других мест в деревне не было. Мы решили, что разделим двухместный номер пополам. Разве мы не путешественники? Потеснимся.

Кажется, мы были единственными иностранцами в деревне, и, после того как мы занесли сумки в комнату, я предложил немке отправиться на пешую прогулку по окрестностям.

Возможно, виной тому была пасмурная погода и туман, но Сангла показалась странной деревней, будто с чёрно-белой фотографии. Она могла бы выглядеть даже угрюмо, если бы не цветущие яблочные деревья, вносящие разнообразие в окружающие пейзажи.

Ярким пятном смотрелся буддистский монастырь школы Ньингмапа, расположенный в центре деревни. На его ступенях сидел монах, пел мантры и перебирал в руках амулеты. Местная бабушка в полосатом переднике крутила гигантский молитвенный барабан. Крутила с такой силой, что казалось, ещё чуть-чуть и тяжёлый барабан сорвётся с оси и улетит в небо со всеми своими молитвами.

В деревне Камру, расположенной рядом, возвышалась грозная башня 300-летнего монастыря Комукадеви, одной из ипостасей Дурги. Массивную дверь открыл молодой парень в шапке с надписью «Nice», что на английском означает «хороший», «славный». Наверное, имелась ввиду известная марка спортивной одежды, ошибка была лишь в одной букве. Но по мне, так даже лучше.

Парень указал нам на висящую над входом табличку:

Запрещено входить в обуви;

Запрещено входить без шапки и пояса;

Женщинам запрещено входить во время месячных.

― Как же они это проверяют? — удивилась Рут последнему пункту. Но Nice не проверял. Он просто выдал нам шапки и узкие красные пояса, которые мы повязали поверх курток.

В каждом индийском храме свои правила. В одних местах нужно разуваться, в других можно входить в обуви. В одних нужен головной убор, в других — нет. Где-то мужчин заставляют снимать рубашку, а вместо штанов повязывать юбку-дхоти. Где-то женщин пускают только в сари. Правила разные, а религия та же — индуизм. Хотя есть мнение, будто индуизм — это не религия, а система мировоззрения. Индуизм сильно отличается от европейских религий. Это в Европе могли ломать копья на тему, какая из религий истинная. Могли убивать ради веры, сжигать еретиков на кострах. В индуизме подход иной: понятие ереси здесь не существует. Разнообразные боги, в которых верили местные племена, стали считаться воплощениями главных индуистских богов. Поэтому не было нужды рушить идолов, перестраивать храмы, менять ритуалы. В Индии считают: Бог един, но форм у него бесконечно много, и пути, ведущие к Нему, различны.

Дурга бывает двурукой, многорукой, чёрной, золотой или даже в виде бесформенного камня. Она может сидеть на тигре или льве, быть доброй или злой, танцевать или размахивать копьем. Может принимать в качестве подношения кровь или молоко. Даже само её имя может быть не Дурга, а любое другое. Что не мешает ей быть всё той же богиней-матерью, женой Шивы-разрушителя.

В святилище Комукадеви-Дурги находилась статуэтка, украшенная перемигивающимися электрическими гирляндами.

А со стены храма открывался вид на дамбу электростанции. Точнее, это Nice рассказал нам про дамбу. Мы же в наступивших сумерках видели лишь зажигающиеся повсюду огни и заснеженную горную цепь.

Вечером мы вернулись в гостиницу.

― Давай купим бутылку яблочного вина? — предложила Рут. — Здесь в Гималаях растет много яблок, и местные жители делают чудесное вино! Я пробовала его однажды.

Мы спустились с холма на главную деревенскую улицу и направились к продуктовой лавке.

― Яблочное вино?! — притворно удивился торговец. — Что вы! Откуда?!.. — и тихо добавил. — Обычно я не торгую, но для вас… только никому не говорите!

Он протянул нам нечто продолговатое, завернутое в газету. Мы вернулись в гостиницу и обнаружили в свёртке бутыль с крепчайшим самогоном, пахнущим скорее не яблоками, а человеческими грехами, отмыть которые не поможет даже очистительная парикрама.

Лишь попробовав это «вино», мы побежали в ближайшую столовую, чтобы заесть ужасный вкус во рту. В меню санглинских забегаловок были популярны блины (по-английски — pancake). Английские названия здесь писали с уморительными ошибками. Тут был и pinecake — «сосновый пирог», и pencake — «пирог из шариковой ручки». Мы выбрали соответствующий нашему состоянию paincake — «пирог боли», оказавшийся на удивление вкусным.



Я люблю Индию…

На следующий день мы отправились на запад. Рут поехала автостопом, я — на велосипеде. Договорились пересечься по дороге.

И опять передо мной мелькали дорожные картины, порой сюрреалистичные.

Чёрные стервятники рвали на куски тело павшего ослика. Оставшаяся невредимой ослиная голова укоризненно смотрела на хищников.

На узкой дороге корова удирала от грузовика. Бедняге было некуда деться, и она с резвостью горного козла вскарабкалась на практически вертикальную стену.

Мимо проехал бензовоз с надписью: «Специалисты рекомендуют не курить». Сразу за ним шёл автобус «Charas coach» («наркоавтобус»). Интересно, кого он вёз?

У притулившегося на обочине тяжёлого катка на радиаторе был нарисован священный знак «Ом». Я живо представил себе медитирующий каток: «Ом-м-м-м…» — раскатывает он по дороге свежий асфальт.

Под вечер я увидел Рут, сидящую в придорожном ресторанчике. Она о чём-то разговаривала с подвёзшим её водителем грузовика. Водитель неторопливо ломал в руках плитку гашиша. И вручил Рут половинку. Мне он захотел подарить вторую, но я от подарка отказался, и водитель, крепко покурив, уехал в темноту.

Мне было неловко оставлять Рут одну на непредсказуемой ночной дороге, поэтому мы решили поехать вместе на ночном автобусе. Сократим время в пути, а заодно переночуем в дороге, чтобы не тратиться на гостиницу. Велосипед я заброшу на крышу, где обычно сложены башни из чемоданов и тюков.

Мы коротали время, просматривая на ноутбуке Рут немецкий документальный фильм про Ладак, тибетское поселение в индийском штате Джамму и Кашмир.

Дедушка, владелец заведения, смотрел фильм вместе с нами. Он не понимал немецкую речь, но с интересом разглядывал движущиеся картинки и пил уже знакомое нам «яблочное вино». Выпив достаточно, дедушка плакал и бормотал что-то о добрых иностранцах, приехавших в его страну и сделавших такой удивительный красивый фильм. Надтреснутым голосом он затянул жалобно-патриотическую песню с припевом «Я люблю Индию, я люблю Индию…».

Было уже совсем поздно, и дедушка начал закрывать ресторанчик. Здесь не было ни дверей, ни жалюзи. Лишь груда кривых досок у входа. Дедушка пытался вставить доски в пазы, но они не подходили друг к другу и вываливались на дорогу. Виновато было «вино», да и сама технология устарела пару тысяч лет назад. Но мы находились в Индии, стране без времени. Дедушка не торопился, не экономил минуты. Рано или поздно доски оказались в пазах, и довольный хозяин ушёл спать домой.



Священная баня

В Маникаран мы прибыли на автобусе рано утром. Я полез на крышу, чтобы спустить тяжёлые сумки и велосипед. Эмансипированная Рут бросилась мне помогать.

― Зачем ты это делаешь? — удивился я. — Столько мужчин бездельничает! Молча смотрят, как ты тянешь тяжёлую сумку! Не нужно самой, лучше организуй местных жителей… Эй, ну чего смотрите, помогите девушке! — это я крикнул толпящимся вокруг зевакам. Дюжина смуглых рук тут же потянулась к рюкзаку, и он благополучно спустился на землю.

― У нас так не принято… — смущённо сказала Рут. Но видно было, что мужская забота, даже чуть запоздалая, ей приятна.

Маникаран — священное место, а есть ли в Индии другие?! Здесь в посёлке, зажатом между скалами, находятся горячие источники, обладающие целительной силой. По легенде богиня Парвати (Дурга) потеряла серёжку, и та закатилась в подземный мир к его хозяину змею Шеше. Муж богини-растеряхи Шива разозлился и открыл свой третий глаз, грозя уничтожить всё вокруг. Испугавшись, змей Шеша с шипением вернул серёжку, а заодно много других драгоценностей. Виноват ли горящий взгляд Шивы или что-то другое, но температура подземной воды здесь достигает 98 градусов. Паломники варят в бурлящем кипятке рис, хлеб и яйца, считая такую еду «прасадом», то есть благословлённой.

Храмы в Маникаране и его окрестностях примечательные. Они похожи на грибы-боровики. Основное здание — крепкая округлая ножка серого цвета, сужающаяся кверху. А вот крыша — шляпка гриба — подкачала, она как у поганки, тонкая, чёрная и с перепонками-балками.

Возле храмов с утра до вечера сидят бродячие садху. Они съезжаются в Маникаран отовсюду. Им здесь хорошо: приятно для души и тела. К услугам аскетов храмы Шивы, Вишну и Рамы с горячими бассейнами. Садху со значительным видом курят чилом, трубочку с гашишем. Проходящие мимо паломники подносят им еду и деньги. Садху принимают подношение с достоинством и кажутся вполне довольными тем, что когда-то выбрали для себя путь аскезы.

Помимо индуистов в город приезжают сикхи — индийское священное воинство, поднявшееся в средние века для защиты страны от нашествия мусульман. Сикхи приезжают на джипах и мотоциклах, украшенных оранжевыми флажками. Сикхский храм Гурдвара Сахиб вмещает до 4 тысяч паломников. Все желающие независимо от национальности и вероисповедания могут бесплатно остановиться в храме и питаться в его столовой.

Как сказано в древних текстах, Маникаран — «место паломничества, где все желания исполняются». А желание у большинства приезжих одно — поскорее окунуться в целительную горячую ванну. Можно перемещаться от храма к храму и в каждом окунаться в воду. Места купания для мужчин и женщин различны. Лишь в «парной» люди обоих полов могут находиться вместе. Так называемая «горячая пещера» в Гурдваре — сакральное место, где паломники сидят в жарком пару полностью одетыми и монотонно повторяют «Вахи-Гуру, Вахи-Гуру…», сикхскую мантру, прославляющую гуру — основателей религии.

Вместе с Рут мы вновь сняли один номер на двоих, чтобы сэкономить — да и подружились уже. Правда, снова вышла неловкость. Перепутали twin room и double room, оказались в номере с кроватью для семейных пар. Рут сообщила мне, что вообще-то у неё есть жених в Германии. Я же на это ответил, что после Кайласа вообще безгрешен, и никакая голая немка в моей постели не сможет меня сбить с духовного пути. Посмеялись и не стали менять номер. Тем более, что в остальном он оказался чудесным: с балкона открывался вид на сикхскую гурдвару и горную реку, а над рекой были натянуты верёвки с тысячами цветных флажков.

В нашей гостинице был даже собственный горячий бассейн. Поначалу мы думали, что будем купаться только в храмах. Но Рут обнаружила, что купальни для женщин там гораздо теснее и хуже, чем для мужчин. Обойдя весь город, мы вернулись в бассейн гостиницы. Там было тихо и спокойно. Ни голых бородачей в тюрбанах, ни массивных и шумных индийских дам. Лишь пар над водой. Здесь и о духовном подумать приятно.



Праздник самоистязания

Проведя пару дней в Маникаране, я обнял на прощание Рут и дальше поехал один. Мой путь лежал на север в долину Куллу. В деревне Джагатсукх, чуть не доезжая города Манали, я заметил оживление. Здесь проходил праздник Мела Чачоли.

Улицы, прилегающие к главному храму, были запружены народом. Люди покупали сладости, молочный чай и пакору, сваренные в кипящем масле овощи в тесте. Прямо на дороге был организован тир и метание колец. В качестве приза — кукла, пачка печенья или бутылка колы. Детишки катались на каруселях. Двухметровое колесо с приделанными к нему четырьмя металлическими коробами руками раскручивал усатый служитель. Всего за 5 рупий скрипящее чудовище уносило индийских детей в воздушное приключение — жутковатое, но полное веселья.

К середине дня в Джагатсукх подтянулись жители отдалённых деревень. Ради праздника женщины достали из сундуков нарядные национальные костюмы «кулви пату», а уши украсили массивными золотыми серьгами, похожими на метательные диски. Мужчины-горцы тоже в ушах носили золото, а на головах — круглые шерстяные шапки.

До начала праздничной церемонии на площади перед храмом местные жители играли в волейбол. Но тут толпа зашумела, волейбольную сетку моментально свернули, и на площадь с трубным рёвом внесли несколько ратхов — паланкинов с изображениями божеств. Паланкины принесли на руках из разных деревень. Несколько процессий объединились в одну с музыкантами, танцорами и гурами (шаманами), за которыми следовали простые селяне.

Всего на площади выставили шесть ратхов. Здесь были Вишну, Шива, его сын Картикея, солнце Гаятри, змеи Такшек и Пхали… Появление каждого паланкина сопровождалось традиционным ритуалом. Носильщики впадали в транс и начинали хаотично метаться из стороны в сторону, распугивая людей. Считается, что в такие моменты паланкином управляет бог и по его движению гур может предсказать будущее или истолковать волю небес.

Гуры были одеты в плотные рубашки с поясами. Из-под рубашек торчали худые голые ноги. Двое жрецов распустили волосы и танцевали, взявшись за руки. Затем один из них принялся хлестать себя металлической цепью, а другой — резать свои плечи и живот кинжалом, понарошку, лишь слегка проводя металлом по белой одежде. Возможно, раньше обряд был гораздо более кровавым, но сейчас это просто спектакль.

Я заметил, что у жреца с кинжалом на руке был лишний палец — дело в Индии обычное. Жрец с цепью снял с себя рубашку и некоторое время трясся в экстазе, затем пошёл по кругу, наклонившись и приставив к голове зелёную веточку. То ли изображал оленя, то ли совершал сложный друидический ритуал. Я попытался выяснить у окружающих: что он делает?

― Такая традиция! Очень старая! В Индии много традиций, — охотно объясняли мои соседи. Но понятнее не стало. Наверное, это было обряд поклонения Матери-Природе.

Собравшиеся следили за жрецами-гурами с благоговением. Наконец, магический обряд был завершён, паланкины богов выстроились в ряд и принимали подношения: деньгами, огнем или звуками. Если нет денег, можно покрутить перед божеством зажжённой масляной лампой или позвонить в колокольчик, и оно тебя увидит или услышит.

Вдруг музыканты со всех деревень заиграли вместе, и на площади появились молодые танцоры с цветочными венками на головах и завели хоровод, положив руки на плечи друг другу. Это было похоже на «паровозик», вроде тех, что стихийно образуются во время шумной вечеринки или дискотеки. Держась друг за другом, парни с венками степенно вышагивали по площади и пели народные песни. А тысячи зрителей им подпевали.



Наследники Македонского

Четырьмя годами ранее я снимался в болливудском боевике «Чарас» («Гашиш»). Мы с коллегами-артистами изображали общину странных и недружелюбных людей, производящих наркотики где-то в горах. По сценарию на нашу территорию случайно попал иностранный студент, и мы с ним жестоко расправились. Эта история была основана на реальных фактах. За последние годы в долине Куллу пропало несколько десятков иностранцев. Полагают, что эти исчезновения связаны с наркотиками. Мог ли я предположить, что вскоре сам попаду в эти края?!

Есть труднодоступное место в долине Куллу, где до недавнего времени не жаловали пришельцев. В них бросали камни, натравливали собак. Обитатели этой деревни не признают полиции и внешней власти, у них свое правительство и один из старейших действующих парламентов в мире. Они считают себя потомками солдат Александра Македонского, а жителей остального мира — грязными, неприкасаемыми. Их экономика основана на производстве картофеля и гашиша, причем со вторым продуктом индийское правительство ничего не может сделать много лет. Эта деревня, расположенная на склоне горы Чандракани на высоте 2800 метров, называется Малана, и, конечно, я направился туда.

Ночь перед походом к Малане я провел в деревушке Джари. В дешёвенькой местной гостинице один из обкурившихся постояльцев за стенкой устроил жуткий скандал. Сначала он пел мантры. Затем начал шуметь и ругаться на хинди. Потом перешёл на английский и попытался арестовать соседей по этажу, утверждая, что является агентом ФБР. И напоследок на чистом русском заревел:

― Сволочи!! Революции не боитесь?!!

Неужели соотечественник? Устав от шума, я начал прикидывать, а не спустить ли разбушевавшегося гражданина с лестницы? Но тут что-то загрохотало, и раздался звук упавшего тела — соотечественник спустился самостоятельно.

Так бывает с теми, кто увлекается одновременно эзотерикой и наркотиками. Не всякий ум выдерживает такое напряжение. В Дели мне рассказывали байку про сына высокопоставленного сотрудника не то российского посольства, не то торгового представительства. Молодой человек увлёкся духовными поисками, экспериментировал с галлюциногенами, сбежал в горы. Потом его нашли в невменяемом состоянии. Стали думать, как отправить парня на родину? Никто из посольских работников сопровождать сумасшедшего не соглашался. Нашли офицера, который не слышал об этой истории и вскоре должен был возвращаться в Россию из служебной командировки. Перед отлётом его пригласили в посольство, напоили, ну и в бессознательном состоянии погрузили в самолёт, пристегнув к нему наручниками несчастного парня. Очнулся офицер уже в воздухе. Голова болит, ничего не помнит, на руках наручники. Боже, что вчера было?! Поворачивается, а рядом с ним хихикающая физиономия с вытаращенными глазами. Говорят, кадровый офицер от ужаса потерял сознание…

Утром я оставил велосипед в гостинице, и до дамбы меня подвезли местные строители. Так называемый «маланский проект» ещё не был завершён, но именно благодаря строительству гидроэлектростанции цивилизация добралась до Маланы.

От дамбы нужно было идти пешком — всё время вверх. По дороге изредка попадались маланцы. Каждый из них, включая стариков и детей, предлагал мне приобрести наркотическую пасту. И удивлялись, когда я отказывался. Дорожка чем дальше, тем становилась круче. Приходилось лезть с камня на камень. Наверное, не одна пара ботинок нашла здесь свою смерть. Наконец, я забрался на вершину склона и вышел к деревне. Я уже слышал, что в деревне никого и ничего нельзя трогать, поэтому сразу же выяснил, где находится ближайший постоялый двор, и направился туда.

Дуни, хозяин гостиницы «Рама», жил здесь пять лет и хорошо знал странные местные обычаи. Сам он был родом из деревни Чоуки, что в 20 километрах ниже по дороге. В Малане Дуни купил заброшенный дом на отшибе и сдавал комнаты туристам. Его дети на новом месте освоились быстро и уже свободно говорили на местном наречии канаши. Я тоже выучил одно слово: «далан», что означает «привет».

Дуни был добрым человеком. Он угостил меня картошкой, а заодно протянул жестяную банку с тёмными катышками гашиша:

― Угощайся!

― Нет, спасибо. Я против наркомании, — сказал я.

Дуни, неторопливо выпустил из трубки клубы сладковатого дыма, и одобрительно покачал головой:

― Я сам не люблю наркоманов…

Хозяин гостиницы полностью поддерживал индийское правительство, годами сражающееся с маланской наркогидрой. В 1992 году в эти места прибыл отряд из трёхсот полицейских с косами для уничтожения посадок конопли. Полицейские выкосили запретные посадки и сожгли урожай (то-то дыма было, наверное!), а маланцам строго запретили выращивать наркотики, порекомендовав вместо этого развивать туризм. С тех пор жители деревни камни в чужаков не кидают. В Малане даже появилось три постоялых двора, открытых жителями соседних деревень. Однако непросто развивать туризм в месте, где приезжего окружает паутина запретов. Людей трогать нельзя, в помещения заходить нельзя, касаться стен домов или крупных камней на дороге — запрещено, что уж говорить про прикосновение к местному храму! За любое касание пришелец обязан заплатить штраф 1000 рупий. На эти деньги покупают овцу и приносят в жертву, чтобы очистить нанесённое деревне осквернение. Поэтому для большинства туристов единственной причиной посетить Малану остаётся покупка чараса. Процесс товарообмена проходит в маланском стиле — покупатель кладёт на землю деньги, а продавец их подбирает и кладёт на то же место товар. Передавать что-либо из рук в руки нельзя.

Всё население Маланы, вне зависимости от пола и возраста, употребляет наркотические смеси. Каждый год правительственные полицейские навещают деревню, и тогда местные жители сдвигают посадки конопли дальше в горы и в лес. Но выгодный бизнес не бросают.

Ещё одна категория людей, интересующихся странной деревней — учёные: историки, социологи, лингвисты. Маланцы ведут родословную от македонцев. Внешне деревня не сильно отличается от обычных поселений в Химачал Прадеш: те же брусчатые дома с крышами из каменных пластин, та же одежда и круглые шапки-топи у жителей. И всё же чувствуется, что место особенное.

Общественный строй Маланы — теократическая демократия. 125 домов деревни поделены на 4 избирательных участка. От этих участков избираются 8 временных представителей в верхнюю палату сельского парламента. Три других члена верхней палаты — постоянные. Это жрецы бога Джамлу. Главы всех семей образуют нижнюю палату. Последняя собирается в том случае, если обсуждаемый вопрос сложен, и верхней палате не удается решить его самостоятельно. Что бы не произошло в деревне, обращаться к индийской полиции или внешней власти запрещено, за это штраф —1000 рупий.

Сама деревня производила впечатление спокойного и несколько сонного места. Мужчины отдыхали, покуривая трубочки. Женщины пахали грядки «по-македонски» — сразу двумя тяпками. На большом камне сидели несколько маланцев, среди них дедушка с клубком шерсти и веретеном.

Я показал камеру — можно сфотографировать? Дедушка кивнул в знак согласия. Для лучшего ракурса я облокотился на камень, но как раз этого делать и не стоило. Начался переполох, селяне как ошпаренные вскочили со своих мест и негодующе загалдели. Я быстро отскочил в сторону. Забыл, что все камни в деревне тоже неприкасаемые! Быстро ретировался, пока не заставили платить штраф.

На центральной площади Маланы стояла параболическая антенна. И сюда добралось телевидение! Напротив была школа, где дети постигали азы хинди и английского, заполняя разлинованные тетрадки аккуратными рядами закорючек. При виде меня они бросили занятия и зашумели:

Фоту! Фоту! Фотупикчур!

Всем индийским детишкам нравится фотографироваться. Одна девочка застенчиво попросила у меня шоколад. Сладостей в карманах не было, зато я нашёл пакетик с орешками. Протянул девочке, но она показала жестами: «кидай». Подкинул пакетик вверх, и девочка его поймала.

Какое-то время я бродил по узким деревенским дорожкам, прижав руки к бокам. Каждый встречный предостерегающе бросал мне:

― Не трогать! Не касаться! Штраф 1000 рупий.

Думаете, это просто — ничего не касаться?! Скоро я начал чувствовать себя неуклюжим слоном в посудной лавке. Даже предпочёл вернуться в свою гостиницу на отшибе. Там можно было касаться чего угодно — и это такое счастье!

Вечером в Малане начались танцы. Под барабанный бой, взявшись за руки, молодые люди вышагивали вокруг костра. Танец напоминал одновременно хороводы долины Куллу и греческий сиртаки.

На склоне противоположной горы мерцали яркие цепочки огоньков.

― Что это? — спросил я у стоящих рядом ребят.

― Охотники, — ухмыльнулись они в ответ.

― Хм… А может земледельцы? Коноплю сажают?

― Может и так. Но это не наши, а непальцы, — ответили они, хитро прищурившись.

Мне маланцы не верили, когда говорил, что не курю гашиш. Переспрашивали, уточняли и предлагали продать свой товар со скидкой, как некурящему.

― Ты, это… ночью один не гуляй, — хмуро посоветовали парни. — В наших местах водятся ракшасы-призраки. Хватают любопытных иностранцев и утаскивают в потусторонний мир…

С охраняющими коноплю ракшасами я связываться не собирался и потому вернулся ночевать в гостиницу.

С утра отчего-то разболелось горло. Я пошёл в местный медпункт — он был открыт для всех, даже для чужаков. Доктор не стал ко мне прикасаться, а просто выдал пару пилюль и записал моё имя в журнал посещений. В колонке «подпись» красовались росчерки предыдущих пациентов. Но в половине случаев вместо подписей стояли отпечатки пальцев — многие жители деревни были неграмотны.

Забрав вещи из гостиницы, я пошёл в сторону выхода из посёлка. На окраине Маланы мне навстречу шёл маленький мальчик.

Он с трудом нёс на плече здоровенное бревно. Я дернулся было, чтобы помочь, но мальчик в ужасе закричал:

― Не трогать! Не касаться!..

Ах, да! Чуть не забыл.

На пути вниз, нога соскользнула с гладкого камня, и я неловко упал. Да так что умудрился почти полностью оторвать одну штанину. Даже тяжело нагруженные ослы, поднимавшиеся мне навстречу по горной дорожке, казалось, смеются надо мной.

Длинные караваны регулярно доставляют наверх провизию и товары для деревенских магазинов. Что отправляют вниз, я даже не хотел гадать.


Весёлое озеро

Одно из самых священных мест штата Химачал Прадеш — озеро Ревалсар. Это место почитается одновременно индусами, сикхами и буддистами. Легенды утверждают, что величайший учитель тантрического буддизма гуру Падмасамбхава, использовав свою чудесную силу, улетел с Ревалсара в Тибет проповедовать. Также известный как Гуру Ринпоче, то есть Драгоценный Учитель, он основал одну из старейших буддистских школ Ньингмапа. Распространение буддизма в Тибете — его заслуга. Утверждают, что дух Гуру до сих пор живёт в пучках водорослей, плывущих по поверхности озера.

В монастыре секты Ньингмапа я и остановился. Плата за комнату была копеечной, но не возбранялось сделать пожертвование, что я и сделал. Ещё с Тибета у меня сохранилась тёплая армейская нижняя одежда. С каждым днём становилось всё жарче, и я решил, что она мне уже не понадобится. А монахов со временем ждёт новая зима. Пусть одежда китайской армии послужит на благо тибетским беженцам — греет их в холода.

Чуть поодаль выстроились индуистские храмы Шивы, Кришны и мудреца Ломаса. Перед ними стояли изображения ездового быка Шивы с держащим его за хвост Кришной. Ещё дальше высилась солидная сикхская гурдвара с бесплатной гостиницей и столовой для паломников.

Озеро оказалось небольшим. Его береговая линия всего 735 метров. Если идти по часовой стрелке, то можно сделать полный круг за 15 минут. Можно идти и в обратную сторону, но неудобно — приходится пробиваться через массу движущихся навстречу паломников. Поэтому я ходил по кругу в одну и ту же сторону, фотографируя происходящее, и вскоре меня многие узнавали и окликали по имени. У меня даже завелись друзья и недруги. В числе последних была вредная тётка с питоном. Я по неосторожности сфотографировал её и дал ей за это двадцать рупий: теперь она хотела, чтобы я снимал её всякий раз, проходя мимо, ну или просто дал денег. Ноющая тётка шла за мной и тыкала мне в спину одуревшим от жары и духоты питоном.

В этот день на озере проходил праздник Байсакхи — начало индийского лета. Начинался он в гурдваре. Из неё вышла пышная процессия, и выехал «сикхомобиль» — закутанный в покрывала и украшенный гирляндами микроавтобус, на крыше которого сидел чтец со священной сикхской книгой Грант Сахиб. Он непрерывно обмахивал книгу пушистой метёлочкой, отгоняя непрошенных мух и злых духов. Идущие перед машиной подметальщики чистили асфальт и смачивали его водой. Почётная стража маршировала рядом, держа перед собой острые мечи.

В честь праздника воины-сикхи демонстрировали боевые искусства. Четырёхлетние дети сражались на палках, а взрослые — на настоящих мечах и копьях. Один сикх с завязанными глазами на манер Вильгельма Телля разбежался и обрушил боевую дубину на кокос, установленный на голове у другого, невозмутимо сидящего на земле. Кокос разлетелся на части, оба сикха поклонились радостно вопящей публике. Даже миролюбивые буддистские монахи пришли понаблюдать за воинственными сикхскими играми.

С наступлением темноты начался праздник у индусов. К Ревалсару с окрестных деревень прибыли носилки с изображениями божеств — их было два десятка! Сикхи и тибетцы тоже подходили, чтобы прикоснуться к ним. Всю ночь индийцы веселились на берегу. Куда там культовым гоанским транс-вечеринкам! Большинство людей не представляет, сколько шума можно произвести при помощи нескольких тяжёлых барабанов, изогнутых медных труб с широкими раструбами и хлопков в ладоши. А я узнал точно — у меня было окно с видом на озеро и отличная акустика. Всю ночь меня подбрасывало на кровати в такт барабанному бою.

На второй день Байсакхи к озеру съехалось ещё больше автобусов с паломниками и чудовищное количество профессиональных попрошаек. Последние, как самонаводящиеся ракеты, были способны выявить иностранца в толпе любой плотности. Приходилось сбивать их с курса, давая им ложные цели — попросту скрываясь за спинами других иностранцев.

Праздник достиг апогея, а автобусы намертво застревали в пробке ещё на подъезде к Ревалсару. Я же поспешил ретироваться. Отчаянно маневрируя между ревущими автобусами и джипами, вырвался на свободную дорогу и спокойно покатился вниз по наклонной. На следующих 25 километрах спуска моими недругами были лишь дорожные ямы.



Шива-рыба и Рикки-Тикки-Тави

В городке Чамба находится храмовый комплекс Лакшмина-райан. Его шесть храмов похожи на вьетнамских крестьян-великанов, тысячу лет назад усевшихся рядком в своих остроконечных шляпах, да так и окаменевших. На площадке возле храмов верующие поют мантры и подбрасывают в разведённые костры ароматические травы, доводя себя до экстаза. Стены храмов покрыты затейливой резьбой. Но в целом городская архитектура непритязательна: глиняные покосившиеся домишки, кажется, ткни пальцем, и развалятся.

Вероятно, я слишком устал, крутя педали на горных дорогах, так что глиняная экзотика уже не так радовала. Хотелось комфорта, но с этим была проблема. Я сам был виноват, приехал ночью и не заметил, что возле моей гостиницы расположена лавка «Шива-рыба». Теперь в номере пахло рыбой.

Велосипед со двора подавал сигнал пронзительными гудками. Проходящие мимо индийцы не могли отказать себе в удовольствии потискать грушу клаксона, подаренного мне торговцем на велорынке в Дели. Теперь клаксон работал вместо сигнализации. Куда бы я не отлучился, всегда слышал, что велосипед ещё на месте.

Впрочем, в этот раз кто-то из персонала гостиницы решил покататься, несмотря на то, что заднее колесо было сковано замком. Результат — погнутые спицы, сломанный задний переключатель и искорёженная цепь. Какой бы механизм не создали серьёзные и трудолюбивые китайцы, весёлые и непосредственные индийцы способны запросто разломать. Виновник себя так и не обнаружил. А мне пришлось пару часов орудовать плоскогубцами. Теперь велосипед снова был на ходу, хотя и слегка потрескивал во время езды.

Я лежал на кровати, уставившись в экран ноутбука. Если не отворачивать взгляд, то комната с облезшими стенами и скрипучим вентилятором — а что я ещё хотел за несчастные 100 рупий?! — переставала существовать. Заглушая навязчивый запах «шива-рыбы», я ел мандарины и разбрасывал по комнате кожуру.

Вдруг раздался странный шорох — кто-то рылся в моих вещах. Я аккуратно повернул голову и увидел торчащий из-под табуретки длинный хвост. Подо мной скрипнула кровать, и существо молниеносно развернулось, уставившись на меня двумя чёрными и внимательными глазами. Крыса? Вроде непохоже.

― Ты кто? — спросил я удивленно.

Звук моего голоса испугал зверя, и он исчез в проеме незакрытой двери. Тело серое, лапы чёрные, сам длинный как такса и очень быстрый. Мангуст. Рикки-Тикки-Тави. Ну, хоть змей можно было не опасаться в этой сомнительной гостинице.



Иисус жил в Индии

Настала пора завершать путешествие, но я решил посетить ещё одно священное место — Шринагар. Это столица неспокойного индийского Кашмира. Несмотря на политические проблемы, туристы в город приезжают. Здесь на озере Дал находится чудная плавучая деревня. Своего рода Венеция в Гималаях с массивными домами-баржами, вокруг которых плавают сотни разноцветных лодочек-шикар.

Но есть в Индии категория людей, которая верит, что Шринагар — это не только горы и лодки, но первую очередь место захоронения… Иисуса Христа.

В книге «Алтай-Гималаи», написанной в 1929 году, Николай Рерих упоминает легенду о том, что «бодхисаттва Исса» жил и умер в Индии. А сегодня во многих книжных лавках индийского субконтинента продаются книги, своими заголовками утверждающие однозначно: «Иисус жил в Индии».

Согласно этой версии, Иисус родился в Палестине, но годы жизни с 13 до 30 лет провел в индийских Гималаях, обучаясь в буддистском монастыре. Потом вернулся в Палестину проповедовать, и оригинальное его учение сильно напоминало буддизм, включая идею реинкарнации. Впрочем, то, что христианство и буддизм имеют много общего — не секрет, достаточно сравнить христианские и буддистские священные тексты.

Дальше авторы смелых книг заявляли: Иисус действительно был распят, но выжил. Его спасли последователи, вылечили его и помогли ему покинуть Палестину, чтобы избежать преследования со стороны иудейских жрецов. В Персии Иисус стал известен под видом пророка Юза Асафа (Иисуса сына Иосифа). Он прожил долгую жизнь, умер от старости и был похоронен в районе Каньяр в Шринагаре.

В гробнице Юза Асафа находится табличка, на которой написана выдержка из городской летописи «Вакати Кашмир» на персидском языке. Чтобы её перевести, я сфотографировал её и отправился в местный университет, в надежде найти знатоков фарси, то есть персидского. Долго расспрашивал студентов и преподавателей, и, наконец, мне повезло — один из аспирантов жил в Иране и выучил там фарси.

Вот и дословный перевод загадочной надписи: «Внутри гробницы лежит древний пророк. В прошлом люди также верили, что был он пророк. Был он царского рода. Оставался здесь, молился и медитировал. И написано в книгах, что звали его Юз Асаф».

Я стоял внутри маленького домика, в котором находился таинственный склеп, накрытый зелёным мусульманским покрывалом. От посетителей склеп был отгорожен стеклянной стеной. Покрывало украшали полумесяцы и арабская вязь.

В дверь домика протиснулась группа индийских туристов с видеокамерами. Они тоже не очень понимали, куда попали. Знали только, что место священное, и ждали комментариев от меня, направив в мою сторону зрачки видеокамер. С видом профессионального экскурсовода — несколько месяцев работы в Гоа не прошли даром — я рассказал им о том, что слышал и читал. Но, выйдя на улицу, на всякий случай спросил местного жителя, безмятежно подпирающего стену дома:

― А что, сами шринагарцы верят, что пророк Иса, Иисус, похоронен здесь?

― Нет, мы мусульмане в это не верим. Пророк Иса вообще не умирал. Бог взял его на небо вместе с телом. А вот в 80 км отсюда похоронен Моисей. И это истинная правда!



Индийские рассказы

Мотойога: путешествие по Индии на 15-летнем «Буллете»

Royal Enfield «Bullet» — лучший мотоцикл, который можно приобрести для путешествия по Индии. Да, он устаревший, прожорливый, ненадежный, и ездить на нём едва ли комфортабельнее, чем на газонокосилке… Но, как выразился один знакомый австриец: «в нём столько стиля!» BMW и Harley Davidson покажутся неуместными на индийских дорогах. Но «пуля» — именно так переводится название модели — более полувека, не меняясь, летает по территории от Мумбая до Калькутты, и от Леха до Каньякумари.

Разумеется, я искал именно «Буллет» и не рассматривал другие варианты.

По местным законам иностранцы не могут покупать транспортное средство с рук без перерегистрации и прочих сложных формальностей. Но в Индии на проделки «белых мистеров» смотрят сквозь пальцы. В туристических районах предлагают мотоциклы без документов, у которых сменилось уже несколько десятков владельцев. Риск нарваться на полицейскую проверку есть, но умение улыбаться, покаянно кивать головой, говорить «Yes, Sir. I understand, Sir. Sorry, Sir…» (Да, сэр. Я понимаю, сэр. Прошу прощения, сэр…) и наличие купюры в сто рупий, как правило, решают любые проблемы.

Я встречал парня, который утверждал, что проехал всю Индию насквозь не только без прав, шлема и документов на мотоцикл, но даже вместо номерного знака у него висела картинка с изображением цветов и хипповского пацифика.

Покупка мотоцикла на севере штата Гоа напомнила мне сцену из фильма «Брат-2», в которой главный герой выбирал себе автомобиль для поездки в Нью-Йорк.

― Молодой человек, вы не смотрите на внешний вид! Знаете, какой у него мотор?!.. — уверял меня израильтянин, продающий по сходной цене полудохлый «Буллет». Почему-то в Гоа торговлей «Буллетами» занимаются преимущественно мёдоречивые сыны Сиона. Совершать с ними сделку можно, если вы хороший механик и можете проверить, что за «троянского коня» вам подсовывают. Я же решил не рисковать и, немного покатавшись по округе на арендованном мотороллере, встретил продавца-австралийца.

Улыбчивый программист из Мельбурна, представившийся Тони О'Брайеном, запросил за потертое крутобокое чудо неслыханную цену в 700 долларов. Но он был так убедителен, расхваливая внештатные особенности мотоцикла — раздельные сиденья на пружинах, задний амортизатор, дисковые тормоза — что я размяк душой и кошельком.

Документом о совершении сделки стал обрывок тетрадного листа, на котором было указано «Я Тони из Австралии продал Григорию из России этот мотоцикл номер такой-то». В дополнение к этому мне было передано ещё несколько подобных мятых бумажек, доставшихся в своё время Тони. Большая часть цепочки продавцов-покупателей сгинула в истории, так что с первоначальным владельцем Бургом Люксембургом, 15 лет назад купившим и зарегистрировавшим сей агрегат в Мадрасе, меня ничто не связывало. Я было подумал нарисовать в «фотошопе» водительские права Люксембурга на имя Бурга Люксембурга, но передумал. Не столько в силу природной честности, сколько оттого, что индийского полицейского не проведешь — хоть ты и Люксембург из Люксембурга, а 100 рупий отдай, не греши.

Моё приобретение напоминало гибрид сельского трактора и пепелаца из фильма «Кин-дза-дза». Соответствующие звуки оно и издавало, когда его, не с первого раза, удавалось завести. Чтобы вдохнуть в металлическое чудовище жизнь, приходилось проделывать не меньше манипуляций, чем профессору Франкенштейну, оживляющему своего гомункулуса. Вставить и повернуть ключ зажигания, потом другой ключ от топливной заглушки снизу, прибавить обороты, покрутив болт холостого хода, пластиковым рычажком выставить на ноль стрелку амперметра, и потом уж дёргать педаль стартера, да помогут теперь Брахма, Вишну и Шива!

Днём на жаре мотоцикл заводился сносно, но с утра приходилось долго возиться, прежде чем остывший за ночь монстр оглашал округу своим рёвом.

Первая скорость — вверх, три последующие — вниз. Чтобы найти «нейтралку» была предусмотрена специальная педаль, но она не всегда срабатывала, так что, заглушив мотор, приходилось долго щёлкать передачами, пока нейтральное положение не находилось.

Спидометр у «чуда» не функционировал, а индикатор топлива отсутствовал в принципе. Чтобы понять, сколько ещё осталось горючего, нужно было поболтать мотоцикл из стороны в сторону. При этом, если залить полный бак, то днём топливо норовило закипеть и прыснуть во все стороны из под крышки бака и снизу из карбюратора, а ночью бензин могли слить воры.

По бокам мотоцикла были установлены металлические дуги для кофров и сумок — туда как раз поместились рюкзаки. При езде по ямам и кочкам «Буллет» дребезжал металлом, как несущееся стадо быков с колокольчиками на шеях.

Первый опыт езды по индийским дорогам открыл много нового. Например, что поворот нужно показывать не индикатором, а рукой. При левостороннем движении мигающий правый индикатор — это знак следующему за вами транспортному средству «обгоняй». Обычно этот знак используется водителями грузовиков, но и мотоциклиста могут начать обгонять в тот момент, когда он сам решит пойти на обгон. Помимо несуразицы в сигналах, в Индии не соблюдают рядность и дистанцию, практикуют двойные обгоны, игнорируют сплошную и даже двойную сплошную. Правило одно: кто сильнее, тот и прав. А сила, как известно из школьных учебников, есть масса, помноженная на ускорение. То есть, если на вас по «встречке» несётся грузовик, то прав он, а не вы — съезжайте на обочину.

К счастью, скорости в Индии всё-таки невысокие, иначе количество перевёрнутых грузовиков и лежащих вокруг них на дороге «аварийных» зелёных веток было бы в разы больше. Выше чем у грузовиков с автобусами приоритет только у коров. Это священные животные, и все транспортные средства обязаны уступать им дорогу.

Очевидно, не многие индийские водители посещали курсы вождения. Недостаток теории восполняют обилием практики — бесстрашию манёвров, исполняемых на местных дорогах, позавидовали бы даже японские лётчики-камикадзе.

Для самых неграмотных предусмотрены поучающие надписи на задних бортах грузовиков. «Stop-signal» и корявенькое изображение ноги, жмущей на педаль, чтобы едущий сзади водитель знал, загорелась красная лампа (если исправна), значит, грузовик будет тормозить, и ты тормози тоже! «Use Нот» — при обгоне жми на гудок, т. к. зеркала заднего вида у грузовика отсутствуют, либо в них ничего не видно. Стрелка или зелёная бляшка показывают, с какой стороны обгонять — справа. «Save Oil, Save India» (сбереги топливо, сбережёшь Индию), «Avoid AIDS» (избегай СПИДа), «India is Great» (Индия велика) — ну это просто так для общего развития.

В Индии очень мало светофоров, во многих городах они просто отсутствуют. А там, где они есть, польза от них сомнительна. Часто они просто мигают жёлтым, что означает: «осторожно, опасный перекрёсток». Но иногда мигают красным. Это значит: «осторожно, очень-очень опасный перекрёсток».

Не слишком рассчитывая на правила движения, индийские водители надеются на помощь высших сил. Цепляют к бамперу обереги в виде лимончиков и перцев чили, украшают борта охранительными символами и свастиками, подвешивают заговорённый тапочек, изображают отпугивающего злых духов короля демонов Равану или рисуют на кабине глаза — чтобы машина лучше видела дорогу и сама знала, куда ей ехать. Внутри автобусов, грузовиков, а иногда и легковых автомобилей, устанавливают алтари со статуэтками божеств, гирляндами цветов, подмигивающими электрическими лампочками и дымящимися благовониями.

Из-за несоблюдения дистанции машины часто задевают друг друга, поэтому все ездят с царапинами. Но никто не обижается. Чего обижаться, если карма такая? Всё равно раньше или позже поцарапаешься.

Для длительной езды нужно выбирать время. Самое лучшее — утром, пока дороги пусты, а солнце ещё не начало жечь, и во второй половине дня, до 17 часов. Позже приходится искать стоянку, чтобы запаса светлого времени хватило на устранение непредвиденных поломок. Ночью ездить опасно. Во-первых, индийцы предпочитают гонять с включённым дальним светом, не задумываясь о том, что слепят встречных водителей. Во-вторых, в темноте не видны ямы, коровы, слоны, верблюды, чёрные свиньи, норовящие внезапно выскочить на дорогу из кустов, велосипедисты, гружёные длинными и острыми стеблями тростника трактора, а также занимающие всю полосу передвижные четырёхколесные лавки, которые с наступлением ночи катят домой уличные торговцы, ничуть не заботящиеся о том, чтобы включить хотя бы фонарик.

Ещё один бич индийских дорог — полицейские. Но не те, в светло-коричневой униформе, а закатанные под асфальт, лежачие. Они встречаются в самых неожиданных местах, даже на хайвеях. Форма их произвольная — от плоских до высоких крутых бугров, об которые можно запросто разбиться, если не заметить их вовремя. Переваливая через такие даже на минимальной скорости, всё равно чиркаешь днищем.

Штат Гоа славится извилистыми узкими дорожками. Когда они пусты, кататься по ним приятно. Но всегда есть риск, что из-за поворота выскочит туристический джип — эти носятся быстро и, как правило, по центру дороги, так что стоит быть начеку. В остальном, Гоа — отличное место для освоения байка, а также для поиска «сообщников» по длительному путешествию. Впрочем, сбиваться в мотобанду я не собирался, предпочитая придумывать маршрут самостоятельно и отдыхать, если ехать не хочется.

Гоа — штат маленький. За день можно проехать его из конца в конец и обратно. Другое дело — соседняя Карнатака. Этот штат отделён от Гоа гатами, то есть грядой высоких холмов, Здесь всё по-другому. Много прямых широких дорог, больше пространства, нет «игрушечности» бывшей португальской колонии. Чувствуются масштаб и мощь настоящей Индии. Встречные водители бибикают, мигают фарами и машут руками — приветствуют.

За проезд в другой штат мне пришлось заплатить. Дежурящий на границе между Гоа и Карнатакой полицейский не посмотрел на техпаспорт, выписанный на чужое имя, и права, русские, на которых даже не было написано по-английски, что это именно права, а не читательский билет библиотеки. Он сразу потребовал страховку, экологический сертификат и ещё что-то, чего у меня заведомо не могло быть.

Попугав ответственностью за нарушение законов Карнатаки, страж правопорядка вполголоса сказал: «Give me little something and go!» («Дай мне что-нибудь и езжай»), «Little something» оказалось равно 300 рупиям, но после небольшого торга снизилось до 100 — стандартному штрафу за небольшое нарушение.

Первой серьёзной остановкой на маршруте стал городок Гокарна — святое место. Там есть почитаемый храм, связанный с найденным в этих краях лингамом (каменным фаллосом), одним из символов бога Шивы. В Гокарну приезжают туристы, паломники, сумасшедшие. По праздникам здесь катают храмовую колесницу, такую большую, что если её древнее деревянное колесо положить на землю, на нём могло бы разместиться несколько мотоциклов вроде моего.

Задержавшись в Гокарне, я начал изучать йогу, полагая, что это в дальнейшем пригодится. Во время длительного путешествия вибрация мотоцикла вредит позвоночнику. Стоит регулярно делать гимнастику и растяжки.

Кроме йогических поз — асан, я попробовал освоить медитацию. Последнее помогает тренировать концентрацию и внимание — залог безопасности на безумных индийских дорогах.

Ещё одна полезная штука, практикуемая йогами — промывание носа. Берётся небольшой пластмассовый чайник с солёным раствором (чайная ложка соли на пол-литра воды), и раствор заливается сначала в левую ноздрю (выливается из правой), потом в правую. При этом лучше сидеть на корточках. Носовая полость очищается от пыли и копоти индийских дорог. Защитить лицо от грязи можно при помощи марлевой маски или хлопчатобумажного платка. Без такой защиты ездить по индийским дорогам сложно. Особенно, когда перед вами едут грузовики, извергающие такой выхлоп, что экологи в Европе упали бы в обморок от одного его цвета.

После такой подготовки, мне ничего не было страшно. Оставалось только надеяться, что мотоцикл не подведет. «Буллет», правда, иногда капризничал в самое неподходящее время.

По дороге из Гокарны в кришнаитский Удупи, я решил на крутом подъеме обогнать грузовик. Тяжело гружёный монстр еле полз, поэтому я не сомневался, что легко оставлю его позади. Обогнав грузовик, я встал перед ним, но тут почувствовал, что мотор мотоцикла… заглох. На подъеме моя скорость резко упала — я практически остановился и уже своей спиной чувствовал грозное дыхание настигающего меня грузовика. Резко оттолкнувшись ногами, я едва успел выкатиться на обочину, прежде чем индийский «джаггернаут» похоронил меня под своими колесами. Водитель и несколько пассажиров даже высунулись из кабины, чтобы посмотреть, в порядке ли я. На их лицах было недоумение от моих манёвров: вот, глупые иностранцы, водить не умеют, а туда же!

Слово «джаггернаут» (juggernaut) часто встречается в американских фильмах и компьютерных играх. Так называются огромные страшные боевые корабли, морские или космические. Или гигантские роботы-убийцы. В общем, это что-то грандиозное, уродливое и безжалостное. А на самом деле, это просто искаженное индийское слово «джаганнатх», что дословно означает «владыка вселенной». Титул верховного божества, часто принимаемый за имя собственное и потому пишущийся с большой буквы. «Джаганнатх» можно перевести как «Господь». Так называют Вишну, Кришну, Шиву, а иногда других индийских богов. Во время религиозных фестивалей, посвященных Джаганнатху, индийцы таскают по улицам гигантские храмовые колесницы, такие же, как в Гокарне. Их тянут тысячи людей. В древности считалось, что быть раздавленным подобной колесницей — очень благоприятно. Это гарантирует удачное перерождение, а возможно, и полное освобождение из колеса Сансары, бесконечного цикла рождений и смерти. Сейчас прыгать под колеса колесниц запрещено — за этим строго следят полицейские с деревянными дубинками.

В кришнаитском городе Удупи колесницы таскают почти каждый день. Их даже не убирают в деревянные гаражи — они всегда собраны и готовы к праздникам. Правда, они не такие большие: чтобы управиться с ними хватает и нескольких десятков человек. Каждый вечер в городе проходят факельные шествия, в которых иногда принимают участие слоны в цветных попонах. Жаль, что в торжественных процессиях не могут принимать участие мотоциклисты.

После Удупи дорога пошла через холмы, узкая и богато украшенная орнаментом из ям, трещин и крупных булыжников. Навстречу шли неторопливые индусы с мотыгами, у которых на улучшение инфраструктуры страны была целая жизнь и ещё несколько следующих.

Следующая точка маршрута — знаменитые каменные храмы Белур и Халебид с резными изображениями улыбчивых божеств и грудастых богинь. Местные скульпторы знают толк в женской красоте и ни в чем себя не ограничивают. Иным богиням позавидовала бы и силиконовая спасательница Малибу Памела Андерсон. Халебид уже стал популярным местом: зелёная лужайка, продавцы открыток, толпы туристов и весёлые экскурсоводы, тыкающие указкой в резную камасутру на стене храма. Белур же сохранил свою дикую самобытность. Городок этот пыльный и неухоженный, еда в ресторанах несъедобна, а тараканы в туалетах гостиниц — крупнее, чем обычно. Зато вход в главный храм остался бесплатным, и местные жители устраивают здесь пикники и свадебные обряды.

В Индии всегда умели резать из камня. Причём в древности, когда люди не смотрели телевизор, свободного времени у них было больше, и статуи у них получались лучше, чем сейчас. В Шраванабелаголе на горе стоит 17-метровая статуя джайнского святого Бахубали. Из одежды на святом лишь несколько лиан, опутавших его ноги. Святой изображен во всех анатомических подробностях, и эти подробности свисают прямо над головой проводящих службу джайнских жрецов.

Голым в Индии выжить можно — поколения джайнских и индуистских отшельников готовы это засвидетельствовать. Но иногда бывает трудновато — в непогоду можно замерзнуть даже на юге страны.

По дороге в Майсор меня застала жуткая гроза с молниями и громом. За солнечные зимние и весенние месяцы в южной Индии успеваешь отвыкнуть, что сверху может что-то литься. Но, видимо, наступала пора летних муссонов. Стихия разошлась настолько, что чуть не смыла мой мотоцикл с дороги. Во время дождя ехать особенно сложно ещё и потому, что не видно глубоких ям. Думаешь, глубина по щиколотку, и тут же проваливаешься по колено. А, вымокнув, можно сильно простудиться. Пришлось срочно прятаться под первый попавший навес.

Маленький сельский дом был закрыт на замок. Я просто сидел на крыльце, с тоской глядя, как уровень воды повышается, заливая колеса мотоцикла по самые оси. Неожиданно появился хозяин, пожилой деревенский скотовод в набедренной повязке-лунги. За ним шли несколько тонконогих горбатых быков-зебу. Быки с интересом обступили мотоцикл, пытаясь понять — что это за зверь, самец или самка? — но хозяин загнал любопытных животных в сарай и пригласил меня в дом, переждать ливень.

До Майсора ехал по мокрой дороге, впрочем, солнце высушило её довольно быстро, и неприятностей больше не случалось. Майсор — город симпатичный, там сохранились дворцы Типу-султана, последнего из индийских властителей, кто сопротивлялся нашествию англичан. Султана разбили, но дворцы функционируют до сих пор, на радость иностранным туристам.

В многолюдном Бангалоре, столице штата, я изучил все виды индийских пробок: стоячие, движущиеся и ещё такие, которые кажутся движущимися, а на самом деле, стоячие. Кататься по Бангалору «Буллету» не понравилось. Он постоянно глох в пробках и перегревался на жаре. Было ощущение, будто сидишь верхом на раскалённой и дымящейся печке-буржуйке. Главное — не прижиматься к металлу оголёнными частями тела, иначе можно получить настоящий ожог. Вдобавок, меня постоянно одолевали докучливые полицейские, желавшие получить в подарок 100 рупий.

Из Карнатаки я отправился на север в штат Андра Прадеш. Там в городке Путтапарти жил известный всему миру гуру-чудотворец Саи Баба, чьи последователи были уверены: он — живой бог. Какие только истории не рассказывали про Саи Бабу! Говорили, что он может материализовывать предметы, читать мысли, предсказывать будущее и воскрешать мёртвых. В паломничество в Путтапарти приезжали самые разные люди — от нищих калек до звёзд Голливуда.

Оставив мотоцикл за воротами ашрама, я провёл в компании паломников несколько дней. Но чудес не увидел. Только экзальтированную публику, действительно почитающую своего учителя как бога. Лишь один раз у Саи Бабы из рукава выпала цепочка, которую он вручил маленькому индийскому мальчику.

― Золото! — прохрипел в экстазе кто-то из стоящих за мной. На меня «чудо» впечатления не произвело. Фокусы я видел в цирке. А вот если бы можно было избавить Путтапарти от грязи и толкущихся перед ашрамом торговцев и попрошаек — это было бы чудо.

Впрочем, для большинства индуистов источник чудес находится не в ашраме Саи Бабы, а в 300 километрах восточнее — в деревеньке Тирумала. Там на вершине холма расположено одно из самых посещаемых и богатых мест паломничества в мире.

В Тирумалу наверх ведёт узкий серпантин из городка Тирупати. При въезде на серпантин вас обыскивают полицейские! Боятся террористов. При том скоплении народа, что можно увидеть в Тирумале, предосторожности не кажутся излишними. Серпантин растянут на 20 километров. На нём запрещен обгон, но водители, кажется, не очень следуют этому правилу, норовя оттеснить вас в сторону и вырваться вперед.

Удивительно, насколько меняется ментальность индийцев, когда они садятся за руль. Обычно расслабленные и спокойные, на дорогах всё время торопятся, лезут вперед, толкаются, не пропускают.

Тирумала — посёлок, почти целиком состоящий из гостиниц. Большинство из них бесплатные или очень дешёвые, но комнату дают лишь на группу людей. Одиночек отправляют в «зал ожидания», где можно убрать вещи в сейф и спать на мраморному полу в компании с сотнями других паломников. Даже в частных гостиницах сложно найти свободный одноместный номер. Мне это удалось лишь после двухчасовых поисков.

В тот же вечер я отправился в храм Венкатешвары (одной из форм Вишну). Индуисты верят: посетив этот храм, можно избавиться от грехов, очистить карму и получить исполнение желаний. Желающих попасть в храм так много, что очередь растягивается на несколько часов. Но если купить VІР билет, но можно пройти в обход очереди.

― В храм нельзя иностранцам! Только индуистам! — подскочил ко мне храмовый служитель в простыне.

― Я не индуист, это правда… — признал я. — Но Венкатешвару уважаю.

Служитель засомневался и попросил меня написать расписку о том, что я уважаю Венкатешвару. Я написал её с лёгким сердцем, ведь и божество благосклонно ко всем без исключения: к вайшнавам, шиваитам, джайнам и даже к мотоциклистам с туристическим билетом.

Выстояв остаток очереди и попав к алтарю, я тоже попросил статую об исполнении желания. Чтобы моё путешествие закончилось благополучно, без аварий и других неприятностей. Божество одобрительно померцало мне в ответ драгоценными камнями и электрическими лампочками.

Оставив грехи и тревоги на вершине священного холма, я скатился вниз и остановился в раздумьях. Куда ехать дальше? Мы с «Буллетом» оказались в климатической ловушке. На юге начались дожди. На западе и востоке — немыслимая жара. Если поеду на север, то пока доеду до прохладных Гималаев, расплавлюсь вместе со своим железным конём. Я решил вернуться в Бангалор и продать его. Индийцы дали за мотоцикл всего 400 долларов — копейки, но учитывая его сомнительные документы, не так уж и плохо. И вот, я снова пешеход.

Уже стоя с рюкзаком на железнодорожном вокзале в Бангалоре, намереваясь ехать в столицу йогов Ришикеш в предгорьях Гималаев, я вспомнил про загаданное в Тирумале желание. Не обманул Венкатешвара, исполнил его практически сразу! Мотопутешествие моё закончилось, и неприятностей не случилось.

МотоДрайв, 2009

Вишну-чудотворец и грешные парики

Часто ли вы жертвуете на храм? И велика ли ваша жертва? В Индии есть храм, где верующие жертвуют богам… свои волосы. Священный храм Вишну-Венкатешвары находится в городке Тирумала в индийском штате Андра Прадеш. Это один из самых богатых и посещаемых храмов Азии. Индийцы обычно добираются сюда с трудностями: месяц постятся, воздерживаются от сексуальных отношений и потом идут пешком без обуви десятки километров. Впрочем, всё это делать необязательно. В ближайшем к храму городе Тирупати есть международный аэропорт, а в Тирумалу можно добраться за один час на автобусе по горному серпантину.

Тирумала находится на вершине священного холма. Всего таких холмов семь, они символизируют семь свёрнутых колец мифического змея Шешнага. Несколько веков назад простым людям запрещалось подниматься на запретные холмы. Это делали только священники-брамины. Но сегодня сюда приезжают паломники со всего мира. Ежедневно через храм проходит больше 60 тысяч человек. Индусы верят, что Венкатешвара исполняет желания, лечит болезни и избавляет от грехов.

Городок Тирумала почти целиком состоит из гостиниц. Часто они бесплатные или очень дешёвые, но свободный номер найти сложно. Комнату дают лишь группе людей по предварительной записи. Одиночек селить вообще не хотят, а отправляют в один из так называемых «залов ожидания». Эти просторные павильоны действительно чем-то напоминают здания вокзалов. Там можно положить ценные вещи в камеру хранения и спать на мраморному полу в компании с сотнями других паломников, оставшихся без гостиницы.

Гостиницы, а также столовые, больницы, музеи и учебные центры принадлежат местной религиозной общине. В Тирумале невозможно найти алкоголь, сигареты или мясо, здесь это строго запрещено. Зато малообеспеченных паломников-вегетарианцев накормят бесплатно.

Со стороны огромный храмовый комплекс не очень красив. Скорее, он похож на тюрьму. Его окружают решётки и клетки для паломников. Это сделано для того, чтобы разбить толпы верующих на колонны. Примерно, как это делают с футбольными фанатами, при входе на стадион. Для индусов стояние в очередях — это часть ритуала, как бы продолжающая пешее восхождение на вершину холма и месячный пост. Индусы медленно движутся по зарешеченному лабиринту и распевают религиозные гимны: «Говинда! Го-овинда!». Пролезть без очереди невозможно. Зато можно купить билет и сократить часть пути и время ожидания. Вместо обычных 10-ти вы будете петь гимны в очереди лишь 3 часа.

Перед входом в святилище нужно снимать обувь, головные уборы и украшения из цветов, если на вас такие есть. Цветы в храме подносят только божеству. Кроме цветов можно пожертвовать человеческие волосы. Все паломники — мужчины и женщины — бреются наголо в специально отведённых местах. С волосами они как бы избавляются от грехов и эгоизма. Волосы складывают в бочки. За день в Тирумале собирают более тонны волос. Побочный доход храма — изготовление париков и продажа их в США и Европу. Это приносит более 6 миллионов долларов в год.

Впрочем, храм и так зарабатывает немало. Богатейшие люди страны: звезды Болливуда, политики и даже мафиози приезжают в Тирумалу замаливать грехи.

У ворот святилища публика впадает в религиозный экстаз. Люди ликуют, поют и подталкивают друг друга, стремясь поскорее увидеть божество. Двухметровая статуя из чёрного камня украшена драгоценными камнями и цветочными гирляндами. В свете разноцветных ламп статуя мерцает и переливается. Каждый хочет задержаться перед святыней, чтобы успеть произнести все просьбы, пожелания и жалобы. Но сзади напирает толпа. Суровые охранники с дубинками гонят дальше. Многочасовые мучения в очереди, а взамен — лишь несколько секунд созерцания бога.

На выходе из храма подвешены мешки для пожертвований. Верующие бросаются на них с таким азартом, будто здесь не собирают деньги, а раздают. Говорят, в подвалах храма хранятся тонны золотых изделий и драгоценных камней.

Что же касается желаний, то божество их действительно исполняет. Но только те, которые нравятся ему самому. По сути, оно исполняет свои собственные желания. Ну, и заодно помогает храму наполнить сокровищницу.

Всемирный следопыт, 2009

В поисках Бога

В Индии много национальных религии, но главное их отличие от религий западных в том, что они не утверждают, будто владеют монополией на истину. Здесь нет канона, нет единственно верного учения. Нет и понятия ереси. Все религии равны. Одни изображают бога четырёхруким, другие — тысячеруким, у третьих бог — женщина, а у четвёртых — обезьяна или камень. В этом нет противоречия! Всё является разными проявлениями единого Бога. Эти формы, которые придумывает человек, просто визуализация. Иначе, как поклоняться бесформенному и бесплотному? Но внешняя форма — ничто. Главное — это содержание, сокровенная суть. Многие люди ограничиваются поклонением форме, суть для них невидима. Но другие сознательно ищут встречи с этой сутью, пытаются искать Бога.

Иногда суть сама стучится в жизнь человека и так настойчиво, что проигнорировать её невозможно.

Я отдыхал на пляже в Гокарне. Жил в небольшом доме у моря. Дом выглядел как длинный деревянный барак, разделённый на маленькие гостевые комнаты.

Туалет был снаружи, а душа, кажется, не было вовсе. Чтобы помыться, приходилось обливать себя прохладной водой из ведра, что меня нисколько не беспокоило — это было даже приятно.

В комнатах по соседству со мной жили люди разных национальностей — все те, кто никуда не торопился, и кого устраивала невысокая цена проживания. Некоторые могли жить так месяцами.

В зарослях за домом обитала огромная двухметровая кобра, как в рассказах Киплинга. Иногда она выползала к нам во двор, но сильно пугалась шума, поднимаемого людьми, и тотчас уползала прочь.

Жизнь текла размеренно и спокойно, но однажды ночью мне приснился… бог. Уж не знаю, с большой буквы писать это слово или с маленькой, но я сразу понял, что это Он.

Он пришёл в виде жара, света, вибрации и какой-то невероятной блаженной энергии. Это было чистое счастье, и такое мощное и концентрированное, что едва хватало сил, чтобы выдержать его. Бог спросил: «Хочешь ли ты ко мне?» И я, ошеломлённый захлестнувшим меня счастьем, кричал во сне: «Да! Да! Хочу! Очень хочу!»

Потом видение померкло. Очнулся я весь мокрый и дрожащий. Я мог бы принять это за ночной кошмар, но разве бывают такие счастливые кошмары? Целый день я ходил и думал о произошедшем. Да, мне снятся иногда странные сны, но этот не был похож на обычный сон. Ни по силе, ни по сюжету. Возможно, кто-то посещал меня ночью, но кто? Бог не представлялся именно богом. Может, это было что-то другое? Что-то даже обратное Ему? Я терялся в догадках.

Однажды я прочитал подобранную на книжном развале потрёпанную книгу на эзотерические темы. В книге писалось, что, дескать, есть Бог. И что главная тайна мира заключена в том, что с Богом можно общаться напрямую без церквей, жрецов и ритуалов. Я всегда скептически относился к духовно-религиозным темам, но тут решил проверить.

… Я ходил и шептал:

― Бог, если ты есть, если действительно приходил ко мне, я хочу от тебя две вещи. Первое — Знак, что ты есть на самом деле. И второе — Путь, указание, куда идти и что делать.

Вечером, выключив свет и укладываясь в кровать, я мысленно ещё раз прошептал в темноте:

― Бог, ты меня слышал. Я готов, давай Знак!

Разумеется, я не слишком рассчитывал на эффект от своих слов. Скорее произнёс их для очистки совести или даже чтобы посмеяться над собой и убедиться в том, что всё привидевшееся мне — чепуха. Но тут случилось нечто неожиданное. Как только я произнёс «Давай Знак!», в темноте вспыхнул свет. От испуга мне даже показалось, будто ангелы запели «Аллилуйя!» или что-то подобное. С трудом успокоив бешено колотившееся сердце, я обнаружил, что это жилец в соседней комнате зачем-то посреди ночи включил электричество, а отблески света проникли в мою комнату. Возможно, это было простым совпадением. Но я уверовал:

― Достаточно, я понял! Ты существуешь! Теперь укажи мне Путь! Что же мне делать дальше?

Свет погас, и сгустившаяся вокруг меня темнота ответила молчанием.

На следующий день к нашему бунгало забрела русская девушка. Гокарна — это почти что русский посёлок, сюда приезжают те, кого утомили перенаселённость и торгашеский дух Гоа. Говорят, в последние годы и Гокарна уже не та. Любители расслабленной жизни у моря ищут её всё дальше, путешествуя через штаты Карнатака и Керала вплоть до южного края Индостана.

Девушка критически посмотрела по сторонам и сказала:

― Как вы тут живёте? Здесь плохая энергетика!

Я удивился:

― С чего это ты решила?

― Посмотри, сколько здесь каркающих ворон!

Вороны действительно оккупировали вершины пальм и что-то недовольно выясняли между собой. Я по наивности считал, что птиц привлекали остатки ресторанной кухни, да рыбьи очистки, которых всегда полно возле рыбачьих посёлков. Но идея о плохой энергетике засела в голове, и в тот же день я отправился искать новое место для жилья.

На этом пляже, да и на соседнем, свободных мест в домиках не нашлось. Поскитавшись пару часов и основательно вымотавшись на жаре, я решил остановиться в заведении на холме, которое называлось «Ферма йоги». Помимо проживания, здесь можно было практически бесплатно (за любое пожертвование) заниматься йогой с тренером Сергеем. В тот же день я пошёл на своё первое занятие йогой.

Вечером меня познакомили с настоящим саньяси, бродячим святым, который жил в пещере у моря, а к местным йогам заходил на вегетарианский ужин. Саньяси, которого все называли Свами Джи (Уважаемый Мастер), согласился обучить меня медитации. Вдобавок на «ферме» в это время жила целительница из Киева по имени Према. Она была готова вести для желающих уроки энергетики.

Так за один день я приобрёл сразу трёх учителей. «Вот и Путь!» — решил я и с рвением взялся за занятия.

Вставать приходилось с рассветом. Обливание водой, зарядка и небольшая прогулка по склону горы к пещере Свами Джи. Час молчаливого самосозерцания в пещере, затем возвращение на «ферму» и полтора часа занятий йогой. Потом завтрак, отдых, занятия энергетикой с Премой. Потом снова йога и иногда пение мантр. Изредка после ужина игра на барабанах возле костра.

За пару недель такой жизни что-то изменилось во мне. Кажется, я начал ощущать энергетику земли, людей и музыки. Я вообще стал равнодушен к вкусной еде и развлечениям, зато научился различать мельчайшие звуки и ощущения.

Помню, как во время медитации я сидел на крыльце, и мне на спину сел комар. Я отчетливо ощущал, как его лапки прицепились к моей коже, как проникает в меня тонкий хоботок, и моя ― кровь начинает переливаться в паразита. Но к тому времени я уже умел владеть собой и просто наблюдал за происходящим. Комаров было много, и их зуд под потолком был не просто назойливым гулом, а симфонией разных голосов — я мог, не открывая глаз, сосчитать всех комаров, летающих под потолком. Умение бесполезное, но забавное.

Мне стали сниться яркие сны, а днём сильно болела голова. Я чувствовал энергию в своих ладонях, и ещё что-то пульсировало в точке «третьего глаза», как будто некий луч хотел вырваться несвободу, но не мог. Один раз мне показалось, что ещё чуть-чуть и внешний мир стечёт вниз, как акварель под дождём, а за ним откроется что-то другое. Возможно, я немного переусердствовал в своих попытках освоить эзотерические техники?

Печальный пример губительных экспериментов с психикой находился прямо на глазах. Русский парень, инвалид и наркоман, день за днём тихо умирал на ступенях индуистского храма в километре от нашей «фермы». Помочь ему было сложно, парень стал совершенно невменяемым. Пристрастие к дурманящему «чарасу» плюс сомнительные эзотерические практики привели беднягу к тому, что он вообразил себя карающим Шивой. В Индии вообразить себя воплощением бога-разрушителя — само по себе ещё не преступление. Но одержимец зачем-то напал на похоронную процессию, торжественно нёсшую покойника к месту сжигания. Разъярённые участники процессии сильно поколотили драчуна, и подвесили его вверх ногами на воротах. Из-за побоев и долгого висения на воротах у бедного парня загноились ноги. Друзей у него не было, денег тоже. Даже местные нищие не хотели спать рядом с ним на ступенях храма. К счастью, кому-то удалось связаться с родственниками «русского йога», и они успели забрать парня домой до того, как стало слишком поздно.

Из Гокарны я уехал вглубь штата Карнатака. Будто какая-то сила толкала меня вдаль. Не зная точно, что делать, я старался следовать Пути. Выбирая направление на перекрестке дорог, я смотрел, не будет ли какого-нибудь Знака для меня? Обычно Знак был всегда. Упавший лист, бегущая кошка, птичий крик — всё было наполнено смыслом. Я чувствовал себя немножко шаманом, читающим окружающий мир как книгу. А ведь ещё недавно смеялся над религиозными фанатиками, повсюду видящими мистические знаки.

В джайнском городке Дхармастала в росписи на стенах местного храма я обнаружил знакомые изображения чакр, невидимых вихревых узлов, отвечающих за здоровье и энергию человека. Если говорить примитивно, то это такие узлы, которыми душа «пристёгнута» к телу, как пуговицами. Было странно увидеть, что секретные эзотерические знания, которыми в индуизме владеют лишь продвинутые йоги, в джайнском храме выставлены на всеобщее обозрение.

Джайнизм — религия экстремального ненасилия. Религиозных джайнов повсюду окружает жизнь, а любое действие человека причиняет этой жизни вокруг одно неудобство. Жизнь и душа для джайнов обозначается одним словом «джива». Джива есть в животных, растениях, воде, камнях, огне, даже в электричестве — поэтому на их использование наложены строгие ограничения. Нельзя повышать голос, плевать на землю, убивать комара, бросать камень, ломать растение, тратить слишком много воды. Некоторые джайны ходят с повязками на лице, чтобы зря не глотать «живой» воздух, и с метёлками, чтобы сметать с пути мелких букашек. Из-за своей религии джайны считают «недеяние» (иначе говоря, отсутствие деятельности) достойным образом жизни.

Джайны не пашут, ведь так они могут причинить боль земле. Не рыбачат, не охотятся, не разводят скот. Даже строительством и простыми ремёслами джайны занимаются неохотно. Из всех профессий они предпочитают ростовщичество или ювелирное дело. Они богаты, но деньги им не слишком нужны, так как их религия призывает к умеренности и запрещает бессмысленные развлечения. Большая часть денег направляется на благотворительность. Единственная разрешённая страсть — это коллекционирование. Джайны собирают всё на свете, и их частные коллекции впечатляют.

В едва заметном на карте городке Дхармастала находится впечатляющий музей с коллекциями старинных фотоаппаратов, граммофонов, духовых ружей, драгоценных украшений, каменных идолов и ещё тысячами прочих экспонатов. Во дворе музея выставлена коллекция индуистских деревянных храмовых колесниц, каждое колесо по 2–3 метра в высоту. Неподалёку установлены в качестве памятников самим себе самолёт и паровоз — как они только попали сюда в горы?! Ещё в городке есть отдельный музей, посвящённый ретро-автомобилям, которых там несколько десятков.

Джайны — не только отчаянные коллекционеры, но ещё аскеты, мистики и эзотерики. После 40 лет, когда старшие дети женятся и способны обеспечить себя сами, многие мужчины отправляются в странствия в лес, горы или по святым местам. Они добровольно отказываются от секса, спят лишь по 4 часа в сутки, их дневной рацион еды (самой простой, вегетарианской) помещается в сложенных вместе ладонях.

Джайнская медитация по форме отличается от индуистской: она стоячая. Её примеры сохранились в традиционной скульптуре. В священном для джайнов посёлке Шраванабелагола на вершине горы стоит статуя Бахубали, одного из пророков джайнизма. По легенде, стремясь достичь просветления, святой в течение года находился в стоячей медитации посреди глухого леса, и его обнаженное тело заросло лианами. Он был наследным принцем, как Будда Гаутама, и родственники захотели вернуть его во дворец — на царство. Долго искали его в лесу, а обнаружили — по исходящему от него свечению. Каменная статуя, разумеется, не светится, но впечатляет.

Я поднялся на гору и поприветствовал каменных джайнских мудрецов-тиртханкаров, чьи статуи тоже находились вокруг. Я мысленно попросил у мудрецов поделиться частичкой их мудрости. Усевшись на склоне горы и начав медитировать, я чуть не сошёл с ума от накатившей на меня фантастической энергии этого места. На глазах стояли слёзы, казалось, я могу мысленно дотянуться до всех родных и близких, передать им свои слова на расстоянии.

В Шраванабелаголе я нашёл джайнский монастырь и отправился туда в поисках учителя. Оттуда меня направили в Майсор и дальше. Каждый раз я узнавал что-то новое, но нигде задерживался надолго. Неведомая сила тащила меня дальше, также как ветер гонит по земле оторвавшийся от дерева листок.

В Майсоре мне показали старинные джайнские свитки, написанные на пракрите. Это древний устный язык, записанный санскритскими буквами. Чтобы выучиться пракриту, нужно было сначала изучить санскрит. И еще — хинди. Это показалось мне чрезмерным, я испугался, что не справлюсь. Возможно, именно в этот момент мой Путь немного померк, и дальнейшие мои искания стали несколько хаотичными. Но я не прекратил их.

Я не пил алкоголь и лимонад, не ел мясо и рыбу, избегал даже кондитерских продуктов, в которых использовались яйца. Никаких неудобств от этой добровольной аскезы не было — запрещённые продукты вызывали у меня отвращение.

В Бангалоре мне пытались открыть «третий глаз» и учили дыхательным упражнениям на сомнительных эзотерических курсах. Чередуя частоту дыханий — глубокое медленное, быстрое, очень быстрое, а потом снова медленное — можно было впасть в транс и почувствовать энергию и свет, подобные тем, что я видел во сне, но гораздо слабее.

Ещё у меня появился джайнский учитель, который беседовал со мной о жизни. Он подарил мне книгу для джайнских детей младшего школьного возраста. В книге писалось, например, что те ребята, у кого мерзкий или писклявый голос, в прошлой жизни сквернословили или лгали. Сухорукие воровали, косоглазые наслаждались порочными зрелищами — каждый физический недостаток имел свою кармическую причину. В книге так же разъяснялось, как сорвать яблоко, не испортив карму. Худший и самый преступный из способов — спилить всю яблоню. В порядке убывания кармической ответственности шли следующие варианты: забраться на яблоню и сломать ветку, трясти яблоню, пока яблоки не упадут, протянуть руку и сорвать яблоко с ветки. Каждый из способов вёл к наказанию. Карма слепа, как греческая богиня правосудия, она ни на кого не злится, но ничего не забывает и никогда не прощает. Ты в любом случае будешь расплачиваться за свои поступки, в этой жизни или в следующих. Согласно книге, самым безопасным было подобрать упавшее яблоко с земли — в этом случае ты не совершал преступления перед дживой — жизнью, а значит не нёс ответственности.

Но разговоров о добре и зле мне было мало, хотелось большего. Может быть даже уйти жить в горы и стать бродячим святым? Я уехал на север в Харидвар, чтобы жить в ашраме и практиковать йогу. Ашрам принадлежал святому учителю, который, по словам его учеников, когда состарился, не умер, а просто испарился.

В харидварском ашраме я вставал в 4 утра, распевал мантры, медитировал и участвовал в огненных обрядах ягья. В Индии существуют научные институты, всерьёз пытающиеся изучать воздействие религиозных обрядов, таких, как ягья, на экологию и атмосферу местности. Во время ягьи группа собравшихся у очага людей часами напролёт поёт мантры и подбрасывает в огонь щепотки ароматической травы, впадая в религиозный транс. Помню, что находиться в этом трансе было очень хорошо. Каждая мантра заканчивалась словом «сва-а-ха». Его пели хором, и в этом протяжном слове терялось собственное «я», растворялось эго, я становился частью группы. Точнее — одним организмом с другими людьми, участвовавшими в ритуале. Таким же организмом, моментально принимающим любую форму, как пчелиный рой или стая морских рыб.

Я начал ходить в длинной белой рубашке-курте и в дхоти, полосе ткани, которую индийские мужчины обматывают вокруг бёдер. Аскеты и йоги смотрели на меня с пониманием, а попрошайки, наконец, перестали просить деньги.

Иногда мне казалось, что я весь вибрирую. В пальцах рук я часто чувствовал электрическое покалывание. Положив руку на лоб, я мог унять собственную головную боль, да и вообще любую боль у себя, а иногда и у встречных людей. Я с удивлением смотрел на себя в зеркале: мои волосы отросли, подбородок украшала борода и даже мои глаза поменяли цвет с тёмно-серого на ярко-голубой.

В Ришикеше у меня вновь появился гуру, учитель медитации. На этот раз мне удалось достичь эффекта, о котором пишут в книгах — я ощущал энергию, несущую блаженство. «Со-о-о. Хам-м-м. Со-о-о. Хам-м-м» — вдох, выдох. «Я — это Он» — бесконечно повторялось индийское заклинание. Я не знал, Он это или нет, но энергию чувствовал. Она входила в меня сверху через голову, как сплошной поток света. Дыхание в этот момент прекращалось, да и нужды в нём не было. Хотелось лишь сидеть в позе лотоса и счастливо улыбаться, как каменные статуи Будды.

Наверное, это было состояние близкое к самадхи, что-то вроде летаргического сна, в котором месяцами могут находиться легендарные мистики и йоги Востока. Это состояние делало меня счастливым, но и пугало одновременно. Иногда мне казалось, что лучшим местом для жизни была бы крошечная каморка монаха. Или даже тихая темная одиночная камера в какой-нибудь тюрьме, где можно было бы до конца жизни пребывать в состоянии медитативного счастья. Но всякий раз я выскакивал из медитации, боясь, что без дыхания задохнусь и умру.

Я также переживал, что у меня почти не осталось желаний — мне не хотелось ни есть, ни развлекаться. Мне были не нужны ни семья, ни дом, ни новая одежда, ни что-либо ещё. После долгого перерыва я включил ноутбук, чтобы посмотреть кино, и тут же почувствовал, настолько мне неприятно глядеть на мерцающий экран и бегущие по нему картинки. Это было почти так же гадко, как идти мимо мусульманских торговых рядов, где вывешены освежеванные бараньи туши.

Но более всего меня беспокоило то, что я перестал видеть свои Знаки и больше не понимал, куда и зачем иду. Казалось, что в своих духовных поисках я просто топчусь на месте. Шестимесячная индийская виза заканчивалась. Можно было продлить её, выехав в Непал и вернувшись обратно, как делают многие. Но я решил отправиться домой, чтобы навестить родителей. Купил билет и улетел из Дели.

В России моё «духовное» состояние быстро покинуло меня. Поменялось окружение, сменился климат и образ жизни. Я начал пропускать занятия йогой, стал позже просыпаться, перестал медитировать. Вновь стал «нормальным», что встретило одобрение со стороны друзей и родственников. Моя жизнь вернулась в привычное русло, а чудеса пропали совсем.

В Индии говорят: всё, что мы видим вокруг себя, лишь иллюзия. Если так, то прогулки в белом балахоне по предгорьям Гималаев ничуть не более безумны, чем офисная работа в мегаполисе. Разве что первая иллюзия приятнее.

Дорогое удовольствие, 2011

Экспресс с махараджами

Механическая тётя из станционного громкоговорителя всю ночь напролёт что-то объявляет на хинди, перемежая свою речь мажорной музыкальной отбивкой: «та-да-а…» Хочется закричать спросонья: «да отрубите же ей наконец голову!» Жаль, что я не настоящий махараджа, да и головы у тёти нет — один механический голос. Её невольные слушатели: лежащие вповалку на тускло освещенных перронах индийцы и мы, пассажиры стоящего на вокзале Агры супердорогого поезда «Махараджа Экспресс».

Отодвигаю занавеску, но замечаю прямо перед собой несколько чумазых парней, молча смотрящих ко мне в окно. Смутившись, снова прячусь за цветную ткань, отделяющую «гламурный» мир от «реального». Оказывается, быть богатым не так уж просто.

Из существующих в Индии полудюжины поездов класса люкс, таких как «Дворец на колёсах» или «Золотая колесница», «Махараджа Экспресс» — самый современный. Первый коммерческий рейс состоялся в марте 2010 года. В индийских блогах тут же разгорелись споры по поводу этого поезда: нужно ли его ненавидеть за то, что на нём ездят толстосумы, или любить за прибыль, которую он приносит экономике Индии? Зачем вообще платить такие деньги за то, чтобы увидеть несчастную индийскую провинцию с писающими мальчиками? — спрашивает один из блоггеров.

Что ж, в любом обществе найдутся как любители считать чужие деньги, так и те, кто и свои не особо считает. «Махараджа Экспресс» предназначен для последних. Не просто для обеспеченных людей, а для настоящих махараджей, не стесняющихся своего богатства.

Стоимость билетов — от 800 долларов за один день пути. Маршрут от Мумбая до Дели поезд проходит за 8 дней, не торопясь и делая остановки, чтобы пассажиры успели осмотреть достопримечательности.

Для пассажиров предусмотрены просторные купе с кондиционерами и отдельными ванными комнатами. В моём купе (3,5x2,5 метра) две кровати, но я живу один. Есть стол для работы, стулья, телефон, телевизор, кондиционер, стенной шкаф и даже сейф. Когда поезд стоит, можно поймать сигнал wi-fi и воспользоваться Интернетом.

― Сегодняшняя газета, сэр! — ежедневно мне приносит пахнущую типографской краской газету «Хиндустан Таймс» мой собственный камердинер (valet). Его зовут Ньютон, невысокий азиат с невозмутимым лицом. Я понятия не имею, для чего нужен камердинер, и поэтому немного его побаиваюсь. Ньютон меня не беспокоит, но я догадываюсь о его присутствии по тому, что каждый день моя кровать оказывается застеленной, а номер убран. Сам Ньютон вместе с другим валетом делит комнатушку чуть большего размера, чем мой стенной шкаф, с двухъярусной кроватью и персональными мини-вентиляторами.

Из-за увеличенной площади пассажирских купе, в поезде узкие коридоры, в них сложно разминуться. Когда по вагону идёт гость, обслуга вжимается в стены или ниши. Если же в проходе сталкиваются два гостя, они сами решают, кто кого пропустит.

Курить в поезде запрещено, что радует меня, но сильно огорчает нескольких пассажиров-курильщиков, вынужденных выходить на платформу или тайно курить в туалете, выдыхая дым в вентилятор.

В «Махараджа Экспресс» два ресторана и два бара. По вечерам предусмотрен дресс-код: дамы в вечерних платьях, мужчины в костюмах. За отсутствием костюма я надеваю приобретённую в Мумбае чёрную курту, традиционный индийский балахон, в котором со своей бородой становлюсь похожим на священника.

Каждый вагон в поезде имеет своё название. Жилые вагоны, такие как «Маник», «Мунга», «Панна» — названия драгоценных камней на хинди. Вагон-бар «Раджа-клуб» оформлен картинами с изображениями усатых раджей, скачущих на лошадях. На столиках лежат цветные фолианты, в которых можно прочитать об истории королевских семей Раджастана, интерьерах дворцов и фамильных бриллиантах. «Сафари-бар» с изображённым на стене тигром — чуть менее формальное место, здесь можно поиграть в настольные игры: карты, монополию, скрабл. Каламбур — по-английски game означает дичь и игра одновременно.

В барах можно заказать включённые в стоимость путешествия напитки или что-нибудь особенное. Например, виски Johnnie Walker Blue, 6-летнее итальянское красное Chianti или Moet Chandon Rose.

Высокий молодой человек в красивом голубом тюрбане с бантом — бармен Прашант. В иерархии обслуживающего персонала его должность выше, чем у официантов, и называется bar captain, то есть капитан бара. Прашант работал барменом в делийских отелях на протяжении нескольких лет. На «Махараджа Экспресс» это его пятое путешествие. 28-летний бармен принадлежит к высшей касте браминов (жрецов), а им нельзя есть мясо и употреблять алкоголь. Касты или варны — общественные группы, выполняющие определённые социальные функции. Жрецы придумывают законы, воины сражаются, торговцы торгуют, крестьяне пашут. И так из поколения в поколение. Хотя значение каст уже не то, что в прошлом, и официально в Индии «все равны», но во многих частях Индии кастовые традиции сохраняются до сих пор. Поэтому родственники Прашанта не одобряют его профессию, но несмотря на это бармен-брамин любит свою работу. Обслуживать бар нужно утром с 7.00 до 12.00 и вечером с 18.00 до 1.00. В остальное время он спит или слушает музыку, молодой брамин предпочитает американский хип-хоп. Как все бармены, Прашант умеет жонглировать бутылками со спиртным, но в поезде этого не делает — слишком мало места, к тому же по вечерам состав обычно движется и слегка раскачивается.

Из-за ночной качки некоторые пассажиры не могут уснуть. Мне такое покачивание и перестук колёс, скорее, кажутся приятными и нравятся больше, чем стояние на беспокойных индийских вокзалах.

Когда поезд раскачивается, тяжело работать.

― Сложно рассчитать нужное количество соуса и не перелить! — делится шеф-повар поезда 37-летний Шанаж Мадхаван, плотный тёмнолицый здоровяк. — В таком путешествии главное — еда и вино. Если они хороши, то и пассажиры счастливы.

Шанаж родом из южного штата Керала, работает поваром уже 17 лет. Готовил в отелях, на круизных судах, даже в американском посольстве в Москве. Любит борщ, пельмени и сосиски. Трижды сталкивался с московскими скинхедами, но обошлось без последствий. В Россию его забросили, как не странно, симпатии к коммунистам:

― Мой отец и все родственники — коммунисты. Раньше мне тоже нравились Ленин, Маркс, Сталин, Хрущев и Брежнев! Но теперь я спиритуалист, занимаюсь йогой.

Вагон-кухня, где хозяйничает Шанаж, расположен между двумя ресторанами поезда. У шеф-повара 8 помощников, а рестораны обслуживают 10 официантов. В меню обязательно предусмотрена вегетарианская еда, но большинство пассажиров, по словам повара, предпочитает мясо. В зависимости от региона, по которому идёт поезд, кухня меняется. Например, в штате Гуджарат традиционное жаркое из ягнёнка, овощи и сладости, а в соседнем Раджастане — тушёная баранина и паныр (домашний сыр) с чили. Всегда есть и более привычная для большинства пассажиров европейская альтернатива специфической индийской кухне.

Наша поездка относится к числу пробных, на поезде только 45 клиентов, большинство из которых журналисты или представители туристических компаний, но даже сами организаторы признают: обслуживающему персоналу ещё нужно тренироваться. Пронести поднос с тарелками в узком коридоре вагона-ресторана — задача, требующая изрядной ловкости. Рассказывают, в одной из поездок официант случайно просыпал жареный рис в декольте пассажирки и, ужасно смутившись, бросился его собирать, чем окончательно вывел даму из равновесия.

Еда и вино — это безусловно важно, но изюминку путешествия составляет экскурсионная программа. Здесь организаторы сделали всё возможное, чтобы пассажиры почувствовали себя по настоящему почётными гостями.

Первая остановка — городок Вадодара, куда мы прибываем в 8 утра. Выходящих из поезда пассажиров встречают оркестром, ковровой дорожкой и подарками: мужчинам на голову надевают белые пилотки, женщинам на шею — гирлянды из хлопка. Мы в штате Гуджарат, где родился Махатма Ганди, борец за независимость индийского народа. Хлопок — один из символов его борьбы. Ганди призывал бойкотировать английский текстиль и делать собственную индийскую одежду. Народный вождь ткал себе одежду из хлопка при помощи деревянной прялки. Белая пилотка — его дизайнерская работа. В таких пилотках сегодня ходят жители штатов Гуджарат и Махараштра, также это символ индийских националистов и политиков. Редкий иностранец наденет такую пилотку, а если попытается пройтись в ней по улице, то вслед ему будет нестись насмешливо-удивленное:

― Ганди! Джавахарлал Неру! Нетаджи Чандра Бос!

В штате Гуджарат запрещена торговля спиртным, поэтому в баре поезда ещё с утра висит табличка — «сухой день». Алкоголиков в поезде нет, но на всякий случай пассажиров успокаивают — мы едем в гости к местному радже, который специально ради торжественного приёма купил однодневную лицензию на спиртное.

Раджа Кармавир, румяный улыбчивый человек средних лет, живёт в особняке Джамбугода в деревне за пределами города. Раньше Индией правили сотни раджей и махаражей. Разница между ними в размере территории, которую они контролируют. У махараджей территория была больше, а раджи зачастую являлись их детьми. Кто-то из раджей позже становился махараджей, другие же довольствовались скромным правлением в выделенных им деревнях. С каждым поколением территория, на которой правили раджи, уменьшалась в соответствии с ростом их численности. Отсюда и причины междоусобных войн: величие предков не давало безземельным раджам покоя. В 1972 году власть и большую часть земли у раджей отобрало индийское правительство. Те из них, кто владел собственностью, стали работать в сфере туризма: сдают часть своих дворцов под отели, проводят экскурсии, организовывают банкеты.

Вот и нашу группу встречают барабанным боем, забрасывают лепестками ромашек и роз, проводят по особняку с антикварными зеркалами, картинами и засохшей от времени тигриной шкурой, и выводят в сад, где уже накрыты круглые столы. Десяток официантов водят вокруг нас хоровод, наперебой предлагая блюда индийской кухни:

― Пури… Дам алу… Дал макани…

За экзотическими названиями скрываются традиционные индийские лепешки, картофель и чечевица — не омары с рябчиками, конечно, но вполне съедобно. Соглашаешься или отказываешься, официанты вежливо говорят:

― Спасибо, сэр!

Днём мы посещаем живописные руины и картинную галерею, а под вечер попадаем во дворец настоящего махараджи из семейства Барода, о богатстве которого в Индии ходили легенды. Дворец Лакшми Вилас, построенный в индо-сарацинском стиле (при участии английских архитекторов), находится прямо в центре города. К нему примыкает значительный кусок земли, отданный под гольф-клуб. В клубе 800 участников, представителей местной элиты, платящих немаленькие членские взносы — 10 тысяч долларов в год.

― Нам нужно много денег, чтобы поддерживать в порядке такой большой дворец, — объясняет встретившая нас принцесса Радика.

Молодая красивая женщина одета в элегантное шёлковое сари, на шее у неё ожерелье в виде кусающей себя за хвост змеи. Принцесса держит за руку маленькую дочку. Седоволосый принц, отец девочки, отдаёт распоряжения: гостей необходимо принять по высшему разряду. Сам махараджа, патриарх и глава семьи, находится в отъезде. Что однако не мешает дворцу жить активной жизнью. Гостей развлекают традиционными танцами — девушки кружатся то с пирамидами из горшков на головах, то с мисками с огнём, то с деревянными палками. За пределами парадного зала в слабо освещенных коридорах со стен глядят головы животных, а под потолком висят летучие мыши.

За ночь мы выезжаем из гостеприимного Гуджарата и попадаем в штат Раджастан. На станции Удайпур нас вновь «гирляндят» цветами, осыпают лепестками и ставят на лоб красную метку-тилак, такой знак используется как благословение в храме, а также при коронации царей и приёме почётных гостей. Мы едем в Удайпурский дворец, самый большой в Стране Раджей (именно так переводится название Раджастан). В этих местах традиционно правили махарана — великие воины, а сейчас почти 30 % населения полумиллионного города прямо или косвенно живёт за счёт туризма.

Удайпур — город озёр, созданных искусственно при помощи системы дамб. В озере Пичола, на берегу которого стоит Удайпурский дворец, раньше водились крокодилы. Теперь их нет.

― Их съели крокодилы двуногие! — шутит наш гид 37-летний Султан Сингх.

По вероисповеданию он сикх. Об этом свидетельствуют его синий тюрбан и густая борода, никогда не знавшая лезвия бритвы или ножниц. По обычаям своей веры Султан Сингх хотел служить в армии, но помешали очки и плоскостопие. Когда он рассказывает туристам о славном боевом прошлом этих мест, его спрятанные за линзами очков глаза загораются воинственным блеском.

Махараны активно использовали боевых слонов, тренируя их перерезать ноги лошадям противника прикрепленным к хоботу ножом. А чтобы слоны по ошибке не нападали на своих, лошадям полководцев надевали накладные хоботы. Боевые слоны принимали «носатых» лошадей за слонят и не атаковали.

Удайпурский дворец — настоящая укреплённая крепость с узкими коридорами и низкими дверными проходами, чтобы легче было оборонять. Правители Удайпура считали себя наследниками солнечного бога Сурия. Укреплённому на стене дворца золотому изображению солнца поклонялись в пасмурные дни, когда настоящего солнца не было видно. В местной иконографии махараны изображались с солнечным нимбом вокруг головы. В свой день рождения правителя сажали на весы и уравновешивали при помощи золотых и серебряных монет, которые потом раздавали народу.

Популярным местным развлечением было перетягивание слонов. Слоны вставали по разные стороны стены, хватались хоботами и тянули друг друга. Проигравшим считался слон, коснувшийся стены ногой.

От дневной жары и государственных забот правители Удайпура отдыхали на озере Пичола. В его центре находится Озёрный дворец, переделанный нынче в престижную гостиницу. В ней останавливались английская королева Елизавета, Джон Кеннеди, звёзды политики и шоу-бизнеса. Самый дорогой номер стоит 5 тысяч долларов за ночь, он настолько шикарен, что в нём есть даже качели.

По гостиничному саду, огибая фонтаны и клумбы, ходит парень и размахивает белым флагом. Это официальный прогоняльщик голубей. Работает 8 часов в день за зарплату в 5 тысяч рупий в месяц (чуть больше 100 долларов). Ночь в самом дорогом номере этой гостиницы — четыре его годовых зарплаты. Но парня это не слишком расстраивает. Такая работа лучше, чем безделье в родной деревне, расположенной неподалёку. К тому же, есть шанс сделать карьеру в сфере туризма. Как сделал её за 20 лет работы в отеле мистер Бхарат, менеджер по работе с клиентами. Если и есть идеал отельного менеджера — то это он, подтянутый, корректный, внимательный.

— В основном к нам приезжают американцы, европейцы, богатые индийцы. Несколько раз бывали и русские. Предпочтения посетителей мы стараемся узнать заранее. А чтобы избежать возможных конфликтов, играем с персоналом в ролевые игры — один изображает раздражённого клиента, другой должен быстро уладить ситуацию, — рассказывает Бхарат.

Следующая остановка — город Джодхпур, также известный как Город солнца или Голубой город. В голубой цвет окрашены дома жрецов-браминов. Прочим кастам использовать этот цвет не разрешалось. Считалось, что голубой цвет спасает от москитов и жары. Летом температура в этих пустынных краях поднимается до 50 градусов Цельсия. Прячась от солнца, местные жители наматывают на головы огромные цветные тюрбаны — длина тканевого отреза может достигать 9 метров.

Построенный в XV веке форт Мехрангарх, с высоты которого открывается потрясающий вид на город, был уязвим именно из-за нехватки воды. Зато его защитники славились своей храбростью. Если махараджа погибал на войне, его жены сжигали себя живьём на погребальном костре мужа. Перед самосожжением они опускали руку в хну и оставляли отпечаток на стене форта. Эти отпечатки, позже вырезанные в камне, можно увидеть и теперь. В 1829 году англичане запретили обряд сати (сжигания вдов живьём), в том числе из-за того, что он перестал быть символом преданности и любви, а стал, скорее, вынужденным шагом из-за интриг родственников, жаждущих поскорее разделить наследство погибшего.

Джодхпур окружен пустыней, которая хоть и называется «Земля смерти», всё-таки жизнь в ней есть. Чтобы убедиться в этом, мы едем на сафари. Старенькие джипы без окон несутся прямо по пустыне, здесь нет дорог — только колеи, а колёса машин поднимают столбы белёсой пыли, оседающей на одежде, руках и лице пассажиров. Оттого джипы стараются ехать не друг за другом, а параллельно.

По пути мы видим пасущихся оленей, меланхолично жующих чахлую растительность. В пустыне есть и небольшие поселения людей. Поселок Бишной — всего несколько глиняных домов с соломенными крышами. Его глава — 72-летний дед Сажан никогда не покидал этих мест. Он выращивает просо и сезам, доит корову. Иногда выбирается в ближайшую крупную деревню, где есть храм, чтобы помолиться богам. У деда Сажана 3 сына и 11 внуков, некоторые из них покинули родной дом и уехали в город, чтобы работать на фабрике.

У бишноитов свои традиции, отличающиеся от общеиндийских. Умерших они не сжигают, а закапывают, так как в пустыне вечная нехватка дров. Перед едой и даже просто входом на кухню — это отдельно стоящий глиняный дом — совершают омовение. Первые изготовленные лепёшки отдают животным и птицам. Были случаи, когда оставшихся без матери оленят женщины-бишноитки выкармливали грудью. А однажды бишноиты всем посёлком снялись в американском фильме «Даржилинг Лимитед».

В Биканере сюрприз — на станции нас встречают победители конкурса красоты для мужчин! Чернобородые дядьки с закрученными усами горделиво восседают на верблюдах, укрытых дивными попонами с зеркальцами. У одного из дядек через плечо повязана лента — Mister Desert (мистер Пустыня).

Биканер славится своими красавцами, а ещё больше — проходящим в январе фестивалем верблюдов. Чтобы завоевать титул первого красавца пустыни, недостаточно отрастить эффектные усы или бакенбарды, нужно ещё выйти победителем в конкурсе по дойке верблюда. Верблюдов тоже готовят к соревнованию: делают им узорные татуировки ножницами, шьют костюмы. Самый дешёвый костюм для верблюда стоит 100 долларов, самый дорогой — 3–4 тысячи.

Наш сопровождающий 42-летний Шалиндра Какшава знает толк в костюмах. Когда в туризме наступает «мёртвый сезон», он возвращается к прежней профессии портного. Шалиндра из касты вайшью (ремесленников). Вся его семья — портные. Шалиндра делает костюмы для свадеб. За приличный костюм жениха можно получить до 10 тысяч рупий (чуть больше 200 долларов). Это дешевле, чем костюм для верблюда, но Шалиндра работает один, а подготовкой к ежегодному верблюжьему фестивалю занимается вся пустыня вокруг Биканера. Всего в Биканере около 60 тысяч «кораблей пустыни». «Если захотите купить верблюда, смотрите, чтобы у него была широкая шея и тяжёлая голова. Хороший верблюд стоит 25 тысяч рупий, за 10 тысяч не берите — окажется хилым» — поучает Шалиндра, хоть и портной, а всё же житель пустыни.

Осмотрев дворцы Биканера, садимся на верблюжьи упряжки (на одной из телег едут музыканты) и отправляемся в пустыню. Там нас ждёт вечернее представление, которое дают кочевые актёры из клана калбелия. Звучит гипнотическая музыка барабанов и гармоники. Юные, похожие на цыганок танцовщицы пускаются в пляс, размахивая подолами цветастых юбок. Во время танца они демонстрируют поистине цирковые фокусы: танцуют на острых металлических кольях, совершают рискованные трюки с пирамидой из глиняных горшков на голове, встают на «мостик» и подбирают веком с песка острую бритву или иглу. Всё это при свете факелов и с силуэтами бродящих верблюдов на фоне потемневшего вечернего неба.

Ещё один популярный у туристов город и наша следующая станция — Джайпур. Дома в центральной его части построены из розового камня, оттого Джайпур называют Розовым городом. Нам лишь мельком дают взглянуть на удивительную архитектуру, в историческом центре царит привычный индийский хаос с шумными трехколёсными моторикшами, крикливыми торговцами, прилипчивыми нищими и флегматичными бродячими коровами. Поэтому нас увлекают поскорее дальше к одной из главных местных достопримечательностей — стоящей особняком на холме крепости Амбер.

До крепости можно добраться на джипе или доехать на спине у слона. Под её стенами дежурят факиры и, как только подъезжает очередной автобус с ничего не подозревающими туристами, бросаются на своих жертв, держа наготове безотказное оружие: дудочку и корзину с коброй. Восторженные туристы расплачиваются за возможность сфотографировать «настоящего индийского факира», честно отработавшая змея получает вместо благодарности плетеной крышкой по голове и заталкивается в корзину, а «настоящие факиры» уже бегут к другому автобусу, отталкивая друг друга.

Амбер — не первая крепость на нашем пути, но её величие и красота всё равно удивляют. С холма открывается красивый вид на Джайпур и солидную оборонительную стену, причудливо вьющуюся по холмам и напоминающую свою старшую сестру — Великую китайскую. Для услаждения обонятельных рецепторов местные раджи посадили прямо в крепости шафрановый сад, нежный запах которого — лучший ароматизатор воздуха. Отличная идея, особенно если учесть запахи, распространяемые стадом слонов, катающих туристов вверх и вниз по склону.

Кстати, о слонах: пассажиров «Махараджа Экспресс» пригласили в загородный клуб, чтобы сыграть в слоновье поло. Это большая честь. Слоновье поло — дорогая игра и организуется редко. За город мы едем на автобусе, водитель которого такой рыжий, что сошел бы за ирландца. Это результат действия хны. В Индии седина считается признаком старости. Многие индийские мужчины, особенно неженатые, пытаются молодиться и закрашивают седину хной. Через 3 недели хна выцветает, и волосы приобретают забавный рыжий цвет. Это никого здесь не смущает — встречаются даже рыжие усы и бороды.

Элитный клуб встречает нас шампанским и музыкой. Перед матчем «шотландский» оркестр (с килтами и волынками) играет торжественный марш. В каждой команде по три слона с погонщиками-махаутами и игроками. У игроков длинные клюшки в форме молотков, которыми нужно забить мяч в ворота противника. Определить свой игрок или чужой можно по цвету тюрбанов махаутов: красных или зелёных. Слоны очень медленные и неповоротливые, а клюшка неудобная. Всё же я забил два гола за команду зелёных, и был очень горд, пока местные жители мне не объяснили, что слоновье поло считалось любимым развлечением жён махарадж. То есть, это очень простая, женская игра. Сами махараджи предпочитали быстрое и опасное поло на лошадях.

Из всех удивительных мест на нашем маршруте Агра — самое известное. Здесь находится один из главных символов Индии — Тадж Махал, самая посещаемая достопримечательность страны. Уже в 6 утра украшенный драгоценной инкрустацией мавзолей Шаха Джахана и его любимой жены Мумтаз Махал осаждают сотни туристов. Внутри гробницы гул как в метро и такое же столпотворение. Фотографировать запрещено, чтобы не оскорблять покой лежащей здесь царственной четы — за этим внимательно следят специально обученные охранники со свистками. Трели свистков постоянно раздаются в гробнице, превращённой туристическим бизнесом то ли в вокзал, то ли в шумный перекрёсток.

Гораздо спокойнее в другом памятном месте Агры — Красном форте. По периметру этот грандиозный форт занимает 2,5 километра. Иностранцев здесь меньше, чем индийцев: разница в стоимости входного билета 30-кратная. Индийцы приезжают сюда с семьями. Чтобы уберечь музей, предупреждающие таблички запрещают готовить и употреблять на территории форта еду, но любителей пикников это не останавливает. Между резных колонн и узорчатых арок расстилаются циновки, достаются кастрюльки карри и чечевицей. Что и говорить, обедать в тени дворца приятнее, чем на задыхающихся от жары и смога улицах Агры. Раньше Красный форт охлаждался при помощи системы фонтанов и защищающих от солнца плетёных соломенных занавесок. Теперь остались лишь голые стены. В этом форте был заточён свергнутый собственным сыном Шах Джахан, построивший для умершей жены самую великолепную в истории Индии гробницу, разорительную для государства, но восхищающую потомков. Лишённый власти дряхлеющий шах был обречён день за днем смотреть на Тадж Махал из окна своей царственной темницы до тех пор, пока не воссоединился с любимой женой.

Из Агры остался последний переезд до Дели — финальной точки путешествия. Пассажиры делятся впечатлениями. Антуан, туристический менеджер из Египта, в восторге: «Это потрясающий проект! Мы тоже хотим пустить подобный поезд из Александрии в Асуан. Это бы имело успех! Вот только стоило бы чуть поменять внешний вид поезда: добавить в обшивку дерева, может быть даже заменить обычный тепловоз на старинный паровоз!»

― Если бы поездка стоила дешевле, это было бы фантастикой! А так, всё же слишком дорого, — ворчит англичанин Энди Брайтон, руководитель компании, проводящей бизнес-тренинги. — Кажется, я единственный турист здесь! Все вокруг сплошные журналисты или представители турфирм. Они едут бесплатно и потому не жалуются. Я же заплатил такие деньги, а мне не могли принести ночью чашку кофе! Это что, лучший поезд в мире?!

Но видно, что Энди уже не сердится. За время пути он успел высказать свои претензии камердинеру, начальнику поезда и соседям по вагону и сейчас ворчит просто так. К тому же он не единственный пассажир, как минимум, с ним едет его жена Хизер, фотохудожница. Хизер вполне счастлива, она сделала потрясающие снимки и сейчас призывает всех находящихся в поезде фотографов создать в Интернет фотогалерею, посвящённую путешествию на «Махараджа Экспресс». Энди и Хизер не относятся к классическим богачам, этой недешёвой поездкой они просто решили отпраздновать 20-летие свадьбы. Пока Хизер увлеченно щёлкала затвором, Энди таскал следом тяжёлую сумку с фотоаппаратурой. На что не пойдёшь ради счастья любимой женщины!

«Махараджа Экспресс» прибывает в Дели. Самое время снять с головы пышный тюрбан махараджи и вновь стать обычным человеком.

Для журнала GEO Traveller, 2010

На краю Индии

День в посёлке, расположенном в южной точке Индии, начинается за час до рассвета. В 5 утра храм Каньякумари уже открыт. Паломники в чёрных юбках и с обнажёнными торсами выстраиваются в очередь, чтобы увидеть изображение богини-девственницы, именно так можно перевести её имя. Когда-то в носу у богини было кольцо с огромным рубином, по легенде, сиявшим так сильно, что когда двери храма открывали, его блеск был виден с проходящих кораблей. Те путали его со светом маяка и разбивались о камни. Потом рубин украли англичане и таким образом обезопасили судоходство возле берегов Южной Индии.

Про блеск и тонущие корабли — это, скорее всего, выдумка. А вот про англичан и рубин, наверное, правда. Сейчас в носу у богини два бриллианта. Не такие большие, как прежний камень, поэтому их подсвечивают электрическими лампочками. В сумраке храма драгоценные камни на статуе не видны — сияют лишь лампочки. Впрочем, пилигримов устраивает и богиня с лампочками. Их паломничество продолжается много дней. Верующие не стригут волосы, воздерживаются от общения с противоположным полом, едят только скромную вегетарианскую еду и часто идут пешком, даже босиком, от храма к храму. При таком духовном настрое боги выглядят, как им и положено — божественно.

Считается, что храму Каньякумари 3 тысячи лет. Внутри довольно низкие потолки, теснота и чад от масляных светильников. В качестве подставок под светильники стоят каменные статуи девушек. Масло наливают им прямо в сложенные ладони, туда же вставляется фитиль. Толстый храмовый служитель, одетый в подобие римской тоги, за плату проведёт вас в обход очереди. Покажет куда вешать цветочную гирлянду, куда подливать масло и помажет лоб красящим порошком — на счастье.

Порядки в храмах Южной Индии строгие: фотографировать запрещено, входить следует босиком, колени должны быть прикрыты. Мужчины обязаны снимать рубашки, чтобы верхняя часть тела была обнажена. Возможно, эта старая традиция связана с индийской кастовой системой. Представители высших каст носят перекинутый через плечо верёвочный шнурок. Через рубашку его не увидишь. В древности доступ в храмы был только у высших каст. Шудры и прочий неприкасаемый пролетариат мог лишь снаружи лицезреть гопурам — красивый храмовый портал с барельефами и статуями, изображающими богов и героев. Сегодня касты формально отменены, и храмы открыты для всех. Но выходцы из семей жрецов-браминов продолжают ходить со шнурками — это вопрос престижа.

В самые строгие храмы женщин пускают только в сари, а мужчин в длинных юбках-дхоти. Штаны и вообще вся шитая одежда противны богам юга Индии. Впрочем, в храм Каньякумари иногда пускают и в штанах.

История несчастной богини очень показательна. Согласно пророчеству только богиня-девственница могла убить демона Пана-сура, считавшегося непобедимым.

В древности демоны плотно населяли Южную Индию и, в особенности, соседнюю Шри-Ланку. До сих пор в индийских сериалах демонов-асуров изображают смуглыми и усатыми. Точно так же выглядят жители Тамил-Наду и Кералы, южных индийских штатов, имеющие дравидийское происхождение. А боги, все как на подбор, светлые, истинные арийцы. В борьбе между пришедшими с северо-запада ариями и аборигенами-дравидами первые победили, поэтому внешность и репутация демонов в индийских эпосах досталась вторым.

Когда богиня подросла, родители собрались выдать её замуж за бога Парамешвару. В индуизме Парамешвара — это верховный бог Шива. Ну, или Бог вообще, самый главный. Даже при переводе Библии на хинди, христианский Бог становится Парамешварой. Вот только, если Бог Библии — всемогущ, то индийские верховные боги подчинены правилам и условностям. Чтобы свадьба состоялась, Парамешвара должен был принести до начала рассвета подарки — кокос без «глазков» (их у основания ореха три), палку сахарного тростника без круглых сочленений и лист бетеля без прожилок. Каждый индус понимает, это «то, чего на белом свете, вообще не может быть». Но Парамешвара справился.

Боги, перепуганные, что богиня всё-таки выйдет замуж, а значит, потеряет девственность и не сможет победить демона, послали навстречу Парамешваре своего представителя — мудреца Нараду. Тот обернулся петухом и прокукарекал, так что бог-жених решил, что наступил рассвет, а значит, он опоздал на встречу с любимой, и свадьба не состоится. В расстройстве, он выбросил свои подарки и остался там, где услышал крик петуха.

Одиноко стоявшая на краю света богиня так и не дождалась возлюбленного. Еда и прочие приготовления к свадьбе обернулись ракушками и черепками. Каньякумари осталась девственницей. И когда злой демон напал на неё, отомстила за всех обманутых женщин мира.

В честь тех давних событий паломники собираются на берегу самой южной точки Индостана и встречают рассвет. А ушлые торговцы продают им изделия из ракушек, намекая, что это те самые, из легенды.

Напротив берега находятся два небольших острова. На одном из них во время пересечения солнцем линии горизонта включают сирену и поднимают флаг. Утром на мысе Каньякумари бывает туманно, и солнца не видно. Но для паломников и туристов очень важно, в какой именно момент молиться и загадывать желания.

На том же острове находится павильон, построенный в честь святого Вивекананды. Здесь, на этом самом камне, святой два дня медитировал перед поездкой в Америку в 1893 году для участия в первом Парламенте мировых религий в Чикаго. Святой призвал всех собравшихся «не заботиться о догматах, сектах, церквах или храмах. Всё это ничто в сравнении с духовностью, которая и составляет суть человеческого существования». Можно сказать, что именно с этих его слов на Западе началась эпоха «New age», всплеск интереса ко всему восточному и духовному: к индуизму, медитации, йоге, вегетарианству, учению о карме и переселении душ.

Напротив, на соседнем острове, возвышается статуя тамильского поэта Тируваллувара. Вместе с пьедесталом — 40 метров в высоту. Её поставили сравнительно недавно — в 2000-м году — но из-за своей величины она успела стать чем-то вроде символа Каньякумари. По крайней мере, сильно изменила местный ландшафт. Тируваллувар — личность легендарная. Точно неизвестно, ни когда он жил, ни какой был касты или вероисповедания. Брамин, пария, джайн, буддист? — из его текстов понять это невозможно. Зато труд его сохранился — священная книга «Тируккурал», чем-то похожая на наш русский «Домострой».

В частности, поэт писал: «Добродетельная жена, проснувшись утром, думает не о Боге. Она выражает почтение мужу, и этого достаточно. Даже тучи будут повиноваться такой женщине и проливать дожди по её приказу».

Судя по количеству дождей, идущих на юге Индии почти полгода, местные женщины мужей слушаются беспрекословно, а отводят душу на тучах.

Из воды на краю мыса выступают фаллические каменные стелы-лингамы. Это особое место — омовение здесь очищает от грехов. Индийцы обычно купаются в трусах, индианки — в одежде. Как они потом сохнут и не простужаются в сыром климате — загадка.

Рядом с пляжем, где происходит омовение, находится мемориал в честь Махатмы Ганди, отца индийской независимости.

На священном мысе была развеяна часть его праха. Мемориал украшает изображение прялки. Под конец жизни Ганди сам делал себе одежду, призывая индийцев отказаться от английского текстиля.

Мыс Каньякумари упоминал в своих рассказах даже Марко Поло, первым из известных европейцев обогнувший его на корабле — в конце ХІІІ-го века. Правда, это была китайская джонка, идущая из Монгольской империи в Персию. Что, конечно, не умаляет заслуг итальянского авантюриста.

Во времена Марко в этих водах добывали жемчуг. Сбор жемчуга считался опасной профессией из-за нападавших на пловцов «больших рыб». Купцам приходилось нанимать колдунов-браминов, чтобы защитить ныряльщиков. Марко писал: «брамины чарами и дьявольским искусством заколдовывают и одурманивают этих рыб, так что те никому не могут повредить. Ловлю производят днём, а не ночью, поэтому те колдуны накладывают чары на день и снимают их на следующую ночь».

Жемчуг использовали для украшения одежды индийских аристократов, а также — сбруи их коней и слонов. Иногда жемчуг измельчался и добавлялся в вино. В прежние времена вино с жемчугом и другими драгоценными камнями считалось сильным афродизиаком. Но возможно, что истинной причиной возбуждающей желание, был не растворенный в алкоголе жемчуг, а стоимость бутылки.

Кстати, жемчугом торгуют в Каньякумари и теперь. Молодой смуглолицый лавочник Саша специально выучил русский язык и взял себе русское имя, чтобы обойти ювелиров-конкурентов. В последние годы русские туристы часто приезжают в Каньякумари из соседнего штата Керала.

— Сейчас жемчуг никто не ловит, — говорит Саша. — Его выращивают. Лучший и самый дорогой жемчуг выращивают японцы в Австралии. И везут сюда. А я продаю.

Увы, теперь и опасных больших рыб в прибрежных водах стало гораздо меньше. Но зато сохранились древние камни и колдуны-брамины в храме, и ещё необычайный дух этого святого места, подтверждение тому: сотни людей, собирающихся на берегу мыса каждое утро, нетерпеливо вглядывающихся в подёрнутый дымкой горизонт, чтобы первыми увидеть луч просыпающегося солнца.

Для журнала GEO, 2014

Чудной Дели

Всякий раз приезжая в Дели, я чувствую, будто возвращаюсь в родной город. Дели велик, пёстр, криклив, грязен, добродушен и прекрасен. Его невозможно сравнить с другими городами, он уникален. Сколько раз я был здесь? Кажется, не меньше десяти. Я не замечаю недостатков этого города, они кажутся мне просто его характерными особенностями, даже забавляют.

Впервые я оказался в Дели десять лет назад. В первый же день в районе Канат Плейс, на идущей по кругу улице с десятками магазинчиков и кафе, ко мне пристали чистильщики обуви. Эти парни и сейчас встречаются на улицах Дели, но тогда они бродили целыми шайками. Они окружили меня с криками: «Мистер! Чистить обувь!» Их не смущало, что «мистер» носит шлёпанцы, ведь их тоже можно испачкать, а потом почистить. В засаде сидел невидимый снайпер с брызгалкой, стреляющий грязью по ботинкам прохожих. Вот и мою ногу облило чем-то липким.

Я всё равно отбился от чистильщиков обуви, предпочитая воспользоваться салфеткой. И тут же наткнулся на чистильщиков ушей. Они работали прямо на улице, сажая клиентов на табуретку или сиденье мотороллера. Кажется, иностранцев они выискивали специально. Подпрыгивали, ловко совали в ухо палочку с ваткой и доставали такое… о чём я не могу здесь написать. И потом сокрушенно: «Мистер! Чистить уши!!» Интересно, где они только брали эту «грязь из ушей», что показывали иностранцам?

Потом мне попытались продать искусственные зубы, насыпанные горкой прямо на уличном прилавке. Здесь же на улице их и вставляли при помощи жутковатых инструментов. В довершении всего за мной долго шёл продавец красного воздушного шара, всего одного, зато огромного, грушеобразного, упрямо повторяя: «Мистер! Воздушный шар!».

Сегодня уличные профессии в Дели относятся к числу исчезающих. С каждым годом благосостояние индийского народа растёт. На месте трущоб вырастают небоскрёбы и гипермаркеты. Уходят в небытие придорожные стоматологические пыточные, становится меньше чистильщиков-чего-угодно. Лишь уличных торговцев всё ещё много, но даже они, кажется, стали менее навязчивыми и теперь знают себе цену.

Дели — это не один город, а целых три: Новый, Старый и Большой Дели. Каждый существует как отдельная цивилизация, едва соприкасаясь с соседними.

Столицей Индии считается Новый Дели, фешенебельный район, построенный англичанами. Здесь широкие улицы, зелёные аллеи, и утопленные в садах виллы: частные, государственные или принадлежащие посольствам зарубежных стран. С вытерты птичьего полёта Нью-Дели аккуратен и геометричен. Он весь состоит из кругов, ромбов и шестиугольников улиц. В центре, его треугольник с вершиной в торговом районе Канат Плейс. В нижних углах треугольника — Парламент и Ворота Индии. Их соединяет бульвар Раджпат — одна из самых широких и помпезных улиц Индии. 26 января во время Дня Республики, главного национального праздника, здесь проходит грандиозный военный парад, начинающийся возле президентского дворца и движущийся к Красному Форту в Старом Дели.

В обычное время газоны бульвара Раджпат — любимое делийцами место для прогулок и пикников. По вечерам здесь собираются семейные пары с детьми и молодёжь. И, конечно, продавцы огромных воздушных шаров, куда без них?

Оживлённее всего возле Ворот Индии, военного мемориала, построенного в честь индийских солдат, сражавшихся за британские интересы во время Первой Мировой и Афганских войн середины ХІХ-го — начала ХХ-го веков. Напротив Ворот находится шикарный фонтан, украшенный головами львов, в котором любят купаться горожане. И не оттого, что у них «день десантника», а просто потому, что жарко.

Президентский дворец, от которого начинается бульвар, занимает значительную территорию. Он окружён парком, по которому прыгают обезьяны. В престижном Нью-Дели практически нет нищих, сюда запрещено заезжать велорикшам, да и прочие символы индийской бедности встречаются редко. Зато здесь живут орды макак: суровые мохнатые самцы и визгливые толстые самки, к животам которых прицепились трогательные детёныши.

Макаки, скорее, наказание Дели, чем туристический аттракцион. Это типичные городские приживальщики, как голуби, крысы или бродячие собаки. Они воруют еду в супермаркетах, ломают оборудование в госпиталях, нападают на горожан.

В последние годы власти города начали борьбу с макаками. Для этого нанимают охранников с дрессированными… обезьянами. Только другой породы. Чтобы прогнать макак используются лангуры — крупные серые приматы с длинными хвостами. Они редко водятся в городах, предпочитая джунгли и заброшенные старые храмы. Макаки боятся своих более диких сородичей и стараются с ними не связываться. Пойманных обезьян-нелегалов вывозят за пределы города и отпускают.

Охота на городских макак вызвала жаркие споры в делийском обществе. Один из самых популярных индийских богов — повелитель обезьян Хануман. Почитатели Ханумана считают своим долгом подкармливать бродячих обезьян, специально оставляя им еду на уличных алтарях. Теперь это запрещено — могут оштрафовать.

Зато к другому любимому городскому зверю претензий нет. Повсюду в Дели живут серые пальмовые белки с полосатыми спинами. Это милейшие пушистые грызуны, которых, кажется, не смущают экологические проблемы, транспортный шум и перенаселённость мегаполиса. Они весело носятся друг за другом по деревьям и карнизам домов. Хотя объективности ради, стоит заметить, что в зелёных и тихих районах Нью-Дели пальмовые белки встречаются чаще, чем в тесных лабиринтах старого города.

На границе Нового и Старого Дели находится район Пахарганж. Он расположен напротив железнодорожного вокзала и потому полон ресторанчиков и дешёвых гостиниц. Какие у них названия! «Делюкс», «Нирвана», «Парадайз» — кажется, что ночлег там обещает неземное наслаждение. Я предпочитал останавливаться в отеле, название которого переводится как «Приличный». Что ж, учитывая ту смехотворную сумму, что я платил, название себя оправдывало.

Пахарганж можно назвать туристическим районом, но рассчитан он на туристов с небольшим бюджетом. Этот район далёк от колониального лоска Нью-Дели. Откровенно говоря, это трущоба, по которой бродят иностранцы с рюкзаками, хиппи, продавцы марихуаны и транзитные пассажиры, ожидающие свой поезд. В Пахарганж можно купить яркие шаровары, заплести волосы в дреды и оформить фальшивые водительские права. Здесь даже можно приобрести старый индийский мотоцикл «Энфильд» без документов и номерных знаков, и отправиться на нём в путешествие. В Индии отсутствие одних бумажек можно компенсировать наличием других, с портретом Махатмы Ганди. А часто и это не понадобится: индийские полицейские добры к иностранцам.

К северо-востоку от Пахарганж начинается Старый Дели. Всего лишь перейти железнодорожный мост, и вы в другом мире! Старый Дели с ХVІІ-го по ХІХ-й век был столицей империи Великих Моголов. Здесь до сих пор сохранилась атмосфера арабского средневековья: изящные восточные дворцы, мечети, базары. Сложно найти на Земле место с большей плотностью людей на квадратичный метр! На улицах Старого Дели можно встать в пробку, даже если вы идёте пешком. В пробках стоят велорикши, торговцы с тележками, коровы. Этот район безумен и восхитителен. В глазах пестрит от ярких красок, а в воздухе носятся запахи ароматичеcких палочек, жареного мяса и специй.

Местный рынок специй Кхари Баоли — достопримечательность, которую нельзя пропустить. Это самый большой рынок такого рода в Азии! Там продаются лекарственные растения из Кералы, чай из Дарджилинга и Ассама, сушёные тропические фрукты. Ну и, конечно, специи мешками: корица, кардамон, анис, ваниль, мускатный орех, шафран! В воздухе витает пыль от красного перца, так что невозможно дышать. Слышно ритмичное покашливание продавцов и покупателей — никому не удаётся скрыться от пряной пыли.

Частично рынок находится во дворе старого могольского особняка, на крышу которого можно подняться по лестнице если не испугает темнота подъезда. С крыши прекрасный вид на окрестности, к тому же там иногда можно увидеть, как под открытым небом сушатся папад, острые чечевичные лепёшки по хрусту во рту напоминающие чипсы. Там же устроено что-то вроде бани для работников рынка, где они смывают осевшие на коже следы ароматических специй.

Несмотря на уличную грязь, сами индийцы очень чистоплотны и любят мыться. Чем чище человек, тем выше его социальное положение. Поэтому жрецы-брамины моются по нескольку раз в день, а уличные попрошайки — практически никогда.

С одной стороны рынка Кхари Баоли находится мечеть Фатехпури, с другой — улица Джи Би (G.B. road), делийский квартал красных фонарей. В двух десятках неказистых зданий на улице Джи Би трудятся, как говорят, более 4 тысяч работниц сферы сексуальных услуг. Некоторых из них можно заметить выглядывающими из окон. Но журналистам и туристам с фотоаппаратами тут не рады, могут побить.

Уж лучше прогуляться в сторону мечети и дальше до Красного форта. Для индийцев этот форт исторически не менее значим, чем для французов Бастилия. Именно здесь 15 августа 1947 года впервые был поднят государственный флаг страны, когда Индия получила независимость от Британии.

Красный форт возвёл могольский император Шах Джахан, тот самый, что выстроил для супруги самую красивую в мире гробницу — Тадж Махал в Агре. А в Дели он соорудил солидную крепость из красного песчаника, которая служила ему резиденцией.

И напротив заложил ещё одну мечеть, самую большую и красивую в Индии — Джама Масджид, вмещающую до 25 тысяч молящихся одновременно. Почти что стадион! Сегодня, как и 350 лет назад, «волна» десятков тысяч мусульман, склоняющихся во время намаза, выглядит впечатляюще.

Возле форта и на ступенях мечети Джама Масджид я не раз замечал спящих людей. В середине дня в Дели что-то вроде сиесты. Те работники, что трудились ночью, днём отдыхают. Идти им зачастую некуда, и они выбирают для сна места покрасивее — возле городских достопримечательностей.

За пределами Нового и Старого Дели начинается Большой Дели, то есть городская периферия. Здесь тоже много интересного. Например, загадочная древняя башня Кутуб Минар на юге города. Как следует из названия, эта 72-метровая башня считается минаретом. Однако стоит она отдельно от мечети, что бывает редко, к тому же слишком высока, чтобы можно было услышать призыв муэдзина, забравшегося на её вершину. Существует теория, что башня служила обсерваторией для наблюдений за звёздами. Раньше посетителей пускали внутрь, но потом часть делийцев решила, что нет способа ухода из жизни романтичнее, чем прыгнуть (с вершины башни. После нескольких случаев самоубийств вход внутрь закрыли.

Как бы усиливая таинственность места, у подножия Кутуб Минар стоит нержавеющий столб из 98 % железа, установленный, судя по надписи, 16 веков назад. Откуда он взялся, зачем его установили и какова технология получения железа такой чистоты? Версии разные: от божественного происхождения до инопланетного. Некоторые делийцы верят, что столб имеет чудесные свойства. Раньше я наблюдал, как посетители Кутуб Минара встают спиной к столбу, стараясь обхватить его сзади руками, так чтобы пальцы соприкоснулись. Тех, кому это удавалось, ожидала великая удача. Можно было даже загадать желание. Потом правительство Дели обнесло столб забором, чтобы посетители не хватали руками древний артефакт и не загадывали что ни попадя.

На юго-восточной окраине города, чуть не доезжая до делийской кольцевой (Outer Ring Road), друг напротив друга стоят огромные храмы. Они настолько заметны, значительны и роскошны, что можно подумать, будто представляют основные индийские религии: индуизм, ислам или хотя бы христианство. Ничуть! Один из центров принадлежит американским кришнаитам, которые, с точки зрения ортодоксального индуизма, всего лишь занимающаяся прозелитизмом секта. Другой — Храм Лотоса, выстроенный в виде раскрытого цветка, относится к религии бахай. Спроси любого в Индии: что это за религия? Вряд ли кто ответит. Тем не менее, оба храма считаются гордостью Дели, и такими же городскими символами, как Красный форт или Ворота Индии. Их изображения регулярно встречаются на почтовых открытках, а сами храмы очень популярны у делийцев, как может быть популярен парк аттракционов.

В этом вся индийская столица. Здесь не делят на своих и чужих. Если это красиво, почему нет? Пусть будет. В орнаментах большинства делийских храмов соседствуют свастики и шестиугольные звёзды — древние индуистские символы, едва ли уживающиеся вместе в других частях света. Чадящие городские автобусы здесь могут быть украшены рекламой болливудского фильма о вампирах, а внутри на приборной панели будет устроен алтарь со статуэтками богов, цветами и дымящимися палочками.

Всё-таки это удивительный город. Он не стесняется чудить, смеяться, плакать, молиться, и всё, что здесь делается, — искренне и от души.

Для журнала GEO, 2011

Трёхколёсные будни

— летний Акил Пури — профессиональный велорикша. Как и многие его коллеги, он в прошлом крестьянин. Приехал в Дели на заработки из штата Бихар, известного своей бедностью. Земельный надел, доставшийся Акилу по наследству, оказался невелик, к тому же скромную недвижимость нужно было делить с братьями. Частный извоз в столице — не самый легкий вид заработка, но зато позволяет Акилу регулярно отсылать небольшие деньги жене и детям. Худенький сморщенный рикша со стороны не кажется богатырем. Однако он спокойно посадит в свою коляску сразу несколько пассажиров и даже может развить приличную скорость (если позволит дорога) — ежедневные тренировки не проходят даром. Мускулистым ногам Акила позавидуют даже гонщики-олимпийцы. Но у маленького рикши нет времени на «глупости» вроде гонок — нужно работать, кормить семью.

Велоколяска для перевозки пассажиров была изобретена в 40-х годах, и постепенно вытеснила с улиц индийских городов беговых рикш. Последние долго держались на рынке транспортных услуг.

Ещё в начале XXI века представители этой профессии встречались в Калькутте, пока правительство Индии не наложило запрет на их деятельность, как на «унижающую человеческое достоинство». Многим пришлось переквалифицироваться.

Очень много велорикш работает в Старом Дели, бывшей столице Великих Моголов, огороженной старинными каменными стенами и воротами. Этот район не имеет ничего общего с зелёными посольскими кварталами и широкими улицами Нового Дели, куда въезд «колясочникам» вообще запрещён. В Старом городе царит Вавилонское столпотворение, грязь, хаос и теснота узких улиц, калейдоскоп цветов, запахов и звуков, вечная дорожная пробка из людей, коров, ослов, телег и тех самых велорикш. Ещё до недавнего времени количество «педальных рикш» в Дели достигало полумиллиона человек!

Для сельских мигрантов и городской бедноты это стабильный бизнес без рисков и капиталовложений. Большинство рикш арендуют свои велоколяски у одного из сетов, полумафиозных боссов, владеющих сотнями колясок. Сет сдаёт их по 45 рупий (около доллара) на 12 часов, но берёт ещё по 3 рупии за каждую сломанную спицу. При тех нагрузках — в одну коляску может забраться до 5 взрослых пассажиров или 15 детей — и стиле вождения, которые характерны для большинства делийских рикш, за спицы приходится расплачиваться регулярно. Зато оплатить аренду можно в конце рабочего дня или даже недели. Оставлять залог за трехколесный транспорт тоже не требуется, достаточно поручительства одного из работающих рикш, известных сету.

Удачливый извозчик в день зарабатывает по 250–500 рупий (5—10 долларов), что по индийским меркам не так уж плохо. Скопив 5000 рупий можно купить новую коляску, произведённую велосипедными фирмами Hero или Atlas, а за 1500 — подержанную. В своей велоколяске можно спать ночью, что гораздо лучше, чем ночевать на крыше или лестнице какого-нибудь дома, тем более — на расстеленной на тротуаре циновке. Однако большинство «таксистов» не покупают себе коляски, предпочитая заработанные деньги потратить на подарки родным и близким, ожидающим кормильца дома.

Велоколяски бывают не только пассажирские, но также грузовые, торговые (мобильные велолавки продают что угодно — от сандалий до мороженого) и даже такие экзотические как «мобильный телефонный пункт — 2 рупии за минуту разговора»

В многонаселенном Дели велосипедные перевозки — большой бизнес. Только механиков, ремонтирующих трёхколёсный транспорт, около 20 тысяч. А ещё тысячи производителей запчастей. Даже владеющих колясками боссов несколько сотен. Но с недавних пор правительство Индии начало войну с велорикшами. Им запретили въезд в «престижные» районы города, запретили работу без лицензии (крайне усложнив процесс её получения). Отсутствие у рикши лицензии — достаточный повод, чтобы коляска была конфискована и уничтожена. При этом лишь 20 % рикш работают легально, остальные вынуждены кормить не только свои семьи, но также семьи коррумпированных чиновников и полицейских. Общий объем взяток в этом бизнесе исчисляется миллионами рупий.

С каждым годом велорикш становится всё меньше. Их загнали в резервации, как индейцев. Считается, что они «медленные», «создают пробки» и вообще портят имидж Индии, как «динамично развивающейся современной высокотехнологичной страны».

А ведь велосипеды — самый тихий, экономный и экологически чистый вид транспорта. В Европе и США наоборот появляется все больше велорикш, и их работа вовсе не считается непрестижной. Но может быть у индийских рикш всё-таки есть будущее? Недавно была изобретена новая модель велоколяски со встроенной солнечной батареей. У неё горят фары, работает FM-радио и предусмотрена зарядка для мобильного телефона. Чем не высокие технологии?

АиФ. Без границ, 2010

Чёрная работа

Поселение углежогов — чёрная дыра посреди зелени джунглей индийского штата Гоа. Здесь день и ночь идёт работа, и над землёй стелется едкий удушливый дым. Копоть и угольная пыль покрывают лица людей, траву, стены хижин. Кажется, что люди живут на пепелище.

Молчаливый мужчина, орудуя длинной палкой с крюком на конце, ворошит чёрный дымящийся холм, вытаскивает из образовавшейся дыры горячие угли и сбрасывает на землю. Сидящая на корточках женщина заботливо, как ребёнка, поливает каждый уголёк водой из тазика и откладывает в сторону. На её руках металлические браслеты, в ушах серьги, а в яркие цвета её сари навечно вплела свои узоры угольно-чёрная грязь.

Кусок джунглей возле деревни Бетора (Betora), на востоке штата, принадлежит Анану Салелькеру, улыбчивому гоанцу 38 лет. Анан унаследовал несколько гектаров земли от своего отца, а тот от деда. Здесь растут хлебные деревья, манго, кокосовые пальмы. 8 лет назад землевладелец решил начать производство угля.

Анан скупает ненужную сырую древесину по всему штату и даже за его пределами, на личном грузовичке привозит к себе на делянку и отдает рабочим. Готовый уголь фасует в мешки по 30 килограмм — старые мешки Анан дёшево покупает на сахарной фабрике неподалеку — и отправляет на реализацию. Крупный качественный уголь — кузнецам, а также в рестораны и частные дома, для традиционных печек-тандури и модных барбекю. Мелкий угольный порошок забирают для своих нужд электрики. Несмотря на то, что в Гоа есть ещё несколько десятков угольных предприятий, угля не хватает. Три четверти угля экспортируется из соседних штатов Махараштры и Карнатаки — там больше леса и больше рабочих рук.

На делянке у Анана тоже работают приезжие из Карнатаки. Малообразованные темнолицые крестьяне, готовые к самому тяжёлому труду. Приезжают с жёнами и детьми на сезонную работу с ноября по май. Потом в Гоа наступает сезон дождей, и работа прекращается, а гастарбайтеры возвращаются домой. Профессия углежога считается полуквалифицированной и приравнивается к профессиям грузчика или сборщика тростника. В Карнатаке за такую работу платят 80 рупий в день — примерно 1,5 доллара, в Гоа удается зарабатывать в два раза больше. Престижным это ремесло не назовёшь, ниже на социальной лестнице (и в табеле о зарплате) находятся лишь «переносчики грузов на головах», дорожные рабочие, землекопы и подметальщики.

Углежжение — не простое занятие. Нужно многое знать и уметь, чтобы получить качественный уголь и не пережечь дорогую хозяйскую древесину. Сначала рабочие складывают печку. В Гоа её называют «батти». Толстые дрова идут вниз, складываются пирамидой, чтобы внутри было пространство. Потом укладывают палки потоньше, оставляя с одной стороны канал для поджигания. Сверху «батти» покрывают травой или листьями, чтобы не допустить попадания внутрь воздуха, и засыпают землёй, следя, чтобы в ней не попадались камни. Из 10 тонн дров получается холм около 5 метров в высоту.

До начала углежжения сверяются с панчаном — астрологическим календарём. Пока не выпадет шуб-дивас (subh-divas) — удачный день — огонь не зажигают. Для получения благословения и защиты от бед, молятся местному божеству Ракандару (Rakandar), подносят к его изображению фрукты и масляный светильник. Поджигают печь в самом центре при помощи длинной палки с фитилём, смоченным в керосине. После этого пустой канал замуровывают и оставляют дрова тлеть внутри. Снаружи ничего не видно, но опытные углежоги знают о происходящем по жару, идущему от холма, по равномерности его распределения.

Через несколько дней в печи, примерно на высоте человеческого роста, делают отверстия по кругу, чтобы выпустить пар от оставшейся в дровах влаги. Пар выходит, и дыры снова затыкают палками и травой. Круглые сутки углежоги дежурят возле своих печей. Следят, чтобы отводные отверстия не расширялись, чтобы в них не попадал воздух, и не разгоралось пламя. Вспыхнувший огонь тут же заливают водой. Недосмотришь — и вместо угля получишь золу, а вместо денег — выволочку от хозяина.

С ужариванием дров холм оседает, и дыры тоже опускаются. Время от времени рабочие поколачивают печь палками, чтобы дрова просаживались на прогоревшие места, заполняя пустоты. Когда дыры опустятся до уровня земли — примерно через 3 недели тления — можно разбирать печку и раскидывать уголь по мешкам. Но еще до этого печь ненадолго вскрывают и те угли, что уже готовы, отсыпают в сторону, чтобы не перегорали.

С каждой тонны древесины получается 200–300 кг угля — зависит от породы дерева, размера дров и качества работы углежогов. Часть поленьев так и не становится углём — недожжённые чурбаки будут использованы при строительстве новой печки.

В бригаде карнатакских рабочих всего 11 человек. 40-летний бригадир Лакшимонд Шанкар Шивапа — непререкаемый авторитет для всех углежогов. Даже по запаху дыма он может оценить, равномерно ли горит печь. Его жена — привилегированная особа — не работает с углем. Занимается домашним хозяйством и детьми — мажет их разными кремами и покрикивает на других женщин делянки. Её мать, доброжелательная трудолюбивая женщина, — первая работница в лагере. И ещё четыре брата жены бригадира со своими жёнами и детьми.

Мужчины спят на улице, женщины и дети в хижинах — убогих лачугах. Вместо мебели — всё те же сахарные мешки. Они заменяют и кровати, и шкафы — в них хранят одежду и скудные пожитки.

Работают всю неделю за исключением среды — рыночного дня в близлежащем городке Понда (Ponda). В этот день можно закупить продукты на всю неделю: муку, рис, овощи. Сахар не покупают — небольшое его количество всегда можно найти на дне мешков.

Основная проблема — нехватка воды. Её в пластиковых бочках привозит хозяин. Достаточно, чтобы пить, но на мытье и стирку уже мало. Грязь и пыль намертво въелись в одежду и кожу рабочих и их детей. Сейчас роют колодец, но докопаться до воды непросто. В сухой сезон она уходит, а в сезон дождей, когда вернется вода, уже не будет работы.

Дети играют здесь же. На чумазых шеях у каждого цепочка с английской булавкой — чтобы доставать занозы из голых ступней. Девочки постарше заботятся о самых маленьких, но иногда просто привязывают их, чтобы не бегали без присмотра и не наступили случайно на змею или скорпиона, изредка встречающихся в куче сырых дров. Сами юные нимфы садятся в тени и мажут лица кремами — хотят сделать свою кожу белее. В Индии светлая кожа считается признаком красоты и высокого социального положения. Поэтому большинство звёзд индийского кино светлокожи.

В кино углежоги не ходят. Телевизора на их делянке тоже нет. Зато есть старенький CD-проигрыватель, который можно слушать, прижавшись к нему ухом. И ещё один на всех мобильный телефон. Почти фетиш, концентрированная техномагия, удивительный предмет, подчеркивающий причастность к высшему обществу и издающий приятные уху звуки. Иногда усталые рабочие собираются в круг и слушают записанную на телефоне музыку.

Мужчины без перерыва жуют «тамбаку» — листья бетеля с табаком и известью — и длинно сплёвывают. Формально бетель считается наркотиком и запрещён законом. В городе полицейский может даже выписать штраф в 500 рупий. Но на практике это редко случается, иначе пришлось бы штрафовать чуть не половину мужского населения Индии.

Единственный, с кем из карнатакских углежогов мне удалось подружиться — 35-летний Пакир Пакия. Он неграмотен, но немного разбирает письменность родного языка каннада, чуть-чуть говорит на хинди и гоанском языке конкани. Пакир готов быть моим консультантом. Но как быть с языком? Я не говорю ни на одном из местных языков. А Пакир не знает английского.

Но выход найден. Я сажаю Пакира на свой мотоцикл, и вместе мы едем в сельскую администрацию. Там должны быть люди, говорящие по-английски. Нам везет. Мистер Марати, местный фельдшер, согласился помочь мне расспросить Пакира о жизни. Фельдшер жизнерадостен. Он с энтузиазмом берётся поговорить о судьбах карнатакских углежогов. Маленький и сморщенный Пакир сидит на стуле в углу, на любые обращённые к нему слова утвердительно покачивает головой, иногда скромно улыбается, обнажая красные от бетеля зубы. Лишь вопросы, на которые нельзя ответить утвердительно, вызывают у него затруднения. На них он отвечает нерешительно и уклончиво.

Он из далитов — тех людей, что раньше назывались «неприкасаемыми». Их не пускали даже в храмы, где молились представители высших каст. В Индии к этой категории людей относится практически каждый четвертый. Многие из них ежегодно вынуждены покидать родные деревни и отправляться на поиски заработка, в лучшем случае находя грошовую работу, в худшем — пополняя армии бродяг и попрошаек. Пакир ещё 10-летним ребёнком трудился на лесозаготовках в Карнатаке. Но последние 15 лет приезжает на заработки в Гоа, из них 4 года на эту самую плантацию. У него двое детей: мальчик Ганеш четырёх лет и девочка Дину трёх лет. Пакир мечтает о карьере банкира для своего сына. Это бы здорово поправило семейные дела. У его жены анемия (малокровие) — возможно потому, что ей постоянно приходится дышать ядовитым дымом. Сейчас она с трудом выполняет даже простую работу, и Пакир не знает, сможет ли один прокормить детей. А ведь ещё нужно покупать новую одежду, оплачивать дорожные расходы и скопить немного денег к священным в Карнатаке праздникам Яллама-деви и Ганеш-чатуртхи.

Даже весельчак фельдшер огорчается, услышав историю Пакира. И настаивает, чтобы тот пришел в пятницу на осмотр вместе со всей семьей. Это бесплатно. Индийское государство старается заботиться о социально-незащищенных категориях населения.

Открывает бесплатные клиники и школы. Правда, зачастую люди даже не слышали о существующих возможностях.

Уголь — несомненное благо. Отличный фильтр, которым можно очищать грязную воду. Экологически чистое топливо, с температурой горения в два раза выше, чем у сырых дров. Без угля немыслимо приготовить индийский хлеб нан или пожарить кебаб. Считается, что даже мёртвых — в Индии это актуально — лучше сжигать не на дровах, а на углях. Но, как часто бывает, производство этого блага благом совсем не является. К середине XIX века леса в Европе были практически уничтожены, не в последнюю очередь из-за углежжения. Сегодня исчезают леса Индии. Пусть подконтрольно и лицензировано, но неумолимо. В награду же углежогам достается невыносимый образ жизни, вечно слезящиеся от дыма глаза, лёгочные заболевания и социальный статус, чуть выше статуса прокаженных.

Для журнала GEO, 2009

Охотники за ракушечником

Река Аганасани в том месте, где она впадает в Индийский океан, перегорожена плотиной и оттого необычайно широка. Воды её мутны, и рыба, кормившая не одно поколение рыбаков из окрестных деревень, почти перестала водиться. Как и прежде, флотилии просмоленных деревянных каноэ рассекают водную гладь, но занятие бывших рыбаков совсем иное — они собирают ракушечную труху, «чипикал» на языке каннада. Скорлупа давно умерших моллюсков годами копилась на дне реки, её осколки смешивались с глиной и илом, превратившись в богатую кальцием ракушечную массу, за которую готовы платить деньги владельцы крупных птицефабрик. Эту массу добавляют в корм курицам в качестве витаминов. В склонной к вегетарианству Индии куриные яйца пользуются большим спросом, так как «не являются живыми существами» и на них зачастую не распространяются религиозные запреты, касающиеся питания.

Добыча «куриного» ракушечника позволяет кормить семьи мужчинам деревни Хоскатта и соседних, расположенных возле священного города Гокарна в индийском штате Карнатака. Эта работа мало похожа на рыбалку, скорее, на разработку шахты. Вместо подземных недр — речное дно.

Утром мужчины сидят на берегу, ждут отлива. Я сижу с ними, хочу поучаствовать в деле. Большинство рабочих улыбается мне, но кто-то с сомнением хмурится, кто-то ехидно скалится: «пользы от тебя всё равно никакой, так хотя бы воду из лодки вычерпывать будешь». Сосед дружелюбно протягивает мне пан — пакетик с табаком и наркотическим бетелем. Сосредоточившись на жевании, можно не думать о тяжести работы. Своего рода медитация, губительная для организма и психики. Пустыми блестящими обертками от пана и отметинами от красных плевков покрыты улицы большинства индийских городов и деревень. Пан обжигает мне полость рта. Наверное, похожий эффект был бы, если разжевать дешёвую папиросу. Рабочие смеются, глядя как я отплевываюсь и полощу рот водой из бутылки.

Наконец мужчины встают один за другим и, подхватив плетёные корзины и шесты, идут к своим лодкам, по щиколотку проваливаясь в прибрежный ил. Я тоже иду к лодке. Меня согласился взять с собой Васкара, 25-летний парень, хозяин большого каноэ, слегка перекошенного на одну сторону. Каноэ сделано из досок, просмоленных и связанных между собой сплетёнными из кокосовых волокон верёвками. В щели между досками, несмотря на смолу и паклю, проникает вода. Когда заранее припасённый пластиковый тазик начинает плавать и бить по ногам — это сигнал, пора взять посудину в руки и начать вычерпывать воду. Пока я упражняюсь с тазиком, Васкара орудует длинным — около 6 метров — шестом, упирает его в дно реки и перебирает, руками, отталкиваясь. Каким образом лодка идёт по курсу, да ещё с приличной скоростью, — для меня загадка. Когда я пробую взять в руки шест, каноэ лишь беспомощно вертится вокруг своей оси.

Наконец, мы на месте. Мужчины Хоскатты знают, где находятся самые большие залежи ракушечника. Лодки скапливаются вместе, чуть не касаясь бортами. Васкара прыгает в реку, оказываясь по шею в воде. Собственной рубашкой он привязывает лодку к воткнутому в речное дно шесту — теперь это якорь.

В большинстве соседних лодок сидят по двое рабочих, и шестов-якорей у всех тоже по два. Васкара за неимением второго «якоря», втыкает сучковатую палку. Лодка укреплена, можно начинать работу.

Васкара берёт со дна лодки тяпкообразную лопату и начинает разрыхлять ракушечный слой: изо всех сил бьет ручкой лопаты по спрессованным ракушкам. Работать тяжело — вода поглощает силу удара, заставляет размахиваться сильнее, бить энергичнее. Повсюду вокруг взлетают лопаты; скрываются и появляются над водой черноволосые головы, фыркая и отплевываясь.

Разрыхлив твёрдый слой под собой, рабочие переворачивают лопаты и начинают сгребать ракушечник в кучи. Если встать на вершину получившегося под водой холмика, можно вырваться из мутной грязной воды и подставить замёрзшее мокрое тело солнечным лучам. Но отдых недолог. Васкара, а за ним и все наши соседи, берёт корзину и скрывается с ней под водой. Некоторое время на поверхности видны лишь пузыри, наконец из воды появляется мокрая голова и полная ракушечных обломков корзина. Первая. Парень высыпает «чипикал» в лодку и ныряет вновь. Чтобы набрать необходимое количество ракушечника, нужно нырнуть 70 раз. Это дневная норма. Нагрузить больше не получится — не позволит осадка каноэ. На суше ракушечник пересчитают. «Сухих» наполненных с горкой корзин получится меньше — 35–40, за каждую хозяин лодки получит 7 рупий. То есть в день можно заработать 250–300 рупий. Если делить на двух рабочих, то получается немного, но Васкара работает один, и его доход (5–6 долларов в день) по индийским меркам считается вполне приличным. Другие же добытчики порой настолько бедны, что сидят по четверо в одной лодке, а вместо корзин используют садки для ловли рыбы. Но работают дружно, не ссорятся и не толкаются, подбадривают друг друга весёлыми выкриками.

Кто-то из соседей со смехом кричит мне: «давай тоже в воду». Но мутная илистая вода выглядит пугающе. Да и фотоаппарат в наполовину притопленной лодке не оставишь. Я смущаюсь ― вроде обещал помогать — но всё же отказываюсь. Лучше буду вычерпывать воду тазиком.

Когда лодка оседает настолько, что её края почти соприкасаются с поверхностью реки, можно возвращаться назад. Васкара выравнивает гору лежащих в лодке ракушек, придает ей аккуратную форму, поливает водой, чтобы держалась, и направляет лодку к берегу.

На дороге у берега уже ждут грузовики с птицефабрики местного райцентра Хубли. Вернувшиеся раньше нас лодочники превратились в кули — носильщиков. Раскачивающейся танцующей походкой они курсируют между дорогой и рекой. В одну сторону несут полные корзины, в обратную — пустые. Чтобы корзины держались, наматывают на голову тряпки, или надевают придуманные специально для индийских рабочих пластиковые шляпы. Несмотря на поля шляп, грязная вода хлещет из корзин на спины и груди носильщиков, кожу облепляют ракушечные обломки.

По берегу ходят «менеджеры» с блокнотами, считают корзины. Они тоже местные, но более грамотные — умеют писать и считать, знают хинди и даже немного английский. Простые же рабочие говорят лишь на языке каннада и о карьере менеджеров могут разве что мечтать. Несмотря на отмену кастовой системы, шудры остаются шудрами и пробиться наверх им всё также сложно. Большинство путей для них закрыто. Есть, правда, один путь, начинающийся совсем рядом — в нескольких километрах — в священной Гокарне. Шудра, как и представитель любой другой касты, может отречься от семьи, оставить дом и стать бродячим аскетом. Путешествовать по святым местам, изучать йогу, медитацию и в один день, достигнув просветления, стать гуру-саньяси, духовным учителем. И тогда даже брамины будут «брать прах от его ног», но об этом одурманенные бетелем рабочие не задумываются: им надо торопиться сдать ракушечник, получить деньги и вернуться домой, чтобы на следующий день начать всё заново, оставив духовный рост для следующей жизни.

АиФ. Без границ, 2009

Воины-львы

На северо-западе Индии в штате Пенджаб находится город Амритсар. Он назван так в честь священного пруда. Слово «амритсар» означает «бассейн с амритой», то есть — с нектаром бессмертия, которым питаются боги. Бассейн окружён великолепной гурдварой, молельным комплексом религиозной общины сикхов. В центре бассейна расположен Золотой храм — главная святыня сикхов, к которому съезжаются представители общины со всего мира. Сикхов легко узнать по тюрбану и бороде, которую они никогда не сбривают, а чтобы не мешала — подвязывают сеточкой.

В многонаселённой Индии сикхи — это религиозно-этническое меньшинство, но влияние, которое они оказывают на индийское общество, огромно. В первую очередь сикхи — воины, и выбирают профессии связанные с риском. Они служат в армии, полиции, пожарной охране, работают спасателями. Процент офицеров индийской армии среди сикхов в 10 раз выше, чем среди других индийцев. Формально отвергая традиционную кастовость индийского общества, сикхи заняли нишу, соответствующую высокой касте воинов-кшатриев. Феодалы и цари Индии происходили именно из касты воинов. Впрочем, сикхи успешны и в гражданских профессиях. Среди них есть чиновники, инженеры, программисты, коммерсанты, даже профессиональные спортсмены.

Сикхизм — искусственная религия, созданная в ХVІ-м веке и включившая в себя некоторые положения индуизма и ислама. Она должна была дать универсальную и сильную идеологию жителям приграничного региона, страдающего от мусульманских набегов. Сикхи — это индийские казаки, никогда не расстающиеся с оружием. По индуистским традициям воевать могли только кшатрии — сравнительно узкая социальная прослойка. Это не позволяло выставить против захватчиков достаточное число войск, и индийцы проигрывали. Сикхом же мог стать любой желающий. Для крестьян штата Пенджаб это был единственный путь подняться со дна кастовой системы.

Сикхи считают, что люди созданы равными, и относиться к ним нужно по-братски, даже к иноверцам. Почитают единого Бога и отвергают поклонение идолам. Основная форма поклонения Богу — внутреннее созерцание и медитация. Сикхи не верят ни в рай после смерти, ни в переселение душ, полагая, что их души после смерти вернутся к Богу и сольются с ним. В мирное время сикхи работают и щедро жертвуют на благотворительность, но категорически отвергают чрезмерную аскезу, самоистязание и попрошайничество, допустимые в других религиях Индии. В сикхских молельных домах гурдварах отсутствуют профессиональные священнослужители, но сами прихожане считают за честь время от времени служить в гурдваре или заниматься её текущими нуждами. Основатель сикхизма гуру Нанак много лет путешествовал Азии, побывав во многих местах — от Непала до Аравийского полуострова. Рассказывают, будто однажды в Мекке Нанак спал в мечети, вытянув ноги в сторону священной Каабы. К нему подошел служитель мечети и приказал развернуться в другую сторону, дескать, невежливо лежать ногами в сторону святыни. «Почему?» — удивился гуру Нанак. «Потому, что там находится Бог!» — важно ответил служитель. «Тогда поверни мои ноги туда, где Бога нет» — кротко попросил гуру, и посрамлённый служитель ретировался.

По легенде, мусульмане и индуисты в равной степени почитали Нанака за своего учителя. Когда он умер, они не могли решить — хоронить ли его тело по мусульманскому обряду, или кремировать, как это принято у индуистов. Но на следующего утро после смерти гуру тело мистическим образом исчезло. На этом месте осталось лишь траурное покрывало. Решили разделить покрывало на две части. Мусульмане свою часть похоронили, а индуисты сожгли.

Нынешние амритсарские коммерсанты любят связывать названия своих заведений с именем гуру Нанака. Например, «Парикмахерская гуру Нанака», «Запчасти гуру Нанака» и даже «Женские платья гуру Нанака».

Всего в создании сикхизма принимало участие десять гуру, их учения собраны в священной книге «Гуру Грант Сахиб». В ней правила и принципы, по которым должны жить люди вообще, и сикхи в первую очередь. Иконостас с изображениями десяти гуру часто встречается в сикхских домах и в автомобилях. Гуру — это учителя, а сикхи — ученики, именно так переводится слово «сикх».

Согласно традиции, сикхи обязаны сохранять при себе пять предметов (все они начинаются с буквы К): кеш — спрятанные под тюрбаном длинные волосы, которые сикхи никогда не стригут и не бреют; кангха — деревянный гребень в волосах; качха — кожаные «семейные» трусы, символизирующие контроль над сексуальными желаниями; кара — металлический браслет, который носят на правой руке, и кирпан — изогнутый меч или кинжал.

Все сикхи мужчины носят почётную фамилию Сингх, что означает «лев», а женщины — Каур, «львица». Женщины обладают теми же правами, что и мужчины, и также носят при себе кинжалы. Мужчины же порой таскают с собой копья, сабли, булавы, метательные кольца и звёзды. Конечно, в этом больше символизма, чем практической необходимости. Вооруженные до зубов сикхи — привычная картина, скорее, для гурдвары, чем, к примеру, для общественного транспорта в часы пик. И всё же этот символизм вполне практичен — сикхов стараются по возможности не задевать.

За свои идеалы воинственные сикхи с легкостью пойдут на самопожертвование, но никогда не сдадутся. По легенде, однажды во время боя воин-сикх продолжал сражаться даже после того, как ему отрубили голову, и лишь когда последний враг был повержен, храбрый воин упал замертво. Фигуру сражающегося без головы воина можно увидеть на одной из фресок, украшающих Золотой храм.

Сила и воинская доблесть сикхов сочетаются с такими достоинствами как гостеприимство и доброжелательность по отношению к чужакам. Сами по себе «добрые дела» нужны не ради каких-то выгод. Это просто естественный образ жизни, даруемой Богом, ну и традиция: сильный может себе позволить быть ещё и благородным. Любому посетителю, независимо от вероисповедания, будут рады в сикхском храме, бесплатно накормят в местной столовой и предложат остаться на ночлег на три дня.

При входе в храмовый комплекс гостей просят разуться. Обувь можно сдать в камеру хранения. Голова посетителя должна быть прикрыта чалмой или платком, а ноги омыты в нише с проточной водой.

Вошедших встречает медитативная музыка. Музыканты в храме исполняют шабды — песни на основе классических индийских композиций-раг и текстов из священной книги «Грант Сахиб». Мелодия транслируется при помощи динамиков, так что ее слышно отовсюду.

Верующие обходят пруд по часовой стрелке. Некоторые совершают омовение в пруду. В бассейне Амриты живут огромные карпы, они подплывают к людям и жадно открывают рты, просят еды.

Омывающиеся надеются не только получить божественное благословление, но и избавиться от недугов. Говорят, один из царей древности излечился здесь от проказы. Теперь здесь плавают десятки хворых паломников, надеющихся на чудо. Для инвалидов и тех, кто совсем не умеет плавать, к берегу прикреплены специальные цепи, за которые можно держаться.

В каждом из четырёх углов двора добровольцы наливают паломникам питьевой воды, а потом тщательно моют посуду, прежде чем использовать снова. Каменный пол храмовой, территории постоянно моют, чтобы паломники, ходя босиком, не опасались подцепить какую-нибудь заразу.

К Золотому храму, стоящему посреди пруда, ведёт специальная дорожка. Оправдывая своё название, храм действительно покрыт золотом — драгоценный металл жертвуют паломники. За историю храма, его не раз грабили и пытались уничтожить, но всякий раз сикхи его полностью восстанавливали.

Последняя трагедия случилась в 80-х годах, когда среди сикхов распространились сепаратистские настроения. Горячие головы в тюрбанах заговорили о создании независимого государства Халистан на территории штата Пенджаб. Виной тому, конечно, не какие-то неустранимые противоречия между индуистами и сикхами — их нет — а большая политика. В то время СССР и Индия находились в прекрасных отношениях: «хинди руси бхай бхай», советские войска в Афганистане, индийское давление на Пакистан. Ещё чуть-чуть, и главный кошмар англосаксов ХІХ-го века, союз Российской империи и Индии с общей для двух стран границей, мог осуществиться. Само появление Афганистана и Пакистана было вызвано желанием англичан создать двойную прослойку между Россией и Индией. Но сейчас эта прослойка — узенькая полоска пакистанской территории — уже не казалась надежной. Теперь уже США, продолжая политику Великобритании, стремилось создать новое, враждебное для Индии и СССР государство.

Тогдашний премьер-министр Индии Индира Ганди была дама крепкая и решительная. Она направила армию на подавление сепаратистов и быстро расправилась с ними. Последние сикхские боевики — около 2 тысяч человек — спрятались на территории Золотого храма, который заранее укрепили и оборудовали подземными ходами, снайперскими и пулемётными гнездами. В храме было налажено производство оружие и гранат. Индира Ганди отдала приказ о штурме храма, но это оказалось не так легко сделать! Бронетранспортёры с атакой не справились, а спецназовцы оказались плохо подготовленными. Пришлось расстреливать храм из танковых орудий. Помимо боевиков, на момент штурма в храме находилось ещё около 10 тысяч паломников, отказавшихся его покинуть или не имевших возможности это сделать.

Правительственная операция, которой руководил генерал-майор Кульдип Сингх Брар, также сикх, завершилась успехом: сепаратисты были уничтожены. Но во время штурма погибли мирные люди и около пятисот индийских военных. Сама же Индира Ганди была проклинаема сикхской общиной, и в итоге — убита собственными телохранителями-сикхами, которым доверяла. После этого по стране прокатилась антисикхская истерия: сикхов ловили и избивали, громили их лавки, вытаскивали из автобусов ни в чем не виноватых пассажиров в тюрбанах, надевали на них старые шины и поджигали.

Позже, когда страсти улеглись, правительство Индии выделило на восстановление храма около 40 килограммов золота. А независимое государство Халистан всё-таки было провозглашено в 1987 году лидерами сикхской общины… в США. И так там и осталось. СССР распался на множество «буферных зон», и причин для создания ещё одной уже не было.

Внутрь восстановленного и сияющего Золотого храма тянется очередь. Желающие совершить пожертвование платят в кассу и получают прасад — порцию сладкой каши на зелёном листе. Кашу полагается съесть, в крайнем случае, остатки можно отдать карпам.

На первом этаже храма сидят музыканты, играющие на клавесинах и барабанах-таблах и поющие религиозные гимны. Вокруг лежат деньги и цветы — подарки верующих. Служители сгребают деньги шваброй в деревянный ящик, чтобы не накапливалось слишком много.

На втором этаже читают священные тексты и медитируют. Там же находится огромный экземпляр книги «Грант Сахиб», которую читают без остановки. Чтец сидит молча, изредка перелистывая гигантские страницы. Если стемнеет — зажгут свет, а если отключат электричество — чтец достанет карманный фонарик и продолжит своё занятие. Когда один сикх устает, другой сменяет его. Весь текст целиком прочитывают за два с половиной дня, а потом начинают читать заново.

«Грант Сахиб» лежит ещё в нескольких местах храмового комплекса, в некоторых комнатах её декламируют вслух и нараспев. Книга почитается как одиннадцатый гуру, к ней относятся как к живому существу. Обмахивают её опахалом, поют ей песни, окуривают ароматным дымом, а на ночь укладывают спать в кровать и накрывают покрывалом.

При помощи Книги выбирают имя для новорождённого ребёнка: раскрывают её и смотрят на первое слово, напечатанное на странице. С первой буквы первого слова будет начинаться и имя малыша.

Когда отдельные экземпляры книги приходят в негодность от старости, их не выбрасывают, а кремируют, как живых людей. Сжигают на костре, а пепел развеивают над рекой.

В течение дня через гурдвару проходят десятки тысяч человек. Паломнический маршрут захватывает местную столовую. Всех нужно накормить. Питание обеспечивает местная религиозная община, волонтёры бесплатно готовят, убирают и моют посуду. Еда простая, но сытная: рис, похлебка из чечевицы, лепёшка-чапати, острая приправа-ачар и плошка с водой. Паломники сидят на полу на длинных полосах плотной ткани. Волонтёры разносят еду в кастрюлях и корзинах, обходя ряды сидящих по нескольку раз, вдруг кто-то захочет добавки? Еду принято брать двумя руками, складывая ладони вместе. Вроде как ты просишь о чём-то небеса, и сверху в твои ладони падает лепешка и другие блага.

Гостиница для паломников бесплатна. Сикхским делегациям выделяют отдельные комнаты, а обычные гости размещаются на циновках во дворе. Для иностранцев поблажка: помещение с охраной, вооруженной копьями. Охрана небесполезна: возле входа висит щит с фотографиями воров, пойманных в гостинице. Ни у одного из типов на снимках нет тюрбана и бороды, все они были случайными людьми здесь. Сикхи обычно не воруют.

В храме слышно пение, здесь нет определённого времени службы, но служат все без исключения. По вечерам на Амритсар спускается темнота, и Золотой храм расцвечивается электрическими огнями. Кажется, здесь постоянно отмечают какое-то торжественное событие. Видимо, так и есть. В этом оазисе веры и духа, воины-львы веселятся и радуются душой, прежде чем вернуться в смог и суету обычной индийской жизни.

Эхо Планеты, 2003

Заслуженные члены общества

Раз в год во время праздника Махашиваратри индуисты получают прощение всех грехов, совершая подношения фаллическому символу — лингаму.

«Ом Намах Шивая!» — шумной разноголосицей повторяется одна и та же мантра. Приближается Великая ночь Шивы — Махашиваратри. Я в городе Гокарна, что в индийском штате Карнатака.

Праздник случается раз в год в 14-й день новолуния месяца Фалгун, в феврале — начале марта. В этот день истинно верующие шиваиты получают возможность выпросить у бога Шивы прощение всех грехов. Важно лишь соблюсти ритуал.

В Карнатаке рассказывают легенду. Один незадачливый охотник, грешный и нерелигиозный человек, отправился в лес в поисках добычи. Ходил день и ночь, но без результата. Разочарованный и голодный бедняга жаловался на судьбу, повторяя имя бога: «Ох, Шива, Шива, Шива…» Затем забрался на бенгальскую айву, чтобы немного вздремнуть в её ветвях, и случайно обронил на землю несколько листьев. Под деревом же находился лингам, олицетворяющий Шиву.

Листья упали на лингам, и, сам того не ожидая, охотник выполнил все части ритуала Махашиваратри: пост, молитву и подношение листьев. Охотнику были прощены грехи и открыта дорога в рай.

Шива — бог-разрушитель. Но он владеет способностью к созиданию. Традиционно Разрушителя изображают в виде длинноволосого аскета в тигровой шкуре, держащего в руках трезубец, символ тримурти — основной троицы индийского пантеона, в которую помимо Шивы входят Брахма и Вишну. Многочисленные поклонники Шивы считают именно его главным в божественной тройке. Символ Шивы-создателя — лингам, стоящий в чаше йони, олицетворяющей женское начало. Подобные символы единения женского и мужского встречаются и в других культурах: инь и ян, звезда Давида, колокольчик и ваджра в тибетском буддизме.

Шива объединяет жизнь и смерть, разрушение и созидание. Он учитель всех йогов и аскетов, гуру всех гуру. Он исполняет желания тех, кто поклоняется ему. По крайней мере, в это верят собравшиеся на праздник Махашиваратри в Гокарне. С вечера люди выстраиваются в очередь к двум священным храмам города: Махабелишвару, посвящённому Шиве, и Махаганапати, посвящённому сыну Шивы слоноголовому Ганеше. «Маха» означает «великий», и мало кто в Гокарне способен усомниться в величии того, что связано с Шивой.

Святилища открывают под утро. Люди бодрствуют всю ночь, распевая религиозные гимны. Очередь тянется к храмам через весь город от священного водоёма Котитирт. Водоемы обычно делают возле каждого крупного храма, чтобы паломники могли совершить омовение и смыть дорожную грязь перед входом в святое место. Мужчины моются в набедренных повязках, женщины — не снимая сари. Здесь же набирают в металлические кувшины священную воду, а сидящие возле водоема бабушки продают всем желающим листья и цветы для подношений в храме. В центре водоёма стоит маленькая беседка, в ней — лингам. Днём сюда на лодках возят паломников, и те украшают округлый каменный столбик цветами и поливают молоком.

В праздник Шиваратри принято поститься. Большинство ограничивается водой и фруктами, фанатично верующие не берут в рот даже капли воды.

Я иду от центра города к берегу Индийского океана. Вдоль дороги к пляжу расположились рядами приехавшие на праздник нищие — это самый низкий слой индийского социума. Но они не выглядят несчастными: улыбаются, смеются, сооружают палатки из палок и тряпок, чтобы укрыться в них от грядущей дневной жары. Нищие настолько полны жизни, что от переизбытка сил затевают драку — кажется, из-за лучшего места. Женщины яростно визжат и пихают друг друга в грудь, мужчины хватаются за палки. Однако, как только я пытаюсь сфотографировать потасовку, меня с камерой замечают и начинают толпиться вокруг плотной стеной — не вырвешься. И каждый кричит: «Фото! Фото!» — снимай их, дескать, на память.

Неподалёку отдельной группой собрались садху, бродячие святые, и снисходительно наблюдают за нами, покуривая чилом, трубочки с марихуаной. Считается, что сам Шива позволял себе «расширяющие сознание» вещества. На Махашиваратри адепты бога готовят себе специальный напиток тандай из молока с миндалем и марихуаной. Садху смолят одну трубочку за другой. Наверное, их сознание уже простирается от южной границы Индии до северной, захватывая и Непал.

Я сбегаю от нищих, но не присоединяюсь и к садху. Какой из меня святой? Иду спать.

Утром снова выхожу на пляж. Ярко светит солнце. Океанский прибой со вкусом облизывает песок, как индийский ребенок — местное мороженое со свежими фруктами. На песке сидят сотни индусов и лепят куличики. Забавное занятие для серьёзных лысоватых дядек и тёток в сари. Хотя, погодите… Постепенно куличики приобретают определённую форму: это же лингамы! Сотни и сотни песчаных фаллосов украшают океанское побережье. Один пожилой индус лепит лингам прямо у себя на коленях, а другой… на голове. Рядом строительством занимается целая семья, и объект поклонения у них выходит грандиозный — куда там самым вычурным европейским песочным замкам! Кое-где священный кулич украшают листьями и цветами, жгут возле них ароматические палочки или же устраивают алтарь с настоящим жертвенным огнём. Иногда напротив лингама вылеплен Нанди — ездовой бык Шивы, непременный спутник грозного бога и завсегдатай шиваитских храмов.

Всеобщее настроение затягивает и меня. Чувствую, ещё чуть-чуть и тоже начну лепить из песка нечто божественное. Но не все из собравшихся следуют религиозному канону. Вот, например, индийские парни вместо священного изображения слепили из песка голую женщину.

Шиваратри — праздник, особенно почитаемый женщинами. В этот день замужние дамы просят благополучия для своих мужей и сыновей, а незамужние молятся об идеальном муже, таком, как Шива. Группа индианок отнеслась к строительству фаллоса со всей серьёзностью: они ползают на коленях и создают архитектурное чудо. Одна из женщин случайно задевает ногой стоящий позади неё соседский лингам, и тот рушится. Это катастрофа. Женщина бросается к пострадавшему «куличу», быстро восстанавливает его и просит прощения, кланяясь, прижимаясь к нему головой и гладя руками. Гордо торчащий вертикальный столб прощает неловкую даму, Шива — бог незлопамятный.

Теперь становится понятно, почему попрошайки выбрали местом обитания дорогу на пляж. Все паломники будут проходить мимо шеренг с нищими и подавать им рис, монеты или одежду. На Махашиваратри принято помогать бедным, а их здесь немало. На циновках у неприкасаемых растут горки риса, а деньги тут же исчезают в складках тряпок, заменяющих нищим одежду. На второй день праздника рис перекочевывает в миски и корзины, но попрошайки не уходят — священные три дня обеспечат их едой и деньгами надолго.

Некрасивая смуглая девочка дёргает меня за рукав и с монотонностью заевшей пластинки повторяет:

— Хело… Бакшиш… Хело… Бакшиш…

От профессиональных индийских нищих редко удается отделаться словом «нет». Их настойчивости могли бы позавидовать даже термиты, поставившие себе целью сгрызть до основания индийский дом. Какое психологическое оружие можно противопоставить маленькой девочке, стойкому оловянному солдатику непобедимой армады индийского нищенства?! С другой стороны, дети должны понимать, что попрошайничество — это плохо. В Индии, где официально запрещена кастовая дискриминация, даже у выходцев из самых низших общественных слоев есть шанс выбиться в нормальную жизнь. Вот пусть эта девочка сама посмотрит, как выглядит со стороны. Я надвигаюсь на нее, страшно завывая:

— Хелобакшиш-ш! Хелобакшиш-ш!

Девочка отскакивает, но я бросаюсь за ней:

— Хелобакши-иш-ш!

Маленькая нищенка удирает от меня по пляжу и в ужасе забивается под один из тряпочных навесов. Её тут же закрывают от безумного иностранца сдвинувшие плечи тётки и мамки в сари — работодатели девочки и ее же «крыша».

В Индии начинаешь философски относиться к жизни и смерти. Едва взглянув на окружающий мир, понимаешь, почему индусы считают, что основа жизни — страдание, а смерть — избавление от них. Жить в Индии — нелегко. Здесь верят, что если, несмотря на все трудности, ты жил праведно, то есть шанс переродиться в новое благополучное тело — будешь богат и счастлив. Если же грешил, то баобабом, возможно, не станешь, но место на дороге в сторону пляжа найдется и для тебя. Вот на носилках из тростника несут мёртвое тело, обвязанное банановыми листьями. Тело сожгут, а пепел бросят в реку — грязную, но священную. А душа покойника снова вернётся в этот мир, и так будет продолжаться вновь и вновь.

Гокарна — небольшой город. Здесь нет названий улиц, даже номера домов написаны мелом на стене, а то и вовсе отсутствуют. Двери открыты, и сквозь проемы видны люди со всем своим скромным бытом. По утрам на узкие улочки выходят женщины и рисуют перед дверьми ранголи — благие символы, привлекающие в дом божественную благодать. Ранголи — это замысловатый орнамент, графическое изображение божественных энергий, у каждой хозяйки своя техника и своё представление о том, каким должен быть рисунок. Мама учит дочку, рисуя на асфальте точки, у а малышка, рассыпая цветной порошок, соединяет их в хитроумную многоконечную звезду. Впрочем, ранголи — не всегда орнамент. Это может быть и изображение Микки Мауса или священной колесницы, везущей лингам. Кто способен сказать точно, какой именно рисунок привлечет к дому внимание бога?

Вдоль дорог разложили свои товары продавцы сувениров. Здесь и жуткие куклы, вызвавшие бы ужас у самого отважного европейского ребенка, и цветные мыльные пузыри, и надувные самолёты «Эйр Индия», и двухголовые резиновые лебеди. В мисках и тазах высятся разноцветные горы тики — порошка, предназначенного для ритуальной отметки на лбу. Здесь же выстроились батальоны слоноголовых Ганешей: плетёных, стеклянных, металлических и сложенных из листьев бенгальской айвы. Сын Шивы — демократичный, народный бог. Он заведует повседневными делами, создавая на пути людей препятствия, либо убирая их, по своему усмотрению.

Звучит громкая музыка, и появляется процессия. Впереди мальчишки с флагами, за ними жрецы и носильщики, на плечах у которых богато украшенный паланкин со статуэткой Шивы. Рядом с паланкином вышагивает человек с большим зонтом. Дождя вроде нет, да и солнце не такое уж яркое, но традиция велит держать зонтик над статуэткой. Возле меловых символов-ранголи процессия останавливается, и жрецы благословляют подбегающих прихожан. Мальчишки, гордые доверенными им знаменами, бодро маршируют в один из переулков, но сами путаются в маршруте, и им приходится с флагами наперевес догонять процессию, ушедшую в другую сторону. Один из переулков настолько узкий, что «зонтиконосец» застревает. Он пытается протиснуться, вращая неудобный зонт то так, то эдак, наконец сдается и складывает его, оставляя статуэтку без защиты. Впрочем, что может угрожать грознейшему из богов?

Я отстаю от процессии и встаю в очередь, движущуюся к храму. Кто-то пустил слух, что сегодня единственный раз в году иностранцам позволен вход в святилище храма Махабелишвар. Замечаю в очереди других европейцев. Стоять приходится долго, грандиозная змея из человеческих тел движется по городу, ныряет в храм и там запутывается клубками. За порядком зорко следят полицейские, в том числе женщины в сари защитного цвета и даже с погонами на серо-зелёных блузках.

Перед входом в храм нужно снимать обувь, а мужчинам ещё и рубашку. С сожалением провожаю свои сандалии, погребённые в горе ботинок, шлёпанцев и туфель. Не у каждых тапок потом найдутся хозяева, и груды потерянной обуви закончат свою жизнь на одной из городских свалок.

Уже перед самым входом в святилище на меня набрасываются билетёры и заставляют заплатить пять рупий за вход в храм. Только я расплачиваюсь, как мне тут же предлагают удалиться из очереди — вход в святилище иностранцам все же запрещен. Что ж, вполне индийская логика! Гуляю вокруг храма и замечаю мальчиков-браминов. У каждого из них через живот наискосок повязана веревочка — символ инициации.

— Тебе нравится Шива? — спрашивают они.

— Шива — могущественный бог, — дипломатично не отрицаю я. — Шива! Шива! Ом Намах Шивая! Славься! Славься! — радостно галдят дети.

Выхожу из храма, чтобы столкнуться с очередной процессией. На этот раз по улице катят небольшую колесницу, мерцающую сотнями лампочек. Внутри украшенная цветами статуэтка Разрушителя в образе Махабелишвара. Спереди сидят два взрослых брамина и, улыбаясь, благословляют верующих. Сбоку на колеснице повисли мальчишки-брамины. Они дуют в свистки, командуя колеснице остановиться или двигаться дальше. Движущуюся платформу толкают несколько помощников, а позади неё на тележке тащат пыхтящий электрогенератор, питающий все эти разноцветные лампочки.

Перед процессией вышагивают сразу два оркестра, каждый пытается переиграть другой, отчего вокруг стоит неимоверная какофония. В конце улицы, мрачными великанами нависая над городом, стоят ещё две колесницы, гигантские. Их уже обмазали смолой и украсили разноцветными флагами, подготовив к завтрашнему выезду. Завтра — кульминация праздника.

Последний день Шиваратри в Гокарне начинается почти спокойно. Ночной прилив не оставил и следа от песчаных столбиков. Отдыхающие бесцельно слоняются по пляжу, либо плещутся в прибое. Даже нищие потихоньку пакуют свои котомки, раздувшиеся от риса и монет. Лишь одинокий садху в ярко-оранжевом тюрбане и таком же балахоне лучезарно улыбается и тянет руку. Ну, как не подать такому?

Сегодня пробудятся от летаргического сна гигантские колесницы, спавшие целый год. Главная улица города уже запружена народом. В водовороте человеческого потока несложно и захлебнуться неопытному пловцу. Мне всё же удаётся выплыть, держа хрупкую камеру на плече.

Жрецы по лестнице поднимаются внутрь большой колесницы. Она в два раза выше самого высокого дома в городе. Основание с трёхметровыми колёсами символизирует землю, средняя часть с алтарём и жрецами — небо, а ажурный купол, сплетённый из тростника и реек с флажками, — рай.

Действо начинается: люди на улице принимаются швырять в колесницу бананами. Вокруг торговцев с банановыми связками закручиваются воронки, в воздухе непрерывно свистят жёлто-зелёные снаряды. Каждый метит в купол. Попадешь в «рай» бананом — возможно, и сам окажешься там. Некоторые бананы проваливаются к алтарю, и жрецы, подбирая их, кидают фрукты обратно в толпу. Похоже на игру в снежки, хотя снега в этих местах не видели отродясь. Я, увлеченный съемкой, неожиданно получаю по голове бананом — индуистские жрецы не первый год упражняются в меткости.

Наконец по толпе разносится гул — разматывают длинные, толщиной с руку, канаты. Сейчас грандиозную колесницу будут тянуть по улице. Сотни людей хватаются за них — каждый хочет участвовать в процессии. На многих одежда священного оранжевого цвета, повсюду оранжевые флаги. Колесница вздрагивает и трогается с места. Энергия толпы достигает высшей точки. Те, кому не нашлось места на улице, выглядывают из окон, свешиваются с балконов, сидят на крышах. Прежде случалось, что фанатики прыгали под колеса праздничных колесниц, считая, что такая смерть гарантирует удачное перерождение. Сейчас рядом с грандиозными деревянными колесами вышагивают полицейские. Прыгать под колеса запрещено. Попрошайничать, стоя посреди дороги и мешая движению, — тоже. И несколько зазевавшихся нищих получают по голове бамбуковыми дубинками.

Ещё несколько часов экстаза — и праздник затихает. Колесницы возвращаются на место. Паломники, распевая гимны, тянутся к автовокзалу и на старых дребезжащих автобусах разъезжаются кто куда. До следующего года.

Для журнала GEO, 2008

Ярмарка священных кувшинов

В Индии всё священно: города, реки, коровы, праздники. Самая высокая концентрация священного на единицу площади и времени приходится на фестиваль Кумбх-мела, что проходит раз в три года по очереди в одном из священных (естественно!) городов — Харидваре, Аллахабаде, Насике или Уджайне. Кумбх-мела переводится с хинди как «ярмарка кувшинов». Согласно индуистской легенде, во время битвы богов и демонов из кувшина с нектаром бессмертия амритой пролилось несколько капель — как раз в том месте, где позже были основаны вышеупомянутые четыре города.

Считается, что если совершить омовение во время праздника, то можно смыть с себя все грехи, очистить карму и заслужить следующее рождение на райской планете, на которой, надо полагать, будут жить одни индусы, поскольку представители других религий данную возможность игнорируют. Некоторые дни праздника священнее и в смысле очищения кармы эффективнее, чем другие — нужно следить за звёздами или читать астрологические анонсы в газетах.

На фестиваль собираются яркие представители индийского духовенства, официального и неформального: жрецы-пандиты, отшельники-саньяси, бродячие аскеты-садху, йоги и разнообразные гуру. С ними приезжают их последователи, паломники и просто любопытствующая публика, ведь Кумбх-мела ещё и ярчайшее шоу в Индии. Самые необычные персонажи здесь — нага-садху, аскеты, отрёкшиеся от дома, родных, имущества, сменившие имена и посвятившие себя служению Шиве. Нага-садху зачастую не носят одежды, а обнажённые тела покрывают пеплом. При посвящении они полностью сбривают волосы, но позже уже не дают ножницам или расчёске приблизиться к отросшим кудрям. У некоторых представителей нагов спутанные космы-дреды отрастают чуть ли не до земли, их приходится сматывать в огромные, похожие на змеиные, клубки. Не отсюда ли название «наги», то есть «змеи»? Наги считают себя «воинами Шивы», защитниками веры и последним оплотом индуизма. В индийской иконографии часто изображается кобра, выползающая прямо из волос грозного бога-разрушителя. Кобра — небесный спутник и телохранитель Шивы, а голые нага-садху — его земная гвардия. В руках у нагов нередко можно заметить дубину, саблю или даже ружьё. Такие игрушки в руках у «святых» небезопасны — садху зачастую находятся в состоянии романтично называющемся по-английски high, а по-русски — обкуренном. Садху официально разрешено курить гашиш. Пребывая в наркотическом трансе и благодаря особому рациону питания, аскеты не чувствуют холода или боли и могут демонстрировать удивительные навыки владения собственным телом. Для достижения одним им известным «духовным» целям, садху жгут в миске, поставленной себе на голову, коровий навоз (ритуал панчагни садана) или цепляют ремнём к половому органу невероятные грузы от тяжёлых камней до легкового автомобиля (ритуал лингам-крия).

Среди этих странных людей есть и просто шокирующие, такие как агхори. В любой христианской стране их посчитали бы чёрными магами или ещё чем похуже. Агхори поклоняются зловещей Чёрной Кали. Считается, что они ищут путь к Богу через безусловное принятие всего окружающего, в том числе самого безобразного. Часто агхори живут на кладбищах, делают амулеты из человеческих костей, мажутся пеплом от сожжённых тел и, как утверждают, для приобретения сверхъестественных сил едят мёртвую человеческую плоть. При этом агхори-садху не считаются в Индии злодеями, а скорее, пользуются уважением, как эксперты по магии, способные снять порчу или сглаз.

В Индии любят бороться с невидимыми злыми силами — подвешивают под потолком дома обереги из перцов-чили и лайма, носят «защитные» бусы, браслеты и перстни, раскрашивают грузовики отгоняющими демонов демонами, а в салоне легкового автомобиля рисуют свастики или ставят отпечаток ладони.

Большинство садху постоянно перемещаются и редко проводят следующую ночь там же, где предыдущую. Исключение — Кумбх-мела. Здесь аскеты проводят в палаточных лагерях все четыре месяца праздника. Палаточные лагеря разбиты по акарам, религиозным школам. Каждый садху принадлежит к одной из таких школ, о чём свидетельствует соответствующий документ, выдаваемый аскетам вместо удостоверения личности.

В каждой акаре есть своя иерархия. Во главе находятся гуру махараджи или маханты — как правило, небедные люди. Пока голые нага-саду пляшут и размахивают саблями и трезубцами, потрясая воображение простой публики, маханты катаются на «мерседесах» или отдыхают на загородных виллах. Основной доход махантам приносят храмы, настоятелями и хозяевами которых они являются. Это генералы армии Шивы, а таким чинам положены привилегии. Злые языки поговаривают, что маханты не очень-то соблюдают обязательный для садху целибат или даже пользуются в сексуальном смысле нижестоящими в иерархии послушниками, но об этом говорить не принято, тем более на Кумбх-меле. Кроме местных «больших гуру» в Харидвар съехались и их коллеги, религиозные учителя, сделавшие себе карьеру на Западе. Например, Пилот Баба из Австрии, Йогическая Мать Кейко Аикава Циз Японии или Сохам Баба из Голландии. Хотя об удивительных качествах «святых» учителей циркулируют самые невероятные слухи, вместо демонстрации чудес гуру предпочитают глубокомысленно изрекать позаимствованные из индийских вед и отшлифованные временем мудрости. Отсутствие чудес компенсируется немалыми деньгами, потраченными на рекламу. Улицы Харидвара завешены портретами прибывших на праздник иностранных «святых», да ещё таких размеров, что уважительно бы хмыкнули даже пиарщики «кока-колы».

Во время фестиваля пандиты, гуру и маханты собираются на советы, на которых обсуждают важные вопросы типа: «не повлияет ли строительство дамбы на святость великой Ганги» или «как изменить бедственное положение священных коров».

Простым паломникам не так интересны ответы на столь глобальные вопросы, они довольствуются малым — собирают в пробирки, банки и кувшинчики воду из всё ещё священной (несмотря на дамбу) Ганги, укладывают стеклянные сосуды в кавары (разукрашенные коромысла) и торопятся домой. Многим из них предстоит пройти десятки, даже сотни километров без остановок на еду и сон, чтобы успеть к сроку, когда звёзды дают сигнал — пора начинать омовение. Каждому родственнику нужно принести немного священной воды. Некоторые из паломников идут в одиночку, другие целыми семьями, деревнями. Идут коллеги по работе, даже армейские сослуживцы. Кумбх-мела — мероприятие не просто государственного — космического значения, раз уж на кону жизнь на райской планете. И даже обеспечивающие порядок полицейские в грозных бронежилетах, как только выдаётся момент, зачерпывают немного воды из реки и брызгают на себя. Как знать, вдруг в раю найдется местечко и для полиции?

АиФ. Без границ, 2010

Радости и печали индийской свадьбы

Рубрика «Matrimonials» (брачные знакомства) одна из самых просматриваемых в индийских газетах. Обычно подают и просматривают объявления не сами молодые люди, а их родители. Выбор спутника жизни — слишком ответственное дело, чтобы доверить его неопытной молодёжи. В принятии решения должны быть учтены тысячи мелочей: место жительства, образование, профессия, религия, каста, астрологическая совместимость. Ошибка чревата катастрофическими последствиями — разводом, финансовыми неурядицами, а для брошенной женщины ещё и социальной изоляцией.

На поиски достойного партнёра тратится немало времени и сил. Кандидатка в невесты должна обладать отменным здоровьем, хорошими манерами и незапятнанной репутацией. Если же девушку отдают в чужой дом, то смотрят, хорошо ли в нём живут женщины, не обижают ли их? Достаточно ли велик дом, в котором придётся жить молодым? Высок ли доход семьи? В некоторых случаях нанимают даже частных детективов, в чью задачу входит сбор информации, оставшейся за пределами лаконичных газетных объявлений.

Каждая строчка объявления в крупной газете обходится подателям в приличную сумму. Текст сокращают, как могут, чтобы вся жизнь молодого человека и его семьи уместилась в несколько строчек и полдюжины аббревиатур.

РОМ — professionally qualified match — требуется пара с соответствующей профессиональной квалификацией.

Veg — vegetarian — вегетарианец.

Vbful — very beautiful — очень красивый.

Teetotaler — трезвенник.

НТ — highly talented — очень талантливый

Govt officer — отец работает правительственным чиновником.

CNB — caste no bar — каста не преграда.

Несмотря на ободряющую последнюю аббревиатуру, рубрика брачных объявлений разбита на разделы именно по кастам. CNB лишь означает, что вариации внутри своей касты уже не имеют значения. Вслед за кастами по религиозно-этническому признаку следуют профессиональные касты: объявления молодых профессионалов MBA (master of business administration), а также семей банковских служащих, правительственных чиновников, военных. Есть раздел «космополитов» (cosmopolitan) проживающих за границей или рассматривающих для себя подобный вариант. Отдельно стоят объявления разведённых и вдов — в такие разделы чаще заглядывают мужчины неудачники, искатели лёгкой наживы. Впрочем, в современном индийском обществе образованные и обеспеченные одинокие женщины пытаются бороться за свои права, не то, что в прошлом, когда их насильно отправляли жить в ашрам (монастырь) или живьём сжигали на погребальных кострах умерших мужей.

Организованные родителями браки больше похожи на коммерческие сделки. Чтобы решить самую острую проблему — приданного — раньше брачные договоры заключали как можно быстрее, когда «молодым» ещё в пору было играть в куклы. Несчастный случай с мальчиком мог сделать девочку одинокой на всю жизнь ещё до того, как ей исполнилось 10 лет от роду. Несовершеннолетняя вдова уже была не нужна ни новой семье, ни старой. Остаток короткой и несчастной жизни ей приходилось зарабатывать проституцией или побираться на улице. Сегодня подобная жестокая практика в Индии практически изжита, но до сих пор сохраняется предубеждение, что на вдовах лежит проклятие из-за грехов прошлой жизни.

Кроме основного раздела с разведёнными и вдовами можно и в других объявлениях встретить пометку innocent divorcee, разведённая девственница. У такой есть шансы на нормальный, пусть и не блестящий, союз. Если же указано early simple marriage — ранний бездетный брак — то молодая женщина сможет выбрать нового партнёра лишь по остаточному принципу, среди тех, кого отвергли другие девушки.

Кроме неудачного прошлого, есть ещё одно препятствие для брака — Mangal dosha, астрологическая комбинация, в которой доминирует Марс («Мангала» — на хинди). Человек, родившийся в дни «мангал доши», называется «манглик». Считается, что всю жизнь он будет сеять вокруг себя хаос и разрушение. Иметь дело с этим вздорным заводящимся с полоборота «мангликом» — сущее наказание. Негативный эффект «мангал доши» можно смягчить либо подыскав партнёра-«манглика», либо проведя церемонию ложной свадьбы, во время которой «манглик» символически женится на банановом дереве.

Бывает, что молодым людям безразличны старомодные родительские предрассудки и они женятся по любви, а родителей ставят перед фактом. Но всё же такой современный подход ещё не полностью признан индийским обществом.

В традиционных семьях предпочитают дать детям возможность познакомиться и пообщаться, но лишь под наблюдением к старших. В случае если свадьба будет отменена, репутация семей не пострадает.

При подборе партнёров считается, что молодой человек должен быть чуть старше девушки. Важно, чтобы он был выше ростом, а также обладал лучшим, чем девушка, образованием. Для девушки же преимуществом считается светлый цвет кожи, так как смуглость, по индийским понятиям, это некрасиво и вообще признак низкого происхождения.

Затраты усилий на организацию брака приносят свой результат: в Индии один из самых низких процентов разводов в мире — около 1 %. Хотя правозащитники уверены: это свидетельствует не только о крепости индийских семей, но и об отсутствии прав у женщин, вынужденных всю жизнь терпеть даже негодных мужей в страхе перед общественным мнением.

Индийские браки-сделки связаны с передачей материальных благ. Согласно традиции семья девушки обязана собрать достойное приданное — деньги или имущество, которые пойдут молодым или семье жениха, если молодые останутся жить в ней. В зависимости от социального положения семей приданное может быть лишь грудой тряпья или измеряться миллионами рупий, но в любом случае рождение девочек всегда считалось разорительным. Рождение трёх девочек подряд было достаточным поводом, чтобы разгневанный муж мог прибить провинившуюся супругу. С распространением метода ультразвуковой диагностики плода в Индии значительно выросло число абортов девочек по отношению к мальчикам. Поэтому сейчас мальчиков в стране уже значительно больше, но от девочек всё равно продолжают избавляться.

Теоретически приданное нужно, чтобы помочь молодым построить собственное хозяйство. Но так бывает не всегда. В бедных семьях полученное приданное могут отобрать, чтобы отдать сёстрам жениха — им ведь тоже нужно выйти замуж. Иногда после заключения брака с семьи невесты вымогают дополнительные деньги, в противном случае угрожая разводом и позором девушки. Судьбе индийской бесприданницы не позавидуешь. Спасения от вечных упрёков и жестоких истязаний многие девушки ищут на дне колодца или в узле собственного сари, привязанного к потолочной балке. Родственники мужа сознательно доводят молодых женщин до самоубийства, чтобы вдовец мог жениться повторно и вновь принести в семью приданное.

В 70–80 годы в Индии был зафиксирован всплеск «несчастных случаев», когда молодые жёны вскоре после замужества сгорали на кухне в результате взрыва газовых плит и горелок. В бедных семьях плиты взрывались с пугающей регулярностью. При этом повара-мужчины, целыми днями проводящие на кухнях дешёвых придорожных ресторанов возле таких же точно плит, почему-то не взрывались. О случившихся трагедиях домочадцы не сообщали в полицию или родственникам погибшей, предпочитая поскорее кремировать тело.

Лишь с конца 80-х годов индийское правительство стало прилагать больше усилий для расследования «смертей из-за приданного», а также случаев принуждения вдов к публичному самосожжению.

Мужчины тоже не всегда чувствуют себя безопасно в браке. В Индии до сих пор практикуется «убийство чести», когда братья жены расправляются с супругом, совершившим, по их мнению, непростительное преступление. К их числу относится супружеская измена, гомосексуальное поведение или намерение аннулировать брак.

Возможные осложнения при разрыве заставляют индийцев ценить супружеские отношения и беречь их любой ценой. Индийская свадьба — одна на всю жизнь. И справляют её максимально пышно. За две недели до свадьбы проходит помолвка. Жрец совершает специальный обряд перед статуей слоноголового Ганеши Удаляющего Препятствия, чтобы свадьба прошла без заминок. В назначенный день жених приезжает за невестой на разукрашенном слоне, или лошади, или просто в нарядном костюме, если лошадь со слоном не по карману. На голове у него праздничный тюрбан, а в руках сабля, которой он стучит в дверь дома своей невесты. Перед женихом танцуют его друзья, в шутку пытаясь его удержать от опрометчивого поступка. В процессии участвуют родственники и прочие гости. Среди которых иностранцы — гости всегда желанные, так как считается, что их присутствие приносит удачу и подчеркивает богатый, международный статус свадьбы. Невеста выходит к жениху навстречу во всех своих украшениях, её руки и ноги расписаны хной.

Жених и невеста вешают друг другу на шею цветочные гирлянды. Будущая тёща ощупывает грудь жениха, слегка толкает и бьёт его, проверяя, достаточно ли он силён, чтобы защитить жену. В присутствии жреца брачующиеся семикратно обходят священный огонь и дают торжественные обещания считать друг-друга своей лучшей половинкой, советоваться в делах, поддерживать во всем, никогда не выказывать недовольства, в особенности прилюдно, и сохранить любовь до конца жизни и в последующих жизнях тоже.

Счастлив тот брак, в котором удаётся выполнить эти обещания.

АиФ. Без границ, 2010

Кинотеррористы

Однажды, когда я гостил у друзей в Бангалоре, мы смотрели телевизор. Показывали боевик «Баба Калиани» со звездой южноиндийского кино Моханлалом в роли полицейского.

Плотный усатый детектив сражался с группой исламских террористов, притворявшихся честными индийцами, жителями штата Керала, а на самом деле хранивших в секретном схроне пакистанские паспорта и бомбу.

Сюжет обычный — фильмы про борьбу спецслужб с террористами снимают повсюду. Что удивило, так это непринуждённая жестокость, с которой суровый Баба Калиани расправляется с преступниками. То он ведёт допрос, яростно избивая задержанного стальным браслетом, надетым на руку как кастет. То расстреливает убегающих по полю террористов из пистолета. В финальной сцене жестокосердный полицейский убивает всех «плохих парней», причем последнего — самого главного — прямо на глазах его отца. После завершения расправы он говорит помертвевшему от ужаса старику: «Sorry!» («Прости!») Старик плачет, но в целом не возражает, понимает, что так надо. Террористы, в числе которых и его сын, были негодяями и наказаны заслужено.

— А что, много в Керале террористов? — спросил я прилипших к экрану ребят.

— Ни одного! — засмеялись они. — Только в фильмах!

Террористов в Керале нет. Но после просмотра фильма осталось ощущение, что террористы есть и живут рядом под личиной добропорядочных соседей. И что для расправы с ними не нужно церемониться с выбором средств.

Интересно, для чего навязывать миролюбивому в целом индийскому обществу такие мысли, вызывая страх и агрессию по отношению к соседнему Пакистану, а заодно к миллионам мусульман проживающих в самой Индии?

Для чего демонстрировать столько немотивированной жестокости по отношению к пусть и «плохим», но всё же человеческим существам, вдобавок вымышленным? В чём причина появления подобных фильмов? В болезненном интересе публики, ломящейся в кинотеатры за новой порцией острых ощущений? В политическом заказе?

До недавнего времени индийский кинематограф эксплуатировал один и тот же сюжет: парень встречает девушку, они влюбляются, и, после некоторых перипетий, женятся и живут долго и счастливо, все танцуют и поют. Сегодня улицы индийских городов увешаны плакатами с рекламой новых кинофильмов. На афишах оскаленные физиономии, выражающие страх, жестокость, агрессию.

Странно видеть подобное в стране, где основная религия индуизм проповедует идею ахимсы — ненасилия, понимаемого настолько широко, что запрещена агрессия по отношению ко всем живым существам, причем даже на словах и в мыслях!

Живой символ нации Махатма Ганди пропагандировал борьбу за независимость без насилия! Миролюбивую позицию занимают буддисты, а джайны закрывают рот тряпочками, чтобы не навредить живым существам обитающим в воздухе. И даже находящиеся в сложных отношениях с индусами со времен раздела у Индии мусульмане, составляющие всё же значительную часть общества, вовсе не являются прирожденными агрессорами, а наоборот, проповедуют идеи братства и взаимопомощи. К чему ведёт бездумная пропаганда жестокости в стране с более чем миллиардным населением, где и так хватает объективных причин для насилия: бедность, наркотики, националистические и религиозные противоречия?

От подобной политики индийского кинематографа страдает не только Индия, но и её соседи по региону. Пару лет назад в Малайзии должна была состояться премьера индийского фильма «Босс Шиваджи». Показ задержали на несколько часов, и разъярённые фанаты разбили и подожгли один из кинотеатров, а в другом избили менеджера. Разве такое поведение людей — это именно то, к чему стремятся владельцы кинотеатров? Но тогда почему продолжают крутить жестокие фильмы? Может быть, это именно то, чего хочет индийская публика? Но большинство индийцев скептически относится к современным «блокбастерам».

Существуют протестные форумы в сети Интернет и даже общественные движения, пытающиеся остановить производство фильмов, демонстрирующих насилие. В 2009 году киноиндустрия штата Карнатака потеряла более 100 миллионов рупий, так как зрители просто отказывались ходить в кинотеатры. Тем не менее, жестокость в индийском кино лишь прибавляет обороты, стараясь не уступить в количестве разорванных в клочья трупов голливудским аналогам.

Баба Калиани предпочёл всех убить. А ведь мог бы перевоспитать. С такими-то кулаками и усищами! Исправившиеся террористы поступили бы на службу в полицию Кералы. Разделили бы со своим бывшим врагом миску риса со специями и прочитали ему главу из Корана, где говорится о любви, мире и гармонии. А тот пообещал бы обыграть их в крикет. И все были бы счастливы, включая индийских зрителей.

2010

Все краски Холи


Если бы добрые пожелания можно было выкрасить всеми цветами радуги, я послал бы тебе самые яркие, чтобы сказать: «Счастливого Холи!» — так звучит в переводе текст поздравительных смс-ок, которыми обмениваются в Индии по случаю этого праздника. Мобильные телефоны и прочие достижения цивилизации нисколько не умерили дикий и языческий размах самого красочного фестиваля в мире. На время Холи почти вся Индия — а это больше миллиарда человек! — сходит с ума. Обычно скромные и законопослушные граждане становятся отчаянными хулиганами, поливают друг друга водой и посыпают цветными порошками. В эти дни отменяются социальные и прочие нормы поведения. «Не переживай, это Холи!» — скажут вам, искупав в грязи или вымазав краской с головы до ног. И если на вас не был надет единственный приличный костюм, то — Святая Корова! — это действительно весело.

Приход весны шумно отмечается у многих народов мира, но даже безудержные карнавалы Венеции или Рио-де-Жанейро смотрятся прилично и благопристойно по сравнению с тем, что происходит в Индии. Женщины избивают палками мужчин или пытаются изорвать их одежду, а те в свою очередь посыпают женщин красящими порошками, так что от клубов цветной пыли порой невозможно дышать. Дети расстреливают прохожих из водяных пистолетов, не жалея иностранцев, полицейских и продавцов сладостей. Даже старики и инвалиды принимают участие во всеобщей вакханалии и тоже поливают друг друга краской. На время праздника практически сняты запреты на употребление алкоголя и наркотиков. Пиво и ядовито выглядящие ликеры льются рекой, а самое популярное зелье — бханг-ласси, молочный напиток с соком марихуаны — полностью легализировано. Временно обезумевшее население жжёт на перекрёстках улиц костры, поёт и пляшет.

Фестиваль Холи отмечает смену времён года: уходит зима, пробуждается природа. Дата праздника высчитывается по лунному календарю и приходится на полнолуние месяца Фалгун (конец февраля — начало марта). Старый лунный год заканчивается, начинается новый.

Для большинства людей Холи символизирует победу добра над злом. Существует несколько популярных легенд объясняющих происхождение праздника. Самая расхожая — о царе-демоне Хираньякашипу, требовавшем, чтобы его считали богом. Но юный царский сын Прахлад почитал другого бога — Вишну. Разозлённый отец решил умертвить Прахлада и попросил свою дочь демонессу Холику сжечь брата в костре. Демонесса обладала магической защитой от огня. Зная, что сама не пострадает, она взяла с собой мальчика и взошла на костёр. Но из-за вмешательства Вишну сгорела именно Холика, а благочестивый Прахлад остался невредим. В честь этих событий на праздник разжигают костры и сжигают специально изготовленное чучело демонессы, либо символизирующий её кусок коровьего навоза.

Другая легенда рассказывает о людоедке Холике, пожиравшей деревенских людей. Она казалась могуча и неуязвима, но всё же было и у неё слабое место: интеллигентная Холика не терпела вульгарности. Бродячий святой-садху научил селян, как победить людоедку. Со всей деревни собрали детей, и когда Холика объявилась, дети начали её ругать, дразнить и обзывать неприличными словами. От расстройства людоедка упала на землю и умерла, а дети сожгли её останки в костре. С тех пор на праздник Холи детям разрешают любые проказы и шалости, какие они сами смогут придумать.

У почитателей бога Кришны своя версия событий. Людоедка Холика, также известная как Путана, пыталась убить младенца Кришну, напоив своим ядовитым молоком. Но Кришна не отпускал грудь людоедки, пока не выпил из неё всю кровь. Таким образом, добро вновь победило.

Холи — это не только красочные массовые беспорядки, но и причина лишний раз сходить в храм, а также повод собраться всей семьёй. В ночь перед праздником, когда восходит полная Луна, повсюду поджигают огромные охапки дров, считается, что в этих кострах сгорает накопившееся за год зло. Пепел священных костров наносят на лоб для защиты от злых духов. Недогоревшие угли уносят с собой, чтобы сжечь уже дома и таким образом уберечь жильё от скверны и изгнать из него болезни.

Праздничный день начинается рано утром. Женщины торопятся прибраться и к приходу гостей приготовить ритуальные кушанья: пирожки и чипсы. Торжественную церемонию начинает жрец или старший мужчина в семье. Он разводит красящий порошок в воде и брызгает цветной водой на каждого из собравшихся. То же самое повторяют и остальные члены семьи. Молодые уважительно посыпают цветным порошком стопы старших. Даже если в семье не принято мазать друг друга краской, всё равно родителям, бабушкам и дедушкам дарят небольшие пакетики гулала, красящего порошка. Матери дарят новую одежду замужним дочерям. А зятьям и невесткам дают символические деньги на счастье.

Во время Холи принято шутить и проказничать. Например, невестке дозволяется в шутку запереть свёкра и свекровь в комнате и не выпускать до тех пор, пока те не предложат достойный подарок за своё освобождение: новое сари или украшения. Причем, свои требования невестка должна пропеть.

Но самые отчаянные шутки начинаются на улице. Здесь могут; неожиданно окатить струёй из брандспойта пожарной машины, вылить на голову цветную пену или столкнуть в специально выкопанный бассейн с грязью.

Повсюду играют музыкальные инструменты. Слышны крики: «Холи Хай! Да здравствует Холи!» Все прохожие одинаково разноцветные, вне зависимости от возраста и социального положения. К стенам жмутся продавцы гулала, выставившие на металлических тарелках горы цветного порошка: красные, розовые, жёлтые, зелёные, фиолетовые. Этим порошком посыпают не только людей, но даже домашних животных и каменные статуи божеств. В прошлом во время праздника в воздухе распылялись лечебные специи, предотвращавшие появление эпидемий. Но сейчас используется химическая краска, польза от которой сомнительна.

Ярче всего Холи празднуют почитатели бога Кришны. В Барсану, Вриндаван, Нандагаон, Матхуру и другие связанные с образом Кришны священные города в эти дни прибывает огромное количество туристов, любящих яркие краски.

Во Вриндаване и Матхуре праздновать начинают чуть ли не за месяц до официального мартовского полнолуния. Танцоры со всей Индии приезжают на фестиваль, чтобы при помощи классического храмового танца показать сцены из жизни сластолюбца Кришны и его возлюбленных пастушек. Очень популярен образ младенца Кришны, победителя злой Путаны, его фигурку украшают цветами и осыпают цветными порошками.

В окрестностях Матхуры проходит игра хуранга, во время которой женщины рвут на мужчинах одежду, а те поливают женщин цветной водой. В Барсане и других местах женщины вооружаются палками или скручивают из своих сари упругие дубинки, чтобы отразить нападение мужчин с тазиками красящих порошков. Мужчины поют провоцирующие женщин песни, характера скорее игривого и даже непристойного, чем сколько-нибудь религиозного.

Даже в современном Дели вас не минет чаша с краской и бочка с водой. Вдобавок к этому есть риск попасть в ДТП: тысячи пьяных или наркотизированных водителей — не шутка! Хотя основное праздничное шоу проходит за городом. На фестивале Ноlі Cow всё то же: музыка, бханг-ласси, яркие краски и всеобщее сумасшествие, только организованное. Поздравить гостей съезжаются самые модные музыканты и ди-джеи столицы.

В городке Шантиникетан в Западной Бенгалии праздник Холи сопровождается стихами и песнями известного индийского поэта Рабиндраната Тагора. А в расположенном в том же штате городке Пурулия местные жители танцуют в ярких масках и кокошниках метрового диаметра.

В Джайпуре проходят конкурсы слоновьей красоты и состязания в силе, во время которых слоны сцепляются хоботами и пытаются перетянуть друг друга.

В штате Гуджарат молодые люди выстраивают живую пирамиду, пытаясь дотянуться до подвешенного между домами глиняного горшка с пахтой, обезжиренными сливками. Задача самого младшего участника команды забраться по спинам старших на высоту около 10 метров и разбить горшок с пахтой, окатив вылившейся жидкостью всю пирамиду. Задача осложняется тем, что пока парни строят пирамиду, девушки поливают их краской. Разбившей горшок паренёк получает почётный титул короля Холи.

Праздник отмечают не только индусы, но также сикхи в Пенджабе, христиане в Гоа и даже мусульмане в Кашмире. Желание облить ближнего водой и выкрасить краской объединяет представителей всех религий.

По окончании Холи все переодеваются в свежую одежду, а окрашенные штаны и рубашки сжигают, символически избавляясь от грехов старого года и начиная новый год с чистого листа.

Discovery, 2010


Оглавление

  • От автора
  • На велосипеде по Гималаям
  •   Выжить в Тибете
  •   Чем труднее, тем лучше
  •   Изюм в форме лошадиного вымени
  •   Горная болезнь
  •   Отряд «Слоновья нога»
  •   Куртка даром
  •   Один в дороге
  •   Освобождение от грехов
  •   Страдания на обочине
  •   Итальянское спасение
  •   Кочевая жизнь
  •   Испытание водой
  •   Духи и монахи
  •   Золотая Лхаса
  •   Буддистские чудовища
  •   Намасте, Непал!
  •   Художники-велосипедисты
  •   Живая богиня
  •   Ступы Катманду
  •   Хеао, чикен! Хеао, чарас!
  •   Летающая Покхара
  •   Родина Будды
  •   Боевая машина джунглей
  •   По священным местам
  •   Обезьянья мафия
  •   Жертвенный паук
  •   Яблочное вино и пирог боли
  •   Я люблю Индию…
  •   Священная баня
  •   Праздник самоистязания
  •   Наследники Македонского
  •   Весёлое озеро
  •   Шива-рыба и Рикки-Тикки-Тави
  •   Иисус жил в Индии
  • Индийские рассказы
  •   Мотойога: путешествие по Индии на 15-летнем «Буллете»
  •   Вишну-чудотворец и грешные парики
  •   В поисках Бога
  •   Экспресс с махараджами
  •   На краю Индии
  •   Чудной Дели
  •   Трёхколёсные будни
  •   Чёрная работа
  •   Охотники за ракушечником
  •   Воины-львы
  •   Заслуженные члены общества
  •   Ярмарка священных кувшинов
  •   Радости и печали индийской свадьбы
  •   Кинотеррористы
  •   Все краски Холи