Дикие сердцем (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Виктория Клейтон Дикие сердцем

Посвящается моей дочери Касси

Солнце еще не взошло,
а над лугом, в воздухе,
пахнущем свежей травой,
пение черных дроздов разносилось,
летнего утра тревожа покой.
В гавани тихой в тени укрылись
пастух и служанка, от солнца устав,
хлебные крошки бросают лениво
рыбам в холодную воду с моста.
Вслушайся в звонкую песню —
счастливые звуки,
ликует природа, радуйся с ней.
Что еще в мире может сравниться
С девичьим смехом в солнечный день?

Джон Клер[1]. Сенокос

Глава 1

Дорогая Фредди! (Написано в записке.) Что случилось????? (Подчеркнуто дважды).

Фэй вчера звонила моей тете и сказала, что все кончено. Я не могу в это поверить! Что ты, должно быть, чувствовала, бедняжка! Ты же была так уверена в нем! Это ведь не шутка, не правда ли? У меня было такое чувство, словно небо упало на землю. На тебя это так не похоже, ведь ты такая осмотрительная! Мы всегда считали тебя воплощением здравого смысла. Только не подумай, что мы усомнились в тебе сейчас! Просто Фэй визжала от возмущения и повторяла: «Это неблагодарность. Это непростительно!» Тетя не выдержала и спросила: «Что именно ты сделала для Фредди? За что она должна быть тебе благодарна?» Ты же знаешь, как тетя бывает язвительна. Это заткнуло Фэй на минуту, зато потом она запричитала, жалуясь на ужасные расходы и позор, который предстоит пережить, объясняясь с людьми.

Так или иначе, я набирала твой номер каждый час. В промежутках, отвечая на телефонные звонки, я дрожала от страха, боясь, что позвонит Алекс и спросит, где ты. Слава Богу, обошлось. Смесь гнева — все эти люди жаждали скандала, надежды — некоторые искренне любили каждого из вас, обиды на тех любопытных, кто хотел первым узнать обо всем, переполняла меня в эти минуты. Только потом я поняла, что ты просто спустилась на землю и тебя нельзя винить. Я готова сделать все что угодно (подчеркнуто пять раз), чтобы помочь (капля чего-то красного, похожего на вино, скрыла часть фразы)… и тут до меня дошло! Наверное, это была минута вдохновения. Моя крестная умерла несколько месяцев назад и оставила 300 фунтов и коттедж в деревне. Я потратила деньги — естественно! — но ты можешь воспользоваться коттеджем. Старушка ухаживала за домиком, правда, я не думаю, что он в идеальном состоянии, но все-таки это крыша над головой, и никто не будет знать, где ты. Ты сможешь залечь на дно и расслабиться — на время. Черкни мне открытку — только два слова: согласна ты или нет. Я на самом деле очень волнуюсь за тебя. Адрес коттеджа — 9, Плаши Лэйн, Падвелл, возле Торчестера, Дорсет. Я буду звонить тебе домой до тех пор, пока ты мне не ответишь. На всякий случай вот ключ.

С любовью, Виола.


Я поставила чемоданы на платформу в Парсли Хилл — ближайшей к Падвеллу станции. Никто, кроме меня, не сошел с поезда в этом Богом забытом месте. Из кармана я вытащила ключ и стала вертеть в руках, словно амулет, который добавит смелости. Всю дорогу, глядя в окно на пробегающие мимо пейзажи, я чувствовала себя настолько уставшей и несчастной, что не могла сфокусировать внимание ни на чем. Я ощущала только боль в груди и щемящее чувство, будто мир вышел из-под контроля.

Порыв холодного мартовского ветра рванул шарф, раздул полы расстегнутого плаща, и я вдруг подумала: «Какого черта! Что я здесь делаю? Что я делаю здесь — так далеко от дома, в месте, где я не знаю ни души?»

— Добрый день, мисс! — прокричал носильщик прямо в ухо. Поезд, громыхая, промчался мимо станции. В нем, должно быть, находятся разумные люди, которые, в отличие от меня, знают, зачем и куда едут. — Автобус? Должен быть через час… Хотя сомневаюсь… Сегодня ведь рыночный день. Клайм в такой день любит пропустить рюмку-другую перед дорогой… Такси? Дэйви, скорее всего, тоже на рынке. Я почти уверен, что он сидит вместе с Клаймом в пабе «Роза и шип», — пробормотал он. — Падвелл? Вы же можете легко дойти туда пешком, а заодно сэкономите деньги.

Только себя и никого больше могла я винить за то, что очутилась в этой ситуации. Я застегнула пальто, натянула перчатки, взяла чемоданы и поплелась за носильщиком к выходу со станции.

— Идите прямо, мисс… Никуда не сворачивайте… Через рощу. Пройдете по мосту, через брод глубоко… Какие жуткие дожди шли все это время!.. Через луг и дальше. Подниметесь на холм и спуститесь вниз… Вы… Вы… не промахнетесь…

— Может быть, стоит подождать автобус? — спросила я.

Местность казалась дикой, даже пугающей, особенно для того, кто привык к ухоженной растительности в Белгравии.

— Нет, не стоит. Если Клайм решил пропустить рюмку-другую, то ни за что не приедет вовремя. В прошлый рыночный день он заснул на обочине. Бедняга был настолько пьян, что не мог понять, куда ехать.

Я неохотно повернулась и посмотрела в ту сторону, куда указывал палец носильщика.

— Не пугайтесь, если увидите в поле быка! — крикнул носильщик вслед. — Он безобидный, как ягненок. Просто возьмите палку и прогоните его прочь!

Если бы я не знала о разъяренной толпе родственников и друзей, которые собрались возле моего дома, то немедленно развернулась бы и поехала обратно в Лондон. Встреча с добродушным быком пугала меня меньше, чем вероятность ощутить на себе человеческую ярость. Я пожала плечами и медленно побрела в направлении, которое указал мне случайный гид.

Поначалу все шло достаточно хорошо. Роща была живописной, толстые стволы укрывали меня от ветра. Я восхищалась благородными силуэтами деревьев на фоне краснеющего неба, вдыхала ароматы цветущих кустарников, останавливалась послушать, как хлопают крыльями фазаны, которые искали подходящую ветку для сна, и делала вид, что все это мне ужасно нравится. Ребенком я обожала деревню, и хотя не бывала на деревенских просторах более пятнадцати лет, всегда лелеяла надежду побывать здесь вновь. Окружающие меня пейзажи, казалось, сошли со страниц книг Томаса Гарди, чьи романы нравились мне когда-то. Возможно, именно в этой роще ветреный Фитцперс соблазнял мягкосердечную Грэйс, а волшебная Юстазия Вай очаровала Вилдева[2].

Ничего, кроме стоящих в линию телеграфных столбов и разбросанных оберток от жевательной резинки, не говорило о том, что это была весна 1977 года, а не прошлое столетие.

Стоило мне выйти из леса, как серое небо разверзлось над головой. За считанные секунды ливень превратил землю в скользкий грязевой каток. Кончики моих пальцев онемели от холода, волосы выбились из-под обруча и падали на глаза. Река превратилась в бурлящее грязное месиво, которое покрывало мост на несколько дюймов. Я оглянулась: «Может быть, лучше вернуться и подождать автобус?» Но станции уже не было видно за стеной деревьев. Более разумным казалось идти вперед. Ледяная вода хлюпала в туфлях из крокодиловой кожи. Я держала чемоданы высоко и изо всех сил старалась не потерять обувь в холодном потоке.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Я, задыхаясь, стала взбираться на холм, сожалея о своих окончательно загубленных дорогих туфлях. Вдруг из-за кустов абсолютно неожиданно появился бык. Мне с трудом удалось подавить крик ужаса — огромный бык выглядел устрашающе. Он, уставившись на меня круглыми глазами, хлопал длинным хвостом по заляпанным грязью бокам. Особенно напугало меня то, что он фыркал и злобно мотал головой. Посмотрев вокруг, я не увидела никакой подходящей палки, ничего, кроме небольшого прутика. Я перешла на ускоренный шаг, а затем побежала, слыша за спиной размеренный топот копыт. На вершине холма я увидела ворота, а за ними человека на лошади. Он не спешил прийти мне на помощь. Подождав, пока я добегу до изгороди, он открыл ворота.

— Не бойтесь! Никто вас не тронет! — произнес незнакомец снисходительно. — Коровы удивительно любопытные создания. Эта просто хотела узнать, что вы делаете. Если б вы прикрикнули на нее, она бы ушла.

— Я подумала, что это бык, — пояснила я и поставила чемоданы на землю.

Я никак не могла отдышаться. Мои руки и шея нестерпимо болели.

Мужчина расхохотался и заметил:

— Вам необходимо взять несколько уроков анатомии.

Он повел хлыстом, корова затрусила прочь, ее огромное вымя болталось из стороны в сторону.

— Не вижу ничего смешного, — сказала я, окатив его холодным взглядом.

Лицо моего собеседника было довольно интересным: высокий лоб, широкие скулы, хорошо очерченный рот. Я невзлюбила этого человека с первой минуты, но вынуждена была признать: мне как художнику такой типаж интересен. Мужчина продолжал хохотать. Было совсем непонятно, почему так веселит его моя оплошность.

Я подняла чемоданы.

— Куда вы идете, моя красавица?

— Паддл, — мне очень хотелось продемонстрировать знание местности.

— Пад-велл?.. Если вы имеете в виду Пад-велл, то он приблизительно в миле отсюда. Вам не дотащить свои чемоданы. Я помогу вам, а вы поведете мою лошадь.

— Спасибо. — Я посмотрела на замечательное длинноногое создание. Лошадь вытянула губу и обнажила большие желтоватые зубы. — Я справлюсь сама.

— Как хотите. Только не сердитесь больше! Такой красавице не к лицу быть сварливой! — прокричал он вслед.

Это было непереносимо. Я, надрываясь, тащила свой груз, в то время как он гарцевал на лошади за моей спиной. Я понимала, что выгляжу нелепо, но невозможно выглядеть достойно в узкой юбке, карабкаясь с тяжелыми чемоданами по склону.

— Прощай, моя любовь! — крикнул мужчина, когда я уже скрылась за холмом.

Дорожный знак показывал, что до Падвелла осталось полмили. Я чуть расслабила плечи и сбавила шаг. Было уже около пяти. Начинало смеркаться. Тропа терялась в сумраке между деревьями и была в некоторых местах почти невидимой. Ветер шумел в кустарнике на вершине холма. Мне вдруг показалось, что я слышу чьи-то шаги и треск ломающихся веток. Я осмотрелась, но не увидела ничего. Неожиданно откуда-то раздался свист. Поначалу я приняла свист за пение дроздов, которые радовались наступлению сумерек, но, прислушавшись, поняла, что звуки складываются в мелодию. Не было сомнений — меня кто-то преследовал.

— Покажись! Перестань прятаться! — крикнула я в сторону леса. Свист оборвался так же внезапно, как и возник. — Выходи! Не веди себя, как ребенок!

Мертвая тишина в ответ. Пожав плечами, я ускорила шаг.

В лесу быстро темнело. Сердце бешено билось в груди. Спиной я ощущала собственную уязвимость. Мне удавалось идти достаточно быстро, хотя руки и плечи болели от тяжести чемоданов. Я жаждала остановиться на минуту и дать отдых натруженным конечностям. Через некоторое время свист возобновился. Теперь мелодия казалась более грустной, звуки более сладкими, почти убаюкивающими.

К моему облегчению, впереди, среди густых деревьев, показался просвет. Тропинка неожиданно привела меня к горбатому мосту, который круто изгибался над рекой. Лучи заходящего солнца играли в блестевшей серебром воде. На другой стороне реки высилось обшитое досками строение с выступающим верхним этажом. Даже моя невежественность позволила распознать мельницу. В дверном проеме стоял бледный как смерть мужчина с маленькими мигающими глазками и влажным ртом. Он тяжело прислонился к косяку, как старое, искривленное ветром дерево. Мужчина поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Клубы пыли полетели с его рукава в разные стороны.

— Ищете кого-то, мисс? — спросил он с грубоватым радушием. — Уже слишком поздно, чтобы бродить в одиночестве…

— Я направляюсь в Падвелл, — ответила я самым бодрым тоном, на какой была способна.

— Это, должно быть, Паддл.

— Не могли бы вы указать мне дорогу на Плаши Лэйн? Будьте так любезны!

Вместо того чтобы ответить, мужчина поднес огромную пивную кружку к губам. Я увидела, как заходил его кадык, когда он заглатывал содержимое, не отрываясь от кружки. Тыльной стороной кисти мужчина вытер губы. Они оказались на удивление темными и резко контрастировали с белизной лица.

— Начало шестого. Джордж! — Мужчина повернул голову и закричал кому-то в глубину помещения. — Где этот чертов Джордж?

Мальчик с очень красивым лицом и темными вьющимися волосами вынырнул из дверей. Взгляд ребенка из-под тяжелых век казался задумчивым. Изяществу линии рта позавидовала бы любая красавица. Мужчина намеревался залепить мальчику хорошую затрещину, но ребенок оказался проворней — ловко пригнувшись, он избежал подзатыльника.

— Тебя вечно нет на месте, когда ты нужен! Принеси мне еще пива и захвати свой плащ. Покажешь этой молодой леди дорогу на Плаши Лэйн.

— Я не хочу создавать вам дополнительные проблемы… — промямлила я.

— Успокойтесь, вы не создаете никаких проблем. Ему все равно нечего делать. Маленький лодырь — вот кто он.

Джордж вернулся с полной кружкой, и мужчина нетерпеливо выхватил ее из рук мальчика. Я стояла затаив дыхание. Мельник осушил вторую кружку так же быстро, как и первую, затем смачно рыгнул и хлопнул себя кулаком по животу, словно хотел помочь жидкости найти дорогу в желудке.

— Моя работа вызывает жуткую жажду, — пробормотал мельник с нескрываемой гордостью.

— Твоя работа — самая скучная, самая тяжелая и самая бестолковая, — прокричал Джордж и закрыл локтем голову, ожидая неминуемого подзатыльника.

— Черт побери! Проваливай скорее, маленький лодырь! И помни: если вернешься позже шести, останешься без ужина.

— Мне все равно. Терпеть не могу мясные консервы. Можешь выбросить мою порцию крысам.

Мельник повернулся спиной и скрылся в доме без единого звука. Джордж погрозил кулаком удаляющейся спине, а затем быстро зашагал по тропинке впереди меня. Я обратила внимание на то, что мой юный проводник заметно прихрамывал. Одна его нога ссохлась и была короче другой, а ступня вывернута вовнутрь. При ходьбе Джордж размахивал руками, как веслами, пытаясь придать телу устойчивое положение. Тем не менее мне следовало поторопиться, чтобы поспеть за ним.

Мог ли Джордж быть тем самым таинственным музыкантом, который преследовал меня в лесу своим свистом? Вряд ли. Мальчик являл собой воплощение непокорности. Я не могла представить его издающим заунывные звуки. Джордж продолжал энергично карабкаться по склону. Он ни разу не оглянулся назад, ни разу не посмотрел, успеваю я за ним или нет.

— Подожди! — выдохнула я, когда мы взобрались на вершину пологого холма. — Я… должна… отдохнуть…

Джордж оглянулся и подошел ко мне.

— Ты слишком хилая для взрослой девушки. Вы, городские, вечно морите себя голодом, — произнес Джордж с презрением.

— Хилая? Что ты имеешь в виду?

— Слабая, дохлая…

— Я протащила эти чемоданы через холм и долину, через потоп и густой кустарник. Они мне порядком надоели…

На губах Джорджа появилась улыбка.

— Точно так говорят ребята из Борнмута. Как книжные герои.

— Я не знаю, как говорят в Борнмуте. Я приехала из Лондона.

— Не может быть! — Джордж, безусловно, был поражен.

— В Лондоне проживают семь миллионов человек или около того. Почему я не могу быть одной из них?

— Согласно последней переписи — шесть миллионов четыреста тысяч человек, мисс Умная Голова.

— Значит, сейчас шесть миллионов триста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять, мистер Смышленые Штаны.

Джордж на мгновение нахмурился, а затем рассмеялся.

— Дай мне чемодан. Немного помогу тебе.

Джордж выглядел субтильным для такой ноши, но я не посмела отказать. Мы прошли бок о бок несколько сотен ярдов. Впереди показалась развилка.

— Эта дорога ведет в Гилдри Холл, — Джордж кивком указал направо. Высокие деревья стояли по обочинам дороги, вытянув ветви к багряному небу. — А дорога, поворачивающая налево, ведет в Плаши Лэйн. Как получилось: ты приехала из Лондона и не собираешься останавливаться в Гилдри Холле? Они очень часто ездят в Лондон…

— Я не знакома с ними. Я вообще никого здесь не знаю.

— Ты не?.. — Джордж остановился и вопросительно посмотрел на меня. — Тогда не понимаю, что ты здесь делаешь.

Я сама не понимала, что потеряла в этом Богом забытом краю.

— Как фамилия владельцев Гилдри Холла? — спросила я, чтобы переменить тему.

— Гилдри, конечно. Они живут здесь сотни лет. Очень плохие люди. Видишь, две дороги огибают холм? Та, которая идет по часовой стрелке, приведет тебя к церкви и домику приходского священника. Та, которая заворачивает против часовой стрелки, приведет тебя в Гилдри Холл. Дороги дважды пересекаются, так что будь начеку, не сбейся с пути, иначе встретишься с дьяволом.

Джордж свирепо оскалился. Я поняла, что он пытается напугать меня.

— Ты уже взрослый, чтобы верить в подобные истории. Я думаю, что тебе уже исполнилось десять лет.

Джордж нахмурился.

— Мне уже двенадцать, и я не верю страшным рассказам. Только женщины боятся вымышленных чудовищ. Все говорят, что есть два типа богатства — богатство небесное и богатство земное. — Джордж презрительно шмыгнул носом. — Я хорошо знаю, какое богатство предпочел бы.

— Семейство Гилдри, очевидно, не бедствует?

Джордж весело фыркнул.

— Ты вообще ничего не знаешь. Они владеют всем, всей землей в округе, всей долиной.

— О Боже, везет же некоторым!..

— Я бы не стал называть их везунчиками. В их семье было два сына. Сейчас остался только один. Миссис Гилдри также не была счастлива. Никто не любил ее. Над ней тяготело проклятие. Она подхватила жуткую простуду и умерла в страшных мучениях.

Я была абсолютно уверена, что мальчик пересказывает обычные деревенские сплетни, но, тем не менее, его слова меня заинтриговали:

— А тебе он нравится? Я имею в виду мистера Гилдри. — Джордж скривился и сплюнул сквозь сжатые зубы на землю рядом с моими туфлями. — Ты мог бы просто сказать «нет», — произнесла я хмурясь. Несмотря ни на что, мальчик мне нравился.

— Все мужчины плюют на землю. Ты ведь девушка, откуда тебе знать обо всем, что касается мужчин. Мой дедушка может доплюнуть отсюда до дерева, — Джордж указал на пенек, который стоял в десяти ярдах от нас. — И никто не увидит в таком плевке ничего необычного. Я ненавижу мистера Гилдри. Все говорят, что Господь проклял его за то, что он запирает ворота между церковью и Холлом. Однажды он свалился на землю и теперь ходит опираясь на палочку.

— Как интересно! — Я уставилась на покрытый густой растительностью склон холма. — Дорога против солнца приведет к дьяволу…

Я разговаривала сама с собой, но Джордж немедленно откликнулся:

— Совершенно верно. Я прочитал это в книге. Ведьмы всегда идут навстречу солнцу, чтобы встретиться с чертом…

— Ты любишь читать?

Джордж знал невероятное количество разнообразных историй, это большая редкость для ребенка его возраста.

— Знание придает силу и могущество. Я где-то прочитал эту фразу, и она пришлась мне по душе.

— Зачем тебе сила и могущество?

— Если я стану силачом, то смогу заставить грязнулю наглухо заколотить его чертову старую мельницу.

— Грязнулю? — сегодня я соображала на редкость туго. Я не высыпалась несколько ночей подряд.

— Дедушку. Мельники всегда выглядят грязными, они постоянно с ног до головы в муке. Ты, кажется, не так много знаешь. — Джордж приподнял свои тонкие, хорошо очерченные брови и посмотрел на меня с сожалением. — Дедушка хочет, чтобы я занял его место, когда он отойдет от дел. Я же не хочу закончить свои дни среди мешков с пшеницей и ячменем. Я терпеть не могу молоть муку. Я ненавижу пиво. Мне не нравится звук жерновов, перемалывающих зерно. Если б я только мог, то никогда бы не приближался к воде.

— При чем здесь вода? Что ты имеешь против воды?

— Тебе не кажется, что ты чересчур любопытна? Ты задаешь слишком много вопросов.

— Извини, пожалуйста, — вздохнула я. — Пойдем скорее, я не могу сегодня сосредоточиться ни на чем. Мне трудно думать…

— Со мной ты не пропадешь. Моя голова варит лучше, чем у кого бы то ни было. Скажи мне номер дома.

— Номер девять.

Джордж задумался на минуту.

— Я не помню дом с номером девять. Ты уверена, что ничего не перепутала? Неподалеку находится большая гостиница. В ней всегда останавливаются приезжие из Лондона, те, кого судьба забросила в Борнмут. Может, тебе стоит отправиться туда?

— Я не очень люблю большие гостиницы. Мне необходимо побыть в одиночестве, хотя бы несколько дней.

— В одиночестве? — Джордж посмотрел на меня с любопытством. — Ты прячешься от кого-то? Может, от полиции? Ты, наверное, ограбила банк? Впрочем, у тебя не хватит сил дотащить мешок с зерном, не говоря уже о мешке золота. Дай мне свой чемодан.

Джордж выхватил у меня из руки чемодан и резво двинулся вперед, покачиваясь из стороны в сторону под тяжестью ноши. Дорога привела нас к симпатичному коттеджу с покрытой тростником крышей и побеленными известью стенами. В небольшом саду качались на ветру бледно-желтые головки цветков примулы. Свет пробивался сквозь плотно зашторенные окна. Из каминной трубы шел дым. Запах горящих дров растекался в вечернем воздухе.

— Мы пришли. Перед нами Плаши Лэйн. — Джордж вытащил фонарь из кармана и осветил ворота. — Это номер пять. Вниз по дороге есть заброшенный коттедж, никто не живет в нем довольно давно. Возможно, этот коттедж и есть номер девять?

Тропинка, казалось, стала уже. С одной стороны ее подпирали высокие заборы, с другой — стена деревьев. Некоторое время мы шли молча. Неожиданно Джордж пропал. Я осталась одна.

— Джордж, ты где? — я не могла скрыть волнения.

— Я здесь. Я нашел! — Джордж вынырнул из-за забора. — То, что ты ищешь, прямо перед нами. Мы называем этот дом Заброшенным Коттеджем.

Джордж осветил ограду. Я увидела погнутый лист жести с намалеванным номером девять. В изгороди не было и намека на ворота, вместо них зияла дыра. Капля дождя упала мне на щеку. Стоило поторопиться, чтобы избежать очередного холодного душа.

— Ты можешь одолжить мне свой фонарик?

— Фонарь не мой. Грязнуля ужасно боится посадить батарейки.

— Я куплю тебе новые батарейки. Не жадничай, мне нужен фонарь.

— Если я отдам тебе фонарь, мне не избежать хорошей порки.

— М-да… — Я почувствовала, что настаивать было бы неэтично.

— Знаешь что? Я не боюсь порки. Если ты отгадаешь загадку, то я одолжу фонарик. Слушай: я ем все время, пока живу, но стоит мне выпить, и я умру.

— Я не знаю. Подскажи мне ответ.

— Ты на самом деле бестолковая. Разве ты не знаешь правил? Ты должна догадаться сама.

— Я не могу! — В эту минуту мне захотелось броситься лицом в землю и зарыдать во весь голос.

Я стояла одна-одинешенька неизвестно где. Было темно, холодно и сыро, а меня заставляли разгадывать дурацкие загадки. Я чувствовала себя разбитой от усталости. То, что я оказалась в подобной ситуации по своей вине, делало мои страдания невыносимыми.

— Я должен идти. Боюсь пропустить ужин.

— Мне почудилось, что ты терпеть не можешь мясные консервы.

— Я люблю консервы. Мне просто хотелось показать деду, что у него не получится мучить меня, вот и все.

— Подожди, я хочу дать тебе кое-что.

Джордж внимательно осмотрел монету.

— Пятьдесят пенсов. За что это?

— Ты помог мне найти коттедж и тащил чемоданы…

— Я все равно помог бы тебе донести вещи. Я очень сильный, мне было совсем не тяжело. — Джордж осуждающе покачал головой. — Я одолжу тебе фонарик.

— Нет, спасибо, я не желаю, чтобы у тебя возникли проблемы из-за меня.

Джордж вопросительно посмотрел на меня, словно раздумывал о чем-то, затем решительно сунул фонарик мне в руку. Схватив монету двумя пальцами, он ловко подбросил ее в воздух. Серебряный кружок сверкнул в вечернем воздухе, как рыба в быстрой реке. Неуловимым движением Джордж схватил монету и сунул в карман. Он скрылся в темноте, даже не оглянувшись. Я уже не видела его, только шаркающая походка говорила о том, что он неподалеку.

Глава 2

Колючие шипы царапали лицо, а капли леденящего дождя стекали по шее за воротник. Я с трудом протиснулась в узкое отверстие в заборе. Мысль о том, во что превратился мой черный плащ из альпаки, приводила меня в ужас. Плащ подарил мне Алекс. Фонарик выхватил из темноты остатки того, что когда-то, вероятно, было тропой. Края тропы густо поросли колючими кустами ежевики, которые цеплялись за полы плаща и рвали чулки. Я наклонилась, чтобы лучше рассмотреть дорогу. Выпрямившись, я больно ударилась головой о ветку, которая вытянулась поперек дорожки.

Глаза наполнились слезами. Боль и усталость сегодняшнего дня давали о себе знать. Как же мне хотелось вернуться в покинутую студию, вдохнуть запах красок и масла, прикоснуться рукой к кистям! Что заставило меня бросить все и сбежать в этот дикий, поросший зловещими растениями край, который встретил меня жуткой погодой? Моя жизнь в Лондоне была размеренной, спокойной и налаженной — как часы. Почему я оставила все? Неужели я сошла с ума? Я поставила чемоданы на землю и остановилась, чтобы перевести дыхание.

Проблема была в том, что я утратила способность рассуждать здраво. Волнения последних нескольких недель и бессонные ночи расшатали нервы до предела. Сегодня утром закончился срок аренды квартиры, в которой я жила. Мою последнюю ночь в девичестве я должна была провести в квартире отца и его жены Фэй. Это была дань традиции. Я находила подобный обычай смешным, но Фэй и Алекс не удосужились поинтересоваться моим мнением. Мысли об Алексе нахлынули на меня, словно бурный поток. Сейчас, когда я сбежала от него, он в моем воображении превратился в ужасного монстра, который не давал мне покоя.

Отдохнув минуту, я подхватила чемоданы и продолжила путь по узкому туннелю между деревьями. Очевидно, в последние годы жизни крестная Виолы одряхлела настолько, что уже не в силах была ухаживать за садом. Буйные заросли походили на африканские джунгли. Я сделала еще несколько шагов вперед, и земля неожиданно разверзлась под моими ногами. Я полетела вниз, как Алиса из Страны Чудес летела в кроличью нору. Алиса летела достаточно долго. Она успела в полете разглядеть разнообразные интересные штучки на полках. Я же плюхнулась в один миг, подняв высокий фонтан брызг. На минуту у меня перехватило дыхание. Перед глазами поплыли круги, все вокруг потемнело. Постепенно свет пробился сквозь спутанные ветви. Я лежала на спине и рассматривала далекие мерцающие звезды в небе.

Мне было трудно определить, сколько времени я находилась в горизонтальном положении. Я никак не могла привести мысли в порядок. Повернув голову, в нескольких футах от себя я увидела полоску света. Встав на четвереньки, я поползла за фонарем. Моя поклажа валялась неподалеку. Я убедилась, что все на месте, только замок на одном чемодане был сломан. Раскрытый чемодан выставил напоказ все свое содержимое. За ним из грязной травы вздымалась стена. Я свалилась с практически вертикального откоса высотой десять-двенадцать футов.

Несколько слезинок покатилось по носу и щекам. Всю мою одежду покрывала грязь. Я была в отчаянии. А если коттедж развалился от старости? Разве смогу я выбраться на дорогу с двумя тяжелыми чемоданами в руках? Вероятно, я сбилась с пути. Тропа, по которой я шла, привела меня в никуда. Спустя годы мои выбеленные горячим солнцем и проливными дождями кости найдет случайный прохожий. Может быть, стоит просто лечь на землю и дать матери-природе сделать свое дело? Что говорил по этому поводу Наполеон? Что-то вроде этого: «Что бы ни случилось, что бы ни произошло, впереди всех нас ждет смерть». Конечно, он сказал это по-французски. Я была на грани нервного срыва. Необходимо было срочно взять себя в руки. Я стояла в нерешительности: «Что же делать, продолжить путь в неизвестность или попытаться вернуться?»

В темноте раздался крик совы, затем, прямо над головой, мягкий свист, всего лишь несколько трелей. Кто это: ночная птица, которая решилась нарушить тишину, или я оказалась один на один с сумасшедшим маньяком? Я поняла, что не хочу умирать. По крайней мере, не сейчас. Ветер разогнал тучи. В призрачном лунном свете луч фонаря заискрился на оконном стекле.

Я несколько приободрилась. То, что я, наконец, достигла цели своего путешествия, придало сил. У меня ведь есть ключ! Я смогу запереть дверь изнутри. Ветер завывал и раскачивал деревья. Я, прихрамывая, двинулась по направлению к дому. Целый день под дождем, адская усталость и нелепое падение давали себя знать. Низкий кустарник рос настолько густо, что мне приходилось буквально прорываться сквозь него. Что это за вой? Неужели ветер может издавать подобные звуки? Я успела вовремя остановиться. Свет фонаря выхватил из темноты широкий ров, до краев наполненный бурлящей водой. Узкая доска соединяла края рва. Я смотрела на шаткую доску с испугом, но ужас неизвестности за спиной был сильнее. Преодолев испуг, я сделала первый шаг. Доска зашаталась в такт с дрожью моих коленей. Чемоданы, казалось, стали тяжелее в два раза. Еще один крохотный шажок, и я остановилась, чтобы отдышаться. Вдох-выдох, вдох-выдох. С горем пополам я добралась до середины шаткого мостика. Доска прогнулась под тяжестью моего тела. Я отчаянно взмахнула рукой, чтобы сохранить равновесие. Фонарик выскользнул из ладони и исчез в мутном потоке. Возможно, и я последую за ним, река вынесет мое несчастное тело к океану. Я найду вечный покой на морском дне, окруженная таинственными обитателями глубин и останками старинных кораблей. Забыв об инстинкте самосохранения, я добралась до другого конца доски в несколько прыжков. Крестная Виолы была странной женщиной, странной на грани безумия. Я прижала согнутые в локтях руки к бокам и захромала в сторону коттеджа так быстро, как только могла.

Восходящая луна осветила низкое здание со стенами, похожими на прессованный сыр. Разбитые окна и покосившаяся крыша придавали дому жалкий, заброшенный вид. Деревянная арка над дверью треснула и просела. С нее свисал запутанный клубок вьющихся растений. Почуяв мое приближение, из разбитого окна вылетела птица и встревожено выдала несколько трелей мне в лицо. Я рукой толкнула дверь, и она со скрипом поддалась. Мне удалось расширить проем, нажав коленом на дверь. Низко наклонившись, я проскользнула внутрь.

В холле было темно. Стоял сильный запах компоста, словно где-то в углу гнили овощи. Собираясь в дорогу, я догадалась положить в чемодан несколько свечей и спички. Я предполагала, что электричество в доме могли отключить, когда забирали старушку-хозяйку в сумасшедший дом (куда я вскоре, без сомнения, отправлюсь вслед за ней). На всякий случай я попыталась нащупать выключатель. Проведя рукой по стене слева и справа от двери, я убедилась, что выключателя нет. Склонившись над чемоданом, я долго копалась в вещах, пока не наткнулась на коробок спичек.

На какие-то мгновения спичка осветила комнату. Я успела разглядеть несколько стульев и стол. В свете танцующего огонька очертания предметов плыли и дрожали, словно я исследовала морское дно на больших глубинах. На столе стояли бутылки, пара тарелок и — о радость! — канделябр на три свечи. Я немедленно вставила свечи в гнезда и зажгла. Затем, с трудом удерживая тяжелый канделябр обеими руками, обошла комнату.

Комната была узкой и длинной, с низким потолком, камином и двумя окнами на торцевых стенах. Диван и кресло стояли по разные стороны от обложенного кирпичом камина. Камин давно никто не чистил, обгоревшие поленья были покрыты толстым слоем пепла. Перед камином на металлической решетке находился аккуратно сложенный сухой хворост для растопки. На вокзале в Лондоне я купила свежий номер журнала «Vogue», чтобы за чтением скоротать время в поезде. Глянцевая бумага упорно не желала загораться. Я опустилась на колени и стала дуть в камин изо всех сил. Пепел полетел во все стороны, попал мне в глаза и осел на щеках и носу. Наконец, после долгих усилий, в очаге появился слабый огонек. Я стащила с себя влажный плащ и повесила на спинку кресла. В кармане я обнаружила ленточку. Она пришлась как нельзя кстати — я стянула волосы на затылке в узел. Диван выглядел не слишком привлекательно. Спинка казалась влажной и, очевидно, была жилищем разнообразных насекомых. Но, опустившись на диван, я поняла, что никакая сила в мире не заставит меня подняться вновь. Я сняла туфли и стянула чулки, голые ноги вытянула к огню. Меня сковала усталость. Я откинулась на спину, не забыв закутать голову шарфом, чтобы помешать насекомым забраться в волосы.

Постепенно просыпались звуки дома. В камине уютно потрескивали сухие дрова, капли воды стекали сквозь отверстие в крыше и шипели, падая на раскаленную трубу. Где-то в углу раздавался шорох — очевидно, мышь спешила по своим неотложным делам. Дождь барабанил по разбитым стеклам окон. Огонь разгорелся сильнее. Свечи отбрасывали дрожащие тени на стены. Я ощущала абсолютное одиночество. Только три человека на свете знали, где я нахожусь. Двум из них не было до меня абсолютно никакого дела. Я задумалась. Мысль об одиночестве терзала меня.

Не успела я закрыть глаза, как бледное лицо Алекса нависло надо мной. Невероятным усилием воли я отогнала видение прочь. Жизнь в Лондоне все больше отдалялась от меня, все меньше походила на реальность. События, произошедшие не так давно, напоминали дешевый спектакль, глупую трагикомедию. Даже мое активное участие в действе не придавало спектаклю ощущения реальности. Сцена за сценой разворачивались перед моим внутренним взором, звучали обрывки фраз — моменты высокой трагедии и низкого фарса. Я сидела в кресле в зрительном зале и внимательно смотрела, как актеры играют свои роли. Боль в измученных руках и пульсация в поцарапанных ногах не давали провалиться в сон. Персонажи в моей голове забыли свои роли и смешались в беспорядочном хороводе…


Я проснулась и некоторое время не могла понять, где нахожусь. В комнате царил полумрак. Огонь пылал, угли в камине приобрели пунцовый оттенок, свечи почти сгорели. Я посмотрела на часы. Половина восьмого. Что-то разбудило меня — я услышала странный звук. Кто-то энергично царапал когтями о порог через короткие интервалы времени. Первой мыслью было: это таинственный свистун, который преследовал меня в лесу.

— Джордж?

Царапание возобновилось с новой силой. Туфли были холодными и мокрыми, но я обулась. Тяжелый подсвечник вполне мог служить оружием. Я схватила его и крадучись подошла к двери. Порыв холодного ветра с улицы немедленно погасил свечи. Я почувствовала, как что-то мохнатое коснулось колен. Тень мелькнула через открытую дверь. Затем существо улеглось на пол возле камина и издало продолжительный вой.

От волнения пальцы не слушались меня. Я с трудом зажгла свечи и вздохнула с облегчением.

— Привет! — Я наклонилась, чтобы потрепать по загривку неожиданного гостя. — Ты тоже прячешься от дождя?

Пес посмотрел на меня. Крохотные огоньки свечей отражались в его глазах. Мохнатый незнакомец поднял хвост и замахал им приветственно.

— Хорошая собачка!

Пес вежливо заурчал в ответ. Он был довольно большим, размером с лабрадора, но гораздо мохнатее. Выглядел пес весьма дружелюбно. Я абсолютно ничего не знала о собаках. Когда я была маленькой, в доме у нас жила серая кошка по прозвищу Лулу. Я очень ее любила. Когда мама умерла, а отец женился на Фэй, дом превратился в обитель хорошего вкуса, где не осталось места домашним животным. Лулу переехала в другой дом — ее приютила наша домработница.

— Хочешь чего-нибудь перекусить? — спросила я.

Собака завиляла хвостом более интенсивно. В дорожной сумке у меня были хлеб, сыр, паштет, фрукты и бутылка вина. Я раскрыла сумку на диване. Гораздо удобнее принимать пищу, когда она обернута салфетками. Пес медленно, с задумчивым видом, разжевал ломоть хлеба. Паштет исчез в его пасти намного быстрее. Мы разделили на двоих кусок сыра — очень хорошего «Рокфора».

Собака старательно слизала крошки с морды, улеглась, положив голову между лапами, и уставилась на огонь. Спустя некоторое время она придвинулась ко мне и деликатно положила голову мне на ногу. Присутствие еще одного живого существа в доме наполнило меня удивительным ощущением покоя.

Я вдруг почувствовала, что должна выйти в туалет.

— Мне очень жаль, но я вынуждена побеспокоить тебя, — сказала я.

Пес поднял голову и заскулил. Я слезла с дивана и высоко подняла подсвечник. Напротив камина виднелся дверной проем. Это была единственная дверь, не считая наружной. Интересно, где же лестница, которая ведет наверх? Я знала, что в доме есть лестница. В темноте я успела разглядеть полукруглое оконце под крышей. Я шагнула в дверной проем и тут же свалилась на пол — я упала второй раз за сегодняшний день. Теперь препятствием оказалась низкая ступенька. Я больно ударилась локтем и прикусила язык. Я со стоном стала на ноги и тут же стукнулась головой о притолоку. Свечи осветили комнату. Она оказалась такой же длинной, как и предыдущая. Под окном виднелась широкая плоская раковина. Рядом с раковиной темнела дверь. В верхней части дверь придерживал гвоздь, крепко забитый в потолок. Я схватила сковородку, которая висела на крючке, и стукнула ею несколько раз по гвоздю. Дверь с визгом распахнулась. Поток холодного ночного воздуха задул свечи. Когда я присела под колючим влажным кустом, собака принялась страстно вылизывать Мой нос.

Я размышляла: «Что за странное создание могло выбрать подобное жилье — нечто среднее между орлиным гнездом, англо-саксонской хижиной и эскимосским иглу?» С огромным удовольствием я вернулась в тепло комнаты. Пес прислонился к моим ногам. Я лениво чесала его за ухом.

Мое детство прошло в Чейн Уолк[3]. Мне очень хотелось иметь кошку. Лулу появилась в доме на мой пятнадцатый день рождения. Мама полагала, что держать животных в доме в огромном Лондоне жестоко. Она была уверена, что несчастные четвероногие существа будут тосковать по просторам, деревьям, запахам живой природы. Мама не любила город за шум транспорта, гарь выхлопных газов, улицы, закованные в кирпич и бетон. Ей тяжело было свыкнуться с замкнутым пространством, в котором существовали городские жители.

Родители в конце войны купили по дешевке дом в Челси[4]. Дом должен был стать временным убежищем.

— Как только папа разбогатеет, дорогая, мы купим старинный особняк за городом, — часто повторяла мама. — Вокруг дома будут лужайки, клумбы с яркими цветами, фруктовый сад и лес, в котором будет водиться всякое зверье.

Шли годы, мама украшала свой рассказ о воображаемом семейном очаге новыми деталями. Папа никак не становился богаче. Мне было нелегко понять, почему. Отец часто рассказывал о рынке, жаловался на то, что он непредсказуем. Я представляла отца стоящим за красочным прилавком, на котором высятся груды фруктов и овощей, точь-в-точь как на картинках в моих детских книжках. Когда я узнала, что отец торгует скучными бумажками под названием «акции», разочарованию не было предела.

К моему седьмому дню рождения фантастический дом в деревне уже украшали солнечные часы, голубятня, конюшня, искусственное озеро с лодками и фонтан, который, кроме своей основной задачи, еще и обрызгивал ничего не подозревающих гостей. Папа все еще не был богат. В это время он начал отдаляться от нас, а мама стала есть все меньше и меньше. Изменения были незаметны для меня. Я обратила внимание на то, что что-то происходит, лишь после слов дяди Сида. Дядя Сид, мамин брат, жил на берегу моря в Норфолке, в старинном каменном доме, в котором он и мама выросли.

Я обожала дядю Сида. У него были толстые гладкие лоснящиеся щеки и длинные, немного кривые зубы. Он говорил со старомодным аристократическим акцентом, более заметным, чем у мамы. Когда дядя приезжал навестить нас, то привозил рыбу с блестящей, как серебро, чешуей, крохотные коричневые креветки, пучки морских водорослей и причудливые ракушки. Мы ели на ужин рыбу с жареной картошкой в маленькой кухне, которая находилась в полуподвальном этаже. Дядя Сид рассказывал бесконечные истории о море. Море было его всепоглощающей страстью. Дядя не стал моряком только потому, что как единственный мальчик в семье вынужден был взять на себя заботы о ферме. Ферма была небольшой — всего лишь несколько акров заболоченной земли. Дядя разводил овец, держал гусей, коз и корову. Ему никогда не хватало денег. Иногда мне разрешали остаться у него. Мы вставали рано утром, выгоняли овец на пастбище и возились по хозяйству целый день. Вечерами я помогала дяде мастерить безделушки из раковин, которые мы собирали на берегу. Мама хохотала до слез, когда я говорила, что мечтаю провести всю жизнь на ферме. Она говорила:

— Ты не знаешь, каково это — жить без электричества, каково бродить по колено в грязи большую часть года, с сентября по май, каково оставаться в холодном доме с чадящим камином. Подожди немного, ты увидишь мой дом. Мой дом будет самым прекрасным в мире местом.

— Сильвия! — обратился как-то дядя Сид к маме во время одного из наших ужинов, состоящего из рыбы и картошки. Он прервал мамин рассказ о самом прекрасном в мире доме. — Как поживает Чарли (Чарльзом звали моего отца)? Он еще не разбогател, но все же достоин награды за старание? Черт побери, я уже забыл, когда в последний раз видел его!

Тень пробежала по маминому лицу.

— Не называй его Чарли. Ты ведь знаешь, как он ненавидит это имя.

— Ненавидит? Но я ничего не могу с собой поделать. Я называю его так по-дружески. Я ни за что не стану называть мою маленькую Фредди Эльфридой. Что взбрело тебе в голову, почему ты назвала девочку так?

— Я нашла имя, роясь в книжках. Оно показалось мне милым. Эльфрида означает «королева эльфов». Я думала о крошечных феях, которые танцуют на летней поляне среди цветов.

Мама всегда была неисправимо романтичной.

— Вот как! Но ты не ответила на мой вопрос: где мистер Чарльз Сванн — назову его полным именем — проводит дни и ночи? Он слишком много работает для человека, которого ждут дома жена и дочь.

Мама отшутилась в ответ. Она пробормотала что-то о старомодных деревенских повадках дяди Сида. Я не запомнила окончания разговора, но спустя много месяцев поняла, что дядя Сид был прав. Я осознала, что довольно давно отца постоянно не бывало дома.

Когда мама умерла, дядя Сид вручил мне ее свадебную фотографию. Других фотографий у меня не было. На небольшом листе пожелтевшей бумаги стройная девушка с розой в волосах смотрела прямо в объектив и смеялась от счастья. Фотография была черно-белой, но я помнила, что у мамы были рыжие, как и у меня, волосы и зеленые, будто изумруды, глаза. Но больше всего мне врезалось в память, как мама одиноко сидела в кресле у окна в гостиной и разглядывала корабли на реке. Ее глаза были темны от невысказанной тоски.

Через некоторое время после памятного разговора с дядей Сидом я начала находить бутылки, спрятанные в самых неожиданных местах: в комоде, за шторами в гостиной, в книжном шкафу. Очень много бутылок пряталось под маминой кроватью. Бутылки издавали ужасный зловонный запах, очень похожий на запах жидкости, которой папа заправлял зажигалку. Мама спала теперь подолгу. Ее движения стали замедленными и неловкими. Отец несколько раз скандалил с ней. Однажды дядя Сид приехал навестить нас и застал маму спящей в кухне на полу.

— О Сильвия, моя дорогая маленькая Сильвия… — грустно сказал он.

Я не могла сдержать слез. Дядя легко поднял маму на руки. Мама сделалась худой, почти невесомой. В ванной, когда она купалась, я увидела, что ребра у нее торчат, как у измученного тяжелой работой животного. Дядя пробормотал сквозь зубы:

— Господи, как мне отплатить ему за это? Есть ли наказание, достойное этого подонка?

Мама приоткрыла глаза и прошептала:

— Не сердись на него, Сид. Это я во всем виновата. Это я испортила ему жизнь. Брак по принуждению не делает людей счастливыми. О Сид, я так… — мама заметила меня, закрыла глаза и не сказала больше ни слова.

После этого случая мама стала проводить много времени, запершись в ванной. Ее постоянно тошнило. Лицо у нее стало бледным, его часто покрывали бисеринки пота. Отец кричал на маму. Он пытался заставить ее хоть что-нибудь съесть, но мама только улыбалась в ответ и подолгу смотрела на него своими зелеными, полными слез глазами. Отец пригласил доктора. Взрослые закрылись в гостиной и долго беседовали о чем-то — я прижалась ухом к замочной скважине, но слышала лишь приглушенные голоса. Большинство слов, которые удалось подслушать, были мне непонятны. Я запомнила только «напряжение», «печень», «абсолютный покой». Маму уложили в постель. К ней была приставлена сиделка. К губам сиделки словно приклеилась улыбка. Она улыбалась, когда шел дождь, когда у мамы была рвота, когда не было никакого повода улыбаться… Я думала, что сиделка улыбается даже во сне. Она называла меня бедной маленькой овечкой. Мне не хотелось быть овечкой, но я с ней не спорила.

Тем не менее покой и уход помогли. Маму перестало бесконечно тошнить. Ее глаза вновь засияли, а все бутылки исчезли из дома, как по мановению волшебной палочки. Мы снова стали подолгу разговаривать, как в старые добрые времена. Я рассказывала о школе, учителях, девчонках-подружках. Мама читала стихи, которые мы обе любили. Я часто рисовала ее портреты, не забывая изобразить на бумаге щеки розовее, а губы краснее, чем они были на самом деле. Однако мама отказывалась принимать пищу.

Иногда я приносила ей немного рассыпчатого риса или супа на говяжьем бульоне, который варила сиделка. Я изображала птицу, а мама — моего птенца. Я бранила ее за непослушание. Тогда она просила доесть за нее ужин, чтобы сиделка не выговаривала ей.

— Честное слово, дорогая, я съела полностью свой ленч, когда ты была в школе. Не заставляй меня, я боюсь растолстеть. Посмотри! — мама показывала на живот.

Мне хотелось верить, что она действительно поправилась. Мама просила никому ничего не говорить, я не могла ей отказать, ведь я так ее любила…

— О Фредди! — сказала она однажды. — Мне так хочется скорей поправиться и встать на ноги. Я так хочу прогуляться с тобой! Мы поедем к дяде Сиду. Ты будешь бегать по берегу, а я смогу закончить Еванджелину.

Еванджелиной звали куклу, которую мама мастерила для меня. Мама прекрасно шила. Еванджелина была сделана из бледно-розового бархата. У нее были вышитые голубыми нитками глаза, пунцовыми — крохотный рот и кнопка вместо носа. Светлые вьющиеся волосы куклы были сделаны из узеньких полосок шелка. Одета она была в голубое платье, поверх которого был накинут красный плащ. На одной ноге красовалась туфелька из коричневой кожи. Хотя кожа была очень тонкой, мама с трудом могла проткнуть ее иголкой. Ее руки исхудали и стали похожими на жердочки. Мама ждала, когда к ней снова вернутся силы, чтобы взяться за вторую туфлю.

Каждый вечер после школы я мчалась наверх, в мамину спальню, и читала ей что-нибудь. Еванджелина обычно находилась на подушке рядом с мамой. Поверх простыни лежали мягкие розовые ручки куклы рядом с белыми мамиными. Голубые глаза Еванджелины всегда были широко открыты, казалось, что она внимательно слушает. Мама часто засыпала под мое чтение. Я аккуратно клала книгу на пол, подходила к кровати, целовала по очереди маму и куклу и на цыпочках выходила из комнаты.

Однажды во время нашего традиционного вечернего чтения, бросив взгляд поверх книги, я заметила, что мама уснула. Ее рот был слегка раскрыт. Был хорошо виден нижний ряд зубов. Когда я подошла ближе, то заметила, что мамины глаза широко раскрыты, как и у куклы. Я наклонилась, поцеловала маму в щеку, потом еще раз поцеловала — в лоб. Меня радовало то, что мама хорошо отдохнет.

— Мама крепко спит, — сказала я сиделке, которая возилась в кухне, — хотя ее глаза широко раскрыты.

— Я должна посмотреть, что с ней.

Я не понимала, что случилось с сиделкой. С ее лица моментально исчезла улыбка.

Я помчалась наверх вслед за ней. Обычно сиделка взбиралась по лестнице медленно, останавливалась на каждой ступеньке и приговаривала:

— О Господи, эта лестница убьет меня!

Сейчас же сиделка взбежала наверх без остановок. Она отдышалась возле двери в мамину комнату, затем подошла к кровати.

— У мамы не будут болеть глаза, когда она проснется? — спросила я шепотом.

Сиделка опустила руку и провела ею по маминому лицу, закрывая ей глаза.

— Нет, моя девочка. У мамы больше никогда не будут болеть глаза. Твоя мама отправилась на встречу с Иисусом. Он исцелит все ее болезни, утешит и успокоит…

Я тогда не осознала до конца ужасающую правду, но жуткая волна поднялась в груди, заставив сердце сжаться. Я поняла, что больше никто не утешит меня…

Глава 3

Я сидела в партере в Ковент-Гарден. Оркестр играл увертюру к «Лебединому озеру». Директор театра спустился в зрительный зал и спросил: «Кто из публики знает партию Одетты-Одиллии? Прима-балерина сломала ногу. Спектакль под угрозой срыва». Я вскочила с места, сделала пируэт, пробежала вдоль рядов и бабочкой взлетела на сцену. Оркестром дирижировал мой отец. Он взмахнул палочкой, и я оказалась облаченной в белую пачку и нежно-розовые пуанты. Заиграла музыка. Вдруг я с ужасом поняла, что забыла движения. Я неловко подпрыгивала на месте, испуганно размахивала руками. Зрители в зале корчились от хохота. Злой колдун Ротбард появился на сцене в клубах красного дыма. Он взмахнул посохом, и у моих ног заплескалось озеро. Ротбард снял с лица маску. Передо мной стоял Алекс и протягивал ко мне руки. На поверхности озера появилась высокая волна. Еще мгновение — и она поглотила меня…

Я проснулась. Сердце бешено колотилось. Было ужасно холодно. Я не могла пошевелить ногами. Подняв руку, я с удивлением обнаружила, что спала одетой в джерси. Только сейчас я все вспомнила. Мерцающий зеленоватый свет, который проникал в окно, заставлял окружающие предметы приближаться и вновь исчезать. Я услышала, как кто-то причмокивает. Пес развалился на моих ногах. Он согрел меня своим телом, и это позволило мне заснуть.

Я посмотрела на часы. Было половина восьмого утра. Ночь прошла ужасно. Время от времени я проваливалась в кошмарный сон. Просыпаясь, я с ужасом осознавала, что лежу на грязном диване в полуразрушенном коттедже в Дорсете, далеко от всех, кого знаю и люблю. Меня снова преследовал тихий, почти неуловимый звук. Кто-то насвистывал неизвестную мелодию. Я прислушалась — где-то вдалеке церковный хор начал утренние песнопения. Успокоившись, я опять погрузилась в дремоту, но тут же вновь резко привстала на диване. Я узнала знакомый мотив. Птицы не поют «Soave sia il vento». В церкви, как мне известно, эта мелодия также не пользуется популярностью. А может, мне просто померещилось?

Теперь, при свете дня, ночные страхи казались смехотворными. Я чувствовала себя разбитой. Во рту пересохло, ощущался неприятный привкус. Я не чистила зубы двадцать четыре часа. Тело ломило. Мне было холодно, только ногам под тяжестью мохнатого пса было более-менее тепло. Огонь в камине погас. Одинокие угли багрово мерцали в сером пепле. Я попыталась подняться. Пес недовольно зарычал, нехотя подвинулся и освободил мои ноги.

— Привет! — Влажные глаза вопросительно уставились на меня. Я почувствовала, что должна что-то сказать. — Разве твой хозяин не будет искать тебя? — Шерсть у пса была коричневого цвета с желтоватым оттенком и темными полосками вдоль позвоночника и за ушами. Его морда имела благородный вид, он чем-то напоминал льва. Судя по седине, пес был преклонных лет. Шерсть была длинной и довольно чистой. Животное не казалось брошенным. — Ты тоже хочешь пить? Пойдем, поищем на кухне.

Пес спрыгнул с дивана и побежал за мной. Я хорошо запомнила ступеньку на входе и низкую притолоку. В утреннем свете кухня выглядела более привлекательной. На покрытом паутиной комоде стоял фарфоровый сервиз. Рядом с небольшим черным очагом прислонился к стенке стол. Единственный кран нависал над плоской раковиной. Несколько чашек и тарелок стояли на столе среди сухих листьев, которые занес ветер сквозь разбитое окно. Очевидно, крестная Виолы покинула дом неожиданно.

Порыв ветра с улицы пошевелил сухие листья. Ветви дерева зашуршали по стене. Пес стал яростно чесать задней лапой за ухом. Обычные звуки казались грустными в заброшенном месте. Я пыталась представить женщину, которая когда-то стояла на том же месте, на котором сейчас стояла я. Как она жила, что ее волновало, о чем она думала? Чему радовалась, о чем грустила? Она ухаживала за садом, подстригала траву на лужайке, готовила еду, принимала гостей. Теперь только ветер обитает в ее доме…

То немногое, что знала о жизни в деревне, я почерпнула из книг. Сезонные праздники, матчи по крикету на зеленой траве, вечерние чаепития, игра в бридж или вист долгими зимними вечерами. Обязательные собрания прихожан местной церкви; разговоры о достопримечательностях и истории края в холле деревенского муниципалитета; рюмка шерри в компании соседей на Рождество.

На стене, слева от раковины, висело зеркало. Я стала рассматривать свое мутное отражение. Лицо было болезненно бледным. Под глазами — темные круги. Рыжие волнистые волосы спадали на плечи, как на картине художников Раннего Возрождения. Мне не понравилось, как я выгляжу. Я обожала налет романтичности у других, но сама предпочитала смотреть на мир ясными глазами. После суровых вчерашних испытаний волосы торчали в разные стороны, как лучи солнца на детском рисунке. Я пригладила их ладонью.

Смотрела ли крестная Виолы на себя в зеркало с тревогой? Пыталась ли она разглядеть изменения на своем лице? В самом начале болезни она еще должна была осознавать, что с ней не все в порядке: потеря памяти, затрудненность речи. Мне было страшно представить, что чувствует человек, который день за днем теряет частицу себя, замечает, как постепенно меняется окружающий мир. А его привычный образ в зеркале уступает место неизвестно откуда взявшемуся незнакомцу.

Я всегда была решительной и целеустремленной, но события последних недель превратили меня в растерянную нерешительную особу. Меня жутко пугала перспектива утратить контроль над собой. Бедняжка, очевидно, тоже этого боялась. Она утратила простейшие навыки, такие как обычный разговор по телефону или приготовление обеда. Она утратила все, что позволяло наполнить день. Каково это — на секунду прийти в себя и обнаружить, что ты выгуливаешь пса по улице в одной ночной рубашке?

Пес сидел у моих ног и преданно смотрел мне в лицо. В голове, как вспышка молнии, пронеслась мысль: «Так вот почему ты пришел ночью! Ты подумал, что она вернулась. Она была твоей хозяйкой, не правда ли? О, как грустно…»

Пес ткнулся влажным носом в мою ногу выше колена. Я наклонилась, чтобы погладить его. Странные люди, которые увезли его хозяйку, очевидно, попытались пристроить его к соседям. А хозяйку увезли далеко, в незнакомое суровое место, где она умерла в одиночестве… Я заставила себя остановить мрачный поток мыслей. Нервное напряжение и недостаток сна сделали меня слишком впечатлительной. Заржавевший кран никак не хотел поддаваться. Наконец он со скрипом уступил. Струя рыжей воды хлынула в раковину. Опавшие листья, которые лежали в раковине, закружились в водовороте. Через пару минут вода стала чистой и прозрачной. Я вымыла лицо, руки и шею и почувствовала себя гораздо лучше. Взяв со стола миску, я сполоснула ее, набрала воды и поставила на пол. Пес сделал несколько шумных глотков, а утолив жажду, отошел, облизываясь.

Я подняла миску и осмотрела ее более внимательно. По краям, на фоне нежной кремово-белой глазури, были нарисованы черные, красные и зеленые фигурки. Судя по работе, столовый сервиз был старинным. Я предположила, что он был изготовлен в XVIII веке. Благородное изделие мастера, жившего очень давно, выглядело несколько нелепо на фоне облупившихся стен. На оконных шторах были изображены птицы и цветы. Я с трудом разглядела узор под слоем паутины. Шторы висели неровно и были не очень аккуратно подшиты снизу. Вне всякого сомнения, их перешивали из штор большего размера. На столике рядом с раковиной стоял бокал на высокой ножке, судя по всему, старинный и очень дорогой. Я нашла тряпку и смахнула паутину со стенок бокала. Прекрасный рисунок — Юпитер, соблазняющий Венеру, — возник передо мной.

Все, что было в коттедже, включая посуду, принадлежало Виоле. Мне было интересно, испытывала ли она какие-либо чувства по отношению к своей крестной. Виола никогда не рассказывала мне о ней. Жизнь моей подруги была окружена дымкой таинственности. Ее вырастила и воспитала тетя. Мне ни разу не довелось слышать, чтобы Виола рассказывала о своих родителях, а я не хотела расспрашивать.

Мы с Виолой были знакомы с детства. Я хорошо помнила ее скромной худенькой девочкой с темными кудрявыми волосами. Моя мачеха дружила с ее тетей. Признаюсь, я до сих пор не могу понять, что связывало их. Мачеха занималась дизайном довольно большого особняка в Ричмонде, в котором жила тетя Виолы. Наверняка их дружба завязалась в то время. Из-за шестилетней разницы в возрасте мы с ее племянницей не были близки. Друзьями мы стали только в прошлом году, после того как случайно встретились на вечерних курсах по изучению творчества Ватто[5] и французской живописи. Разница в возрасте перестала быть такой заметной, мы сразу же понравились друг другу. Вчера, перед тем как отправиться на вокзал, я отослала Виоле записку, в которой было только три слова: «Опускаюсь на землю…»

Я вернулась в гостиную. Остатки оконных стекол были покрыты пятнами грязи. Дневной свет, который проникал в комнату, расцвечивал зайчиками потертый персидский коврик перед камином. Ветер смел желтые листья на полу в длинные дорожки. Внутреннее убранство дома стоило не дорого, но было подобрано тщательно и свидетельствовало о хорошем вкусе хозяев. Я снова подумала о предыдущей хозяйке. Она, очевидно, проводила уйму времени в антикварных магазинах, стараясь пополнить свою коллекцию вещицей поизящней.

На столе стоял древний граммофон. Я подняла крышку и поставила пластинку, не забыв сдуть с нее пыль. Раздались печальные звуки скрипки. Я была поражена романтичностью крестной Виолы и несколько изменила мнение о ней. Вновь покрутив ручку и очистив иглу от пуха, я сменила пластинку. Поначалу из широкой трубы раздавались лишь шорох и скрип, затем чарующие звуки симфонического оркестра заполнили комнату. О чем думала хозяйка дома, когда сидела за столом и слушала эту прекрасную музыку?

Между камином и одним из окон возвышался огромный книжный шкаф, который закрывал собой весь простенок. На трех верхних полках стояли Шекспир, Диккенс, Томас Гарди и Энтони Троллоп[6]. На нижних — собрания сочинений Блейка[7], Китса[8] и Джона Донна. Рядом тома Толстого, Бальзака и Гете. Обычно эти книги так и стоят на полках непрочитанными. Произведения Мери Уэбб[9], Комптона Макензи[10], Элизабет фон Арним[11], Констанс Холм[12] и Бенсона[13] указывали на то, что бывшая хозяйка дома была большой любительницей чтения.

На подоконнике обложкой вверх лежала раскрытая книга — роман Джона Мида Фолкнера[14] «Мунфлит», которым я когда-то зачитывалась. Это было более чем совпадение. Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в воображении образ крестной Виолы. Глаза слезились, я не смогла увидеть ничего, кроме разноцветных пятен.

На полке между творением Кэтрин Мэнсфилд[15] «Блаженство» и романом Мередита[16] «Эгоист» зияло пустое место. Я поставила «Мунфлит» на место. Старушка до конца не утратила способности читать и понимать прочитанное. Или это был всего лишь рефлекс: держать книгу в руках и бездумно смотреть в сад?

Осмотрев внимательно комнату, я решила, что должна сделать все возможное, чтобы сберечь эту коллекцию разнообразных предметов, которую собирали в течение целой жизни. Я понимала, что рано или поздно вернусь в Лондон. Мой побег был эгоистичным и безответственным поступком. Я должна позволить Фэй, отцу и всем тем, кого ранило мое бегство, излить свою злость на меня. Я должна покорно выслушать упреки Алекса. Как только я об этом подумала, к горлу подступил комок. Я ведь могу отложить возвращение на несколько часов хотя бы для того, чтобы подробно рассказать Виоле о состоянии коттеджа. Она должна будет решить, как поступить с домом: оставить или продать.

Неожиданно раздался лай. Секундой позже я услышала пронзительный свист, и вскоре Джордж просунул голову в дверь.

— Меня прислала миссис Крич. Она желает знать, может, тебе что-нибудь нужно? Привет, старушка! Как поживаешь? — собака перестала лаять, узнав мальчика, и улеглась возле камина, поближе к тлеющим углям.

— Как мило! Кто такая миссис Крич?

— Она владелица магазина, а еще работает почтальоном. Не обольщайся, она просто сгорает от любопытства. Дедушка вчера рассказал ей о тебе. Она желает разведать как можно больше, чтобы потом рассказать посетителям магазина.

— О, боюсь, что ей нечего будет рассказывать. Я возвращаюсь в Лондон ближайшим поездом.

— Никогда! — Джордж, казалось, был поражен до глубины души. — Ты приехала сюда, разодетая, как кинозвезда, только для того, чтобы взглянуть на заброшенный дом и сразу же уехать обратно? Что случилось? У тебя приступ ностальгии?

— Совсем нет.

— Я могу трижды обежать вокруг земного шара и не буду испытывать ностальгию. Я смогу жить на Луне и буду только рад, что нахожусь так далеко отсюда.

— Не сомневаюсь. Скажи, пожалуйста, это не ты свистел в саду ночью?

— Может, старина Ник. — Джордж наклонился к собаке. — Что Клауи делает здесь? Почему она с тобой?

— Клауи? Какое странное имя! — Собака приподняла голову и добродушно зарычала в ответ. — Я думала, что она когда-то жила в этом доме.

— С какой стати! Клауи никогда не жила здесь. Собака принадлежит владельцам Гилдри Холла.

— О! — Я несколько смутилась: интуиция меня подвела. — Ты не мог бы принести мне кое-что из магазина? Думаю, что буду чувствовать себя гораздо лучше, если позавтракаю перед дорогой. Купи, пожалуйста, небольшую буханку хлеба, несоленого сливочного масла, пару пакетиков китайского чая. И что-нибудь для собаки… Как ты думаешь, она любит колбасу?

Джорджа чрезвычайно развеселил мой вопрос. Он корчился от смеха, его лицо покраснело, из глаз потекли слезы. Мне порядком надоело наблюдать за внезапным приступом дикого хохота.

— Ты совсем ничего не знаешь. Колбаса для собаки! Ты, ты… У тебя наверняка есть толстая чековая книжка и солидный банковский счет. Китайский чай и масло! Какое масло ты хочешь?

— Несоленое. Конечно, у меня есть и банковский счет, и чековая книжка… — Я вдруг замолчала, вспомнив, что мой банковский счет представляет не большую ценность, чем коллекция обычных перламутровых раковин или связка разноцветных бус. По настоянию Алекса я перевела все свои сбережения на общий счет для того, чтобы он мог «присматривать за деньгами». Поначалу я противилась, но в конце концов Алекс победил. Я была не в состоянии выдержать его напор. Через мгновение после того, как я сниму деньги с общего счета, Алекс будет знать, где я нахожусь, и свалится на голову как гром среди ясного неба. — Возьми один фунт. Думаю, ты сможешь купить все необходимое. Если останется сдача, возьми себе сладостей.

— Хорошо. Но не думаю, что стоит покупать колбасу или сосиски для Клауи. Ее от них стошнит. — Джордж свистнул. — Эй, девочка, пошли со мной!

Джордж выскочил на улицу, оставив входную дверь распахнутой. Клауи потрусила за ним. Температура в доме, и без того низкая, стала приближаться к абсолютному нулю. Я взяла остатки журнала, чтобы снова разжечь огонь. Следующим шагом было вскипятить чайник. На кухне была газовая печка, но я не удивилась, когда, повернув кран, поняла, что газа нет. Черный чайник висел на перекладине над очагом. Мне пришлось для растопки очага использовать бумагу, в которую был завернут ужин. Для того чтобы уберечь фрукты от вездесущей пыли, я положила их обратно в сумку, которая оставалась единственным относительно чистым предметом в коттедже. Я не включала себя в список чистых объектов. Дым из камина, вчерашние падения и ночь, проведенная на сыром диване, без сомнения, оставили след на моем теле и одежде.

Я открыла кран, чтобы дать ржавой воде стечь, затем сняла чайник и наполнила его до краев. Вода сквозь отверстие в раковине полилась на пол. Я шепотом выругалась. В это время в зеркале показалось мужское лицо.

— О Боже! Ты, оказывается, умеешь ругаться. Прошу прощения за то, что напугал тебя. Я окликнул с улицы, но никто не отозвался.

Передо мной стоял вчерашний незнакомец, тот, который гарцевал передо мной на лошади. Теперь, в утреннем свете, он казался гораздо моложе. Вероятно, ему было не больше тридцати. Мой незваный гость наклонился, чтобы вытащить крышку от чайника, которая закатилась под раковину. Его светлые прямые волосы упали на лоб и почти закрыли глаза. На нем были костюм для верховой езды и ботинки на толстой подошве. Одежда не бросалась в глаза, но незнакомец не производил впечатление человека, который боится выделиться из толпы. Я вдруг вспомнила о своей запачканной одежде и растрепанных волосах.

— Вы всегда врываетесь в чужой дом так бесцеремонно?

— Конечно.

— О!..

— Местные жители не придают большого значения формальностям. Я пришел узнать, не смогу ли чем-нибудь помочь?

— Как мило! — я почувствовала себя пристыженной. — Как вы узнали, что я нахожусь здесь?

— Я встретил Джорджа. Он шагал по дороге с важным видом, зажав деньги в руке. Джордж рассказал мне о ваших экстравагантных привычках. Вы, очевидно, давно не посещали деревенский магазин?

— Довольно давно, — я холодно улыбнулась. — Если вы действительно хотите помочь, разожгите огонь в камине. У меня ничего не получается.

— Скорее всего, в дымоходе галки свили гнездо. Как долго вы собираетесь оставаться здесь? Я могу вызвать трубочиста.

— Спасибо, не стоит беспокоиться. Я уезжаю сегодня.

— Так быстро? Зачем вообще было приезжать сюда?

Незнакомец смотрел на меня вопросительно. Я не могла обвинить его в излишнем любопытстве. На самом деле постороннему наблюдателю я могла показаться взбалмошной, если не сумасшедшей. Глаза моего собеседника были светло-карими, почти золотыми, ресницы — длинными и пушистыми. Его верхняя губа напоминала женскую — хорошо очерченная, похожая на букву «v».

— Хм… Попытаюсь объяснить. Мне хотелось исчезнуть из Лондона на несколько дней. Моя подруга, девушка, которой принадлежит этот коттедж, предложила пожить здесь. Она понятия не имела, в каком ужасном состоянии он находится. Крестную Виолы увезли отсюда, когда она заболела. В коттедже никто не жил гораздо дольше, чем мы предполагали.

— Крестная Виолы?

— Хозяйка дома. — Незнакомец довольно туго соображал, хотя и не выглядел идиотом. — Я даже не знаю ее имени. Может, вы знаете?

— Боюсь, что нет. — Незнакомец продолжал улыбаться. — Знаете, несмотря на черные полоски на лице, вы чертовски привлекательны.

Я боялась взглянуть на себя в зеркало, но всегда держалась с достоинством, даже если выглядела не самым лучшим образом.

— Вам не кажется, что девять часов утра — не самое подходящее время для флирта?

— Возможно. — Циничные нотки исчезли из его голоса. Он выглядел приветливым, почти виноватым. — Давайте найдем кастрюлю для воды, а затем я поджарю тосты. После завтрака вы скажете, в котором часу считаете возможным начать флиртовать с вами… А вот и вилка для тостов! — Мужчина снял вилку с крючка над очагом. — Где может быть нож для хлеба? Ага! — Он взял нож со стола и вручил мне. — Разделочную доску следует помыть. Нам понадобятся заварной чайник и две чашки.

— Две чашки?

— Вы полагаете, что я позволю вам давиться завтраком в одиночестве и проливать слезы, тоскуя по мемориалу Альберта? Кстати, я добавил молоко и мармелад в список покупок.

— Как вы узнали, что я живу в Лондоне?

— Мне сказал Ролливер. Ролливер работает носильщиком на станции. Вчера, когда я увидел, как прекрасная незнакомка, нагруженная двумя чемоданами, выходит из тумана, не мог сдержать любопытства. Ролливер подтвердил мои подозрения. Он сказал, что вы приехали на лондонском поезде… Я попытаюсь оживить огонь в камине. Вы, кажется, никогда не проводили летние каникулы в скаутских лагерях, не правда ли? — а затем тоном заправского Дон Жуана: — Я накрою на стол…

Мой гость уверенным шагом отправился в гостиную. Я проводила его взглядом, а затем украдкой посмотрела на себя в зеркало. Черная полоса сажи, вероятно от чайника, пересекала лоб. Мне с трудом удалось оттереть ее под струей ледяной воды. Я не была уверена, что этому человеку стоит позволять вести себя подобным образом — бесцеремонно, по-хозяйски. Положа руку на сердце, я вынуждена была признать, что рада появлению живой души. Я была так одинока!

Чувство одиночества не часто посещало меня. Художник-портретист обычно устанавливает довольно тесные отношения со своими клиентами. Подавляющее большинство людей, оставшись наедине с художником, забывают о привычной сдержанности. Почти у всех развязываются языки. Я всегда наслаждалась редкостной привилегией иметь возможность быть поверенной человеческих душ. Заурядный банковский клерк неожиданно оказывался заядлым авантюристом, а гламурная светская львица таила в душе целый клубок комплексов и страхов. Я чувствовала себя психиатром и священником одновременно. Мне никогда не было скучно.

— Я все принес, — в кухню ворвался Джордж.

Клауи забежала следом, радостно бросилась к моим ногам и стала энергично скрести грязными когтями мои колени, словно успела ужасно соскучиться за четверть часа разлуки. Я почувствовала себя польщенной таким проявлением привязанности.

— Миссис Крич сказала, что никто никогда не спрашивал у нее несоленое масло. Я лучше не буду говорить, что она ответила, услышав о китайском чае. — Джордж ухмыльнулся и вручил мне несколько бумажных пакетов. — Она сравнила тебя с царицей Савской. В ее устах эти слова не звучали как комплимент.

— Миссис Крич, может… Забудь об этом, — спохватилась я вовремя. Джордж был слишком юн, чтобы выслушивать то, что вертелось у меня на языке. — Это ветчина для Клауи? — Я открыла пакет, в котором находились водянистые лиловые ломти. — Ветчина не внушает доверия. Я боюсь отравить собаку.

Клауи проигнорировала мои опасения. Она проглотила почти четверть фунта ветчины в три приема.

— М-м, новозеландское масло и чай «Брук Бонд»! А это что? — Передо мной на столе появился горшочек бледно-розового джема и банка сгущенного молока. — Спасибо. Хватило денег, чтобы купить что-нибудь для себя?

Джордж раскрыл рот, демонстрируя ярко-красную жевательную резинку.

— Я купил две упаковки, не страшно?

— Все в порядке. Хочешь остаться позавтракать?

— Отлично, Джордж, можешь быть свободен, — раздался голос из гостиной. — По дороге зайди к Дикону и скажи: пусть займется изгородью у подножия холма, не дожидаясь меня. Если отправишься прямо сейчас, получишь пять пенсов. — Джордж раздумывал. Было видно, что ему не очень хочется идти. Мой незваный гость появился в дверях кухни. — Беги немедленно, или у тебя будут проблемы.

Джордж не стал больше раздумывать. Деспот наколол на длинную вилку кусок хлеба и поднес к огню. Деревенский воздух, наполненный ароматами диких растений, совершил чудо — я ощутила зверский аппетит. Запах тоста казался таким заманчивым, что я готова была съесть его прямо на месте, без масла и мармелада. Клауи подошла и села у моих ног. Мы обе не отрывая взгляда следили за тем, как хлеб, переворачиваясь на вертеле, покрывается золотистой корочкой.

— Привет, собачка! Это не для тебя, прожорливая псина, — предупредил мой гость, затем, повернувшись ко мне: — Я вижу, что ты способна очаровать даже собаку.

— Клауи появилась здесь ночью, когда я спала.

— На самом деле собаку зовут Хлоя, — засмеялся мой гость. — Помните, у Мередита есть «Рассказ о Хлое». Госпожа девушки задумала бежать с негодяем обольстителем. Для того чтобы предотвратить побег, Хлоя в отчаянии повесилась на крыльце. Я называю подобный поступок чрезмерной реакцией. Она ведь могла запереть свою госпожу в доме и спрятать ключи. А вот эта Хлоя позволит вынести из дома все за сахарную косточку.

— Я не читала это произведение, но заметила его на книжной полке. Это ведь совпадение, не правда ли?

— Совпадения иногда случаются. Если бы совпадений не существовало, то не было бы и самого слова «совпадение».

Я ласково погладила собаку.

— Мне почему-то показалось, что Хлоя жила здесь, но Джордж заверил, что нет. Интересно, а хозяева Гилдри Холла не будут волноваться, думать, куда это запропастилась собака?

— Вы, очевидно, не знакомы с местным диалектом. Правильно произносить Гилдерой. Отвечаю на ваш вопрос: нет, мы не будем волноваться.

— Значит, вы…

— Гай Гилдерой. — Он переложил вилку для тостов в левую руку и протянул мне правую. — Безумно рад с вами познакомиться.

Мне послышалась легкая ирония в его голосе.

— Эльфрида Сванн. Друзья называют меня Фредди.

— Я так и предполагал, что ваше имя будет изысканным: Розамунда, например, или Летиция. Мне нравится Фредди. Ваше имя очаровательно и бисексуально, как у героини Шекспира. Следуйте за мной, мисс Эльфрида Сванн, завтрак уже готов.

Гай успел вытереть пыль со стульев и стола и раздобыл где-то кувшинчик для молока.

— Необычный чай. Такой чай хорошо пьется из пустой консервной банки.

— В цыганском шатре…

— Я пришлю вам свежего молока с фермы, позднее.

— Очень любезно с вашей стороны, но я возвращаюсь домой сегодня. — Я вдруг вспомнила, что у меня нет больше дома, мне некуда вернуться. — Я вернусь в Лондон, как только сделаю опись имущества для Виолы. Некоторые вещи в доме достаточно ценные, жаль, если они рассыплются в труху или станут добычей мародеров. Дверь не была заперта.

— Неплохая идея. Я помогу тебе. А сейчас возьми хлеб и намажь на него масло и мармелад…

— Спасибо. — Я размазала тонкий слой масла по хрустящему тосту. — Уверена, что тебе и без меня хватает забот. Не могу себе позволить отнимать у тебя драгоценное время.

— Сегодня суббота. Даже фермеры иногда отдыхают. Никаких проблем…

Суббота. Я посмотрела на часы. Было половина десятого. К этому времени дома я уже уложила бы волосы и сделала маникюр. Шелковое платье цвета слоновой кости, отделанное жемчугом, должно было бы сверкать на мне. Тетя Виолы одолжила мне для церемонии бриллиантовую тиару и очень дорогие серьги. Свадебный наряд был прекрасен, но слишком тяжел. В нем я чувствовала себя как жертва, которую ведут на заклание.

Я не имела ничего против торжественной свадебной церемонии, но каждый новый штрих, внесенный Фэй, приводил меня в ужас. Побег в мгновение ока изменил всю мою жизнь: я превратилась в бездомную, одинокую, никому не нужную бродяжку. Неудобства, связанные с ночевкой в запущенном холодном коттедже, сыграли свою роль. Меня переполняло отчаяние. К своему ужасу, я почувствовала, что голос у меня дрожит, а по щекам катятся слезы. Я закрыла лицо руками и отвернулась.

— Я самая настоящая дура, — пробормотала я сквозь слезы. — Если б я только знала, что следует делать, как поступить! Мне остается только броситься под поезд вместо того, чтобы сесть в вагон.

Выплеснув отчаяние, я почувствовала себя еще хуже.

— Послушай, нет ничего, что стоит человеческой жизни, — в голосе Гая Гилдероя звучало сочувствие. Насмешливые нотки исчезли. — Почему ты не расскажешь мне обо всем? Обещаю, что не буду больше флиртовать и не воспользуюсь твоим положением в корыстных целях… И ради Бога, поешь. Тост остынет.

Теплота в голосе Гая стала последней каплей. Я разрыдалась в голос. Гай ничего не делал, чтобы успокоить меня, только крепко сжал мои руки. В состоянии депрессии, в котором я находилась, слезы оказались спасением. Я долго плакала навзрыд, позабыв обо всем. Немного успокоившись, я вытерла слезы рукавом и, всхлипывая, взяла остывший тост.

— Никогда не думала, что буду вести себя настолько глупо. Наверняка так случилось потому, что мы с тобой совершенно незнакомы, иначе этого бы не произошло.

— Ты так прекрасна, когда плачешь. Глаза становятся яркими и прозрачными, как озера, наполненные кристально чистой водой. Мне доставляет удовольствие вид плачущей девушки. Я чувствую благородные импульсы в душе. Выпей еще чашку чая. Надеюсь, твой поступок был по-настоящему сумасшедшим. Ты зверски растерзала свою старую добрую бабушку, чтобы завладеть ее бриллиантами? Или ограбила банк? Нет, я знаю: однажды ты закрутила бурный роман с мужем своей лучшей подруги и теперь угрожаешь все ей рассказать, если он не отдаст тебе свои сбережения? Я прав или нет?

Я грустно взглянула на тост и покачала головой.

— Все еще хуже, чем ты думаешь.

— Ты уже перестала плакать? Расскажи мне все. Уверен, ты почувствуешь себя гораздо лучше.

— Я должна была выйти замуж сегодня утром.

— Ты хочешь сказать, что твой жених будет стоять, наряженный, как рождественская елка, на виду у родственников и друзей, а ты так и не появишься? Должен заметить, что это жестоко.

— Все не так ужасно. Я сказала ему вчера… или позавчера. Я так запуталась, никак не могу собраться с мыслями. Но его действительно ожидает жуткое унижение. Ему предстоит обзванивать всех приглашенных и объясняться. А вечеринка, музыканты, продукты, шампанское!.. Друзья Алекса уступили нам на медовый месяц прекрасный палаццо в Умбрии. Бедный Алекс! Я знаю: то, что я совершила, непростительно.

— Много гостей?

— Более шестисот человек. Я не хотела такой свадьбы. Я предпочла бы свадьбу в компании родственников и нескольких близких друзей. Но Алекс и Фэй настояли, и…

— Погоди секунду. Дай мне разобраться, кто есть кто. Алекс — это, очевидно, несчастный жених. А Фэй?

— Моя мачеха. Она сумасшедшая, такая же, как и отец. Надеюсь, что хотя бы часть из заказанного будет оплачена. Одни только цветы обошлись в пятьсот фунтов. Конечно, я сожалею о расходах, но когда вспоминаю лицо Алекса, вспоминаю, как сказала ему, что не смогу выйти за него замуж…

Слезы вновь покатились по щекам. Я увидела глаза Алекса, полные боли и страха. Алекс попытался закурить, но дрожащие пальцы не слушались. Он так и не смог зажечь спичку. Смирившись, он смял сигарету в кулаке и швырнул в камин. Меня пронзила мысль: за восемнадцать месяцев нашего знакомства я ни разу не видела Алекса таким потерянным.

Глава 4

Я познакомилась с Алексом в переполненном баре в Ковент-Гарден. Только что закончился первый акт «Don Giovanni»[17]. Джайлс — блестящий историк искусства, жених Виолы, прорвался к стойке и пытался знаками привлечь внимание бармена. Мы с Виолой стояли у распахнутого настежь окна и болтали о пустяках. Был последний день сентября. Погода держалась на удивление жаркой, так что в тесном помещении можно было задохнуться. Генри, который должен был сопровождать нас, остался дома. Он неожиданно подхватил простуду и лежал с высокой температурой в одиночестве.

— Посмотри, вон тот тип пялится на тебя не отрывая глаз, — вдруг сказала Виола.

Я повернула голову и бросила быстрый взгляд в том направлении. Незнакомец стоял чуть в сторонке и держал в руке бокал, наполненный чем-то до половины. Когда наши взгляды встретились, он даже не попытался улыбнуться.

— Понятия не имею. Вижу его в первый раз. У него интересное лицо. Такое лицо невозможно забыть.

— Он смотрит так, словно мечтает сделать тебя экземпляром своей коллекции.

— Кто это собирается включать Фредди в свою коллекцию? — Джайлс вынырнул из толпы с шампанским.

— Вон тот мужчина буравит Фредди взглядом. Он, очевидно, телепат и увлеченно читает ее мысли.

Джайлс посмотрел поверх моего плеча.

— Это Алекс Монкриф. Мы пару раз встречались. Он коллекционирует рисунки Гейнсборо. Ничего особенно зловещего в его облике я не заметил.

— Он смотрит на Фредди, словно намеревается утащить ее с собой в преисподнюю прямо сейчас.

— Нет, как раз сейчас он с кем-то разговаривает. Думаю, что тебе стоит больше волноваться. Тебя скорее могут украсть, Виола. — Джайлс посмотрел на Виолу и улыбнулся. Выражение его лица показывало, насколько сильно он влюблен.

Я продолжала думать о Виоле и Джайлсе, когда свет в зале погас и начался второй акт. Джентльмен, который пялился на меня в антракте, вертелся в кресле, пока не нашел меня в зале. После этого он отвернулся от сцены и уже не сводил глаз с нашей ложи. Я не могла не обратить на него внимания, поскольку все зрители в зале увлеченно смотрели на сцену, где разворачивалось красочное действо. Хотя в темноте контуры его лица расплывались, было заметно, что оно не выражает мягкость. Увлеченная прекрасной музыкой в финальной сцене, когда Дон Джованни попадает в ад, я позабыла о незнакомце. Я не увидела его и по окончании спектакля.

На следующий день в студии я продолжила работу над портретом девушки. Мне никак не удавалось изобразить ее руки. Руки были слишком гладкие, бледно-розовые, без единой веснушки. Мне было скучно. Я была недовольна своей работой. Я ужасно устала, пытаясь написать холеные руки. Мне приходилось делать это так часто, что поневоле получалось, как по клише. Только мысль о неоплаченных счетах за электричество и воду заставляли меня наносить аккуратные мазки на холст. Неожиданно зазвонил телефон.

— Алло!

— Говорит Алекс Монкриф. Не хотели бы вы поужинать со мной сегодня вечером?

Несмотря на то что я видела его лицо не больше трех секунд, оно запечатлелось в моем воображении, словно было выгравировано на внутренней стороне век. Бледная кожа контрастировала с темными глазами и темными волосами, словно это была статуэтка из благородного дерева.

— Вы ошиблись номером. Я не знакома с Алексом Монкрифом.

— Не говорите глупости, Эльфрида. Вы прекрасно знаете, кто я. Вчера вы говорили обо мне с Виолой Отуэй. Фордайс сказал вам, кто я.

— О! — Я была несколько ошарашена таким напором и не могла сразу собраться с мыслями.

— Так что вы скажете по поводу ужина?

— Спасибо — нет. Я не ужинаю с незнакомцами.

— Сделайте для меня исключение.

— Нет. На самом деле, я не хочу. До свидания.

Я повесила трубку и вернулась к глупым розовым рукам на холсте. Руки по цвету были похожи на свежую куриную грудку. Я безуспешно пыталась изобразить подобие мускулатуры. Мне никак не удавалось сосредоточиться, мысли то и дело возвращались к странному телефонному звонку. Как он узнал, кто я? Я была уверена, что Джайлс никогда не стал бы давать номер моего телефона незнакомцу, не спросив предварительно моего согласия. Тогда каким образом он узнал мой номер? И что, черт побери, ему надо?

Час спустя позвонили в дверь. Курьер вручил мне большой бумажный конверт. Я ожидала получить фотографии своей натурщицы. Раскрыв конверт, я обнаружила карандашный рисунок. На листе бумаги была изображена церковь и два человека на огороженном церковном дворе. Вне всякого сомнения, рисунок вышел из-под руки настоящего мастера. В правом нижнем углу виднелась подпись: Гейнсборо[18]. Лист белой бумаги упал на пол. Я наклонилась подобрать его. На листе было написано: «Эльфриде. Алекс Монкриф».

Несколькими минутами позже телефон зазвонил вновь. Еще не подняв трубку, я знала, что звонит Алекс.

— Алло!

— Вам понравился рисунок?

— Рисунок прекрасен, но… я не могу принять его.

— Не огорчайте меня. Вы не кажетесь глупой.

— Спасибо, но разве не глупо принимать бесценный рисунок от мужчины, с которым абсолютно не знакома? Боюсь, что внешность обманчива. Пожалуйста, пришлите курьера, пусть заберет рисунок.

— Вам понравился рисунок?

— Конечно, но это ничего не значит.

— Это значит очень много. Я послал рисунок с единственной целью — доставить вам удовольствие. Вижу, что добился цели. Надеюсь, что смогу доставлять вам удовольствие еще очень долго…

— Я уже сказала, что не могу принять его.

— Что вы сейчас делаете? Разглядываете рисунок? Вы оценили красоту линий?

— Я вложила его обратно в конверт и жду курьера.

Алекс засмеялся.

— Вы лгунья. — Я виновато взглянула на мольберт. Рисунок находился на самом видном месте. Мне хотелось наслаждаться им как можно дольше. — Вы смотрите на него сейчас, не правда ли? — Мне показалось, что в шутке Виолы о телепатических способностях Алекса была большая доля истины. — Вы не решаетесь принять его, потому что боитесь быть мне обязанной.

Меня раздражало то, что Алекс прав.

— Я ничего не боюсь. Мне кажется не совсем честным принимать подобные подарки от человека, которого совсем не знаю. Словно я выманила рисунок обманом. Это слишком дорогой подарок.

— Это значит, что вы готовы принять дешевую безделушку?

— Нет. Дело ведь не в стоимости, а в том, что я не желаю знакомиться из-под палки.

— Отлично, сейчас вы мыслите здраво. У вас есть единственный шанс вернуть мне рисунок. Поужинайте со мной сегодня вечером.

— Ни за что. Я отвезу этот подарок в ближайший полицейский участок и объясню, что рисунок был отправлен мне ошибочно.

— Даже самый недалекий констебль сможет определить истинную ценность рисунка. Полиция обязательно пригласит экспертов-искусствоведов. На каждом экспонате из моей коллекции стоит невидимая маркировка. Эксперт обязательно свяжется со мной, а я снова отошлю вам рисунок.

— Вы принуждаете меня! — я рассердилась не на шутку.

— Совсем нет. Когда вчера я вас увидел, то понял, что, кроме вас, мне никто на свете не нужен.

— Что за чушь, вы ведь ничего обо мне не знаете!

— О Эльфрида! Мне совершенно не важно, любите вы рыбу или мясо и предпочитаете ли загорать на берегу, вместо того чтобы ловить соленые брызги на парусной яхте. Мне открылась ваша душа в ту самую минуту, когда я встретил вас. Пожалуйста, поужинайте со мной. Уверяю вас, меня не стоит бояться. Мы можем встретиться в ресторане. Для того чтобы вы чувствовали себя в безопасности, давайте встретимся в известном вам людном месте. Что, если в «Сент Джеймс отеле» в восемь часов? Я не прикоснусь даже к вашему мизинцу без вашего на то позволения. Если захотите, вернете рисунок. Обещаю, что не стану убеждать вас оставить его у себя.

— Это абсурд…

— Пожалуйста!

— Ну хорошо, — сорвалось с языка. Я пожалела о согласии почти в ту же минуту, как дала его.

Вот так и начался наш роман. Я не могла предположить, что наши отношения зайдут так далеко, но железная воля Алекса сломила мое сопротивление.

События недавнего прошлого пронеслись перед глазами, как кадры кинофильма. Я застонала и закрыла лицо руками.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть все, что со мной произошло, — наконец произнесла я.

Гай Гилдерой поглаживал мою руку и смотрел сочувственно. На секунду мне показалось, что в его глазах промелькнуло изумление. Но свет был слишком зыбким, чтобы я была уверена в этом.

— Совершенно очевидно, что ты до сих пор увлечена этим бедолагой, — сказал Гай. — Что он умудрился натворить, почему ты бросила его в последнюю минуту? Что-то, без сомнения, абсолютно ужасное. Бурный мальчишник? Он напился вдрызг и переспал со стриптизершей? Нет, должно быть, гораздо хуже.

— Он ничего не натворил. Все говорили, что его поведение было безупречным.

— Вспыльчивый нрав или скупость?

— Он никогда не терял контроля над собой и был более чем щедр.

— Он внешне похож на Квазимодо и наводил на тебя зевоту?

— Многие женщины находят его привлекательным, он, безусловно, остроумен.

— Тогда, моя дорогая Фредди, ты сошла с ума.

— Боюсь, что ты прав.

Я взяла сумку и стала в ней рыться.

— Вот еще одно подтверждение моей ненормальности. — Я положила на стол небольшую бронзовую фею, дешевую безделушку, одну из тех, что продаются в сувенирных лавках по всему Корнуоллу.

Гай поднес фигурку к глазам. У феи было круглое лицо, искривленное в глупой улыбке, и сузившиеся в ехидном прищуре глаза.

— О Боже, она удивительно уродлива!

— Ты прав, она уродлива, но является символом того, что мне дороже всего на свете.

Глава 5

— Не слишком ли долго мы едем? — Я всмотрелась в забрызганное грязью окно автомобиля. Мы тряслись в «ленд ровере» по разбитой проселочной дороге среди густо растущих деревьев. — Мне казалось, что от Падвелла до Торчестера только пятнадцать миль. Назвать эту тропинку дорогой было бы слишком смело. Вряд ли здесь смогли бы разминуться даже два велосипедиста.

Как будто в подтверждение моих слов из-за поворота показался дряхлый трактор. Гай резко крутанул руль влево. Машина съехала на обочину. Меня сильно качнуло. Хлоя, голова которой покоилась на моих ногах, ударилась о дверную ручку.

— Успокойся, Хлоя! Довольно, замолчи! — Хлоя продолжала рычать, обнажив черные десны и огромные желтые клыки. — Здравствуй, Пламроуз! Не видел тебя целую вечность. Как дела? — Гай заглушил мотор, чтобы услышать ответ.

Мое настроение, и без того мрачное, ухудшилось до предела.

— Доброе утро, мистер Гай, — Пламроуз говорил очень медленно, с трудом подбирая слова. — Я болел. Снова был у доктора по поводу своей груди. — Он похлопал ладонью по груди не без гордости. — Не был дома со дня Святого Михаила. Лежал в больнице как паинька. Кашель не давал мне дышать. Я боялся, что выплюну свои чертовы легкие по кусочкам.

Пламроуз разговорился. Он долго рассказывал о том, как его лечили, какая у него мокрота и прочие увлекательные подробности болезни. Мне стало скучно почти тотчас. Гай же выслушивал откровения Пламроуза, выражая искреннюю заинтересованность. Его кротости позавидовал бы приходской священник. Пламроуз закончил повествование о своих страданиях и плавно перешел к рассказу о болезнях миссис Пламроуз и о грустной истории о заболевшем отитом неизвестном мне Билли. Судя по словам Пламроуза, все члены его семейства вот-вот могли стать инвалидами. Я сидела прямо и глупо улыбалась. В действительности мне хотелось обхватить голову руками и застонать.

Нам понадобилось почти два часа, чтобы осмотреть коттедж. Многие вещи, особенно книги и фарфор, следовало тщательно обследовать. Восхищение вызвали у меня небольшие, выполненные во французском стиле часы, которые стояли на мраморной подставке. Подставка была украшена позолоченными фигурками: влюбленная парочка с одной стороны и малютка Купидон — с другой. Гай завел часы. Как только стрелки сошлись, Купидон поднял руку и ударил золотой стрелой в крохотный колокольчик. На стене над часами висела картина. На ней была изображена одинокая овца на зеленом холме. Я была почти уверена, что картина принадлежит перу Томаса Сиднея Купера[19]. За очень узкой, словно от шкафа, дверцей обнаружился лестничный пролет. Я пришла в странное возбуждение. Лестница вела в небольшую комнату со скошенной стеной и тремя полукруглыми окнами. Крашеная металлическая кровать стояла посреди комнаты под белым муслиновым балдахином. Под ним было полно паучьих гнезд. Одна подушка была примята, одеяло и простыни сброшены на пол, словно кто-то вскочил второпях и не успел привести постель в порядок. Изящный комод орехового дерева и платяной шкаф оказались пустыми. На вешалке возле двери висела прозрачная ночная рубашка ярко-розового цвета с множеством лент и бантов на груди. Очевидно, рубашку не заметил тот, кто собирал крестную Виолы в дорогу. На ночном столике стоял фужер для шампанского с засохшим на хрустальных стенках содержимым. Рядом — открытый томик стихов Данте Габриеля Росетти[20]. Старушка тянулась к прекрасному до последнего момента, несмотря на то что уже была не в состоянии запомнить, какой день недели.

Гай помогал, не жалея сил. Он сделал опись кухонных принадлежностей, не поленился пойти в сарай и переписать садовый инвентарь, выискивал подписи художников на картинах и клейма на фарфоре. Когда мы, наконец, закончили, я запаковала свою зубную щетку и гребень для волос и попросила Гая подбросить меня до станции Парсли Хилл.

— Конечно, я подвезу тебя, если хочешь, но станция — не самое подходящее место для ночевки. Поезд на Лондон будет только завтра в девять тридцать утра, — пояснил Гай загробным тоном.

У меня не было сомнений в том, что он смеется надо мной.

— Что? Ты хочешь сказать, что больше не будет ни одного поезда? Я не верю!

— Поездов очень много, но все идут или в Борнмут, или в Эксетер. Поезд на Лондон… — Гай посмотрел на часы, — только что ушел. Безобразие! Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Мы постоянно пишем депутату от нашего округа и просим сделать что-нибудь, но, как видишь, пока безрезультатно.

— Невероятно! Но почему ты мне ничего не сказал?

— Прости, я так увлекся, что забыл о времени. Я получал огромное удовольствие, наблюдая за тобой. Когда ты чем-то увлечена, твое лицо становится восхитительным. Эти две линии, — Гай указал пальцем на мой лоб, — сходятся и расходятся, когда ты хмуришься. Ты так прелестно выпячиваешь губы! Я еле сдержался, чтобы их не поцеловать.

Я вздохнула.

— Ты имеешь в виду, что я должна добираться до Торчестера на автобусе? Надеюсь, что до Торчестера ходит автобус.

— Я отвезу тебя в Торчестер, если ты твердо решила уехать.

— Отвезешь? Я буду обязана тебе до конца своих дней…

— Это то, чего я добиваюсь.

— Разве эта дорога ведет в Торчестер? — спросила я, когда машина свернула с шоссе на узкую колею, углубляющуюся в лес. — Дорожный знак показывал, что Торчестер впереди. Зачем ты свернул?

— По шоссе предпочитают ехать желторотые, лишенные воображения новички. Кроме того, по проселочной дороге добраться быстрее. Посмотри по сторонам, разве это не прекрасный вид?

Мне ужасно хотелось оказаться в городе, ощутить под ногами твердый асфальт, плюхнуться в горячую ванну. Но чудесный вид, который открылся передо мной, заставил меня на минуту забыть об этом желании. С обеих сторон деревья стояли стеной, образовывая коридор. Толстые нижние ветки нависали над дорогой. Легкий ветер раскачивал темно-зеленые кроны. Вдруг что-то рыжее, юркое, быстрое как молния промелькнуло между деревьями и исчезло за кустами.

— Посмотри! — закричала я. — Лисица, только что я видела лисицу!

Последний раз я видела живую лисицу в далеком детстве. Мне было лет десять. Дядя Сид разбудил меня рано утром, и мы отправились на прогулку. Мы неторопливо шли по дороге, и вдруг вдалеке увидели лисицу. Зверек стремглав мчался через поле по направлению к роще.

— Старушка. Я рад, что она пережила зиму.

Я спросила дядю, откуда он знает эту лису, как может быть уверен, что это она. Дядя Сид почесал макушку. Голова его была обрита наголо. Дядя Сид всегда брил голову. Он говорил, что таким образом экономит на парикмахерах.

— Не знаю. Уверен, и все. Думаю, что узнал по шерстке. Там, в роще, в норе, остались ее детеныши. Хочешь, я покажу тебе лисят, когда они подрастут и станут выбираться наружу?

Я была готова принять любое предложение дяди Сида, лишь бы только побыть с ним подольше. Обычай, который запрещал племяннице выходить замуж за дядю, казался мне ужасно несправедливым. Я знала это наверняка. Однажды я спросила об этом папу. Фэй подслушала наш разговор. Она ворвалась в комнату с разъяренным видом. Ее глаза сузились от гнева, а брови, которые она тщательно подрисовывала каждое утро, превратились в ряды черных точек.

— Что я тебе говорила? Видишь, как он ужасно влияет на ребенка!

«Нет, нет, нет», — повторяла я про себя, но не осмелилась ничего произнести вслух. Мне было понятно, что я не справлюсь с Фэй. Я хорошо помнила, что произошло с Еванджелиной.

— Ты охотишься? — Гай оторвал взгляд от дороги.

Он смотрел изучающе, в уголках губ затаилась улыбка. Я уже поняла, что ироничность естественна для него.

— Нет, я даже не умею ездить верхом.

— Я тебя научу.

— Разве ты забыл, что я возвращаюсь в Лондон?

— Да, ты возвращаешься, — Гай улыбнулся.

Этот разговор произошел за несколько минут до того, как нам повстречался словоохотливый тракторист. Беседа о всевозможных недугах продолжалась так долго, что я закрыла глаза и постаралась думать о чем-то приятном. Мне никак не удавалось успокоиться. О чем бы я ни подумала, мысли возвращались к больной теме. Очевидно, я задремала. Открыв глаза, я обнаружила, что трактор уехал, а я сижу одна в машине. Капот был открыт. Голова Гая вынырнула из-под капота.

— Думаю, что-то случилось с цилиндром. Мне не следовало глушить мотор.

— Ты сможешь починить?

— Боюсь, что нет. Цилиндр придется снять и почистить. У меня нет с собой инструментов.

— Что же нам делать?

— Я пойду к дороге. Надеюсь, кто-нибудь согласится отбуксировать машину в мастерскую. Хлоя составит тебе компанию. Собака будет тебя защищать.

— От кого? — Я осмотрелась несколько встревоженно. Вокруг не было ни души, только деревья шумели на ветру. Птичий крик раздался вдали. — Я пойду с тобой.

— Я справлюсь быстрее, если отправлюсь один. Не бойся, я скоро вернусь. Если хочешь, я закрою тебя на замок.

Я прикрыла колени плащом. Мотор не работал, и в машине стало холодно. Хлоя взобралась на переднее сиденье и прижалась ко мне. Я снова закрыла глаза. Через несколько часов я вернусь в Лондон. Где мне скрыться, чтобы Алекс не нашел меня? Мысли об Алексе заставили меня задрожать. Неужели я превратилась в трусиху, неужели так боюсь встречи с ним? Ответ напрашивался сам собой: да, я действительно боялась встречи с Алексом, боялась до потери сознания. Напрасно я убеждала себя, что это ребячество. Однажды, повинуясь вспышке гнева, Алекс ударил меня. Его глаза горели холодной яростью. В ту минуту мне показалось, что открылась его истинная сущность.

Глава 6

В тот памятный вечер я явилась в «Сент Джеймс отель» с чувством неуверенности и раздражения. Я нашла номер Алекса в телефонном справочнике и несколько раз пыталась дозвониться, чтобы отменить встречу. В трубке раздавались длинные гудки. «Что ж, — решила я, — просто не приду, вот и все. Он вел себя слишком самоуверенно, почти нагло. Не помешает чуть поубавить ему спеси. Но стоило мне взглянуть на рисунок, как решимость наказать наглеца растаяла как снег. Рисунок был прекрасен. Его чистые линии заставляли на время забыть о гордости. Алекс пытался доставить мне удовольствие, и он, безусловно, добился цели. Я просто обязана отблагодарить его.

Некоторое время я провела перед зеркалом, размышляя, что надеть на встречу. Никаких мини-юбок, никаких декольте. Он наверняка сексуальный маньяк, который рассылает десятки драгоценных рисунков Гейнсборо каждой смазливой девчонке, которая случайно оказалась в пределах видимости. В результате я выбрала строгое платье из серого шелка, украшенное серебряным шитьем. Платье было элегантным и прекрасно подходило к переменчивой осенней погоде. К платью я надела золотые серьги с изумрудами, которые унаследовала от двоюродной бабушки. Я так привыкла к восхищенным взглядам, что даже сегодня не могла отказать себе в удовольствии выглядеть наилучшим образом. Мне было стыдно за свою мягкотелость. Я безумно злилась на себя. Каждый раз, когда рисунок попадался на глаза, я говорила себе, что должна вернуть его без промедления.

Я пошла в холл гостиницы через вращающуюся дверь. Алекс встретил меня в холле.

— Добрый день, наш столик готов. Не возражаешь, если мы отправимся в ресторан незамедлительно?

Алекс не выказывал особой радости от встречи. Это меня задело, мое самолюбие было уязвлено. Ресторан оказался очень уютным. Большинство столиков были заняты. Раздавался приглушенный гул — посетители вполголоса беседовали. Мягкий свет свечей играл на бриллиантовых ожерельях, запах дорогих духов смешивался с ароматами изысканных блюд. Обстановка поражала роскошью. Метрдотель проводил нас к нашему столику. Я несколько успокоилась — волноваться, казалось, было абсолютно не из-за чего. Сев за стол, я немедленно вытащила из сумочки конверт с рисунком и положила его возле Алекса. Официант навис над нашими головами.

— Шампанское?

Алекс бросил, даже не взглянув на меня:

— Да, спасибо.

Алекс вертел головой по сторонам — разглядывал гостей, внимательно осмотрел содержимое тележки, которую провезли мимо нас, тщательно изучал лепку на потолке. Затем, выдержав паузу, обратил, наконец, внимание на меня.

— Что ты желаешь заказать? — Он явно избегал смотреть на меня, его взгляд был направлен в сторону.

Противоречивые мысли вихрем кружились в моей голове. Досада и раздражение боролись с любопытством. Я даже не взглянула в меню.

— Я закажу gnocchi à la Romana и côte de pork aux pruneaux, — я выбрала первое попавшееся наименование в каждом разделе.

Алекс заказал суп и тюрбо для себя, затем раскрыл винную карту и долго выбирал вино. Я смогла рассмотреть его внимательно. Алекс был старше большинства знакомых мне мужчин. Ему было лет сорок-сорок пять. У него был немного изогнутый нос, высокие брови идеальной формы, как у женщины, длинные и густые ресницы. Две вертикальные линии у рта придавали лицу высокомерный, даже зловещий вид. Длинные блестящие полосы закрывали шею до плеч. Свежевыбритые щеки были синеватого цвета. Намечающийся второй подбородок несколько портил лицо. Одежда Алекса была безупречной: сшитый на заказ костюм, рубашка в полоску и дорогой шелковый галстук. Алекс не носил украшений, только на манжетах сверкали золотые запонки. Наконец он выбрал вино, и официант удалился…

— Ну и что ты думаешь? — спросил Алекс, неожиданно устремив взгляд на меня.

Его глаза цвета черного шоколада были доминантной чертой лица. Кожа вокруг глаз была темнее, чем все лицо. Алекс не был похож на типичного англичанина. Позднее он рассказал, что одна из его прапрабабушек была мулаткой. Прапрадед Алекса, в то время член магистрата и крупный плантатор, не устоял перед чарами смуглой колдуньи. Большинство родственников Алекса были голубоглазыми блондинами, но один дядя родился с черными как смоль волосами.

— Думаю о чем?

Алекс усмехнулся:

— Ты не отрываешь глаз от меня с того момента, как мы вошли в ресторан. Я решил дать тебе возможность рассмотреть меня получше.

— Нет ничего необычного. Мне просто интересно, как выглядит мужчина, который настоял на свидании, совершенно не зная меня, — попыталась я отшутиться.

— Я понимаю и ничуть не удивлен. Но ты не ответила на мой вопрос. Что ты думаешь обо мне?

— Я не могу строить догадки на основании беглого взгляда.

— Ты лукавишь. Твоя работа в том и заключается, чтобы определять черты характера человека, лишь взглянув на его лицо.

Слова Алекса привели меня в замешательство.

— Откуда ты столько знаешь обо мне?

— Я знаю не больше, чем любой внимательный человек. Вчера ночью после спектакля я следовал за тобой до самых дверей твоего дома.

— Я не заметила тебя.

— Не удивительно. Я ждал в такси, пока ты вошла в дом.

— Не совсем по-джентльменски. Мне не очень нравится, когда за мной следят.

— Я вел себя как джентльмен. Как же иначе я мог узнать, кто ты и где живешь?

— Хорошо, и как ты узнал?

— На парадной двери оказалось три звонка. Я подумал, что ты вряд ли можешь быть «Проф. А. Дж. Халливелл» или «Мистер и миссис Снип-Монтегю». То, что ты мисс Эльфрида Сванн, казалось наиболее вероятным. На всех этажах горел свет, очевидно, чтобы отпугнуть грабителей. Мне захотелось узнать, на каком этаже ты живешь. Я наклонился и заглянул в окна цокольного этажа. Вязаный халат из верблюжьей шерсти валялся на кресле. На столе лежала трубка. Груды бумаг, которые занимали все пространство комнаты, убедили меня, что эта квартира не может быть пристанищем мисс Эльфриды Сванн. Беспорядок в комнате говорил о том, что квартира на цокольном этаже служила обителью профессора А. Дж. Халливелла. Ученый люд обычно презирает красоту и комфорт.

— Похвальная наблюдательность, — я удивилась выражению триумфа на его лице.

Нам подали шампанское. У меня появилась возможность продолжить наблюдение за своим собеседником. Уши у него были небольшие и хорошей формы, тонкие пальцы бледны и ухожены. Губы полные, а зубы идеальной белизны.

Алекс поднял бокал к свету, чтобы полюбоваться напитком.

— Мне оставалось выяснить, где ты живешь — на первом этаже или на втором. Случай помог мне. Я стоял возле дома и раздумывал, что же делать дальше. Незнакомый мужчина взбежал по лестнице, открыл дверь и скрылся в доме. Я перешел на другую сторону улицы. Сквозь неплотно задернутые шторы было видно все, что происходило в комнате. Мужчина стоял напротив стола и наливал себе что-то в стакан из высокой бутылки. Несколько минут спустя к крыльцу подкатил автомобиль. Из него вышла черноволосая девушка в красном платье. Она долго возилась с ключами, наконец вошла. Еще минута — и я увидел, как она и мужчина страстно целуются, позабыв обо всем. Он расстегнул молнию на ее платье. Вряд ли подобная сцена могла происходить в твоей гостиной, на твоих глазах. Я чувствовал себя несколько неловко, как вуайерист, но мне было чертовски интересно. Судя по страстности их поцелуя, красотка не могла быть миссис Снип-Монтегю. Мистер Снип-Монтегю, очевидно, решил воспользоваться отсутствием законной супруги, чтобы развлечься.

— Супруги Снип-Монтегю находятся в Кении уже больше трех месяцев. Думаю, что ты видел Джину, их няньку, и ее очередного дружка.

Алекс не скрывал, что раздосадован ошибкой. Я с трудом сдержалась, чтобы злорадно не захихикать. Я ничего не ела, не считая крохотной порции салата за ленчем, а сейчас пила шампанское слишком быстро.

— Признаюсь: я и не подумал о таком варианте. К тому времени я был абсолютно уверен, что ты живешь на втором этаже. Я решил подождать, надеясь, что смогу бросить на тебя взгляд напоследок. Я стоял на тротуаре. Чей-то кот, мурлыкая, подкрался ко мне и стал играть шнурками ботинок. Несмотря на накрапывающий дождь, я получал от всего этого удовольствие. Наконец мое терпение было вознаграждено. Ты подошла к окну, которое выходит на балкон. Меня посетила внезапная мысль: огромное окно, похоже на мастерскую художника. Может ли быть мисс Эльфрида Сванн художницей? Ты исчезла на минуту, а затем появилась вновь с кистью в руке. Probatum est.

— Вчера я решила немного поработать перед тем, как лечь в постель. Мои кисти хранятся на специальном столике рядом с окном. — Мне становилось все более интересно. — Но как ты узнал, что я художник-портретист?

— По дороге домой я позвонил товарищу-коллекционеру, попросил его навести справки. Сегодня утром он сообщил, что Эльфрида Сванн является членом Общества художников-портретистов. У моего друга нашелся список твоих бывших клиентов. Я связался с одним из них. Твой клиент оказался моим старым знакомым. Он описал тебя как девушку, которая знает, чего хочет от жизни, очень независимую, самодостаточную и успешную. Именно такой я тебя и представлял после того, как увидел в театре.

Я сделала еще один глоток. Мне принесли первое блюдо. Нежные гноччи, запеченные под слоем сыра. Блюдо выглядело чрезвычайно аппетитно, но размер порции был устрашающим.

— М-м. Понятно. Именно так посторонний и может подумать обо мне.

— Тебе снова что-то не нравится?

— А кому это понравится?

— Любому, кто искренен сам с собой Не понимаю, что угнетает тебя?

— Это вечная проблема отношений художника-портретиста и клиента… Приходится писать с оглядкой на вкус человека, сидящего напротив. — Я передернула плечами. Алекс откинулся в кресле, ожидая продолжения. Я вечно попадалась на эту удочку Годы социального тренинга заставляли поддерживать разговор. — Большинство людей имеют просто фантастические представления относительно своей внешности. Поначалу я не имела ничего против — мне так хотелось поскорее стать на ноги. Я охотно укорачивала длинные носы и выпрямляла искривленные губы. Но самое сложное — приукрасить человеческую сущность. Я вдруг почувствовала, что разучилась видеть сущность под обличьем, потому что стала писать слишком формально.

— Твое стремление к финансовой независимости вызывает уважение. Я немного знаком с твоим отцом. Последний раз мы встречались на вечеринке у французского посла. Фэй также присутствовала среди гостей. Она пригласила меня на обед Конечно, я тогда еще не был знаком с тобой и, конечно, принял приглашение.

— Похвально, что ты дружишь с Фэй, но, по правде, я очень редко навещаю отца.

— Я узнал это от друга, который давно знаком с Фэй. Она не идеальная мачеха. Всему виной ее хищнические инстинкты.

Я с трудом сдерживалась, когда кто-либо отзывался о Фэй не самым лестным образом. Накопившееся годами раздражение распирало меня изнутри. Так хотелось дать волю чувствам! Но опыт подсказывал, что облегчение будет кратковременным, а на смену ему обязательно придет стыд.

— Каким именно видом живописи ты желаешь заниматься? — спросил Алекс, не придав значения моему молчанию.

— Честно говоря, не знаю. У меня не было возможности определиться. Я предпочла бы писать нечто большое и отдаленное, вместо того чтобы сидеть в тесной комнате и изо дня в день рисовать все те же скучные лица. Я пыталась убедить клиентов помещать пейзаж на заднем плане, но они не готовы платить за что-то, не имеющее отношения к их драгоценной персоне. В наши дни заказ портрета стал сродни заказу костюма…

— Возможно, люди предпочли бы увидеть нечто символическое, то, что выявляет духовную сущность субъекта. Такой символизм присутствовал на картинах старых мастеров, когда псы служили символом супружеской верности, а жемчуг или попугай в клетке — символом непорочности. Как жаль, что никто, кроме историков живописи, не интересуется больше иконографией. Ты видела в Лувре автопортрет Пуссена?[21]

— Автопортрет Пуссена, на котором слева изображена женщина с диадемой? Мне было жутко интересно, что означает единственный глаз на диадеме.

Пелена настороженности спала. Я так увлеклась разговором, что позабыла о намерении держать дистанцию. Алекс поражал эрудицией. Кроме того, он был прекрасным слушателем и все понимал с полуслова. Он вновь заговорил о том, что меня разочаровывало в работе.

— Клиенты желают видеть себя на фоне ковров или портьер. Я постепенно превращаюсь в декоратора, — произнесла я мрачно. — Конечно, работа декоратора интересна, но только в том случае, если ты желаешь ею заниматься. Мне же хочется отразить свое видение мира на картинах. Мне есть что сказать окружающим. Амбиции мешают довольствоваться своей участью. Возможно, во мне говорит тщеславие. Возможно, мои амбиции ни на чем не основаны…

— Твои амбиции — ничто для мира и, безусловно, важны для тебя. Ты не должна пополнить бесконечные ряды разочарованных жизнью особ. Почему ты не обратишься к отцу? Он смог бы поддерживать тебя в течение года, пока ты найдешь свой путь.

— Я скорее стану красить заборы, чем обращусь к нему за помощью. Кроме того, мне уже двадцать восемь лет. Я слишком стара, чтобы возвращаться в родное гнездо.

— Полагаю, что все дело в Фэй.

Алекс, конечно, был прав. Фэй яростно сопротивлялась любым попыткам отца дать мне что-нибудь, и отец давно отказался от идеи стать на мою сторону. Мне было больно видеть его жертвой ее дурного настроения или вспышек гнева, которые случались с Фэй довольно часто. Почти каждый раз, когда я думала об отце, меня охватывало раздражение, граничащее с презрением, но иногда мне становилось жаль его. В годы юности я старательно выстроила барьер равнодушия между нами. Но затем любовь, которую я испытывала к нему в детстве, вспыхнула с новой силой.

— В чем дело? — спросил Алекс.

— Все в порядке.

Я понимала, что слишком много пью и слишком мало ем. Удивительно вкусные гноччи, казалось, удвоились на тарелке. Я почувствовала знакомые признаки: тошнота подступила к горлу, желудок сжался от боли. Паника охватила меня. Алекс подозвал официанта.

— Заберите это и принесите меню, — он повернулся ко мне. — Тебе лучше заказать что-нибудь другое. Свинина жирновата. К тому же ты не выглядишь слишком голодной.

Я была благодарна ему за заботу. Благодарность заставила забыть о настороженности. Я почувствовала, что Алекс заботится обо мне, словно о маленькой девочке.

— Спасибо. Я совершила ошибку, заказав столь сытные блюда. Ты прав. Я и не подумала…

— Нет. Когда ты делала заказ, то посматривала на меня с испугом. Очевидно, боялась, что я тебя укушу.

— Я чувствую себя как школьница, которую взрослые в первый раз привели в ресторан, — засмеялась я.

— Хотел бы я видеть тебя в школьные годы! Ты была пай-девочкой, и тебя ставили в пример всем девчонкам в классе? Или наоборот, тебя отчислили из школы за курение и за то, что сбивала с пути истинного примерных учениц?

— Я была довольно полной, носила очки и была усыпана веснушками с ног до головы.

— Мне нравится — не полнота, конечно, а веснушки. Даже сейчас веснушки видны у тебя на руках. — Алекс посмотрел на мои открытые по локоть руки.

Инстинктивно я спрятала руки под стол. Я всегда старательно избегала солнечных лучей. Даже скупое осеннее солнце щедро рассыпало веснушки по моей коже. В первый, самый ужасный год в школе девчонки прозвали меня Пятнистый Лебедь[22].

— Боюсь, что придется тебя разочаровать. Девочки смеялись надо мной. Я часто болела — не выдерживала нервного напряжения.

Алекс улыбнулся:

— У тебя не получится оттолкнуть меня, даже не пытайся. — Улыбка неожиданно исчезла с его лица. Он пристально посмотрел на меня. Недавнее беспокойство вновь вернулось ко мне. — Ты не была счастливым ребенком, не правда ли? — От Алекса не могло ускользнуть ничего. Не хотела бы я стать жертвой, которую он преследует. — Расскажи, почему ты не любила школу?

— Вряд ли тебе будет интересно. Совершенно обыкновенная школа-интернат. Каждый, кто учился в подобном учебном заведении, меня поймет. Нелегко поначалу, но затем, по мере того как становишься взрослее, неприятности отступают. Ужасная пища, обморожения зимой, скучные уроки… Я уверена, что ты прошел через то же самое…

— Не угадала, я учился в дневной школе. Каждый вечер я возвращался домой и попадал в ласковые объятия мамы. Когда мне исполнилось семнадцать, я стал проводить свободное время в квартире своей первой любовницы. Белинде было тогда двадцать восемь, как раз столько, сколько тебе сейчас. Она работала манекенщицей и была совершенно на тебя не похожа. Ей не хватало твоей яркости, ума и доброты. Белинда разбила мне сердце, она бросила меня и ушла к другому.

— Как ты перенес разлуку? Тебе было нелегко?

— Я грустил несколько недель, пока не закрутил роман с одной милой девушкой. Она зарабатывала на жизнь тем, что делала прически собакам. Бедняжка не блистала умом, но зато была очень мягкой и удивительно красивой. В этот раз я бросил ее. Белинда заставила меня выучить очень важный урок. Не так давно мы встретились снова. Жизнь сильно потрепала ее. Белинда успела трижды побывать замужем. Она просила защищать ее в суде, бесплатно, конечно, в память о наших прежних отношениях. Против нее выдвинули иск, ее обвинили в мошенничестве…

— И ты согласился?

— Я не могу рассказывать об этом, — Алекс улыбнулся.

— Не понимаю, почему я должна раскрывать свою душу, если ты не желаешь быть до конца откровенным?

— Потому что я тебе не интересен… пока не интересен. Вот почему.

Я промолчала. Алекс заинтересовал меня настолько, что я раньше не могла этого даже представить. Но я бы скорее вырвала себе язык, чем призналась в этом. Официант поставил на стол тюрбо для Алекса и камбалу, зажаренную на гриле, для меня. Мы пили замечательное белое бургундское. Алекс предложил попробовать тушеное мясо. Зеленый салат мы разделили на двоих. Алекс настойчиво выпытывал подробности моей жизни. Ему хотелось узнать обо мне как можно больше. Вопросы всколыхнули в моей душе воспоминания, которые я так долго прятала.


Мне было двенадцать. Я стояла в холле нашего дома и ожидала такси. Мне предстояло ехать на вокзал — поезд в первый раз увезет меня в школу. Сердце колотилось в груди от ужаса. Я перебирала вещи в дорожной сумке. Все ли на месте, ничего ли я не забыла? Огромный чемодан сдали в багаж, и он уже ехал к месту назначения. У меня осталась лишь красная сумка с умывальными принадлежностями. В сумке, завернутая в полиэтиленовый пакет, пряталась нога Еванджелины. Отец вернулся домой неожиданно рано, гораздо раньше обычного.

— Очень хорошо. Я так торопился — хотелось застать тебя дома. Все в порядке, малышка? — отец называл меня малышкой только тогда, когда Фэй не было в переделах слышимости.

— Да, все хорошо, — бодро ответила я.

Я старалась выглядеть как обычно, но в душе молила Бога о чуде. Я готова была погибнуть в автомобильной катастрофе, лишь бы не уезжать из дома.

— Моя девочка, я буду очень скучать…

Отец выглядел сконфуженным, произнося эти слова. Я прекрасно понимала, что он не искренен. Уже несколько недель Фэй рассказывала всем знакомым о том, что в сентябре отправляет меня в школу-интернат. Каждый раз, заводя разговор на эту тему, она закатывала глаза и глубоко вздыхала, словно давала понять, что ей нелегко будет выдерживать мое присутствие в оставшееся время. За день до моего отъезда Фэй приказала кухарке накрыть ужин на двоих в библиотеке. Она заказала шампанское, фуа-гра и телячьи котлеты — свои самые любимые блюда. Я случайно вошла в библиотеку и увидела пышный букет на столе.

— Фэй хочет подбодрить твоего отца, — мягко ответила кухарка на немой вопрос в моих глазах.

Мы обе понимали, что это неправда.

— Не забывай нас, пиши, — сказал отец. Он вытащил записную книжку. — Напомни, когда в школе первый родительский день, чтобы я смог навестить тебя?

— Третьего октября. Но ведь ты и Фэй собирались в гости к Чаттертонам в этот день.

— Очевидно, мы что-то перепутали.

— Я слышала, как Фэй договаривалась по телефону. — Я смотрела на отца с мольбой.

Мне так хотелось, чтобы он хотя бы на этот раз топнул ногой и отказался следовать планам Фэй в мой первый выходной в ненавистной школе. Я вытащила из сумки сандвич с курицей, который приготовила для ленча, и откусила огромный кусок. Мне нужно было сделать хоть что-нибудь, что могло бы утешить меня. Отец похлопал меня по плечу.

— Мы не можем всегда делать то, что нам хочется. — Слезы покатились у меня по щекам. Сандвич застрял в горле. — Что случилось? Ты же смелая девочка. — Отец торопливо огляделся. — Я заехал в «Underwood» по пути домой. — «Underwood» был любимым ювелирным магазином Фэй. — Я кое-что тебе купил. — Отец вытащил из кармана наручные часы с овальным циферблатом и ремешком из змеиной кожи. — Посмотри, какая прелесть! — Он застегнул ремешок на моем запястье.

Часы стали первым в моей жизни украшением. Как только я увидела их на своей полной, покрытой веснушками руке, сердце сжалось, я поняла, что смогу выполнить все, что от меня требуют. Я знала, что смогу покинуть отца, и добрую кухарку миссис Поуп, и кота, который жил в соседнем доме. Я поняла, что справлюсь, что смогу ужиться с сотнями незнакомых людей. Мне уже показывали эту школу. Я хорошо запомнила мрачные классные комнаты, голые стены с облупившейся краской и всепроникающий запах дезинфицирующего раствора — он ощущался везде, даже в спальных комнатах.

Фэй вышла из гостиной. Она увидела отца и не смогла скрыть раздражения.

— Ты не сказал, что вернешься домой так рано. Когда же, наконец, приедет это такси? Что это у тебя на руке, Эльфрида? — Я опустила рукав серого школьного форменного пиджачка, но, очевидно, не достаточно быстро. — Покажи мне, немедленно!

Я с мольбой взглянула на отца.

— Я купил ей эту безделушку. Она ничего не стоит.

Фэй взяла меня за руку и потянула рукав вверх.

— Чарльз, какой ты глупец! Часы разобьются в первый же день. Я не удивлюсь, если директор школы конфискует их. Часы слишком хороши, чтобы носить их в школе. Отдай их мне! Ты получишь часы обратно, когда приедешь домой на каникулы.

Фэй протянула руку. Я укусила ее. Капли крови выступили у Фэй на костяшках пальцев. Мое настроение заметно улучшилось. Фэй завизжала и ладонью ударила меня по щеке так сильно, что мои очки слетели, пролетели несколько метров по комнате и с хрустом ударились о пол. Стекло в одной из линз треснуло Мне было все равно. Будущее казалось настолько безрадостным и унылым, что терять было нечего. Кроме того, я знала, что уезжаю на шесть долгих недель, у Фэй не получится отомстить мне. Миссис Поуп прибежала взглянуть, что происходит. В эту минуту затрезвонил дверной звонок. Отец не двинулся с места. Он был в растерянности, не знал, что предпринять. Миссис Поуп вытолкала меня за дверь и посадила в такси.

— До свидания, Фредди. Я знаю, ты не виновата. Благослови тебя Господь…

— Я виновата, миссис Поуп! — прокричала я, прижав голову к еще открытой дверце. — Жаль, что не укусила ее сильнее. Зато у меня остались часы. Посмотрите!

— Красивые часы, дорогая. Ты уезжаешь далеко, веди себя там прилично. Бьюсь об заклад, что у хозяина будут проблемы. Не хотела бы я оказаться на его месте. — Затем миссис Поуп захихикала. — Она получила по заслугам. — Глаза миссис Поуп наполнились слезами. — А сейчас, детка, поцелуй меня на прощание!

Я крепко обняла миссис Поуп и поцеловала в щеку. Водитель нажал на газ. Миссис Поуп захлопнула дверцу, и машина тронулась с места. На станции я одиноко бродила вдоль перрона. День выдался на удивление жарким. Я здорово вспотела в плотном плаще из серого твида. Вдруг я заметила стайку девочек, одетых точно в такую же форму, как и у меня, но без плащей. В руках у девочек были деревянные сачки. Девочки играли, весело смеялись, громко визжали, бегали друг за другом. Мне было не по себе — девочки внушали непреодолимый страх. Я так и стояла в отдалении, опасаясь приблизиться, как вдруг хмурая женщина со свистком на шее подошла и спросила, как меня зовут. Девочки обращались к ней «мисс Тил».

— Тихо! Хилари, поправь шапочку. Жаннет, перестань разговаривать так громко! Не забывайте, вы здесь лицо школы.

Меня отдали на попечение высокой девочке с длинными темными косичками. Девочку звали Лидия Уоррингтон-Смит. Она посматривала на меня с плохо скрываемым презрением. Я представляла собой довольно жалкое зрелище: разбитые очки, красное из-за жары лицо, капли пота на лбу и на щеках. На голове у меня была серая войлочная шляпа с полями, загнутыми вверх по всей окружности, как у котелка. А вот у девочек поля шляпок были кокетливо опущены вниз.

— Посиди пока здесь, — сказала Лидия, когда мы забрались в вагон, и указала на место в углу. — Повесь плащ на крючок. Тебе следовало отправить его с остальными вещами. Все так делают.

Лидия не произнесла больше ни слова, пока поезд не прибыл в Рейгейт. Моя правая рука покоилась на запястье левой, я то и дело поглаживала пальцем часы. Девочки кричали на весь вагон высокими голосами. Они хвастались друг перед другом, в подробностях описывая, какие безобразия совершали летом. Я с недоумением прислушивалась к невероятным историям, не в силах уразуметь, какой в этом бахвальстве смысл.

Школьный автобус поджидал нас на вокзале. Я сильно отстала от всех. Дверь автобуса уже успела закрыться, когда я, запыхавшись, подошла к нему. Мисс Тил показалось, что я намеренно делаю все очень медленно для того, чтобы вывести ее из себя. Автобус, покачиваясь на ухабах, въехал в школьные ворота. Раздался общий громкий стон, затем девочки завопили с отвращением — меня стошнило, я испачкала юбку и туфли.

— Бедная Лидия! — произнесла одна из девочек.

— Неужели мне придется опекать эту отвратительную толстуху?! — возмутилась Лидия.

Меня быстро вывели из автобуса. Мисс Тил угрюмо молчала, пока я чистила одежду обрывком бумаги. Следующий час прошел как в тумане: я выкладывала вещи из сумки для осмотра, затем стелила кровать, затем перестилала, так как в первый раз застелила неправильно. Мисс Тил появилась в спальне.

— Эльфрида Сванн, — сказала она, — мисс Бессами желает поговорить с тобой. Немедленно.

Лидия проводила меня к кабинету старшей учительницы.

— Очевидно, мисс Бессами собирается дать тебе хорошую взбучку, — злорадно прошептала Лидия мне вслед.

Мисс Бессами оказалась настолько высокой, что мне пришлось вытягивать шею, чтобы рассмотреть ее. У нее были крашеные волосы, а под ними широкое плоское лицо с выдающейся вперед нижней челюстью.

— Твоя мама только что позвонила, Эльфрида. Она невероятно рассержена. Должна признаться, что я также шокирована твоим поведением. Шокирована! Школьные воспитатели привыкли к любым неожиданностям, но кусаться… Никогда еще, никогда нам не приходилось сталкиваться ни с чем подобным! — Мисс Бессами протянула руку. — Отдай часы, немедленно! — В эту секунду мне захотелось впиться в ее руку зубами, но здравый смысл победил, трясущимися руками я расстегнула ремешок. — Хм, эта вещица совершенно не подходит девочке.

Жгучая боль и обида за отца переполняли меня. Я уже открыла рот, чтобы сказать несколько слов в свое оправдание, но тут мисс Бессами подняла палец и указала на дверь. Я выскользнула из кабинета и остановилась в темном коридоре, чтобы прийти в себя. Мое лицо покрылось испариной, я дрожала как в лихорадке. Меня снова затошнило. К счастью, неподалеку стояла большая медная ваза. Я наклонилась над ней и вырвала…


Закончив свой рассказ, я взглянула на Алекса. Мои школьные злоключения, казалось, чрезвычайно заинтересовали его.

— Неужели ты не понимаешь: раз ты запомнила этот эпизод так хорошо, значит, он все еще мучает тебя?

— Это произошло так давно, что этот эпизод превратился в старый скучный анекдот.

— Почему тогда воспоминания преследуют тебя? Потому что они сидят глубоко в твоем подсознании. Я многое узнал о тебе из этого рассказа, — Алекс засмеялся, его лицо смягчилось. — Ты была беззащитной маленькой девочкой. Если бы ты только знала тогда, какой красавицей тебе суждено стать!

Я улыбнулась и покачала головой. Но большое количество выпитого шампанского и удовольствие из-за возможности рассказать о себе заинтересованному собеседнику наполняли меня оптимизмом. Я вдруг пришла к заключению, что Алекс прав.

Глава 7

— Просыпайся, Фредди! — кто-то осторожно тряс меня за плечо.

Я была безмерно удивлена, обнаружив себя скорчившейся на переднем сиденье «ленд ровера». Хлоя развалилась на коврике перед сиденьем, уткнувшись носом мне в лицо.

— Какая живописная пара прилегла отдохнуть в лесу! — Гай заглядывал в раскрытую дверь автомобиля. — К счастью, вас не засыпало листьями.

— Я бы не возражала, если бы нас укрыло листьями, — отозвалась я сонно. Тело затекло от неудобной позы. — Никогда в жизни я так не замерзала. — Который час?

— Скоро время ленча, — Гай плюхнулся на сиденье рядом со мной. — Я умираю от голода. Мы не можем заставлять миссис Дикон ждать.

— Миссис Дикон?

Незнакомое круглое багровое лицо с пышными бакенбардами появилось в окне.

— Это моя жена, — раздался хриплый голос с сильным акцентом. — Как поживаете, мисс Сванн? Жена обрадовалась возможности пошушукаться с женщиной. Она постоянно жалуется на то, что со всех сторон окружена мужиками. Мастер Гай, канат толстый и прочный. Скажите, когда будете готовы!

Мистер Дикон уселся в кабину грузовика, стоящего перед «ленд ровером».

Я с мольбой взглянула на Гая.

— А как же мой поезд?

— Нед, сын мистера Дикона, попробует починить машину после ленча.

Гай махнул рукой, давая понять, что уже готов. Грузовик покатился вперед по влажной земле. Колеса поднимали фонтаны брызг. Черный дым из выхлопной трубы проник в салон «ленд ровера» через открытое окно. Трос натянулся как струна. «Ленд ровер» дернулся. Из-за резкого рывка мне чуть не оторвало голову.

Коттедж Диконов находился довольно далеко от места поломки. Большую часть времени мы ехали по разбитой проселочной дороге. Мне казалось, что мой желудок вот-вот выскочит наружу вместе со всем содержимым.

Я не сразу пришла в себя, когда машина остановилась. Я увидела живописный, словно сошедший с картинки фермерский дом. Невысокие стены из красного кирпича обвивал плющ. Узкие окна проглядывали сквозь зелень. Высокая каминная труба вздымалась над черепичной крышей. Несколько любопытных куриц и большая свинья бродили по двору перед домом. В прихожей царил полумрак. Груда резиновых сапог и грязных фуфаек высилась у порога.

Мистер Дикон предложил снять верхнюю одежду и бросить сверху на кучу. Я с опаской стянула свой модный плащ из альпаки и неохотно положила его на матово блестевшую от грязи фуфайку. Толстый белый кот тут же вскочил на плащ и запустил длинные когти в дорогую ткань. Хозяйка дома мыла посуду, склонившись над раковиной. Увидев нас, она выпрямилась и вытерла мокрые руки о несвежий фартук. Миссис Дикон была крупной, ширококостной женщиной. На ее лице, как и на лице мужа, играл багровый румянец. Миссис Дикон была одета в цветастый комбинезон, волосы она стянула в пучок на затылке. Ее сердечная улыбка тотчас покорила меня.

— Проходите, мисс Сванн, добро пожаловать! Вы, должно быть, жутко проголодались. Нелегко провести несколько часов на холоде.

Я вежливо пробормотала, что ничуть не проголодалась, но миссис Дикон не обратила внимания на мои протесты. Пятеро мужчин уже сидели за столом. Они посматривали на меня и тихо переговаривались, посмеиваясь. Их звали: Билл, Боб, Нед, Тед и Джед. Я смогла запомнить имя только одного из них — Джеда, и то потому, что один глаз у него немного косил. Парня, который шмыгал носом и вытирался рукавом, кажется, звали Тед. Он выглядел простуженным, кашлял и время от времени подходил к раковине, чтобы сплюнуть.

— У меня припасено кое-что для такого случая, мисс Сванн, — миссис Дикон поставила на стол большую черную бутыль. — Сегодня неплохой повод выпить. Не желаете отведать моего лучшего шампанского?

— Спасибо. Пожалуйста, зовите меня Фредди.

Мое настроение несколько улучшилось.

Я считала, что в Дорсете сельское хозяйство — прибыльный бизнес, и с удивлением рассматривала закопченный потолок и облупившиеся стены. На стены были наклеены старые календари, на крючках висели зловещего вида капканы и силки, запасное автомобильное колесо стояло в углу, прислонившись к стене. Единственным ярким пятном в комнате оказалась фотография Дорис Дэй[23]. В камине тлели угли, едкий дым клубился над столом. Несколько крупных собак лежали у камина. Одна из них оскалилась и зарычала, когда я вознамерилась почесать ее за ухом.

— Шампанское прошлого года. Никогда еще не стояла такая жаркая погода, как минувшим летом. Сегодня мы попробуем, что получилось. — Миссис Дикон наполнила до краев большую оловянную кружку и протянула мне. — Пей до дна!

Я осторожно сделала глоток и громко чихнула — пузырьки попали в ноздри. Вкус напитка существенно отличался от привычного. Шампанское миссис Дикон было сделано из цветочных лепестков. Я наслаждалась свежим сладковатым запахом.

— Пей до дна и наливай еще, — сказала миссис Дикон, с удовольствием выслушав мою похвалу.

— Шампанское не очень крепкое?

— Не волнуйся, — произнес Гай, — миссис Дикон не причинит тебе вреда.

— О чем ты говоришь, какой вред? Мое шампанское дают младенцам, когда у них режутся зубы. Говорят, что оно облегчает боль. Садись за стол, дорогая, съешь тарелку супа.

Я села, где мне указали, слева от мистера Дикона. Миссис Дикон налила в тарелку густой жидкости коричневого цвета, на поверхности которой плавали золотистые капли жира.

— Выглядит аппетитно. Что это?

— Суп из овечьих хвостов. Тебе повезло, мы едим этот суп только раз в году. Джон режет ягнятам хвосты, когда им исполняется пять недель.

— Слышишь — ягнята блеют в сарае? — Мистер Дикон схватил огромный нож и направил его острие мне в горло. — Подай хлеб.

Я подала ему буханку. Мистер Дикон яростно вонзил в хлеб нож, словно тот был живым и мог убежать. Я осторожно, стараясь не втягивать носом запах, поднесла к губам ложку, а затем запила суп большим глотком шампанского. Мне вновь стало плохо. Я попыталась отвлечься и принять участие в разговоре, но, к сожалению, поняла, что вряд ли смогу сказать что-либо стоящее. Билл полагал, что следует кастрировать одного из баранов, чтобы он быстрее набирал вес, тогда как Тед настаивал на том, что барана стоит зарезать немедленно.

— Мы кастрируем его сегодня после обеда, — поставил точку в споре мистер Дикон.

— Извините меня, миссис Дикон, — сказала я и положила ложку на стол.

— Я доем суп, дорогуша, — миссис Дикон подхватила мою тарелку и доела остатки супа. Она громко причмокивала после каждой ложки. — Тебе обязательно понравится следующее блюдо, дорогуша.

Миссис Дикон поставила на стол большую миску, наполненную чем-то серым и водянистым. Блюдо издавало резкий неприятный запах. Я решила, что не стоит выяснять, из чего оно приготовлено.

— Что это такое? — Гай подозрительно рассматривал содержимое тарелки. — Я только что проглотил нечто похожее по вкусу на кожаную подошву. Что-то жесткое и эластичное, как резина.

Мистер Дикон нашел реплику Гая чрезвычайно смешной. Он захохотал в полный голос, так что открылся ряд пожелтевших зубов и пережеванная пища.

— Вы всегда знаете, что сказать, мастер Гай! — Миссис Дикон тоже засмеялась, но далеко не так искренне, как мистер Дикон. Я обратила внимание на то, что в обществе этих людей Гай держался, словно принц. Он не выбирал выражений и говорил все, что приходило ему в голову. — Это баранья голова. Для нас это блюдо — деликатес. Надеюсь, что вам понравится, мисс Сванн.

Я взглянула на добродушное лицо миссис Дикон и не нашла в себе сил отказаться от угощения.

— Очень вкусно, — пробормотала я.

— Если вам понравилось, то я расскажу рецепт. Правильно приготовить баранью голову несложно, хотя это и занимает немало времени. Для начала следует хорошенько вымочить голову в соленой воде, чтобы убрать мускусный запах изо рта и ноздрей. Я вырезаю глаза, но оставляю уши. Затем отвариваю голову в течение шести часов. Дикон обожает бараньи мозги. Он присыпает их мукой и обжаривает в масле до появления румяной корочки.

— Что это, черт побери?! — выругался Гай. Он поднял вилку, на которой болтался кусок мяса.

— Разрази меня гром, если это не бараний член! — заявил Боб, и все залились смехом.

Я с грустью думала о поезде. Я ужасно устала, мне было холодно. Огонь в камине почти догорел, угли едва мерцали. Вдруг из клубов зловонного дыма рядом с камином показалась рука. Из крепко сжатого кулака выглядывала трубка. Дым немного развеялся, и я смогла различить силуэт человека с трубкой во рту.

Миссис Дикон уловила мой взгляд.

— Это бабушка. Не обращай внимания, она ничего не видит и почти ничего не слышит.

— Ты слишком уж переборчива в еде, — рявкнул мистер Дикон, выставив свой нож в мою сторону. — На тебе мяса не больше, чем у худосочного цыпленка, который не годится даже для супа. С костлявой бабой холодно в постели, ха-ха-ха…

Вся компания забилась в конвульсиях. Гай, который сидел напротив меня, поймал мой взгляд и улыбнулся.

— Мы ведь все знаем, что мастер Гай задумал, не правда ли, ребята? — мистеру Дикону явно нравилась роль шутника. — Он хотел бы попробовать эту девицу на ощупь, ха-ха-ха…

— Джон, перестань, ты смущаешь молодую леди, — вступилась за меня миссис Дикон. — Она не привыкла к нашим деревенским шуткам.

— Ты ведь не обижаешься, детка? — Мистер Дикон в очередной раз поднес ко рту ложку и посмотрел на меня вопросительно. Я изо всех сил помотала головой. Мистер Дикон сунул ложку в рот и продолжил разговор: — Ты ничего не ешь. Вряд ли тебе удастся найти лучшее мясо, чем то, которое сейчас на столе. — Тонкая струйка подливы потекла по его подбородку. — Все, что ты видишь, выращено нами. Посмотри наверх. — Я подняла глаза. Копченая свиная нога, покрытая слоем паутины, одиноко покачивалась на крючке под потолком. — Бесси была самой умной на свете свиньей, гораздо умнее многих местных парней. Я угощал ее чаем, и она вежливо хрюкала перед тем, как набить брюхо. По вечерам, когда я возвращался домой, она бежала навстречу, словно успевала соскучиться за день. Бесси была очень чистоплотной. А когда я точил нож, чтобы ее зарезать, она смотрела на меня так, так… словно не верила своим глазам.

Я положила на тарелку вилку и нож. Мое сердце переполняла жалость к несчастной, предательски зарезанной Бесси.

— Хочешь после ленча пойти посмотреть, как я буду чистить коровник? — обратился ко мне Джед.

Он открыл рот в первый раз. До этого Джед все время сосредоточенно пережевывал пищу. Один его глаз пристально рассматривал меня.

Большое спасибо, я очень хотела бы посмотреть, но боюсь, что уже не успею. Я надеюсь попасть на поезд. Мне просто необходимо быть сегодня в Лондоне.

Я так и не поняла, почему моя реплика была встречена взрывом хохота. Тед толкнул Джеда локтем. Джед подмигнул в ответ. У них из глаз потекли слезы.

— Мисси, держи! — кусочек картофеля вывалился изо рта мистера Дикона, покатился по столу и свалился на пол. Собаки зарычали и наперегонки бросились к нему. — Послушайте совета, молодая леди. Мужчина никогда не выпустит из рук то, что успел схватить…

Билл и компания корчились на лавках от смеха. Я не могла выдавить даже улыбку.

Миссис Дикон благодушно улыбнулась.

— Не пугай девочку. — Она встала и убрала мою тарелку. Я была так благодарна ей! — Надеюсь, что ты любишь сладкое. Посмотрим, может, тебе понравится это.

Миссис Дикон поставила передо мной тарелку с покрытым патокой пудингом. Пудинг был величиной с хороший кирпич и плавал в маслянистом золотом сиропе. Капли пота выступили у меня на лбу.

После того как мистер Дикон доел мой пудинг, миссис Дикон и я уселись в кресла поближе к камину, а мужчины присоединились к Неду, который взялся починить «ленд ровер». Неожиданно я почувствовала себя пьяной. Меня смущало то, что бабушка не отрывала взгляда от моего лица. На старушке была серая домотканая одежда, под цвет жидких седых волос. Ее глаза были затянуты пленкой, губы плотно сжимали деревянный мундштук. Миссис Дикон похлопала ее по плечу.

— Хочешь чаю, бабушка? — миссис Дикон прокричала эти слова, нагнувшись к самому уху старушки.

Бабушкин кулак раскрылся и крепко сжал протянутую кружку. Я не представляла, каково это — жить отрезанной от мира, наедине со своими мыслями. Мозг отказывался служить мне. Комната поплыла перед глазами. Единственным, что не двигалось, были бабушкины немигающие глаза. Я почувствовала себя совершенно разбитой.

— А я знаю, что вам было бы интересно посмотреть, — произнесла миссис Дикон. — Мы только что получили фотографии, которые сделали во время праздников. Мы провели целую неделю в фургоне — ездили в Пензанц. Дождь лил не переставая. Я не могла никуда выйти и вязала с утра до вечера. Зато я связала джемпер Неду. Вязание очень кропотливая работа. А вы вяжете, мисс Сванн?

— Пожалуйста, зовите меня Фредди. — Я взяла пачку фотографий и попыталась сфокусировать на них взгляд.

На первом снимке миссис Дикон была поймана объективом в прыжке. Она зависла между небом и землей в пелене дождя. В обеих руках миссис Дикон сжимала пучки листьев. Она была полностью обнажена. Я посмотрела на ее ярко-красное лицо, но миссис Дикон не заметила моего взгляда. Она старательно распутывала клубок шерстяных ниток. На мгновение ее фигура поплыла в воздухе и раздвоилась. Я протерла глаза. На следующей фотографии был изображен мистер Дикон во всей красе. Комната вдруг изменила очертания. Я почувствовала непривычную легкость в голове. Мистер Дикон смотрел прямо в объектив. Он также позировал в чем мать родила. Его лицо, руки и шея были багрового цвета и резко контрастировали с белизной груди, живота и коленей, а животному напору позавидовал бы Приап[24].

— Конечно, поместье стало уже не таким, как было когда-то, — донесся до меня голос миссис Дикон. — У господ водились деньги, немалые деньги. Они были сказочно богаты не так давно, еще когда я выходила замуж за Джона. Я помню, когда родился мастер Вер, гости приехали со всех окрестностей и танцевали всю ночь напролет. Бедняжка миссис Гилдри! Она так любила потанцевать. Помяните мои слова: мастер Гай будет последним из них, кто станет ухаживать за землей, — миссис Дикон взяла спицы и начала новый рядок. — Вот что я хочу сказать, мисс Сванн. Остерегайтесь, не теряйте голову. Хороший мужчина не тот, кто красив, а тот, кто хорошо себя ведет. Еще никто не смог безнаказанно пойти против законов природы. Если кто-то совершил зло, то оно вернется к нему в десятикратном размере…

О чем, черт возьми, она говорит? Моя голова постоянно заваливалась на бок. Я просмотрела оставшиеся фотографии. На всех были засняты мистер и миссис Дикон возле костра в лесу. Супруги были полностью обнажены, только узкие тряпочки иногда прикрывали самые интересные места. Мне до этого всегда представлялось, что натуристами могут быть лишь сухощавые, средних лет интеллектуалы, убежденные вегетарианцы и пацифисты.

— Вы как будто немного не в себе, мисс Сванн. Все в порядке? — Фотографии веером упали с колен на пол. Комната стала кружиться вокруг меня. Миссис Дикон запричитала: — Я дала ей посмотреть не те фотографии! Что она теперь подумает о нас! Ты когда-нибудь видела такую дуру?

Я обдумывала тактичный ответ. Мне хотелось сказать, что обнаженное человеческое тело прекрасно, но язык вдруг перестал слушаться.

— Отдай фотографии, дорогая. Я не хочу, чтобы мастер Гай увидел меня в чем мать родила. Вот, посмотри, я хотела показать тебе эти. — Она подала другую пачку.

Я уставилась на спящего в фургоне мистера Дикона. Он лежал с открытым ртом, голова покоилась на вышитой подушке. Мои веки стали невероятно тяжелыми. Я на секунду закрыла глаза и прислушалась к уютному щелканью спиц и шипению углей в камине.

— Конечно, если мальчишки растут без матери, им суждено сбиться с пути… — это были последние слова миссис Дикон, которые я услышала уже сквозь сон. Я попыталась понять их значение, но мысли разлетелись в стороны, как чайки над морем…

Глава 8

— Думаю, что ты должен был меня разбудить.

Свет автомобильных фар окрашивал серебром густой подлесок. Мы ехали по ухабистой проселочной дороге от фермы Диконов.

— Во всем виновата миссис Дикон. Она отнеслась к тебе с поистине материнской заботой. Миссис Дикон полагает, что ты измождена и выглядишь нездоровой из-за плохого питания и загазованного городского воздуха. Она настояла на том, что тебя не следует будить, а нужно дать выспаться. Я пытался объяснить, что ты все время хочешь спать… Надеюсь, ты не принимаешь наркотики? — спросил Гай с самым невинным видом.

— Я не высыпалась несколько ночей подряд… Что же мне делать? Неужели после пяти из Дорсета нет ни одного поезда в Лондон?

— Вы, городские жители, не имеете понятия, насколько примитивную жизнь ведут простолюдины, неотесанные деревенские парни вроде меня. Подъем на рассвете и отбой на закате…

— Но что я буду делать?

— Ты можешь пожить у нас. Отец будет счастлив. Он до сих пор сходит с ума по красивым женщинам.

— Спасибо. Но я буду чувствовать себя не в своей тарелке. Мы ведь едва знакомы…

— Что?! Мы провели вместе практически целый день, почти не расставались после завтрака. Ты оставалась со мной все время, пока не заснула. Кстати, когда ты спишь, то выглядишь прелестно. Длинные ресницы трепещут, как крылья крохотных бабочек, а рот слегка приоткрыт. К счастью, ты не храпишь.

— Вот поэтому я не могу у тебя остаться. Тебе не стоит потакать. Что местные девушки думают о твоем стиле ухаживания?

— Я никогда не хвастаю своими победами.

— Несколько самодовольно звучит. Неужели никогда?

— Почти никогда. Кроме того, меня не укачивает на море, — произнес нараспев Гай.

Кое-что в поведении Гая казалось мне странным, даже пугающим. Может, он сумасшедший? Нет, безусловно, нет. Но мог ли он быть опасен? Я не знала ответа. Вне всякого сомнения, Гай был привлекательным мужчиной, но его изюминкой была не выдающаяся внешность, как-то белоснежные зубы или высокие скулы, а оптимизм и способность видеть во всем забавное. Рядом с Гаем было невозможно впасть в уныние. Я попыталась представить Алекса в подобной ситуации: сломанная машина, грязь, дождь и уставшая, растрепанная, угрюмая женщина рядом… Алекс вряд ли нашел бы все это забавным. Я вспомнила искаженное страданием лицо Алекса, и настроение стремительно ухудшилось.

— Извини за то, что подпорчу твой безупречный список побед, — сказала я довольно холодно.

— Разве я предлагал тебе лечь со мной в постель? Еще не время. Это произойдет, но позднее…

— Ты уверен? Что за глупый разговор! Меня больше интересует, что делать дальше.

— Я был почти уверен, что ты откажешься от предложенного убежища — не захочешь оказаться под крышей моего дома. Пока Нед ремонтировал «лендровер», я позвонил Сисси, нашей горничной, попросил сходить в Заброшенный Коттедж и постелить на диван чистые простыни. На всякий случай, если у меня не получится убедить тебя…

Я посмотрела на Гая с удивлением. Я никак не ожидала от него такой предусмотрительности.

— Спасибо, спасибо большое. Это самое лучшее, что ты мог сделать. Я надеюсь, что…

— Что… — повторил Гай, когда я замолчала.

— Это глупо, я знаю. Но вчера ночью я просыпалась несколько раз и слышала, как кто-то свистит в саду, невидимый за деревьями. Не хочу сказать, что испугалась, испуг — слишком сильное слово, но я была, была… несколько встревожена.

— Это, вероятно, соловей. Соловьи иногда поют и за пределами Беркли-сквера. Разве ты не знала?

— Я поначалу так и подумала. Свист был очень похож на соловьиный.

— Для девушки, которая не может отличить корову от быка, ты неплохо разбираешься в соловьином пении. Не уверен, что тебе доводилось видеть соловья за пределами магазина шляпок.

— Согласна, я не орнитолог, но в детстве я часто слушала соловьиное пение на пластинке. Это был дуэт соловья и женщины-виолончелистки. Может, помнишь, подобные записи часто звучали на третьем канале?

— Слишком сложно для меня. У нас в семье не слушают серьезную музыку. Правда, отец любит Вагнера. Вагнер был любимым композитором фюрера. Отец предан идеям Третьего рейха в части того, что касается расовой чистоты и тому подобного… Когда мы были детьми, отец заставлял нас заниматься физическими упражнениями с утра до вечера, до изнеможения. Он любил повторять, что здоровое тело — обиталище здорового духа. «Майн Кампф» была нашей настольной книгой.

— Ты говоришь правду? Ты неисправимый фантазер. Очевидно, невроз превратил тебя в патологического лжеца. Как грустно!

— А ты маленькая пьянчужка. Девушка, которая не спит ночами и засыпает на ходу. Не ест за столом и поедает пищу только в экстремальных условиях. Девушка, которая подозревает безобидного соловья в злостных намерениях, заявляет мне о неврозе. Ты сама находишься на грани нервного срыва.

Я вздохнула.

— Ты прав. Я вела себя ужасно, но в одном я уверена: вчера в саду свистел не соловей.

— Откуда такая уверенность?

— Насколько мне известно, соловьи не поют отрывки из «Cosi Fan Tutte».

— Ты смеешься?

— Нет, совсем нет. Я отчетливо слышала несколько тактов.

— Ну, тогда это пел жаворонок.

— Сейчас ты пытаешься пошутить. Говорю тебе: кто-то стоял за деревьями в саду в час ночи и насвистывал мелодию из оперы Моцарта.

— Если это тебе не приснилось, значит, в саду свистел лунатик, но безобидный лунатик.

— Ты меня не успокоил.

— Не возражаешь, если я переночую сегодня на твоем диване?

— Возражаю. Боюсь, что если ты останешься, я не смогу заснуть ни на секунду. Вдруг ты захочешь превратиться из защитника в соблазнителя?…

— Вы на самом деле считаете себя неотразимой, мисс Эльфрида Сванн?

— Даже если и не так, то ты дал мне повод так считать.

— Ты права, дорогая! — Гай схватил мою руку и прижал к губам.

Дорога в этом месте круто изгибалась. Автомобиль занесло, он выскочил на обочину. Мы чуть было не съехали на крутой откос.

— Еще немного, и мы бы свалились в реку. Прости. — Гай резко вывернул руль. — Шампанское миссис Дикон ударило в голову. Я почти не вижу дороги.

— Это еще один повод обвинять тебя. Ты ведь утверждал, что шампанское абсолютно безвредно. Да и миссис Дикон клялась, что даже грудные младенцы пьют ее пойло.

— Может быть, они его и пьют, но тогда это дети очень плохих матерей.

— Разве твоя мама не учила тебя, что врать нехорошо?

— Нет, она сбежала из дома с владельцем соседнего поместья, когда я был еще слишком мал, чтобы воспринимать такие абстрактные понятия, как правда и ложь.

— О, бедняжка! Мне очень жаль.

— Я не помню даже, чтобы мне пели «Спи малютка, засыпай» или другую колыбельную.

— Ты снова смеешься надо мной?

— Клянусь, это истинная правда! Мама сбежала с полковником Ле Местром, когда меня еще заворачивали в пеленки. Они поселились на острове Капри и провели вместе несколько счастливых месяцев. Потом ветреный полковник увлекся прелестной дочерью погонщика мулов, а мама в отчаянии бросилась с обрыва.

— Я уверена: ты только что все выдумал.

— Можешь перерезать мне глотку, если я говорю неправду, — Гай протестующе поднял руки, и автомобиль сделал очередной зигзаг. — Клянусь, все это правда. Отец долгие годы, изо дня в день, рассказывал о мамином побеге всем желающим. Слава Господу, ему в конце концов это наскучило. Я ничего не слышал о матери уже несколько лет.

— Если все, что ты говоришь, правда, то это ужасно. Мне так жаль твою маму! Какая страшная смерть.

— О, она не умерла. Обрыв, с которого она бросилась, был совсем не высоким. Ее вытащил из воды молодой рыбак и принес в дом своих родителей. Как только мама обсохла, они поженились. А затем заперлись от людей, как два ореха в скорлупе, и прожили в убогой рыбацкой хижине почти год.

— Я верю тебе, только, пожалуйста, следи за дорогой. Осторожней, не сверни в канаву. Кстати, в скорлупе не может быть двух орехов, только один.

— Ты забыла об арахисе, мой дорогой специалист по растениям.

— Да, забыла, — улыбнулась я и снова вернулась к разговору о несчастной матери Гая. — Что произошло дальше?

— В конце концов маме надоели морские пейзажи. Рыбак, хотя и был красавцем, не отличался образованностью и утонченностью чувств. Все его разговоры сводились к погоде, клеву и починке порванных сетей. Мама позволила похитить себя одному отвратительному принцу. Принц принадлежал к древнему роду и был сказочно богат, но имел одну неприятную привычку. Каждую ночь он спускался в семейный склеп и занимался любовью с почившими членами своей семьи.

— Ты думаешь, что я поверю этой болтовне?

— Это истинная правда, спроси у отца. Отец нанял частного детектива, чтобы выяснить, что случилось с мамой. Мама оставила принца, потому что, по ее словам, от него воняло мертвечиной.

— Больше ни слова! Мне жаль, что я начала этот разговор.

— Хорошо, хорошо, больше никаких подробностей. Чувствуя глубокое отвращение к мужчинам, мама отправилась в Неаполь и открыла приют для старых беззубых кошек.

— А сейчас?

— Умерла от столбняка пять лет назад.

— О Боже! — Я некоторое время молчала, размышляя над словами Гая. — Все это очень грустно, но ты почему-то пытаешься сделать рассказ веселым. Твоя мама, очевидно, не была счастлива, и это оставило глубокий след в твоей душе.

— Почему же?

— Ты даже не знал свою мать.

— Если ты имеешь в виду, что я испытываю жалость к матери, то могу заверить: ничего подобного. Думаю, что мама веселилась не меньше, чем другие. — Впереди показался знакомый горбатый мост. Я поняла, что мы находимся на окраине Падвелла. — По крайней мере, мама делала то, что хотела, и ей не было скучно. Я никого не жалею, включая себя. Если бы мама осталась с нами, мы бы возненавидели друг друга. А если бы я любил ее, то, возможно, страдал бы — ты же знаешь об эдиповом комплексе. Отец сделал все от него зависящее, чтобы восполнить отсутствие материнской заботы.

Уловив необычную горечь в голосе Гая, я поняла, насколько его ранило бегство матери.

— Вот мы и chez nous[25], — Гай затормозил возле отверстия в заборе.

— Ты, кажется, хотел сказать chez vous[26].

Хлоя выпрыгнула из машины и исчезла в темноте. Я испугалась, решив, что собака убежала далеко. Над нашими головами громко ухал филин. Таинственные шорохи раздавались со всех сторон. Мне вдруг захотелось почувствовать под ногами привычный городской асфальт, увидеть свет ночных фонарей.

— Спокойной ночи. Большое спасибо за все…

— Я иду с тобой.

Я не стала возражать, так как хорошо помнила крутой спуск. Луны еще не было видно в вечернем небе. К тому же я вчера потеряла фонарь. Сегодня утром я смогла вскарабкаться наверх, только держась за руку Гая.

— Я пойду вперед. — Гай исчез вслед за собакой. Мокрые ветки больно хлестнули по лицу. — Что ты там лепечешь? Немного сырости только на пользу организму. Вижу, тебе просто необходима небольшая встряска. Пробежка по холмам завтра утром улучшит твое настроение.

— Большое спасибо. Должна сказать, что если жизнь в деревне невозможна без грязи, холодных брызг и колкостей, то я вернусь в Лондон завтра утром, испытывая огромное облегчение.

— Боюсь, что у тебя ничего не получится: поезда в Лондон не ходят по воскресеньям.

— Что? О нет! Боже милостивый! Я словно попала в средневековье. Удивительно, откуда у тебя здесь взялся автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. О Боже! — вскрикнула я, так как мы добрались до крутого спуска.

— Развернись и спиной вперед, не спеша, спустись, словно по лестнице. Если понадобится, я тебя поддержу.

Сегодня спускаться было гораздо легче, но все равно я чуть не упала, когда моя рука выскользнула из ладони Гая.

— Ненавижу высоту, — сказала я сердито, почувствовав землю под ногами.

Гай засмеялся.

— Здесь всего лишь восемь футов. Легко можно спрыгнуть, не опасаясь ушибиться.

— Я спрыгнула вчера по неосторожности. И ушиблась, ушиблась ощутимо. По крайней мере, мне было больно.

— Ты ушиблась, бедняжка? — Глаза Гая сверкнули в темноте, он ласково похлопал меня по руке. — Я пригляжу за тобой. Скоро будет мост. Осторожно, держись за мою руку!

Вероятно, я ухватилась за нее слишком сильно. Доска бешено закачалась, как только я на нее ступила.

— Неплохо, могло быть и хуже, не правда ли? — спросил Гай, когда мы оказались на другом конце мостика.

— Что может быть хуже? Только переход по скользким камням через Ниагарский водопад.

Мне хотелось сказать еще много чего, но слова моментально вылетели из головы: Заброшенный Коттедж стоял перед нами во всей красе. В доме горел свет. Четыре окна мягко светились в темноте, как глазницы, вырезанные в тыкве на Хеллоуин. Гай толкнул дверь, мы вошли в дом.

— Сисси, мы вернулись! — Гай окинул взглядом гостиную. — Я назвал бы это трансформацией.

Комнату освещали несколько газовых рожков, накрытых стеклянными плафонами, листья были сметены с пола, стол покрыт белой скатертью. На столе стояли свечи и букет цветов. Возле камина высилась охапка сухих дров. В камине жарко пылал огонь. Отсветы пламени отражались от металлической решетки. Диванные подушки были взбиты, коврики вычищены.

Высокая женщина с прямыми плечами вышла из кухни. Ее лицо казалось воплощением мечты художника-кубиста: квадратный лоб, абсолютно прямые брови и широкая переносица. Глубоко посаженные глаза, широкий рот и выпирающая нижняя челюсть дополняли картину. Ей было не больше тридцати. Гай представил нас:

— Мисс Глим, мисс Сванн.

— Как поживаете? Комната просто преобразилась! — Я протянула руку. Сисси с неохотой пожала ее. — Как вам удалось навести порядок так быстро?

— Вряд ли у кого-нибудь, в том числе и у вас, получится убрать три комнаты за пять часов, — раздалось в ответ. Голос был холодный и хриплый.

Решив не обращать внимания на грубость, я попыталась завоевать расположение Сисси. Подойдя к столу, я воскликнула:

— Какие красивые цветы! — и добавила: — Это анемоны? — Пальцем я прикоснулась к нежному лепестку. — А эти, небольшие, с крохотными волосками, похожи на анютины глазки.

— Так и есть, это анютины глазки. Цветы одичали, растут как бурьян. Я сорвала несколько в саду.

— Как мило, как предусмотрительно…

— Я только выполняла распоряжения мастера Гая.

Я сделала еще одну попытку:

— Замечательный запах из кухни. Чем это пахнет?

— Пирогом с цыпленком, который остался от ленча. А также супом с сельдереем и тортом с патокой. А еще я принесла кое-что для Хлои.

— Звучит прекрасно. Спасибо, спасибо большое! — улыбнулась я.

— Это всего лишь остатки от обеда. — Сисси абсолютно не трогали мои слова. Она повернулась к Гаю. — Это все, мастер Гай?

— Да, спасибо. Сисси, незачем говорить отцу, где я нахожусь.

Мисс Глим застегнула габардиновый макинтош, ее лицо исказила ухмылка.

— Насколько я знаю, ни у кого из членов семьи еще не было повода поставить под сомнение мою надежность.

Гай хохотнул.

— Перестань, Сисси. — Он подошел к ней и положил руку на плечо. — Не сердись. Ты хорошая девушка, и я безмерно благодарен тебе за все. — Гай понизил голос, но я, тем не менее, все слышала. — Я обязательно тебя отблагодарю, обещаю.

Мисс Глим взглянула на него с упреком, а может, и со злостью. Но это могла быть и затаенная любовь.

— Я ухожу. — Она резко дернула плечом, сбрасывая руку Гая. — Спокойной ночи, мастер Гай. — Сисси окинула меня взглядом, полным холодного презрения. — Мисс…

Затем она развернулась, вытащила из кармана плаща фонарь и скрылась за дверью.

— Тебе следовало подвезти ее домой. Ей предстоит нелегкая дорога в темноте. А эта предательская доска! К тому же снова пошел дождь…

— Дождь хорошо влияет на цвет лица. Кроме того, Сисси — деревенская девушка. Это расстояние для нее ничто. Пойдем, поедим супа.

Кухня была прибрана: паутина в углах обметена, раковина вычищена до блеска. Тлеющие угли мерцали в очаге. Бутылка вина, два бокала и штопор находились на столе. Кастрюля с супом стояла на очищенной от копоти печи.

— Как ей удалось включить газ?

— Думаю, что она нашла кран где-то снаружи. Не так много домов в наших местах остались без электричества. Такие дома освещаются газовыми фонарями. Давай выпьем за нас! — Гай поднял бокал.

— Давай, за тебя и за меня.

— Это незначительное уточнение ничего не меняет, не правда ли?

— Мне не понравилось то, что мисс Глим решила, будто ты собираешься провести ночь у меня.

— Не стоит переживать из-за нее. Она не любит женщин, вот и все.

— Ты имеешь в виду: ей не нравятся женщины, которые нравятся тебе?

Гай загадочно улыбнулся.

— И почему это пришло тебе в голову?

Мы перенесли еду в гостиную и сели за стол. Хлоя, лежа на коврике у камина, довольно урчала. Бледно-зеленый суп выглядел аппетитно. Я поднесла ложку ко рту:

— Она влюблена в тебя?

— Откуда мне знать.

— Перестань, не валяй дурака. Каждый человек прекрасно знает, когда кто-то в него влюблен.

— Совсем не обязательно. Люди могут божиться, что влюблены, пока их языки не покроются волдырями. Но это абсолютно ничего не значит. Они могут обманывать себя или врать окружающим. Что означает, когда кто-то влюблен в тебя? Обычно он или она не хочет, чтобы партнер трахался с кем-то еще. Я не могу назвать это чувство любовью. Обычный эгоизм.

— Как деликатно ты все разложил по полочкам. Предположим, кто-то жертвует чем-то дорогим для себя, чем-то очень важным. Или погибает ради тебя. Тогда ты поверишь в любовь?

— Конечно нет. Тот, кто жертвует собой ради тебя, надеется, что ты будешь чувствовать себя виноватым всю оставшуюся жизнь. Можно ли назвать это любовью?

— Ты не веришь, что люди способны любить другого человека если не больше, то хотя бы не меньше себя?

— Полагаю, что любовью мы называем собственнический инстинкт. Человек, которым ты обладаешь, не должен принадлежать никому другому. Ты всегда должен быть уверен, что получишь от него все, что захочешь. — В эту минуту я подумала об Алексе. Он так часто говорил, что никогда никого не любил так, как любит меня. Мне же хотелось вырваться, избавиться от тяжкого бремени. — Каждый богатей, — Гай ткнул в мою сторону ложкой, — должен понимать, что жена терпит его ночные потуги только из-за любви к наличным. Мне также не мешает помнить об этом.

— У тебя есть деньги? — Я не смогла сдержать улыбку, услышав чистосердечное признание Гая.

— У меня превышение кредита в банке. Но пусть это тебя не смущает. Попробуй лучше пирог…

— А что влечет женщин к небогатым мужчинам? Что, если не любовь?

— Похоть, неудовлетворенное тщеславие, погоня за развлечениями, желание стабильности, дети… Конечно, все это касается и мужчин. Я не собираюсь утверждать, что мужчины в большей степени альтруисты.

— Я тоже так не думаю. — Я размышляла над рассуждениями Гая об алчном эгоистичном мире, как вдруг раздался раскат грома. — Слышишь? Кажется, будет буря.

Угли в камине зашипели — дождь попал на них сквозь отверстие в трубе.

— Я люблю бурю, — сказал Гай. — А ты?

— Не очень. Возможно, это глупо.

— Буря прогонит вчерашнего свистуна прочь. Съешь еще немного пирога. Не знал, что ты можешь есть, как обычная смертная. Мне казалось, что ты обитаешь на небесах.

Я задумчиво уставилась на свою пустую тарелку.

— Да, я надеюсь, что свистун не захочет мокнуть под дождем.

— Разреши мне остаться, — Гай положил вилку и взял меня за руку. У него была горячая рука.

Но мне не был нужен любовник. В этот момент мне меньше всего хотелось брать на себя ответственность за чужое счастье. Гай увидел отказ в моих глазах, но вместо того чтобы отступить, продолжил беседу:

— Что случилось, тебе не понравилась еда?

— Я ужасно устала. У меня нервы на пределе. Я даже ни о чем не могу думать. Это невроз, такое может случиться с каждым.

— Для меня лучшее лекарство, когда я взволнован, — это секс, — произнес Гай торжественно.

— Не очень удобно заниматься сексом во время ужина.

— А почему бы не попробовать в лечебных целях… — Гай замолчал на полуслове — кто-то изо всех сил тарабанил в дверь.

Сильный раскат грома раздался прямо над головой. Хлоя покинула место у камина и прижалась к моей ноге. Гай поднялся, чтобы открыть дверь, но в комнату уже ворвалась мисс Глим, одетая в клеенчатый плащ и высокие сапоги. У нее в руке болтался фонарь.

— В семерых волов на нижнем пастбище ударила молния, — задыхаясь, прошептала она. — Дасти прибежал сообщить мне.

— О черт! Они мертвы?

— Четверо погибли. Дасти сказал, что остальные в тяжелом состоянии.

— Вы послали за ветеринаром?

— Телефон не работает. Дасти говорит, что можно позвонить с почты.

— Может Дасти привезти ветеринара?

— Проехать такое расстояние на велосипеде, в такую погоду! Ты хочешь, чтобы старик погиб, пока ты будешь тут забавляться?

Сисси взглянула на меня с плохо скрываемым злорадством. Капли воды стекали с клеенчатого капюшона на нос и повисали на кончике, словно бриллиантовые подвески.

— Черт побери! Хорошо, забирайся в «ленд ровер»!

— Вам стоит поторопиться. — Мисс Глим упрямо стояла в центре комнаты, высоко подняв фонарь, как аллегорическое воплощение добродетели.

— Конечно, поторопись! — воскликнула я. Судьба несчастных животных очень обеспокоила меня.

— Закрывайте крепче дверь, мисс, когда мы уйдем, — сказала Сисси. — Кто знает, что может случиться в такую темень…

— Не говори глупостей, Сисси! Только лунатику придет в голову бродить ночью под этим потопом.

Мисс Глим упрямо тряхнула головой. Капля воды с ее носа упала на пол. Вне всякого сомнения, она знала, о чем говорила.

Глава 9

— Это Джеффри Сирл, наш церковный староста, который трудится на благо общины в поте лица. Мы все перед ним в огромном долгу. — Мистер Виннакотт, приходский священник очертил в воздухе фигуру согнутыми пальцами. Его выпуклый подбородок дернулся несколько раз по направлению к старосте. Староста прервал разговор с одним из прихожан и посмотрел на меня. — Мисс Сванн, — продолжил мистер Виннакотт, — временно в нашей прекрасной деревне, к сожалению. Я имею в виду, что сожалею, оттого что мисс Сванн останется у нас на короткий промежуток и не сможет пожить с нами подольше… — мистер Виннакотт разволновался. Его длинные скошенные зубы покусывали нижнюю губу. Он отчаянно пытался подобрать нужные слова.

— Как поживаете, мисс Сванн? — Джеффри Сирл перехватил инициативу. Он крепко сжал мою руку и энергично встряхнул ее несколько раз. — Огромное удовольствие увидеть новое лицо. Особенно такое очаровательное, как ваше. — Он сложил влажные полные губы в улыбку. Возможно, темной ночью его улыбка выглядела бы устрашающе. — Познакомьтесь, перед вами Роджер Винденбанк, — мистер Сирл указал на человека, который стоял рядом с ним, — наш местный солиситор. А я бухгалтер, церковный староста и член местного совета в одном лице.

Я раздумывала, как мне представиться. Художник-портретист, студентка-заочница или бессердечная стерва? Но Джеффри, не останавливаясь, рассказывал о своей работе секретаря в Торчестерском районном гольф-клубе. Мне оставалось только слушать. Рукопожатие Роджера оказалось теплым и влажным.

— Вы приехали навестить кого-то в наших краях, мисс Сванн? — Роджер вежливо вклинился в разговор, как только Джеффри сделал короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

Его глаза за стеклянными линзами буравили мое лицо, взгляд опустился по шее и остановился на груди.

Мужчины были одеты в одинаковые костюмы из серого твида и держали в руках бокалы с темно-коричневым шерри. Мистер Виннакотт подал мне бокал. Я взглянула на содержимое с сомнением. Я не очень люблю шерри, даже если оно очень сухое. По моему мнению, шерри годится только для рождественского пудинга.

— Я остановилась в коттедже, который принадлежит моей подруге. Боюсь, завтра утром я уже уеду в Лондон. Я гуляла во дворе, когда услышала колокольный звон.


Буря утихла только под утро. Этой ночью я не слышала таинственного свиста в саду. Мисс Глим принесла матрац, две простыни и одеяло. Каким наслаждением было вновь улечься на чистые простыни! Они оказались довольно ветхими, даже заштопанными в некоторых местах, но удовольствие от того, что после стольких мытарств я могла как следует отдохнуть, подняло настроение. Я наслаждалась, лежа в постели, и поглядывала на мерцающие в камине огоньки. Из отверстия в крыше капала вода. Мисс Глим заботливо подставила под капли кастрюлю. Даже отдаленные раскаты грома не могли напугать меня. Будучи оторванной от всех, кто был мне близок, чувствуя себя одинокой и заброшенной, я вдруг ощутила облегчение. Первый раз за многие дни я перестала мучить себя, приводя аргументы «за» и «против» замужества. Я позволила своим мыслям уплыть далеко, попыталась забыть об Алексе. Проснувшись, я не могла вспомнить, что мне снилось.

Солнечный луч играл на стене. Я сбросила одеяло и подошла к окну, чтобы осмотреться. Подоконник находился почти на уровне пола, так что мне пришлось нагнуться. Саду был нанесен значительный ущерб — некоторые кусты были вырваны с корнем. Однако другие стояли ровно, словно солдаты в строю. Солнце скрылось на минуту, и над домом нависла тень, но налетевший ветерок быстро прогнал тучу. Яркие лучи высветили царапины на стекле, которые пересекали его сверху донизу. Присмотревшись, я обнаружила, что царапины образовывают буквы. Неизвестный, выцарапавший надпись на стекле, по-видимому, под конец устал — первые слова были вырезаны глубже, их легко можно было прочесть. Странная надпись гласила: «Анна, ты убиваешь меня».

Неожиданно меня осенило: «Я уже где-то видела эти слова». На ночном столике лежала раскрытая книга стихов Росетти — перевод с итальянского на английский. Мне немедленно бросилось в глаза:

Госпожа, ты убиваешь меня,
Ты причиняешь мне невыносимую боль.
Разве ты не видишь,
В каком смятении я нахожусь?

На столике, рядом с книгой, стояли шкатулка и бокал, на которых была выгравирована буква «а». Очевидно, Анной звали крестную Виолы. Вероятно, когда-то давно у нее был бурный любовный роман. Я очень надеялась, что все так и было. В воображении возникла расплывчатая картина: давно ушедшие люди, предающиеся мучительной страсти. Солнце соскользнуло за холм. В комнате немедленно потемнело, словно кто-то невидимый плотно закрыл шторы. Мне пришлось вернуться к реальности.

Я оделась и спустилась вниз. Хлоя встретила меня в гостиной звонким лаем. Искренняя радость в глазах животного немедленно улучшила мне настроение. Как только я поздоровалась, собака подбежала, уселась у моих ног и вежливо уткнулась головой мне в колени. Ее хвост энергично стучал о пол. Мы разделили тост на двоих. Я наскоро умылась. Необычное желание выйти из своего добровольного заточения навстречу людям переполняло меня.

Хлоя пулей выскочила в сад, я с трудом поспевала за ней. Холодный ветер шевелил высокую, доходящую почти до колен траву. Недалеко от дома, за деревьями, пряталось небольшое кирпичное строение. Двери не было, густая паутина, свешиваясь с потолка, образовывала подобие занавеса. Низко наклонившись, я проскользнула внутрь и огляделась. Деревянное сиденье с двумя круглыми отверстиями подсказало, что я нахожусь в туалете, который так долго искала. Я попятилась, и паутина укрыла мою голову и плечи, словно мантилья. Хлоя поглядывала с любопытством на то, как я, визжа, трясла головой и размахивала руками. Мне показалось, что по шее ползет длинноногий хладнокровный убийца-паук с ядовитыми челюстями.

В это время над коттеджем порхали птицы. Некоторые несли в клювах соломинки. Мне стало интересно: сколько времени понадобится птицам, чтобы унести всю солому и оставить дом без крыши. С одной стороны дома крыша под острым углом опускалась до самой земли. Из огромного резервуара знаний, которые бесполезно хранились в мозгу, всплыло название. Подобные крыши назывались «кошачий спуск». Темное прохладное пространство под ней использовалось для хранения молочных продуктов.

Тропинка петляла между деревьями, устремляясь то вверх то вниз. Птичьи трели раздавались из зарослей. Вдруг к птичьему пению присоединился посторонний звук. Я вышла на высокий берег. Мутная река неслась у моих ног. Крупные валуны преграждали путь потоку. Вода вокруг камней поднималась, кружила в водоворотах, кипела, превращалась в пену. Мелкие брызги наполняли воздух, играя на солнце всеми цветами радуги.


— Что вы думаете о проповеди? — Джеффри Сирл поднялся на носках, а затем качнулся назад, став на пятки. Выпятив грудь, он пялился на меня, ожидая ответа. Убедившись, что его никто не услышит, добавил: — Священник — настоящая задница. К тому же у него нетрадиционная ориентация. Понимаете, о чем я говорю? Кажется, церковь притягивает всех извращенцев.

Я с удивлением взглянула на Джеффри. Он подмигнул мне. Его маленькие глазки продолжали меня оценивать, а лицо с толстыми щеками и большим курносым носом светилось самодовольством. Хотя мне не очень понравилась проповедь (некоторые двусмысленные обороты вызывали похотливое хихиканье мальчишек из хора), я была впечатлена искренностью, звучавшей в голосе священника.

Я познакомилась с мистером Виннакоттом на церковном дворе. Чтобы добраться до церкви, мне пришлось взбираться на вершину холма по тропинке, которая огибала холм по часовой стрелке. Я запомнила, что тропинка против часовой стрелки ведет в Гилдерой Холл. Мне было любопытно взглянуть на особняк, но я не хотела, чтобы кто-нибудь решил, что я ищу Гая. Церковь представляла собой красивое здание с высокой башней. Я любовалась изящным портиком, опирающимся на колонны, как вдруг кто-то окликнул меня со двора. На вершине холма свистел ветер, я не услышала большую часть обращенных ко мне слов.

— Простите, что вы сказали?

Священник помчался через двор навстречу мне. На нем была коричневая вязаная шапка с длинными «ушами», а поверх сутаны был надет клеенчатый плащ. Хлоя угрожающе зарычала. Я отвела взгляд, чтобы не рассмеяться. Из-под длинного козырька шапки поблескивали любопытные выпуклые глаза.

— Здравствуйте, мое имя Свитен Виннакотт. Я только собирался звонить в колокол. В нашем приходе возникли небольшие проблемы, мне приходится выполнять работу священника, звонаря и церковного сторожа. Вы остаетесь жить в деревне?

— Я уезжаю завтра утром. — Внезапный порыв ветра заглушил мои слова.

— Вы сказали завтра? Как жаль. Но вы посетите службу сегодня утром?

— М-м, я не собиралась, на самом деле…

— О, скажите, что придете! А если вы будете столь любезны, что согласитесь звонить в колокола, у меня появится время навести порядок в ризнице. Один мой помощник по телефону сообщил, что задерживается, другой уехал к сестре в Брайтон[27].

— Но я не знаю, как…

— В этом нет ничего сложного. Мистер Шафто обычно читает газету, когда звонит в колокола. Это не значит, что я одобряю его поведение, но мне не пристало быть ограниченным и узколобым. Боюсь, что мистер Шафто стал притчей во языцех. Говоря по правде, человек не может не посплетничать о своем ближнем. Мистер Шафто сбежал из дома с молодой леди. Его жена никак не может оправиться от его предательства. — Мистер Виннакотт выпятил нижнюю губу и виновато потупился. — Бедняга Шафто! Он замечательный парень, но не смог противостоять влечению плоти. Кто из нас без греха, повторяю я часто. К сожалению, Мэри Филкинс, юная леди, которая сбежала с Шафто, была нашим лучшим сопрано.

— Как жаль, но, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Не думаю, что у меня что-то получится…

— О, умоляю вас, скажите «да»! — Мистер Виннакотт схватил мой локоть и стал на одно колено. — У меня больная спина. Звонить в колокола губительно для моего здоровья.

Звонить в колокола оказалось не настолько легким занятием, как его описывал мистер Виннакотт. С одной стороны, требовалось тянуть канат изо всех сил, с другой — длинная пауза между рывком и звоном приводила меня в замешательство. Я никак не могла попасть в такт. Прихожане, которые собирались на мессу, бросали на меня любопытные взгляды. Закончив эту нелегкую работу, я уселась на скамью перевести дыхание. Мне было жарко, пот стекал по спине ручьями. Хлоя не могла уразуметь, за что ее исключили из общего веселья. Она лаяла и скреблась в дверь в течение всей службы. Мне так и не удалось сосредоточиться на проповеди.

Мистер Виннакотт оказался ходячим несчастьем. Перед проповедью он, взбираясь на алтарь, уронил облатки на пол. Мальчик из хора махнул кадилом и задел лицо мистера Виннакота, когда тот открыл рот, чтобы произнести благословение, — несчастный священник чуть не задохнулся от дыма. Когда он взобрался на кафедру, то зацепился рясой за гвоздь. Ему пришлось повозиться, прежде чем он смог, наконец, освободиться. Мальчики из хора корчились от смеха, когда Хлоя завыла, прервав растерявшегося мистера Виннакотта. По окончании службы мистер Виннакотт, все еще бледный из-за проглоченного дыма, уговорил меня присоединиться к остальным прихожанам и отведать «предобеденного шерри».

— Он кажется таким милым, — пробормотала я в ответ на реплику Джеффри.

Мистер Виннакотт обходил гостей с тарелкой печенья. Даже не обращая внимания на его нелепую шапку, можно было заметить несуразность в его облике: лицо походило на тыкву — узкое на уровне ушей и широкое на уровне лба и подбородка. Когда он двигался, казалось, что все его суставы живут собственной жизнью — каждый двигался самостоятельно. Я заметила, что никто не прикасается к печенью. При очередном отказе лицо мистера Виннакотта становилось еще мрачнее.

— Он, конечно, преисполнен благих намерений, — сказал Роджер снисходительно. — К тому же готов на многое ради своих прихожан. Жаль, что они не ценят его заботу. Но все же он такая безмозглая задница.

Мне было сложно понять, что мистер Виннакотт совершил, чем заслужил всеобщее презрение. Я предпочла бы иметь дело с ним, а не с Роджером или Джеффри. По крайней мере, викарий не был таким заносчивым.

— Вы сказали, что собираетесь завтра в Лондон? — Роджер поправил узел галстука. Он показался мне похожим на павлина. Подобным образом самец павлина распускает пышный хвост при виде самки. — Я также собираюсь в Лондон. Могу вас подвезти.

— Доброе утро, Джеффри, Роджер! — молодая женщина прервала наш разговор. Роджер наконец отвел взгляд от моей груди. — Мое имя Примроуз Ярдли. Друзья называют меня Прим. А вы, очевидно, мисс Сванн? — Я не успела открыть рот — Примроуз затарахтела дальше: — Миссис Крич все мне рассказала. Если вы попросите у нее даже щепотку соли, об этом будет знать вся деревня…

— Зовите меня Фредди, — удалось вставить мне.

Примроуз Ярдли была женщиной лет тридцати, очень высокой, с огромным бюстом и ярко накрашенными губами. Ее длинное лицо казалось еще длиннее из-за прямых каштановых волос, которые спускались ниже плеч. Большой курносый нос резко выделялся на фоне маленького подбородка. Лицо было совершенно ординарным, если бы не прекрасные глаза цвета полированной бронзы. На Примроуз было дырявое джерси, а костюм из дорогого твида казался мятым и не очень свежим. На ладонях и под ногтями темнела грязь. Зато чудесная бриллиантовая брошь сверкала на лацкане жакета. Примроуз курила тонкую сигару.

— Не вздумайте принимать предложение Роджера. Он самая большая потаскушка в Южном Дорсете. Его мысли постоянно вертятся вокруг секса. Ни одна девушка не может чувствовать себя в безопасности с ним наедине.

— Вы, кажется, не скучаете, мисс Сванн? Позвольте мне присоединиться к вашей компании, — произнес мистер Виннакотт, стоя за моей спиной. — Попробуйте печенье. Жена испекла его специально для воскресной встречи прихожан.

Я взяла печенье с подноса, хоть и не любила подобного рода выпечку. Меня преследовало видение: миссис Виннакотт самоотверженно трудится в кухне у раскаленной плиты, чтобы поддержать мужа. Ее усилия оказались никому не нужными, ее преданность вызывала всеобщее презрение.

— Ты не права, Прим. — Роджер громко высморкался в носовой платок. — Потаскушками бывают только женщины.

— Времена изменились, — заявила Прим. — Сейчас ответственность за сексуальную распущенность ложится на человека независимо от пола. Принадлежность к мужскому полу более не является оправданием разврата.

— Какой интересный разговор! — мистер Виннакотт насторожился. — Я полностью поддерживаю тезис о равноправии полов. В англиканской церкви все громче звучат голоса тех, кто требует разрешить женщинам быть священниками. Хотя многие сомневаются в том, что женщина-священник будет иметь такой же авторитет…

— В церкви и так полно старых баб, — Джеффри подмигнул, сделал глоток шерри и поставил бокал на небольшой столик. Несколько капель упали на полированную поверхность.

Мистер Виннакотт подхватил графин с шерри со стола, поставил его на поднос с печеньем и попытался вытереть столик полой рясы, балансируя на одной ноге.

— Никто не знает лучше меня… В кладовой нет даже ветоши вытирать пыль… Джеффри, не суди слишком строго… Женщины трудолюбивы и искренни… О Боже! — мистер Виннакотт схватился за спину. — Моя поясница!

— Позвольте мне помочь вам. — Прим вытащила из сумочки носовой платок и протерла столик. — Джеффри не имел в виду ничего такого. Не обращайте внимания.

Я отважно откусила от печенья. Оно тут же рассыпалось в руке. Большая часть упала на пол в виде жирных крошек. Белый кот с черными пятнами на боках мгновенно выскочил из-под лавки. Он слизал упавшие крошки и сразу же вернулся в свое укрытие. Я наклонилась, чтобы подобрать остатки крошек с ковра. Мы больно столкнулись лбами с мистером Виннакоттом, который наклонился одновременно со мной. Печенье прилипло к деснам. По консистенции оно напоминало дешевую жевательную резинку.

— Иди сюда, Макавити! — Прим присела на корточки и позвала кота. Макавити снисходительно разрешил почесать себя за ухом. — Думаю, что ты плохо кормишь кота, Свитен. Посмотри, какой худышка…

— Ты так думаешь? Берил всегда кормит его. Она не любит, когда я вмешиваюсь в домашние дела. При случае скажи ей сама… — В глазах мистера Виннакотта промелькнул страх.

Я тайком выплюнула остатки печенья в носовой платок:

— Кот довольно упитанный, — промямлила я, чувствуя, что все уставились на меня. — Его, очевидно, назвали в честь героя Элиота[28].

— Макавити[29], волшебный кот. Его еще зовут Незримой Лапой, — нараспев продекламировала Прим. — Я не помню больше ничего.

В отличие от литературного персонажа, лапа живого Макавити постоянно находилась на виду. Он запускал ее в блюдо с орехами, в отвороты брюк Роджера и даже в бокал с недопитым шерри, который поставил на стол Джеффри. Кота явно мучил голод — он находился в беспрестанном поиске съестного.

— Я обожаю кошек, — продолжила Прим. Она попыталась поманить Макавити орешком. — У меня дома живет чудесная пушистая кошечка.

Джеффри и Роджер переглянулись над ее головой и захихикали, словно школьники. Я сделала вид, что ничего не заметила. Мистер Виннакотт растерянно улыбнулся. Прим посмотрела на меня, повернула голову и окинула взглядом мужчин, а затем подмигнула мне.

Женщина с землистым лицом и седыми волосами, собранными в тугой узел, втиснулась в круг.

— Почему такая грязь на ковре, Свитен? — спросила она строго.

— Небольшой несчастный случай с печеньем, дорогая. Познакомьтесь: мисс Сванн, моя жена Берил.

— Доброе утро, Берил, — произнес Джеффри. Он вдруг перестал смеяться. — К сожалению, мне пора. Теща ждет меня к ленчу. Старуха не любит, когда я опаздываю. — Джеффри натянуто улыбался.

— Разве это смешно? — Берил Виннакотт окинула Джеффри ледяным взглядом. — Ты, очевидно, полагаешь, что можно насмехаться над людьми преклонного возраста?

Джеффри открыл было рот для ответа, но передумал. Он кивнул всем на прощанье и торопливо удалился. Берил повернулась к Роджеру.

— Я только что посмотрела счет, который ты выставил за починку церковной изгороди. Это смешно, Свитен не собирается платить по этому счету.

— Но, дорогая…

— Свитен, помолчи!

— Обычно мне платят гораздо больше, — вкрадчиво произнес Роджер. — Так как речь шла о церковной изгороди, я решил пожертвовать своим свободным временем и…

— Боже мой, что еще тебе оставалось делать? Но сумма несоразмерна. Тебе стоит обсудить ее с епископом.

— Хорошо, договорились, — сказал Роджер и вышел из комнаты с недовольным видом.

— До свидания, Фредди, — улыбнулась мне Прим. — Надеюсь, мы еще увидимся.

— До свидания. Было очень приятно познакомиться.

— Кстати, Примроуз, — Берил явно игнорировала меня. — Я заметила, что из церковной кладовой исчезло моющее средство.

— Я использовало его в пятницу, когда наводила порядок в зале. Оставалось совсем немного.

— Понятно. Придется поднатужиться, чтобы купить еще. Бережливость, кажется, чужда представителям буржуазии.

— Я пожертвую на моющее средство! — сердито бросила Прим в спину удаляющейся Берил. — Реплика Берил была предназначена мне, — шепотом пояснила Прим. — Мой отец владел пивоварней, а ее был деревенским священником. Бедняжка Берил носила одежду с чужого плеча, а карманные деньги жертвовала на помощь голодающим Африки. Она никогда не простит мне того, что я имела нарядные платья и горный велосипед с несколькими скоростями. Не понимаю, почему я так раздражаюсь? Я не успела предупредить тебя по поводу выпечки. Печенье хранится у Берил уже несколько лет. Мы все знаем это и не прикасаемся к нему, чтобы не отравиться. Берил достает печенье из морозильника каждую субботу и кладет обратно в воскресенье после ленча. Несколько месяцев назад я обнаружила прилипшую муху на одном кусочке. Можешь проверить — этот кусок и сейчас на блюде.

Я с ужасом подумала о тех нескольких крошках, которые проглотила.

— Жизнь в деревне не так легка, как может показаться. Берил похожа на миссис Прауди[30], не правда ли?

— О, ты любишь Троллопа! Как жаль, что ты уезжаешь! В этой части света любители чтения — редкий и вымирающий человеческий вид. Почему бы тебе ни прийти ко мне на чай сегодня вечером?

— С удовольствием.

— Ярдли Хаус, Милл Лэйн. Как раз напротив моста. Если не сможешь найти, спроси — любой подскажет тебе дорогу. В четыре часа?

— Спасибо.

— А сейчас, мисс Сванн, — произнес мистер Виннакот, подходя ко мне быстрым шагом, вернее, он почти бежал, — оставайтесь на ленч с нами. Жена будет очень рада.

Я посмотрела ему за спину. Прим стояла у раскрытой двери и энергично мотала головой. Порыв холодного ветра заставил меня задрожать.

— Сожалею, но думаю, что обойдусь без ленча сегодня. Я совершенно не голодна, — ответила я.

При одном воспоминании о проглоченном печенье желудок сжался, пытаясь вытолкнуть содержимое. Я чувствовала себя отвратительно.

Мистер Виннакотт совершенно упал духом.

— По воскресеньям мы наслаждаемся холодными закусками. Следует добавить, что мы обходимся без слуг. Можете себе представить, что еще в начале столетия в доме прислуживали несколько лакеев и пара горничных, — он повел рукой, приглашая меня осмотреться.

Мы стояли в тени лестничной клетки. Массивная, покрытая орнаментом лестница из черного дуба нависала над паркетным полом. Когда мы выходили из церкви, пошел дождь. На полу то здесь то там виднелись влажные следы. Стены были выкрашены в красновато-каштановый цвет. На стене висел выцветший рисунок, изображавший птичью стаю над синей рекой. В шкафу из черного эбенового дерева в беспорядке стояли книги. На нижней полке притаилась крохотная бутылка, наполненная желтой жидкостью. Содержимое бутылки походило на мочу, собранную для анализа.

— Конечно, мы счастливы иметь столько свободного места, тогда как другие семьи ютятся в тесных каморках. Только вчера я навещал подобное жилище. Мать умерла, остались пьяница муж и шестеро детей. Я пытался утешить несчастного у могилы покойной супруги. Он спросил, зачем Господу понадобилось забирать у него единственную опору в жизни? Вопрос, на который я так и не смог ответить, — мистер Виннакотт пожевал губами и задумчиво уставился в пол. — Все мы бродим в потемках, мисс Сванн, в потемках…

Раздался щелчок. В комнате загорелся свет. Темнота, сгущавшаяся над нашими головами, отступила.

— Свитен, не задерживай мисс Сванн, — вступила в разговор Берил. — Она должна успеть домой, пока снова не начался дождь.

— Дорогая, — мистер Виннакотт сжал мой локоть, — я пригласил мисс Сванн разделить с нами ленч. Уверен, что если ты присоединишься к моему приглашению, мисс Сванн не сможет отказаться.

— Очень мило с вашей стороны, мистер Виннакотт, но вы не должны менять свои планы из-за меня. — Я надеялась смягчить гранитный взгляд Берил.

Берил прикрыла глаза и недовольно выдохнула:

— Конечно, если Свитен настаивает… Вы, очевидно, хотите вымыть руки, мисс Сванн. Следуйте за мной.

«Ах, если б только было возможно незаметно улизнуть!» — мечтала я, намыливая руки куском черного дегтярного мыла. Выражение благодарности на лице мистера Виннакотта несколько смягчило ужас, который я испытывала перед предстоящим событием.

Поначалу все шло довольно сносно. Свитен (мы перешли на «ты») спрашивал, а я отвечала. Берил сохраняла молчание. Она отклонила мое предложение помочь в кухне и самостоятельно накрыла на стол. В тарелке передо мной колыхался ломтик водянистой ветчины, еще там были столовая ложка холодного картофельного пюре и ложка натертой свеклы с уксусным соусом. Я отказалась от нарезанных овощей в маринаде, которые стояли в миске в центре стола. Свитен разлил воду в бокалы. Снаружи раздался вой. Хлоя выражала недовольство моим отсутствием. Мы сложили руки и склонили головы, чтобы поблагодарить Господа за щедрость.

Молитва затянулась. Я почувствовала, что с непривычки у меня затекла шея. В комнате было очень холодно, мне хотелось вскочить, попрыгать на месте и похлопать себя по бокам. Стул, на котором я сидела, был ужасно твердым. Обои в столовой были отвратительными. Я не могла благодарить Господа за свеклу, от которой поднимался зловонный уксусный запах. Кто-то осторожно прикоснулся к ноге. Я опустила глаза и увидела Макавити. Он не отрываясь смотрел на меня своими круглыми светящимися глазами. Букет увядших цветов скрывал мою тарелку от остальных. Свитен и Берил все еще молились, ни на что не обращая внимания. Я украдкой сбросила ветчину на пол. Макавити уничтожил кусок с яростным урчанием.

После молитвы я заставила себя съесть пюре. Чтобы не есть свеклу, я спрятала ее, положив сверху вилку и нож. На десерт Берил подала сливы с заварным кремом. У меня разболелась голова, руки и ноги отяжелели. Меня бросало то в жар то в холод.

Свитен заговорил о стихах Джорджа Герберта — богослова, который жил в семнадцатом столетии.

— У этого человека была вера, абсолютная вера. В жестоком мире, когда продолжительность человеческой жизни была коротка, свирепствовали болезни и голод, а люди подвергались немыслимым страданиям, он сумел сохранить веру незыблемой.

— Этому может быть простое объяснение, — сказала я, согнувшись на стуле так, чтобы можно было погладить кота. — И в жестоком мире человек хочет верить во что-то прекрасное и доброе.

Берил, недовольно поморщившись, сплюнула сливовую косточку в тарелку.

— Иными словами, люди принимали желаемое за действительное?

— Я нисколько не сомневаюсь: обычный самообман. Никто не может быть уверен в существовании Бога, — попыталась я пояснить свою мысль.

— Мне очень приятно говорить о подобных вещах. Никто из моих прихожан не интересуется вопросами мироздания. Даже епископ… — Свитен замолчал и с тревогой посмотрел на жену.

Берил гневно швырнула на стол салфетку. Ее лицо покраснело, глаза сузились.

— Ты полагаешь, что можно вести подобные разговоры? Мисс Сванн озвучила свои нетрадиционные, я бы сказала порочные воззрения, но ты не должен был поддерживать эту тему. Помни о своем сане!

— Но, моя дорогая, у Фредди есть право на собственное мнение. — Ресницы Свитена задрожали — его охватил ужас. — Должен заметить, что ее слова резонны и она искренна.

— Не верю своим ушам! — Берил рывком отодвинула кресло и вскочила на ноги с видом оскорбленного достоинства. — Ты смеешь утверждать, что если я не подвергаю сомнению существование Создателя, то неискренна и неразумна? Я ухожу в свою комнату. До свидания, мисс Сванн. Не хочу кривить душой, говоря, что надеюсь снова с вами увидеться. — Она яростно хлопнула дверью.

В этот момент Берил была настолько похожа на миссис Прауди, что я не смогла сдержать улыбку.

— Простите ее, дорогая Фредди! Это я во всем виноват. Берил немного разнервничалась.

— Ничего страшного. — Сейчас меня абсолютно не волновало состояние Берил. Тело словно налилось свинцом, все суставы ломило. — Мне очень жаль, но я должна возвращаться домой. Я имею в виду в Заброшенный Коттедж. Я неважно себя чувствую. Кажется, я простудилась…

— Вы плохо себя чувствуете? Тогда вам необходимо немедленно лечь в постель. Как жаль, наша машина в ремонте. Я провожу вас.

— Очень мило с вашей стороны, — пробормотала я. — Не стоит волноваться, я справлюсь сама.

— Я настаиваю! Вы еще не освоились в наших краях. Я должен сопровождать вас!

Через полчаса Свитен, я и Хлоя стояли на развилке двух дорог.

— Я почти уверен, что нам нужно повернуть направо, — заявил Свитен и двинулся по тропе. Она была узкой, ноги утопали в грязи. Несколько раз, чтобы не промочить ноги в глубоких лужах, мы были вынуждены пробираться сквозь густой кустарник. — Фредди, вот мы и на месте. — Свитен поджидал меня с виноватым выражением лица. — Я узнал домик Барбары Уоткинс. Видишь, вон там ярко-розовое в просвете между деревьями? Мы могли бы срезать путь, если бы я не оказался таким идиотом и не заблудился.

Хлоя бегала взад-вперед, громко лаяла и махала хвостом. Она принимала наши злоключения за игру.

— Ничего страшного, — хрипло сказала я — горло ужасно болело. Я с трудом могла глотать. — Давай продолжим путь.

К сожалению, продолжить путь не получилось — дорогу преграждал ручей, чересчур глубокий и широкий для того, чтобы перейти его вброд. Черные тучи висели низко над землей, словно выжидали момент, чтобы обрушить на нас холодные потоки. Мы наконец нашли место, где ручей сужался. Свитен прыгнул неудачно и оказался по пояс в воде. Я промокла насквозь, помогая ему выбраться на берег. Опавшие листья, которые лежали на земле с прошлой осени, липли к подошвам и делали их скользкими. Я чувствовала себя как на катке. Когда мы наконец добрались до отверстия в изгороди у Заброшенного Коттеджа, моя кожа покрылась пупырышками, а волосы намокли настолько, что их можно было выкручивать.

— Заходи в дом поскорей! — заботливо вскрикнул Свитен. — Я позову кого-нибудь на помощь.

— Со мной все будет хорошо. Иди, ты весь промок, — хрипло бросила я в ответ, протискиваясь через отверстие.

Я проковыляла по тропе, соскользнула вниз по склону и на цыпочках пробежала по доске. У меня едва хватило сил открыть входную дверь. С трудом взобравшись по лестнице на второй этаж, я стянула с себя одежду и, полностью обнаженная, свалилась на кровать. Меня всю трясло. Казалось, тело вот-вот развалится на куски. Я вся горела, как на костре. Я сбросила на пол одеяло, но лишь для того, чтобы через несколько минут начать искать его. Мое тело стало холодным как лед. Было такое ощущение, что кто-то пытается разрезать меня на части острым как бритва ножом.

С ужасом я осознала, что Алекс находился в комнате рядом со мной.

— Как ты нашел меня? — спросила я, едва шевеля пересохшими губами. Алекс подал стакан воды. Я сделала глоток. Он пригладил мои волосы и набросил на грудь одеяло. — Мне так жаль! — Я заплакала. — Мне очень жаль!

— Сейчас это не имеет значения, — сказал он, затем крепко обнял меня, так что я не могла вздохнуть.

Его лицо превратилось в древнегреческую трагическую маску. Глаза сузились, а уголки рта опустились в гримасе отчаяния. Вдруг маска отступила и растаяла в воздухе. Я заснула.

Время от времени Алекс появлялся, чтобы взглянуть на меня. Иногда его лицо оказывалось надо мной, иногда он смотрел на меня снизу, иногда сбоку. Он то хмурился, то улыбался. Как-то он набросился на меня с поднятым кулаком. Я закричала в испуге. Я кричала долго, пока мое горло не охватило пламя…

Затем я парила над кроватью, ощущая себя невесомой, словно пушинка. Порыв ветра вынес меня через окно и опустил в реку. Я превратилась в каплю воды, которая неслась с течением, растворяясь в бесчисленном множестве таких же капель. Алекс схватил меня за запястье и потянул вниз. Я отчаянно сопротивлялась, пытаясь освободиться, но вода постепенно заполнила легкие. Я пошла ко дну.

— Видишь, Фредди, ты не доверяла мне, а сейчас посмотри, куда попала, — сказал Алекс. Его лицо казалось огромным. Он смотрел на меня с сожалением.

Я не могла ни видеть, ни слышать, но чувствовала сильные руки, которые тянули меня, толкали вниз, под воду.

— Фредди, проснись!

Я открыла глаза.

Глава 10

Лицо Примроуз Ярдли было спокойным и доброжелательным, рука, которой она поддерживала меня, — мягкой и прохладной.

— Выпей это! — Я послушно сделала несколько глотков. Вкус напитка был резким и освежающим. — Вода с лимоном. Нет ничего лучше для восстановления сил. Эдвард настаивал на антибиотиках, но я сказала, что антибиотики не потребуются. Зачем тебе побочные эффекты? — Я открыла рот, чтобы спросить, кто такой Эдвард, но не смогла вымолвить и слова. Губы пересохли и потрескались, а язык словно прилип к нёбу. Я попыталась приподняться, но почувствовала, что слишком слаба.

— Поднимись, я поправлю подушку, — сказала Прим, поддерживая меня.

Затем она расправила простыню и одеяло.

На решетке перед камином высилась стопка сухих поленьев. Огонь ярко горел и отбрасывал причудливые тени на стены и потолок. Вода размеренно капала с крыши в большую кастрюлю на полу. Я чувствовала себя рядом с этой малознакомой женщиной в безопасности, защищенной от всех невзгод. Мне очень хотелось сказать, насколько я благодарна ей, но вместо этого я провалилась в глубокий сон.

Когда я снова открыла глаза, то поняла, что прошло уже немало времени. Масляная лампа потрескивала на столе. Надо мной склонился мужчина. Поначалу я подумала, что это Алекс, и заслонилась рукой, но затем разглядела широкое лицо, обрамленное густыми вьющимися волосами. Вне всякого сомнения, со мной в комнате находился кто-то другой.

— Здравствуйте, мисс Сванн. Вы выглядите намного лучше. Прим оказалась права. Вам не понадобились антибиотики. Подержите термометр под языком.

Я собрала все силы, чтобы удержать термометр. Теперь я вспомнила голос доктора Гилдкриста. Он уже навещал меня несколько раз. Но сны и действительность так тесно переплелись в моем сознании, что я не могла отличить одно от другого.

— Очень хорошо. Чуть выше ста. Намного, намного лучше! Я еще понаблюдаю за вами. Но вы в хороших руках. Я всегда говорил Прим, что ее призвание — медицина.

— Верно, но я не чувствую, что это и есть мое призвание, — подала голос Прим. Она сидела в кресле у камина. — Прости, но боюсь, что мне не хватит терпения мириться с вопиющим идиотизмом национальной системы здравоохранения. У меня неподходящий характер.

— Насколько мне известно, с твоим темпераментом все в порядке, — Эдвард улыбнулся и вытащил из кожаного саквояжа стетоскоп. Я повернулась спиной и задрала на голову ночную рубашку. Холодное прикосновение заставило меня вскрикнуть. — Прошу прощения. У вас жар, поэтому стетоскоп кажется таким холодным.

— Согрей его, дружище! — отрывисто бросила Прим. — Разве у тебя не осталось хоть капли сочувствия к пациентам?

— Извини. — Эдвард подышал на стетоскоп. — Так лучше?

— Намного, спасибо, — прохрипела я.

— Не понимаю, что ты надеешься услышать? Ей гораздо лучше. Она на пути к выздоровлению. Еще день-два, и она сможет встать.

— Как скажешь. Я покорно склоняюсь перед твоими прогнозами.

— Запомни, если станешь слишком сладким, тебя сожрут осы.

— Но я говорю искренне! Что еще остается сказать мужчине, чтобы признать свою неполноценность?

— Если вы уже закончили выяснять отношения, — вмешалась я, — то я снова лягу.

Прим поправила простыни и бросила со свирепым видом:

— Проваливай поскорее, дай мне заняться своей пациенткой.

Я хотела поблагодарить доктора, но меня охватил жестокий приступ кашля. Прим подала чашку с водой, заставила сделать несколько глотков и велела лежать молча. Доктор Гилдкрист ушел. Он пообещал зайти на следующий день.

— Ты так обо мне заботишься! — я с трудом узнала собственный голос. К моему изумлению по моим щекам покатились слезы. — Я наверняка кажусь полной идиоткой…

— Ты слишком слаба, вот и все. Через несколько дней с тобой все будет в порядке. Я заставлю тебя соблюдать строгий режим. Предупреждаю, я не потерплю непослушания. Хорошая еда и здоровый сон. Эдвард сказал, что еще немного — и у тебя началась бы пневмония.

— Сколько времени я в постели, какой сегодня день?

— Среда.

— Я совершенно запуталась. Я ведь заболела в воскресенье, не правда ли?

— Ты разве не помнишь: ты должна была прийти ко мне на чай? Свитен прибежал и попросил помочь. Большую часть времени ты была без сознания, бредила во сне. В деревне все переполошились. Все хотят знать, как ты себя чувствуешь, — Роджер Винденбанк, Свитен, Джордж, миссис Крич…

— Но я даже не знакома с ней…

— Тем не менее она приходила навестить тебя. Она полагает, что должна заботиться о своих клиентах. Лишь Берил ни разу не поинтересовалась состоянием твоего здоровья, — Прим засмеялась. — Не знаю, что ты умудрилась натворить, чтобы заслужить ее порицание? Если не хочешь говорить, то хотя бы намекни. Я мучаюсь в догадках.

Я собиралась засмеяться в ответ, но вместо этого снова закашлялась.

— И, конечно же, Гай. Просто наваждение! Гай появлялся здесь по два раза на день. Несколько раз мы чуть не подрались — он пытался ворваться в дом. Эти цветы — подарок от Гая. — Я бросила взгляд на стол. Там в вазе стоял пышный букет. — Гай, очевидно, ездил за цветами в Торчестер. Ты, наверное, еще не можешь почувствовать аромат, но я им наслаждаюсь. Во всяком случае, тебе должны больше понравиться цветы Гая, чем Роджера. Букет, который прислал Роджер, стоит внизу. Его хризантемы не так хороши, как розы, принесенные Гаем.

Я взяла Прим за руку.

— Спасибо, ты так добра ко мне!

— Честно говоря, я получила огромное удовольствие, ухаживая за тобой. Не потому, что ты была больна, а потому что почувствовала себя нужной. Я присматривала за родителями, пока оба не умерли. У папы было больное сердце, он угасал в течение года. Мама была прикована к постели более десяти лет. Признаюсь, я часто сетовала на судьбу за то, что моя свобода ограничена. Когда мама умерла, я оказалась свободной. Я могла делать все, что заблагорассудится. Однако вместо того чтобы почувствовать облегчение, я впала в депрессию. Я уехала в Париж, а затем в Рим. Мне давно хотелось повидать мир. Я селилась в самых дорогих отелях, посещала самые лучшие рестораны, но совсем не получала удовольствия. Я не могла примириться с мыслью, что стала никому не нужной. Мне некуда больше спешить, не осталось неотложных дел. Быть самой собой, жить для себя — это потребовало больше навыков и способностей, чем я предполагала.

Я сжала большую руку Примроуз.

— Думаю, что у тебя есть талант, очень важный талант — дарить себя другим.

— Чепуха! А ты умудрилась произнести длинную фразу, не закашлявшись. Теперь попробуй заснуть, а я спущусь вниз и приготовлю ужин. О, не беспокойся! — воскликнула Прим, увидев, что я собираюсь возразить. — Я тоже проголодалась, мы поужинаем вместе. Знаешь, я нахожусь здесь с воскресенья. Я соорудила себе постель на куче тряпья. Думаю, что устроилась неплохо, — Прим вышла из комнаты, не дав мне возможности снова поблагодарить ее.

Присутствие Алекса в комнате оказалось галлюцинацией. Тем не менее, стоило мне остаться одной, как знакомое чувство тревоги вновь охватило меня. Я понимала, что мои страхи имеют иррациональную природу. Даже если бы Алекс нашел меня, я бы подтвердила, что не могу выйти за него замуж и что осознанно приняла это решение. Я беспокойно ворочалась на кровати, пытаясь понять, что заставило меня принять это решение. Причина была во мне, я отчетливо понимала это.

Месяц спустя после встречи с ним я вдруг почувствовала, что начинаю влюбляться. Меня изумляло то, насколько стремительно Алекс вошел в мою жизнь и сделал свое присутствие совершенно необходимым. Я с нетерпением ожидала его ежевечерних телефонных звонков. Он интересовался, как прошел день, чем я была занята, довольна ли сделанным. Алексу было мало стандартного ответа «все хорошо», его интересовали мельчайшие подробности. Я понимала: он пытался заставить меня сконцентрироваться, хотел, чтобы я стала дисциплинированной и целеустремленной. Алекс обнаружил то, что я давно подозревала, но в чем боялась себе признаться: я писала механически, не вкладывая душу. Человеческое лицо перестало таить загадку, перестало интересовать меня. Спустя две недели после нашей встречи Алекс предложил финансовую помощь. Он говорил, что мне необходимо забыть о зарабатывании денег и поэкспериментировать. Я не согласилась принять его предложение, Алекс и так был более чем щедр. Когда я наотрез отказалась от рисунка Гейнсборо, Алекс не стал возражать. Но на третьем свидании подарил мне крохотные карманные часы. На голубом циферблате сверкал цветок, выполненный из бриллиантов, на стрелках поблескивали жемчужинки. Я осознавала, что мы стали друзьями и будет невежливо отказаться от этого щедрого подношения. Я приняла часы и уже не расставалась с ними. Две недели спустя Алекс принес миниатюру восемнадцатого столетия, выполненную Ричардом Косвэйем[31]. На этот раз я заупрямилась.

— Ты доставишь мне удовольствие, если примешь это. Я вижу, что миниатюра тебе нравится. Почему же ты не желаешь сделать мне приятное? — спросил Алекс.

— У меня нет ничего такого же ценного взамен…

— На самом деле тебя беспокоит, что я попрошу взамен то, что обычно просит мужчина у женщины после того, как пару раз сводит ее в ресторан. Как тебе не стыдно, Фредди! Что за глупые мысли?

— Можешь быть спокоен, я и не думала об этом, — ответила я сурово.

Алекс стал близким мне человеком. Мы были знакомы уже почти месяц и виделись каждый день. Алекс не делал никаких попыток к сближению. Я мучилась в догадках, строила теории. Может, он гомосексуалист и нуждается в женщине только для прикрытия? А может, его вообще не интересует секс? А что, если он недееспособен? Ничто в поведении Алекса не свидетельствовало в пользу той или иной версии. Он никогда не говорил мне комплиментов, не рассыпался в похвалах по поводу моей внешности, зато выражал одобрение, если мне удавалось проявить себя в споре. Однажды я пригласила его к себе, чтобы показать портрет, над которым работала. Алекс долго его рассматривал, а затем сказал, что, несмотря на ограничения, которые накладывают требования клиента, работа наполнена воздухом и светом. Правда, отметил недостатки, которые следовало устранить. Осмотревшись в мастерской, Алекс попросил показать всю квартиру. Я повела его в спальню, затем в кухню. Алекс внимательно осмотрел комнаты и удалился, не вымолвив ни слова.

— Это значит, что если бы я имел удовольствие насладиться твоим телом, ты бы чувствовала себя раскованней и приняла миниатюру? — выспрашивал Алекс. — Но ведь я сказал еще в день нашего знакомства: я не прикоснусь к тебе, пока ты не попросишь об этом сама. Чтобы сдержать обещание и случайно не прикоснуться, я даже не подаю тебе руку, когда ты выходишь из машины, и не помогаю надеть плащ. Не знаю, может, это кажется странным?

Мне ничего не оставалось, кроме как принять миниатюру. Вечером, когда мы расставались, я прижалась к нему и поцеловала в щеку. Алекс не сделал ни малейшей попытки поцеловать меня в ответ, лишь слегка наклонил голову и улыбнулся. Я поняла, что если хочу перейти от дружеских отношений к любовным, то должна взять инициативу в свои руки, соблазнить его. Я наслаждалась чувством свободы: Алекс был готов отдать все, ничего не требуя взамен. Я была благодарна ему. Мне казалось, что подобное отношение ко мне говорит о том, что он любит меня. Контраст между Алексом и другими мужчинами был разителен. Я абсолютно не приняла во внимание, что на самом деле именно таким способом Алекс меня и добивался.

Я лежала в постели под пуховым одеялом в Заброшенном Коттедже и наблюдала за причудливой игрой теней на стене. Меня не оставляли мысли о будущем, о том, что мне предстоит принять решение. Еще через мгновение я оказалась в лодке посреди широкой реки. Лодка плыла по течению, покачиваясь на волнах. Я наклонилась и опустила руку в воду. Рыбы покусывали меня за пальцы. Поначалу их укусы не тревожили меня, но затем стало по-настоящему больно. Я с криком проснулась. Желтые светящиеся глаза смотрели на меня в упор. Я вскрикнула от ужаса. Сердце перестало бешено биться после того, как я узнала черно-белого кота, которого видела в доме священника. Я протянула руку, чтобы погладить его. Макавити отреагировал мягким урчанием.

— Как это несчастное создание попало сюда? — нахмурившись, спросила Прим. Она внесла в комнату поднос и помогла мне сесть. — Кот был здесь уже в воскресенье, когда Свитен привел меня. Очевидно, он тайком следовал за вами. С тех пор кот спал у порога. Он, кажется, предан тебе больше, чем хозяевам.

— Если кот чему-то и предан, так это ветчине.

— И любой другой пище. Посмотри: следы лап на масле, а буханка хлеба обгрызена со всех сторон.

— О дорогая! Знаю, никто не должен кормить чужих животных, но, думаю, мы сможем…

— Не беспокойся. Сегодня у него на обед была банка кошачьего корма со вкусом кролика, треть пинты молока, остатки рыбы, которую я приготовила для него вчера, и половина ужина Хлои.

— Я совсем забыла о Хлое. Что с ней?

— Собака бегает вверх-вниз по лестнице — так ей хочется посмотреть на тебя. Но, кажется, ее деморализовало шипение Макавити. К счастью, она подружилась с Бальтазаром, моим спаниелем. Я взяла его с собой, надеюсь, ты не будешь возражать? Бальтазар тоскует, когда остается надолго в одиночестве.

— Как я могу возражать, ведь ты была так добра ко мне! Кроме того, я обнаружила, что люблю собак. Я хотела бы увидеть Хлою.

Прим окликнула Хлою, и та тут же появилась в комнате. Она подвывала от избытка чувств и энергично виляла хвостом. Однако к кровати собака подошла с опаской, не спуская глаз с Макавити. У кота шерсть встала дыбом. Он выгнул спину и стал угрожающе перебирать лапами, словно крутил невидимые педали. Хлоя немедленно отступила и покорно улеглась на коврике у каминной решетки.

— Как трогательно, не правда ли? Блохи Хлои познакомятся с блохами Макавити. — Прим поставила поднос мне на колени. — Картофельный суп с пореем. У миссис Крич в магазине не оказалось других овощей.

— Боже, петрушка в марте! — меня привели в восхищение темные крошки, которые плавали на поверхности.

— Боюсь, что нет. Это хлопья ржавчины. Я держала кран открытым целую вечность, но вода все равно не стала чище. Возможно, я чуть пересолила. Мне трудно сориентироваться при свете газового фонаря. Жить под газовым фонарем — все равно что в палатке. Романтично в некотором роде, но я, кажется, утратила вкус к романтике за эти годы.

— Женщину, которая жила здесь, звали Анна?

— Да. — Прим удивленно взглянула на меня поверх тарелки. — Откуда ты знаешь?

— Я увидела ее имя, нацарапанное на оконном стекле. Она тебе нравилась?

— Нет, не очень. Но справедливости ради стоит заметить, что она была довольно привлекательной. Она выглядела, словно героиня романа Вальтера Скотта: длинные черные волосы, темные глаза, идеальной формы нос. Единственным ее недостатком был голос — очень высокий, как у детей. Меня всегда раздражала ее манера говорить.

Теперь образ Анны, который сложился в моем воображении, кардинально изменился. Мне почему-то казалось, что Анна шатенка, тихая безобидная старушка, типичная представительница своего поколения. Старая дева, которая, несмотря на одиночество, пытается во всем придерживаться высоких стандартов, стремится посвятить жизнь служению людям. Хорошие книги, трудолюбие и безупречная репутация.

— Естественно, мужчины были от нее без ума. В ее внешности было нечто кукольное. Терпеть не могу подобных женщин. Удивительно, но даже умные мужчины предпочитают видеть рядом не равных по интеллекту женщин, а хорошеньких глупышек.

— Разве?

Интересно, кого видел во мне Алекс? Мы были настолько разными, что мысль об этом никогда не приходила мне в голову.

— Мужчины обожают женщин, на которых могут произвести впечатление. Со мной этот фокус не проходит. Меня не так-то просто удивить.

— Никогда не поверю. Мне кажется, доктор Гилдкрист не равнодушен к тебе.

— А, Эдвард!

— Он тебе нравится?

— Конечно, конечно, он мне нравится. Он такой, такой… хороший человек. Но он не герой моего романа. Его волосы… Не люблю расхлябанности в мужчинах. Не выношу мужской слабости.

— Слабости?

— Он пьет. Конечно, Эдвард является к больному абсолютно трезвым, но пьянство ни к чему хорошему не приводит. Недавно я встретила Гилдкриста на вечеринке. Он напился так, что хозяйке пришлось отвезти его домой. А на рождественском ужине у Виннакоттов! Справедливости ради стоит заметить, что на столе практически отсутствовала еда: несколько сандвичей с сыром и печенье, вот и все. Эдвард явился туда уже навеселе. Он захрапел на диване во время выступления школьного хора. Поначалу я приняла его храп за звуковые эффекты. Миссис Багшот до сих пор не может прийти в себя. Она позвонила Эдварду, чтобы узнать результаты теста на беременность, в ответ услышала пьяный смех и непристойные анекдоты. Подобные случаи не идут на пользу его репутации. Если он уже не может держать себя в руках на вечеринках, то скоро начнет выпивать рюмку-другую перед тем, как идти к больному. Раз ты уже ступил на скользкую дорожку, то с нее нелегко сойти…

— Бедный Эдвард, он наверняка несчастен…

— Даже если с ним все в порядке сейчас, то вскоре, без сомнения, он почувствует себя несчастным.

Прим сидела на стуле по-мужски, широко расставив ноги. На ней были вельветовые бриджи с шнуровкой по бокам до колена. Волосы были зачесаны за уши, на лоб падала короткая челка. Худое лицо казалось слишком узким.

— Думаю, что существует кое-что похуже, чем слабость. Грубость, например.

— О да, конечно. Но разве, когда любишь, задумываешься об этом? Если ты влюблена, то не обращаешь внимания на недостатки, поначалу, по крайней мере. А затем для женщины важней всего становится привычка. Когда страсть отступает и ты видишь в избраннике обычного смертного, то просыпается материнский инстинкт. Насколько бы ужасно ни вел себя мужчина, ты все будешь прощать ему и защищать от неприятностей. Мама так относилась к отцу. Он был подвержен беспричинным приступам ярости. Его ужасно раздражало, когда в доме что-то находилось не на своем месте. Отец никогда не уставал подчеркивать, что является главой семьи. Хотя мама была гораздо ярче как личность и умнее, она прощала отцу все. Она говорила, что никогда не сможет рассердиться на отца. Мама считала своим долгом делать все, чтобы отцу было комфортно. Женщины мазохистки по природе. Они с готовностью впрягаются в ярмо.

— Ты на самом деле считаешь, что мужчины уступают женщинам? Что браки возможны лишь потому, что женщины сознательно жертвуют собой?

— Черт побери, я не знаю. В наше время совершенно непонятно, почему разрушаются браки. Не успевают утихнуть звуки свадебного марша, а молодожены уже занимают очередь в суд для того, чтобы развестись.

— Ты когда-нибудь была влюблена?

Возникла короткая пауза.

— Однажды, много лет назад. Но у меня не было густых черных волос, которые красиво ниспадали бы на плечи. Я слишком бесцветна, чтобы рассчитывать на взаимность.

— Несправедливо называть себя бесцветной. Хотя бы потому, что твои глаза необыкновенной глубины.

— Спасибо. Самое смешное то, что он говорил эти же слова. Знаешь, это одна из немногих фраз, которые я хорошо запомнила. Ты можешь гордиться своей проницательностью. В свое оправдание могу сказать, что он не был слишком говорлив.

— Наверняка именно это качество и привлекало тебя в нем? — Я была изумлена: каким образом болтушка Прим влюбилась в молчуна? — Если считаешь, что я слишком любопытна, не отвечай.

— О, не имею ничего против того, чтобы посудачить о нем. Есть нечто волнующее в воспоминаниях. Они заставляют сердце биться сильней. — Прим откинулась на спинку кресла. Поднос на коленях угрожающе накренился, тарелка с супом сдвинулась к краю подноса. — Но мне нечего сказать: я была влюблена в него, он был влюблен в… другую. Вот и все, ничего интересного.

— Он так и не узнал?

— Однажды он подвозил меня домой после танцевального вечера. Мы знали друг друга всю жизнь, в этом не было ничего необычного. Дорога пролегала сквозь густой лес. Было довольно темно, на небе светила луна. Думаю, что выпила больше, чем следовало. Он, не отрываясь, смотрел на дорогу. А я, не отрываясь, смотрела на него. Я думала, что с радостью позволила бы разорвать себя на мелкие кусочки ради него. Очевидно, на меня подействовала атмосфера. Он, не поворачивая головы, спросил, что со мной. Кровь забурлила у меня в жилах, как у солдата-новобранца при встрече с королевой. Я положила ладонь на его руку. Не знаю, чего я ожидала. Наверное, что он немедленно остановит машину и заключит меня в объятия. Он же никак не отреагировал. Судя по его реакции, он ничего не понял. Я убрала руку через несколько секунд. Остаток пути мы ехали в абсолютном молчании. — Прим улыбнулась и принялась за остывший суп.

— Так что, ничего не было сказано? Ты, должно быть, чувствовала себя уязвленной.

— Было бы лучше, если бы он совсем ничего не сказал. Когда мы добрались до Ярдли Хаус, он заглушил мотор. Мои надежды воспарили лишь для того, чтобы оказаться вдребезги разбитыми. «Дорогая Прим, — сказал он, бережно взяв меня за руку. — Ты мне очень нравишься. Для меня было бы большой честью находиться рядом с такой милой, очаровательной женщиной. Мы знакомы с детства…» Какое успокоение в его словах, не находишь? — Прим нервно засмеялась. — Я полностью утратила контроль над собой. Меня подвела интуиция. В глубине души я понимала, что близкие отношения между нами невозможны. Когда он заговорил о моих глазах, я не смогла сдержать слез.

— Ты, очевидно, чувствовала себя совершенно подавленной?

— О, я успешно играла свою версию древнегреческой трагедии в течение нескольких месяцев, а потом вдруг поняла, что не случилось ничего страшного. Единственной проблемой было то, что у меня уже вошло в привычку любить его. И когда он ушел… Ты снова раскашлялась. Немедленно ложись!

Прим наотрез отказалась продолжить рассказ о своей старой любви. Вместо этого принесла зубную щетку, кружку и миску, куда я могла бы сплевывать. Когда Прим предложила ночной горшок и сказала, что не видит ничего страшного в том, чтобы вымыть его после меня, я оказала яростное сопротивление. Однако ноги отказывались подчиняться. Мне понадобилось не менее получаса, чтобы спуститься по лестнице и добраться до туалета. Тропинку в укромное место уже не заграждали кусты крапивы, а в самом туалете появились сверкающее металлическое ведро и рулон бумаги. Я вспомнила, что нужно наклониться при входе. Паучок был слишком занят. Он плел новые узоры. Я заметила, что он перебирает ножками, сидя в самом центре ажурной паутины. Когда я направила на него свет фонаря, паучок замер — притворился мертвым. Мне стало интересно: а способен ли он испытывать эмоции? Чувствовал ли он ярость, когда его многодневную работу разрушили в один миг? А может, он испытывал радость, когда муха попадала в расставленные сети, или ужас, когда птица проносилась над ним? Мне казалось абсолютно немыслимым то, что живое существо может есть, размножаться, убивать, сохраняя полное равнодушие к происходящему, повинуясь лишь могучему инстинкту.

Порыв холодного ветра прервал размышления. Я подумала о том, что нелегко будет проделать весь путь наверх, к постели. Суставы ломило от усталости. Голова кружилась. Вдруг кусты зашевелились. Капли воды с мокрых веток брызнули в лицо. В темноте рядом со мной раздался знакомый свист. Я пулей метнулась наверх.

— Что, черт побери, случилось? — Прим, которая в этот момент расправляла простыни, смотрела на меня с изумлением.

Я никак не могла отдышаться и стояла в проходе с раскрытым ртом.

— Снова этот проклятый свистун. Если это будет продолжаться, то я не доживу до старости. Какой ужас, я знаю, что он поблизости, но не вижу его!

— Наверное, это черный дрозд летел к гнезду, — предположила Прим, не глядя в мою сторону. Она возилась с моим халатом. — Это твоя ночная рубашка? — Прим держала в руке струящийся розовый шелк. — Какая изысканность!

— Нет, не моя.

— Тогда, должно быть, это рубашка Анны. Я постираю рубашку завтра, и ты сможешь ее надевать. Нехорошо, когда замечательная вещь лежит без дела.

— Почему бы тебе самой не пользоваться ею? Не думаю, что у меня есть право на это…

— Потому что у меня плечи, как у гренадера, к тому же маленькая грудь. Рубашка замечательно подойдет под цвет твоих волос.

Я подумала, что Анна не стала бы возражать. Я бы на ее месте не имела ничего против того, что мои вещи будет носить кто-то другой, если я не в состоянии надевать их сама. Я размышляла так: если что-то и будет связывать человека с этим миром, то это оставшаяся кому-то в наследство красивая одежда.

— Ты выглядишь слишком серьезной. — Прим укрыла меня одеялом. — Может, хочешь, чтоб я позвонила твоим знакомым, кому-нибудь, кто ждет тебя в Лондоне?

— Меня никто не ждет. — Прим с удивлением подняла брови. Ее смутил резкий тон. — На самом деле я сбежала. Знаю, что поступила трусливо, но у меня не было времени на раздумья, — я засмеялась, затем закашлялась. — Джордж подумал, что я ограбила банк. Могу тебя заверить, что ничего подобного я не совершила.

— Ты не должна ничего рассказывать. — Прим наводила порядок на прикроватном столике. Она посмотрела на меня своими огромными ясными глазами. — На самом деле, не должна. Не думай, что, если я рассказала так много о себе, ты обязана вывернуть душу наизнанку в ответ. У меня не так много знакомых, с которыми я могу поговорить по душам. Я просто поддалась минутной слабости.

— Я бы доверила тебе любой секрет. Боюсь только, что ты подумаешь обо мне плохо. Обстоятельства сложились так, что я и один мужчина стали близки. Но мы не знаем абсолютно ничего друг о друге. — Прим уселась на краешек кровати рядом с Макавити. Кот лежал на боку, вытянув лапы, и тихо посапывал. — Алекс и я должны были сочетаться браком в субботу. Я неустанно повторяю себе, что сделала это ради нас обоих. О Господи! У меня до сих пор перед глазами стоит его лицо. Он никак не мог поверить в то, что я покидаю его. Мне становится плохо, когда думаю о том, как сильно ранила его душу. Что он сейчас делает, чем занимается? Скорей всего, сидит в доме, ненавидит меня, ненавидит себя, пьет, чтобы как-то заглушить боль. Несчастный одинокий Алекс, я разрушила в нем уверенность в себе. Прости, не могу больше говорить, слезы душат меня…

— Какая жуткая история! Я не очень верю в то, что все обстоит именно так, как ты описала. Не забывай — он все-таки мужчина, — слова, произнесенные Прим резким тоном, подействовали на меня, как холодный душ. Я постепенно успокоилась. Прим похлопала меня по плечу и дождалась, пока слезы перестанут течь из моих глаз. — Я сразу поняла, что у тебя какие-то проблемы. В бреду ты постоянно повторяла: «Мне жаль, мне так жаль!» Еще ты несколько раз произносила имя Алекс. Я так и не поняла: ты звала его с любовью или гнала с ужасом. Вероятно, оба предположения верны. — Прим предложила свой носовой платок. Я прижала платок к глазам. У меня не осталось сил говорить, я была слишком измучена. — Хорошо, ты уже чувствуешь себя гораздо лучше. Наклонись вперед, а я поправлю подушки… Теперь ляг и постарайся не думать ни о чем. Мы поговорим обо всем завтра утром, если ты, конечно, захочешь. Я погашу свет. Если что-нибудь понадобится, позови меня. А сейчас никаких мрачных мыслей. Знаешь, Черчилль в особенно тяжелые минуты повторял: «Пусть все катится к черту!» А после этого ложился в постель и засыпал, как младенец.

Я безропотно последовала советам Прим. Никто так по-матерински не заботился обо мне с тех пор, как миссис Поуп покинула отцовский дом. Напоследок миссис Поуп заявила, что рабство давно вне закона и что она не собирается превращаться в рабыню. Час спустя миссис Поуп вернулась, сказала, что была неправа и попросила Фэй взять ее обратно. Фэй наотрез отказалась. Я молча наблюдала за этой сценой с лестничной площадки. Миссис Поуп грустно посмотрела наверх и промолвила: «Мне очень жаль, мисс Фредди. Мне очень жаль, моя крошка. Я не должна была позволить ей довести меня до такого состояния. Я совсем не хочу покидать вас, но у меня не осталось сил все это терпеть».


После того как умерла мама, я не могла больше плакать. Меня настолько потрясла ее смерть, что я наглухо закрыла от всех свое сердце. Первые несколько месяцев после страшного события я ходила не помня себя от горя, крепко, до боли, сжимая челюсти. В горле постоянно стоял комок. Грудь ныла, словно была набита чем-то тяжелым и колючим, как металлические опилки. Мне не хватало дыхания. Ладони все время были холодными и влажными. Время от времени одинокая слезинка катилась по щеке, несмотря на все усилия не плакать. Когда я оставалась одна, то начинала бегать по лестнице вверх-вниз. Это на время помогало, боль отступала. Когда в доме был еще кто-то кроме меня, я брала книгу и долго смотрела на разбегающиеся буквы, не понимая смысла прочитанного. Только неотложные дела, школьные уроки на короткое время возвращали меня к реальности. Я стала похожа на маленькую куклу с бледным лицом, на котором совершенно отсутствовали эмоции.

Фэй явилась в наш дом на следующий день после маминых похорон. Я сразу же узнала запах. От отца несло этими духами несколько последних месяцев. Фэй наклонилась поцеловать меня и проворковала:

— Бедная, бедная маленькая девочка!

Золотистые завитки обрамляли ее лицо. Мне показалось, что Фэй с трудом сдерживает ликование. Я впилась ногтями в ладони и молча стояла, уставившись на ее черные блестящие лакированные туфли на высоком каблуке. Фэй окинула взглядом холл, посмотрела на лестницу — мою лестницу.

— Господи, Чарльз! — воскликнула она. — Сколько всего предстоит сделать! Дом хорош, но слишком уж викторианский.

Миссис Поуп вышла из кухни. Отец представил их друг другу.

— Я собираюсь кое-что изменить в доме. Мистер Сванн просил меня об этом, — отчетливо произнесла Фэй. Она, очевидно, полагала, что миссис Поуп глуха, или глупа, или глупа и глуха одновременно. — Уверена, что вы сможете мне помочь. — Миссис Поуп тяжело взглянула на отца, перевела взгляд на Фэй, затем обняла меня и быстро вывела из комнаты, словно защищая от враждебных сил. — Боже, что за мрачная старая ведьма! — сказала Фэй за нашими спинами.

Лишь четыре года спустя, после того как миссис Поуп покинула нас, я позволила себе заплакать. Слезы помогли затянуться глубокой ране в душе, заглушить нестерпимую боль, которая изо дня в день разрывала сердце.


— Что это? — Я приподнялась на локтях. Звонкие трели раздавались в темном саду.

— Это соловей. Слушай! — Прим подняла руку. — Какая прелесть! Помнишь у Томпсона[32]: «Сладкоголосый певец. Стада овец в мутной дымке, плывущие в небе». Как ты думаешь, что он имел в виду?

— Ты уверена, что это соловей? — я слушала прекрасную арию.

Ни один человек на земле не способен воспроизвести подобное. Мысли в голове закружились, как в хороводе. Хаотичные образы беспорядочно сменяли друг друга. Я заснула под аккомпанемент соловьиного пения. Так крепко я не спала уже в течение нескольких месяцев.

Глава 11

— Дай-ка я это сделаю, — предложил Гай, когда я наклонилась поставить чашку на стол.

Прим не успела подойти к кровати, как Гай уже поправил подушку подо мной. На столе рядом с диваном стояли графин с лимонной водой и стакан, лежали термометр, пачка аспирина, стопка бумажных салфеток, журнал «Сельская жизнь». Там же находилась корзинка с виноградом, который Гай привез из Торчестера.

Прошло еще три дня. Меня со всеми предосторожностями перенесли вниз, в гостиную. В книгах, да и в реальной жизни, болезнь ассоциируется с очищением и искуплением. Благодаря своему упрямому характеру я болела очень редко, последний раз очень давно. Сейчас я чувствовала, что со мной произошли существенные изменения. Во-первых, все это время я полностью зависела от доброй воли людей, которые за мной ухаживали. Во-вторых, я была беспомощна, как младенец, и наслаждалась тем, что меня избавили от забот, хотя бы на время. Жизнь казалась не такой уж мрачной.

Именно Гай настоял на том, что меня необходимо перенести в гостиную. Он на руках снес меня вниз по лестнице, даже не запыхавшись. Прим оборачивала меня простынями и массировала ступни. Она сказала, что ступни слишком бледные, а массаж усиливает циркуляцию крови. Соперничество между Гаем и Прим у моей постели разгоралось все сильней. В какой-то момент они даже перестали разговаривать друг с другом. Забота подействовала на меня лучше любого лекарства.

Гай совершенно не умел готовить. Прим была вынуждена подолгу возиться в кухне, занимаясь стряпней. В это время Гай развлекал меня разговорами. Он садился на краешек дивана, а я клала ноги ему на колени. То, что я болела, придавало нашим отношениям оттенок непорочной близости. Хлоя и Бальтазар — черный спаниель Прим — лежали бок о бок на коврике перед камином. Макавити оставался наверху. Он спал, свернувшись калачиком на моей постели. Сырое полено шипело в камине. Букет хризантем на столе светился синим.

— Жаль, что ты все-таки поправишься.

— Довольно жестоко, не находишь?

— Ты ведь не слишком страдаешь? Небольшая слабость и головокружение. Ты переболела гриппом или подхватила сильную простуду. Но зато теперь дело идет на поправку. Думаю, что это случилось из-за неудачного замужества. Ты слишком переживала. Когда тебе станет лучше, я тебе кое-что покажу.

— Кое-что?

— Разрушенные замки, живописные гроты, высокие мосты, которые висят над водой, шумные водопады, черные, как безлунное небо, озера…

— На самом деле?

— В Истберри сохранилось несколько старинных замков. Вокруг них теперь пасутся овцы. Некоторые из этих замков принадлежат нашей семье.

— Ты совсем не похож на человека, которого интересуют достопримечательности и которому есть дело до земли, — сказала я, любуясь симметричным лицом Гая.

Огонь отражался в его глазах. Очень редко бывает, когда две части лица абсолютно симметричны. Губы Гая были идеальной формы, как у девушки.

Гай поморщился.

— Я не люблю сельское хозяйство. В фермерском деле не бывает середины между авралом и безнадежной скукой. Животные часто гибнут из-за болезней, а техника постоянно ломается. Погода не балует. Время от времени случаются ураганы, льет дождь. На смену дождю приходит засуха. Зимой почва промерзает, урожай не желает вызревать. Приходится копаться в грязи, наслаждаться запахами коровника.

— Разве ты не можешь нанять управляющего?

— Не могу себе это позволить. Мы с трудом поддерживаем тот порядок, который установлен давно. Большая часть земли в долине не годится даже для выпаса скота.

— А кем бы ты хотел стать? Можешь ли ты делать что-нибудь еще?

— Я хотел бы работать фотографом.

Я удивилась. Мне было сложно представить Гая, который крадется по уничтоженному войной городу и фотографирует опустошенные страданием лица детей на фоне сгоревших дотла зданий.

— Однажды я поработал на компанию, которая занимается пошивом дорогой спортивной одежды для джентльменов — участвовал в моделировании непромокаемых плащей и другого походного снаряжения. Довольно скучное занятие, но зато хорошо оплачиваемое. Я тогда понял, что человек, который находится по другую сторону фотообъектива, развлекается больше, чем остальные. Чтобы стать хорошим фотографом, необходимы талант, темперамент и способность к творчеству. Кроме того, фотограф проводит большую часть времени, если не всё, в окружении прекрасных женщин-моделей.

— А, я все поняла! Ты хотел бы стать кем-то наподобие Девида Бэйли[33]. Ты уже делал нечто подобное?

— Как только ты встанешь с постели и сможешь хотя бы ковылять, я сделаю несколько твоих снимков. Лучше всего в обнаженном виде. Обнаженная натура — мой конек. Я собираюсь устроить студию в своей спальне. Тебе должен понравиться наш дом. Он обычно нравится девушкам… Кстати, совсем вылетело из головы: отец приглашает гостей на ужин в субботу. Правда, наш дом провонял нафталином и лавандовым освежителем воздуха. Это как раз тот случай, когда хочется плотно прижать ко рту носовой платок, чтобы не закричать. У нас недостает одной женщины, поэтому я предложил твою кандидатуру. Я рассказал отцу, насколько ты прекрасна. Он заинтересовался. Пообещай, что придешь. Я смогу выдержать все это только с твоей помощью.

— Спасибо. Предложение звучит заманчиво. Разве тебе обязательно присутствовать на этом злополучном ужине?

— Я обязан заботиться об отце, делать его довольным и счастливым. Он ведь может изменить завещание. — Гай прикурил сигарету. В эту минуту он выглядел серьезным как никогда. — Отец не устает повторять, что, когда умрет, все состояние перейдет Веру. Хочешь затянуться, милая?

— Нет, спасибо. — Я разогнала рукой сигаретный дым, который окутал меня, как облако. — Кто такой Вер?

— Мой старший брат. Он смотался отсюда двенадцать лет назад. Это наша фамильная черта…

— Что значит — смотался?

— Убежал в возрасте двадцати трех лет с одной, одной… Я уже не помню ее имени… По правде говоря, я не имел бы ничего против того, чтобы сбежать с тобой, Фредди. Тем более, что у тебя уже есть подобный опыт.

Я нащупала кочергу, которая лежала на полу рядом с диваном, и пригрозила, потрясая ею:

— Еще одно слово и получишь по уху. Лучше расскажи мне о Вере.

— Около десяти лет назад мы получили письмо, в котором говорилось, что Вер погиб в железнодорожной катастрофе в Индии. Отец сделал вид, что не верит, — это потому, что он жаждет мщения. И еще потому, что отца забавляет моя реакция, когда он дразнит меня по поводу наследства. Я должен буду доказать, что Вер погиб, прежде чем смогу претендовать хотя бы на пенни. Мне придется попотеть.

— Ты опять все придумал. Я хотела бы, чтобы ты отделял правду ото лжи.

— Клянусь, все, что я тебе рассказал, — чистая правда!

— В наши дни отцы уже не мстят сыновьям, не так ли? Твой рассказ похож на мелодраму из жизни викторианской аристократии. Только не говори, что выдал тщательно скрываемый фамильный секрет.

Гай минуту молчал.

— Хорошо, если бы я не рассказал тебе, то кто-нибудь другой восполнил бы этот пробел. Женщина, с которой Вер сбежал, была любовницей отца.

— Гай! — Я подняла кочергу. — Говори правду! Или мне придется выбивать правду из тебя кочергой.

— Что вы здесь делаете? — в комнату вошла раскрасневшаяся от кухонного жара Прим.

Гай вырвал кочергу у меня из рук и поднял ее над головой. Мы оба заливались смехом.

— Фредди, обещай, что ударишь меня изо всех сил. Знаешь, выпускники частных школ испытывают экстаз при одной мысли о побоях. Ты самая безжалостная на свете садистка.

Прим забрала у Гая кочергу.

— Теперь у всех нас черные от копоти руки. Фредди, не поощряй его. Ему это не нужно. Посмотри, одеяло испачкано сажей. Вы оба хуже, чем дети. Кстати, некоторых засидевшихся гостей давно ждут дома. — Прим выразительно посмотрела на Гая.

— Некоторые люди обладают редким талантом: они способны испортить любое веселье. Бьюсь об заклад, что Прим была ужасной занудой в школе. Она следила за дисциплиной, шпионила за другими девочками и докладывала обо всем директору.

— Бьюсь об заклад, что Гая исключили из школы за то, что он пытался соблазнить ученика младших классов. Я еще не встречала никого, кто был бы так помешан на сексе.

— Разве присутствие второго человека в моей комнате запрещено или нежелательно? — возразила я. — Почему бы вам не помириться и не начать разговаривать друг с другом? Вы оба так добры ко мне. Я очень благодарна обоим. Пожалуйста, давайте будем друзьями.

Прим и Гай еще некоторое время посматривали друг на друга враждебно. Вдруг Гай подмигнул ей. Прим не могла сдержать улыбку.

— Хочешь немного тушеного мяса, ты, жуткий развратник?

— Спасибо, старая ханжа. Пойдем в кухню, я помогу тебе.

Я слышала, как Гай и Прим переругиваются в кухне. Они никак не могли решить, кто будет нести поднос с едой для меня. Я огляделась. С краев потрепанных штор свисали нити. Но шторы уже не развевались при каждом порыве ветра — Прим закрыла пробоины в стеклах листами картона. Ветер завывал в каминной трубе и хлопал дверью. Голова Бальтазара покоилась на хвосте Хлои. Дрова потрескивали в камине, медленно оседая. По комнате растекался аромат яблоневого дерева. Купидон на часах ударил стрелой в крохотный колокольчик восемь раз. На книжной полке фарфоровые пастух и пастушка изнывали от тоски среди фарфоровых овец. «Бедная Анна, — подумала я. — Ей пришлось покинуть все это».

— А вот и ужин, — Прим поставила передо мной тарелку. — Ты должна съесть все.

— Знаешь, тебе не очень идут бриджи, особенно если смотреть сзади, — Гай посматривал на Прим критически. — Хотя в этом почти мужском наряде, да плюс командирские повадки, ты вполне могла бы играть роль грозного сержанта в армии.

— Мне все равно. — Прим выстрелила глазами исподлобья. — В бриджах удобно ухаживать за садом. В отличие от тебя, я не считаю внешний вид таким уж важным для человека.

— Достойный подражания подход. Конечно, если ты говоришь искренне, — Гай саркастически улыбнулся.

— Мне лучше знать, насколько я искренна…

— Пожалуйста! — простонала я. — У вас же получалось не ругаться какое-то время. Я не смогу проглотить ни кусочка, если вы будете продолжать в том же духе.

— Я ведь не серьезно, — сказал Гай. — Мы так забавляемся. — Гай приобнял Прим. — Поцелуй меня, старушка, ради нашей многолетней дружбы.

Прим покраснела до корней волос и отпрянула от Гая.

— Ты ведешь себя неподобающим образом, совсем не как джентльмен. Садись, поешь и заткнись, наконец.

Я сделала вид, что ничего не заметила.

— Прим, ты наверняка была знакома с Вером. Гай рассказывал о нем ужасные вещи.

Прим сидела в кресле по другую сторону от камина.

— Да, я знала его…

— Это больше, чем я собирался рассказать, — промолвил Гай. — Мне было двадцать, когда Вер ушел из дома. После начальной школы его отправили в Винчестер, а меня в Харроу[34]. Каникулы никогда не были для нас слишком длинными, мы с радостью заново знакомились друг с другом. Я любил охотиться зимой и играть в крикет летом. Вер катался в одиночестве на велосипеде или, запершись в комнате, читал книги. Он был настоящим отшельником, темной лошадкой.

Прим засмеялась.

— А помнишь тот злополучный турнир по теннису? — спросила она. — Парчменты проводили турнир ежегодно. Это был гвоздь сезона: клубника, вино, танцы до полуночи после соревнований. Твой отец заставил Вера принять участие в соревнованиях, когда нам с ним было по шестнадцать. Я никогда не видела, чтобы кто-то играл так плохо. Не думаю, что Вер вообще знал правила. Каждый раз он умудрялся попадать в сетку или выбивать мяч далеко за пределы корта. А один раз ударил так сильно, что мяч взлетел высоко в воздух и наверняка не вернулся на землю. С тех пор никто не предлагал Веру играть в теннис.

— Я помню этот турнир очень хорошо. Поли Парчмент было пятнадцать, а мне тринадцать. Мы заперлись во флигеле и сняли с себя всю одежду. Ее задница была как два теплых персика. Сейчас она разжирела до безобразия. Ее бедра стали похожи на две толстые колоды. Вер прекрасно знал правила. Он играл в теннис в команде нашей начальной школы. Вер играл совсем неплохо. Затем ему взбрело в голову, что теннис — не то, чем он желал бы заниматься.

— Оглядываясь назад, я вижу, что Вер не был счастлив, не так ли? — произнесла Прим задумчиво.

— Они с отцом не сошлись характерами. Наверняка нелегко быть белой вороной в семье. Мы все не ангелы, но Вер умудрялся вести себя хуже всех. Помню, как однажды на Рождество он напился в стельку. Кажется, это было его последнее Рождество в Англии. Вер умудрился вылакать самостоятельно бутылку кларета. Горели свечи, коньяк маслянисто поблескивал в наших бокалах. Вдруг Вер встал, наклонился над столом и вырвал прямо на пудинг. Он погасил все свечи. Мы тут же оказались в темноте. Когда свечи вновь зажгли, Вер присел и обратился к пожилой леди Фриск, которая сидела рядом с ним: «Прошу прощения, миледи. Вы рассказывали что-то о вашей лошади. Прекрасная породистая морда, длинные ноги и поджарый зад. А может, вы говорили о своей дочери?» После этих слов Вер свалился лицом в блюдо с орешками и изюмом. Слуги отнесли его наверх, в спальню. Летом он сбежал…

— Все это правда? — обратилась я к Прим.

— Не могу поручиться, что история с пудингом произошла в действительности.

— Отец относился к своей любовнице как к последней шлюхе. Большую часть времени он оставался холодным и язвительным, но он не мог без нее в постели. Когда отец узнал, что Вер забавляется с его подружкой по ночам, то его хватил удар. Он лежал, онемевший, не способный двигаться, в течение нескольких месяцев. Постепенно ему стало лучше. Насколько я помню, отец рыдал по ночам. Очевидно, она все же была ему небезразлична.

— Сомневаюсь. — Прим с яростью затушила сигарету. — Думаю, что он рыдал от бессилия. Ненависть — самое большое удовольствие, сказал один поэт. Твой отец знает, что такое ненависть. Хотя я сочувствовала ему в то время. Насколько это унизительно, должно быть, когда тебя предают так явно.

— Ты превратилась в циника, Прим, — засмеялся Гай и страстно ущипнул меня за бедро. — Но правда в том, что родственные отношения не такие уж идеальные при ближайшем рассмотрении.

Я хранила молчание. Меня беспокоило собственное предательство. Слова Прим больно жалили в самое сердце. Мой побег выставил Алекса дураком. Я не дала ему ни единого шанса, не объяснив причину моего поступка. Я решила, что должна вернуться в Лондон и встретиться с ним сразу же, как только почувствую себя достаточно хорошо, чтобы перенести долгое путешествие. Не может быть и речи, чтобы остаться здесь до уик-энда. Я задолжала Алексу достойное объяснение.

Раздался стук в дверь. Сердце подпрыгнуло в груди. Так как я думала об Алексе в эту минуту, то была абсолютно уверена, что это он разыскал меня. Улыбающаяся физиономия Джорджа показалась в дверном проеме.

— Кто сделал это, тот продал. Тот, кто купил это, не хотел покупать. Тот, кто использовал это, никогда его не видел. Отгадайте, что это?

— Не знаем, сдаемся, — сказал Гай с нетерпением. — Что ты хочешь, мальчишка?

Джордж погрозил кулаком Гаю.

— Не называй меня мальчишкой. Если будешь продолжать в том же духе, я не отдам тебе письмо.

— Отдай письмо, ты, задница! И больше не наглей!

Джордж подошел к Гаю и сказал, нахмурившись:

— Я не задница. Я в сто раз умнее, чем ты, мистер Гай. Это ты тупица. Дед говорит, что именно из-за тебя так мало родилось ягнят. У тебя остался только старый козел, и он уже не справляется со стадом. Дед сказал, что ты худший фермер в Дорсете и не можешь самостоятельно даже починить изгородь. Он говорит, что другие должны исправлять твои ошибки. Вот так! — Джордж смотрел Гаю прямо в глаза.

Гай опешил.

— Он такое сказал? Не может быть! — Гай расхохотался. — Старый черт всегда был таким подобострастным. Да, он совершенно прав. О Джордж, перестань глазеть на меня, как королева трагедии. Тебе следует играть в театре — ты ведь обожаешь шумовые эффекты.

Джордж снова поднял кулак.

— Ты опять смеешься надо мной, мистер Гай. Больше так не шути, я могу одним ударом сбить тебя с ног. Посмотри, какой я сильный, — Джордж согнул в локте худенькую ручку, чтобы продемонстрировать едва заметные мускулы.

— Хорошо, ты настоящий силач. Возьми десять пенсов и можешь идти.

— Письмо адресовано не тебе, — сказал Джордж после того, как сунул монету в карман. — Если, конечно, твое имя не… — он посмотрел на конверт —…мисс Эльфрида Сванн.

— Кто отправитель письма? — я попыталась разглядеть конверт. Я до смерти боялась увидеть аккуратный почерк Алекса.

— Ты не отгадала загадку, — Джордж смотрел на меня умоляюще. — Тот, кто сделал это, тот и продал. Тот, кто купил это, не хотел покупать. Тот, кто использовал, никогда не видел этого.

Я старалась изо всех сил.

— Тросточка для слепого?

— Неплохая догадка, — протянул Джордж недовольно. — Тросточка может быть разгадкой, но я имел в виду другое. Сдаетесь?

— Сдаемся! — хором воскликнули мы.

— Разгадка — гроб!.. Вот твое письмо.

Взглянув на большие, слегка вытянутые буквы, я сразу узнала почерк Виолы.

— Думаю, что ответ Фредди был более интересным, — сказал Гай.

— О, помолчи хотя бы минуту, Гай! — оборвала его Прим. — Джордж, ты уже ужинал? У нас остался вареный картофель и немного тушеного мяса. Если ты, конечно, не возражаешь.

— Я не буду возражать, мисс Ярдли.

Тем временем я открыла письмо.

Глава 12

Дорогая Фредди!

Большое спасибо за открытку. Я почувствовала настоящее облегчение, узнав, что ты благополучно добралась до места. Надеюсь, что все в порядке, а коттедж в приличном состоянии. Всем не терпится узнать, куда ты сбежала. На многочисленные вопросы я отвечаю, что ты уехала в Бразилию. Когда раздался первый телефонный звонок, я ела орешки, слово Бразилия непроизвольно сорвалось с языка. В любом случае, Бразилия неплохое место для того, чтобы спрятаться от любопытных глаз. Вряд ли кто-нибудь отважится поехать туда вслед за тобой. Неожиданно я стала невероятно популярной. Даже Жаннета Кингсли (помнишь ту смуглую худощавую девушку, похожую на персонаж картины Эль Греко?) позвонила сегодня утром, чтобы выведать, не знаю ли я чего-нибудь. Она призналась, что невероятно сочувствует Алексу и хочет пригласить его на обед. Без сомнения, она собирается запустить коготки в него. Если ты вдруг передумаешь и захочешь вернуться, ее не опасайся — у нее нет шансов.


Еще один болезненный удар по моей самооценке. Меня навсегда заклеймили как непостоянную и капризную особу. Я это заслужила…


Фэй звонила дважды. Она едва могла говорить от злости. Когда я заикнулась о Бразилии, Фэй швырнула трубку. Вчера я случайно столкнулась с Уной Фитцпатрик. Она полагает, что Алекс загипнотизировал тебя. Уна откровенно издевалась над ним и подчеркнуто тепло отзывалась о тебе. Она пыталась выведать подробности, разузнать, где ты находишься на самом деле. Я прекрасно понимаю, что не смогу долго хранить тайну. Я слишком доверяю людям. Но поверь, стараюсь изо всех сил. Генри присутствовал при нашем разговоре. Он выглядел довольным, почти счастливым. Я не видела его в таком прекрасном расположении духа уже давно. Что бы ты ни говорила, а он до сих пор не разлюбил тебя. Не удивлюсь, если он помчится в аэропорт и купит билет в Рио де Жанейро (это в Бразилии?). Смешно, но единственным человеком, который не пожелал ко мне обратиться, был Алекс. Но самое интересное то, что за мной следят. Можешь не верить, но я неоднократно сталкивалась со своим преследователем. Это маленький лысый человечек в дешевом сером макинтоше. Он торчит под окнами часами, когда я работаю дома. Несколько дней назад я встретила его в «Харродсе» возле прилавка со свежей рыбой. Поймав мой взгляд, он сделал вид, что рассматривает осьминога. Я поднималась по лестнице в грузинский ресторан, чтобы пообедать со Стеллой Партингтон, а он уже поджидал меня на площадке.

Не понимаю, почему Стелла любит обедать со мной. Я просто ошарашена ее бахвальством. На этот раз она поведала, что путешествовала на яхте со своим новым другом, судостроительным магнатом, в компании Рудольфа Нуриева, Марии Калласс и отпрыска румынской королевской династии. Услышав все это, я могла только произнести: «Боже…» Джайлс говорит, что Стелла поэтому и любит общаться со мной. Ей нравится моя реакция.

Вчера я снова заметила пожилого сыщика — это было в отделе бытовой химии в «Бутс». Он шпионил за мной, спрятавшись за стеллажом с зубными щетками. Мне следует быть осторожней. Я не хочу, чтобы несчастный Пинкертон выудил это письмо из почтового ящика.

Не поверишь, но я шокирована. Никто, кроме Алекса, не догадался бы приставить ко мне шпиона. Ситуация по крайней мере двусмысленная и довольно зловещая. Как-то ты сказала, что Алекс — господин, он лишь позволяет думать, будто ты принимаешь решения. Ты тогда находила это невероятно сексуальным.


Я на минуту оторвала глаза от письма. Неужели я когда-то так считала? Насколько иллюзорным и обманчивым является сексуальное влечение! Что стало причиной, что обезоружило меня, что разрушило стену недоверия? Алекс был первым мужчиной в моей жизни, который точно знал, чего хочет, контролировал себя и внушал уверенность в том, что может контролировать других. Это качество казалось мне достаточно редким в мужчинах. Отец даже не догадывался, что Фэй управляет им, словно марионеткой. Она внушала ему свои мысли, а отец затем искренне полагал, что принимает решения самостоятельно. Излишняя эмоциональность Алекса была единственной женской чертой его характера. Он умело скрывал свои слабости. Его самообладанию позавидовал бы любой. Я не понимала, почему, но считала самообладание Алекса крайне соблазнительным. Теперь, после долгих раздумий я осознала: меня привлекала возможность снять с себя ответственность и вручить бразды правления в чьи-то руки. Алекс дал мне возможность вновь почувствовать себя ребенком. Некоторое время я наслаждалась беззаботностью. Но затем, наигравшись вдоволь, вспомнила, что давно уже выросла и стала взрослой. Меня раздражала докучливая опека. Я попыталась сбросить заботливую руку, разжать объятия. И тогда я почувствовала, как мягкая кошачья лапа выпустила острые когти.

— Джордж, милый, учись вести себя за столом. Ты не должен использовать столовый нож как ложку. — Джордж вращал рукой, словно пропеллером. Он зачерпывал картофельное пюре лезвием ножа и отправлял его в рот. Прим придержала руку Джорджа. — Выпрями спину и держи нож правильно, не как карандаш. — Прим попыталась придать кисти Джорджа правильное положение. — Ты выглядишь очень голодным. Разве ты не обедал?

— Поел немножко, — ответил Джордж с набитым ртом. — Дед открыл банку свиного фарша, но мне не досталось. Все равно я не люблю свиной фарш. Фарш был черного цвета, с клочками шерсти. Кроме того, банка была вздутой. — Я заметила, как Прим плотно сжала губы. — Зато я стащил немного изюма из кладовки, — добавил Джордж, ощущая всеобщую симпатию.

— Красть нехорошо, — сказала Прим и вышла в кухню.

Джордж поймал мой взгляд и подмигнул мне. Он выглядел бравым, неунывающим. В голове шевельнулось воспоминание: я уже видела нечто подобное.

— А сейчас, — Прим поставила перед Джорджем глубокую миску с покрошенным ревенем с кремом, — возьми в руку вилку или вилку и ложку. Неприлично есть десерт одной только ложкой…

— Почему? — спросил Джордж. Несколько крошек вывалились у него изо рта.

— Потому что… Не знаю, почему. Так принято. Когда ты будешь учиться в Торчестере в школе, то не захочешь, чтобы учителя наказывали тебя за неумение вести себя за столом.

— Наплевать! — Джордж нахмурился. Капля крема скатилась с его подбородка.

— Тебе наплевать, пока ты не пошел в школу. Я не хочу, чтобы тебя наказывали. Прижимай ложку большим пальцем к косточке среднего…

— Но тогда я буду держать ее, как карандаш. Вы только что велели не держать ее таким образом.

Я оставила Прим сражаться с непокорным Джорджем, а сама вновь углубилась в чтение.


Конечно же, сексуальность — это бОльшая загадка, чем улыбка Сфинкса. Я не жалуюсь, но, кажется, на свете осталось так мало по-настоящему сексуальных мужчин. Если, не дай Бог, что-нибудь случится с Джайлсомгоню от себя саму мысль об этом), то я скорее останусь в одиночестве, чем заведу роман с кем-нибудь еще. Вокруг столько прекрасных женщин и столько уродливых мужчин, что наиболее разумным кажется стать лесбиянкой. Но когда вчера Уна ласкала мою грудь, я не испытывала ничего, кроме желания расхохотаться. Является ли гомосексуализм врожденным качеством или можно воспитать в себе страсть к особам своего пола?

Я не знала ответа на этот вопрос.


Прости, я отвлеклась. Мои глупые вопросы не имеют никакого отношения к твоим сегодняшним проблемам. Хотела бы я знать, о чем ты думаешь, что чувствуешь. Надеюсь, что не чувствуешь себя одинокой и подавленной.


Меня поразило вот что: я не ощущала себя ни подавленной, ни одинокой. По крайней мере, не в такой степени, как предполагала Виола.


Обязательно сообщи, если тебе понадобится помощь. Я сделаю все, что смогу. Пожалуйста, не затягивай с ответом.

С любовью, Виола.


Перевернув страницу, я увидела объемный постскриптум, написанный чернилами другого цвета. Я поняла, что между написанием письма и постскриптума прошло некоторое время.


Вчера мне наконец-то удалось избавиться от своего преследователя. Утром я бродила по Бонд-стрит. В витрине небольшого обувного магазина красовалась пара самых изящных на свете туфель. Они стоили намного больше, чем я могла позволить себе потратить. Чтобы собраться с мыслями, я зашла в кафе, выпила чашку кофе и быстро, чтобы не передумать, помчалась обратно. Продавщица уложила туфли в картонную коробку. Ты бы видела, что это за чудо: светло-зеленая замша, высокий, в четыре дюйма, каблук. Не очень практичные, но какие замечательные… Вдруг, словно вспышка молнии, в голове пронеслась мысль: «Я уже видела этого человека!» Его огромный лиловый нос невозможно было забыть. Лиловый Нос сидел за соседним столиком в кафе и вертелся у входа в обувной магазин. Сейчас, когда я пишу, Лиловый Нос прячется за деревьями в парке. Вероятно, стоит предупредить незадачливого Шерлока Холмса, что это место облюбовали псы для отправления естественных надобностей. Слежка, должно быть, стоит Алексу бешеных денег. С его стороны неразумно пытаться разыскать тебя подобным образом. Вероятно, он полагает, что ты сошла с ума и можешь причинить себе вред. Ведь любовь означает доверие. Если ты кого-то любишь, то в первую очередь должен думать о счастье своего любимого, не правда ли?

С любовью, Виола.


Я сложила письмо. Виола под любовью понимала чувство, испытывая которое каждый из влюбленных остается самим собой и волен делать все, что ему вздумается. Но мне кажется, что на свете существует столько же разных типов любви, сколько и влюбленных. И каждый из этих бесчисленных типов обладает миллионом сложных, противоречивых оттенков. Принуждение в любви не обязательно означает нечто плохое.

Человек может измениться к лучшему, пытаясь завоевать одобрение предмета своей любви.

— Ты выглядишь уставшей, Фредди. — Прим склонилась надо мной и приложила холодную ладонь к моему лбу. — Я так и думала. У тебя поднялась температура.

— Я отнесу тебя наверх, — заявил Гай, которому явно не терпелось втиснуться между мной и Прим.

— Очень мило, но мне необходимо сходить в одно место. Я доберусь туда самостоятельно, — добавила я решительно. Прим подала пару резиновых сапог и фонарь. — Очень любезно с вашей стороны так заботиться обо мне. Вы оба словно ангелы-хранители. Не знаю, как мне отблагодарить вас.

— Я знаю, — прошептал мне в ухо Гай, когда Прим вышла, чтобы принести мне плащ.

— Перестань немедленно! Скажи, ты когда-нибудь думаешь о чем-нибудь, кроме секса?

— Дорогая Фредди, тебе должно быть стыдно! Это твои мысли направлены в одну сторону. Я только хотел пригласить тебя к нам на обед в субботу.

— Хорошо, конечно, спасибо.

Я в очередной раз убедилась, что не в состоянии принимать окончательные решения. Еще полчаса назад я жаждала вернуться в Лондон как можно скорей, но письмо Виолы заставило меня увидеть все в другом свете. Алекс был полон решимости вернуть меня. Я боялась, что, окажись я в Лондоне, он заставит меня выйти за него замуж. Мне необходимо было окрепнуть морально и физически перед тем, как снова встретиться с ним.

На улице похолодало. Тропинка к туалету, которую расчистила Прим, ускользала из-под ног. Светила луна, ее мягкий свет заливал долину. В небе мерцали звезды, похожие на прекрасные кристаллы льда. Паучок убежал в центр своей паутины, как только я осветила его фонарем. Он, кажется, так никого и не поймал за сегодняшний день. Он, пожалуй, выглядел более худым, чем вчера. Интересно, а пауки чувствуют холод? Не знаю, почему, но мысли вернулись к таинственному свистуну. Я не слышала свист уже достаточно долго. Мне хотелось надеяться, что зловещий свистун прячется от холода вдалеке от меня, за закрытой дверью.

— До свидания, мисс Ярдли. Спасибо за ужин. До свидания, мисс Сванн. Спасибо за тепло. До свидания, мистер Гай, вам я не говорю спасибо — не за что, — Джордж ухмыльнулся и выскочил на улицу, хлопнув напоследок дверью.

— Чертов мальчишка. Зачем я только дал ему десять пенсов?

— Его вызывающее поведение — только средство защиты, — пояснила я и с гримасой отвращения проглотила лекарство от кашля.

Прим налила сироп в ложечку, словно я была маленьким ребенком, не способным позаботиться о себе. Дождавшись, когда Прим отправилась в кухню с остатками грязной посуды, я спросила:

— Он ведь Гилдерой, не правда ли? Удивительно, как я не разглядела это сразу. У него твой рот и твои черты лица.

— Откуда такая проницательность у юной леди из Лондона? Как много успели заметить твои прекрасные зеленовато-серые глаза!

— Если ты не желаешь об этом говорить, я не буду настаивать. Но, пожалуйста, перестань флиртовать, я еще слишком слаба.

— Понятно, ты хочешь сказать, что со временем мои ухаживания будут приняты. Ты абсолютно права: Джордж — ублюдок Вера. Дочь Дасти Лиззи была хорошенькой девушкой, приятной на ощупь.

— Что с ней случилось?

— Утонула, попала под мельничное колесо. Когда Вер сбежал, жизнь для нее потеряла смысл.

— Бедная, бедная девушка! — простонала я. — И несчастный Джордж. Смышленый мальчуган, ты не находишь? Удастся ли ему поступить в школу? Образование станет спасением для него. Он выглядит таким несчастным, живя на мельнице с дедом. Ты можешь ему помочь стать на ноги?

— Знаешь, я не социальный работник.

— Но ведь ты его дядя! Разве ты не чувствуешь ответственности за него?

Гай задумчиво посмотрел на меня, затем ответил:

— Да, ты в чем-то права. Я должен помочь Джорджу. Но мне нельзя углублять пропасть, которая разверзлась между Вером и отцом. Ситуация очень деликатная. Разве я могу сделать что-нибудь для Джорджа, не признав родство?

— О каком родстве идет речь? — Прим вошла в комнату. В руках она держала бутылку с горячей водой, завернутую в шаль. — Честное слово, я не собиралась подслушивать, но в доме такие тонкие стены!

— Никто не сумеет сохранить секрет в доме размером со спичный коробок. Как хозяева умудрялись делать детей, если их стоны были слышны всей округе? — Гай, очевидно, намеревался сменить тему разговора. — Это все равно, что заниматься сексом на площади.

— Очевидно, воскресные школы были придуманы для того, чтобы не дать зачахнуть человеческому роду. — Прим тактично не стала настаивать на продолжении нечаянно подслушанного разговора.

Но я решила продолжить:

— Мы говорили о Джордже. Мне его от души жаль. Он не наедается досыта, а все свободное время проводит с дедом на мельнице. Не лучшее времяпрепровождение для ребенка, не так ли?

— Ты абсолютно права. Я уже думала об этом не один раз. Джорджу необходима помощь. Но не думаю, что Дасти согласится потратить хотя бы пенни на его образование. К тому же не известно, кто отец Джорджа.

В воздухе повисла пауза. Я старалась не смотреть на Гая.

— Хорошо, — наконец произнес он мрачным тоном. — Это уже не имеет значения. Уверен, что могу довериться вам. Джордж — сын Вера.

Гай взглянул на Прим с вызовом. Я поняла, что, хотя Гай пытался говорить о брате шутливым тоном, в глубине души он был к нему привязан. Несмотря на легкое отношение ко всему, Гай был серьезнее, чем я предполагала. Мне нравилась эта его вдруг открывшаяся серьезность.

— Вер? — Прим выглядела озадаченной. Она закрыла глаза и задумалась. — Никогда не поверю. Не может быть!

— Разве я говорил невнятно?

Прим крепко сжала бутылку с горячей водой.

— Вер и Лиззи? Не может быть ничего более странного, чем такой союз.

— Но почему? Лиззи была настоящей красоткой. Конечно, ей далеко было до Симоны де Бовуар[35], когда она раскрывала рот.

— О, ради Бога, Гай! Я не говорю о том, любил ее Вер или нет, — оборвала его Прим раздраженным тоном. — Я думаю о другом. Покинуть Лиззи в беде было подлостью со стороны Вера. Я удивлена, что Вер… Конечно, он был так молод… Бедняжка Лиззи! Я прекрасно помню тот день, когда из реки выловили ее тело, опутанное зелеными водорослями. Прошло уже столько лет, но я все еще не могу вспоминать об этом без содрогания. — Прим передала мне бутылку, а сама зажгла сигарету. Было очевидно, что ее мысли витают где-то далеко. Прим резко встряхнула головой, словно отгоняя неприятные воспоминания. — Что, что ты собираешься предпринять, мистер Гай, как поможешь маленькому сорванцу?

Гай выглядел совершенно потерянным.

— Полагаю, вы не дадите мне покоя, пока Джордж не станет министром или Архиепископом Кентерберийским. Но разве вы не понимаете: если я стану помогать малышу, всем захочется узнать, почему? Вер взял с меня клятву, что я не расскажу ни единой живой душе об этом. Разве мое слово ничего не стоит?

— Об этом не беспокойся, — твердо сказала Прим. — Ты сможешь использовать меня как посредника. Мы будем заботиться о мальчике вдвоем, но когда он станет звездой, вся слава достанется мне.

— Подожди секунду, что ты имеешь в виду? Ты же знаешь: мои ресурсы ограничены.

— У тебя хватит денег, чтобы заплатить репетитору. Я буду в доле. И старый Дасти… Что ты скажешь о его недавних откровениях по поводу твоих способностей землевладельца? Ты обязан позаботиться о том, чтобы старый ворчун разрешил Джорджу спокойно выполнять домашние задания.

Гай уныло покачал головой.

— Я хотела бы помочь, — сказала я. — Но у меня осталось всего сорок фунтов наличными. Я боюсь воспользоваться чековой книжкой:

Мне пришлось объяснить Гаю и Прим, что такое общий счет.

— Ты хочешь сказать, что после всего того, что между вами произошло, после того как ты сказала «нет» и сбежала со свадьбы, он все равно попытается заставить тебя выйти за него? — полюбопытствовала Прим. — По мне, его любовь похожа на преследование.

— Возможно, ты права. Но я настолько сбита с толку, что не могу понять, что хорошо, а что плохо. Все, что мне известно, — это то, что он разыскивает меня.

Я зачитала вслух некоторые отрывки из письма Виолы.

— О Господи! Этот человек — настоящий тиран! — воскликнула Прим. — Не волнуйся, Гай и я придем тебе на помощь, если что. Правда, Гай? — Гай отсалютовал, с сарказмом глядя то на меня, то на Прим. — Ты не должна волноваться по поводу денег, которые я потратила. — Прекрасные карие глаза Прим светились теплотой. — Благодаря тебе меня вновь охватили давно забытые чувства. Я снова кому-то нужна. Кому-то необходима моя помощь. Я не смогу уснуть ночью, буду строить планы.

Гай тяжело вздохнул.

Глава 13

— Очень рад с вами познакомиться, мисс Сванн. — Амброуз Гилдерой с трудом поднялся с кресла и заковылял навстречу, опираясь на два костыля.

Он тяжело переносил свой вес с одной ноги на другую, чтобы сделать очередной шаг. Когда он приблизился ко мне, то переложил костыли в одну руку, чтобы пожать мне руку. — Замечательно, что вы решили поучаствовать в нашей скромной вечеринке. Боюсь, вы найдете нашу компанию ужасно скучной. За столом не будет ваших ровесников, кроме моего непослушного мальчика и Вернера, сына моей старинной приятельницы баронессы.

Несмотря на дряхлость, было ясно, что когда-то отец Гая был очень привлекательным мужчиной. Седые, зачесанные строго назад волосы и высокий лоб делали его несколько старомодным. Глаза смотрели смело и цинично, как и у Гая. Парализованная правая часть лица придавала улыбке сардоническое выражение. Амброуз потрепал Гая по плечу дрожащей рукой. Другая рука была скручена болезнью и с трудом удерживала костыль.

— Не хочу, чтобы вы составили ложное представление о нем, моя дорогая. Его непредсказуемость и капризность пройдут со временем. Молодые люди часто подвержены этим болезням.

Учитывая, что Гаю уже исполнилось тридцать два года, назвать его молодым человеком было большим преувеличением.

— Спасибо за столь лестную характеристику, — произнес Гай отсутствующим тоном. В его голосе не чувствовалось сердечности.

— Проходите, моя дорогая, — мистер Гилдерой взял меня за локоть. — Позвольте представить вас остальным гостям.

Раздался хруст коленей и скрип позвонков — несколько пожилых мужчин нехотя привстали с кресел. Я тотчас забыла все имена, которые были названы. Мне вручили бокал шампанского и усадили в кресло рядом с пожилой леди с седыми волосами и небрежно закрепленным шиньоном. Она самодовольным тоном поведала, что ее имя леди Фриск. Это имя я уже где-то слышала. В памяти всплыла история о Вере и рождественском пудинге. Леди Фриск спросила, не охочусь ли я. Когда я отрицательно покачала головой, она разразилась длинной тирадой о пользе охоты для молодой леди, рассказала, как предохранять с помощью крема кожу лица от ветра и описала особое удовольствие окунуться в горячую ванну после дня, проведенного на морозном воздухе. Ничто так, как охота, поведала леди Фриск, не способствует здоровому образу мыслей. Ее высокий пронзительный голос неприятно резал слух.

— Вам просто необходимы физические упражнения на свежем воздухе, мисс Сванн. Вы слишком бледны. Надеюсь, вы не страдаете анемией? Рекомендую есть сырую печенку, перетертую в пасту. Щепотка мускатного ореха, черный перец и соль сделают блюдо вполне съедобным. Секретарь пришлет рецепт вашему повару. — Я открыла рот, чтобы отказаться от столь трогательной заботы, но леди Фриск уже продолжала: — С вашей комплекцией не стоит увлекаться жирной пищей и злоупотреблять алкоголем. Мне еще не приходилось видеть столь блеклой кожи. — Я отдвинулась — глаза леди Фриск просто буравили мое лицо. — Лучшее украшение девушки — это чистая кожа. Большой ошибкой является желание спрятать изъяны под слоем косметики…

— Я не пользуюсь косметикой.

— Я так и думала. — Шиньон леди Фриск задрожал — она довольно качнула головой. — Немного румян на щеках преобразит вас. Моя дочь Шарлотта с детства спит с маской из овсянки и белка на лице, а руки держит в хлопковых перчатках, чтобы не запачкать простыни смесью вазелина с лимонным соком. Ее руки удивительно белые…

— Это, должно быть, чертовски неудобно. — Я решила, что пришло время постоять за себя. Меня раздражали непрошенные советы. Кроме того, обвисшие, покрытые пятнами щеки леди Фриск и крохотные сосудики на ее носу давали повод сомневаться в ее компетентности. — А если бы она была замужем? Стал бы муж терпеть такой беспорядок на подушке?

— Ах да! — Леди Фриск драматично всплеснула руками и мотнула головой, словно находилась на сцене. — Если вы практикуете дурную привычку спать с мужем в одной спальне, нам не о чем разговаривать…

Меня не очень расстроили слова леди Фриск. Сделав глоток шампанского, я посмотрела в противоположный конец комнаты. Гай шептал что-то на ухо женщине в ярко-рыжем парике, с розовыми щеками. Она похлопывала рукой по изящной дамской сумочке и выглядела чрезвычайно довольной.

Гостиная в Гилдерой Холле представляла собой красивый зал с лепкой на потолке. Стены были украшены позолотой и резьбой по черному дереву. Мебель представляла собой хорошо подобранную коллекцию XVIII–XIX веков. Зеленые бархатные шторы закрывали окна. Диваны и кресла, покрытые коврами, стояли вдоль стен. Неплохой пейзаж, который, безусловно, принадлежал руке художника XVIII века, висел над камином. Зал не был большим, но поражал элегантностью убранства. Детали интерьера, очевидно, собирались в течение длительного времени. Здесь ощущалось доминирование мужского начала. Не только потому, что в зале не было цветов, но и потому, что в глаза сразу бросался бар с разнообразными напитками, на подставке рядом с журнальным столиком высилась стопка газет, стойкий запах сигарного дыма пропитал стены, а кресла лоснились, создавая впечатление некоторой запущенности.

— Перестаньте хандрить, мисс Сванн, — леди Фриск больно хлопнула меня по костяшкам пальцев футляром от очков. — Терпеть не могу видеть рядом с собой кого-либо с унылым видом. Вам следует смирить гордыню и прислушаться к советам тех, кто повидал в жизни гораздо больше, чем вы. — Леди Фриск проследила за моим взглядом. — Эта женщина не может служить вам примером. Она злоупотребляет косметикой. В своем рыжем парике она похожа на циркового клоуна.

Мне ужасно хотелось сказать, что эта женщина ничто без косметики. Даже с расстояния в десять шагов было видно, что у нее фальшивые ресницы. Она, вероятно, будет весить на несколько фунтов меньше, если смоет с лица макияж.

— Я всегда говорю Шарлотте: немного пудры, чтобы скрыть блеск кожи, и чуть-чуть румян — вот и все, что может позволить себе приличная женщина. Красота идет изнутри. Шарлотта выпивает сырое яйцо с молоком каждое утро перед завтраком.

Я решила, что Шарлотта — абсолютная дурочка, если позволяет втирать себе в кожу жуткие зелья и пить по утрам отвратительную бурду.

— Чем занимается Шарлотта? — спросила я, надеясь отомстить.

— Она пишет докторскую диссертацию по астрофизике в Кембридже, — последовал немедленный ответ. — Кто эта женщина? — леди Фриск не сводила глаз с рыжего парика. — Очевидно, она принадлежит к кругу друзей Амброуза. Я, конечно же, признаю необходимость иметь более тесные отношения с нашими соседями с континента, но совсем не обязательно терпеть их присутствие в гостиной. О, она так похожа на француженку! — вымолвила леди Фриск с презрением. — Ах, баронесса, как поживаете?

Леди Фриск грациозно поклонилась женщине средних лет, которая вошла в комнату. Женщина шла так медленно, словно несла на плечах непосильную ношу. Она присела на краешек стула и прикрыла глаза. В ответ на приветствие леди Фриск баронесса приподняла ресницы и тут же опустила их вновь. У нее было суровое, абсолютно бескровное, как на портрете ван Эйка[36], лицо и туго стянутые в косы волосы.

Молодой человек с белокурыми курчавыми волосами, который вошел вместе с баронессой, поклонился леди Фриск:

— Какое невероятное счастье видеть вас вновь, миледи. Надеюсь, вы получаете удовольствие от погоды?

Леди Фриск нахмурилась.

— Конечно же, нет. Сейчас слишком холодно для этого времени года. И дождь льет не переставая…

— Ах да, английская погода… Она настолько плоха, что даже не вызывает желания шутить по этому поводу, — молодой человек засмеялся, обнажив сверкающие белизной зубы.

— Прошу прощения, — леди Фриск вскипела не на шутку. — Думаю, что климат в Великобритании гораздо лучше, чем где бы то ни было. Наше главное преимущество — близость Гольфстрима. Германии нечем хвастаться. То, что Британия остров, не раз и не два спасало нас от вторжений. — С этими словами леди Фриск встала и удалилась, оставив молодого человека в недоумении.

Он еще не усвоил, что только англичанам разрешено подшучивать над английской погодой.

— Вернер фон Вюнзидел к вашим услугам, фройляйн.

Я представилась. Вернер галантно поклонился и прижался губами к моей руке. Его подбородок оказался колючим. Я поняла: то, что выглядело как пятно грязи, оказалось куцей бородкой.

— Хочу признаться: вы являетесь украшением сегодняшнего вечера, — сообщил он. — Вечеринки у Амброуза всегда очень милы, но гости… слишком стары. Разрешите, я присяду рядом на диван?

— Конечно.

Мне показалось, что баронесса сверкнула глазами в мою сторону, но когда я бросила взгляд на нее, ее лицо вновь приняло бесстрастное, как у греческой статуи, выражение.

— Мне очень карашо говорить к прекрасной английской леди. Мы, кто родился после войны, должны забыть все проблемы, которые существовали между нашими странами, не правда ли?

— Конечно, мы должны! — воскликнула я.

— Наши родители были врагами, но мы, молодой кровь, — граждане мира! — Вернер театрально выбросил руку вперед и сбил монокль с носа пожилого краснолицего джентльмена. — Тысяча извинений, благородный сэр. Надеюсь, очкам не нанесен ущерб? — Пожилой джентльмен удалился, беззвучно чертыхаясь. — Так о чем я говорил, дорогая мисс Фредди?

— Что-то по поводу того, что мы стали гражданами мира…

— Ja, ja, нам уже не нужно спорить о границах…

Мне показалось, что, несмотря на миролюбивый тон, Вернер думает о границах постоянно. Я позволила наполнить свой бокал шампанским. Мне стало ясно, что вечер обещает много сюрпризов.

Вернер выпил шампанское одним глотком и вновь уставился на меня. Может, мне показалось, но баронесса смотрела на нас из-под опущенных ресниц, не отводя взгляда.

— Какой сюрприз — две родственные души встретились в прекрасном старинном замке, который спрятался в английской глуши! Давай выпьем за судьбу!

— Вернер! — На этот раз баронесса широко раскрыла глаза. — Принеси, пожалуйста, мою меховую накидку.

— Сейчас, мамочка! — Вернер вскочил с места и послушно куда-то умчался.

Через минуту он появился в гостиной с горностаевым палантином в руках. Баронесса не успела еще раскрыть рта, как Вернер вновь плюхнулся на диван рядом со мной.

— Спасибо, мой мальчик. А теперь найди мадам дю Вивье и скажи, что я надеюсь услышать ее чудную игру на фортепиано…

Вернер удалился с недовольным видом. Баронесса повесила палантин на ручку кресла.

— Нас не представили друг другу, — обратилась она ко мне, не поднимая головы. Ее глаза буравили носки моих туфель. Тонкие голубые вены пульсировали на веках. — Мое имя — баронесса фон Вюнзидел. Вернер — мой сын. Вы надолго прибыли в Дорсет?

— Нет, через несколько дней я возвращаюсь в Лондон.

Баронесса скривила губы. Очевидно, эта гримаса обозначала улыбку.

— Вернер хороший мальчик, но несколько ребячлив для своего возраста. Я чересчур оберегала его в детстве, — баронесса слегка наклонила голову, признавая материнскую ошибку. — Он мой единственный наследник, последний представитель древнего рода, вы понимаете? Его следует ограждать от дурного влияния. Мальчик своенравен, может быть легко вовлечен в неприятную ситуацию… Он вскоре должен обручиться с принцессой Пренцлау. Я думаю, вам следует это знать, мисс Сванн. — На секунду баронесса подняла на меня серо-свинцовые глаза.

Вернер вернулся и доложил о выполнении задания:

— Мадам дю Вивье ответила, что будет счастлива сыграть для тебя. Но, по правде говоря, — Вернер понизил голос, — она играет ужасно. Она бьет по клавишам, словно молотком по дубовой доске.

— Мисс Сванн, вы бледны, — сказала баронесса, игнорируя слова Вернера. — Вам стоит пересесть поближе к огню. Здесь сильный сквозняк. А Вернер сядет рядом со мной.

Я рассвирепела. Меня раздражал командный тон. Но, с другой стороны, я до чертиков устала от общества баронессы.

— A-а, ми-из Сванн! — Женщина в рыжем парике оказалась мадам дю Вивье собственной персоной. Она окликнула меня, когда я проходила мимо. — Уверена, что ви прибиль издалека. Ви так не похожи на местную уроженку! — В глубине души я надеялась, что мадам дю Вивье не станет сокрушаться по поводу моего изможденного вида. — В вас чувствуется стиль. У вас очаровательное платье. — Она понизила голос. — Женщины здесь имеют привычку носить оконные занавески вместо платьев, — мадам дю Вивье кивком головы указала на леди Фриск, на которой было пышное платье из фиолетового шелка.

Мне понравилась мадам дю Вивье, хотя при ближайшем рассмотрении у нее был довольно устрашающий вид. Пудра лежала на лице толстым слоем. Слишком длинные искусственные ресницы отслаивались, когда она моргала. Запах духов был настолько сильным, что я стала чихать.

— О, ви плохо себя чувствуете! Позвольте порекомендовать пилюли, которые я храню наверху, в своей комнате.


Во время обеда меня усадили между пожилым джентльменом с моноклем, лордом Дирингом, и джентльменом помоложе по имени Монтегю Барст. Соседи немедленно начали разговаривать между собой, буквально поверх моей головы. Мне было все равно. Я ела суп из протертой цветной капусты со сливками. Суп был довольно вкусным. Леди Фриск обратилась к Монтегю Барсту. Лишившись собеседника, лорд Диринг снизошел до беседы со мной. Он спросил, не охочусь ли я. После того как я в очередной раз ответила отрицательно, лорд Диринг потерял ко мне всяческий интерес, но правила этикета обязывали его поддерживать разговор.

— Мы неплохо поохотились вчера. Подняли зверя три раза, два раза подстрелили. Моя старушка кобыла перелетала через изгороди, как птица. Мы проскакали через несколько полей, а затем свернули и понеслись вдоль дороги. Лисица пыталась улизнуть, но мы загнали ее в угол. Чертово отродье заставило нас попотеть. Я чуть было не выпал из седла, когда лошадь прыгала через канаву. Эти фермеры не понимают, что к чему, нарыли канав, где в голову взбрело…

Все мои симпатии были на стороне несчастной лисицы. Я перестала прислушиваться к его рассказу и принялась думать об Алексе. Алекс обожал подобные мероприятия. Ему доставляло удовольствие оттачивать свои социальные навыки. Он полагал, что скука является признаком несостоятельности. Чем менее привлекательным казалось предстоящее событие, тем большим мог быть триумф. Алекс не любил деревню. Он терпеть не мог грязь, холод, отсутствие удобств. Он презирал это особое братство охотников и рыбаков, потому что считал убийство беззащитных животных бессмысленной забавой. Как-то Алекс сказал, что если бы зайцев, фазанов и лисиц вооружили и научили стрелять, то только тогда бы он увидел в охоте смысл. Лишь наличие сильного соперника вызывало у него интерес.

Но Алекс получал удовольствие от общения с теми представителями английского высшего общества, которые скептически относились к способностям людей творческих и интеллектуалов показать себя на высоте в традиционных забавах. Аристократам казались подозрительными его незаурядный ум и красноречие. Алекс всегда вел себя как настоящий джентльмен: одевался неброско, избегал хвастовства, был вежлив с сумасшедшими старушками и добродушен с собаками. Тем не менее он не был одним из них. Он был слишком умен, обладал слишком быстрой реакцией и схватывал все на лету. Кроме того, оливковая кожа считалась тревожным намеком на экзотичность происхождения…

Алекс прекрасно все понимал и наслаждался возможностью развеять предрассудки. Обычно первыми сдавались женщины среднего возраста. Алекс не злоупотреблял комплиментами, не рассыпался в похвалах их внешности. Их красоту уже вполне можно было назвать былой. Женщинам льстил сам факт интереса к ним привлекательного умного мужчины. Долгие годы замужества при отсутствии внимания со стороны мужей делали женские сердца особенно восприимчивыми. Алекс как никто другой умел находить нужные слова. Даже самая неприступная крепость не могла устоять перед ним.

Молодые девушки, которые привыкли к восхищенным возгласам по поводу своей внешности, были приятно удивлены тем, что Алекса интересовал их внутренний мир. После беседы с Алексом даже безголовые школьницы ощущали себя средоточием мыслей и чувств. Несколько раз я случайно подслушала, как женщины делились с Алексом подробностями, которые никогда бы не доверили даже своим матерям или мужьям. Я была поражена.

Мужчины обычно держались дольше, чем женщины. Они предпочитали не замечать неприятную правду. Но профессиональный опыт Алекса помогал найти выход и здесь. Он умел заставить человека совершить поступок. Его жертва даже не догадывалась, что ее действиями руководят. Малейший намек на сомнение, затаенный страх, который обнаруживал Алекс, позволяли ему подобрать особый ключ.

Когда я спросила Алекса, зачем он делает это, Алекс ответил, что пытается сделать скучных людей интересными. Его ответ показался мне неискренним. Алекс создавал атмосферу иллюзорной близости, когда откровенность предполагалась только с одной стороны. Таким образом, Алекс играл роль наставника. Это льстило его самолюбию.

Когда я обвинила его в манипулировании людьми, он сказал, что я слишком наивна, все мы манипулируем людьми время от времени. Я возразила: разница в том, что чаще всего это происходит неосознанно, к тому же нельзя недооценивать роль мотивации. Существует огромное различие между инстинктом и осознанным действием. Алекс в ответ на это заявил, что мои слова лицемерны и ничего не значат. Что, собственно, мне не нравится? Должен ли он молчать в присутствии других? А может, я ревную его за то, что он интересуется кем-то еще, кроме меня? Идея посвятить всего себя нашим отношениям кажется ему прекрасной, но он боится, что спустя некоторое время я стану скучать и мне надоест его общество.

Этот разговор произошел спустя шесть месяцев после нашего знакомства, вскоре после того, как Алекс решил на мне жениться. Меня поразило, как легко Алекс заставил меня сомневаться в своей правоте. Я обнаружила, насколько сложно отстоять свою точку зрения в споре с ним. Позже, раздумывая над его словами, я поняла, что Алекса чрезвычайно рассердила моя критика. Он немедленно повернул разговор таким образом, чтобы показать, как несправедливы мои упреки и насколько я эгоцентрична, когда требую уделять мне время и внимание.

— Моей старушке скоро исполнится восемнадцать. Она высохла и уже не так резво скачет, как прежде. Но только однажды она сбросила меня с седла. Тогда мы галопом скакали между деревьями и наткнулись на широкий ров. Я не могу обвинять лошадь в том, что свалился. Никто бы не смог перепрыгнуть через эту чертову канаву — слишком уж она была широка. — Я заглянула в налитые кровью глаза лорда Диринга. Он так увлекся рассказом, что позабыл обо всем. Лорд Диринг стал ковыряться пожелтевшим ногтем между передними зубами. Он пытался выковырять застрявший кусочек мяса (мы как раз ели утку). Я спешно отвела взгляд. — Идиоты егеря забыли оцепить местность. Нам пришлось пустить собак с одной стороны и поджечь камыш с другой. Ха-ха-ха! Лисица металась, как сумасшедшая…

Слушать это было выше моих сил.

— Нельзя поступать так по-свински. Мне тоже хочется поговорить с прекрасной соседкой, — Монтегю Барст повернулся спиной к леди Фриск и окинул меня затуманенным взглядом.

Леди Фриск даже привстала. Она выглядела не на шутку обиженной.

Я ожидала дальнейших расспросов о том, охочусь ли я, где и с кем это делаю. Но Монтегю Барст оказался человеком, слепленным из совершенно другого теста. На нем был костюм-тройка с ярким жилетом и галстук-бабочка. Монтегю гордился тем, что гораздо умней своих деревенских соседей. Он жеманно кривил губы, когда подбирал mot juste[37]. Мы долго обсуждали игру сборной по крикету. Так как я не видела ни одной игры, разговор казался мне невероятно скучным.

Я сожалела, что мне попались столь неинтересные собеседники. Правда, столовая оказалась очаровательной — светло-голубые стены и высокий потолок. Еда была очень вкусной. Подобные блюда готовила миссис Поуп, пока Фэй не пожелала кулинарных изысков. Еда была простой, сытной, к тому же свежеприготовленной. Я ела очень много, наверняка потому, что чувствовала себя если не счастливой, то, по крайней мере, умиротворенной. Так спокойно мне не было уже очень давно.

— Клянусь всеми святыми, это было выше моих сил, — сказал Гай, подавая мне бокал с шампанским.

Мы оказались вдвоем в бильярдной. Гай вызвался принести бутылку бренди и забрал меня с собой. Он сказал мадам дю Вивьер, которая висела на его руке все время после обеда, что хочет показать мне замечательный вид на долину. Мадам дю Вивьер недоверчиво улыбнулась и шлепнула меня по заднице своей сумочкой. От неожиданности я пролила кофе из чашки, которую держала в руках. Викторианское окно в бильярдной оказалось широким. На улице уже было темно. Луна спряталась за тучи. Я видела только черную шевелящуюся массу деревьев на фоне темно-синего неба.

— Ты, кажется, не скучал. Напротив, был вполне доволен.

— Мадам дю Вивьер забавная старушка. Мы разговаривали о тебе. Мадам сказала, что ты du chic[38]. Очертания твоих губ говорят о том, что ты должна быть страстной женщиной.

— Насколько обманчивой может быть внешность! Я могу сказать то же самое о ней, но уже на основании линии бровей.

— Есть небольшая разница. Ее брови нарисованы карандашом и будут смыты вечером, а твоим губам вода не страшна. — Гай наклонился и быстро поцеловал меня. — Видишь, губы на месте.

— Не смей!

— Но почему? Ты думаешь, что твой жених где-то здесь, прячется в кустах и рассматривает нас в мощный полевой бинокль?

Сама мысль об этом ужаснула меня. Я немедленно отступила от окна.

— Думаю, что с моей стороны было бы отвратительным флиртовать с другим мужчиной после того, как я так жестоко ранила Алекса.

— Получается, что ты думала об этом. Очень хорошо! Теория мадам дю Вивьер позволяет распознать женщину чувственную. Если женщина постоянно касается своего тела и лица, играет с волосами, в ней скрыта недюжинная страстность. Мы заметили, что за столом ты постоянно поигрывала с мочкой уха.

— Это потому, что я пыталась не слышать отвратительных подробностей, которыми делился со мной старик. Должна заметить, что, судя по всему, мадам дю Вивьер очень нервничала, когда говорила о моей чувственности. Она так и раздевала тебя взглядом.

— Не только взглядом. Я поначалу подумал, что одна из собак уткнулась носом мне в пах. Когда я опустил руку под стол, чтобы отогнать животное, то нашел там горячую руку мадам дю Вивьер.

— О, что за чушь! Ты лжешь!

— Клянусь Богом, это правда. Я нашел вот это на молнии брюк, — Гай показал кусочек лилового искусственного ногтя.

— Как приятно видеть, что ты неплохо проводишь время, — в дверном проеме стоял Амброуз Гилдерой. Я подумала о том, сколько времени он находился там, наблюдал за нами и смеялся. — Я только хотел посмотреть, почему ты так долго не несешь бренди. Хотя кто знает, может, и не надо спешить — Барст и Диринг уже и так еле стоят на ногах.

Когда Амброуз попросил леди Фриск увести женщин в гостиную, лорд Диринг, покачиваясь, доковылял до дверей. Его пьяный взгляд бессмысленно перебегал с места на место. Очень громко, чтобы все слышали, он прокричал:

— Как всегда, опытные полковые лошади вперед!

Непонятно, по какой причине леди Фриск посчитала меня ответственной за эту фразу. Пока мы пили кофе, леди Фриск не сводила с меня строгого взгляда и долго объясняла, что ее дочь Шарлотта хорошо понимает, как опасно потакать мужчинам и бездумно разжигать их аппетиты.

— Sacrebleu![39] — воскликнула мадам дю Вивьер. Она обращалась к пожилой женщине с плоским лицом и выпуклыми, как у пекинеса, глазами. — Что ей вообще известно о мужских аппетитах?

— Мужчины обожают пудинг, — ответила «пекинес». — И побольше джема.

Мадам дю Вивьер казалась обескураженной.

Глава 14

Амброуз взял меня за руку и подвел к окну.

— Гай, выключи свет. Тогда мисс Сванн сможет лучше рассмотреть долину.

Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела волнистую линию холмов на другой стороне долины и звезды, которые мерцали на темном небе в разрывах между тучами. С этой точки долина казалась шире, а холмы выше, чем из Заброшенного Коттеджа. Реки не было видно — она спряталась за деревьями.

— А сейчас смотрите внимательно! — Амброуз крепко сжал мой локоть.

Луна вышла из-за туч и на миг осветила окрестности. Величественные руины возникли на противоположном холме. Призрачный лунный свет играл на узких окнах.

— О, как прекрасно!

Наполовину крепость, наполовину дворец с арочными готическими дверями — это здание представляло собой прекрасный образец творения человеческого гения. Не покрытые крышей стены говорили о его уязвимости. Мрачное величие замечательного сооружения тронуло меня до слез.

— Чудесно, не правда ли? — старик Амброуз, казалось, разделял мое волнение. Его голос дрожал. — Споукбендерское аббатство. Один из древнейших замков в Англии. Сейчас здание превратилось в руины. Помните бахвальство тщеславного Озимандиаса: «Мое имя Озимандиас, король королей. Смотрите на мои творения, великие, и пусть оставит вас надежда!»[40].

Внезапно в комнате загорелся свет. Прекрасный вид, который простирался перед нами, исчез. Мисс Глим стояла в дверном проеме. Мои глаза, которые ослепил яркий свет, воспринимали ее лицо как сочетание темных и светлых пятен.

— Прошу прощения, сэр. Я не знала, что вы здесь. Я искала еще одну бутылку бренди для мужчин.

— Ты права, Сисси. Я пренебрегаю обязанностями хозяина и забыл о гостях. — Сентиментальные нотки исчезли из голоса Амброуза. Слова звучали отрывисто и резко. — Ты приготовила прекрасный ужин. Вы согласны, мисс Сванн?

Я улыбнулась мисс Глим.

— Ужин был великолепен.

Сисси даже не взглянула в мою сторону.

— Я вам понадоблюсь еще вечером, сэр? Посуду ведь можно помыть завтра утром. Я бы хотела сегодня пораньше лечь.

— Конечно, конечно. Ты, должно быть, устала. Отнеси бренди в гостиную и можешь быть свободна. Я иду за тобой. Давай оставим этих двоих молодых людей наслаждаться видом. Как романтично, не правда ли?

Мисс Глим вскинула на Гая несчастный, укоряющий взгляд, словно птица, грудь которой пронзил колючий шип. Амброуз пошаркал к выходу и скрылся за дверью. Сисси последовала за ним, громко хлопнув дверью напоследок.

— Думаю, что мы тоже должны идти. Твой отец не понимает, что эта женщина в тебя влюблена.

Гай засмеялся:

— Отец прекрасно все понимает. Он специально старался задеть Сисси. Ему нет равных в подобных вещах.

— Я тебе не верю. Твой отец показался мне таким милым!

Целый вечер я размышляла над вопросом, почему Гай так ненавидит своего отца. Амброуз казался заботливым хозяином. Он старательно вовлекал гостей в разговор и делал вид, что слушает. Было совершенно очевидно, что в его душе не умерла романтика. Когда Амброуз рассказывал о Споукбендерском аббатстве, в его голосе слышалась неподдельная страсть.

— Я расскажу тебе одну историю. Сядь поудобнее. — Гай мягко усадил меня в кресло, которое стояло рядом с окном, а сам примостился на подлокотнике. — Ты готова? Тогда я начинаю. Только не рассчитывай услышать добрую сказку. Споукбендерское аббатство было фамильным гнездом семейства Ле Местров на протяжении четырех сотен лет. Мы, Гилдерои, — выскочки. Наши предки поселились в этих местах в 1746 году. Тогда и был построен этот особняк. Представители обоих семейств соперничали и дружили, враждовали и сочетались узами брака. Последний Ле Местр, Гарри, полковник, был одного возраста с моим отцом. Они росли как братья. Вместе учились рыбачить, стрелять и ездить верхом. Ходили в одну школу. Отец был умнее, ему лучше давались школьные предметы. Гарри был непревзойденным в спортивных играх, стрельбе и верховой езде. По окончании школы отец поступил в Кембридж, а Гарри в Сандхерст[41]. По выходным они вдвоем шатались по Лондону в поисках приключений.

Отец и Гарри одновременно влюбились в певицу по имени Джорджиана. Они так привыкли к соперничеству, что просто не могли не выбрать одну и ту же женщину. Джорджиана была красавицей, но отец говорил, что ее голос напоминал крик совы. Молодые люди самоотверженно сражались за то, чтобы привлечь внимание прекрасной певицы, но чаша весов никак не склонялась ни в ту, ни в другую сторону. Гарри был выше ростом, а отец красивее. Гарри был более напористым, а отец считался мастером комплиментов. Вероятно, Джорджиана намеренно стравливала молодых людей, чтобы выжать побольше денег из каждого.

Началась война. Гарри был призван в армию в первый же день. Отец получил отсрочку — в детстве он перенес ревматизм, и врачи опасались за его сердце. Бедняга Гарри подставлял голову под пули во влажных джунглях, а отец тем временем наслаждался обществом Джорджианы в затемненном Лондоне. Извещение о свадьбе отца и Джорджианы стало для Гарри настоящим шоком. Возможно, Джорджиана приняла такое решение, рассудив, что Гарри могут убить. А может, ей на самом деле отец нравился больше. Он ведь мог очаровать любого. Вер родился в 1942 году, а я в 1945. После войны Гарри, тогда уже полковник Ле Местр, герой, покрытый шрамами с ног до головы, вернулся в Споукбендерское аббатство, и все снова вернулось на круги своя.

Как я уже говорил, Гарри и отец были очень похожи характерами — оба заносчивые, безрассудные, оба привыкли ходить по краю. Присутствие моей мамы придало старому соперничеству новый импульс. Отец и Гарри презирали любого, кто не разделял их образа жизни — практически всех жителей округи. Тогда в этих местах стали поговаривать, что отец и Гарри отъявленные распутники. Вечеринки, которые устраивались в замке, поражали воображение. Конечно, никого из местных на них не приглашали. Думаю, что большая часть историй была выдуманной.

Вскоре после того, как Гарри вернулся, любовь между ним и моей матерью вспыхнула вновь. Мать проводила большую часть времени в Споукбендерском аббатстве. Это был классический любовный треугольник. Могу представить, как отец метался в одиночестве, ждал мать и втайне наслаждался подобной ситуацией. Отец терпеть не мог рутину. Ему были необходимы препятствия. Без них жизнь казалась ему скучной.

По воскресеньям отец и Гарри играли в покер и напивались до чертиков. Они делали невероятные ставки, чтобы придать игре интерес. Однажды отец предложил поставить на кон фамильные поместья. Гарри был достаточно пьян, чтобы согласиться. Отцу выпал флеш, и он выиграл Споукбендерское аббатство. На следующий день отец пригрозил Гарри судом, если тот не отдаст долг. Очевидно, Гарри полагал, что все это было неудачной шуткой. Разразился скандал. Адвокаты обеих сторон взялись за дело. Гарри мужественно перенес процесс. С его лица не сходила улыбка.

Отец обещал Гарри, что тот сможет жить в замке столь долго, сколько захочет. Но как только отец получил документы, подтверждающие передачу собственности, он прислал людей сорвать с замка крышу. Рабочие сорвали всю черепицу, все железо. Дом оказался беззащитным перед непогодой. Гарри не имел возможности остановить вандалов.

Шампанское в моем бокале вдруг стало кислым.

— Не могу поверить, что кто-то может быть таким… злопамятным.

— Как мало ты знаешь людей, дорогая! Конечно, Гарри не мог оставаться в доме без крыши. Ты можешь себе представить, насколько он был зол! Удивительно, как он не убил отца. Однако у него возникла идея получше. Отец полагал, что Гарри с потерей поместья лишился источников дохода, а у мамы не было собственных сбережений. Отец недооценил истинную страсть. Мама от всего сердца сочувствовала несчастному Гарри. А может, она просто не одобряла того, что сотворил отец. Я ведь не знаю, какой она была на самом деле. В конце концов Гарри уехал и прихватил маму с собой.

— Даже не знаю, кому больше досталось, — сказала я задумчиво. — Пострадавшей стороной в итоге оказались твой брат и ты.

— Я бы больше расстроился, если бы нас покинула няня. Мама не слишком баловала нас вниманием. Большую часть времени мы проводили в обществе слуг, лошадей и собак. Мы не чувствовали себя обделенными. На самом деле мы были счастливее, чем многие наши ровесники. Мы были свободнее, чем многие дети. Няня пыталась приучить нас к дисциплине, но была слишком доброй. — Гай засмеялся. Его красивое лицо загорелось. Мне казалось абсолютно бессмысленным сострадать Гаю. — Мои первые воспоминания связаны с собакой Вера. Пса звали Раффл. Однажды он проглотил нянину перчатку. Через некоторое время собака вырвала перчатку. Исчезли только две пуговицы, с помощью которых перчатка застегивались у запястья. Вер подошел к няне через несколько дней и сказал, что нашел пуговицы в саду. Няня закричала, чтобы он немедленно выбросил пуговицы. Вер забросил пуговицы в рот и проглотил. Он сказал, что хочет понять, что чувствовал Раффл, когда глотал пуговицы. Поднялся страшный переполох: вызвали доктора, а Вера отлупили. Много лет спустя Вер сказал, что никогда не находил пуговицы. Он проглотил два кусочка шоколада. Когда я спросил, почему он не признался в этом взрослым, Вер ответил: чтобы проверить себя. Я не мог тогда понять, зачем это ему. Вера постоянно ругали, лупили, лишали подарков, но он оставался самим собой.

К этому времени мама уже покинула нас. Отец пережил первый инсульт, когда обнаружил, что мама сбежала с Гарри. Но его желание победить было сильнее паралича. Отец быстро встал на ноги, и на этот раз болезнь отступила, не оставив последствий. Когда двумя годами позже отец узнал, что Гарри умер от алкогольного отравления в захолустной гостинице на итальянской Ривьере, то еле сдерживал ликование. Отец любил повторять, что мама была вульгарной проституткой, которая вернулась к своим корням. Вер помнил маму гораздо лучше, чем я. Когда отец так отзывался о матери, Вер бледнел и сжимал зубы. Думаю, что он плакал по ночам. Или мне это только казалось? Няня была очень добра к нам и называла нас заблудшими ягнятами. Странно, мы росли вместе, но Вер, в отличие от меня, был молчаливым и скрытным. Думаю, что таким образом он защищался.

— Все, что ты рассказал, очень печально.

— У тебя доброе сердце, и это делает тебе честь, дорогая. Но все это происходило много лет назад. Детские раны больше не тревожат меня.

Мне стало интересно: был ли Гай искренен со мной?

— Я должна идти домой.

Мы нашли Хлою в кухне. Она обрадовалась, увидев меня. Собака с радостным лаем бросилась навстречу и стала облизывать мне пальцы. Кухня была большой и несколько старомодной. Высокий холодильник стоял в углу. По обеим сторонам от газовой печи на стене висели выкрашенные в кремовый цвет шкафчики со стеклянными дверцами. Пахло приготовленной пищей, сапожным кремом и глаженым бельем. На полу возле двери, на газете, стояли в ряд вычищенные и отполированные мужские ботинки. Влажные рубашки сушились на плечиках над электрическим обогревателем. Стопки мытых тарелок, частично прикрытых полотенцем, высились на столе. Ничто не говорило о присутствии мисс Глим, только одинокая кружка висела на крючке. Я надеялась, что мое появление не сделало чай мисс Глим слишком горьким.

Амброуз был в холле. Он прощался с гостями, которые не оставались ночевать. Леди Фриск нахмурилась, увидев меня. Гай проворно подал ей потрепанный меховой палантин. Амброуз со старомодной галантностью наклонился поцеловать ей руку. Я снова засомневалась: был ли правдивым рассказ Гая? Вдруг я заметила портрет молодой женщины. Портрет висел на стене в тени и был почти не виден. У женщины были светлые волосы и такой же, как у Гая, изгиб губ. Несмотря на несовершенную технику письма, художнику удалось передать характер молодой особы. Амброуз повернул голову, чтобы понять, что привлекло мое внимание. Заметив, что мой взгляд прикован к портрету, он издал легкий вздох и опустил голову, словно показывая: потеря жены все еще наполняет его сердце болью.

— Благодарю за прекрасный вечер, — сказала я и наклонила голову.

— Гай, поднимись в гостиную. Мадам дю Вивьер и баронесса скучают. Я хочу поговорить с мисс Сванн несколько минут. Ты же не откажешь старику?

Я пыталась выглядеть польщенной, хотя тело ломило от усталости. Амброуз оперся на мою руку. Мы проследовали через обеденный зал в комнату, скрытую бумажным экраном. Амброуз открыл дверь и включил свет.

Порыв холодного, наполненного ароматами растений воздуха защекотал ноздри. Мы находились в оранжерее. Здесь не было ни пальм, ни папоротников, только две длинные песчаные клумбы высились вдоль стен. Десятки цветочных горшков были зарыты в песок по самые ободки. Цветы радовали глаз многообразием оттенков. Они казались россыпью драгоценных камней.

— Какая красота! — воскликнула я. — Мир за стенами замка все еще серый и скучный, зима никак не хочет уходить, а здесь играет красками лето.

— Это растение называется «канадский кровяной корень», sanguinaria canadensis, — Амброуз протянул костыль по направлению к цветку с шарообразной белоснежной головкой. — У него корни кроваво-красного цвета. А вот это люпиновые, lyallii. Лепестки цветов небесно-голубого цвета… — Амброуз переходил от цветка к цветку. Я внимательно слушала. Было слишком сложно запомнить названия цветов из-за многообразия. — Я хочу подарить вам вот это, моя дорогая. — Не успела я сказать и слово, как Амброуз вручил мне горшок с растением, похожим на анемону. — Держите цветы в прохладном помещении. Они живут не более двух дней. И не благодарите меня. Ничто не подойдет вам более. Эти цветы единственные в своем роде, совсем как вы.

— Я хотела бы нарисовать их, — сказала я, притронувшись к лепестку. — Как жаль, что они умирают так быстро.

— Мимолетная красота ценится больше всего. — Глаза Амброуза остановились на моем лице. — В мире столько всего грубого, некрасивого, неприятного… У вас лист запутался в волосах, мисс Сванн. Позвольте мне…

Амброуз коснулся рукой моих волос и мягко провел ладонью по щеке. Я ощутила в его жесте неприкрытое сексуальное желание. Амброуз улыбнулся. Это была улыбка Гая, но более темная, более опасная.

— Позвольте показать вам мое последнее изобретение. — Он приподнял большой стеклянный купол, который был прикреплен к стене длинной резиновой трубой. — Видите мотылька? — Я разглядела крохотные трепещущие желтые крылышки. — Они откладывают яйца на листьях. Отвратительная привычка. — Амброуз поставил купол на полку, накрыв мотылька и цветы, и открыл кран. — Пускаем газ. Насекомое ощутит, как крылья становятся тяжелее. Посмотрите, мотылек пытается ими взмахнуть. Его головка падает. Он медленно задыхается. Воздух, в котором насекомое так свободно летало, стал причиной его смерти, — Амброуз засмеялся. Он посмотрел мне в глаза, довольно улыбаясь. — Не правда ли, забавно наблюдать за этим?


Гай включил зажигание, выжал сцепление и переключил рычаг скорости. Машина рванула с места. Мы обогнали «Остин Принцесс» леди Фриск на крутом повороте. Дорога огибала холм. С одной стороны склон обрывался отвесно.

— Разве необходимо ехать так быстро?

Зажженные фары выхватывали из темноты кусты, деревья, участки дороги и головокружительные обрывы. Все это сменялось молниеносно, словно кадры ускоренной съемки.

— Я всегда пытаюсь побить собственный рекорд. Не волнуйся. Я могу вести автомобиль с завязанными глазами. Смотри! — Гай закрыл глаза. — Хорошо, хорошо! Пожалей мои барабанные перепонки. С твоими легкими все в порядке, раз ты можешь так кричать. Видишь, я уже открыл глаза.

Остаток пути до Заброшенного Коттеджа Гай вел автомобиль подчеркнуто осторожно. Услышав шорох шин, Макавити выскочил навстречу. Кот с мурлыканьем терся о мои ноги, всем своим видом показывая, что ужасно проголодался. Плащ был настолько грязным, что я съехала вниз по склону без малейших колебаний. Гай настаивал на том, что должен поддержать меня при переходе по узкой планке, но я, кажется, перестала бояться. В коттедже не горел свет. Прим покинула меня — она вчера вернулась домой. Я очень по ней скучала. Прим говорила, что мне необходимо побыть в одиночестве. Очевидно, она предполагала, что я хочу побыть наедине с Гаем. Гай наддал плечом, дверь с натугой отворилась. Она скрипела, несмотря на то что Прим тщательно смазала петли. В камине тускло мерцали огоньки. Гай нашел спички и зажег газовые светильники.

— Спокойной ночи, — сказала я. — Спасибо за чудесный вечер.

Гай обнял меня.

— Поцелуй меня… О да, я совсем забыл: ты считаешь себя нераскаявшейся грешницей. Ты еще не готова к легкой интрижке с худшим из мужчин. Но ты выглядишь так соблазнительно в своей покрытой пеплом власянице! Прикоснись губами к моим губам, как сестра, вознагради меня за терпение.

Я подставила щеку для поцелуя. Гай страстно обнял меня и прижался губами к моим губам. Поначалу я пыталась оттолкнуть его, потому что думала об Алексе. Затем стала сопротивляться более энергично: я вдруг поняла, что думаю уже о Гае.

Гай неожиданно отпустил меня и сказал:

— Признайся, тебе понравилось.

— Да, да, мне понравилось. К сожалению…

— Почему «к сожалению», моя маленькая покорительница сердец? — Гай попытался снова обнять меня, но я попятилась от него.

— Потому что мне теперь придется уехать. Очень жаль. Несмотря на протекающую крышу, плохую погоду, грязь, туалет во дворе, пневмонию, мне будет не хватать тебя, Прим и доктора Гилдкриста. Я буду часто вспоминать о коте и собаке. Но я вынуждена уехать завтра, чтобы не очутиться в еще большем дерьме, чем то, в котором уже нахожусь. Кто-то сказал, что чистая совесть дороже всего на свете. Думаю, что именно сейчас я поняла истинный смысл этой фразы. Если я окажусь с тобой в постели, то возненавижу себя.

— Ха-ха! Завтра воскресенье, не будет поездов, — Гай довольно улыбнулся. — Значит, нам предстоит война до полного истощения. Этот поцелуй будет служить мне утешением. Спокойной ночи, дорогая Эльфрида.

Гай закрыл за собой входную дверь. Я слышала, как он удаляется, что-то насвистывая. Проблема заключалась в том, что я получала удовольствие, целуясь с ним. На краю стола лежал белый конверт. Я раскрыла его. В нем оказалось письмо от Виолы. Вероятно, Джордж принес его, когда я находилась в Гилдерой Холле. Я придвинула лампу и погрузилась в чтение.


Дорогая Фред!

Думаю, что должна немедленно предупредить тебя. Я едва сдержала крик, когда увидела твою фотографию на автобусной остановке в Марбл Арч. Под фотографией красовалась подпись: «Пропала женщина!» и приводилось описание твоей внешности. Качество снимка оставляет желать лучшего, но все же ты узнаваема. Не могу себе представить, как тебя возвращают в Лондон под конвоем двух дюжих констеблей. Я собиралась немедленно отправиться в Падвелл, но неожиданное препятствие заставило меня изменить планы. Джайлсу предложили написать несколько статей о небольшой церкви во Флоренции, которая доверху набита работами Рафаэля. Он хочет, чтобы я поехала с ним. Творчество Рафаэля — тема моей диссертации. В любое другое время я бы с радостью последовала за Джайлсом, но сейчас не могу оставить тебя в одиночестве. Я решила никуда не ехать, пока не удостоверюсь, что с тобой все в порядке. Ты не могла бы мне завтра позвонить? Под окнами дежурит очередной детектив с обвисшими щеками и мясистыми губами — вылитый Альфред Хичкок. Надеюсь, что Алекс не добился прослушки телефона. Интересно, если мы поедем во Флоренцию, поедет ли «Хичкок» вслед за нами? Пожалуйста, не забудь позвонить! Сохраняй хорошее расположение духа и не поддавайся депрессии.

С любовью, Виола.


Я совершенно не была угнетена, напротив, меня переполнял гнев. Как смеет Алекс относиться ко мне подобным образом?!

Я улеглась на кровать. Макавити, свернувшись клубком, урчал у моих ног, Хлоя тихо посапывала. Вода капала с крыши — снова пошел дождь. Мыслями я опять унеслась в прошлое. Гнев помог избавиться от чувства вины, остудил немного мой пыл. Я совершила непростительную ошибку, поверив в то, что на самом деле хочу выйти замуж за Алекса. Как только я стала сомневаться, единственным правильным решением было не торопиться. Было бы гораздо хуже, если бы я вышла замуж, а потом сожалела об этом поступке. Но свадьба казалась настолько важным и неотвратимым событием, что никто из нас не хотел посмотреть правде в глаза. Сиюминутные проблемы, такие как: сколько приготовить бутербродов на завтрак, кого из гостей оставить ночевать в доме, а кому заказать номера в отеле, чем отвлечь собаку тетушки Мины во время церемонии, занимали все мысли. Истинная причина замужества была погребена под грудой рутинных забот. Свадьба надвигалась на меня, как колесница Джаггернаута[42]. Я готова была бросить себя под ее тяжелые колеса.

Сейчас я была абсолютно уверена, что поступила правильно. Я ведь не пыталась разлюбить Алекса. Длительное время я пыталась подавить дурные предчувствия, которые охватывали меня время от времени. Я готова была обманывать себя, чтобы продолжать любить его. Каждый раз, когда я задавалась вопросом, искренни ли его чувства, то замирала от ужаса. Мне казалась невыносимой сама идея жить без любви Алекса. Сейчас я спрашивала себя: зачем мне все это было нужно? А может, чувства Алекса таковы, что в основном устраивали меня?

Я повернулась на другой бок. Макавити уперся лапой мне в спину. Хлоя зарычала во сне. Капли дождя размеренно падали с потолка. Я не находила ответа…

Глава 15

— Если именно это заставило тебя изменить свое решение и остаться, то я рада, — сказала Прим, склонившись над раковиной в кухне в Ярдли Хауз, — она чистила картошку. — Хотя я согласна, что размещение постеров с твоим изображением ничем не оправдано. Но ты должна признать: Алекс изо всех сил старается вернуть тебя. Он, без сомнений, любит тебя безумно.

— Не думаю, что это любовь. — Я сидела за столом и клеила этикетки на банки с мармеладом, джемом и солеными огурчиками, которые Прим приготовила для продажи на церковном базаре. Я получила огромное удовольствие, изображая на этикетках фрукты и овощи. — Не заставляй меня описывать недостойные эмоции. Я абсолютно уверена, что если ты кого-то любишь, то должен уважать право любимого оставаться самим собой. Если ты не доверяешь любимому, сомневаешься в его способности принимать правильные решения, то значит, твои чувства к нему — вовсе не любовь. Я не слишком все усложнила? Надеюсь, ты поняла. Почему нельзя говорить о любви, Боге или вечных ценностях, не запинаясь от смущения? Потому что мы не смеем раскрыться даже перед самыми близкими людьми, боимся говорить о том, что по-настоящему важно.

— Погоди-ка. Ты смешала в одну кучу несколько разных вещей. — Прим убрала челку со лба. Луч света из распахнутого окна освещал ее лицо. — Итак, ты говоришь об идеальной любви. Признаю, это замечательно — разрешить своей второй половине жить собственной жизнью. Но представь: ты полюбила простого смертного, а не полубога. Простые смертные время от времени совершают ошибки. Если ты любишь его, то обязана позаботиться, чтобы твой любимый не попал в какую-нибудь передрягу. Например, супружеская измена, которая всегда становилась яблоком раздора между мужем и женой. Миллионы женщин изо дня в день напоминают мужьям об ужасных последствиях безрассудной погони за первой попавшейся юбкой. Если разрешить мужчине делать все то, что он хочет, девяносто человек из ста позабудут обо всем на свете, включая долг, супружеские обязанности и клятвы, которые давались перед алтарем. Стоит ли предоставлять им свободу поступать подобным образом?

— Ты, кажется, слегка преувеличиваешь.

— О’кей! Сколько ты знаешь мужчин, которые откажутся от возможности прыгнуть в чужую постель, будучи уверенными, что жена или подруга ничего не узнают?

— М-м… Да… Я знакома в основном с художниками, писателями и актерами. Творческие люди обычно чрезмерно похотливы. Не думаю, что стоит принимать их поведение за эталон. Они постоянно сомневаются в себе, как женщины, и уверены, что обязаны испить чашу жизненных удовольствий до дна.

— Так сколько? — упорствовала Прим.

Я не могла вспомнить ни одного. Генри, который был моим любовником до того, как я встретила Алекса, клялся, что не может написать и строчки, если не будет уверен, что я всегда рядом. Он называл меня своей музой, своей Лаурой и Беатриче. Так как Генри был довольно неплохим поэтом, я серьезно относилась к его словам и чуть было не уступила настойчивым просьбам поселиться вместе. Хотя перспектива видеть, как Генри мечется по комнате и постоянно бубнит о том, что хочет заняться сексом, в то время как мне необходимо работать, безмерно пугала меня.

Когда я случайно узнала, что Генри каждый полдень проводит в постели у гардеробщицы из ночного клуба, то вздохнула почти с облегчением. Генри оправдывался как мог. Он говорил, что затеял интрижку ради эксперимента. Ему хотелось выяснить, сможет ли он испытывать чувства к женщине, которая настолько отлична от него по интеллекту и темпераменту. Когда я спросила о результатах эксперимента, Генри со вздохом признался, что результаты оказались разочаровывающими. Мелоди, так звали гардеробщицу, оказалась особой до предела вульгарной. Она называла Генри Здоровяком, а его достоинство Большим Мальчиком. Подобные эпитеты претили утонченной натуре поэта. Генри обиделся, когда я расхохоталась и долго не могла успокоиться. Комичность ситуации помогла справиться с болью, которую причинил факт измены.

— Думаю, что отец отказался бы, — сказала я наконец. — Отец так боится Фэй. Он не смог бы изменить, потому что опасается ее реакции.

— Замечательно! Твоя мачеха четко обозначила, что позволено делать, а что нет. В этом случае речь не идет о доверии или уважении.

— Свитен Виннакотт, возможно?

— М-м, — Прим раздумывала минуту, поигрывая недочищенной картофелиной. — Ты, пожалуй, права. У Свитена напрочь отсутствует мужской, хищнический инстинкт. Хорошо, исключение только подтверждает правило.

— А Эдвард Гилдкрист? Не думаю, что он способен опуститься до банальной измены.

Я уже встречалась с доктором Гилдкристом несколько раз. Чем больше я его узнавала, тем больше он мне нравился. У меня не было иллюзий, я прекрасно понимала, почему доктор Гилдкрист зачастил ко мне. Его интересовало отнюдь не состояние моих легких. Было совершенно очевидно, что Эдвард по уши влюблен в Прим. То, как доктор смотрит на нее своими огромными голубыми глазами, не оставляло никаких сомнений. Эдвард разговаривал со мной бодрым, обыденным тоном. Но стоило ему обратиться к Прим, как его голос менялся. Считается, что любовь позволяет раскрыть лучшие качества даже в самом заурядном человеке, но мой опыт говорил об обратном. Неразделенная любовь может сыграть с человеком злую шутку. Самые гордые из нас начинают вести себя, как побитые собаки, которые несмотря ни на что надеются получить свою кость. Доктор Гилдкрист, в отличие от многих, вел себя достойно, лишь голос и некоторая скованность в движениях выдавали его.

— Возможно, нет. Я не могу утверждать. — Прим яростно вонзила нож в картофелину. — Думаю, что он такой, как все мужчины.

— Я так не думаю. Он намного умнее, чем большинство мужчин. И он ни с кем не флиртует.

— Ни с кем, кроме бутылки…

— Бедный Эдвард! — после короткой паузы произнесла я. — Думаю, что не смогу, как и ты, осуждать привычку выпивать. Причиной смерти моей мамы стал алкоголь, но все равно я люблю ее больше всех на свете.

Прим выглядела ошеломленной. Она опустила нож.

— Если я нечаянно сделала тебе больно, говоря об Эдварде, прошу прощения. Мне очень жаль. Я и понятия не имела…

— Ничего страшного. Как ты могла знать? Но именно поэтому я не могу считать пьянство пороком. Слабость — да. Но я смогла бы полюбить человека, чья слабость является его злейшим врагом. Это не сожаление… скорей, симпатия.

Прим уставилась на кастрюлю с картошкой.

— Проблема в том, что человеческие слабости пугают меня. Слабость говорит о ненадежности. Парадоксально вот что: чем более стабильно твое положение, тем более ты боишься. А ты не боишься слабостей, потому что никто не испытывал тебя на прочность.

— Возможно. Я должна поблагодарить за это Фэй. Из-за нее я решила стать независимой.

— Неужели она настолько ужасна? Расскажи о ней.

Я изо всех сил старалась быть объективной, рассказывая, как Фэй влияла на формирование моего характера. Только теперь я стала понимать, насколько нелегко было молодой женщине справляться с молчаливым, замкнутым, вечно угрюмым ребенком, каковым я была в те годы. Фэй занималась дизайном интерьеров. Она никогда не принимала во внимание чувства клиентов. Когда я стала старше, Фэй часто брала меня с собой и поручала записывать в блокнот гениальные мысли. Обычно она, заходя в гостиную, брезгливо морщила свой острый нос и говорила: «Какой ужас! Все это необходимо убрать. Я вижу только ампир!» После этого начиналась работа. Дом, к которому Фэй имела счастье приложить руку, становился очередным памятником эпохи Наполеона: позолоченные колонны из красного дерева, массивная мебель, шторы с вышитыми лавровыми венками. Клиенты просто боялись признаться, что им всего лишь хотелось посоветоваться по поводу цвета обоев. После вмешательства Фэй обстановка выглядела великолепно, но жильцов мучила постоянная боль в спинах из-за сидения на массивных креслах с прямыми спинками и боль в глазах из-за необходимости читать в полумраке. Фэй ненавидела яркий свет. Она считала яркое освещение исторически некорректным.

Как только Фэй появилась в нашем доме, на следующий день после похорон моей мамы, она тут же принялась за перестановку. Меня переселили на верхний этаж. Новая комната оказалась довольно милой. Из окна открывался прекрасный вид на реку. Комната была украшена в стиле рококо. Кровать представляла собой lit à la Polonaise[43] в белую и желтую полоску. К стене прижимался изящный комод chinoiserie[44], но мне не разрешалось класть в него вещи — Фэй страшно переживала за его лакированную поверхность. Ковер на полу был нежно-кремового цвета. Мне приходилось снимать обувь внизу, в прихожей, чтобы ненароком не запачкать его. Мою спальню часто показывали посетителям, поэтому комната всегда должна была оставаться аккуратно прибранной. Даже нечаянно забытый на ночном столике гребень приводил Фэй в дикую ярость. Оглядываясь назад, я понимаю, что комната была прекрасной, но ребенком я скучала по своей старой комнате со скрипучей металлической кроватью. Потрепанный полосатый матрац я использовала как батут. На нем было так весело прыгать! А на старом кресле можно было уютно свернуться клубочком и укрыться с головой розовым стеганым одеялом, не опасаясь нагоняя.

Когда я лежала на спине на элегантной новой кровати (я не могла улечься иначе — на вышитых наволочках было больно щекам), мне чудилось лицо ужасного старика, который пристально смотрит на меня из-под опущенных штор. Я часами не могла заснуть и дрожала от ужаса под дорогими простынями. Простыни холодили тело и казались скользкими как лед.

— Когда я была маленькой, то выдумала старика с огромными садовыми ножницами. Мне казалось, что он живет под кроватью, — рассказывала мне Прим после того, как я описала свои ночные кошмары. — Я иногда прыгала с кровати на середину комнаты, так как боялась, что он отрежет мне ноги до самого колена. Если бы ты не заговорила о своих кошмарах, то я бы и не вспомнила о своих. Все это осталось в прошлом. Думаю, что все дети выдумывают нечто подобное. Твоя мачеха поступила жестоко, ей не следовало менять все так радикально. Черт, опять телефон!

Прим побежала в соседнюю комнату, чтобы взять трубку. Я же тем временем вернулась к воспоминаниям о Фэй. Выйдя замуж за отца, Фэй опустилась на ступеньку ниже по социальной лестнице. То же случилось и с отцом, когда он женился на моей матери. Фэй, без сомнения, любила отца. Большая часть ее знакомых были представителями высшего общества. Благодаря связям Фэй отец добился продвижения по службе. Его назначили директором. Теперь мы не нуждались в деньгах. Мне стали покупать дорогие вещи, но никто никогда не интересовался моим внутренним миром. Большую часть времени я проводила в кухне в компании миссис Поуп. Дядя Сид навещал меня лишь изредка. Я старалась, чтобы дядя и Фэй не встречались. Даже ребенку было понятно, что они никогда не найдут общего языка. Однажды я выглянула из окна своей спальни и увидела дядю Сида. Он вразвалку шел по направлению к нашему дому. На его голове была широкополая шляпа. Дядя всегда надвигал шляпу на самые брови. Я помчалась к дверям, но Фэй в этот раз опередила меня. Дядя Сид держал в руках объемный мешок.

Увидев дядю Сида, Фэй сказала:

— У нас уже есть постоянный продавец рыбы. Вам не стоит больше приходить сюда. — Фэй, очевидно, унюхала запах креветок, которые были в мешке.

— Я пришел повидаться со своей племянницей, маленькой Фредди, — пояснил дядя и мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху.

— Здравствуй, я очень скучала! — Я оттолкнула Фэй и прижалась к дяде.

— Проходите, пожалуйста. — Фэй даже не пыталась скрыть удивление и отвращение.

Мы втроем прошли в гостиную. Дядино лицо казалось слишком красным на фоне светло-зеленых стен и кремовых диванов. В доме было жарко. Усевшись поудобней, дядя вытер пот носовым платком.

— Тепло для этого времени года, не так ли? — сказал дядя.

— Разве? — Фэй зажгла сигарету и бросила на дядю скучающий взгляд.

— Не могу здесь ничего узнать. — Дядя Сид с любопытством вертел головой. — Дом стал похож на отель. Сильвия умела подбирать вещи со вкусом. Ей удавалось, сэкономив деньги, сохранить стиль. Я помню старый диван с обивкой в розах. Тебе нравилась прежняя мебель, Фред?

— Да, мебель была очень милой…

— Если вы, мадам, храните где-то старые вещи, я бы хотел забрать их. Мне дорого все, что связано с Сильвией.

— Вы имеете в виду то викторианское барахло, которое обветшало до предела? — Фэй пренебрежительно махнула рукой. — Я отдала все старьевщику.

Всем нам больше нечего было сказать. Дядя Сид вскоре попрощался и ушел. Пару дней спустя жуткий запах в гостиной напомнил о мешке с креветками, который дядя оставил под диваном.

Через несколько дней после этого случая я заболела скарлатиной. Несмотря на высокую температуру и боль в горле, я наслаждалась тем, что болею. Фэй наняла еще одну женщину, и теперь та занималась уборкой, а миссис Поуп посвящала все время заботе обо мне. Мы играли, вырезали из бумаги кукол, читали и рисовали. Мое тело покрылось красной сыпью, я изо всех сил старалась не чесаться. Старая кожа слезала с меня, как со змеи. Фэй ни разу не навестила меня. Она никогда не болела и полагала, что все суетятся из-за пустяков. Отец приходил раз или два в неделю и, испытывая неловкость, стоял у моего изголовья не более пяти минут. Нам не о чем было говорить. Полагаю, что, находясь в постели, я напоминала отцу о часто болевшей маме.

В то время скарлатина считалась тяжелой болезнью. Как только мне стало лучше, доктор приказал продезинфицировать комнату. Вещи, которые было невозможно подвергнуть обработке, следовало сжечь.

— Только не Еванджелину! — заявила я.

Я ни на минуту не расставалась с куклой, которую сшила мама, каждый день брала ее с собой школу, а ночью Еванджелина спала на моей подушке.

— Конечно же нет, дорогуша, — миссис Поуп поцеловала меня. — Я скорее позволю сжечь дом, чем куклу.

Но когда на следующий день я спустилась в холл с куклой в руках, Фэй уже поджидала меня.

— Отдай немедленно куклу! Я ведь приказала миссис Поуп быть понастойчивей. Эта женщина никак не может взять в толк, что я говорю.

— Нет! — я сжала куклу в руках. — Мама сшила ее для меня. Ты не смеешь к ней прикасаться.

— Ты ужасный ребенок!

Так долго скрываемые эмоции вырвались наружу. Разгорелась перепалка. На этот раз Фэй не сдержалась. Она изо всех сил ударила меня по лицу. Я упала и стукнулась головой о лестничные перила. В эту минуту отец вышел из гостиной, чтобы посмотреть, что происходит. Я вытерла кровь, которая стекала по лбу и заливала глаза, и умоляюще посмотрела ему в глаза. Отец попятился и закрыл за собой дверь. В этот момент меня охватило отчаяние, и Фэй удалось выхватить Еванджелину у меня из рук. Она побежала вниз, в подвал. Я с визгом помчалась следом. Фэй открыла бойлер и швырнула куклу в огонь.

— Ха! — триумфально выкрикнула она. — Я научу тебя подчиняться.

— Ты уродина, ты плохая! Я ненавижу тебя больше всех на свете. Каждый вечер я молюсь, чтобы ты умерла, но Господь не желает забирать тебя к себе на небеса, потому что не желает видеть тебя рядом с мамочкой.

Хотя глаза Фэй яростно горели, на ее губах появилась презрительная усмешка.

— Твоя бесценная мамочка была горькой пьяницей. — После этих слов Фэй мотнула головой, глубоко вдохнула несколько раз, чтобы успокоиться, выпрямила спину и поднялась по ступенькам.

Я помчалась к бойлеру и открыла дверцу. Голубые глаза Еванджелины смотрели на меня с болью и ужасом. Языки пламени лизали ей лицо. Позолоченный рот сморщился и почернел. Я опустила руку в огонь и схватила куклу. Мне удалось вытянуть только ногу. Туловище упало вниз и было поглощено пламенем. Я опустилась на колени. Слезы ручьем лили из глаз. Я целовала ногу куклы, ее крохотную туфельку и свою руку, которая была обожжена.

Была зима. Через час или полтора стало смеркаться. Мое бунтарское настроение постепенно сошло на нет. Я была опустошена от горя. Крадучись, я пробралась наверх, размышляя над тем, какое наказание придумает Фэй. Дверь в гостиную оказалась приоткрытой. Несколько человек — гости Фэй — находились в комнате. Они пили, курили, болтали и весело смеялись. Отец стоял напротив камина и с улыбкой слушал рассказ молодой женщины. Женщина повернула голову, увидела меня и вскрикнула от испуга.

Я побежала в свою спальню и заперла дверь изнутри дрожащими пальцами. Мое отражение в зеркале напугало меня. Волосы были растрепаны, лицо запачкано кровью, слезы оставили полоски на щеках, руки тряслись, как в припадке. Я легла на кровать. Кровь и сажа испачкали наволочку, но меня это мало тревожило. Лежа в темноте, я ждала неотвратимого наказания.

Никто так и не пришел. У миссис Поуп был выходной в этот день. Когда я открыла дверь на следующее утро, миссис Поуп пришла в ужас. Она едва не разрыдалась, увидев шрам у меня на лбу, распухшую от ожога руку и измятую одежду. Когда я показала то, что осталось от Еванджелины, миссис Поуп покраснела от ярости.

— Хозяин должен знать об этом, — мрачно заявила миссис Поуп и спустилась в гостиную.

Я не знаю, о чем она говорила с отцом, но ее слова возымели эффект. Позднее отец зашел в кухню и вручил мне нечто в фирменной упаковке «Харродса».

— Не стесняйся, Фредди, разверни пакет, — произнес отец со вздохом.

В картонной коробке лежала кукла с длинным красными волосами. На ней было нарядное синее платье. Между полуоткрытыми губами виднелись жемчужно-белые зубы. Отец погладил меня по голове, причинив боль, — он задел шрам на лбу. Я не стала на него обижаться. Я ведь знала, что отец сделал это нечаянно.

— Красавица, не правда ли? Гораздо красивее, чем старая. — Я смотрела на отца с отчаянием. Как ему объяснить, что истинную красоту порождает лишь любовь? — Постарайся быть хорошей девочкой. Моя жизнь становится невыносимой, когда ты ссоришься с Фэй. Она пытается быть с тобой ласковой. Разве ты не хочешь, чтобы папа был счастлив? — Отец сжал мою руку. Я вскрикнула. — О Господи! Прости. Послушай, Фредди, ты должна уживаться с Фэй. В отношениях двух людей кто-то всегда должен идти на уступки. Ты не можешь думать только о себе. Ты поняла?

Я все поняла. Я получила очень ценный урок. Бога не волнует справедливость. Он не становится на сторону правого. Фэй чувствовала себя превосходно, а моя мама умерла. Какими бы отвратительными ни были поступки взрослых, дети будут всегда беззащитны. Разочарование, связанное с этим открытием, обожгло меня сильней, чем огонь руку.

Глава 16

— Звонила Берил, — сказала Прим, вернувшись в кухню. — Она хотела узнать, куда подевалась ветошь для полировки медных изделий в церкви. Я выбросила тряпье, потому что оно почернело и рассыпалось в клочья. Берил считает, что если она принесла эти тряпки, то она и должна решать, когда их выбрасывать. Эта женщина устроила такой переполох, словно я выбросила бесценную копию библии Гутенберга[45]. Она просто дура набитая. Извини, но то, что мне приходится тратить время на выслушивание идиотских упреков… — Прим сочно выругалась. Я не была шокирована этим. Выражения Прим казались довольно забавными по сравнению с теми, которыми любили щеголять мои друзья художники. — Так о чем мы говорили? Ах да, о Фэй. Кстати, как складывались ее отношения с Алексом?

— Это довольно странно, но Алексу удалось очаровать Фэй. Она не уставала повторять, что Алекс исключительный мужчина и что мне невероятно повезло. Думаю, что сейчас Фэй испытывает нечто похожее на горькое удовлетворение — ее предсказания в точности сбылись. Кроме того, поведение Алекса после моего побега доказывает, что он действительно отличается от других мужчин. Я всегда это знала. Встретив его, я была так увлечена, что даже не задумывалась, чем могут обернуться странности Алекса. Алекс оказался настолько властным человеком, что я перестала существовать как независимая личность. Я была счастлива, и до поры до времени не обращала на это никакого внимания.

Тяжело вздохнув, я приготовилась выслушивать нравоучения. Прим наполнила вином мой бокал.

— Хотела бы я научиться рисовать так, как ты. Этикетки настолько хороши, что годятся для выставки. Ты давно рисуешь?

— Я всегда получала удовольствие от рисования. Я ненавидела школу, поэтому рисовала на переменках, чтобы не скучать. Поступление в школу искусств стало для меня чем-то вроде глотка свежего воздуха. Я словно вырвалась на свободу. Хотя поначалу приходилось нелегко. Но, по крайней мере, я знала, что делала. А затем, закончив учиться, почувствовала, что становлюсь свободной…

— Расскажи, как это было, — Прим провела рукой по волосам.

— Мне досталось от мамы немного денег по завещанию. К тому времени, когда мне исполнился двадцать один год и я могла распоряжаться деньгами, сумма значительно выросла благодаря разумному инвестированию — этим занимался отец. Денег хватило на съем квартиры и остальные траты в течение нескольких месяцев. В то время как мои сверстники развлекались и экспериментировали с ЛСД, я очень бережливо тратила свой первый заработок. У меня была репутация разумной, здравомыслящей особы. Уверена, что не была разумнее остальных. Жизнь заставляла меня организовать себя и тяжело работать. Большинство мужчин, которых я встречала на своем пути, в основном были дилетантами и позерами, они просто искали эмоциональное и духовное пристанище. Я чувствовала себя скорее матерью, чем подругой. Алекс был старше меня на двенадцать лет и во много раз мудрее. В отличие от меня, он знал мир. Я безоговорочно доверяла ему. Он стал для меня непререкаемым авторитетом. Я знала, что мне больше не стоит ни о чем волноваться — Алекс побеспокоится обо всем.

— Прости мое любопытство. Знаешь, я хочу добраться до первопричины. Каким он был в постели?

Я замолчала на минуту, мысленно возвращаясь к тому дню, когда мы занялись любовью в первый раз. Шесть недель… Шесть недель пролетели как миг. Мы проводили вместе каждую минуту. Вместе ходили в театры, на концерты, в кино. Мы посещали выставки, музеи, частные собрания картин, поэтические чтения. Алекс водил меня во все свои любимые рестораны. Он хотел ошеломить меня щедростью. Алекс заявил, что мои проблемы с поглощением пищи связаны с комплексами, которые глубоко укоренились в моем сознании с детства. Алекс намеревался распутать этот узел, избавить меня от комплексов. Когда я отказывалась что-то есть, Алекс немедленно просил заменить блюдо. Он не говорил мне ни слова, напротив, винил себя в том, что сделал неправильный выбор. Я почувствовала, что стала понемногу набирать вес. Мой давнишний страх перед едой стал исчезать.

Я не помню тот момент, когда вдруг заметила, что нам стало нечего сказать друг другу. Мы часто спорили, и Алексу всегда удавалось настоять на своем. Я была влюблена, поэтому не придавала этому значения. Я гордилась тем, что была рядом с ним, что он выбрал именно меня. Мужчины ценили мнение Алекса, даже если он им не нравился. Женщины восхищались им. Хладнокровие Алекса сводило их с ума. Алекс был слишком умен, чтобы хвастаться. Я же ловила со всех сторон завистливые взгляды.

Я думала о том, насколько все были бы удивлены, если бы узнали, что Алекс еще даже не коснулся моей руки. Он поступал очень умно. Так как Алекс не торопил события, я желала его все сильней и сильней. Он позволял мне поцеловать себя в щеку в конце каждой встречи, но никогда не целовал меня в ответ. Мысль затащить его в постель стала преследовать меня. Алекс прекрасно понимал, что со мной происходит. Сердце выпрыгивало из груди, если мне казалось, что он смотрит на меня с вожделением. Я описала бы свое тогдашнее состояние как неопределенность и ожидание. Разочарование охватывало меня каждый раз, когда Алекс уводил разговор в сторону.

Проблема состояла в том, что я никогда до этого не соблазняла мужчину и не имела ни малейшего понятия, как это делается. Только гордость удерживала меня от того, чтобы броситься на него, расстегнуть пуговицы, вытянуть ремень. Кроме того, я опасалась, что такой напор оттолкнет Алекса, он разочаруется во мне.

Когда напряжение между нами достигло пика, Алекс пригласил меня на танцевальную вечеринку, которую организовал один из его приятелей. Нас посадили за один стол, но не рядом. Вечеринка оказалась довольно скучной — неинтересные гости, невкусная еда, но я была счастлива: ведь Алекс был со мной. Во время обеда, когда оркестр играл хиты шестидесятых, а гости вяло подергивались в такт музыке, мы старательно занимали беседой соседей по столу. Подали десерт и скверно сваренный кофе. Оркестр заиграл мелодию Кола Портера. Свет в зале погас. Гостей охватило романтическое настроение. Я помахала Алексу рукой через стол: мне хотелось танцевать. Алекс позволил взять себя под руку. Мы прошли к танцевальной площадке. Когда Алекс положил руку мне на спину, у меня похолодела кожа и я почувствовала дрожь в коленях. В течение двадцати минут мы кружили по залу, ни на кого не обращая внимания. Мы дрожали от желания. По крайней мере, я дрожала. Наконец Алекс нарушил молчание.

— Пойдем, — сказал он сдавленно.

Пока мы ехали в такси, Алекс сохранял молчание и смотрел в окно на пробегающие дома. Алекс поднялся ко мне, не дожидаясь приглашения. Я подумала, что сейчас он уже не сможет сдерживать свою страсть, но, как оказалось, недооценила железную силу воли Алекса. Он стал спиной ко мне и засунул руки в карманы. Я принесла стакан воды. Алекс повернулся и грустно сказал:

— Я лучше пойду. Ты ведь не хочешь меня, не правда ли?

Меня настолько потряс его несчастный вид, что я крепко обняла Алекса и прижалась лицом к его груди.

— Пожалуйста… — простонала я. — Пожалуйста…

Алекс сжал мое лицо ладонями и стал медленно целовать. Искра промелькнула между нами. Как сумасшедшие, мы начали срывать друг с друга одежду, теребя пальцами пуговицы. Алекс уложил меня на пол — нам не хотелось терять драгоценное время на то, чтобы добраться до спальни. Наше желание, усиленное ежедневными попытками сдерживать себя, было настолько яростным, что мы одновременно добрались до вершины всего за несколько секунд. Десять минут спустя мы вновь занялись любовью, уже на кровати в спальне. Мы не могли оторваться друг от друга всю ночь напролет.

Даже сейчас, вспоминая об этом, я почувствовала легкое томление. Я взглянула на Прим. Она наблюдала за мной с любопытством.

— Таким же, как все мужчины…

— Я не верю ни единому твоему слову. Пока ты раздумывала над ответом, твое лицо выражало сладострастие. На самом деле, исходя из сказанного тобой, я могу сделать вывод, что Алекс был довольно симпатичным мужчиной. Возможно, потому, что мне, как и всем женщинам, ужасно хочется стильно одеваться, ездить в шикарной машине и обедать в дорогом ресторане… Не стесняйся, скажи, если сочтешь меня слишком любопытной. Я всегда задавала прямые вопросы. Мама укоряла меня за прямоту и ужасную грубость. Бедная мама! Она так желала, чтобы жизнь была вокруг чистой, светлой и благоухающей. Ей почти удавалось этого добиться. К сожалению, болезнь не красит человека. Я очень старалась, но мама так и не простила мне плохо выглаженных простыней и ненакрахмаленных наволочек.

— Она была счастлива иметь такую дочь и такой дом.

Я огляделась. Ярдли Хауз был построен в начале века из кирпича, камня и дуба в стиле раннего Средневековья. Дом не был красив, но я восхищалась мастерством его создателей, оригинальностью архитектурного решения и прекрасными пропорциями. Мама Прим позаботилась об удобстве существования — и своего, и будущих обитателей. Гостиная и столовая были обставлены дубовой мебелью, сделанной по заказу, специально для этих комнат. Мне очень понравилась комната Прим, небольшая, с множеством книг, с пушистым ковром на полу. Дом был наполнен звуками тикающих часов и запахом лаванды. Фэй сказала бы, что дом неинтересный или буржуазный, но мне он казался олицетворением английской жизни, английского стиля, который остается неизменным на протяжении веков. Будь то рождение или смерть, война или мир, лейбористы или консерваторы у власти, вы всегда найдете в таком доме теплый прием и искреннее радушие.

Было заметно, что о лужайке перед домом заботились не один год. За ней виднелся круглый пруд с рыбами, за ним высилась обвитая колючими розами беседка. В фруктовом саду на земле, между деревьями, были насыпаны кучи желтых ссохшихся листьев, которые остались здесь с осени.

Кухня всегда была моим излюбленным местом. Свет заливал помещение — здесь были широкие окна. За окнами шумел сад. Рядом с окном к стене была прикреплена белая раковина. Деревянная сушилка для посуды висела над ней. В огромных шкафах могло поместиться все что угодно. Красная мраморная плитка на полу сверкала как новая. Прим, наверно, полировала ее ежедневно. Для Бальтазара было отведено место в нижней части дубового шкафа. Поначалу я испугалась, увидев блеснувшие, словно угольки, глаза собаки. Пес пристально смотрел на меня. Бальтазар самоотверженно защищал свое логово от непрошеных гостей. Стоило Хлое подойти слишком близко к нему, как Бальтазар начинал глухо рычать, несмотря на то, что очень с ней подружился. На полке был расставлен прекрасный чайный сервиз из тончайшего фарфора. Искусно выполненные рисунки раковин и морских водорослей украшали его. Я никак не могла отвести взгляд от изящных чашек.

— Замечательно, не правда ли? — спросила Прим. — Я купила сервиз вскоре после того, как умерла мама. Мне нужно было хоть как-то утешить себя.

— Ты прекрасная хозяйка.

Я взглянула на газовую печь. На белой поверхности не было ни единого пятна. Оконные стекла сияли чистотой. На накрахмаленной скатерти стояла ваза с нарциссами. Я не могла понять, почему Прим уделяет столько внимания чистоте в доме и совершенно не заботится о своей внешности. Ее волосы всегда были всклокочены, одежда неряшливой. Казалось, что Прим никогда не смотрит на себя в зеркало. Очевидное отсутствие самовлюбленности у Прим заставило меня задуматься над тем, как я отношусь к своей внешности. Я не страдала нарциссизмом, но пренебрежение Прим так называемыми женскими хитростями вынудило меня стыдиться любого проявления тщеславия.

— Проблема в том, что мне нечем заняться. — Прим наклонилась, чтобы вытащить жаровню из духовки. — Знаю, что глупо убивать время на чистку и полировку, но я ненавижу сидеть без дела. Чтение средь бела дня кажется почти преступлением. Чем бессмысленнее твоя жизнь, тем более тщательно ты приводишь все вокруг себя в порядок. Я посещаю больницу по понедельникам, средам и пятницам. Во вторник у меня урок рисования, а в четверг я еду в Торчестер за покупками. В этот день я также иду в кино, смотрю очередную новинку. Четверг — кульминация недели. Конечно, время от времени случаются и другие события: ежемесячные собрания жителей, прихожан, заседания комитета Красного Креста. Не могу сказать, что испытываю удовольствие, наблюдая за мышиной возней на церковном дворе, но считаю, что должна поддерживать Свитена. Кроме того, меня иногда приглашают на обеды, коктейли и прочие мероприятия. Не слишком весело, не правда ли?

Прим сняла крышку с жаровни.

— Я ужасно проголодалась. Что ты приготовила?

— Фазана с тертыми каштанами и сельдереем. На самом деле я немного схитрила — использовала гороховое пюре вместо каштанов. В это время года каштаны большая редкость. Обычно я отвариваю каштаны в крепком мясном бульоне, растираю в однородную массу, а затем добавляю сливки и немного шерри. Несколько долек апельсина придают блюду особый вкус… Думаю, еще полчаса, и мы сможем попробовать.

— Я чувствую себя невероятно испорченной. Тебе следовало бы кормить до отвала мужа и выводок симпатичных малышей. Твои таланты остаются невостребованными.

— Есть кто-нибудь дома? — голова доктора Гилдкриста показалась в дверном проеме. Короткий нос придавал его лицу почти мальчишеское выражение, хотя возраст доктора приближался к сорока. — Здравствуйте. Меня вызывали к миссис Уошборн. Бедняга страдает из-за трофических язв на обеих ногах. Проходя мимо, я решил заглянуть на огонек. Вы замечательно выглядите, мисс Сванн. Не сочтите за хвастовство, но мое лечение возымело-таки эффект.

— Заходи, не стесняйся, — сказала Прим.

Эти слова прозвучали уже после того, как доктор Гилдкрист вошел и закрыл за собой дверь.

— Спасибо, конечно, зайду. О Боже, какой чудесный запах!

— Мы как раз собирались обедать, — пробормотала Прим.

— О, тогда не смею вам мешать.

Я была тронута выражением безграничного обожания в глазах доктора. Лицо Прим, напротив, оставалось холодным.

— Я принес вам кое-что, — добавил доктор. — Я нашел это сегодня утром, когда возвращался из больницы. Мне показалось, что вам должно понравиться. — Доктор положил на стол связанный в узелок носовой платок. В платке оказалась горстка странных грибов с ноздреватыми морщинистыми головками. — Сморчки, — сказал доктор не без гордости.

— Должно быть, очень вкусно! — воскликнула я. — В Лондоне сморчки считаются большим деликатесом. Я думала, что они растут только во Франции.

— О нет! — доктор Гилдкрист заметно оживился. Интерес доктора к не касающейся его профессии информации был довольно необычен. — Это потому, что французы, немцы и итальянцы гораздо больше любят грибы. Жаль, что англичане так мало используют грибы в своей кухне. В грибах содержится больше протеина, чем в овощах. Кроме того, они богаты витамином D. Конечно, в грибах отсутствует хлорофилл, поэтому они не способны вырабатывать карбогидраты. Вот поэтому грибы паразитируют на других живых организмах.

— Я и не догадывалась, что ты так много знаешь о грибах. — Прим подняла гриб со стола и осторожно понюхала.

Доктор Гилдкрист улыбнулся. Его волосы были несколько длиннее, чем следовало. Завитки лежали поверх засаленного воротника.

— Мы не знаем друг о друге много чего. Я бы даже сказал — ничего.

Мне показалось, что доктор хотел сказать: «Я знаю достаточно, чтобы любить тебя, Прим». Он, вероятно, признался бы ей в любви, не будь меня рядом.

— Я думала, что грибы растут только осенью, — сказала я.

— Большинство растет осенью. Но некоторые виды сморчков прекрасно чувствуют себя и весной. Они растут всю зиму. Их желто-оранжевые головки можно увидеть на стволах деревьев. В следующем месяце появятся грибы святого Джорджа — большие белые шляпки и прекрасный насыщенный вкус.

— Как вы можете быть уверены, что грибы съедобны?

— Это один из немногих случаев, когда унция опыта перевешивает фунт прочитанного. Грибы следует тщательно рассматривать. Иногда стоит прибегнуть к помощи знатока. Грибы разнятся запахом, внешним видом и вкусом. Но чтобы научиться отличать их друг от друга, потребуется время.

— Вы научите меня, если, конечно, не слишком заняты?

— С удовольствием. Больше всего на свете я люблю собирать грибы. Вы, оказывается, уважительно относитесь к матушке Природе? — доктор произнес последнее слово с пафосом, решив подшутить над моим городским невежеством.

— Пожалуй. Я хотела бы остаться здесь еще на какое-то время, чтобы познакомиться с матушкой Природой поближе.

— Замечательно! Мы будем рады этому.

— Спасибо. Поскольку мне еще не скоро предстоит расстаться с вами, то настаиваю: зовите меня Фредди.

— С удовольствием! Для вас я Эдвард. — Доктор пожал мою руку.

— Единственной проблемой является то, что у меня не осталось денег. Только тридцать фунтов на все про все. Не думаю, что долго протяну, питаясь одними сморчками.

Эдвард взглянул на меня с участием.

— Может, поделитесь, что с вами стряслось? — Он украдкой взглянул на Прим, которая пробовала вилкой готовность картофеля. — Прим подтвердит — на меня можно положиться.

— Думаю, что Фредди и сама сможет решить, стоит ли тебе все выкладывать, — отозвалась Прим. Затем, поняв, что это прозвучало резко, добавила: — Тебе только на пользу пойдет, если ты все расскажешь Эдварду.

— Хорошо, ничего не буду скрывать. Я повела себя не слишком порядочно и поэтому не хочу, чтобы об этом стало известно, — и я вкратце рассказала историю своего бегства.

Эдвард в раздумье поднял глаза к потолку.

— Понятно, мисс Сванн, — произнес он и замолчал.

Он молчал так долго, что я стала сомневаться в правильности своего решения. Возможно, мой рассказ оттолкнул доктора? Возможно, его возмутил мой поступок?

— Знаю, что наломала дров, — сказала я обреченно. — Меня следовало бы наказать за то, что не могла справиться с эмоциями. Я и сейчас не могу объяснить, что заставило меня поступить подобным образом, как же посторонние поймут, что меня толкнуло на это?

Эдвард явно был удивлен.

— Конечно, вы сожалеете об этом. Но если вы осознали, что выйти замуж — это ошибка, что еще могли вы предпринять? Готов биться об заклад: у вас были достаточно веские основания поступить подобным образом. Вам не стоит оправдываться. Достаточно и того, что вас побудили к этому чувства! — Эдвард с сомнением покачал головой. — Часто, когда у человека слишком строгие родители, он привыкает винить во всем себя… — Эдвард мягко мне улыбнулся и не закончил фразу. — Давайте лучше подумаем, каким образом поправить ваше финансовое положение. Ага, я, кажется, придумал. Вы можете написать для меня портрет Прим?

— Конечно, нет! — Прим яростно толкла картошку для пюре. — Ты становишься смешным, Эдвард. Я лучше займу Фредди какую-то сумму.

— Спасибо, дорогая Прим. Если бы я решила занять у кого-то деньги, то обратилась бы только к тебе. Но знаешь, не хочется, чтобы денежные вопросы мешали дружеским отношениям. Нет, я должна найти работу. Возможно, я смогу работать официанткой или продавцом в Торчестере. Хотя не знаю, как буду добираться на работу каждое утро. Я продала свой старый автомобиль, когда Алекс подарил мне «мерседес», — это был свадебный подарок. Я считаю, что не могу теперь пользоваться «мерседесом». Автомобиль по праву принадлежит Алексу. Если бы автобусы всегда ходили по расписанию…

— Автобусы не так уж и плохо ходят.

— Два рейса в день? Это смешно! Автобусы ходят даже хуже, чем поезда. Удивительно, что вы с этим миритесь. Никакого транспорта после шести, ни одного поезда по воскресеньям. Почему ты смеешься, Прим?

— Это Гай тебе сказал? — Прим вытащила лист бумаги из комода и подала мне. На листе было напечатано расписание движения поездов. — Прошу прощения, Гай, конечно же, ублюдок, однако ты должна признать, что ему не откажешь в чувстве юмора.

Я кипела от возмущения.

— Посмотрите на это! Поезда ходят каждый час с полшестого утра до одиннадцати вечера. Целых семь поездов в воскресенье! — Меня поражала способность Гая лгать с таким серьезным выражением лица. Мне бы никогда не пришло в голову усомниться в его словах. — А что касается его матери, он тоже соврал? Она действительно сбежала с лучшим другом его отца, затем вышла замуж за рыбака и умерла от столбняка в Неаполе?

— Насколько мне известно, все это правда. Амброуз рассказывал то же самое. Не печалься, Гай всегда был редким мерзавцем. В этом секрет его обаяния. Ты еще легко отделалась, — в голосе Прим слышалась не свойственная ей язвительность. — Куда подевались рукавицы? Черт побери, Бальтазар утащил их к себе! Он как ворона, тащит к себе в гнездо все подряд. Вчера я нашла в его логове свою ночную рубашку и старые отцовские носки для гольфа. — Прим подошла к шкафу, протянула руку и тут же отдернула ее — Бальтазар оскалил зубы и зарычал. — Хорошо, хорошо, глупый пес. — Прим достала кусочек печенья и выманила собаку наружу. Пока Бальтазар хрустел печеньем, Прим нащупала рукавицы. Оглянувшись, она заметила, что Хлоя не сводит с нее своих печальных карих глаз. Прим вернулась к коробке с печеньем. — Не понимаю, почему мирюсь с ужасным поведением Бальтазара. Я должна относиться к нему построже.

— Это любовь, — сказал Эдвард. — Терпимость — это не слабость и не умственное расстройство. Напротив, я считаю ее признаком душевного здоровья.

Прим нахмурилась и склонилась над печкой. Она чувствовала, что Эдвард метил в нее, и злилась. Но, глядя в невинные глаза Эдварда, я была уверена, что он не имел в виду никого конкретно.

— Проклятье! — Прим споткнулась о неподвижно лежащую на полу кошку. — Чуть не уронила чертову жаровню!

— Тебе никогда не приходила мысль пойти служить в армию? — мягко спросил Эдвард. — Только в армии каждое нормальное слово сопровождается ругательствами.

— Я люблю ругаться, — сказала Прим, вызывающе выпятив подбородок. — Я чувствую себе молодой и опасной, когда выражаюсь грубо.

— Ты для меня всегда молода и опасна, даже без чертыханья, — произнес Эдвард.

Прим поморщилась, а затем неожиданно рассмеялась.

— Оставайся, пообедаешь с нами, — сказала она и сняла крышку с жаровни.

Аппетитный запах жареной птицы наполнил кухню.

Глава 17

Хлоя трусила за мной, пока мы шли к Заброшенному Коттеджу. Эдвард должен был навестить нескольких пациентов перед вечерней операцией, а Прим ожидала к чаю Джорджа. Она предложила мне остаться, но я знала, что Прим не терпится поскорее превратить юного дикаря в воспитанного школьника. Мне казалось, что Прим лучше справится с задуманным без посторонней помощи. Кроме того, мне хотелось побыть одной и подумать о будущем.

— Фредди! — кто-то окликнул меня издалека.

Я подняла глаза и увидела Свитена Виннакотта. Он ковылял в мою сторону по тропинке.

— Здравствуй, Свитен! — Я дождалась, пока Свитен восстановит дыхание. Лицо священника раскраснелось и лоснилось от пота. Свитен приподнял шляпу и промокнул лоб. — Как поживаешь?

— Немного простужен, но в остальном прекрасно. Я как раз собирался навестить миссис Уошборн.

— Я знаю. Трофические язвы на ногах.

— Вижу, что ты понемногу осваиваешься в деревне. Бедная женщина! Боюсь, что она не слишком счастлива.

— Язвы очень болезненны?

— Дело не в этом. Последний раз, когда я навещал ее, она танцевала под граммофон. Я хорошо видел в окно, как больная прыгала под музыку. Услышав звонок в дверь, она громко пригласила меня войти. Когда я вошел в комнату, миссис Уошборн уже лежала на кушетке. Она жалобно простонала и заявила, что не могла стать на ноги целую неделю. Музыка играла так громко, что мы вынуждены были кричать. Миссис Уошборн сказала, что музыка поднимает ей настроение, а еще что она находится в глубокой депрессии из-за того, что прикована к постели. Конечно же, я не подал виду, что знаю ее секрет. Ей не хватает общения. Я всегда полагал, что это очень грустно. Вероятно, ее близкие не уделяют несчастной женщине достаточно внимания.

— А может, родственники не желают за ней ухаживать, так как прекрасно знают, что она здорова? Кстати, она получает пособие по болезни?

— О Господи, я и не подумал об этом! — Свитен потупил взор.

Его расстроила мысль, что миссис Уошборн может жульничать.

— На какие только преступления люди не пойдут ради денег!

— Ты права, Фредди. Мы все поддаемся искушению. Кто знает, что на уме у миссис Уошборн?

Так как я ни разу с ней не встречалась, то не могла ответить на его вопрос.

— На самом деле я сама отчаянно нуждаюсь в деньгах. Ты Должен знать всех в округе. Не слышал, никто не предлагает работу, что-нибудь не требующее профессиональных навыков?

— Это означает, что ты собираешься остаться здесь еще на некоторое время? Я так рад! А работа… Нам нужен могильщик, но это всего лишь пятьдесят фунтов в год.

— Вряд ли у меня получится вырыть могилу кому-нибудь, кто был бы крупнее, чем морская свинка. А что еще входит в обязанности могильщика, кроме рассуждений о пользе червей и бренности людского бытия?

— В обязанности могильщика входит звонить в колокола, надзирать за церковным имуществом. У нас никогда не хватает денег, поэтому могильщик должен всегда быть на подхвате. Что касается могил, то в наши дни их роют экскаватором. Получается намного быстрее, но зато слишком шумно. Исчезает таинственность, присущая кладбищу. — Свитен посмотрел на часы. — Должен бежать. Вечером мне необходимо быть на попечительском совете школы. Берил готовит ужин. Она будет в ярости, если я задержусь. Не волнуйся, Фредди. Я подумаю над тем, что можно сделать. Помни, Господь никогда не оставит свое чадо в беде.

Свитен резво рванул с места. Я посмотрела ему вслед. Полы длинного плаща путались у него между колен. Я заметила, что на одной ноге Свитена был черный ботинок, а на другой — коричневый.

Я решила, что вряд ли у меня получится выполнять обязанности могильщика. Удивительно, насколько неприспособленной к жизни я оказалась! Я не умела печатать, вести делопроизводство или бухгалтерию. Более того, я с огромным трудом складывала цифры — математика никогда мне не давалась. У меня не было ни малейшего представления о том, как работает коммерческая организация. Такие слова, как оборот, маркетинг, розница, прибыль, звучали для меня словно магические заклинания, я совершенно не понимала их значения. Только теперь я осознала, насколько бессмысленным было мое существование. Я намеренно пренебрегала богатством и разнообразием мира в погоне за деньгами.

Ветер гнал темные тучи по серому свинцовому небу. Холодные капли дождя упали на лицо.

— Фредди, — сказала я себе, — ты была полной дурой!

Сдавленный смешок раздался за моей спиной. Я обернулась и уставилась на деревья, которые густо росли по обе стороны тропинки. Слева от меня раздался треск веток. Хлоя зарычала и угрожающе оскалилась.

— Эй, там! — крикнула я с напускной яростью. — Выходи! Хватит играть со мной в эти глупые игры! — В ответ раздался шум листвы.

Я рванула в ту сторону. Крохотный кролик выскочил у меня из-под ног и дал деру в заросли. Я стала громко звать Хлою, рванувшую за кроликом, пока не сорвала голос. Наконец собака вернулась. Внезапный порыв ветра поднял воротник плаща и на минуту закрыл мне глаза. Я устало поплелась домой (я уже стала называть Заброшенный Коттедж домом), размышляя по дороге, как наполнить свою бесполезную жизнь смыслом.

Внезапно большая коричневая птица, шумно хлопая крыльями, пролетела надо мной. Я даже подпрыгнула на месте от неожиданности. Слова из Библии пронеслись в голове: «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы…» Этот отрывок я заучила еще в младших классах. В целом смысл стиха заключался в том, что не следует мучиться в заботах о завтрашнем дне. Человеку пристало жить беззаботно, как птице, а Господь позаботится о своем чаде. Но как понимать пассаж о том, что следует наполнять лампаду маслом и приумножать таланты? Это казалось слишком противоречивым. Кроме того, птицы (насколько мне удалось заметить за время недолгого пребывания в деревне) трудились изо всех сил — строили гнезда, добывали пропитание. «Станет ли Господь заботиться обо мне?» — размышляла я. Стыд и чувство вины, которые переполняли меня, подсказывали: «Наверняка нет».

Вернувшись домой, я зажгла огонь в камине и накормила Хлою остатками фазана, которые дала мне с собой Прим. Я хотела накормить Макавити, но кот исчез и не отзывался на мой зов. Это было так на него не похоже! Дождь лил как из ведра, но обычно ничто не могло задержать отважного кота, когда пахло едой. Я вышла в сад. Ветер стих. Где-то вдалеке я услышала нечто, напоминающее мяуканье. С трудом перебравшись через высокую изгородь, я увидела небольшую деревянную беседку, обвитую диким виноградом. В центре беседки возвышался стол. Я замерла от удивления — на столе стояла полная до краев тарелка. У меня задрожали колени в благоговейном трепете. Я подошла поближе и уставилась на гору овощей и клецок. Клубы горячего пара поднимались в прохладном воздухе над тарелкой. Несмотря на мой скептицизм, Господь таки позаботился о пище для меня, он не стал терять время даром. Пища оказалась как нельзя кстати.

На секунду я пожалела о том, что богохульствовала. Но затем, постояв и поразмыслив, решила, что если бы Господь захотел послать мне манны небесной, то вряд ли стал бы заботиться о зеленой фабричной тарелке и вилке с ножом. Я наколола на вилку боб и с удовольствием его проглотила. Бобы были очень вкусные и еще не успели остыть. Из эмалированного чайника доносился сладкий аромат настоянной травы, вероятнее всего, это была ромашка.

Невнятный шум в углу, слева от меня, на минуту отвлек внимание. Я снова позвала Макавити, и он наконец отозвался — издал утробный вопль. Неподалеку со всех сторон окруженное мокрыми кустами стояло невысокое строение. Подойдя к нему, я рывком распахнула дверь. Пол в помещении был устлан мятыми газетами, комками грязи, камнями и увядшими листьями. В углу притаилась картонная коробка, туго перевязанная веревкой. Именно оттуда раздавалось мяуканье. Я распутала узлы и выпустила кота. Макавити был безмерно счастлив, оказавшись на свободе. Он подпрыгивал на месте как мячик, терся головой о мои ноги и радостно урчал.

Кто мог сотворить подобное с животным? Я была в ярости. К счастью, Макавити плотно позавтракал сегодня утром, но я боялась подумать о том, что бы с ним произошло, если бы я не нашла его. Человек, который затолкал кота в коробку, не мог уйти далеко. Все указывало на то, что он страдал психическими расстройствами. Испуганная, я побежала обратно в коттедж, прижимая Макавити к груди.

Кот за несколько секунд расправился с остатками фазана, затем по-хозяйски растянулся на диване. Он чувствовал себя невинно пострадавшим и желал насладиться безопасностью и уютом. Я осторожно устроилась рядом и стала думать о том, как раздобыть деньги.

В комнате было удивительно тихо. Только потрескивание дров в камине да посапывание спящих животных нарушало тишину. Время от времени вспышки пламени и яркие искры говорили о том, что огонь добрался до влажной коры. Птицы за окнами не прекращали своих звонких песен. Река была слишком далеко, ее шума не было слышно. Дождь почти прекратился. Я взяла чашку, налила чаю и уставилась на горящий огонь. Тишина стала раздражать. В Лондоне меня постоянно преследовал уличный шум, особенно раздражало громыхание транспорта. Я была окружена людьми с утра до вечера. Небо стало темнеть, а я сидела в абсолютной тишине, которая начинала давить мне на уши. Мне предстояло провести еще один вечер в одиночестве. Время будет медленно тянуться, а я попытаюсь что-нибудь прочитать при тусклом свете газовой лампы. Возможно, я приготовлю скромный ужин: тост с сыром или омлет. Я могу готовить только то, что позволяет мой исхудавший кошелек. В конце концов я лягу в постель, потому что мне нечем заняться, а читать в потемках довольно утомительно. Одиночество выявляет, высвечивает самые неприятные черты человеческого характера. Одиночество сродни диете, которая позволяет телу избавиться от вредных шлаков.

Внезапно я ощутила, что должна наконец разобраться в себе, поставить все точки над «i». Обрывки мыслей кружили в голове, вызывая беспокойство. Вероятно, я не была таким уж хорошим товарищем. Вне нашего круга человеческие отношения казались исключительно гармоничными, но это никоим образом не касалось меня. Хуже того, я была эгоистичной и жестокой. Я заслуженно стала неприкасаемой, опустилась до статуса парии.

Когда я позвонила отцу, намереваясь рассказать, что решила не выходить замуж за Алекса, Фэй выхватила у отца трубку и закричала, что я сошла с ума. Возможно, она была права. Какое удовольствие она испытала бы, если бы узнала, что меня охватило отчаяние!

Фэй случайно встретила нас с Алексом в Беркли, когда не прошло и десяти дней с момента нашей с ним первой встречи. Фэй уставилась на нас с недоумением, которое вскоре сменилось любопытством. На следующий день она позвонила мне и устроила допрос с пристрастием. Ее интересовало, где я встретила Алекса и как часто мы с ним видимся. Когда я ответила, что едва с ним знакома, Фэй, как мне показалось, успокоилась. Я не сообщила о том, что виделась с Алексом трижды на протяжении последней недели. Спустя два месяца мы с Алексом оказались на танцевальной вечеринке, которую устраивал отец. Ни у кого уже не оставалось сомнений, что мы влюблены. Увидев нас вместе, Фэй поперхнулась шампанским и кисло улыбнулась, словно ее вынудили пить уксус. Она сразу как-то сникла, постарела. Дорогой макияж не скрывал более ее возраста. Алекс сказал мне как-то, что Фэй звонила ему несколько раз после той памятной встречи в Беркли и приглашала пообедать. Ему приходилось каждый раз придумывать подходящий повод для отказа. Когда я спросила, почему он не рассказывал этого раньше, Алекс довольно резонно пояснил, что не хотел расстраивать меня.

Алекс, как всегда, взял инициативу в свои руки и пригласил отца и Фэй пообедать с нами. Я удивилась тому, что Фэй сразу же согласилась. Я поняла, что она не может ничего с собой поделать — ее тянуло к моему жениху. Алекс моментально очаровал Фэй. Мы с отцом могли бы пересесть за другой столик, потому что практически не принимали участия в разговоре. Поведение Алекса нельзя было назвать флиртом. Словом «флирт» нельзя описать тот уважительный флер, которым Алекс окружил Фэй. Он умело играл словами, позволяя ее надеждам воспарить до небес. К окончанию ужина я уже с трудом сдерживала зевоту. Фэй, напротив, сияла. Ее глаза сверкали, она была крайне возбуждена.

После этого Фэй время от времени писала Алексу короткие записки, звонила ему по телефону. Они обедали вместе раз в две недели. Не было сомнений в том, что Фэй влюблена в Алекса. Отец прекрасно все понимал, но прибегнул к испытанному средству, к которому часто прибегают стареющие мужчины: он старательно делал вид, что ничего не замечает. Фэй стала относиться к отцу, как к престарелому родственнику, от которого мало проку, но с которым все же стоит считаться. Она теперь относилась к нему гораздо мягче.

Я спросила у Алекса, как долго он сможет играть с Фэй. Алекс ответил, что подобная игра может продолжаться бесконечно. Фэй принадлежала к тому типу женщин, которые восхищение и преклонение предпочитали сексу, так как была слишком холодной и эгоцентричной по натуре. Алекс убедил Фэй, что считает ее своей ровесницей (Фэй была старше его на десять лет). Он давал ей понять, что у них схожие вкусы и опыт, тот же уровень интеллекта, а я была для него красивым ребенком — Спящей Красавицей, утешением за то, что он слишком щепетилен и не может позволить себе вступить в противоестественную связь с Фэй. Ситуация напоминала странную комедию с тайными намерениями и обманчивым удовлетворением.

Мне было непонятно, почему Алекс считает, что должен продолжать игру. На прямо поставленный вопрос Алекс без малейшего стеснения пояснил, что мой отец — богатый человек, а он, Алекс, обязан помешать Фэй убедить отца лишить меня наследства. Когда я сказала, что прекрасно проживу и без отцовского наследства — Алекс и так взял на себя все расходы, а мои заработки значительно возросли (Алекс настоял на том, чтобы я подняла цены на свои картины), Алекс ответил, что денег никогда не бывает слишком много.

Он вел себя с Фэй очень разумно. Когда она выпивала чуть больше, чем следовало, и была на грани того, чтобы признаться ему в любви, Алекс всегда умудрялся избежать объяснений, хотя всем своим видом показывал, что испытывает такое же томление. Фэй стала эмоционально зависимой от него. Алекс давал ей иллюзию сексуального возбуждения без грязи и похоти реального полового акта. Думаю, что Алекс испытывал удовольствие от осознания своей власти над Фэй. Я не имела ни малейшего представления, находил ли он ее привлекательной на самом деле.

Раздумья о Фэй, которая, без сомнений, не была образцом гармоничной личности, помогли осознать: я была не так уж безнадежна по сравнению с другими. Мрачные мысли, которые терзали меня, отступили. Проблема была в том, что я никогда не оставалась по-настоящему одна. В Лондоне у меня всегда находилось какое-нибудь занятие. Рядом всегда был кто-то, с кем я могла пообщаться. Может, это и звучит глупо, но человек нуждается в развлечениях. Любительская пьеса, частный показ мод, ужин в компании друзей помогали заполнить время. В деревне у меня было море свободного времени, и я не знала, что с ним делать. Я чувствовала, что должна организовать себя и заняться чем-то полезным. Мне представилась прекрасная возможность прочесть «Историю упадка и разрушения Великой Римской империи» Гиббона[46]. Я давно давала себе обещание сделать это. Кроме того, я могла начать читать «В поисках утраченного времени»[47]. Здесь, в уединении, никто не смог бы помешать мне насладиться прекрасными книгами. Но всеми фибрами своей души я жаждала общения, мне хотелось вести себя как можно легкомысленнее.

Я нехотя признала, что скучаю по Алексу. Я так нуждалась в человеке, который находился бы рядом и думал в первую очередь обо мне! Я уже успела привыкнуть к вниманию Алекса, а сейчас остро ощущала его нехватку. Но если я не могла быть счастлива в одиночестве, то значит, со мной что-то не в порядке? Я попыталась представить себя балансирующей между шумным миром и уединением, полной автономией, позволяющей освободиться от иллюзий. На мгновение я нашла точку опоры. Я поняла, что следует делать, чтобы освободиться от лжи, неудовлетворенности самой собой и окружающим миром. Мне следовало привести мысли в порядок и не позволять себе предаваться пустым мечтаниям.

Раздался громкий стук в дверь. Хлоя с рычанием подскочила, я тут же спрыгнула с кровати. Я была настолько обрадована перспективой увидеть кого-нибудь, что почти подбежала к двери. Мою радость нисколько не омрачил тот факт, что я увидела перед собой Дасти Миллера. Дасти приподнял над головой кепку, приветствуя меня, и протянул лист бумаги.


Дорогая Фредди!

Так как ты решила остаться еще на некоторое время, в доме следует сделать небольшой ремонт. Для начала стоит подлатать крышу. Дасти лучший мастер в округе.

Я должен ненадолго уехать в Бексфорд, на сельскохозяйственную выставку. Мы собираемся продать несколько коров. Скоро вернусь.

Гай.


— Вы собираетесь отремонтировать крышу? Как любезно с вашей стороны! — Меня удивляла скорость, с какой весть о моем решении остаться распространилась по деревне.

— Дело не в любезности. Мастер Гай — мой босс. — Дасти с досадой сплюнул в кусты. Если мастер Гай скажет: «Прыгай с обрыва», я буду обязан подчиниться. — Глаза Дасти загорелись. — Как будто я и так не надрываюсь с утра до вечера! Мастер Гай приказал дать объявление в газете: на мельнице срочно нужен помощник. Джордж не будет больше работать по вечерам. — Дасти снова сплюнул. — Мастер Гай решил, что парню нужно образование. Вы видали такое? — Дасти откашлялся и сказал с презрением: — Я никогда не получал никакого образования.

— Я сожалею, что вам приходится выполнять дополнительную работу из-за меня. — Мои сожаления не были искренними, но я полагала, что должна приложить усилия, чтобы наладить с Дасти дружеские отношения.

— Ремонт камышовой кровли — не самое легкое занятие, — ныл Дасти.

Я попыталась изобразить сочувствие.

— Одну минуту, — сказала я, когда Дасти сдвинул кепку на затылок и развернулся, чтобы уйти. — Вы сказали, что нуждаетесь в помощнике на мельнице. Почему бы мне не попробовать? Думаю, что я не слабее Джорджа.

Дасти развернулся и посмотрел на меня с сомнением.

— Вы — помощник? Вы не доживете до конца рабочего дня. — Дасти тряхнул головой. Облако мучной пыли поднялось над ним. — Хотя, думаю, что даже вы сможете наблюдать за механизмами. Кроме того, у вас есть пара ног. — Дасти уставился на мои ноги с ехидной улыбкой. — Какого черта вам все это нужно?

— Мне нужны деньги.

— Только не рассказывайте, что такая красавица не может найти денег. Не верю! — Дасти снова улыбнулся, обнажив розовые десны и несколько желтых зубов, которые сиротливо торчали в разные стороны.

— Я действительно нуждаюсь в деньгах.

— В деньгах? Сколько вам нужно? — Дасти хитро прищурился.

— Сколько вы собирались платить, давая объявление?

— Я еще не решил.

Я не поверила ему.

— Что, если два фунта в час?

Дасти скорчился от смеха.

— Один фунт.

— Один фунт и пятьдесят центов.

— Идет. По рукам!

Дасти не мог сдержать довольную улыбку, и я поняла, что продала свой труд слишком дешево. Но, в любом случае, это была работа. После того как Дасти ушел, я с удивлением обнаружила, что все мои тревоги испарились. С восьми утра вторника (я попросила выходной в понедельник, чтобы успеть купить спецодежду) я стану совершенно другим человеком. Перед глазами возникали образы женщин в ниспадающих одеждах, которые размалывали зерно жерновами. Мельница являлась центром деревенской жизни с момента зарождения сельского хозяйства вплоть до наших времен. В песнях и притчах мельник всегда изображался как лживый и нелюдимый мизантроп. Старая поговорка гласила: платок на шее у мельника каждый день обвивается вокруг горла вора. Дасти, казалось, полностью подходил под традиционное описание.

Я чувствовала, что вот-вот окунусь в самую гущу деревенской жизни. С нетерпением я ждала момента, когда смогу испытать пусть примитивное, но зато с налетом романтики удовольствие от того, что работаю помощником на мельнице. К тому же я буду наслаждаться пасторальной идиллией с раннего утра до позднего вечера, до тех пор, пока не наступит время сна.

Глава 18

— Честно говоря, Фредди, боюсь, что жизнь в Заброшенном Коттедже плохо повлияла на твой рассудок, — сказала Прим, она вместе со мной чистила деревянную хижину, которая стала местом заточения Макавити.

Сегодня был понедельник — последний день моего беззаботного существования. Уже завтра мне предстояло начать работать.

— Дасти вредный старик, — продолжала Прим. — Ты надорвешься, работая на него. Кроме того, ты все еще кашляешь. Не думаю, что Эдвард одобрит твой поступок, скорее всего он запретит тебе работать.

— Послушай! — я театрально вскинула руку. — Работа на мельнице станет первым шагом на пути к независимости. А ты пытаешься запугать меня рассказами о зловредном старикане. Я безмерно уважаю Эдварда, но он не имеет права вмешиваться в мою личную жизнь.

— Ты права. Прости, пожалуйста. Я бываю слишком властной. Не обращай внимания, — выражение раскаяния ненадолго задержалось на лице Прим, Спустя секунду ее взгляд приобрел привычную остроту. — Но ради бога, не позволяй старому хрычу обманывать себя. И помни: всегда сгибай колени и держи спину прямо, когда будешь поднимать что-то тяжелое. — Прим заметила мою улыбку и, не удержавшись, рассмеялась. — Знаю, мне следует найти занятие, когда тирания является достоинством. Может, стать, например, старшей надзирательницей в тюрьме или сержантом в армии. Работа в комитете при церкви — не мой масштаб. Ты только представь, как я буду выглядеть с моими бедрами в униформе…

— Ты совсем не тиран. Наоборот, невероятно добра и бескорыстна. Как бы я справилась со всем этим без тебя?

К длинному списку добрых дел Прим добавилось еще одно. Прим отвезла меня в Торчестер, чтобы я смогла купить все необходимое для работы. Торчестер оказался симпатичным городком с аккуратными каменными домами старинной постройки с редкими вкраплениями современных магазинов из стекла и бетона. Мы нашли в одном из закоулков небольшой магазин уцененных товаров. Я купила пару свободно сидящих джинсов, не очень элегантных, зато удобных; дешевые башмаки на толстой резиновой подошве; теплый морской бушлат и рыбацкий джемпер крупной вязки. Кроме того, я приобрела очаровательный зеленовато-кремовый эмалированный чайник. Я отвергла сверкающий чайник из стали и выбрала именно этот, потому что он лучше всего подходил к причудливой, романтичной обстановке коттеджа.

Затем мы пообедали в местном кафе. Лазанья оказалась довольно приличной. Думаю, что любой итальянец, отведав ее, остался бы доволен. Мы некоторое время спорили, кто заплатит за обед. Я пригрозила, что отправлюсь пешком домой, если Прим не позволит заплатить за себя. Я аргументировала это тем, что скоро начну зарабатывать и хочу отпраздновать предстоящее событие.

Когда мы вернулись, я рассказала Прим о заточении Макавити, и она захотела увидеть хижину. Теперь у меня было достаточно времени разглядеть это строение повнимательней. Хижина была выполнена в стиле бельведер. Она стояла на самом краю утеса, прекрасный вид на долину открывался из окна. Склон утеса круто уходил вниз, к реке. Домик был шестиугольной формы. Входная дверь когда-то была выкрашена в голубой цвет. Стекла были разбиты, окна зияли дырами.

— Знаешь, хижину можно сделать красивой. — Я топталась в кустах ежевики, чтобы проверить на прочность балкон, который нависал над самым обрывом. — Деревянные конструкции местами успели сгнить, но их легко можно заменить на новые. Удивительно, насколько здесь все заросло.

— Это жимолость, — уверенно сказала Прим.

— Теперь понятно, почему вокруг нет цветов. Давай разведем костер и сожжем весь мусор. Интересно, откуда в хижине столько грязи? И что это за небольшие кучки, украшенные камнями и перьями? И вот еще что: в саду я обнаружила нечто похожее на место поклонения — небольшой квадрат, обнесенный изгородью, и беседку. Вчера я нашла там тарелку с едой. Сегодня утром все исчезло, даже вилка и нож. Не могу себе представить, что это может быть.

Прим улыбнулась.

— Нет ничего таинственного в твоей вчерашней находке. Это открытая столовая.

— А, так ты знаешь о ней?

— Барбара Уоткинс ежедневно оставляет здесь еду для Лемми.

— Лемми?

— Он довольно эксцентричен, не любит закрытых помещений. Лемми не похож на других людей. О, не волнуйся! — быстро добавила Прим, увидев испуг на моем лице. — Лемми никогда никого не обидит. Он добрейшая душа. Иногда я думаю, что он самый лучший человек из всех, кого я знаю. Он, без сомнения, не сумасшедший. Он просто… другой. Лемми живет в лесу возле аббатства, но любит этот сад по ряду причин. Бар подкармливает его последние несколько лет, даже после того, как переехала в Хинток Коттедж. В изгороди между вашими участками есть отверстие. Бар спросила меня несколько дней назад, не будешь ли ты возражать против того, что она пользуется отверстием. Я ответила, что ты, без сомнения, не скажешь и слова.

— Конечно, я не стану возражать! — воскликнула я и задумалась. — Так это Лемми тот таинственный свистун, который преследовал меня?

Прим кивнула.

— Лемми обладает удивительной способностью имитировать звуки. Однажды я поставила магнитофон на подоконник. Я слушала Моцарта. Лемми сидел на дереве неподалеку. Он внимательно слушал. А когда музыка закончилась, воспроизвел мелодию, все, до единого звука, не сделав ни одной ошибки.

— Какого черта ты мне ничего не сказала?

— Я уже собиралась рассказать, но ты выглядела настолько зажатой и несчастной, что я побоялась усугубить твое состояние. Не всякий спокойно воспримет новость о человеке, который живет в лесу и может появиться из ниоткуда в любую минуту. Лемми выглядит довольно необычно. Он не стрижет волосы, а его ногти отросли до невероятных размеров. Бар необыкновенно добра с ним и время от времени пытается его приодеть. Но Лемми одевается, только когда у него соответствующее настроение.

Абсолютно голый человек, который бродит поблизости… Я боялась оглянуться, чтобы случайно не встретить сумасшедший взгляд, увидеть сквозь кусты горящие глаза. Я уже не считала, что владею садом безраздельно. Насколько я поняла, любой житель деревни волен был прогуливаться здесь, как у себя дома. Сама мысль о том, что за мной наблюдают, казалась невыносимой.

— Ты уверена, что он не агрессивен?

— Абсолютно. Если вы случайно встретитесь, то больше испугается Лемми. Не обращай внимания на его внешность. Постарайся говорить с ним ласково, тогда он, возможно, станет тебе доверять. Не волнуйся, все в порядке. Я очень люблю его.

— М-м, постараюсь. Думаешь, это Лемми посадил Макавити в коробку?

— О нет! Лемми обожает животных. Кроме того, Лемми никогда не зашел бы в хижину. Я уже говорила, у него фобия — он боится закрытого пространства.

— Ты хочешь сказать, что он живет в лесу даже зимой? Абсолютно голый?

— У него есть одеяла. Бар сшила ему накидку на курином пуху. Мне понадобился почти месяц, чтобы собрать достаточное количество этого чертового пуха.

Я засмеялась:

— Знаешь, это место замечательно подходит тому, кто изнемог от городских излишеств. Ну что ж, я буду говорить с ним как можно более мягко и постараюсь завоевать его расположение. Надеюсь, что он не набросится на меня внезапно и не поставит этим под угрозу нашу будущую дружбу.

По дороге к дому (я отправилась туда, чтобы взять спички для костра) я с опаской поглядывала по сторонам. Внезапно Макавити вышел из-за кустов мне навстречу. Я так высоко подпрыгнула от неожиданности, что напугала нас обоих. Предварительно очистив от паутины старую плетеную корзину, я положила в нее две чашки, молоко, сахар, плитку шоколада и несколько яблок. Внезапно воспоминание об Алексе пронзило меня. Я знала, что он презирает подобную простоту.

Находиться рядом с Алексом было сродни быстрому спуску на лыжах по снежному склону — очень весело, захватывающе, но чертовски опасно. Как все влюбленные, я до смерти боялась, что мое счастье недолговечно. Наши отношения дали крохотную трещину спустя всего лишь несколько недель после того, как Алекс сделал мне предложение. Эту размолвку нельзя было даже назвать ссорой.

В тот день стояла прекрасная солнечная погода, но Лондон задыхался от жары и выхлопных газов. Я решила взять альбом для набросков, корзину с провизией и поехать к морю, в Норфолк, просто чтобы насладиться прогулкой по побережью. Я позвонила Алексу и предупредила его, что вернусь поздно. Голос Алекса звучал раздраженно:

— Какого черта ты собираешься делать так далеко? Почему бы нам не проехаться в Кью, если тебе так хочется насладиться природой? Тогда мы сможем попасть к Стендингам на обед.

— Это не одно и то же. Я хочу видеть небо, облака, воду, чаек…

— Насколько я помню, за Кью сохранилась квота на облака и чистое небо. — Я услышала, как Алекс сказал несколько слов кому-то в комнате, а затем вновь заговорил со мной. — Моя секретарша говорит, что в парке в Кью плавают гуси и черные лебеди. Думаю, что там будет намного интереснее, чем в Норфолке.

— Я хочу повидаться с дядей Сидом.

— Ты не говорила, что у тебя есть дядя в Норфолке.

— Я тебе о нем рассказывала. Он брат моей мамы, владеет небольшой фермой.

— Ах да, я вспомнил.

Возможно, мне показалось, но я уловила ноту неодобрения в голосе Алекса.

— Мне хочется пройтись босиком по песку и поискать раковины, почувствовать запах соли и увидеть, как волны разбиваются о берег. Это может показаться ребячеством, но это именно то, что соответствует моему теперешнему настроению. Уверена, что вернусь вовремя, чтобы успеть переодеться к обеду.

— Ты права, твое желание действительно кажется ребяческим, даже несколько странным…

— Мне нужен глоток свежего воздуха.

— Но ты ведь не любишь деревню.

— Я никогда этого не говорила. У меня просто не было времени поехать туда.

— Мне не нравится то, что ты собираешься бродить где-то в одиночестве. Думаю, что мне стоит проехаться с тобой.

— Ты станешь скучать. Честное слово, со мной все будет в порядке.

— Я буду у тебя через полчаса…

Мы отправились в Норфолк на «роллс-ройсе», за рулем которого сидел Бакс — водитель Алекса. По дороге мы остановились пообедать в дорогом отеле. Ни я, ни Алекс больше не обмолвились о том, что я собиралась навестить дядю Сида. Когда мы доехали до соснового леса, который граничил с пляжем, Бакс остановил машину и вытащил из багажника два складных стульчика, раскладной столик и серебряное ведерко со льдом для шампанского. Как только мы прошли несколько сотен ярдов по направлению к воде, Алекс вспомнил нечто важное и немедленно вернулся к машине сделать пометку в блокноте. Я побрела в сторону моря в одиночестве. Под ногами хлюпала холодная вода. Влажный песок менял свой цвет под солнечными лучами от розовато-лилового до розового и золотого…

Когда я вернулась, Алекс был полностью поглощен работой. Я сократила прогулку, потому что чувствовала себя виноватой перед Баксом. Он сидел в машине, читал «Дейли Миррор» и, без сомнения, невероятно скучал. Интересно, слышали ли Алекс и Бакс крики чаек, видели ли они хоть что-нибудь вокруг себя? Бакс не снимал с головы фирменной фуражки. Его лицо загорело и обветрилось. По дороге домой Алекс ворчал не переставая. Он набрал песок в башмаки и чувствовал из-за этого дискомфорт. Оба, и Бакс, и Алекс, провели время бесцельно лишь для того, чтобы удовлетворить мой каприз. Кому я могла предъявить претензии?

Я возвращалась в бельведер очень медленно, держа в руках горячий чайник с чаем. Очевидно, крестная Виолы полагала, что термос слишком современен для нее. Прим разожгла огромный костер. Мы пили чай и смотрели на высокие языки пламени. Наши лица горели, а спины стали влажными под моросящим дождем и покрылись мурашками от холода. До появления центрального отопления подобные ощущения были знакомы каждому на протяжении холодных весенних месяцев. Лицо Прим казалось удивительно красивым при свете костра. Яркие блики играли у нее на щеках, заставляли искриться глаза и окрашивали волосы во все оттенки каштанового. Над коттеджем нависал огромный утес. По мере того как солнце садилось, голые ветви деревьев становились черными. Детали предметов казались зыбкими в призрачном свете заката. Хлоя и Бальтазар весело носились взад-вперед. Ужасный шум заставлял птиц подниматься в воздух и громкими криками выражать свое недовольство. Я наслаждалась прекрасным видом и сожалела о том, что потратила столько времени вдали от этих мест.

— Я не видела Гая уже два дня, — сказала я задумчиво, наблюдая, как картонные коробки меняют цвет в огне с красного на черный, а затем на серый. — Он написал в записке, что отправляется в Бексфорд продавать коров. Не уверена, что коров продают по воскресеньям.

— Я тоже сомневаюсь, но это так похоже на Гая. Он часто куда-то исчезает без предупреждения. — Прим колебалась. — Не сердись за то, что вмешиваюсь не в свои дела, но на твоем месте я бы не стала так близко подпускать Гая к себе. Он может очаровать любую — все Гилдерои таковы, — но его шалости всегда кончаются плохо. Иногда мне кажется, что Гай полностью лишен моральных устоев, иногда — что он безнадежно поверхностный. Но вдруг Гай ошеломляет проявлением чувствительности и понимания. Вероятнее всего, он осознанно избегает излишних волнений.

— Думаю, что он получил серьезную душевную травму в детстве, когда мать оставила их.

— Возможно, ты права. Но возможно, Гай просто заставляет тебя думать подобным образом. Странно, не правда ли? Большинство мужчин просты и прозрачны, но Гай — исключение из общего правила. Поэтому он и опасен.

— Он представляет опасность лишь для той женщины, которая попала под его чары. Я же его не боюсь.

— Но ты уже обезоружена… О, вижу, что ты не нуждаешься в совете. Я снова вмешиваюсь не в свои дела. Хочу тебе кое-что рассказать. У меня была короткая интрижка с Гаем. — Я изо всех сил старалась казаться удивленной, хотя с первого взгляда поняла, что между Гаем и Прим что-то было. — Я не была в него влюблена. Я ведь рассказывала тебе о своей любви, о крушении всех надежд.

— Надеюсь, что ты смогла излечиться. Ты ведь была так молода! У тебя должны были появиться другие мужчины.

— Нет. Я спала с несколькими, но никогда никого не любила. Никто из них не мог сравниться с ним. Я никогда не могла избавиться от мысли, что он был единственным мужчиной в моей жизни. Эта мысль стала настоящим наваждением. Вероятно, то, что он отверг меня, причинило слишком сильную боль.

Я немедленно подумала об Алексе. А если он не может разлюбить меня лишь потому, что я отвергла его? Как ужасно, если я навсегда лишила его способности любить. Я сразу же отогнала эту мысль прочь как заносчивую и глупую. Прим была ранимой невинной девушкой, Алекс, напротив, — опытным, зрелым и в меру циничным. А если бы Алекс отверг меня? Я даже не могла представить, что бы чувствовала в этом случае. С первой минуты нашего знакомства я видела, что его страсть ко мне является важным элементом наших отношений. То, что кто-то желает меня так страстно, казалось необычайно соблазнительным. Я покраснела, обнаружив в себе непростительную слабость, отвратительную черту под названием тщеславие.

Я склонилась над огнем, чтобы согреть руки.

— Думаешь, что неразделенная любовь является дополнительным стимулом для влюбленного?

— Ты имеешь в виду, что объект твоей любви кажется выше всех остальных? Но я действительно считаю, что он намного выше всех остальных, — Прим засмеялась. — Это и есть любовь. Ты никогда не смиришься с мыслью, что твои чувства могут быть отвергнуты. Ты убеждена: однажды он поймет, что не может жить без тебя. Это кажется настолько очевидным, предопределенным. Ты злишься из-за того, что он настолько слеп и ничего не замечает. Думаю, что я была близка к тому, чтобы возненавидеть его.

— Кажется, еще Ларошфуко сказал, что если смотреть на любовь со стороны, то она похожа на ненависть.

— А Овидий заметил, что любовь — это разновидность войны. Скорее всего, наши желания вызваны необузданным эгоизмом… Между нами ничего не было. Он был влюблен в другую женщину, а я старалась справиться с чувствами всеми доступными способами. Я испробовала все: пила; писала стихи о любви; переспала с Гаем. В конце концов, именно интрижка с Гаем оказалась наиболее эффективным лекарством.

В этот раз мое изумление было искренним:

— Как тебя понимать?

— Гай заставил меня волноваться о другом… Я спала с ним лишь однажды. Гай преследовал меня неделю, обволакивал комплиментами и беззастенчиво льстил. За мной никогда никто не ухаживал подобным образом. Я чувствовала себя одинокой, покинутой и от всей души желала забыть обо всем. Кроме того, я была невинной девушкой и хотела поскорее лишиться девственности. Я подумала: какого черта, что я теряю? Думаю, что Гай сделал все правильно. Я была слишком неопытна, чтобы оценить его умения, но возненавидела себя за то, что случилось. Я чувствовала себя так, как будто была жестоко отброшена на огромное расстояние от всего того, что любила, от всего того, во что верила. Гай нежно целовал меня и говорил, что я была необыкновенно хороша и доставила ему невероятное удовольствие. Он говорил искренне, с энтузиазмом. Мне же хотелось выть от отчаяния. Я подумала, что чувствовала себя так плоха лишь потому, что это был мой первый сексуальный опыт.

Я сказала себе, что должна выбросить из головы старую любовь и посвятить всю себя без остатка новому чувству. Кроме того, Гай был самым привлекательным мужчиной на много миль вокруг. Но у меня ничего не получилось. — Прим посмотрела на меня. В ее глазах затаилась усмешка. Я не понимала, она смеялась над собой или над Гаем. — Гай неожиданно уехал в Шотландию в гости к родственникам. До его отъезда мы строили грандиозные планы. Я с нетерпением ждала его возвращения. Местные парни приглашали меня составить компанию на ежегодном охотничьем балу. Но я отвечала, что появлюсь там лишь вместе с Гаем. Я убедила отца увеличить мое денежное довольствие, чтобы я смогла купить билеты для нас обоих. Время шло невероятно медленно. Я вся превратилась в ожидание.

Мне не терпелось похвастаться победой над самым привлекательным холостяком в Южном Дорсете. До этого момента моя репутация оставалась незапятнанной, чистой как слеза. Я купила новое платье, в котором выглядела удивительно стройной и красивой. В модном салоне в Торчестере мне подстригли челку и завили волосы. — Прим снова засмеялась. — Помнишь эту ужасную моду? День шел за днем. Я не отходила от телефона, потому что боялась пропустить звонок. Чертов телефон все никак не звонил. Отец сказал, что заплатил за билеты, и настоял на том, что подвезет меня. Я вошла в зал с замиранием сердца, чувствуя себя разгневанной и несчастной одновременно. Первым, кого я увидела, был Гай. Он мило ворковал в углу с Таней Хэйтроп. Чувство унижения, которое я испытала, трудно передать словами. Остаток вечера я провела в одиночестве, отбиваясь от пьяных ухаживаний Джеффри Сирла.

— О, Прим, какое это мучение — быть молодой и неопытной!

Прим согласно кивнула.

— Это все было… Я плакала часами и долго не могла избавиться от наваждения. Гай вконец обнаглел — он попытался подобраться ко мне еще раз. Это произошло спустя пять лет после случая на балу. Он выглядел настолько потерянным после того, как я послала его куда подальше, что мне не удалось сдержать смех. Это обескуражило Гая еще больше.

Я тоже засмеялась. Рассказ о юношеских страданиях тронул меня до глубины души. В то же время я понимала, что Прим хочет предостеречь меня, чтобы я не попалась в ловушки, расставленные Гаем. Холодный ветер поднял искры и горящие куски картона высоко вверх, угрожая самому существованию хижины. Мы разгребли поленья из центра костра и собрали вещи в корзину. Спасительный дождь затушил тлеющие угли. Прим должна была уходить. Она пообещала заменить Свитена, который лежал в постели с тяжелой простудой. Ей предстояло провести урок библейского чтения.

— Это пустая трата времени. Только миссис Морис и Том Брауз приходят послушать. Каждый из них знает Библию от Бытия до Откровения назубок. Им нравится демонстрировать свои знания друг перед другом. Но Свитен просил так жалобно, что я не могла отказать. Берил могла бы прекрасно справиться, но по понедельникам она гладит облачение Свитена и другое церковное тряпье. Кажется, в Книге Плач Иеремии говорится о злоключениях, страданиях и горечи. Это точь-в-точь о Берил.

— Боюсь, что плохо знаю этот раздел. Это мне нужны уроки по изучению Библии больше, чем кому бы то ни было. Но… — я запнулась и быстро добавила: — Я хочу пораньше лечь, чтобы чувствовать себя свежей завтра утром.

— Мы заканчиваем в восемь. Как рано ты собираешься ложиться? Нет, нет, я просто пошутила. В твоем присутствии я бы не смогла сохранять серьезное выражение лица. Представляю, как миссис Моррис с триумфом говорит: «Извините меня, мистер Брауз», и не могу удержаться от смеха.

Мы вернулись в коттедж, вымыли чашки и в сопровождении собак направились к телефонной будке. Прим и Бальтазар пошли в Ярдли Хауз, в то время как я пыталась убедить Хлою спокойно Меня ждать, Лежа на зеленой траве. Одно из стекол в будке было выбито. Дождинки попадали мне на спину. Кто-то прилепил кусок Жевательной резинки к телефонной трубке. Набирая номер, я старалась держать трубку как можно дальше от лица. На том конце линии долго никто не отвечал, слышались только протяжные гудки. В тот самый миг, когда я уже собиралась уходить, Виола наконец взяла трубку.

— Алло!

— Здравствуй, дорогая. Это я, Фредди.

Некоторое время Виола молчала, а затем сказала изменившимся голосом:

— А, это ты, Марджори. Как поживаешь?

— Это Фредди! — произнесла я громче. Жевательная резинка оказалась в опасной близости от моих губ. — Я получила твое письмо и хочу сказать, что обо мне не стоит беспокоиться. Отправляйся во Флоренцию с Джайлсом, ни о чем не переживай. Мне нравится здесь. Дорсет — самое странное и прекрасное место из всех, где я побывала. Жаль, что ты не видишь эту красоту…

— Хорошо. Понятно, — голос Виолы звучал странно, как бы издалека и без эмоций. — Рада, что ты довольна… — пауза. — Извини, Марджори, я не могу сейчас разговаривать, — Виола делано рассмеялась. — У меня гости…

В ту самую минуту, когда я поняла, что Виола собирается сказать, раздался шум борьбы и крик Виолы:

— Нет, отдай немедленно!

В трубке раздался мужской голос:

— Фредди! Это ты? Что за черт, во что ты играешь со мной? Где ты?

Я выронила трубку и будто зачарованная смотрела, как она размеренно качается на длинном шнуре. Голос Алекса приглушенно звучал в тесноте телефонной будки. Я оцепенела — это был шок. Немного придя в себя, я с силой повесила трубку, выскочила наружу, хлопнула дверцей и бегом помчалась к коттеджу. Действительно, какого черта я играю с Алексом? Эта мысль не давала мне покоя.

Сердце билось так сильно, что я едва не потеряла сознание. Я была в ужасе. Но почему? Нас с Алексом разделяло расстояние в сотни миль. У него не было ни малейшего шанса проследить, откуда был сделан звонок. Не так давно с этим мужчиной я собиралась провести остаток своих дней, но сейчас звук его голоса пугал меня, словно это был голос самого Сатаны, который раскрыл дверь в преисподнюю и приглашал меня прыгнуть в кипящее варево.

Я вернулась в Заброшенный Коттедж. Деревья махали ветвями и стонали, уклоняясь от порывов холодного ветра. Вдалеке раздался отрывистый лай лисицы. Я чувствовала себя разбитой, изможденной и злой одновременно, но не могла понять, на кого больше злюсь, на Алекса или на себя…

Глава 19

Я не знаю, как долго сидела у окна и смотрела на ночную долину. Нотки отчаяния в голосе Алекса не давали покоя. Но теперь сомнения, которые мучили меня, отступили. Я уже твердо знала, что поступила абсолютно правильно, порвав с Алексом. Если бы я уступила и вышла за него замуж, то наша совместная жизнь превратилась бы в ад. Вырваться из этого ада было бы неимоверно трудно.

Когда совсем стемнело и уже невозможно было ничего разглядеть, я разожгла огонь в камине и поднесла спичку к газовому фонарю. Комната немедленно наполнилась мягким светом. Даже если я вернусь в Лондон, то долго не смогу привыкнуть к холодному свету электрических ламп.

Я разложила остатки мяса в мисочки для животных. Хлоя умяла свою порцию в несколько глотков, но Макавити снова куда-то исчез. Помня о событиях вчерашнего дня, я не на шутку встревожилась. Открыв заднюю дверь, я громко позвала кота несколько раз. Ответа не последовало. Я позвала громче. На этот раз в ответ раздался кашель. Я напряженно уставилась в темноту.

— Это не кашель виновен в том, что она покинула дом. Ее положили в гроб и вынесли, — раздался из-за куста напротив высокий голос, а затем хихиканье.

Моей первой реакцией был испуг. Я не рассчитывала встретиться с Лемми в темноте. Чтобы осветить пространство перед домом, я распахнула дверь пошире. Прим сказала, что с Лемми следует разговаривать спокойно, не повышая голоса. Так как мне не каждый день встречались голые незнакомцы, я предпочла не опускать глаз.

— Пожалуйста, выходи. Не веди себя, как глупец. Я очень хочу с тобой познакомиться.

— Пажялюста, виходи, — передразнил он меня.

Меня начала утомлять его манера поведения.

— Не веди себя, как глупец! — произнесла я более настойчиво. — Если ты будешь продолжать прятаться, то я вернусь в дом. Мне холодно.

В ответ раздалось хихиканье. Я чувствовала, что начинаю злиться. Решительным шагом я направилась к кусту и резко раздвинула ветви. Три пары глаз смотрели на меня. В одних глазах читался нескрываемый страх. Их владелец открыл рот и заплакал.

— Хорошо, хорошо, — сказала я успокаивающе. — Пойдемте отсюда.

— Это наш сад, — сказал самый старший ребенок, выпячивая нижнюю губу.

— Но теперь сад принадлежит мне, — ответила я и тут же спохватилась, поймав себя на невольной лжи. — Идите за мной. И ради Бога, заставьте его замолчать.

— Это не он, — пояснил третий ребенок. — Это она.

— Очень хорошо. Как ты думаешь, она хочет печенья?

Плач прекратился как по команде. Все трое, ломая ветви, вылезли из кустов.

— У тебя только одно? — спросил старший.

Белки его глаз сверкнули на темном от грязи лице. У него был плоский, как у боксера, нос и большие, торчащие в стороны, уши.

— Одно печенье? Нет, у меня хватит на всех.

— Печенье! — всхлипнула девочка.

Она выглядела довольно странно. Детская шерстяная шапка, маленькая для нее, была завязана под подбородком. Козырек скрывал лоб. Видны были только нос и блестящие глаза. На девочке было мешковатое, не по размеру, джерси. Длинные рукава свободно болтались, потрепанная юбка свисала до колен.

— Печенье, — еще раз повторила она.

В ее голосе было столько отчаяния, что я немедленно спрятала улыбку.

— Сначала вы должны рассказать, что сделали с моим котом, — обратилась я к мальчику.

— Ничего. Мы не видели вашего кота.

— Разве это не вы посадили его в картонную коробку вчера вечером?

— Он был нашим пленником, — сказала вторая девочка. Она была такой же растрепанной, как и другие дети, но говорила спокойно. — Мы собирались отпустить его, через некоторое время…

— Вы поступили плохо. Животные не любят, когда их сажают в картонные ящики. А если бы вы забыли о коте? Он мог бы погибнуть от голода и жажды.

— Кот был нашим пленником, — снова сказала девочка. — Мы играли в ковбоев.

— Мы не видели никакого кота, — настаивал мальчик.

Он поднес большой палец ко рту, а затем быстро спрятал руку за спину.

— Отлично, — я постаралась изобразить на лице свирепость. — Никакого печенья, пока вы не скажете, где кот.

Младшая девочка стала рыдать так громко, что мне пришлось закрыть уши руками.

— Честное слово, мы не видели кота сегодня! — сказала девочка постарше и потянула меня за рукав. — Мы пришли позже, чтобы выпустить его, но все наши вещи уже вынесли из хижины, а кот исчез.

Я не знала, верить ей или нет, но малышка рыдала так отчаянно, что я сдалась. Я пригласила детей в дом и заставила всех вымыть руки. Чайник горячей воды и неоднократное намыливание понадобились, чтобы привести ладони детей в относительно чистое состояние. Мне пришлось держать малышку под мышкой и насильно намыливать ее красные, покрытые трещинами руки. Она отчаянно сопротивлялась и вопила изо всех сил, требуя печенье. Пот заливал мне глаза, я едва с ней справлялась.

— Пожалуйста, — я высыпала горсть шоколадного печенья на тарелку. Мальчик схватил сразу два, запихнул в рот и посмотрел на меня с вызовом.

— Это невежливо, Уилл. Ты ведь не грузчик, — сделала ему замечание старшая девочка. — Это тебе, Титч, — добавила она и подала кусочек печенья малышке. Малышка перестала визжать, поднесла печенье к губам и стала сосать его, посматривая на меня округлившимися глазами. Голые ноги ребенка от щиколоток до колен были покрыты толстым слоем грязи.

— Спасибо большое, мисс, — сказала старшая девочка и взяла печенье для себя.

Она проглотила его очень быстро и уставилась на тарелку.

— Хочешь еще? — спросила я.

Она посмотрела на меня с недоверием.

— Можно?

— Конечно, — меня тронули неприкрытое желание в ее глазах, а также нетерпеливое движение рукой над тарелкой, пока она ждала моего разрешения.

Мне не часто доводилось общаться с детьми, но даже мой скудный опыт подсказывал, что поведение этих детей не было типичным.

— Могу я погладить вашу собаку, мисс? Какая она милая! — девочка наклонилась и похлопала Хлою по спине.

Шоколадные пятна отпечатались на блестящей шерсти собаки. Хлоя сделала шаг по направлению к ребенку. Она не сводила глаз с печенья, но отчаянный вопль остановил собаку.

— Угощайся, Уилл, — сказала я мальчику.

Он взял одно печенье, проглотил его и стал молча смотреть на меня.

Малышка плюхнулась на пол и вытянула ноги. Она продолжала сосать печенье, пока оно не превратилось в коричневую массу. Девочка завопила вновь. Хлоя скрылась в гостиной. Испытывая чувство вины, я дала малышке еще одно печенье, хотя вместо печенья ей следовало бы предложить протертое яблоко или морковное пюре — все то, что едят малыши в этом возрасте.

— Надеюсь, что ваша мама не станет сердиться, когда узнает, что вы съели так много сладкого? — спросила я, протягивая тарелку очередной раз.

— Она не будет возражать, — сказала девочка. — Маме все равно, что мы едим, особенно, если нас угощают.

— У всех у вас одна мама?

— Да, — хором ответили дети, не отрывая взглядов от последнего печенья.

— Хотите тост?

Двое старших с готовностью кивнули. Малышка была погружена в собственные мысли. Она была измазана шоколадом с ног до головы, шоколад был даже у нее на бровях. Я отрезала кусок хлеба от буханки, которую купила сегодня в Торчестере, и насадила его на вилку.

— Вы обедали сегодня?

— Не-а. Мама снова больна. Она не выносит запаха еды, когда болеет. Она говорит, что чувствует, словно кто-то вставляет ей пальцы в глотку.

Возникла пауза.

— Что с вашей мамой? Ее навещает доктор?

— Мама не любит докторов. Она говорит, что доктора приходят лишь для того, чтобы все вынюхивать. Точно так же, как и эта странная леди…

— Ты имеешь в виду социального работника?

— Мама говорит, что мы не должны пускать ее в дом. Она хочет разогнать лучших маминых друзей.

— Я не пущу ее в дом, — заявил Уилл. Он широко расставил ноги, поднял кулак и скривил лицо в устрашающую гримасу. Я дала ему намазанный маслом тост. Уилл откусил порядочный кусок со свирепым рычанием. — У тебя нет джема? — спросил он и вытер лоснящиеся губы и щеки тыльной стороной кисти.

— Нет, а ты не делай так. Постарайся откусывать меньше хлеба, тогда масло не будет размазываться по всему лицу.

Я попыталась вытереть его лицо влажной салфеткой, но Уилл увернулся, сделал несколько шагов назад и доел тост на безопасном расстоянии.

— Кто лучший друг вашей мамы? — спросила я у девочки.

— Вод Ка. Мама должна пить водку для здоровья. Только она осталась верным другом…

— Как тебя зовут?

— Френки. Это сокращенное имя от Франсез. Мама была влюблена в парня по имени… — девочка запнулась на минуту, пытаясь освежить в памяти имя, — …Френки Уорн. Она хотела назвать Уилла в его честь, но отец запретил. Ему нравилось имя Уильям. Тогда мама назвала меня в честь Френки, потому что отец ушел к этому времени из дому. Спасибо большое, — она взяла тост, который я предложила.

Я чувствовала себя немного виноватой, расспрашивая девочку. Она слишком охотно выдавала семейные тайны. Девочка съела тост, аккуратно откусывая крохотные кусочки и облизывая губы, затем посмотрела на меня, словно рассчитывая увидеть в моих глазах одобрение. У нее были длинные грязные волосы, острый нос, выступающий вперед подбородок и глубоко посаженные глаза. Оторвав взгляд от меня, девочка с любопытством осмотрела кухню. Она фиксировала взгляд на каждой мелочи, словно собиралась все тщательно запомнить. Выражение тревоги в ее глазах придавало привлекательности маленькой лисьей физиономии. Я улыбнулась.

— Как вас зовут, мисс?

— Фредди.

Уилл захохотал.

— Не обманывайте. Фредди мужское имя.

— Ты грубиян, Уилл, — осадила его Френки. — Ну и что? У меня тоже мужское имя. Как звучит ваше полное имя, мисс?

— Эльфрида.

— Эль-фри-да, — произнесла Френки нараспев. — Это имя для леди. А разве этот дом годится для леди? — Она озадаченно обвела взглядом кухню.

— Не думаю. Это обычный коттедж. Как ты думаешь, какой должна быть настоящая леди?

— Мама однажды видела настоящую леди. Она ехала в автомобиле. На ее голове была шляпа, а на руках белые перчатки. Мама была вынуждена слезть с велосипеда и прижаться к обочине, чтобы большая черная машина могла проехать. Леди приветственно помахала ей рукой. Мама сказала потом, что если б она была рождена в перчатках и шляпе, то ей не понадобился бы лучший друг.

Уилл снова захохотал.

— Большая машина! Ты, глупая девчонка! Машина называлась «роллс-ройс». — Уилл скрестил руки на груди и скорчился от смеха. — Большая машина! Ха-ха-ха…

— Заткнись, ты! — закричала Френки. Ее лицо потемнело от гнева. — Ты ужасный мальчишка, ты ничего не знаешь. Ты думаешь, что самый умный. — Она открыла рот и показала Уиллу язык, затем взглянула на меня и прикусила губу.

— Давайте не будем ссориться, — сказала я, автоматически копируя тон старой школьной учительницы. — Кто желает еще тост? О Господи! Что происходит с малышкой?

Малышка слегка наклонилась вперед и устрашающе покраснела. Уилл сказал:

— Фу, она воняет, — и открыл входную дверь.

— Она наполнила пеленку до краев, — Френки посмотрела на меня, удивленная моим невежеством. — Мы не взяли запасной. Не думаю, что у вас есть пеленки.

— Нет, — растерянно протянула я. — Что мы будем делать?

— Нам нужно снять с нее грязную пеленку. Малышке придется возвращаться домой с голой задницей. У вас есть пластиковое ведро?

Я нашла ведро и вручила его Френки. Та стала возиться с малышкой, которая снова начала визжать и брыкаться. Уилл вышел на улицу. Я хотела было последовать за ним, но подумала, что нечестно оставлять Френки одну в такой ужасной ситуации. В конце концов нам удалось стащить с малышки пеленку и обмыть ее красную попку в раковине под струей теплой воды. Когда мы закончили, я чувствовала себя постаревшей и вымотанной до предела.

— Почему бы тебе не выбросить эту жуткую пеленку? — Я указала на пеленку, всю испачканную испражнениями.

— Рут убьет меня за это. У нас и так не хватает пеленок.

— Кто такая Рут?

— Моя старшая сестра. Она не выходит играть с нами, а ухаживает за мамой. Маму преследуют страхи. Только Рут может: ее успокоить.

Бедный ребенок! Ухаживать за мамой, которая страдает белой горячкой, — что может быть ужасней?

— Сколько лет Рут?

— Двенадцать. Уиллу десять, мне восемь, а Хелен исполнилось восемнадцать месяцев. Мы называем ее Титч.

— Элен… Какое красивое имя.

— Не Элен, Хелен. Имя начинается на букву «х».

— Понятно, Хелен. Давай подумаем, как вам добраться домой.

Губы Френки задрожали.

— Я не хочу уходить, мисс. Мне нравится здесь. Даже если у вас нет холодильника, тостера. Думаю, что и маме очень бы у вас понравилось.

— Хорошо, когда твоей маме станет лучше, она сможет прийти ко мне и увидеть, как я живу. — Я ненавидела себя за то, что выдавила приглашение с такой неохотой.

— О, мама никуда не выходит. — Я почувствовала укол совести, так как девочка пыталась меня успокоить. — Она не встает с кровати уже несколько дней.

— Кто же заботится о вас тогда?

— Рут.

— А ваш отец?

— Мама выставила его навсегда. Последний раз, когда он приходил, мама забеременела Титч. Она сказала, что отец не годится ни на что, кроме как осеменять женщин.

Мы завернули Титч в старое махровое полотенце, которое я нашла в кладовой. Я попыталась отчистить девочку от шоколада и поправила шапку на ее голове.

— Не знаю, как нам удастся пронести малышку по мостику и взобраться на крутую насыпь.

— Мы никогда так не ходим. Есть проход между деревьями.

— Ты хочешь сказать, что вы молчали каждый раз, когда я рисковала сломать шею, взбираясь и опускаясь по склону и на цыпочках передвигаясь по узкой доске? Почему вы не подсказали мне, что существует другая дорога?

Я поняла почему спустя несколько минут, когда луч фонарика осветил тоннель между деревьями. Дно тоннеля представляло собой зловонное русло ручья, покрытое липкой грязью.

— Мы сами прорубили тоннель, — сказала Френки не без гордости. — Уилл срезал ветки. Теперь, чтобы пройти, нужно лишь немного наклониться. Летом здесь сухо и прохладно.

Мне пришлось наклониться довольно низко. Колючки царапали лоб. Короткие ветки норовили хлестнуть по глазам. К счастью, глубина ручья не превышала нескольких дюймов. Я прижала Титч к себе и балансировала с ней на зыбкой поверхности. Хорошо, что Титч не предпринимала попыток вырваться и вела себя довольно спокойно. Расстояние было в три раза длинней привычного пути. Я вспоминала о препятствиях, к которым уже привыкла, почти мечтательно.

Когда мы достигли вершины холма, мои мышцы были напряжены и болели. Я передала Титч Френки. Уилл куда-то исчез. Хлоя игнорировала уговоры Френки и держалась рядом со мной. Ночь была темной — клубящиеся тучи закрывали луну. Фонарик осветил лужу, которая покрылась рябью под порывами ветра. Мы ускорили шаг. Вскоре Френки стала задыхаться, и мне снова пришлось взять ребенка. Нежные маленькие ручки обвились вокруг шеи. Время от времени я чувствовала ее влажные губы на своем лице. Малышка пыталась сосать мою щеку. Френки шла рядом, освещала фонарем дорогу и болтала без умолку.

— Уилл говорит, что на этом холме живут крокодилы, но я ему не верю. — Тем не менее Френки придвинулась ко мне ближе, когда от порыва ветра зашумели деревья. — Можно я приду к вам еще раз? Я не возьму с собой Уилла, но мне придется прихватить с собой Титч. Рут не справится с мамой и Титч одновременно.

— Думаешь, Уилл захочет прийти?

— Не знаю. Наверное, если будет что пожрать. Я думала, что ты не любишь мальчишек.

— Я не имею ничего против них.

— Можно нам прийти завтра?

— Завтра я ухожу на работу. У меня новая работа. — Затем, вспомнив, что дети голодны, добавила: — Хорошо. Завтра в пять часов. Я куплю что-нибудь к чаю.

— Здорово, — и через паузу: — Мы ничего не делали с твоим котом, честно. Я больше не позволю Уиллу трогать его. Мне так жаль, что мы засунули его в коробку!

— Ничего страшного. Замечательно, что ты поняла: так поступать нехорошо…

— Мы здесь живем, — прервала меня Френки. Я не увидела ни огней, ни других признаков обитания человека.

— Проводить тебя до двери?

— Нет, мама услышит твои шаги. Мама приходит в ярость, когда кто-то слоняется поблизости. Ей кажется, что люди приходят, чтобы разнюхивать. Отдай мне Титч.

Я передала спящую малышку на руки Френки:

— Тогда до свидания.

Френки не ответила. Она молча скрылась со своей ношей в темноте. Я поплелась домой, обдумывая на ходу услышанное от девочки. Ее жизнь казалась невыносимой: мать, которую преследуют кошмары, и старшая сестра, щедро раздающая тумаки, стоит только выбросить грязную пеленку. Брат Уилл агрессивный мальчик и занят только собой. Его не беспокоило, как сестра доберется домой с тяжелой ношей. Слишком много проблем для восьмилетней девочки. Я пыталась вспомнить, какой была в этом возрасте. Единственное, что пришло в голову, — это что я вряд ли смогла бы так заботиться о себе и о других, не считая мою несчастную маму.

Мне необходимо немедленно сообщить обо всем социальным службам. Вероятно, детей заберут и поместят в приют. В газетах я читала жуткие истории о сиротских приютах: родственников разделяли; немногочисленный персонал не справлялся с воспитанниками; дети подвергались физическому и сексуальному насилию… Но, с другой стороны, в приюте достаточно еды и всегда чистая постель. Что более важно? Инстинкт подсказывал, что для детей нет никого лучше матери, если только их не избивают по поводу и без. Я решила, что не стану ничего предпринимать, пока не посоветуюсь с Прим.

После ужина я снова вспомнила о Макавити. Судьба кота теперь меня тревожила меньше, чем судьба детей. Я почти поверила Френки. Но в таком случае куда запропастился кот? Радостное мяуканье приветствовало меня, когда я стала подниматься по лестнице. Предо мной предстала такая картина: лоснящееся тельце кота свернулось клубком на кровати, голова покоилась на подушке. Когда я наклонилась, кот заурчал и лениво вытянул лапу. Его глаза оставались закрытыми. Он просто не был голоден. Характер животного изменился. Из вечно голодного худого проныры кот превратился в избалованного домашнего любимца. Его животик округлился, пушистая шерстка блестела. Я решила: ни за что не отдам его в суровые руки Берил. В крайнем случае заберу кота с собой в Лондон.

Глава 20

— Фредди, сюда!

Я стремительно бросилась на зов, ломая упругие ветки кустов.

Алекс стоял, прислонившись спиной к могучему стволу. Зеленая крона нависала над его головой, легкий ветерок играл волосами. Он выглядел помолодевшим и счастливым. Никогда я не видела столько радости в его глазах. Ягненок играл у его ног, птицы со щебетанием кружились над ним. Алекс ослепительно улыбался.

— Иди ко мне, дорогая!

Мое сердце сжалось от сострадания. Сколько горя я ему доставила! Алекс протянул руки, и я оказалась в его объятиях. Он наклонил голову поцеловать меня, но в тот самый момент, когда наши губы встретились, Алекс со стоном отпрянул. Я с ужасом наблюдала, как его губы покрылись волдырями, а кожа вздулась и стала слазить, словно кто-то облил его кислотой. Его глаза были полны страдания. Он ссохся и уменьшился до размеров ребенка. Стон превратился в пронзительный визг, который трансформировался в звон будильника…

Ужас, который внушил мне сон, не отступал еще три четверти часа, пока я мылась, одевалась и грела воду для чая. Дасти ничего не сказал о ленче. Я завернула несколько сандвичей, пару яблок и, немного подумав, прихватила упаковку шоколадного печенья. Рыбацкий свитер царапал тело, а плащ казался довольно тяжелым. Я почесала за ухом спящего Макавити и отправилась на мельницу в сопровождении Хлои.

Утро было холодным после морозной ночи. Покрытый инеем гравий хрустел под ногами. Лужи замерзли и сверкали на солнце. Птиц не было слышно, ни одной не было видно в белом холодном небе. Стебельки примулы склонились под тяжестью намерзшего льда. Когда часы пробили восемь, я стояла перед дверью мельницы. Никто не отозвался на стук. Я вошла внутрь.

Шум бегущей реки, которая текла рядом, здесь был слышнее. Эхо отражалось от каменных стен и пола. Металлические колеса — одно вертикальное и два горизонтальных — со скрежетом вращали деревянную ось обхватом с туловище человека. За колесами темнела невысокая каменная стена, а за ней виднелся массивный, пятнадцати футов в диаметре вал. Вал был сердцем мельницы. Его черная влажная поверхность была густо укрыта водорослями. Ревущий поток вращал колесо. В воздухе стояло облако из сверкающих водяных брызг.

Мучная пыль делала краски мутными. Воздух, казалось, состоял из движущихся частиц. Крутая лестница без перил вела на второй этаж. Я посмотрела наверх. Нога Дасти показалась на верхней ступеньке. Несмотря на свою кажущуюся неловкость, Дасти спустился с невероятной быстротой и посмотрел на часы. Затем он увидел Хлою.

— Ты привела собаку. Если она будет охотиться на крыс, то пусть остается.

Я пристально посмотрела на Хлою, пытаясь внушить ей, что если она станет ловить крыс, то сделает доброе дело для нас обеих.

— Пожалуй, начнем, — Дасти указал на деревянный желоб, который шел от вращающихся колес. — Мука сыплется очень быстро. Пристегни мешок к желобу. Когда мешок наполнится, перекроешь подачу муки, — Дасти указал на рычаг, — и поставишь мешок на тележку. Полные мешки складывай возле двери. Возьмешь шило и, пока будет наполняться мешок, зашьешь предыдущий. Ты должна шевелиться и не зевать. Понятно?

— Когда мешок наполнится, я должна перекрыть подачу муки этим рычагом? — Мука уже покрыла меня с ног до головы, пристала к ресницам, проникла в ноздри и щекотала глотку.

— Дернешь его вверх, и желоб перекроется, — рявкнул Дасти, откашлявшись. — Не дергай рычаг резко — вся мука окажется на полу. Опускай его постепенно. — Я пыталась отряхнуться от муки, но она намертво въелась в мою одежду. — Не стоит беспокоиться из-за этих лохмотьев, — сказал Дасти. — Я пока пойду наверх и начну молоть…

Дасти потянул за металлическую рукоятку. Колесо стало крутиться быстрее, вода еще больше вспенилась. Рев вращающихся механизмов больно отдавал в ушах. Я потянула рычаг вниз. Поначалу по желобу потекли тонкие струйки муки, но вскоре это уже был поток. Мешок мгновенно раздулся.

Как только мука наполнила мешок, я перекрыла желоб и подкатила тележку. Пот заливал глаза, пока я с натугой катила тачку по неровному полу в другой конец комнаты. Потом я узнала, что тележка весит около ста килограммов. Я побежала назад, пристегнула к желобу очередной мешок и опустила рычаг. Не успела я зашить первый мешок, как второй уже был полон до краев. Намучившись с тележкой, я кое-что придумала: тележку следует подставлять под мешок, пока он еще пустой.

Мне стало жарко от напряжения. Я сбросила плащ и продолжила работать налегке. Но я плохо справлялась с шилом. Я не успевала зашивать мешки. Из переполненного пятого уже выбегала наружу мука, а я все еще зашивала второй. Разнервничавшись, я проколола палец острым шилом. Когда Дасти спустился вниз Посмотреть, как идут дела, я сгорала от стыда. Меня смущали рассыпанная мука на полу и пятна крови из пораненного пальца.

Дасти, казалось, получал удовольствие, видя мою растерянность.

— Ты проколола руку? Я так и знал. Я знаю, что бывает, когда оставляешь бабу одну, без присмотра.

Дасти замедлил движение жерновов. Те завизжали. По желобу катились тонкие струйки.

— Пусть пока постоит. Разве зашивать мешки так сложно?

Дасти взглянул на два мешка, которые я кое-как зашила.

— Делай большие стежки. Посмотри, вот так, — ловкими движениями Дасти соединил мешковину. — Возьми совок и подмети. Высыпь муку с пола в следующий мешок. — Дасти подал мне метлу.

— А как же кровь на полу? Ты не боишься, что она запачкает муку?

— Это фуражная мельница. Мука пойдет на корм скоту. Уже более двух лет мы не поставляем муку для пекарен. Люди в наше время хотят покупать муку без пшеничных зародышей, мягкую, белую, упакованную в пластиковые пакеты. Сейчас только большие мельницы поставляют муку для пекарен. Мастер Гай поговаривает о том, чтобы закрыть мельницу. Когда был жив мой дед, мельница была сердцем деревни, а церковь — душой… Женщина опять заставляет меня бесполезно тратить время! Когда я спущусь в следующий раз, пол должен быть чистым. Или мне придется остановить мельницу…

Следующие два часа я работала не разгибая спины. Я, приловчившись, стала зашивать мешки гораздо быстрее. В какой-то момент я поняла, что совсем не обязательно концентрироваться мыслями на работе. Я позволила мыслям уплыть далеко. Я улыбнулась, представив, в какой ужас пришел бы Алекс, увидев меня раскрасневшейся, растрепанной, в скверной одежде и покрытой с ног до головы мукой. Он, вероятно, решил бы, что я сошла с ума.


Когда я впервые мысленно обвинила Алекса в высокомерии, то вынуждена была признать, что он, будучи старше меня на двенадцать лет, гораздо опытней и знает намного больше, чем я. Мне казалось, что его властолюбие предопределено свыше. На самом деле я находила его властность привлекательной. Но время шло, его чары постепенно теряли силу.

Поначалу наши стычки носили настолько тривиальный характер, что я даже не обращала на них внимания. Однажды Алекс дал нагоняй клерку в моем присутствии за то, что у того были недостаточно чистые ногти. Тед всегда был дружелюбен и развлекал меня разговорами каждый раз, когда я приходила навестить Алекса. Он явно чувствовал себя униженным. Позднее, когда мы садились в такси, я выразила несогласие с деспотическими замашками Алекса. Он ответил, что старается быть требовательным к персоналу не более, чем к себе, и отметил, что уделяет намного больше времени работе, чем его сотрудники, но никогда не позволяет себе явиться в офис с грязными ногтями. Отчитать служащего было просто необходимо. «Но не в моем присутствии», — возразила я. Алекс взял меня за руку и со вздохом пояснил, что как раз мое присутствие заставило незадачливого клерка запомнить урок навсегда. После этого случая наши отношения с Тедом изменились. Мы оба чувствовали себя несколько скованно. Словно мы пытались забыть дружеские отношения. Тед никогда больше не осмеливался посмотреть мне в глаза.

Нельзя сказать, что Алекс бесчувственный или эмоционально глухой человек. Он старался контролировать себя, но в основном его усилия были направлены на то, чтобы контролировать поведение других людей. Стремление к успеху настолько поглощало Алекса, что все, кто имел с ним дело, должны были становиться идеальными, превосходящими по всем качествам заурядных людей. Поначалу я восхищалась стремлением Алекса к совершенству. Он разбирался во всем, начиная от музыки Генделя и заканчивая рисунками на спичечных коробках. Но когда его требовательность была направлена не на себя самого, а на других, я ощущала беспокойство.

Я замечала: наши отношения казались безупречными лишь потому, что Алекс управлял ими. Он решал, куда мы пойдем, с кем будем встречаться и как проведем время. Алекс вроде бы и советовался со мной, лишь высказывал свое мнение, но в такой форме, что я не могла настаивать на своем. Его друзья были интересными людьми, места, которые мы посещали, были великолепны, вместе нам никогда не было скучно. Кроме того, Алекс полагал, что новые знакомства пойдут мне на пользу, расширят мой кругозор. Но главной причиной наших многочисленных визитов было стремление Алекса показать себя во всей красе. И конечно, наши развлечения требовали огромных расходов. Мне было приятно получать дорогие украшения и туалеты в подарок. Мне нравилось жить в дорогих отелях, но я все же не чувствовала себя комфортно в роскошных апартаментах.

Алекс часто повторял, что неотъемлемой частью любовных отношений является знакомство с прошлым партнера. Для меня его откровения послужили настораживающим сигналом, к тому же мне совершенно не хотелось выслушивать рассказы о его бывших подругах. Алекс полагал, что я буду ревновать его к прошлому, поэтому старался выпячивать недостатки своих старых пассий, выставлял их на посмешище. Я не сразу поняла, почему его рассказы казались мне отвратительными. В последние недели перед свадьбой, когда я пыталась разобраться в себе, осознать, почему сама мысль о свадьбе приводит меня в такой ужас, я поняла: все дело во впечатлении, которое производил Алекс, когда описывал отношения между мужчиной и женщиной, в его реакции относительно разрыва таких отношений, в его поведении в тот момент, когда бурная страсть уступала место обыденности.


— Закрывай чертов желоб! — прорычал Дасти сверху. Он просунул голову в проем. От неожиданности я подпрыгнула на месте. — Пришло время отдохнуть.

С выпяченной грудью, длинными, кирпичного цвета волосами, которые нависали над серыми, покрытыми мукой бровями и красным, широко раскрытым ртом, Дасти напоминал средневековую горгулью. Он сбежал с лестницы и поманил меня за собой в темную, мрачную кухню. Все здесь, включая потолок, было выкрашено в темно-красный цвет. Дасти снял с крюка кастрюлю с застывшими на стенках каплями жира и поставил ее на огонь.

— Красный — мой любимый цвет, — пробормотал Дасти. Очевидно, его смутило мое удивление, поскольку такой выбор краски в кухне большая редкость. — Кроме того, мне после войны досталась целая бочка дешевой краски. Я заварю чай. Надеюсь, ты не будешь морщить нос.

Я замотала головой. Мне ужасно хотелось пить, но чай был настолько отвратителен, что я с трудом сделала несколько глотков. На дне моей кружки плавало два пакетика чая, которые издавали неприятный запах распаренного веника. Дасти осушил кружку в два глотка и потянулся за новой порцией кипятка.

— Ты все время работаешь на мельнице? — спросила я, чувствуя, что обязана поддержать разговор.

— С самого детства. Прошло почти пятьдесят пять лет. Старый мистер Гилдерой тогда управлял поместьем, Джулиан Гилдерой, дед мастера Гая. Дьявольски крепкий мужик, с тяжелым характером, — Дасти покачал головой и сплюнул сквозь сжатые зубы. — Сэр Джулиан каждый день объезжал окрестности на черной кобыле. Из рук он никогда не выпускал хлыст. Однажды он наткнулся на пастуха, который забавлялся в кустах со служанкой из особняка. Сэр Джулиан хлестал его до тех пор, пока рубашка у бедняги не покраснела от крови. На следующий день после смерти лесничего сэр Джулиан приказал его вдове убираться вон. Ей некуда было идти с пятью малышами, каждому из которых было меньше десяти.

— Судя по рассказу, сэр Джулиан был настоящим монстром.

— Он таким и был, но мы уважали его. Когда его хоронили, церковь была переполнена. Все пришли выразить свое соболезнование. Сэр Джулиан был для местных жителей королем. Мастер Амброуз сделан совершенно из другого теста. Он был всегда слишком слабым, еще до того, как с ним случился удар. Он не желал иметь дело с простыми ребятами вроде меня. Мы потом и кровью зарабатывали для него деньги, а он их тратил на выпивку и баб. Когда он умрет, мало кто придет почтить его память. Его ненавидят гораздо больше, чем мастера Джулиана.

— Мне кажется это несправедливым. Думаю, что мистер Гилдерой… — я запнулась, вспомнив, как Амброуз отравил газом мотылька, — …учтивый и любезный человек.

— Ага, и дьявол кажется любезным, когда приходит по твою душу. Как иначе он может вытянуть у тебя самое святое? — Дасти шумно высморкался и вытер мясистый нос рукавом. — Не увлекайтесь общением с Гилдероями, юная леди. В противном случае даже близкие родственники не узнают вас. Говорят, что сэр Амброуз — мастер перевоплощений. По ночам он стоит на вершине холма и воет, как волк… А сейчас пора заканчивать разговоры и приступать к работе. Оружие женщины — ее язык, и он не знает усталости.

К часу дня моя спина ныла, а пальцы распухли из-за того, что мне приходилось иметь дело с грубой мешковиной. Дасти снова потащил меня в кухню, на этот раз для ленча. Я умирала от голода. Я проглотила сандвичи, яблоко и банан еще до того, как Дасти разогрел свой ленч — консервированный суп, в котором плавали лохмотья кислой капусты. Еще не менее десяти жестяных банок стояли в шкафу на полке.

— Довольно необычная еда, — заметила я.

— Я покупаю суп на распродажах в Торчестере. Хозяин магазина делает неплохие скидки на товары, которые не пользуются спросом. Местные парни, наверное, не очень любят такую еду.

— Не удивительно. Суп выглядит отвратительно.

— Зато он стоит копейки. — Дасти жевал круговыми движениями, как овца. Он старался, чтобы пища попадала на редкие зубы. — Слишком много уксуса, а так ничего. — Дасти встал и внимательно осмотрел ржавые банки на полке. — Сладкий перец. Думаю, что пригодится для пудинга.

Наблюдать, как Дасти самодовольно пережевывает пищу, в то время как мой желудок ныл от непреодолимого голода, было выше всяческих сил.

— Я пока проведаю мистера Виннакотта. Он лежит в постели — сильно простудился. К двум я вернусь.

Я натянула на плечи плащ. В правом кармане оказался пакет с шоколадным печеньем. Я неторопливо шла через лес и жевала печенье. Под лучами солнца земля уже оттаяла. Распустившиеся молодые листочки шумели над головой. Оранжевая бабочка порхала между кустами крапивы. Поваленные стволы деревьев были густо покрыты изумрудным мхом. Одинокие белые цветы сиротливо выглядывали из-под голых прутьев плетеной изгороди. Хлоя гонялась за мохнатой пчелой, пока та не скрылась из виду. Рыжая белка выскочила на тропинку передо мной, махнула пушистым хвостом и вспрыгнула на дерево.


Спальня в доме священника являла собой грустный контраст с дикой красотой леса. Комната была обставлена массивной викторианской мебелью из красного дерева, которая поглощала солнечный свет. Обои на стенах уже выцвели, а пол был покрыт коричневым линолеумом. Бледное лицо Свитена сливалось с оливкового цвета наволочкой и простынями. Только лиловый нос выделялся на общем фоне.

— Как мило, Фредди! — произнес Свитен слабым голосом и протянул костлявую, холодную как лед руку.

Легкий ветерок поднял коричневые шторы. Они захлопали, как паруса бригантины.

Несмотря на толстый рыбацкий свитер, я дрожала от холода:

— Хочешь, я закрою окно?

— Пожалуйста, — Свитен виновато посмотрел на дверь. — Берил любит, когда в доме много воздуха. Но, должен признаться, я немного замерз. — Свитен уныло кашлянул.

Одеяло, которым он был укрыт, казалось слишком тонким, а блестящее зеленое покрывало годилось только как украшение.

— Бедняга! — Мне показалось, что Свитен нуждается в сочувствии. — Откуда такой противный кашель?

— Это ужасно. Не помню, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько плохо. Пару дней назад температура поднималась до ста.

— О боже! Как тебя прихватило!

— Не хочу утомлять тебя рассказами о своих недугах, — Свитен посмотрел на меня с надеждой.

Я стала расспрашивать его о симптомах болезни, вскоре щеки Свитена порозовели, а голос приобрел былую силу.

— Как ты чувствуешь себя сейчас?

— Я чувствую ужасную слабость. Берил полагает, что я должен голодать, чтобы поскорее поправиться. Не думаю, что здоровый мужик сможет встать на ноги, съев сухой тост и выпив чашку жидкого супа в течение дня. — Я вытащила из кармана остатки печенья. — О Фредди, это мое любимое печенье. Спасибо, спасибо тебе большое!

Мы разделили печенье пополам. Пока мы жевали, я рассказала Свитену о своей новой работе, а он посетовал на трудности, которые испытывает, общаясь с местной паствой.

— Проблем, которые стоят перед Церковью Англии, не становится меньше, — сказал Свитен. — Люди более не считают, что посещение воскресной службы придает им респектабельности. Нам приходится полагаться на иные стимулы. К сожалению, игра на гитаре, чашка холодного кофе во время собраний и распевание баллад на празднике урожая не слишком действенные приемы. Кто в наши дни желает быть кротким и смиренным и унаследовать Царство Божие? Ведь всегда есть возможность выбраться в местный паб и выпить пинту-другую пивка.

— Ты полагаешь, что торжество материализма является проблемой?

— В какой-то мере. Проблемой является то, что наша культура предлагает все и сразу. Кроме того, люди стали больше знать. Телевидение убедило их, что земля круглая, а все мы — продукт длительной эволюции. В этой модели не остается места змею-искусителю и вселенскому греху. Если вы набиваете головы людей рассказами об инопланетянах и снежном человеке, глупо рассчитывать на то, что они будут задумываться о последствиях своих деяний. — Я онемела, слушая неожиданную исповедь. — Прости меня, дорогая Фредди. Мне не следовало говорить об этом. Я просто еще не совсем выздоровел. И… немного расстроен…

— Ты можешь говорить обо всем, что считаешь нужным. Обещаю, я не стану докладывать епископу.

Свитен слабо улыбнулся.

— Я уже говорил с епископом об этом. Он посоветовал больше молиться. Но пойми, я не могу больше молиться! — голос Свитена зазвенел от отчаяния. — Я пытался, я десять лет умолял Господа помочь мне, но он отказался. Почему? Есть два ответа: или Господь садист, или его не существует. Вот так, именно к этому выводу я пришел, — Свитен слабо улыбнулся.

На его глазах заблестели слезы. Я присела на кровать, похлопала его по руке и протянула рулон туалетной бумаги, который стоял на прикроватном столике.

— Мне так стыдно! — всхлипнул Свитен. — Я веду себя как ребенок.

— Во всем виновата болезнь. Когда я болела, то рыдала с утра до вечера, несмотря на то, что Прим по-матерински ухаживала за мной, в доме было тепло, а еда всегда была вкусной, — я сделала паузу, осознав, что могу показаться бестактной. — Когда человек болеет, он чувствует себя несчастным и беспомощным. Хотя если вдруг когда-нибудь я приму решение, что никогда более не возьму в руки кисть и краски, то не смогу сдержать рыданий. Потеря профессии гораздо более тривиальное событие, чем потеря священником веры в Бога…

— Тебе не кажется, что наш разговор слишком уж в викторианском духе? — прервал меня Свитен. Он делал невероятные усилия, чтобы взять себя в руки. — Помнишь парня из романа миссис Гаскелл[48], которого мучили сомнения? Кажется, роман назывался «Север и юг». Он вынужден был бежать и жить среди дымящих труб Севера. Для него это стало настоящим испытанием. Грязный воздух убил его бедную невинную жену. Каждый день я говорю себе, что должен оставить пост. Но, боюсь, мой поступок убьет Берил. Может быть, лучше продолжать служить людям без веры в сердце? Но ведь это лицемерие! — Свитен застонал и натянул простыню на лицо.

— Проблема частично и в том, что у тебя депрессия. Депрессия — это состояние, которое намного серьезней, чем ты полагаешь. Вера, по большому счету, — это из области интуиции, не правда ли? Когда у тебя депрессия, то не можешь ни во что верить. И конечно, не можешь полагаться на интуицию.

Свитен престал плакать и посмотрел на меня.

— Знаешь, в твоих словах чувствуется здравый смысл. Конечно, каждый имеет право на сомнения, но смысл веры в том и состоит, чтобы отбрасывать их. Мне понравились твои рассуждения, Фредди. — Я ободряюще улыбнулась. Свитен снова нахмурился. — Но в чем тогда смысл веры, если она оставляет тебя тогда, когда ты более всего в ней нуждаешься? Почему Господь бросает тебя тогда, когда тебе одиноко?

— Должна признаться, что не знаю ответа. Я не теолог. Понятия не имею, в чем смысл. Как мне кажется, вера должна быть стержнем человеческого существования. Если она искренна. В противном случае это лицемерие. Человек должен верить, несмотря ни на какие передряги. Вера не должна уходить под напором невзгод. Если ты продолжаешь молиться, не обращаешь внимания на трудности, сомнения и депрессию, только тогда я назову твою веру истинной.

— Ты хочешь сказать, что я верю, но депрессия не дает мне осознать этого?

— А как ты сам считаешь?

Свитен задумался. Своими длинными зубами он покусывал нижнюю губу. Затем он поднял на меня покрасневшие глаза.

— Не знаю почему, Фредди, но сейчас я чувствую себя гораздо лучше. О, дорогая, какой позор! Это ведь я должен утешать тебя.

— Я случайно узнала, что такое депрессия. Когда я сбежала из Лондона, то не находила себе места.

— Каким образом ты смогла собраться и прийти в себя? Что помогло тебе?

— Было несколько причин. Моя дружба с Прим стала, пожалуй, решающим фактором. Удивительно, насколько мы стали близки, учитывая то, что познакомились всего несколько недель назад. — Я не упомянула Гая. Он, без сомнения, внес свою лепту в мое выздоровление. — Кроме того, нельзя недооценивать красоту окрестностей, да и сам коттедж. Только не смейся, но я чувствую некую связь, что у меня с предыдущей владелицей есть что-то общее. Полагаю, что обязана ухаживать за коттеджем, потому что бывшая владелица была не в состоянии это делать. — Круглые карие глаза Свитена смотрели на меня вдохновенно, без всякого намека на насмешку. — Не стоит забывать еще кое о чем, что заставляет меня думать, что я принадлежу этому месту. Я имею в виду животных — Хлою и Макавити. Они полностью зависят от меня. А сейчас добавились дети…

— Дети? Расскажи поподробней. Моя дорогая, я чувствую себя намного лучше.

Внезапно хлопнула дверь.

— Кто закрыл окно? — Берил выглядела точь-в-точь как моя старая классная руководительница — само воплощение укора. Она широким шагом пересекла комнату и рывком распахнула окно. — Что это? — Двумя пальцами Берил подняла бумажный пакетик от печенья. Она держала его с непередаваемым отвращением, словно змею или паука. — Вы, очевидно, не желали ничего плохого Свитену, мисс Сванн, — Берил холодно взглянула на меня. Но желудку больного человека вредно печенье. В шоколаде содержится множество вредных веществ. И… — ее глаза уставились в пол, — …крошки.

Глава 21

К четырем часам, когда Дасти объявил об окончании рабочего дня, я чувствовала себя так, словно прошагала целый день по песчаным дюнам под раскаленным солнцем. Язык высох, распух и с трудом помещался во рту. Мне ужасно хотелось пить. Дасти предложил пинту пива, но я отказалась, потому что терпеть не могла этот напиток. Я так жаждала опрокинуть стакан холодного лимонада, что едва сдерживала свое нетерпение.

Сначала я направилась в магазин, который находился за углом, недалеко от мельницы. Магазин представлял собой аккуратный домик с большими арочными окнами и колокольчиком над дверью, который звенел, стоило вам только войти внутрь. За прилавком стояла не очень мной любимая миссис Крич. Она оценивающе разглядывала меня с ног до головы. Я мельком взглянула на себя в зеркало, которое висело на стене. То, что я увидела, ужаснуло меня: волосы сбились и торчали в разные стороны, одежда сверху донизу была покрыта мучной пылью. Выражение лица миссис Крич не оставляло сомнений: она испытывала ужас, смешанный с отвращением.

— Я слышала, что вы устроились работать на мельницу, мисс Сванн. Думаю, что вы приняли правильное решение. Что еще остается делать молодой леди в нашей глуши? Я никогда не обращаю внимания на сплетни. Вот и сегодня утром я оборвала миссис Хоппер, когда та стала разглагольствовать по поводу того, что вы сможете зарабатывать на жизнь, развлекая одиноких мужчин.

Я слишком устала, чтобы возмутиться. Миссис Крич знала жизнь в деревне до мельчайших подробностей. Когда я в первый раз зашла в ее магазин, миссис Крич осмотрела меня оценивающе. Дорогая одежда и украшения убедили ее, что я могу стать выгодным покупателем. Сейчас, когда она увидела меня растрепанной, испачканной в муке, ее отношение ко мне изменилось от навязчивой льстивости до подозрительности, граничащей с презрением.

Я купила большую буханку хлеба, пачку сливочного масла, клубничный джем, пакетик шоколадного печенья и сетку яблок. Немного подумав, прихватила карамельки. Затем поинтересовалась, что любят пить дети. Миссис Крич, которая упаковывала покупки, сказала, что все зависит от того, к чему дети привыкли.

— Чьи это дети? — спросила она.

— На самом деле я не знаю их фамилии. — Миссис Крич сунула руки в карманы своего кардигана персикового цвета и нависла большой грудью над прилавком. Ее глаза буравили меня с холодным любопытством. — Их четверо. Старшую девочку зовут Рут. Имя мальчика Уильям, а младшую девочку зовут Френки.

Лицо миссис Крич скривилось в презрительной гримасе.

— Это Рокеры. Думаю, что из всех напитков они предпочитают джин. — Она с сожалением посмотрела на мои покупки. — Послушайте моего совета: вам стоит обшарить их карманы перед тем, как они пойдут домой. Их мать не хуже и не лучше других. Без сомнения, ей пришлось нелегко. Я не собираюсь обсуждать ее поведение. Только вчера я сказала миссис Хоппер: «Давайте не будем судить чужие грехи». Нелегко самостоятельно поставить на ноги четверых детишек. — Миссис Крич перегнулась через прилавок. Ее глаза хищно заблестели. — Четверых детишек от разных отцов, если то, что я слышала, правда. Неудивительно, что она ищет утешения на дне бутылки. Я должна предупредить вас, мисс Сванн: эти дети — настоящие дикари. Мистер Крич недавно распекал меня за излишнюю доброту. Он заявил, что я слишком мягка с детьми. Действительно, никто в окрестности не любит детей больше, чем я. Но, клянусь всеми святыми, я не позволю этим детям переступить порог магазина. У мальчика уже были проблемы с полицией…

Я была слишком бесхребетной, чтобы возразить. Кроме того, я понимала, что не могу поссориться с ней окончательно и бесповоротно. Магазин миссис Крич был единственным в округе источником продовольствия. В знак несогласия я с презрением отказалась от покупки дешевого сока, который миссис Крич мне предложила. Вместо него я купила лимонад, молоко, какао-порошок и пачку сахара.

Я заковыляла вдоль дороги. Хлоя бежала впереди, радостно повизгивая после долгого сна. Я с трудом удерживала голову прямо. Каждый мускул дрожал от невыносимой усталости. Когда я подошла к дому, Френки уже сидела на ступеньках перед дверью. Титч спала у нее на коленях. Увидев меня, Френки широко улыбнулась.

— Я сказала Уиллу, что не будет никакой еды до пяти. Он отправился в лес ставить силки на кроликов. — Я вздрогнула и из последних сил толкнула дверь. — Конечно, он никогда никого не поймает. Он просто глупый мальчишка.

— Я счастлива слышать это.

— Разве плохо ловить кроликов?

— Хм-хм… Думаю, если ты очень голодна… Не знаю… Я не могу ловить кроликов, но мне кажется, что должен существовать другой способ убийства животных, менее жестокий, чем силки. Например, в них стреляют из ружья…

— А сворачивать шеи цыплятам тоже жестоко?

Я была тронута тем, что Френки относилась ко мне как к безусловному авторитету в вопросах морали. Я надеялась, что не подведу ее.

— Думаю, что это ужасно. Цыплятам, должно быть, очень больно. Я лучше съем что-нибудь другое, но не стану сворачивать шеи несчастным птицам.

— А если у тебя не будет выбора?

— М-м, я не знаю. Думаю, что скорей умру вместе с цыплятами долгой мучительной смертью от голода, — улыбнулась я. Я не рассчитывала, что Френки поймет мое отвращение к убийству живых существ. — Люди, которые выросли в городе, отличаются от тех, что провели всю жизнь в деревне.

— Уилл принес нам цыпленка на Рождество. Он сказал, что поймал его в силки и свернул ему шею. Но позднее мы узнали, что Уилл стащил цыпленка в мясной лавке в Торчестере. Мама отругала его. Что лучше: украсть цыпленка или поймать его в силки и свернуть шею?

— Воровать всегда плохо, — я попыталась уйти от ответа. — Знаешь, я умираю от жажды. Я готова все отдать за чашку крепкого чая. Давай поскорей поставим чайник.

Френки последовала за мной на кухню. Ей удалось хранить молчание почти минуту.

— Даже если нам понадобятся лекарства, чтобы спасти жизнь Титч? Разве нельзя будет украсть лекарства ради этого? — Френки повернула ко мне бледное лицо и испытующе посмотрела мне в глаза.

— Думаю, что в этом случае украсть не грешно. Всегда возможны исключения.

— А если Титч больна, мучается от боли в животике, но не умирает?

— О Френки, я не знаю. Думаю, что лучше украсть лекарства, чем позволять ребенку мучиться. Боюсь, что у меня нет ответов на все твои вопросы. Существует множество всего такого, в чем я не уверена. Давай попробуем найти ответ в общем виде: воровать плохо, но иногда возможны исключения. Я имею в виду, иногда мы не можем поступить иначе.

Френки выпятила нижнюю губу и наморщила нос. Задумавшись, она отвела взгляд от моего лица.

— Но ты ведь взрослая. Сколько лет надо прожить, чтобы знать ответы на все вопросы?

— Даже старики не могут знать все на свете. Взрослые, даже самые умные, то и дело совершают ошибки.

— А ты когда-либо совершала ошибки?

— О, конечно! Сотни, тысячи раз…

— Расскажи мне о своих ошибках!

Френки тесно прижалась ко мне. Кончиками пальцев девочка теребила края бумажного пакета, в котором был хлеб. Я заметила, что ее расчесанные на прямой пробор волосы вряд ли можно было назвать эталоном чистоты.

— Это будет очень долгий рассказ, а я очень устала. Будь хорошей девочкой, помоги мне накрыть на стол.

Френки оказалась добросовестной помощницей. Она беспрекословно согласилась вымыть руки, протерла клеенчатую скатерть влажной тряпкой и расставила на столе бело-голубые чашки с нарисованными мельницами и тюльпанами — самый дорогой сервиз в коттедже. Френки расставляла посуду бережно и внимательно следила за тем, чтобы рисунки на чашках и блюдцах совпадали. Я зажгла два фонаря, порезала хлеб, намазала его маслом и выложила джем в фарфоровую мисочку. Серебряная ложка для джема, которую я обнаружила на дне в ящике комода, оказалась как нельзя кстати. Едва дождавшись, пока чай в чайнике настоится, я залпом выпила две чашки обжигающего напитка. Френки захотела лимонада. Титч крепко спала на диване. Она не открыла глаза, даже когда я укутывала ее одеялом. Ее щеки раскраснелись от ветра, слюна засохла на верхней губе. Во время сна Титч посапывала и делала сосательные движения ртом.

— Ее до сих пор кормят из бутылочки? — спросила я Френки.

— Да, она все еще сосет соску. Но мы вчера потеряли бутылку — она упала в реку. Бутылка покатилась по склону, Уилл попытался поймать ее, но бутылка утонула. Вот поэтому Титч такая уставшая. Она не спала всю ночь, потому что привыкла засыпать с соской. Нам пришлось закрыть Титч в ванной, чтобы мама немного успокоилась, но Титч орала так громко, что ее было слышно даже из ванной.

Домашних проблем Рокеров, пожалуй, стало слишком много. Я решила оказать практическую помощь незадачливому семейству. Вытащив из сумки кошелек, я сказала:

— Я закончу накрывать на стол, а ты сбегай в магазин и купи новую бутылочку.

Выложив печенье и яблоки на тарелку, я собралась было взбить подушки, но кресло манило, обещая мягкость и уют. Я присела на секунду и закрыла глаза. Хлоя устроилась у моих ног.

Я мчалась вдоль длинной пустынной дороги. Указатели расстояния сменяли друг друга с невероятной быстротой. Перед моим взором открылась река, наполненная белой как снег мукой. Река бурлила так грозно, что я боялась ступить в нее. Поток закружил меня. Я спотыкалась и падала, не в силах противостоять стихии. Страшный шум заглушал все вокруг. Вдруг на другом берегу я увидела Алекса. Он устанавливал на склоне огромный капкан со стальными зубьями. Я отчаянно махала руками, пытаясь привлечь его внимание, но Алекс был слишком занят, он даже не поднял глаз на мой призыв…

— Просыпайтесь, просыпайтесь, мисс! — Я открыла глаза. Френки склонилась надо мной и дергала за рукав. — Вам приснился страшный сон? Я тоже иногда вижу страшные сны. Тогда я зову Уилла.

Я выпрямилась в кресле. Мои веки казались тяжелей свинца, сердце бешено колотилось.

— Уилл? — переспросила я. — Разве он успокаивает тебя?

— Он кричит, чтобы я заткнулась и снова шла спать. Но я чувствую себя гораздо лучше, услышав его голос. Посмотри, какую милую бутылку я купила, — Френки с гордостью протянула бутылочку. Затем она окинула взглядом стол. — Можно я поем чего-нибудь?

— Намазывай джем, не стесняйся.

— Разве этой ложкой можно намазать джем? — Френки с сомнением поглядывала на крохотную ложечку.

— Возьми немного джема из миски, положи его на край тарелки, а затем используй нож для того, чтобы намазать джем на хлеб.

Френки старательно следовала моим инструкциям. Чтобы не капнуть джемом на стол, она держала под ложкой раскрытую ладонь. Френки высунула язык, ее лицо покрылось испариной от напряжения.

— А у меня нет ни братьев, ни сестер. Я всегда чувствовала себя слишком одинокой.

— Я так хотела бы, чтобы у меня никого не было. Рут постоянно командует, а ведь она старше меня всего лишь на четыре года. Она заставляет меня делать то, что сама не любит. Например, Рут заставляет меня прочищать забитую раковину в кухне. Из раковины всегда ужасно воняет. Рут во всем копирует маму. Она орет на меня: «Скорее подними задницу с кресла и помоги мне!» Рут кричит так, потому что так обычно выражается мама. Мне надоело каждый день выслушивать ее упреки. Иногда, когда Рут кричит, я готова ее убить. А еще я ненавижу Уилла… Печенье выглядит аппетитно. — Когда я предложила Френки его попробовать, она с жадностью схватила печенье с тарелки и сорвала блестящую обертку. — О, как вкусно! — Хлоя зарычала. Малышка засучила ножками и заплакала, не открывая глаз. — Посмотри, что ты наделал, Уилл! Ты разбудил ее! — Уилл ворвался в комнату без стука. Он проигнорировал упреки сестры и уставился на угощение. Уилл протянул руку к печенью, но Френки выхватила тарелку. — Нет, ни за что! Сначала ты должен съесть хлеб с маслом. Мисс не разрешит больше приходить в гости, если ты меня не послушаешь!

Между братом и сестрой разгорелась нешуточная перепалка. Уилл назвал Френки глупой коровой. Хлоя громко лаяла. Малышка расплакалась. В эту минуту я пожалела о том, что вообще связалась с детворой.

— Привет! — в дверном проеме появился Гай. — Это частный сумасшедший дом? Могу ли я присоединиться к вашей милой компании? Фредди, дорогая, ты выглядишь, как присыпанная мукой булочка. Кто эти замурзанные дети?

— Подожди секунду, — я обхватила голову руками. — Френки, отправляйся в кухню и наполни бутылочку молоком. Хлоя, замолчи!

Увидев Гая, Уилл замолчал и попятился, обходя вокруг стола и направляясь к двери в кухню.

— Я ведь знаю тебя, не правда ли? — сказал Гай. — Ты тот самый сорванец, который выпустил нашего быка из загона. Я поймал тебя, когда ты резал проволоку на ограде. Хорошо, хорошо, не распускай сопли.

Уилл начал тереть кулаками глаза. Я была поражена. Мне казалось, что Уилл не подвержен обычным человеческим слабостям.

— Если ты собираешься реветь, то уходи, — продолжал Гай. — Я не поддаюсь на шантаж. Если нет, то садись и веди себя тихо.

— Возьми хлеб и намажь его джемом, — предложила я.

Меня тронул вид упавшего духом Уилла. Уилл нахохлился на краю кресла и, как затравленный зверек, смотрел по сторонам. После моих слов он схватил два куска хлеба, плюхнул на каждый по ложке джема, сложил хлеб вместе джемом вовнутрь и этот толстый сэндвич всунул в рот. Уилл быстро жевал и с опаской поглядывал на нас, словно боялся, что кто-то набросится на него, разожмет челюсти и вытащит содержимое. Джем и хлеб выглядывали из плотно набитого рта.

— Ради Бога! — воскликнул Гай, повернулся к Уиллу спиной и склонился над моим креслом.

Я не успела отреагировать — Гай поднял меня на ноги и заключил в объятия. Затем крепко поцеловал в губы.

— М-м, ты на вкус как пшеничные хлопья для завтрака. Посмотри, как ты запачкала мою одежду. Я знаю, ты вертела жернова вместе с Дасти. Ты скучала по мне, неверная женщина?

— Я теперь занятой человек. Я начала работать на мельнице, — сказала я и высвободилась из жарких объятий Гая.

Затем я подхватила малышку Титч, которой удалось выпутаться из одеяла. Малышка чуть не упала на пол. Я поймала ее на самом краю дивана.

— Надеюсь, ты шутишь?

— Нет, нисколько. Я нуждалась в деньгах. Эта работа сама свалилась на меня. Мне приходится нелегко, но уверена, что справлюсь.

— Это совершенно недопустимо. Нельзя так безрассудно жертвовать красотой и мозгами.

— Не будь глупцом. Вряд ли в Падвелле у меня получится стать моделью или кинозвездой. Каким еще образом я могу использовать достоинства своей внешности? При всем моем желании мне также не удастся расщепить атом или открыть ДНК. Я счастлива уже тем, что удалось найти хоть какую-то работу, которая не требует особых знаний и навыков.

Гай продолжал смотреть на меня с неодобрением, но меня отвлекла Титч, которая зажала в кулачок мои волосы и пыталась засунуть их в рот. Френки вернулась из кухни с бутылочкой, полной теплого молока. Титч схватила бутылку обеими руками и припала к соске. Ее глаза блаженно закатились. Она жадно сосала, время от времени причмокивая.

— Ребенок умирает от голода. — Я снова уселась в кресло. Титч лежала у меня на коленях. — Она ела что-нибудь сегодня?

— Я пыталась всунуть ей в рот консервированную сардину, но Титч плевалась и кричала. Она требовала свою бутылочку.

— Сардины? Консервированные сардины не годятся в пищу малышам.

— Мама иногда кормила ее овсяной кашей, но у нас закончилась крупа. Кладовка опустела, потому что у мамы нет денег купить продукты. Остались только сардины, пара банок говяжьей тушенки и маринованный лук. Еще на полке стоит что-то под названием «Тысяча островов». Не знаю, что это такое, что-то очень жидкое, ярко-розовое…

— О Гай! — Гай разглядывал меня с ухмылкой. — Мы обязаны им помочь. Их мама… не совсем в порядке. Старшая сестра приглядывает за детьми, а ей всего лишь двенадцать. Как ты думаешь, что мы можем сделать?

Я попыталась взглядом изобразить крайнюю степень тревоги. Мне не хотелось, чтобы Френки заметила мое волнение.

Гай нахмурился.

— Существуют специальные службы, обязанностью которых является помощь обездоленным. Социальные работники или кто-нибудь еще…

— О нет! — испуганно вскрикнула Френки. — Пожалуйста, нет! Мама говорит, что они нас заберут. Эта женщина, которая приходит к нам, очень злая. Она не очень любезна с мамой, а мама сердится на нее. Последний раз, когда она к нам приходила, мама швырнула в нее пепельницей. Леди убежала с окурком в волосах. Она так перепугалась, что не заметила этого. — Френки потянула меня за рукав. — Пожалуйста, Фредди, не говори ничего этой леди. Я знаю, она захочет отомстить маме за пепельницу.

В глазах Френки стояли слезы.

— Хорошо, Френки. — Я взяла горячую, липкую от пота руку девочки в свою, чтобы ее успокоить. — Не волнуйся. Мы не позволим ей обидеть вас. — Безрассудные слова. Я поняла это сразу, как только их произнесла. — Но ты должна понимать, необходимо что-то сделать. Я пойду с тобой и поговорю с твоей мамой.

— Не советую, — сказал Гай. Он вальяжно развалился на диване, элегантно перебросив одну ногу на другую. Гай затянулся сигаретой. — Не забывай о пепельнице.

Как советчик Гай был абсолютно безнадежен. В первый раз я пожалела об отсутствии телефона. Я уже было собралась отправиться к Прим, но вспомнила, что та сегодня должна быть в Торчестере. По вторникам Прим брала уроки игры в бридж. Свитен был прикован к постели простудой. Я не сомневалась, что Берил, не колеблясь ни минуты, предпочтет подключить к этому делу официальные инстанции. Эдвард Гилдкрист будет занят в больнице до семи и не появится дома еще около часа.

— Уилл! — громко окликнула я мальчика, который привлек мое внимание. — Куда подевалось печенье?

Опустевшая тарелка блестела — мальчик съел печенье и слизал крошки. Только остатки глазури на губах указывали на то, что именно он проглотил лакомство.

— Ты жадный ублюдок! — Френки не помнила себя от ярости. — Я съела только два!

— А я не съел ни одного. — Уилл вытянул руки ладонями вверх. Мальчик являл собой оскорбленную невинность.

— Конечно, ты съел все. — Я почувствовала раздражение. — Я и так собиралась угостить тебя, но не рассчитывала, что ты слопаешь все печенье без остатка. Кроме того, ты съел весь хлеб и все масло. Если будешь набивать живот всем без разбору, то заработаешь расстройство желудка.

— Я никогда не болею, — гордо парировал Уилл.

— Неправда! — возразила Френки. — Помнишь, что случилось, когда ты съел мамины таблетки от головной боли? Ты не мог подняться с постели. А еще ты испачкал штаны. Мы должны были держать окна и двери открытыми, чтобы избавиться от вони.

Уилл вскочил с места, сжал кулаки и направился в сторону Френки.

— Уилл, если ты обидишь сестру, я немедленно отправлю тебя домой! — сказала я со всей строгостью, на какую только была способна. Уилл схватил Френки за волосы и дернул изо всех сил. Френки завизжала. — Прекрати немедленно, ты скверный мальчишка! — Я попыталась встать, но младенец на руках затруднял движения.

— Убери от нее руки, маленький негодяй, — произнес Гай лениво, — иначе я стукну тебя по спине палкой.

Уилл немедленно оставил Френки и бегом вернулся на свое место. Вид у него был испуганный, он даже побледнел. Стало ясно, что мальчик признавал только мужской авторитет. Гай весело посмотрел на меня.

— Ты действительно собираешься работать на Дасти? — Видимо, тяжелое положение детей совершенно его не трогало. — Это означает, что теперь я твой босс. Ты должна беспрекословно выполнять то, что я велю, или будешь уволена без выходного пособия. Для начала я повышу тебе зарплату. Сколько старый мошенник обещал платить тебе?

— Один фунт пятьдесят пенсов в час… Гай, мы должны сделать что-то…

— Бьюсь об заклад: он скажет, что платит тебе два фунта в час, а разницу будет оставлять себе. Отлично, с завтрашнего дня ты будешь получать еще один фунт в час. Время от времени я буду посещать мельницу, чтобы убедиться, что ты не отлыниваешь от работы. Наказанием за безделье станут сеансы корректировки поведения с хозяином мельницы на сеновале. Вероятно, придется прибегнуть к помощи хлыста. М-м-м, жду не дождусь этой минуты…

— Ты не имеешь права лупить ее хлыстом! — Френки с яростью взглянула на Гая. — Она мой друг! Я тебе не позволю!

— Он шутит, — успокоила я девочку. — Он также мой друг.

— Он твой друг? — Френки перевела взгляд с моего лица на лицо Гая. Она выглядела озадаченной. Затем ее губы скривились в презрительной ухмылке. — Вы любовники? Я думала, что у тебя никого нет.

— Разве имеет значение, любовники мы или нет? — спросила я. Меня заинтересовало, почему девочка так отреагировала.

— Нет. Только… мужчины не любят детей, не правда ли? Когда отец приходит к маме, они запирают дверь спальни и выставляют нас на улицу. Пока отца нет дома, я и Рут спим в одной постели с мамой, потому что она боится темноты. А дядя Билли, мамин друг, когда навещает ее, всегда дает мелочь, чтобы мы погуляли и оставили его с мамой вдвоем. — Френки вздохнула. — Никто не хочет связываться с нами.

— Они просто глупцы. — Я обняла Френки за талию и прижала к себе крепко, но осторожно — этому мешала Титч. Она лежала у меня на коленях и, причмокивая, сосала молоко. — Я очень люблю детей и с удовольствием провожу с ними время.

В тот самый момент, когда я закончила фразу, Титч срыгнула. Я оказалась залитой молоком.

— Титч всегда срыгивает, когда ей достается полная бутылка. О Господи, она облила весь твой свитер! — сокрушалась Френки. — Я во всем виновата. Мне следовало за ней присматривать.

— О, помогите! Найди тряпку! — Я оцепенела от ужаса: Уилл встал, наклонился над столом и вырвал на скатерть.

— К сожалению, я должен покинуть вашу милую компанию, — сказал Гай. — Ваше собрание напоминает древнеримские оргии. Ты можешь организовать рвотную по примеру древних и регулярно тешить народ этим зрелищем за небольшую плату. Я собираюсь пропустить пару стаканчиков. Увидимся позднее, Фредди.

Я проводила Гая взглядом. Он так торопился, что не удержался на шаткой доске и ступил в воду. Мы с Френки занялись уборкой. Прим оставила в доме бутылку дезинфицирующей жидкости. Вскоре в комнате пахло, как в больничной палате. Уилл и Титч поначалу скулили и всем своим видом показывали, что очень сожалеют о случившемся. Но как только дети немного пришли в себя, а их щеки порозовели, они снова захотели есть. Я дала Титч пососать намазанную маслом хлебную корку. Уилл сказал, что ненавидит помидоры, и я отделила их от тушеной говяжьей голени. Собственно, голень предназначалась Хлое и Макавити. Я оказалась перед моральной дилеммой: кому отдать тушеное мясо. Уилл по своему развитию находился на ступень выше животных, но собаке и кошке также необходима была пища. Кроме того, Уилл вел себя неподобающим образом. Проблема решилась неожиданно с возвращением Гая. В руках Гай держал три бумажных пакета. Волшебный запах чего-то жареного поплыл в воздухе.

— Рыба с жареным картофелем! — с восторгом завопили дети.

Я чуть было не завопила вместе с ними: под мышкой Гай зажал бутылку шампанского.

— Я возвращался домой в надежде найти что-нибудь выпить в подвале, как вдруг на дороге показался фургон, из которого торгуют рыбой и картофелем, — объяснил Гай. Френки тем временем ринулась за тарелками. — Я подумал, что рыба поможет решить проблему кормежки оголодавших сорванцов, — Гай излучал скромность, пока я изливала на него благодарность. — У тебя будет возможность отблагодарить меня позднее. Давай поскорей накормим детей и отправим их домой.

После того как мы доели угощение, я вспомнила о Рут и ее Матери, которые сидят в темноте и давятся просроченной говяжьей тушенкой и маринованным луком.

— Теперь послушай меня, Фредди, — сказал Гай сурово, когда я поделилась с ним своими мыслями. — Ты не можешь быть ответственной за каждого сирого и заблудшего. Я отказываюсь финансировать всех бродяг в Дорсете. Вспомни о проблемах Африки. Давно доказано, что подачки не помогают людям справляться с трудностями. Насколько я понимаю, необходимо стимулировать тягу к независимости, — добавил Гай, заметив, что я не согласна с его словами. — Пусть эта жареная треска станет моей скромной лептой. И запомни, я делаю это в последний раз.

Двадцать минут спустя Френки, Уилл и Хлоя сидели на заднем сиденье «ленд ровера», а я на переднем вместе с Титч. Френки держала на коленях два бумажных пакета с рыбой, за которые я заплатила. Гай сказал, что я пытаюсь морально уничтожить его за проявленную скупость. Но я ответила, что потраченные мною девяносто пять пенсов не справятся с такой задачей.

— Разве это не здорово? — пробормотала Френки с заднего сиденья. — Я получила огромное удовольствие.

Я была рада услышать эти слова. Я так устала за день, что не чувствовала под собой ног. Кроме того, я замерзла. Гай велел открыть все окна в машине — он боялся, что кому-нибудь снова станет плохо. Френки показала, где припарковать машину. Я поплелась вслед за детьми к домику из рифленого железа с круглой крышей. В призрачном лунном свете дом выглядел настоящей развалиной. Горы мусора, включая старую чугунную ванну и ржавый остов кровати, высились перед входом. Я постучала в дверь.

— Проваливай, кто бы ты ни был! — ответил хриплый женский голос. — Или получишь по шее.

— Это мы, мама! — закричала Френки и отворила дверь.

Ужасный запах немытого тела, сырости и нечистот ударил в нос.

— Кто это с тобой? — завизжала женщина. — Мы никого не звали в гости и никого не ждем. Мне нехорошо, и я не желаю, чтобы меня беспокоили.

— Не волнуйтесь. Все в порядке. Я пришла узнать, не смогу ли чем-нибудь помочь.

В комнате было настолько темно, что я почти ничего не видела. В углу мне удалось разглядеть несколько пеленок, которые сушились над плитой.

— Нам не нужна ничья помощь. Проваливай, или я швырну в тебя ботинком!

Я увидела фигуру женщины с растрепанными волосами. Она угрожающе замахнулась.

— Мы принесли вам ужин, — пробормотала я и сделала шаг вперед, чтобы поставить на стол пакеты с едой.

В воздухе что-то мелькнуло и больно ударило меня в бровь. Мать обласканных мною детей таки швырнула тяжелый ботинок.

— Ты ничего не поняла, мам! Она моя лучшая в мире подруга, а ты обидела ее, — заплакала Френки. — О, Фредди, у тебя идет кровь!

— Ничего страшного. — Я отдала пакеты Уиллу, который стоял в дверном проеме с широко раскрытым ртом. — Объясни маме, что все в порядке. Не беспокойся, Френки, увидимся завтра.

Второй ботинок настиг меня, когда я, развернувшись, уже выходила из дома. Я побежала по тропинке к «ленд роверу».

— Вижу, что тебе не оказали радушный прием, — спокойно сказал Гай и выжал сцепление. — Но я не удивлен. Теперь ты знаешь, что чувствуют миссионеры, когда их благие намерения вызывают откровенную враждебность. Возможно, в будущем ты не станешь тратить время, пытаясь помочь несчастным заброшенным детишкам, и обратишь внимание на молодых мужчин, которые заслужили некоторую благодарность. Давай вернемся и откроем шампанское.

— Я сама решу, на что мне тратить время. Меня больше беспокоит голова, — сказала я и прижала руку ко лбу. Что-то теплое и влажное сочилось между пальцами.

— Мой бог, ты ранена! — воскликнул Гай, когда увидел меня при свете фонарей в Заброшенном Коттедже. — Чертова мамаша. Сиди спокойно, я принесу полотенце.

Когда Гай увидел, что из моего затылка также сочится кровь, то предложил вызвать полицию.

— Нет, нам не следует это делать. Я сама во всем виновата. Несчастная женщина чувствует себя абсолютно беспомощной. Тебе стоило посмотреть на их жуткое жилище. — Внезапно я разрыдалась. — О, не обращай внимания. Я просто ужасно устала, а голова раскалывается от боли.

Гай постарался успокоить меня, прижал мокрое полотенце к ранам и подал бокал шампанского. Затем присел на диване рядом и взял меня за руку. Несколько минут мы сидели молча. Я чувствовала, что мне становится легче на душе.

— Как поживают твои коровы?

— Коровы?

— Те, которых ты собирался продавать.

— Пошли беспрекословно, как ягнята, на убой.

Слова Гая разрушили хрупкую гармонию.

— Скажи, в тот день, когда мы обедали у Диконов, «ленд ровер» не ломался? Ты придумал поломку, чтобы заставить меня остаться?

Гай улыбнулся, вытащил сигарету и зажег ее.

— Ты и теперь сожалеешь о случившемся?

— Ты вел себя возмутительно!

Гай выдохнул колечко дыма и улыбнулся еще шире. Его совершенно не волновало, что другие думают о его поступках. Бранить его не имело смысла. Кроме того, в итоге я была ему благодарна за результат, хотя и не одобряла методов, с помощью которых он этого результата добился.

— Больше всего мне нравится в этом месте то, что реальный мир с его проблемами, ужасами и жестокостью кажется очень далеким. Конечно, я становлюсь старше, время течет, но ничто не напоминает мне об этом. Ощущение давления общества, стремление к успеху, неотложные дела — все, что тяготило меня в Лондоне, ушло навсегда.

— На самом деле? А меня, наоборот преследуют странные мысли. Если я не получу вознаграждение сейчас, на этом самом месте, то не отвечаю за последствия. — Гай взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе. Я отвела его руку и встала.

— Спасибо за все, что ты для меня сделал. А сейчас я собираюсь лечь в постель. Одна.

Гай пристально посмотрел на меня. В его взгляде, как мне показалось, промелькнул гнев.

— Я начинаю привыкать к роли няньки. Не хотелось бы домогаться кого-то, чересчур ослабленного физически и духовно, но я хочу, очень хочу… Как бы это выразиться помягче… Переспать с тобой. Мне кажется, что сама идея не слишком отталкивает тебя. Я не имею ничего против, когда девушка нервничает и немного ломается, но мне надоело видеть угрюмую тень Алекса в твоих глазах каждый раз, когда я пытаюсь тебя поцеловать.

— Мне очень жаль. Я не хотела бы напрасно обнадеживать тебя. Ты был необычайно внимателен, и я хочу, очень хочу… О черт, это невозможно! Я еще не готова к любовным отношениям. Мне еще предстоит разобраться в себе, в своих чувствах. То, что я натворила, непростительно. Я ранила Алекса, ему теперь так больно! Разве ты этого не понимаешь?

Гай вскочил на ноги. Сейчас трудно было ошибиться — он был разъярен.

— Дай мне знать, если изменишь свое решение. Ты должна поскорее найти ответы на все вопросы, Фредди. Ты очень мила, но рано или поздно твои потуги обрести душевный покой станут раздражать. Все это ужасно скучно. Спокойной ночи!

Глава 22

— Ты хочешь сказать, что задумалась над словами Гая? — сурово спросила Прим двадцать четыре часа спустя.

Мы уютно устроились у огня и допивали шампанское. Перед этим мы благополучно проводили детей домой. Прим зашла проведать меня и принесла полдюжины яиц в подарок. Она осталась, чтобы помочь приготовить ужин. Ужин прошел более спокойно, чем накануне. Мне уже не приходилось так напрягаться. У Прим не хватало опыта общения с детьми, так же как и у меня, но она была гораздо строже. Уилл охотнее выполнял ее распоряжения.

— Я подумала, что, возможно, в его словах есть смысл, — ответила я. — Пожалуй, я даже уверена, что он прав. Я стала до отвращения эгоистичной. Меня не интересует ничего, кроме собственных переживаний. Я навожу смертельную тоску на всех, кто хоть однажды терпеливо согласился выслушать мою историю. Как будто мои переживания имеют значение для кого-то, кроме меня. Мне было ужасно больно, словно меня ранили в самое сердце. Кроме того, я буду тосковать о нем. После того как он ушел, я подумала: «О черт, зачем я прогнала его, ведь он мне нравится!»

— Дорогая Фредди, в этом нет ничего странного. Гай очаровашка. Но ты должна знать, что он редкостный мерзавец.

— Мерзавец? — задумчиво повторила я. Меня интересовало, каким образом огрызок банана, который жевала Титч, оказался на подошве моих туфель. — Мне кажется, что ты неправа. Конечно, он самовлюбленный и заносчивый человек. Но когда ты окончательно разочаровываешься в нем, Гай делает нечто необыкновенное, то, что не соотносится с представлением о нем. Вчера он вдруг принес рыбу с картошкой для детей, а затем отвез их домой.

— Ага! Но делал ли он это ради детей? А может, потому что рассчитывал произвести на тебя впечатление, смягчить твое сердце?

Прим затянулась сигаретным дымом. Я с трудом сдержала улыбку. Прим выглядела какой-то несуразной: крупные зубы, здоровый цвет лица, блестящие волосы и сигарета во рту. После того как Эдвард прочитал ей длинную лекцию об опасности заболеть раком гортани, Прим назло в его присутствии старалась чаще курить.

— Все дело в том, Фредди, что Гай захотел обидеть тебя за то, что ты его разочаровала. Вчера он рассчитывал на быстрый успех. Когда ты ему отказала, первое, что пришло ему в голову, — это отомстить. Ты сейчас в таком состоянии, что любой упрек ранит до слез. Какого черта, почему ты должна чувствовать себя виноватой за то, что не хочешь лечь с ним в постель?

— А если он подумает, что я нарочно играла с ним? Завлекла, а потом отказала?

— Мне еще никогда не приходилось слышать подобную чушь. Даже после начала так называемой сексуальной революции, появления противозачаточных таблеток и всего остального женщина продолжала испытывать невероятное давление; от нее ждали, что она уляжется на спину по прихоти любого хвастуна, который изъявит желание воспользоваться ее прелестями. А перед этим женщина была невольницей родителей и боялась прослыть дешевкой, а также опасалась заиметь незаконнорожденного ребенка. Ты не хочешь спать с ним? Это веская причина, и ее достаточно. Гай не имеет права возмущаться.

Я улыбнулась.

— Теперь я чувствую себя гораздо лучше. Конечно, ты права. Я должна, наконец, взять себя в руки и стать разумной. Все ненужные мысли я постараюсь выбросить из головы. Надеюсь, это будет не слишком сложно. А теперь давай сменим тему. Мы должны как-то помочь детям. — Я рассказала Прим, в каких ужасных условиях обитают Френки, Уилл и Титч. Ее первой реакцией было немедленно сообщить обо всем в службу опеки. Я постаралась объяснить свое нежелание связываться с официальными органами. — Френки говорит, что мама не ела ничего с тех самых пор, как заболела. Ее рацион — одна лишь вода. Уже две недели, как она не притрагивается к пище. У нее нет возможности приглядывать за детьми самостоятельно. Разве справедливо разрушать семью? Мать ведь не абсолютно безответственная особа.

— Мне не приходилось общаться с миссис Рокер, но я встречалась с ней пару раз в деревне: неестественно белые крашеные волосы, высокие каблуки и слишком открытая грудь. Бедняжка, думаю, что физическая привлекательность является единственным достоинством, которым она может похвастаться. Не стоит думать, что социальные работники только и мечтают, как ворваться в дом и забрать детей. Разве не в их интересах постараться сохранить семью? Кроме того, они обладают большими возможностями.

— Это справедливо, но Френки сказала, что их уже грозились забрать.

— А если здоровье младенца находится под угрозой из-за постоянного недоедания?

— Думаю, что Рут прокормит ребенка, если только будет чем. — Мы отправили детей домой, нагрузив их продуктами — хлебом, молоком и овсяной крупой для завтрака. — Френки говорит, что Рут невероятно строга, заставляет семейство мыться и регулярно чистить зубы. Кстати, я должна купить пару тюбиков зубной пасты завтра после работы. Френки сказала, что у них паста закончилась.

Прим произнесла удивленно:

— Ты на самом деле приняла злоключения детишек близко к сердцу. Гм, в целом я поддерживаю тебя. Давай поможем Рокерам преодолеть кризис. К счастью, в это время года куры несутся как сумасшедшие. Назавтра я испеку пирог к чаю.

— О Прим, ты молодчина! Я была уверена, что смогу на тебя положиться.

— Морозильная камера в моем холодильнике набита фазанами. Жена Роджера Винденбанка наотрез отказывается есть дичь, а бедняга Роджер упорно ходит на охоту. Он таким образом надеется пробиться в высшее общество. — Прим с сомнением посмотрела на меня. — Думаешь, дети будут есть фазанов?

— Понятия не имею. Не думаю, что они имели дело с фазанами.

— Кажется, нас ожидает неудача.

— Было бы гораздо проще, если б мы могли войти в дом и поговорить с миссис Рокер. Если, конечно, можно назвать эту лачугу домом. Так называемый дом представляет собой округлую конструкцию, сделанную из рифленого железа.

Прим не видела жилища Рокеров. Опасаясь очередной атаки, мы проводили детей лишь до вершины холма.

— Вижу, ты настоящая горожанка, никогда не видела ниссеновских бараков. Когда-то здесь их были тысячи. Они стояли вокруг временных, полевых аэродромов. У меня появилась идея. Барбара Уоткинс, которая живет стена к стене с тобой, преподает искусство и драму в Торчестерской начальной школе. Детишки посещают именно эту школу. Возможно, миссис Рокер доверится ей. Я не знаю никого, кто сможет устоять перед чарами Бар. Ее невозможно не любить. Почему бы нам не поговорить с ней?

— Замечательная идея! Когда?

— Прямо сейчас. На улице дождь, захвати на всякий случай плащ.

Восемь часов вечера не самое подходящее время для неожиданного визита, но я подчинилась. Я была уверена: Прим знает, что делает. Мы взяли фонарик и отправились в путь. Хлоя последовала за нами. В промежутке между деревьями я разглядела выкрашенный ярко-розовой краской дом. Уже было слишком темно, чтобы я могла разглядеть его в деталях. Через несколько минут мы уже стояли напротив входной двери.

— Кто там? — раздался певучий голос в ответ на наш стук.

— Прим.

— Дорогая, замечательно, что ты пришла! Заходи, дверь не заперта.

Резкий запах ладана заставил меня закашляться. В комнате стояла тропическая жара, горели все лампы, их покрывали цветастые абажуры. Оранжевые стены сверкали, они были украшены рисунками деревьев, цветов, животных и птиц. Огромный тигр осторожно выглядывал из-за зеленых пальмовых ветвей. Цвета были настолько яркими, что только спустя несколько секунд я обратила внимание на хозяйку. Она лежала, свернувшись клубочком, в тени, возле стены. Ее колени касались подбородка, а задница была выставлена на всеобщее обозрение. Она была полностью обнажена.

— Пять, четыре, три, два, один… — бормотала она, словно была ракетой и готовилась к полету.

— Надеюсь, что мы не помешали, — сказала Прим. — Я привела Фредди. Она хочет с тобой познакомиться.

Не успела я сказать и слова, как Хлоя ворвалась в дом и по-дружески облизала голые ягодицы Бар. Та немедленно выпрямила ноги, стала на колени и встряхнула своими длинными, до талии, волосами. Ее волосы были странного цвета, нечто среднее между абрикосом и апельсином.

— Привет, Хлоя, привет, девочка! — Бар наклонилась, чтобы потрепать голову Хлои. — Рада видеть тебя, собачка.

Мне сразу понравилось лицо Бар — круглое, розовое, с большими сверкающими глазами, крохотными пухлыми губами с ямочками на щеках. Грудь Бар была крепкой, высокой, правильной формы… Я вспомнила, что явилась не для того чтобы оценивать достоинства Бар, и решила осмотреть комнату. В ней не было никакой мебели, только небольшой столик. Вокруг него на полу мелом был начерчен круг. По краям круга теснились странные фигурки. В центре стола высилась большая, черная от копоти кастрюля, похожая на старинный котел.

— Я праздную Остару[49]. Я была цыпленком в яйце и уже вот-вот должна была вылупиться. Надеюсь, что это произошло, я успела. Давайте выпьем по стакану вина. О, подожди! — вскрикнула Бар, когда Прим сделала шаг вперед. — Ты не должна входить в круг. Это опасно. Ты можешь получить страшные ожоги. Подождите секунду, я сейчас выйду. — Бар взяла со стола нож, коснулась им пола и подняла вверх. — Вы не видите этого, но круг сделан из голубого пламени. Я прорубила в пламени дверь этим освященным клинком. Нож подвергался магическому очищению…

Бар осторожно вышла за пределы круга через воображаемую дверь. Я смотрела во все глаза, но не заметила и намека на пламя — ни искр, ни дыма. Хлоя с любопытством обнюхивала столик. Особый интерес у нее вызвала буханка хлеба. Магическое пламя не нанесло ей ни малейшего вреда.

— Как я рада видеть тебя, Прим! — Бар протянула руки и заключила Прим в объятия. Затем протянула горячую ладонь мне. — Рада познакомиться, Фредди. Я уже много слышала о вас. Сгораю от любопытства. Нам давно пора познакомиться поближе.

— Очень приятно слышать это. Боюсь, что я не настолько интересна, какой меня описала миссис Крич.

— Она не сказала, что у вас замечательные рыжие волосы. Бьюсь об заклад, они натуральные. Открою вам секрет: мои волосы крашеные. — Я высоко подняла брови, всем своим видом показывая, что невероятно удивлена. — Я крашу волосы в разные цвета, в зависимости от времени года. Телесный цвет волос означает, что год только родился. Естественный цвет слишком скучен — серый, словно шкурка полевой мыши. — Я не могла не заметить, что волосы на лобке Бар также крашеные. — Пойдем на кухню и выпьем чего-нибудь.

Мы обогнули меловой круг, пересекли комнату и оказались в кухне. Стены здесь были выкрашены темной краской. Их украшали рисунки солнца, луны и звезд. Планеты солнечной системы смотрели на нас с потолка. Комета с длинным цветастым хвостом начинала свой путь у современной электрической печки и заканчивала на противоположном краю кухни, у тостера. Бар наполнила три стакана густой коричневой жидкостью из бутылки с наклейкой «Солодовый уксус» и отрезала несколько ломтиков толстого зеленого пирога тем же ножом, которым прорезала щель в священном пламени. Нож оказался незаменимым в обиходе — его можно было использовать для магических обрядов и повседневной стряпни.

— Что это? — Прим озвучила мои мысли.

— Это особый пирог, испеченный из яиц, яблок и листьев пижмы. В Средние века деревенские жители боялись есть рыбу, так как полагали, что в рыбе водятся черви. Крестьяне пекли пироги с листьями пижмы, чтобы избавиться от червей. А сейчас попробуйте по кусочку пирога и осушите до дна свои стаканы.

— Разве можно пить неразбавленный уксус? — с сомнением спросила Прим. — Я слышала, что лорд Байрон пил уксус, но он заедал его картофелем.

Бар засмеялась. Ямочки у нее на щеках заиграли.

— Это вино из березового сока, и я его сама приготовила. Старую бутылку я одолжила у Дасти. Не волнуйтесь, бутылка хорошо вымыта.

Я осторожно сделала глоток. Вино было сладким и довольно приятным, но чувствовался легкий кисловатый привкус.

— Если мы останемся здесь больше, чем на пять минут, мне придется снять с себя кое-что. — Прим стащила плащ и свитер. — Иначе я расплавлюсь и поплыву. Не понимаю, как ты выдерживаешь эту жару, Бар?

— Удивительно, на что способна жизненная энергия человека! — Я заметила в углу электрический обогреватель с раскаленной спиралью. — Снимай с себя все. Чего ты стесняешься? — Бар широко развела руки, ее грудь колыхнулась. Я отметила, что Бар прекрасно сложена. У нее не было ни капли лишнего жира. Кожа Бар была бледной, на локтях и коленях виднелись ямочки. — Вы не представляете, насколько лучше почувствуете себя наедине с Матерью Природой.

— Мне этого мало, чтобы ощутить себя наедине с Природой. Раздеться догола недостаточно, — произнесла Прим язвительно. — Существует слишком много проявлений природы, которые я не одобряю. Например, старость и смерть. Я также не люблю ос. Мне не доставляет удовольствия любоваться на горы дряблой плоти. Особенно если плоть моя, — из вежливости добавила Прим.

— Мы, ведьмы, обожаем колдовать обнаженными. — В больших глазах Бар не было и намека на улыбку. — Одежда препятствует движению энергии. Мы называем это «быть одетой в небесную синь».

— Прекрасное замечание. Но Бар, дорогая, несмотря на заманчивость твоего предложения, я не представляю, что почувствую, если случайный посетитель увидит меня голой.

— Не волнуйся, никто не придет, — вздохнула Бар. — Вы первые гости у меня в доме за неделю. Конечно, заманчиво посвятить себя без остатка служению Рогатому Божеству, но я хотела бы схлестнуться с кем-нибудь, желательно близкого к моему возрасту, с полным набором мужских достоинств. Я наслаждаюсь жизнью в деревне, но, черт возьми, мне иногда так одиноко.

— Схлестнуться — что это значит? — спросила я.

— На языке ведьм это слово обозначает выйти замуж.

— Я никогда до этого не встречала ведьм.

— Все потому, что у тебя плохая физическая форма. Это одно из самых строгих наших правил, — Бар встала, вытянула руки, закатила глаза и нараспев продекламировала. — Пускай тот, кто никогда не ходил босиком, не чувствовал кожей прикосновение земли, не найдет дорогу к этому жилищу.

Бар стояла некоторое время с закрытыми глазами и опущенной головой, словно молилась неведомому божеству. Мы с Прим вежливо хранили молчание. Это был один из тех случаев, когда я оценила всю важность уроков хорошего тона. Молчание длилось довольно долго. Мне показалось, что Бар забыла о нашем существовании. Я не смела взглянуть на Прим. Нога затекла, ее жгло от близости электрического обогревателя, но я боялась сменить позицию. При малейшем движении старое плетеное кресло подо мной визгливо скрипело. Режущий ухо звук нарушал торжественность момента. Вдруг из-под стола раздалось громкое чавканье. Я опустила голову. Хлоя с довольным видом доедала хлеб, который умудрилась стащить в гостиной.

— А-а-х-х! — наконец выдохнула Бар. Она подняла голову, опустила руки, открыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, словно пыталась отдышаться после длительного бега. — Теперь мне понятно, Великая Богиня все рассказала. — Бар посмотрела на меня. В ее глазах я прочитала сожаление, смешанное с удивлением. — Тебя избрали невестой Повелителя Смерти и должны были принести в жертву на его алтаре. Но Богиня слишком сильно любит тебя, чтобы отдать на растерзание. Она отправила тебя ко мне, чтобы я вернула тебе радость жизни. Ты позволила сексуальному желанию стать подавляющей силой. Ты была его сексуальной игрушкой.

— Я бы не стала выдвигать столь серьезные обвинения… — начала было я.

— Естественно, ты еще не осознала это до конца. Очевидно, у тебя крепкая психика. Но лорд Смерти избрал тебя потому, что ты являешься созданием света. Сейчас ты только начинаешь стирать с себя пятна, которые оставил на тебе Повелитель Смерти. Ты освобождаешься от извращенного желания соединиться с Богом Охотником. — Бар торжественно взглянула на меня.

— О, хорошо, — пробормотала я.

— Тебе оказана огромная честь. Должна сказать, что я испытываю зависть. Но и мне доверена великая миссия. Я поняла это сразу, как только астральные силы привели тебя к моей двери.

— Вообще-то это была идея Прим — привести меня к тебе.

Бар мягко улыбнулась:

— Конечно, Прим была избрана как инструмент для осуществления цели.

— Замечательно! Я рада, что оказалась нужной, — отрывисто сказала Прим. — Давай оставим астральные планы на некоторое время. Мы пришли поговорить с тобой о другом. Ты знакома с семейством Рокеров?

— Рут Рокер ходит в общеобразовательную школу. Френки обучается по третьей форме. Есть еще мальчик. Сейчас вспомню… Уильям. Не принадлежит к числу моих любимцев. Он постоянно рисует людей, которых пытают, режут ножами или взрывают. Кроме того, он ворует кисти и холсты. Когда я задала детям вопрос, кем они желают стать, когда подрастут, все ответили: принцессами или астронавтами. Лишь Уильям сказал, что желает стать террористом. Рут также довольно странная девочка — очень замкнутая, но в ней есть изюминка. Она неплохо рисует. Ничего оригинального: дома и цветы вокруг. Не многие дети в ее возрасте способны так изображать предметы. Безнадежна на сцене. Произносит монологи деревянным голосом…

— Мы обеспокоены их судьбой. Ты когда-либо встречалась с миссис Рокер на родительских собраниях?

— Блондинка. Злоупотребляет косметикой. Пьет. Мне ее немного жаль. Однажды ее в бессознательном состоянии отвозил домой мистер Баттс, учитель труда.

— Это она. Дети не получают должного ухода. Только благодаря Фредди они не умирают с голода. Необходимо что-то срочно предпринять. Мы должны решить: подать заявление в социальную службу или поговорить с миссис Рокер, выяснить, она на самом деле больна или у нее постоянно похмельный синдром? Она швырнула ботинки в Фредди. Мы подумали: если она знает тебя, то, возможно, тебе удастся выяснить, в чем проблема.

— Я постараюсь, дорогуша. Конечно, я постараюсь. Завтра, сразу после окончания уроков. — Бар повернулась ко мне, ее глаза сияли. — Заниматься любовью с Повелителем Смерти, должно быть, нечто невообразимое? Но ты потеряла слишком много энергии… Не думай, что я задаю вопросы просто из любопытства. Любопытство — дело второе. Ведьмы считают сексуальность священным даром. Секс является актом поклонения и утверждением земного плодородия. — Бар нахмурилась. — Как жаль, что секса так мало.

— А как же Рогатое Божество, о котором ты говорила? — спросила я в надежде отвести внимание от своей скромной персоны. — Это то же самое, что и дьявол? Или Рогатое Божество и есть Повелитель Смерти? — я совсем запуталась.

— Сатана является частью христианского вероучения. Я язычница. Рогатое Божество наполовину человек, наполовину животное, как греческий Пан или кельтский Цернуннос[50]. Повелитель Смерти является частью божества, которая умирает вместе со старым годом. Повелитель Смерти отвечает за насилие и жестокость, которых много в нашем мире. Сатанисты поклоняются именно ему. Сатанисты, но не ведьмы. Ведьмы совершают только добрые дела.

Я почувствовала себя абсолютной невеждой. Сочетание оккультизма и алкоголя после тяжелого рабочего дня закружили мою голову. Я не ожидала, что спокойная деревенская жизнь может изобиловать элементами нонконформизма.

— Поднимайся, Фредди, нам пора, — сказала Прим. — Ты выглядишь совершенно обессиленной.

— Это последствия сексуального соития с силами тьмы, — объяснила Бар с сочувствием. — Вторичное проявление интуитивного эго ужасно утомляет.

Мы ковыляли домой, спотыкаясь под тяжестью пакетов и бутылок, которыми щедро нагрузила нас Бар. Я не была уверена, что дети захотят попробовать ведьмину стряпню и напитки.

— Думаю, что это Гай рассказал ей об Алексе, — произнесла я со вздохом. — Уверена, что ни Эдвард, ни ты не стали бы распускать сплетни. Гай, кроме вас, — единственный человек, который знает мою историю.

— Сомневаюсь. Боже, эти бутыли невероятно тяжелы! — Прим взяла корзину в другую руку. — Гай и Бар некоторое время встречались, потом разошлись. С тех пор они не разговаривают.

— Тогда все, что говорила Бар, не более чем совпадение — вероятно ладан, которым было окурено жилище, обладает наркотическим действием. Я почти поверила прорицаниям деревенской ведьмы.

— Конечно, это совпадение, — строго сказала Прим.


После этого вечера я не видела Бар два дня. В пятницу вечером Френки, как обычно, на крыльце перед домом ждала, когда я вернусь с работы. Титч сидела у Френки на руках. Увидев меня, малышка радостно вскрикнула.

Титч была восхитительна. Она любила взбираться ко мне на колени и пристально разглядывать мое лицо. У нее были выразительные глаза и длинные ресницы, пухлые щечки и нежная кожа с легким румянцем. Девочка имела привычку исследовать мое лицо своими тонкими пальчиками. Я вслух произносила названия частей тела, к которым прикасалась малышка, а она с удовольствием повторяла: нос, рот, глаза, уши… Затем, повинуясь неведомому импульсу, девочка широко улыбалась. Я не могла устоять перед ангельской улыбкой и начинала целовать бархатные щечки. Титч заливалась звонким смехом.

— Она выглядит лучше, не правда ли? — Френки встала и прижалась ко мне. — Рут вымыла ей голову. — Вчера я отдала Френки остатки шампуня, который привезла из Лондона. — Титч ни разу не заплакала, даже когда пена попала ей в глаза.

Я подмигнула и подумала, что должна купить для нее детский шампунь.

— Как думаешь, Френки, твоей маме стало лучше?

Уши и кончик носа Френки покраснели. Я заметила, что Френки краснеет подобным образом, когда очень волнуется. Девочка поднялась на носочки, приблизила губы к моему уху и прошептала:

— Мама сказала, чтобы я ничего не говорила. Она боится, что ты перестанешь кормить нас. Мама не поверила, что ты совсем не богачка и работаешь на мельнице. Она где-то достала деньги. Сегодня у нас на ужин будут хот-доги и гороховое пюре, а на десерт мороженое.

Для меня было странным то, что Уилл не захотел добавки картофеля. Как я и предполагала, дети наотрез отказались от здоровой натуральной пищи, которую предложила Бар. Проросшим зернам они предпочитали томатный кетчуп и сосиски в пластиковой обертке. Уилл ушел сразу, как только очистил тарелку. Он сказал, что должен проверить силки. Удовольствие от общения с детьми перевесило досаду из-за того, что миссис Рокер намеревалась сделать из меня дойную корову.

— Рада, что вашей маме лучше, — сказала я и поцеловала Френки.

Мне хотелось показать, что я совершенно не сержусь. Френки обняла меня в ответ и поцеловала так крепко, что на щеке остался синяк.

— Значит, мы сможем и впредь приходить? — все так же шепотом спросила Френки.

— Мне будет очень грустно, если вы забудете меня. — Френки прижалась ко мне и положила голову на мое плечо.

Я была настолько тронута этим проявлением любви, что чуть не заплакала.

— Пойдем, — сказала я. — Давай выберем длинную дорогу. Может, нам посчастливится увидеть лисят.

Лисят мы так и не увидели, зато удалось разглядеть летучую мышь. Кроме того, Френки чуть не наступила на спящего ежа. Таким образом, детская тяга к природе была удовлетворена.

На обратном пути к Заброшенному Коттеджу я морально готовила себя к сорока восьми часам безмятежного отдыха. После четырех дней тяжелой работы я чувствовала себя невероятно уставшей. Обычно после рабочего дня я направлялась в Ярдли Хауз, чтобы принять душ или понежиться в ванной, но сегодня мне хотелось попробовать помыться в большом корыте, которое висело на стене снаружи, под навесной крышей. Навыки, полученные на работе, пригодились. Я без труда затащила корыто в гостиную. Прошло еще полчаса, и корыто на три четверти было наполнено горячей водой. Я бросила в воду щепотку ароматической соли. Огонь в камине горел, входная дверь была плотно закрыта. Я поставила пластинку со скрипичным концертом Мендельсона, сбросила одежду и забралась в импровизированную ванну. Ощущение невыразимого блаженства охватило меня. Хлоя попыталась напиться воды, но быстро от этого отказалась. Очевидно, ее оттолкнул вкус ароматической соли. Я закрыла глаза и погрузилась в сладостную дрему.

Я просидела в горячей воде около четверти часа. Вся умственная активность сосредоточилась в крохотном фрагменте мозга, который отвечал за восприятие музыки.

Вдруг раздался звук падающего полена. Я нехотя открыла глаза. Бар сидела на диване, поджав под себя ноги. Она внимательно слушала музыку. В правой руке Бар держала бокал с вином. Мой размягченный мозг и притупленные чувства сочли ее призраком. Я легко могла поверить, что Бар материализовалась из клуба дыма или звездной пыли.

— Я налила себе немного вина. Ты ведь не возражаешь?

Я всегда чувствовала себя неуютно, когда кто-то наблюдал за мной без моего ведома. Ощущение беззащитности под чужими взглядами гораздо сильней, когда на тебе нет одежды.

— Нет, не возражаю. — Я прикрыла руками грудь. — Как долго ты находишься здесь? Я, должно быть, выглядела глупо.

— Ты выглядела замечательно. Состояние транса идет на пользу, очищает мысли. Мне прекрасно видно, как неустойчива твоя аура. Я не смогла войти через парадную дверь, пришлось воспользоваться задней.

— Отчего Хлоя не залаяла?

— Ведьмы умеют общаться с животными. Кроме того, у меня в кармане случайно оказался кусочек печенья. — Я посмотрела на Хлою. Собака стыдливо отвела взгляд. — Я пришла, чтобы успокоить тебя и рассказать о своем визите к Рокерам. Вчера вечером я навестила это семейство. Рут поначалу не хотела меня пускать, но все же не осмелилась перечить учительнице. Бедная девочка, она изо всех сил старалась защитить мать! Миссис Рокер, весьма бодрая, сидела на кровати и грызла плитку шоколада. — Я передала три плитки с Френки. Мне хотелось угостить детей. — Поначалу миссис Рокер приняла меня довольно прохладно, но затем смягчилась. Ей, кажется, доставляла удовольствие возможность с кем-то поболтать. Она сказала, что простудилась, но сейчас чувствует себя гораздо лучше. Косвенные признаки указывали на то, что она бросила пить: я не увидела ни одной бутылки. Она больше всего нуждается в чае из одуванчиков. Одуванчики помогают избавиться от избытка желчи.

— Полагаешь, ей не нужен доктор?

— Конечно нет. Она нуждается в хорошей диете и свежем воздухе, а не в куче химических препаратов с ужасными побочными эффектами.

Я отдавала себе отчет в том, что взгляды на жизнь, которые исповедовала Бар, соответствуют ее верованиям. Это простое правило является универсальным и касается всех. Но я почувствовала огромное облегчение, услышав от Бар, что миссис Рокер чувствует себя неплохо. Да и разве способна больная женщина съесть целую плитку шоколада?

Вода в ванне быстро остывала.

— Ты не могла бы принести бутылку и еще один бокал? — попросила я.

Пока Бар возилась в кухне, я выскочила из ванны, быстро вытерлась, натянула халат и успела застегнуть пуговицы. Раздался громкий стук. Я отодвинула кресло, которым подпирала ручку двери, и дверь со скрипом отворилась.

— Добрый вечер, мисс Сванн. — Передо мной стола миссис Крич. Она была слегка растрепанной и тяжело дышала. — О Боже, как нелегко до вас добираться! Если б я знала, что придется так тяжело, то ни за что не пришла. Я чуть не утонула в грязи. Посмотрите на мои ноги. — Только теперь я поняла, насколько полезным был ров перед домом. Он прекрасно ограждал меня от нежеланных посетителей. — Надеюсь, что не помешала? — Миссис Крич вытянула шею, пытаясь разглядеть, что происходит в гостиной.

— Конечно нет. Хлоя, замолчи, перестань лаять!

Собака старательно имитировала действия тренированного полицейского пса, который готовился наброситься на кровожадного преступника. Она слегка присела и широко расставила передние лапы. Шерсть на загривке встала дыбом, верхняя губа поднялась, обнажив клыки.

— Какая у вас злая собака! Неужели вы можете чувствовать себя в безопасности с ней наедине? Хотя вы ведь живете одна, возможно, в этом есть смысл…

Глаза миссис Крич застыли на моем халате. Я открыла дверь пошире, чтобы непрошеная гостья могла убедиться: я не развлекаю женатых мужчин Падвелла втайне от их законных жен.

— Я собираю пожертвования — сейчас ведь недели христианской помощи. — Миссис Крич протянула мне небольшой конверт. — Кроме того, собираю подписи под просьбой к местным властям. Пусть, наконец, выселят этих цыган отсюда! — Ее тонкие губы искривились от отвращения. — Они оставляют за собой мусор и портят общую атмосферу в деревне. С тех пор как их дети стали посещать школу, участились случаи педикулеза. Хотя вас вряд ли можно назвать жителем деревни, но надеюсь, что вы поддержите наше общее стремление.

— Не думаю, что смогу вам помочь. Я еще не успела освоиться здесь. Цыгане ведь тоже должны где-то жить. Не ночевать же им в мусорных баках!

Глаза миссис Крич остановились на Хлое. Собака перестала лаять, но продолжала угрожающе рычать.

— А знаете ли вы, что цыгане воруют котов и собак и пожирают этих несчастных животных?

По выражению лица миссис Крич, с каким она смотрела на собаку, я сделала вывод, что старушка не стала бы возражать, если бы незавидная судьба погибнуть в цыганском желудке постигла мою защитницу.

— Боюсь, что для того, чтобы принять решение, мне понадобится больше времени. — Я прикрывала дверь до тех пор, пока она не уперлась в ступню миссис Крич. — Я привыкла рано ложиться. Вы застали меня как раз в тот момент, когда я уже собиралась ложиться в постель.

— А вот и я, дорогая! — Из кухни с подносом в руках появилась Бар. Ее обнаженные груди колыхались при ходьбе. — Я также решила снять с себя одежду. Мне хорошо известно, как неуютно чувствует себя обнаженный человек поначалу.

Глаза миссис Крич вылезли из орбит, челюсть отвисла. Она судорожно замахала руками, словно пыталась отогнать видение Содома и Гоморры. Конверт с пожертвованиями выпал из ее раскрытой ладони и медленно, словно осенний лист, упал на пол.

Глава 23

Наступившее утро радовало свежестью. Молодые листья трепетали на ветру. Восходящее солнце окрашивало их в золотистый цвет. Птицы исполняли замысловатые серенады, порхая в прозрачном голубом небе. Зацвели яблони в саду. Розовые и белые бутоны покрывали деревья сверху донизу. Даже Макавити, который любил допоздна валяться в теплой постели, изменил своей привычке и оправился слоняться по саду.

— Я пришел ремонтировать крышу. — В дверном проеме показался Дасти. Он стоял, согнувшись под тяжестью деревянной стремянки. — Опять куда-то запропастился Джордж! Он должен был мне помогать. — Дасти сбросил свою ношу на землю и раздраженно сплюнул в крапиву. — Я с трудом добрался до вас. Сам черт сломает ногу на этой дороге. Ниже, у перекрестка, стоит совершенно пустой дом. Но некоторые предпочитают выбирать жилье подальше. Я принес инструменты.

Дасти исчез за дверью и появился вновь со старинными ножницами для металла, граблями, молотком, гвоздями, плоскогубцами и прочей утварью. Подобные инструменты часто демонстрируют в музеях старинного сельского быта. Затем Дасти притащил несколько охапок чего-то. Поначалу я приняла то, что он принес, за обычную солому, но Дасти объяснил, что это не солома, а разновидность местного тростника.

— Нет ничего лучше для кровли, чем этот тростник, — самодовольно произнес Дасти и пнул охапку ногой. — Сначала покроем крышу, а затем займемся коньком.

Я не имела ни малейшего представления о работе кровельщика, но когда Дасти вручил мне связку заостренных колышков, вспомнила Марти Саут из романа Гарди «В краю лесов». Марти работала с утра до ночи, чтобы прокормить больного отца. Она соглашалась на любую работу, в том числе и возилась с заостренными кольями. Связь между литературой и жизнью тронула меня. Я поделилась мыслями с Дасти, но он остался к этому равнодушен.

— Помню, как-то раз беседовал с парнем, который любил читать. Он жил неподалеку от Бокхемптона. Гости из самой Америки приезжали только для того, чтобы взглянуть на старый дом, в котором он вырос. Не понимаю я этих любителей чтения. Какой, скажи мне, толк в книгах? А вот и ты, юный мошенник! Где тебя носило все это время? — Было совершенно очевидно, чем занимался Джордж: его глаза отекли, под ними красовались синяки, а губа кровоточила. — Ты опять подрался, маленький хулиган! И снова получил на орехи. Зачем, скажи на милость, ты связываешься с парнями намного старше?

— Уильям Рокер назвал меня калекой. — Глаза Джорджа свирепо блеснули, когда он повторил оскорбление. — Но я разбил ему нос в кровь. Не удивлюсь, если сломал ему переносицу.

— Хватит болтать! Начинай связывать тростник в пучки, или я сломаю твою переносицу.

Джордж нехотя принялся за дело. Судя по его уверенным движениям, я поняла, что он не в первый раз занимается этой работой.

— Как твои дела в школе? — я не знала, как выразить мальчику сочувствие.

— Неплохо. Не имею ничего против школьных занятий. Учитель занимается со мной дополнительно. Мистер Гилдри платит за это. — Джордж на минуту оторвался от работы и взглянул на меня. — Как ты думаешь, зачем он это делает?

— Понятия не имею, — соврала я. — Думаю, что он не желает видеть, как ты зря растрачиваешь свои таланты. — Джордж недоверчиво пожал плечами и сплюнул. — Если ты снова сделаешь это, я разозлюсь. Разве ты не знаешь, что плеваться невежливо? Тебя еще не научили этому?

— Я знаю. Я знаю очень много того, о чем ты не имеешь понятия. Ты ведь обычная девчонка…

Я едва сдержалась, чтобы не залепить Джорджу пощечину.

— Девушки ничуть не глупее парней, разве не так?

— Конечно, нет. Если ты такая умная, попробуй ответить на вопрос: пока его не использовали, он большой и твердый, а когда дело сделано, то становится маленьким, мягким и дряблым? — Джордж ухмыльнулся, увидев мою реакцию. — У тебя грязные мысли. Это не то, что ты думаешь. Я имел в виду тушеный кабачок.

Я предоставила Джорджу и Дасти заниматься крышей, а сама решила посидеть на старой деревянной скамье, которая стояла в дальнем углу сада. Здесь все заросло травой, но зато с этого места открывался чудесный вид на верхнюю часть долины. Несколько минут я обрывала колючие стебли, а затем уселась и стала смотреть, как меняется цвет холма напротив. Медленно плывущие тучи бросали тень на крутой склон. Из-за туч выглядывало солнце, и краски немедленно оживали под действием ярких лучей. За скамьей стоял высокий дуб. Я восхищалась причудливыми тенями, которые отбрасывала его густая зеленая крона. Малиновка прыгала по траве в тени дуба и бесстрашно смотрела по сторонам крохотными глазками. Мне показалось, что птичка рассматривает меня, но, как оказалось, это была всего лишь уловка с ее стороны. Птица вспорхнула, молнией спикировала на землю и полетела к сараю, зажав в клюве червяка. Через некоторое время малиновка вернулась. На этот раз ее жертвой стал зазевавшийся жук. Я поднялась и отправилась посмотреть, что так притягивает пернатого охотника в сарае. Коричневая птица, очевидно, подруга первой, с шумом хлопая крыльями, вылетела навстречу. На полке в пустой консервной банке малиновки свили гнездо. Пять серовато-белых яиц с коричневыми крапинками, заботливо укутанные сухой травой, выглядывали из гнезда. У стены я обнаружила разнообразный садовый инвентарь. Я взяла лопату, глубоко вонзила ее в землю и перевернула ком. Мне хотелось помочь заботливым родителям найти побольше земляных червей. В этот миг мне в голову пришла идея. Я подумала о том, что могу засадить участок овощами. Сочная морковь, нежные бобы, хрустящий салат, молодой картофель — все свежее и безумно вкусное. Кроме того, овощи обойдутся мне почти даром. Но сколько времени предстоит ждать урожая? Как быстро окупятся затраты? Я выращивала овощи лишь однажды. В подготовительной школе нам дали задание прорастить бобовое зернышко в стакане, наполненном песком и бумажной пульпой. Мне запомнилось, как бледный отросток стал коричневым и завял — я налила в стакан слишком много воды.

Пока я размышляла, солнце достигло зенита. Я раскраснелась, лицо покрылось испариной. Ручка лопаты, отполированная множеством прикосновений, скользила в руках. Я чувствовала прилив вдохновения. Почему бы и нет? И не страшно, что у меня нет опыта. Я ведь могу воспользоваться знаниями других людей.

Малиновка вернулась и с опаской уставилась на меня. Тонкие, толщиной со спичку ножки, казалось, с трудом удерживали плотное тельце с кораллового цвета грудкой. Я стала работать с удвоенной энергией. Лопата с хрустом входила в податливый грунт.

Я вскопала участок рядом с дубом, двигаясь к более открытому месту. Перед глазами стояла картина предстоящего пиршества. Во время ленча я прочитала несколько страниц из книги «Искусство выращивать овощи и фрукты», которую нашла в шкафу в гостиной. Неизвестный автор гарантировал овощное изобилие независимо от способностей и знаний в такой деликатной сфере деятельности, как огородничество.

В два часа пополудни мы с Хлоей побежали в магазин. Я с трудом сдерживала возбуждение. Мне было знакомо подобное состояние. Каждый раз, когда я бралась за очередную картину, волнение от того, что вновь предстоит совершить мистический акт творчества, переполняло душу, заставляло сердце биться сильней. Когда миссис Крич увидела меня, ее лицо приняло мстительное выражение. Она стала с жаром рассказывать что-то единственной посетительнице, причем обе то и дело поглядывали на меня. Глаза их раскрывались все шире и шире. Я уловила обрывки фраз: «…голая, в чем мать родила…» — очевидно, это относилось к Бар — и «…женщина с ненасытной похотью…» — это, вероятней всего, относилось ко мне. Я купила бобы, горох, семена свеклы, моркови и латука, а кроме того, вялые клубни картофеля, на которых красовалась этикетка «Саттонский передовой». Еще я прихватила веревку, бамбуковые прутья и еще один пакет сладкого горошка. Когда, задыхаясь под тяжестью покупок, я наконец добралась домой, то увидела странного человека, который одиноко маячил в саду. Я сразу поняла, кто он такой.

Лемми стоял в двух шагах от импровизированного мостика и внимательно наблюдал, как Дасти карабкается вверх по приставной лестнице с охапкой тростника в руках. Лемми был человеком очень высокого роста, с прямой спиной и широкими плечами. Выпуклые мышцы, безусловно, являлись результатом нелегкой жизни на открытом воздухе. Его темные волосы лоснились от грязи и свисали до плеч. К счастью, сегодня Лемми был одет. На нем были черные, покрытые жирными пятнами штаны. Сквозь прорехи светились голые колени. Темно-красная рубашка болталась на плечах. Из дыр в парусиновых туфлях выглядывали пальцы. Мне удалось подобраться к нему незаметно. Я помнила слова Прим о том, что с Лемми нужно разговаривать тихо и спокойно.

— Привет, — промолвила я с другой стороны моста.

Я постаралась придать голосу максимальное дружелюбие. Я все еще не восстановила дыхание и с трудом издавала звуки. Лемми немедленно повернулся и уставился на меня с испугом. А может, мне показалось и он смотрел на меня с удивлением? Понять, что выражало лицо Лемми, было трудно — черная нечесаная борода полностью покрывала щеки и нижнюю челюсть.

— Не беспокойся, — быстро добавила я. — Я хочу стать твоим другом. Надеюсь, что ты будешь заходить в сад так часто, как захочешь. Мне известно, что Бар оставляет тебе еду.

Я покраснела от смущения. При слове «еда» Лемми зарычал, словно раненый зверь. Если бы я знала, что Лемми выглядит таким мужественным и агрессивным, то не чувствовала бы себя расслабленно, укладываясь в постель каждую ночь. Я ведь догадывалась, что он бродит в потемках по саду и, скорее всего, рассматривает меня. Выражение глаз Лемми изменилось. Сейчас его глаза излучали крайнюю степень беспокойства. Но, по крайней мере, он не пытался бежать. Из-за бороды я не могла сказать, был ли он испуган или враждебно настроен, или испуган и враждебно настроен одновременно. Я медленно подошла ближе. На моем лице застыла напряженная улыбка. Лемми смотрел, как я приближаюсь, находясь в замешательстве. Прим утверждала, что он вполне адекватен и осознает свои действия, но я начала в этом сомневаться.

— Прим много рассказывала о тебе, — вкрадчиво продолжила я. Чтобы придать словам бОльшую убедительность, я улыбнулась еще шире. — Мне кажется, что сад принадлежит в большей мере тебе, чем мне. Я имею в виду, что ты знаешь эти места гораздо лучше меня.

Наступила пауза. Хлоя, которая отстала от меня, погнавшись за кроликом, огромными прыжками мчалась вниз по склону. Она перепрыгнула через мост и уже готова была броситься на незваного гостя, но когда до Лемми оставалось лишь несколько шагов, собака остановилась и стала жалобно скулить, совсем как маленький ребенок. Я ужасно испугалась: мне показалось, что Хлоя заболела, у нее сердечный приступ. Вдруг собака улеглась на землю и, продолжая скулить, принялась извиваться всем телом. Я поняла, что она вне себя от радости.

— Хлоя! — Лемми легко поднял собаку на руки, словно Хлоя была маленьким щенком. — Моя старушка! Дорогая старушка!

Прим говорила, что Лемми обожает животных. Я теперь убедилась, что животные отвечают ему тем же, но в десятикратном размере. Хлоя облизывала лицо Лемми, все еще повизгивая. Он поставил собаку на землю и стал гладить по спине. Хлоя рвалась к нему снова и снова. Лемми опустился на колени и крепко обнял ее. Его глаза наполнились слезами. Я была тронута до глубины души.

— Я тоже очень люблю животных, — заявила я. — Но, к сожалению, у меня нет опыта общения с братьями нашими меньшими. Хлоя — первая собака, с которой мне приходится иметь дело. Прим сказала, что ты чувствуешь родство с животными.

— Неужели? — бросил Лемми.

Он, кажется, не понял, что я имела в виду. Вероятно, я изъяснялась слишком вычурно. Лемми был изолирован от общества на протяжении многих лет. Выражение «родство с животными», возможно, для него пустой звук.

— Ты любишь животных, а они отвечают взаимностью, — попыталась я донести свою мысль более доходчиво. — Я никогда не видела Хлою в таком состоянии. — Мне было сложно поддерживать баланс: с одной стороны, я старалась говорить предельно просто, с другой — не хотела использовать покровительственный тон. — Разве не замечательно, что уже наступила весна? — продолжила я, пытаясь найти тему, которая заинтересует Лемми. Возможно, если мой собеседник живет в лесу, то погода должна вызывать у него живой интерес.

— Замечательно? Да.

Мне показалось, что в черной вьющейся бороде появилась расщелина — Лемми широко улыбнулся. Я осторожно ступила на доску и сделала несколько шагов. Я двигалась очень медленно, мне не хотелось его спугнуть. Лемми выпрямился. Его рука покоилась на голове Хлои. Собака прижалась к нему всем телом и продолжала повизгивать от удовольствия. Руки Лемми были грязными. Под ногтями чернели ободки грязи.

— Я решила восстановить небольшой участок сада, — продолжила я. Лемми трудно было назвать хорошим собеседником, но, по крайней мере, он стал смотреть на меня более дружелюбно. — Мне хочется вырастить овощи. Я обязательно угощу тебя, когда соберу урожай.

— Вы очень добры, — прозвучало в ответ. Голос Лемми оказался на удивление низким и приятным. — Вы очень добры, мисс?..

— Мисс Сванн. Но, пожалуйста, зови меня Фредди.

— Спасибо, — Лемми учтиво поклонился.

— Надеюсь, ты разрешишь мне называть тебя Лемми?

— Конечно.

Теперь я была уверена, что увидела улыбку, спрятанную в густой бороде.

— Тогда до свидания, — произнесла я.

Разговор окончательно зашел в тупик. Лемми снова поклонился, развернулся и направился в сторону леса. Хлоя последовала за ним, даже не бросив взгляд в мою сторону.

Я равняла граблями вскопанный участок и думала о встрече с Лемми. Я так боялась спугнуть его, что держалась неловко и застенчиво. В следующий раз следует быть более естественной и не пытаться навязать разговор. Я должна позволить Лемми определять направление наших отношений. Воткнув бамбуковые прутья в землю в центре вскопанного участка и связав их вместе, я опустила в лунки семена сладкого горошка — по три у каждого прута. Затем щедро полила их принесенной водой. Отступив несколько шагов назад, я долго любовалась плодами своего труда. Работа на земле оказалась самой лучшей терапией. Я не чувствовала себя такой счастливой в течение долгих месяцев.

Час спустя я уже посеяла свеклу, латук и морковь. Закончив работу, я выпрямилась и вздохнула с удовлетворением. Чьи-то ладони закрыли мои глаза так быстро, что я не успела обернуться. Я стояла неподвижно, пытаясь угадать, кто мог находиться за моей спиной. Должна признаться, с самого детства я терпеть не могла эту игру. Лемми? Совершенно точно, что это не мог быть Дасти. Вдруг ужасающая мысль о том, что сзади может быть Алекс, пронзила меня. Я изогнулась и бешено рванулась, чтобы освободиться.

— Привет, дорогая!

— Гай!

— Рада видеть меня?

Я не стала отрицать того, что действительно обрадовалась. Гай выглядел превосходно в розовой полосатой рубашке и голубых джинсах. Солнце окрасило его мягкие волосы в бронзовый цвет. В отличие от бедняги Лемми, холеные руки Гая были чисты, ногти аккуратно подстрижены, а туфли начищены до блеска. Я не сомневалась, что обувь Гаю чистила мисс Глим.

— Мне показалось, что ты решил отправить меня в отставку, — вместо ответа сказала я с напускной строгостью.

— Не знаю, что на меня нашло.

Гай взял мою руку и поцеловал внутреннюю поверхность запястья. Я попыталась проигнорировать эффект, который произвел его поцелуй на мою центральную нервную систему, — меня словно ударило током.

— Я вел себя недопустимо: эгоистично и глупо. Я понял это сразу, как только захлопнул за собой дверь. Но проклятое упрямство не позволило вернуться и попросить прощения. — Гай смотрел на меня с непривычной серьезностью. — Я так виноват, Фредди. Конечно, я хотел бы заняться с тобой любовью. Но даже если ты позволишь просто держать себя за руку и восхищаться твоей красотой, я буду счастлив.

Я была поражена. Опыт подсказывал, что обычно мужчины не довольствуются дружбой с женщиной. Если вы не привлекаете мужчину сексуально, то он и не подумает предпринять попытку сблизиться. Если же вы ему нравитесь, он постарается втереться в доверие, притворится, что без ума от богатства вашего внутреннего мира, и станет терпеливо ждать своего часа.

Гай обнял меня за талию и крепко прижал к себе.

— Я прощен? Скажи, что я прощен, Фредди. Быть с тобой, держать тебя в объятиях, как сейчас, — разве это не счастье? Но все же я не могу удержаться от нескромных мыслей, время от времени они приходят в голову. Тебе не следовало иметь такое лицо. Я не в силах сдержать желание. — Гай отпустил меня так же внезапно, как и обнял. Я отошла на шаг. — Отлично. Хорошее поведение. Давай поговорим о другом. Как тебе работается на старого дьявола? Я мучаюсь, когда представляю, как ты надрываешь спину, таская тяжелые мешки.

— Я неплохо справляюсь. Мне уже намного легче, чем поначалу. Не имею ничего против этой работы. Она скучна, но я могу думать о своем. Единственное, к чему пока не удается привыкнуть, — это крысы. Вчера я подняла мешок, а огромная крыса выпрыгнула из него прямо на меня. Я завизжала и бросилась наверх. Знаю, крысы не причинят мне вреда, но не могу ничего с собой поделать. Дасти ставит силки вокруг, но я ужасно боюсь, что кто-то попадется в них. Мне это кажется ужасно несправедливым. Ведь крысы хотят жить, так же, как и мы.

— Дасти бессердечный негодяй, не правда ли?

— Я счастлив, что вы называете меня разбойником и негодяем, мастер Гай, — голова Дасти показалась из отверстия в крыше. Он все это время, пригнувшись, стоял на чердаке и, вероятно, слышал наш разговор до последнего слова.

Гай засмеялся.

— Продолжай заниматься делом, ты, старый лентяй! Фредди, отставь, наконец, мотыгу, давай прогуляемся. У меня появилась идея.

Гай повел меня через сад, и вскоре мы оказались в лесу. Мы стали спускаться по длинной извилистой тропинке, которая огибала коттедж Бар и доходила до самой реки. Черный дрозд выводил волшебные трели. Он прыгал на тонких ножках прямо перед нами. Птица казалась чем-то взволнованной. Вдруг неподалеку, в кустах, я заметила желтые горящие глаза Макавити. Кот притаился в засаде и не отрывал хищного взгляда от дрозда.

— Где Хлоя? — спросил Гай. — Мне казалось, что вы неразлучны.

— Она покинула меня и куда-то отправилась с Лемми, — я старалась не выказать обиду.

— А, так ты уже видела таинственного свистуна! Надеюсь, он не испугал тебя.

— Совсем нет. Лемми оказался более цивилизованным, чем я предполагала. Сегодня он был полностью одет.

— Однажды я видел, как миссис Крич пыталась отхлестать голые ягодицы Лемми своим зонтом. Вместо того чтобы бежать, бедняга Лемми стал вертеться на месте и прикрывать руками самые уязвимые места. При желании он мог бы уложить миссис Крич на землю одним щелчком. У него полностью отсутствует инстинкт самосохранения.

— Что ты сделал, как помог безобидному существу?

— Вырвал зонтик из рук миссис Крич и забросил его за ограду. У Лемми появился шанс бежать, и он им воспользовался.

— Вижу, что нагота не выходит из моды в Падвелле.

— Я хотел бы, чтоб наготы было в два раза больше.

Прогревшаяся земля издавала острый запах. Колокольчики высоко подняли темные бутоны, готовясь к цветению. Дикие цветы самых разнообразных оттенков выглядывали из травы. На деревьях появились нежные листики. Папоротники широко раскрывали зеленые листья. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь густую листву, играли на могучих стволах. Тропинка была слишком узкой, мы не могли идти рядом. Мне пришлось следовать за Гаем. Довольно часто колючки вонзались в мою длинную хлопковую юбку. Я останавливалась и вытаскивала шипы из тонкой ткани. Вскоре я сильно отстала и вынуждена была бежать, чтобы не потеряться. Гай терпеливо ждал. Он стоял, скрестив руки на груди, опершись спиной о дерево.

— Ты поняла, где мы находимся? — Гай взял меня за руку.

Мы достигли лона долины. Перед нами лежала река. Здесь ее течение замедлялось, зыбь не беспокоила зеркальную поверхность. Вода текла размеренно, не закручиваясь в водовороты. Только опавшие листья или полузатонувшие ветви, которые проплывали мимо, указывали на то, что вода действительно движется. Слева и справа от нас поднимались крутые утесы. Возле них река ускоряла бег, поднималась высоко, бурлила, покрывалась пеной. Прозрачные брызги переливались в воздухе, как бриллианты безупречной чистоты.

— Гилдерой Холл находится практически над нами, но отсюда его не увидеть. А вот и лодочная, — Гай указал на большую хижину с украшениями в готическом стиле. Деревья почти скрывали хижину от любопытных глаз. Одинокая лодка качалась у пристани. — Хочешь прокатиться?

— Замечательная идея! — Я довольно неуклюже прыгнула в лодку. — Как ты здорово придумал!

Гай не стал возражать. Наличие на сиденьях подушек в голубых брезентовых чехлах подсказало, что наша прогулка к реке тщательно планировалась заранее. Гай отвязал канат. Лодка, покачиваясь, двинулась вниз по течению. Гай опустил весла, и мы стали быстро отдаляться от берега. Невозможно, сидя в крохотном ботике, отказать себе в удовольствии прикоснуться к воде. Вода была теплой на поверхности, но стоило опустить руку на пару дюймов глубже, как она обжигала холодом. Изумрудно-зеленые водоросли колыхались в глубине. Весла тревожили безмятежную воду. Солнечные лучи преломлялись в брызгах и слепили глаза. Гай греб уверенно, со знанием дела. Мне доставляло удовольствие наблюдать за ритмичными движениями его плеч и рук. Гай наклонялся вперед, опускал весла и рывком бросал лодку вперед. Он поймал мой взгляд и подмигнул. Я решила, что, согласно правилам хорошего тона, должна проявить интерес к окружающему пейзажу.

— Что это за белые цветы на крохотных стеблях? Они такие красивые!

— Водяные лютики. Через несколько недель поверхность реки станет белой и зеленой.

— Почему река так спокойна здесь и бурлит ниже по течению, рядом с коттеджем?

— Река разделяется на два рукава чуть выше лодочной. Этот рукав перекрыт шлюзами. Отсюда вода попадает на мельницу. Ниже рукава соединяются, образуя огромную петлю. А потом река несет свои воды к морю.

— Ты специально учился грести в детстве?

— Вер и я большую часть времени проводили на берегу. Атмосфера в доме всегда была напряженной. Для нас было счастьем сбежать к реке. Мы не упускали этой возможности даже зимой, когда прибрежный тростник покрывался инеем, а морозный ветер обжигал кожу. Каждое лето мы целыми днями плавали, гребли и рыбачили. Со временем Вер забросил рыбалку. Он не мог видеть, как рыба задыхается на берегу. Мой брат был слишком сентиментальным. Вниз по течению есть три острова. Мы иногда разбивали на острове палатку и ночевали вдали от людей. Вер как-то построил пиратский корабль. На самом деле это был плот из дубовых досок. Старая простыня служила парусом. Вер сказал, что собирается отправиться в открытое море и посвятить себя добрым делам. Я всем сердцем поверил ему. Мне ужасно хотелось отправиться вместе с ним, но Вер сказал, что приключения ждут только одиночек. Да, в конце концов он добился всего, чего хотел.

Гай задумался.

— Ты очень по нему скучаешь?

— Да.

Мы не сказали больше ни слова. Мои мысли лениво блуждали вокруг скрипа весел, плеска воды, солнечного света, который пробивался сквозь листву, ритмичных движений тела Гая: вперед-назад, вперед-назад… Я вспомнила ужасное путешествие по реке Мэгги Тулливер и Стивена Геста[51]. Воспитание и кодекс поведения требовали от Мэгги, чтобы она не заходила слишком далеко и не разрушала счастье тех, кого любила. Но очарование бегущей воды, волшебное скольжение по прозрачной поверхности, всеобъемлющее могущество дикой природы сковали волю, вызвали временную потерю сознания и привели к неприятным последствиям.

Я вытащила из воды руку. Подушки на сиденьях манили прилечь. Деревянные борта издавали легкий запах смолы. Потоки теплого воздуха поднимались над рекой. Я закрыла глаза. Голубь ворковал на дереве. Вдалеке закуковала кукушка.

— Фредди! Дорогая, Фредди!

Я открыла глаза. Гай наклонился надо мной и протянул руки. Внутренний голос подсказывал, что я должна сопротивляться. Гай очень нежно поцеловал меня. «Ты должна немедленно прекратить все это. Ты должна остановить его», — возмутился внутренний голос.

— Не могу больше сдерживать себя. Я люблю тебя, люблю безмерно, — низкий голос Гая дрожал.

Мы поцеловались со все возрастающей страстью. Я с трудом оторвалась от него и отвернулась. Из моей груди вырвался вздох разочарования — я считала это проявлением слабости.

— Гай, нет, нет… Я не хочу…

— Замолчи.

— Разве ты не понимаешь, насколько безнадежной и запутанной становится моя жизнь?

— Мне все равно.

— Конечно, ты ведь не должен заботиться обо мне, но…

— Если ты не замолчишь, я утоплю тебя в реке…

Я замолчала. Секунду спустя я обнаружила, что занимаюсь любовью с человеком, которого подозреваю в лживости, эгоизме и бессердечии. Не слишком для разумной, осторожной и всегда просчитывающей последствия Фредди? Но я наслаждалась каждым мгновением.

Глава 24

— Алло!

— Алло, Фэй. Это Фредди!

Я услышала тяжелый вздох. Затем Фэй произнесла:

— Дай мне сигарету, Чарльз. Это Эльфрида.

Я услышала в трубке шорох разрываемого целлофана и щелчок зажигалки. В телефонной будке пахло чем-то затхлым. На полу у моих ног валялись обрывки газет, пустая бутылка и шкурка от банана.

— Где ты? — наконец спросила Фэй.

— В телефонной будке, рядом с Па… с железнодорожной станцией.

— Понятно. Очень хорошо, что ты решила дать о себе знать, — Фэй говорила с сарказмом, растягивая слова.

Мне показалось, что в ее голосе звучало торжество. Еще бы, ведь я наконец совершила поступок, который мог оправдать ее нелюбовь ко мне. Я прекрасно понимала ее. Я ведь и сама иногда желала, чтобы Алекс совершил нечто такое, что дало бы мне возможность оправдаться перед самой собой и окружающим миром.

— Полагаю, тебе надоело скитаться и ты решила снова встретиться с теми, кого так внезапно покинула. Боюсь, что тебя ожидает шок, Эльфрида. Ты развлекалась и вела себя как самодовольная эгоистичная бродяжка, но никто не нашел твой поступок забавным.

— Я никогда не думала, что мой поступок будет казаться забавным кому бы то ни было. А что ты подразумеваешь, называя меня бродяжкой?

— Я ни за что не поверю, что в злополучном побеге не замешан другой мужчина. Непризнанный гений, который читает нараспев свои стихи и полагает, что ты лучше всех в постели. Конечно, ведь ты единственная женщина, которая позволила ему залезть рукой под юбку. Ты не заслуживаешь того, чтобы иметь настоящего мужчину, такого как Алекс. Не стоит полагать, что мужчина его возраста и жизненного опыта удовлетворится редкими целомудренными поцелуями и обещаниями чего-то большего в туманном будущем. Конечно, он захочет исполнения всех своих желаний. Ты настоящая дура, Фредди!

Я понемногу стала понимать, что происходит. Конечно, Алекс и Фэй детально проанализировали мое поведение до мельчайших подробностей. Очевидно, Фэй испытывала сладострастное возбуждение оттого, что говорит о сексе с Алексом. Никогда еще она не подбиралась так близко к осуществлению своей мечты. Они обсуждали мое странное поведение еще до свадьбы.

За шесть недель до торжественного события нам вручили ключи от нашего будущего дома на Мелбори-стрит. Хотя дом был абсолютно пустым (ремонт должен был начаться только через неделю), Алекс сказал, что хочет прояснить несколько моментов, которые раньше упустил из виду. Дом был прекрасен. Я же не могла понять, почему при виде его впала в столь глубокую депрессию, еще более глубокую, чем та, что мучила меня до этого. Когда я думала о том, что мне предстоит провести остаток жизни в этом прекрасном особняке вместе с Алексом, я испытывала удушье.

— Зайдем в столовую на минуту, — предложил Алекс. Он закрыл дверь и стал целовать меня. Я сразу поняла, что он хочет заняться сексом прямо здесь, на полу. Я поцеловала его в ответ. Поцелуй дался мне с огромным трудом из-за растущего беспокойства. — Давай вступим во владение особняком прямо сейчас, — сказал Алекс. Я испытывала все большее отвращение, пыталась вырваться из его объятий. — Не будь ханжой, — пробормотал Алекс, крепко прижал меня к себе и стал покрывать поцелуями мою шею. — Никто не увидит, а если увидит, то что сможет сделать?

— Дело не в этом, я просто не хочу, вот и все…

— Ты захочешь. — Алекс расстегнул молнию на брюках и поднял мою юбку.

Отвращение росло с каждой последующей лаской. Я попыталась вырваться, но Алекс засмеялся и обхватил меня крепче. Мне было больно. Боль придала мне сил, мы буквально начали драться. Алекс рывком разорвал на мне блузку и отшвырнул ее к стене. Его возбуждало мое сопротивление. Чем яростнее я вырывалась, тем большее желание возбуждала в нем. В конце концов я прекратила сопротивляться и позволила ему сделать все, что он хотел. Мне было невыразимо стыдно.

— Видишь, я был прав, — сказал Алекс после того, как слез с меня. Мы сидели рядом на пыльном полу. Я молча смотрела в потолок. Алекс взял меня за подбородок и повернул лицом к себе. — Не думай, что я позволю тебе играть со мной в кошки-мышки, Фредди. Даже не рассчитывай на это. — На лице Алекса не было и тени улыбки.

Я заставила себя посмотреть ему в глаза. На секунду мне показалось, что смотрю в глаза заклятого врага.

В этот же вечер Алекс улетел в Цюрих. У меня появилось время поразмыслить в одиночестве, не заостряя внимание на мелочах. Через несколько дней я встретила Алекса в аэропорту и мы поехали домой. Стоило мне вновь увидеть его, как предательское чувство, которое я долго пыталась прятать в самых дальних уголках сознания, вылезло наружу, словно попрыгунчик из детской шкатулки. Меня охватила паника. Я отчетливо поняла, что больше никогда не захочу заниматься с ним любовью.

Мы поднялись в квартиру Алекса. Он захлопнул дверь и принялся меня целовать.

— Алекс, думаю, что мне понадобится некоторое время, чтобы прийти в себя. Это все из-за предсвадебной суматохи. Как жаль, что мы не устояли. Фэй смогла навязать нам весь этот цирк. Я провела все утро, подписывая благодарственные открытки людям, с которыми даже никогда не встречалась.

— Бедняжка! Какая скукота. — Алекс снял пиджак и галстук. — Но дело уже сделано. Нам все равно не удалось бы отвертеться. Свадебная церемония сводится к белому платью, букету невесты и торжественному проходу к алтарю. Какая разница, будут на нас пялиться много людей или мало, суть та же. Ты ведь не хотела бы регистрировать брак в мрачном офисе, а затем съесть ленч в компании нескольких друзей?

— На самом деле именно этого я и хотела. — Я выскользнула из рук Алекса и переместилась к окну. — Я хотела бы, чтобы на свадьбе были только те, кто мне по-настоящему дорог. Я не желаю напрягаться из последних сил, не желаю хвастаться. Мне кажется, все приготовления сводятся именно к этому. Фэй хочет, чтобы наша свадьба стала украшением года — самые красивые цветы, самый длинный список гостей. Даже органист должен быть самым знаменитым. Она желает, чтобы ее друзья завидовали самой зеленой завистью. Ей хочется произвести на тебя впечатление. Это не имеет никакого отношения к двум людям, которые решили провести вместе остаток жизни, потому что любят друг друга.

Алекс подошел и стал расстегивать на мне блузку.

— Ты совсем еще ребенок. Это замечательная возможность поразвлечься. Все равно мы уже ничего не сможем изменить. Будь хорошей девочкой, помолчи и давай займемся любовью. — Я крепко прижала руки к груди. Я пыталась найти объяснение, почему уже не хочу спать с ним. Алекс нахмурился. — Полагаю, что это попытка внести элемент драмы в наши отношения. Фэй предупреждала, что ты любишь ломаться, тебе всегда хочется быть в центре внимания.

Я с размаху влепила ему пощечину. Меня начало трясти. К чувству отвращения и гнева примешалась обида от несправедливости обвинения. Алекс схватил меня и повалил на пол. К своему стыду, я полностью утратила контроль над собой и стала бить, кусать и царапать его. Мое сопротивление только возбудило Алекса, довело его до неистовства. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что Алекс осознанно вспомнил слова Фэй. Он прекрасно понимал, что таким образом разозлит меня. Алекс вошел во вкус, ему явно нравился агрессивный секс. Снова знакомое чувство унижения заставило меня уступить. Алекс добился всего, чего хотел, и чувствовал полное удовлетворение победой.

После секса Алекс долго извинялся. Он был так нежен, что обижаться на него казалось настоящим свинством. Гордость запрещала раздувать пожар. Сексуальные игры — неотъемлемая часть любовных отношений, особенно если эти отношения длятся достаточно долго. Но меня беспокоило то, что я не чувствую ничего, кроме отвращения. Хуже того, пытаясь разобраться в своих чувствах, я поняла, что начинаю испытывать страх при виде Алекса. Я говорила себе, что всему виной усталость, нервное напряжение, суета. Я знала, что Алекс любит меня, но во время наших любовных игр ненавидела его от всей души.

Я проводила долгие часы, копаясь в себе. Мне было непонятно, почему его возбуждает то, что отталкивает меня. Вероятно, я стала чересчур скрытной. Мне ужасно не хотелось ранить его. Иногда, когда мы не занимались любовью, я чувствовала, как отголоски былой страсти просыпаются во мне и наполняют жаром тело. Любовь умирает медленно. Нелегко избавиться от привычки любить.

Реакцией Алекса стало заявление, что я полностью запуталась, противоречу сама себе и совершенно не права. Я признала два первых обвинения, но третье вывело меня из себя. Мне казалось, что я должна наконец отстоять свою точку зрения. Наши споры всегда заканчивались одинаково. В ту самую минуту, когда я теряла терпение, Алекс заставлял меня заняться сексом. Чем больше я протестовала, тем большее удовлетворение он получал. Я старалась оставаться с ним наедине, что, безусловно, не добавляло гармонии в наши отношения.

Нахлынувшие воспоминания вызвали тошноту. Конечно, Алекс находил приемлемые объяснения моему нежеланию спать с ним. Он и здесь старался выставить себя в самом выгодном свете. Ему, очевидно, доставляло удовольствие описывать себя Фэй как мужчину с неуемной тягой к сексу и безудержными фантазиями.

— Ты не права, Фэй, если думаешь, что я оставила Алекса из-за склок на сексуальной почве. У меня нет другого мужчины. Я пыталась объяснить ему…

— О, перестань! Не заводи старую песню. Мне надоело слушать, как ты изображаешь из себя маленькую, но ужасно принципиальную девочку. Я мирилась с твоим жеманством на протяжении многих лет. Мне надоело слышать от знакомых, что ты прелесть и как мне повезло с приемной Дочерью. Повезло? Ха-ха-ха! — Фэй почти визжала. Я представляла, какие в ее голове роятся эпитеты, знала, что они вот-вот сорвутся с языка. Самым разумным казалось дать ей выговориться. — Хочешь знать, что я думаю о тебе? Тебе никогда не приходило в голову, что я не хотела вешать на шею дополнительную обузу? Мне не нужен был чужой ребенок, который постоянно вертится перед глазами и из-за которого нет ни минуты покоя. Я была вынуждена терпеть твое упрямство, неблагодарность, твой вечно осуждающий взгляд. Иногда мне хотелось задушить тебя. О Господи, если б я только все знала заранее, то никогда не согласилась бы выйти замуж за твоего отца, — голос Фэй дрожал. Она, без сомнения, живо вообразила картину, которую только что описала. Ей хотелось представить себя жертвой. — Ты никогда не упускала возможности сделать что-нибудь назло… — Я отодвинула трубку от уха и стала смотреть, как голубь с измазанным томатным соусом клювом сражается с остатками гамбургера, который кто-то выбросил на обочину дороги. — …полное безразличие. Я приложила максимум усилий для того, чтобы свадьба прошла безупречно. Мне так хотелось, чтобы все позеленели от зависти… — Голубю надоело возиться, он схватил кусок котлеты и улетел, громко хлопая крыльями. — …месяцы приготовлений. Я не знаю, куда деваться от стыда… — Голубь вернулся и подобрал кусок булочки. Розовая жевательная резинка прилипла к его лапке. Голубь клювом старался избавиться от нежелательной помехи. — …знакомые смеются мне в глаза. А расходы? Тысячи фунтов выброшены на ветер! — Голубь снова взлетел.

— Мне так жаль, Фэй. Я знаю, что приготовления вылились в кругленькую сумму…

— В кругленькую сумму! Это все, что ты можешь сказать? Тебе жаль! Одна моя шляпка стоит три сотни фунтов!

— Отлично, ведь шляпка осталась у тебя, — заметила я. — Явишься в ней на скачки в Аскоте[52].

— Я больше не могу! У меня нет слов! — Фэй стала всхлипывать. — Эта девчонка уничтожила абсолютно все, что я для нее сделала, и смеет говорить об Аскоте! Я скорее разорву шляпку в клочья, чем хоть раз надену ее.

— Могу я поговорить с отцом?

— Нет, не можешь! — взвизгнула Фэй. На том конце линии раздались голоса. Вдруг Фэй закричала: — Я не позволю унижать себя, Чарльз! Если я тебе хоть немного дорога, не смей подходить к телефону. После того, что она со мной сделала, ей нельзя сочувствовать. Ты всегда был с ней слишком мягок. Ты виноват во всем, что произошло. Предупреждаю, если ты и теперь встанешь на ее сторону, то я не буду больше с этим мириться! — Затем послышалось невнятное бормотание, после чего Фэй снова обратилась ко мне: — Отец не желает с тобой разговаривать, Эльфрида. Он ужасно расстроен из-за твоего поведения. Ну что, довольна?

Я молча положила трубку.


— Все решили, что ты укатила в Бразилию с этим идиотом Гидеоном Даффом. Помнишь того беднягу из Шотландии с большим носом и мозгами подростка? Я же говорила, что ты никогда не решишься на подобную глупость.

Уна Фитцпатрик поднесла к губам бокал, до краев наполненный бренди, и опустошила его на три четверти. Она вытащила из коробки сигару и затянулась. Было воскресенье, пять часов вечера. Не так давно я неудачно пыталась поговорить с отцом по телефону. Мы сидели в неуютной холодной студии Уны в Баттерси[53]. Единственным источником тепла служил старый масляный обогреватель. Я не могла понять, каким образом Уне удается сохранить здоровье, энергию и свежесть. Я никогда не видела, чтобы Уна ела. Напротив, она много пила, курила с раннего утра до позднего вечера и всегда, когда рисовала, жевала гашиш. Тем не менее ее кожа оставалась чистой и свежей, а глаза излучали свет.

— Даже у мелкой рыбешки в голове больше содержимого, чем у этого парня. Если хочешь знать мое мнение, тебя не мучает раскаяние, скорей, это говорит в тебе уязвленное самолюбие.

Уна и я вместе учились в школе искусств и продолжали дружить после ее окончания, несмотря на различия в характерах. Было трудно понять, что сближало нас. Я восхищалась ее принципиальностью, смелостью и нонконформизмом. Уна же… я не знала, что ее привлекало во мне. Уна была остра на язык, даже грубовата. Она не сдерживалась в выражениях, но никогда не переходила черту в общении со мной. Ее внешность шокировала многих. Уна была высокого роста, с короткими выбеленными волосами, грубоватым лицом и длинным костлявым носом. Она была настолько худа, что ее грудь была совершенно плоской. Уна предпочитала носить мужскую униформу. На этот раз она была одета в костюм офицера люфтваффе. Она говорила, что является бисексуалкой. Монокль на носу должен был подчеркивать ее сексуальные предпочтения. Уна всегда пользовалась мужскими уборными. «Из принципа», — говорила она. Но никто не мог понять, что это за принцип.

Уна была дочерью ирландского аристократа. Однажды мне довелось гостить несколько дней в их фамильном замке неподалеку от Таллирина. Вернувшись домой в Лондон, я долго не могла прийти в себя, вспоминая влажные, хоть выкручивай, простыни, холодную гостиную, в которой цветы замерзали в вазах, неопрятную кухню и испытываемый мною голод. Меня чуть не стошнило, когда я увидела, как повара ставят тарелки на пол, чтобы собаки могли брать с них остатки пищи. Уна утверждала, что собаки исключительно опрятные существа, а их слюна обладает антисептическими свойствами, но я не могла притронуться к еде после этого случая.

Я решила повидаться с Уной, потому что только она могла знать, где можно было разыскать Алекса. Уна имела широкий круг знакомств и обожала сплетни. Ничто не могло пройти мимо ее ушей. Меня ужасно тревожило то, что случилось вчера на реке между мной и Гаем. Мне казалось, что я предала Алекса, и это не давало мне покоя. Мне было мучительно стыдно.

Дополнительную боль причиняло поведение Гая. Добившись своего, он стал относиться ко мне, как к опостылевшей игрушке. Я понимала, что заслужила такое обращение.

Мы с Гаем вернулись в коттедж уставшие, разморенные от солнца, свежего воздуха и физических упражнений. Гай заставил меня грести обратно к лодочной станции. Он объяснил это тем, что всегда чувствует себя разбитым после секса. Так как я была неопытным гребцом, то для того, чтобы преодолеть обратную дистанцию, нам потребовалось в два раза больше времени. Кроме того, мне пришлось грести против течения. Гай разлегся на корме и разглядывал меня с таким выражением лица, которое мне не очень нравилось. Когда я назвала его самодовольным типом, он заявил, что любуется мной. Но его глаза светились торжеством, он почти ликовал. Мы шли к дому рука об руку. Френки, как всегда, ждала у двери. На ее коленях безмятежно спала Титч.

— Избавься от них, — бросил Гай.

— Нет. Здравствуй, дорогая! — Я поцеловала Френки и втолкнула ее внутрь.

Френки внимательно посмотрела на меня, затем окинула тяжелым взглядом Гая. В ее глазах я прочитала несвойственное девочке понимание.

— Он не хочет видеть нас. Он не любит нас, — говорила Френки, идя за мной в кухню. — Он желает остаться с тобой наедине.

— Не волнуйся. А где Титч?

— Я уложила ее на диване…

Из гостиной раздался визг. Мы обе бросились на помощь. Титч скатилась с дивана и теперь лежала лицом в пол. С ее подбородка капала кровь. К счастью, рана была небольшой.

— Ты мог бы присмотреть за девочкой, — упрекнула я Гая, который стоял у окна и читал томик стихов, не обращая ни малейшего внимания на всхлипывания ребенка.

— Мне не очень нравится Киплинг. Слишком много суеты вокруг рифмы, — Гай недовольно нахмурился. — Этот ребенок способен на что-нибудь еще, кроме крика?

Такое начало не предвещало ничего хорошего. Гай отказался от чая и пирога, который испекла Прим.

— Думаю, мне стоит отправиться домой и переодеться. Этот идиот, Роджер Винденбанк, собирался прийти в гости. Отец снова объявил, что будет вносить изменения в завещание. Я должен удостовериться, что они не сделают ничего безрассудного. Если отец вычеркнет Вера, он обязан оставить меня. Прощай, моя волшебная речная нимфа, — Гай поцеловал меня в губы, фамильярно прижав к себе за ягодицы. Затем удалился, даже не оглянувшись.

— Он еще вернется? — спросила Френки.

— Не знаю, — мрачно ответила я. Меня вдруг охватила тоска.

— Они ублюдки, не правда ли? Они ублюдки, эти мужчины. — Френки шмыгнула носом. Без сомнения, девочка научилась этому у матери.

— Настоящие ублюдки! — согласилась я, но затем взяла себя в руки. — Конечно, не все. Среди мужчин иногда встречаются умные, смелые, благородные…

Френки с недоверием покачала головой.


— Что ты об этом думаешь? — Уна подняла с пола картину и поставила ее на мольберт, затем отошла, оценивая.

Картина представляла собой нагромождение красных, желтых, синих, зеленых и оранжевых пятен, которые местами сливались друг с другом. Произведение Уны напоминало открытую гноящуюся рану.

— Я думала о том, как назвать картину все утро, даже тогда, когда занималась любовью с Фергусом.

Фергусом звали садовника. Уна подцепила его несколько месяцев назад. Фергус имел смазливую внешность и был глухонемым. Уна говорила, что эти качества делают его идеальным любовником. Когда ей хотелось секса, Уна направлялась в Гайд-парк, где Фергус работал, и подзывала его кивком. Насладившись любовью, Уна немедленно выпроваживала любовника, а Фергус подбирал брошенную мотыгу и безропотно удалялся.

— М-м. Очень интересно. Картина заставляет думать о чем-то грубом, агрессивном, горячем и влажном. Безусловно, о сексе. Вероятно, присутствует военная тема…

Уна с упреком взглянула на меня.

— Удивительно, откуда взялась эта идея? Картина называется «Ледоход».

— Прости, — виновато промямлила я. Старое правило гласило: ни один художник не устоит перед комплиментом. — Думаю, что это лучшая твоя работа.

— На самом деле? Хорошо. Так о чем мы с тобой говорили? Ах да. Откуда это стремление к самоистязанию? Неужели из-за того, что ты бросила Алекса? Не понимаю, почему ты должна испытывать чувство вины? Ты сделала ошибку и теперь боишься признаться себе в этом. Тебе не дает покоя мысль о том, что всем стало известно, что красивая, талантливая, умная Фредди Сванн позволила сделать из себя дурочку пройдохе с хорошо подвешенным языком.

— Ты несправедлива к Алексу.

— Почему несправедлива? Все адвокаты пройдохи. Система права основана на убеждении. Хороший адвокат должен полагаться на красноречие, а не на откровенность и прямоту. Алекс — первоклассный адвокат.

— Хорошо. Я не стану защищать его профессию, но я на самом деле не желала причинить ему боль. Какая-то часть меня все еще любит Алекса. Я благодарна ему за то удовольствие, которое он мне дарил. За то, что мне было весело, когда я находилась рядом с ним. Ты права, говоря о том, что это унизительно для меня, но это еще не все. Мне нравилось быть с Алексом. До тех пор, пока не возникли сложности и нам не нужно было отстаивать свои убеждения, мы прекрасно подходили друг другу.

Уна пожала плечами.

— Другими словами, ваши отношения были удручающе поверхностны. Подобные отношения достаточно распространены. Ты полагаешь, что сейчас Алекс пытается заглушить тоску опиумом или заливает ее вином? А может, он уже зарядил револьвер или накинул на шею петлю? Нет, он набил карманы камнями и стоит на мосту, готовясь к прыжку в воду. Или насыпал ложку мышьяка в кофе и ждет, когда яд растворится…

— Не знаю, где он сейчас. Не знаю, как его найти. Алекса нет в доме на Мелбори-стрит. На дверях его старой квартиры висит табличка с чужим именем. Я должна увидеть его. Я не дала ему шанс рассказать, что он думает обо мне. Я уверена, что должна это сделать.

Мне вспомнился вечер за два дня до свадьбы. Тогда я окончательно решила, что никогда не выйду за него. Причина не была до конца понятна мне. Просто сама мысль о свадьбе причиняла мучительную, почти нестерпимую боль. Я поняла, что должна положить этому конец.

Я отправилась в дом на Мелбори стрит. Мы договорились встретиться, чтобы обсудить, как украсить холл. Я была очень взволнована. Удивляюсь, как никого не сбила по дороге. Даже тогда часть меня не верила, что я готова пойти на разрыв, готова к ужасным последствиям своего шага. Алекс открыл дверь. Его взгляд был наполовину серьезным, наполовину насмешливым. Он обнял меня и поцеловал.

— Как твои дела, маленькая несчастная капризная девочка?

Мы поругались за день до этого. Я понимала, что поцелуем Алекс демонстрирует раскаяние, но из-за ужаса от его прикосновения у меня подогнулись колени. Я едва устояла на ногах.

Мы вошли в гостиную. Я поразилась, насколько преобразился дом после ремонта. Я с чувством глубокого сожаления любовалась мраморным камином и окнами в французском стиле, которые выходили в сад.

— Прости, но я не выйду за тебя замуж.

Я заранее не планировала, что скажу, не подбирала нужных слов. В этом не было никакого смысла. Стоило только открыть рот, и слова потекли сами. Кровь стучала в висках, сердце судорожно сжималось.

— Не говори глупости, — Алекс нахмурился и вздохнул. — Давай не будем ссориться из-за пустяков. Если для тебя это так важно, давай его пригласим. Хотя не думаю, что он будет чувствовать себя в своей тарелке среди наших гостей.

Под ним Алекс подразумевал дядю Сида. Дядя написал незадолго до свадьбы, что не сможет приехать, так как у него нет подходящего костюма. Добавил, что будет безмерно счастлив увидеть меня уже после церемонии и что я дорога ему больше всего на свете. Он собрался осуществить старую мечту и выйти в море на несколько месяцев с рыбаками. Дядя уверял, что мне не о чем беспокоиться, с ним все будет хорошо. В качестве свадебного подарка дядя приготовил бронзовую русалку и вложил в красиво завернутый пакет поздравительную открытку.

Я предложила пригласить дядю у нас погостить некоторое время, сразу после того, как он вернется в Норфолк, но Алекс заупрямился. Он уже встречался с дядей однажды. Тогда дядя Сид вел себя настороженно, а Алекс откровенно скучал.

— Что мы будем с ним делать? Я не представляю, как он будет чувствовать себя в «Рице». А еще мне не хочется, чтобы гостиная пропахла коровьим навозом.

Мы поссорились. Ссора, как всегда, привела к потасовке, закончившейся сексом.

— Не могу устоять перед твоими чарами. Даже когда ты сердишься, остаешься в высшей степени очаровательной. — Алекс протянул ко мне руки и улыбнулся.

— Нет, — я оттолкнула его. — Я не шучу. Я на самом деле не хочу выходить за тебя замуж. Я сделала ужасную ошибку и знаю, что ты никогда не сможешь простить меня. Но я не смогу пойти на это.

Я с трудом заставила себя взглянуть на него. Алекс попытался зажечь сигарету. Зажигалка никак не срабатывала. Алекс с размаху швырнул ее в камин. Затем некоторое время нервно расхаживал по комнате, прижав ладони к вискам. Глаза Алекса казались огромными и темными на необычно бледном лице. Снова какая-то часть меня начала сомневаться: а может, у нас все получится, может, мы сможем быть счастливы вместе? Ведь никто не знает, что такое счастье. Разве я ожидала встретить безупречного принца на белом коне? На минуту мне показалось, что я схожу с ума.

Алекс подошел ко мне и прижал свое лицо к моему. Свет из окна падал прямо на нас. Я заметила капельки пота над его верхней губой.

— Ради бога, Фредди, это не смешно! Не зли меня. — Алекс тяжело дышал. Он покраснел, на шее обозначились сухожилия. — Если бы я поверил, что ты на самом деле так решила, то… то… — Алекс сжал руку в кулак и медленно поднес его к моему лицу.

Я совсем растерялась, закрыла глаза и попыталась собраться с мыслями.

— Я решила. Я на самом деле так решила, — сказала я.

В следующий момент я оказалась на полу. Так как удар был слишком сильный, я очень больно ударилась. Мне казалось невероятным, что Алекс смог ударить меня. Я с трудом поднялась. Из разбитой губы капала кровь. Несмотря на боль, я была благодарна Алексу за этот удар. Сомнения, которые мучили меня до последней секунды, отступили. Я знала, что заслуживаю большего наказания. Но после удара уйти мне было гораздо легче.

Пошатываясь, я вышла из комнаты и что было сил побежала через холл к входной двери. Рванув дверь, я оказалась на ступеньках крыльца. Мой автомобиль был припаркован напротив. Я запрыгнула внутрь, хлопнула дверцей и заперла ее. Руки дрожали, я с трудом смогла вставить ключ в замок зажигания. Алекс выбежал вслед за мной. Он наклонился и заглянул в окно. Поняв, что дверца машины заперта, Алекс кулаком забарабанил по стеклу.

— Фредди, дорогая, ради Бога, не поступай так со мной!

Я выжала сцепление и помчалась вперед, даже не взглянув на него. Горячие слезы жалости и страха обжигали щеки.

Теперь, склонившись над обогревателем в студии Уны, я чувствовала боль в груди: бледное лицо Алекса стояло перед глазами.

— Как видишь, я убежала. Я боялась, что он сможет убедить меня изменить решение. Какая глупость, какое ребячество!

— Ага. Ты верно назвала причину. Ребячество, конечно. А почему? Алекс заменил тебе отца. Признайся, с тех пор как родной отец отказался от тебя, ты нуждалась в опеке. Ты подсознательно искала мужчину, который стал бы непререкаемым авторитетом, направлял тебя, оберегал от опасностей. Алекс был идеальным отцом. Он держал тебя на эластичном поводке, отпускал довольно далеко, позволял невинные шалости. Но стоило ему почувствовать опасность, как он тут же подтягивал тебя к себе. Он управлял тобой и молился на тебя. Он был господином и рабом в одном лице. Маленькие девочки всегда жаждут отеческого одобрения. В отце они видят героя. Очевидно, в таком отношении к отцу присутствует и сексуальная составляющая.

Я нахмурилась. В трактовке Уны наши с Алексом отношения казались отвратительными. Была ли она права?

— Ты знаешь, где Алекс сейчас?

— Возможно. Позволь мне сделать несколько телефонных звонков. Пойдем пока к Джо.

«Джо» назывался клуб с сомнительной репутацией. Его завсегдатаями были те, кто желал прослыть эксцентричным. Старый знакомый по имени Джаспер, едва увидел меня, стал нудно и долго рассказывать о грандиозном плане по восстановлению отдаленных районов. Джаспер разводил шелковичных червей. Его фантастической целью было перепрофилировать сельское хозяйство всего Северного Уэльса на производство шелка. В конце концов он признал, что холодный ветреный климат не совсем подходит капризным насекомым.

Я облокотилась о барную стойку и неторопливо потягивала белое вино. Вино быстро нагревалось в руке. Оно почему-то отдавало ацетоном. Я поддакивала Джасперу, улыбалась и вдруг вспоминала, что вчера в это время каталась на лодке с Наем. Острый приступ ностальгии охватил меня. Я тосковала по Заброшенному Коттеджу и обитателям Падвелла. Больше всего мне хотелось увидеть Прим. Даже миссис Крич не вызывала обычной неприязни. Может, потому, что там я была далеко от городского шума, запаха выхлопных газов, копоти, которая въелась в стены, и вездесущего бетона. Огромное количество совершенно незнакомых людей вокруг нагоняло смертную тоску.

— Правда, что вы с Монкриффом разбежались? — Джаспер неожиданно сменил тему.

— Правда… Так что происходит с гусеницей после окукливания?

— Из куколки выползает мотылек. Мотыльки рвут нити, поэтому мы убиваем их — окуриваем дымом. Получается, Гидеон Дафф добился всего, чего хотел?

— Нет. По крайней мере, мне ничего об этом неизвестно. Мы с ним едва знакомы.

Я говорила правду. Мне приходилось встречаться с ним несколько раз на вечеринках. Гидеон старательно делал вид, что без памяти влюблен в меня. У него золотые вьющиеся волосы и высокий голос. Даффа исключили из Харроу за нетрадиционные сексуальные наклонности. Он был заносчив, испорчен вседозволенностью и почти постоянно пьян. Однажды он вызвал Алекса на бой. Алекс холодно заявил, что драка — удел идиотов. После этого мы повернулись и спокойно ушли. Гидеон брызгал слюной от гнева. С таким мужчиной, как он, может быть легко.

— Должен признаться, что удивлен, услышав это. Я всегда полагал, что бедняга Гидеон голубой. В любом случае, он не был достаточно мужественен для тебя. — Глаза Джаспера покрылись пеленой. — Я бы никогда не поступил с тобой так, как этот ублюдок Монкрифф. — Джаспер сжал потной ладонью мою руку. — Не желаешь прокатиться? Давай съездим ко мне в гости. Я покажу тебе коконы.

Уна присоединилась к нам. Она успела сделать несколько телефонных звонков. Я потянула ее за рукав, чтобы привлечь внимание.

— Думаю, что мне пора. Я должна идти.

— Ты не можешь уйти. Я договорилась пообедать кое с кем в «Il Coccolo». Пойдем, нас уже ждут. Пока, Джаспер!

Мы оставили Джаспера в одиночестве. Он тотчас же принялся рассматривать полутемный зал в надежде найти кого-нибудь, кто будет готов поехать к нему любоваться коконами. Такси яростно завизжало тормозами, когда мы переходили дорогу. Водитель д