Наследие Ирана (fb2)


Настройки текста:















российская академия наук

Отделение истории

КУЛЬТУРА НАРОДОВ ВОСТОКА

Материалы и исследования

Серия основана в 1969 году



ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

1 02-15

153-0


РИЧАРД ФРАЙ

НАСЛЕДИЕ ИРАНА


Издание второе, исправленное и дополненное

Издательская фирма «Восточная литература» РАН

Москва 2002

УДК 94(55)

ББК 63. 3(0)31

ф83

|

Richard Frye

The Heritage of Persia

Cleveland and New York, 1962

Перевод с английского В. А. Лившица и E.B. Зеймаля под редакцией и с предисловием М.А. Дандамаева

Редакционная коллегия серии

О.Ф. Акимушкин, СМ. Аникеева, ГМ. Бонгард-Левин,

А.А. Вигасин, В.Н. Горегляд, Е.И. Кычанов,

Ю.А. Петросян (председатель), Е.П. Челышев

На первой сторонке переплета:

золотая фигурка орла на змее. V-ГV вв. до н.э. Государственный Эрмитаж

На четвертой сторонке:

серебряный ритон из города Эребуни. V в. до н.э.


Фрай Ричард

Ф83 Наследие Ирана / Ричард Фрай ; [Под ред. и с предисл. М.А. Дандамаева; Пер. с англ. В.А. Лившица и Е.В. Зеймаля]. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Вост., лит., 2002. — 463 с.: ил. — (Культура народов Востока: Материалы и исследования : Осн. в 1969 г.). — ISBN 5-02-018306-7 (в пер.), 2000 экз.

Исследование известного американского ученого профессора Р.Н.Фрая (1-е изд. на русском языке — 1972 г.) посвящено истории и культуре мидийцев, персов, парфян и других иранских народов, начиная с возникновения Мидий- ского государства в VIII в. до н.э. и до X в. н.э., когда, после принятия ислама персами и появления новоперсидской литературы в арабской графике, заканчивается, по мнению автора, древний период истории Ирана. Р.Фрай подчеркивает преемственность традиций в развитии культуры иранских народов.

ББК 63.3(0)31

© Российская академия наук и Издательская фирма «Восточная литература»:

серия «Культура народов Востока»(разработка, оформление), 1969 (год основания); перевод с английского, 1972, 2002


МОИМ ДРУЗЬЯМ -

АФГАНЦАМ, БЕЛУДЖАМ, ИРАНЦАМ,

КУРДАМ, ОСЕТИНАМ, ТАДЖИКАМ


ОГЛАВЛЕНИЕ


От редактора — 9

Предисловие к русскому переводу — 11

Предисловие — 15

Глава I. Страна контрастов

Введение к вопросам общим и специальным — 18

Географический фон — 25

Народы уходят, народы остаются — 28

Глава II. Иранские традиции

Общеарийский фон — 35

Зороастр и его проповедь — 49

Сказания Востока — 50

Иран и Туран — 66

Структура общества — 51

Глава III. Иран и Запад

Наследие веков — 56

Неожиданно появившиеся правители — 102

Возвышение Персиды — 114

Кризис державы — 125

«Единый мир Ахеменидов». Двор и аппарат управления — 135

Экономика — 156

Религия при последних Ахеменидах — 161

Падение Ахеменидов — 168

Глава IV. Внешний Иран

Александр Великий и его наследие — 177

Централизм Селевкидов — 154

Наследие эллинизма — 169

Иранцы севера и востока — 214

Греко-бактрийцы — 225

Гандхара и западные влияния — 237

Глава V. Восприимчивые Аршакиды

Забытая династия — 242

Начало — 244

Путь на запад — 250

Парфия и Рим — 254

Государственный строй и аппарат управления — 259

Литература и культура — 269

Судьбы зороастризма — 271

Кушаны и Восток — 275

Традиции Персиды — 279

Глава VI. Наследники Ахеменидов

Ардашир и исторический цикл — 284

Завоевания Шапура — 291

Ереси и церковь — 299

Величие былого Ирана — 307

Глава VII. Завоевание персами ислама

Крушение старых порядков — 319

Ислам против Ирана — 327

Обстановка в Средней Азии — 333

Ортодоксия в Фарсе — 337

Новоперсидский Ренессанс — 341

Примечания к картам — 345

Карты — 347

Список сокращений — 351

Библиография- 354

Приложение I — 366

Приложение 2 — 367

Приложение 3 — 368

Указатель имен- 369

Указатель географических, топографических и этнических названий — 378

Дополнения к библиографии — 389

Иллюстрации — 393


ОТ РЕДАКТОРА


Прошло ровно тридцать лет после публикации первого русского издания книги американского ираниста Р.Н. Фрая «Наследие Ирана». Во втором английском издании своей книги (1993 г., изд-во Mazda Publishers, Costa Mesa, California) он назвал ее русский перевод «превосходным». Книга посвящена истории и культуре мидийцев, персов, парфян и других иранских народов, начиная с возникновения Мидийского государства в VII в. до н.э. и до X в. н.э., когда после принятия ислама персами и появления новоперсидской литературы в арабской графике заканчивается, по мнению автора, древний период истории Ирана. Р.Н. Фрай полагает, что иранская цивилизация сыграла не меньшую роль в развитии мусульманской культуры, чем греческая цивилизация в развитии христианства и его культуры. При этом автор многократно подчеркивает идею постоянства, исторической преемственности и целостности культуры, государственных традиций и институтов на всем протяжении истории Ирана. Несмотря на отдельные неточности и спорные утверждения, предлагаемая вниманию читателя книга показывает глубокое знание автором истории и культуры Ирана. Она содержит большое количество тонких наблюдений и написана доступным для широкого читателя языком. Автор опирается на основательное знание источников и обширной литературы, в том числе русской. Поэтому новое издание труда, несомненно, принесет пользу как многочисленным специалистам по Ирану и смежным странам, так и широкому читателю.

Как правило, автор проявляет большую осторожность в интерпретации источников и воздерживается от категорических суждений в тех случаях, когда данные источников не позволяют делать определенных выводов. Естественно, что в большой работе, охватывающей почти двухтысячелетний период истории народов Иранского нагорья, трудно было избежать отдельных спорных положений; последние были рассмотрены подробно в совместной с Г.А. Кошеленко рецензии редактора на первое английское издание книги («Вестник древней истории», 1965, № 3, стр. 192—202), которую в издании 1993 г. автор охарактеризовал как «очень полезную» для дальнейшей работы над книгой. Однако он внес в новое английское издание лишь незначительные изменения, сославшись на то, что оно было подготовлено во время его пятилетнего пребывания в Ширазе на посту директора Института Азии, где многие новейшие публикации были недоступны. Поэтому русская версия книги является наиболее полной по сравнению с ее английскими изданиями и переводами на другие языки. В ней учтены те исправления, которые автор внес в свое переиздание книги, а наиболее важные исследования, вышедшие в свет с 1962 по 1972 г. (годы выхода соответственно английского и русского изданий), представлены переводчиками и редакторами в примечаниях, которые даны в квадратных скобках; наиболее важные публикации по истории, культуре древнего Ирана, появившиеся в течение последних трех десятилетий, рассмотрены в приложении, составленном В.А. Лившицем. Главы I—IV переведены В.А. Лившицем, главы V-VII — В.А. Лившицем и Е.В. Зеймалем.

М.А. Дандамаев март 2002 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ПЕРЕВОДУ


За 25 лет, прошедших после второй мировой войны, наши знания по истории Ирана и народов, говорящих на иранских языках, значительно расширились. В предвоенные годы лишь немногие исследователи знали, что в Средней Азии уже в древности существовали высокоразвитые цивилизации и культуры, созданные согдийцами, хорезмийцами, бактрийцами и другими иранскими народами. Нередко высказывалось мнение о том, что среднеазиатское искусство было лишь ответвлением сасанидского, провинциальным подражанием образцам, создававшимся в Ктесифоне, Рее и Исфахане. Французский востоковед П. Пельо предложил пользоваться термином «Внешний Иран» (I’Iran ехterieur), а его коллега Р. Груссе настаивал на том, что культура иранских народов Средней Азии была чем-то большим, нежели сасанидским провинциальным искусством. Однако открытия, сделанные уже много лет назад в Восточном Туркестане, казались Груссе недостаточными, чтобы резко изменить традиционное представление о Средней Азии как о восточной и северной периферии Иранского плато. Находки в Восточном Туркестане в начале нынешнего столетия открыли для науки памятники на трех неизвестных ранее иранских языках — согдийском, парфянском и хотано-сакском, но значение их выяснялось лишь постепенно, в ходе их расшифровки и исследования. В полной мере важность этих памятников обнаружилась только позднее, когда их удалось сопоставить с новыми находками, которые по праву могут быть названы «недостающими звеньями» цепи, связывающей культуры Ирана и Восточного Туркестана. Среди этих звеньев важное место занимает открытие и исследование памятников еще двух иранских языков — хорезмийского и бактрийского (называемого также кушано-бактрийским), существенно пополнивших наши представления о среднеиранских языках. Грандиозные по масштабам работы советских археологов в Узбекистане, Туркмении и Таджикистане открыли новые школы изобразительного искусства, новые, неизвестные ранее факты истории культуры и идеологии, позволили сформулировать новые точки зрения относительно распространения буддизма и других религий на территориях Средней и Центральной Азии. Замечательные стенные росписи и другие памятники искусства, обнаруженные советскими археологами, монеты, надписи и документы, памятники материальной культуры открыли науке новый, неизвестный ранее мир. Интенсивные работы советских археологических экспедиций позволили лучше понять и значение сравнительно небольших по объему, но весьма ценных по результатам раскопок, которые ведутся в Афганистане французскими археологами, в течение многих лет терпеливо изучающими превосходные памятники буддийского гандхарского искусства. Показательно, что открытые в Афганистане памятники искусства и культуры Южной Бактрии перестали быть загадочными лишь после того, как их удалось связать с находками, сделанными на территории Северной Бактрии — нынешнего Таджикистана — советскими археологами.

Новая картина прошлого Средней Азии, представшая перед, глазами исследователей, внушительна и сложна. Работы советских ученых позволили выявить наличие нескольких культурных ареалов, сходных между собой в некоторых отношениях, но во многом различающихся. Хорезм, страна в низовьях Амударьи, имел особый язык, специфические особенности изобразительного искусства и свою систему летосчисления, причем последняя, существовала так долго, что — для древнего мира — она может быть сопоставлена с селевкидской эрой. Согдийские города-государства в долине Зеравшана, прежде всего Бухара и Самарканд, равно как и согдийские городские поселения на востоке, в Ферганской долине и в других районах, пользовались согдийским языком, довольно единообразным в своей письменной форме, хотя и членившимся на диалекты. Монументальные стенные росписи Варахши, Афрасиаба и особенно Пенджикента демонстрируют локальные варианты общей художественной традиции. Раскопки городов Хорезма и Согда свидетельствуют, по-видимому, о преобладании здесь маздеистских культов, тогда как для Северной Бактрии характерно господство буддизма и буддийской иконографии. Греческий алфавит, приспособленный для фиксации бактрийского языка, стойко удерживался на территории Бактрии, хотя из Индии вместе с буддизмом сюда проникали индийские языки и письменности. Терракоты, которые археологи в большом количестве находят во всех областях Средней Азии, свидетельствуют о разнообразии вкусов и художественных стилей и служат одной из примечательных особенностей многоликого среднеазиатского мира искусства.

В те годы, когда советские ученые открыли для науки картину жизни иранских народов-древней Средней Азии, на территории Иранского плато в результате раскопок были добыты материалы, позволившие в новом свете представить историю проникновения и расселения на плато первых иранских племен, а также процессы создания империй мидян и Ахеменидов. Публикация эламских табличек из Персеполя и новых фрагментов 12 древнеперсидских надписей, а также археологические находки в Персеполе и в других местах во многом изменили прежние представления. Открытие и публикация среднеперсидских надписей определили поиски новых путей изучения сасанидской культуры и перехода к исламу.

В предлагаемой вниманию читателей книге я старался изложить различные точки зрения и различные подходы к изучению некоторых проблем истории древнего Ирана; в тех случаях, когда я отдавал предпочтение определенной гипотезе или теории, я, как правило, руководствовался критерием простоты — я писал об этом в предисловии к английскому изданию, но должен повторить это и здесь. Я полагаю, что историк должен следовать примеру естественных наук и стремиться к таким заключениям, которые способны наиболее простым образом объяснить факты. Руководствуясь данным принципом при исследовании, например, истории зороастризма, я пытался проследить развитие этой религии от Зороастра, предполагаемого ее основателя, до современных парсов Бомбея. История зороастризма не может быть представлена в виде прямой непрерывной линии, но тем не менее я думаю, что многие явления, ставящие в тупик ученых, которые стараются объяснить кажущиеся противоречия в текстах Авесты, следует истолковывать как отклонения от основного, преемственного пути развития этой религии. Такой подход оказывается более плодотворным, чем попытки создания весьма сложной картины, в которой нашлось бы место для любого непонятного авестийского слова или представления, не укладывающегося в рамки ортодоксального зороастризма. При исследовании истории религии полезно различать две стороны веры; ортодоксию, строгое следование догматам, и ортопраксию, соблюдение установленного ритуала и обрядности; в разные периоды доминировала либо первая, либо вторая. Сходным образом при изучении языковой ситуации, складывавшейся в древнем Иране, следует считаться с возможностью сосуществования в одно и то же время и в одном и том же ареале четырех языковых форм: 1) «официального» письменного языка; 2) «официального» разговорного языка; 3) языка религии; 4) диалектов. Так, в древнем Исфахане во времена Ксеркса «официальным» письменным языком был, очевидно, арамейский, «официальным» разговорным — древнеперсидский язык (или один из древнеперсидских говоров), языком религии — авестийский (скорее младоавестийский, чем диалект Гат?), а в кругу семьи или в пределах определенного селения употреблялся местный диалект. Такого рода соображения полезны при подходе и к другим явлениям древней истории.

Отмечу некоторые частные проблемы. Традиционная дата Зороастра — «258 лет до Александра», отраженная в среднеперсидских текстах и в парсийской традиции и принимаемая многими исследователями, не может считаться достаточно достоверной, так как общая продолжительность правлений царей, начиная с Виштаспы (Гуштаспа) и до Александра, как они представлены в «Шахнаме» Фирдоуси, превышает 258 лет. Вопрос о дате Зороастра до сих пор продолжает оставаться спорным.

Работы последних лет позволяют более уверенно, чем когда-либо, утверждать, что именно Дарий I ввел в употребление древнеперсидскую клинопись — об этом, как кажется, свидетельствуют наблюдения археологов: древнеперсидский текст знаменитой Бехистунской надписи Дария I был добавлен позднее к аккадской и эламской (наиболее ранней) версиям.

Я хотел бы также подчеркнуть справедливость мнения о том, что распространение персидского языка в Средней Азии и вытеснение им согдийского и бактрийского языков было связано более всего с арабским завоеванием. Только после этого иранские народы Средней Азии оказались объединенными — впервые после Александра Великого — с родственными народами Иранского нагорья. Более подробную трактовку проблем такого рода читатель найдет в соответствующих разделах этой книги.

Для русского перевода я внес в текст ряд изменений. Переводчики и редактор в некоторых случаях сочли необходимым дополнить библиографические ссылки; я должен выразить им свою искреннюю признательность. Ответственность за все ошибки и недостатки, которые не удалось исправить, остается, конечно, на мне. Надеюсь, что русский перевод моей книги вызовет у читателей интерес к сложной истории иранских народов.

Ричард Н. Фрай. 10 мая 1969 г.


ПРЕДИСЛОВИЕ


Предлагаемую читателям книгу, если пользоваться современной русской терминологией, можно отнести к числу научно-популярных. Это означает, что она рассчитана на ученых и широкий круг читателей, а изложение всех затронутых в ней проблем основывается на новейших научных достижениях. Карты, библиография и иллюстрации делают книгу доступной как для учебной аудитории, так и для читателей, желающих познакомиться с историей Ирана в домусульманский период и с теми проблемами, которые возникают в ходе ее исследования. Автор надеется, что в этой книге ему удалось показать поразительную преемственность в культурном развитии Ирана — начиная со времени заселения иранцами нагорья и до полной победы ислама в стране в X в. н. э. Даже в более поздние периоды (вплоть до наших дней), которые известны гораздо лучше, чем ранняя история Персии, мы ощущаем стойкость древних традиций.

Я старался отразить разные точки зрения на проблемы, рассматриваемые в книге, стремясь сохранить объективность при изложении теорий, которые я не разделяю. Я не боялся повторять старые, но хорошо обоснованные концепции, даже если они выглядят несколько примитивными по сравнению с новыми, остроумными и блестящими построениями, кажущееся правдоподобие которых не подкреплено фактами. При выборе между несколькими теориями я склонялся к наименее сложной. Этот критерий оправдан тем, что самая простая гипотеза, как и в естественных науках, часто лучше всего способна объяснить факты. Хотя человеческие поступки нередко противоречивы и сложны, однако стремление к простоте, как мне кажется, следует считать в большинстве случаев надежным ориентиром для исследователя.

В этой книге выдвинуты некоторые новые взгляды на доисламскую историю Ирана. К их числу относится и положение о том, что история зороастризма может быть лучше понята, если рассматривать ее как прививку к религиозным верованиям большинства иранцев учения, разделявшегося меньшинством — последователями пророка Зороастра, а не как приспособление примитивных древних верований к пророческому учению Гат. Историки старались понять, каким образом последователи Зороастра могли принять «Младшую Авесту» с ее прославлением хаомы и обрядов, против которых боролся пророк. Скорее стоит задуматься над тем, каким образом большинство, которое следовало за жрецами, певшими древние гимны богам «Младшей Авесты», могло включить учение Зороастра в свои верования.

Другое положение, отличающееся от общепринятых, — отнесение истории Ирана вплоть до X в. н. э. к древнему периоду. Мне представляется, что те «персидские националисты» времен Аббасидского халифата, которые прославляли в своих сочинениях традиции древнего Ирана, пытались не уничтожить ислам, а утвердить его на более широкой, международной основе, превратить его в нечто большее, чем религия арабов с культурой и цивилизацией, базирующейся на традициях бедуинов. С моей точки зрения, первые писавшие по-персидски арабским письмом были подлинным авангардом мусульманства; они оказали огромную услугу исламу, обогатив его неарабской литературой и культурой. При таком подходе, я думаю, легче понять многие частные проблемы, которые вряд ли можно решить, если, согласно традиционной точке зрения, считать, что персидский «ренессанс» возник как реакция на арабскую религию, как превознесение древних иранских традиций в ущерб исламу.

В этой книге мне пришлось затронуть и некоторые частные вопросы. Возможно, их не следовало касаться вовсе, но я прошу читателя снисходительно отнестись к стремлению автора придерживаться традиционного изложения предмета; это относится, в частности, к этимологизированию слов, при котором нельзя ограничиваться простыми утверждениями типа «это так» или «я думаю, что это так». К сожалению, не всегда можно было привести полный научный аппарат, в том числе — ссылки на источники.

Несколько слов по поводу транскрипции,- предмета бесконечных споров в востоковедении. Специалисты не нуждаются в точной транслитерации лексики восточных языков, приводимой в этой книге, так как они не хуже автора знают, что имеется в виду. Диакритические знаки и — в угоду научной точности — видоизменение имен, хорошо известных широкому читателю, могут скорее повредить, чем принести пользу, а простота и в этом случае не умаляет научной значимости изложения. Поэтому я прошу специалистов извинить автора за то, что знаки долготы отсутствуют над гласными в некоторых словах; в других случаях я был вынужден привести более точную транслитерацию.

В заключение я хочу поблагодарить тех, кто помогал мне в работе над книгой, и прежде всего Марка Яна Дрездена из Пенсильванского университета, который прочел всю рукопись и сделал ценные замечания. Само собой разумеется, что ни он, ни кто-либо другой, кроме меня, не несет ответственности за ошибки. Дитц Отто Эдцард из Мюнхенского университета прочел немецкий перевод первой части книги и уберег меня от некоторых погрешностей в разделах, касающихся Месопотамии. Другие лица упомянуты в примечаниях, всем им я приношу искреннюю благодарность. Я весьма признателен сотрудникам издательства Уайденфельда и Никольсона, фотографу Тегеранского музея М. Ростами, а также всем другим, кто помогал мне в подготовке иллюстраций.

Я надеюсь, что эта книга окажется интересной и полезной для многих читателей.

Кембридж, Массачусетс. Ричард Н. Фрай.

Глава I. Страна контрастов


Введение к вопросам общим и специальным

Каждый, кто путешествовал по Персии, не мог не отметить двух особенностей ее ландшафта: горы и пустыни. Населенные центры, как правило, располагаются в небольших, порой плодородных речных долинах, тогда как обширные просторы остаются безлюдными. Плато, занимающее большую часть страны, почти на всем своем протяжении сухое и каменистое — так было в древности, таким оно выглядит и в наши дни. Подобно тому, как аравийская пустыня наложила отпечаток на арабов, так и на жизнь персов оказали сильное влияние особенности ландшафта их страны. Люди современной цивилизации, защищенные от капризов стихий и даже от простого соприкосновения с окружающей природой, мы склонны забывать о той, иногда решающей роли, которую играла природа в судьбах людей, в большей степени зависевших от климата и почвы, чем в наши дни.

В то время как одни недостаточно четко представляют себе влияние окружающей среды на жизнь людей, другие склонны переоценивать значение географического фактора в истории народа, что в равной степени может привести к неверным выводам. Роль наследственности в жизни индивидуума, его воспитание в семье, его привязанность к определенному роду, племени, народу, переплетение различных традиций — все это в большой степени осложняет изучение истории. Если бы мы были в состоянии дать рациональное объяснение «комплексу этнической общности», как выразились бы социологи, то, очевидно, мы хоть частично смогли бы объяснить, почему отдельные люди и целые народы ведут себя так, а не иначе. К сожалению, многие «комплексы общности» принадлежат к числу явлений иррациональных и плохо поддаются классификации и анализу. Однако процесс развития науки сопровождается постоянными попытками заново классифицировать и постичь то, что часто является иррациональным. Мне кажется, что именно так обстоит дело с нашим пониманием истории, в том числе и истории Персии. Хотя мы пытаемся понять прошлое, выискивая параллели и прослеживая преемственность различных институтов и верований на территории этой страны на протяжении столетий, некоторые обобщения, к которым мы придем, несомненно станут предметом дискуссии. Тем не менее обобщения необходимы, и ясно, что они повлекут за собой массу предположений и догадок, ибо древняя история Персии полна нерешенных проблем и неясностей. Следует здесь отметить, что хотя автор и не разделяет целиком мнения, согласно которому персы получили представление об истории и научились писать исторические сочинения только с приходом арабов и ислама, однако малочисленность письменных источников делает изучение древней истории Персии задачей чрезвычайно трудной, особенно в сравнении с историей древней Греции или Рима.

Как это ни парадоксально, но можно усматривать и некоторое преимущество (впрочем, весьма относительное) в этой скудости источников по истории Персии, ибо любой атом информации о прошлом Персии приобретает более важное значение, чем, к примеру, какой-либо предмет материальной культуры, надпись или отдельное слово для истории античного мира, гораздо более богатого и неизмеримо лучше освещенного письменными памятниками. Труды археологов, историков искусства, эпиграфистов и нумизматов должны быть учтены в полной мере при реконструкции древнейшей истории персов — специальное исследование памятников искусства, отдельных слов в надписи или редкой монеты может оказать неоценимую помощь в решении более общих исторических проблем. Именно по той же причине не следует забывать, что новые письменные источники или новое городище, раскопанное археологами, способны существенным образом изменить наши представления о древней истории Персии. Иногда это может огорчить, но все же радостно думать, что возможности изучения прошлого — не только для нас, но и для последующих поколений — столь же безграничны, как и возможности ученых, работающих в области естественных наук.

Слово «Персия» мы унаследовали от греков, которые, разумеется, прекрасно знали, что Персия это провинция ахеменидской империи и что персы жили в стране арийцев. «Арья», название, которое первоначально означало что-то вроде «знатный» или «господин», по всей вероятности, было общим наименованием народа, говорившего на одном из индоевропейских языков или диалектов восточной группы. Арийские племена в конце второго и начале первого тысячелетия до нашей эры расселились в областях между Гангом и Евфратом. Как в Индии, так и на западе арии сознавали свои отличия от местного оседлого населения, которое они покорили. Для тех, кто ушел в Индию, родная страна арийцев лежала к северо-западу от индийского субконтинента. Для тех, кто прибыл в Месопотамию, страна арийцев находилась на востоке, но представление об этой стране продолжало жить у пришельцев и было перенесено на занятые ими территории. Древние авторы знали, что персы и мидяне были арийцами, и в письменных источниках термин «арья» прилагался к обоим народам 1. В обширной ахеменидской империи термин (древнеиранский) *aryanam xsаЬгат «страна (или царство) ариев», очевидно, не был общеупотребительным, так как это название нигде не засвидетельствовано. Позднее, после падения державы Ахеменидов, в греческих источниках наблюдается смешение и отождествление ‘Арья’ с Арея — названием важной провинции на востоке ахеменидской державы, Haraiva древнеперсидских надписей, ‘Areia и * Aria у Геродота и других авторов 2. С экспансией парфян термин *Aria, или Ariane греческих источников, распространился, по-видимому, так широко, что превратился в конечном счете в «Большую Арию» 3, термин, эквивалентный наименованию «царство ариев» — Eransahr (Эраншахр), как называли свою обширную родину Сасаниды. Таким образом, употребление слова «Иран» в наши дни в качестве названия страны является продолжением древнего наименования.

Чтобы избежать путаницы, я хочу предложить для доисламского периода следующие обозначения. «Большой Иран» включает всю территорию, на которой в историческое время говорили на иранских языках и культуру которой можно считать преимущественно иранской. Некоторые районы Средней Азии, Северо-Западной Индии, Закавказья и Месопотамии, равно как и нагорье, включающее территории современных государств Ирана и Афганистана, относятся к «Большому Ирану» (понятие, имеющее только историко-культурное значение). Для того чтобы отличать ядро, центральную часть — собственно Иран (современные Афганистан и Персия) от периферийных областей, мне кажется удобным пользоваться для последних французским термином I’Iran exterieur («внешний Иран»), Несомненно, что здесь трудно провести сколько-нибудь точную границу, ибо главный наш критерий — культурный ареал, а не политическая карта. Так, Сасаниды были уверены, что столица их империи, Ктесифон, около современного Багдада, находится в Эраншахре. В то же время некоторые области на побережье Индийского океана, входящие в состав современной Персии, в сасанидский период не считались частью Ирана. Хотя в этой книге речь пойдет прежде всего о собственно Иране, мы не могли исключить из рассмотрения и те районы, где преобладала иранская культура, в особенности Среднюю Азию и Северо-Западную Индию, — они должны занять важное место в нашем изложении. Слово «Персия» условимся употреблять для обозначения современного государства или соответствующей территории в древности; для ахеменидской провинции и нынешней области на юго-западе Ирана будем пользоваться греческим названием Persis (Персида) или арабизованным Fars (Фарс).

Точно определить хронологические координаты нашего изложения так же трудно, как и географические рамки. Основная часть книги посвящена Ахеменидам, парфянским Аршакидам и Сасанидам — периоду от VI в. до н. э. до VI в. н. э. Однако для того чтобы правильно понять эпоху Ахеменидов, необходимо исследовать историю их предшественников — мидян, и даже народов, выступивших на историческую арену еще раньше. Не выходят за рамки нашей работы и вопросы этногенеза, заставляющие углубиться в очень отдаленные эпохи. Объяснения требует верхний предел изложения, избранный нами, — десятый век н. э.

Распространение ислама имело, несомненно, огромное значение не только для Ирана, но и для всего Ближнего Востока. История этой части земного шара может быть разделена на два периода — доисламский и мусульманский. С влиянием ислама на страны, лежащие между Средиземным морем и рекой Инд, не могут сравниться ни завоевания Александра Великого, результатом которых был эллинизм III—II вв. до н. з., ни проникновение культуры Запада в наши дни. Однако не следует считать арабское завоевание VII в. концом древнеиранского периода. До тех пор, пока ислам оставался всего лишь религией арабов, Иран не был покорен исламом. Только в десятом веке, когда мы находим новоперсидскую литературу, пользующуюся арабским письмом, которая, пожалуй, больше чем все другое способствовала проникновению древних иранских традиций в культуру ислама, можно говорить о начале новой эры, ибо новоперсидская литература не только персидская, но, что более поразительно, также и мусульманская. Начиная с этого времени Иран прочно становится мусульманским, и все восстания или сепаратистские движения, возникавшие в халифате, которые удобства ради неправильно определяют как проявление «иранского национализма», проходили под флагом ислама. Династии мелких властителей в Иране были в известном смысле скорее рьяными поборниками ислама, чем персидскими патриотами, врагами мусульманства, как их нередко характеризуют. Освободив ислам от ограничений, налагавшихся на него привязанностью только к арабскому языку и к бедуинским традициям арабов, персы действительно много сделали для того, чтобы превратить ислам в мировую религию, и, таким образом, способствовали его сохранению и распространению. Именно поэтому кажется оправданным относить к истории древнего Ирана период вплоть до десятого века н. э., когда начинается история мусульманского Ирана. Такая периодизация не противоречит истории арабов в Иране в седьмом—десятом веках нашей эры, что является совершенно особой темой.

Сформулированная точка зрения расходится с мнением одного знаменитого современного перса, согласно которому для арабов история начинается с ислама, а для персов с приходом ислама она кончается. Хотя и принято считать, что многие обобщения такого рода несут в себе крупицу истины, данное мнение, мне кажется, порождено скорее национализмом XX века, нежели детальным анализом фактического материала; если говорить об историографии, то именно X век — это время больших перемен для Ирана.

Можно было бы привести веские доводы в пользу того, что до ислама у иранцев не существовало хронологической истории, какую мы знаем у греков или у мусульманских авторов. Но здесь не место затрагивать более широкие проблемы, разбирать различия и перемены в системах взглядов на мир (Weltanschauung) у разных народов. Часть ученых предполагает коренные различия между «циклической» теорией исторического процесса у индоевропейских народов и «линейной» теорией у народов семитических. Другие исследователи подчеркивают крупные перемены, происходившие в представлениях данного общества, особенно в его понимании исторических процессов, о которых здесь пойдет речь. Таковы, например, последствия столкновения веры в мессию, или спасителя, со старой традицией, опиравшейся на откровение (Ближний Восток) или на логическое умозаключение (у греков). Ведь, как учит христианство, появлением мессии могла либо начинаться, либо завершаться история для данного общества. Нельзя считать эти вопросы маловажными и неинтересными; они связаны с исследованием истории и историографии домусульманского Ирана настолько, что мы их не можем обходить. Более того, они относятся к числу тех основных положений, на которых зиждется наше построение истории древнего Ирана. Следует все время учитывать, что самый подход к истории на древнем Востоке существенно отличался от нашего. То, что мы воспринимаем как легенды и мифы, составляло часть религиозных воззрений и трактовалось как действительно «реальное», достоверное, в совершенно ином значении, чем для нас. Не нужно забывать, что сколь бы близкими и похожими на нынешние ни казались нам иные века и общества, оценка событий и подход к истории у древних заметно отличались от наших.

Многие народы Востока, в том числе иранцы и индийцы, гораздо больше интересовались религией, чем историей, об этом свидетельствуют сохранившиеся письменные памятники древнего Ирана и Индии. Я думаю, что религия не имеет отношения к «истине», ни к универсальной «логической» истине типа «дважды два — четыре», ни даже к «природной» истине, как, к примеру, физическая, поддающаяся наблюдению характеристика книги, которую вы держите в руках. Религия — это скорее акт убеждения или веры группы людей на протяжении определенного исторического периода, и поэтому религия гораздо труднее поддается анализу или даже изучению, чем установленные человеком «истины». Это следует учитывать при изучении текстов и иных источников по истории Ирана и Индии.

Можно ли доверять этим источникам вообще и что они собой представляют? Характер и ценность наших источников меняются со временем, как и наши методы их интерпретации. Мне кажется, например, что, по мере того как появляются новые письменные памятники, они не только сообщают нам новые факты, но и заставляют заново оценить значение памятников материальной культуры, искусства и архитектуры, раскопанных археологами. Письменные источники служат как бы каркасом, на котором монтируется все остальное. С появлением письменных памятников теряет свое прежнее исключительное значение керамика, служившая для дописьменной эпохи основным источником сведений о волнах нашествий новых народов. Точно так же и реконструкции, добытые методами сравнительной филологии, могут утратить по крайней мере часть своей предполагаемой культурной и историко-социальной ценности, когда с открытием новых текстов обнаруживаются непредвиденные изменения в семантике отдельных слов. Так меняется относительная ценность наших источников. Увеличение количества письменных памятников, естественно, не только снижает значение археологических материалов, но и способствует дальнейшей дифференциации таких дисциплин, как история искусства, архитектуры и нумизматика. Методы работы историка должны изменяться вместе с эволюцией орудий исследования. Монета, увековечившая победу Карла Великого над саксами, имеет, несомненно,

пропущена страница

санидов следует особо отметить латинское сочинение Аммиана Марцеллина; большое значение для этого времени имеют также труды армянских и сирийских авторов. Сравнительно невелика роль прочих иноземных источников — китайских, индийских, египетских, палестинских — в освещении истории домусульманского Ирана; они содержат очень мало новых, по сравнению с другими источниками, сведений. Таковы, в самом кратком перечислении, наши основные источники, дополняемые данными археологии и родственных дисциплин. С их помощью нужно попытаться восстановить историю двух тысячелетий и заполнить пробелы, часто гораздо более значительные, чем периоды, освещенные вспышками света письменных памятников. У нас нет даже сетки, хотя бы фрагментарной, с крупными ячейками, в которых можно было бы разместить имеющиеся данные; в нашем распоряжении только атомы информации, и мы должны расположить их в определенном порядке.

Notes:

Геродот, VII, 62; Моисей Хоренский (I, 29) употребляет наименования arik «ариец» и mar-, med- для обозначения мидян.

Только как этническое название это слово засвидетельствовано у Геродота (III, 93; VII, 66) и Арриана (VII, 6, 3), однако мы можем реконструировать *Aria в качестве обозначения области современного Герата. Вавилонская форма a-ri-e-mu является, возможно, источником греческого *Aria или Areia (арам, ’ryk может значить «арья» или «ариец»).

Область Герата, именуемого Iilyw (harew) в среднеперсидских текстах, унаследовала свое название от древности. Это наименование, с точки зрения истории языка, нельзя смешивать с Агуа, хотя в парфянский период могли существовать исторические причины, приведшие к тому, что греки отождествили Агуа с областью, которую они называли *Аriа.

Географический фон

В центре Иранского нагорья располагаются безлюдные солончаковые пустыни — Деште Кевир и Деште Лут. Они служат барьером между востоком и западом, не раз заставлявшим свернуть с пути многочисленные группы мигрирующих народов и направиться либо на восток, в сторону Индии, либо на запад, к Месопотамии. Вдоль северной границы пустыни Деште Кевир пролегал торговый путь, начинавшийся на равнинах Месопотамии, там, где у древнего Ктесифона (нынешнего Багдада) сближаются реки Тигр и Евфрат. Отсюда дорога шла к Иранскому плато, через современные Керманшах, Хамадан, Тегеран, затем по северному краю Деште Кевир, ответвляясь у Герата на северо-восток, к Мерву, Бухаре и Самарканду и далее в Китай, или поворачивала на юг, к Секстану, на восток, к Кандахару и через горы вела к равнинам долины Инда. Эти трассы были не только путями торговли, почитавшимися издревле, но и дорогами нашествий. Другие пути вели из Тегерана или Хамадана на север, в Азербайджан и Армению, к берегам Черного и Каспийского морей, или на юг, в Исфахан и в провинцию Фарс. Но главным путем для истории был путь «восток — запад», описанный выше; отдельные его участки известны как Великий хорасанский путь, «Шелковый путь» в Китай, а также под другими названиями.

В горах, вдали от дорог, люди часто спасались от нашествий разбойничьих орд или от проходящих воинских отрядов.

На востоке суровые хребты Гиндукуша служили идеальным убежищем для племен и народов, не желавших подчиниться господству жителей равнин или спасавшихся от религиозных и политических преследований. Большое разнообразие языков и диалектов в обширной горной области современного Восточного Афганистана и Северо-Западного Пакистана достаточно ясно показывает, что предки современных кафиров и других индоиранских горцев распространялись далеко на запад от районов, где они живут в настоящее время. В этом суровом краю контакты устанавливались всегда с большим трудом, поэтому не удивительно, что у обитавших здесь народов черты различий всегда были более заметны, чем признаки, их объединяющие. Горы в те времена были, очевидно, более лесистыми, чем сейчас, но и в наши дни дерево остается здесь основным материалом для строителя, а также для скульптора или резчика. Этот край никогда не слыл богатым, но уже на заре истории мы узнаем о рубинах и ляпис-лазури, добываемых в копях Бадахшана.

К югу от горных убежищ, в нескольких районах, в том числе в сравнительно изолированной долине современного Келата, живут брахуи, народ, говорящий на одном из дравидийских языков и являющийся, по всей вероятности, потомком доарийского населения Восточного Ирана. Несомненно, что иранские племена белуджей, которые дали свое имя обширной области, протянувшейся от реки Инд до Персидского залива, от Индийского океана до персидских городов Керман и Бам и далее на север, до афганских городов Фарах и Кандахар, распространились на этой территории не ранее XI в. н. э. Но почему вообще они пришли сюда — вопрос, который вправе задать всякий, кто побывал в этих районах, ибо сухая, знойная и пустынная равнина, предстающая перед взором путешественника сегодня, вряд ли была иной в древности. В те времена, как и сейчас, здесь приходилось сооружать жилища глубоко в земле, чтобы укрыться летом от нестерпимой жары. Почва была такой же каменистой и бесплодной, как и в наши дни, так что надо было рыть глубокие колодцы и подземные каналы для орошения полей, а финиковая пальма была и остается поныне основой существования. К этим районам могли приспособиться только кочевники или те, кто выбрал для себя полукочевой образ жизни, но вряд ли здесь могли поселиться оседлые племена.

Другая, менее обширная «область убежища» лежала в Восточной Персии. В раннеисламское время она известна под именем Кухистан, сейчас это район афгано-персидской границы. Здесь нет таких высоких гор, как в районах, лежащих далее к востоку, земля не столь бесплодна, как на юге, а климат более умеренный.

Внушительные горы Эльбурса, увенчанные вершиной Демавенд (5670 м), отделяют Иранское плато от узкой полосы Каспийского побережья, лежащей ниже уровня моря. Контраст между плато и прибрежной низменностью очень разителен: все побережье — сплошные джунгли, настоящий рай для тигров. Малярия, рис и экзотические растения тропиков с давних времен, делали побережье совсем особым миром, отличным от раскаленного плато. Горы и тропические низменности образовали своего рода заповедник, где сохранялись старые традиции и обычаи, не затронутые переменами, происходившими за хребтами Эльбурса. Для жителей плато горы и джунгли представлялись всегда чужой, запретной страной, населенной демонами и диковинными зверями.

Районы Кавказского хребта занимают, пожалуй, первое место в мире по разнообразию языков и этнических групп. Это не котел, как считают некоторые, а убежище par excellence, где небольшие этнические группы смогли сохраниться на протяжении тысячелетий истории. Потомки средневековых алан, скифского иранского народа, и по сей день живут на Северном Кавказе — это осетины. Иранские культурные традиции были сильны в среде армян, грузин и других народов Кавказа, многие районы не раз попадали под власть персидских завоевателей, так что и о них приходится упоминать в этом обзоре.

Наконец, имеются горные убежища в Западном Иране, где сейчас живут в горах Загроса курды, луры и другие народы. Уже на заре истории эта суровая страна, граничащая с плодородными равнинами Тигра и Евфрата, служила источником беспокойства для жителей Месопотамии. Кочевники и горцы, спускавшиеся с востока, нередко грабили и разрушали богатые города Междуречья.

Можно, таким образом, заключить, что равнины были бурлящими котлами, в которых сталкивались и переплавлялись самые разные народы, тогда как в труднодоступных горных районах, в относительной изоляции от основных арен истории, могли сохраниться древние религиозные верования (или ереси), старые традиции и обычаи. Эти особенности делают изучение Ирана занятием весьма увлекательным и вместе с тем позволяют лучше понять его историю.

На территории плато неполивное земледелие в наши дни представлено только на северо-западе, в Иранском Азербайджане; сходным, по-видимому, было положение и в древности.

Во всех остальных районах необходима ирригация; чтобы спасти драгоценную воду от раскаленного солнца или провести ее без потерь сквозь пористую почву, была изобретена замечательная система подземных каналов. В Западном Иране их именуют qanat, в Восточном — kariz; оросительные каналы известны в Иране уже в глубокой древности (о существовании большого числа таких каналов в Мидии упоминает Полибий 1). Подземные каналы существовали, несомненно, и в других странах — в Аравии, Северной Африке, возможно, даже в Южной Америке (до Колумба), но наибольшее распространение они получили в Персии, где и сейчас есть каналы, которые тянутся на несколько миль от источника. Строительство и поддержание такой оросительной сети было настоящим подвигом инженеров древности, потребовавшим весьма опытных специалистов и для сооружения каналов, и для их эксплуатации.

Из всего сказанного можно сделать вывод о том, что ландшафт страны в историческое время не претерпел значительных изменений и что факторы, определяющие способ и образ жизни населения плато в наши дни, в основном действовали и в древности. Иран — страна контрастов. В небольших горных долинах можно встретить яблони и персиковые деревья, а неподалеку, в оазисах центральных пустынь, растут финиковые пальмы и цитрусовые. Глиняная стена может отделять унылые голые пески и камни от прекрасного благоухающего сада. И та же глиняная стена может отделять угрюмого, исхлестанного всеми ветрами погонщика верблюдов от изнеженного и обходительного хозяина этого райского уголка.

Notes:

Полибий, История, X, 28.

Народы уходят, народы остаются

Что представляет собой народ Ирана в наши дни и каким он был в прошлом? Люди различаются прежде всего по языку. Человека учат с помощью языка, и с помощью языка он может выразить себя. Если вспомнить, что при раскопках Мохенджо-Даро, очень древнего города доарийского времени в долине нижнего Инда, были обнаружены черепа брахи-, мезо- и долихоцефалов, живших примерно 5 тыс. лет назад, то вряд ли окажутся состоятельными все попытки дифференцировать расы на территории Ирана, по крайней мере в историческое время. Мы отнюдь не хотим перечеркнуть результаты работы антропологов, но применительно к нашим задачам для Ирана вполне достаточно пользоваться основными определениями рас — монголоиды, негроиды и кавказоиды, последние с несколькими подразделениями. Монголоидные и негроидные народы появились в Иране в основном уже в исламское время: первые — тюрки и монголы, вторые — главным образом рабы, доставлявшиеся из Африки через Аравию. Наличие негритосов в прибрежных районах Южной Персии может, по-видимому, указывать на существование некогда аборигенов, связанных с негритосами Африки, Ост-Индии или Полинезии. В целом население Ирана можно отнести к кавказской расе; здесь представлены все три ее подгруппы — северная, альпийская и средиземноморская, с преобладанием альпийской, или «круглоголовой», которая, в свою очередь, делится на арменоидов и ираноидов (последние выделяются некоторыми антропологами в иранскую или скифскую субрасу). Неоднократно археологи и антропологи предпринимали попытки связать ту или иную расовую группу с миграцией определенного народа, но к первому тысячелетию до н. э. (а возможно, и гораздо раньше) все эти народы в расовом отношении были уже смешанными. Учитывая это, нам придется обратиться к рассмотрению языковых групп, а также различных хозяйственных укладов пастушеских и земледельческих племен и народов.

При исследовании истории древнего Ирана оказывается весьма полезным провести сравнение с жизнью страны в раннеисламский период, предшествующий нашествиям тюрок. Для этого периода мы располагаем значительным количеством источников, которые могут помочь восстановить и облик доисламского Ирана. Эти источники позволяют заключить, что области Ирана, населенные кочевниками в сравнительно недалеком прошлом, были заняты кочевниками и в древности. Правда, в некоторых районах городского и оседлого населения, по-видимому, раньше было гораздо больше, чем сейчас, но можно наблюдать и обратное, так что в целом это не нарушает общего вывода, сделанного нами. В древности, как и в настоящее время, существовали районы с настолько высоким уровнем оседлости, что их следовало бы назвать «центрами политической власти», в которых могли возникать более или менее независимые государства. Тот факт, что они существовали и в древности, свидетельствует о силе традиций, устойчивом характере влияния географической среды, а также других условий, из совокупности которых складывается определенное единство.

Начнем с юго-запада. Здесь раскинулась равнина Хузистана, где в древности господствовали эламиты. Хотя, строго говоря, Хузистан является продолжением, выходом на восток Месопотамской равнины, но, с точки зрения исторических событий, поскольку Хузистан действительно образовывал выход на восток и давал возможность легко попадать на плато, он был тесно связан с нагорьем. Эти связи восходят еще к «доисторическим» временам, когда эламиты проникли в провинцию Фарс. Река Карун с ее притоками позволяла заниматься земледелием, и потому Хузистан очень рано стал центром цивилизации и районом формирования государства.

Жители Фарса, Персиды античных авторов, страны равнин и долин, в основном идущих в направлении с северо-запада на юго-восток, могли угрожать соседним областям, как это не раз бывало, когда они объединялись под властью воинственных правителей. Этим правителям приходилось, конечно, прилагать немало усилий, чтобы добиться единовластия в Фарсе, но зато, став полновластными хозяевами области, они получали возможность распоряжаться мощными людскими ресурсами и богатствами плодородных земель и пастбищ. Естественно, что со времен Ахеменидов Фарс оставался в памяти народа «сердцем Персии».

Однако по географическим условиям настоящим сердцем Персии является область современных городов Хамадана — Тегерана — Исфахана, соответствующая примерно древней Мидии. Эти города лежат внутри чаши плато, так что связи между ними осуществляются легче, чем в других местах. Стратегически, соответственно, этот район был всегда более открыт для завоевателей, и, кроме того, через Мидию проходил торговый путь «восток — запад». Жизнь земледельцев на внутренних склонах гор Загроса или Эльбурса не очень сложна; широкие равнины, спускающиеся к соленым пустыням в центре чаши плато, служили превосходными пастбищами для лошадей и скота. Но этот район не имел такого единства традиций, как Фарс, и в значительно меньшей степени, чем Фарс, мог стать базой для возникновения централизованного государственного объединения, распространявшего свою власть на соседние области.

Область вокруг озера Урмия, центр Иранского Азербайджана, располагала, по-видимому, наиболее благоприятными условиями для жизни на плато. Плотность населения здесь всегда была большей, чем в других районах, жители этой области уже с древности играли важную роль в жизни страны. Но Азербайджан лежал на торговых путях, проходивших через Кавказ, по его территории шел и путь «восток—запад», который вел к Черному морю. По этим дорогам двигались армии, по ним шли и переселяющиеся племена, что препятствовало установлению политического единства. В древности, как и сейчас, эта область, как мы увидим ниже, не была полностью «иранской» землей.

Обширную восточную провинцию, известную в мусульманское время под именем Хорасан, лучше всего разделить на три области — центральную со столицей Гератом на реке Герируд, восточную, или Бактрию, с главным городом Балхом (современный Мазар-и Шариф), и западную, протянувшуюся от Каспийских Ворот (к востоку от современного Тегерана) на восток, до Мешхеда, нынешней столицы провинции Хорасан. Эта огромная территория, «земля востока», как гласит ее имя, была всегда открыта для нашествий из Средней Азии. Бактрия, или, как называют ее сейчас афганцы, Туркестанская равнина, черпала свое богатство с земель, орошаемых Оксом (Амударья), и была основным культурным центром обширного района, опоясанного горными хребтами на севере, востоке и юге. Следует различать Северную Бактрию, лежащую к северу от Амударьи, и Южную Бактрию. Через горные перевалы шли из Бактрии торговые пути — на юг, в Индию, на восток, в Китай, и на север, в Среднюю Азию; через Бактрию эти торговые пути шли и на запад, в сторону собственно Персии. Важный стратегический узел, Бактрия была в то же время богатым краем, и ее людскими ресурсами нередко пользовались основатели новых государств.

Герат, лежащий в плодородной долине Терируда, еще в большей степени был стыком дорог, ведущих во все стороны света. С известным правом Герат можно назвать самым крайним восточным пределом распространения иранцев, ибо в древности к востоку от Герата, за суровыми хребтами Гиндукуша, на территории современных районов Кабула, Газни и Кандахара жили народы, которых правильнее всего именовать индоиранцами, хотя иранский элемент у них и был преобладающим.

Западный Хорасан с несколькими столицами, от Гекатомпила на западе до Нишапура на востоке, был как бы большой проезжей дорогой и потому не мог сохранить традиций единства, как это было в Фарсе. Он и в самом деле служил мостом, соединявшим Восточный Иран с Западным. Именно через этот мост проходили народы, чаще всего двигавшиеся на запад. Не было никаких мощных факторов, ни географических, ни исторических, которые бы властно диктовали необходимость объединения для населения этой части Хорасана, и, поскольку кочевники проходили через эту область для того, чтобы основать свои империи на западе, правителями Хорасана наиболее часто становились выходцы из Западного Ирана.

Следует упомянуть и другие населенные центры, хотя они и не играли столь значительной роли в истории страны, как отмеченные выше. В Средней Азии оазисы Мерва, Бухары, Самарканда и Ферганская долина были весьма важными торговыми и стратегическими пунктами на «Шелковом пути» в Китай. На юге Сеистан, область, лежащая вокруг озера Хамун и по реке Гильменд, давал возможность оседлому населению обрабатывать плодородную равнину, отдаленную от гор. Далее к востоку, в предгорных районах верховьев Гильменда и его притоков, на территории современной Кандахарской провинции, древней Харахувати (или Арахосии, как называли ее греки), земля также была достаточно плодородной, чтобы прокормить многочисленное оседлое население.

Наконец, жители низменности, лежащей на южном побережье Каспийского моря, благодаря обособленности от плато сохранили некоторое единство традиций. Несмотря на столкновения и нашествия, обе стороны, джунгли и плато, оставались как бы изолированными мирами.

Из сказанного выше можно заключить, что основная черта оседлой жизни в Иране — ее оазисный характер и относительно слабая связь с окружающим миром. На протяжении всей истории персы жили в домах, окруженных высокими стенами, и стремились сохранить замкнутый мир своих семей. Это же стремление можно проследить и в масштабе племени, даже целой области (или географического региона). Индивидуализм персов, порой яростно защищаемый, и отсутствие единства в стране, столь разнообразной по своим ландшафтам, весьма характерны для истории страны на протяжении веков. Так, представляется вероятным, что неудача попытки покойного Реза-шаха перевести на оседлый образ жизни иранских кочевников может скорее всего объясняться тем, что Реза-шах оказался не в состоянии справиться с духом рода или племени, еще живым у кочевого населения — иначе племена не смогли бы сохраниться. Стороннему наблюдателю может показаться, что оседлый народ с его сильной привязанностью к семейным институтам недалеко ушел в этом отношении от сородичей, для которых главное — сознание принадлежности к своему племени. Не является ли это важной причиной падения эфемерных восточных государств, основанных могущественными вождями, которые сумели добиться беспредельной преданности от своих подданных, но наследники которых оказались неспособными укрепить эти связи? Не все племена Ирана — кочевые, часть их перешла к оседлости, но чувство принадлежности к племени сохранялось и после изменения их образа жизни.

Оазисы Ирана отделены друг от друга большими необжитыми пространствами. Некоторые участки этих земель могли бы возделать и оросить крестьяне, но большая их часть слишком засушлива, а воды в этих районах так мало, что земледелие невозможно. Здесь могут жить лишь кочевники, переходя с места на место и меняя, в зависимости от времени года, пастбища для своих стад. Через всю историю Ирана, как можно судить уже по самым ранним письменным источникам, проходит конфликт между кочевой степью и оседлостью. Эта проблема остается актуальной и для современной Персии, так было и 3 тыс. лет назад, когда существовали в основном те же обширные области пастушеского скотоводства, что и сейчас. Горы южного Загроса вновь и вновь пересекают племена бахтиаров и луров. Курды, живущие к северу от них и сохранившие племенную организацию, перешли в большинстве к оседлости, тогда как на юге кочевники-тюрки — кашкайцы, афшары и другие,— по-видимому, лишь сменили ираноязычные кочевые племена. Далее к югу и на восток, до реки Инд, обитают племена белуджей, в основном кочевые, пришедшие на эти территории с северо-запада после XI в. н. э. и вытеснившие племена брахуи или других кочевников неарийского происхождения. Районы современной афгано-пакистанской границы в древности были заняты, вероятно, в основном теми же кочевыми племенами, которых мы сегодня находим среди кочевников-патанов, носителей афганских диалектов паштб и пахтб. Однако две тысячи лет назад индо-иранское население, ныне сохранившееся только высоко в горах, в современном Нуристане, Читрале, Свате и еще в нескольких местностях, должно было занимать и территории к югу от реки Кабул и к западу от Бамиана.

Степи Средней Азии всегда служили приютом для кочевников, сначала для скифов-иранцев, позднее для тюркских племен, так что оседлое население Хорасана постоянно находилось под угрозой опустошительных набегов всадников с севера. Если задуматься над тем, почему тюрки, пройдя через весь Иран на пути из Средней Азии в Анатолию, не смогли превратить Хорасан в тюркскую область, то приходится предположить, что оазисы Хорасана, населенные персами, закрыли свои ворота и, защищенные толстыми стенами, вынудили кочевников следовать на запад. Оседлые сельские поселения и городская жизнь в Иране не могли возникнуть недавно, они должны были существовать с глубокой древности. Но несомненно и то, что сами иранцы были некогда кочевниками, пришедшими на плато, где ранее жил оседло другой народ.

Этнографы утверждают, что пастушеское скотоводство является сравнительно высокоразвитой формой хозяйства, возникающей позже, чем оседлое земледельческое общество, которое, в свою очередь, пришло на смену этапу охотничьих племен. Если принять эту схему, то следует предположить, что предки индийцев и иранцев перешли к пастушескому скотоводству после того, как они познакомились с земледелием на территории своей прародины. По мере продвижения на юг они подчиняли оседлое население, у которого они вновь учились обрабатывать землю, но уже гораздо более совершенными методами. На индийском субконтиненте и на Иранском плато пришельцы были ассимилированы местным населением, но передали завоеванным народам свои языки и обычаи. Традиции мигрирующего пастушеского народа надолго сохранились на его новой родине, в среде, сходной, вероятно, с той, в которой очутились перешедшие к оседлости арабы, с их ностальгией и печальными воспоминаниями о жизни бедуинов в пустыне, «настоящих арабов». Об этом полезно помнить, когда читаешь древние иранские или индийские религиозные тексты, — их содержание навеяно жизнью раннего пастушеского общества, а не культурой оседлого населения. Но о пастухах-скотоводах мы узнаём впервые от оседлых народов, поскольку только у них были необходимые стабильность, время и желание вести записи событий и религиозных гимнов, — передававшихся из уст в уста кочевниками. Фиксируя эти гимны и песни воинских отрядов, писцы из среды оседлого населения обычно видоизменяли их, подгоняя под определенные литературные каноны. Поэтому до нас дошли своего рода интерпретации оригиналов. На протяжении тысячелетий степь и оседлость сосуществовали в Иране, плохо зная и понимая друг друга.

Наш анализ древнейшей истории Ирана должен быть в известной мере обусловлен этими общими положениями; нас подстерегает порой опасность, опираясь на малочисленные и отрывочные сведения, прийти к ошибочным выводам. Но без догадок и гипотез обойтись нельзя, если, руководствуясь критериями общего характера, попытаться упорядочить большинство имеющихся фактов, сохраняя при этом предельную простоту изложения. Так поступают естествоиспытатели. Попытаемся и мы следовать этим правилам, реконструируя наследие Ирана.

Глава II. Иранские традиции


Общеарийский фон

Представим себе, что все свидетельства существования Рима — сочинения его историков, латинский язык, археологические памятники, упоминания в текстах на позднейших языках — все это исчезло, а единственным источником для реконструкции латинского языка остается семья, именуемая романскими языками, известными только в их современных формах. Смог бы кто-либо в этом случае доказать, что первоначальной родиной романских языков была небольшая область на западе центральной Италии? В какой мере праязык, реконструированный по данным румынского, французского, итальянского, испанского и португальского, был бы похож на латинский? Трудности восстановления предполагаемого индоевропейского языка-основы еще более значительны, чем в случае, выдуманном нами. Но именно с ними и приходится иметь дело лингвистам. Правила фонетических изменений многократно были сформулированы, уточнены и расчленены до такой же степени, как это имеет место в естественных науках, и если, в соответствии с английской поговоркой, доказательство существования пудинга состоит в том, что его можно съесть, то в индоевропейском сравнительном языкознании мы имеем систему, которая и в самом деле способна функционировать благодаря своим общим предпосылкам и специальным методам. Не раз открытие не известных ранее языков (подобно индоевропейскому хеттскому) бросало вызов этой науке, но она неизменно успешно справлялась с интерпретацией фактов, казавшихся поначалу отклонениями от постулируемых типов, и, таким образом, доказывала надежность применяемых методов. Благодаря этим успехам другие дисциплины, такие, как история искусства или сравнительное изучение религий, обращаются к индоевропейскому языкознанию как к возможному наставнику в разработке методов исследования. Успехи сравнительного языкознания можно сопоставить с постепенным и неуклонным (вспомним о некоторых тенденциях XIX в.) современным прогрессом естественных наук в постижении окружающего нас мира.

Итак, основой для изучения дописьменной истории Ирана должно служить сравнительное языкознание вместе с другими гуманитарными науками, учитывающими рекомендации, которые следуют из изучения истории языка. Чтобы представить себе отца семьи языков (арийской, или индоиранской), приходится не только обращаться к известным нам прямым его потомкам (древнеиндийский, авестийский и древнеперсидский), но и интересоваться его племянниками (праславянский, прагерманский и т. д.) ради того, чтобы узнать, как выглядел их общий дедушка (индоевропейский праязык), что, в свою очередь, помогает нам в восстановлении облика всех детей и внуков. Несомненно, что мы имеем право предположить такое соотношение родства, но следует при этом учитывать, что определение отцовства — дело не простое и часто вызывает споры. Доказывалось даже, что можно обойтись и без реконструкции общеарийского языка, установив отношение авестийского, древнеперсидского и древнеиндийского языков к общеиндоевропейскому. Но такого рода проблемы лежат за рамками данной книги.

Индоевропейский праязык, искусственно воссозданный языковедами, — не более чем сумма общих черт, присущих его потомкам — детям и внукам. Его можно расценивать как инструмент, позволяющий наиболее адекватно объяснить расхождения, проявляющиеся во всех языках индоевропейской семьи. Родство в этой семье (и степень родства между разными языками) выявляется из сопоставления современных живых и древних письменных языков, имеющих общие особенности в лексике и грамматике. Иными словами, включение языков в состав семьи и их взаиморасположение определяются соответствием известным «законам» морфологического и фонетического развития. Фонетические изменения являются ведущими для классификации языков. Некоторые языки, разумеется, претерпели большие изменения в своем фонетическом составе или грамматическом строе (или какой-то их области), нежели другие, что затрудняет установление четких границ внутри семьи с точки зрения типов языкового развития. Нужно помнить, что «фонетические законы и законы исторической морфологии сами по себе не в силах объяснить какое-либо явление; они лишь формулируют постоянные условия, которые определяют процессы языкового развития» 1. Несмотря на многие предостережения относительно возможных границ применения методов сравнительного языкознания, несмотря на гипотетический характер индоевропейского праязыка, на котором говорил неизвестный народ, причем для него постулируется социальное, религиозное, равно как и языковое единообразие,— несмотря на все это, мы, faute de mieux, должны возводить здание, основываясь на индоевропейской теории. Прежде чем перейти к характеристике цивилизации индоевропейцев, особенно их религии, необходимо сказать несколько слов относительно диалектного членения индоевропейского праязыка.

При изучении диалектов любого современного языка легко заметить, что область распространения какого-либо фонетического изменения, специфического для диалектной лексики слова или определенной синтаксической конструкции, обычно не совпадает с ареалами других фонетических изменений и т. д. Если попытаться наложить друг на друга изоглоссы, характеризующие области распространения этих явлений в диалектах данного языка, то картина будет чрезвычайно сложной. Если применить этот же метод к индоевропейским языкам, чтобы установить их отношение к праязыку, то результаты будут еще менее ясными. Так, греческий, армянский и индоиранский объединяются наличием некоторых общих черт, например аугмента в ряде форм прошедшего времени, и противостоят по этому признаку другим индоевропейским языкам. Славянский, балтийский и албанский сохраняют изначальное е, которое в индоиранском отразилось как а. Имеется довольно много соответствий такого рода между различными группами индоевропейской семьи. Можно поэтому провести множество изоглосс, и они будут пересекаться бесконечное число раз. Не следует, однако, отчаиваться и прекращать дальнейшие попытки уточнения классификации индоевропейских языков. Известные уже факты позволили набросать схему диалектного членения внутри праиндоевропейского языка в период, предшествовавший расселению его носителей. Быть может, здесь следует избегать слова «диалект» и говорить лишь об определенных тенденциях к инновациям или изменениям, действовавших в пределах данной группы и отличных от тенденций развития, свойственных другой группе. Вряд ли можно утверждать, что уже праязык делился на диалекты centum и satem, выделяемые на основе фонетических «законов» изменения индоевропейских палатальных велярных согласных. Эта проблема выходит за рамки нашего изложения, однако чисто лингвистические процессы формирования таких общностей, как балто-славянская или индоиранская, в основном выяснены. Прежде чем обратиться к индоиранцам, следует, однако, рассмотреть некоторые вопросы, касающиеся характера общества и религии индоевропейцев еще до их расселения.

Некоторые ученые, отправляясь от реконструированного праязыка, пытались восстановить облик материальной культуры, семьи, общества и даже религиозных верований индоевропейцев. Представление об общности языка, естественно, приводит к представлению об общности социальной и религиозной. О материальной культуре индоевропейцев написано так много, что вряд ли мы вправе здесь заниматься рассмотрением сложных и запутанных проблем, связанных с этим предметом. Можно предполагать, что индоевропейцы до их расселения были на пороге века металлов — об этом свидетельствует индоевропейское *aios «металл», восстанавливаемое, хотя и с не вполне ясным значением, по таким отражениям, как латинское aes «бронза, медь», санскритское ayas «железо» (позднейшее значение) и др. 2. Вероятно, что индоевропейцы одомашнили лошадь (индоевроп. *ekuos) и что им было известно земледелие (индоевроп. корень *аг «пахать») 3. Но дальше этих наблюдений мы не вправе идти.

Еще труднее восстановить социальную организацию индоевропейцев. Они, по-видимому, были знакомы с лесами, как и со степью. Можно искать параллели среди современных народов с примитивной цивилизацией, среди кочевников, представителей других языковых семей, однако следует быть очень осторожным в интерпретации явлений, внешне сходных, ибо это лишь параллели, не более. Так, например, может показаться весьма плодотворным сравнение алтайских (тюрко-монгольских) народов с индоевропейцами, поскольку первые пришли в степи из лесов Сибири, стали кочевниками и, как и индоевропейцы, вторглись на Ближний Восток. Но хотя алтайские народы расселились в сравнительно позднее время, о первых этапах развития алтайского общества данных далеко не достаточно, так что параллели проводить трудно. Судя по тому, что мы знаем об индоиранцах, дорийцах в Греции и о вторжении индоевропейцев в другие районы, можно предположить, что они были весьма воинственными. Подобно тюркам и большинству мигрирующих народов, они имели, по-видимому, крепкую, хорошо слаженную организацию, но из этого нельзя делать других выводов. Их семья скорее всего была патриархальной; основной ячейкой общества служила, вероятно, большая семья, «большой дом» (индоевр. *ueik, *uoikos). Сравнение литовского veszpats «господин», санскритского vispati «глава рода» с латинским vicus «деревня» дает не очень много для суждения об индоевропейском обществе. Можно предполагать, что это общество было тесно связано с религией, к которой нам и следует теперь обратиться.

Религия древних индоевропейцев привлекает к себе в последнее время пристальное внимание ученых, споры в этой области не затихают. Теория Макса Мюллера и его школы, согласно которой за мифами и религией индоевропейцев скрываются небесные явления, ныне отвергается, хотя многие из идей этой школы, в несколько измененной форме, продолжают иметь распространение. Краткие замечания А. Мейе, предостерегавшего об опасности использования весьма неясных намеков, ведущих к фантастическим построениям, показали ограниченный характер выводов, которых можно достичь методами сравнительной филологии; эти замечания и сейчас остаются классическим примером рационального подхода к проблеме 4. В индоевропейском для обозначения бога или божества употреблялось слово *deiwos, первоначально связанное, вероятно, с представлением о светлом, сияющем небесном божестве. Мы не можем здесь входить в рассмотрение вопроса об «отце неба», латинском Юпитере, dyau§ pitd в санскрите, а также о словах со значением «день» (лат. dies и т. д.). Достаточно сказать, что индоевропейцы обожествляли небо, солнце и многие другие космические и природные явления, причем божества, по-видимому, обозначались так же, как и сами явления, так что соответствующие слова имели два значения, общее и специальное. Так, в древнеславянском бог Перун был божеством грома, для обозначения грома как явления природы выступало слово того же корня, представленное, например, в современном польском в форме piorun; еще более показателен литовский, где Perkunas — «божество грома», perkunas — «гром». Но индоевропейцы обожествляли, вероятно, и некоторые социальные представления — на это указывает индоиранское mitra «договор» и Mitra «бог договора» (толкование, выдвинутое А. Мейе и поддержанное П. Тиме и другими). Можно, таким образом, сказать, что бог для индоевропейцев был феноменом, природным или социальным, равно как и магической силой, связанной с его наименованием. Мы не находим общеиндоевропейских слов для обозначения культа, жреца и жертвоприношения, что может указывать на существование особого культа у каждого индоевропейского племени или группы. Возможно, что сходным развитием религиозных представлений следует объяснять положение друидов у кельтов и брахманов в Индии, равно как и религиозную терминологию индоиранцев и италокельтов, но все это относится к числу общих и неясных гипотез, которые не могут подвести нас к пониманию особенностей религии древнейших индоевропейцев 5. Мейе очень хорошо сказал об этом, заметив, что история религий в большей мере, чем любая другая история, нуждается в текстах, написанных на языке изучаемого народа, — отсутствие таких памятников прежде всего затрудняет исследование религии индоевропейцев 6.

Новые перспективы для поисков и дискуссий в области индоевропейского фольклора и религии были открыты школой Жоржа Дюмезиля. Основное положение Дюмезиля можно в наиболее общем виде определить как новый подход к старым религиям. Главное внимание следует уделять идеологии и духу религий древности, а не их ритуалу и внешней форме. Согласно Дюмезилю, идеология религии обнаруживается в теологии, мифологии, священном писании и жреческой организации. Если индоевропейцы до расселения объединялись общностью языка, то они должны были иметь и общую идеологию.

Дюмезиль обнаружил, что для древней Индии, Ирана, да и для других областей была характерна «идеология» трехчленного деления общества, параллельная трехчленной классификации богов. Дальнейшие исследования привели его к заключению о том, что эта идеология лежит в основе религиозных верований всех индоевропейских дочерних народов и представлена только у них. Внутри трехчленного деления обнаруживается и дихотомия, которая также должна быть отнесена к основным концепциям идеологии индоевропейцев. Три члена идеологической системы могут быть охарактеризованы как наделенные и космическими, и социальными «функциями». Господствующим является первый член — представление о верховной власти, которое выступает в двух аспектах, юридическом и магическом (дихотомия внутри тройного деления) . У арийцев, позднее у индийцев, Митра и Варуна символизируют соответственно юридический и магический аспекты первой функции, область деятельности жрецов. Вторая функция — дух войны и насилие — поле действий воинов и бога Индры, тогда как третья функция — плодородие и изобилие — находится в ведении производителей, земледельцев. Таковы, коротко, основные положения теории Дюмезиля, если не касаться многочисленных ответвлений от нее и частных выводов, следующих из приведенных выше положений 7.

Можно приветствовать оживление интереса к изучению религии индоевропейцев, которое в какой-то степени возникло как результат споров вокруг теории Дюмезиля. Можно испытывать признательность к этому исследователю за его настойчивые попытки усмотреть какой-то порядок или систему в представлениях, ранее определявшихся очень мало говорящими общими понятиями — такими, как «примитивные верования» или «почитание природы». Влияние теории Дюмезиля проявилось и в вызванных ею исследованиях по сравнительной фольклористике и мифологии, в том числе весьма важных и интересных 8. В иранистике взглядам Дюмезиля последовал ряд ученых, стремившихся пролить новый свет на различные аспекты зороастрийской религии 9. Противники Дюмезиля критикуют его построения и методы, особенно нападая на широкое понимание его тезиса о том, что «дихотомия в трехчленном делении» пронизывает все стороны общества, религии и культуры дочерних индоевропейских народов. Если быть последовательным, замечают оппоненты, то пришлось бы объяснять политические воззрения, искусство и, конечно, все религиозные верования христианских народов с помощью представления о троице, столь характерного для христианства. Необходимо подчеркнуть, что в письменных или иных источниках не существует прямых доказательств справедливости теории Дюмезиля; есть лишь его умозаключения. Но, как это бывает при обращении в новую веру, страстность одерживает верх; Дюмезилю удалось убедить ряд ученых в том, что «индоевропейское трехчленное деление является сегодня» фактом, отрицать который так же нелепо, как, например, не принимать соответствия между латинским тех, санскритским rajan и ирландским ri» 10. Другие исследователи предпочитают пока не соглашаться с этим, как не соглашались они с И. Хертелем, который в свое время пытался найти огонь в основе всех верований арийцев 11. Предостережение Мейе, о котором нам пришлось вспомнить выше, и сейчас может быть лучшим путеводителем в лабиринте трудных и даже запутанных проблем, и, напомнив еще раз о нем, мы можем расстаться с древнейшими индоевропейцами.

Гораздо больше ясности в вопросах, связанных с индоиранцами, или арийцами. Не вызывает сомнений ближайшее родство индийских и иранских языков, видимо более тесное, чем любых двух других индоевропейских семей. Индоиранская общность восстанавливается не только на основе сходства словаря и грамматики; общее происхождение имеют и многие религиозные и социальные представления. Не следует забывать, что оба народа употребляли слово «арья» как самоназвание. Мы можем реконструировать общеарийский язык и вывести из него, хотя все еще гипотетически, праиндийский и праиранский. От праиндийского происходит язык Вед и другие древние индийские диалекты; к праиранскому восходит язык Авесты (представленный двумя диалектами — Гат и «Младшей Авесты»), а также древнеперсидский, засвидетельствованный в надписях ахеменидских царей. Если отвлечься от археологических материалов, которые можно отнести к ариям, то единственные известные фактические свидетельства о них содержатся в клинописных источниках. Впервые мы узнаем об ариях на Ближнем Востоке.

Очевидно, что арийцы проникли на территорию месопотамского культурного ареала из горных районов, лежащих к востоку. Неясно, пришли ли они на Иранское плато с севера, через Кавказ, или из Средней Азии, — они могли двигаться обоими путями, но более вероятен последний. По клинописным источникам можно заключить, что отряды арийцев впервые появились в Месопотамии в период больших передвижений народов, наступивший в XVII в. до н. э., после смерти Хаммурапи. К этому времени относится и экспансия хурритов — народа, лингвистические и этнические связи которого остаются во многом неясными; несомненно лишь, что они не были индоевропейцами 12. Хурриты основали сильную державу, называвшуюся Митанни, и именно в среде Митанни встречается наибольшее количество арийских имен собственных и других слов 13. Многие имена правителей Митанни, засвидетельствованные в письмах, из Эль-Амарны и в хеттских документах, могут быть истолкованы как арийские, хотя их этимологии по большей части остаются неясными, поскольку существует возможность нескольких чтений или интерпретаций. В знаменитом договоре, кото-

пропущена страница

диалектах и в пашто. Таким образом, aika- и Varuna могут рассматриваться как реальные арийские, возможно диалектные, формы, характерные для данного периода, и мы вправе заключить, что они отражают скорее речь отрядов арийских воинов, нежели индийцев (индоариев). Эти отряды, предшественники более поздней, главной волны движения арийцев, в середине второго тысячелетия до н. э. основали несколько государств на Ближнем Востоке. Вероятно, что другие отряды в этот же период наводнили Индию. Предположения такого рода базируются на признании «арийской» гипотезы, которая, как уже отмечалось, не раз подвергалась критике.

Ранние арийские пришельцы были ассимилированы местным населением Западного Ирана и Месопотамии, так что только позднее, после прибытия сюда иранцев, можно говорить об «иранизации» страны, носящей их имя. Керамика и другие предметы, обнаруживаемые археологами, мало помогают при реконструкции картины вторжения иранцев, так как весьма трудно (если вообще возможно) доказать, что данный слой раскапываемых поселений на плато связан именно с приходом иранцев и что данные предметы характеризуют их материальную культуру. В качестве основных источников для этого периода мы должны пользоваться Авестой и Ведами соседней Индии. По ним, с помощью аналогий и умозаключений, можно восстановить (хотя порой весьма приближенно) некоторые характерные черты жизни древних иранцев 14. Для решения этой задачи, особенно для установления критериев оценки имеющихся данных, полезно привлечь общую историю религии и этнографию.

Но прежде чем перейти к иранцам, непосредственно интересующим нас, нелишне сделать несколько замечаний относительно арийцев — не разделившихся еще гипотетических индоиранцев. Естественно предположить, что арийцы вели кочевой образ жизни или, точнее, что они были скотоводами, которые имели представление и о земледелии. Забота о скоте, несомненно, определяла все их действия, ибо скот был в такой же мере основой существования для арийцев, как верблюд для арабов. В Гатах и в Ведах скот — важнейший источник питания и в тоже время главное мерило богатства; большое место он занимает и в религиозных представлениях. Арийцы были знакомы с металлами, но применяли их очень редко. Конь и боевая колесница, как свидетельствуют Веды, играли важную роль в военном деле. Земледелие было известно индоиранцам еще в период, предшествовавший их отделению от других индоевропейцев; злаковые и иные возделываемые растения входили в состав их пищевых ресурсов 15. Важнейшей ячейкой социальной организации, как это обычно для пастухов-кочевников, был клан (ср. авест. zantu «племя», санскр. jdnafi «род. племя» и jantti «творение», лат. genus). Более крупные единицы, такие, как народ, нация или раса, вряд ли имели какое-либо практическое значение, хотя представления о них и могли существовать в зародыше. Пастушеские и кочевые народы и сейчас, как и в прошлом, на протяжении всей истории, характеризуются отсутствием четко выделившихся сословий или каст; образ их жизни плохо совместим со строгой специализацией, а потому нельзя считать доказанным деление арийцев (внутри клана?) на три группы — ведающих религиозными делами, большую группу воинов и наиболее многочисленную группу скотоводов, включающую в себя, по существу, весь простой народ. И в этом случае могли существовать представления о возможности такого деления, однако практическое влияние их на структуру общества остается неизвестным 16.

Религия арийцев также является предметом споров. Если предположить, что индоевропейцы первоначально обожествляли силы природы, то арийцы, очевидно, находились уже на пороге перемен, приведших к тому, что старые природные божества типа *dy’aus 17 отступили перед более персонифицированными богами, такими, как ведический Индра. Считается общепризнанным, что религия арийцев, если ее вообще можно реконструировать по довольно поздним текстам, лучше всего отражена в Ведах. В Индии и в более позднее время мы находим некоторых «арийцев», которые не следовали ведической религии; есть основания полагать, что и до разделения на индийцев и иранцев существовали различные арийские верования 18. Можно заметить попутно, что старая языческая религия существовала у шведов в XI в. бок о бок с христианством, причем рациональное объяснение отсутствия конфликтов между ними заключается в том, что христианство было нетерпимым в делах веры, но снисходительным к иным традициям и обрядам, тогда как язычники не исключали из своих рядов исповедующего христианство, если только он продолжал исполнять языческие обряды 19. Внешними проявлениями религии арийцев, доступными наблюдению, были культ, брачные запреты (табу), обряды очищения и т. п. Поклонялись силам природы, причем, вероятно, существовали различные формы поклонения: частьарийцев придерживалась генотеизма (представление о существовании одного бога, не сопровождаемое утверждением о том, что он — единственный бог), тогда как другие были политеистами. Но постепенно эти формы верований отходили у арийцев в прошлое, изменились и космологические, и этические представления. Персонификацию божеств, зачатки которой существовали еще у древнейших индоевропейцев, можно рассматривать как небесное отражение условий жизни и земных устремлений арийцев. Здесь позволительно высказать несколько соображений.Некоторые боги, особенно те, которые известны как Адитья (Adityah) в Ведах, могут быть поняты как олицетворения понятий, выраженных в их названиях. Бог Митра, как мы уже видели, является персонификацией mitra «договора», Арьяман олицетворяет агуатап «радушие, гостеприимство», Варуна — varuna «правдивая речь, клятва»; всё это абстрактные представления, превращенные в конкретные божества, гении-хранители этих представлений, столь важных для функционирования вселенной 20. Далеко позади остались примитивные верования в силы природы; теперь мы оказываемся в кругу идей, связанных с психологией человека, с поистине непреодолимым вниманием к человеку, его поступкам, его отношениям к другим людям и к самому себе. Мы вправе предположить, что некоторые общеиндоевропейские эсхатологические представления и мифы, призванные объяснить их, были переработаны или развиты в период, когда арии осели среди народов Индии и Западного Ирана, обладавших более высокой цивилизацией. Проблемы происхождения мифов, таких, как миф о всемирном потопе, и возникновения индоевропейских эпических сказаний принадлежат к числу сложных и запутанных, и рассмотрение их завело бы нас слишком далеко. Мы должны, однако, заглянуть в тексты, происходящие с территории Индии, чтобы лучше представить себе религию арийцев.

Гимны Ригведы сопровождали прежде всего жертвоприношения, их обращали к богам при совершении обряда. Гимны исполнялись во время обряда жертвоприношения, или, точнее, в определенные моменты чтения совершались известные священнодействия. Одна из основных причин трудностей в понимании этих гимнов заключается в том, что исполнение их предполагало знание древней мифологии каждым, кто принимал участие в совершении обрядов. Нет никаких данных, которые бы указывали на существование идолов или изображений богов; основная роль в обрядах принадлежала скорее магической силе слова. Нельзя также установить наличие какой-либо иерархии в пантеоне Вед, хотя некоторые боги более заметны, чем другие, или кажутся по текстам более важными. Возможно, что часть арийцев считала определенного бога верховным божеством или даже единственным подлинно сущим. Нельзя забывать, что гимны были записаны лишь позднее брахманами с целью прославить касту брахманов или их воинственных покровителей и что в письменных текстах гимнов действительная обстановка времен создания Ригведы могла предстать в идеализированном виде.

Центральное место в пантеоне Ригведы занимает бог Индра, которого можно охарактеризовать как апофеоз мужа-арийца. Некоторые гимны наполнены экстатическими прославлениями Индры; перевод дает лишь отдаленное представление об этом потоке восхвалений, звучащих гораздо более мощно на языке и в метрике оригинала. Вот, для примера, Ригведа 10. 153, 2—5; 21

Ты, Индра, рожденный от мощи, силы и жизнеспособности. Ты бык,ты воистину бык.Ты, Индра, поразивший Вритру. Ты раздвинул небо. Ты поддержалнебесный свод своей силой.Ты, Индра, несешь в руках своих великолепное сверкающее (?) оружие,оттачивая его своей силой.Ты, Индра, сильнее всех творений. Ты простерся над всеми царствами.

Индра выступает в качестве покровителя военных отрядов арийцев, ведущего их к победе. Если Индра — герой Ригведы, то употребление напитка soma, олицетворения божества Сома, составляет главный ритуал гимнов. Многие строфы Ригведы посвящены приготовлению этого напитка и описанию его качеств. Мы не знаем точно, какое именно растение шло на приготовление напитка, приводившего в состояние опьянения арийцев (его, быть может, следует сравнить с амброзией богов), но несомненно, что soma индийских текстов, haoma Авесты, играл важную роль в ритуале как древних иранцев, так и индийцев.

Арийцы, направившиеся в Индию, на великие равнины Индийского субконтинента, застали там многочисленное оседлое население, жившее в городах, родственников строителей таких городов, как Мохенджо-Даро и Хараппа. Хотя эти враги арийцев изображаются в ведических гимнах как существа злые, не подлежит сомнению, что завоеватели научились очень многому у покоренных dasyu, которых они позднее презирали. Система каст оформилась лишь много позднее, однако мы вправе предполагать, что уже в глубокой древности, еще до вторжения арийцев, Индия была весьма пестрой по этническому составу. Иначе обстояло дело в Иране. Подлинные центры оседлой жизни располагались к западу, в Месопотамии, а на территории плато население было сравнительно немногочисленным. Отряды арийцев в Индии не только сражались с туземным неарийским населением, но и враждовали между собой. Так было, вероятно, и у арийцев, пришедших в Иран, и это должно было привести к смешению различных народов. Подводя итог сказанному, мы можем предполагать, что как среди иранцев, так и у индийцев имели место отклонения от «нормального» арийского общества, причем в большей мере у первых.

Народности горных районов Гиндукуша и Западных Гималаев, представленные в наши дни носителями дардских и кафирских диалектов, нередко выделяются учеными в самостоятельную, третью группу арийцев, параллельную иранцам и индийцам; правильнее, пожалуй, включать их в состав индийской группы. Наши сведения об этих труднодоступных районах остаются очень скудными, и предстоит еще большая работа, прежде чем удастся создать классификацию всех языков и диалектов данного ареала, соответствующую реальным фактам. Совершенно ясно, что исследования в этой области будут иметь огромное значение для любой попытки реконструкции доистории индоиранцев. В горном убежище, о котором идет речь, представлен и неиндоевропейский язык — бурушаски, на котором говорят в горных долинах рек Хунза и Вершикум. Возможно, что это последний остаток языков, занимавший в древности, до появления на арене истории арийцев, обширную территорию. Попытки установить связи бурушаски с кавказскими языками или с языками пиренейских басков весьма интересны, но недоказательны 22.

Можно набросать примерно следующую схему расселения арийцев в период около VII в. до н. з., когда мидяне и персы прибыли в области их окончательного оседания. В Азербайджане и в Западном Иране мидяне и другие пришельцы-иранцы находились в окружении оседлого большинства, носителей неиндоевропейских языков. Это были урарты, маннеи, хурриты и иные народы, связанные, возможно, с палеокавказской или «яфетической» группой, представленной в настоящее время на Кавказе. Неподалеку от иранцев располагались и другие индоевропейцы, прежде всего передовые отряды армян, передвинувшиеся с запада, но, вероятно, также и немногочисленные группы, сохранившиеся со времен более ранних вторжений арийцев. На юге персы и другие иранские переселенцы обнаружили страну, населенную эламитами и родственными им неиндоевропейцами. Далее к востоку жили, по-видимому, дравидийские народы — в Мекране, Сеистане и Синде, потомками их являются современные брахуи 23. Наконец, в горах Гиндукуша находились остатки народов, отступивших сюда под натиском ранних арийских завоевателей Индии. На протяжении столетий эти неиндоевропейцы оттеснялись все дальше и дальше в горные долины — иранцами с запада, индийцами с юга и востока, так что последняя их группа, ныне представленная носителями языка бурушаски, оказалась передвинутой в высокогорные и труднодоступные долины Хунзы. Такова была общая картина в период, когда на сцене появился Зороастр.

Notes:

А. Меillеt, Linguistique historique et linguistique gen§rale Paris 1921, стр. 15.

J. Рокогпу, Indogermanisches etymologisches Worterbuch Bern 1951, стр. 15.

Там же, стр. 62.

A. Meillet, La religion indo-europeenne (в кн.: «Linguistique histori- que et linguistique generale»), стр. 323—334. Выводы, излагаемые ниже, вытекают из основных положений Мейе, большинство которых я разделяю.

J. Vendryes, Correspondence entre l’indo-iranien et l’italo-celtique,— MSLP, t. XX, 1918, стр. 272.

А. Меi11еt, La religion indo-europeenne, стр. 323.

Наиболее четкое изложение теории Дюмезиля можно найти в книге G. Dumezil, L’iddologie tripartite des Indo-Europeens, Bruxelles. 1958.

См., например: S. Wikandег, Germanische und Indo-Iranische Eschatologie,— «Kairos. Zeitschrift fiir Religionswissenschaft», Bd 2, 1960, стр. 8G; его же, Fran Bravalla till Kurukshetra,— «Arkiv for Nordisk Filologi», Bd 75, 1960, стр. 183; A. V. StrSm, Das indogermanische Erbe in den Urzeit- und Endzeitschilderungen des Edda-Liedes Voluspa,— «Akten des X. Intemationalen Kongresses fiir die Geschichte der Religionen», Marburg, 1961.

Например, M. Mole, La structure du premier chapitre du Videvdat,— JA, t. CCXXXIX, fasc. 3, 1951, стр. 283—298; J. D u ch e s n e-G u i 11 e m i n, The Western response to Zoroaster, Oxford, 1958 [см. также: M. Mole, Culte, mythe et cosmologie dans l’lran ancien, Paris, 1963 (Annales du Musee Guimet. Bibliotheque d’etudes, t. LXIX)].

G. Redard, «Kratylos», vol. I, 1956, стр. 144.

J. Hertel, Die Alethodo dor arisrhen Fnrsrhjing, —Indo-Iranische Quellen tmd Forschungen, Beihe f zu

(В настоящее время нет сомнений в том, что хурритский язык находился в очень близком родстве с урартским, см.: И. М. Дьяконов, Языки древней Передней Азии, М., 1967, стр. 113 и сл.]

В хеттских и ассирийских источниках наблюдается смешение наименований, поскольку «хурритский», «Митанни» и другие названия часто употребляются в одних и тех же значениях. GM.: P. Thieme, The «Aryan»- gods of the Mitanni treaties,— JAOS;’ vol. 80, I960, Ьтр. 301—317.

Нас будут интересовать здесь прежде всего данные по истории культуры, которые можно извлечь из источников, а не филологические тонкости толкования текстов или чисто лингвистические проблемы исследования лексики, морфологии или синтаксиса.

Об этом свидетельствуют санскр. kr$i- «обработка земли», авест. кагШ-, а также родственные им слова. Выше мы говорили о том, что арийцы были индоевропейцами, которые стали кочевниками, а затем, обретя новую родину, превратились в оседлых пастухов-земледельцев. Можно предполагать и иной путь: арийцы отделились от индоевропейцев в период, когда индоевропейцы только начали знакомиться с земледелием. Такое предположение позволяет объяснить различия между земледельческой терминологией индоиранских и других индоевропейских языков.

См.: R. N. Frye, Georges Dumezil and the translators of the Avesta,— «Numen», vol. VII, fasc. 2—3, 1960, стр. 161—171.

J. Pоkоrny, Indogermanisches etymologisches Worterbuch, стр. 184.

W. Rau, Statt und Gesellschaft im alten Indien, Wiesbaden, 1957, стр. 17.

Н. Ljungberg, Hur Kristendom korn till Sverige, Stockholm, 1946, стр. 27.

P. Thieme, Mitra and Aryaman, New Haven, 1957 (Transactions of 46 the Connecticut Academy of Arts and Sciences, 41), стр. 59, 61.

Я следую в основном переводу: К- F. G е 1 d n е г, Der Rig-Veda aus dem Sanskrit ins Deutsche iibersetzt und mit einem laufenden Kommentar versehen, III, Cambridge, Massachusetts, 1951 (Harvard Oriental Series, vol. 35), стр. 384; текст по изданию: Die Hymnen des Rigveda, hrsg. von Th. Aufrecht, Т. II, Bonn, 1877, стр. 445. Перевод третьей строки, предложенный Гельднером, несколько «сверхпоэтичен»: «den gleichgewillten (Gegen- stand des) Preises, die Keule»,

Н. Berger, Die Burusaski-Lehnworter in der Zigeunersprache,— IIJ, vol. Ill, № 1, 1959, стр. 17—43. См. также: H. Berger, Mittelmeerische Kulturpflanzennamen aus dem Burusaski,— MSS, 1956, Bd 9, стр. 4—33.

Я не разделяю гипотезы о том, что брахуи являются дравидийской группой, переселившейся из Деккана в Мекран в историческое время.

Зороастр и его проповедь

Жизнь и деятельность Заратуштры, или Зороастра, как именовали его греки, и в наши дни продолжает вызывать споры среди ученых. Приходится признать, что после стольких лет исследований мы все еще не знаем, когда и где он жил, как не знаем и многого, касающегося его учения. Можно попытаться выстроить в ряд свидетельства источников и заключить, что с его именем связана деятельность нескольких лиц или что его нельзя отнести к определенному периоду. Действительно, заслуживающих доверия сведений о пророке и времени его жизни почти нет. Попробуем изложить известные факты, причем постараемся прежде всего привести наиболее достоверные данные с тем, чтобы иметь право сделать некоторые, хотя бы предварительные, выводы.

Почти несомненно, что Заратуштра не является плодом фантазии, а что он действительно существовал. Доводы о том, что его выдумали для того, чтобы было кого противопоставить пророкам других религий, или что Авеста является позднейшей подделкой, совершенно неосновательны, и нам достаточно придерживаться исторических фактов, чтобы отвергнуть эти доводы. Имя, которое носил пророк, также внушает доверие — такое имя вполне могло существовать в древности в одной из областей Ирана. Имя Заратуштра (Zaraftustra) разъясняется лучше всего как «тот, кто ведет верблюдов», хотя предлагались и другие этимологии. Из Авесты мы узнаём о его принадлежности к роду Спитамы (Spitama) и о тесно связанной с ним семье Хайчатаспы (Haicataspa), о его дочери и его друзьях; более поздние среднеперсидские комментарии приводят даже имена его отца и матери. Однако все это не помогает нам восстановить историю жизни Зороастра, особенно время и место его деятельности. Мы должны обратиться прежде всего к Гатам — предположительно речам самого пророка — и к более поздним источникам, привлечь также соображения общего характера и таким образом попытаться найти для Зороастра место в истории и на карте.

У нас нет данных, которые позволили бы точно установить даты жизни Зороастра; можно лишь заключить, что он, скорее всего, жил в период, предшествовавший образованию ахемонидской державы. Если попытаться более точно определить эти даты, то следует обратиться к свидетельствам Гат, греческих авторов и к позднейшей зороастрийской традиции, представленной в двух видах — в пехлевийских книгах и в мусульманских сочинениях. Мы должны постараться согласовать эти источники между собой или, по крайней мере, дать оценку данным, содержащимся в них.

Не подлежит сомнению, что Гаты, «строфы» или «поэмы», прежде чем быть записанными, в течение многих веков сохранялись в памяти. Семнадцать поэм, образующие пять групп и известные под общим названием «Гаты», объединяются сходством метрики и архаичностью диалекта. В языке Гат и «Младшей Авесты» обнаружены некоторые особенности, указывающие на сохранение архаичных черт, в том числе даже и таких, которые утрачены ведическим санскритом 1. Однако из этого вовсе не вытекает, что Гаты старше, чем Ригведа. Достаточно вспомнить, что в кругу алтайских языков современный монгольский во многих отношениях «более архаичен», чем древнетюркский, и что арабский находится в таком же положении сравнительно с древнееврейским.

Греческие авторы мало радуют нас своими сообщениями о Зороастре. Ксанф Лидянин, старейший источник в данной области (V в. до н. э.), относит деятельность Зороастра за 600 (или 6 тыс.) лет до Ксеркса, а сведения других греческих авторов еще более фантастичны 2. Из античных источников можно лишь заключить, что Зороастр жил в глубокой древности, сколько-нибудь точные даты вывести по ним невозможно. Совершенно ясно, что классические авторы не располагали надежной информацией о жизни Зороастра, однако мы должны попытаться объяснить, почему у них не было такой информации. Некоторые источники, отодвигающие Зороастра на несколько тысяч лет, отражают иранское мифическое летосчисление, основанное на определенной эсхатологической доктрине представлении о мировой эре 3. Являются ли эти или другие, явно фантастические, даты жизни Зороастра у греческих авторов результатом того, что персы сознательно вводили их в заблуждение, или же Зороастр был так отдален временем и пространством от западного мира, что о нем знали только легенды? Если персы сообщали грекам заведомо ложные данные, то как могло случиться, что к античным авторам не просочилось никаких сведений, которые бы соответствовали действительному положению дел, и зачем было персам обманывать греков? При ответе на первый вопрос нужно учитывать, что персы вряд ли могли скрыть от греков правильную информацию, и если они пытались так поступать, то это едва ли следует объяснять одним лишь упрямством или желанием освятить имя Зороастра седой древностью. Какой же вывод надлежит тогда сделать из греческих источников? Можно, видимо, полагать, что греки действительно получили информацию от персов, которые сами не знали точных дат Зороастра. Если отправляться от греческих авторов, то 1000 г. до н. э. может показаться несколько более вероятной датой, чем 600 г. до н. э., но это всего лишь, предположение. Необходимо поэтому обратиться к иранским источникам — зороастрийской традиции.

При датировке событий на древнем Ближнем Востоке до Ахеменидов основываются главным образом на списках фараонов Египта. Все, что лежит за пределами культурных ареалов иероглифики и клинописи, вряд ли поддается датировке. Отсюда следует, что древние иранцы, не имевшие своей литературной традиции, могли бы сохранить точные даты Зороастра только в том случае, если бы у них были, подобно евреям, списки генеалогий. Но, по всей вероятности, таких списков не существовало. Мы вправе предположить, что древние иранцы, уже вскоре после смерти Зороастра, не могли вместить его в рамки действительной хронологии, по крайней мере связать его с событиями, происходившими в Месопотамии или даже в Западном Иране. Однако поздняя зороастрийская традиция, которой следуют такие мусульманские авторы, как ал-Бируни, сообщает точную дату Зороастра — 258 лет до Александра Великого 4. Многие исследователи отвергали эту дату, тогда как другие считали ее достоверной 5. Недавно была сделана весьма внушительная попытка доказать точность этой даты, исходя из вполне логичного предположения о том, что последователи Зороастра вели счет лет, отправляясь от какого-то важного события в жизни пророка. Когда прошло 258 лет эры Зороастра, разразилось страшное бедствие — смерть Дария III, последнего Ахеменида, и переход царской власти к Александру Великому. Это произошло в 330 г. до н. э., и таким образом мы получаем 588 г. до н. э. (258 + 330) в качестве первого года эры, принятой последователями Зороастра 6. Полезно заметить, что дата Будды вычислена примерно таким же образом — здесь использованы сведения традиции о событиях жизни Будды, происходивших за столько-то лет до царствования Ашоки. В действительности же это только поздняя традиция, выкладки которой основываются скорее на заранее постулированной дате Будды, а не Ашоки. Не следует забывать, что 588 г. до н. э., который может соответствовать дате обращения царя Виштаспы в веру Зороастра (в это время, по преданию, пророку было 42 года), получен с помощью целого ряда допущений, которые можно и оспаривать.

Согласно той же традиции, пророк умер в возрасте 77 лет, так что если задаться целью отыскать исторические даты Зороастра, основанные на приемлемых допущениях и на поздней зороастрийской традиции, то 628—551 гг. до н. э.— лучшее решение, которое можно получить при таких условиях. Можно предпочесть и менее определенную дату — восьмой или седьмой век, без попыток дальнейших уточнений. Сама зороастрийская традиция исходит из предположения, что сперва у зороастрийцев существовала твердая «эра» — отсчет годов от времени пророка, но Александр поразил их настолько, что, сменив точку отсчета, зороастрийцы даже время жизни пророка стали определять по формуле «за столько-то лет до Александра». Но, к сожалению, мы не располагаем свидетельствами, которые не были бы связаны с зороастрийской традицией и облегчили бы поиски более точных дат для Зороастра 7.

Да и само число 258 выглядит странно, его вряд ли можно считать апокалиптическим или приспособить к какой-либо эсхатологической системе. Негативная датировка — «столько-то лет до Александра» — предполагает существование у последователей Зороастра некоего летосчисления, начинавшегося с какого-то события в жизни пророка. Насколько известно, первой системой летосчисления с фиксированным начальным годом, получившей широкое распространение, была селевкидская эра. И в этом смысле последователи Зороастра должны были намного опередить свою эпоху, если они приняли «эру Зороастра», ведя счет годам от обращения пророком Виштаспы,— события, возможные отголоски которого сохранились в пехлевийском сочинении «Бундахишн» 8, где упоминается об эре «принятия религии» (padiriftan i din). «Бундахишн» был написан более чем через 1200 лет после Александра, но сам факт, что малодостоверное царствование Виштаспы в этом сочинении изображается как продолжавшееся в течение 90 лет после «принятия веры», равно как и число 258, говорят в пользу существования «эры Зороастра». Как бы то ни было, мы все еще здесь бродим в потемках.

Вопрос о родине Зороастра также вызвал оживленные споры, и многое в нем остается до сих пор невыясненным. Большинство исследователей ныне согласны в том, что пророк жил и выступил со своим учением в Восточном Иране. Зороастрийская традиция помещает пророка в Азербайджан, но географический горизонт Авесты ограничен Восточным Ираном, так что позднейшее перенесение его деятельности на территорию Западного Ирана должно объясняться политическими условиями. Справедливо, что мифическую географию Авесты и мифическую прародину зороастризма, Airyana Vae]ah, можно приспособить к территории Азербайджана, как и к любой другой области Ирана, однако географической картины Авесты недостаточно. Зато есть основания считать, что легенды и предания о деятельности Зороастра (но не о его рождении), относящие ее к востоку, выглядят более соответствующими действительности, нежели привязывающие пророка к областям Западного Ирана. Так, например, весьма древним и широко распространенным является предание о том, что в Кишмаре, на территории Хорасана, был посажен кипарис в память об обращении Виштаспы в зороастризм. Другие предания относят рождение пророка к Раге, средневековому Рею (близ Тегерана), и сообщают о хиджре Зороастра на восток, где его учение принял Виштаспа. Непонятно, однако, каковы были причины, заставившие Зороастра бежать на восток, если он действительно жил на западе, тогда как бегство на запад кажется более оправданным: Восточный Иран неоднократно подвергался вторжениям из Средней Азии и в течение длительных периодов выходил из-под власти иранцев. Существует зороастрийская традиция о том, что пророк был убит в Бактрии, но ряд преданий относит его деятельность к другим районам на востоке. Можно полагать, что он действовал в округе Герата, охватывая на юг области до Сеистана, на восток — до Бактрии (Балха) и на север — до Мерва.

Лингвистические данные также говорят в пользу отнесения пророка к Восточному Ирану. Исторически оправдано, что Авеста, с ее мифологией и чертами героического эпоса, примешивающимися к общим восточноиранским сказаниям (они будут рассмотрены чуть позже), оказалась составленной на языке, который был близок к языку первоначальной территории обитания арийцев. Эта прародина могла располагаться в Средней Азии или даже южнее, в районе Герата. Индийцы, когда они продвинулись с этой прародины в различные районы субконтинента, сохранили, несмотря на происшедшие в их диалектах изменения, ведические гимны на древнем языке преданий; так же и иранцы, распространившиеся по нагорью, сохранили гимны Митре и другим арийским богам. Я полагаю, что персы, мидяне и другие иранские племена, двигаясь к областям их позднейшего обитания, пели гимны богам, сходные не только по содержанию, но и по языку, являвшемуся языком их древней прародины — страны Airyana Vaijah. Племена, пришедшие в Западный Иран, распространили свои наречия среди местного населения — эламитов, хурритов и др.; в результате их диалекты стали утрачивать формы грамматического рода и началось раскалывание, расхождение этих языков. Но до того как это произошло, на Востоке появился пророк, проповедовавший на языке Гат, — архаическом, консервативном наречии, возможно на диалекте области Герата. Речь Гат звучала более торжественно и авторитетно, чем другое авестийское наречие, употреблявшееся в других районах жрецами в их восхвалениях Митры, Ардвисуры и других божеств. Позднее, когда учение Зороастра распространилось по всему Ирану, другие жрецы просто присоединили свои гимны на гатском диалекте к прежним общеиранским, составленным на авестийском (младоавестийском) языке. Это случилось, по-видимому, при Ахеменидах, и нам придется еще ниже сказать об этом.

Возвращаясь к двум языкам или, точнее, диалектам — татскому и авестийскому (диалект Гат и диалект «Младшей Авесты»), можно полагать, что они лучше всего привязываются к области, расположенной между центральными пустынями и горами Афганистана. Поскольку Младшая Авеста связана с восточноиранской эпической традицией, мы вправе утверждать, что и с точки зрения содержания, и по языку обе части Авесты указывают на Восточный Иран. Это не значит, конечно, что гимны Младшей Авесты пели или декламировали только в Восточном Иране. Более того, некоторые части Младшей Авесты, особенно «Вендидат» (или «Видевдат»), «закон против дэвов», вполне могли быть созданы в Западном Иране магами, которые, по всей вероятности, были жрецами и у мидян, а позднее у всех западных иранцев. Если это так, то маги могли знать авестийский язык до Зороастра. В ритуале и в обрядах маги должны были испытывать влияние аборигенов Западного Ирана и древних культур Месопотамии, тогда как жрецы на востоке, zaotar (как именует их Авеста), сохраняли в большей чистоте культовую практику арийцев. Но мы отдалились от самого Зороастра. Прежде чем перейти к исторической или, точнее, эпической атмосфере Восточного Ирана во времена пророка, следует остановиться на его жизни и учении.

Мы уже говорили, что Зороастр не был окружен вакуумом: мы знаем из Авесты и из позднейшей зороастрийской традиции о его семье, его друзьях и врагах 9. Более того, как мы увидим ниже, предание поместило пророка среди легендарных доисторических царей Восточного Ирана, последовательное описание которых для этого дописьменного периода содержится в народных сказаниях. Многое из этой картины может быть вполне историчным, но что именно и в какой степени — мы не знаем. Время Зороастра кажется наделенным характерными чертами эпохи, когда боги как бы сходили с небес на землю; заканчивался период мифов, начинался героический век Ирана, век эпоса.

Мы не будет останавливаться на семье и родственниках Зороастра, ограничившись замечанием, что их имена в целом вполне уместны и органичны для древнего Восточного Ирана. Родственные связи предков пророка с царскими династиями крайне сомнительны, и я их совершенно не признаю.

Зороастр, вероятно, был жрецом древнеарийской религии, ибо в Гатах (Ясна 33,6) он называет себя zaotar (инд. hotar). Поскольку он употребляет это древнее слово, не вкладывая в него отрицательного смысла, можно предполагать, что он сохранял в новой религии старый институт арийских «жрецов». Он сохранил и древнюю поэтическую форму: метрика Гат сходна с метрикой Вед. Он развил арийское понятие Арты — «Правды» (авест. asa, инд. rta) и применял многие религиозные термины в тех же значениях, что и в Ведах. Но Зороастр сделал большее: он был пророком и выступил с проповедью нового вероучения, которое не приняли его соплеменники 10. Мы можем найти в Гатах упоминания об этом, а также о хиджре пророка, скитаниях на чужбине (Ясна 51, 12) и, наконец, о радушном приеме его у Кави Виштаспы и успехе его проповеди. Таким образом, Зороастр был пророком, нашедшим признание не в своем отечестве, а за его пределами. Чем же отличалось его учение от прежних верований и обычаев?

Разница между Гатами и Ригведой сказывается уже в характере отношений между поклоняющимся (в Гатах это сам Зороастр) и божеством. Прежде всего поражает фамильярный тон Гат, особенно в Ясне 44, которая начинается стихом: «Я спрашиваю тебя, скажи мне правду, о Ахура [Мазда]». Верховное божество выступает в качестве собеседника пророка, и это было введено Зороастром. Не обойдены в Гатах и последователи пророка, так что можно составить представление о возможной социальной базе его проповеди. Тот, кто видит в последователях Зороастра мирных пастухов со стадами скота, а их врагами считает страшных кочевников, угоняющих и убивающих скот, тот, вероятно, находит в словах пророка больше, чем в них содержится. На первом плане в его учении стоят дуализм, деление на Добро и Зло, и великое значение человека, который должен выбирать между этими двумя началами. Остается неясным, являлся ли дуализм Зороастра протестом против существовавшего монотеизма, но большинство согласно с тем, что Зороастр — это первый настоящий пророк, с высокими этическими идеалами и убеждающими мыслями. Какими идеалами затронул Зороастр сердца своих современников? Изучение Гат привело последнего по времени их переводчика к таким заключениям 11:

«{Зороастр] воспринял веру в Ахур от своих предшественников. Очевидно, он видоизменил эти верования, а возможно, даже создал имя Ахура Мазда и предложил считать Ахур воплощениями качеств Ахура Мазды. Но такими теологическими вопросами вряд ли удалось бы вовлечь целый народ в религиозное движение. Привилегированное положение, созданное для Арты (asa), прославлявшейся и противниками пророка, не было новшеством, равно как и почитание коровы, которое уже Зороастр приписывал Фрияне, мифическому предку Кави Виштаспы. Возможно, что даже дуализм в основных своих чертах был разработан предшественниками Зороастра. В чем же заключалась та отличная от прежних идея, которой Зороастр затмил всех поклонявшихся корове магов и брахманов и которая сделала его одним из величайших религиозных реформаторов? Она заключалась в представлении о вплотную приблизившемся начале последнего этапа существования мира, когда Добро и Зло будут отделены друг от друга, — это представление Зороастр дал человечеству. Она заключалась, далее, в учении о том, что каждый индивидуум может участвовать в уничтожении Зла и в установлении царства Добра, перед которым одинаково равны все преданные пастушеской жизни, и таким образом восстановить на земле рай с молочными реками».

Проповедь Зороастра произвела столь сильное впечатление на его последователей, что они сохранили в памяти слова пророка и передавали их из поколения в поколение. Существовали, очевидно, прозаические толкования трудных стихов Зороастра, подобные комментариям к проповедям Будды, но, к сожалению, эти толкования Гат не сохранились, что сильно затрудняет наше понимание речей пророка. Однако силу и глубину поэтического чувства, пронизывающего их, можно ощутить даже в переводе. Вот, например, Ясна 44, 3—4:

Об этом я спрашиваю тебя, о Господин, скажи мне правду:Кто является творцом, первым отцом Праведности?Кто начертал пути солнца и звезд?

Кто он, благодаря которому луна то увеличивается, то уменьшается?Все это и еще многое хочу я знать, о Мудрый.Об этом я спрашиваю тебя, о Владыка, скажи мне правду:Кто удерживает землю внизу и небо от падения? Кто (создал] воды и растения?Кто впрягает [двух] боевых коней в тучи и ветер?Кто, о Мудрый, является творцом Благой Мысли?

Notes:

Так, например, арийский дифтонг ш сохранился в авестийском, тогда как в ведическом санскрите он превратился в е. См.: A. Meillеt, Sur le texte de l’Avesta,—JA, 1920, стр. 187—203, а также MSLP, t. XVIII, 1913, стр. 377.

Хорошую сводку данных античных источников см. в кн.: А. V. W. Jackson, Zoroaster, the Prophet of Ancient Iran, New York, 1899, стр. 152—157. См. также: С. Clemen, Die griechischen und lateinischen Nachrichten iiber die persische Religion, Giessen, 1920 (Religionsgeschichtliche Versuche und Vorarbeiten, Bd 17). ([Ср.: E. Benveniste, The Persian Religion according to the chief Greek Texts, Paris, 1929.)

Такое объяснение содержится во многих современных трудах, см., например: Н. S. N у berg, Die Religionen des alten Iran, Leipzig, 1938 (Mitteilungen der vorderasiatische-agyptischen Gesellschaft, Bd 43), стр. 28. 51

Источники у А. V. W. Jасksоп, Zoroaster, стр. 157.

Дату 258 г. Нюберг (Н. S. Nуbегg, Die Religionen, стр. 33—34) считает апокалиптической, тогда как Хердфельд рассматривает ее как достоверную (Е. Herzfeld, Zoroaster and his World, I, Princeton, 1947, гл. 1).

W. В. Henning, Zoroaster: Politician or Witch-Doctor?, Oxford, 1951 стр. 41.

Ср.: О. Кlima, The Date of Zoroaster,— AO, t. 27, 1959, стр. 558. В этой работе (стр. 564) Клима предлагает датировать жизнь Зороастра 784—707 гг. до н. э.

The Bfindahishn, ed. by the Late Edward Tahmuras Dinshaji Anklesaria with an introduction by В. T. Anklesaria, Bombay, 1908, стр. 240, стк. 1. 53

А. V. W. Jасksоn, Zoroaster, стр. 19—22.

{О социальных мотивах учения Зороастра см.: В. И. Абаев, Скифский быт и реформа Зороастра,—АО, t. 24, 1956, стр. 23—56; ср. также: 56 G. G. Cameron, Zoroaster the Herdsman,— IIJ, vol. X, 1968, стр. 261—281.].

Н. Humbach, Die Qathas des Zarathustra, Bd I, Heidelberg, 1959, стр. 74.

Сказания Востока

Персы — народ с эпической традицией, которая, несомненно, имеет большую древность. Много проблем встает в связи с попытками возвести корни сказаний новоперсидской «Шах-наме», «Книги царей», ко временам парфян, Ахеменидов или арийцев, а проследить изменения и выделить слои, отложившиеся в течение столетий, чрезвычайно трудно или попросту невозможно. Можно, однако, сделать некоторые общие заключения, которые помогут уяснить роль и значение эпоса в доисламском Иране.

Мифология тесно связана с зарождением эпической литературы, ибо сфера первой — действия богов, а второй — героические свершения людей. Подобно тому как позднейшие барды сплетали в единый эпос сказания разных времен, мало обращая внимания на хронологию, так и древние жрецы пели гимны богам, и они же, или их младшие коллеги, слагали о богах легенды. Подобно тому как в японской мифологии потомки богини солнца спустились на землю и стали править ею, в Египте и в других странах правителям приписывалось божественное происхождение. Можно предполагать, что арийцы до их расселения имели мифы, но не знали еще эпоса. Новые контакты, возникшие после разделения индийцев и иранцев, у первых — с народами субконтинента, у вторых — с народами Западного Ирана и Месопотамии, должны были существенно изменить взгляды вчерашних арийцев, оказавшихся теперь в более оседлом, более безопасном окружении. Новая ситуация, вызвавшая изменения в мировоззрении пришельцев, «приземлившая» его и усилившая в нем элементы прагматизма, не способствовала развитию эпоса, который обычно связан с героической жизнью. Но в одной области, на территории родины арийцев, условия продолжали оставаться благоприятными для развития эпической традиции. Я полагаю, что в Восточном Иране и в Средней Азии сложилась более подходящая ситуация для расцвета эпоса, чем в любой другой области, занятой иранцами. Почти несомненно, что древние иранцы, где бы они ни расселялись, всюду имели общую мифологию, ибо у них даже были бщие с индийцами мифы и имена мифических героев (такие, как иран. Yima и инд. Yama, первый земной царь или царь мертвых; иран. Нraetaona, инд. Traitand, и др.). Весьма возможно, как доказывают некоторые исследователи, что общеиндоевропейская эсхатология породила сходные сказочные сюжеты и темы в позднейшем устном творчестве на языках дочерних народов, однако немногие из этих языков имеют эпическую традицию. Одним из них является персидский, а «Шах-наме» остается популярной и сегодня. Зарождение эпической традиции в Иране совпадает по времени с выступлением пророка Зороастра, событием, которое, несомненно, оказало влияние на дальнейшие судьбы эпоса. Если бы не было Зороастра, эпос мог бы развиваться так же, как в Индии или у германских народов, или он мог бы умереть в период правления в Иране греков или, позднее, арабов. Если бы Зороастр появился во времена Христа и был бы столь же настойчив, он мог бы уничтожить старую мифологию и эпос вместе с ней. Но все это «если», и можно полагать, что Зороастр появился как раз вовремя и в нужном месте, и это почти обеспечило его включение в развивающийся эпос. Ибо иранский эпос, отраженный в «Шах-наме» и в остальных вариантах эпических циклов, находится, по меньшей мере, в соответствии с зороастрийской религией или же, что наиболее вероятно, подвергся эффективной «зороастризации».

Многое уже написано о районах происхождения локальных эпических традиций или о различных мотивах в общеиранской традиции эпоса. Исследования привели к выводу о том, что в иранском эпосе можно проследить наличие двух традиций, однако имеются некоторые расхождения в классификации или наименовании этих традиций. Один из исследователей назвал их мифической традицией и традицией восточноиранских правителей, или соответственно «религиозной» и «национальной» традициями 1. Другой говорит о традициях «зороастрийского» и «кочевого» эпоса 2. Главная проблема, по моему мнению, заключается в разных путях исторического развития эпоса в Восточном и в Западном Иране и его разрастании в результате наслоений местных эпических циклов. Я выдвигал уже ранее тезис, согласно которому все иранцы имели общую мифологию, но не единый эпос — по крайней мере, до тех пор, пока власть парфян с востока не распространилась на весь Иран. У нас нет данных, свидетельствующих о том, что сказания о восточныхправителях, kavi, распевались или декламировались в Западном Иране при Ахеменидах. По-видимому, существовали местные «эпосы» о предках правителей той или иной области; но включение Зороастра в один из таких эпических циклов, повествующих о kavi Восточного Ирана, способствовало, вероятно, тому, что именно этот цикл в дальнейшем стал основой для старейших частей эпоса на всей территории Ирана. Сказания о восточных kavi могли быть более волнующими, более героическими, чем все другие локальные эпические циклы, и это обусловило их популярность — для эпоса прежде всего важны подвиги героев, религия в нем на втором плане.

Есть основания считать, что иранский эпос представлял в основном восточный цикл сказаний, «легендарную» древнюю историю Восточного Ирана с пророком Зороастром, включенным как часть этой истории. В Западном Иране могли существовать предания, подобные тем, которые были в восточных областях в период Ахеменидов, такие, как сказание о любви Зариадра и Одатиды, сохраненное в изложении грека Хареса Митиленского; однако это ни в коей мере не доказывает заимствования эпических мотивов западом с востока. Вообще говоря, за исключением тех случаев, когда имена собственные эпических героев ясно говорят о заимствовании, возможность общего наследия или параллельного развития эпических сюжетов должна учитываться в полной мере. Недавно одним исследователем было убедительно показано, что цикл сказаний о Каянидах вообще не был известен во многих областях Ирана до тех пор, пока Аршакиды не распространили эти сказания, а Сасаниды собрали их и записали 3. Разумеется, очень трудно проследить во времени изменения в содержании сказаний и учесть влияние на них источников; так, гипотезы А. Кристенсена, старающегося привязать сеистанский цикл сказаний о Рустаме к феодальным владетелям из рода Сурена, а сказания о Годарзе к роду Карена и отнести возникновение этих циклов к парфянскому времени, весьма соблазнительны, но не могут считаться доказанными 4. В любом случае, однако, можно утверждать, что восточноиранский цикл героических сказаний о Каянидах является основным источником для более позднего эпоса всего Ирана. Поскольку Зороастр был связан с кругом Каянидов, зороастрийские лидеры восприняли этот цикл как часть своего фольклора или древней истории. Выделение первоначальных религиозных эпических циклов и циклов «национальных», или светских, имеет некоторые основания, однако позднее эти циклы так переплелись между собой, что в наши дни один из деятелей зороастрийской церкви охарактеризовал «Шах-наме» как гражданскую и одновременно религиозную историю зороастризма. Конечно, не только жрецы поддерживали эпическую традицию. Иранские барды и менестрели развлекали правителей и знать, исполняя эпические сказания и сохраняя их на протяжении веков. Для исследователя истории литературного процесса религия играет незначительную роль в эпосе; для историка религии, напротив, сказки кажутся маловажными. О том, что эпос существовал и вне сферы распространения зороастризма, свидетельствует самостоятельный скифский цикл, представленный в современной его форме сказаниями иранцев осетин на Северном Кавказе. Предки осетин не были, очевидно, затронуты зороастризмом 5, об этом можно судить по осетинской культовой терминологии, в которой, в частности, в отличие от других иранских языков отсутствует слово, соответствующее древнеиранскому daiva- «дэв, демон, злой дух». Осетинские сказания о Нартах должны рассматриваться как эпос; существовали, несомненно, и другие, не дошедшие до нас циклы, свободные от влияния зороастризма. Нам придется еще вернуться к проблемам иранского эпоса ниже, в связи с Парфией и Сасанидами, однако уже сейчас следует выяснить, какие исторические данные мы в состоянии извлечь из сказаний о Каянидах и других героях древнего Ирана.

Источниками для изучения и восстановления иранского эпоса служат Авеста, пехлевийские книги и сочинения на новоперсидском и арабском языках. Последние наиболее обширны по объему, но основываются на пехлевийской традиции. Авеста, в отличие от позднейших источников, не дает подробной, развернутой хронологии событий. Систематизированная запись легендарной истории Ирана была осуществлена при Сасанидах, когда реальная история оказалась уже забытой. Эта легендарная история и стала для Сасанидов подлинной древней историей Ирана. Мы не будем здесь касаться тяжб, которые вели между собой «историческая» и «религиозная» традиции, и признаков, разъединяющих их, поскольку с нашей задачей реконструкции истории древнего Ирана непосредственно связано лишь то, что сами персы считали своей древней историей. В развитом эпосе — в «светской» традиции, как она представлена у Фирдоуси и других поздних авторов,— первая династия, правившая миром, носит имя Пешдадидов (Pdsdadiyan). Эта династия была основана мифическим царем Хошангом (Haosyarjha в Авесте)- и закончилась правлением также легендарного царя, носящего имя Узав 6. Члены этой династии, имена которых приведены в Авесте (без указания последовательности правлений и порядка наследования), выступают как полумифические, полуэпические персонажи, совмещающие в себе черты богов и героев. Древние мифы в эпосе преподнесены как история, однако в династии Пешдадидов нет ничего исторического, так что можно только строить предположения относительно происхождения и значения их имен. Здесь нет еще и подлинной хронологии, есть лишь мифический или космологический распорядок, основывающийся на представлении о тысячелетних мировых циклах или зороастрийской эсхатологии.

В соответствии с этим представлением, существование мира делится на три периода по 3000 лет каждый. Первый период — золотой век правления Ахура Мазды. Затем наступают 3 тыс. лет войны со Злом, тревожное время. В конце этого периода появляется Зороастр, вливающий новые силы в ряды сражающихся с войском Зла и, таким образом, склоняющий чашу весов в пользу Ахура Мазды. Кончается третий период, и тогда, через 9 тыс. лет после сотворения мира, наступает его обновление 7.

До сих пор не решен вопрос о том, можно ли прямо выводить концепцию о тысячелетних циклах из арийского представления, согласно которому существование мира, от его творения до уничтожения, продолжается 12 тыс. лет. Существовали, вероятно, и другие представления о времени, отделяющем создание мира от конца его, но мы не можем здесь входить в рассмотрение этих запутанных проблем.

Следующая династия в эпосе ничем не отличается от Пешдадидов, кроме того, что все ее представители носят титул kavi, а последний из относящихся к ней царей — Кави Виштаспа, покровитель Зороастра. Упоминание Кави Виштаспы в списке царей определяет историческое место всей этой династии. Слово kavi встречается в Индии, означая жреца-кудесника, сведущего в магии, или лицо, посвященное в таинства, а также мудреца и поэта. На иранской почве это слово прилагается в Авесте к восьми членам рассматриваемой династии, которые перечислены в таком порядке: Кавата, Апиваху, Усадан, Аршан, Пишинах, Бияршан, Сияваршан и Хаусравах — все с титулом Кави перед именами 8Происхождение титула kavi остается неясным. Возможно, что у арийцев он обозначал вождя племени, который выполнял религиозные обряды, произнося соответствующие гимны богам (см.: К- В а гг, Avesta, Et Udvalg af Zarathustriske Terster, oversaat og forklaret, Kabenhavn, 1954, стр. 206).В книжном среднеперсидском (пехлеви) мы находим форму kay<*kavya, авест. kavay, отсюда и название Каяниды. Имена восьми kavi в пехлеви имеют следующий вид: Kai Kavad, Kai Apiveh, Kai Kaus,1 Kai Ari§, Kai PiSin, Kai Vyars, Kai Siyavus, Kai Xusrav. Согласно пехлевийской традиции, Каус, Ариш, Пишин и Виярш были братьями, что заставляет сомневаться в историчности всей династии.[/ref]. Далее следует Кави Виштаспа, упоминаемый не среди других, а выделенный особо. Показательно также, что во всех наших источниках Виштаспа — последний правитель, носящий этот титул. Одновременно с Виштаспой существовали и другие kavi, противники Зороастра, и поскольку они упоминаются рядом с karapan, «бормочущими» (как называют других жрецов, также врагов пророка), есть основания считать, что kavi выполняли и жреческие функции. Они были, по-видимому, своеобразными «жрецами-царями» Восточного Ирана, поддерживающими старые арийские культы и обряды. Можно пойти дальше и предположить, что определенная семья kavi усилилась настолько, что установила свое господство над окружающими «жрецами-царями». Прямых свидетельств об этом нет, но эпическая традиция сообщает о существовании обширной и сильной державы или государства. Следует проверить, нет ли других сведений о державе kavi в Восточном Иране в доахеменидское время. Судя по географическим условиям Средней Азии и Восточного Ирана, вряд ли можно надеяться найти здесь централизованную державу — скорее мы вправе думать о конфедерации оазисов-государств и племен, если вообще существовало какое-то объединение. Однако по мере того как растут наши сведения о прошлом этой части земного шара, предположение о существовании здесь в древности обширного государства кажется все менее невероятным. Еще сравнительно недавно Восточный Иран и Средняя Азия в древности представлялась нам страной, почти лишенной городов и населенной в основном кочевниками. Работы советских археологов в Средней Азии изменили эти представления. Раскопки, проведенные на территории больших оазисов Мерва, Бухары, Хорезма и в других районах, вскрыли существование больших оросительных каналов и значительных по размерам поселений, относящихся к первой половине I тысячелетия до н. э. Памятники материальной культуры, открытые здесь, быть может, уступают происходящим с территории Западного Ирана, однако они указывают на развитой железный век, и среди них мы находим великолепную расписную керамику[ref]См. сводку и анализ данных об ирригации и доахеменидской политической структуре в кн.: В. М. Массон, Древнеземледельческая культура Маргианы, М.—Л., 1959 (МИА, № 73), стр. 122—135.[/ref]. Уровень строительной техники в раскопанных поселениях еще не вполне ясен, но открытие стен и фортификаций свидетельствует о далеко зашедшем развитии оседлой жизни и может намекать на существование царств или довольно значительных государств. В то же время большое число находок предметов конской сбруи должно указывать на роль кочевников, которые, по-видимому, служили главной военной опорой для государства или государств древнего Восточного Ирана. Археология, таким образом, подкрепляет картину общества, как она предстает в Авесте, в том числе соседство кочевников и оседлого населения, часто враждующих друг с другом. Сведения античных источников дают основания предполагать существование в Восточном Иране в доахеменидский период одного из трех возможных государств — распространение Мидийской державы на восток, Бактрийское царство или Хорезмийское царство. О империи мидян речь пойдет в следующей главе; здесь достаточно отметить, что, если исключить весьма неясные сообщения Ктесия о распространении власти Ассирии вплоть до Бактрии и о проникновении влияния Мидии далеко на восток[ref]Ctesiae Fragmenta, ed. С. Muller, Paris, 1828, стр. 14; Диодор, II, 2, 5.[/ref], у нас нет достоверных сведений об экспансии мидян в Хорасан. Представление Ктесия о Зороастре как бактрийском царе не лишено интереса, но чтение имени Zoroaster здесь сомнительно[ref](См. также: И. В. Пьянков, Ктесий о Зороастре, — «Материальная культура Таджикистана», вып. I, Душанбе, 1968, стр. 55—68.][/ref]. Восточные иранцы могли находиться в рядах мидийской армии на правах союзников, однако нельзя доказать, что Мидия контролировала Восточный Иран. Многие исследователи разделяли мнение о существовании независимого Бактрийского царства в Восточном Иране в период, когда мидяне образовали свою державу на западе. Археологию и здесь можно призвать на помощь, чтобы подкрепить гипотезу о доахеменидском государстве в Бактрии, о котором сообщает Ктесий, — на бактрийских равнинах открыты остатки больших ирригационных сооружений и городов, подразумевающих наличие центральной власти[ref]См.: М. М. Дьяконов, Сложение классового общества в Северной Бактрии,—СА, 1954, т. XIX, стр. 129.[/ref]. Проблема Хорезмийского царства, или «Большого Хорезма», была впервые выдвинута И. Марквартом, исследовавшим рассказ Геродота (III, 117) об использовании вод реки Акес[ref]J. Маrkwагt, Wehrot und Arang. Untersuchungen zur mythischen und geschichtlichen Landes-Kunde von Ostiran, Leiden, 1938, стр. 8.[/ref]. Итоги этих изысканий были подытожены В. Б. Хеннингом[ref]W. В. Henning, Zoroaster, стр. 42.[/ref]: «Согласно этому рассказу, который Геродот заимствовал, видимо, у Гекатея, в древности хорезмийцы владели долиной реки Акес, т. е. Герируда и его продолжения — современного Теджена. В зависимости от них находились гиркании, парфяне, саранги Секстана и таманаи Арахосии. Хорезмийцами были заняты также Мерв и Герат, так как Гекатей, в одном из дошедших до нас фрагментов его труда, помещает хорезмийцев к востоку от парфян. Таким образом, мы можем считать вполне определенно, что в Восточном Иране существовало государство, сложившееся вокруг Мерва и Герата и современное Мидийской державе. Это государство возглавлялось хорезмийцами и было уничтожено Киром, лишившим хорезмийцев их южных областей, после чего они постепенно, передвинулись в свои северные владения на реке Оке». Далее В. Б. Хеннинг приходит к выводу, что относительно быстрое и легкое завоевание Киром Великим Восточного Ирана предполагает существование обширного государства или группы государств, поскольку иначе завоевание потребовало бы гораздо большего времени. Но если оперировать такими аргументами, то можно выдвинуть гипотезу и о том, что отсутствие восстаний против Ахеменидов в Восточном Иране (исключая первый год Дария I, когда восстания были повсеместными)[ref](Ср.: В. В. Струве, Этюды по истории Северного Причерноморья, Кавказа и Средней Азии, Л., 1968, стр. 24—40.][/ref] должно объясняться предшествующим владычеством Мидии или какой-либо другой западной державы, заложившим основу для гегемонии Ахеменидов на востоке. В то же время трудно поверить, что Кир положил конец Хорезмийскому государству, которым правил Виштаспа, покровитель Зороастра, — слишком многое здесь остается недоказанным, а реальных свидетельств нет вовсе. Мы можем лишь предполагать, что в Восточном Иране до Ахеменидов существовало по крайней мере два государства или, скорее, две конфедерации, с центрами в Бактрии и Герате. Мидийская империя имела, вероятно, контакты с одной из них или с обеими и оказывала некоторое влияние (на одну из них или на обе), хотя прямых доказательств этому нет[ref]На связи Мидии с Восточным Ираном или ее влияние в этих областях указывает версия сказания о Зариадре и Одатиде, которую мы находим у Афинея, см.: F. Jacoby, Die Fragmente der griechischen Historiker, Berlin, 1926, II B, 125, fragm. 5, стр. 660—661. Согласно этому рассказу, два брата правят Ираном — Гистасп в Мидии и Зариадр в Восточном Иране, вплоть до реки Яксарт (Сырдарья). О контактах Мидии с востоком в доахеменидское время могут свидетельствовать и формы названий Бактрии (BaxtriS) и Дрангианы (Zranka) в древнеперсидских надписях—они, скорее, мидийские, чем персидские (г вместо d; tr вместо (). Наконец, мидийские институты, заимствованные персами, показывают, что Мидийская держава была не рыхлой конфедерацией, а обширной империей.[/ref]. Кави Виштаспу и Зороастра можно отнести к территории Гератской конфедерации, но еще до того, как создалось это объединение (если оно действительно существовало), причем они отнюдь не обязательно должны были иметь дело с Киром. Предположение Маркварта о том, что Бактрия возвысилась на востоке только при Ахеменидах, после падения Хорезмийского государства, кажется заманчивым, однако и в этом случае свидетельств источников нет. Таким образом, наши сведения по истории Восточного Ирана в доахеменидское время весьма скудны, а реконструкции — гипотетичны. Эпические сказания не могут служить надежным историческим источником для этого периода, но они воссоздают некоторые черты облика героического века, не нуждавшегося в письменной истории. Мы должны теперь обратиться к излюбленной теме эпоса — борьбе между Ираном и Тураном.

Notes:

А. Сhristensen, Die Iranier,—«Handbuch der Altertumswissen- schaft», hrsg. von. W. Otto, 3. Abt., 1. Teil. III. Bd: Kulturgeschichte des alten Orients, 3. Abschn., 1. Lief., Munchen, 1933, стр. 217; его же, Les Kayanides, Kobenhavn, 1932, стр. 69.

I. Gershevitсh, Iranian literature,— «Literatures of the. .East», ed. by E. B. Ceadel, London, 1953, стр. 56. 59

М. Boyce, Zariadres and Zarer,— BSOAS, vol. XVIII, pt 3, 1955 стр. 474.

A. Christensen, Les Kayanides, стр. 138.

(См. об этом подробно: В. И. Абаев, Скифский быт, стр. 23 и сл.; В. И. Абаев, Дохристианская религия алан, М., 1960 (XXV Международный конгресс востоковедов. Доклады делегации СССР); Е. Benveniste, Etudes sur la langue ossete, Paris, 1959 (Collection linguistique publiee par la Societe de linguistique de Paris, LX), стр. 138 и сл.]

Согласно «Шах-наме» Фирдоуси, Хошанг был внуком Гайомарта, первочеловека (и первого царя). Узав или Зав, Uzava в Авесте, по данным «Буидахишна», был отцом Кавата. Генеалогии спутаны и ненадежны.

См.: J. D и с h е s n e-G u i 11 е ш i n, Le commencement et la fin du mond selon les mazdeens,— «Akten des X. Internationalen Kongresses fiir die Geschichte der Religionen», Marburg, 1961.

Иран и Туран

Войнам между Ираном и Тураном отведено много места в иранском эпосе, и несомненно, что их антагонизм служил наглядной иллюстрацией к зороастрийским представлениям о борьбе добра и зла. Противоречия между степью и оседлостью, светом и тьмой, между asavan, последователем Зороастра, и drdgvant, приверженцем Ахримана, — все это объединилось в борьбе Ирана и Турана. В эпических сказаниях «Шах-наме» эта борьба предстает как не знающая перерывов традиция, от столкновений арийцев и неарийцев в период арийских завоеваний и вплоть до времени Фирдоуси, когда тюрки хлынули на Ближний Восток. Не лишено вероятности, что после победы ислама тюрки были действительно отождествлены с более ранними турами (Шг), поскольку в наименовании Turk, можно видеть форму множественного числа tur-k, где tur — обозначение какого-то тотема пратюрков Центральной Азии. Тогда тюркское Tur-k было бы равно по значению иранскому Tur-аn, по форме также множественное число. Как ни мало у нас данных о истории слова «Туран», мы должны все же заняться им.

Название «Тур» несколько раз засвидетельствовано в Авесте в форме ftira. Самое раннее упоминание народа Тйга (но не области) мы встречаем в Гатах, в Ясна 46, 12, где названы потомки Фрияна Тура. В 13-м Яште (Фравардин Яшт, 143) упомянуты Airya, последователи Зороастра, а рядом народы Тйга, Sairima, Saini и Daha. Первые три имени (Airya, Sairi- ma, Тйга) в сасанидское время, если не раньше, были истолкованы как обозначения потомков трех братьев — Эреджа, Салма и Туджа, иранских соответствий для Сима, Хама и Яфета Библии. Мы можем предположительно отождествить эти народы с арийцами (или собственно иранцами), сарматами Южной России и туранцами. О Saini ничего не известно, a Daha, соответствующее, очевидно, Dasa Ригведы, можно идентифицировать с дахами (Dahae) античных авторов — кочевниками, обитавшими на территории современной Туркмении, к востоку от Каспийского моря. Народ Тура, туры, о которых говорится в эпосе, получил свое название, по-видимому, от какого-то иранского кочевого племени или группы племен Средней Азии — это название в эпосе стало применяться ко всем восточноиранским кочевникам. Возможно также, что Тур, известное как название небольшой области в Хорезме в сасанидский период, отражает древнее наименование племени или рода. Маркварт предполагал, что народ Тура тождествен массагетам, кочевому племени, игравшему важную роль в древности (греческие авторы помещали его к востоку от Каспийского моря), но и это не более чем гипотеза 1. Область Туран в современном Белуджистане и twgrn в парфянской версии большой надписи Шапура I, датируемой 260 г. н. э., могут отражать движение Тура на юг. Большинство ученых отрицает наличие какой-либо связи между этими названиями, однако не лишено вероятности, что такая связь действительно существует. Весьма показательно, что имеется непрерывная, идущая от древности традиция о вражде иранцев и неиранцев в восточной части страны и в Средней Азии, соответствующая религиозному представлению о столкновении Добра и Зла. Хотя слово Тйга в век Авесты обозначало, скорее всего, иранцев 2, однако воспоминания о борьбе с аборигенами сыграли свою роль в сложении эпоса. Позднее, конечно, главными врагами Ирана стали тюрки.

О силе влияния иранского эпоса можно судить по тюркам, которые восприняли его не только как историю Ирана, но и как свою собственную древнюю историю. В самом раннем из дошедших до нас тюркских словарей Алп Ер Тонга, предок-эпоним или герой тюрок Средней Азии, отождествлен с Афрасиябом, главным «туранским» врагом Ирана в иранском эпосе 3. Тонга должен быть, по-видимому, идентифицирован с тотемом волка, столь характерным для тюрок; Афрасияб несколько раз упоминается в Авесте в форме Франграсьян (Frangrasyati). Там он выглядит полумифическим персонажем, злым духом, спущенным на землю, или драконом, не пускающим воду (в Ирам),— характеристика, по которой можно судить о значении воды в жизни страны. В авестийском Яште 5, 41, Франграсьян просит богиню Ардвисуру Анахиту даровать ему *hvarnah- «державную славу» (Ирана), но тщетно. Далее он предстает как главный супротивник зороастрийцев, то есть иранцев. Эпический цикл, связанный с борьбой против Афрасияба, был столь популярен у тюрок, что в XI в. н. э. мы видим в Средней Азии династию Караханидов, которые именовали себя «родом Афрасияба» и известны под этим именем в мусульманских источниках.

Выше мы упомянули *hvarnah-, представление традиционное и символическое для персов на протяжении всей их долгой истории. Семантика этого слова претерпела серьезную эволюцию — по-видимому, от первоначального значения «желанная вещь» до «добрая судьба, счастье». В среднеперсидском xvarrah (пишется идеограмма GDH) имеет особое значение: «царская слава, царское величество» 4. Слово xvarsnah — авестийское отражение древнеиран. *hvarnah-, не имеет, насколько известно, соответствий в индийских языках, но, очевидно, инд. k$atra со значением «харизма власти» содержит сходное с xvardnah представление. Иранское xsaWra, этимологически соответствующее ksatra, с точки зрения семантики стоит ближе к инд. raj, хотя xsatira имеет и специфически зороастрийское значение — имя одного из Амеша Спентов, атрибутов или персонификаций Ахура Мазды. Итак, *hvarnah-, xvarrah/farti «державная слава Ирана» стала для персидского народа символом, своего рода мистическим знаком — по-видимому, уже со времени Зороастра и до наших дней. Он призван был также символизировать стабильность шаханшахского правления в Персии.

Возвращаясь к народам Восточного Ирана, следует заметить, что сведения Авесты не могут быть использованы в качестве основы, а лишь для подтверждения данных других источников. Картина расселения иранских племен, которую мы застаем при Ахеменидах, должна была сложиться в период, непосредственно предшествующий восшествию на престол Дария I. В своих надписях великий царь перечисляет провинции подвластной ему империи, и именно по этим перечням, а также по данным Геродота, мы можем попытаться восстановить карту Восточного Ирана в период, когда ахеменидские цари начали свои обширные завоевания.

Восточные иранцы делились на много племен или «народов», по именам которых назывались и области, населенные ими. Так, Согдиана (греческая форма) называлась по имени согдийцев, а Парс, Персида греков, получил, видимо, свое название от народа Парса. В Средней Азии, за пределами оазисов, жили кочевники, называвшиеся персами общим именем Saka — саки 5. Они отличались от своих оседлых соседей, согдийцев, хорезмийцев и других, прежде всего по образу жизни, а не по этносу или языку. Когда персы, а за ними и греки стали знать о Средней Азии больше, особенно после того как ахеменидская империя укрепилась, они начали различать отдельные сакские племена или группы племен. Этимология названия Saka остается неясной. Г. Бэйли предложил толковать его как «мужчина, муж», от корня sak- «быть сильным, искусным», засвидетельствованного в Ригведе как эпитет к слову «муж» 6. Многие исследователи принимали для Saka значение «собака», рассматривая его как тотем племени, аналогично названию тюркизованного монгольского племени ногай, которое в монгольском означает «собака» 7. В Авесте Suyda выступает в качестве прилагательного, определяющего слово gava «поселение» (сравни позднейший мифический титул gopat sah в пехлевийских текстах) 8.

Для суждения об уровне общественного развития и материальной культуре древних согдийцев и других оседлых восточноиранских народов весьма существенны результаты работ советских археологов, показавших, что VII в. до н. э. был периодом создания крупных ирригационных систем, которые в древности, как и сейчас, служили источником жизни и благополучия народов Средней Азии 9. Ирригацию и земледелие в целом восхваляет Авеста, а археологические данные свидетельствуют о сравнительно высоком уровне организации общества, которое сооружало плотины и оросительные каналы. Столицей Согда был Самарканд — нам придется еще говорить об этом городе.

Помимо согдийцев per se, в Средней Азии жили и другие народы и племена. Название Фергана иногда возводят к париканиям 10, о которых Геродот (III, 92; VII, 68 и 86) говорит как о кочевниках, обитающих в Персии 11, однако обозначение Ферганы в китайских источниках — Давань, а также другие наименования этой области заставляют задуматься над тем, всегда ли за названиями стран или областей скрываются названия племен 12. Изучая топонимику, можно проследить передвижения племен. Так, например, город Амуль на Оксе носит то же имя, что и город в Табаристане, на южном берегу Каспийского моря, причем в обоих случаях оно связано, вероятно, с племенем мардов или амардов, которое источники отмечают и в других районах Ирана. Достаточно указать, что племена двигались в основном с востока на запад, и поэтому не следует удивляться, что названия, засвидетельствованные для Персии, можно обнаружить и в Средней Азии.

Оазис Мерва лежал на перекрестке торговых путей, которые с древнейших времен служили и путями миграций. Толкование названия оазиса как «луг» представляет известные трудности, однако это было бы весьма подходящим обозначением области, лежащей на равнине, в которую устремляется из ущелий современный Герируд. Мерв был военным центром персов на их северо-восточной границе во времена сасанидской державы, это значение он сохранял и в период арабского завоевания Средней Азии, при Омейядском халифате. В 682 г., когда арабы вошли в Мерв, в городе существовали колонии согдийцев, хорезмийцев и других народов. Так должно было быть и в древности. При Кире Мерв (древнеперс. Margu-) составлял, конечно, часть Гератской сатрапии; Дарий включил его в состав Бактрии.

Бактрия (древнеперс. Baxtriиранская, но не персидская форма названия) 13 была плодородной страной, занимавшей территорию современного Афганского Туркестана, к северу и югу от реки Амударьи, древнего Окса. Главный город носил то же имя, что и область в целом. Оно может происходить, как предположил Маркварт 14, от названия реки Bactrus (Плиний, VI, 48, 52). Столица Бактрии, подобно Мерву, имела важное стратегическое значение — она господствовала над путями, шедшими на юг — в Индию, через Гиндукуш, на восток — в Китай и на север — в Согдиану. Бактрия была при Ахеменидах важнейшей сатрапией всего Восточного Ирана; позднее, после Александра, она стала центром греков, основавших здесь царство и отправлявшихся отсюда завоевывать Северо-Западную Индию. Бактрийцы говорили на восточноиранском наречии, весьма близком, вероятно, к согдийскому, но многократные вторжения на территорию плодородной и богатой равнины между Оксом и горными хребтами изменили состав населения, так что мы почти ничего не знаем о языке бактрийцев в древности. Горы Бадахшана были, по-видимому, единственным источником лазурита (ляпис-лазури) для древнего мира. Если это так, то бактрийцы должны были очень рано установить связи с Ближним Востоком,— предметы из лазурита в Египте и в Месопотамии обнаружены в погребениях, относящихся к III и II тысячелетиям до н. э. Мы уже упоминали о возможных контактах между мидянами и бактрий- цами. Когда Дарий пришел к власти, сатрапия Бактрия осталась верной ему, в то время как большинство других сатрапий было охвачено восстаниями.

Горцы Гиндукуша в рассматриваемый период испытывали, по-видимому, сильное влияние и со стороны Индии, с юга и востока, и со стороны Ирана, с севера и запада, что не могло не сказаться на их этническом облике и языках. Эта горная область, включавшая территорию современных долин Панджшира — Горбанда и Кабула, в надписях Дария известна как сатрапия Саттагидия (древнеперс. batagu-), при Александре Великом она именовалась Паропанисады (Paropanisadai). Последнее отражает *uparisaina-, древнеиранское название Гиндукуша, тогда как Саттагидия является, скорее всего, наименованием, данным этой области персами при Ахеменидах 15. Можно предположительно отождествить Саттагидию или, по крайней мере, часть ее с Ишката (Iskata) — областью, упоминаемой в Михр-Яште 16. В этой области обитал народ паруты (Paruta), о котором сообщает и Геродот (III, 91). Где-то на востоке от него жили дадики и пактии (Геродот, III, 91; VII, 67). Первых идентифицируют с современными носителями дардских языков, вторых — с патанами, тогда как паруты («горцы»?) или апаруты (Aparytai) связываются с современными афридиями — афганскими племенами Северо-Западного Пакистана. Все эти отождествления не более, чем гипотезы, до сих пор не доказанные, хотя некоторые из них и могут оказаться правильными. Многие ученые протестовали против сближения пактиев Геродота с патанами, точнее паштунами/пахтунами — афганцами, носителями языка пашто/пахто; Г. Моргенстьерне предложил выводить pa$to из Parswana или Parsa7Э. Широкое распространение названия Parsa представляет еще одну проблему, которую нам придется затронуть.

Впервые «Парса» предстает в ассирийских клинописных источниках IX в. до н. э. в форме «Парсуа» как название области, точное местонахождение которой определить трудно, возможно к северу от современного Керманшаха в Западной Персии. Жители Парсуа упоминаются несколько раз в ассирийских анналах в качестве врагов, покоренных армией Ассирии. Около 640 г. до н. э. мы находим Кира I, о котором говорится, что он sar parsuwaS, «правитель Парсы», помещаемой уже на юге, у границ Элама, в современном Луристане. Парса и Парсуа, по всей вероятности, представляют варианты одного и того же названия, но является ли Парса иранским словом или же это доиранский топоним, от которого получили свое наименование персы и которое они перенесли на юг в качестве этнического обозначения? К последнему предположению склонялся Э. Херцфельд, возводивший ассир. parsua к слову paraxse, известному для III тысячелетия до н. э. 17. Это, однако, всего лишь гипотеза, доказать которую невозможно. Весьма заманчивым кажется объяснение, выдвинутое И. М. Дьяконовым. Он полагает, что в Парса, Парсуа и Парсава (Parbava, *Parsava) представлены три формы древнеиран. *parsava «ребро, бок, край», восходящего к индоевр. *perk- «ребро, грудь», откуда и авест. prsu (pardsu-) «бок», осет. fars «сторона, край». Все три области находились на окраинах Мидии: на южной — Парса (Персида), на восточной — Парсава (Парфия), на западной — Парсуа; их названия означают примерно одно и то же — «край, окраина, украйна», и нет необходимости предполагать, что слово «Парса» было перенесено персами с севера на юг 18. Весьма вероятно, что наименования персов и парфян представляют диалектные варианты одной и той же формы (0 и s) и что мы имеем дело с первоначальным обозначением одного народа, поскольку parsua ассирийских источников может являться передачей иран. *parsava. Дальнейшие выкладки приводят к заключению, что древнеперсидское название области Парса — Parsa — в действительности является индийским словом и что собственно древнеперсидская форма должна была звучать *РйгЬа, тогда как Парфия, которая по-мидийски (и по-парфянски) должна была именоваться *Parsava, носила название Parbava, представляющее древнеперсидскую форму. Эти выводы весьма остроумны, однако они переоценивают роль индийского обозначения области или народа и семантического развития «ребро > сторона > окраина, пограничная местность». Кажется более вероятным, что «Парса» было этническим именем, названием ираноязычного народа, который продвинулся на территорию провинции Фарс и дал ей свое имя, причем какая-то часть этого народа дошла до границ Месопотамии, а часть осталась в Восточном Иране. Если принять эту гипотезу, то становится понятным не только замечание ал-Бируни относительно тесного родства хорезмийцев и персов, но и наличие древнеперсидско-согдийских изоглосс, о которых упоминалось выше. Эта гипотеза может помочь найти объяснение и для таких этнических наименований, как пактии Геродота и пасианы — кочевники, вторгшиеся во II в. до н. э. в Бактрию с севера. Название пасианы (Pasiani античных источников) уже было отождествлено с Parsa, «персами». Эти «персы» входили вместе с хорезмийцами в состав массагетской конфедерации, они остались кочевниками и не ушли на юг, как сделали их братья-персы несколькими столетиями раньше 19. Хотя гипотеза о существовании «персов» в Восточном Иране помогает уяснить некоторые проблемы, однако при нынешнем уровне наших знаний мы вряд ли в состоянии восстановить в деталях раннюю историю этих народов.

Предлагались и другие этимологии parsa, помимо указанных выше, в частности и такие, как «народ боевых топоров», на основании сопоставления с инд. parasu-, сопоставления весьма сомнительного, поскольку название топора в арийских языках, по всей вероятности, происходит из шумерского 20. Толкование Парсава~Парса~ пашто как «земля, почва» (санскр. prthvi-) представляется неправдоподобным.

Возвращаясь к Саттагидии, следует отметить, что она, конечно, причиняла Ахеменидам, как и современным ученым, много беспокойства, хотя и иным образом. Область Гандхары, современные районы Пешавара и Джалалабада, могла частично совпадать с Саттагидией (особенно в долинах), но так как Гандхара несомненно тяготела к Индии, мы вправе исключить ее из нашего рассмотрения, ограниченного древним Восточным Ираном.

Арахосия (древнеперс. harahuvati, соответствует санскр. sa- rasvati «богатая реками»), страна с весьма точным названием, лежала в пределах современного Южного Афганистана, по долинам верхнего Гильменда (авест. Haitumant «обильный плотинами, мостами») и его притоков 21.- Здесь жили таманаи. Это этническое наименование мы находим только у Геродота (III, 93, 117), но возможно, что с ним следует сблизить, внеся надлежащее исправление в чтение, Анауон — название области, соответствующей современной провинции Фарах в Афганистане и упомянутой у Исидора Хараксского в его «Парфянских станциях» (16: Апаиоп). Имя народа, населявшего Арахосию, исчезло почти бесследно — оно сохранилось разве что в названии города Чаман, к востоку от современного Кандахара. Однако едва ли можно сомневаться в том, что жители ее уже в глубокой древности были оседлыми земледельцами и сумели освоить плодородные земли этой области, во многом сходной со своим северным соседом — Бактрией. Подобно Бактрии, Арахосия является центром, откуда Ахемениды распространяли свою власть на окрестные племена, на юг и на восток. Во времена бурных событий, последовавших за смертью Камбиса, сатрап Арахосии сохранял верность Дарию, выдержал натиск мятежников, двинувшихся против него с запада, и помог утвердиться власти нового царя.

Нижнее течение реки Гильменд и район озера Хамун были заняты зрангами — древнеперс. Z(a)ra(n)ka (с местным г- вместо d~, ожидаемого для собственно древнеперсидской формы). Это название неоднократно и, я думаю, безуспешно пытались объяснить как «морская земля». Оно сохранилось и после утверждения здесь ислама в форме Заранг, как именовалась столица провинции. Озеру Хамун отводилось много места в зороастрийской традиции; согласно преданию, оно было родиной эпического героя Рустама. По географическому своему положению и с точки зрения исторических событий территория вокруг озера была более связана с Арахосией и верхним Гильмендом, чем с провинцией Фарс и вообще с западом. Вторжение сакских племен во II—-I вв. до н. э. несомненно изменило этнический облик населения этой области. Название пришельцев было перенесено и на страну и сохранилось до настоящего времени — Сеистан, ранее Сакастан, «страна саков». В доахеменидское время, как и сейчас, контакты степи и оседлости здесь были весьма тесными, и кочевники со всех сторон окружали озеро, громадное зимой и почти полностью пересыхающее поздним летом.

К югу от Арахосии и Сеистана лежала первоначально пеарийская земля. В этой сатрапии, именуемой Мака в надписях Дария, обитали, согласно Геродоту (III, 93; VII, 68), мики (Mykoi, древнеперс. Maka), утии (древнеперс. Yautiya) и пари- кании. Первые дали свое имя современному Мекрану («берег Мака»), а название последних сохранилось в средневековом имени города Парихан, Бариз арабских географов 22. Яутии, или ютии (утии Геродота), были, возможно, предками джутов, кочевников Кермана в исламское время, которых не следует смешивать с зутт — цыганами 23. На территорию обширной области, лежащей между рекой Инд на востоке, Персидским заливом на западе, Индийским океаном на юге, центральными пустынями и полупустынями (к югу от реки Гильменд и Сеистана) на севере, иранцы проникали очень медленно, так что и при Ахеменидах она была еще неиранской по этносу, хотя часть ее находилась под властью ахеменидских царей. Чтобы завершить обзор Восточного Ирана, мы должны обратиться к Парфии и Герату.

В период, когда Дарий взошел на трон, Парфия (древнеперс. ParSava) занимала территорию современной персидской провинции Хорасан, включая и Гирканию, в юго-восточном углу побережья Каспийского моря. Мы упоминали уже о том, что в названии Партава (Парфия) отразилась, возможно, та же основа, что и в Парса (с учетом диалектных различий). Вторжение в Парфию, вскоре после Александра Великого, кочевников-парнов изменило этнический, а возможно, также и лингвистический облик населения, хотя парфянский язык надписей и документов позднейшего времени в основном остается тем же языком Партавы, восприняв лишь некоторые элементы лексики парное. Согласно Страбону (XI, 508, 515), парны принадлежали к дахской племенной конфедерации. Дахи упоминаются в древнеперсидской надписи Ксеркса {Daha, у Страбона — Daa), их имя отражено и в более позднем названии Дахистан — область, лежащая прямо на восток и юго-восток от Каспийского моря. Античные авторы говорят о родстве парфян со скифами; речь может идти о парнах и других кочевниках, которые правили в Парфии, восприняв язык и имя оседлого населения области 24. Парны, в прошлом номады, познакомившись с оседлой культурой, стали, возможно, более консервативными в отношении языка и обычаев, чем другие иранцы. Может быть, этим следует объяснять архаичные формы парфянских написаний некоторых слов, напоминающие древнеперсидскую орфографию. Высказывалось предположение, что этноним парны или апарны (Parni, Aparni) связан со словом араг «верхний, наверху» и значит, соответственно, что-то вроде «горцы», однако эта гипотеза не очень убедительна 25. В Парфянском царстве, в век восточного рыцарства, ожили и получили некоторые парфянские черты старинные сказания о правителях и героях Восточного Ирана. Парфянский язык стал называться pahlav- anik— слово, которое имело и значение «героический», а имя самих парфян, pahlavati, стало значить «герой» и пережило многие столетия.

О Герате (древнеперс. Haraiva) уже говорилось выше как о сердце Восточного Ирана. Область носила то же название, что и река, причем первоначально оно, по-видимому, прилагалось к реке. Я думаю, что именно на территории Герата произошло главное разделение арийцев — часть ушла в Индию, другие двинулись на запад. Греческие авторы, начиная уже с Геродота, смешивали название реки и области с термином «арий», ариец. Они пытались, видимо, проводить различие между ними, применяя обозначения Areioi «ареи» и Arioi «арийцы», однако вариантные чтения указывают на путаницу 26. Страбон (XI, 515) называет реку Arios, Птолемей (VI, 17, 2) —Areias; область име-нуется, соответственно, Aria и Areia. Толкование названия реки как «текущая» (санскр. sarati «он течет») кажется приемлемым. Возможно, что «персы востока» были сконцентрированы именно в области Герата или же жители ее считали себя «арийцами» в первую очередь, основываясь на значении их земли в иранской (и зороастрийской) традиции. Как бы то ни было, после завоеваний Александра мы сталкиваемся с любопытным превращением, впервые, видимо, у Эратосфена (Страбон, XV, 723), названия Ария в Ариану, а затем с перенесением представления об области Ариана (Ariane) на весь Восточный Иран, от центральных пустынь до реки Инд, исключая, правда, Бактрию и северные земли. Ариана превратилась уже в «царство ариев», Aryansahr, в котором в то время, когда жил и писал Эратосфен (около 220 г. до н. э.), правили уже не Селевкиды, а парфяне, и Ариана в таком понимании термина совпадала по существу с Парфянским царством.

Существовали, конечно, области и племена, которых мы не коснулись в нашем обзоре Восточного Ирана, однако и так ясно, насколько сложна и запутанна карта этой страны в древности и насколько велико было действительное значение этой «родины иранцев», что, к сожалению, не всегда осознают исследователи истории Персии.

Notes:

J. Marquart, ErSnsahr nach der Geographic des Ps. Moses Xore- nac’i, Berlin, 190) (AKGWG, N. F., Bd III, № 2), стр. 157.

{См. об атом: В. И. Абaeв, Скифский быт, стр. 23 и сл.]

Махмуд ал-Кашгарй, Китаб диван лугат ат-турк, Ш, Стамбул, 1335/1917, стр. 110.

Ср.: Н. W. Bailey, Zoroastrian Problems in the Ninth-century Books, Oxford, 1943, стр. 1—78. Форма *hvarnah—реконструированная древнеиран.’, авест. хпагэпак (*xvarnah). Соответствующее древнетюркское или даже общеалтайское представление о харизме царской власти отражено в позднейшем тюркском слове qut.

Геродот, VII, 64, и Плиний, Естественная история, VI, 50.

См.: Н. W. Bailey, Languages of the Sakas,— «Handbuch der Orientalistik», hrsg. von B. Spuler, 1. Abt., Bd. IV: Iranistik, 1. Abschn.: Linguistik, Leiden — Koln, 1958, стр. 133. Бэйли сопоставляет здесь Daha с Alemanni как примеры употребления слова «муж(и)» в качестве племенного названия.

Ван Виндекенс (A. J. van W i n d e k e n s, Les noms des Saces et des Scythes,— «Beitrage zur Namenforschung», 1, 1949, стр. 98—102) пытается связать $а6а<иран. *svaka- со словом «скиф», возводя оба названия к индо- европ. корню *(s)keu- «бодрствовать, наблюдать». Эта гипотеза под-верглась критике со стороны Жимерени (О. S г е m ё г е п у i, Iranica,—ZDMQ, Bd 101, 1951, стр. 212), который весьма неубедительно производит saka от иран. корня *sak- «идти, течь, бежать». Более приемлемым кажется его объяснение названия «скиф» как иран. *sku$a «лучник», от индоевроп. корня *skeud- «метать, стрелять».[/ref]. Греки называли саков скифами. Это наименование было перенесено с «западных скифов», кочевников, которые в VIII в. до н. э. пришли с востока, вторглись в Переднюю Азию и наводнили Южную Россию; слово «скиф» известно Библии в форме ашкуза (в традиционном, ошибочном написании — ашкеназ, ’sknz). Трудно, конечно, восстановить точно для раннего доахеменидского периода этническую карту обширной территории, протянувшейся от южнорусских равнин до пределов Китая, но есть основания полагать, что саки (скифы) казались оседлым народам Ближнего Востока единым, нерасчлененным целым, подобно тому как позднее различные тюркские народы именовались просто «тюрками». Походы Кира и особенно Дария позволили Западу лучше познакомиться с народами северных степей. Кочевники, как мы увидим ниже, вторглись в Иран, вероятно, через Кавказ, в период владычества Мидии; часть их осталась в Иране и не была поглощена оседлым населением. Так, ортокорибантии у Геродота (III, 92), входившие в состав сатрапии Мидии (десятая сатрапия ахеменидской державы), могут быть отождествлены с «острошапочными саками» — греческое их название содержит orthos + korys «вертикально стоящий шлем» и неясный элемент bant- или pant- (сравни греч. kyrbasia). В ахеменидских надписях различаются три группы саков: саки paradraya «которые за морем» — этих саков следует, скорее всего, искать в Южной России, а не в районе Аральского моря, куда помещают их некоторые советские ученые; саки tigraxauda «с острыми шапками (или шлемами)»; саки haumavarga «почитающие хаому (?)». Последние, именуемые греческими авторами амюргиями (Amyrgioi), жили в восточной части Средней Азии, предположительно от Ферганы до Восточного Туркестана[ref][Cp.: Е. Н е г z f е I d, The Persian Empire. Studies in geography and ethnography of the Ancient Near East, Wiesbaden, 1968, стр. 290—292, 327—329; В. В. Струве, Этюды по истории, стр. 51—66; М. А. Д а н д а- маев, Поход Дария против скифского племени тиграхауда,—КСИНА, 61, 1963, стр. 175—187; И. В. Пьянков, К вопросу о маршруте похода Кира II на массагетов,—ВДИ, 1964, № 3, стр. 115—130; В. A. Litvinskij, Saka haumavarga,—«Beitrage zur alten Geschichte und deren Nachleben. Festschrift fiir Franz Altheim», Bd I, Berlin, 1969, стр. 115—126.][/ref]. Значение haumavarga/Amyrgioi не вполне ясно, но производные от этого названия пытаются обнаружить в некоторых современных памирских языках[ref]H. W. Вailey, Languages of the Saka, ctd. 132.[/ref]. Отождествление этой группы саков с сака- рауками, вторгшимися в Бактрию во II в. до н. э., представляется весьма возможным, поскольку сакарауки пришли из тех районов, где в свое время обитали амюргии. Однако лингвистических доказательств тождества этих названий, вопреки утверждениям Маркварта[ref]J. Markwart, Das erste 'Kapitel der Gapa uStavati (Yasna 43), Roma- 1930 («Orientalia», № 50), стр. 43.[/ref], нет. Саки tigraxauda изображены на рельефах и печатях; один из их вождей, носящий имя Скунха, представлен на рельефе, высеченном по приказу Дария на Бехистунской скале. Этих саков следует, скорее всего, локализовать в Западном Туркестане, предположительно к востоку от Аральского моря, хотя область их распространения могла простираться до Каспия. Трудно определить, идентичны ли они «сакам равнин», которые упоминаются в одной египетской надписи, и можно ли отождествить саков haumavarga с «саками болот» (или «самых отдаленных пределов»), о которых говорится в этой же надписи[ref]G. Роsепег, La premiere domination perse en Egypte, Cairo, 1936, стр. 185. Воины с «остроконечными шлемами» в авестийском Яште ’9, 30 не могут быть уверенно отождествлены именно с саками, так как согдийцы, судя по древнетюркским надписям, также носили «остроконечные шапки» (надпись Тонъюкука, стк. 46).[/ref]. Еще больше неясностей в сообщении Геродота (I, 201) о том, что Кир погиб в битве с массагетами, которые ранее вытеснили «скифов» в Европу (IV, 11). Поскольку массагеты занимали часть той же территории, кажется возможным включать их в состав «острошапочных» саков, хотя tigraxauda является, несомненно, персидским описательным наименованием. Имя «массагеты» (Massagetai) остается этимологически неясным, тем более что оно известно лишь из античных источников и не представлено ни разу в письменных памятниках на иранских языках. Попытки толковать это название как «рыбоеды» или в этом роде (ср. авест. masya «рыба»), либо как «великие саки» или «великие геты» кажутся малоубедительными[ref]J. Marquart, Untersuchuneen zur Geschichte von Eran, H. II, Leipzig. 1905 («Philologus», Supplementband, X, H. I), стр. 78.[/ref]. Некоторые группы кочевников могли вторгаться в области, находившиеся в поле зрения Китая, так что можно было бы ожидать упоминаний о них в китайских источниках. Однако китайцы стали проявлять интерес к Западному Туркестану только с I в. и. э., но и для этого периода идентификация китайских наименований или передач иноязычных названий является весьма трудным делом. Из оседлых народов наиболее тесно связанными с саками были хорезмийцы и согдийцы. Хорезм во времена ислама отождествлялся с Хивой и районом дельты Амударьи, к югу от Аральского моря, однако существуют некоторые сомнения относительно того, находились ли хорезмийцы в этой области в древности, в период, предшествовавший созданию империи Ахеменидов, и даже во время, когда Дарий составлял свои надписи. Выше нам пришлось уже привести сообщение Геродота, восходящее, по всей вероятности, к Гекатею и подтверждаемое одной фразой у Арриана, историка походов Александра Великого. Из этого сообщения можно заключить, что хорезмийцы жили к югу от пустыни Каракум и были соседями парфян и других народов, занимая районы около современного города Кучана в Персии и Ашхабада в Туркмении. Археологические исследования С. П. Толстова убедительно показывают, что область Хивы в этот период была обитаемой, но у нас нет свидетельств письменных источников о характере ее населения. Хорезмийцы должны были передвинуться на север в ахеменидское время, поскольку Александр Великий застал их на нижнем Оксе. В это время они входили, по-видимому, в состав той же конфедерации, что и массагеты и другие племена[ref]Страбон, XI, 513; анализ этого сообщения см.: W. W. Tarn, The Greeks in Bactria and India, Cambridge, 1951, стр. 479, 540.[/ref]. Этимология названия Хорезм до сих пор точно не установлена; попытки истолковать его как «солнечная земля», «хорошая земля» и иные предлагавшиеся объяснения не могут быть признаны удовлетворительными[ref]См.: R. Kent, Old Persian, New Haven, 1950, стр. 177. С. П. Толстой (По следам древнехорезмийской цивилизации, М.—Л., 1948, стр. 87) сопоставляет это название с хурритами древней Месопотамии, что вряд ли оправданно. (Ср.: Е. Н е г г f е 1 d, The Persian Empire, стр. 325—326.1[/ref]. Открытие памятников хорезмийского языка средневекового периода и исследования В. Б. Хеннинга в этой области принадлежат к числу крупнейших достижений иранистики в последние годы. Несомненно, что в результате широких археологических работ, которые продолжают вести в Хорезме советские ученые, мы узнаем много нового об этом народе и его культуре. Благодаря находкам письменных памятников на согдийском языке, согдийцы известны в настоящее время гораздо лучше, чем их соседи[ref](Ср.: Е. Н е г z f е I d, The Persian Empire, стр. 322—323.][/ref]. Этот народ обитал в оазисах Бухары, Самарканда и, по-видимому, занимал часть плодородной Ферганской долины и других прилегающих районов. Можно полагать, что не только в первые века нашей эры и позднее, но уже и в древности согдийцы славились как предприимчивые купцы и вели оживленную торговлю. С завоеваниями Александра Великого можно связать начало диаспоры согдийцев на востоке, вплоть до Китая. Согдийцы были близкородственны бактрийцам, что проявлялось в обычаях и культуре, а также и в языке. Страбон (XV, 724) сообщает, что у большинства восточных иранцев языки почти одинаковы, и это сообщение находит подтверждение в Шицзи, «Исторических записках», составленных в правление династии Хань, в I в. до н. э.[ref]Перевод главы 123 см.: J. de Groot, Chinesische Urkunden zur Geschichte Asiens, Bd 2, Berlin, 1926, стр. 35 и сл.; F. Hirth, The story of Chang K’ien, China’s pioneer in Western Asia,—JAOS, vol. 37, 1917 сто 89 и сл.[/ref]. Старейшая форма названия страны засвидетельствована в древнеперсидских надписях — Suguda, она отражает, вероятно, произношение Sugda или Su^da, позднее Sugd, Su^d. В китайском и в тибетском мы находим формы этого названия с -/- (вместо -gd-), что может отражать диалектные варианты в самом согдийском. Нужно, однако, заметить, что переход d>l свойствен многим восточноиранским языкам. Некоторые важные соответствия, которые обнаруживаются между согдийским, языком восточной группы, и древнеперсидским, языком западноиранским, могут указывать на контакты носителей этих языков в период, предшествовавший миграции персов на юго-запад 27W. В. Henning, Mitteliranisch,— «Handbuch der Orientalistik», 1. Abt., Bd IV: Iranistik, 1. Abschn.: Linguistik, Leiden — Koln, 1958, стр. 108.

I. Gershevitch, The Avestan Hymn to Mithra, Cambridge, 1959, стр. 176; H. W. Bailey, Iranian Studies,— BSOS, vol. VI, 1932, стр. 951.

М. М. Дьяконов, Древняя Бактрия,— «По следам древних культур», М., 1954, стр. 328; «История Узбекской ССР», т. I, Ташкент, 1955, стр. 37.

«История Узбекской ССР», т. I, стр. 39; Е. Н е г г f е 1 d, Zoroaster and his world, II, стр. 449.

(Геродот (или его источник) помещает париканиев в X сатрапию (Мидия) и в XVII сатрапию (соответствует Гедросии и Мака ахеменидских надписей, территория современных Мекрана и Белуджистана). О городе Парикана в Персии говорит Гекатей (о значении термина «Персия» у Гекатея см.: L. Pearson, Early Ionian historians, Oxford, 1939, стр. 78). Ср.: И. М. Дьяконов, История Мидии, М.—Л., 1956, стр. 338, прим. 4, 349, 360.J

J. Mark wart, Die Sogdiana des Ptolemaios,— «Orientalia», vol. 15, 1946, стр. 295.

{Собственно персидская форма — *Bax(i— засвидетельствована в эламской передаче ba-ak-M-iS, ср. ниже, прим. 40 к главе 3.]

J. М а г k w а г t, A Catalogue о! the Provincial Capitals of EranSahr (Pahlavi text, version and commentary), ed. by G. Messina, Roma, 1931

J. М а г q u а г t, Untersuchungen, Н. II, стр. 73, 177, где отмечено, что в 6-м параграфе Бехистунской надписи в вавилонской и эламской версиях представлены слова, восходящие к древнеперсидскому *para-uparisaina ^[область] перед Uparisaina» (то есть к югу от Гиндукуша). Херцфельд повторил уже высказывавшееся ранее предположение о том, что Саттагидия происходит от индийского Sapta Sindhava и соответствует территории Пенджаба (Е. Herzfeld, AMI, Bd I, Berlin, 1929, стр. 99). Эта гипотеза кажется весьма сомнительной. В Hindu- древнеперсидских надписей, если следовать Херцфельду, надо видеть название области, соответствующей современному Синду в нижнем течении Инда. Возможно, что в состав владений Дария I входили земли и современного Пенджаба, и Синда; во всяком случае, для персов название Hindu- «Индия» обозначало прежде всего страну по реке Инд. l[Cp.: Е. Herzfeld, The Persian Empire, стр. 341—344, 346—347.)

I. Gershevitch, The Avestan hymn, стр. 174—175. 75

E. Herzfeld, Zoroaster and his World, II, стр. 728.

И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. ’69. [Ср.: Э. А. Грантовский, Древнеиранское этническое название *Parsava — Parsa — КСИНА, XXX, 1961, стр. 3—19.}

W. Тагn, The Greeks, стр. 294.

W. Е i 1 е г s, Der Name Demawend, I,— AO, t. 22, 1954, стр. 357; II,— AO, t. 24, 1956, стр. 188. Остается неясным, имело ли аккад. Pilakku значение «топор».

[Ср.: Е. Herzfeld, The Persian Empire, стр. 332—334.]

В. Эйлере (в статье: W. F. L е е m a n s, Trade relations of Babylonia,— «Journal of the economic and social history of the Orient», vol, 3, 1950, стр. 29) предложил для Мекрана этимологию Mak-kiran «берег Мака», a Maka объяснил как иранизованную форму древнего местного топонима *Makan, шумерское Md-gan. Это толкование (насколько мне известно, лучшее, чем все предлагавшиеся ранее) все же не устраняет некоторых неясностей, поскольку реконструируемое *Maka-karana должно значить скорее «край (или «граница») Maka», а не «побережье Maka». Смущает и различие между аккад. Ma-ak н древнеперс. Maka, а также аккад. Ma-ka-na для Magan. О Баризе см.: Е. Herzfeld, Zoroaster and his World, II, стр. 734.

J. Markwart, A Catalogue, стр. 77. 79

Ср.: Е. Benveniste, L’Hran-veZ et l’origine lfegendaire des Iraniens,—- BSOS, vol. VII, 1934, стр. 274.

W. E i 1 e г s, Der Name, I, стр. 373.

[Ср.: E. Herzfeld, The Persian Empire, стр. 330—331; М. А. Дандамaeв, Клинописные данные об ариях,— «История, археология и этнография Средней Азии», М., 1968, стр. 86—93.]

Структура общества

Нам предстоит теперь рассмотреть основные черты структуры древнеиранского общества, как они отразились в Авесте, древнеперсидских надписях и в скупых сообщениях античных источников. Многие ученые пытались делать два среза общественной организации — «вертикальный» и «горизонтальный». Под первым понимается место индивидуума в составе основных структурных единиц, таких, как семья, род, племя, тогда как «горизонтальное» деление устанавливает его место в сословном обществе, определяемое его занятиями или происхождением,— речь идет о таких социальных группах, как ремесленники, мелкая знать и т. п. Естественно, что последнее деление существует только в оседлом, цивилизованном обществе, поскольку кочевники в походе вряд ли могут иметь такого рода «классовую структуру». С возвышением Ахеменидов мы оказываемся на пороге становления «горизонтальной» организации общества, по крайней мере за пределами Мидии.

Мы не будем здесь касаться вопроса о широком распространении матриархата у индоевропейцев или арийцев. Его следов нельзя обнаружить у иранцев VII—VI вв. до н. э., хотя античные источники не обошли молчанием предания об амазонках и о высоком положении женщины на древнейшем Востоке. Основной единицей иранского общества был патриархальный род, в котором важная роль отводилась родству по мужской линии, тогда как другие единицы — семья, гораздо меньшая, чем род, и более многочисленное племя — имели второстепенное значение. «Вертикальную» структуру общества иранцев можно представить следующим образом (в приводимой схеме не все соответствия, конечно, являются абсолютными; так, иранское xsabra вряд ли имеет значение «народ»):

(В Восточном Иране «область» и «народ», вероятно, слились в составе конфедерации племен во главе с kavi).

Дальнейшая идентификация первых трех авестийских терминов с социальными обозначениями, выступающими в Гатах, была предложена Э. Бенвенистом и исправлена П. Тиме, который вместо простого отождествления птапа Авесты и xvaitu Гат и т. д. полагает, что в птапа «доме» жила xvaitu. «семья», vis «поселение» было занято varvzana «родом» (Гаты), a zan- tu, «территория племени», представлялась как область airyaman «гостеприимства» (термин Гат), то есть «тех, кто связан гостеприимством» 1. Выводы Тиме весьма важны и интересны с точки зрения отражения структуры общественного устройства в сфере религии. В то же время они ясно указывают на преемственность традиции, восходящей к арийским временам. Пункты 4-й и 5-й приведенной выше схемы должны подразумевать отношение к власти или правителям, какие-то различия между членом общества и его «народными вождями». Иранцы, осевшие на территории их новой родины, не могли не испытать, особенно в Западном Иране, влияния новых представлений о власти над оседлым народом, новых традиций и новой символики. Род уступал свое прежнее значение; на первый план выдвигались, с одной стороны, семья, а с другой, как и следовало ожидать, племя или народность.

Мы не находим еще здесь «кастовой системы», характерной для позднейшей Индии, или «сословной системы» сасанидского Ирана, но рабы, слуги и знать существовали и в рассматриваемое время. Наличие «горизонтальной» организации общества в период, предшествовавший оседанию пришельцев, можно предположить путем умозаключений. Как представляется, взрослый перс, возглавляющий небольшую семью и способный носить оружие, именовался по-древнеперсидски *maryaka- или marika. Это слово засвидетельствовано в надписи на гробнице Дария в Накш-и Рустаме и толкуется обычно как «слуга», поскольку в аккадской версии этой надписи ему соответствует слово с таким значением. Однако, если привлечь данные других индоевропейских языков, а также проследить соответствия в более поздних иранских языках, то значение древнеперс. *maryaka окажется иным, и употребление аккадского слова «слуга» в данном контексте придется объяснять как результат позднейшего переосмысления. Первоначально *maryaka обозначало, по-видимому, воина, древнюю опору клана; он мог называться «слугой» вождя лишь в той мере, в какой военачальники ахеменидского царя именовались его «рабами». Хотя вторичное значение «раб» или «слуга» представлено в некоторых современных памирских языках, я продолжаю считать перевод древнеперс. *maryaka как «слуга» неправильным. Слуги и рабы имели иные обозначения.

Слуги могут быть разделены на две группы — домашние слуги и рабы-иноземцы. Последние именовались, по всей вероятности, древнеперсидским термином *grda, засвидетельствованным в эламских табличках из Персеполя в форме kur-tas и в арамейском grd. Это слово, от индоевроп. корня *gherdh- «окружать, огораживать», в первую очередь обозначало, по-видимому, военнопленных или рабов, которые были пригнаны на работы. Из эламских персепольских табличек можно заключить, что kur-tas было общим наименованием «работника», уточняемым с помощью специальных обозначений профессии или ремесла. Арамейские папирусы из Египту и таблички персепольской сокровищницы показывают также, что работники египетских поместий, принадлежавших ахеменидским принцам, равно как и те, кто возводил постройки в Персеполс, не были персами и, видимо, не были свободными 2. Подавляющее большинство их составляли иноземные рабы, хотя нельзя исключить возможность участия свободных в «барщинных» работах, corvee, особенно в качестве специалистов или надсмотрщиков. Таким образом, в большинстве случаев под *grda следует понимать иноземных рабов, тогда как домашняя челядь, слуги, а в другом контексте (например, тохар, marine, согласно толкованию Бэйли), возможно, и рабы (-иранцы) обозначались древнеперсидским термином maniya. Древнеперс. *g[da и maniya не были просто синонимами, они различались по оттенкам значения. Эта гипотеза кажется приложимой к Ирану вообще, хотя я полагаю, что в раннеахеменидский период *grda обозначало первоначально рабов в царских поместьях (или в поместьях, принадлежащих высшей знати), а затем это название было распространено на работников разных категорий, тогда как maniya осталось в употреблении только в пределах собственно Ирана. Раб в древнем мире (а на востоке и позднее) отнюдь не всегда, конечно, служил только говорящим орудием труда, скованным цепью и волочившим под бичом надсмотрщика камни или воду. Многие рабы были искусными ремесленниками, некоторые получали хорошее образование или даже занимали ответственные должности. Вопрос о рабстве внутри иранских племен остается темным, но, по-видимому, оно существовало в какой-то форме. Вряд ли можно отважиться на предположение о том, что эти древние группы рабов или слуг явились зародышем четвертого сословия позднейшего сасанидского общества, ремесленников и торговцев. Следует, скорее, полагать, что контакты с ассиро-вавилонским миром привели к необходимости пересмотреть представление об «идеальном» обществе иранцев. Эта проблема вновь возвращает нас к Дюмезилю.

Источники свидетельствуют совершенно точно, что «идеальное» общество при Сасанидах представлялось как система четырех сословий — жрецов, воинов, писцов и чиновников, и, наконец, ремесленников и крестьян. Намеки на существование четырехчленного деления общества можно найти и в Авесте, но для времени создания Авесты вряд ли можно говорить о сословии чиновников или писцов, известном для периода Ахеменидов и позднее. В Авесте крестьяне (vastrydsan, как именуются они в книжном пехлеви) отделены от ремесленников (hu- iuxsan), так что в результате также можно насчитать четыре сословия. По мнению Дюмезиля, авестийское четырехчленное деление общества развилось из трехчленного, характерного для индоевропейцев и арийцев. Дюмезиль, возможно, прав, однако доказать это трудно, и можно усомниться в том, насколько действенным было вообще любое деление общества на протяжении ранней истории Ирана. Существовало ли в действительности общество, рисуемое Авестой, или это было только идеальное представление о нем, тенденция к осуществлению такого общественного устройства? Тотчас возникает и другой вопрос: укладывались ли рабы и слуги в эту схему деления общества? Нетрудно обнаружить определенные различия между отдельными группами любого древнего общества, однако только в Индии мы находим четкое деление на касты. Для Ирана можно предположить, что представление о делении общества входило в зороастрийское религиозное учение и рассматривалось как идеальное, причем рабы не укладывались в схему этого идеального общества. Идеалы социальной организации должны были измениться, когда иранцы пришли в тесное соприкосновение с культурой Месопотамии, где оседлое население в течение веков выработало определенные нормы общественного устройства. В этих условиях кажется маловероятным, что в период Ахеменидов могла действовать еще какая-то концепция деления на социальные группы, восходящая ко времени индоевропейской общности. Мы должны вновь обратиться к иранскому обществу при Ахеменидах. В Восточном Иране пастушеское, племенное устройство арийцев могло сохраниться и в ахеменидское время, тогда как в Западном Иране пастушеские нравы завоевателей должны были очень быстро претерпеть изменения. Однако в любом случае нельзя предполагать, что четкая общественная организация древнейших индоевропейцев, которую рисует Дюмезиль, сохранилась в неизменном виде. Иранцам-кочевникам, а именно так мы вправе называть пастухов, переселившихся на Иранское плато, было бы очень нелегко следовать принципам организации оседлого общества, с его удобным делением на четкие сословия или касты. Не лишено вероятности, что позднейшие зороастрийцы возвратились к индоевропейским традиционным представлениям об обществе седой древности, которые в течение столетий игнорировались иранцами, однако такое предположение вызывает новые вопросы, остающиеся без ответа.

После этого краткого обзора Восточного Ирана мы можем перейти к западу, где мы оказываемся в иной обстановке, с многочисленными и различными по характеру источниками, данные которых дополняют и проверяют друг друга. Короче говоря, здесь мы имеем дело с историей.


Notes:

P. Тhiеmе, Mitra and Aryaman, стр. 80.

См.: I. Gershevitch, (рец. на:] G. G. Cameron, Persepolis treasury tablets, Chicago, 1948,— AM, NS, vol. II, pt 1, 1951, стр. 141—142 (с замечаниями Г. Бэйли и В. Б. Хеннинга) и G. R. Driver, Aramaic documents of the fifth century В. C., Oxford, 1957, стр. 63. (Ср.: В. О. Тюрин, Социальное положение kur-tas по документам из «Сокровищницы» Персеполя,—ВДИ, 1951, стр. 21—30; G. G. Cameron, Persepolis treasury tablets old and new,— JNlES, vol. XVII, 1958, стр. 161—176; G. G. Cameron, New tablets from the Persepolis treasury,— JNES, vol. XXIV, 1965, стр. 167—192; И. М. Дьяконов, Рабовладельческие имения персидских вельмож,— ВДИ, 1959, № 4, стр. 70—92; W. Н i n z, Zu den Persepolis-Tafelchen,— ZDMG, Bd 110, 1961, стр. 236—251; M. A. Dandamayev, Foreign Slaves on the Achaemenid Kings and their Nobles,— «Труды двадцать пятого Международного конгресса востоковедов», т. II, М., 1963, стр. 147—154; J. Harmatta,Das Problem der Kontinuitat im friihhellenistischen Agypten,— AAASH, t. XI, 1963, стр. 199—213. Богатый материал о функциях и социальном положении курташ содержится в недавно изданных документах из крепостной стены Персеполя, см.: R. Т. Hal lock, Persepolis Fortification Tablets, Chicago, 1969.}О древнеперсидском *maryaka см.: H. W. Bailey, A Problem of the Indo-Iranian Vocabulary,— RO, t. XXI, 1957, стр. 66.

Глава III. Иран и Запад


Наследие веков


За плечами египтян и вавилонян была многовековая история, когда персы впервые появились на арене Ближнего Востока. Освященные временем институты и обычаи успели уже глубоко укорениться и были подкреплены авторитетом религии. Достаточно указать, например, что народы Месопотамии задолго до Хаммурапи имели своды законов. Египетская культура и цивилизация продолжали существовать и после того, как канула в вечность великая эпоха богов-фараонов Египта. Централизованные империи и мелкие владения возникали и гибли, и кажется, что почти для каждого политического события или общественного явления более позднего времени можно найти прецедент в ранней истории Ближнего Востока.

Египет и особенно Месопотамия оказали большое влияние на соседние народы, и в первую очередь на народы, населявшие Иранское плато. Формуляры документов и клятвенных свидетельств, ордалии и многое другое, засвидетельствованное у хеттов Анатолии, было заимствовано из Месопотамии. Вавилонская клинопись играла роль lingua franca, она служила орудием дипломатии и международной торговли и была приспособлена ко многим несемитским языкам и даже целым языковым семьям, таким, как урартская и хеттская.

К тому же, как мы видели, с середины второго тысячелетия до н. э. на Ближнем Востоке появились индоевропейцы с их конями и боевыми колесницами, хотя поначалу они не были столь многочисленны, чтобы навязать свой язык и обычаи местному оседлому населению. В XVII столетии до н. э. они, однако, приняли участие в экспансии хурритов, которая захватила северную часть «Плодородного Серпа», протянувшегося от Месопотамии до Средиземного моря, и сыграли важную роль в создании многих мелких «хурритских» княжеств. Следует отметить, что хурриты принесли на Ближний Восток новых богов, таких, как Тешуп и другие, которые были присоединены к старым местным божествам. Мы уже говорили об арийских богах. Им поклонялась часть правящей верхушки, но они, по-видимому, не стали широко популярными, и мы позднее узнаем о некоторых из них снова только после появления иранцев.

Примерно с 1500 до 1150 г. до н. э. Вавилонией правили касситы — народ, пришедший с Иранского нагорья. Судя по 86 именам богов и правителей, касситы также должны были иметь контакты с индоевропейцами. Но касситы растворились среди местного населения Вавилонии, подобно тому, как это произошло с хурритами Митанни в Северной Месопотамии и в Сирии. Около 1150 г. до и. э., после того как эламитами была занята большая часть Южной Месопотамии, касситы исчезают, уступая власть местной вавилонской династии 1, и мы оказываемся свидетелями своеобразного вавилонского возрождения.

Быть может, самыми значительными событиями на Ближнем Востоке на рубеже II—I тысячелетий и в течение последующих нескольких веков следует считать этническую экспансию арамеев и политическую экспансию Ассирии. Ассирийцы и задолго до того демонстрировали свою силу и могущество, так что уже по многочисленным надписям Тиглатпаласара I, правившего около 1100 г. до н. э., во времена среднеассирийского царства, можно судить о начальном этапе жестокой практики ассирийских царей, сделавшей их имена ненавистными не только для их современников, но и на протяжении веков истории. Новый этап ассирийской экспансии открыл Ададнерари II, правивший около 900 г. до н. э. Он начал с завоеваний небольших арамейских государств в Северной Сирии и массовыми убийствами, террором и насильственными переселениями посеял страх перед Ассирией. Мы не будем здесь излагать подробности завоевательных походов ассирийских царей, многие из которых упоминаются в Библии,— наш рассказ был бы слишком страшным и в то же время однообразным. Ашшурнасирпал (883—859) оставил сообщение о том, как он приказал содрать кожу с восставших и повесить ее на городских стенах. Салманасар (858—824) воевал против царства Урарту, лежавшего на севере, а также в Сирии, повсюду сея смерть и разрушения. Захваченные богатства и рабы стекались в Ассирию, превратившуюся в централизованную бюрократическую державу, обладавшую мощной армией. Одним из самых могущественных ассирийских царей был Тиглатпаласар III (745—724). Он покорил арамейское государство с центром в Дамаске, подчинил северный Израиль и послал войска в глубь Ирана, к горе Бикни, отождествляемой с вершиной Демавенд близ Тегерана. Ассирийская держава породила целую династию способных администраторов, которые одновременно были солдатами и завоевателями. Наивысшего могущества Ассирия достигла при Саргоне II (721—705), который был военачальником царя Салманасара V, а затем восстал и захватил трон. В период его правления была захвачена столица Урарту — Тушпа (по-видимому, у озера Ван), а страна опустошена и разграблена, так что она никогда уже не смогла оправиться. Вся Сирия и Палестина оказались под властью Ассирии, а Вавилон стал ассирийской провинцией. При Синаххерибе Вавилон восстал и подвергся разрушению, а при Асархаддоне (680—669) был завоеван Египет. Ашшурбанапал, последний великий царь Ассирии, захватил Сузы и сокрушил мощь Элама, но сразу же после его смерти Ассирия начинает клониться к упадку. В 612 году, памятном в мировой истории, столица Ассирии Ниневия пала под ударами мидян и вавилонян, иногда называемых халдеями.

Наименование халдеи (калду) можно прилагать к арамееязычным кочевникам, поселившимся в южной Вавилонии и основавшим здесь в период экспансии Ассирии на север небольшие княжества. Начиная с XII в. до н. э. кочевники-арамеи проникали в области, лежащие на периферии «Плодородного Серпа», и, укрепившись в них, образовывали мелкие государства, важнейшим из которых в Сирии, очевидно, был район Дамаска 2. В Ветхом Завете мы читаем о борьбе Давида и Соломона с арамеями. В Месопотамии ассирийские анналы упоминают Аруму и Калду, из чего можно заключить, что арамеи осели и здесь, точно так же как и на другой стороне Сирийской пустыни. Их проникновение в районы «Плодородного Серпа» напоминает продвижение на эту же территорию доисламских арабов в более позднее время. В Месопотамии, как и в Сирии, арамеи стали объектом агрессии и страдали под игом ассирийской державы. Но в одном отношении они одержали верх над своими властителями: ассирийская клинопись, продолжающая старые письменности Шумера и Аккада, вынуждена была в конечном счете отступить перед арамейским алфавитным письмом, гораздо более удобным, чем клинопись, и приведшим к победе пергамента и папируса над глиняной табличкой. Не только письменность, но и арамейский язык превратился в конце концов в lingua franca огромной территории — от Египта до Персии.

Но вернемся ненадолго к ассирийцам, которые в течение первых четырех веков I тысячелетия до и. э. сумели с помощью насилия изменить облик Ближнего Востока в не меньшей степени, чем это делали раньше и продолжали делать в рассматриваемый период арамеи, просочившиеся в оседлые районы. В результате ассирийских завоеваний и массовых депортаций народы Ближнего Востока смешались между собой как никогда ранее. Древние местные культуры были уничтожены или пересажены на другую почву, что неизбежно должно было породить синкретизм почти во всех проявлениях духовной жизни в завоеванных областях. Религии, в течение многих столетий связанные со строго определенными районами, теперь нашли приверженцев на территории всей ассирийской державы. Когда, в 689 г. Вавилон был стерт с лица земли Синаххерибом, огромная статуя Мардука, бога-хранителя города, вместе с его культом была перенесена в Ашшур, в то время как вавилоняне, переселенные в Самарию (в Палестине), продолжали поклоняться Нергалу. Ассирийское войско скорее напоминало профессиональную армию, чем ополчение горожан, — так, например; в армии Синаххериба служили ионийские наемники. Ассирийская политика истребления и увода населения завоеванных территорий привела к тому, что способность к «национальному сопротивлению» у народов Ближнего Востока оказалась значительно ослабленной, и это обстоятельство сыграло немаловажную роль в дальнейших успехах Персии. Нельзя не отметить, однако, некоторого положительного влияния pax Assyriaca — при ассирийских царях процветала торговля и возводились грандиозные постройки и ирригационные сооружения. Вероятно, можно пойти дальше и сказать, что в результате обширных завоеваний и роста ассирийской державы родился неизвестный ранее тип государства, возникло новое государство, которое тем не менее всеми своими традициями было связано с шумеро-аккадским прошлым. Ассирийские цари всерьез восприняли такие старые титулы, как «царь всего сущего», «царь Шумера и Аккада», «царь четырех стран света». Однако, несмотря на уважение к традициям, не раз спасавшее Вавилон от полного разрушения (ибо Ассирия почитала историю), ассирийской державе суждено было стать началом нового этапа. Эти перемены не всегда легко заметить, иногда они замаскированы традицией, дань которой отдавали ассирийские цари (так, в библиотеке Ашшурбанапала тщательно сохранялись и переписывались классические произведения прошедших времен), однако для будущего «единого мира» Ахеменидов почва уже была подготовлена. Бюрократия, формировавшаяся из представителей разных народов, и столь же пестрая в этническом отношении армия явились, возможно, двумя важнейшими чертами ассирийского наследства.

Искусство ассирийской державы также служило источником вдохновения для последующего периода. Дело вовсе не в особой оригинальности ассирийского искусства, ибо за ним, несомненно, стоят традиции искусства вавилонян и хеттов, но до сих пор нас поражают реализм и экспрессия царских рельефов и печатей. К счастью, сохранилось много рельефов с изображениями военных и охотничьих сцен, в центре которых выделяется величественная фигура ассирийского царя (рис. 95). Архитектура царских дворцов и храмов должна была оставлять грандиозное впечатление. Некоторые новые черты можно, по-видимому, отметить в архитектурном декоре, такие, как, например, цветные изразцы для стен, ставшие позднее характерными для ахеменидских Суз. Литература Ассирии в основной своей массе не очень высокого качества. Глиняные таблички заполнены, как правило, комментариями к старым текстам, астрологическими записями, магическими заклинаниями и пророчествами, к которым питал особую страсть Асархаддон. Большее, чем прежде, развитие получила, вероятно, астрономия, но все же подавляющую часть дошедших до нас текстов составляют однообразные перечни завоеванных городов, покоренных племен, захваченных пленных и описания страшных казней и пыток; эти тексты важны как исторический источник, но литературные их достоинства весьма невелики.

Выше мы уже упоминали об обстановке, складывавшейся к этому времени на Иранском плато. Для того чтобы завершить наш обзор доиранской эпохи, следует остановиться несколько подробнее на государствах Элама, Урарту и Манна, располагавшихся, целиком или частично, на территории плато и потому представляющих больший интерес для истории Ирана, чем даже Ассирия.

Эламиты были известны персам под названием уджа, или худжа,— по имени горного народа, жившего к востоку от Суз и, видимо, близкородственного эламитам. Античные источники называют их уксии (Uxii, ошибочное написание у историков Александра вместо Uzii?). Древнее имя эламитов можно обнаружить в современном названии области — Хузистан. Элам рано появляется на исторической арене, но сведения о нем весьма немногочисленны. В источниках упоминается о том, что один из правителей первой династии Киша в Месопотамии завоевал страну эламитов, однако и это раннее известие малодостоверно. Эламиты, возможно, находились в родстве с народами, жившими к северу от них, в Луристане,— луллубеями, касситами (Kossai греческих авторов) и гутиями. Можно предположить, что между народами Западного Ирана во II тысячелетии до н. э. существовали тесные этнические и культурные связи, равно как они были и между населением областей «расписной керамики» в предшествующее тысячелетие. Трудно, конечно, делать решительные выводы на основании археологических материалов из раскопок памятников на плато, относящихся к доисторическому периоду, таких как Тепе-Гиян около Нихавенда или Тепе-Сиалк в районе современного Кашана, однако наличие в разных местах однотипной керамики должно свидетельствовать по крайней мере о единообразии культуры, если не об одном и том же этносе. Некоторые ученые предлагали именовать языки западноиранского ареала, которые не были ни семитскими, ни индоевропейскими и к которым относился и эламский, термином «яфетические», но такая классификация мало что дает. Можно предположить, что эламиты были родственны другим древним доиранским народам нагорья и что сами они спустились на равнины плато с восточных гор. Как бы то ни было, история эламитов насчитывает много столетий, на протяжении которых они играли роль связующего звена между горными областями и равниной. Они испытали сильное влияние со стороны соседних народов — сначала шумеров Южной Месопотамии, по-видимому первых изобретателей письма, а затем семитов Аккада.

Мы не имеем здесь возможности подробно излагать историю Элама, реконструируемую по данным аккадских клинописных источников и во многом еще и сейчас остающуюся темной. Важно лишь отметить, что Элам характеризовался весьма любопытными особенностями, отличавшими его от мелких государств на территории Месопотамии, с которыми воевали эламские царьки. Роль женщины в обществе древнего Элама была весьма значительной, ибо престол наследовался по материнской линии. Известны браки между родными братьями и сестрами, от которых, возможно, ведут начало ахеменидские, а затем и характерные вообще для зороастрийцев близкородственные союзы. Неясно, существовало ли у эламитов представление об обожествлении царей, но порядок престолонаследия — от брата к брату, а не от отца к сыну, принадлежит к числу характерных особенностей Эламского царства, хотя сходное явление можно наблюдать в разное время и в других местах 3. Многочисленные находки статуэток на поселениях эламитов свидетельствуют о том, что в религиозных верованиях большое место занимал культ богини-матери.

Культура Элама, если не сами эламиты, проникла далеко на восток, на территорию Иранского плато, еще, несомненно, до прихода иранцев. На это может указывать древний эламский рельеф на скале в Накш-и Рустаме, около Персеполя, почти полностью уничтоженный гораздо более поздними сасанидскими резчиками по камню. Эламский язык при Дарии I был языком канцелярий Персеполя, что также указывает на наличие большого числа эламитов на территории Парса. Мы вправе предположить, что эламиты оказали значительное влияние на персов — в известной мере его можно сравнить с влиянием, которое много веков спустя оказали сами персы на тюрок, завоевавших Азербайджан.

Основные события политической истории Элама были, очевидно, связаны с завоеванием обширных районов Персии, лежащих на плато, и постоянными набегами на запад, против жителей Месопотамии. Около 1175 г. до н. э. царь Элама Шутрук-Наххунте захватил Вавилон, великий город древности. Здесь он похитил и вывез в свою столицу Сузы богатую добычу, в том числе стелу из диорита, на которой был высечен свод законов Хаммурапи (раскопана в 1901 г. французской экспедицией). Согласно эламской традиции, статуи богов — хранителей городов, завоеванных эламитами (таких, как Мардук — бог Вавилона или Нана — богиня города Урука), увозились в Сузы, где главным божеством-патроном города оставался Иншушинак. Мы не имеем здесь возможности детально исследовать судьбы богов Элама, а также рассматривать вопросы, связанные с титулом «царь Аншана и Суз» (возможно, что в период, непосредственно предшествовавший образованию державы Ахеменидов, Аншан и Сузы обозначали одну и ту же область), равно как и ряд других проблем, таких, как применение аккадского языка и влияние Аккада на культуру Элама. После 1150 г. до н. э. Элам приходит в упадок и больше не упоминается в источниках — теперь их внимание приковано к событиям, развернувшимся на севере. Эламитам суждено было вторично появиться на исторической арене в VII в. до н. э., но на этот раз они предстают перед нами как конгломерат небольших княжеств, иногда дружественных, но гораздо чаще враждебных Ассирии. В течение многих лет эламиты пытались интриговать против Ассирии, порой они добивались частичных успехов, однако финал оказался плачевным; Ашшурбанапал решил разгромить и уничтожить всю страну. Около 636 г. Сузы подверглись разграблению, знаменитый зиккурат сровняли с землей, а статуи эламских богов были перенесены в Ассирию. Элам как самостоятельное государство перестал существовать 4.

Остатки гутиев, луллубеев и касситов продолжали, несомненно, обитать в горах Луристана и во времена новоассирийского царства. Касситы (Kossai) упоминаются и гораздо позже, их преследовал в горах Александр Великий, но имена двух других народов в позднейших источниках не встречаются. О гутиях, или кутиях, как называют их ассирийские источники, точных данных немного — в III и II тысячелетиях до н. э. это название прилагается к народу, обитавшему на территории Курдистана; в более позднее время термин «кутии» не был однозначным, прилагался к различным народам и территориям. Возможно, что остатки гутиев, завоевавших около 2100 г. до н. э. Вавилонию, во времена Салманасара и среднеассирийского царства, тысячу лет спустя, занимали небольшую территорию к востоку от Ассирии 5. Поздние ассирийские источники, с присущей им тенденцией к архаизации этнической и географической номенклатуры, иногда употребляют термин «кутии» в более широком, по-видимому устаревшем значении, прилагая его к жителям Загросских гор, включая урартов и маннеев. Следует подходить с осторожностью к традиционной терминологии клинописных текстов, ибо всегда велико (и чревато ошибочными выводами) искушение связать племенные и этнические названия с более поздними географическими. Нужно также иметь в виду, что значение этих терминов нередко сильно меняется. Так, название Маган в клинописных источниках III тысячелетия до н. э. могло бы обозначать область на иранском побережье Персидского залива (с ним сравнивали Мака/Мекран), однако в I тысячелетии до н. э. это название прилагалось к Египту!

Более трех десятилетий тому назад, около 1928 г., в европейских музеях появились первые коллекции «луристанской бронзы». Сегодня они имеются почти во всех музейных собраниях мира, и известны уже случаи, когда музеи отказываются от новых поступлений 6. Обилие находок заставляет скептиков ставить под сомнение подлинность многих мелких бронзовых предметов. К сожалению, мы лишены возможности проверить сообщения о том, что все луристанские бронзы были обнаружены крестьянами в захоронениях, так как в Луристане почти все могильники, которые могли бы содержать бронзу, к настоящему времени уже опустошены местными жителями. Несмотря на сложность проблем, связанных с луристанской бронзой, можно все же попытаться подвести некоторые итоги ее изучения. Во-первых, совершенно очевидно, что большая часть этих предметов принадлежала кочевникам или, по крайней мере, народу, в жизни которого важную роль занимал конь — среди находок очень много удил с псалиями, колец для вожжей и других деталей конской сбруи. В большом числе представлены кинжалы, мечи различных форм, культовые предметы (магические жезлы и т. п.), боевые топоры, пряжки и наконечники стрел — предметы, которые обычно характерны для кочевников. Во-вторых, все эти вещи происходят из Луристана — вероятно, из небольших могильников, ни один из которых не был раскопан рукой археолога. Нигде больше не обнаружено такого количества бронзовых изделий — ни в Месопотамии, ни в других районах Ирана. В-третьих, эти вещи по месту находки и, вероятно, по дате изготовления должны быть связаны с периодом, когда касситы и родственные им горные племена жили в Луристане. Таковы общие заключения о луристанской бронзе, к которым приходит большинство исследователей. Далее начинаются расхождения. Неспециалист в этой области прежде всего обратит внимание на два факта: наличие месопотамских прототипов для многих луристанских изделий и сходство с произведениями «скифского» искусства, происходящими из степей Евразии. Примером месопотамского влияния может служить мифологический сюжет — сцена единоборства героя со зверем, известная по «Эпосу о Гильгамеше»; «скифского» — браслеты, завершающиеся причудливо переплетенными головами животных, а также топорища с обухом в виде звериной пасти 7. Можно заключить, что предметы луристанской бронзы были изготовлены местными металлургами, так что их стиль отражает местные мотивы, ведущие, возможно, свое начало от расписной керамики, однако испытавшие сильное влияние искусства Месопотамии. Мы должны задуматься над тем, не были ли луристанские металлурги кочевниками. Это предположение маловероятно, но в таком случае для кого и когда изготовлялись эти предметы? А. Годар, один из крупнейших специалистов по луристанским бронзам, относит основную их массу к 1200—1100 гг. до н. э., ко времени окончания владычества касситов в Месопотамии, когда хеттские металлурги после падения Хеттской державы могли достичь района Загросских гор. Годар идет еще дальше и формулирует гипотезу о том, что в развитии традиций хеттского искусства в Луристане основную роль сыграли маннеи (Манна), которые, в свою очередь, передали это искусство скифам, завоевавшим Мидию около 680 г. до н. э. Скифы затем перенесли традиции этого искусства в Южную Россию, где сарматы внесли в них новые элементы. Так Годар пытается объяснить скифо-луристанские связи 8. Иную точку зрения высказал Р. Гиршман. Он относит большую часть памятников луристанской бронзы к VIII—VII вв. до н. э. или даже к более позднему времени и считает, что они были изготовлены для скифов и киммерийцев 9.

Большинство луристанских бронз могло быть, конечно, изготовлено и в нашем столетии, однако удивительное разнообразие самих этих предметов, их символики и орнаментальных приемов заставляет отличать «луристанские бронзы» от «бронз, найденных в Луристане» и вообще от «древних иранских бронз». Именно поэтому более широкая датировка, предлагаемая Годаром для всех бронз, происходящих из Луристана, кажется более предпочтительной, чем датировка Гиршмана: последняя представляется правильной лишь для бронзовых изделий, изготовленных специально для скифов. Существуют и другие датировки луристанских бронз, но до тех пор, пока кто-нибудь из исследователей не отправится в Луристан и сам не займется этим вопросом in situ, следует воздержаться от окончательных выводов. Не может быть исключена возможность сосуществования на одной и той же территории раннего «оседлого» стиля и отличного от него более позднего «стиля кочевников», но и в этом случае приемы изготовления остаются местными.

Несколько слов следует сказать о гипотезе Херцфельда, кажущейся весьма соблазнительной, согласно которой луллубеи, гутии, урарты и эламиты составляли единую этническую и лингвистическую группу, носившую название кассийской или каспийской. По мнению Херцфельда, Kossaioi греческих источников, Kissi у Геродота (III, 91 и др.) и касситы являются вариантами одного и того же общего наименования, содержащего основу *kas- в чистом виде или осложненную показателем множественного числа 10. Не исключено, что между этими народами действительно существовали родственные связи 11, однако показатель -р отмечен лишь в эламском — ничто не свидетельствует о наличии его в других языках (этого показателя, насколько я могу судить, не было в хурритском и урартском), так что недоказанным остается его присутствие в слове «каспии» и соответственно в названии «Каспийское море». Нет также свидетельств, которые позволили бы отождествлять каспиев, упоминаемых у Страбона и других античных авторов, с касситами, хотя последние, несомненно, расселились на большой территории. Около 900 г. до н. э. в источниках появляются упоминания о стране Эллипи, куда неоднократно посылали свои войска пари Ассирии. Эта страна лежала в верховьях реки Керхи, в горной местности к северу от Элама. Было высказано предположение, что под Эллипи следует понимать эламитов, толкуя ЕШ-ре как *Е11и-те, и что это название надо отождествить с Элимаидой (Elymais) Селевкидов и более позднего времени, однако Элимаида располагалась южнее 12.

Маннеи, обитавшие на территории нынешнего Иранского Курдистана, в последнее время, благодаря находкам замечательных памятников искусства, приписываемых этому народу, стали привлекать пристальное внимание ученых. Памятники, о которых идет речь, происходят, насколько известно, из клада, обнаруженного после второй мировой войны крестьянами в районе селения Зивие, близ города Саккыз. Здесь было найдено много изделий из золота, серебра, бронзы и слоновой кости (некоторые из них сломаны или разделены на части открывателями клада), представляющих смешение различных стилей. Резная слоновая кость, близкая к аналогичным предметам из Немруда в Месопотамии, отражает стилистические особенности искусства Ассирии. Золотые браслеты и бляхи и золотой нагрудник (пектораль), равно как и керамика и изделия из серебра и бронзы, указывают на переплетение «скифского», ассирийского и местных стилей. В целом это чрезвычайно интересная коллекция вещей, происходящая из самой сердцевины страны Манна и датируемая периодом между девятым и серединой седьмого века до н. э. 13. Что знаем мы о маннеях, живших к югу от озера Урмия?

В ассирийских источниках Манна обозначает, по-видимому, народ или конфедерацию народов и племен; урартские надписи говорят о Манна как о государстве или царстве. Не лишено вероятности, что политическая организация маннеев была не совсем обычной (возможно, типа олигархии), однако точных данных по этому поводу нет 14. Трудно определить, был ли язык (или языки), на котором говорили на территории Манна, родствен эламскому или хуррито-урартскому. Судя по топонимическим названиям, он кажется наиболее близким к эламскому. В Библии (Иеремия, 51, 27) сообщается, что царства Арарат, Минни и Ашкеназ поднялись против ассирийцев (Вавилона). Библейское Минни, отражающее, вероятно, произношение Менни, отождествляют с Манна. Маннеи были ассимилированы мидянами или, скорее, отошли на задний план в период господства Мидийской державы. Однако ранее, на протяжении нескольких столетий, они оказывали сопротивление ассирийцам, вторгавшимся на Иранское плато в поисках лошадей и богатой добычи и стремившимся утвердить здесь свою власть. Отныне история маннеев сливается с историей Мидии, и мы еще раз услышим о них.

Наконец, прежде чем обратиться к мидянам, следует упомянуть о сильном государстве Урарту, сопернике Ассирийской державы и центре великой и своеобразной культуры. Раскопки на территории Советской Армении существенно изменили прежние представления об этом древнем царстве. В ассирийских источниках начиная с XII в. до н. э. и вплоть до времени Саргона (умер в 705 г.) часто встречается название Наири, обозначающее обширную территорию к северу от Ассирии, между Ванским озером и озером Урмия. Очевидно, что Наири было первоначально общим наименованием для страны, которая распадалась на несколько царств, но позднее ассирийцы прилагали его к более ограниченной области. Поскольку сейчас установлено, что урартский и хурритский языки находились в ближайшем родстве, кажется вполне вероятным предположение Г. А. Меликишвили 15, согласно которому Наири ассирийских источников происходит от Нахриа, очень древнего хурритского названия области к северо-западу от Ассирии. Наряду с Наири ассирийские источники упоминают и государство Урарту, выступавшее могущественным противником Ассирии. Урарту является, скорее всего, местным названием, первоначально обозначавшим, возможно, ближайшее к Ассирии племя. Это название впоследствии стало употребляться весьма широко, причем истолкование вариантных его форм вызывает некоторые трудности. В Библии это слово засвидетельствовано несколько раз в форме Ararat, в кумранских рукописях Мертвого моря—(h)urart-, в вавилонской версии Бехистунской надписи представлен вариант Urastu (в соответствующих местах древнеперсидской и эламской версий выступает Armina — Армения), в армянском языке — Airarat, у Геродота (III, 94 и VII, 79) —Alarodi. Сами урарты в своих многочисленных надписях (к настоящему времени их насчитывается до 400) именовали всю страну Biainili, очевидно, древний местный термин.

История урартских племен восходит ко временам экспансии хурритов и существования государства Митанни, когда хурритский этнический элемент мог проникнуть на территорию горных районов Армении. В конце II тысячелетия до н. э. возник союз племен, живших вокруг озера Ван, и с этого времени в ассирийских источниках мы находим сообщения об экспансии урартов. Салманасар III в первый же год своего правления (около 858 г. до н. э.) возглавил поход против Урарту и его царя Арама. Политический центр Урарту к этому времени передвинулся из верховьев реки Большой Заб, на юго-востоке от озера Ван, к самому озеру; город Тушпа, столица Урарту, располагался, очевидно, на его восточном берегу. Основным центром культа верховного урартского божества Халди был город Ардини (или Мусасир, как называли его ассирийцы), локализуемый около современного Ревандуза. Нам известны имена многих урартских царей, например Менуа, около 780 г. успешно сражавшегося с Ассирией, его сына Аргишти, Русы (это имя носил и последний царь Урарту) и других. Наивысшего расцвета Урартское царство достигло в середине VIII в. до н. э. Сардури II, сын Аргишти, правивший около 760—730 гг., именовал себя «царь царей» и владел обширной державой, простиравшейся от покоренной им страны Манна, к юго-востоку от озера Урмия,- почти до Черного моря и реки Куры на севере. Его отряды дошли до Северной Сирии, но потерпели здесь поражение в битве с войсками энергичного ассирийского царя Тиглатпаласара III. Ассирийцы перешли в наступление и продолжали его при Саргоне II.

Мы не будем подробно описывать восточный и северный походы Саргона. Отметим лишь некоторые интересные детали. В 716 г. Саргон подчинил Манну, а в следующем году подавил восстание, инспирированное Урарту. В 714 г. ассирийские войска вторглись в пределы Урартского царства, опустошили всю его территорию, захватили и уничтожили религиозный центр Мусасир — событие, повлекшее за собой, если верить ассирийским источникам, самоубийство урартского царя Русы. Урарту не смогло оправиться от этого удара даже после заключения мира с Ассирией. Довершили разгром Урартского царства скифы и киммерийцы, пришедшие с Северного Кавказа; они завоевали, очевидно, северную часть царства, хотя полагают, что около 590 г. до н. э. город Тушпа был взят мидянами 16. На основании находок «скифских» наконечников стрел на Кармир-блуре (древний Тейшебаини) Б. Б. Пиотровский, руководитель раскопок этого города, считает что Тейшебаини был разрушен пришельцами с Северного Кавказа 17. Во всяком случае Урарту перестало существовать около 600 г. до н. э., и на его месте мы находим на севере грузин, а в других районах армян, пребывающих под властью Мидии. Откуда появились армяне?

В настоящее время считается общепринятым, что армяне пришли в страну, носящую их имя, из Анатолии. Индоевропейский язык, на котором они говорят, находился, вероятно, в ближайшем родстве с фракийским, а среди современных языков — с албанским. В названии «Армения» можно видеть имя области, в которую вторглись пришельцы, — Arm и суффикс -mi 18. Термин Науу, самоназвание армян, имеет сходное происхождение, поскольку в Восточной Анатолии существовали область и народ Haia-sa, о которых упоминается в хеттских источниках 19.

Не исключено, что при Ахеменидах, как предполагает Б. Б. Пиотровский 20, армяне делились на две части — «армянская» конфедерация на востоке, включавшая в себя урартские элементы, и племена «хай» на западе, однако точно доказать это трудно.

Как бы то ни было, урартам пришли на смену армяне 21, обитающие на этой территории и по сей день.

Территорию нынешнего Иранского Азербайджана в доахеменидский период населяли и какие-то иные народы, однако по данным источников мы можем говорить лишь об основных этнических группах. Вероятно, что в древности граница распространения иберо-кавказских языков, представленных ныне грузинским, абхазским, черкесским и др., проходила гораздо южнее, чем сейчас, однако прямых свидетельств этому нет. Находка на Кармир-блуре глиняной буллы свидетельствует о том, что здесь пользовались арамейским письмом для документов на пергаменте или папирусе 22; арамеи, по-видимому, проникли в горные районы к югу от озера Ван и смешались здесь с местным населением. К востоку от Урарту вплоть до Каспийского моря жили различные племена, однако до сих пор их не удается локализовать достаточно точно или идентифицировать их названия. Более важны для нас культура и цивилизация самого государства Урарту, оказавшие сильнейшее влияние на все соседние области. Следы этого влияния находят и в ахеменидском искусстве, архитектуре и даже в формулах титулования и стиле царских надписей Ахеменидов.

Урартская архитектура весьма своеобразна, как своеобразна и архитектура позднейшей Армении. Применение кладки из крупных камней без раствора для возведения стен, окружающих террасу, известное по таким памятникам древнего Ирана, как Масджид-и Сулейман и Персеполь, приписывают влиянию строительной техники Урарту, и потому нам необходимо коснуться этой проблемы 23. В горных районах Армении обнаружены остатки многочисленных урартских крепостей, сложенных из огромных камней; на некоторых из них, к радости исследователей, сохранились надписи, удостоверяющие возраст этих укреплений. Для наиболее древних сооружений характерны стены (обычно сохраняется только фундамент), сложенные из гигантских «циклопических» камней; позднее для кладки стен стали применяться камни меньшего размера и обожженный кирпич. Архитектура Урарту, с характерными для нее каменными колоннами, целыми колоннадами и вообще массовым применением камня, находит ближайшие аналогии в Анатолии, тогда как употребление жженого кирпича идет из Месопотамии. В целом, однако, специалисты по истории урартской архитектуры находят ассирийские прототипы для монументальных пропорций царских дворцов и крепостей — несмотря на значительные отличия в строительной технике, архитектура Урартского царства обнаруживает сходство с зодчеством современной ему Ассирии 24. Пещеры у озера Ван и системы оросительных каналов, остатки которых сохранились до наших дней, свидетельствуют о силе и могуществе государства Урарту. Армянские ученые не без основания выдвинули тезис о влиянии урартских традиций на формирование архитектурного стиля и строительную технику более поздней Армении. Мелкие изделия из слоновой кости и памятники скульптуры, обнаруженные при раскопках на территории Урартского царства, по своему характеру и стилю могут быть определены как «провинциальные» ассирийские.

Урарты славились своей металлургией и искусством обработки металла, особенно бронзы; высказывалось предположение, что урартские металлурги проникали на территорию Италии — в Этрурию 25. Однако в металлургии урарты продолжали древние традиции других народов Западного Ирана. Урартское оружие и боевое снаряжение были, очевидно, хорошо известны народам древнего мира — находки великолепных по качеству шлемов и мечей свидетельствуют о высокой технике добычи рудных ископаемых, которыми столь богаты горы Армении. По степени воздействия на соседние народы и страны Урартское царство не может сравниться с Ассирией, однако влияние его на мидян (и персов) не только возможно, но и весьма вероятно.

Главным богом урартов, как уже упоминалось, был Халди; известны и многие другие боги — в надписи, обнаруженной близ озера Ван, перечислены имена 63 богов и 15 богинь, а также указано количество быков, овец и коров, принесенных в жертву каждому божеству. Изображениям богов придавались человеческие черты, и они могли различаться особыми символами — так, солнечный диск ассирийских богов Ашура и Шамаша мы находим и в Урарту как символ Шивини, урартского бога солнца. В религиозных верованиях урартов нельзя обнаружить прототипов более поздних иранских религий. Иначе, по-видимому, обстоит дело с письменностью, особенно с жанром царских надписей.

Старейшая надпись на урартском языке относится к концу IX в. до н. э. До этого времени все известные надписи — ассирийские, из чего можно заключить, что урарты заимствовали клинопись у ассирийцев в IX в. В более раннее время существовала иероглифическая письменность, известная по немногим образцам, однако она не получила широкого распространения 26. Стиль урартских надписей однообразен и лаконичен и напоминает ассирийские надписи (прежде всего старые, до Саргона), хотя нельзя исключить возможности воздействия традиций хеттской или хурритской канцелярий. Если обратиться к проблеме урартского влияния на стиль древнеперсидских надписей, то можно прежде всего отметить сходство между часто повторяющейся в урартском фразой «в честь бога Халди я совершил эти деяния в течение одного года» и заявлением Дария в его Бехистунской надписи (IV, 59—60): «то, что я сделал, я сделал в течение одного и того же года с помощью Ахура Мазды». Вопрос о заимствованиях стилистических моделей весьма труден и запутан, хотя возможность таких заимствований исключать нельзя.

Notes:

{См. о касситах: J. A. Brinkman, A Political History of Post-Kassile Babylonia, Roma, 1968, стр. 247—259].

ЦСм. подробно о халдеях и арамеях: J. А. Вгinkmап, A Political 88 History, стр. 260—285.]

G. Cameron, Histoire de l’lran antique, Paris, 1937, стр. 40. [Ср.: W. H i n z, Das Reich Elam, Stuttgart, 1964, стр. 90—91; E. Herzfeld, The Persian Empire, стр. 259—274; Ю. Б. Юсифов, Элам. Социально-экономическая история, М., 1968, стр. 176—197.]

{См. подробно: W. Нinz, Das Reich Elam, стр. 115—133.]

3. И. Ямпольский высказал предположение, что в имени гутиев представлено то же этническое название, которое позднее известно в форме «утии» (или «уды», «удины»); последнее, согласно Ямпольскому, могло быть самоназванием кавказских албанов. Эта гипотеза остается недоказанной, см.: И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 110.

Предметы луристанской бронзы издавались многократно, так что в этой книге я ограничился лишь немногими их фотографиями.

Е. Н. Minns, The Art of the Northern Nomads, London, 1942, стр. 25; R. Ghirshman, Iran, London, 1954, стр. 105.

A. Godard, Les bronzes du Luristan,—«Orientalia Romana», Roma, 1958, стр. 51—72.

R. Ghirshman, Iran, там же.

Е. Herzfeld, Archaeological History of Iran, London, 1935, стр. 2.

[Гипотеза Э. Херцфельда о родственных связях между эламитами и касситами, подробно изложенная в его книге «The Persian Empire», стр. 191—200, должна быть оставлена в- свете данных, приведенных в исследовании К- Balkan, Kassitenstudien. I: Die Sprache der Kassiten, New Haven, 1954.]

Ср.: И. М. Дьяконов, История Мидии, сто. 281—282, прим. 4.

Раннюю дату защищает Годар (A. Godard, Le tresor de Ziwiye, Haarlem, 1950, стр. 12). Более вероятно относить клад к периоду около 625 г. до н. э., когда пал Саккыз, столица скифов, владевших этим районом в 653—625 гг. Неубедительно предположение Годара о том, что в названии Саккыз отразилось имя саков (скифов) — город Саккыз обязан своим названием реке, а не какому-либо народу. Ср.: R. Ghirshman, Notes iraniennes, IV—«Artibus Asiae», vol. XIII, 1950, стр. 201.

См.: Г. А. Меликишвили, Некоторые вопросы истории маннейско- го царства,—ВДИ, 1949, № 1, стр. 57.

Г. А. Меликишвили, Наири — Урарту, Тбилиси, 1954, стр. 19.

И. М. Дьяконов, Последние годы Урартского государства,—ВДИ, 1951, № 2, стр. 32—34.

Б. Б. Пиотровский, Ванское царство, М., 1959, стр. 116, 241. {Можно полагать, что Урарту сумело оправиться после поражения 714 г. На севере урартийцы даже добились некоторого расширения своих владений. Показательно и возобновление строительной деятельности урартских царей.На VII в. приходится основание Тейшебаини (Кармир-блур). Недавно открытые надписи Аргишти II (714-685-680 гг.) из области между Урмией и Каспийским морем свидетельствуют об урартских завоеваниях далеко на востоке.]

Там же, стр. 124.

Г. А. Капанцян, Историко-лингвистические работы, Ереван, 1956, стр. 1—259.

Б. Б. Пиотровский, Ванское царство, стр. 129.

(См. об этом подробно: И. М. Дьяконов, Предыстория армянского народа, Ереван, 1968.]

Б. Б. Пиотровский, Кармир-Блур I. Результаты раскопок 1939—1949 гг., Ереван, 1950 (Академия наук Армянской ССР. Археологические раскопки Армении, № 1), стр. 77, рис. 48.

См.: R. Ghirshman, Iran, стр. 123.

К. Л. Оганесян, Кармир-Блур IV, Ереван, 1955, стр. 7—8, 107. В этой работе можно найти характеристику основных особенностей архитектуры Урарту.

Н. Frankfort, The Art and Architecture of the Ancient Orient, London, 1958, стр. 189.

Г. А. Меликишвили, Урартские клинообразные надписи, 2-е изд., М., 1960, стр 33.

Неожиданно появившиеся правители

Иранцы сравнительно поздно появились на Ближнем Востоке, и мы должны попытаться проследить пути их движения. Поскольку иранцами можно считать лишь тех, кто говорил на иранских языках, необходимо обратиться к письменным источникам и поискать в них следы пребывания иранцев в каждой конкретной области в раннеисторическую эпоху. Предметы материальной культуры, обнаруженные археологами, как правило, очень трудно связать со строго определенной этнической или лингвистической средой. Это обусловлено многими причинами, в том числе такими, как переживание древних традиций и пределы воображения и изобретательности человеческого мозга. Специалист по истории искусства может установить наличие общности в тематике орнамента на доисторических сосудах из Персеполя, Тепе-Гияна, Сиалка и других мест, однако «преобладание орнаментального элемента над сюжетным», выдвигаемое в качестве критерия специфически иранского стиля, можно проследить на протяжении всей истории Персии, что далеко не облегчает задачу исследователя 1. И все же, несмотря на то что при изложении событий раннего периода мы не всегда ощущаем твердую почву точных фактов, попытаемся высказать некоторые соображения о путях и времени продвижения иранцев 2.

Проникновение иранских племен в район Загросских гор началось, вероятно, уже в X в. до н.э., однако иранские имена собственные появляются в источниках, видимо, лишь с 879 г., а о мидянах впервые говорится в описании похода Салманасара III на восток в 834 г. 3. Незадолго до этого мы встречаем название Парсуа, причем оба упоминания — страны Парсуа и мидян — связаны, скорее всего, с обозначением территории с оседлым населением, а не с кочевыми племенами. О названии Парсуа и о путях расселения персов написано уже много, но значение и происхождение топонима Парсуа остаются предметом дискуссии. Другой термин — «умман-манда», нередкий в ассирийских и вавилонских источниках, не может считаться общим наименованием кочевников или даже всех «варваров», хотя позднее он прилагается к мидянам и, вероятно, к скифам, а также к тем и к другим вместе. Этот термин вызвал немало споров, на которых мы не будем останавливаться.

Согласно старой общепринятой гипотезе о переселениях племен парсуа или парса, они пришли с севера через Кавказ или из Восточного Ирана, проникли в область к западу или к юго-западу от озера Урмия, после чего двинулись в Луристан, лежащий к северу от Элама, и в конце концов переместились в Перейду (Фарс), где и осели (большинство археологов в настоящее время считает, что иранцы пришли в Мидию и Фарс из Средней Азии). Эта реконструкция их пути основана на упоминаниях названия Парсуа, или Парсуаш/Парсумаш, прилагаемого к перечисленным областям в ассирийских источниках. Мы уже рассмотрели этот вопрос выше; можно только добавить, что это слово могло означать просто «богатырь, герой» и потому стать титулом иранского племенного вождя 4. Восстановление карты Западного Ирана VIII—VII вв. до н. э. связано с решением ряда головоломных задач, и прежде всего с размещением великого множества упоминаемых в ассирийских анналах царьков и правителей, большинство из которых располагало лишь несколькими тысячами воинов. Отсутствие политического единства также может отражать существование различных этнических групп, причем установить преобладание иранских элементов для какого-то из этих владений или народов весьма затруднительно. Страна Парсуа на севере не сыграла важной роли в истории, а потому мы вправе расстаться с персами (если жители этой страны были ими) —до возвышения Ахеменидов на юге. В Северном Иране главную роль суждено было сыграть мидянам.

Мидяне делились на племена, воевавшие между собой не менее часто, чем с оседлыми государствами, такими, как Урарту, Манна и Ассирия. В ассирийских источниках сообщается об укрепленных городах или «крепостях» в стране «могучих мидян»; войска Ассирии захватывали многие из них во время частых рейдов на территорию Иранского плато. Ассирийцы стремились захватить на плато лошадей, необходимых для кавалерии, а мидяне славились своими конями. Иногда походы ассирийцев преследовали и стратегические цели; так, в 744 г. до н. э. они подчинили много мелких владений к юго-востоку от Урарту, а в следующем году и само Урарту стало объектом ассирийской агрессии. В результате кампании 744 г. на территории плато были образованы две новые провинции ассирийской державы — Парсуа и Бит-Хамбан, первая к северу от древнего караванного пути, протянувшегося от равнин к современному Керманшаху, а вторая к югу от этого пути. Я полагаю, что Кир II (и Ахемениды в целом) не имеют отношения к ассирийской провинции Парсуа. Вполне возможно, что в 744—737 гг. военные отряды ассирийцев проникли далеко в глубь нагорья вплоть до центральных солончаковых пустынь, поскольку внутренние районы Ирана должны были интересовать ассирийцев, стремившихся захватить как можно больше лошадей. Идентификации топонимических названий, упоминаемых при описании этих восточных походов, потребовали от ассириологов большой изобретательности, однако, как правило, гипотезы здесь преобладают над точными доказательствами. Так, например, область, именуемая Зикирту, которую следует, скорее всего, локализовать в современном Иранском Азербайджане, между Ардебилем и Мианэ, пытались связывать с сагартиями, одним из индийских племен (Asagarta древнеперсидских надписей), хотя лингвистически правомерность такого сближения остается недоказанной. В период, о котором идет речь, на территории Мидии мы застаем много разрозненных племен и мелких владений.

При Саргоне II Ассирия продолжала оказывать давление на мидян, урартов и на тех маннеев, которые сопротивлялись ассирийскому царю. Источники сообщают о маннейском наместнике Дайаукку (обычно отождествляемом с Дейоком Геродота), который около 716 г., во время похода урартского царя Русы I против Манны, перешел на сторону урартов, но в результате вмешательства Ассирии потерпел поражение, был взят в плен и сослан в Сирию 5. Ссылки правителей завоеванных областей и перемещения больших групп пленных широко практиковались Ассирией и в это время — так, при Саргоне пленных израильтян и сирийцев поселили в Вавилонии, а также, вероятно, в некоторых районах Загросских гор. В период, предшествовавший консолидации мидян и усилению Мидии, основными врагами Ассирии на территории плато были Элам на юге и Урарту на севере. На них направлялись главные удары ассирийских армий, и правители мелких владений, втянутые в борьбу могущественных держав, оказывались иногда между молотом и наковальней. Элам в течение длительного периода был ослаблен междоусобными войнами, истощавшими страну, но в VIII—VII вв. эламским правителям удалось несколько стабилизировать положение и противостоять натиску Ассирии на юг. В 689 г. эламиты создали коалицию против Ассирии, в которую вошли Элам, Вавилон, арамейские племена, Парсуаш, Анзан (или Аншан), Эллипи и еще несколько владений, но этот союз оказался недолговечным. Парсуаш в составе коалиции не может быть отождествлен с ассирийской провинцией Парсуа, скорее, это более поздняя Персида (Фарс) или часть ее. Под Анзаном нужно понимать, вероятно, горную область на востоке Элама, однако точно определить ее границы невозможно, равно как и проследить в деталях события, развернувшиеся на этой территории.

После смерти Саргона внимание Ассирии было отвлечено от Иранского нагорья. Временная передышка и, главное, угроза новых ассирийских вторжений привели к созданию конфедерации индийских племен, послужившей фундаментом для Мидийской державы. Движение за объединение страны возглавили сторонники вождя Дайаукку. Область, которой он правил, лежала, по-видимому, в центре Мидии, около современного Хама-дана. Как раз в это время, на рубеже столетия (около 700 г.), этническая и политическая ситуация изменились в результате вторжения киммерийцев, а затем и скифов.

Киммерийцы (ассирийские источники: gimirrai, Библия: страна gomer — Каппадокия) до VIII в. до н. э. обитали в южнорусских степях. Их происхождение и точные пути их передвижения остаются неизвестными. Киммерийцев знали их соседи-греки, основавшие колонии в Крыму и в Южной России, но известно и вторжение в Анатолию в VII в., где киммерийцы приняли участие в разгроме Фригийского царства, последний царь которого, Мидас, умер около 675 г. до н. э. (Геродот, I, 6, 15). В течение какого-то времени их базой в Азии должна была служить Каппадокия — на это указывает Библия, а также армянское название Каппадокии — Gamirk’. Есть основания полагать, что киммерийцы не были иранцами, а принадлежали к народам фрако-фригийской группы 6. Арена их действий на Ближнем Востоке это прежде всего Каппадокия и территория Азербайджана, особенно царство Манна, где, однако, их нелегко отличить от скифов. Старейшее упоминание о появлении киммерийцев на Ближнем Востоке содержится в ассирийских анналах, сообщающих об урартском царе Русе I и его походе (около 715 г. до н. э.) в страну Гимиррай, помещаемую в это время к северо-западу от Урарту. В 679 г. Асархаддон нанес поражение киммерийцам, а также некоторым племенам скифов, и вскоре после этого мы находим какие-то киммерийские отряды на службе у Ассирии 7. Но не все gimirrai стали союзниками ассирийской державы — источники сообщают о нескольких войнах, которые пришлось вести против киммерийцев в Анатолии. На территории Азербайджана на смену им пришли более могущественные враги ассирийцев — скифы, iskuza (из *skuba?) 8.

Геродот (IV, 12) сообщает, что скифы, переселившиеся в Южную Россию из районов к востоку от Каспия, оттеснили киммерийцев за Кавказский хребет и, преследуя их, вторглись в Мидию. Здесь киммерийцы и скифы должны были объединить свои силы, ибо в источниках они упоминаются вместе, а в аккадской версии Бехистунской надписи киммерийцы соответствуют сакам древнеперсидской и эламской версий. Приходом воинственных завоевателей поспешили воспользоваться маннеи и заключили с ними союз. К 673 г. вся территория Манна вышла из-под контроля ассирийцев, и они, в свою очередь, должны были искать союзников среди мидян. Это удавалось Ассирии только до тех пор, пока на троне сидел Асархаддон. Но уже в конце его царствования, в марте — апреле 673 г., один из индийских вождей, Каштариту (древнеперс. Xsabrita, тронное имя вместо Fravartis, в греческих источниках — Phraortes), сделал попытку объединить мидян против Ассирии 9. Вероятно, в это время существовало уже царство скифов — ассирийские источники упоминают о царе Ишпакай, погибшем около 673 г. на поле битвы, которому наследовал Партатуа, «царь {страны] Ишкуза». Ядром территории Скифского царства являлась, скорее всего, Муганская степь в Азербайджане, славившаяся своими пастбищами и много позже, при монгольских Ильханах и других правителях, вышедших из среды кочевников.

Центром конфедерации, созданной Каштариту, следует считать область Хамадана, древнего Hamgmatana, «место собраний». Сам Каштариту, вероятно, состоял в близком родстве с Дайаукку. Ему удалось создать мидийское государство и распространить свою власть на Парсуа. Согласно Геродоту (I, 102), он совершил даже поход против Ниневии, во время которого и погиб. Однако кажется более вероятным, что Каштариту потерпел поражение от скифов и других союзников ассирийцев еще до того, как он добрался до Ассирии. В течение последующих 28 лет, примерно с 652 до 625 г., скифы господствовали в Мидии. Владычеству их положил конец Увахштра, или Киаксар, как именуют его греческие авторы, сын и наследник Каштариту 10. К этому времени Каштариту уже сумел объединить силы мидян в Центральном Иране (Геродот приписывает это Дейоку), но при Киаксаре могущество Мидии неизмеримо возросло, и персы, осевшие в Персиде, попали под власть мидян. Это могло произойти еще при Каштариту; во всяком случае несомненно, что персы входили в состав империи Киаксара. Согласно Геродоту (I, 103), Киаксар первым из правителей Азии разделил войска по родам оружия, установил, кому из народов быть лучниками, копьеносцами и конниками. Очевидно, он впервые создал регулярную армию и реорганизовал систему управления Мидийского государства. Киаксар многому научился у скифов, равно как и у ассирийцев, и теперь он был готов сокрушить Ниневию.

Между тем мощь Ассирии значительно ослабла, хотя армии ее к этому времени сумели обескровить и разгромить Элам и Урарту, давних врагов империи. Народы Ближнего Востока продолжали борьбу и мечтали о крахе ассирийской державы. Конец ее даже был заранее предсказан. Мы знаем об этом из Библии — книга Наума содержит панихиду и одновременно торжественную военную песню, возвещающую падение Ниневии.

Нововавилонская держава сумела отстоять свою независимость и около 616 г., при Набопаласаре, напала на Ассирию. На этот раз ассирийцы с помощью Египта сумели отразить нападение, однако в игру вступили мидяне, присоединившиеся к вавилонянам, и развязка была близка. Мидяне вторглись в Ассирию в 614 г. и захватили важный центр Ашшур, после чего Киаксар встретился с Набопаласаром и заключил с ним договор, одним из условий которого был брак индийской принцессы с Цавуходоносором, сыном Набопаласара. По-видимому, противники Ассирии сумели выработать общую стратегическую линию. События периода 614—612 гг. во многом неясны 11, однако нет оснований полагать, что осада Ниневии продолжалась в течение двух или трех лет — скорее всего, после нескольких месяцев осады, в конце лета 612 г., город был взят штурмом и сровнен с землей, после чего мидяне с богатой добычей вернулись домой. Ассирийское государство продолжало существовать еще несколько лет в Харране, пока в 609 г. союзники не разрушили и этот последний центр ассирийского сопротивления. Вавилоняне продолжали наступать. После поражения, нанесенного в 605 г. египетской армии при Кархемише в Северной Сирии, они стали полновластными хозяевами всего «Плодородного Серпа», подлинными наследниками ассирийцев.

В то время как Вавилон утверждал свое господство в прежних ассирийских провинциях в Сирии, Киаксар продвигался на север через Анатолию. Война между мидянами и Лидией не принесла решающего успеха ни одной из сторон. Она завершилась знаменитой битвой «солнечного затмения» 585 г. и последовавшим затем перемирием, при заключении которого посредниками выступили вавилоняне. Границей между Лидией и индийской империей стала река Галис, современный Кызыл-Ырмак. В состав Мидии вошла территория древнего Урартского царства, если не вся, то, по крайней мере, значительная ее часть.

Мощные укрепления и «Мидийская стена», возведенные к северу от Вавилона для защиты города от нападения, свидетельствовали о значительном ухудшении отношений прежних союзников — Мидии и Вавилона. Многие сообщения источников показывают, что вавилоняне испытывали страх перед своим северо-восточным соседом, страх, выраженный в словах Исайи и Иеремии. Киаксар, по-видимому, тоже предпринял какие-то меры для укрепления своих границ, особенно северных и восточных; однако точно определить эти границы и территории, вошедшие в состав державы на севере и востоке, весьма затруднительно не только из-за отсутствия данных письменных источников, но и вследствие непрочности и нечеткости самой структуры мидийской империи — обстоятельства, подмеченного еще Геродотом (I, 134).

Ахеменидское представление о «царе царей» было, несомненно, уже у мидян, как еще раньше у урартов. Мидийская конфедерация первоначально состояла из мидян, маннеев и скифов. Превращение ее в империю должно было резко усилить этническую неоднородность: Восточные провинции Ассирии, завоеванные мидянами, были, по всей вероятности, включены в состав «Мидии», поскольку территории Парсуа, Замуа и других окраинных областей прежней ассирийской державы входят у Птолемея в Сиромидию («География», IV, 2, 6). К северу от 108 реки Араке в Азербайджане, на границе Мидии, жили каспии и кадусии, которые, видимо, не вошли в индийскую державу. Сами мидяне были конгломератом местных и иранских племен. Названия шести мидийских племен, приведенные Геродотом (I, 101),— паретакены, бусы, струхаты, аризанты, будии и маги, несмотря на попытки исследователей объяснить их как только иранские 12, представляют собой, скорее всего, смесь иранских и неиранских наименований. Об экспансии мидийской державы на восток уже упоминалось; следует, однако, заметить, что утверждение И. М. Дьяконова о том, что мидяне несомненно владели Парфией и Гирканией, а, возможно, также и областью Герата, покоится на сомнительном толковании свидетельства Бехистунской надписи, согласно которой парфяне поддержали восстание Фраорта, провозгласившего себя членом мидийского царского дома 13.

Каковы бы ни были реальные границы мидийской державы, она являлась рыхлым и непрочным государством. Весьма вероятно, что система сатрапий, известная для империи Ахеменидов, существовала уже при мидянах, так как сама форма титула *xsabrapan- (откуда греч. satrapes) является скорее индийской, чем персидской, ср. древнеперс. xsagapavan. Однако миддийские сатрапы были лишь видоизменением «губернаторов» (pehatu) Ассирии и Урарту; только при Ахеменидах сатрапии стали гораздо более обширными и важными административными единицами. Таким образом, политическое развитие Мидии шло в русле старых традиций. Аналогичным было положение и в области культуры.

Мидяне, как и маннеи, несомненно пользовались письменностью, однако до сих пор не решен вопрос о том, когда ассирийский язык перестал употребляться в качестве языка официальной письменности Мидии и был заменен мидийским. Ответ на этот вопрос тесно связан с другой проблемой, а именно с проблемой происхождения древнеперсидской клинописи. Большинство ученых признает, что аккадская клинопись послужила в конечном счете источником для создания древнеперсидской письменности, которая может быть охарактеризована как силлабическая с небольшим числом логограмм или аккадских символов. Некоторые полагают, что древнеперсидская клинопись прямо продолжает предшествующие мидийскую или маннейскую, испытавшие, в свою очередь, влияние урартской письменности. Наконец, ряд исследователей утверждает, что Дарий I «изобрел» древнеперсидскую клинопись для собственных нужд. Можно попытаться кратко суммировать аргументы сторон.

Защитники гипотезы о мидийском происхождении древнеперсидского силлабария указывают на существование надписей Кира II и даже золотых табличек с надписями его предшественников, Аршамы и Ариарамны, что непременно заставляет признать существование письменности и у мидян, которым Аршама и Ариарамна были подвластны. Мидийские слова и целые обороты в древнеперсидских надписях должны свидетельствовать о многочисленных заимствованиях, хотя иранские слова в эламском представляют в большинстве своем древнеперсидские (а не мидийские) формы 14. Более важным кажется явно архаичный характер древнеперсидского — языка, употреблявшегося в период фиксации его в письменности, по-видимому, только при дворе, но сохранявшего какую-то старую традицию. Наконец, Бехистунская надпись высечена на скале, находящейся в самом центре Мидии, и не вызывает сомнений, что грамотные мидяне, как и персы, могли читать древнеперсидский текст этой надписи — в ином случае должна была бы существовать наряду с имеющимися тремя (древнеперсидская, эламская, вавилонская) и мидийская ее версия.

Сторонники «изобретения» древнеперсидской клинописи Дарием I подчеркивают, что нет неопровержимых доказательств существования древнеперсидской письменности в период, предшествующий царствованию Дария, поскольку надписи Аршамы и Ариарамны являются позднейшими подделками (на это указывает их неграмотный язык), а все надписи Кира происходят из района Пасаргад — центра, который Дарий усиленно перестраивал и где он устанавливал надписи, упоминающие Кира 15.

Памятники из Пасаргад позволяют считать, что древнеперсидские версии надписей Кира были добавлены позднее (при Дарии I?) к аккадской и эламской версиям 16.

В целом значение доводов, приводимых в этой полемике, кажется несколько преувеличенным. Древнеперсидская клинопись использовалась, вероятно, только для царских надписей и играла даже при последних Ахеменидах весьма скромную роль по сравнению с аккадской, эламской или арамейской письменностями. Еще меньшим должно было быть значение древнеперсидского письма в период до Дария, ибо, несомненно, он применял это письмо в царских надписях чаще всех других ахеменидских царей. Решение проблемы мидийской письменности зависит от результатов раскопок Хамадана, столицы Мидии, или иного центра этой державы.

Религия мидян давно привлекала внимание ученых прежде всего благодаря упоминаниям в источниках магов. Маги были известны грекам, особенно в период после Александра Македонского, как иранские жрецы; позднее римляне и греки говорили о них как о зороастрийских жрецах. Зороастр считался (во всяком случае, уже при Ксанфе Лидянине в V[?] в. до н. э.) одним из магов, хотя в Авесте мы не находим этого слова для обозначения жрецов — последние обозначаются abravan и другими терминами 17. Это может свидетельствовать о том, что Геродот был прав, называя магов мидийским племенем. В то же время эламские таблички из Персеполя показывают, что слово magu- при Ахеменидах употреблялось в значении «жрец». Как примирить эти противоречивые сведения? Необходимо собрать все известия о магах для периода Ахеменидов и более раннего времени. Судя по эламским персепольским табличкам и Бехистунской надписи, маги были достаточно хорошо известны персам. По сообщению Геродота (I, 107 и др.), маги пользовались большим влиянием при мидийском дворе в качестве советников и толкователей снов. Можно полагать, что независимо от того, каким было положение в Восточном Иране, роль магов у персов была не менее значительной, чем у мидян. Во время жертвоприношений маги пели теогонии, «родословные богов» (Геродот, I, 132), и есть основания считать, что они исполняли эти гимны богам, по крайней мере, уже в период возникновения индийской державы, если не раньше. Специфические обряды и обычаи магов, такие, как выставление трупов на съедение птицам и зверям (Геродот, I, 140) или истребление вредных тварей, находятся в полном соответствии с ритуалом ортодоксальных зороастрийцев, как мы знаем его для более позднего времени. Все это позволяет заключить, что маги были последователями учения Зороастра. Следует, однако, иметь в виду, что ортодоксальный зороастризм как система и зороастрийская церковь вряд ли могли существовать столь рано. Различие между магом (magu-), последователем Зороастра, и незороастрийцем в это время не следует уподоблять различию между адептом какой-то религии и его противником, исповедующим другую веру. Я полагаю, что учение Зороастра было воспринято магами в Мидии, а затем и в Персиде. О том, что верования самих магов отличались известным эклектизмом, свидетельствует позднейшее употребление слова «маг» у классических авторов, а также сближение значений «маг» и «магия», особенно применительно к месопотамским жрецам. Происхождение этого слова до сих пор точно не выяснено, и удовлетворительной его этимологии не найдено 18. Нас не должно смущать частое употребление слова magi в эллинистическую эпоху и во времена Римской империи для обозначения жрецов митраистских культов и многих других религий и сект.

Таким образом, есть основания полагать, что маги были индийским «племенем», которое выполняло жреческие функции. Во время господства мидян они распространились в качестве жрецов на территории всей мидийской империи, поскольку функции жрецов оставались у магов «семейной профессией». Теогонии, которые они исполняли, были старыми гимнами, наследием еще общеарийского периода, не всегда понятными для мидян или персов, но почитаемыми прежде всего из-за их древности. Остается неясным вопрос о том, как соотносятся Гаты Зороастра и Младшая Авеста магов, если считать, что последняя, по крайней мере, почиталась магами. Проще всего, мне кажется, объяснять этот вопрос таким образом, что большинство магов не видело противоречий между «идеями» Зороастра (как они изложены в Гатах) и ритуалом, которого придерживались маги, в том числе и пением древних гимнов (Младшая Авеста). Вероучение и ритуал до сложения догматического зороастризма при Сасанидах не раз претерпевали изменения и приспосабливались к новым условиям. Поскольку обряды позднего сасанидского зороастризма восходят в некоторой своей части к индийским магам, можно утверждать, что маги стали зороастрийцами.

Не следует, разумеется, смешивать явления разных эпох. В Ведах нет индуизма в том виде, как он известен позднее. Вправе ли мы искать зороастризм, известный нам в позднем обличье, уже в Гатах? Чем было бы христианство без деятельности отцов церкви и чем бы был зороастризм без магов? Процесс смешения древних, традиционных верований и обрядов с учением о борьбе Добра со Злом был очень длительным, постепенным и, видимо, вполне закономерным.

Приспособление религии Младшей Авесты, которая в известной степени может считаться преемником древних арийских верований, к Гатам Зороастра должно было натолкнуться на трудности. Почему и каким образом последователи пророка могли принять в пантеон своей религии Митру, Анахиту и другие божества? Этот вопрос ставил в тупик многих исследователей, но я полагаю, что сам вопрос неверен по существу. Дело вовсе не в слиянии древних арийских верований с зороастризмом, а, напротив, в принятии учения почти безвестного жреца из маленького восточноиранского княжества большинством, которое следовало за жрецами древнеарийского пантеона. Маги восприняли зороастризм, вероятно, так же, как они принимали и другие вероучения, и Зороастр стал основателем и пророком новой, единой для всех иранцев синкретической религии, которую мы именуем зороастризмом. В этом и состоит проблема. Процесс синтеза религий происходил в ахеменидский период, после падения Мидии.

Мидяне правили обширной державой в течение шестидесяти лет после падения Ниневии и были во многих отношениях преемниками Ассирии. К сожалению, дошедшие до нас памятники мидийской архитектуры и искусства весьма немногочисленны, определение некоторых из них как именно индийских сопряжено с трудностями, однако эти памятники показывают, что синкретическое искусство Ахеменидов, базирующееся на традициях Элама, Месопотамии и Урарту, берет начало в мидийской державе. Мы уже упоминали о индийских словах (точнее, о индийских формах) в древнеперсидских надписях. Такие слова, как «сатрап» или xsayabiya-, титул царя, свидетельствуют о влиянии мидийских представлений о государстве и власти на Ахеменидов. Не исключено, что Мидийская держава была культурным и религиозным центром, влияние которого испытали все иранцы, жившие к северу, югу и к востоку от мидян. О влиянии мидийской культуры и за пределами державы говорит заимствование греками индийского слова *paridaiza- со значением «царский парк» или «охотничий заповедник» — слова, распространившегося по всей Европе в форме «парадиз». Хотя многие проблемы еще ждут своего разрешения, однако уже сейчас не следует недооценивать роли Мидии в сложении многих персидских институтов и традиций. Мидийский период был, несомненно, временем больших перемен, значение которых в полной мере можно будет уяснить лишь в результате археологических работ на территории Мидии.

Notes:

Н. Fгапсfогt, The Art, стр. 202.

(См.: Э. А. Грантовский, Ранняя история иранских племен Передней Азии, М., 1970 (с литературой проблемы), а также: Т. Cuyler Young, The Iranian migration into the Zagros,—«Iran», vol. V, 1967.]

F. W. К 6 n i g, Alteste Geschichte der Meder und Perser, Leipzig, 1934, стр. 8. (См.: Э. А. Грантовский, Ранняя история иранских племен, стр. 67 и сл.]

F. W. Коnig, Alteste Geschichte, стр. 10.

Там же, стр. 20—21.

Анализ данных об иранском происхождении киммерийцев и толкование названия этого народа (в частности, сопоставление с грузинским gmiri «богатырь») см.: И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 239—241.

D. J. Wiseman, The Vassal-Treaties of Esarhaddon,— «Iraq», vol. 20, 1958, стр. 10.

Названия вторгшихся кочевых племен, выступающие в источниках, часто создают путаницу. Ассирийцы и вавилоняне употребляли, по-видимому, термин «киммерийцы» для обозначения всех пришельцев из Южном России и Средней Азии, подобно тому как греки именовали их «скифами», а персы — «саками».

D. J. Wiseman, The Vassal-Treaties, сто. 13. Греческое Phraortes отражает, вероятно, иранское fravarti-, так что Xsabrita является, скорее всего, «тронным именем» (о таких именах у Ахеменидов см. ниже). Вавилонская передача Kastaritu отклоняется от иранского прототипа.

В аккадском это имя выступает в форме U-a.k-sa.-tar (известны и вариантные написания), см. анализ у W. Eilers, Eine mittelpersische Wortform aus frflhachamenidischer Zeit?,— ZDMG, Bd 90, 1936, стр. 174.

См. D. J. Wiseman, Chronicles of Chaldaean Kings, London, 1956, стр. 15.

Е. Herzfeld, Zoroaster and his World, II, стр. 724.

И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 349 (на стр. 358 автор полагает, что мидяне проникали и на территорию Согдианы).

Известно несколько таких случаев, например, эламское ba-ak-Si-iS «Бактрия», отражающее *Baksi- [или *Bclx(i-]. тогда как в древнеперсидских версиях ахеменидских надписей представлена форма Baxtris.

R. Borger, W. Hinz, Eine Dareios-Inschrift aus Pasargadae,— ZDMG, Bd 109, 1959, стр. 127. Ф. Вейсбах и В. Хинц, сторонники гипотезы об изобретении древнеперсидской клинописи Дарием 1, обращают особое внимание на то, что древнеперсидский служил только для царских надписей и что в Персеполе, сердце Персиды, письменными языками делопроизводства были арамейский и эламский. Рассуждения такого рода не объясняют, однако, вопроса о мидийскоп письменности. [Проблема происхождения древнеперсидской клинописи была вновь детально рассмотрена в работах последних лет. См.: М. А. Дандамаев, Иран при первых Ахеменидах, М., 1963, стр. 32—60 (литература в примечаниях); С. Ny lander, Who Wrote the Inscriptions at Pasargadae? (Achaemenian Problems, III),— «Oriantalia Sueca- na»t vol. XVI, 1967, стр. 135—180 (библиография — стр. 137, прим. 3); L. Triimpelmann, Zur Entstehungsgeschichte des Monumentes Dareios’l. von Bisutun und zur Datierung der Einfiihrung der altpcrsischer Schrift,— AA, 1967. H. 3, стр. 281—298; W. Hinz, Die Entstehung der altpersischer Keil- schrift, — AMI, N. 1-., Bd 1, 1968, стр. 95—98; I. M. D i a k о n о f I, On the Interpretation of § 70 of the Bisutun Inscription (Elamite version),— AAASH, t. XVII, 1969, стр. 105——107; I. M. Diakonoff, The Origin of the «Old Persian* Writing System and the Ancient Oriental Epigraphic and Annalistic Traditions,— «W. В. Henning Memorial Volume», London, 1970, стр. 98—124 (литература в примечаниях); М. Mayrhofer, Das Altpersische seit 1964,— «W. В. Henning Memorial Volume», London, 1970, стр. 277—280 (библиография)

[Ср.: С. Nylander, Who Wrote the Inscriptions at Pasargadae?; I. M. Diakоnоff, The Origin of the «Old Persian» Writing System, стр. 100—103.].

Я не думаю, что мы должны сопоставлять со словом «маг» авест. maga-, означавшее, вероятно, «братство, союз» или что-то в этом роде, равно как и другие неясные слова (Ясна 65, 7) — для magu- значение «жрец» является несомненным.

О различных этимологиях этого слова см.: Е. Benveniste, Les 112 rnages dans l’ancien Iran, Paris, 1938, стр. 20.

Возвышение Персиды

Об Астиаге, последнем правителе Мидии (около 585—549 гг. до н. э.), известно немногое. Основные сведения, сообщаемые о нем, связаны с возвышением Кира и персов. Греческие источники подробно рассказывают о Кире, основателе династии Ахеменидов. Часть этих сообщений подтверждается данными древнеперсидских и вавилонских текстов, однако в рассказах греческих авторов о Кире мы находим и такие, в которых очень трудно отделить вымысел от действительности и которые лишь с большой осторожностью можно привлекать в качестве исторических источников.

Мы вправе различать «внешнюю» историю персов и их правителей в рассматриваемый период и «внутреннюю» историю династии Ахеменидов; первая представлена данными вавилонских и Древнеперсидских текстов, вторая — известиями греческих авторов.

Вавилонская хроника Набонида, последнего халдейского царя, сообщает, что в шестом году Набонида (550—549 гг. до н. э.) царь Иштумегу (Астиаг) «собрал свои войска и пошел против Кира, царя Аншана, чтобы встретиться] с ним на поле битвы]. Но войска Иштумегу восстали против него, и связанным Киру [они его] от[дали]. Кир (отправился] против страны Агамтану; царский город [он захватил]; серебро, золото, [другие] богатства… страны Агамтану он взял как добычу и принес [их] в Аншан» 1. Это лаконичное сообщение подтверждается греческими источниками. Согласно рассказу Ктесия, дошедшему до нас в сокращенном изложении Николая Дамасского, Кир доставил захваченную добычу в Пасаргады 2. Упоминание Пасаргад заставляет задуматься над тем, где следует помещать Аншан вавилонских источников. Это название весьма древнее, в аккадских текстах оно обозначает местность в Эламе, но мы можем сейчас не касаться употребления этого термина в ранних текстах, равно как и вариантов его написания. Во времена Кира, а также его отца и деда, Аншан для вавилонян обозначал, по-видимому, восточный Элам, включая часть территории будущей провинции Парс (Персида, Фарс) с поселением Пасаргады. Применение названия Аншан для обозначения Парса затемняет картину в такой же степени, как в ассирийских хрониках именование мидян народом умман-манда.

Род Кира правил персами в течение нескольких поколений — об этом сообщает сам Кир в другом аккадском тексте, где приведена его родословная: «сын Камбиза, великого царя, царя Аншана, внук Кира, великого царя, царя Аншана, правнук Чишпиша, великого царя, царя Аншана, из рода, [который] всегда [был] царствующим» 3. У Геродота (VII, 11) мы находим полную родословную Ксеркса, также подтверждающую царское происхождение Кира. Генеалогия Ахеменидов, которую читатель найдет в приложении (стр. 366), в настоящее время признается учеными достоверной, и Ахемен (древнеперс. Нахатаnis) считается предком-эпонимом великих царей. В хронологии событий многое остается неясным, но есть основания полагать, что при сыне (?) Ахемена, Теиспе (древнеперс. Cispis), персидское владение было разделено между Киром и Ариарамной, сыновьями Теиспа. Кир правил в западной части области, примыкающей к равнине; Ариарамна получил в управление восточную часть, включая район Пасаргад. Вряд ли имеет смысл строить гипотезы и пытаться объяснять причины такого раздела или реконструировать древнейшую историю обоих владений. Известно лишь, что Кир II объединил обе части персидского «домена», положив конец власти Аршамы (Arsama), сына Ариарамны, но позднее он назначил Виштаспу (Vistaspa), сына Аршамы и отца Дария, своим сатрапом в провинции Парфия.

У Геродота, Ксенофонта и Ктесия мы находим подробные сведения о жизни Кира II и о его связях с мидийским двором. К сожалению, большая часть этих сведений носит легендарный характер. Много исследований посвящено так называемой легенде о Кире; здесь нет возможности обсуждать ее подробно.

Содержание легенды, как она изложена у Геродота (I, 107—130), упоминающего о существовании и трех других, менее достоверных версий истории Кира (I, 95 и 214), сводится в основном к следующему. Астиагу приснился зловещий сон, и он отдал свою дочь в жены персу Камбизу, так как боялся выдать ее за знатного мидянина, который мог попытаться завладеть троном. От этого брака родился Кир, но новый сон возвестил Астиагу, что Кир может свергнуть его, и потому он приказал убить младенца. Астиаг поручил это сделать своему главному советнику, но Гарпаг отдал мальчика пастуху, жена которого только что родила мертвого ребенка. Пастух и его жена вместо Кира выдали труп ребенка, так что у Гарпага не было оснований для беспокойства. Жену пастуха звали Спако, что, как сообщает Геродот, означало по-мидийски «собака», ибо греч. kyon соответствует в индийском spaka (I, 110). Эта легенда перекликается с широко известным мифом о Ромуле и Реме, ребенке, вскормленном волчицей или собакой (ср. Геродот, I, 122). Когда Киру исполнилось десять лет, Астиаг «опознал» его, но маги на сей раз иначе истолковали сны, так что Астиаг перестал бояться Кира и даже отправил мальчика к настоящим его родителям в Перейду. Достигнув зрелости, Кир поднял восстание. Против него была послана мидийская армия во главе с Гарпагом, но часть войска и сам Гарпаг перешли на сторону Кира, а остальные бежали. Спустя некоторое время Астиаг был разбит в сражении и взят в плен. В рассказе приводятся еще многие подробности, излагаются, в частности, причины измены Гарпага. Некоторые куски этого рассказа, иногда с вариациями, повторяются и у других, более поздних, античных авторов.

История Кира, как она изложена у Геродота, в значительной мере построена на фольклорных мотивах, известных и для других стран, — достаточно вспомнить, например, рассказ о младенце Моисее в камышах или легенду о детстве Саргона, древнего царя Аккада в III тысячелетии до н. э. В тоже время рассказ Геродота является первым в цикле широко распространенных в персидской истории легенд об «основателях династий» 4. Много общего с легендой о Кире обнаруживает рассказ о детстве и юности Ардашира, первого сасанидского царя: Ардашир происходил из царского рода, но, подобно Киру, в детстве тайно воспитывался у пастухов и должен был пройти ряд испытаний. Ардашир был связан с парфянским двором, как Кир с мидийским, и, наконец, он также поднял восстание и захватил трон. Тема воспитания основателя династии пастухами или вообще бедными людьми, не знавшими о царском происхождении ребенка или скрывавшими его происхождение, органически вошла в систему представлений о законности царской власти в Персии; эта тема повторяется при Сефевидах и других правителях. Я называю ее западноиранским «национальным» или «царским» эпосом, в отличие от восточноиранских «религиозных» или «героических» эпических циклов.

Иную версию истории о Кире сообщает Ктесий. Эта версия, дошедшая до нас в изложении Николая Дамасского и византийского патриарха Фотия 5, также украшена многими подробностями. Согласно Ктесию, Кир был сыном разбойника Атрадата, из племени мардов, и пастушки, не имевших никакого отношения к Астиагу. В качестве слуги Кир попадает во дворец мидийского царя, и здесь начинается его возвышение. Вещий сон открывает Киру, что он достигнет величия. Отправленный Астиагом в качестве посла к вождю кадусиев, он встречает перса по имени Ойбар и вступает с ним в заговор с целью вырвать власть из рук мидян. Астиаг посылает войско против восставших и наносит им поражение на территории самой Персиды, перед дефиле, ведущим к Пасаргадам. Персидские женщины, вышедшие из-за стен крепости, стыдят воинов и призывают их быть храбрыми в бою. В конце концов Кир наносит поражение мидянам и захватывает Экбатану 6.

Чем можно объяснить столь сильные различия между версиями Ктесия и Геродота? Проще всего считать, что Ктесий намеренно отрицал царское происхождение Кира. Положение Ктесия в качестве придворного врача Артаксеркса II делает понятным его рассказ о жизни основателя персидского царства: Артаксеркс II, с трудом справившийся с «анабасисом» Кира Младшего, искал случая дискредитировать самое имя Кира, Примечательно, что Ксенофонт, принадлежавший к лагерю врагов Артаксеркса II, в своей «Киропедии» решительно утверждает, что Кир Старший был сыном Камбиза, царя персов, и Манданы, дочери Астиага. Нет, видимо, оснований сомневаться в том, что Кир действительно происходил из царского рода Ахеменидов и что он поднял восстание и с помощью самих мидян нанес поражение мидийскому царю. В источниках имеются свидетельства, указывающие на жестокость Астиага и его непопулярность среди своих подданных (см., например, Диодор Сицилийский, IX, 23).

Остается неясным, поддержал ли Набонид восстание Кира, но несомненно, что вавилонский царь должен был радоваться, видя, в какое трудное положение попал его грозный противник Астиаг. Разногласия из-за Киликии, а также захват мидянами Харрана, родины Набонида, вряд ли могли способствовать улучшению их отношений. Воспользовавшись военными действиями между мидянами и персами, Набонид, по-видимому в 553 г. до н. э., занял Харран. Источники не позволяют установить, принимал ли Кир в это время непосредственное участие в походах в Восточный Иран, в Армению или в земли других народов, живших к югу от Кавказского хребта, однако можно предполагать, что Кир был озабочен укреплением своих позиций и вел военные действия в одном из районов Иранского нагорья. Через несколько лет, видимо в 547 г. до н. э., добившись вассальной зависимости северной Ассирии и Киликии, Кир обратил свои взоры на Лидию. Лидийский царь Крез, воспользовавшись падением мидийской державы, собирался было расширить свои владения, но в это время против него выступил Кир. После сражения, не решившего исхода кампании, Кир осадил Креза в его столице Сардах и вскоре взял город. Говоря о судьбе Креза, приходится выбирать между аккадской хроникой Набонида (столбец II, стк. 16—18 — восстановление лакуны), сообщающей о том, что царь (Лидии?) был убит, и известием Геродота (I, 88), согласно которому Кир милостиво обошелся с Крезом. Следует, очевидно, доверять греческому историку, коль скоро его сообщения не поколеблены другими достоверными источниками.

Геродот (I, 53) сообщает также, что Кир, утвердив в Лидии персидское господство, возвратился в Экбатаны, чтобы готовиться к войне с Бактрией, Вавилонией, саками и Египтом. Однако сразу же после его ухода в Сардах вспыхнуло восстание, так что Киру пришлось отправить еще одну армию против повстанцев. Согласно Геродоту, полководцем, покорившим ионийские города, был тот же мидянин Гарпаг, который предал Астиага и перешел на сторону Кира. Потомки этого Гарпага остались в Анатолии, так что Геродот мог их использовать в качестве источников информации о Персии 7. Завоевание ионийских городов и превращение их в ахеменидскую сатрапию Сарды (SpardaSephard-) научило персов разделять греков и властвовать над ними, а также показало персам действенность подкупа.

Объектом следующего из известных нам походов Кира был Вавилон, которому грозила опасность в первую очередь с юга, в результате перехода прежних союзников на сторону Кира.

В самом Вавилоне политика Набонида оттолкнула от него жрецов бога Мардука и многих других. Завоевание, как сообщает аккадский источник, так называемая «Хроника Набонида», произошло быстро. «В месяце тишри, когда Кир дал битву войску Аккада у Описа на Тигре, жители Аккада восстали, но он (Набонид) перебил смутьянов. 14-го Сиппар взят без боя. Набонид бежал. 16-го Гобрий (Угбару), наместник Гутиума, и войско Кира без боя вступили в Вавилон. Затем Набонид был схвачен в Вавилоне, когда он вернулся [туда]» 8. Это произошло в октябре 539 г. до н. э. — важная дата мировой истории, поскольку она обозначила конец прежней, очень длительной традиции в стране Шумера и Аккада и начало нового объединения месопотамских равнин с Иранским нагорьем, объединения, которому суждено было существовать в течение многих столетий. Сам Кир, однако, следовал еще старой традиции. Его политика по отношению к Вавилону мало чем отличалась от политики ассирийских царей, относившихся к древнему городу с уважением и даже с некоторым благоговением и покровительствовавших ему. Кир воспринял старые титулы и аккадский формуляр царских надписей: «Я — Кир, царь мира, великий царь, законный царь, царь Вавилона, царь Шумера и Аккада, царь четырех сторон [мира]». Далее в этой надписи («цилиндр Кира») он восхваляет Мардука и других богов. Надписи Кира составлены на аккадском языке не только как дань традиции, но также и для того, чтобы их понимали местные жители. Примечательно, что Кир, в отличие от предшествующих завоевателей Ближнего Востока, не упоминает в этих надписях своих собственных богов. Освобождение при Кире евреев из плена вавилонского — факт широко известный. Веротерпимость первого ахеменидского правителя распространялась и на другие народы. В Сирии прежде подданные Вавилона покорились новому царю, и Кир объединил районы Северной Сирии с сатрапией Бабили и Эбирнари — Вавилонии и Заречья (то есть землями, лежащими по ту сторону Евфрата), поставив их под власть Губару; последнего, как кажется, не следует отождествлять с Угбару, наместником Гутиума в «Хронике Набонида», поскольку оба имени представлены в хронике 9. Как можно судить по Ветхому Завету, мягкая политика Кира по отношению к народам, бывшим ранее подданными Вавилона, в большой мере способствовала укреплению владычества персов в Сирии и Палестине. Книга Эзры красноречиво свидетельствует о действиях Кира, направленных на то, чтобы получить поддержку своей власти. Во многом это ему удалось, однако он сам не смог попасть в Сирию и возвратился в Экбатаны, поручив своим подчиненным осуществление дальнейших мер для укрепления господства Ахеменидов в этой провинции.

Экбатаны, столица Мидии, стала центром обширной империи Кира; его прежняя резиденция Пасаргады по местоположению, а также по своим размерам и значимости не могла удовлетворять новым условиям. Мы почти ничего не знаем об Экбатанах, развалины которых погребены под нынешним Хамаданом, но Пасаргады раскапываются уже давно. Геродот (I, 125) называет пасаргадов (Pasargadai), наряду с марафиями и маспиями, важнейшими племенами персов; к пасаргадам принадлежал и род Ахеменидов. В рассказе о Кире у Ктесия название Пасаргады прилагается к горе, находящейся неподалеку от города, или даже к целому району. Историки походов Александра Македонского говорят о Пасаргадах как о городе, построенном Киром; по мнению одного из этих историков, Анаксимена из Лампсаки, название Пасаргады буквально обозначает «место лагеря персов» 10. Естественно, конечно, предположить, что название, обозначавшее племя или округ, было перенесено на город, однако точных данных у нас все же нет; в качестве аналогии можно привести область Керман, город Керман и племя керманиев или германиев.

Этимология названия Пасаргады (Pasargadai) как сложения Parsa- «персидский» и *gard- (или близкое к этому) отвергается И. Марквартом; он возводит это слово к *joasarkadris, букв, «за (pasa) горой Arkadris», упомянутой в Бехистунской надписи 11. Поскольку племенные названия обычно по происхождению либо тотемы, либо имена нарицательные типа «люди», либо имена героев, представляется сомнительным, что название целого народа восходит к обозначению небольшого по территории округа, — скорее могло произойти обратное. Постоянное употребление у классических авторов формы Pasargadai, с окончанием множественного числа, а также отсутствие свидетельств о том, что река, протекающая по равнине, носила то же имя, позволяют считать это слово племенным названием.

В более поздних источниках Пасаргады упоминаются как племя или народ, живущий в Кармании (Марциан Гераклеенский, Periр 1 us Maris Exteri, I, 28). He исключено, что мы имеем дело с двумя названиями — одно для города, а второе для племени.

Можно полагать, что Кир II построил город на месте Пасаргад (Квинт Курций, V, 6, 10) и что руины древнего города должны быть отнесены ко времени основателя Ахеменидской державы. Развалины Пасаргад находятся в 43 км по прямой (самолетом) к северу от Персеполя; если добираться по дороге, то это расстояние удваивается. Город лежит на высоте около 1800 м над уровнем моря (та же отметка у Хамадана), так что в качестве зимней резиденции он был малоудобен. О том, что развалины на реке Мургаб являются действительно остатками Пасаргад Кира, достаточно точно свидетельствует их местоположение, сопоставление с описаниями города в античных источниках, прежде всего у историков Александра Македонского, и, наконец, находки надписей на территории города. Эти надписи кратки и фрагментарны, но вызывают большой интерес.

В одной из них, сохранившейся в трех версиях — древнеперсидской, эламской и аккадской и составленной в обычной для: царских надписей форме, говорится: «Я — Кир, царь, Ахеменид». Эта надпись повторяется по меньшей мере пять раз на пяти колоннах дворца в Пасаргадах. Она является в настоящее время основным аргументом для тех исследователей, которые считают, что древнеперсидское слоговое письмо употреблялось, еще до Дария. Однако наличие сходных формул с именем Дария в надписях на гирях, относящихся, несомненно, ко времени после Дария, ослабляет убедительность этого аргумента. Весьма стандартный тип ахеменидских кратких надписей указывает на то, что древнеперсидская клинопись имела весьма ограниченное применение, она употреблялась главным образом при Дарии и, возможно, была изобретена в его правление. Доказано, что другая надпись с именем Кира из Пасаргад была высечена при Дарии — об этом свидетельствуют обнаруженные недавно новые фрагменты надписи, а также явно более поздняя дата сооружения здания, в котором была найдена надпись. Отсюда следует, что многие постройки в Пасаргадах были возведены уже при Дарии, а не при Кире.

Помимо развалин дворцов и «гробницы Кира» в Пасаргадах заслуживают внимания еще два памятника, близкие аналогии которым обнаружены в другом месте. Один из них — большая терраса из огромных, хорошо обтесанных камней, возвышающаяся над равниной; другой — стена, сохранившаяся от некогда большой башни, очень сходной с башней, расположенной напротив царских гробниц в Накш-и Рустаме, вблизи Персеполя. Террасу в Пасаргадах (рис. 21) сравнивали с подобным сооружением на городище, именуемом Масджид-и Сулейман и расположенном в Хузистане, в районе современных нефтепромыслов, а также с аналогичной циклопической кладкой в Урарту — предшественниками большой террасы в Персеполе 12. Однако вряд ли убедительны делаемые на основе этих сопоставлений выводы о том, что террасы данного типа свидетельствуют об этапах передвижения персов от озера Урмия до Персиды. Использование больших камней для строительства, особенно для кладки стен, чуждо Месопотамии; такая кладка встречается изредка на территории Иранского плато, но характерна она прежде всего для Урарту. Поднятая платформа или терраса не является изобретением одних только иранцев. Прототип такого сооружения, с использованием вместо камня кирпича, известен для равнин Ирака.

Белый камень для крупных строительных блоков Пасаргад и Персеполя доставлялся из карьеров, находившихся около нынешнего селения Сиванд, к юго-западу от Пасаргад — именно здесь найдены обработанный и приготовленный к отправке камень, а также необтесанные глыбы 13. Огромные блоки доставлялись в Пасаргады, очевидно, по реке, устанавливались на месте и скреплялись железными скрепами. Архитектура Пасаргад, как и Персеполя, очень оригинальна, в ней весьма ярко отразилось своеобразие культуры Ахеменидов, ее духа. Мы не можем здесь подробно останавливаться на таких проблемах, как происхождение колонн, украшавших прямоугольные или квадратные залы ахеменидских дворцов, хотя многие элементы стиля несомненно ведут в Ионию. Пасаргады, судя по всему, являются характерным образцом раннеахеменидского искусства и архитектуры, тогда как Персеполь представляет собой комплекс памятников более позднего стиля. Пасаргады могут также рассматриваться как переход от северного искусства и культуры мидян, находившихся под влиянием Урарту, к южной, персидской культуре, испытавшей воздействие Элама. Примером ее может служить Персеполь.

Спор между историками искусства по поводу взаимоотношений греческой и ахеменидской скульптуры, в частности по вопросу о приоритете в изображении складок одежды на статуях, был в достаточной мере решен в пользу Греции. Пасаргады, как упоминалось, являются основным памятником раннеахеменидского искусства, однако ясно, что традиция скульптурного изображения складок одежды и здесь была заимствована персами от греков Ионии, причем еще в первый период существования ахеменидской державы 14. В Пасаргадах, как и в Персеполе, бросается в глаза декоративное назначение скульптурных каменных рельефов, отличных от ассирийских рельефов, содержащих целые сюжетные сцены. Скульптурные изображения животных в ахеменидском искусстве напоминают скульптуру Урарту и Ассирии, но и здесь можно заметить, что изображения подчинены декоративным целям — явление, характерное для персидского искусства на протяжении многих веков. К сожалению, от раннеахеменидского периода сохранилось очень немногое, и до тех пор, пока широкие раскопки в Пасаргадах позволят отличить памятники Кира от сооружений более поздних правителей, следует с большой осторожностью говорить об особенностях искусства и архитектуры первых Ахеменидов.

Укрепление державы Кира осуществлялось, по-видимому, теми же политическими методами, с помощью которых этот завоеватель сумел объединить племена и народы Персиды, как. пришельцев-арийцев, так и обитавших здесь уже в глубокой древности. Было высказано предположение, что имя Кир может быть неиранским, поскольку пока не найдено для него убедительной иранской этимологии 15. Смешение элементов разных культур можно наблюдать и в одежде персов, изображенных на рельефах Персеполя,— персы носят здесь, подобно эламитам, длинные платья, а не штаны и сапоги, характерные для других иранцев, в том числе и мидян.

Таким образом, одними из главных черт правления Кира были стремление заимствовать культурные ценности у покоренных народов и терпимость по отношению к их верованиям и обычаям, известная политическая гибкость. Для раннеахеменидской державы характерно также сохранение преемственности в организации и традициях царского управления, сложившихся в государстве мидян, — внешне различие сводилось лишь к тому, что Астиага сменил Кир. Для других народов держава Ахеменидов была прежде всего державой мидян и персов. Правда, персы играли в ней главенствующую роль, однако, хотя эта держава и не была двуединым государством Габсбургов, мидяне занимали важные посты при дворе первых Ахеменидов. Война с Крезом могла рассматриваться Киром как справедливая, ибо речь шла о присоединении страны, захваченной лидянами в то время, когда армии Мидии сражались с персами. Кир выступал как наследник Астиага, а потому считал себя обязанным поддерживать традиции и заботиться о неприкосновенности границ Мидийского государства.

Победы персов в действительности не превосходили военных успехов прежних завоевателей и мало чем отличались от них, хотя военное искусство, несомненно, шагнуло вперед в связи с применением кавалерии и соответственно изменением тактики. Подлинно новым, отличным от их предшественников была политика примирения, направленная на достижение основной цели Кира — создание pax Achaemetiica. Для этого Кир должен был сотрудничать с покоренными народами. Бюрократический аппарат, необходимый для управления обширной империей, набирался прежде всего из среды писцов Сирии и Месопотамии. Как в искусстве и культуре Ахеменидов, так и в системе управления державы были представлены разные стихии; понадобились гений Кира и в еще большей мере Дария, чтобы их синтезировать. Более чем вероятно, что создание единства Ахеменидской державы было делом Дария, но Кир заложил основы этого единства.

Перед Киром стояла и другая задача — защита северо-восточных рубежей империи от нашествий кочевников из Средней Азии. Уже отмечалось, что мы не знаем, как далеко на восток простирались владения мидян, однако вероятно, что здесь, как и на западе, завоевания Кира шли под флагом подчинения земель, ранее находившихся в зависимости от Мидии, а ныне переходивших к нему. В некоторых из этих областей обстановка, по-видимому, сложилась благоприятно для Кира и почва для включения в состав империи была подготовлена, но такие страны, как Бактрия и Арахосия, ему пришлось завоевывать мечом. Геродот (I, 205—215) подробно описывает поход Кира против массагетов, живших к востоку от Каспийского моря. Вскоре после начала кампании Кир отправил обратно в Персию своего сына и наследника Камбиза в сопровождении Креза, бывшего лидийского царя. Во сне Киру явился юный Дарий, сын Гистаспа и внук Арсама, следовательно тоже из рода Ахеменидов. На плечах Дария Кир увидел крылья, тень одного из них парила над Азией, второго — над Европой. Поскольку Дарию еще не было двадцати лет — возраст необхолимый для участия в походах,— и он оставался в Персии, великий царь повелел Гистаспу вернуться туда и следить за сыном, пока война не закончится, что Гистасп и сделал.

В первой битве успех сопутствовал Киру — он нанес поражение массагетам и взял в плен сына их предводительницы, царицы Томирис. Пленный царевич покончил с собой, но в следующей битве ахеменидское войско было разбито, а сам Кир погиб. Это произошло около 530 г. до н. э., после двадцати девяти лет царствования. Версия о гибели Кира, подробно рассказанная Геродотом, кажется наиболее правдоподобной; этой версии, с некоторыми отклонениями, следует большинство античных авторов (в том числе и Ктесий), иногда заменяя лишь массагетов саками, дербиками или другими кочевниками.

Сохранилось важное свидетельство, позволяющее судить о пределах завоеваний Кира в Средней Азии, — город Кирэсхата, или Кирополь, в Согдиане, взятый штурмом и разрушенный Александром Македонским. Этот город упоминается во многих источниках, его название этимологизируется как «удаленный город Кира» (согдийское kab «город») и отождествляется с Куркат (Киг- kab) — селением, расположенным неподалеку от городского центра средневековой Уструшаны, к северо-востоку от Самарканда 16. Речь идет, очевидно, об одном из городов, основанных Киром для защиты восточных границ державы и включавших в себя укрепленное поселение, где располагался гарнизон. Кир оставил глубокий след в памяти персов не только как основатель империи. Его именем, если не официально, то, по крайней мере, в народных преданиях, нарекались реки, местности, города. Геродот (III, 89) сообщает, что персы и во времена Дария I вспоминали о мягкосердечии Кира и называли его отцом. Известно несколько вариантов «легенды о Кире», широко распространенной в народе. Все это показывает, каким большим уважением и симпатией пользовался основатель династии. Иной была судьба его сына.

Notes:

Перевод А. Оппенхейма в кн.: J. В Pritchard, Ancient Near Eastern Texts, Princeton, 1950, стр. 305. Вместо Иштумегу следует читать Иштувегу; иранская этимология этого имени, предложенная Херцфельдом (AMI, Bd V‘II, 1934, стр. 128), весьма сомнительна. Ср., И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 414—415, прим. 3.

FHG III, стр. 406.

См.: J. В. Pritchard, Ancient Near Eastern Texts стр. 316.

Сопоставление легенды о Кире с аналогичными преданиями у римлян, германцев и других народов см.: A. Bauer, Die Kyros-Sage und Verwand- tes, Wien, 1882; трудна для понимания работа: Q. Нusing, Beitrage zur Kyros-Sage, Berlin, 1906.

FHG, III, стр. 398—406, и R. Henry, Ctesias, les sommaires de Photius, Brussels, 1947, стр. 12 и сл.

Ср.: И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 420.

Ср.: И. М. Дьяконов, История Мидии, стр. 17, 424 н указанные там источники и литературу вопроса.

J. В. ‘Pritchard, Ancient Near Eastern Texts, стр. 306. Гутиум в этом тексте — традиционное вавилонское название области между Ассирией и Мидией, к востоку от Тигра.

См.: О. L е и г е, Die Satrapieneinteilung in Syrien und im Zweistrom- lande,— «Schriften der Konigsberger Gelehrten Gesellschaft», XI, Halle, 1935, стр. 182.

Анаксимен у Стефана Византийского, s. v. Passargadai. Сводку данных источников см. Е. Herzfeld, Pasargadae,— «КПо», 8, 1908, стр. 10 и сл.

J. Marquart, Untersuchungen zur Geschichte von Eran, II, стр. 154. Обзор предлагавшихся этимологий см.: А1 i Sami, Pasargadae, 120 Shiraz, 1956. сто. 16—18.

R. Ghiгshman, Iran, стр. 123.

Ali Sami, Pasargadae, стр. 42—43.

Обзор дискуссии см.: К. Erdmann, Griechische und achaemenidische Plastik (zum gegenwartigen Stand der Diskussion),— «Forschungen und Fortschritte», 26. Jahrg., 1950, H. 11—12, стр. 150—153.

В 1903 г. Ф. К- Андреас впервые высказал предположение о том, что первоначальной формой имени следует считать эламское Kuras, а не древнеперсидское КйгиЗ. О попытках этимологизации этого имени см.: F. Weiss- b а с h, Kyros,— PW, Supplementband IV, Stuttgart, 1924, стдб. 1128. [Ср.: W. Eilers, Kyros. Eine namenkundliche Studie,—«Beitrage zur Na- menforschung», 15, 1964, стр. 180—236; В. И. Абaeв, К этимологии древнеперсидских имен Kurus, Kambujiya, CiSpis,— «Этимология, 1965», М., 1967, стр. 286—295.]

Е. Benveniste, La ville de Cyreschata,— JA, t. CCXXXIV, 1943—1945, стр. 163—164. (Ср.: История таджикского народа, т. I. С древнейших времен до V в. н. э., под ред. Б. Г. Гафурова и Б. А. Литвинского, М., 1963, стр. 528.]

Кризис державы

Историческая традиция весьма нелестно говорит о Камбизе, что вряд ли справедливо. О нем известно, благодаря вавилонским документам, больше, чем о его отце; источники сообщают об обстоятельствах его смерти, хотя последняя и осталась несколько загадочной для потомков. Подобно своему отцу, Камбиз носил, видимо, неиранское имя (древнеперс. Kambujiya-). Делались попытки связывать это имя с камбоджами, народом, жившим в Северо-Западной Индии, и толковать его как тронное имя, означающее «царь Камбоджей» 1. Гипотезы такого рода могут показаться весьма соблазнительными, но дело в том, что имена Кир и Камбиз нельзя объяснять как тронные, они плохо этимологизируются как имена собственные, так что вопрос остается нерешенным.

Камбиз был тесно связан со своим отцом, по крайней мере со времени завоевания Вавилонии. В вавилонских документах, относящихся к 539—530 гг. до н. э., употребляются различные титулы, такие, как «царь Вавилона», «царь стран» или оба вместе, при этом не всегда ясно, чем вызвано применение того или другого титула. Провинция Вавилония и Заречье управлялись, как было отмечено, Губару, однако Камбиз, видимо, являлся номинальным царем Вавилонии, тогда как глава империи Кир в аккадской титулатуре именовался «царь стран». Не все ясно и в хронологии, особенно в связи с наличием особого «года вступления» царя на престол — представления, заимствованного персами от вавилонян. Год вступления отсчитывался от даты смерти предыдущего царя и, таким образом, включал в себя месяцы, предшествовавшие первому году официального правления. Первый «официальный» год нового царствования начинался лишь следующей весной, в месяце нисане. Весть о смерти Кира пришла в Вавилон в конце лета 530 г.— уже в сентябре документы помечены годом вступления Камбиза, «царя стран» 2. Захват Египта был задуман, вероятно, еще при Кире, и Камбиз приступил к подготовке похода в эту страну.

Как и в других случаях, основные сведения о завоевании Египта содержатся у Геродота. Греческие наемники служили в армиях обеих сторон — и у персов, и у фараона (позднее это станет обычным для многих армий и войн). Мемфис и Фивы, два главных египетских города, пали под ударами войск Камбиза. Оставив в захваченных городах гарнизоны, персы двинулись на юг, вверх по Нилу, и на запад, к оазисам в пустыне. Ни одна из этих экспедиций не увенчалась успехом. Армия, посланная в оазис Амона, погибла в пустыне, захваченная песчаной бурей. Камбизу приписывают много злодеяний, якобы совершенных им в Египте, в том числе убиение священного быка Аписа, что, однако, опровергается датированными надписями на саркофагах последующих Аписов — эти надписи свидетельствуют о нормальной смене священных тельцов. Можно полагать, что действия Камбиза, направленные на ограничение доходов многочисленных храмов, восстановили против него жречество и привели к распространению слухов о его жестокости и издевательстве над египетской религией. В действительности же Камбиз, продолжая политику своего отца, относился с уважением к местным обычаям и верованиям; некоторые надписи свидетельствуют об этом достаточно ясно.

Нам предстоит теперь обратиться к событиям, потрясшим империю Ахеменидов и завершившимся возвышением Дария, событиям, о которых написано уже очень много. Некоторые ученые считают Дария узурпатором и лжецом, другие оправдывают его действия, приведшие к восстановлению династии Ахеменидов. В нашем распоряжении надпись Дария, составленная сразу же после описываемых событий, и сообщения античных авторов. Но можно ли верить этим источникам? Во всяком случае, рассказ о маге Гаумате и захвате власти Дарием — одна из самых интересных и скандальных историй древнего мира.

Основным источником, повествующим об этих событиях, является Бехистунская надпись. Название ее происходит от *Ва-ga-stana-, букв, «место бога» (Ахура Мазды?); позднее это название было переосмыслено окрестными жителями и превратилось в Бисутун. Надпись высечена на недоступной отвесной скале, возвышающейся над дорогой, и по сей день ведущей из месопотамских равнин в Хамадан. Бехистунская надпись и рельеф, сопровождающий ее, сохранились довольно хорошо, что следует объяснять прежде всего предусмотрительностью Дария — он приказал, видимо, уничтожить ступени, которые были вырублены в скале, чтобы никто не смог добраться до рельефа. На рельефе (рис. 70) изображен сидящий Дарий; перед ним со связанными за спиной руками стоят самозванцы, восставшие против царя и разгромленные им. Надпись имела, несомненно, большое значение для Дария — фрагменты арамейской версии текста найдены в Египте; очевидно, Дарий приказал изготовить много копий и разослать во все провинции. Об этом говорит и сам царь (Бехист., IV, 88—92) 3. О событиях, связанных с воцарением Дария, надпись повествует так (§ 10, стк. 27 и сл.) 4:

«Вот что сделано мною после того, как я стал царем. Сын Кира, именуемый Камбиз, из нашего рода, был здесь царем. У этого Камбиза был брат по имени Бардия, от той же матери, того же отца, что и Камбиз. Затем Камбиз убил этого Бардию. Когда Камбиз убил Бардию, народу не было известно, что Бардия убит. Затем Камбиз отправился в Египет. Когда Камбиз отправился в Египет, тогда народ стал мятежным, и много лжи стало в стране — и в Персии, и в Мидии, и в других странах.

Говорит Дарий царь: затем был один человек, маг, по имени Гаумата; он восстал (поднялся) из Пишияхувады, у горы Аркадриш — оттуда. Четырнадцать дней месяца вияхна прошло, когда он восстал. Народу он так лгал: „Я — Бардия, сын Кира, брат Камбиза». Затем весь народ присоединился [к нему]. От Камбиза к нему перешли и Персия, и Мидия, и другие страны. Он захватил царство. Девять дней месяца гармапада прошло, когда он захватил царство. Затем Камбиз умер своей смертью 5.

Говорит Дарий царь: это царство, которое маг Гаумата отнял у Камбиза, издревле это царство принадлежало нашему роду. Затем маг Гаумата отнял {его] у Камбиза, он захватил и Персию, и Мидию, и другие страны, сделал [их] своей собственностью. Он стал царем.

Говорит Дарий царь: не было человека — ни перса, ни мидийца, ни из нашего рода, кто отнял бы царство {у] мага Гауматы. Народ очень его боялся, (думая], что он казнит много людей, которые раньше знали Бардию. Потому он стал бы казнить людей, что „как бы кто-нибудь не узнал, что я — не Бардия, сын Кира“. Никто не осмелился сказать что-нибудь о маге Гаумате, пока я не прибыл. Затем я помолился Ахура Мазде. Ахура Мазда принес мне помощь. Прошло десять дней месяца багаяди, когда я с немногими людьми убил мага Гаумату и тех, кто были его главными сторонниками. Крепость, называемая Сикаяхувати, область, называемая Нисайя, в Мидии — там я его убил. Я отнял у него царство. Милостью Ахура Мазды я стал царем. Ахура Мазда царство мне вручил.

Говорит Дарий царь: царство, которое было отнято у нашего рода, я поставил на место. Я установил его, как прежде было. Святилища, которые маг Гаумата разрушил, я восстановил. Я вернул народу недвижимое имущество 6, скот, рабов и дома, которых его лишил маг Гаумата. Я поставил народ на место, и [в] Персии, и [в] Мидии, и (в] других странах».

Такова история Гауматы в изложении Дария. У Геродота брат Камбиза и маг носят имя Смердис (греческое sm- вместо £>-), его версия содержит дополнительные подробности, но в основе своей близка к версии Дария. Сходный рассказ, хотя и со значительными отличиями в деталях, мы находим у Ктесия. Младший сын Кира, Бардия, выступает у него под именем Таниоксарка (у Ксенофонта — Танаоксар), возможно, прозвище, означавшее буквально «большой телом». О деталях, характерных для различных вариантов истории Гауматы, писалось уже немало, равно как и о степени достоверности дошедших до нас версий. Ученые разделились на две группы. Одни считают, что мятежный Бардия был в действительности младшим братом Камбиза, что Дарий отнял у него трон и, чтобы оправдаться перед потомками, выдумал историю о Лже-Бардии, маге-узурпаторе. Другие защищают достоверность рассказа, изложенного в надписи Дария. Обе группы сходятся на том, что в основе всех сообщений античных авторов об этих событиях лежит одна и та же персидская официальная версия. Я думаю, что, как правило, можно верить надписям. Известны, конечно, случаи, когда имеются достаточные основания, заставляющие усомниться в их достоверности, однако следует помнить, что надписи могли прочесть многие, в том числе и те, кто захотел бы придирчиво проверить их содержание. Большинство аргументов, приводимых обеими группами исследователей, базируется на догадках и предположениях, но все же полезно представить обе точки зрения. Те, кто отрицает правдивость версии Дария, приводят следующие соображения (они, впрочем, фигурируют не у всех исследователей этой группы). Эсхил («Персы», 774), перечисляя царей мидийских и персидских, говорит о Марде (Смердисе) как о законном правителе, убитом в результате заговора. Однако этот пассаж малополезен, он лишь в слабой степени отражает фактический ход событий. Утверждают далее, что, поскольку у Камбиза не было сына и преемника, он не мог убить своего брата и, таким образом, прервать правящую линию династии. Дарий поднял мятеж против Бардии — об этом якобы может свидетельствовать тот факт, что в Бехистунской надписи он подчеркивает «естественную смерть» Камбиза, многократно говорит о лжи, называя всех восставших лжецами, и тем самым слишком торжественно и настойчиво заявляет о своей невиновности 7. Полагают также, что Кир и Камбиз поддерживали интересы мидян, тогда как Дарий заботился о восстановлении гегемонии персов. Наибольшего внимания заслуживают два других довода: во-первых, совершенно невероятно, чтобы узурпатор мог так долго обманывать народ, выдавая себя за другого; во-вторых, Дарий в своей надписи сознательно искажает хронологию событий, повторяя несколько раз, что он подавил все восстания в течение одного года. Остановимся сначала на этом аргументе. Было выдвинуто немало заключений относительно того, что мог совершить Дарий в течение одного года (см. прим. 62), однако до сих пор не найдено решения, которое бы удовлетворило всех исследователей. Наиболее рациональной представляется попытка разделить события, о которых повествует Бехистунская надпись, на три группы. К первой (Бехист., § 16—20) относятся восстания в Эламе и Вавилонии, ко второй (§ 21—48) — подавление восстаний в Эламе, Мидии, Армении и Сагартии (§ 24—34), Парфии (§ 35—37), Маргиане (§ 38), Персиде (§ 40—44) и Арахосии (§ 45—48); к третьей (§ 49—51)— второе вавилонское восстание и его подавление. События «одного года» Дария начинаются с года его вступления на престол и продолжаются в первом «официальном» году. В качестве отправной точки «одного года» принимается первое датированное событие — битва в Вавилонии у реки Тигр (13 декабря 522 г.), последним датированным событием считается подавление восстания Фрады в Маргиане (10 декабря 521 г.) — всего один год без трех дней 8. Если принять такое объяснение, то следует предположить, что главные события развертывались в Вавилонии и что восстание Фрады было в действительности гораздо более значительным, чем это может показаться по очень краткому сообщению о нем в надписи. Предложенная датировка «одного года» спасает Дария от обвинений во лжи — по крайней мере в том, что касается хронологии событий.

Трудно поверить, что узурпатор мог так долго выдавать себя за царевича, сына Кира, но если магу Гаумате это удалось, то это могло удаться позднее и Вахьяздате (Бехист., § 40). Из надписи Дария, как и из сообщений античных авторов, можно заключить, что имя Бардии было окружено какой-то тайной. Следует упомянуть в этой связи еще об одном факте. Судя по античным источникам (например, Геродот, III, 88), Дарий женился на Атоссе, сестре Камбиза и жене Гауматы, а также на Пармисе, дочери Бардии,— вещь невозможная, если бы Гаумата и Бардия были одним и тем же лицом. В целом, хотя Бехистунская надпись содержит много трудных и спорных мест, я не склонен отрицать достоверность версии Дария и предоставляю эту работу скептикам. Может быть, они окажутся правыми, но до сих пор необходимых доказательств не предъявлено.

Среди проблем, возникающих в связи с изучением Бехистунской надписи, важное место занимает вопрос о характере восстания Гауматы (если, конечно, считать, что Гаумата — историческая личность, а не плод вымысла Дария). И здесь необходимо прежде всего обратиться к хронологии событий. Вавилонские таблички (как правило, деловые документы) свидетельствуют, что у Бардии также был «год вступления», и «официальный год». По мнению некоторых ученых, Гаумата-Бардия царствовал не более года, но из аккадских текстов сейчас очевидно, что Дарий (и Геродот) достаточно точны в хронологии правления Гауматы. Год вступления Гауматы приходится на 523-22 г. до н. э., его первый официальный год—522-21, причем год вступления был также седьмым годом Камбиза, а 522-21—годом вступления на престол Дария. Дело осложняется еще и тем, что вавилонские писцы находились в затруднительном положении, обычном для смутных времен; они не знали, как им датировать документы: продолжать ли правление Камбиза, признавать Бардию, а затем и восставших в Вавилонии, или считать по годам Дария? И все же обращение к аккадским текстам на глиняных табличках совершенно необходимо при определении дат правлений и их последовательности.

Возвращаясь к магу Гаумате, следует привести еще некоторые данные, освещающие роль этого мятежника, а также других магов. Геродот (III, 79) рассказывает, что персы, узнав о гибели мятежников (у Геродота выступают два мага), обнажили кинжалы и уничтожили всех магов, которых они в тот день нашли. В память об этом событии персы стали отмечать праздник магофонии (magophonia), «убийства магов». Об избиении магов мы находим упоминание у Иосифа Флавия («Иудейские древности», XI, 31: «после убийства магов»); Ктесий говорит о праздновании магофонии как годовщины убийства мага Сфендадата (так именуется у Ктесия Бардия) 9. Важным свидетельством является изданный недавно фрагмент согдийского текста, в котором содержится слово mwgzt «убийство магов», приписываемое в данном случае Александру Македонскому 10. Согдийский текст, как представляется, подтверждает достоверность сообщений греческих историков о празднестве, связанном с убийством Гауматы. Эти свидетельства, а также восстановление Дарием разрушенных ayadana, вызвали большие споры о зороастризме восставших магов или, напротив, о зороастрийце Дарии, уничтожившем старую «языческую» религию магов. Мне представляется, что восстание было вызвано затянувшимся походом Камбиза в Египет, походом, который должен был привести к истощению ресурсов ахеменидской державы. В этой обстановке власть захватил маг Гаумата, или, если не доверять данным источников, подлинный Бардия с помощью каких-то магов восстал против своего брата Камбиза. Действия Дария тогда могут быть определены как контрмятеж, за которым последовали восстания в разных концах империи. Дарий уничтожил магов, поддерживавших Гаумату, и восстановил ранее разрушенные ayadana. Что же такое ayadana?

Объяснение значения этого термина связано с проблемой религии Ахеменидов и судьбами учения Зороастра в Западном Иране. Общепринята интерпретация слова ayadana как «место культа, святилище», от древнеперс. yad- «поклоняться» (мидийское *уаг-, древнеинд. yaj-). Такое истолкование поддерживается эламским и вавилонским соответствиями, означающими «дом богов», но как выглядели эти храмы 11? Предполагалось, что Uyadana были святилищами, специально предназначенными для культа ахеменидских царей; однако, поскольку Гаумата причислил себя к роду Ахеменидов, маловероятно, чтобы он стал уничтожать династические храмы. С другой стороны, ayadana существовали до Гауматы и после него, а так как у нас нет данных о том, что Гаумата покидал Иран и действовал за его пределами, то можно заключить, что ayadana были характерны для персов (и мидян), — это местные святилища, находившиеся под покровительством Кира, Камбиза, позднее Дария и его преемников. Гаумата уничтожал эти святилища, скорее из религиозных, нежели из династических соображений. Он мог быть зороастрийцем, но отнюдь не обязательно должен был разрушать местные храмы, которым покровительствовали ахеменидские правители. Кажется слишком рискованным, следуя античной традиции, считать, что настоящим именем Гауматы было Сфендадат, и принимать более позднюю версию магов, которая отождествляет его с зороастрийским мучеником Спентадатом, сыном Виштаспы, и превращает, таким образом, Гаумату в зороастрийского героя, боровшегося с Ахеменидами, но выступившего в зороастрийской традиции под другим именем 12. Святилищем типа ayadana могло быть сооружение в Накш-и Рустаме (рис. 34), известное под именем «Ка’ба Зороастра» и расположенное напротив ахеменидских царских гробниц, но это не более чем предположение.

Религия Ахеменидов давно уже является предметом дискуссии, причем мнения исследователей и до сих пор остаются весьма разноречивыми. Выше мы уже затрагивали эту проблему. Данные вавилонских текстов, а также анализ действий Камбиза в Египте позволяют заключить, что и Кир, и Камбиз использовали религию в качестве политического оружия для укрепления своей власти. Вавилонские, египетские и иудейские божества почитались, по-видимому, обоими царями, и нет оснований утверждать, что политика Дария в этом отношении сильно отличалась от его предшественников. «Магофобия» вряд ли имела целью истребить всех магов: не более чем через 15 лет после восшествия Дария на престол мы находим в эламских табличках упоминания о магах, действовавших в Персеполе 13. Остается и до сих пор неясным, отличались ли верования магов в период до Дария от тех, которые разрешено было исповедовать после Дария. Предположение о существовании нескольких «сословий» магов — жрецов и чиновников — вполне вероятно, хотя и не доказано 14. Несомненно, что маги исполняли роль будущих кадиев (религиозные руководители, а также судьи и чиновники в мусульманском мире) и что в древнем Иране они могли разделяться на несколько групп. Среди них были, очевидно, последователи Зороастра, но и они могли петь те же гимны и теогонии (посвященные, возможно, происхождению всего сущего), что и их собратья в Восточном Иране. Страбон сообщает (XI, 532), что «все священные обряды персов почитаются мидийцами и армянами», а также, добавим мы, и другими народами.

Мы не будем останавливаться подробно на вопросах, связанных с культом Ахура Мазды,— во времена первых Ахеменидов не было еще канонической церкви с установившимися догмами, а проследить генезис и эволюцию верований, как известно, чрезвычайно трудно. В списке божеств, относящемся ко времени ассирийского царя Ашшурбанапала, упоминается имя Ассара Мазаш. Отождествление его с Ахура Маздой оспаривается 15, однако вряд ли есть основания полагать, что последний был изобретением Зороастра. Как и древнеперсидская клинопись, имя Ахура Мазды впервые широко представлено при Дарии, но из эламской версии Бехистунской надписи (IV, 62) следует, что Ахура Мазда был уже богом ариев. Над изображением Дария на рельефе парит символ Ахура Мазды, похожи» на символ бога Ашура в Ассирии. Более того, Дарий вполне определенно провозглашает себя поклоняющимся Ахура Мазде (Бехист., IV, 44). Уже в это время Ахура Мазда был, несомненно, отмечен среди прочих богов, он являлся «царем над всеми богами» и его было легко отождествить с Зевсом и верховными божествами других пантеонов. Дарий на равных правах с магами мог считаться последователем Зороастра, несмотря на различия в погребальных обрядах или в ритуалах жертвоприношения и даже поклонения богам, так что трудно сказать, кто из них был «более зороастрийцем». Обряды и ритуалы, которые позднее стали отличительными признаками «ортодоксального» зороастризма, оформились постепенно и связаны по своему происхождению с разными культами. Для рассматриваемого периода бессмысленно говорить о «подлинном зороаетрийце» в зависимости от того, употребляет ли он хаому или нет, или исходя из особенностей погребального обряда. Нам придется еще не раз возвращаться к религиозным проблемам, поскольку они имеют первостепенное значение для Ближнего Востока — обстоятельство, не всегда в достаточной мере учитываемое представителями светской исторической школы в наши дни. К сожалению, многое из того, что написано о религии Ахеменидов, не подкреплено никакими доказательствами 16.

Notes:

J. Сharpentier, Der Name Kambyses,— 211, Bd II, 1923, стр. 140— 152; К. Hoffmann, Vedische Namen, — «Worter und Sachen», Bd 21, 1940, стр. 146.

О дате начала царствования Камбиза и хронологии последующих событий см.: А. Роеbеl, The reign of Smerdis and others,— AJSL, vol. LVI, 1939, стр. 121—145; R. Parker, Persian and Egyptian chronology,— AJSL, 126 vol. LVIII, 1941, стр. 285—299.

О фрагментах арамейской версии Бехистунской надписи см.: A. Cowley, Aramaic papyri of the fifth century В. C., Oxford, 1923, стр. 248—271. До последнего времени считалось, что основным вариантом надписи был древнеперсндский, хотя в некоторых случаях эламская и арамейская версии ближе к аккадской. (Ср.: L. Т г й m р е 1 nr a n n, Zur Entstehungsgeschichte des Monumentes Dareios’I. von Bisutun and zur Datierung der Einfunrung der altpersischer Schrift,— АА, 1967, Ht 3, стр. 281—298; W. Hinz, Die Entsteh- ung der altpersischen Keilschrift,— AMI, N. F., Bd 1, 1968, стр. 95—98.].

Я следую в основном изданию и переводу Р. Кента (R. Кеnt, Old Persian, New Haven, 1950, стр. 117—120). Аккадская и эламская версии в данном случае не привлекаются.

Выражение huvamrsiyus amariyata толковалось различно. Р. Кент (Old Persian, стр. 177) переводит «умер своей смертью» и считает, что речь может идти либо о самоубийстве, либо о смерти от нечаянной раны, нанесенной самому себе. В белуджском языке мы находим оборот vab -miri (vay- mirl), букв, «самоумирание», обозначающий естественную смерть, см.: М. Longworth Dames, Popular poetry of the Baloches, pt II, London, 1907, стр. 200. Сопоставление с другими индоевропейскими языками также позволяет понимать соответствующее место в Бехистунской надписи как «умер естественной смертью». Ср.: J. Markwart, Die Genealogie der Bagratiden,— «Caucasica», VI, H. 2, 1930, стр. 66, прим. 3. [Си. также: М. А. Дандамаев, Иран при первых Ахеменидах, М., 1963, стр. 160—165; J. P. Asmussen, Ein iranischen Wort, ein iranischen Spruch und eine irani- sche Marchenformel als Grundlage historischer Folgerungen,—«Temenos», vol. 3, Turku, 1968, стр. 7—18; J. P. Asmussen, The death of Cambyses (DB I, 43: uvamarSiyuS),— «Bulletin of the Iranian Culture Foundation», vol. I, pt 1, Teheran, 1969, стр. 21—27.]

Или «инвентарь, имущество, хозяйства», новоперс. afzar «инструмент, инвентарь, имущество». Р. Кент переводит «пастбище», ср. также санскр. abhicarah «слуга». Эламская версия отличается от древнеперсидской, но в ней не все ясно. См. также: W. Hinz, Zu § 14 der Behistun-Inschrift,—ZDMG, Bd 113, 1963. стр. 233—235.

У Геродота (III, 72) Дарий произносит целую речь в защиту лжи. Рассказы об узурпаторах и борьбе за престол обычны для всех периодов истории Ирана. Так, параллель к Лже-Бардии можно найти в сефевндское время и рассказе об Исмаиле Мирзе, сыне шаха Тахмаспа.

R. Т. Hallock, The ‘One Year’ of Darius I,— JNES, vol. XIX, 1960, стр. 36—39.

R. Непгу, Ctesias, стр. 24.

W. В. Henning, The Murder of the Magi,—JRAS, 1944, стр. 135.

Сопоставление с санскритским ayatana «убежище, цитадель», близким по значению к риг «крепость» (ayatana также «семейная обитель, жилище») вряд ли оправданно [ср. парфянское ’yzn-ayazan).

J. Marquart, Fundamente israelitischer Geschichte, Gottingen, 1896, стр. 48. По мнению Э. Херцфельда и некоторых других исследователей, Дарий должен быть отождествлен со Спентадатом зороастрийской традиции, см.: Е. Herzfeld, Zoroaster and his World, I, ст>р. 95.

G. G. Cameron, Persepolis Treasury Tablets, Chicago, 1948, стр. 43 (см. также: R. Hal lock, Persepolis Fortification Tablets, Chicago,; 1969, стр. 723, s. v. Makus.]

Ф. В. Кёниг считал, что маги в период, предшествующий Дарию, были халдейскими жрецами, а после Дария под магами следует понимать зороастрийцев (F. W. Кб nig, Der falsche Bardija. Dareios der Grosse und die I.iigenkonige, Wien, 1938, стр. 95, 180). Такое предположение остается недоказанным.

F. W. Кб nig, Der falshe Bardija, стр. 87 (приведена литература вопроса).

Г. Виденгрен утверждает, что имя иранского божества времени Зрвана упоминается уже в клинописных документах из Нузи (см.: G. Widengren, Stand und Aufgaben der iranischen Religionsgeschichte, II,— «Numen», vol. 2, Leiden, 1955, стр. 81, а также в других работах этого ученого). Однако Э. А. Шпейзер показал, что соответствующее слово должно читаться как Zarwa(n) — имя хурритской богини, восходящее, возможно, к названию почитаемой местности. Культ этой богини никак не связан с обожествлением времени .и с иранским Зрваном. См.: Е. A. Speiser, «Annual of the American Schools of Oriental Research», vol. XVI, 1936, стр. 99, прим. 47, 48.

«Единый мир Ахеменидов». Двор и аппарат управления

Держава Ахеменидов была одновременно и прямым потомком Ассирии и Мидии, и новым этапом в истории государства на Ближнем Востоке. Мы упоминали уже о том, что в древнеперсидских надписях представлены важные по значению термины, имеющие скорее мидийскую нежели персидскую форму и указывающие на заимствование их Ахеменидами с севера. Страбон (XI, 525) сообщает: «Мидийцы, однако, как говорят, являются родоначальниками обычаев армян и еще раньше персов, их владык и преемников господства в Азии. Например, так называемая персидская „стола“, их страсть к стрельбе из лука и верховой езде, служение царям, царские облачения и божественное почитание царей подданными перешли к персам от мидийцев». Далее он пишет, что подражание мидянам было особенно сильным в одежде, исключая только юг (?), где персы восприняли одежду покоренных народов (эламитов). Имеется несколько указаний на то, что многие элементы титулатуры ахеменидских царей были выработаны уже в Мидийской державе.

Может показаться весьма заманчивой попытка возвести формулы титулования, символику, а также концепцию царской власти в Иране к индоевропейским прототипам или считать их заимствованными из Месопотамии. Следует иметь в виду еще один возможный источник — представления о царской власти, существующие едва ли не в любом обществе. При рассмотрении этих трех основных гипотез о происхождении концепции Царства в ахеменидском Иране приходится считаться и со многими сопутствующими представлениями и верованиями, которые в ходе истории наслаиваются на первоначальные идеи и весьма искусно изменяют их. К счастью, в последние годы появилось несколько исследований, где рассматриваются сакральный и светский аспекты царской власти в Иране, в том числе обобщающая работа Георга Виденгрена 1. Основные ее выводы сводятся к следующему. У древних иранцев, как и других индоевропейских народов, царь выбирался из определенного рода, считавшегося обладателем права на законную власть (харизма царства). Избирало царя народное собрание, в рассматриваемый период — собрание воинов, древнеперс. kara «народ-войско», причем в ахеменидском Иране избранный был не просто царем, а царем царей. Особа его священна, он происходит от богов. Дворцовый церемониал, особенно обычай простирания перед царем (греч. proskynesis), отражает божественный статут ахеменидского правителя. Царь выступает одновременно и в качестве жреца, руководителя при жертвоприношениях, он главная фигура празднества в честь нового года, празднества весьма важного по символике и связанным с ним космогоническим представлениям. День коронации царя считается днем его рождения, ибо он, принимая тронное имя, «рождается заново»; особое одеяние должно символизировать его власть над вселенной. Когда царь умирает, гасится его «личный огонь»; в знак траура члены царской фамилии и слуги нередко наносят себе увечья или кончают жизнь самоубийством.

Таковы выводы, которые сделаны на основе сопоставления отрывочных данных источников. Многое в них остается еще неясным или не вполне доказанным. Несомненно, что в ахеменидское время были выработаны сложная символика, традиции и ритуал, связанные с личностью царя, однако представление о космическом, «вселенском» характере его власти не кажется столь очевидным. Существует, видимо, противоречие между положением царя царей, царя стран, одного над многими, и сакральной, божественной природой каждого из царей. Все ли цари и более мелкие правители должны были почитаться в стране особами священными, а если нет, то кто именно? Все ли цари считались происходящими от богов и соответственно обожествлялись подданными, или только царь царей? В Мидии царей сравнивали с богами, но не обожествляли. В Иране фигура царя приобретает еще большее значение, концепция о законности, «богоданности» царской власти становится главенствующей и связывается с hvarnah, символом «царской славы», о котором была уже речь выше.

Создается впечатление, что идея божественности, священности царя обязана своим возникновением Ближнему Востоку, прежде всего Египту, а не принесена арийскими завоевателями. В этом случае становится понятным, почему выражение «происходящий от богов» появляется на монетах лишь много позднее, у сасанидских монархов — Ахемениды не успели еще в должной степени испытать влияние ближневосточной традиции. Вряд ли есть основания предполагать, что первые Ахемениды считали себя «братьями солнца и луны» и, следовательно, «священными» — свидетельств этому нет. Более того, для Ахеменидов даже proskynesis означал, очевидно, не нижайшее смирение перед богом, а, скорее, уважение к царскому званию. Судя по рельефам из Персеполя, знатный должен был низко поклониться царю и поцеловать собственную руку, либо преклонить колени; при обращении к царю с просьбой или мольбой надлежало, особенно слугам, пасть ниц, но нигде не видно поклонения божеству 2.

Символика и церемониал двора царя царей заслуживают детального рассмотрения, но объем книги не позволяет входить во многие детали. Коронация происходила в Пасаргадах, где, согласно Плутарху («Артаксеркс», II, 3), совершали обряд посвящения нового царя храму богини-воительницы (очевидно, Анахиты), после чего царь облачался в одежды Кира и вкушал крестьянскую пищу. Этот обычай мог быть связан по происхождению с каким-то очень древним космогоническим представлением, однако большинство персов в рассматриваемый период вряд ли знало о нем или осознавало его значение. Согласно обычаю, теперь узаконенному, первый сын, родившийся после коронации, считался наследником престола. Все институты и инсигнии царской власти можно, очевидно, объяснять двояким образом — исходя из сакральных или из светских функций царя. Ученые приложили немало стараний, пытаясь интерпретировать атрибуты царской власти у персов в духе мистической аллегории и символики. Для нас достаточно констатировать, что принципы ахеменидской монархии и института «царя царей» отражали ближневосточные и арийские представления о власти, сохранившиеся с некоторыми изменениями и дополнениями вплоть до наших дней.

Известные нам имена Ахеменидов, начиная с Дария, являются, вероятно, тронными именами или прозвищами, принятыми при восшествии на престол, либо, наконец, данными еще наследным принцам. Нет убедительных доказательств, что первоначальным именем Дария было Спентадата, как называет сына Виштаспы, покровителя пророка, зороастрийская традиция. Дарий, древнеперс. Darayavahus — тронное имя, состоящее из darayat + vahus, что значит буквально «обладающий [жизненными] благами». Странно, что в арамейских документах из Египта ахеменидского времени мы находим очень стяженную форму имени — dryw§. Так именуется в этих документах Дарий I; позднее имя выступает в более полном начертании. drywhws или в других, близких к этой форме вариантах. Имя Ксеркс, древнеперс. Xsayarsan-, может быть понято как «герой среди правителей» (xsaya- + arsan-); Артаксеркс не имеет ничего общего с Ксерксом, это греческое переосмысление имени ArtaxSaga, обозначающего буквально «обладающий праведной властью», из arta и xsaga (древнеперсидская форма для общеиранского xsaSra). Нет никаких оснований полагать, что поскольку эти имена имеют некий «зороастрийский» оттенок или, во всяком случае, могут принадлежать зороастрийцам, то их носители должны быть обязательно последователями Зороастра.

Царский род Ахеменидов в период передвижения на территорию Персиды (Парса) был, очевидно, главенствующим в племени пасаргадов, если не среди персов в целом. Не исключено, что после оседания на новом месте Ахемениды не довольствовались браками с соплеменниками и смешивались с местной эламской или иной династией и аристократией. Гаремы ахеменидских правителей были очень большими, в них находились не только жены и наложницы царя, но и все женщины царской семьи — мать, сестры и другие. О сложившемся, строго упорядоченном гареме, охраняемом многочисленными евнухами, известно только с правления Дария I, но женщины, безусловно, пользовались сильным влиянием при дворе уже при первых Ахеменидах. Многие из царских невест не были иранками — властители, похвалявшиеся в древнеперсидских надписях своим арийским происхождением, не боялись смешанных браков; по-видимому, представление об исключительности арийцев или иранцев не было еще столь сильным, как в эпоху Сасанидов.

При Ахеменидах, по крайней мере при первых правителях, не существовало должности «премьер-министра», везира, как называли его много позднее, во времена ислама. Царя окружали его друзья и доверенные лица, которым он поручал выполнение важнейших дел, но ничего неизвестно о существовании официального верховного представителя царя, главы государственного управления. Действия Мардония в армии Ксеркса во время греческого похода несколько напоминают функции премьер-министра — он выступает посредником в переговорах между царем царей и более мелкими правителями и царьками (они располагались на переговорах по старшинству — Геродот, VIII, 67). Однако считать, что греческое слово eisangeleus означает не только «вестник», но и должность премьер-министра, значит видеть в источнике больше, чем в нем есть 3. Очевидно, существовала потребность в официальном представителе, который бы говорил от имени царя, и при последних Ахеменидах *hazarapati- (букв, «тысяцкий»), один из высших офицеров, начал исполнять должность, близкую к премьеру. После Александра Македонского мы встречаем греческий титул хилиарх (перевод иранского *hazarapati-), которым эллинистические правители называли второго по старшинству, нечто вроде премьер-министра 4. Как можно судить по этимологии, титул *haza- rapati- при Ахеменидах носил начальник гвардии — «тысячи бессмертных», телохранителей царя, рано ставший важной фигурой при дворе; весьма вероятно, что именно он изображен стоящим перед царем на персепольских рельефах.

В разные периоды при дворе находились правители областей и сатрапы, возвышающаяся дворцовая знать, основу которой составляли местные владетели, осевшие при дворе. Принцы, visa ри&га Авесты и BR BYT’ арамейских документов из Египта, могли быть высшими должностными лицами при дворе или наместниками провинций. Некоторые из них, очевидно, допускались к участию в царских трапезах — высокая честь, оказывавшаяся лишь фаворитам (Геродот, V, 25). Еще один почетный титул, о котором сообщает Геродот (III, 140; VIII, 85), значит буквально «хорошо поступающий» по отношению к царю, orosangai из *hu-varza-ka-(?). Но все это были почетные титулы. Если вернуться к принцам, то следует отметить, что число их возрастало по мере существования династии. Взаимоотношения их с сатрапами, царьками и другими группами знати должны были сильно осложниться в результате брачных союзов, что не могло не сказаться на титулатуре, порядке старшинства и всем громоздком протоколе ахеменидского двора.

Вожди племен мидян, персов и других иранцев продолжали пользоваться значительными правами и властью и после образования империи, приспособившись к системе сатрапий и к политической структуре державы в целом. Знаменитым «шести помощникам» Дария в убийстве Гауматы было предоставлено особенно почетное положение, они получили право доступа к царю, и их семьи и потомки сохраняли эти привилегии. У Геродота (III, 70) и в Бехистунской надписи (IV, 83) приводятся имена помощников Дария, но полного совпадения между этими источниками нет. В книге Эсфирь (I, 14) перечислены имена семи вождей персов и мидян, которые могли лицезреть царя. Имена эти отличаются от упомянутых у Геродота и в Бехистунской надписи, и по ним нельзя судить о родах, к которым принадлежали сподвижники Дария. Предполагается, что шесть кланов, названных Геродотом и Бехистунской надписью, и клан самого Дария составляют те знаменитые семь иранских родов, о которых говорит историческая традиция для времен Парфянского царства и Сасанидов. Ясно, что эти семь родов не следует отождествлять с наиболее влиятельными царьками или владетелями крупных поместий ахеменидской державы, но не исключено, что они постепенно усиливались и укрепляли свои позиции благодаря особым связям с Дарием и его преемниками. В дальнейшем число семь либо стало действительно соответствовать количеству высших аристократических родов, либо оно стало символичным для иранской знати, а может быть и не только для знати. Традиции такого рода очень стойки в Иране, и поэтому вполне вероятно предложенное объяснение «большой семерки». В этой области, как и во многих других, Дарий был великим реформатором, что позволяет говорить о двух этапах ахеменидской истории — до Дария и после начала его царствования. Последний этап представляет для нас сейчас наибольший интерес.

Как сообщают греческие авторы, царь царей имел дворцы в разных областях державы 5, и двор перемещался вместе с ним. Со времени Дария главной столицей были Сузы, но Хамадан (Экбатаны) еще долго сохранял свое значение прежней столицы и превосходной летней резиденции царского двора. Нет прямых свидетельств, что в Экбатанах при Дарии и его преемниках хранились царские архивы, как предполагают некоторые исследователи, ссылаясь на книгу Эзры, 6, где говорится о том, что один документ искали в архивах Вавилона, но нашли его во дворце (или крепости) в Экбатанах. Великий древний Вавилон должен был оставаться важным центром и при Ахеменидах, хотя после восстания 482 г. до н. э., жестоко подавленного Ксерксом, город утратил часть своего былого могущества. Раскопки Вавилона дали, однако, немного для восстановления картины ахеменидского города. Наши сведения об искусстве и архитектуре этого периода основываются на находках в Сузах, Персеполе и в меньшей степени в древних Пасаргадах. Французские археологи вели раскопки Суз в течение более полувека и добыли огромное количество материалов; к сожалению, значительная часть работ приходится на период до первой мировой войны, когда методика археологических исследований не была еще достаточно четкой. Древние Сузы переживали пору упадка, когда Дарий решил превратить город в свою резиденцию. Нет оснований полагать, что Сузы были столицей Ахеменидов уже до Дария. Геродот (III, 30, 70) переносит позднейшую ситуацию на более раннее время — грекам Сузы стали известны только в позднеахеменидский период, и античные авторы воспроизводят в названии города древнеперсидскую форму, а не аккадскую, эламскую или арамейскую.

Клинописные надписи, обнаруженные в Сузах, повествуют о строительной деятельности Дария I, Ксеркса, Артаксеркса I, Дария II и Артаксеркса II, свидетельствуя о неизменном внимании всех этих правителей к своей зимней резиденции. Термины, обозначающие сооружения, воздвигнутые в Сузах, как и в Персеполе, не всегда ясны. Многие ученые упорно переводят древнеперс. hadis, apadana и tacara одним словом «дворец»; однако из контекстов и из этимологий явствует, что hadis было общим наименованием дворца; в более специальном употреблении оно выступало в значении «обитель власти», подобно Высокой Порте в Оттоманской империи или «царским вратам» библейской книги Эсфирь. Древнеперс. apadana — прототип мусульманского айвана (aiwan) — в Сузах, как и в Персеполе, обозначало место для публики, зал аудиенций. В книге Даниила (11, 45) это слово засвидетельствовано в форме, которую следует, вероятно, читать appadana, причем можно заключить, что так обозначалось обширное открытое пространство, на котором разбивались шатры. Происхождение термина tacara остается неясным, несмотря на попытки истолковать его первоначальное значение как «ипподром» или «стадион». Судя по употреблению этого слова в ахеменидских надписях, особенно в эламской версии надписи Артаксеркса II в Сузах (надпись «Сузы Д» по классификации Р. Кента), где древнеперс. hadis соответствует dasarum (эламская передача древнеперс. tacara), оно могло обозначать небольшой «парадис», где царь проводил время 6. Тогда, очевидно, tacara служило названием частной резиденции правителя, управляемой главным евнухом, *tacarapati- (?).

Для греков, а также для Ветхого Завета Сузы были столицей Ахеменидов. Находки в Сузах предметов, происходящих из всех областей державы, говорят о космополитическом характере столицы; лишь Вавилон с его столпотворением народов мог соперничать в этом отношении с Сузами. Дарий переселил непокорных подданных из других частей империи в Хузистан (Геродот, VI, 20, 119), а многочисленные чужеземные работники, возводившие царские постройки в Сузах, делали этнический состав населения этой области еще более пестрым. Показательна в этом плане трехъязычная клинописная надпись, найденная в Сузах и рассказывающая о тех, кто участвовал в сооружении hadis. Вавилоняне изготовляли кирпич, кедр доставляли из Ливана; ценные породы дерева — из Кермана и Гандхары, золото — из Сард и Бактрии. Драгоценные камни, такие, как ляпис-лазурь, привозили из Согдианы, бирюзу — из Хорезма, слоновую кость — из Эфиопии, Индии и Арахосии. Все это обрабатывалось в Сузах и шло на украшение дворца. Каменотесами были ионяне и лидийцы, ювелирами — мидяне и египтяне, деревообделочниками — лидийцы и египтяне, стены украшали мидяне и египетские мастера. Здесь — впервые, по-видимому, в истории — выступает столь разнородная по этносу армия работников: Ассирия и даже Вавилон не знали еще таких армий. Дарий, однако, замыслил строительство еще одного дворца. Возведение его началось около 520 г. до н. э. в Персеполе — местности, имевшей особое, символическое значение.

Персеполь фактически оставался неизвестным грекам до завоеваний Александра. В скале, за дворцовым комплексом, высечены гробницы последних ахеменидских царей; Дарий, Ксеркс и два других царя похоронены неподалеку в Накш-и Рустаме. Судя по древнеперсидским надписям и эламским глиняным табличкам, великолепный ансамбль зданий никогда не был официальной резиденцией двора и не использовался для приема посольств. Персеполь не был и религиозным центром — в результате раскопок здесь не обнаружено храмов или иных культовых сооружений. И все же развалины города и сегодня заставляют нас восхищаться этим чудом древнего мира. Бесконечные ряды высоких колонн, некогда украшавших парадные залы, должны были производить сильное впечатление, особенно на приближавшихся к платформе, на которой возвышались здания, со стороны равнины, известной ныне под названием Мерв-и дашт. Колонны, более тонкие, чем их греческие прототипы, и украшенные капителями в виде головы быка, а также прямоугольные здания составляют славу ахеменидской архитектуры.

Каково было назначение этого внушительного комплекса зданий, расположенного на равнине, рядом с царскими гробницами? Не исключено, что Персеполь почитался священным городом, доступ в который был запрещен простым смертным, или что какое-то событие в жизни Дария сделало это место для него особенно важным. Персеполь сохранял свое значение и для Сасанидов, оставивших большое количество рельефов на скалах Накш-и Рустама и в его окрестностях. Район Персеполя можно с полным правом назвать домом персидских царей для всего домусульманского периода. Есть основания полагать, что вся округа считалась национальной святыней и что здесь, в Накш-и Рустаме, в специальном сооружении, именуемом сейчас «Ка’ба Зороастра», хранились религиозные сочинения или горел царский огонь. Возможно, наконец, что Персеполь и его окрестности играли особую роль как место празднества Нового года или торжественных актов, связанных с коронацией или погребением царя. Мы не знаем, какая из этих гипотез наиболее правильна, но несомненно, что Персеполь, Ba-ir-sa (<*Parsa?), как он именуется в эламских табличках, имел особое значение для ахеменидских царей и вообще для персов 7.

Таким образом, можно полагать, что Сузы были административной столицей Ахеменидов, Персеполь — династическим или ритуальным центром, тогда как Экбатаны, Вавилон и ряд других городов сохраняли значение торговых и стратегических центров или столиц провинций.

Обратимся теперь к централизованной системе административного управления державы Ахеменидов. Современные историки уделили много внимания институту специальных царских агентов. Вполне очевидно, что царь царей нуждался в чиновниках, которые бы доносили ему о событиях, происходящих во всех концах державы, и следили за действиями многочисленных мелких царьков и сатрапов. Греческие источники сообщают о «царском оке» и гораздо реже об «ушах царя». Это были разные должностные лица, хотя греческие авторы, по-видимому, смешивают их функции. Во многих греческих источниках говорится об «ушах царя» как о важной персоне, эмиссаре или специальном представителе царя царей в составе посольства, нечто вроде полномочного министра или чрезвычайного посланника. Иранские источники не знают титула, который означал бы «уши царя», но в арамейском папирусе из Египта мы находим термин gwsky’, из древнеиранского *gausaka-, буквально «слушающий, слушатель». В этом документе так обозначен, очевидно, чиновник, выступающий в качестве представителя центральной власти при рассмотрении исков и других судебных дел, что-то вроде прокурорского надзора. Сочинения греческих авторов не содержат каких-либо данных, которые позволили бы более точно очертить функции доверенных агентов и осведомителей царя царей; в арамейских текстах мы находим упоминания о нескольких категориях должностных лиц, в том числе, вероятно, и ревизорах разных рангов. Основываясь на более поздней практике (времен Парфянского царства и аршакидской Армении), можно полагать, что чиновник, именуемый bitaxs, существовал уже при Ахеменидах, когда его титул имел форму *patyax§ и обозначал наместника, которого можно отождествлять с «оком царя». Последний, вероятно, помимо других функций осуществлял и верховный надзор за многочисленными государственными прозекуторами — «ушами царя» 8. Хотя институт осведомителей и шпионов стар как мир и хотя для сопоставления с ахеменидской практикой пытались привлекать упоминания о «тысяче глаз и ушей» бога Митры и десяти тысячах его соглядатаев (авестийский Яшт Митре), тем не менее более правильно сравнивать ахеменидские «уши царя» с adhyaksa — царским «инспектором» или «надзирателем» в древней Индии.

Центральная администрация была тесно связана с провинциями благодаря хорошо налаженной «почтовой службе», возникшей еще в период владычества Ассирии и усовершенствованной при Ахеменидах. Эта служба опиралась на разветвленную сеть дорог, самой знаменитой из которых была, очевидно, царская дорога из Сард в Сузы. Геродот (VIII, 98), сообщая об отправке Ксерксом послания в Сузы, так описывает ахеменидскую почту: «Нет во всем мире смертного, который проделал бы путь быстрее, чем эти гонцы, хитроумное изобретение персов. Рассказывают, что вдоль дороги расставлено столько людей, сколько дней занимает все путешествие — конь и всадник на каждый день пути, и ни снег, ни дождь, ни зной, ни ночная тьма не могут помешать им пройти на полной скорости предназначенный отрезок пути. Первый всадник передает донесение второму, второй — третьему, и так оно переходит из рук в руки, подобно факельному бегу у греков на празднестве в честь Гефеста. Эта верховая почта называется в Персии angareion» 9.

Почтовая служба, месопотамская по происхождению, предназначалась прежде всего для пересылки административных распоряжений и донесений. Поскольку слово barid, которое позднее, во времена ислама, употреблялось для обозначения почты, может быть объяснено как аккадское, то весьма вероятно, что уже ассирийцы широко пользовались почтой в своей обширной империи и что Ахемениды были их наследниками. Сигнальные огни на башнях также служили средством связи в ахеменидской державе, как и много позже — лишь несколько десятков лет назад на смену им пришли телеграф и телефон.

Длину дорог при Ахеменидах исчисляли в парасангах (ра- rasang). Принято считать, что эта мера была равна примерно 6 км (несколько более 3 миль), однако на самом деле она обозначала, скорее всего, расстояние, проходимое за час пути, и величина ее зависела от состояния дороги 10 (такой способ измерения можно наблюдать и в наши дни в некоторых районах Афганистана и Персии; в Афганистане за единицу принимается расстояние, которое проходит лошадь за час). Дорогами пользовались для торговли, по ним передвигались войска и частные лица, а потому дороги охранялись. Пересылка писем и товаров подвергалась цензуре и контролю.

Нам приходилось уже несколько раз упоминать о бюрократическом аппарате державы. Заслуживает внимания весьма примечательная канцелярия — предмет особых забот ахеменидских царей. К сожалению, мы знаем о ней очень немногое. Ко времени правления Дария I аккадский не был уже разговорным, живым языком, и аккадской клинописью продолжали пользоваться только писцы и жречество. Роль lingua franca Ближнего Востока еще в период существования Ассирийской державы перешла к арамейскому языку и его алфавитной письменности. Ахемениды способствовали распространению арамейского языка как главного средства письменного общения на территории империи. Писцы в древнем мире занимали важное положение, значение канцелярии и архивов понималось достаточно ясно.

Известно, что записи о расходах на содержание работников в Персеполе велись на глиняных табличках на эламском языке, но в том же Персеполе обнаружены и арамейские надписи на изделиях из камня. Выше уже говорилось о древнеперсидской клинописи. Эта письменность, очевидно, применялась главным образом в царских надписях и не играла сколько-нибудь значительной роли в повседневной канцелярской практике. В Бехистунской надписи Дарий I сообщает, однако, что эта надпись «на арийском языке (как прежде не было) и на глиняных табличках и на коже была составлена», и «это было написано и прочтено мне. Затем я эту надпись послал во все страны. Народ упорно трудился над нею» 11.

Из этого текста можно заключить, что в надписи говорится о первой записи иранского (древнеперсидского) языка, сделанной либо клинописью, либо арамейскими буквами, а возможно и обеими письменностями. Находка фрагментов Бехистунской надписи на арамейском языке в Элефантине (в Египте) и фрагмента аккадского текста этой надписи на глиняной табличке показывает, что текст надписи был действительно переведен на несколько языков и послан в разные концы державы. Надпись была прочитана царю, скорее всего потому, что сам он читать не умел.

О том, как распространялись царские указы, сообщается в Библии в книге Эсфирь (III. 12): «И призваны были царские писцы в тринадцатый день первого месяца, и был написан, в соответствии с тем, как поведет Аман, указ царским сатрапам, начальникам всех областей и правителям всех народов, в каждую область письменами ее и каждому народу на его языке. И был он написан от имени царя Ахашвероша (Ксеркса) и запечатан царским перстнем. И отправлены были послания с гонцами во все провинции царя».

Из книги Эсфирь (VIII. 8), а также из других источников можно заключить, что многие царские чиновники имели перстни или печати, которые считались символами государственной власти и принадлежали государству.

Открытие арамейско-греческой наскальной надписи в Кандахаре (на территории нынешнего Афганистана) и арамейских надписей в Таксиле (Пенджаб) и Лагмане (Афганистан) указывает на широкое распространение арамейского языка. Заслуживает внимания, что в арамейском тексте кандахарской надписи встречаются восточноиранские слова, весьма архаичные по своему облику, а в надписи из Лагмана представлена мидийская пракритская лексика 12. Это может свидетельствовать о том, что повсеместно в арамейский язык канцелярии проникала местная лексика, подготавливая почву для возникновения среднеиранских гетерографических письменностей, с которыми мы встретимся позднее.

Вопрос о правовых органах державы и их деятельности весьма сложен. Первые ахеменидские цари поощряли сохранение местных законодательств. Позднее положение несколько изменилось, что привело к путанице в юридической практике и породило много проблем. Из книги Эзры (VI. 1) известно, что Дарий сохранил в силе декреты Кира, касающиеся иудеев. Имеется сообщение о пересмотре местного законодательства в Египте по приказу того же Дария (Диодор, I, 95, 4). Месопотамия была страной, где издавна существовали кодексы законов, и Дарий мог вдохновиться идеей использовать традиции вавилонского законодательства — так, очевидно, следует понимать ссылки на «закон царя» в Библии и в аккадских документах.

Каждый школьник слышал о «твердо соблюдаемых законах мидян и персов». Сообщения греческих авторов о правосудии у персов свидетельствуют о том, что Ахемениды придавали большое значение законодательству. В рассматриваемый период на Ближнем Востоке появилось новое слово для обозначения закона — иранское data-, проникшее в армянский, древнееврейский и аккадский языки. Это слово является производным от индоевропейского корня со значением «устраивать», «приводить в порядок». Можно предположить, что основы ахеменидского законодательства связаны с родовыми или племенными правовыми установлениями, существовавшими еще в период арийской общности. Естественно, что появилась потребность отделить правовые нормы, регулирующие жизнь семьи и отдельной личности, от законодательства, касающегося государственных дел. В первом случае продолжали повсюду действовать местные правовые традиции, тогда как преступлениями против государства занималась центральная администрация. Из греческих источников и из Ветхого Завета известно о существовании «общественных» судов, решавших дела первой категории, и государственных или царских судов для вторых; упоминаются и царские судьи (древнеперс. *databara, арам, dtbry’). О том, что сам Дарий придавал большое значение законам, можно судить по его надписям. Так, в Бехистунской надписи (I, 21) говорится: «В этих странах человек, который был (мне] верен, его я вознаграждал; кто был вероломен, того я строго наказывал. Милостью Ахура Мазды эти страны следовали моему закону. Как было им мною сказано, так они и делали». В другой надписи (DNb, 55) Дарий призывает своих (персидских) сторонников 13 верить тому, что он написал, и не нарушать законы. Еще в одном месте он говорит о совершении правосудия таким образом, чтобы из страха перед законом сильный не обижал слабого (DSe, 30).

В древнем Иране, несомненно, сохранились пережитки широко распространенных у индоевропейцев представлений об испытании огнем или клятвой; существовали также и религиозные обряды инициации. На важное значение клятвы намекает Дарий, говоря: «Если человек обвиняет (другого) человека, то это не убедит меня до тех пор, пока он не согласится на соответствующую клятву» 14. В Иране, очевидно, клялись Ахура Маздой, подобно тому, как клянутся богами повсюду. Мы знаем уже о функции Митры как божества-охранителя договора у арийцев. Соблюдению договора, его святости отведено много места в персидском законодательстве на протяжении всей его истории. В Вендидате (или Видевдате), наиболее поздней части Авесты, сложившейся окончательно, по-видимому, лишь в парфянское время, значительное место — наряду с религией и ритуалом — уделено различным видам договора, многие из которых — наследие глубокой древности.

В аккадских и арамейских текстах упоминается ряд должностных лиц, связанных с судопроизводством. Детальный анализ соответствующих данных не входит в нашу задачу. Отметим лишь два термина для обозначения «судьи» в аккадских деловых документах — семит, dayyan и иран. data-bar-, употреблявшиеся, вопреки мнению некоторых исследователей, в разных значениях — первый для местного судьи, второй — для царского.

Верховным судьей в делах о преступлениях против государства был сам царь. Греческие источники сообщают о том, с какой твердостью ахеменидские правители решали дела и требовали соблюдения законов. Восхваления arsfa «честности» и порицания drauga «лжи», весьма частые в источниках, не раз отмечались как качества, характерные для персов. Наказания, как всегда в древности, были очень суровыми — преступника сажали на кол, увечили его или изгоняли из страны. Повсеместно царил дух jus talionis, хотя, как кажется, еще не получила широкого распространения ответственность всего клана за преступление, совершенное одним из его членов,— факты такого рода, о которых сообщают источники, связаны с восстаниями против царя и другими особо тяжкими политическими преступлениями.

Мы рассматривали до сих пор главным образом деятельность верховной администрации, унаследовавшей многое от предшественников державы Ахеменидов. Больше нововведений можно отметить в структуре управления отдельными областями. Провинции и вассальные царства существовали уже в Ассирии и в Мидии, но при Ахеменидах система сатрапий получила дальнейшее развитие. Новые сатрапии учитывали политические и этнические границы прежних владений. Титул «царь царей» приобрел широкую известность благодаря Ирану; ассирийцы его не знали, но в Урарту он уже употреблялся. Среди сатрапов мы находим ахеменидских принцев и местных владетелей. Аппарат управления сатрапии во многом копировал центральную администрацию. Сатрапии делились на более мелкие административные единицы, во главе их стояли персы или представители местной знати. В целом, сведений о провинциальном административном аппарате очень немного; структура его, очевидно, различалась по отдельным сатрапиям.

Подавив многочисленные восстания, потрясшие всю территорию империи, Дарий, согласно сообщениям греческих авторов, ввел новое деление на сатрапии. Перечень 20 сатрапий или, скорее, податных округов приводит Геродот (III, 89). Его список основывается либо на сведениях какого-то греческого географа, либо на перечне сатрапий, составленном в Ионии, на родине Геродота. Этот список охватывает далеко не всю империю — в него включены только сатрапии, платившие регулярные подати. Вассальные царства, посылавшие дань царю царей, в этом списке не фигурируют. Несомненно, что по данным Геродота нельзя составить и точного представления об общей сумме податей.

Административная реформа Дария сохраняла принципиальные различия между сатрапиями и вассальными царствами. Новым было введение устойчивой системы податей. Каждая сатрапия ежегодно должна была платить твердо установленную подать в виде золотых или серебряных слитков; каждое вассальное царство должно было доставлять определенную дань, причем обычно натурой, а не драгоценными металлами.

После Дария Ахемениды не смогли добиться новых территориальных приобретений. Восстания приводили к временному отпадению некоторых сатрапий (так было несколько раз с Египтом); неоднократно производилось перераспределение территорий между сатрапиями, объединение двух или более сатрапий под властью одного правителя или, напротив, разделение сатрапий. Так, Кария около 400 г. до н. э. была отделена от Ионии. В целом можно заметить, что преобладала тенденция к уменьшению размеров сатрапий. В результате к концу царствования Дария I сатрапий было больше, чем в начале его правления, а накануне падения державы число их еще более возросло. Точные заключения о сатрапиях в последний период существования империи получить трудно: сведений о сатрапиях в источниках немного, и, кроме того, греческие авторы не всегда могли разобраться в титулатуре высших должностных лиц. Необходимо также учесть, что из источников известно лишь о некоторых, далеко не всех изменениях границ сатрапий.

Мы не будем подробно останавливаться на сложных исторических судьбах «Плодородного Серпа» — богатых земель Месопотамии и Сирии. Следует заметить, что такие географические наименования, как Вавилония, Ассирия и некоторые другие, при Ахеменидах не всегда совпадали с названиями сатрапий 15. Предстоит еще выяснить, в частности, почему Вавилония стала именоваться Asuristan — название, под которым она упоминается в последующие периоды. Из Бехистунской надписи и из более поздних свидетельств можно заключить, что Ахемениды, подобно Аршакидам и Сасанидам, рассматривали Месопотамию и Иранское нагорье как равнинную и горную части сердца империи — Эраншахра (термин, известный для сасанидского времени). С точки зрения персов, положение вавилонян в империи было, по-видимому, иным, чем жителей Египта.

Хотя сатрапы во многом походили на мелких царьков, а их дворы и администрация копировали двор и правительство царя царей, последний пользовался значительной властью и при решении внутренних дел сатрапий. Царь царей был верховным судьей и высшей инстанцией для апелляций. Хотя в последний период существования державы повсеместно практиковалось объединение военной и гражданской власти в руках сатрапа, но царь царей осуществлял верховный контроль над армией. Сатрап должен был обеспечивать поступление налогов, управлять экономикой, выполнять судебные, функции и контролировать политическое положение в сатрапии. Состав сатрапий не оставался неизменным, различные области державы имели свои специфические особенности и с точки зрения системы управления, однако повсеместно сатрап пользовался большой властью.

Персы как правящий народ, основа могущества Ахеменидов, были некоторое время освобождены от уплаты податей и несения повинностей, но должны были поставлять войско. Отряды персов служили далеко за пределами родины, и Дарий в своих надписях с гордостью говорит о победах, одержанных персидскими воинами. Небольшие колонии персов находились во всех областях державы — военачальники, солдаты, судьи и другие чиновники из числа персов отправлялись в самые отдаленные концы страны, чтобы служить царю царей. Персидские имена отмечены в арамейских папирусах из Египта, в аккадских клинописных документах и в греческих источниках, свидетельствуя о роли и влиянии персов на всей территории империи. В разных концах государства существовали поместья, принадлежащие царской семье и персидской знати. О таких поместьях, владельцы которых жили в столице, подробно рассказывают письма ахеменидского принца Аршамы, адресованные нескольким должностным лицам, управлявшим его имениями в Египте.

Сыновья царя царей и другие его родственники часто назначались сатрапами, однако в некоторых областях должность сатрапа считалась наследственной для определенного рода местной знати, так что не все высшие посты в империи были заняты персами. Так, например, правители Киликии, именуемые в греческих источниках Свиннесии, в течение многих лет занимали особое положение в империи благодаря их давней преданности Ахеменидам и помощи, которую они неоднократно оказывали правящей династии.

Некоторые полисы Финикии и Ионии платили подати, но сохраняли почти полную независимость; они имели даже право выпускать свою монету. Такие различия в положении отдельных областей не случайны, они объясняются не только обширностью империи, но и тем, что персы, постоянно занятые войнами, вынуждены были оставлять решение многих дел покоренным народам. Не следует забывать и о «феодальных» тенденциях, о которых нам придется еще говорить ниже.

Армия, основное орудие поддержания порядка в империи, пережила значительную эволюцию в период правления Ахеменидов. При Кире персидская армия состояла из ополчения, выставленного племенами персов и поддержавшего восстание против мидян. Древнеперс. kara известно из ахеменидских надписей и означает, вероятно, именно такое войско 16. В ходе покорения многих других народов структура войска должна была значительно усложниться, на смену kara пришла профессиональная армия — sp’ada. Как показывают Веды, а также авестийский термин, родственный ведическому, во времена арийской общности колесничий был основным обозначением знатного воина. В Индии колесница оставалась главным боевым оружием на протяжении многих столетий. В Западном Иране преобладающее значение получила более гибкая кавалерия; боевые колесницы сохранялись вплоть до конца ахеменидской державы, но лишь как небольшие подразделения специального назначения. Основной ударной силой ахеменидской армии стала кавалерия (asabara-) и пехота <(pasti-). Судя по рельефам в Персеполе, в мирное время армия комплектовалась из персов и мидян. Ядро ее составляли царская конная гвардия и отряд «бессмертных». О последних писали многие; согласно Геродоту (VII, 83), название «бессмертные» объясняется тем, что число их — десять тысяч — должно было постоянно оставаться неизменным, на смену павшим тотчас же набирались новые воины. Свое начало «бессмертные», по-видимому, вели от тех персидских отрядов, которые поддержали Дария в его борьбе за престол, а затем были выделены в качестве привилегированного войска. Тысяча «бессмертных» под командованием хилиарха составляла личную охрану царя. Не ясно, придумано ли название «бессмертные» греками, или это результат неточного перевода древнеперсидского слова, означавшего «сторонник» (последнее предположение кажется более правдоподобным) 17.

Уже вскоре после создания империи Ахемениды начали использовать и другие военные отряды, так что армия стала неоднородной этнически, хотя командные посты, как правило, занимали персы. Армейские подразделения, построенные по десятичной системе, возглавлялись десятскими, сотниками и тысяцкими и распределялись по роду оружия на копьеносцев, лучников и кавалеристов. Внутри отрядов воины группировались по этносу, сохраняя присущие своему народу особенности доспехов, головных уборов и оружия — описание их оставил Геродот (VII, 61), а изображения воинов можно видеть на персепольских рельефах. Смешение принципов деления армии по этносу и по роду оружия не могло не ослаблять ее боевой мощи (так, в состав кавалерии входили и воины, сидящие на верблюдах).

Основным оружием персов были лук (изображение его мы находим, в частности, на ахеменидских монетах) и короткий меч, название которого греки передавали как akinakes (согд. kyn’k). Другие народы имели свое, особое оружие. Разнообразными были и щиты; по свидетельству Ксенофонта («Анабасис», I, 8, 7), как всадники, так и лошади имели кольчуги. Об огромном интересе персов к военному делу можно судить по обилию иранской лексики, относящейся к войне, оружию нападения и защиты и т. п.

В тактике ведения боя армия уступала греческой; это понимали и сами персы, так что в последний период существования империи греческие наемники заняли, по-видимому, почти такое же почетное место в ахеменидской армии, как и «бессмертные». Нам ничего не известно о том, какой характер имела воинская повинность у покоренных народов и какова была политика царя царей в этом вопросе. По всей империи существовали, очевидно, сборные пункты, в которых во время войны должны были формироваться войска и где были сосредоточены арсеналы, бдительно охраняемые персами. В этой связи следует сказать о гарнизонах и военных силах сатрапов.

Для защиты границ и охраны порядка во многих стратегических центрах державы необходимо было держать гарнизоны.

Об одном из таких гарнизонов, располагавшемся на острове Элефантина (Верхний Нил), близ южной границы с Нубией, до нас дошли довольно подробные сведения. Этот гарнизон первоначально состоял из евреев, но командовали им персидские или вавилонские офицеры. Следует иметь в виду, что гарнизон Элефантины занимал, по-видимому, особое положение и не может считаться типичным для ахеменидской державы в целом. Иудейские наемники жили в крепости Элефантины еще до завоевания Египта Камбизом, так что персы лишь восприняли отношения с гарнизоном, сложившиеся раньше, при прежних властях. В силу этих обстоятельств воины, охранявшие Элефантину, были гораздо сильнее привязаны к определенному месту, чем солдаты других гарнизонов.

Элефантинский гарнизон делился на «штандарты» (degel) — отряды, состоявшие из ста воинов, получавших довольствие. Помимо начальника гарнизона имелся еще командир округа, носивший иранский титул prtrk; возможно, что он совмещал функции военные и гражданские, подобно римскому претору. Наемники на Элефантине были военными колонистами, они прочно осели на месте, обзавелись семьями и хозяйством, на равных правах с гражданским населением участвовали в торговых операциях и заключали различные сделки, оформлявшиеся контрактами. Существовали специальные гражданские и военные суды, но подробных данных о сфере их полномочий нет.

Некоторые должностные лица сочетали, по-видимому, функции гражданских и военных властей, хотя теоретически эти функции должны были четко разделяться. В ведении сатрапа находились не только все войска сатрапии, но также и солдаты, которые в военное время отправлялись служить в центральную армию; в случае необходимости сатрап мог приглашать наемников. Однако в военное время войсками различных сатрапий нередко командовали другие полководцы (см., например, Геродот, VII, 82), что может объясняться двойной системой военной власти.Не исключено, что вновь назначенный сатрап привозил с собой личную охрану. Сатрап мог полностью распоряжаться местными, туземными войсками, но в отношении военных гарнизонов персов и других иноземных отрядов, которые теоретически находились под властью великого царя, права сатрапа были ограниченны.

Ахемениды, как и их предшественники, широко применяли массовые переселения — практика, выдержавшая испытание временем. Достаточно упомянуть, что Геродот сообщает о переселениях египтян в Бактрию (IV, 204), фракийцев в Азию (V, 15), ионян в Сузы (VI, 20), греков в Хузистан (VI, 119), а также рассказывает о том, что ионийские греки боялись, что их отправят в Финикию, а всех финикийцев поселят в Ионии (VI, 3). Наличие военных колоний иноземцев на всей территории империи должно было привести к смешению не только правовых норм разных народов, но и самих народов. Нет данных, которые позволяли бы утверждать, что в последний период истории державы она была разделена на четыре больших военных округа, стоящих над сатрапиями, однако можно допустить существование каких-то военных органов, которым подчинялись сатрапы 18.

Нам предстоит теперь рассмотреть вопрос о том, как платили жалование солдатам ахеменидской армии. При первых Ахеменидах жалование выдавалось воинам главным образом натурой — мясом, вином, зерном и другими продуктами; в этом случае не всегда можно отличить жалование от рациона. Сатрап должен был выплачивать жалование всем войскам, находящимся на территории сатрапии. Денежное обращение в империи, о котором придется еще говорить ниже, было весьма ограниченным — деньгами пользовались главным образом при сделках с греками, в частности при вербовке греческих наемников. Когда царская армия проходила через какую-нибудь сатрапию, на жителей ее ложилось бремя поставок провианта.

В «Анабасисе» Ксенофонта сообщается, что солдаты и офицеры за доблесть и верную службу награждались особыми званиями и знаками отличия, орденами в виде золотых лавровых листьев, почетной одеждой, памятными кинжалами, браслетами и другими подарками. Эта практика была, впрочем, не новой: уже ассирийские цари таким же образом награждали отличившихся военачальников. Существовали также почетные должности, такие, как царский копьеносец или копьеносец знатного сановника. В ахеменидское время появляются эмблемы на головных уборах представителей знатных родов, столь характерные для позднейшей Персии, а также особые значки, такие, как изображение золотых гранатов на копьях «бессмертных». Многие черты позднейшего персидского «феодализма» зародились, возможно, уже в ахеменидское время, но данных источников, которыми мы располагаем, недостаточно для доказательства этого предположения.

Ахеменидская армия никогда не была огромной, греческие авторы явно преувеличивали численность вражеского войска. Армию отягощали громоздкий обоз, женщины и слуги. Разношерстность контингентов лишала армию единства и ослабляла ее мощь. Известно, что персы использовали слонов и боевые колесницы с серпами, но ни один род войск не мог сравниться с превосходно вышколенной македонской фалангой или с монолитными отрядами греческих гоплитов — армия греческих наемников, в которой служил Ксенофонт, ясно свидетельствует об этом. Тактика выжженной земли, тотальное опустошение территорий, оставляемых под натиском врага, была обычной для действий ахеменидской армии, но мы не знаем о других тактических приемах, которые применяли персы в ходе военных действий. Службу в армии начинали обычно после достижения двадцатилетнего возраста. Прежде чем стать воином, юноша в древней Персии проходил подготовку, о которой хорошо известно: его учили ездить на коне, стрелять из лука и говорить правду. Предельный возраст для службы в армии не превышал, очевидно, 55 лет.

Военный флот был первоначально вотчиной финикийцев и в меньшей степени ионийских греков, но при Ахеменидах персы сражались в качестве солдат экипажей судов и проявляли интерес к мореплаванию. При Дарии I некий Скилак, ионийский адмирал, совершил плавание вниз по реке Инд, к Индийскому океану, и затем в Египет. Путешествие это заняло три месяца (Геродот, IV, 44). Не исключено, что Ахемениды посылали и другие экспедиции для обследования морей и побережья Африки, возможно даже для плавания вокруг всего Африканского континента. Дарий I построил канал, соединивший Средиземное море с Красным морем, предвосхитив таким образом сооружение Суэцкого канала; сохранились надписи, увековечившие это предприятие. Ахемениды, как мы видим, поощряли торговлю не только на суше, но и по морю. Сами персы, однако, никогда не были народом мореплавателей и охотно предоставляли своим подданным бороться с морской стихией.

Notes:

G. Widengren, The Sacral Kingship of Iran,—«Numen», Supplement, 4, Leiden, 1959, стр. 242—257.

См.: Feodora Prinzessin von Sachsen-Meiningen, Proskynesis in Iran, в кн.: F. Altheim, Geschichte der Hunnen, Bd II, Berlin, 1960, стр. 125—166.

Греч, eisangeleus должно было передавать скорее древнеперс. *azdakara-, соответствия для которого известны в согдийском и других иранских языках. См.: A. Meillet, Е. Benveniste, Grammaire du vieux- perse, Paris, 1931, стр. 150.

Диодор Сицилийский, XVIII, 39, 7 и XLVIII, 4, 49. В армянских источниках засвидетельствован титул hazarapet dran Ariats «хилиарх врат персов», соответствующий, несомненно, позднейшему премьер-министру. [Ср.: Е. Benveniste, Titres et nomes propres en iranien ancien, Paris, 1966, стр. 67—71.]

В Габах (Исфахан) и близ Таоки (на юге Персиды), см.: Страбон, XV, 728; Арриан, Индика, XXXIX, 3 и др.

W. ЕiIегs, Die Ausgrabungen in Persepolis,— ZA, Bd 53, 1959, стр. 249, прим. О древнеперсидском обозначении «парадиса» см.: Е. Benveniste, Elements perses en arameen d’Egypte,— JA, t. CCXLII, 1954, стр. 309.

[Ср.: W. Lentz, W. Schlosser, Persepolis — ein Beitrag zur Funktionsbestimmung,— ZDMG, Supplement I: XVII. Deutscher Orientalisten- tag. Vortrage, Teil 3, Wiesbaden, 1969, стр. 957—983 (библиография — стр. 978—981).]

См.: А. Рagliаrо, Riflessi di etimologie iraniche nella tradizione storiografica greca,— «Rendiconti della Accademia Nazionale dei Lincei», 9, Roma, 1954, стр. 135 и сл. Титул bitaxs восходит, вероятно, к *pati-ax$-, букв, «наблюдающий», но ср. ниже, стр. 266.

Ср.: Herodotus, with an English translation by A. D. Godley, 144 London, 1924 («The Loeb Classical Series»), стр. 97. Для греческого angaros предлагались различные объяснения, его возводили, в частности, к аккад. egirtu «письмо» и к древнеиранскому *hangar-. Поскольку это слово представлено в арамейском и в сирийском (возможно, и в демотическом египетском) в вариантных формах, имеющих значение «повинность, согиёе», кажется предпочтительным видеть в нем заимствование из аккадского (вавилонского), а не из древнеперсидского. У Плутарха («Александр», 18) мы встречаем слово с standee, которое обычно переводят «царский гонец», что несколько странно, так как Дарий, прежде чем стать царем, не был гонцом.

Этимологически parasang (новоперс. farsax) связано не с древнеир. *sanga-, древнеперс. banga- «камень»’, а скорее с корнем sah- «извещать, провозглашать», как это предположил И. Маркварт; см. также: Н. Н. S с h а- е d е г, Beitrage zur iranischen Sprachgeschichte,— «Ungarische Jahrbiicher», Bd XV, 1935, стр. 563. Ср. вторую часть слова orosanges (Геродот, VIII, 85), если только оно не восходит к древнеперс. *huvarzaka- «хорошо действующий». Статмы селевкидского периода основывались, вероятно, на дорожной системе, унаследованной от Ахеменидов

Я следую переводу Р. Кента (R. Kent, Old Persian, стр. 132). Выражение «как прежде не было»имеется только в эламской версии.[Ср.: J. Н а г- m a 11 a, The Bisitun Inscription and the introduction of the Old Persian cuneiform script,—AAASH, t. XIV, 1966, стр. 255—283; I. M. Diakonoff, On the interpretation of § 70 of the Bisutun Inscription (Elamite version),—AAASH, t. XVII, 1969, стр. 105—107.]

О надписи из Таксилы см.: F. С. Andrea s, Erklarung der aramaischen Inschrift von Taxila,— NGWG, 1931 (1932), стр. 6—47. [См. также Г.М. Бонгард-Левин, Таксильская надпись Ашоки,— СВ, 1956, Мё 1, стр. 121—128; Н. Н и ш Ь а с h, Die aramaische Inschrift von Taxila,— «Akade- niie der Wissenschaften und der Literatur in Mainz. Abhandlungen der geistes- und sozialwissenschaftlichen Klasse», Jahrg. 1969, № 1, стр. 3—12.] Издание арамейско-греческой билингвы из Кандахара — D. Schlumberger, L. R о b е г t, A. Dupont-Sommer, Е. В е n v е n i s t е, Une bilingue greeo-arameenne d’Asoka,— JA, t. CCXLVI, 1958, стр. 1—48; о надписи из Лагмана см.: W. В. Henning, The Aramaic Inscription of Asoka found in Lampaka — BSOAS, vol. XIII, 1949, стр. 80—88 (см. также литературу, указанную в последних двух работах). [Недавно издан фрагмент еще одной мидийско-арамейской надписи Ашоки, см.: Е. Benveniste, A. Dupontе- Sommer. С. С a i 11 a t, Une inscription indo-arameenne d’Asoka provenant de Kandahar (Afghanistan),— JA, t. CCLIII, 1966, стр. 437—470.]

Вряд ли «слуга» (menial), как переводит Р. Кент слово *maryaka. Ср. выше, прим. 91 к гл. II. (См. также: С. И. Баевский, Древнеперсидское тапка-,— СВ, 1958, № 1, стр. 98—100].

Я следую толкованию Э. Беивениста (Е. Benveniste, Etudes sur le vieux-perse,— BSLP, t. 47, 1951, стр. 37) и считаю, что древнеперс. ha(n)duga имело значение «подтверждение» или «приведение к присяге», а не «письменное показание». (Ср. также: W. W. W й s t, Altpersische Studien. Sprach- und kulturgeschichtliche Beitrage zum Glossar der Achameniden- Inschriften, Miinchen, 1966, стр. 7 и сл.; W. Hinz, Die untere Grabinschrilt des Dareios,— ZDMG, Bd 115, 1965, стр. 228; M. Mayrhofer, Das Altpersische seit 1964,— «W. B. Henning Memorial Volume», London, 1970, стр. 285.]

А. Т. Оlmstеad, History of the Persian Empire, Chicago, 1948, стр. 237. Ср.: О. Leuze, Die Satrapieneinteilung in Syrien und im Zweistrom- lande, Halle, 1935: M. Ehtecham, L’Jran sous les Achem^nides, Fribourg, 150 1946, стр. 162.

Древнеперс. kara родственно литов, karas, нем. Неег и отражает, по- видимому, общеиндоевропейское обозначение племенного ополчения.

Д. Рagliarо, Riflessi di etimologie iraniche, стр. 149.

Е. Meyer, Geschichte des Altertums, Bd IV, Stuttgart, 1939, стр. 70.

Экономика

Основным источником богатства ахеменидской державы была земля, а жизнь земле на всем Ближнем Востоке с незапамятных времен давала вода. Ирригация имела огромное значение для «Плодородного Серпа», для Иранского нагорья и вообще для всех областей, где земля могла давать урожай. При Ахеменидах, как позднее при Сасанидах, царь теоретически считался, по-видимому, верховным собственником всей земли, а народ держал ее в качестве лена. Такое представление ведет к весьма широкому толкованию термина «феодализм», поскольку социальная структура средневековой Европы, несомненно, очень сильно отличалась от социальной структуры древнего Ирана. Имеется, однако, немало черт, напоминающих то, что мы привыкли понимать под словом «феодализм». Ахеменидская держава была централизованной империей, но в то же время она была государством иерархическим, и нет ничего неожиданного в том, что мы находим некое подобие феодализма у народа с кочевническими традициями, завоевавшего оседлые народы.

Представление о том, что царь стоит над всеми законами и может даровать землю своим верноподданным, которые, согласно тому же представлению, все являются его рабами (bandaka), естественно, должно вести к феодальной системе. Мы упоминали уже о царских имениях в разных частях державы, включавших в себя и охотничьи парки — «парадисы», а также о bg — «наделах» или «доменах», которые высшая знать получала в дар от царя, продолжая жить в столицах. Арамейские папирусы из Египта рисуют нам весьма благополучную картину состояния дел в поместьях Аршамы, ахеменидского принца и наместника (тг) Египта, который большую часть времени проводил в Сузах или в Вавилоне, предоставляя доверенным лицам управлять его землями в Египте.

Лены даровались обычно не отдельным лицам, а целым семьям, возможно под влиянием древней месопотамской традиции коллективного права собственности. Создавая военные поселения в покоренных странах и раздавая земли гражданским и военным служилым людям, Ахемениды тем самым способствовали развитию феодализма. Из аккадских документов известны два термина, обозначающие феодальные отношения — ilkti и qastu. Первый является старовавилонским обозначением лена или вассальной службы. При Ахеменидах, причем только со времени правления Дария I, в документах выступает термин qastu, ранее в значении «надел» не засвидетельствованный. Это слово, первоначально имевшее значение «лук» и «земельный надел для содержания лучника», стало применяться для обозначения пожалования за несение царской военной службы. Можно полагать, что институт qastu был введен персами, а вавилонское ilku превратилось в налог, выплачиваемый деньгами или серебром в слитках, причем само это слово стало обозначать «земельный налог» или просто «налог». Судя по аккадским документам, qastu, которые жаловались группе семей в качестве лена, входили в состав Ь-atru, первоначально обозначавшего учреждение для сбора налогов и возглавлявшегося влиятельным чиновником, именуемым saknu. Слово hatru в данном случае может быть переведено как «округ»; в некоторых контекстах оно прилагается к группе должностных лиц или воинов. По мере развития денежного обращения и стабилизации державы в правление Дария II и его преемников военная служба держателя лена все более заменялась денежным налогом. Процесс этот шел одновременно с ростом городов и развитием городской жизни. Ахемениды, как позднее Сасаниды, поощряли урбанизацию.

Поскольку наши источники происходят из Вавилонии, закономерен вопрос о том, в какой мере эти процессы были характерны для империи в целом. Если даже считать, что в отдельных провинциях имелись определенные различия, то и в этом случае влияние практики, установившейся в Вавилонии, должно было ощущаться во всей империи. Податная реформа, проведенная Дарием I на всей территории державы, означала разрыв с прежней традицией. Система налогообложения, существовавшая прежде, не была единообразной и упорядоченной. Следовало прежде всего установить принцип обложения и твердые размеры податей. Известно, что задолго до Ахеменидов ассирийцы при заключении сделок купли-продажи земли исходили не из площади участка, а из его урожайности. Дарий приказал произвести обмер земель, а также собрать данные об урожае прошлых лет. По-видимому, до Дария размеры налогов часто устанавливались до сбора урожая, что ложилось тяжким бременем на земледельцев. Например, в Месопотамии каждый год чиновники заранее объявляли минимум сбора плодов с финиковой пальмы, и определенный таким образом налог приходилось выплачивать, даже если урожай оказывался ничтожным. Обмер обрабатываемых земель позволил Дарию установить твердую ежегодную земельную подать для каждой сатрапии, с учетом средней урожайности и видов возделываемых культур.

Наиболее общим обозначением подати было древнеперсидское слово ba]i-, сборщик податей именовался *bajikara. Древнеперсидское *haraka (очевидно, персидская адаптация семитского слова, имевшего значение «отправляться для выполнения феодальной повинности») в конечном счете стало употребляться для обозначения налога с земли, выплачиваемого в денежной форме. От этого слова ведет свое происхождение мусульманский термин xaraj— поземельная подать, обычно выступающая как рента продуктами (см. ниже, стр. 267).

Геродот (III, 97) перечисляет сатрапии, платившие подать или дань, причем указывает суммы в талантах; далее он сообщает, что Парса (провинция Фарс) не платила дани, и называет народы державы, которые приносили дары вместо уплаты податей. Для этих «даров» существовали, вероятно, различные названия, но можно полагать, что реформа Дария затронула и народы, не распределенные по сатрапиям, так что суммы ежегодных «даров» были точно определены. Так, наследственные правители Киликии присылали царю дары регулярно и в строго установленном размере.

Не существовало разницы между личной собственностью царя и государственной собственностью — царь сам был государством, и центральная казна считалась его домашней сокровищницей. В обязанности сатрапа входил сбор податей и отправка их в виде драгоценных металлов в столицу, тогда как дополнительные налоги оседали в его собственной казне. Последняя мало чем отличалась от царской, центральной казны, хотя какие-то формальные различия должны были существовать. Поступления огромных денежных сумм требовали аппарата счетчиков (древнеперс. *hamarkara, арам, hmrkr) и казначеев (*ganzaba- 158 га). Сбор податей осуществлялся нередко весьма сложным путем. Так, в Вавилонии банкирский дом Мурашу и сыновья с главным отделением в Ниппуре не только вел обширные ростовщические операции, но и занимался сбором налогов. Сохранились документы, относящиеся к периоду около 455—403 гг. до н. э., которые рассказывают о деятельности этих преуспевающих банкиров. Дом Мурашу собирал налоги с наделов qaStu, затем выплачивал налоги saknu (то есть начальникам соответствующих ba-tru), которые, в свою очередь, платили в главную казну царя 1. Среди лиц, с которыми вел дела дом Мурашу, мы встречаем как ахеменидских принцев, так и простых смертных; банкиры этого дома интересовались в первую очередь операциями, связанными с землей, а не с торговлей.

Пожалования земель царем, одним из его приближенных или, наконец, каким-либо должностным лицом могут быть определены (по крайней мере, в последнем случае) как бенефиций; в источниках содержатся упоминания о «вторичных» пожалованиях такого рода. Так, например, Аршама (греч. Arsames), наместник Египта, даровал землю одному своему подчиненному на условии, что тот будет платить Аршаме земельный налог 2. Кредитный процент, взимаемый ростовщиками, был высок, но и сбор налогов с держателей наделов и другие операции, которыми занимался дом Мурашу, были делом нелегким. Известно о существовании и других банков. Из архивов клинописных документов, рисующих их деятельность, мы узнаем о многих деталях экономики и права империи, в частности, о том, что рабы могли считаться юридическими лицами и владеть имуществом, в том числе и своими рабами.

В ахеменидской державе, как и повсюду, было множество различных налогов. Взимались налоги за стоянку судов в гаванях, рыночные налоги, сборы за въезд в городские ворота, за пользование дорогами, пограничные пошлины, налоги за домашний скот (возможно, десятина), а также целый ряд других. Приношения царю приурочивались к празднеству Нового года; во время путешествий царя по территории державы на население ложились дополнительные повинности. Большая часть «даров» и различных налогов поступала главным образом натурой, а не звонкой монетой. Население несло и тяжкую трудовую повинность на строительстве дорог, общественных зданий и т. д., сооружаемых по приказу царя или сатрапов. В целом жизнь простого народа была очень нелегкой.

Работы, проводившиеся в провинциях и требовавшие привлечения большого числа людей, оплачивались, вероятно, за счет местных налогов, а не из центральной казны, тогда как золото и серебро должны были наполнять царские сундуки. Сюда же стекались и доходы от поместий, принадлежащих самому царю, от рудников и ирригационных сооружений, которые также доставляли огромные суммы. Значительная часть золота расходовалась на войны или шла на подарки, раздаваемые царем. Из греческих источников известно, сколько денег тратилось персидским царем и сатрапами на подкуп греков. Здесь на сцену выступают монеты — знаменитые золотые дарики с изображением коленопреклоненного лучника.

Чеканка монет существовала до Ахеменидов; принято считать, что первыми начали выпуск монет в государственном масштабе лидийцы. Большая часть золота и серебра расплавлялась и хранилась в слитках определенного веса, так что количество монет было довольно ограниченно, и пользовались ими, как уже отмечалось, для выплаты жалования греческим наемникам и торговли с греками и средиземноморскими городами. Золото было редкостью, оно копилось в царской сокровищнице. Монеты, находившиеся в обращении, обычно ценились по весу, подобно слиткам. Только царь царей имел право чеканить золотую монету — статеры Дария, как объясняли греческие лексикографы слово darik. Некоторые ученые полагают, что название монеты происходит из древнеперс. *dari- «золото», так что греч. darik лишь результат игры слов с использованием имени царя. Сатрапы чеканили медные и серебряные монеты, но последние могли выпускаться и полководцами — эти монеты предназначались прежде всего для военных нужд. Города, сохранившие автономию (например, портовые города Финикии), и местные династии также выпускали серебряные и медные монеты, отличавшиеся по типу от царских серебряных монет — на последних изображена та же коленопреклоненная фигура царского лучника, что и на дариках. Древнеперсидское слово *pasuka, буквально означающее «скот» (и отсюда «деньги»), которое пытаются обнаружить в эламской передаче в табличках персепольской сокровищницы, могло бы служить свидетельством единицы стоимости времен арийской общности. Возможно, что единицей стоимости была овца и что при введении монетной системы эта единица оказалась равной одному сиклю 3.

Нарушение монопольного права царя на выпуск золотой монеты рассматривалось как открытое проявление мятежа — так было, например, при Артаксерксе II во время восстания в Анатолии, поднятом коалицией сатрапов. Золотой дарик весил 8,4 г, серебряный сикль (sekel, греч. siglos) — 5,6 г; отношение серебра к золоту составляло около 13’/з:1. Талант — единица, в которой, согласно Геродоту, исчислялись подати, не был всюду одинаковым, так что введение золотого стандарта упорядочивало денежное обращение. Таким образом, Дарий I, которого, согласно Геродоту (III, 89), его подданные прозвали торгашом, создал новую монетную систему, утвердившуюся на всей территории империи. Возможно, что в некоторых областях державы население принимало греческие монеты более охотно, чем ахеменидские, однако у нас есть основания полагать, что новые деньги стали основным средством платежей почти во всех областях; исключение, по разным причинам, могли составлять лишь Малая Азия, Ливан, Египет и Индия 4. В Индии, с ее обилием золота, отношение серебра к золоту было ниже, чем царский стандарт (137з:1), в результате чего сикль в обращении преобладал здесь над дариком. В целом же в обширной державе, особенно в последний период ее истории, существовали различные местные чеканы — об этом свидетельствует многообразие монетных типов в нумизматических коллекциях Лондона, Нью-Йорка, Парижа и в других собраниях.

Мы отмечали, что рабы в ахеменидской державе могли считаться юридическими лицами. Остается неясным, существовало ли такое положение на всей территории империи, однако источники, по-видимому, указывают на то, что многим рабам жилось гораздо лучше, чем свободным работникам. Рабы в царских имениях считались собственностью государства, и соответственно, должно было существовать стремление беречь эту собственность. Недавние исследования показали, что рабы (эламское kurtas), работавшие в Персеполе, оплачивались лучше, чем свободные (*azata) работники. Для общества рассматриваемого типа такое положение отнюдь не является исключительным 5.

Notes:

G. Cardascia, Les archives des Murasu, Paris. 1951, стр. 7 и сл. [Ср. также: G. Cardascia, Le fief dans la Babylonie achemenide,— «Recueils da la SocietS Jean Bodin», t. I, Bruxelles, 1958, стр. 55—88.]

См. письмо VJII в издании: G. R. Driver, Aramaic documents of the fifth century В. C., 2 ed., Oxford, 1957, стр. 31.

J. Наrmalla, El arnica I,— AL, t. IV, 1954, стр. 302—308.

О денежном обращении в ахеменидской державе см.: Е. Meyer, Geschichte des Altertums, Bd IV, стр. 70; о кладе греческих монет ахеменидского времени, обнаруженном в Афганистане, см.: D. Schlumberger, L’argent grec dans (’empire achemenide,— MDAFA, 1953, t. XIV, стр. 24—30.

F. A11 h e i m, R. S t i e h 1, Die aramaische Sprache unter den Achaimeniden, Lieferung II, Frankfurt am Main, [1961], стр. 173.

Религия при последних Ахеменидах

Мы должны вернуться к вопросу о религии ахеменидских царей. Определить верования, которых придерживался сам персидский царь, весьма затруднительно, особенно если учесть, что у нас нет данных о том, что при Дарии I уже существовали организованная церковь, ортодоксальная догматика и религиозный канон. Несомненно, что ко времени правления Дария во многих, если не во всех областях Ирана были последователи Зороастра, хотя нам мало что известно об их религии. Можно ли на основании скудных и не всегда достоверных сообщений источников хотя бы предположительно охарактеризовать религиозную жизнь Ирана в позднеахеменидское время? Большее, что мы в состоянии сделать, это высказать самые общие соображения.

Если исходить из очень общего и условного деления религии на вероучение и ритуал, то можно полагать, что приверженцы старой арийской религии более заботились о ритуале, тогда как последователи Зороастра, которых мы вправе именовать арийскими реформаторами, выдвигали на первый план исповедь веры. Нельзя категорически утверждать, что преимущественное внимание к вероучению свойственно только кочевникам, а забота о ритуале — оседлым народам, хотя нередко дело обстояло именно так. Два типа религий, о которых идет речь, различались, видимо, более четко в Восточном Иране, чем на западе. В Западном Иране традиции ближневосточных религий, а также деятельность магов оказали влияние как на вероучение, так и на ритуал, что еще более усложнило общую картину. Согласно схеме, изложенной выше, маги восприняли ближневосточные традиции и стали проводниками ближневосточно-арийского синкретизма или, по крайней мере, не были ему враждебны. Процесс смешения западных иранцев, прежде всего мидян и персов, с местным населением, сказавшийся на судьбе древнеперсидского языка в Западном Иране, сопровождался смешением различных религиозных верований и обрядов. Такова была главная черта эпохи, и независимо от того, в какой мере она определяла официальную религиозную политику Ахеменидов, маги, ставшие основой иранского жречества, должны были поощрять то, что обычно именуется синкретизмом. Учение Зороастра, пришедшее с восточной родины иранцев, нашло многочисленных сторонников в Западном Иране. Даже в среде магов, которые, как считают, очень ревностно относились к соблюдению ритуала, проповедь Зороастра должна была найти поддержку, особенно если Дарий и весь царский род приняли учение пророка. Ахеменидские надписи показывают, что Дарий, как и многие другие, видел в Ахура Мазде «бога арийцев», т. е. иранцев. Это не означает, что Ахура Мазда был единственным богом, но именно ему иранцам следовало поклоняться в первую очередь, и Дарий, подобно Зороастру, разделял это представление. И все же вряд ли можно говорить о зороастрийской «религии» во времена Дария, если понимать под зороастризмом религию и церковь, которые мы знаем для гораздо более позднего сасанидского периода.

В Гатах Зороастра, как и в надписях Дария, постоянно подчеркивается значение Правды и проклинается Ложь; и пророк, и царь именуют себя маздаяснийцами — «поклоняющимися Мазде». Эламские таблички, обнаруженные в персепольской крепостной стене (наиболее ранние из них датированы 13-м годом правления Дария), свидетельствуют, что маги действовали в Персеполе. Были ли эти маги также маздаяснийцами, или они продолжали поклоняться богам старого пантеона? Шла ли религиозная борьба между Дарием, сторонником Зороастра и Ахура Мазды, и магами, защитниками арийского пантеона? Этого мы не знаем, но источники не противоречат предположению о том, что еще до Дария среди магов нашлись такие, которые восприняли учение Зороастра, не порвав полностью с прежним пантеоном, тогда как другие вовсе не были знакомы с проповедью пророка или не хотели ей внять.

Авестийский Яшт Митре, относимый обычно к V в. до н. э., но содержащий, несомненно, более древние элементы, вполне мог быть творением маздаяснийских магов. Он написан на восточно-иранском языке, его географический горизонт ограничен Восточным Ираном, но это отнюдь не доказывает, что он был создан на востоке. Достаточно вспомнить о христианских гимнах и стихах, которые составлялись в Западной Европе в течение многих веков на латыни или даже на древнееврейском языке, но в которых идет речь о Палестине. Ахемениды, если уже не мидяне, связали Восточный Иран, физическую и духовную родину иранцев, с Западным Ираном, где как раз в рассматриваемый период активно шел процесс взаимодействия и слияния разных культур. Через несколько столетий этот процесс привел к созданию сасанидской зороастрийской церкви, его действие диктовалось самим ходом исторического развития, и приостановить этот процесс не мог и сам царь, каковы бы ни были его собственные религиозные представления.

Маздаяснийские маги вполне могли стать духовными отцами или даже подлинными авторами поздних частей Авесты. Им, по всей вероятности, принадлежит составление Вендидата, правового и ритуального жреческого кодекса, поскольку именно маги были более всего заинтересованы в детальном и нудном изложении правил очищения и ритуала, содержащемся в этой книге Авесты. Нам будет легче ответить на вопрос о том, почему маги не пользовались древнеперсидским или индийским языком при составлении поздних частей Авесты, если мы обратимся к иудаизму, христианству и многим другим религиям, имеющим письменную традицию. Для «священных писаний» не пользовались местными обиходными языками.

Итак, я полагаю, что распространение зороастризма сопутствовало культурному и социальному развитию ахеменидской державы и потому не было мучительным и насильственным процессом. Следует остановиться в этой связи еще на нескольких вопросах.

Как в наши дни в горах Курдистана можно найти несколько религий и сект, так и в древности в Западном Иране существовали различные религиозные культы и обряды, что объясняет подчас противоречивые сведения античных источников о религии «персов». Для религиозной политики Ахеменидов в общем характерна терпимость к верованиям и ритуальной практике подвластных народов неиранского происхождения. Вряд ли следует полагать, что ахеменидские цари проводили при этом различия между неиранскими и частично ассимилированными иранцами народами, которые обитали на территории Западного Ирана. Очень немного сведений можно почерпнуть из источников о религиозной борьбе или о преследованиях за веру в среде иранцев — нам неизвестны случаи выступлений магов против последователей Зороастра и т. п. Религиозные различия, несомненно, существовали, но их трудно обнаружить, особенно если пытаться искать четкие противопоставления ортодоксальной религии еретическим сектам. Есть, однако, несколько сообщений, и нам необходимо должным образом оценить их, эти лучи света, пробивающиеся сквозь тьму, которая окутывает религиозную историю Ахеменидов.

Следует прежде всего рассмотреть данные, содержащиеся в трехъязычной «антидэвовской» надписи царя Ксеркса, высеченной на каменных табличках в Персеполе. Наиболее важно для нас следующее место этой надписи (стк. 35—41): «Среди этих стран (подвластных Ксерксу) была одна, где прежде дэвы почитались. Затем по воле Ахура Мазды я это капище дэвов разрушил и провозгласил: дэвов да не почитают! Там, где прежде дэвы почитались, там я совершил поклонение Ахура Мазде в соответствии с Законом (arta)» 1. Все исследователи признают сейчас, что под «почитающими дэвов» надо понимать не вавилонян или египтян, а, скорее, иранцев или, по крайней мере, арийцев. В качестве «почитателей дэвов» могли бы рассматриваться мидийцы, входившие в состав ахеменидской державы и поклонявшиеся старым арийским богам. Однако представляется более вероятным, что в надписи речь идет об иранцах, которые не поклонялись Ахура Мазде. Неясно, следует ли считать культ Ахура Мазды и борьбу с почитанием дэвов характерными только для последователей Зороастра, но, если судить по тому, что считается обычным для правоверных маздаяснийцев, Ксеркс действовал в «зороастрийском» духе.

Много спорили о том, какие божества следует понимать под дэвами в надписи Ксеркса. Правильнее всего, очевидно, привлекать данные только двух стран — древней Индии и более позднего Ирана. В первой deva-, индийское соответствие иранскому daiva-, выступало как обозначение арийских божеств, в том числе и бога Митры, доставившего немало хлопот историкам религий. В позднейшем Иране дэвы (среднеперс. d€van) стали просто злыми духами. Следует, однако, более внимательно присмотреться к источникам. Я полагаю, что в Иране старые арийские представления о дэвах сохранялись дольше, чем это может показаться при простом сопоставлении с Индией.

В среднеперсидских надписях Картира, создателя раннесасанидского ортодоксального зороастризма, мы находим поразительное сходство с приведенным выше пассажем из «антидэвовской» надписи Ксеркса. Картир рассказывает о преследованиях иноверцев в сасанидской державе, в том числе буддистов, христиан, иудеев, а затем говорит: «и идолы были уничтожены, и логовища дэвов (glsty ZY SDY’n) разрушены и превращены в жилища и обители бог{ов]» 2. Картир здесь обрушивается на иранцев, которые жили в сасанидском государстве, но исповедовали чужую веру (о враждебном отношении зороастрийцев к иранцам-иноверцам мы знаем и по христианским «Актам персидских мучеников»). Можно ли предполагать, что и Ксеркс боролся с поклонением иранцев чужим богам? И если это так, что считалось рубежом, отделявшим «религию арийцев» (то есть иранцев) от чужеземных религий? Как мы видели, «религия арийцев» — это культ Мазды, а потому все немаздаистские культы Ксеркс мог приравнять к почитанию daiva, чужих божеств. Когда Дарий в Бехистунской надписи (V, 16) говорит о том, что эламиты не почитали Ахура Мазду, он как бы объясняет причину их восстания против царя, причем отягощает их вину, по-видимому, и то, что эламиты жили вместе с персами или рядом с ними и, следовательно, должны были поклоняться верховному богу иранцев 3. Впрочем, Ахура Мазда был только «величайшим из богов», так что нормальным считалось поклонение Мазде и «другим богам, которые существуют» — формула, которая засвидетельствована в Бехистунской надписи (IV, 61) 4. Иными словами, уже в этот период мы наблюдаем процесс сложения «зороастрианизма» — позднего зороастризма.

Если бы бог Митра причислялся к разряду daiva, он был бы изгнан из пределов Ирана. Но культ Митры пустил столь прочные корни или пользовался такой популярностью, что завоевал признание самого царя царей — Артаксеркса II (404—359 гг. до н. э.). Вспомним и о посвященном Митре Яште Авесты. Какова была судьба этого древнего божества, отказалось ли оно подчиниться Ахура Мазде и, соответственно, оказалось дэвом (daiva) для маздаяснийцев, или же Митра признал главенство Ахура Мазды и был оставлен в числе богов? Можно ли предполагать, что происходили столкновения между магами-маздаяснийцами и магами, которые поклонялись Митре, а также другим богам? У нас есть убедительные свидетельства того, что либо маздаяснийцы приняли Митру, либо почитатели Митры восприняли культ Ахура Мазды 5. Об этом прежде всего говорят надписи Артаксеркса II, в которых царь просит покровительства у Анахиты и Митры — эти божества названы после Ахура Мазды. Имеется, далее, сообщение Беросса, согласно которому Артаксеркс первым из персидских царей воздвиг статуи Афродиты (имеется в виду Анахита) в Вавилонии, Сузах, Экбатанах, в Бактрии и в других местах 6. Плутарх в жизнеописании Артаксеркса II упоминает о воинственной богине, храм которой находился в Пасаргадах. Наконец, имеется «зороастрийский календарь», построенный по образцу египетского календаря и введенный, вероятно, в 449 г. до н. э., еще до Артаксеркса II. В этом календаре названия месяцев совпадают с названиями месяцев в Младшей Авесте и содержат имена арийских божеств, в том числе и Митры. О «зороастрийской календаре» существует обширная литература 7, и мы не будем останавливаться на нем. Рассмотрение некоторых фактов религиозной жизни в позднеахеменидском Иране позволяет провести параллель между эволюцией древнеперсидского языка и историей зороастризма — нет полного разрыва с прошлым, но проступают черты быстрого развития, ведущего к среднеиранскому состоянию.

По-видимому, в годы правления Артаксеркса II имя Зороастра становится широко известным в среде магов Западного Ирана, в результате чего о нем узнают и греки. В этот период в Иране существовали, несомненно, и другие культы или даже религии, но процесс слияния верований магов, зороастрийцев и самих Ахеменидов был уже завершен. Мы не будем касаться здесь позднейших судеб культа Митры и митраизма времен Римской империи — эти проблемы уже не раз были предметом исследований 8.

Охарактеризовать религиозные обряды и типы погребений для рассматриваемого периода — задача трудная. Мне представляется, что значение, которое склонны приписывать способу захоронения, явно преувеличено. Показания источников здесь нередко противоречивы и могут привести к неправильным заключениям. Так, например, сообщается, что выставление трупов на съедение птицам и зверям практиковали маги (Геродот, I, 140), но оно отмечено и у бактрийцев (Страбон, XI, 517). Этот обычай северных арийцев — мидян и бактрийцев — сходен с позднейшим зороастрийским погребальным ритуалом, но резко отличается от захоронений ахеменидских царей в скальных гробницах Персеполя и Накш-и Рустама, что может привести к неправильным заключениям о некоем изначальном зороастризме у магов и о закоренелом язычестве у всех Ахеменидов. В действительности же практика покрывать труп царя воском была широко распространена на древнем Ближнем Востоке.

Браки между ближайшими родственниками, ставшие столь популярными у иранцев позднее, в ахеменидское время были характерны, видимо, лишь для царского рода и знати (подобное явление мы видим и в европейских правящих домах). Этот обычай также, очевидно, возник на Ближнем Востоке еще задолго до Ахеменидов; к персам он мог попасть через посредство Элама. Многие черты богини Анахиты, которую греки отождествляли с Афродитой или Артемидой, восходят к верованиям народов, обитавших на Иранском плато задолго до прихода иранцев, так что культ Анахиты можно рассматривать как сочетание ближневосточного религиозного субстрата и иранских элементов. Само имя anahita «незапятнанная» выступало первоначально в качестве эпитета богини Ардви (так в Авесте), связанной прежде всего с водой. В Западном Иране и в Месопотамии Анахиту ассоциировали с богиней Нанай, а также, несомненно, с другими женскими божествами плодородия 9.

Notes:

«Антидэвовской» надписи Ксеркса посвящено много исследований, см.: R. Kent, Old Persian, стр. 112 (приведена библиография). Последняя фраза в цитированном отрывке этой надписи в переводе Кента гласит: «I worshipped Ahura Mazda and Arta reverent(ly)». Такой перевод оправдан с точки зрения грамматической структуры оригинала, но неправилен но смыслу: Ксеркс подчеркивает, что он поклоняется Ахура Мазде так, как это предписано, в отличие от почитающих дэвов, которые, по-видимому, поклоняются 164 Ахура Мазде иным образом.

Надписи Картира на «Ка ‘бе Зороастра» (стк. 10) и в Сар Мешхеде (стк. 14, часть текста разрушена). Соответствующие строки в надписи Картира в Накш-и Рустаме сохранились очень плохо и не могут быть использованы для сопоставления. Последний перевод этого отрывка принадлежит В. Хеннингу (Henning, Mitteliranisch, стр. 102). [Ср.: Ph. Gignoux, L’inscription de Kartir a Sar Mashad,— JA, t. CCLVI, 1968, стр. 395, 414. В надписях Картира, вопреки мнению Р. Фрая и некоторых других исследователей (ср.: М.— L., Chaumont, L’inscription de Kartir a la «Ka’bah de Zoro- astre», JA, t. CCXLVIII, 1960, стр. 347; В. Г. Луконин, Культура сасанидского Ирана. М., 1969, стр. 87; J. Нагmalla, The Bactrian Wall-Inscriptions from Kara Tepe,— «Буддийские пещеры Кара-тепе в Старом Термезе», М., 1969, стр. 121—122), не говорится о том, что капш’ца дэвов были превращены в храмы богов. Правильный перевод этого пассажа гласит: «логовища дэвов были уничтожены, жилища и обители богов были воздвигнуты» (среднеперс. ‘kylydy). см.: Ph. Gignoux, L’inscription de Kartir, стр. 414, прим. 28J

(Ср.: В. И. Абаев, Пятый столбец Бехистунской надписи Дария I и антидэвовская надпись Ксеркса,— ВДИ, 1963, № 3, стр. 113—118.]

Я полагаю, что ахеменидский царствующий дом всегда почитал Митру и Анахиту,— в выражениях «Ахура Мазда вместе с богами царского дома (vi^aibii)» (надпись, DPd, стк. 24) и «Ахура Мазда, величайший из богов» (надпись DPh, стк. 9) вряд ли можно видеть намек на месопотамские и другие неиранские божества.

(О культах Ахура Мазды, Митры и других божеств в ахеменидское время см.: Е. Benveniste, Le terme iranien mazdayasna,— BSOAS, vol. XXXIII, pt 1, 1970, стр. 5—9; ср. также: M. Boyce, On Mithra’s part in Zoroastrianism,—BSOAS, vol. XXXII, pt 1, 1969, стр. 10—34.]

См.: F. Jacoby, Die Fragments der griechischen Iiistorikcr, Leiden, 1958, Dritter Teil С, стр. 391, 680, F 11.

Ср.: S. H. Taqizadeh, The Old Iranian calendars again,— BSOAS, vol. XIV. 1952, стр. 603-611.

I. Gershcvitch, The Avestan Hymn to Mithra, Cambridge, 1959, :тр. 61 и сл.

Сводку данных источников о культе Ардвисуры Анахиты см. в работе L. Gray, Foundations of the Iranian religions, Bombay, 1927, стр. 55 и сл.

Падение Ахеменидов

Основные события политической истории ахеменидской державы известны прежде всего из греческих источников. Не следует, стремясь к оригинальности, преуменьшать значение греков и поражений, которые потерпели персы в битвах при Марафоне, Саламине и Платее. Утрата всех европейских завоеваний Дария I, неустойчивость позиций в Западной Анатолии и, главное, потеря престижа во всей империи должны были серьезно заботить Ахеменидов. Великая держава, стремительно расширявшая свои границы при Кире, Камбизе и Дарии I, теперь вынуждена была обороняться, и не раз положение ее становилось критическим. Полезно в этом плане проследить судьбы империи с правления Дария и вплоть до завоевания ее Александром Великим — поворотного пункта в истории страны.

Подавив в начале своего царствования многочисленные восстания, Дарий провел ряд реформ, о которых мы упоминали. Он расширил границы империи, присоединив к ней области на западе и на востоке. В Бехистунской надписи Индия (Hindu-) еще не представлена в числе областей, которые были завоеваны Дарием или достались ему в наследство от предшествующих ахеменидских царей. Можно поэтому заключить, что при Кире крайней восточной областью державы была Гандхара. Греческий адмирал Скилак из Карианды, обследовавший течение реки Инд, отправился из персидских владений в Гандхаре. Плавание его происходило около 516—512 гг. до н. э., путь лежал дальний: вниз по Инду в Индийский океан и далее, к Египту. После этого путешествия Дарий завоевал индийцев долины Инда и открыл торговлю по морю. Индийская сатрапия, прежде всего плодородный Пенджаб, платила наибольшую подать из всех провинций державы — 360 талантов золотого песка (Геродот, III, 94). Ахеменидское влияние в Индии было весьма значительным. Об этом убедительно свидетельствуют, например, наскальные эдикты Ашоки, позднейшего правителя Индии. Формуляр этих надписей содержит оборот «так говорит царь…», восходящий к ахеменидскому протоколу. Из Персии, возможно, пришла в Индию и самая традиция вырезать царские надписи на камне.

В Средней Азии Дарию удалось усмирить саков. Несомненно, что в его правление были покорены и некоторые другие народы, но наиболее известен и подробнее всего описан в источниках его поход (около 510 г. до н. э.) против скифов, обитавших на территории Южной России.

Помимо обстоятельного рассказа Геродота (IV, 83 и сл.) об этом походе, имеется два других важных свидетельства о военных действиях против кочевников. Одно из них содержится в надписи на скальной гробнице Дария в Накш-и Рустаме. Здесь в качестве данников великого царя рядом с народом скудра упомянуты «саки, которые за морем». В надписи Ксеркса из Персеполя в числе подданных также названы скудра, но причерноморские скифы отсутствуют, что согласуется с сообщением Геродота. Другим подтверждением знаменитого похода Дария является фрагмент глиняной таблички с древнеперсидским клинописным текстом, который обнаружен в Румынии 1. Не исключено, что эта табличка была занесена на территорию Трансильвании много позже римскими легионерами, но она является, скорее всего, черновиком надписи на закладной доске, предназначенной для помещения в фундамент здания где-то на Балканах, и, таким образом, указывает на крайние западные пределы ахеменидских владений. Геродот (IV, 91) также рассказывает о двух надписях на колоннах, воздвигнутых Дарием во время похода. Результаты похода оказались в конечном счете плачевными: скифы при наступлении персов прибегали к тактике выжженной земли, и Дарий, потеряв часть своих войск, должен был благодарить небо — ахеменидская армия могла погибнуть целиком.

История греко-персидских войн, начавшихся при Дарии и бесславно закончившихся при Ксерксе, известна каждому школьнику. Военное превосходство греков обнаружилось совершенно ясно, несмотря на большую численность ахеменидской армии (цифры, приводимые греческими источниками, преувеличены). В 478 г. до н. э. после окончательного поражения персидских войск греки, казалось, могли стать хозяевами Анатолии и завоевать значительную часть ахеменидских владений. Однако персы, потерпев поражение на поле боя, вступили на путь интриг и подкупов — на помощь пришло золото из царских сокровищниц. Последовавшие за этим междоусобицы, войны между отдельными городами-государствами и союзами греческих городов относятся к истории Греции. Для персов эти события означали, что империю удалось лишь спасти от полного военного разгрома; греческое влияние в Малой Азии продолжало возрастать, что сказалось, в частности, на судьбе местных, анатолийских языков и обрядов. Эллинизованные восточные правители Анатолии еще до Александра активно содействовали проникновению греческой культуры на территорию ахеменидской державы.

Ксеркс проводил более жесткую политику по отношению к покоренным народам, чем его отец. В конце правления Дария восстал Египет. Ксерксу, спустя два года после восшествия на престол, удалось вновь подчинить страну Нила, причем, как сообщает Геродот (VII, 7), он обошелся с египтянами более сурово, чем его отец. Отныне персидский царь не желает считать себя наследником фараонов и, соответственно, перестает уважать обычаи и религию Египта. Подобные же меры проводятся и в отношении восставшего Вавилона, великого города древности. Результатом было ослабление культурного главенства Вавилона и Египта на Ближнем Востоке.

После поражений в Греции Ксеркс целиком отдался внутренним делам — строительству Персеполя и гарему, который отныне превращается в вершителя всех имперских дел. В 465 г. до н. э. Ксеркс был убит заговорщиками — дурное предзнаменование на будущее.

Артаксеркс I пришел к власти в результате интриг и убийств, ставших обычными для персидского двора. Египет вновь восстал, поддержанный Афинами, в 460 г., и только огромным напряжением всех сил персам удалось в 455 г. еще раз подчинить страну. Операциями руководил некий Аршама, возможно, тоже лицо, что упоминается в арамейских папирусах. Влияние на двор матери царя, Аместриды, которое трудно назвать иначе, чем губительное, стало также прецедентом на будущее. После смерти Артаксеркса I вновь вспыхнули кровавые междоусобицы и внутренние смуты. В результате целой серии убийств на трон вступает Дарий II, сын Артаксеркса и вавилонской наложницы. Дарий II находится под сильным влиянием своей жены (и сводной сестры) Парисатиды, способной и жестокой женщины. Империю раздирают восстания сатрапов, но греки, занятые Пелопоннесской войной, не могут воспользоваться слабостью персов — персидское золото вновь оказывается более сильным, чем армия Ксеркса.

Дарий II умер в 404 г. до н. э., ему наследовал уже известный нам Артаксеркс II. Смена царей должна была сопровождаться смутами, и они не замедлили вспыхнуть с новой силой. Разразилась гражданская война, о которой, к счастью, мы подробно знаем по «Анабасису» Ксенофонта. Кир, младший брат нового царя, замышляет захватить престол. В это время Египет, воспользовавшись ситуацией, вновь выходит из-под власти Ахеменидов. История отступления десятитысячного отряда греческих наемников после смерти их предводителя Кира, павшего в битве при Кунаксе (3 сентября 401 г. до н. э.), подробно изложена в «Анабасисе» — сочинении, которое является не только шедевром греческой классики, но и важным источником сведений об ахеменидской державе. Картина греко-персидских отношений в этот период, особенно в Ионии, кажется довольно однообразной — это цепь бесконечных интриг, восстаний и убийств. В то же время можно видеть, как Ахемениды, искусно сея раздоры, использовали в своих интересах греческие междоусобицы.

Египет оказался достаточно сильным, чтобы противостоять попыткам персов вновь завоевать эту страну, и оставался под властью местной династии. Когда разразилось восстание сатрапов в Анатолии, вышедших из-под контроля царя царей, империя, казалось, билась в предсмертных судорогах. Гибель ее была отсрочена на немногие годы Артаксерксом III, способным и жестоким правителем, вступившим на престол в 359 г. Ему удалось усмирить сатрапов, поднявших мятеж и вновь начавших выпуск собственной монеты, но вскоре восстало несколько городов в Финикии. Довольно трудно проследить все сложные перипетии борьбы с сатрапами Малой Азии и правителями Восточного Средиземноморья, в которую были вовлечены и греки; греческие наемники неизменно участвовали в военных действиях. Процесс эллинизации Азии происходил уже при последних Ахеменидах, Александру Великому суждено было лишь ускорить его.

В Греции все сильнее ощущалось влияние новой державы — Македонии, когда Артаксеркс III начал готовиться к походу в Египет. В 345 г. он подчинил Финикию. Сидон был взят и сожжен, а жители его переселены в качестве рабов в Вавилон и Сузы. Путь в Египет был открыт. В военных действиях, развернувшихся вслед за этим, с обеих сторон участвовали греческие наемники, так что это были, скорее, битвы между наемниками, нежели противоборство персов и египтян. Нижний Египет удалось вернуть под власть Ахеменидов, но местная египетская династия продолжала править в большей части Верхнего Египта. Тем не менее могло показаться, что в правление Артаксеркса III ахеменидская империя обрела новые силы и восстановила свою былую мощь и славу.

Последние годы царствования Артаксеркса III протекали в обстановке сложной борьбы Филиппа Македонского, Афин и персов. Исторические события, быть может, развернулись бы иначе, если бы Артаксеркс не был отравлен в то самое время (около 338 г. до н. э.), когда Филиппу после победы над греками в битве при Херонее удалось объединить вокруг себя всю Грецию. Угроза единой Греции стала реальностью, а это означало неминуемую гибель ахеменидской империи. Армия Ахеменидов и прежде не могла противостоять прекрасно обученным греческим солдатам, теперь же сила греческого оружия оказалась помноженной на доблесть еще более воинственных македонцев.

Убийцей Артаксеркса был способный, но неразборчивый в Средствах евнух по имени Багой, который не мог, однако, сам занять престол. В результате после почти полного истребления членов царской семьи Багой передал трон представителю одной из боковых линий ахеменидского дома, известному под именем Дарий III Кодоманн. Последний сумел взять в свои руки бразды правления и даже вновь завоевал Египет, но оказался не в силах предотвратить распад империи. Александру, заслуженно именуемому Великим, было суждено завоевать ахеменидскую державу, и он сделал это очень скоро.

Если попытаться охарактеризовать достижения ахеменидского Ирана, то, несомненно, одним из наиболее значительных, доставшихся в наследство Александру и римлянам, была концепция «единого мира», слияние народов и культур в одной ойкумене. Ахеменидский монарх считал себя царем царей, поставленным над многими народами и их правителями. Утверждение концепции об «едином мире» империи шло рука об руку с процессом смешения и синкретизации. Представители племен и народов, обитавших в разных концах державы, встретились в «едином мире персов», что не могло не привести к взаимообменам культурными ценностями. Не следует преувеличивать возможности общения в пределах империи: путешествия по стране были делом опасным и предпринимались далеко не часто. Однако упоминание хорезмийца в составе гарнизона в Верхнем Египте свидетельствует о связях, существовавших между самыми отдаленными друг от друга областями державы 2.

Объективной оценке ахеменидской империи и ее достижений в известной мере мешает блеск Греции. Но не судим ли мы неверно о Востоке в древности, как и в наши дни, утверждая, что Восток отставал в своем развитии от Греции и что он и сейчас остается отсталым? Не будет ли более правильным задуматься над тем, почему греки достигли такого уровня развития, или почему Возрождение и промышленная революция сделали Запад тем, чем он является сейчас? Быть может, мы должны найти объяснение, почему Запад отклонился от нормального пути, тогда как Азия и Африка развивались в соответствии с естественным ходом истории. При таком подходе правильнее было бы говорить о современном Западе как о «сверхразвитом», нежели о Востоке как об «отсталом». Рассуждения такого рода могут показаться лишь игрой слов, однако, если попытаться изменить перспективу, мы, возможно, лучше поймем некоторые явления и настоящего, и прошлого.

Чиновники, армия и купцы играли главную роль в распространении идей и обычаев на территории державы. Ахеменидские правители сами были смешанного происхождения и, как кажется, космополитами по мировоззрению. Ко двору царя царей охотно приглашали греческих врачей, финикийских мореходов и вавилонских астрономов. Если верить античным авторам, персидские монархи пытались, хотя обычно безуспешно, привлекать к себе на службу многих знаменитых греческих ученых и философов, обещая им большое жалование. Мы не имеем здесь возможности говорить о Платоне, его отношении к Востоку и влиянии, оказанном им на страны Востока.

На строительстве дворцов персидских царей работали ремесленники — представители всех народов империи. Их трудом создавался стиль архитектуры ахеменидского времени, архитектуры придворной, как и ахеменидское искусство в целом, монументальной по размерам и внушительной в деталях. Наиболее примечательной чертой этой архитектуры следует, видимо, считать не высоту колонн или композиционную сложность рельефов, украшавшихся к тому же инкрустациями и росписями, а прежде всего использование пространства. Персы внесли в архитектуру конструкцию крупных сводов и эффективную планировку обширных площадей. Применение в строительстве гигантских ливанских кедров, участие в сооружении царских дворцов лучших мастеров из всех областей державы, наконец, наличие огромных богатств позволяли персам возводить здания «имперского» масштаба, и они использовали эти возможности должным образом. Стрельчатые арки и своды появляются в Персии лишь позднее, но традиция планировки огромных помещений и возведения крупных перекрытий имела большое значение для дальнейшего развития персидской архитектуры.

Ахеменидская империя была единственной подлинной империей, а персидский царь — единственным настоящим царем не только в представлении греков, но, очевидно, и для жителей Индии. Мы уже отмечали традиции ахеменидского протокола и стиля царских надписей в Индии времен династии Маурья, прежде всего в период Ашоки, наиболее выдающегося представителя этой династии. Следует упомянуть также о письме кхароштхи, широко распространившемся в Северо-Западной Индии. Это письмо является по происхождению арамейским, а арамейский язык был lingua franca империи Ахеменидов. Об искусстве эпохи Маурья известно немногое, но персидское влияние и здесь ощутимо, например, в капителях колонн, имеющих форму опрокинутых колоколов или снабженных изображениями животных. Контакты Индии с Западом существовали, несомненно, еще до Александра Великого.

Персидское влияние в западных областях державы также было значительным, причем наиболее заметно это влияние проявлялось в Армении и Каппадокии. Вряд ли будет слишком смелым предположение о том, что культурная «иранизация» армян началась уже при Ахеменидах и затем продолжалась в парфянское время. Религиозные верования и обряды в Армении были теми же, что и у мидян и персов; наибольшей популярностью пользовались культы Митры и Анахиты (Страбон, XI, 532). Хорошо известно об иранских словах в армянской лексике. Большинство этих заимствований относится ко времени после падения Ахеменидов (заимствования из парфянского и других среднеиранских диалектов), однако фонетический облик некоторых слов может указывать на их проникновение в армянский в более ранний период, например, t’agawor «царь» или partez «сад». Во многих случаях трудно установить, имеем ли мы дело с заимствованием ахеменидского времени или с более поздним, что связано прежде всего с архаичным характером значительной части парфянской лексики 3.

На территории Каппадокии иранское влияние может быть прослежено главным образом для послеахеменидского периода. Оно сказалось в ономастике (имена правителей) и в религиозных обрядах, о которых сообщают античные авторы. Каппадокия была страной, где скрещивались культуры греков и персов; позднее она стала важным центром христианской мысли. В меньшей степени это относится к Анатолии, но в IV в. до н. э. путь эллинизма на Восток пролегал через Анатолию.

Евреи и Израиль вели себя довольно спокойно при Ахеменидах, несмотря на то, что и на них распространялось влияние персов. Решающую роль здесь играло то, что Кир освободил иудеев из вавилонского плена, разрешил им вернуться на родину и приказал восстановить Иерусалимский храм, что и было сделано около 515 г. до н. э. Именно при персидском владычестве тора стала законом Израиля; это произошло, по-видимому, в тот же период и примерно в тех же условиях, что и кодификация или пересмотр законов в Египте и в других областях империи. В библейских книгах Эзры и Нехемии мы находим многочисленные свидетельства контактов с двором царя царей. Некоторые исследователи связывают возникновение нового иудаизма с ахеменидским периодом, когда соблюдение Закона стало общеимперской нормой. Проблема персидского религиозного влияния на иудаизм и христианство весьма сложна, однако можно говорить о способности к восприятию, если не о прямом влиянии многих сторон вероучений. Такие представления, как «святой дух» и «ангел мудрости», появляющиеся в иудаизме после вавилонского плена, могли быть навеяны иранской ангелологией или атрибутами Ахура Мазды. Наиболее сильно иранское влияние, очевидно, сказалось в дуализме добрых и злых духов, отчетливо выступившем в иудаизме в ахеменидское время. В апокрифических книгах это влияние более заметно, чем в Ветхом Завете; само представление о сатане могло быть заимствовано из Ирана. Немало интересного содержится в гипотезах о возможных влияниях в области эсхатологии, представлении о времени и других сторонах иудаизма, однако доказательств непосредственных заимствований такого рода пока не предъявлено. Иудейские общины, оставившие свитки Мертвого моря, существовали позднее, и круг проблем, вставших в связи с их изучением, достаточно широк 4.

Следует упомянуть еще об одной характерной черте персидского владычества, которая проявляется особенно четко при сравнении с Грецией. Эта черта, быть может, яснее всего выступает в ответе Гидарну, сатрапу Западной Анатолии, который выражал недовольство по поводу отказа спартанцев поступить на службу к царю царей. Спартанцы отвечали так (Геродот, VII, 135): «Гидарн, советы, которые ты нам даешь, лишены мудрости. Ты знаешь только о том, что тебе кажется приемлемым, но не знаешь того, с чем ты убеждаешь нас расстаться. Ты понимаешь, как быть рабом, но ты ничего не знаешь о свободе, будь она горькой или сладкой. Если бы ты испытал свободу, ты советовал бы нам драться за нее не только копьями, но и топорами». Мы встречаемся с этим представлением о свободе как об естественном состоянии для греков и в словах Демарта, бывшего спартанского царя, который бежал к Ксерксу и участвовал в персидском походе против Греции. Обращаясь к Ксерксу, Демарт говорил о доблести и храбрости спартанцев и добавил (Геродот, VII, 104): «Хотя они и свободны, но не полностью свободны. Их господин — закон, которого они боятся гораздо сильнее, чем твой народ боится тебя». В этих словах содержится намек на те качества, которые определили величие Греции.

Notes:

J. Нагmalla, A recently discovered Old Persian inscription,— AAASH, t. II, 1953, стр. 1—16.

В документах из Элефантины написание hrzmy отмечено в письме 6, стк. 2, Ь-rzmij’ в письме 8, стк. 22, см.: A. Cowley, Aramaic papyri, стр. 16, Следовало бы ожидать форму с вавом после /i (*hwrzm-).

[Ср.: R. N. Frye, Continuing Iranian influences on Armenian,— «Yad- 174 Name -ye ‘IranT-ye Minorsky», Tehran, ‘1969, стр. H—10].

[Ср • R N Frye, Iran und Israel,— «Festschrift fiir W. Eilers», Wiesbaden,» 1967, стр. 74-84; R. N. Frye, Problems in the study of Iranian religions,—«Religions in Antiquity. Essays in memory of E. D. Goodenough», Leiden, 1968, стр. 588—589.}

Глава IV. Внешний Иран


Александр Великий и его наследие

Завоевание ахеменидской державы Александром и последовавшее за ним образование эллинистических государств — самое значительное событие в истории Ближнего Востока. Это событие в определенном смысле знаменует собой конец древней истории и начало новой эры — эры культуры, обычно называемой эллинизмом. Конечно, сам эллинизм это тоже лишь переходный этап к римскому миру. Эллинизм можно было бы считать явлением собственно греческой истории, но влияние его оказалось настолько широким, что последствия завоевания Ирана Александром приходится рассматривать как часть исторического наследия этой страны. Для Ирана Александр означал конец эпохи могущества и начало эры иноземного владычества и раздробленности. К сожалению, немногое известно о столетиях, отделяющих Александра Великого от возвышения династии Сасанидов; источники, в основном греческие, относящиеся к этому периоду, очень малочисленны. Тем не менее ясно, что в Иране в этот период произошли важные перемены, и наша задача — попытаться проследить их.

Александру посвящено так много исследований, что нет необходимости приводить здесь подробное описание его походов. Следует, однако, отметить основные причины успехов Александра. Еще задолго до своей смерти Филипп задумал поход против ахеменидской державы, и вполне естественно, что его сын осуществил этот план. Армия, которая должна была выступить в поход, состояла из двух основных частей: македонцев и греков, входивших в Коринфский союз. Этот союз, созданный при Филиппе силой оружия, Александр старался всемерно укреплять с тем, чтобы Коринфский союз служил средством контроля над всей Грецией, а война с Персией рассматривалась как дело всех эллинов. Армию Александра можно сравнить с наполеоновской армией, отправившейся на завоевание Египта: и здесь, и там рядом с саперами, топографами и солдатами шли историки, ученые, писатели. Подобно большинству армий древности, за войском следовали обозы, разраставшиеся после каждой победы, одержанной Александром. Боевые подразделения, состоящие из опытных и хорошо обученных воинов, возглавлялись офицерами, прекрасно знавшими военное дело. Македонская фаланга была, очевидно, для того времени лучшей формой боевого организма. Она составляла основу армии Александра, ее главную ударную силу. Тяжеловооруженная пехота македонской фаланги была более подвижной, чем сменившая ее впоследствии плотно сомкнутая фаланга воинов, вооруженных очень длинными копьями. Александр предусмотрел необходимость и выгоду применения кавалерии на равнинах Азии и неуклонно увеличивал число конных воинов своей армии. И все же конники Александра были той частью греко-македонской армии, которая уступала или, по крайней мере, не превосходила персидскую кавалерию. Поэтому во время походов в Восточный Иран Александр, не колеблясь, вербовал конников из местного населения, и, как правило, они служили ему верно.

Картина борьбы Александра с последним Дарием в европейской литературе уже давно изображается как битва Давида с Голиафом, однако в действительности положение было совсем иным. Широко распространенный в греческих полисах обычай отправлять в изгнание всех нарушителей законов и политических противников способствовал тому, что большое число греков постоянно находилось на чужбине. Многие из этих изгнанников становились наемными солдатами (ситуация, напоминающая французский иностранный легион), и именно они составляли основную ударную силу армий древнего мира. В ахеменидском войске греческих наемников было значительно больше, чем персов, что объясняется и изменениями во внешней политике Ахеменидов: в правление Ксеркса рост территории державы прекратился, наступил сравнительно спокойный мирный период, и военная мощь империи была ослаблена. В войсках Дария III, сражавшихся с Александром в битвах при переправе через реку Граник, при Иссе и при Гаугамеле, греческие наемники играли важную роль. Ратные подвиги греческих гоплитов были общеизвестны и приводили в трепет всю Азию. В источниках, например, рассказывается о том, что во время похода в Египет персидские отряды обращались в бегство при виде египтян, имевших греческое оружие, но стойко сражались с греками, носившими египетское одеяние 1. Когда Александр двинул свою объединенную македоно-греческую армию против империи Ахеменидов, он действовал не безрассудно, как могло показаться с первого взгляда. Большинство греческих авторов, стремясь превознести доблесть македонского царя, несомненно, значительно преувеличивает численность ахеменидского войска и преуменьшает потери армии Александра. Нереальность цифр, которые приводят историки походов Александра,— факт широко известный; по крайней мере при описании одного сражения он подтверждается поразительным несоответствием между приведенным числом убитых и раненых в армии Александра 2. Можно полагать, что в битве при Гранике армия Александра имела значительное численное превосходство, в сражении при Иссе силы сторон были почти равны, а при Гаугамеле Дарий III имел гораздо больше войск, чем Александр. Но во всех этих сражениях неизменно проявлялась разница между дисциплинированной и слаженной военной машиной Александра и плохо управляемыми пестрыми отрядами Дария. То, что Дарий при Гаугамеле бросил в бой колесницы с серпами, было, очевидно, лишь признаком его слабости, актом отчаяния, на который он вынужден был пойти, чтобы любой ценой попытаться остановить грозного завоевателя. Превосходная ахеменидская конница чуть было не решила исход этой битвы в пользу Дария, но его пехота не смогла противостоять македонской фаланге и другим подразделениям армии Александра. Полезно напомнить об этом лишь для того, чтобы внести коррективы в несколько одностороннее освещение походов Александра у греческих авторов. Эти уточнения ничуть не вредят оценке полководческого гения Александра и доблести его талантливых офицеров. Если бы на персидском троне был не Дарий, а кто-нибудь другой, события могли бы развернуться иначе. К сожалению, история страны, как и жизнь каждого человека, полна всевозможных «если».

Можно предположить, что династия Ахеменидов утратила власть над народами, если не реальную или политическую, то, во всяком случае, символическую. Не исключено, что Ахемениды никогда не пользовались у персов такой популярностью, как пришедшие им на смену более поздние династии. Как бы ни было сильно представление об «арийском единстве», оно не может сравниться с позднейшим «иранским национализмом», представлением об единстве иранцев, для которого, как и для всякого национализма, характерна лояльность по отношению к правителю. Законность царской власти могла по-прежнему признаваться, даже без соблюдения верности государству или народу, хотя вторжение Александра сильно поколебало представление о легитимизме, по крайней мере в Восточном Иране. Как бы то ни было, Дарий после бегства с поля боя в сражениях при Иссе и Гаугамеле утратил авторитет у большинства своих подданных, в панике отступал все дальше на восток и в конце концов был убит своими сторонниками. Судя по тому, что сатрап Бактрии Бесс, возглавивший мятеж против Дария, объявил себя его наследником и принял ахеменидское тронное имя Артаксеркс, можно предположить, что Дарий был готов сдаться Александру, а Бесс и его сторонники решительно воспротивились этому намерению.

После смерти Дария Александр сам стал преемником Ахеменидов, царем Азии, и все, кто не признавал его власти, неминуемо попадали в число бунтовщиков, выступающих против законного правителя. Нам известны имена многих знатных персов, перешедших на сторону Александра после битвы при Гаугамеле. Радушный прием, оказанный перебежчикам, и щедрость Александра немало способствовали примирению многих представителей знати с новым режимом. А режим, установленный Александром, был действительно новым, причем не только для народов Востока, но и для греков. Роль главных действующих лиц в попытках сближения эллинского мира с Востоком отводилась грекам и персам. Среди имен врагов Александра, упоминаемых у античных авторов, описывающих его походы, неиранские имена встречаются очень редко, что указывает на преобладание персов в верхушке административного аппарата всей ахеменидской империи, в частности среди сатрапов и военачальников. Поэтому основной своей задачей Александр считал сближение персов и греков, и не удивительно, что мы находим и тех, и других среди вновь назначенных глав сатрапий. Атропат, бывший сатрапом Мидии при Дарии, остался на своем прежнем посту; Фратаферн, сатрап Парфии и Гиркании, сохранявший верность Дарию вплоть до его гибели, получил ту же должность из рук завоевателя. В то же время в качестве сатрапов назначались и македонцы. План сближения двух народов, связываемый обычно с именем Александра, осуществлялся на практике.

Многие обширные провинции прежней ахеменидской державы не попали однако под власть Александра. Так, известно имя Оронта, правившего Арменией при Дарии и сохранившего свое владение и позднее. Хотя Александр назначил в качестве нового сатрапа Армении перса Митрена, управителя Суз, но последний так и не смог, очевидно, занять свой пост. Завоевательные планы Александра связывались прежде всего с его походом в Азию; территории, подчиненные во время этого похода, были очень обширны, а расстояния, пройденные греко-македонской армией, огромны. Всюду, где Александр устанавливал свою власть, он пытался проводить в жизнь выношенную им идею о слиянии греков и персов, или, точнее, эллинов и иранцев. Греко-македонское соперничество не могло не заботить Александра, однако это соперничество не должно было иметь значения для иранцев, которые видели в греках и македонцах представителей одного народа, хотя и раздираемых внутренними распрями.

Идея греко-иранского союза не была, очевидно, в полной мере открытием Александра. Не следует забывать, что греки и раньше служили в персидском войске; после победы в битве при Гаугамеле Александр был готов брать иранцев в свою армию. Связи эллинов с иранцами существовали уже до Александра, но решительные шаги для создания союза двух народов были предприняты им — вспомним хотя бы о его женитьбе на Роксане, дочери согдийского аристократа, и о массовых браках его солдат с иранками в Сузах после возвращения армии из индийского похода.

Для истории Ирана большее значение, чем деятельность самого Александра, имели последствия его завоеваний, институты, учрежденные им и пережившие его. Следует поэтому рассмотреть на первый взгляд малозаметные, но важные перемены в жизни Ирана, а также результаты реформ, проведенных Александром. Начать лучше всего с последних.

Проблема финансов имела большое значение для Александра, однако если бы он даже решился на проведение крупной реформы, у него не хватило бы времени пересмотреть и изменить систему податного обложения. Он ликвидировал некоторые злоупотребления, в частности, вызванные наличием многочисленных посредников между крестьянством, облагавшимся налогами, и казной. Во многих местах были назначены новые сборщики налогов и контролеры, но в основном система налогообложения осталась прежней, существовавшей до Александра.

В некоторых областях он просто ничего не мог изменить, как, например, в Ионии, греческие города которой считались его полноправными союзниками. Эти города продолжали чеканить монету и платить подати, как это было и при ахеменидском владычестве. Высказывалось мнение, что Александр пытался унифицировать монетную систему на всей территории своей державы, взяв за образец аттический стандарт как для золота, так и для серебра, и что он утвердил в качестве золотой единицы статер (вместо прежнего дарика), который равнялся 20 серебряным драхмам, причем соотношение золота и серебра установилось по курсу 10:1, более реальному, нежели традиционное ахеменидское соотношение 13V3: I. Однако ныне представления о реформах Александра в этой области должны быть изменены. Александр не ввел, да и не был в состоянии ввести единую монетную систему в своей державе 3. Старые монетные дворы продолжали функционировать, как и прежде; большинство их находилось в западных областях империи. Царская и государственная казна оставались в том же положении, что и при Ахеменидах; коррупция и хищения чиновников не исчезли и при новом правителе.

Можно заметить определенную направленность нескольких реформ, проведение которых Александр не успел завершить. В нескольких случаях удалось, очевидно, осуществить задуманное им разделение власти в провинциях и сатрапиях между гражданскими, военными и финансовыми должностными лицами, но он не смог последовательно провести эту реформу на территории всей империи. Разделение власти в сатрапиях известно и для ахеменидского времени, так что эту идею нельзя рассматривать как изобретение Александра. Нет достаточно точных данных, позволяющих подвести итоги деятельности Александра по реорганизации провинциального управления,— он слишком рано умер, не успев осуществить многих своих планов.

Нельзя не упомянуть о военачальниках армии Александра, целой когорте молодых офицеров, которыми могла бы гордиться любая армия. По мере успешного продвижения греко-македонцев на Восток старые генералы, служившие при Филиппе, сходили со сцены, уступая место не менее талантливой молодежи, сверстникам Александра. Лучше всего нам известны полководцы, которые позднее прославились как самостоятельные правители, такие, как Птолемей, Антигон и Селевк, но были и многие другие. Эти молодые военачальники являлись достойными сподвижниками блестящего главнокомандующего и сражались рядом с ним во имя единой цели. Однако сразу же после смерти Александра каждый из них стал заботиться лишь о собственной карьере и пытался возвыситься за счет своих прежних товарищей.

Об исторической роли Александра Великого написано очень много. Некоторые авторы прославляют его как защитника греческой свободы и демократии, антиподов восточного деспотизма и тирании. Александр и в самом деле поддерживал демократические фракции греческих полисов в Малой Азии в их борьбе с тиранами, которые, как правило, ориентировались на Персию, но не следует забывать, что для многих греков Александр сам был архидеспотом, истинным врагом греческой демократии. Можно спорить о том, признавал ли Александр демократию для греков, но совершенно ясно, что он не намеревался распространять греческие демократические институты на страны и народы Востока. Поддержку греческой демократии Александром можно объяснять политическими мотивами, но вряд ли следует считать, что Аристотель, учитель Александра, привил своему ученику четкое представление о демократии. Если стараться угодить некоторым авторам, можно выдвигать на первый план противоборство Александра и Востока и трактовать это противоборство как символическую антитезу демократии и тирании.

С именем Александра, скорее, следует прочно связать мысль о слиянии народов в единый мир, что подтверждается, как было уже отмечено, его политикой поощрения смешанных браков и назначением на должности правителей представителей восточной знати. Идея всеобщего людского братства, которую приписывают Александру и которой объясняют его политику, остается весьма неясной; В. Тарн 4, приводя доводы в пользу того, что Александр был одержим этой идеей, ставит его далеко впереди своего времени. Невозможно доказать, что не только политика Александра, но также и его идеи оказали настолько сильное влияние на некоторых философов, что он стал считаться первосоздателем представления об идеальном мировом государстве стоиков — представления, занявшего столь важное место в учении Зенона. Несомненно лишь, что масштабы завоеваний Александра поражали не только его современников, но и позднейших философов.

Александр основывал новые города, самым знаменитым из которых стала Александрия в Египте. Население этих городов было смешанным, но в своей основе они оставались греческими городами, в них действовало греческое законодательство, и независимо от того, каковы были намерения Александра, в этих городах вряд ли существовало равноправие греков и местных жителей. В таких городах вырабатывалась общность культуры, с преобладающим влиянием культуры греческой, подобно тому, как западная культура в настоящее время проникает во все уголки земного шара. Известно, что иранских юношей обучали по греческому образцу и что местных жителей охотно брали на военную службу, но эти факты не должны вводить нас в заблуждение: Греция и греческая культура завоевали мир.

Большинство городов, основанных Александром, именовалось Александриями, так что для различения их пользовались старыми местными названиями или же греческими эпитетами. Основная часть городов была построена в Восточном Иране, но число их, приводимое античными авторами, сильно завышено. Представление о том, что в Восточном Иране до Александра вообще не существовало городов, опровергнуто в результате работ советских археологов. Сопротивление народов Восточного Ирана армии Александра было более сильным, чем где-либо, так что основанные здесь греко-македонские города служили, скорее всего, военными укреплениями, предназначенными для контроля коммуникаций, и возводились они, очевидно, на месте прежних крепостей ахеменидских гарнизонов. Основание настоящих греческих полисов потребовало бы много времени, да и вряд ли Александр был действительным создателем всех связываемых с его именем городов.

Эллинизм, имеющий много общего с современным влиянием западной культуры в странах Востока, начался с Александра и продолжал развиваться при его преемниках. Борьба сил нового и старого, традиционного общества в этот период скрыта от нас завесой времени, но несомненно, что смерть Александра в 323 г. до н. э. должна была привести эти силы в движение.

Notes:

См.: А. Т. Olmstead, History of the Persian Empire, Chicago, 1948, 178 стр. 433.

См. разбор соответствующих данных у W. W. Tarn, Alexander the Great, vol. II, Cambridge, 1948, стр. 137. Я разделяю большинство выводов Тарна относительно греко-македонской армии и хода военных действий Александра.

Традиционная точка зрения отражена у В. Head, Historia Numorum, Oxford, 1911, стр. 224. Многие детали реформы денежного обращения, задуманной Александром, остаются неясными. В письме от 6 апреля 1962 г. А. Р. Беллингер высказал предположение, что Александр стремился привести в соответствие курс золотых монет, выпущенных Филиппом, с аттическим серебряным стандартом и что соотношение 10: 1 было в конечном счете результатом интенсивной разработки золотых россыпей в горах Пангея при Филиппе. Александр ввел более простую систему, в основе которой лежала унифицированная драхма, а статер был приравнен к пяти тетрадрахмам. Однако Александр не пытался изменить ахеменидское соотношение 13’/s: 1-

W. W. Таrп, Alexander the Great, vol. II, стр. 434.

Централизм Селевкидов

С падением империи Ахеменидов иранцы утратили не только реальность центральной власти, но и принципы ее организации, символику и традиции. Чужеземцы стали вершителями царской судьбы, и персы, в поисках опоры и руководства, сплотились вокруг местных правителей. После крушения империи и «нации» должно было вновь возрасти значение первичных ячеек общества — большой семьи, рода и племени. В результате новое государство иноземцев, опиравшееся на профессиональную наемную армию, столкнулось с авторитетом и силой рода и племени, которые, однако, не претендовали на власть и потому никогда не представляли серьезной угрозы для центрального правительства. Власть селевкидского царя заколебалась лишь тогда, когда ослабли позиции его центральной администрации и когда области, составлявшие собственно владения Селевкидов, были готовы обрести независимость и стремились к отделению и превращению в самостоятельные царства или империи. Парфяне, или, точнее, как мы увидим, парны, сумели воспользоваться как раз такой ситуацией: они успешно соединили властолюбивые устремления племенных вождей с сепаратизмом сатрапов и на обломках Селевкидского царства создали новое государство.

В период, когда диадохи боролись между собой за наследие Александра, в Иране, как в западных его областях, так и в восточных, еще оставалось какое-то число греков и македонцев, которые охраняли пути сообщения и торговли и тем самым пытались осуществлять контроль над территориями, завоеванными Александром. Пердикка, преемник Александра, стремился сохранить целостность державы; так же действовал и Антигон «Одноглазый», который старался восстановить империю под своей властью и жестоко подавлял все попытки сатрапов получить самостоятельность. С событиями, развернувшимися непосредственно после смерти Александра, связаны имена двух сатрапов — македонца Певкеста, сатрапа Персиды, который, как сообщают источники, принял обычаи персов и изучил их язык, и Пифона, сатрапа Мидии. Они ссорились и враждовали между собой, пока на исторической арене не появился Антигон, положивший конец их распрям и прикончивший обоих сатрапов. Преемником Пифона стал сначала какой-то иранец, затем его сменил Никанор; сатрапом Персиды Антигон назначил некоего Эвагера. Ситуация вновь изменилась с появлением Селевка. Вступление его в Вавилон в 312 г. до н. э. ознаменовало начало селевкидской эры.

В период с 311 по 302 г. до н. э. Селевку удалось покончить с соперниками и укрепить власть основанной им династии в Вавилонии и в Иране. Он действовал настолько успешно, что эллины Востока сохраняли верность селевкидскому дому даже тогда, когда цари этой династии были отвлечены событиями на западе и в Сирии, ставшей подлинным центром их державы. Сообщения источников весьма лаконичны, но можно предположить, что именно в первое десятилетие своего царствования Селевк создал систему колоний военных поселенцев. Среди этих колоний мы видим и такие вновь отстроенные центры, как Экбатаны (Плиний, VI, 17) и Гекатомпил (Аппиан, «Сирийские дела», 57), ранее пришедшие в упадок и утратившие былое свое значение. Судя по одной незаконченной фразе у Юстина (XV, 4: Bactrianos expugnavit), около 306 г. до н. э. Селевк силою оружия упрочил свое господство над Бактрией и восточными областями. О том, каких трудов стоило Селевку подчинение македонских сатрапов и местных правителей, свидетельствует сообщение Аппиана («Сирийские дела», 55), согласно которому Селевк после убийства сатрапа Мидии, поставленного Антигоном, и захвата этой области «имел много сражений с македонцами и варварами». Около 305 г. до н. э. Селевк переправился через Инд и встретился с Чандрагуптой (Сандрокотт греческих источников), основателем централизованного государства Маурья в Западной Индии. Мы не знаем подробностей этих событий; известно лишь, что между двумя правителями был заключен мирный договор, после чего Селевк занялся своими противниками на западе.

Наиболее яркое описание военных действий мы находим у Плутарха в биографии Деметрия, сына Антигона. Плутарх упоминает о боевых слонах, полученных Селевком от Чандрагупты и решивших судьбу битвы при Ипсе (301 г. до н. э.). В этой битве погиб Антигон; Сирия и часть Малой Азии оказались под властью Селевка. Распад империи Александра стал совершившимся фактом — уже Антигон принял царский титул, Птолемей и Селевк поступили точно так же. Селевк официально провозгласил себя царем в 305/304 г. до н. э. и правил в течение двадцати пяти лет, до сентября 281 г., когда он был убит в Греции 1.

Во главе всех областей державы, лежавших к востоку от реки Евфрат, Селевк поставил своего сына Антиоха, мать которого происходила из знатного иранского рода (Аппиан, «Сирийские дела», 62). Антиоху в большей мере, чем его отцу, удалось укрепить власть Селевкидов на востоке. Известно, что Антиох заново отстроил город в Мервском оазисе (Маргиапа), получивший название Антиохия, и что он окружил оазис длинной стеной для защиты от врагов, прежде всего от набегов кочевников 2. Кроме того, Антиох восстановил обе Александрии в Средней Азии (в районах Ходжеита и Термеза), а также еще ряд городов, осуществляя тем самым селевкидскую политику колонизации.

Градостроительству активно содействовали еще правители Ассирии; деятельность Ахеменидов в этой области была, видимо, более скромной. При Селевкидах, как позднее и при Сасанидах, строительство новых городов стало одной из важнейших функций правителя. Основание новых городов в селевкидской державе шло разными путями, не по единому образцу, однако оно всегда диктовалось военными и политическими причинами. Создание греческих поселений в Азии, в которых права и гарантии безопасности колонистов зависели от самого царя, должно было содействовать укреплению власти Селевкидов. Несомненно, что контингентов греков и македонцев не хватало для того, чтобы поселения эллинов контролировали всю Азию, особенно если учесть, что Птолемей в Египте и другие эллинистические правители также старались заполучить как можно больше колонистов.

Центрами державы Селевкидов, составлявшими основу их могущества, стали Сирия, со столицей Антиохией на Оронте и главным арсеналом в Апамее, и Вавилония с восточной столицей Селевкией на Тигре. Третьей важной областью была западная Малая Азия, прежде всего Иония, откуда происходило большинство колонистов, поселенных в Иране. Собственно Иран, как Западный, так и Восточный, не играл значительной роли в державе, хотя Мидия, как и раньше, оставалась основным поставщиком лошадей для кавалерии. Главные дороги на территории Ирана, служившие для передвижения войск и торговли, охранялись колонистами, и власть Селевкидов была действенной только там, где поселения осуществляли контроль, — ситуация, во многом напоминающая время правления Ахеменидов. Многие ахеменидские институты, такие, как дорожная и почтовая службы, не претерпели никаких изменений. Основным отличием Селевкидов от предшествующих правителей следует, видимо, считать политику колонизации, насаждения греческих поселений на всей территории державы.

Следует с самого начала подчеркнуть, что практика создания колоний не была единообразной или официально регламентированной. Колонизация шла разными путями, в зависимости от конкретных условий, сложившихся в отдельных областях и сатрапиях селевкидского государства. О том, как проходил этот процесс в Иране, мы можем судить лишь по аналогии с Малой Азией и Сирией — областями, о которых более всего сохранилось данных в источниках. О селевкидской колонизации писали многие, причем термины, употребляемые разными авторами, далеко не одинаковы. Для восточной части селевкидской державы термин катойкия служил, очевидно, обозначением сельского военного поселения — наиболее распространенного типа греческих колоний. Катойкия была несколько меньшей, чем греческий город (polis), с характерными для него институтами и привилегиями. Древнегреческая политическая теория с ее антитезой «или полис, или деревня» (греч. котё) не применима к эпохе эллинизма; появились новые, переходные формы поселений и возникли новые термины, такие, как катойкия и политевма, «корпорация».

В селевкидских военных поселениях колонисты получали землю от царя (клеры — «наделы»), причем право держания земли становилось наследственным. Колонисты были обязаны нести воинскую повинность, точнее, получение клера накладывало на них обязательство военной службы, сохранявшееся даже в случае продажи земли другому лицу. Колонисты находились в зависимости от царя, так что судьба их в определенной степени была связана с судьбой царя. Колонии могли возвыситься до ранга города; так, например, Сузы получили статус полиса с новыми правами и привилегиями, делавшими город почти независимым от царя. Однако прежние обязательства военной службы у держателей клеров в Сузах сохранялись, поскольку земля продолжала считаться принадлежащей царю 3.

Основание полиса, как отмечал В. Тарн, было делом нелегким. Город нуждался в определенной организации, разделении граждан на филы и совете, выбираемом филами 4. Необходимыми условиями для полиса были также наличие местных подразделений (демы), установленных привилегий и, конечно, гимнасий. На территории Иранского нагорья насчитывалось, по-видимому, очень немного греческих городов с достаточно развитой структурой; Рага-Эвропос около нынешнего Тегерана, Бактры и Александрия в Азии (Герат) входили, очевидно, в их число.

Почти все селевкидские цари пали на поле боя, что свидетельствует о милитаристском характере державы. Источники рассказывают главным образом о войнах Селевкидов с Птолемеями и другими эллинистическими правителями, но одно сообщение Страбона проливает свет и на события в Иране — говоря о Гиркании, области к востоку от Каспийского моря, Страбон (XI, 509) замечает: «Македоняне владели страной лишь короткое время и, занятые войнами, не были в состоянии наблюдать за этими отдаленными областями». Чтобы яснее представить себе положение в Иране при Селевкидах, мы можем привлечь некоторые принятые большинством ученых заключения о характере селевкидской державы в целом.

Государство Селевкидов не было, конечно, национальным государством, как мы понимаем его сейчас,— подданные «царя Селевка» принадлежали к разным этническим группам. Царь считался верховным судьей, высшим военачальником и главным законодателем, и для многих своих подданных он представлялся наделенным сверхчеловеческими качествами. Проблема обожествления эллинистических правителей вызвала немало споров. Можно полагать, что принятие первыми селевкидскими монархами культовых имен, таких, как Сотер и Никатор (Селевк I) или Теос (Антиох II) и других было отражением почестей, которые воздавались этим царям благодарными подданными в память об одержанной военной победе или в память о привилегиях, предоставленных царем какому-либо городу, области или племени. Некоторые из царских почетных имен такого рода употреблялись в одной части державы, но не были известны в другой; одни из них пользовались широкой популярностью, тогда как другие применялись весьма редко. Не следует преувеличивать значение и масштабы обожествления царей, особенно когда речь идет о первых Селевкидах. Лишь позднее, с утверждением новых религиозных и сотерологических представлений, идея божественности царя приобретает иной аспект 5. Селевкидские монархи имели несколько официальных титулов, однако для периода, предшествующего правлению Антиоха III (223—187 гг. до н. э.), у нас нет свидетельств о существовании общего для всей державы культа династии, который включал бы и поклонение здравствующему царю. Такой культ позднее наложил отпечаток на армию, двор и институты центральной власти; но его нельзя смешивать с почестями, воздававшимися царю во времена первых Селевкидов по конкретным поводам и лишь в некоторых областях державы.

Все нити управления селевкидским государством сходились к царскому двору, где мы находим старый ахеменидский институт «дома царя» (греч. oikos), а также «друзей царя» (philoi), имевших столь большое значение при Александре Великом. Двор играл очень важную роль, поскольку Селевкиды были абсолютными монархами; двор был огромным, так как «дом царя» включал многочисленных родственников с их семьями, рабами и слугами — целую массу людей. Как и для некоторых других государств, вопрос о должности первого министра остается неясным; при первых, весьма деятельных селевкидских правителях такая должность, по крайней мере, не упоминается. При Антиохе III появляется нечто вроде поста вице-короля. Источники сообщают, что этот пост занимал некий Гермий, который ведал «делами», однако он в равной мере мог быть и гражданским, и военным чиновником 6. При Селевкидах, как и ранее при Ахеменидах, существовала обширная канцелярия; упоминается, в частности, должность эпистолографа (по-видимому, начальника писцов). Мы не будем касаться здесь организации царской гвардии, наемной армии и других институтов центральной власти, а обратимся к структуре местного управления.

В период эллинизма продолжала действовать политическая теория, согласно которой подданные делились на четырегории: вассальные цари, вассальные династы, города и народы (,ethni). Примером последних могут служить, например, галаты в Малой Азии и полукочевые племена Ирана 7. Остается неясным, признавали ли сами Селевкиды такое деление и в какой мере они руководствовались им, однако несомненно, что все эти категории реально существовали. В империю входили и такие племена и народы, которые находились лишь в номинальной зависимости от селевкидского царя и имели собственных правителей. Некоторые из малоазиатских городов-государств были полноправными союзниками селевкидских монархов и имели своих представителей при дворе. Сведений о положении городов на территории Ирана почти нет, однако можно предполагать, что, как правило, они, в отличие от городов Малой Азии, не пользовались независимостью или внутренней автономией. Маловероятно, чтобы какой-либо иранский город мог быть союзником царя, особенно при первых Селевкидах; позднее мы имеем пример Селевкии на Тигре, которая фактически была независимым городом. Династы были местными правителями, владевшими своими доменами в качестве вассалов селевкидского царя. Такое положение занимали правители Армении, Индии, Мидии и некоторых других областей; в их руках находилась как гражданская, так и военная власть, они действовали как независимые царьки и имели дворы, копировавшие двор селевкидского монарха 8. Различия между сатрапами селевкидского царя и мелкими династами нередко были очень незначительными; точно так же зачастую трудно определить, чем отличалось положение местных династов от вассальных царей. Не исключено, что выбор эллинистических терминов происходил таким образом, что более независимый или более могущественный правитель считался царем, а не династом; некоторые исследователи полагают, однако, что в действительности был лишь один царь — селевкидский монарх, единственный над всеми. На протяжении почти всей истории селевкидской державы номенклатура и границы сатрапий и царств неоднократно менялись, так что определение этого периода в мусульманских источниках как времени многих местных царей является достаточно точным.

Как показал В. Тарн, в областях к востоку от Евфрата сатрапии подразделялись на епархии, а эти последние — на гипархии; такая трехступенчатая система соответствует делению на nomos, topos и деревню в Египте при Птолемеях, но в селевкидском государстве она была менее четкой, чем в Египте 9. Основной административной единицей служила епархия; позднее, когда начался распад державы, многие епархии добились самостоятельности. В употреблении административных терминов в источниках и здесь, однако, нет полной ясности; так, Сузы, по крайней мере в течение какого-то времени, были одной из епархий сатрапии Персиды, но титул стратега (stratigos), который носил управитель этой епархии, в других случаях нередко выступает как синоним сатрапа 10. Возможно, что stratigos «полководец» был чисто военным титулом, обозначавшим командующего воинским подразделением, так что его, в зависимости от конкретной ситуации, мог носить сатрап, епарх или другое должностное лицо, в обязанности которого не входило выполнение функций гражданской администрации. Однако на практике, очевидно, должности сатрапа и стратега объединялись в одном лице. Старые ахеменидские сатрапии Бактрия, Парфия, Арахосия, Мидия и Персида упоминаются в источниках как сатрапии государства Селевкидов, однако за время существования державы границы этих сатрапий неоднократно менялись 11. Отсутствие четкого разделения гражданских и военных властей свидетельствует, по моему мнению, о милитаристском характере селевкидской державы — совмещение военных и гражданских функций обычно для государств, постоянно ведущих войны и стремящихся к новым завоеваниям.

Система налогов была, как обычно, очень сложной, но и здесь можно заметить продолжение практики, сложившейся в ахеменидское время и лишь несколько видоизмененной при Селевкидах. В обязанности сатрапов входил сбор поземельного налога с землевладельцев; размеры этого налога были определены столь же твердо, как размеры подати, взимавшейся при Дарии I с каждой области. Общая сумма установленного для сатрапии поземельного налога складывалась из поступлений от сельских общин, а не от отдельных лиц (позднее в западной части селевкидской державы римляне ввели вместо этого налога десятину — decima, определенный процент с урожая) 12.

Другие налоги и поборы с населения взимались обычно царскими чиновниками, а не сатрапами, как это было при Ахеменидах. Центральная казна имела в провинциях специальных агентов, которые должны были собирать таможенные пошлины, солевой налог, налог на рабов и другие налоги, однако практика взимания поборов была различной не только в отдельных сатрапиях, но и в городах, военных колониях и деревнях в пределах одной и той же сатрапии. Города облагались «коллективным» налогом (греч. phoros), который вносился в центральную казну городом в целом, а не отдельными гражданами. Существовали также местные налоги, особые поборы на нужды войны; значительные суммы стекались в казну с рудников и из царских мастерских. Судя по источникам, военная добыча и конфискации имущества составляли немалую часть богатств селевкидского царя (Антиох III погиб при попытке разграбить храм в Хузистане). Конфискации имущества стали особенно широко практиковаться в период упадка династии, когда правители старались всеми средствами увеличить поступления в казну и искали новые статьи доходов 13. Источники свидетельствуют, что система налогового обложения не была единой для всей державы; Малая Азия и Месопотамия и в этом отношении отличались от других областей.

Наиболее значительные изменения в Иране в период селевкидского владычества связаны с городом. Эти изменения в целом можно охарактеризовать как сочетание греческой концепции полиса с древневосточным традиционным представлением об империи, что в конечном счете привело к политическому синкретизму позднеэллинистических государств. Укрепление позиций полиса, осознание исключительного положения, занимаемого городом-государством, является ключом к пониманию того, что произошло в Иране (как и в других областях) в правление Селевкидов. Если проанализировать концепции земельной собственности при Ахеменидах и при Селевкидах, разница становится вполне очевидной. Греко-македонские завоеватели должны были обнаружить в ахеменидской империи два основных типа земельной собственности — царские земли и храмовые земли («земли богов»). Царские земли подразделялись на земли, непосредственно принадлежащие царю царей и являвшиеся тем самым государственной собственностью (рудники, леса, царские поместья), и на земли, которые мы можем назвать «феодальными». Последние составляли большую часть земельных угодий и включали в себя, во-первых, земли, занятые местнымиправителями или племенами, лишь номинально подчинявшимися царю царей, во-вторых, поместья крупных землевладельцев, которые держали землю на правах «лена», полученного от ахеменидского царя. Крестьяне, обрабатывавшие эти земли, обычно были прикреплены к ней как зависимые и не могли уйти в другое место без разрешения землевладельца или государственного чиновника. Храмовая земля принадлежала храму, и крестьяне, находившиеся на этой земле, платили налоги жрецу или верховному жрецу, которые, в свою очередь, передавали их в центральную казну. В пределах одной и той же сатрапии в принципе могли, видимо, существовать все виды земельного владения и держания, хотя на практике положение в разных сатрапиях было неодинаковым.

Селевкидские цари получили в наследство от Ахеменидов царские земли и распоряжались ими по своему усмотрению; разница, возможно, состояла лишь в том, что — по крайней мере теоретически — храмовые земли рассматривались как особая категория царских земель, пожалованных храмам. Некоторые из прежних поместий были переданы греко-македонскому окружению, «друзьям» новых царей; другие дробились на участки и распределялись между держателями наделов; часть поместий оставалась у прежних владетелей — персов или представителей других народов. Принципиально новым явились жалования земель городам и военным колониям, основанным Селевкидами. Пожалования городам выделялись обычно из фонда царских земель, это могли быть либо угодья, ранее находившиеся у землевладельцев, либо непосредственно принадлежащие монарху; в очень редких случаях городам жаловались храмовые земли — Селевкиды, как правило, покровительствовали храмам 14.

Рост городов и развитие городской жизни составляют характерную особенность правления Селевкидов. Основание греческого полиса должно было оказывать сильное воздействие на всю прилегающую округу, хотя бы уже потому, что города были окружены приписанной к ним довольно значительной территорией. Собственно греческих городов насчитывалось сравнительно немного, но другие города копировали структуру греческих полисов. Мы уже упоминали военные колонии-катойкии (с клерами), которые, подобно военным поселениям (cantonments) Британской Индии, основывались, как правило, рядом с туземными деревнями. Со временем деревня и катойкия сливались в одно целое, образуя новую эллинистическую политевму (более точно следовало бы говорить о создании в таких случах нового объединения политевм, поскольку politeuma обозначает, собственно, общину или городской квартал; так, политевмой была, например, еврейская община в одном из кварталов Селевкии на Тигре — города, имевшего полисное устройство). Местных жителей должна была привлекать перспектива воспринять культуру эллинов, так что постепенно возникал греко-восточный культурный синкретизм. В раннеселевкидский период греки ревниво оберегали свои привилегии граждан полиса и жителей военных поселений и следили за тем, чтобы только немногие избранные из числа туземного населения попадали в разряд горожан; большая часть местных жителей допускалась в города как члены политевмы 15. Позднее ситуация значительно изменилась, и в парфянское время среди горожан мы повсюду на Востоке находим представителей местного населения.

Когда город получал земли с зависимыми работниками, положение последних значительно улучшалось, так как многие из них превращались в свободных наследственных поселенцев, выплачивающих регулярную подать в городскую казну. Эти процессы можно рассматривать как основу общественных и экономических изменений, происшедших в период эллинизма; по своему значению эти изменения могут быть сопоставлены с переменами, происшедшими много позднее, после распространения ислама, или с усилением влияния западной культуры в наши дни. Греки, поселившиеся в Азии, принесли с собой новые концепции власти, культуры и искусства; они выступили в роли катализаторов, ускоривших процессы развития, и результаты не замедлили сказаться.

Нам приходилось уже отмечать, что греки никого не пытались эллинизировать; они, скорее, учили примером. Твердо уверенные в том, что их образ жизни является самым совершенным, лучшим, чем любой другой, греки не только проявляли терпимость к местным культурам, но и поддерживали их. В Вавилонии при Селевкидах возродилась традиция обучения клинописи — об этом свидетельствует огромное количество клинописных табличек, дошедших от этого периода, в которых содержатся астрономические тексты, деловые документы и, что особенно важно, древние гимны и ритуальные тексты. Наиболее поздние клинописные документы датируются I столетием новой эры. Время Селевкидов отмечено также возрождением старых религий — показательно, что селевкидские цари покровительствовали многим храмам 16. Политика веротерпимости и поощрения местных культов была, несомненно, одним из главных факторов, способствовавших популярности династии среди подданных; можно полагать, что положение в Иране в этом отношении мало чем отличалось от Вавилонии. Но прежде чем обратиться к Ирану, нам следует подытожить достижения Селевкидов.

Влияние эллинизма и Селевкидов на Востоке проявилось, пожалуй, наиболее отчетливо в распространении греческого языка и греческого законодательства. Многие исследователи полностью отрицают наличие каких-либо признаков греческого влияния на территории Ирана. Несомненно, что здесь оно было гораздо менее сильным, чем в Сирии или Месопотамии; однако, например, открытие в последние годы греческих надписей и новые данные по истории Греко-Бактрийского царства заставляют по-новому подойти к оценке роли и влияния греческой культуры в Иране. Быть может, более важными, чем греческая надпись в Кандахаре (Афганистан), о которой пойдет речь ниже, при изложении истории Греко-Бактрии, являются греческие надписи из Закавказья, а также пергаменты, обнаруженные в Авромане (Курдистан). Нет ничего удивительного в том, что греческие надписи найдены в Сузах (Селевкия на Эвлее) и в Нихавенде (Лаодикея), где жили греки, но авроманские юридические документы, в которых нет ни одного греческого имени, и надписи из Армении и Грузии, где греческие имена почти (или вовсе) не встречаются, ясно указывают на значение и влияние греческого языка в Азии. Правда, большинство этих надписей, как и авроманские пергаменты, относятся к парфянскому периоду, однако это лишь свидетельствует о сохранении престижа и стойкости традиции применения греческого языка 17. Документы из Авромана показывают также, насколько популярным было греческое законодательство, оказавшее сильное влияние на все области селевкидской империи.

Помимо успехов в распространении греческого языка и законодательства и таких преимуществ городской культуры, как упорядоченная администрация и твердая шкала взимания налогов, Селевкиды смогли добиться единства в системе денежного обращения, мер и в календаре. Право выпуска монеты принадлежало только царю; города могли чеканить свою монету, но только с разрешения царя и от его имени. Известны золотые, серебряные и медные (бронзовые) монеты этого периода, базирующиеся на аттическом стандарте — драхме весом 4,3 г. Птолемеи в Египте приняли финикийский стандарт драхмы, равный около 3,6 г, так что в эллинистическом мире имелись две взаимоисключающие системы. Золотые монеты чеканились только при первых Селевкидах; они, вероятно, предназначались для торговли с Индией, продолжать которую позднее стало трудно 18. Типы селевкидских монет нередко вводят в заблуждение исследователей. Так, монеты с портретом Александра Великого выпускались разными эллинистическими правителями в течение долгого времени после смерти Александра. Антиох I около 290 г. до н. э. начал чеканить монеты в Бактрах от имени своего отца и продолжал выпуск таких эмиссий и тогда, когда сам занял селевкидский престол 19. На реверсе монет первых Селевкидов обычно присутствуют изображения сидящего Аполлона, Зевса или фигура слона. До Антиоха IV легенды селевкидских монет очень кратки («царя такого-то»); позднее они включают в себя также эпитеты epiphanes, theos и др.

На некоторых селевкидских монетах мы находим обозначения городов, свидетельствующие о их независимости; некоторые города имели особые знаки на медных монетах, выпускавшихся для местного обращения, например, символ божества счастья на монетах города Селевкии на Тигре 20. Аттическая система мер и весов получила распространение на всей территории державы, хотя и не вытеснила местные системы и употреблялась наряду с ними. Хорошо известны селевкидская эра и календарь, в котором начало года всегда приходилось на определенный день. Следует, однако, отметить, что этот календарь не вытеснил другие типы календарей и другие системы летосчисления и применялся параллельно с ними.

Мы можем теперь обратиться к Ирану и попытаться собрать воедино немногие отрывочные данные, относящиеся к селевкидскому этапу его истории. Сведения источников, которые можно привлечь для нашей реконструкции, весьма скудны. Это лишь единичные упоминания в сочинениях античных авторов (причем, как правило, более позднего времени) и разрозненные археологические данные — вот все, что имеется в нашем распоряжении. Можно попытаться наметить границы восточных владений империи при Селевке I. Местоположение городов, основанных Селевком или Антиохом I, позволяет составить некоторое представление о территориях, находившихся под селевкидским контролем. Территория нынешнего Азербайджана никогда не упоминается в числе владений дома Селевка; Страбон (XIII, 523) сообщает, что ахеменидский сатрап Атропат предупредил попытки Селевкидов подчинить северную часть Мидии, называемую Малой Мидией или Мидией Атропатеной. Столицей Малой Мидии, согласно Страбону, был город Газака, который можно отождествить с современным городищем Тахт-и Сулейман. Археологические работы, проведенные в последние годы, позволяют заключить, что еще в период существования мидийской державы или даже в предмидийское время это место считалось священным; позднее, при Сасанидах, оно сохраняло значение династического культового центра 21. О том, что территория Азербайджана не входила в состав владений Селевкидов и что с нее, видимо, лишь иногда взималась подать, можно судить и по сообщению Полибия (X, 27), согласно которому Александр основал кольцо городов на границах с Мидией для защиты от «соседних варваров».

Есть основания предполагать, что и прикаспийские области — Гилян и Мазендеран — не были под властью Селевкидов. Армения, лежащая к западу от Азербайджана, ближе к основным центрам державы, хотя и сохраняла независимость, но, по-видимому, испытывала давление с запада и в отдельные периоды должна была выплачивать дань. Гиркания, область к востоку и юго-востоку от Каспийского моря, оказалась в числе владений Селевка I (Аппиан, «Сирийские дела», 55), но с возвышением парфян, вскоре после смерти Селевка I, окончательно вышла из-под контроля. Хорасан также перешел под власть парфян и греко-бактрийцев; судьба Бактрии требует особого рассмотрения. На юге владения Селевкидов простирались вплоть до Хузистана, однако на значительную часть Персиды их власть после смерти Селевка I уже не распространялась.

Керман, область Мекрана и прилегающие районы вряд ли находились под контролем Селевкидов.

Список городов, основанных Селевкидами, показывает, что греко-македонские правители более всего заботились об охране путей сообщения и торговли, ведущих к их форпосту на востоке — к Бактрии. Многие города были основаны в Месопотамии, вокруг Персидского залива, но на территории Ирана города, как правило, строились вдоль пути, идущего от Селевкии на Тигре к Бактрам. Плиний (IV, 116) сообщает, что город Лаодикея, основанный Антиохом, находился на дальней границе (Персиды?); этот же автор упоминает о городе Александрия, располагавшемся где-то в Кермане. Несколько других имен, приводимых Аммианом Марцеллином и Птолемеем и имеющих греческий вид, также рассматриваются как названия городов, основанных Селевкидами, хотя прямых доказательств этому нет 22, Селевкидские военные поселения существовали, по-видимому, и на территории Персиды (есть сведения о сатрапе Персиды даже при Антиохе III), однако монеты показывают, что власть Селевкидов в этой области была непрочной и что династии местных правителей продолжали сохраняться. Более прочно Селевкиды обосновались в районе Нихавенда, о чем свидетельствуют обнаруженные здесь надписи Антиоха III и памятники искусства 23. Экбатаны, Бехистун и другие поселения, лежащие на пути из Селевкии, также можно относить к числу селевкидских центров. Несколько городищ с селевкидскими слоями обнаружил В. Чериковер на территории Великой Мидии, но лишь немногие из них можно отождествить с городами, известными из источников. Наблюдения такого рода не меняют главного вывода, который можно сделать на основании изучения списка городов, существовавших при Селевкидах; они возникали прежде всего вдоль пути, ведущего в Бактрию, причем большинство их сконцентрировано на крайнем восточном отрезке этого пути. Исидор Хараксский в «Парфянских станциях» описывает, по-видимому, не только почтовую дорогу, ведущую на восток, но и цепочку селевкидских поселений. Из этих данных следует, что Северный и Южный Иран были разделены линией селевкидских колоний, тянувшихся на восток. Можно предположить, что различия в путях развития и местных традициях областей, некогда входивших в состав империй мидян и персов, сильно скавались на их судьбах в эпоху господства греко-македонцев и эллинской культуры, когда эти области находились лишь в номинальной зависимости от Селевкидов. Историю Парфянского государства, возникшего позднее, можно рассматривать в свете этого «греческого клина», отделившего север Ирана от его юга. Когда в 130 г. до н. э. Антиох VII пытался восстановить селевкидскую власть в Иране, он прежде всего направился в Экбатапы, столицу Мидии, так как он понимал, что именно там греки могли найти поддержку. Однако эти попытки оказались безуспешными — Антиох VII настроил против себя жителей, которые ранее поддерживали его, и власть Селевкидов окончательно пала не только в Иране, но и в Месопотамии.

Notes:

В соответствии с вавилонским обычаем год смерти царя считался последним полным годом его правления. Селевк принял царский титул в 7-м году селевкидской эры. Ср.: A. J. Sachs, D. J. Wiseman, A Babylonian Kinglist of the Hellenistic period,— «Iraq», vol. 26, 1954, стр. 202.

Согласно Страбону (XI, 615), длина стены составляла 1500 стадий; 186 ПлИний (VI, 18) сообщает, что окружность города была равна 70 стадиям.

О селевкидской колонизации см.: М. I. Rostovtzeff. The Social and Economic History of the Hellenistic World, vol. I, Oxford, 1941, стр. 501: E. Bikerman, Les institutions des Seleucides, Paris, 1938, стр. 79, 87, 100: W. W. Tarn, The Greeks in Bactria and India, Cambridge, 1951, стр. 5—12 (иные выводы).

W. W. Taгn, The Greeks, стр. 6, 9.

Здесь я в основном следую Э. Бикерману (Les institutions, стр. 256).

Е. Biker man, Les institutions, стр. 197; М. I. Rostovtzeff, The Social and Economic History, vol. I, стр. 518.

Эта «политическая теория», как свидетельствуют надписи, продолжала действовать и в римское время. См.; Е, Meyer, Die Bliite und Niedergang des Hellenismus in Asien, Berlin, 1925, стр. 43; М. I. Rostovtzeff, The Social and Economic History, vol. Ill, стр. 1439. Следует, однако, учитывать, что в Малой Азии признаки, по которым на практике выделялись отдельные категории подданных (прежде всего ethne), могли быть иными, чем в Иране.

Е. Вikегman, Les institutions, стр. 167.

W. W. Tarn, Hellenistic Civilisation, London, 1952, стр. 130.

E. Вikeгman, Les institutions, стр. 199.

Там же, стр. 201—202.

Там же, стр. 107. Тарн (Hellenistic Civilisation, стр. 142), ссылаясь на сообщение Аппиана («Гражданские войны», V, 4, 18), полагает, что, когда Марк Антоний объяснял жителям города Эфеса в Пергамском царстве преимущества римской системы взимания десятины с урожая, он следовал, скорее, практике Селевкидов, а не Птолемеев. Я не вижу оснований для такого вывода.

Ссылки на источники см.: Е. Be van, The House of Seleucus, vol. II, 192 London, 1902, стр. 120.

Е. Bikerman, Les institutions, стр. 123; Tarn, Hellenistic Civilisation, стр. 155; М. I. Rostovtzeff, The Social and Economic History, vol. I, стр. 506.

W. W. Tarn, Hellenistic Civilisation, стр. 156.

М. I. Rostovtzeff, The Social and Economic History, vol. Ill, стр. 1427. Антиох I разрушил Вавилон и переселил его жителей в Селевкию, но традиции вавилонской учености сохранились.

Об авроманских греческих контрактах см.: Е. Н. Minns, Parchments of the Parthian period from Avronian,— «Journal of Hellenic Studies», XXXV, 1915, стр. 22—65. Надписи из Закавказья хорошо систематизированы у К. В. Тревер, Очерки по истории культуры древней Армении, М.—Л., 1953, стр. 162 и сл.; о надписях, найденных на территории Грузии, см.; «Мцхета», т. I, Тбилиси, 1958, стр. 70 и сл.

Картина денежного обращения была в действительности гораздо более сложной, чем это может показаться из нашего изложения. Ср.: М. I. Rostovtzeff, The Social and Economic History, vol. Ill, стр. 1635.

E. T. Newell, The Coinage of the Eastern Seleucid Mints, New York, 1938, стр. 230.

E. Вikerman, Les institutions, стр. 226.

В сообщениях Страбона о резиденциях правителей Малой Мидии не все ясно. Остается спорным, можно ли считать крепость Вера, упоминаемую Страбоном, цитаделью города Газака (Ганзак), как это предлагал И. Маркварт (Eransahr, стр. 108). Из других источников (Стефан Византийский, Дион Кассий и др.) следует, что существовало два города — Ганзак и Фрааспа, причем Вера отнюдь не обязательно должна быть отождествлена с Фрааспой. Еще более запутан этот вопрос в PW, где оба города — Ганзак и Фрааспа — идентифицируются с городищем Тахт-и Сулейман. В. Ф. Минорский полагал, что Фрааспа (или Фраата) находилась в районе Мераги (см.: V. Minor- s к у, Roman and Byzantine campaigns in Atropatene,— BSOAS, vol. XI, pt 2, 1944, стр. 263).

V. Tscherikower, Die hellenistischen Stadtegriindungen, Leipzig, 1927, стр. 99.

В районе Нихавенда найдена надпись Антиоха III, относящаяся к 193 г. до н. э.,.в которой сообщается о культе супруги этого царя. Здесь же обнаружена надпись Селевка IV (?). См.: L. Robert, Inscriptions seleucides de Phrygie et d’Iran,— «Hellenica». vol. VII, 1949, стр. 1-30.

Наследие эллинизма

В период завоеваний Александра арамейский язык еще сохранял в Западной Азии свои позиции lingua franca и языка делопроизводства, хотя греческий уже начал соперничать с ним. Как и следовало ожидать, при Селевкидах греческий язык занял господствующее положение там, где особенно активно шел процесс эллинской колонизации, тогда как древняя традиция применения арамейского языка продолжала действовать в тех областях Ирана, которые не подчинялись непосредственно селевкидским правителям. Об этом могут свидетельствовать греческие надписи, обнаруженные на территории Центрального Ирана, — их немного, но никаких других письменных памятников на этой территории для последних столетий до новой эры нет. С другой стороны, имеются весьма примечательные свидетельства параллельного употребления греческого и арамейского языков далеко на востоке. Так, очень важная греко-арамейская билингва Ашоки из Кандахара показывает, что в середине III в. до н. э. даже в империи Маурья надпись, адресованная иранцам, которые жили рядом с греками в одной из провинций этой империи, составлялась на арамейском языке 1. К счастью, все данные об употреблении арамейского письма и языка в Иране и развитии среднеиранских языков и алфавитов собраны и систематизированы 2, что позволяет сделать некоторые выводы и для интересующего нас периода.

Селевкиды, как известно, следуя примеру Александра, сохранили персов и других иранцев в аппарате государственного управления. Греческие канцелярии не могли возникнуть сразу, для этого требовалось определенное время; закономерно поэтому предположить, что по крайней мере в восточной части селевкидской державы существовали два вида делопроизводства: греческое и арамейское, доставшееся в наследство от Ахеменидов. Для сношения со своими подданными Селевкидам нужна была какая-то письменность, и вполне естественно, что ею оказалась арамейская. Когда Ашоке понадобилось обратиться к населению области, лежащей между Кандахаром и Таксилой, он должен был выбрать в качестве письменных языков греческий и арамейский, поскольку местный иранский диалект был, очевидно, бесписьменным. Мне представляется, что каидахарская билингва Ашоки — официальная царская надпись, как и греко-арамейская надпись из Мцхеты (Грузия),— отражает реальное существование двух систем делопроизводства, двух канцелярий, а не стремление пользоваться двумя традиционными языками. В Месопотамии, где в это время говорили на арамейских диалектах, мы находим геммы, буллы и таблички, также свидетельствующие о двух видах делопроизводства. К сходным выводам приводят и двойные имена — местные и греческие, которые носили эллинизированные жители Вавилонии.

Несомненно, что на территории Ирана в этот период были писцы, происходившие из Месопотамии, или местные уроженцы, которые говорили по-арамейски, но они, очевидно, следовали старой ахеменидской практике устного перевода арамейских надписей и документов на иранский язык, понятный населению данной области. Весьма сложен вопрос о том, когда арамейский письменный язык, воспринявший некоторое количество иранских слов, был заменен иранскими письменностями с арамейскими идеограммами. Следует подчеркнуть, что понимание текста документа или надписи в обоих случаях было практически одинаковым, поскольку текст, написанный по-арамейски, переводился устно на местный иранский язык. Между арамейскими надписями Таксилы и Кандахара и памятниками первых сасанидских царей, в которых идеограммы (или гетерограммы) выступают уже как строго установленная система, лежит долгий путь постепенного развития письменности. Арамейская надпись Ашоки, обнаруженная в Пул-и Дарунта (Лагман, в Афганистане), содержит не отдельные заимствования из лексики пракритов, а целые пракритские глоссы, однако эта надпись не позволяет сделать вывод о возможности раннего перехода к гетерографическим среднеиранским письменностям — на границах Индии, в областях, где пракриты уже давно были письменными языками, положение сильно отличалось от Ирана. Возникновение письма кхароштхи в Северо-Западной Индии на основе арамейского алфавита может вызвать вопрос о том, почему иранцы не поступили так же и не создали свои алфавитные письменности. Ответ, по-видимому, следует искать в сохранении и утверждении позиций арамейского делопроизводства в селевкидское время. Мне представляется, что естественный ход развития письменности в Иране был замедлен в результате политики греко-македонских правителей, которые способствовали сохранению традиций арамейской канцелярии наряду с греческой.

Очень трудно точно определить период, когда арамейский язык в Иране был окончательно вытеснен из официального употребления и заменен иранскими гетерографическими письменностями. Можно предполагать, что на территории Афганистана арамейское письмо исчезло в результате распространения кхароштхи и греческого. На монетах правителей Греко-Бактрии представлены надписи именно на этих двух письменностях (кхароштхи и греческой), но не на арамейской, так что вытеснение арамейского письма из областей крайнего Востока можно датировать примерно 200 г. до н. э. Заслуживает внимания, что приспособление греческого письма для фиксации иранского языка Бактрии произошло лишь много позже, при Кушанах, в конце первого или в начале второго столетия новой эры — иранское возрождение проявилось здесь позднее, чем на западе. В Парфии этот процесс произошел раньше, чем в Бактрии; об этом можно судить по острака, найденным в Нисе, неподалеку от Ашхабада (Туркменистан), и содержащим несомненно парфянские тексты I в. до н. э.— позиции эллинизма в Парфии к этому времени уже были значительно ослаблены в результате мощного движения за возрождение иранской культуры 3. Нет оснований считать, что Селевкиды покушались на местные традиции и силой насаждали эллинизм; упадок арамейской канцелярии и возникновение среднеиранских письменностей приходятся на время ослабления селевкидской власти и централизованного бюрократического аппарата, который более всего способствовал сохранению старой ахеменидской практики. Местные правители были озабочены поисками новых форм организации канцелярии и делопроизводства; некоторые из них не осмеливались вовсе порвать с прежней традицией, тогда как другие действовали более решительно.

Заслуживают внимания и некоторые другие стороны деятельности селевкидских канцелярий и администрации в целом. Примечательны, в частности, селевкидские геммы и буллы, обнаруженные при раскопках Селевкии на Тигре, Урука и в других местах; исследованию их посвящен целый ряд работ 4. М. Ростовцев описал два способа опечатывания документов в селевкидской Вавилонии, отражающие две канцелярские традиции. Один из них — древний вавилонский метод изготовления «конверта» для глиняной таблички, на котором помещались оттиски печатей — свидетелей и других лиц; другой — греческий, состоящий в наложении глиняной буллы на свернутый в свиток (или сложенный) пергамент или папирус. Существовал, однако, и третий способ, известный уже в ахеменидское время и основанный на сочетании клинописной глиняной таблички с арамейским текстом на пергаменте, причем табличка прикреплялась шнуром к экземпляру того же самого документа, написанного по-арамейски на пергаменте или папирусе (этот метод, очевидно, применялся и в ахеменидской канцелярии Персеполя, где документы составлялись на эламском и арамейском языках). При последних Селевкидах модифицированный вариант такой системы фиксации документов получил наибольшее распространение, хотя дни клинописи были уже сочтены. Документ, написанный на пергаменте или коже (гораздо реже — на птолемеевском папирусе), скреплялся с помощью шнура, затем на шнур вокруг документа прилеплялся комок глины (подобно кольцу для салфетки), на глине оттискивались печати свидетелей, владельца и других лиц, и документ депонировался в архив. В сасанидское время этот метод опечатывания документов подвергся дальнейшим изменениям: вместо того чтобы делать кольцо вокруг документа, концы шнура пропускали через плоский кусок глины так, что они свисали с документа (этот прием сохранялся в Западной Европе до недавнего времени). Судя по многочисленным оттискам, эмблемой дома Селевка служило изображение якоря.

Более подробное описание селевкидских гемм и печатей и сложного круга вопросов, связанных с ними, должно явиться предметом специальной работы, однако необходимо сказать несколько слов о их значении как источников по эллинистической истории и истории искусства. На греческих геммах, принадлежавших частным лицам, мы находим изображения мужской головы в профиль, изображения животных или целых сцен; насколько известно, нет печатей без изображений, с одной только надписью, как это стало обычным при исламе 5. Селевкиды следовали этой греческой традиции за одним лишь исключением: на их официальных печатях помещались только надписи или монограммы 6. Позднее, скорее всего под влиянием восточной глиптики, на греческих геммах селевкидского времени появляются религиозные благопожелания, сопровождающие изображения. Однако различия между частными и официальными печатями продолжали сохраняться; в случаях, когда на геммах официальных лиц отсутствуют надписи, они все же отличаются от частных гемм но стилистическим признакам, размерам или по характеру изображения 7. Эта традиция продолжалась и при Сасанидах — буллы и печати, на которых имеются только надписи, принадлежат официальным лицам и являются, соответственно, важным источником для изучения сасанидского Ирана, его истории и административного деления. Нам придется еще встретиться ниже с сасанидскими геммами; исследование их позволяет судить о преемственности многих институтов администрации, о стойкости традиций, восходящих еще к Ахеменидам.

Можно полагать, что влияние греческого законодательства способствовало расширению административного аппарата. Войны, которые вели Селевкиды, требовали новых налогов и поборов и соответственно многочисленных чиновников для их сбора. Так, при Антиохе I, в правление которого, судя по всему, оформилась система селевкидской администрации, были введены налоги на ввоз и продажу рабов 8. Солевой налог и многие другие поборы должны были служить источником пополнения казны, как центральной, так и местной, и, вероятно, взимались по всей державе, в том числе в Месопотамии и на территории Ирана.

Полибий писал:

«Я спрашиваю вас, считаете ли вы, что пятьдесят лет назад (sic!) персы и правитель персов или македоняне и их царь, если бы даже какой-либо бог предсказал им будущее, могли бы они представить себе, что в наши дни (около 160 г. до н. э.— Р. Ф.) исчезнет вовсе самое имя персов — тех, кто был хозяевами почти всего мира, и что македоняне, чье имя прежде было почти неизвестным, станут сейчас владыками над всеми» 9

Так могло казаться античному миру, но на Востоке помнят дольше и лучше. Древние традиции сохранялись не только в Персиде, родине Ахеменидов, но и в других сатрапиях, где во времена ахеменидского царя царей дворы местных правителей старались подражать имперскому великолепию Суз и Персеполя. Многие из местных владетелей и после македонского завоевания продолжали править так же, как это было до Александра. Быть может, наиболее показательным примером стойкости персидских традиций служит двор мелкой династии Коммагены. Царь этой династии Митридат Каллиник и его сын Антиох на колоссальных статуях своих предков и в надписях, открытых на городище Немруддаг и относящихся к I в. до н. э., провозглашают себя потомками великого Дария 10. В то же время синкретизм религиозных верований обнаруживается в рельефах, изображающих различные восточные божества, которые отождествлены с богами греческого пантеона. Так, на одном знаменитом рельефе Зевс идентифицирован с семитским Белом и иранской «Маздаясиийской Верой», в которой, возможно, следует видеть эвфемистическое обозначение Ахура Мазды. Известно также о влиянии иранской культуры и традиций в Понте и в Каппадокии; тем более сильными эти традиции должны были быть в областях самого Ирана. Здесь, вдали от крупных эллинистических центров, продолжали существовать дворы местных провинциальных правителей, все еще достаточно влиятельных, чтобы сохранить древние традиции, которым суждено было вновь возродиться.

Передвижения армий и эллинистические города мало изменили жизнь большинства населения селевкидской державы, прежде всего крестьян. Греки, по-видимому, узнали на Востоке больше нового о сельском хозяйстве, сортах зерновых и плодовых культур, чем Восток заимствовал в этой области у греков. Так, персик по-гречески именуется буквально «персидским яблоком», сладкий лимон — «индийским яблоком», а люцерна — «индийской травой». Известны и другие заимствования в греческий, относящиеся в большинстве своем к эллинистическому периоду, когда контакты были особенно тесными. Источники сообщают гораздо больше конкретных сведений о Птолемеях, нежели о Селевкидах, однако можно полагать, что селевкидские цари не уступали правителям Египта в заботах о развитии наук и орудий производства; по-видимому, именно в этот период мир познакомился с водяной мельницей — изобретением, пришедшим из западных районов Иранского плато 11. Селевкиды, подобно Птолемеям, много сделали для развития ирригации и сельского хозяйства в своих владениях. Широкое распространение хлопка в странах Средиземноморья было, очевидно, одним из последствий завоеваний Александра; настоящий китайский шелк впервые появился на Ближнем Востоке в большом количестве также в это время 12. Прокопий Кесарийский («О персидской войне», I, 20) рассказывает, что прежде греки называли шелк medikon, тогда как теперь (то есть во времена Прокопия) он именуется serik. Эллинизм, соединив Запад с Востоком, открыл новые рынки для международной торговли; об этом свидетельствует, в частности, распространение косметических средств, красителей, благовоний, а также знакомство с ранее неизвестными сортами вина и способами виноделия. Деятельность иранцев на торговых путях должна была быть весьма активной 13.

Греческие города и военные колонии не могли не оказывать влияния на местное население, несмотря на прочность иранских культурных традиций. В период, когда завоевали признание стоицизм и другие философские учения, когда стала популярной концепция идеального государства (утопия), некоторые селевкидские правители могли мнить себя верховными покровителями культуры и великими законодателями, облагодетельствовавшими мир. Труды таких ученых, как Эвклид, Манефон, Эратосфен, творивших в Александрии, или Беросс, Мегасфен, философ-стоик Диоген Вавилонский и географ Селевк Вавилонский, писавших в Селевкии на Тигре, пользовались известностью в основном лишь в кругу образованных греков, однако влияние этих трудов могло быть гораздо большим, чем это представляется нам. Даже внешние формы, такие, как гимнасий, городское муниципальное управление, сам образ жизни греков должны были производить впечатление на всех, кто сталкивался с ними.

Дальнейших исследований требует проблема рабовладения на Ближнем Востоке, значительно отличавшегося по своему характеру от рабовладения в Римской империи. Этой проблеме посвящено много работ советских ученых. Попытки найти на древнем Востоке восстания или массовые движения рабов в целом нельзя признать успешными, и вот почему. На протяжении всей истории Ближнего Востока основным производителем в сельском хозяйстве был свободный крестьянин — арендатор или издольщик, в ремесле и в производстве — свободный ремесленник или квалифицированный наемный работник 14. Крупные латифундии Римской Италии не характерны для ближневосточных стран. Исследуя древнюю историю Ближнего Востока, в том числе и Ирана, мы обнаруживаем, что экономический базис сохраняет поразительную устойчивость. Наличие рабовладения в этих странах является очевидным фактом, однако, в отличие, скажем, от рабов в южных штатах США в период до гражданской войны, большинство рабов на Ближнем Востоке принадлежало к тем же этническим и языковым группам, что и рабовладельцы. Рабство здесь нередко было результатом обнищания, и переход из рабского состояния в свободное, как и из свободного в рабское, был делом несложным. Человек мог продать себя или членов своей семьи в рабство, чтобы добыть деньги или погасить долг. Существовало, несомненно, много форм рабовладения и, соответственно, правовых норм, регулирующих статус раба, его обязанности, права рабовладельца и т. п.; клинописные документы из Месопотамии содержат массу юридических предписаний относительно продажи рабов и сдачи их внаем, в том числе гарантии на случай побега или внезапной смерти. Раба можно было усыновить, освободить, он мог и сам выкупить себя, поскольку рабство было чисто денежным делом; рабы считались движимым имуществом и приравнивались к деньгам, их закладывали, отдавали внаем, вели на них меновую торговлю. Хотя большинство рабов было занято в домашнем хозяйстве, различия между рабом, выросшим в доме, и купленным на рынке, установить довольно трудно, равно как и между свободным и рабом. Для ахеменидского периода известны рабы, которые сами владели недвижимостью, имели собственные печати и выступали в качестве юридически полноправных лиц; они не работали в доме (или поместье) хозяина, а выплачивали ему подушную подать или определенный процент прибыли от сделок, которые они сами заключали. Цены на рабов возрастали на протяжении всего периода правления Ахеменидов, а затем и Селевкидов, так что труд наемного свободного работника был гораздо более дешевым, чем раба. С точки зрения производительности рабы, работавшие в поместьях знати, не могли конкурировать с крестьянами, арендующими землю; точно так же свободный квалифицированный ремесленник был более выгодным, чем ремесленник-раб. В результате при Селевкидах количество рабов по отношению к свободному населению державы стало меньшим, чем прежде; исключение составляли лишь храмовые и государственные рабы.

В селевкидском государстве эти две категории приобрели более важное значение, чем рабы, предназначенные для домашнего обслуживания. Практика посвящения детей или домашних рабов в храм известна с глубокой древности; источники сообщают, что Александр Великий основал много крупных храмовых поместий, в которых трудились массы рабов — на сельскохозяйственных работах или в услужении у жрецов. Статус храмовых рабов не везде был одинаковым, что нашло отражение в юридических установлениях. Посвящение богу служило иногда гарантией, что домашний раб после определенного срока его пребывания у хозяина должен быть передан в храм, причем такой раб считался храмовой собственностью уже в период, когда он работал в доме хозяина 15.

Античные источники сообщают о практике посвящения в храмы военнопленных; более часто, однако, последние становились государственными рабами — собственностью царя. Часть рабов, предназначавшихся для царя, могла поступать с невольничьих рынков, однако большинство их составляли военнопленные. Руками этих рабов, а также свободных, привлекавшихся к выполнению трудовой повинности (своего рода «барщины», corvee), осуществлялось строительство крупных сооружений или прокладка дорог. Рабы, находившиеся в частном владении, также должны были нести трудовую повинность на государственных работах; в контрактах о продаже рабов, принадлежавших частным лицам, в селевкидское время часто отоваривалось, что раб уже выполнил установленную государственную трудовую повинность 16. В широких масштабах рабы, прежде всего военнопленные, использовались в рудниках, где условия труда были особенно тяжелыми и опасными.

Рост числа храмов в селевкидской державе сопровождался дальнейшим развитием храмового рабства, тогда как значение частного рабовладения уменьшалось; более частыми стали манумиссии. Известную роль здесь сыграли и новые религии и философские учения, проповедовавшие гуманность и любовь к ближнему. Следует также иметь в виду, что на территории Ирана рабство никогда не было столь распространено и не имело такого значения, как в других странах Ближнего Востока. Рабовладение, несомненно, продолжало существовать в Иране в рассматриваемый период, но мы очень редко находим упоминания о массах рабов, как это обычно, например, для римских латифундий.

Обратимся к искусству державы Селевкидов. В селевкидском искусстве и архитектуре можно проследить наличие местных традиций, чисто греческих форм, а также синтез этих элементов. Особого рассмотрения заслуживали бы специфические черты, которые определяют основные различия между греческим искусством и искусством Востока — для первого характерно стремление к реализму изображения, тогда как второму более присущи условность и символика 17. Реконструкция путей развития искусства Ирана может дополнить картину политической и социальной истории страны в селевкидское время. Греческие ремесленники и художники работали на строительстве ахеменидских дворцов в Сузах и Персеполе, так что эллинское влияние в искусстве Ирана ощущалось еще до завоеваний Александра. Искусство Ахеменидов было прежде всего имперским придворным искусством, оно в первую очередь отражало стиль и вкусы царского двора; в этом искусстве соединились многие разные художественные традиции древнего Ближнего Востока, подобно тому как в державе Ахеменидов были объединены многие различные по своей культуре народы. Напротив, греческое искусство в своей основе не было имперским или придворным; оно может быть в известном смысле определено как «народное», связанное с мифологией и культами Эллады. Следует, однако, заметить, что и в ахеменидской империи в областях, где жили семитические народы и египтяне, местные традиции искусства также складывались в связи с мифологией и религиозной практикой; сами древние иранцы, по-видимому, не знали «культового» искусства. В период, когда под властью эллинов оказались прежние владения Ахеменидов, мы находим чисто местную культуру и искусство, расцветающие в храмах и в сельских районах Египта, тогда как в Александрии господствует греческая культура. Сходную картину можно наблюдать и в Месопотамии, в которой, к примеру, Урук, центр вавилонской астрологии и старых религиозных культов, развивался рядом с греческой Селевкией. Несколько иным было положение в Иране, где на смену господству персов с их придворным искусством пришли греки, которым еще предстояло создать новый, имперский стиль. Искусство эллинизма отличается от классического греческого прежде всего своей условностью. Некоторые исследователи полагают, что классическое греческое искусство более реалистично и более сюжетно, хотя и не лишено элементов религиозной символики, тогда как для эллинистического искусства характерно прежде всего стремление к созданию идеального образа 18. Развитие искусства может отражать эволюцию религиозных верований и политических институтов, так что многие черты, отличающие эллинистическое искусство от классического греческого, следует считать не результатом внешнего, восточного влияния, а следствием перемен, которые произошли в самом греческом обществе. Если согласиться с этим, то следует предположить, что при первых Селевкидах складывалось новое эллинское искусство и что рядом с ним, в областях бывшей ахеменидской державы, продолжали жить старые традиции искусства Востока. Имперский, придворный стиль был уже известен искусству Ирана, так что процесс слияния древних восточных — прежде всего иранских элементов и элементов греческих в новый гибридный стиль шел, очевидно, наиболее активно на территории Ирана, а не в Сирии или Месопотамии. Но в I в. до н. э. этот процесс — и в Иране, и в Восточном Средиземноморье был осложнен воздействием новых факторов: Иран оказался в сфере влияния культур, пришедших из Средней Азии, прежде всего культуры парфян, создавших новое придворное искусство для царей новой иранской династии 19; на Западе утверждение господства Рима сопровождалось созданием нового греко-римского искусства. Оба эти процесса ознаменовали конец эллинистической эпохи.

Среди религий, бытовавших на территории державы Селевкидов, можно различать древневосточные верования, новые греческие культы и синкретические образования. Как и в искусстве, период религиозного синкретизма в областях Восточного Средиземноморья в основном закончился с появлением римлян и христианства; в Иране ему был нанесен удар возрождением зороастризма при парфянских Аршакидах и Сасанидах. Выше мы уже говорили о селевкидской политике поощрения старых вавилонских культов и обрядов. Сходным, по-видимому, было положение и в других провинциях державы, в том числе и в Иране, с той только разницей, что здесь на смену персам пришли новые хозяева. Эта перемена должна была не только способствовать установлению сотрудничества персов и эллинов, но и облегчить процесс синкретизации культур — в Иране он «шел, вероятно, более активно, чем в любой другой области прежних ахеменидских владений. Сопоставление с позднейшим арабским завоеванием Ирана кажется весьма полезным — в обоих случаях персы оказались наиболее решительными в сотрудничестве с завоевателями, они не побоялись разделить с ними политическую власть и действовали более активно, чем другие народы, которые упорно держались за старые традиции. Эта характерная приспособляемость персов отмечена многими авторами, древними и современными.

Каковы бы ни были позиции зороастризма в последний период существования ахеменидской державы, очевидно, что при первых Селевкидах его роль оказалась ослабленной. Позднейшая парсийская традиция именует это время черным периодом в истории праведной веры; возможно, так оно и было в действительности. В Персиде и в некоторых других областях зороастризм продолжал существовать, но вскоре его затмил греко-иранский синкретический культ зерванизма — божества времени, Zeitgeist. Положение изменилось с появлением на исторической сцене парфян: Аршакиды, создатели нового иранского государства, возродили старую религию и тем самым заложили основы будущего могущества зороастрийской церкви.

При рассмотрении синкретических культов периода эллинизма нас более всего должна интересовать религиозная жизнь Ирана, а не верования, сложившиеся в греческой среде. Нельзя говорить для этого периода о какой-то одной «иранской» религии, вроде древнеегипетской или древнегреческой. Ахемениды испытали сильнейшее влияние со стороны местного неарийского населения Западного Ирана и культур Месопотамии, которое не могло не сказаться и на верованиях. Так, древняя месопотамская богиня Нанай была отождествлена с иранской Анахитой уже в позднеахеменидское время, причем культ этой богини получил очень широкое распространение 20. Причины отождествления Анахиты с Нанай остаются загадочными; одновременное употребление обоих имен не помогает решить этот вопрос, поскольку такое употребление, скорее, указывает на поклонение двум богиням. Культ Анахиты-Нанай мы находим далеко на востоке, в Согдиане (один из согдийцев, жителей Восточного Туркестана, в начале IV в. н. э. носит имя «раб богини Нанай»), а также в Парфии — в I в. до н. э. в окрестностях Нисы существовал храм Нанай 21. Культ Анахиты пользовался большой популярностью в Армении и в Западном Иране, отношение его к почитанию Нанай (армянская форма — Нане) остается не вполне ясным. Как кажется, в Армении в позднеселевкидское время Нане, как и Анахита, была отождествлена с Артемидой, хотя Агафангел в начале IV в. н. э. отличает храм Анахиты от храмов Нане 22.

Другим культом, получившим широкое распространение во владениях Селевкидов, был культ Геракла — об этом можно судить по находкам статуй (рис. 72, 73, 74). В Армении Геракла идентифицировали с Вахагном, героем народных сказаний, связанным с иранским Веретрагной (позднейший Бахрам). В Бактрии, по крайней мере для части ее населения, Геракл отождествлялся с Шивой 23. Существовали также представления о связи бога-героя Геракла с культом обожествленного Александра; в соответствии с эллинскими верованиями Геракл считался и покровителем гимнастики. Птолемеи Египта после установления официального культа династии возводили свой род к Гераклу, подобно тому как божественная родословная Селевкидов велась от Аполлона. Широкая популярность культа Геракла была связана прежде всего с представлением о силе, телесной мощи 24. Бесконечные войны и вызванный ими экономический упадок, рост цен и все большее обнищание народных масс способствовали выдвижению на первый план других богов — спасителей и исцелителей.

Распространение сотерологических представлений, веры в «спасителя», у греков в эллинистический период связано с упадком значения города — наиболее яркого выражения греческого духа. Для классической Греции полис был не только формой организации общества; сам культ в античных религиях носил по преимуществу публичный, гражданский характер, и изгнание из города означало не только политическую, но и моральную и религиозную изоляцию. В эллинистическое время, несмотря на попытки монархов сохранить и укрепить старые институты греческого города, индивидуум все больше отделялся от общественного коллектива, и не удивительно, что в этих условиях, взамен утраченной твердой опоры в полисе, он стремился найти утешение, моральную поддержку в «индивидуалистических» культах.

К концу эллинистического периода большое значение приобрел культ обожествленного царя, что отразилось и в царской титулатуре — в это время стали обычными такие эпитеты, как Сотер или Эпифан. Вера в старых городских богов была подорвана, их место занял царь — божественный «спаситель» (sotir). Обожествление правящих особ стало теперь не только выражением почестей или символом верховной власти царя над гражданами полиса, но и признанием его в качестве бога данного города, как и державы в целом. Обожествленные цари занимали в пантеоне место рядом с другими богами, хотя культ царя имел и некоторые особенности, поскольку он был непосредственным предшественником новых религий, связанных с верой в приход «спасителя», божьего помазанника.

Сходную эволюцию религиозных представлений пережили и эллины, жившие в селевкидское время на территории Ирана. И здесь, как и на западе, слепая Судьба — Тюхе («Фортуна») приобрела характер всемогущего божества; получили распространение также верования, связанные с демонами, некоторые из этих представлений разделялись и местными народами. В начальный период эллинизма восточные и греческая культуры развиваются самостоятельно; для позднего эллинизма характерна синкретичность, наложившая отпечаток не только на религию, но и на литературу этого периода — достаточно упомянуть такие произведения, как роман об Александре (известный в нескольких версиях) или книгу Еноха. Модным становится аллегорическое или даже мистическое толкование древних текстов; Беросс Вавилонский, пытаясь сделать историю своей страны доступной для греков, дает нам пример такой интерпретации старых мифов. Прорицания, сочинения по магии и астрологии возникают в большом количестве, и богословие начинает теснить философию. Если раньше философы интересовались более всего наукой и космогонией, то в I в. до н. э. их занимает судьба души и отношение человека к богам. Возросший интерес к магии и символике чисел особенно ясно проявился у неопифагорийцев, для которых числа стали средством определения человеческих судеб. Для позднеэллинистического периода характерны настроения пессимизма, вызванные не только упадком классических форм греческого общества, но и банкротством греческого рационализма и некогда могущественных древневосточных религий. Растерявшиеся в хаосе событий люди в отчаянии возлагали надежды на приход божьего посланника, спасителя, который положит конец всем бедам. Такой спаситель рисовался как существо неземное, стоящее над разумом и законом. Существовало много культов спасителя — «сотера», соперничавших между собой; победителем в конечном счете оказалось христианство.

Эти изменения затронули не только греков, но и народы Востока. Поиски новых форм религии и религиозного сознания отразились в клинописных памятниках селевкидской Вавилонии; для других областей державы Селевкидов письменные свидетельства, к сожалению, отсутствуют. Для Ирана к этому периоду следует отнести «Видевдат», одну из книг Авесты. Точная датировка «Видевдата» невозможна, однако названия единиц измерения, представленные в этой книге, связаны с греко-римской системой мер 25. История сложения текстов Авесты остается во многом неясной, можно лишь предполагать, что в селевкидское и раннепарфянское время еще не существовало письменного канона Авесты; в зороастрийских общинах редактированию подвергались лишь отдельные Яшты, анализ их позволяет обнаружить дух синкретизма, характерный для этого периода.

В эллинистическое время возникли предпосылки для сложения митраизма, который получил большое распространение позднее, в Римской империи. Почитание Митры, одного из богов арийского пантеона, пришло на Запад в конечном счете из Ирана, хотя на территории плато до сих пор не обнаружено ни одного храма Митры и вряд ли есть основания надеяться, что такие храмы здесь будут найдены. Последние исследования показали, что западный митраизм связан более с «дэвовским» культом Митры, распространенным в Месопотамии и Малой Азии, а не с зороастрийским Митрой Ирана 26. В западных культах Митра выступает как бог-спаситель, характерный для эпохи сотерологических религий. Отголоски культов Митры-спасителя могли доходить и до Ирана, однако у нас нет об этом ясных свидетельств, и вряд ли эти верования оказали сколько-нибудь значительное влияние на религиозную жизнь Ирана. С другой стороны, неправильным был бы вывод, что зороастризм не претерпел никаких изменений от времен Зороастра и до периода правления Сасанидов, когда он стал государственной религией. Эллинистический синкретизм, как и не- зороастрийские культы Ирана и верования Месопотамии, оказали влияние на развитие религиозного учения, которое мы называем зороастрианизмом (поздним зороастризмом). Вопрос о культе Митры в связи с зороастрийской религией подробно исследовал Р. Ценер 27, так что мы можем не останавливаться на нем. Важно лишь подчеркнуть в заключение, что в эпоху эллинизма изменения в религиозной жизни Ирана отражали эволюцию общества и политической структуры страны.

Notes:

D. S с h 1 u m b е г g е г, L. R о b е г t, A. D и р о n t-S о m ш е г, Е. В е п- veniste, Une bilingue greco-arameenne d’Asoka,— JA, t. CCXLVI, 1958, стр. 1—48.

W. В. Henning, Mitteliranisch.

Иранские надписи на парфянских монетах появляются только в I в. н. э. (впервые — при Вологезе I, около 55 г. н. э.), в период расцвета иранского возрождения.

Селевкидская глиптика в целом лучше всего исследована в работах: R. Н. McDowell, Stamped and inscribed objects from Seleucia on the- Tigris, Ann Arbor, 1935; М. I. Rostovtzeff, Seleucid Babylonia: bullae and seals,—YCS, III, 1932.

G. M. Richter, Catalogue of engraved gems of the classical style. New York, 1920, стр. XXI.

R. Н. McDowell, Stamped and inscribed objects, стр. 27—29.

M. I. Rostovtzeff, Seleucid Babylonia, стр. 19 и сл.

R. H. McDowell, Stamped and inscribed objects, стр. 179.

Полибий, История, XXIX, 21. Я использовал здесь перевод W. R. Paton в серии «The Loeb Classical Library».

Библиографию см.: М. I. Rostovtzeff, The Social and Economic History, vol. Ill, стр. 1533, 1536. Правители Коммагены считали себя также и родственниками Селевкидов.

R. J. Forbes, Studies in ancient technology, vol. II, Leiden, 1955 стр. 87.

R. J. Fогbеs, Studies, vol. IV, стр. 46—55.

R. J. Fогbеs, Studies, vol. III, стр. 25, 113.

Выводы, излагаемые ниже, основаны главным образом на материалах, приведенных в работе I. Mendelsohn, Slavery iri the Ancient Near East, New York, 1949.

I. Mendelsohn, Slavery, стр. 100—106. (Ср.: А. Г. Периханян, Храмовые объединения Малой Азии и Армении (IV в. до н. э.—III в. н. э.), М., 1959, стр. 111—120.}

I. Mendelsohn, Slavery, стр. 99.

Общую характеристику см.: G. Сопtenau, Arts et styles de l’Asie anterieure, Paris, 1948, стр. 18; К. Erdmann, Griechische und achaemenidi- sche Plastik, стр. 150 и сл.

Schlumberger, Descendants non-mediterranfeens de l’art grec,— «Syria», t. XXXVII, 1960, стр. 261.

Впервые это положение выдвинул М. Ростовцев, см.: М. I. Rostovtzeff, Some new aspects of Iranian art,— «Seminarium Kondakovianum», VI, Praha, 1933, стр. 161; L’art greco-iranien,— «Revue des Arts Asiatiques», vol. VI’I, 1931—1932, стр. 202—222, а также другие его работы.

О месопотамской Нанай см.: К- Tallqvist, Akkadische Gotterepitheta, Helsinki. 1938, стр. 385. Хорошую сводку данных о культе Анахиты можно найти у L. Gray, Foundations of the Iranian Religions, Bombay, 1927, стр. 57. Некоторые исследователи полагают, что культ Анахиты по своему происхождению не является иранским и что он возник лишь под влиянием культа Нанай.

О согдийском имени, засвидетельствованном в «Старых письмах» из Дуньхуана, см.: W. В. Henning, The date of the Sogdian Ancient Letters,— BSOAS, vol. XII, pt 3—4, 1948, стр. 603; о храме Нанай, упомянутом в острака Нисы, см.: И. М. Дьяконов, В. А. Лившиц, Из материалов парфянской канцелярии «Старой Нисы»,— «Исследования по истории культуры народов Востока. Сборник в честь академика И. А. Орбели», М.—Л. 1960, стр. 329.

«Agat’angelos, Patmut’iwn Науос’», изд. Г. Тер-Мкртчяна и Ст. Канаянца, Тифлис, 1909, стр. 409-410. См. также греческий текст в издании V. Langlois, Collection des historiens anciens et modernes de l’Armenie, vol. 1, Paris, 1880, стр. 168. Хороший обзор верований, связанных с богиней Нана // Нанай // Нане, можно найти у Н. Ingholt, Parthian sculptures from Hatra, New Haven, 1954, стр. 12.

К. Fischer, Neue Funde zur indischen Kunst,— AA, 1957, стр. 418 .(предложенное Фишером отождествление с Буддой неубедительно).

Многочисленные находки терракот с изображением Геракла в Селевкии на Тигре свидетельствуют о том, что его культ был популярен в народе. См.: W. v о п Ingen, Figurines from Seleucia on the Tigris, Ann Arbor, 1939, стр. 106—108, табл. XVIII.

См.: W. В. Henning, An astronomical chapter of the Bundahishn,— JRAS, 1942, стр. 235

I. Gershevitch, The Avestan Hymn to Mithra, стр. 66 и др.

R. С. Zaehner, The Dawn and Twilight of Zoroastrianism, London, 1961.

Иранцы севера и востока

В. Тарн считал, что следует расширить применение термина диадохи, который обычно обозначает четыре эллинистические династии — Селевкидов, Птолемеев, Атталидов и Антигонидов, и добавить пятую — Эвтидемидов Бактрии 1. Он мог бы прибавить и еще одну — Спартокидов Южной России, или, точнее, правителей Боспоро-Киммерийского царства. Греки Крыма и Южной России во многом походили на греков Бактрии, прежде всего по их отношению к иранцам, главным образом кочевникам, в непосредственном соседстве с которыми располагались эллинские поселения. Иранцы Причерноморья играли важную роль и позднее; для истории раннесредневековой Европы большое значение имели готы, вандалы и другие германские племена, передвинувшиеся в Южную Россию, а иранское влияние на эти племена было весьма сильным.

Эллины с давних времен основывали торговые колонии в Причерноморье, и их позиции в этом районе постепенно укреплялись. Около 437 г.. до н. э. некий Спарток основал династию тиранов Пантикапеи, столицы Боспорского царства. Спартокиды, по-видимому фракийцы по происхождению, были тесно связаны с местной племенной знатью — население Боспора состояло из фракийцев и других народов 2. Эта династия просуществовала до времени Митридата Эвпатора, царя Понта, бежавшего в Боспор после поражения, которое он потерпел в борьбе с Римом. Боспорское царство тем не менее продолжало существовать до IV в. н. э., когда оно пало под натиском варваров. На территории Северного Причерноморья были и другие греческие города и государства, их история — одно из наиболее интересных событий эллинистического и римского периодов 3, и влияние, которое они оказали на скифов, сарматов, а позднее и на германцев, не следует недооценивать. Предметом особого рассмотрения должны явиться передвижения вестготов и остготов на территорию Италии, Испании и Северной Африки, сопровождавшиеся миграциями аланов и других иранских племен, а также проблема искусства и культуры этих племен. Мы ограничимся только иранцами Южной России, причем и здесь отметим лишь наиболее существенное.

Обширные степи Евразии, протянувшиеся от Карпатских гор до Алтая, были населены многими, различными по этносу племенами и народами. Если область Урала считать родиной индоевропейцев, то к западу от них в период, не засвидетельствованный письменными источниками, следует помещать финно-угров, а к востоку — тюрко-монголов. Античные и китайские источники содержат много названий народов и племен, которые трудно связать с археологическими культурами, открытыми в последние годы благодаря работам советских экспедиций. Следует также учитывать, что существует определенное единство в культурах обитателей степей, этих безбрежных океанов, по которым народы могли передвигаться на огромные расстояния, не порывая при этом контактов между собой. Суровые и сложные условия жизни в степи, весь кочевой уклад требуют железной дисциплины, так что степняки всегда казались наиболее грозными и опасными врагами: передвижения кочевых племен проходили более организованно, чем перемещения регулярных армий оседлых народов в древности. Миграции степных племен шли обычно с востока на запад — степи Южной России были и остаются сейчас более плодородными, чем степи Сибири и Средней Азии.

Оседлым народам, жившим на границах с кочевым миром, степь должна была казаться столь же страшной, как океан для моряков до Колумба. Греки, китайцы и жители стран Ближнего Востока очень смутно представляли себе реальные пути и пределы передвижений номадов. Хотя оседлые народы оказали влияние на степняков, тем не менее культуры кочевников Средней и Центральной Азии, Сибири и Южной России оставались поразительно единообразными. Наиболее характерная особенность искусства степняков — «звериный стиль»; на территории Монголии и Северного Китая произведения этого стиля, как можно судить по инвентарю кочевнических погребений в районе Ордоса, носят следы влияния культур Китая, тогда как предметы, обнаруженные в скифских курганах Южной России, имеют много греческих черт. Подобно тому как в гандхарском искусстве Северо-Западной Индии можно выделить период каменной скульптуры и более поздний период терракотовых и штуковых статуй и рельефов, в искусстве степняков Южной России можно различать ранний монохромный «скифский» и позднейший полихромный сарматский стиль. И все же однородность стиля сохраняется на протяжении многих столетий на всех территориях степной зоны, что и дает право говорить об едином искусстве народов степи. Обратимся теперь к основным событиям истории кочевого мира. Начнем со степей Запада.

Мы можем наметить лишь основные контуры древнейшей истории Северного Кавказа, Прикубанья и Южной России — наши знания в этой области все еще невелики, хотя они значительно пополняются в результате интенсивных археологических работ. В VIII—VII вв. до н. э. иранцы-скифы, пришедшие в Южную Россию с востока, застали здесь киммерийцев и другие народы. Античные источники упоминают о синдах и меотах, живших в Прикубанье и на Таманском полуострове; остается неизвестным, принадлежали ли эти народы к фракийцам, или же они были родственны носителям кавказских языков. Задача осложняется и тем, что сами скифы в этническом отношении не представляли собой некоего единства 4. В более позднее время мы встречаем поразительное смешение языков, племен и народов в таких этнических конгломератах, как авары (или псевдо-авары), гуннские конфедерации и монгольская Золотая Орда, в которых в качестве государственного выступал один из тюркских языков. Такое смешение должно было иметь место и в древности. Если в VI в. до н. э. действительно существовало оседлое синдско-меотийское государство, то народы, входившие в его состав, вряд ли могли избежать сильного влияния со стороны кочевников, принесших с собой новые виды оружия и новую культуру 5.

Кочевники степей Евразии, известные под именем скифов или саков, были, очевидно, первыми настоящими конниками среди степняков. В VII в. до н. э. скифы уже занимали территории, лежащие между Доном и Днепром. Их вооружение состояло из луков и коротких мечей; Геродот в IV книге своей «Истории» сообщает много подробностей о скифах, их оружии и быте, верованиях и обычаях. Исследования археологов подтверждают достоверность сведений Геродота, в частности его описание скифских захоронений — хорошо известны курганы, в которых покоятся скифские воины и кони, сопровождавшие своего хозяина и после его смерти. Скифскому искусству посвящено немало работ; иранские черты в нем проявляются отчетливо в преобладании орнаментальности. Скифы испытали влияние художественных традиций Ионии и ахеменидской Персии, но наиболее сильный отпечаток на «звериный стиль» наложили греки — многие предметы, найденные в южнорусских курганах, были сделаны для скифов греческими ремесленниками Боспора.

Эти памятники поразительны не только по своим художественным качествам; они волнуют воображение и размерами — достаточно посмотреть на золотые вещи из скифских курганов, хранящиеся в Эрмитаже (Ленинград), которыми пользовались древние жители Южной России.

В IV в. до н. э. скифы двинулись на запад и на север по Днепру, а также в Крым. Их движение было остановлено фракийцами, кельтами, а затем переместившимися в эти районы германскими племенами. С востока пришел новый иранский народ — сарматы. Впервые о сарматах упоминает Полибий около 160 г. до н. э.— в это время они занимали территорию между Доном и Днепром. Много путаницы в сарматскую проблему внесло имя савроматы, приведенное у Геродота (IV, 21, 117) в качестве названия автохтонного нескифского народа, который воспринял язык скифов. Сарматы по происхождению не тождественны савроматам, но можно полагать, что в состав савроматов вошло как местное, так и какое-то скифское племя, которое дало свое имя позднейшим сарматам 6. Отождествление этнонимов «савромат» и «сармат» кажется вполне правомерным;, осетинская этимология этого названия («чернорукий»), предложенная В. И. Абаевым, остается спорной 7. Как бы то ни было,, ясно, что этноним «сармат» прилагался к нескольким племенам или союзам племен, в том числе и к упоминаемым в источниках аланам, асам, роксоланам и другим, которые, очевидно, приходили на территорию Южной России из Средней Азии в разное время. Сведения античных авторов о сарматах весьма кратки, а иногда и противоречивы, так что реконструировать их историю по данным письменных источников невозможно.

Особо следует остановиться на традиции организации власти у кочевых народов степей, связанной с представлением о «царском» племени или роде, главенствующем над остальными. Эту традицию можно заметить не только в сообщениях о «царских скифах», но и в особом положении, которое занимали кушаны в конфедерации племен, завоевавших Греко-Бактрию; сходное явление наблюдается и в истории сложения государств тюрок и монголов. По-видимому, и в сарматской среде было племя, которое рассматривалось как «царское», хотя мы не знаем его названия.

Можно проследить несколько волн миграций сарматов из Средней Азии в Южную Россию; большинство исследователей связывает эти события с передвижениями народов на границах Китая, о которых сообщают китайские источники. Но прежде чем обратиться к Дальнему Востоку, нужно хотя бы в общих чертах охарактеризовать сарматскую культуру и положение, сложившееся на западе.

Первым сарматским племенем, появившимся на территории Европы, были, по-видимому, язиги. Они заняли области, лежащие далеко на западе — по Бугу и Днестру; впрочем, точно установить границы расселения кочевых племен довольно трудно. Позднее язиги продвинулись на территорию Венгрии. Роксоланы, название которых объяснялось как «светлые (или «блестящие») аланы», пришли, по-видимому, после язигов 8. Около 125 г. до н. э. возникло централизованное сарматское государство, просуществовавшее, как это убедительно показал Я. Харматта 9, более шести десятилетий и распавшееся после смерти Митридата Эвпатора. Несколько сарматских племен, говоривших на различных иранских диалектах, пришли с территорий, лежащих к востоку от Дона, так что во времена Клавдия Птолемея вся Южная Россия называлась Сарматией: Европейская Сарматия к западу от Дона и Азиатская Сарматия к востоку от этой реки 10.

Войны римских императоров Веспасиана, Домициана, Траяна и Марка Аврелия, приведшие в конечном счете к захвату Дакии и включению ее в состав Римской империи, были в первую очередь акциями против сарматов и готов. Еще задолго до этого, в 65—64 гг. до н. э., Помпей сражался против аланов на территории Закавказья, куда он отправился в надежде окончательно разгромить Митридата Эвпатора; по сообщению Иосифа Флавия, аланы пытались проникнуть в Закавказье в 35 г. до н. э. По-видимому, аланы заняли ведущее положение среди сарматских племен, но II—III вв. н, э. они неоднократно вторгались в Армению и соседние области. Позднейшие события, связанные с передвижениями аланов и готов на территорию Италии и Испании и — вместе с вандалами — в Северную Африку, достаточно хорошо освещены источниками. Меньше сведений дошло до нас о взаимоотношениях сарматов и греческих городов Причерноморья, таких, как Ольвия, Херсонес и городов Боспорского царства. О том, что связи сарматов с этими городами были тесными и имели важное значение для обеих сторон, можно судить по многим данным, в том числе по упоминанию в надписи 208 г. н. э. из Тамани должности «главного переводчика аланов», состоявшего на службе у греков 11. Мы не будем касаться сложных отношений греческих городов-государств Причерноморья с Римом, скифами Крыма, сарматами и готами; отметим лишь, что контакты с жителями греческих колоний открыли важный путь для обмена идеями и товарами и что большое влияние, оказанное иранцами на Европу, шло прежде всего через Южную Россию.

Вооружение сарматов, как можно судить по сообщениям источников, отличалось от скифского. Основную ударную силу скифов составляла легкая кавалерия, прежде всего конные лучники, тогда как сарматские воины носили тяжелые доспехи, и основным их оружием был не лук, а длинный меч. Есть основания полагать, что сарматам мы обязаны изобретением стремени; более ранних свидетельств его существования не обнаружено 12. Сарматские погребения более скромны по сравнению с гигантскими скифскими курганами. Эллинское влияние в сарматской среде ощущалось, вероятно, сильнее, чем у скифов. Примечательной особенностью сарматского общества является применение монограмм или эмблем (более поздние тамги тюрок и монголов). Для периода I—IV вв. н. э. такие значки в большом количестве представлены на самых разнообразных изделиях из серебра, камня и на других предметах 13. Эти монограммы служили, очевидно, в качестве личных (семейных) и племенных (или родовых) символов, как и хорошо известные тюрко-монгольские тамги. Каждый царь или правитель в Южной России имел особую монограмму — то же мы находим и у кушан. Судя по времени применения и территориям, где предметы с такими монограммами обнаружены в наибольшем количестве, можно заключить, что широкое распространение монограмм в Южной России было связано с приходом аланов и родственных им племен и что близкие по этносу народы принесли этот обычай в Афганистан и Индию 14. Сказанное выше не должно быть понято таким образом, что сарматы были первыми, кто ввел применение монограмм,— эта практика известна и для Греции, и для древнего Ближнего Востока.

Большое количество археологических материалов и, напротив, скудость письменных источников по истории сарматов объясняют особый интерес исследователей к сарматскому искусству. Как отмечалось, сарматское искусство отличается от скифского прежде всего применением полихромной росписи. И в этой области сарматы не были пионерами — они лишь возродили стиль и технику искусства, которые никогда не умирали в Восточном Иране и в Средней Азии. Широко распространившийся «звериный стиль» в сарматской среде претерпевает изменения, он все больше насыщается элементами декоративности, условности, тогда как для скифского «звериного стиля» — точнее, для раннего «звериного стиля» — был характерен реализм или даже натурализм изображений 15. В сарматском ювелирном искусстве преобладают не золотые, а серебряные украшения, инкрустированные драгоценными камнями; с техникой изготовления таких предметов сарматы познакомили германцев, а через них и раннесредневековую Западную Европу 16. Связи сарматского искусства I в. до н. э.— I в. н. э. с Китаем, Сибирью и Северо-Западной Индией заслуживают особого рассмотрения, и мы не будем касаться здесь этих проблем.

Уже давно было выдвинуто мнение, согласно которому современные ираноязычные осетины происходят от аланов. Два диалекта, на которых говорят осетины в настоящее время, — иронский и дигорский (в недалеком прошлом существовал и третий диалект), — должны рассматриваться, очевидно, как потомки иранских языков, бытовавших в древности на территории Северного Кавказа. Оседлые народы очень часто называли своих кочевых соседей общим, собирательным именем — сначала это были скифы (саки), затем сармато-аланы, позднее гунны, тюрки и монголы. Древнеосетинский язык можно, очевидно, отождествлять с языком аланов только в том случае, если под последними понимать совокупность этнических групп. Проблема родства аланов с согдийцами и хорезмийцами во многом еще неясна. Спорными остаются, несмотря на большое число исследований, и этимологии названий ирон, дигор, осетин 17.

Иранские племена занимали огромные пространства не только в Южной России и на Северном Кавказе, но и в Сибири, на Алтае, в Восточном и Западном Туркестане. В результате раскопок несколько археологических культур открыто в Минусинской котловине. С. В. Киселев исследовал памятники афанасьевской культуры на Енисее III тысячелетия до н. э., культуру андроновских племен XVI—XII вв. до н. э., карасукский период 1200—700 гг. до н. э. и тагарскую культуру 700—100 гг. до н. э. 18. Для бронзовых и костяных изделий тагарцев характерен в основном «звериный стиль», что позволяет сравнить тагарские древности со скифскими памятниками Южной России. Особенности, отличающие произведения «звериного стиля» Минусинской котловины от южнорусских скифских, могут быть объяснены как чисто локальные; как показывают раскопки курганов, антропологический тип тагарцев (европеоидный с небольшой примесью монголоидных черт) весьма близок к скифскому Южной России 19.

Для изучения истории алтайских племен наибольшее значение имеют, пожалуй, раскопки Пазырыкских курганов (Горно-Алтайская автономная область). Они представляют собой громадные сооружения из камней и бревен, внутри которых все свободное пространство заполнено льдом, а сама могила заморожена. Ковер, обнаруженный в кургане № 5 (этот ковер является древнейшим из известных в настоящее время во всем мире), а также многие другие предметы и произведения искусства свидетельствуют о тесных контактах и торговле с Ираном уже в ахеменидское время 20. Не исключено, что дело не ограничивалось только торговлей и обменом — среди населения Пазырыка могли быть и иранцы. Проблема взаимоотношений степняков с жителями лесной полосы Алтайских гор требует дальнейших исследований; по мнению С. В. Киселева, алтайские племена Южной Сибири перешли к кочевому хозяйству под влиянием саков-массагетов 21. Хотя мы не всегда еще можем точно отграничить раскопанные сарматские памятники от аланских или массагетских, но благодаря самоотверженному труду археологов постепенно заполняются лакуны в наших знаниях о древней истории Средней и Центральной Азии. Огромная область, простирающаяся от Алтая или даже от Китайской стены до Трансильвании и Венгрии, обнаруживает черты определенного единства, причем выясняется, что иранские племена играли на этих территориях очень важную роль — по крайней мере в течение тысячелетия, предшествовавшего гуннскому нашествию первых веков новой эры.

Торговые пути, проходившие через Среднюю Азию в древности, в немалой степени способствовали установлению связей и обмена между Ближним Востоком, Южной Россией и Китаем; в сферу этих контактов вовлекалось и население лесной полосы и степей Сибири. М. И. Ростовцев, изучавший серебряные фалары (бляхи на конской сбруе) этого периода, пришел к выводу о наличии связей Северо-Западной Индии с Южной Россией; письменные источники также свидетельствуют об оживленной торговле между этими странами 22. В погребениях Алтая обнаружены боспорские монеты римского периода 23 Немало споров вызвал вопрос о том, к какому времени следует относить первые контакты Китая с западными странами; некоторые факты указывают на существование весьма ранних связей, однако достоверные сведения о торговле Китая с Ближним Востоком (через Среднюю Азию) появляются лишь во II в. до н. э., в период Греко-Бактрийского царства. Об иранских народах, живших на западных границах Китая, известно из китайских источников, а также из письменных памятников, оставленных саками Восточного Туркестана. Здесь мы сталкиваемся с весьма сложной «тохарской» проблемой — проблемой истории индоевропейских народов Восточного Туркестана.

Я лишен здесь возможности подробно рассмотреть «тохарскую проблему» и показать читателям трясину, в которой оказались многие ее исследователи, пытавшиеся примирить противоречивые данные источников. Прошло уже несколько десятилетий после открытия в оазисах Северного Тарима памятников, составленных на диалектах «тохарского» языка — индоевропейского языка группы centum, но что достоверного знаем мы о народе, который говорил на «тохарском» языке, и о его взаимоотношениях с иранцами Восточного Туркестана? Как бы ни решался вопрос о месте «тохарского» в кругу индоевропейских языков, связан ли он ближайшим образом с кельтской или фракийской языковыми группами, можно, скорее всего, предполагать, что носители «тохарского» языка пришли в Восточный Туркестан очень рано (еще до миграции иранцев первой половины I тысячелетия до н. э.), так что движение «тохаров» отнюдь не было средневековым вторжением на эту территорию — тохары обитали здесь еще до скифо-сакской экспансии. Отождествление «тохаров» с усунями китайских источников и исседонами, упоминаемыми Геродотом, является не более чем гипотезой, основанной лишь на лингвистических реконструкциях (точность которых оспаривается) и умозаключениях, тем не менее это отождествление кажется соблазнительным 24. Нет необходимости искать в I тысячелетии до н. э. на территории Восточного Туркестана иных индоевропейцев, кроме носителей «тохарских» диалектов и саков; согдийские купцы и другие иранцы пришли сюда с запада позднее. Основная трудность, с которой сталкиваются историки Средней и Центральной Азии, заключается в том, что сообщения китайских источников достаточно обстоятельны и ясны, когда они касаются Восточного Туркестана, но скупы и сбивчивы для других территорий, тогда как античные авторы приводят хотя немногочисленные, но заслуживающие доверия сведения о Западном Туркестане, но не о районах к востоку от него. Если бы удалось согласовать сообщения китайских и античных источников и отождествить упоминаемые события, народы и имена, то появилась бы возможность реконструировать значительный этап древней истории Средней и Центральной Азии.

Из китайских хроник мы узнаем, что экспансия «Небесной империи» в правление Старшей династии Хань привела к тому, что народ сюнну (хунны), живший на границах империи, начал оказывать давление на своих западных соседей. В часто цитируемом отрывке из раннего китайского сочинения «Шицзи» (гл. 123) сообщается о том, что сюнну напали на юечжей и убили их царя, после чего юечжи ушли на запад и покорили (племена) сэ. Здесь они столкнулись с усунями, находившимися в вассальной зависимости от сюнну; в завязавшейся борьбе усуни в конечном счете одержали верх и оттеснили юечжей еще далее на запад. Пройдя через Фергану, юечжи завоевали Бактрию 25. Идентификация имен, упоминаемых в этом рассказе, вызывает известные трудности, однако можно полагать, что китайские источники («Шицзи», а также хроники династии Хань) сообщают о событиях, действительно имевших место. Г. Халун вполне обоснованно предложил относить первое передвижение юечжей к периоду 174—160 гг., второе — к 133—129 гг. до н. э. 26. Племена сэ отождествляются с саками; усуни, как было отмечено, могут рассматриваться как носители «тохарских» диалектов, исседоны Геродота. Возможно, что какая-то часть усуней соответствует асианам (asianoi), названным у Помпея Трога среди племен, завоевавших Греко-Бактрийское царство 27. Более поздние формы названий, такие, как tugr, arsin и другие, представленные в уйгурских и согдийских текстах, обстоятельно разъяснены В. Б. Хеннингом 28. Источники не дают возможности определить, на каком языке говорили юечжи; до нас дошли лишь памятники сакских и «тохарских» диалектов Восточного Туркестана и иранского языка коренного населения Бактрии (Тохаристана). Как и в других случаях, на территории областей с оседлым населением из Центральной Азии вместе с основными завоевателями проникли группы, осколки племен или племенных союзов, весьма различные по этносу и языку.

В заключение следует подчеркнуть, что роль иранских народов и влияние их культуры на территориях Центральной Азии и Сибири были весьма значительны. Со времени нашествий гуннов, особенно в III—IV вв. н. э., на передний план выдвигаются алтайские народы, позднее наступает эпоха все усиливающегося тюркского влияния — не только в Восточном и Западном Туркестане, но и на юге России, в Азербайджане и в Малой Азии. Не следует забывать и о дардских или индо-арийских языках, которые могли попасть на территорию Центральной Азии в глубокой древности. Однако в дотюркский период ираноязычные народы составляли основную часть населения Центральной Азии.

Notes:

W. W. Tarn, The Greeks in Bactria and India, Cambridge, 1951, стр. XX.

См.: В. Ф. Гайдукевич, Боспорское царство, М.—Л., 1949, стр. 57.

Существует обширная литература на русском языке о греках Южной России, но исследований на западноевропейских языках очень немного.

С. И. Руденко, Горноалтайские находки и скифы, М.— Л., 1952, стр. 20.

О различных мнениях исследователей по поводу синдов и меотов см. сб. «Вопросы скифо-сарматской археологии», М., 1952, стр. 20, 34.

Е. И. Крупнов, Древняя история Северного Кавказа, М., 1960,, стр. 68.

В. И. Абаев, Осетинский язык и фольклор, I, М.—Л., 1949, стр. 37. Много споров вызвал вопрос о том, связано ли с савроматами и сарматами слово sairima, упоминаемое в Авесте. Для отождествления этих трех названий необходимо признать не только возможность эпентезы г в sairima, но и и в sauromat, что кажется странным. Увлечение этимологическими сопоставлениями при анализе этнонимов легко может привести к неправильным историческим выводам. Ср.: F. А11 h е i m, Geschichte der Hunnen, Bd I, Berlin, 1959, стр. 70.

В. И. Абаев, Осетинский язык и фольклор, стр. 178; L. Z gust а, Die Personennamen griechischer Stadte der nordlichen Schwarzmeerkiiste’ Praha, 1955, стр. 265. Нет оснований соглашаться с Ю. Юнге, который предлагал в качестве исходной форму Roxonaloi (J. J u n g е. Saka-Studien, Leipzig, 1939, стр. 79).

J. Наrmatta, Studies on the history of the Sarmatians, Budapest, 1950, стр. 35.

J. Harmatta, Studies in the language of the Iranian tribes in South Russia,—«Acta Orientalia Academiae scientiarum Hungaricae», t. I, 1951 стр. 261—314.

В. Ф. Гайдукевич, Боспорское царство, стр. 345.

А. Бивар (A. D. Н. Вivаг, The stirrup and its origins,— «Oriental Art», N. S., vol. I, 1955, стр. 3—7) отмечает, что стремя было у авар в V в. н. э., что, вероятно, соответствует истине. Но изобретение стремени относится к более раннему времени, о чем свидетельствует изображение «шпор» на рельефе из второй ступы в Санчи (II в. до н. э.). См.: J. Marshall, A. Foucher, The monuments of Sanchi, Calcutta, 1940, стр. 40b, табл. 82.

В. Ф. Гайдукевич, Боспорское царство, стр. 430. По мнению М. Ростовцева (М. Rostovtzeff, Iranians and Greeks in South Russia, Oxford, 1922, стр. 167), эти значки представляют собой первые попытки создания сарматского письма. Такое предположение маловероятно — тюрки продолжали употреблять тамги и после того, как у них появилась письменность.

См.: Е. И. Соломоник, Сарматские знаки Северного Причерноморья, Киев, 1959, стр. 17. Автор защищает тезис о сарматском происхождении знаков, обнаруженных на территории Южной России, и относит их к периоду после начала н. э. В работе прослежены связи между знаками Южной России, Хорезма и Сибири.

Очерк скифо-сарматского искусства и библиографию см.: Т. Т. Rice, The Scythians, London, 1957; ср. также ряд исследований М. И. Ростовцева.

Ростовцев (Iranians and Greeks, стр. 198 и сл.) считает, что «звериный стиль» зародился в горах Алтая и в результате передвижений скифов проник в Китай (в эпоху Чжоу) и в Южную Россию.

В. И. Абаев, Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. I, М., 1958, стр. 47 (под словом Allon); I. Gershevitch, Word and Spirit in Ossetic,— BSOAS, vol. XVII, 1955, стр. 486; H. W. Bailey, Iranian Arya- and Daha-,— TPS, 1959, стр. 98.

С. В. Киселев, Древняя история Южной Сибири, М., 1951.

Там же, стр. 249—250.

Основная публикация: С. И. Руденко, Культура населения Центрального Алтая в скифское время, М.—Л., 1960; см. также М. Griaznov, L’art ancien de l’Altai, Leningrad, 1958.

С. В. Киселев, Древняя история, стр. 315, 357.

См.: J. Нагmatt , Studies on the history of the Sarmatians, стр. 34 (сводка источников). Хороший обзор материалов, свидетельствующих о связях Сибири с Ближним Востоком, можно найти в статье: М. П. Грязнов, Связи кочевников Южной Сибири со Средней Азией,—сб. «Материалы второго совещания по археологии Средней Азии», М., 1959, стр. 136.

В. Ф. Гайдукевич, Боспорское царство, ртр. 374.,

См.: W. Samolin, Historical ethnography of the Tarim Basin before the Turks,— «Paleologia», t. IV, Osaka, 1955, стр. 39; его же, The archaeology of the Tarim Basin,— CAJ, vol. IV, 1958, стр. 66 (ссылки на источники). Многие исследователи отождествляют усуней с асами (аланами), что порождает новые проблемы, как лингвистические, так и исторические. Среди работ последних лет см.- F. А 11 h е i m, Geschichte der Hunnen, Bd I, стр. 63 (здесь отмечено, что Аммиан Марцеллин отождествлял аланов с массагетами).

См. библиографию и ссылки на источники в ценной работе Q. Н а 1 оun, Zur Oe-tsi Frage,—ZDMG, Bd 91, 1937, стр. 245, прим. 7. Отождествление сюнну с гуннами не может считаться вполне доказанным, но его можно принять в качестве рабочей гипотезы — сходство этнонимов все же весьма значительно. Толкование названия юечжи как *togara «тохар» см. в статье Н. W. В a i 1 е у, Ariaca,— BSOAS, vol. XV, 1953, стр. ‘536.

G. Наlоun, Zur Detsi Frage, стр. 248—249; ср. О. Maenchen- Helfen, The Yiieh-chih Problem Re-examined,— JAOS, vol. 65, 1945 стр. 71—82.

Для этнонима сэ древнекитайское произношение может быть реконструировано как *sak. Отождествление исседонов (вариантная форма — есседоны) с усунями, арси, асианами или с асами-аланами сопряжено со значительными трудностями, хотя в принципе любая из этих идентификаций (или все) возможны. В любом случае, независимо от того, сближать ли реконструированную форму названия юечжей с этнонимом «скиф» (как считал Г. Халун) или — что кажется более вероятным — с термином «тохар» (как предложил В. Б. Хеннинг), уравнение юечжи-«тохары» (и далее кушаны) в настоящее время принято всеми историками. Ср.: Н. W. Bailey, Ariaca

W. В. Henning, Argi and the Tokharians,— BSOAS, vol. IX, 1938! стр. 563.

Греко-бактрийцы


В XIX в., когда язык Авесты нередко определялся как древнебактрийский, делались попытки реконструкции картины жизни древней Бактрии по данным Авесты. Мы не будем повторять эти попытки; отметим лишь, что авестийские тексты могут быть использованы для сопоставления с археологическими материалами и данными других источников. Находки надписей, в которых засвидетельствован, очевидно, язык основного населения Бактрии кушанского периода, открыли новую страницу в изучении истории Восточного Ирана 1, однако для более ранних этапов мы зависим прежде всего от результатов работ археологов.

В ахеменидской державе Бактрия занимала особое положение — из этой области можно было контролировать весь Восточный Иран. Так было и позднее, в период владычества греко-македонцев и после арабского завоевания. Ахемениды, по-видимому, переселяли в Бактрию ионийских греков, но у нас нет свидетельств существования сколько-нибудь значительных греческих поселений в Бактрии до завоеваний Александра; с греческой культурой и, конечно, с греческими монетами бактрийцы познакомились еще при Ахеменидах, так что греко-македонские солдаты Александра не должны были казаться им пришельцами с другой планеты 2. Александр, натолкнувшийся на ожесточенное сопротивление в Согде, придавал особое значение Бактрии как важнейшему стратегическому и военному центру восточных областей его державы. Греко-македонские гарнизоны, размещенные на территории Бактрии, были, по-видимому, более многочисленными, чем где-либо в Восточном Иране. Для периода Селевкидов источники ни разу не упоминают о сатрапах или стратегах в Среднеазиатском Междуречье (Трапсоксиана), а потому можно полагать, что наместник Бактрии был главным должностным лицом селевкидской администрации в этих районах и представлял державу в сношениях с местными князьками. Точные границы селевкидских владений в Средней Азии неизвестны; Плиний (VI, 49) сообщает, что селевкидский полководец Демодам во время одного из походов переправился через Сырдарью, из чего можно заключить, что Согдиана подчинялась Селевку I и его сыну Антиоху 3. Известное посольство Мегасфена в Индию, путешествие Патрокла, предпринятое для обследования Каспийского моря, а также другие факты указывают на то, что Селевк и Антиох приложили немало сил для укрепления своих позиций в Восточном Иране, так что в состав их владений вошло большинство областей, завоеванных Александром. При Селевкидах Бактрия, очевидно, получила новые эллинские гарнизоны; большое число греков, главным образом ионян, прибыло в Бактрию в качестве военных колонистов и членов их семей.

История образования Греко-Бактрийского царства привлекала внимание многих исследователей, особенно в последние годы 4, хотя круг источников остается почти неизменным: краткие сообщения Помпея Трога (в передаче Юстина), Полибия, Страбона и Плиния (все гораздо более поздние, чем описываемые события) и монеты. В настоящее время известны монетные серии, принадлежащие почти сорока греческим правителям Бактрии и Северо-Западной Индии; наиболее ранние из этих монет по праву считаются лучшими образцами греческого медальерного искусства. Монеты позволяют восстановить политическую историю Греко-Бактрии, прежде всего последовательность династий и правлений. К сожалению, нумизматы иногда склонны делать слишком рискованные выводы и заключения, пытаясь реконструировать по данным монет картину династических браков и политических интриг при дворах греко-бактрийских правителей. Скудость письменных источников по истории Греко-Бактрийского царства не позволяет уточнить и дополнить выводы, которые делаются на основе анализа монет — ценных свидетельств, современных событиям, но все же ограниченных по характеру информации. Поэтому реконструкции, предлагаемые нумизматами, не выходят за рамки гипотез. Так, например, некоторые склонны считать, что обилие монетных серий и имен, засвидетельствованных на монетах, указывает на существование в Греко-Бактрии института соправителей («вице-королей»), имевших собственные дворы. Такое предположение кажется более чем сомнительным, поскольку нет оснований считать, что греко-бактрийские цари отказались от обычного для других диадохов деления державы на сатрапии или наместничества. В эллинистических монархиях мы нередко встречаемся с практикой назначения наместников, имеются монеты, на которых представлены имена соправителей, однако о «вице-королях» ничего не известно. Не следует также полагать, что греки в Бактрии были менее воинственными, чем в других эллинистических монархиях, и что их держава не знала междоусобиц и ожесточенной борьбы за власть 5. Напротив, в Бактрии такая борьба приняла весьма острый характер, что отразилось прежде всего в монетных сериях, выпускавшихся соперничавшими правителями. Подтверждение этому мы находим у Юстина (XLI, б, 3), сообщающего, что бактрийцы ослабли в результате многих войн, которые им пришлось вести,— речь идет, несомненно, не только о борьбе с соседними народами, но и о междоусобицах, раздиравших Греко-Бактрийское царство. В то же время нельзя не согласиться с нумизматами, отмечающими любопытную особенность, которая отличает греческих правителей Бактрии от других эллинистических монархов: количество и разнообразие имен правителей. Мы почти не находим здесь традиционно повторяющихся имен, подобных Селевку, Антиоху и Птолемею в других царствах. Установление абсолютной и относительной хронологии правлений греко-бактрийцев потребовало от историков и нумизматов огромного труда и изобретательности; предлагавшиеся пути решения этих проблем и выводы, к которым пришли исследователи, весьма различны — картина, напоминающая результаты толкований некоторых текстов Авесты. В. Тарн в своей классификации греко-бактрийских монет учитывает несколько типологических признаков, придавая особое значение чертам портретного сходства в изображениях правителей на аверсах. А. Нарайн исходит прежде всего из типов монетных реверсов: если, к примеру, на реверсах имеется изображение Афины Паллады, то все правители, выпускавшие такие монеты, находились в родстве между собой. А. Симонетта считает главным тип монограммы и строит классификацию прежде всего на основе этого признака. Результаты оказываются неодинаковыми, но можно заметить, что Нарайн и Симонетта в своих выводах ближе друг к другу, чем к Тарну, и что их исследования во многом продвинули решение проблемы. Определение дат правления некоторых царей и границ их владений все еще вызывает споры; в некоторых случаях мы не знаем, имеем ли мы дело с одним правителем или с двумя, носившими одинаковые имена (так, например, продолжается дискуссия по поводу того, был ли один Аполлодот или два,— последнее кажется более вероятным), но мы не будем касаться частных вопросов такого рода 6. Две основные проблемы истории Греко-Бактрии остаются актуальными и в наши дни. Первая — это хронология правлений и состав владений отдельных правителей предмет исследований нумизматов. Вторая — искусство и культура — область интересов археологов и искусствоведов.

Принято считать, что отпадение от Селевкидов областей, лежащих к северу от Гиндукуша, и провозглашение независимого Греко-Бактрийского царства при Диодоте I произошло одновременно с отложением Парфии — по-видимому, около 246 г. до н. э. Можно предположить, что Диодот был фактически независимым уже задолго до этих событий, но прямых свидетельств у нас нет. Сообщения античных источников позволяют заключить, что два новых государства — Греко-Бактрия и Парфия — возникли примерно в одно и то же время, однако остается неясным, произошло ли отпадение парфян до восстания в Бактрии, или же первыми отложились греко-бактрийцами. В любом случае ясно, что провозглашение независимости Парфии и Греко-Бактрии, означавшее выход из-под контроля Селевкидов большинства провинций Восточного Ирана, произошло в начале правления Селевка II — и не случайно: в это время селевкидская держава испытывала трудности на западе в результате ухудшения отношений с Птолемеями. Отпадение Парфии, видимо, началось при сатрапе Андрагоре, который чеканил собственную монету и тем самым открыто заявил о независимости от Селевкидов 7. Правление Андрагора в Парфии продолжалось недолго — он потерпел поражение от Аршака и погиб (эти события будут подробно рассмотрены в следующей главе).

Подлинным основателем могущества Греко-Бактрийского царства был Эвтидем. Он пришел к власти между 235 и 230 гг. до н. э., свергнув наследника Диодота I и истребив всю его родню. В 208 г. Эвтидему пришлось столкнуться с Антиохом III, перешедшим в наступление против Греко-Бактрии. В битве на р. Герируд (Теджен) конница Эвтидема была разбита, а сам он с остатками армии укрылся в Бактрах, своей столице. Последующая длительная осада Бактр не принесла успеха Антиоху (Полибий, X, 49; XXIX, 12, 8). В 206 г. до н. э. был заключен мирный договор, и Антиох, перейдя через Гиндукуш, отправился на юг. В долине Кабула Антиох встретился с «царем индийцев» Софагасеном, заключил с ним дружественный союз, после чего вышел к побережью Персидского залива и возвратился в Сирию.

В государство Эвтидема помимо Бактрии входили некоторые оседлые области Средней Азии, прежде всего оазисы Согдианы, но точных данных о северных границах Греко-Бактрийского царства у нас нет. Эвтидем, по-видимому, предпринимал походы на север и северо-восток, вплоть до Кашгара в Восточном Туркестане, однако его власть вряд ли распространялась дальше Ферганской долины; впрочем, недоказанным остается и вхождение Ферганы в сферу влияния Греко-Бактрии 8. Не исключено, что в состав владений Эвтидема входили Герат и некоторые другие оазисы Восточного Ирана, но и для этих районов прямых свидетельств нет.

Политическая история Греко-Бактрийского царства после Эвтидема (он умер около 200 г. до н. э.) полна неясностей. На монетах этого периода представлено очень много имен правителей; установление их родословных и последовательности правлений — задача поистине головоломная, требующая огромной изобретательности. Мы сталкиваемся, несомненно, с несколькими правящими династиями. Монеты свидетельствуют также о территориальном росте Греко-Бактрии — включении в ее состав областей к югу от Гиндукуша. Завоевание Индии началось при Деметрии I и Антимахе I, преемниках Эвтидема. Около 171 г. до н. э. некий Эвкратид, начальник греческого гарнизона, восстает против Деметрия II и провозглашает себя и свой род владетелями Бактрии 9. К югу от Гиндукуша, в Гандхаре, к власти приходят другие греческие правители, принадлежащие, очевидно, к роду Эвтидема. Антимах I был первым царем, выпускавшим монеты квадратной формы — подражание местным индийским чеканам. На монетах Деметрия II впервые появляются, наряду с греческими, легенды письмом кхароштхи, что также указывает на связи с Индией 10.

Однако настоящим завоевателем Индии был Менандр, о котором сохранилось, пожалуй, больше сведений, чем о любом другом греко-бактрийском царе. Его монеты наиболее многочисленны, а ареал их распространения очень широк. Страбон (XI, 516) говорит, что «греки Бактрии, в особенности Менандр, подчинили себе больше племен, чем Александр». Много внимания уделяет Менандру и буддийская историческая традиция. «Милиндапаньха», один из классических памятников буддийской литературы, содержит запись его беседы с мудрецом Нагасеной. Менандр завоевал Гандхару, включая Таксилу, после чего распространил свою власть и на другие территории, вплоть до Свата (где обнаружена связанная с Менандром надпись) и далее на юг, до ‘Пенджаба,—- около 130 г. до н. э. он предпринял даже рейд на Паталипутру 11. Границы греческих владений в Индии никогда не проходили восточнее реки Рави; в Северо-Западной Индии и особенно в областях Гиндукуша династии мелких индо-греческих правителей сохранялись довольно долго.

Я отмечал уже, что остается недоказанным существование у греков Бактрии института «вице-королей»; зато имеются сведения о сатрапах или стратегах, управлявших сатрапиями, и более мелких административных округах, подчинявшихся меридархам 12. Как и в государстве Селевкидов, стратеги, очевидно, использовали любое проявление слабости царской власти для того, чтобы поднять мятеж и добиться независимости. Процесс дробления Бактрийского государства начался по крайней мере уже вскоре после смерти Эвкратида (если не раньше) и привел к образованию нескольких «греко-бактрийских» царств на территории Афганистана и Северо-Западной Индии. Менандра, принявшего, очевидно, буддизм, а также многих других греческих правителей следует, скорее, именовать индо-греками, а не греко-бактрийцами 13.

Распад державы после Менандра делает невозможным сколько-нибудь надежную реконструкцию политической истории рассматриваемых областей. Еще много раньше, около 160 г. до н. э., Эвкратид вынужден был уступить Митридату I, могущественному правителю Парфии, две западные области — Тапурию и Траксиану 14. Но сокрушительный удар грекам Бактрии нанесли кочевники, пришедшие из Центральной Азии,— юечжи китайских источников. Широкое движение кочевых племен, последовавшее за столкновением гуннов и юечжей в Восточном Туркестане, захватило и саков. Во II—I вв. до н. э. сакские племена проникли на территорию Дрангианы, Арахосии, Бактрии и Гандхары. Этот смутный период отмечен усилением политической раздробленности, границы владений часто меняются, так что только нумизматический материал служит ориентиром для историка.

Как известно, при больших передвижениях кочевников в миграции вовлекаются соседние племенные союзы или даже целые народы, однако в настоящее время считается общепризнанным, что юечжи не тождественны сакам. Попытки согласовать данные китайских источников о передвижениях саков с очень краткими сообщениями античных авторов о завоевании Бактрии, а также с нумизматическими материалами наталкиваются на значительные трудности. Современное состояние разработки этих проблем хорошо охарактеризовано А. Нарайном; его подход к данным источников позволяет, как мне кажется, разрешить многие противоречия и избежать некоторых ошибок, свойственных прежним исследованиям. Основные выводы Нарайна сводятся к следующему 15.

Согласно китайским источникам, первое передвижение юечжей произошло около 160 г. до н. э., когда они достигли области бассейна р. Или и оз. Иссык-куль и вытеснили отсюда саков. Часть сакских племен двинулась на юг и дошла до Кашгара, Гильгита, а затем и до Свата и Северо-Западной Индии. Мнение о том, что этот путь в силу своих природных условий непроходим для больших масс кочевников, в настоящее время отвергнуто. Саки, появившиеся на территории Северо-Западной Индии и раздробившие греческие царства, пришли, скорее всего, этим путем, а не более длинным путем, ведущим с запада 16. Китайские хроники указывают, что царь сэ, то есть вождь сакского племенного союза, ушел за «Висячий переход»; следовательно, путь саков на юг шел через Сарыкол и далее через Южное Припамирье, хотя точная трасса их движения остается неизвестной 17. Со времени начала миграции и до основания сакского царства в Удьяне (Сват) прошло почти целое столетие — первым сакским царем в Северо-Западной Индии, о котором нам известно по монетам, был Мауэс, правивший, по всей вероятности, в первой половине I в. до н. э. Другие сакские племена перемещались на запад, заняв в конце концов области Герата и Сеистана. Отныне саки (мы пользуемся этим общим названием кочевников; античные авторы говорят о скифах) становятся серьезной угрозой для Парфянской державы, и два аршакидских царя — Фраат II и Артабан II (около 138—123 гг. до н. э.) — гибнут в сражениях с кочевниками. Но вернемся к юечжам и к судьбам Греко-Бактрии.

Согласно китайским источникам, юечжи, занявшие долину реки Или, вновь подверглись нападению — на этот раз со стороны усуней, после чего они двинулись на юг и покорили страну Дахя. Именно в этой стране их застал китайский посол Чжан Цянь; он пытался заручиться поддержкой юечжей в борьбе Китая против гуннов, но потерпел неудачу. Донесение Чжан Цяня, относящееся примерно к 129 г. до н. э., в течение долгого времени служило для китайских хронистов основным источником сведений о западных странах.

Саки, как мы видели, разделились на две группы, одна из которых ушла на юг (и восток), а другая — на запад. Часть сакских племен проникла на территорию Северо-Западной Индии, тогда как основная масса осталась в Припамирье, Кашгаре и в Хотане. Тексты на хотано-сакском языке и на сакском диалекте Тумшука и Муртука являются памятниками правящей верхушки саков, живших в Восточном Туркестане; современные памирские языки — йидга, мунджанский, шугнанский, рушанский и особенно ваханский — обнаруживают некоторые черты, роднящие их с сакскими диалектами 18. Весьма вероятно, что иранский язык древней Бактрии был родствен сакскому или по меньшей мере испытал сильное влияние сакских диалектов в период, когда их носители вторглись в Индию одновременно с севера и с запада. Можно полагать, что сакские диалекты занимали господствующее положение на всей территории «Внешнего Ирана» и что отношения юечжей и саков были до некоторой степени похожи на отношения монголов и тюрков в Золотой Орде.

Страна Дахя китайских источников обычно отождествляется с Бактрией, хотя предложенные реконструкции древнекитайского звучания этого названия и значения иероглифов до сих пор вызывают споры 19. Из этого отождествления следует, что юечжи заняли Бактрию, сначала северную ее часть, а затем иобласти, лежащие к югу от Окса; эти события можно датировать приблизительно периодом 120—100 гг. до н. э. До юечжей здесь проходили сакские племена, часть которых заняла район Герата, Сеистан, Арахосию и Северную Индию; их история связана с Парфией. Юечжи, осевшие на территории Бактрии, делились на пять основных племен. Одно из них — кушаны — сумело подчинить остальные племена и выдвинуло из своей среды правящую династию 20. Сведения об этом мы находим также только в китайских хрониках — юечжи, жившие прежде в Ганьсу, и после переселения к границам Бактрии продолжали интересовать китайцев, а потому не удивительно, что китайские источники сообщают о юечжах больше подробностей, чем о других народах западных стран.

Идентификация географических и этнических названий, приводимых в китайской передаче, сопряжена нередко с большими трудностями, так как одни и те же наименования могут с течением времени прилагаться к разным местностям или народам, либо несколько названий обозначают одно и то же. Однако сообщения китайских хроник о судьбе юечжей можно считать достаточно надежными. В «Хоу-Хань-шу», официальной «Истории Младшей династии Хань», рассказывается, что юечжи или гуй-шуан (кушаны), как называют их теперь другие народы, вторглись в Аньси, то есть в Парфию (*an-siak = arsak), и покорили Гаофу — область, которую отождествляют с долиной Кабула; последнее отождествление основывается не столько на историко-фонетической реконструкции, сколько на данных позднейших источников 21. Далее, в «Хоу-Хань-шу» указывается, что Гаофу ранее, до описываемых событий, не принадлежала кушанам, так что составитель «Истории Старшей династии Хань» («Цянь-Хань-шу») ошибся, назвав Гаофу среди пяти юечжийских племен. Область Гаофу, согласно «Хоу-Хань-шу», находилась под властью Аньси, и только позднее, когда юечжи нанесли поражение Аньси, эта область впервые была завоевана ими. Приведенные сообщения, как справедливо отметил А. Нарайн, показывают, что Греко-Бактрийское царство фактически перестало существовать: территории, лежащие к северу от Гиндукуша, перешли под власть кушан, парфяне захватили области, прилегающие к Гиндукушу с юга, а прежними индийскими владениями распоряжались саки. Крушение Греко-Бактрии обозначилось, конечно, не сразу. Греческие правители областей к северу от Гиндукуша сначала находились, очевидно, на положении данников или вассалов юечжей — так было в период, когда юечжи заняли правобережную Бактрию, но еще не переправились через Амударью. В Индии, как об этом свидетельствуют монеты, ситуация была особенно сложной, поскольку наряду с саками продолжали существовать и династии греческих владетелей. Последовательность правлений в Северо-Западной Индии для этого периода устанавливается прежде всего благодаря находкам монет в Таксиле. Хронологическая шкала, разработанная в результате многолетних раскопок в Таксиле, позволяет довольно точно датировать монеты, обнаруженные в различных слоях 22.

Первым сакским правителем Таксилы был Мауэс, пришедший сюда, очевидно, из Удьяны. Ему наследовали два греко-индийских правителя — Аполлодот и Гиппострат, после которых мы снова видим сака — Аза 23. Даты правлений определяются лишь предположительно. Мауэс завоевал Таксилу, по всей вероятности около 80 г. до н. э., а через несколько десятилетий власть греков в Северной Индии окончательно рухнула. Вряд ли можно предполагать, что индо-греческим правителям удавалось и позднее удерживать в своих руках разрозненные владения к востоку от реки Джелам — на эти территории уже давно посягали западные саки и парфяне — пахлавы индийской традиции. Последовательность правлений и границы владений последних греческих правителей в областях Гиндукуша (Паро- памисады античных авторов) также не вполне ясны. Принято считать, что около 100 г. до н. э. здесь правил Гермей 24, которому в известной мере удалось — в последний раз — восстановить былое могущество греко-бактрийских царей. Заслуживает внимания широкий ареал распространения и многообразие типов монет Гермея; по мнению Дж. Маршалла, разделяемому и другими исследователями, многие из монет являются позднейшими подражаниями чекану Гермея 25. По этим же причинам имя Гермея мы встречаем и на монетах, выпускавшихся кушанским правителем Кудзулой Кадфизом: на аверсе упомянут «царь Гермей», на реверсе — «ябгу кушан Кудзула Кадфиз».

Эти лица, вопреки распространенному мнению, не были современниками,— их разделяет значительный промежуток времени. Следует пересмотреть и некоторые представления о чеканах сако-парфянских правителей.

Среди монет владетелей, сменивших греков в областях к югу от Гиндукуша, мы находим чеканы, на которых представлено два имени, например Вонон и Спалахор; Вонон и Спалагадам; Спалирис и Спалагадам, сын Спалахора; Спалирис и Аз; Аз и Азилис; Азилис и Аз 26. Во всех таких случаях первое имя, обозначенное на аверсе, написано по-гречески; второе, на реверсе, имеет северо-западную пракритскую форму и начертано письмом кхароштхи, подобно монетам, на которых Гермей выступает рядом с Кудзулой Кадфизом. Принято считать, что имена на аверсе и реверсе отражают последовательность правлений (на реверсе — имя преемника), однако такое заключение не кажется достаточно обоснованным. Эти монеты требуют дальнейшего изучения; нуждаются в пересмотре и представления о генеалогиях и порядке правлений. Недостаточно исследованы также многочисленные монеты греко-бактрийского царя Гелиокла и, особенно, подражания чеканам Гелиокла, выпускавшиеся негреческими правителями на территориях к северу от Окса 27; многое предстоит сделать и для классификации монетных эмиссий пахлава-сакских правителей, владения которых лежали к югу от Гиндукуша 28. Нумизматические материалы свидетельствуют о стойкости традиций греческих чеканов на востоке, а также о длительном влиянии греческого искусства и культуры в Северо-Западной Индии, Афганистане и Средней Азии.

Сакские цари Северо-Западной Индии разделили, по всей вероятности, судьбу греков — на смену Мауэсу, Азу и Азилису пришли новые правители. Наиболее знаменитым из них был Гондофар — основатель индо-парфянской (пахлава) династии.

Гондофар хорошо известен христианской традиции, что нашло отражение, в частности, в апокрифе «Деяния святого Фомы». Имя Гондофара, выступающее в источниках в нескольких вариантах, засвидетельствовано и в другом памятнике раннехристианской литературы и было отождествлено с Каспаром, одним из трех библейских царей 29. Эти данные позволяют относить основание индо-парфянской династии к началу нашей эры, а правление Гондофара примерно к середине I в. н. э. Хронология индо-парфян связана с широким кругом сложных проблем истории Индии, а также с различными системами летосчисления — эрами, отраженными в надписях. Подробное рассмотрение этих проблем не входит в нашу задачу. Отметим лишь, что иранское влияние в областях Северо-Западной Индии было весьма ощутимым и что любое вторжение или переселение племен из Центральной и Средней Азии приводило к оседанию новых групп иранцев на равнинах Индийского субконтинента.

На территории Северо-Западной Индии в этот «позднеэллинистический» период встретились три этноса, три культурные традиции — греческая, индийская и иранская. Процесс взаимодействия трех мощных культур осложнялся различиями в религиозных верованиях. Наиболее отчетливо этот процесс можно проследить в искусстве Северо-Западной Индии, прежде всего в так называемом гандхарском искусстве, его раннем и позднем стилях.

Notes:

А. Магiсq, La grande inscription de Kaniska et l’Etheo-tokharien, l’ancienne langue de la Bactriane,— JA, t. CCXLVI, 1958, стр. 345—446; W. B. Henning, The Bactrian Inscription,— BSOAS, vol. XXIII, 1960, стр. 47—55. Неубедительна попытка истолкования большой надписи из Сурх Котала как гимна богу Митре, близкого по языку к Авесте, в кн.; Н. Humbасh, Die Kaniska-Inschrift von Surkh-Kotal: ein Zeugnis des jflngeren Mithraismus aus Iran, Wiesbaden, 1960.

R. Curie 1, D. Schlumberger, Tresors monetaires de l’Afghanistan,— MDAFA, t. XIV, Paris, 1953, стр. 1—6.

Плиний (VI, 49) говорит, что скифы именуют Яксарт «рекой Silis*. Это название недавно было предложено толковать как сходное по значению с новоперс. ser-ab «обильная водой», см.: S. G. Kljashtornij, Yaxartes — Sir-Darya,— CAJ, vol. VI, 1961, стр. 24. С. Г. Кляшторный сопоставляет Silis с новоперс. ser «сытый, полный» и согдийск. Syr, не обращая внимания на то, что согдийское слово имеет значения «хороший; очень» и что новоперс. ser происходит из *sagr- (среднеперсидская форма sgry).

Основные работы: W. W. Tarn, The Greeks in Bactria and India, Cambridge, 1938 (2 ed.— 1951); F. Altheim. Weltgeschichte Asiens im griechi- schen Zeitalter, Bd I—II, Halle, 1947—1948; A. K. Narain, The Indo-Greeks, Oxford, 1957; A. M. Simonetta, A new essay on the Indo-Greeks, the Sakas, and Pahlavas,—«East and West», vol. IX, 1958, стр. 154—173.

Когда автор «Перипла Эритрейского моря» говорит о бактрийцах как об очень воинственном народе, он имеет в виду греков Бактрии (§ 47, см. издание: С. Мй11ег, Geographi Graeci Minores, 1, Paris, 1855, стр. 293). Отсутствие каких-либо свидетельств о системе «вице-королей» или о политической теории, предполагающей существование такой системы, не означает, конечно, что в Греко-Бактрии не было вассальных правителей, которые имели право выпускать собственную монету. Напротив, некоторые нумизматические материалы указывают на вассальные или союзнические отношения между правителями. Следует отметить, что греческое соответствие для титула «царь царей» не встречается на монетах Греко-Бактрии (этот титул неизвестен и для Селевкидов). Большое число различных монетных чеканов может объясняться как длительностью правления греков в Бактрии, так и наличием нескольких династий.

Географическое распределение находок греко-бактрийских монет может привести в некоторых случаях к неверным выводам. Так, эти монеты найдены в районах Ардебиля и Керманщаха, что объясняется торговыми связями, но отнюдь не распространением власти греко-бактрийцев на Западный Иран. В целом проблема классификации чеканов греческих правителей Бактрии остается нерешенной. Некоторые исследователи делят чеканы на греко-бактрийские (монеты аттического весового стандарта) и индо-бактрийские (индийский, более легкий стандарт). Другие классификации исходят из типов монетных легенд (в том числе из алфавитов, которыми они выполнены,—только греческие надписи, или греческие в сочетании с кхароштхи), из стилистических признаков, из изображений божеств на реверсах или, наконец, из типов монограмм.

См.: J. W о I s k i, L’effondrement de la domination des Seleucides en Iran au Hie siecle av. J. C.— «Bulletin international de l’Academie Polonaise des sciences et des lettres», Classe de philologie, d’histoire et de philosophie, Suppl. 5, Cracovie, 1947 (особенно стр. 15—17). И. Вольский (стр. 40) приходит к выводу, что Диодот провозгласил себя независимым в 239 г. до и. э., тогда как А. Нарайн (The Indo-Greeks, стр. 14) относит восстание Диодота к 256 г. до н. э.

А. К. N а г a i п, The Indo-Greeks, стр. 25, 170 (ссылка на Страбона, XI, 516).

Там же, стр. 53 (изложение сообщений Юстина и Страбона).

Там же, стр. 48.

Там же, стр. 80—86.

W. W. Tarn, The Greeks in Bactria and India, Cambridge, 1951, стр. 242.

A. К. Narain, The Indo-Greeks, стр. 98.

О локализации этих двух небольших сатрапий см.: W. W. Тагn, Seleucid-Parthian studies,— «Proceedings of the British Academy», 1930, vol. XVI, стр. 20—24. Форма Tapuria является исправлением Turiva, фигурирующей в тексте Страбона (XI, 517), эта конъектура кажется дос