Перевал (fb2)


Настройки текста:



Николас Эванс Перевал

Я глубоко признателен за доброту, внимание и помощь в моих исследованиях следующим людям: Чарльзу Фишеру, Гленис Карл, Блейн Янг, Брюсу Гейссу, Александре Элдридж, Бак и Мэри Брэннеманам, Дэйзи Монфор, Эндрю Мартину-Смиту, Джилл Моррисон, Дэннис Уилсон, Саре Пол, Барбаре Теру, Дагу Хейвс-Дейвису, Дэну Плетчеру, Тому Рою, Элизабет Пауэрс, Саре Уолш, Джейку Крейлику, Джеффу Зиллей, Гэрри Дэйлу, Роджеру Сиволду, Рику Бренцеллу, Сэнди Мендельсон, Деборе Йенсен, Соне Рапопорт, Ричарду Барону, Пэт Такер и Брюсу Вайде, Фреду и Мэри Дэйвис, Джорджу Андерсону.

Я также благодарен за поддержку в некоторых ключевых моментах Ронни Бергеру, Рахель Харви, Элизабет Дэйвис, Гордону Стивенсу, Ларри Финлею, Карадок Кинг, Салли Гаминара, Кароль Барон и Шарлотте Эванс.

Николас Эванс

Николас Эванс — автор известных бестселлеров, в том числе нашумевшего романа «Шепот лошадей», который был продан тиражом более десяти миллионов экземпляров и переведен на тридцать шесть языков мира. Писатель живет и работает в Лондоне.

Десять лет спустя после феноменального успеха бестселлера «Шепот лошадей» Николас Эванс создает не менее успешный эпический триллер «Перевал» («The Divide»).

Мастер повествования, Николас Эванс рассказывает в своем новом романе необычную историю о непреодолимых желаниях, надеждах и страстях, которые соединяют и разделяют человеческие судьбы. От улиц Нью-Йорка до обескураживающего великолепия Роки-Маунтин, ранчо в Монтане и солнечного Санта-Фе читатель следует за автором, который показывает расколовшуюся семью в ее борьбе за утраченное счастье.

Посвящается Шарлотте

Лишь после того как все сущее на Земле обрело жизнь, Создатель приступил к сотворению мужчины и женщины. Их тела задуманы так, что они могут познать плоть друг друга, но не душу. Ведь только будучи разделенными, они способны найти свой истинный путь.

Кельвин Сешон. Творческая мифология

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Они поднялись еще до наступления рассвета, когда безлунное небо было усыпано звездами. На холодном ветру их выдох тут же превращался в облачко пара, а подмерзший гравий на стоянке у мотеля громко поскрипывал под ботинками. Старый фургон оказался единственным транспортным средством на паркинге. Люк машины и навес фургона были покрыты морозным инеем. Мальчик поместил лыжи наверх, а его отец в это время открыл фургон, чтобы уложить вещи и убрать с «дворников» газетную бумагу. Она замерзла на холоде и, когда он скомкал ее, растрескалась, словно стекло. Перед тем как сесть в машину, они задержались на мгновение, вслушиваясь в тишину и глядя на запад, туда, где виднелись горы, слабо очерченные в холодном свете звезд.

Маленький городок все еще был погружен в сон. Они тихо и медленно ехали вдоль главной улицы на север мимо зала судебных заседаний и заправки, а потом мимо старого кинотеатра. Иногда их фургон попадал в островки неясного света от уличных фонарей, и тогда отражение машины скользило по затемненным витринам магазинов. Единственным свидетелем их отъезда стал серый пес, повстречавшийся им на окраине города. Он стоял с опущенной головой и наблюдал за машиной. Его глаза в свете фар казались неестественно зелеными, словно у привидения.

На дворе был последний день марта. Слой рыхлого снега грязной полосой лежал вдоль обочины. За день до этого, направляясь на запад через равнины, они увидели первую зелень, робко пробивающуюся сквозь посеребренную морозом сухую, прошлогоднюю траву. Незадолго до захода солнца отец предложил прогуляться. Выйдя из мотеля, они побрели вдоль дороги и неожиданно услышали жаворонка, который своим пением словно возвещал, что зима ушла навсегда. Но за холмистой полоской земли, за Скалистыми горами и стеной древнего известняка, тянувшейся сотни миль, все было укрыто белым покрывалом. Отец мальчика заметил, что наверняка им удастся увидеть не тронутый весенним солнцем снег.

Проехав по шоссе около мили, они свернули влево. Дорога от поворота шла прямо еще миль двадцать. В пути они успели заметить оленя и койота, а когда шоссе закончилось, плавно перейдя в дорогу, покрытую гравием, то из леса прямо на их машину вылетела большая сова. Будто желая поближе рассмотреть непрошеных гостей, птица на мгновение задержалась в лучах света от автомобильных фар и отлетела в сторону. Все это время горы становились величественнее, а цвет их менялся от черного до пронзительно-синего. Наконец горы, казалось, расступились, и они продолжили путь по петляющему дорожному коридору, по обе стороны которого на тысячи футов выстроились голые тополя, ивы и сосны. Подтаявший снег небольшими пятнами белел между деревьями.

Теперь дорога шла под уклон, и, когда машина предательски начала скользить на плотном снегу, отец остановил ее и они выбрались из фургона. Стояла безветренная погода, но воздух был морозный. Путники разложили на снегу цепи перед задними колесами, а затем отец мальчика снова сел в машину. Он жал на газ, продвигаясь рывками вперед, пока мальчик не крикнул ему остановиться. Отец вышел из машины, чтобы пристегнуть цепи, а сын, переминаясь с ноги на ногу, дул на ладоши, чтобы согреть их.

— Посмотри! — сказал мальчик, указывая на горы.

Мужчина выпрямился, стряхивая с рук налипший снег. Белые макушки гор внезапно озарились первыми лучами солнца, которое медленно поднималось над горизонтом, там, где простирались долины. На их глазах ночь будто отступала с горных склонов и утро, срывая с них темные тени, окрашивало их вершины в розовый, золотой и белый цвета.

Они поставили машину на обочине. Нетронутый снег свидетельствовал, что здесь давно никого не было. Они сели рядом у задней двери автофургона, чтобы позавтракать. Хозяин мотеля побеспокоился, снабдив их бутербродами, и теперь отец и сын с удовольствием их ели, запивая еду горячим сладким кофе и наблюдая, как утренний свет медленно разливается над серой землей. Первые несколько миль дорога будет идти только под уклон, поэтому мальчик и его отец укрепили лыжи снизу, чтобы они не сильно скользили. Мужчина проверил крепления и лавинные транзисторы. Когда он убедился, что все в порядке, они забросили свои вещи за плечи и стали на лыжи.

— Ты ведешь, — сказал отец.

Маршрут, запланированный ими на этот день, был похож на петлю и составлял около пятнадцати миль. Такое же путешествие они совершали два года назад, и у них остались наилучшие впечатления от прошлой лыжной прогулки. Самыми сложными были первые три часа дороги, когда приходилось долго подниматься через лес, а затем петлять зигзагами по северо-восточной кромке возвышенности. Но затраченные усилия того стоили: вид с южного гребня горы был великолепен. Лыжникам открывался чистый, без единого деревца спуск, словно разделенный на три террасы. Если все пойдет как задумано, то они доберутся до горной вершины как раз к тому времени, когда солнце будет освещать ее. Верхний тонкий, где-то в полдюйма, слой снега под косыми лучами солнца станет немного мягче, а нижний будет таким же твердым и жестким.

Эти лыжные прогулки за городом уже превратились в ежегодную традицию, и мальчик с нетерпением ожидал их, предвкушая удовольствие. Он знал, что и отец, испытывая такое же нетерпение, ждет момента, когда они вдвоем выберутся на природу. Друзья мальчика, которые увлекались катанием на сноуборде, считали его сумасшедшим. Если уж тебе хочется покататься на лыжах, то почему не поехать туда, где все будет оборудовано специальными подъемниками? По правде говоря, в их первую поездку в Тетонз четыре года назад он опасался, что они окажутся правы. Двенадцатилетнему подростку, прилагавшему огромные усилия, чтобы преодолеть слишком крутой и долгий подъем вверх, а затем очень быстро скатиться вниз, было совсем непросто. Временами его начинали душить слезы, но он, решив проявить стойкость духа, с выражением полного удовлетворения на лице продолжал невыносимо тяжелые подъемы в гору, а на следующий год вновь отправился с отцом по тому же маршруту.

Его отец постоянно находился в разъездах по делам, так что у них не было возможности заниматься чем-то вместе, как полагается сыну и отцу. Иногда мальчику казалось, что они едва ли знают друг друга. Ни отец, ни сын не отличались особой разговорчивостью. Но именно в такого рода путешествии было нечто связывающее их теснее, чем это могли бы сделать миллионы слов. Постепенно мальчик начал понимать, почему его отец ценит подъем к вершине едва ли не больше, чем момент спуска с горы. Это напоминало парадоксальную формулу обмена физической и душевной энергии: чем больше ты сжигаешь себя, затрачивая усилия, тем большую подзарядку получаешь для следующего этапа. Бесконечные ритмичные повторения в движении, монотонное скольжение лыж — все это вводило в состояние некоего транса. Чувства необыкновенного возбуждения и гордости наполняли душу, когда заветная вершина наконец была достигнута. Открывавшийся перед их взором вид горного склона, покрытого девственно-чистым весенним снегом, приводил в восторг.

Возможно, эти ощущения овладевали им все сильнее, потому что с каждым годом он становился крепче. Теперь он был уже выше своего отца и, наверное, в лучшей физической форме. Хотя ему и не хватало еще мастерства в искусстве горнолыжного спуска, он стал хорошим лыжником. Очевидно, именно поэтому сегодня отец впервые позволил ему вести.

Первый час пути по маршруту их сопровождали густо темнеющие сосны и ели, которые не стали реже, даже когда они поднялись выше, на южную сторону каньона. Несмотря на то что путь, по которому следовали лыжники, пока еще не освещался солнцем, подъем заставил их изрядно попотеть. Когда они остановились, чтобы перевести дыхание, выпить чего-нибудь и сбросить лишнюю одежду, то услышали приглушенный рев, доносившийся откуда-то издалека. Один раз по страшному треску, который послышался сверху, они обнаружили присутствие какого-то огромного животного.

— Как ты думаешь, что это могло быть? — спросил мальчик.

— Олень, наверное.

— А медведи уже пробудились от спячки?

Отец сделал глоток из дорожной фляги, а затем вытер рот тыльной стороной ладони. В этой местности обитали гризли, о чем путникам было хорошо известно.

— Может, и так. За прошедшую неделю выдалось очень много теплых дней.

Спустя час деревья остались позади и лыжники очутились в полосе яркого солнечного света. Их путь пролегал теперь мимо огромных снежных завалов, в которых виднелись куски примерзших камней и деревья, выдернутые с корнем после лавин.

Они добрались до горного хребта почти в десять утра. Став рядом, отец и сын молча любовались открывшейся панорамой: перед ними были горы, леса и равнины, укрытые снегом. Мальчик подумал, что если изо всех сил постараться, то можно бросить вызов самой тишине и обозреть весь горизонт. Окинув взглядом все вокруг, он мысленно представил две крохотные фигурки, его и отца, на далеком заснеженном пике горы.

Вид предстоящего спуска их не разочаровал. Солнечные лучи играли на искрящемся снегу, который казался мягким белым бархатом. Они сняли шкурки с лыж, осторожно стряхнули с них снег и уложили в заплечные мешки. Наверху дул небольшой ветер, поэтому им снова пришлось облачиться в куртки. Перед спуском они присели на уступ скалы, чтобы выпить кофе и доесть оставшиеся бутерброды. Все это время в лазурном небе над ними кружили два громко каркающих ворона.

— Что ты думаешь обо всем этом? — спросил мальчика отец.

— Выглядит просто отлично.

— Я бы сказал, что мы подобрались к самым небесам и в прямом, и в переносном смысле.

Не успел мужчина произнести эти слова, как один из воронов спикировал прямо перед ними, так что его тень скользнула по его лицу. Птица приземлилась в нескольких ярдах от них, и мальчик бросил ей корочку хлеба, но это заставило ворона вспорхнуть снова. Однако уже через мгновение он снова опустился и, наклонив голову, стал тщательно изучать брошенный кусочек хлеба, а потом, повернувшись к мальчику, и его самого. Казалось, ворон уже набрался достаточно смелости, чтобы подобрать хлеб, но как раз в это мгновение его товарищ, подкравшись, схватил чужую добычу и полетел. Возмущенный такой наглостью, ворон издал ужасный резкий крик и кинулся в погоню за наглым воришкой. Мальчик и его отец рассмеялись, продолжая наблюдать за сценой преследования, пока обе птицы не скрылись где-то внизу в долине.

Мальчик повел и на спуске. Снег действительно был хорош для лыж. Солнце растопило самый верхний слой, так что мальчику удалось быстро найти нужный ритм. Он расставил руки, открыв грудь ветру, словно желая обнять поток воздуха, сквозь который проносился со свистом на каждом повороте. Его отец был прав. Они попали на небеса.

На уступе первого из трех спусков мальчик остановился и оглянулся, чтобы полюбоваться извилистыми следами от лыж. Его отец уже спускался, аккуратно повторяя каждый поворот, стараясь держаться строго параллельно проложенной лыжне. Наконец он приехал, и они хлопнули друг друга по ладоням.

— Хорошие следы!

— Твои тоже идут ровно.

Отец весело рассмеялся в ответ и сказал, что следующий спуск поведет он, потому что хочет сфотографировать сына. Мальчик наблюдал за тем, как съезжал по склону его отец; потом, дождавшись сигнала, он рассмеялся солнцу, желая выглядеть на все сто для снимка.

Со следующего уступа им полностью открывался вид нижнего склона, куда солнце еще не добралось. С прошлого раза они помнили, что кромка у основания скрывает много коварных пустот и поворотов. Тогда погода была гораздо теплее и снега сохранилось намного меньше. Сейчас они хорошо видели, что по краям склона сбегает вода и все опасные места спрятаны под ледовой коркой. Где притаилась опасность, они могли только догадываться по неясным контурам на снегу.

Мужчина посмотрел на часы, а потом приложил ладонь козырьком ко лбу, чтобы закрыться от солнца. Половина предстоящего спуска была все еще скрыта под густой тенью гор. Воздух внизу навряд ли прогрелся, поэтому снег, скорее всего, еще не подтаял. Наверное, стоит повременить со спуском.

— Похоже, там по-настоящему скользко, — заметил он.

— Все будет в порядке, — улыбаясь, сказал мальчик, — но если у тебя мурашки по коже, то давай подождем.

Отец посмотрел на сына поверх очков и тоже улыбнулся.

— Ну хорошо, горячая голова. Тогда указывай мне дорогу.

Он передал мальчику фотоаппарат.

— Постарайся, чтобы снимки получились получше, договорились?

— Все будет зависеть от того, насколько хорошо ты спустишься.

Он положил фотоаппарат в карман куртки и, широко улыбнувшись отцу, легко оттолкнулся палками. Снег первые несколько сот футов был по-прежнему великолепен. Но уже у края солнечной полосы мальчик ощутил, что снежный покров стал заметно жестче. На поворотах не было слышно привычных свистящих звуков, а только потрескивание разламывающейся ледяной корки от ударов стальных концов лыжных палок. Он остановился как раз в том месте, где солнце и тень пересекались, и поднял глаза на отца, который все еще стоял на верху склона.

— Как впечатления? — громко спросил отец.

— Да немного скользко, я бы сказал.

— Жди меня. Я еду.

Мальчик снял перчатки и вытащил фотоаппарат из кармана. Ему удалось сделать пару снимков, пока отец спускался ему навстречу. На третьем кадре запечатлелся именно тот момент, когда стало ясно, что все пошло не так.

Отец, начиная делать правый поворот, не сумел правильно перенести вес с левой ноги и поэтому резко подался вниз. Стараясь исправить положение, он слишком сильно навалился вперед, и лыжа, которая оказалась вверху, выскользнула. Его тело дернулось, и он стал размахивать руками, вооруженными лыжными палками, будто рассекая воздух. Мальчик понял, что отец изо всех сил пытается удержать равновесие, но его стремительно несло вниз. На какое-то мгновение показалось, что со стороны отец выглядит почти комично, неуклюже силясь притормозить. Затем он дернулся еще раз, опрокинулся, грузно шлепнулся на спину, и его неудержимо потянуло вниз с все возрастающей скоростью.

На секунду мальчик подумал, что он может попытаться остановить падение отца, если окажется на его пути, но тотчас понял, что сила столкновения будет настолько большой, что его просто собьет с ног и тоже понесет вниз по склону. В любом случае было слишком поздно что-то предпринимать. Его отец двигался поистине с космической скоростью, так что добраться до него не было никакой возможности. Одна лыжа спала с ноги отца, и было видно, как она, словно торпеда, летит вниз. Вторая лыжа вскоре повторила судьбу первой. Мальчик попробовал перехватить ее, но едва не потерял равновесие. Лыжа ракетой пронеслась мимо него.

— Встань! — кричал он в полный голос. — Постарайся встать!

Именно такие слова его отец выкрикивал ему однажды, когда он сам упал. Тогда ему не удалось удержаться на ногах, как и сейчас отцу это было не по силам. Картина была поистине ужасной: распластанный на снегу человек стремительно несся по склону лицом вниз, обдирая кожу в кровь. Его очки отбросило в сторону, и они были похожи на какого-то любопытного краба. Отец что-то выкрикивал, но мальчик не мог разобрать ни слова. Лыжные палки, изрядно покореженные, все еще были в руках отца и волочились по снегу, подскакивая при каждом ударе. И он по-прежнему набирал скорость.

Мальчик начал осторожно ехать вслед за падающим отцом. Его трясло от шока, сердце глухо колотилось в груди, но он стойко держался, потому что понимал, насколько важно не упасть. Повторяя про себя бесконечное количество раз, что нужно оставаться спокойным и проявить все, на что способен, он мысленно твердил: «Доверяй лыжне, как течению. Подрезай. Заканчивай каждый поворот мягко. Подрезай, снова подрезай! Не смотри вниз на снег, не смотри на лыжи, дурак! Надо смотреть только вперед!»

Он чувствовал, что снег почти не захватывает лыжи, но одновременно с этим понял, что контролирует ситуацию, и уверенность постепенно вернулась к нему. Словно загипнотизированный, он наблюдал за удаляющейся фигуркой отца, которая проваливалась все глубже в темную долину. Перед тем как окончательно исчезнуть, отец выкрикнул что-то в последний раз. Звук был пробирающий до костей, высокий и пронзительный, словно кричало животное, спасающее свою жизнь.

Мальчик тяжело дышал. Он не мог унять дрожь в ногах, но одно он помнил твердо: важно запомнить точное место, где отец исчез из виду. Почему произошло непредвиденное, сказать пока было сложно. Может быть, отец угодил в обрыв, который не был виден сверху. Мальчик пытался восстановить в памяти тот последний раз, когда они здесь спускались, но не мог вспомнить, шел ли спуск резко под уклон или все-таки выравнивался к основанию. Он не мог не думать и о том, что его отец мог удариться о землю. Если снег принял его словно в перину, тогда была надежда, но если снежный покров превратился в лед, тогда ни одна кость не могла бы уцелеть. Беспокойство и сомнения овладели мальчиком настолько, что в его памяти стерлось место, где пропал отец. Внизу, в тени долины, все казалось одинаковым. Возможно, на льду остались хоть какие-то следы, которые помогут ему распознать место падения. Он глубоко вздохнул и продвинулся вперед.

На первом же повороте его лыжа едва не ушла в сторону и он чуть не упал. Его ноги казались ватными, а все тело было охвачено такой необыкновенной скованностью и страшным напряжением, что ему пришлось переждать несколько минут, прежде чем двинуться снова. Вдруг в нескольких ярдах от него, ниже по склону, он увидел темную полосу где-то шесть дюймов длиной. Едва сдерживаясь, чтобы не впасть в панику, он проехал немного вниз.

Это была кровь. Вниз по склону он опять увидел кровь. На снегу он обнаружил ледовые сколы, которые наверняка остались от носков ботинок отца во время этого бешеного падения.

Если бы снег был хорошим, мальчик потратил бы, самое большее, пять минут, чтобы съехать вниз, но на негнущихся ногах, охваченный страхом, он едва ли мог двигаться быстро. Скольжение по ледовой корке отняло у него не меньше чем полчаса. Его спуск был таким медленным, что солнце успело догнать его, безжалостно осветив следы крови на девственно-чистом снегу.

Вдруг у самой кромки он заметил что-то темное. Продвинувшись немного вперед, он увидел очки своего отца, которые упали на самый край склона, словно специально выбрав место для наилучшего обозрения разыгравшейся драмы. Мальчик остановился и поднял их. Одно стекло треснуло, дужки были поломаны. Он положил очки в карман.

Спуск под ним резко, приблизительно на двести футов, обрывался вниз к долине, которую все еще продолжал заливать солнечный свет. Мальчик собрался с духом и взглянул вниз, ожидая увидеть бездыханное тело своего отца, но оттуда не доносилось ни звука. Долина была пуста. Стояла звенящая тишина.

Даже следы крови и сколы больше не были видны. Внезапно страшное безмолвие будто взорвалось. В небе появились два ворона, которые, громко каркая, кружили низко над его головой, словно желая указать ему путь. Когда он проследил взглядом за их тенью, пересекшей обрыв, то вдруг заметил одну из отцовских лыж и темную дыру в проломленном ледяном покрове.

Прошло пять минут, прежде чем ему удалось спуститься. Он увидел небольшой кратер, шириной футов десять, с неровными краями. Но мальчик был недостаточно близко, чтобы заглянуть внутрь.

— Папа?

Ответа не было. Все, что он мог услышать, был звук капающей воды где-то внизу. Осторожно маневрируя, проверяя снег на прочность на каждом шагу и ожидая, что он в любой момент может провалиться, мальчик двигался вперед. Поверхность оказалась твердой. И тут мальчик вспомнил о лавинном транзисторе. Как раз для такого случая он и был предназначен. Возможно, он пригодится ему, чтобы отыскать отца, вероятно погребенного под снегом. Он снял перчатки, расстегнул куртку и вытащил транзистор. Его руки так дрожали, и он так запаниковал, что не сразу мог вспомнить, как работает эта чертова штука.

— Черт! Черт! Черт! — нервно восклицал он.

— Я здесь! Здесь! — послышался голос отца.

Сердце мальчика едва не остановилось.

— Папа? Ты в порядке?

— Ага. Будь осторожен.

— Но я видел кровь.

— Я поранил лицо. Все в порядке. Просто не подходи близко к краю.

Но было уже слишком поздно. Раздался страшный треск. Мальчик почувствовал, как лыжи проваливаются куда-то вниз, и через долю секунды он уже падал, успев запечатлеть момент, когда окровавленное лицо отца показалось в кратере, а потом наступила пустота. Вокруг был только белый снег.

Когда он пришел в себя, отец вытаскивал его из пропасти и спрашивал, не ранен ли он. Мальчик не знал, что ответить. Потом он добавил, что, похоже, все обошлось. Отец ободряюще улыбнулся.

— Хорошо сработано, сынок. Благодаря тебе у нас теперь есть выход.

Он кивнул в сторону, и мальчик, оглянувшись, понял, что имел в виду отец. Обрушившаяся снежная масса освободила им что-то вроде прохода, по которому они могли подняться наверх. Они сидели, вглядываясь друг в друга. Отец все еще широко улыбался, пытаясь вытереть окровавленную щеку носовым платком. На его лице была глубокая царапина, но она не казалась опасной. Кровь почти остановилась. Мальчик с сомнением в голосе произнес, качая головой:

— Боялся не найти тебя живым.

— Надеюсь, что тебе удались все фотографии.

— Да уж, папа. Это было ничего себе падение. Просто обвал.

Стенки норы, в которой они невольно оказались, были сплошь покрыты голубовато-белым льдом, который выглядел как соты в каком-то гигантском осином гнезде. Когда мальчик смел снег, то они увидели, что под ними очень толстый слой льда. Лыжи мальчика валялись в снегу. Он встал и поднял их. Его отец тоже медленно вставал на ноги, немного морщась от боли. Солнце как раз добралось до обрыва.

— Наверное, надо бы поискать мои лыжи, — сказал он.

Его рюкзак, освещенный солнцем, лежал неподалеку. Мальчик наклонился за ним, но в этот момент что-то привлекло его внимание. В голубой прозрачности льда выделялось какое-то бледное пятно.

Он увидел, как в нерешительности застыл его отец.

— Что там такое?

— Посмотри. Внизу.

Они оба стали на колени и всмотрелись в лед.

— Боже праведный, — тихо выдохнул отец.

Это была человеческая кисть. Пальцы неестественно сплелись, а ладонь вывернулась наружу. Минуту простояв в изумлении, мужчина начал отбрасывать снег. Им открылась вся рука. Они посмотрели друг на друга и в полном молчании взялись за работу, продираясь сквозь ледовые и снежные слои. Наконец получилось подобие окошка, через которое им стало видно, кто же был погребен внутри ледовой могилы.

Наполовину скрытое полуголым вздернутым плечом, с которого сползла разорванная от кисти до плеча темно-красная куртка, на них уставилось одним пустым глазом женское лицо. Это была девушка. Ее кожа напоминала по цвету пергамент. В потемневшем льду виднелись вытянутые ноги…

Глава вторая

Шериф Чарли Риггз посмотрел на часы. Он подсчитал, что у него в запасе осталось всего пятнадцать минут, чтобы проверить бумаги, которые угрожающей кипой лежали на его рабочем столе. Если он выберется к двум часам, то не сможет вовремя попасть в Грейт-Фолз, чтобы успеть на праздник по случаю десятого дня рождения своей дочери. В Грейт-Фолз ему необходимо было забрать подарок, который ожидал его еще со вчерашнего дня, но, как всегда, тысяча неотложных дурацких дел возникли ниоткуда и не позволили ему сделать то, что он планировал. В подарок он приготовил дочери очень красивое седло, которое заказал, проявив неслыханную расточительность, еще пару месяцев назад. Почему он решил, что может позволить себе заказать такой дорогой экстравагантный подарок, Чарли до сих пор не мог понять. Мысль о том, во что ему обойдется этот каприз, заставила его поморщиться.

Он придвинул стул ближе к столу, отставил пару немытых кофейных чашек и вытащил первый файл. Перед ним был один из многих рапортов о применении амфетаминов в Монтане. Дверь в его небольшой кабинет, заставленный разными вещами и заваленный бумагами, была открыта. В приемной, как ему показалось, звонили все телефоны одновременно. Никто не торопился отвечать, потому что у Лайзы сегодня был выходной, а новенькая, Мэри-Лу, еще не вошла в курс дела. Кроме того, в этот момент она была занята разговором у стойки со старой миссис Лоусон, у которой снова пропала собака. Старушка, судя по всему, забыла дома свой слуховой аппарат, потому что Мэри-Лу приходилось кричать и повторять все дважды. Через окно он успел заметить Тима Хайдекера, одного из его не самых сообразительных и пунктуальных помощников, который припарковывал свою машину. Можно было поспорить, что как только он войдет в участок, то начнет задавать кучу глупейших вопросов. Чарли выскользнул из-за стола и тихо притворил дверь своего кабинета. На часах было уже без десяти минут два.

Он беспокоился даже не из-за разочарования, которое испытает его дочь. Он и Люси очень хорошо ладили, и Чарли знал, что может рассчитывать на понимание со стороны девочки. Ему сильно досаждал сам факт, что в случае своего опоздания он подарит дополнительное очко в пользу ее матери. Он и Шерил были в разводе уже почти пять лет. Она вторично вышла замуж, и, судя по всему, брак оказался удачным, хотя в голове Чарли не укладывалось, как можно быть счастливой с таким безвольным существом, каким казался ее второй муж. Чарли безмерно удивляло, что даже по прошествии стольких лет Шерил, которой и принадлежала инициатива развода, не упускала ни единой возможности, чтобы уколоть его. Все, что касалось их дочери Люси, все промахи Чарли в отношении внимания к девочке наполняли Шерил непонятной и плохо скрываемой радостью. Для нее это было лишним доказательством, что Чарли был не только паскудным мужем, но совершенно никчемным отцом.

Он прочел: «Наблюдается повышение уровня использования амфетаминов». Ну-ну. Кто бы догадался? Ему всегда было интересно, сколько платят людям, которые занимались бумагомаранием и составляли все эти бесполезные рапорты. Черт возьми, разве не за пять минут в Интернете или в любом книжном магазине можно выяснить, как эта дрянь готовится прямо на твоей кухне? Наверное, он становился уже слишком старым и циничным, раз начинал брюзжать по любому поводу.

— Я уверена, что он вскоре сам появится, миссис Лоусон, — говорила Мэри-Лу из-за перегородки.

— Как вы сказали?

— Я думаю, он, должно быть, скоро найдется.

Риггз услышал, как Тим Хайдекер ответил на один из телефонных звонков. Шанс, что он сумеет самостоятельно решить вопрос, равнялся одному на миллион. Вот, пожалуйста, уже через мгновение Чарли услышал стук в дверь. Еще до того как у него была возможность спрятаться, дверь открылась и в проеме показалось лицо, которое было источником постоянного раздражения шерифа.

— Послушайте, шеф…

— Тим, я сейчас действительно занят, — перебил его Чарли. — Прошу тебя, не называй меня шефом.

— Просто только что звонили Драммоны… Знаете, это в Грейт-Фолз…

— Я знаю, где это, Тим. Ты можешь мне рассказать об этом попозже, а?

— Да, конечно, но я просто подумал, что вам надо доложить о таком.

Чарли вздохнул и уронил файл на стол.

— Говори.

— Там оказались двое лыжников. Говорят, что обнаружили в горах тело какой-то девушки, застывшее во льду.


Ранчо Нэда и Вэл Драммонов занимало небольшой участок у северной развилки в довольно пустынном месте. За их домом располагались два или три крошечных домика, которые заселялись на лето. Вокруг ранчо была дикая природа. У Чарли и Тима Хайдекера заняло не меньше часа, чтобы добраться туда. Примерно столько же времени потребовалось и на то, чтобы выслушать лыжников, обнаруживших страшную находку. Они казались очень приличными людьми, которые осознавали, насколько опасной могла оказаться ситуация, в которую они попали. При сложившихся обстоятельствах им просто повезло. Если бы не удалось разыскать вторую лыжу, то отцу мальчика пришлось бы туго. Возможно, мальчик был бы вынужден возвращаться один и звать кого-то на помощь. Но они оба были с головой на плечах, к тому же здорово экипированы для такого рода путешествий, что уже удивляло само по себе, учитывая то количество идиотов, которые попадают в неприятности на лыжных подъемах и спусках по собственной вине и которых приходится спасать с большими усилиями.

Мужчина указал на карте место, где они нашли тело. Чарли прихватил с собой в трейлере пару сноумобилей и несколько минут обдумывал, не пуститься ли на поиски немедленно, но в конце концов отклонил эту идею. Солнце уже садилось. Совсем скоро оно должно было исчезнуть за горами. Как только это произойдет, свет быстро померкнет, а температура упадет. Тело было заковано в лед, как сказали лыжники, поэтому до утра оно никуда не денется. Лучше отложить поиски до наступления следующего дня, разработать четкий план действий и отправиться в путь со всем необходимым оборудованием. В любом случае Чарли хотелось, чтобы отец мальчика присутствовал на месте обнаружения тела, но сейчас это было невозможно. Хотя Вэл Драммон сделала все, что могла, с его царапиной на лице, было очевидно, что без наложения швов не обойтись.

Все вместе они сидели в темной, обшитой деревом кухне и пили кофе. Чарли был знаком с хозяйкой дома Вэл еще с детских лет. Он всегда испытывал к ней теплые чувства. После танцев, будучи старшеклассниками, они пережили даже что-то вроде романтического увлечения. Он ясно помнил это, несмотря на то что прошло много лет. В свои сорок Вэл по-прежнему была хороша. Высокая, спортивного телосложения, она напоминала породистую лошадку. Нэд был пониже ростом, на десять лет старше жены, не очень разговорчивый, как все люди, у которых мало свободного времени, но в остальном он был приятный человек. Вэл сказала, что они могут рассчитывать на ее гостеприимство, а мужа она сама отвезет в медицинский центр. Они с радостью приняли ее предложение остаться в доме на ночь. Было решено встретиться в восемь на следующее утро, чтобы отправиться на поиски тела вместе.

Когда они уже прощались, Чарли с упавшим сердцем осознал, что совсем забыл о сегодняшнем празднике дочери. Его мобильный телефон был в зоне недосягаемости, поэтому он тихо поинтересовался у Вэл, может ли он воспользоваться ее городской линией. Она провела его в гостиную и оставила там самого. Чарли подсчитал, что вечеринка еще идет, но он никак не попадет на нее. Он набрал номер Шерил и весь внутренне напрягся.

— Алло?

Ее голос всегда звучал приятно и вежливо, пока она не узнавала бывшего мужа.

— Привет, Шерил. Послушай, мне очень жаль, что…

— По крайней мере, ты дал себе труд позвонить. И на этом спасибо.

— Тут кое-что неотложное возникло и…

— Более неотложное, чем десятый день рождения твоей дочери? Понятно.

— Могу я поговорить с Люси?

— Они там сейчас очень заняты. Я просто передам, что ты звонил.

— Нельзя ли мне…

— Ты забрал подарок?

— У меня не было на это времени.

— Замечательно, ничего не скажешь. Я все ей расскажу.

— Шерил, я прошу тебя…

— Ничего не меняется, Чарли? Мне пора. Отбой.


Они услышали звук приближающихся сноумобилей еще до того, как машины появились на горизонте. Потом все увидели яркий свет фар, прорезающий заросли, и наконец сноумобили оказались в поле зрения ожидающих. Они выехали из леса, неспешно поднимаясь и подскакивая при езде по отлогому склону. Желтые лучи, приближаясь к ним, рассекали меркнущий голубой свет долины.

Самое небольшое расстояние, которое они могли выбрать для привала, находилось в трех милях от точки подъема. Все необходимое оборудование привезли на переделанном школьном автобусе. Обычная радиосвязь не подходила для этой местности, поэтому в автобусе имелось радио с мощным усилителем в сто десять ватт. Благодаря ему можно было обеспечить связь между спасательной командой и офисом шерифа, который располагался в тридцати милях отсюда. Все, что им требовалось для проведения операции, предполагалось перевозить на сноумобилях. Те два, которые сейчас двигались к ним, были нагружены бензопилами, фонарями и мощными лампами, чтобы Чарли и его люди могли продолжить работу в вечернее и ночное время.

В его команде было десять человек: три помощника, а также спасатели и добровольцы. Здесь же присутствовал и парень из службы лесничества, который искренне хотел помочь им, но был молодым и неопытным, поэтому зачастую просто путался под ногами. По протоколу его присутствие считалось обязательным, так как тело девушки было обнаружено на территории, подведомственной лесничеству. Они работали посменно, спускаясь вниз к автобусу каждые несколько часов, чтобы отдохнуть и перекусить. Только Чарли ни на минуту не отлучался, все время оставаясь рядом с местом страшной находки. Ему приносили еду и горячие напитки, но он все равно был очень уставшим и раздраженным, потому что пришлось ждать необходимое оборудование больше часа.

На всю работу у них ушел целый день. Сначала они ограничили участок поиска, а затем скрупулезно обследовали каждый квадратный сантиметр территории, делая снимки и записывая все на видео в разных ракурсах. Однако им не удалось найти ни единой зацепки, которая помогла бы понять, как тело очутилось в глыбе льда. Снег не позволял им надеяться на какой-то ощутимый результат. Возможно, когда наступит оттепель, в поле их зрения попадется что-нибудь стоящее. Одежда, обувь, рюкзак. Под слоем снега мог сохраниться даже отпечаток следов, если им повезет.

Лыжники привели их сюда на рассвете и показали место, где было спрятано тело. Закованная в лед покойница наводила ужас, что не мог не признать даже видавший виды Чарли. Лыжники не остались дольше положенного времени, потому что отцу мальчика наложили пятнадцать швов на щеку, отчего половина его лица напоминала свеклу. Ему очень хотелось поскорее отправиться домой. Мальчик выглядел бледным и явно все еще переживал потрясение. За это время он, казалось, повзрослел и выглядел старше своих лет.

Только после полудня они подготовили все, чтобы начать вынимать тело. Это оказалось гораздо сложнее, чем представлял себе Чарли. Труп предстояло перевезти в Миссолу, в лабораторию криминальных расследований штата, а на это необходимо было выделить три часа пути. По прогнозу синоптиков, погода ожидалась теплой, поэтому было решено сохранить тело, не освобождая его ото льда. До этого времени они работали маленькими ломами, осторожно откалывая лед по кусочку, чтобы не пропустить возможную улику. Но это было все равно что искать иголку в стоге сена. Чарли подумал, что если они не изменят методов работы, то могут провести в горах не одну неделю.

Сноумобили, к которым были прицеплены сани, груженные снаряжением, проезжали последнюю сотню ярдов вдоль ручья, приближаясь к ним. Чарли и все остальные, ожидавшие их прибытия, вышли навстречу машинам. Фары осветили их яркие желто-зеленые жилеты, надетые поверх черных курток. Наступала ночь, значительно похолодало. Даже в утепленных ботинках ноги у Чарли настолько промерзли, что он их почти перестал чувствовать. Да, он бы сейчас многое отдал, чтобы оказаться дома, перед горящим камином и с книгой в руках, которую он недавно начал читать. После того как ему с трудом удалось пробраться по заснеженному проходу, он снял перчатки и стал дуть на руки в надежде хоть как-то согреться. Его настроение не улучшилось при виде Тима Хайдекера, который вылезал из первого сноумобиля.

— Чего так долго?

— Простите, шеф, но мы застряли внизу у ручья.

— Почему не сообщили по радиосвязи?

— Да мы пытались, но никто нам не ответил.

— Ну ладно, давайте наконец приступим к работе.

Ему привезли горячего супа и несколько сладких батончиков. Это немного развеяло уныние Чарли. Он стоял, быстро глотая суп, и отдавал приказы. Его люди в это время пытались установить свет от маленького генератора. Над ними смутно нависали горы, образуя гигантскую петлю на фоне потемневшего неба, на котором постепенно появлялись звезды.

Вскоре кратер, куда провалились лыжники, стал напоминать кокон, наполненный светом. Дно ямы было полностью очищено от снега. Сквозь черный лед просматривался контур женского тела. С разметанными волосами, вытянутой рукой, в разорванной красной куртке, которая словно волочилась за ней, мертвая девушка казалась танцовщицей, захваченной в момент выполнения какой-то сложной фигуры.

На то, чтобы освободить тело изо льда, ушло еще шесть часов. Одна из бензопил сломалась, и им пришлось дважды выходить на связь, прежде чем подвезли новое режущее полотно. Много времени затрачивалось на вынужденные остановки, поскольку необходимо было постоянно проверять, в каком направлении они движутся. Для этого применялись специальные фонари, способные растапливать ледовую поверхность. Наконец был отрезан большой пласт льда, в котором покоилась девушка. Его попытались погрузить на сани, удерживая с помощью деревянных шестов. Но ледовый саркофаг оказался слишком тяжелым, так что сани, не выдержав огромного веса, подались вперед и со страшным скрипом и треском покатились вниз, к ручью. На мгновение, которое показалось вечностью, представилось, что вся их работа пропадет даром, что сейчас все исчезнет подо льдом, но помощникам Чарли удалось натянуть веревки и удержать груз от дальнейшего скатывания. Несмотря на это, ледяная глыба сползла с саней. После долгой возни ее все же водрузили на сани и подтянули их наверх.

Потом пришлось прямо на месте подравнивать ледяной пласт, чтобы облегчить груз, но кусок был по-прежнему огромных размеров, и его невозможно было поместить в пластиковый мешок. В конце концов помощники Чарли упаковали глыбу с телом как посылку, укрепив ее клейкой лентой и завязав веревками. Где-то около полуночи три сноумобиля и полдюжины мужчин, налегающих на натянутые веревки, сумели все же поднять черный груз с телом.

Чтобы погрузить глыбу в автобус, они потратили еще час. Только к трем часам поутру тело было перенесено на заднее сиденье машины Чарли, которое предварительно укрыли большим количеством одеял и выстлали несколькими слоями картона. Сослуживцы вызвались сопровождать его в Миссолу, но он отклонил их предложение. Люди работали без перерыва почти сутки, поэтому он поблагодарил их и приказал отправляться всем спать. Сам же Чарли ощущал необычайный прилив энергии. Он был в том лихорадочно-возбужденном состоянии, которое наступает при большой усталости. Не понимая себя до конца, он ясно осознавал, что хочет побыть один.

Риггз проехал некоторое расстояние вниз по дороге, потом свернул направо. На двухсотом маршруте, что на одиноком перекрестке, буквально месяц назад произошла дорожная трагедия. Чарли сам помогал вынимать двух погибших подростков из разбитой вдребезги машины. Две прямые дороги просто пересекались посреди пустынного места, на котором даже установили светофор, но все равно этот злосчастный перекресток странным образом притягивал к себе смерть: катастрофы и аварии случались здесь с пугающей регулярностью. Эти воспоминания расстроили его, переключив на мысли о мертвой девушке, чье тело лежало позади него. Ее образ, напоминавший балерину, застывшую в танце, прочно обосновался в сознании Чарли. Он хотел бы избавиться от него, но не мог.

Чарли все время возвращался к вопросу: кто она и каким образом могла очутиться в таком месте? Он вспомнил, что однажды неподалеку молодой человек семнадцати лет совершил самоубийство. Он снял с себя всю одежду и аккуратно сложил ее, оставив рядом какое-то стихотворение, в котором пытался объяснить причину своего поступка. Он бросился со скалы. Его останки были найдены спустя месяц охотниками. Может быть, здесь кроется нечто подобное. Но она могла упасть и в результате несчастного случая. И хотя заявлений о пропавших в этом районе туристах или лыжниках не поступало, это еще ничего не значило, потому что девушка запросто могла отправиться в это путешествие сама, не предупредив никого. Такое случается. Оставалось надеяться, что тело сохранилось и им удастся опознать ее.

Чарли начал размышлять и о том, кто ее родители, есть ли у нее близкие люди. Должно быть, это настоящая агония: каждый день помнить, что ты ничего не знаешь о судьбе дорогого тебе человека. Он невольно примерил эту ситуацию на себя. Если бы его единственный ребенок исчез вот так? Мучиться догадками, жив ли он или лежит на дне рва мертвый? Как в таком случае поступать? О, лучше даже не думать, потому что любого отца, любую мать подобный сценарий способен свести с ума.

Он пересек Континенталь-Дивайд — место, которое служило границей с соседним городком. Чарли был настолько погружен в свои мрачные раздумья, что слишком поспешил повернуть к дорожному спуску и чуть не врезался в пару белохвостых оленей. Резко нажав на тормоза, он почувствовал, как заплясала на дороге его машина. Тело, лежащее сзади, бросило вперед, и оно ударилось о спинку его сиденья с такой силой, что ему чуть не свернуло шею. У Чарли чуть не посыпались искры из глаз.

Он сидел несколько минут, приходя в себя. Если бы дорога была более скользкой, то он наверняка очутился бы в кювете. Остаток пути он ехал очень осторожно, со скоростью сорок миль в час. В салоне его машины на полную громкость играла музыка — так он пытался отвлечься от своего ужасного настроения. Шея болела немилосердно.

Лаборатория криминальных расследований штата находилась в красивом кирпичном здании, которое располагалось по пути в аэропорт. Он заранее связался с их офисом и предупредил, что ему понадобится несколько человек из-за тяжести груза. Судя по всему, там всерьез отнеслись к его просьбе, потому что два парня, вышедшие навстречу Чарли, были похожи на штангистов-тяжеловесов, готовых к участию в Олимпийских играх.

— Значит, это и есть наш неопознанный объект, — заметил один из них, когда они втроем попытались вытащить глыбу из машины. — Бог мой, да тут льда больше, чем тела.

— Зато обеспечена свежесть, — угрюмо ответил Чарли.

Они отвезли ее прямо в холодильную камеру, где Чарли и подписал все акты, после чего пожелал всем спокойной ночи.

Серое небо на востоке стало окрашиваться в розовый цвет, когда он наконец въехал в город. Сначала Чарли раздумывал, не поехать ли ему домой, но решил не делать этого. Работа была сделана, и как-то неожиданно на него навалилась усталость; кроме того, не переставала ныть шея. Для Чарли сейчас ничего уже не имело значения. Он нашел мотель, заказал крохотный номер, думая только об одном: побыстрее добраться до кровати. Он закрыл бежевые пластиковые жалюзи, рывком сбросил куртку, ботинки и залез под одеяло. Затем он вспомнил, что не отключил свой телефон. Со слипающимися глазами он потянулся к карману куртки. Ему надо было прослушать голосовую почту. Он снова залез под одеяло, осторожно опустил голову на подушку, чтобы лишний раз не напрягать больную шею, а затем выключил лампу.

Сообщение было от Люси. Она говорила, что надеется увидеть его. Ей жаль, что он не смог приехать к ней на день рождения. Она скучает и любит своего папу. Чарли знал, что все вышло по-дурацки, что в нем говорит невероятная усталость, что его одолевает стресс, но, лежа в темноте и чувствуя себя бесконечно одиноким, он огромным усилием воли заставил себя не разрыдаться.

Глава третья

Она ждала уже около четверти часа и начинала ощущать неловкость. На другой стороне маленькой, залитой солнцем площади, которая была вымощена белым камнем, стояла группа необыкновенно хорошеньких школьниц. Некоторые ели мороженое, но все как одна бросали в ее сторону любопытные взгляды, и, хотя Сара едва ли понимала итальянскую речь, она была уверена, что они говорят о ней. Вместо того чтобы слушать свою учительницу, женщину нервного вида, с туго завязанными волосами, которая что-то цитировала по книге, без сомнения просвещая их на предмет художественной галереи, куда Сара, если, конечно, ее свидание все же состоится, тоже намеревалась пойти, девочки болтали о своем.

Сара вытащила из сумочки сигареты и закурила. Она даст ему двадцать минут, чтобы исправиться. Она отметила, что прибегла к выражению Бенджамина: «Если кто-то заставляет тебя ждать, дай ему двадцать минут, а затем уходи. Так ты сумеешь соблюсти вежливость, но и себя не выставишь в глупом виде. Ожидание сверх указанного срока дает людям повод думать, что у тебя нет ни капли самоуважения». Воспоминание о Бенджамине немедленно вызвало в ней раздражение, а еще больше то, что она снова действует по установленным им правилам, хотя они не живут вместе уже четыре с половиной года. Но очевидно, эти правила, что называется, стали частью ее самой.

В самых разных ситуациях, то ли покупая одежду, то ли выбирая блюдо в ресторане, то ли выражая свое мнение о чем-то, она часто внутренне обращалась к вопросу: «А что бы сказал Бенджамин?» Немедленно вслед за этим вопросом, чтобы наказать себя, Сара намеренно поступала по-другому, специально выбирая цвет платья, который бы ему точно не понравился, либо говоря что-то такое, что привело бы его в ужас и заставило протестовать. Проблема была в том, что после стольких лет, проведенных вместе, их взгляды совпадали практически во всем. Ценой ее смешных мятежей были ужасной расцветки наряды, которые висели в шкафу так и не надетые ни разу своей хозяйкой.

Сегодня она проводила в Венеции свой последний день, поэтому не хотела тратить время на ожидание какого-то виртуального незнакомца, который был моложе ее на двадцать лет да и, вообще говоря, наверняка уже забыл о ней. Она планировала провести этот день, посетив магазинчики, торгующие сувенирами, чтобы купить подарки тем, кто ждал ее дома. Чтобы успеть все сделать к моменту встречи с молодым человеком, Сара поднялась, позавтракала и ушла из отеля, когда еще не было восьми.

Они познакомились утром на пароме в Торцелло. Ее группа разделилась, только несколько человек изъявили желание совершить долгую прогулку через лагуну. Среди туристов преобладали пожилые семейные пары, которые прибыли из Нью-Йорка или Нью-Джерси. Все они были лет на десять старше Сары, которая не имела с ними ни общих интересов, ни желания общаться. Они постоянно жаловались на еду в отеле и на дороговизну. Всю неделю она пыталась держать дистанцию, вежливо отклоняя все их приглашения. Ее лучшая подруга Айрис, вместе с которой Сара и планировала отправиться в туристическую поездку, в последнюю минуту была вынуждена отказаться, потому что у ее матери случился сердечный приступ. Сначала Сара тоже хотела отменить это путешествие, но она ни разу в жизни не была в Венеции, поэтому решила не упускать такую возможность.

На пароме она болтала с двумя веселыми вдовушками. Обе женщины были из Ньюарка и всю дорогу не переставали смеяться. Затем она отошла от них, чтобы найти тихое место и спокойно посидеть с книгой.

Молодой человек появился на пароме, когда они делали остановку в Лидо. Он занял место через проход от нее. Судя по виду, ему было не больше двадцати восьми лет. Он был в строгой белой рубашке и черных, с наутюженными стрелками брюках. Заметив, что она смотрит на него, незнакомец улыбнулся в ответ чарующей улыбкой. Сара тут же вернулась к своей книге, надеясь, что неожиданное волнение не отразилось на ее лице. Краем глаза она увидела, как молодой человек вытащил из своей черной кожаной сумки альбом для эскизов и пролистал его, пока не нашел нужную страницу. Потом он взял в руку карандаш и приступил к работе.

Сара заметила, что это был рисунок, воспроизводивший какой-то старый дворик и роскошный дом. Черным контуром художник тщательно обрисовал разрушенные камни и красивые, узорчатые окна. Было видно, что он внимателен к деталям, которые повторяет, полагаясь на память или на собственное воображение. Как бы там ни было, но его работа производила впечатление. Молодой человек снова обратил внимание, что она смотрит на него, и изящным движением развернул рисунок, чтобы ей лучше было видно, что он делает. Они разговорились. На своем энергичном английском незнакомец сообщил Саре, что он из Рима, а в Венецию приезжает каждую весну, чтобы навестить свою престарелую тетю. На этом рисунке был изображен ее дом.

— Должно быть, она важная дама, если живет в таком шикарном доме, — сказала Сара.

— Это я его так нарисовал. Ей понравится.

— Вы рисуете великолепно.

— Спасибо. Но я знаю, что я слишком техничен. Я изучаю, как это по-английски?.. Я изучаю архитектуру.

— Архитектуру? Мой муж был архитектором.

— О! Уже нет?

— Я неправильно выразилась. Он по-прежнему архитектор, но просто теперь он мне не муж.

Когда они прибыли на место, то, сами того не замечая, пошли рядом по дорожке, ведущей к старой церкви. Яркое весеннее солнце было горячим, и его лучи весело играли на белых камнях старых строений. Сара сняла свитер и повязала его вокруг бедер, как делают тинейджеры. На ней была розовая футболка без рукавов и белая льняная юбка.

Молодой человек рассказал ей, что прибыл в Торцелло, чтобы запечатлеть в рисунках знаменитую колокольню. Казалось, будущий архитектор очень хорошо осведомлен в области истории. Он поведал Саре о том, что колокольня была построена в V веке и появилась на карте раньше самой Венеции. Когда-то это место было знаменитым и процветающим. Численность населения достигала двадцати тысяч, но малярия заставила людей покинуть насиженные места. Большинство зданий превратились в руины и исчезли. В эти дни здесь всего несколько сотен жителей, не больше.

Возле церкви молодой человек показал ей грубо вытесанный каменный трон, на котором, как предполагалось, восседал сам Аттила, вождь гуннов.

— Вы верите, что он сидел на нем? — спросила Сара.

— Недолго. Похоже, он не очень удобный.

— Может, это и стало причиной его беспощадности?

Они вошли в церковь. Внутри было прохладно и темно. Люди почтительно перешептывались. Сара и ее новый знакомый благоговейно застыли перед золотой мозаикой Мадонны с младенцем. Сара услышала, как молодой человек шепчет ей что-то. По его мнению, это самая важная достопримечательность, ради которой и стоит ехать в Венецию. Он бы еще отметил Сан-Рокко. Он спросил ее, была ли она там. Когда Сара ответила отрицательно, он немедленно предложил стать ее сопровождающим на следующий день. Польщенная и приятно удивленная таким вниманием со стороны молодого красивого человека, который по возрасту годился ей в сыновья. Сара согласилась. У него была чудесная кожа, безупречные зубы и ясные карие глаза. Она оставила его в церкви, чтобы он мог сделать наброски колокольни. Они представились друг другу лишь после того, как обменялись рукопожатием, тепло прощаясь по окончании экскурсии. Его звали Анджело.

И вот теперь она стояла здесь, как они и договорились. Настоящая идиотка. Она торчала у входа в эту чертову достопримечательность, и над ней подсмеивались зеленые школьницы, которые, наверное, приняли ее за перезрелую вертихвостку. Ей приходилось невольно напрягаться, стараясь выглядеть непринужденно и беспечно в своем шикарном темно-синем платье от Армани. Нервно затянувшись, Сара незаметно посмотрела на часы. Она дала ему двадцать две минуты (две сверху, чтобы и здесь пойти наперекор привычкам своего бывшего мужа). Все, с нее хватит. Она раздавила окурок туфлей, показала язык самой наглой из уставившихся на нее девиц и зашагала прочь.

Спустя три минуты Сара услышала свое имя. Оглянувшись, она увидела Анджело, который бежал за ней через мост. Она спокойно подождала его, а когда он с ней поравнялся, одарила его самой ледяной из своих улыбок. Молодой человек сильно запыхался и тяжело дышал, но немедленно приступил к объяснениям. Оказывается, его тетя неожиданно заболела. Сара подумала, что можно было бы придумать кое-что и получше, но он казался искренне расстроенным тем, что заставил ее ждать, поэтому она с легкостью его простила. В конце концов, он был гораздо более приятным компаньоном, чем веселые вдовушки, которые, впрочем, наверняка уже списали ее со счетов как слишком заносчивую особу.

Они вошли в галерею. В верхнем зале, просторном и затемненном, стояла мебель, обитая красным бархатом. Все отливало блеском в свете настенных ламп. В зале было около пятидесяти или шестидесяти посетителей. Здесь же оказались и школьницы, стоявшие в изумлении перед старинными картинами. В тусклом свете помещения картины, казалось, покрывала легкая дымка, поэтому Саре пришлось надеть очки, чтобы разобрать тонкости религиозных сюжетов, изображенных на полотнах.

Анджело был старательным гидом, как и накануне, продолжая удивлять Сару своими знаниями и хорошей информированностью. Он шептал ей на ухо, что здание было построено в начале XVI века в честь святого Рокко, который считался покровителем страждущих от болезней. Люди верили, что это поможет им спасти город от чумы. Тинторетто провел здесь почти четверть века, украшая залы. Все, что рассказывал молодой человек, можно было прочесть в любом путеводителе. На мгновение Сару посетила жестокая мысль, что, может быть, Анджело уже неоднократно таким образом знакомился с туристками ее возраста.

Одна из самых известных картин Тинторетто, «Распятие», находилась в смежном зале небольшого размера. Они провели перед ней долгое время. Сара никогда не могла понять, как ей строить свои отношения с церковью. Ее мать была не очень усердной католичкой, а отец — не очень усердным атеистом, который в свои почти восемьдесят лет все еще блуждал между агностицизмом[1] и какой-то неясной верой в божественное начало. Бенджамин всегда однозначно утверждал, что желание верить в определенную религию означает нежелание думать. Сара, не разделяя его скептицизма, все же находилась под влиянием мужа в этом вопросе, как и во многих других.

Возможно, сейчас снова наступил момент, когда ей хотелось добиться своей независимости от навязчивых мнений бывшего мужа, и поэтому она с такой готовностью восприняла знаменитое полотно. Ей передались страдание и красота, напряженность великой исторической драмы, запечатленной великим мастером. Распятый Христос, увенчанный короной света, свинцовое небо, взгляд Спасителя на тех, кто готовился к распятию, — все это заставляло переживать чувства, которым трудно было подобрать определение. Сара как будто желала чего-то, но не могла сказать чего именно, как не могла объяснить причину своей растерянности.

Слезы подступили к ее глазам, но ей удалось сдержаться. Однако она была уверена, что молодой человек заметил ее настроение. Он сказал ей, что Тинторетто часто изображал себя на своих полотнах. Потом Анджело внезапно замолчал и отошел в сторону, пояснив, что ему хотелось бы взглянуть на другую картину. Сару переполнила благодарность. Если бы он попытался прикоснуться к ней или начал бы успокаивать, то она бы точно потеряла над собой контроль и разрыдалась. Она и так достаточно пролила слез за последние несколько лет, и теперь ее очень удивило, даже немного разозлило, что картина чуть не стала причиной ее срыва. Сара усилием воли взяла себя в руки и постепенно успокоилась.

Оказавшись на свежем воздухе, под лучами яркого солнца, она испытала огромное облегчение. Они прошли к Большому каналу, и Анджело предложил пойти в один хороший ресторанчик, где обедают венецианцы, а не туристы. Это заведение оказалось очень скромным местом, которое было расположено на узкой аллее. Официанты в белой униформе казались Саре какими-то маленькими. Они ловко маневрировали между столиками, держа в руках подносы с морепродуктами и дымящимися макаронами. Тот, который принял их заказ, поразил Сару своей вежливостью.

Она сказала, что доверяет вкусу Анджело и ей нравится абсолютно все в итальянской кухне. Он заказал салат из сладких томатов, сыра и базилика, а также белую рыбу на гриле — название этого блюда ни о чем не говорило Саре. Когда его принесли, ей показалось, что рыба по виду и вкусу напоминает окуня. Они выпили целую бутылку белого вина. Он сказал ей, что оно сделано из винограда, который растет на восточном берегу озера Гарда. Вино было охлажденным и легким, поэтому Сара выпила его довольно много и вскоре почувствовала легкое опьянение.

Она никогда не любила рассказывать о себе, как другие женщины. Ей казалось, что подобная тема вряд ли будет кому-то интересна. Конечно, с уходом Бенджамина ситуация несколько изменилась. Ее подруга Айрис и другие приятельницы настаивали на том, чтобы она открылась и помогла им выявить причину неожиданного развода и краха ее с Бенджамином брака, который многим казался безупречным. Они не оставили от этой истории камня на камне, пока не устали от бесконечных обсуждений, и бросили эту тему совсем.

Сара, тем не менее, помнила только то, что она была счастлива с Бенджамином. Она выработала простую, но эффективную тактику, как избежать разговоров о личном. Надо было самой, не стесняясь, задать откровенный вопрос собеседнику, особенно если собеседник мужчина и незнакомец. Чем более прямой был вопрос, тем больше шансов было услышать длинный ответ. Люди охотно начинали говорить о себе, забывая задать вопрос самой Саре. Именно эту технику она сейчас отрабатывала на Анджело.

Она поинтересовалась, как проходит его учеба в Риме, архитектура какого периода нравится ему больше и почему. Она заговорила с ним о его тете, чья болезнь, как с удивлением обнаружила Сара, не была выдумана заботливым племянником. Наконец они даже добрались до немецкой подруги Анджело по имени Клаудия, на которой он хотел со временем жениться. В этот момент пропасть между той информацией, которой поделился Анджело, и тем немногим, о чем рассказала Сара, стала столь очевидной, что молодой человек, положив ладонь на белую скатерть, усеянную крошками, мягко потребовал от нее ответить и на его вопросы.

Он спросил, работает ли она. Сара ответила, что продала свой книжный магазин и это принесло ей огромное облегчение.

— Вам не нравилось то, чем вы занимались?

— Я любила это. Книги относятся к моим самым важным увлечениям. Но маленькие независимые магазинчики, как наш, переживают сейчас не лучшие времена. Из-за конкуренции. Сейчас я не продаю книги, а читаю их.

— Какие еще увлечения есть у вас?

— Дайте мне подумать. Мой сад. Я хорошо разбираюсь в цветах.

— Теперь, когда вы продали свой магазин, вы можете посвятить все время только себе. Как это говорят: леди, получающая удовольствие?

— Вы, наверное, хотели сказать: леди, живущая в свое удовольствие?

Сара улыбнулась, взглянув на него поверх очков, и сделала еще один глоток вина. Она вдруг поняла, что заигрывает с этим молодым человеком. Ей показалось, что, делая это последний раз лет сто назад, она совсем разучилась строить мужчинам глазки и применять всю эту хитрую женскую науку. Но сейчас она не могла не признать, что ощущает необыкновенную легкость и беззаботность. Если бы он спросил, может ли посетить ее в отеле в час сиесты, то, наверное, она могла бы ответить согласием.

— Вы были замужем, — сказал он.

— Верно.

— Но теперь вы уже не замужем.

— Верно.

— Сколько продлился ваш брак?

— Целую вечность. Двадцать пять лет.

— Вы живете в Нью-Йорке.

— На Лонг-Айленде.

— У вас есть дети?

Сара медленно кивнула. Вот так-то. Именно теперь наступил момент, когда она осознавала, насколько хорошо избегать разговоров о личном. Она почувствовала, что удовольствие и радость покидают ее, как уходит со свистом воздух из лопнувшего воздушного шарика. Откашлявшись, она тихо ответила:

— Да, мальчик и девочка. Им двадцать один и двадцать три.

— А чем они занимаются? Студенты?

— Да.

— В колледже?

— Что-то типа того. Мы можем попросить чек?

Саре хотелось уйти и побыстрее оказаться на улице. Ей срочно требовалось одиночество. Она увидела, что резкая смена ее настроения озадачила молодого собеседника, конечно. Неужели простое упоминание о детях могло так расстроить женщину? Эта тема, в отличие от большинства других, считается естественной и способствующей непринужденной беседе. Наверное, Анджело решил, что ей было неудобно признать, какими взрослыми оказались ее дети, не намного моложе, чем он сам. Он мог подумать, что она и не разведена вовсе, а просто хочет приятно провести время, и упоминание о детях вернуло ее к действительности, заставив переживать чувство вины. Саре стало жаль молодого человека и того, как легко разрушилось очарование такого замечательного вечера. Однако она не могла ничего поделать. Сара встала, вытащила кредитную карточку и положила перед ним, невзирая на его протест. Затем она извинилась и вышла.

Когда они оказались на улице, Анджело был явно сбит с толку. Он спросил, не хочет ли она посетить еще одну галерею, но Сара ответила отказом, еще раз вежливо извинившись. Она с плохо скрываемым притворством пояснила, что не очень хорошо себя чувствует, потому что не привыкла к вину в таких количествах. Затем она поблагодарила его за любезность, заметив, что он оказался чудесным гидом и рассказчиком. Но когда молодой человек вызвался проводить ее до отеля, Сара твердо отказала ему, поспешно протянув руку на прощание. Анджело выглядел таким растерянным, что она решила хоть как-то загладить свою вину и, положив руки ему на плечи, поцеловала его в щеку. Но это смутило его еще больше. Когда она уходила, он явно пребывал в недоумении.

В отеле было тихо. У стойки администратора Сара увидела молодую английскую пару. С первого взгляда можно было определить, что они молодожены. Сара взяла ключи и направилась к лифту. Ее каблуки громко стучали по мраморному полу в холле.

— Миссис Купер?

Она повернулась. Администратор вручил ей конверт. Сара нажала кнопку лифта и открыла конверт. Это было сообщение от Бенджамина, присланное из Санта-Фе, где он теперь жил с той женщиной. Он звонил в восемь утра, а затем в десять. Он просил ее перезвонить, потому что, как он говорил, это было срочно.

Глава четвертая

Бен и Ева уже легли, когда позвонил агент Кендрик. Было чуть больше девяти часов. Они смотрели старый фильм с Кэри Грантом. Ева зажгла свечи, и их пламя отбрасывало огромные прыгающие тени на грубо оштукатуренные белые стены, картины и скатерть. Пабло уже спал в своей спальне, расположенной в соседней комнате. Бен только недавно заходил взглянуть на него. Осторожно пробираясь, чтобы не наступить на разбросанные игрушки, он подошел к его кровати и укутал худенькие плечи малыша еще одним одеялом. Мальчик, погруженный в неизведанный мир сновидений, заворочался, пробормотав что-то, а затем снова впал в забытье. Его длинные темные локоны красиво разметались по подушке.

Бен вспомнил прошедший день. Была суббота. На дворе стояла прекрасная весенняя погода. Постоянные жители Санта-Фе воспринимали вечно хорошую погоду как должное, но для Бена она по-прежнему была источником восторга и радости. Сухой воздух пустыни был наполнен ароматом сирени и черешни. Небо изумляло своей яркой голубизной. Повсюду разливался свет, живой, словно умытый, яркий свет, от которого тени казались резко очерченными. Необычные краски, которыми была столь богата местная природа, могли заставить даже самого равнодушного человека взять в руки кисть и рисовать. Даже после четырех лет жизни здесь Бен не переставал удивляться и испытывал ощущение, близкое к эйфории.

Они втроем выехали на джипе в центр города и позавтракали в кафе на площади, а потом прошлись по рядам блошиного рынка. Пабло бежал впереди них, словно разведчик, и докладывал о своих находках. Ева купила себе необычное лиловое платье в коричневых и оранжевых разводах. Оно было выкроено по косой. В пройме одного рукава разошелся шов, поэтому Еве удалось уговорить женщину сбить цену до тридцати долларов. Когда они отошли, она прошептала Бену на ухо, что эту дыру легко зашить, а платье ей досталось задешево, потому что цена ему не меньше сотни.

Солнце застыло на небосклоне и было похоже на медовую дыню. Вишневые деревья, усыпанные неправдоподобно большим количеством белоснежных соцветий, пахли опьяняюще. Бен и Ева наслаждались стейками из тунца, ели красный сладкий перец и кабачки, а в это время Пабло играл в салки со шведской девочкой, которая жила неподалеку от них. Дом Евы стоял отдельно от пяти соседских. Его окна выходили на юг, на долину, которая тянулась к западным районам города. Он был одноэтажным, с закругленными углами, а его двери, сделанные из сосны, выглядели древними и чуть покореженными от старости. И дом, и примыкающий к нему двор были в три раза меньше, чем его жилище на Лонг-Айленде, в котором он провел все годы брака с Сарой и в котором она жила сейчас одна. Бену нравился дом Евы. Ему нравилось, что он не перегружен мебелью, что все вещи в нем изношены, потому что ими часто пользовались. Дом принадлежал земле, на которой он стоял, и это каким-то неуловимым образом ощущалось. Дом словно заставлял чувствовать, что он сам выбрал его, Бена. Такие же чувства вызывал в нем и Пабло. Эта значимость в собственных глазах, конечно, давала ему, кроме всего прочего, ощущение молодости, сообщая его мироощущению ту непринужденность, какую другой мужчина в свои пятьдесят два года мог и не почувствовать.

Когда приготовили еду, дети, запыхавшиеся и возбужденные, примчались по тропинке, чтобы сообщить о возвращении колибри. Они видели одну птичку возле окон комнаты Евы, там, где двор больше был похож на джунгли, а не на сад. После ужина Пабло искупался и облачился в свою пижаму. Вместе с Беном они наполнили кормушки подсахаренной водой и повесили их на нижнюю ветку черешневого дерева.

Пабло хотел дождаться прилета птичек. Пока Ева принимала ванну, Бен сидел на диване, обняв Пабло, и читал ему «Остров сокровищ». Он вдыхал сладкий запах, исходивший от мальчика, сына другого мужчины. Бен искренне признавался самому себе, что он полюбил его как собственного ребенка. Колибри так и не прилетели. Когда окончательно стемнело, Бен отнес спящего Пабло в кровать.

Когда позвонил Кендрик, ответила Ева. Бен сразу понял по выражению ее лица и голосу, с кем она говорит. Она передала ему трубку и убрала звук телевизора. Затем она встала с кровати, но Бен показал ей знаком остаться. Ева всегда уходила, когда ему звонили из его другой жизни. Однажды он заговорил с ней об этом, но она ответила, что просто не хотела бы ограничивать его, однако Бен заподозрил, что все дело было в ее желании защитить себя. Сейчас она прошептала ему, что хочет заварить чай, после чего сразу же вернется.

Специальный агент Дин Кендрик стал главным каналом связи Бена с ФБР. Были и другие, с которыми он встречался за прошедшие три с половиной года, когда Эбби пустилась в бега. Бен был уверен, что вполне могли быть агенты, которых он не видел. Они следили за ним, прослушивали их телефоны и проверяли электронный ящик, контролировали его банковские счета. Для Бена эти люди не имели лица и пола, но он понимал, что они знают о его привычках больше, чем он сам.

Те из них, кому он звонил каждые несколько недель, чьи имена он знал, были с ним вежливыми, но редко проявляли дружелюбие. Только Кендрик был другим. Казалось, он искренне сочувствует Бену. Он стал почти что другом, хотя они виделись всего один раз. Они называли друг друга по имени, и в их общении не было официальности. Возможно, Кендрик просто умел лучше других делать свою работу, так как с ним Бен чувствовал себя непринужденно. А может, так и было задумано, ведь если у людей устанавливаются хорошие отношения, вероятность выдать какую-нибудь важную информацию возрастает многократно. Возможно, ожидалось, что Бен сумеет дать какую-то наводку, которая позволит выследить его дочь и осудить ее. Если только хоть какая-нибудь зацепка действительно существовала.

— Бен, как у тебя дела?

— Все в порядке. А у тебя?

— Хорошо. Ты сейчас не один?

Этот вопрос показался Бену странным, учитывая, что трубку взяла Ева.

— Нет, не один. Мы смотрели фильм. А что?

— У меня есть для тебя новости. Об Эбби. К тебе собираются снарядить одного из наших парней, но я подумал, что лучше сам поговорю с тобой. — Он замолчал, будто раздумывая. — Боюсь, это не станет хорошей новостью.

Сердце Бена стучало, словно колокол. Что такое хорошая или плохая новость в отношении его Эбби? Она никому из них не звонила: ни ему, ни Саре, ни Джошу. Они ничего не знали о ней вот уже три года. Если ФБР удалось выйти на след его дочери, то это можно было бы считать хорошей новостью, не правда ли? Он нервно сглотнул.

— Да?

— Они нашли ее тело в Монтане, на запад от Великих водопадов. Она пробыла там довольно долго. Бен, прими мои соболезнования.

Кэри Гранта сейчас должны были атаковать два тяжеловесных бандита. Бен отключился. Его дочь мертва? Он воспринял это почти бесстрастно, как нечто не укладывающееся в голове. Ева появилась в дверях с двумя большими чашками зеленого чая. Она остановилась и стояла тихо-тихо. Ее волосы цвета воронова крыла были распущены по плечам, сильно оттеняя бледность кожи на руках. Пар клубами поднимался над чашками, а тень от свечи плясала на ее персиковом сатиновом халате. Она не шевелилась и пристально смотрела на него своими карими глазами. Ее взгляд свидетельствовал, что она все поняла.

— В каком состоянии…

Бен оборвал себя на полуслове. Его девочка лежит сейчас где-то, терзаемая дикими животными. Нет.

— На сто процентов. Отпечатки пальцев и анализ ДНК. Бен, мне очень жаль.

— Я хочу спросить, вы уверены, что нашли именно ее тело?

Наступила пауза. Бену показалось, что он видит, как мир вокруг него кружится, словно оторванный от опоры. Ева поставила чашки и села рядом с ним на кровати. Она обняла его за плечи. Кендрик тактично ждал на другом конце провода. А потом они продолжили разговор, в основном о формальностях, из которых Бен пытался построить защитную стену от боли. Кендрик мягко спросил, стоит ли ему самому звонить Саре, но Бен ответил, что сделает это сам, тем более что она сейчас в Италии. Он узнал об этом два дня назад, когда делал свой еженедельный звонок сыну. Джош сообщил ему, что Сара вернется не раньше понедельника.

Кендрик снова выразил свои соболезнования и напомнил, что перезвонит утром, а они, Бен и Сара, должны решить, как устроить похороны и что сказать репортерам. Очевидно, в прессе будут ждать какого-то заявления.

— Да, — тихо ответил Бен. — Конечно.

Затем он поблагодарил Кендрика и сел, глядя невидящими глазами на телеэкран. Он нашел пульт, резко выключил телевизор и только после этого глухо разрыдался.

Прошел час, но его голова все еще покоилась на груди Евы. Она была облита его слезами. Они начали обсуждать, что должно быть сделано. Бен выразил сомнение, стоит ли ему звонить Саре, пока она не вернется домой. Так он освободит ее от мучительных часов в самолете, где она будет совершенно одна со своим горем. Наверное, ему стоит полететь в Нью-Йорк и встретить ее в аэропорту, а затем уже сообщить страшную весть. Ева, которая не поддалась эмоциям, ответила, что лучше будет рассказать все сразу. Она, как мать, считала, что так будет честнее и разумнее, иначе Сара воспримет это как обиду.

Они прикинули, что в Венеции сейчас шесть утра. Звонить слишком рано. Пусть она поспит. Надо дать ей этих два часа забытья и неведения, два часа жизни без шока и боли. Он решил позвонить ей, когда в Санта-Фе наступит полночь. Затем они начали обсуждать, в какой форме сообщить об этом Джошу, деду и бабушкам Эбби, которых это тоже касалось.

Пока они ждали наступления полуночи, Бен рассказал Еве о том, что Кендрик предупредил его о необходимости заявления для прессы. Еще год назад стало известно, что Эбби Купер, девочка из обеспеченной семьи, пополнила ряды экотеррористов. Ей посвящались целые программы на телевидении с точным воспроизведением того, что ей вменялось в вину.

В течение долгих месяцев Бену приходилось отражать атаки репортеров по телефону. Они пытались посмотреть на случившееся под разными углами зрения. Но время шло, об аресте молчали, и постепенно, казалось, интерес к теме угас. Шоу продолжилось без участия семьи Бена. Может быть, по прошествии стольких лет они не станут раздувать сенсацию из смерти его дочери. Хотя сказать наверняка было сложно.

В полночь он позвонил в Венецию, но ему сказали, что синьора Купер уже ушла из отеля. Когда он позвонил снова спустя два часа, она все еще не вернулась. Они прождали почти всю ночь, проваливаясь на время в сон и тут же просыпаясь. Стараясь держаться друг за друга, они не замечали, как одна за другой догорали свечи. Когда Ева забылась сном, лежа спиной к Бену и невольно упираясь бедром в его живот, он снова разразился горькими слезами. И только тонкая полоска луны заглядывала в их окно…

Его разбудили, когда еще не было семи утра. Ева стояла у кровати, протягивая ему мобильный телефон.

— Это Сара, — негромко произнесла она.

Он увидел имя бывшей жены на экране дисплея. Еще не успев очнуться от тяжелого сна, одолевшего его после мучительного ожидания, Бен на мгновение растерялся, не понимая, зачем это он мог понадобиться Саре в такую рань. Но действительность свинцовым грузом немедленно навалилась на него. Их дочь была мертва.

Ева уже была одета. Солнце высвечивало полоски пыли позади нее. Он приподнялся и взял телефон. Она поцеловала его в лоб и вышла, предупредительно оставив чашку кофе на прикроватном столике. Он слышал, как ее позвал из кухни Пабло. Бен нажал зеленую кнопку и сказал: «Алло!»

— Бенджамин?

Голос Сары звучал сдавленно и хрипло. Он едва ли мог узнать ее. Но она была единственной, кто называл его Бенджамин.

— Моя дорогая…

Она уже не один раз ругала его за то, что он позволял себе так обращаться к ней: «Кем бы я для тебя ни была, Бенджамин, но уж, конечно, не твоей дорогой». Однако после стольких лет совместной жизни отказаться от укоренившейся привычки было очень сложно. На этот раз Сара даже не дала ему произнести это слово до конца.

— Что случилось? — перебила она. — Это касается Эбби? Они нашли ее?

Его поразило, что она знает, о чем будет идти речь. Хотя, с другой стороны, их общение в последние годы сводилось только к обсуждению их детей. Затем Бен осознал, что Сара, конечно, подразумевает живую Эбби. Она ждет их дочь живой. Он сделал паузу, не в силах произнести хотя бы слово.

— Сара…

— Ради бога, Бенджамин! Скажи мне!

— Она мертва.

— Что?!

Последнее слово она произнесла на вдохе, так что нельзя было разобрать почти ни звука. Как он мог так обрушить эту весть на нее? Кендрик поступил совсем по-другому. Бен снова замолчал. Затем, тяжело вздохнув, продолжил:

— Они нашли ее тело в Монтане. Где-то в горах.

— Нет, Бенджамин, нет. О нет, нет…

В трубке послышались рыдания. Она хотела сказать что-то еще, но не могла. Ее плач был столь ужасным, что он начал говорить, лишь бы не слышать рыданий Сары. Бен произносил фразу за фразой, стараясь казаться спокойным и хладнокровным. Он объяснил ей, что был сделан анализ ДНК, что уже сверили отпечатки пальцев, что им, как родителям, придется принимать целый ряд важных решений, пока она не закричала в трубку, чтобы он замолчал. В этот момент его голос сорвался, он потерял над собой контроль, как будто его слова опустошили его, забрав последние силы.

Разделенные расстоянием в тысячи миль и пропастью, которую не преодолеть даже на сверхскоростном самолете, бывшие супруги зарыдали в один голос. Они оплакивали молодую жизнь, у истоков которой стояли, которую любили и которую потеряли.


Дом ритуальных услуг, как объяснили Бену, был недалеко от аэропорта в Миссоле. Он решил, что отправится туда сразу, как только закончится его полет. Он не стал говорить об этом Саре, хотя, возможно, надо было дождаться ее приезда из Нью-Йорка, чтобы пойти туда вместе. Но когда он приземлился и включил свой телефон, то увидел сообщение: она прилетит более поздним рейсом. Бен понял, что Сара не попадет в Миссолу до самого вечера, а к этому времени дом ритуальных услуг уже будет закрыт. Это означало, что ему придется ждать до самого утра. Он не мог.

Несмотря на заверения Кендрика, что опознание было проведено и они уверены в результате, у Бена теплилась надежда, что все же произошла какая-то ошибка. Он однажды читал о таком случае: кто-то перепутал образцы анализов и подписал их неправильными именами. Ему надо непременно убедиться самому, увидеть ее собственными глазами, узнать свою Эбби.

Он взял с собой только все самое необходимое, поэтому был первым, кто выходил со своим ручным багажом из самолета. Молодая женщина поприветствовала его словно старого друга, но, возможно, их просто профессионально обучают.

— В отпуск? — доброжелательно поинтересовалась она.

— Нет, я здесь, потому что мне… надо увидеть мою дочь.

— Это чудесно. Она учится в университете, не так ли?

— Да, училась.

Уже через несколько минут все формальности с бумагами были позади. Ему сообщили номер машины и вручили документы и ключи.

— Полный набор. Желаю приятно провести время.

Бен поблагодарил женщину и прошел сквозь двойные стеклянные двери.

Небо, все в серых тучах, низко нависло над городом, а воздух был теплым, как бывает перед дождем. Эбби часто говорила, что погода в Монтане словно коробка ассорти — не знаешь, какую точно конфету вытянешь. Он вспомнил свой первый визит в Миссолу больше пяти лет назад, когда он и Сара ехали сюда, чтобы навестить дочь, ставшую студенткой университета. Был конец октября. Когда они прибыли, термометр показывал двадцать пять градусов, а на следующее утро, проснувшись, Куперы увидели, что выпал фут снега. Им пришлось выходить и срочно покупать теплую одежду. Бен вспомнил, что в тот день они приобрели для Эбби лыжную куртку, которая стоила больше двухсот долларов. Бог мой, какая же она была в ней красивая! Такая уверенная в себе, радостная и счастливая.

Бен заставил себя переключиться. Он не должен о ней думать так, иначе у него не будет сил принимать решения. Ему предстоит беседовать с шерифом, с людьми из ФБР, уточнять, как произошла трагедия. Если он не соберется, не отбросит мысли о том, какой жизнерадостной и сияющей он запомнил свою дочь, то не сможет сохранить ясную голову. Сара тоже нуждается в его поддержке как никогда. Он не хотел подвести и разочаровать ее, чтобы у нее появилась еще одна причина ненавидеть его.

Машина, которую он взял напрокат, оказалась маленькой серебристой японской моделью. Бену пришлось передвинуть сиденье максимально назад, чтобы его ноги могли разместиться под рулевой панелью. Сара, конечно, подумает, что он пожадничал, отказавшись арендовать что-то более солидное. Они не виделись уже год. При одной мысли о предстоящей встрече у него начинало сосать под ложечкой. Он завел машину, выехал со стоянки и медленно направился в сторону шоссе.

Второй раз, когда они разговаривали по телефону в тот день, Сара вылетала из Италии. Бену показалось, что она вполне овладела собой, потому что ее голос звучал по-деловому холодно. Ни один из них не пролил и слезы. Бен ожидал, что они обсудят какие-то вещи, но вместо этого услышал от нее целую серию заявлений. Тело отправят в Нью-Йорк, где и состоятся похороны, потому что там живут все близкие Эбби люди. В число «всех» Бена, очевидно, не включили, но он сделал вид, что не заметил этого. Состоится захоронение, как было принято в семье Сары, а не кремация. Бен хотел предложить как раз последнее, чтобы потом развеять пепел над Монтаной, которую Эбби очень любила, часто признаваясь, что это самое лучшее для нее место на земле. Но он снова промолчал, не желая давать повода для разногласий.

Далее Бену предстояло удивиться еще больше. Оказалось, что Сара уже позвонила Джошу в Нью-Йорк. Как она сообщила Бену, «он был опустошен, но держался». Бен хотел вместе с ней обсудить, как лучше сообщить страшную весть их сыну, но она его опередила. Бен был в ярости. Он собирался лететь в Нью-Йорк, чтобы поговорить с ним, и теперь жалел, что не сделал этого. Более того, Сара устроила пребывание мальчика у своих родителей в Бедфорде. Они уже приехали в город, чтобы забрать его. Сара увидится с ним ненадолго по возвращении из Италии, а затем отправится в Миссолу. Джош с ней не поедет.

Бен чувствовал себя морально растоптанным. Но, как всегда, он проглотил свои обиды и ничего не сказал. Сара мастерски использовала подобную тактику поведения уже не первый раз. Ему казалось, что она довела ее до совершенства. Оставлять его за бортом, когда требовалось принимать важные решения в отношении их детей, получалось у нее так легко и непринужденно, что жалобы Бена звучали бы глупо. Подтекст, который ясно читался в такого рода ситуациях, был всегда один: своим уходом ты показал, что недостаточно любишь собственных детей, а значит, лишаешься права давать советы и рассчитывать, что твое мнение будет приниматься во внимание.

Иногда Сара делала это прямо-таки с блеском, так что он не мог не находиться под впечатлением от ее решимости. Ему было непонятно, зачем бывшая жена так поступает, если они все равно уже давно не пара, но на этот раз он был вынужден признать, что она превзошла себя. Ведь теперь ему придется звонить сыну во вражеский лагерь своих бывших тестя и тещи. Джордж и Элла Дейвенпорт всегда считали, что он не достоин их золотой девочки, а его уход только усилил их презрение, наполнив души стариков мстительностью. Бена будто переместили в касту неприкасаемых, куда надо определять всех лжецов и неудачников.

Сразу после того как он закончил выслушивать список принятых Сарой решений, Бен набрал мобильный номер Джоша.

— Привет, Джоши.

— Привет.

— Я собирался прилететь и рассказать тебе об Эбби, но мама говорит, что уже сделала это сама.

— Да.

— Как у тебя дела?

— Наверное, в порядке.

Наступила долгая пауза. Бену были слышны какие-то перешептывания.

— Ты там с дедушкой и бабушкой?

— Да, мы в машине.

— Хорошо. Тогда передай им от меня привет.

— Ладно. — Ответы сына звучали натянуто и односложно.

— Мама говорит, что ты не поедешь в Миссолу.

— А смысл?

Его голос был таким ровным и бесстрастным, что Бен заподозрил неладное. Наверное, Джош принял очень много антидепрессантов, которыми его лечили последние несколько месяцев. А может быть, он был просто поражен новостью или стеснялся говорить при Элле и Джордже. Бен проклинал себя за то, что не полетел в Нью-Йорк сам. Это он должен был находиться сейчас со своим сыном, а не старики Дейвенпорты.

— Да, ты, наверное, прав. Позвони мне, когда будешь свободен, хорошо?

— Хорошо.

— Пока, сынок. Я люблю тебя.

— Да, пока.


Дом ритуальных услуг при крематории, который, как было написано на вывеске, «находится на службе жителей города с 1964 года», располагался между стоянкой и баром мрачного вида под названием «Гора Джека». Его окружала тонкая полоска газона, призванного создавать впечатление торжественности и покоя. Бен поставил машину на пустой стоянке, засунул руки в карманы пиджака и прошел к стойке администратора. Здание с многочисленными колоннами кремового цвета напоминало какой-то странный гибрид храма и загородного поместья, что заставило его, как архитектора, улыбнуться. В воздухе пахло прибитой дождем пылью. Когда Бен подходил к дворику, на асфальт упало несколько первых капель.

Часть здания, отведенная под приемную, была выдержана в серо-розовых тонах. Стены цвета магнолий были украшены искусственными цветами и картинами в рамках. В дальнем углу стоял телевизор с выключенной громкостью, развлекая одинокий столик и пару диванов, обитых голубым велюром. Бен нажал кнопку звонка, но не услышал сигнала. В ожидании прихода администратора он подошел поближе к картинам, заметив, что звук его шагов полностью поглощается ковром. На всех картинах были спокойные водные пейзажи с изображением реки, озера или океана. Они придавали общей обстановке спокойствие и умиротворенность. На них не было места страстям, ярким солнечным закатам или бушующему шторму. Ничто не должно было намекать на загробную вечность и Страшный суд. Бен подумал про себя, что у них наверняка имеется сотрудник, специально отбирающий изображения так, чтобы не ранить чувства клиентов. Может, они уже поработали над тем, чтобы к его приходу на стене не было ни одного горного пейзажа.

— Могу ли я вам помочь?

Молодой человек с круглым дружелюбным лицом и телом, которое казалось слишком длинным для его ног, шел навстречу Бену, неслышно ступая по ковру. Бен представился и заметил сочувственную улыбку на лице мужчины, который действовал осторожно, стараясь выказать нужную порцию сопереживания. Это был Джим Пикеринг, с которым и Сара, и Бен уже беседовали по телефону.

— Ваша жена звонила и сообщила, что вас не будет сегодня.

— Ей пришлось лететь более поздним рейсом. Я прилетел сегодня утром другим самолетом. Мы уже не в браке.

Он не знал, зачем выдал эту информацию, но мужчина кивнул в ответ, изменив характер своей улыбки — теперь в ней отразилась его обеспокоенность.

— Могу ли я увидеть… — Бен не мог заставить себя закончить вопрос. Как он должен сказать? Эбби? Мою дочь? Тело?

— Да, конечно. У нас все готово.

— Я хотел убедиться, что…

— Я вас понимаю.

Пикеринг спросил, не затруднит ли Бена, если придется подождать несколько минут, и, получив согласие, поспешил прочь, исчезнув в коридорном проеме. Снова наступила тишина. «В этом здании прекрасная звукоизоляция», — подумал Бен и начал размышлять о том, какие материалы они могли использовать при строительстве. Что же такое с ним происходит? Он ждет момента, чтобы опознать тело своей дочери, но при этом его занимает какая-то чертова акустика?!

Джим Пикеринг вернулся и попросил Бена следовать за ним. Пока они петляли в лабиринте коридоров, служащий объяснил, что они забальзамировали тело, как просила миссис Купер. Эта задача оказалась не самой сложной, потому что спасательная команда позаботилась о транспортировке тела в большом слое льда. Результат был намного лучше, чем можно было бы ожидать при сложившихся обстоятельствах и учитывая временной фактор. Бен не мог решить, то ли это скромная профессиональная гордость, то ли способ отвлечь его от предстоящего стресса.

— У нас не было никакой одежды, поэтому мы положили ее в том, что называем больничным платьем. Нам не поступало никаких пожеланий по поводу макияжа и прически. Мы старались сохранить естественный вид. У нас есть ряд услуг, и если вы пожелаете к ним прибегнуть, то… Гроб временный. Миссис Купер не уточнила, хотели бы вы приобрести его у нас или собираетесь решить этот вопрос по приезде на место похорон. Что касается нас, то вы найдете большой выбор.

— Я не сомневаюсь, — вставил Бен.

— Вот мы и на месте. Это наша смотровая комната. — Пикеринг остановился перед двойными белыми дверями, ожидая сигнала проследовать в помещение. — Вы готовы?

Бен кивнул.

Комната была размером четырнадцать на десять футов. Она освещалась четырьмя светильниками, подвешенными вверху по углам. Простой гроб из светлого дерева возвышался посередине на высоком столе. Еще от входа Бен увидел, что внутренняя отделка гроба сделана из розового сатина.

— Я оставлю вас, — тихо произнес Джим Пикеринг. — Я буду в коридоре. Вы можете находиться здесь столько, сколько посчитаете нужным.

— Спасибо.

Двери за ним тихо закрылись. Бен стоял минуту, пытаясь возродить слабую надежду, что они нашли тело другой девушки. Но он не мог. Он знал наверняка, что там Эбби. Кровь резко застучала у него в висках. Ноги будто приросли к полу. Пересилив себя, Бен сглотнул и шагнул вперед.

Он не видел дочь почти три года. Тогда ее волосы были коротко подстрижены, покрашены в черный цвет и уложены в торчащие завитки, словно прической она хотела выразить свой гнев. Но теперь ее волосы снова приобрели естественный светло-рыжий оттенок. Они отросли и были аккуратно расчесаны, обрамляя линию шеи и придавая лицу мягкость. Особенно выделялись маленький вздернутый носик и красиво изогнутые брови. Она была сейчас совсем не похожа на ту враждебно настроенную Эбби, лицо которой преследовало его с той самой ужасной ночи. Смерть изменила ее, наполнив теплотой родные черты, а профессионально сделанный макияж придал коже здоровый ровный оттенок. Казалось, что ей снится забавный сон. Вот сейчас Эбби проснется и расскажет, что же она там увидела. Она откроет глаза. Серо-зеленые, с карим оттенком… Он очень хотел хотя бы еще раз посмотреть в эти глаза.

До этого Бену лишь однажды пришлось пережить нечто подобное — когда он видел тело своего умершего отца, — но это случилось давно, почти двадцать лет назад. Тогда все было сделано неправильно: волосы, выражение лица, даже галстук, повязанный как-то не так. Ему наложили на лицо столько румян, помады и туши, что отец стал похож на какую-то пугающую своим видом старую королеву, с которой сорвали парик.

Сейчас было иначе. В белом платье, словно невеста, которой она никогда не будет, его дочь выглядела невинной, строгой и невероятно прекрасной.

— О, мое сердце, — прошептал он, — моя дорогая девочка.

Схватившись за стенку гроба, Бен наклонился и закрыл глаза. Его рыдания были настолько сильные, что он даже не пытался их остановить. Он может выплакать свое горе только сейчас, потому что позже ему необходимо будет поддерживать Сару.

Бен не мог сказать, сколько времени он провел у гроба своей девочки. Когда он больше не мог плакать, то выпрямился и прошел к маленькому столу, на котором лежала упаковка салфеток. Он вытер слезы, взял себя в руки и снова прошел к гробу. Наклонившись к дочери в последний раз, он поцеловал ее в щеку. Он не почувствовал никакого запаха, а ее кожа оставила на губах Бена ощущение ледяного холода.

Глава пятая

Сара позволила официантке наполнить ее чашку кофе в третий раз. Она старалась не смотреть на двух мужчин, сидящих напротив нее, которые заканчивали завтракать. Вид и запах яичницы с беконом и жареным картофелем доводил ее до тошноты.

Она никак не могла приспособиться к смене часовых поясов. После полуночи Сара приняла таблетку снотворного, но под ее действием погрузилась в какое-то коматозное состояние с кошмарными видениями. Она проснулась, запутавшись в простынях и чувствуя, что ее голова гудит и раскалывается от боли. Но даже две таблетки болеутоляющего ничем ей не помогли. На улице не прекращался дождь, который начался еще с момента ее приезда.

Бенджамин встретил ее у трапа и отвез в отель на какой-то смехотворного вида арендованной машинке. Она не могла понять, как он мог проявить такую мелочность и жадность. Еще в самолете она дала себе слово быть вежливой и оставаться предельно тактичной, несмотря ни на что. Но как же это оказалось сложно! Даже его вид сейчас, когда он был занят завтраком и беседой с этим шерифом, вызывал в ней раздражение и злость. Бенджамин отрастил волосы и купил себе модные очки в тонкой оправе. Жизнь в Санта-Фе, судя по всему, била ключом.

Он заказал им смежные комнаты в отеле. После того как бывшие супруги заселились, они взяли зонтик и пошли в японский ресторан на Норт-Хиггинс. Еда была великолепной, в отличие от их беседы, которая то и дело прерывалась, потому что они изо всех сил старались не перейти на разговор о дочери. Бенджамин, казалось, не мог заставить себя посмотреть Саре в глаза. Он все время с фальшивым энтузиазмом задавал ей вопросы о Венеции. Ей хотелось закричать на него, приказать ему остановиться и не ломать комедию. Кто он, ради бога? Незнакомец, который, прожив с ней все эти годы, сейчас пытается развлечь ее, словно гостью на вечеринке.

Сара знала, что ее обвинения несправедливы, что причина странного поведения Бена, очевидно, кроется в ее отношении к нему. Какой-то защитный механизм, сработавший у нее в голове помимо ее воли, мешал им сейчас найти понимание. Быть на него злой и недовольной, обдавая его холодом и подчеркивая свое безразличие, наверное, было единственным, что спасало ее от срыва. Если бы она позволила себе хоть каплю тепла или слово утешения, то немедленно потеряла бы почву под ногами и провалилась бы в преисподнюю, которая и так ждала ее где-то там, внизу. Ее маленькая девочка мертва, лежит в гробу… Нет, больше она не допустит ни одной мысли об этом. На обратном пути Бен обнял ее, и она опять едва не сорвалась. Следующим моментом подступившей слабости стал его поцелуй, когда в затемненном коридоре отеля он пожелал ей спокойной ночи, перед тем как они разошлись по своим номерам. Одинокие, разделенные лишь тонкой стеной, так что могли услышать малейшее движение и даже шум воды в туалете, они не могли облегчить друг другу невыносимые страдания.

У шерифа Чарли Риггза не было офиса в Миссоле, поэтому он и предложил Куперам встретиться в кафе за завтраком. Это было место, куда их однажды приводила Эбби. Оно приютилось в укромном месте на Вест-Мейн недалеко от отеля.

Шериф их уже ждал. Он сидел в маленькой деревянной кабинке, а за ним на крючке висел его мокрый плащ и белый пластиковый пакет. Когда они появились в кафе, шериф вежливо встал, приветствуя их. Он оказался высоким мужчиной, выше Бенджамина, но более плотным. Его густые усы начинали уже серебриться проседью, а в глазах застыла грусть, которая, как догадалась Сара, не появилась по случаю встречи с ними, а была с ним постоянно. У него были старомодные манеры, которые всегда очаровывали Сару. Шериф вежливо кивал во время обмена рукопожатиями и назвал ее «мэм».

Он сразу же выразил им сочувствие по поводу смерти Эбби.

— У меня самого есть дочь, — грустно сказал он. — Даже представить себе не могу, что подобное может произойти.

— Надеюсь, ваша дочь еще не разыскивается по подозрению в убийстве, — язвительно выпалила Сара, не удержавшись.

Бедняга поморщился, а Бенджамин отвернулся.

— Нет, мэм, — тихо произнес шериф.

Они сели за стол, и мужчины начали беседовать о погоде, пока не подошла официантка, чтобы взять заказ. Затем шериф Риггз наклонился вперед и заговорил тихим голосом, так как не хотел быть подслушанным о том, что произошло. Рассказав им о двух лыжниках, которые случайно обнаружили тело Эбби в снегу, он добавил, что вскрытие не помогло установить, как она попала туда и по каким причинам наступила смерть. Затем он спросил, могут ли они хоть как-то пролить свет на эту загадку, почему их дочь оказалась в горах, на что Бенджамин ответил отрицательно. Шериф продолжил, перечислив ужасные подробности. У Эбби были обнаружены ушибы головы, перелом ноги и вывих плеча. В ее легких нашли воду, что свидетельствует о смерти в воде. Наверное, ушибы и травмы были получены в результате сильного падения, причину которого им тоже не удалось пока установить.

— Вы полагаете, что кто-то мог столкнуть ее? — спросил Бенджамин.

— Это одна из вероятных версий для дальнейшего расследования, сэр. — Шериф посмотрел на Сару, не зная, как пощадить ее материнские чувства при таком разговоре. Она сразу же посчитала себя немного оскорбленной.

— А что с версией самоубийства? — сказала она.

Бенджамин посмотрел на нее с удивлением и возразил:

— Эбби не стала бы делать этого.

— Откуда тебе знать? — выпалила она.

Мужчины озадаченно уставились на нее. Ее злоба, казалось, выплескивалась помимо ее желания. Сара поспешила немного исправить ситуацию.

— Я хотела сказать, неужели кто-нибудь из нас может быть в этом уверен? Мы не получали от нее никаких известий долгое время. Мы не знаем, что происходило с ней в ее жизни.

— Вы правы, миссис Купер, — мягко согласился с ней Чарли Риггз. — Это еще одна версия, но мы пока не определились точно.

Сара поняла, что ему стал очевиден характер ее отношений с бывшим мужем. Шериф, наверное, мысленно вручил ей приз за стервозность. Ей придется взять себя в руки и прикусить язык.

— В любом случае, — продолжил Риггз, — я хотел, чтобы вы были осведомлены о главных фактах. Мы собираемся их отрабатывать, пока не начнет таять снег. Позже мы надеемся найти что-то еще и восстановить картину событий.

Он добавил несколько смущенно, что если они пожелают увидеть место, где нашли их дочь, то он готов их проводить. Бенджамин поблагодарил шерифа и сказал, что он вернется, возможно, через неделю или две в Монтану, чтобы сделать это. Сара считала это самым абсурдным и бессмысленным предложением, но сдержалась. Она и представить себе не могла, что может быть хуже. Наверное, только увидеть само тело, что она планировала сделать сегодня же, хотя и не была уверена, сможет ли пройти через такое испытание.

Шериф собирался сообщить им что-то еще, но в этот момент подошла официантка, и он замолчал. Сара даже не прикоснулась к заказанному тосту. Ей хотелось курить, но она не стала унижаться до того, чтобы выскакивать на дождь.

Когда они закончили беседу, Чарли Риггз сказал, что с их разрешения хотел бы сопроводить их в бюро расследований на Пати-стрит, где их ожидал агент ФБР, желавший задать несколько вопросов для протокола. Они нуждались в информации, чтобы выяснить, что же на самом деле произошло с Эбби. Сара согласилась. Риггз помедлил немного, а затем протянул им белый пакет.

— Это одежда, в которой нашли вашу дочь, — сдержанно сказал он. — Не знаю, захотите ли вы ее сохранить. Одна из сотрудниц выстирала ее и отутюжила. Куртка сильно разорвана. Из-за падения, надо полагать. Не знаю.

Он вручил пакет Бенджамину, который, вместо того чтобы поблагодарить шерифа и отложить вещи в сторону, вытащил из пакета красную лыжную куртку и развернул ее. Сара увидела, как наполняются слезами его глаза. «Ради всего святого, — подумала она, — если он сейчас потеряет над собой контроль, я уже не смогу сдерживаться». Она молча протянула руку, забрала у него куртку, а потом нервно запихнула ее назад в пакет.

Чарли Риггз откашлялся.

— Есть еще одна важная деталь, о которой я не сказал, — произнес он. Его голос звучал очень серьезно. Было очевидно, что он пытается подобрать нужные слова. — При вскрытии было обнаружено то, о чем вы наверняка не знали. В момент смерти Эбби была на втором месяце беременности.


За долгие годы Чарли Риггз по долгу службы пересекался со многими сотрудниками ФБР. Почти со всеми у него устанавливались нормальные деловые отношения. Конечно, попадались среди них и те, кто пытался взять покровительственный тон, но в основном они были вежливыми, скромными и хорошо знали свою работу. Чарли помнил Джека Эндрюса, с которым общались и Куперы, когда исчезла их дочь, — они вместе работали в Миссоле, и Чарли нравилось их сотрудничество. Но этот молодой выскочка Вайн Гемлер был еще тем фруктом.

Бен и Сара сидели в душном маленьком кабинете уже больше часа, в течение которого был в основном слышен лишь голос хозяина. Несмотря на прическу и одежду, он умудрялся выглядеть как пятнадцатилетний мальчишка. Наверное, поэтому он и старался изо всех сил произвести впечатление умного дяденьки, который здесь всех всему научит. Как раз в этот момент он нес что-то об «аналитической системе методов накопления информации для последующего ведения судебного процесса». Все, что он им сообщил, Куперам уже было известно. Мистер Купер сидел и вежливо слушал, но последние десять минут его бывшая жена больше смотрела в окно.

Чарли невольно смотрел на женщину. От нее трудно было оторвать взгляд. Ему было интересно, сколько же ей лет, потому что эти леди с восточного побережья умели держать себя в форме. Наверное, не больше сорока пяти. Она была высокой и элегантной. Было очевидно, что в молодости Сара Купер была потрясающей красавицей. При более счастливых обстоятельствах она, конечно, выглядела бы намного привлекательнее. А если бы она набрала несколько фунтов и немного отрастила свои светлые волосы, то по-прежнему поражала бы воображение красотой. Темно-синее платье очень шло ей, и Чарли мог поспорить, что маленькие бриллиантовые камушки в ее ушах были настоящими. Если сложить все вместе, то о ней можно было сказать словами отца Чарли, что эта женщина — «птичка высокого полета». Да и за словом в карман не полезет, что, должно быть, всегда держало в напряжении ее супруга. Чарли догадывался, полагаясь на собственный опыт общения с Шерил, как, наверное, чувствует себя бедняга мистер Купер. Но с другой стороны, шериф не один раз сталкивался с тем, что матери, переживая траур, вели себя именно так. Гнев служил им защитой и способом оставаться при здравом уме в тяжелой ситуации.

В какие-то мгновения за этим внешним холодом Чарли замечал, какая она на самом деле хрупкая и ранимая. Его тронули грациозность и красота, искренняя безутешность и стремление держать себя в руках. Выражение глаз женщины, когда он сообщил им о беременности их дочери, многое ему сказало: еще мгновение — и она бы сломалась. Такое же выражение было на ее лице и сейчас, когда она смотрела за окно. С тех пор как она услышала новость от Чарли, она едва ли произнесла хоть слово.

Бен Купер не скрывал своего горя. Он казался Чарли просто отличным парнем. Должно быть, в свое время они были чудесной парой, такой, как в журналах, когда счастливых супругов фотографируют сидящими на яхте или у бассейна. Обычно они производят впечатление совершенного брака, но почему-то близкого к разводу. Чарли размышлял, какая кошка между ними пробежала, что должно было пойти не так. Случилось ли это из-за их дочери, или же они сами пришли к решению расстаться? За их отношениями стояла какая-то история, и это не вызывало сомнений. Чарли был уверен в этом, исходя не только из собственного опыта, но и из опыта сотен других безымянных пар, переживших чувства вины, злобы и разбитых надежд.

Он проследил за взглядом женщины. Дождь усиливался, а теперь еще поднялся ветер. Сквозь ветви деревьев, на которых уже появились почки, он увидел, как вниз по улице проехал грузовик почтовой службы. Молодая женщина в прозрачном полиэтиленовом плаще везла инвалидную коляску с мальчиком, пытаясь укрыть его от капель дождя красным зонтом. Чарли снова посмотрел на миссис Купер и встретился с ней глазами. Он улыбнулся ей, извиняясь за Гемлера, который все еще продолжал говорить, сидя за своим безупречным офисным столом, на котором стоял стакан с заточенными карандашами, а рядом лоток для скрепок. У этого зануды даже была подставка для кофейной чашки. Чарли вдруг вспомнил чье-то высказывание о том, что нельзя доверять мужчине, у которого царит порядок на рабочем столе. Гемлер был классическим примером.

Миссис Купер не собиралась улыбаться ему в ответ. Вместо этого она повернулась и бросила сердитый взгляд на своего бывшего мужа. Может, ее привела в бешенство его вежливость по отношению к Гемлеру, а может, что-то другое, Чарли не мог сказать.

— Вот так обстоят дела на данном этапе расследования, — произносил в этот момент агент. — Теперь, если вы не возражаете, я перейду к вопросам.

— Пожалуйста, — любезно ответил мистер Купер. — Если это поможет. Прошу вас.

Список вопросов, аккуратно составленный на отдельном листе, лежал перед Гемлером. Рядом с листом бумаги был приготовлен новый карандаш. Первый вопрос касался того, при каких обстоятельствах и когда Куперы в последний раз видели свою дочь. Чарли уже спрашивал их об этом, о чем несколько раз предупредил Гемлера, но, очевидно, бесполезно. Мистер Купер отвечал терпеливо, но его жена начала проявлять признаки явного раздражения. В конце концов, когда агент спросил о характере Эбби и о том, не замечали ли они в своей дочери «склонность к приступам депрессии», Сара Купер взорвалась:

— Послушайте. Вы, дорогие мои друзья, задавали нам эти вопросы уже не меньше миллиона раз. Мы приехали сюда послушать, что нового вы можете нам сообщить, а не снова в сотый раз обсуждать дела давно минувших дней. Если вам так нужна эта информация, вы просто поднимите старые файлы и найдите все там. Все, что Эбби делала, говорила, ела на завтрак. Все давно вам известно!

Гемлер зарделся как девица, а Чарли, будь его воля, готов был приветствовать ее речь аплодисментами.

— Миссис Купер, я осознаю, насколько непростое время вы сейчас переживаете…

— Непростое? Непростое! Вы не имеете представления, о чем вы говорите.

— Миссис Купер…

— Какого черта я должна сидеть здесь и слушать вас?! Что вы о себе думаете?

Не обращая на него внимания, она уже поднялась, направляясь к двери.

— Я не собираюсь больше слушать всю эту чушь собачью.

Все мужчины встали вслед за ней. Гемлер выглядел как ребенок, у которого отняли конфету. Он начал что-то лепетать, но миссис Купер, открывая дверь, на ходу повернулась и прервала его:

— Если у вас появится что-то новое, я уверена, что мы с удовольствием с вами встретимся. Но сегодня, Вайн, мы немного торопимся. Нам надо забрать тело нашей погибшей дочери и отправить его, чтобы похоронить. Если вы позволите, мы пойдем. Прошу тебя, Бенджамин.

Она ушла. Даже звук ее шагов в коридоре выдавал, как она рассержена. Гемлер, казалось, собирался броситься за ней вдогонку. Чарли шагнул вперед и мягко остановил его.

— Пусть она идет, — тихо произнес он.

— Но есть много вопросов…

— Позже. Сейчас не самое подходящее время.

Бен Купер стоял с опущенной головой. Он выглядел несчастным и растерянным. Чарли взял плащ Бена и положил руку ему на плечо.

— Пойдемте, — сказал он, — я подвезу вас.


Шериф притормозил у отеля. Они оставались в машине, слушая, как по крыше неистово барабанит дождь. Чарли заверил Куперов, что сделает все, что будет в его силах, для выяснения обстоятельств смерти Эбби. Бен сидел на переднем сиденье и то и дело оглядывался на Сару, которая не проронила ни слова и казалась равнодушной. Она сидела, сгорбившись, у заднего окна. Ее силуэт серебристым контуром очерчивался в воде, которая волной стекала по стеклу. Волосы женщины были мокрые, а воротник ее белого плаща был поднят так высоко, что создавалось впечатление, будто она в любую минуту исчезнет.

Шериф снова принес извинения по поводу сотрудника ФБР и пообещал позвонить, как только появятся хоть какие-нибудь новости. Они сухо поблагодарили его и направились к отелю, чтобы собрать вещи. Позже, когда Бен оплачивал счет, Сара стояла в одиночестве во дворике. Когда он вышел и хотел присоединиться к ней, она не стала дожидаться его, а повернулась, сложив руки на груди, и поспешила вперед к машине, не обращая внимания на дождь. Бен заметил, что ее икры забрызганы грязью, и это почему-то тронуло его. Ему хотелось сказать ей что-нибудь утешительное, хотелось выразить свое восхищение тем, как она вовремя поставила на место того зануду из ФБР, но он не знал, получится ли у него сейчас найти нужные слова для нее.

Когда они ехали к бюро ритуальных услуг, никто из них не проронил ни слова. Повторяющийся ритмичный звук «дворников» о лобовое стекло делал тишину просто невыносимой. Бен не мог выдержать этого ни секунды дольше.

— Как она могла забеременеть? — неожиданно спросил он.

Даже если бы он готовился неделю, то и тогда не придумал бы ничего более неуместного. Сара повернулась и остановила на нем холодный взгляд. Он не отрывал глаз от дороги и ругал себя последними словами, но она не сказала ему ни слова.

Джим Пикеринг ожидал их у стойки администратора. На нем был красивый модный костюм с серовато-синим оттенком, достаточно темный, чтобы выглядеть официально, но не мрачно. Бросив взгляд на Сару, он понял, что словесное общение лучше свести к минимуму. Вскоре он уже вел их к смотровой комнате.

Бен спросил ее, хочет ли она, чтобы он сопровождал ее. Когда Сара ответила отказом, он не был ни удивлен, ни обижен, а только испытал огромное облегчение. Образ дочери в белом платье уже запечатлелся в его воспаленной памяти. Он боялся, что не перенесет картины дочери и матери в одном кадре. Он прошел с Джимом Пикерингом в его служебный кабинет, чтобы подписать необходимые бумаги.

Получая на руки свидетельство о смерти и разрешение на транспортировку тела в Нью-Йорк, Бен узнал, что единственная авиалиния, которая может перевезти тело из Миссолы, была северо-западная, а это означало, что им придется делать перелет через Миннеаполис. Джим Пикеринг подготовил весь пакет документов и выполнил всю предварительную работу. Гроб с телом Эбби, как он объяснил, поместят на «поднос самолета» — коробок с картонным верхом и дном из фанеры.

За ужином накануне Сара сообщила Бену, что ее отец будет встречать их, поэтому для Бена было бы лучше отправиться к себе в Нью-Мексико прямо из Миннеаполиса.

— Я думал, что мне стоит остаться в Нью-Йорке до самых похорон, — сказал он. — Знаешь, помочь в подготовке и побыть с Джошем.

— Мы и сами со всем справимся, — заявила Сара.

— Я знаю. Но мне хочется принимать участие в подготовке похорон.

— Прошу тебя, не делай из этого драму.

— Нет, я…

— Все может быть согласовано и по телефону. Хотя, пожалуйста, можешь ехать. Я просто не хочу видеть этих сцен между тобой и отцом в аэропорту.

— А на похороны ты мне разрешаешь приехать?

— Зачем ты проявляешь столько враждебности?

Бен едва не ответил ей так, как давно хотел. Ему надоело чувствовать себя виноватым и нежеланным, поэтому на этот раз он не собирался сдаваться. Во-первых, предстоит многое сделать. Во-вторых, он хочет увидеть сына. Любой отец на его месте чувствовал бы то же самое.

— Послушай, — сказал он, стараясь сохранять спокойствие. — Эбби и моя дочь тоже. В аэропорту не будет никаких сцен. Я могу справиться с твоими родителями. У меня остался в этом плане большой опыт. Я хочу поехать с тобой. Прошу тебя.

Сара вздохнула, подняв брови, и не сказала ни слова.

Он закончил подписывать все бумаги, но Сара все еще не появилась: Бен пошел в комнату, в которой были выставлены образцы гробов и урн. Когда он просматривал их, ему пришло в голову, что следовало бы заказать что-то более затратное, чем простой деревянный гроб. Даже теперь, в такой ситуации, Сара могла обвинить его в жадности. Самые дорогие, роскошно отделанные стоили около четырех тысяч долларов, но они выглядели как-то претенциозно и по-взрослому. «Без сомнения, — подумал он мрачно, — у них есть специальная коллекция для молодых покойников». Единственное, что привлекло его внимание, — это урна из орнаментальной бронзы, выполненная в форме горы, на которой росли сосновые деревья и стояли три оленя — самец с ветвистыми рогами, самка и маленький олененок. Это напоминало «Диснейленд», и Эбби понравилось бы. Но они же не собирались кремировать ее.

— Пойдем?

Сара стояла в дверном проеме, а Джим Пикеринг держался позади на почтительном расстоянии. Она опустила на глаза темные очки. Лицо Сары было едва ли не белее, чем ее плащ. Бен сделал шаг навстречу, испытывая желание поддержать ее и обнять. Это казалось самым естественным порывом, но Сара, поняв его намерение, легким жестом приказала ему остановиться.

— Все в порядке? — спросил он, осознавая всю нелепость собственных слов.

— Да, я в порядке.

— Я осматривался вокруг… Может, нам есть смысл заказать другой гроб? — спросил он. — Я хотел сказать, что мне по душе и простой, но…

Не снимая очков, она быстро осмотрела комнату.

— Здесь нет ничего стоящего. Я подберу сама, когда мы прибудем домой.


Дождь, словно по мановению волшебной палочки, прекратился, как только они прибыли в аэропорт. Из окон зала ожидания они видели, как грузовой контейнер с телом Эбби, двигаясь по мокрому асфальту, пересек взлетную площадку и направился к самолету, а четыре молодых человека, не переставая о чем-то оживленно болтать, подняли его и поместили в специальный отсек. Самолет вылетел по расписанию, стремительно поднявшись в ясное, голубое небо.

Теперь, когда они сидели в салоне, под ними проносились леса и рощицы, пробудившиеся от зимней спячки. Солнечный свет, щедро пролившийся на них, придавал молодой листве ярко-зеленые оттенки. Сара невольно подумала о теле своей дочери, втиснутом в узкий гроб и лежавшем где-то в холодной глубине «подноса». Сама смерть Эбби оставалась слишком непостижимой, чтобы Сара могла осознать этот факт. Наверное, поэтому она то и дело переключалась на какие-то незначительные детали и обстоятельства.

Стоя в одиночестве у открытого гроба в ритуальном бюро, она была шокирована, но не видом тела, которое было так красиво и нелепо подготовлено к захоронению, а ощущением собственной отстраненности. Сара ожидала, что в этот момент ее захлестнет горе и она разразится слезами. Но на самом деле ей казалось, будто она смотрит на себя со стороны сквозь толстый стеклянный экран, не пропускающий ни одной живой эмоции. Сара опустила на глаза очки, но не потому, что она плакала — на ее лице не было и следа слез. Сейчас она винила себя в притворстве. Это и стало причиной того, что она так жестоко уклонилась от объятий Бенджамина. Она увидела, и не без сожаления, как сильно задеты его чувства.

Бедный, несчастный Бенджамин… Она украдкой посмотрела на него. Он занял место через проход. Пассажиров в салоне было не очень много, и ручки сидений могли подниматься. По предложению Сары, чтобы не сидеть в тесноте, они заняли отдельные места. Бен смотрел на горы, погрузившись в раздумья. Он по-прежнему оставался привлекательным мужчиной, только отросшие волосы придавали ему вид человека, слишком явно пытающегося выглядеть моложе своих лет. Он уже не был таким худощавым, каким Сара помнила его по их последней встрече. Но набранный вес шел ему. Она была рада, что может воспринимать бывшего мужа почти объективно, не желая вернуть его. Она уже даже не испытывала к нему ненависти, как раньше.

Должно быть, он почувствовал ее взгляд, потому что повернулся и робко посмотрел на нее. Чтобы не выдать свои мысли, Сара ответила на его взгляд улыбкой. Бен, словно побитая собака, которая поняла, что ее вот-вот простят, тоже улыбнулся. Он поднялся и пересек проход, собираясь сесть рядом с ней. Она убрала сумочку, чтобы освободить место.

— Мы только что пролетали над перевалом. — В том, что он сказал, было сразу несколько подтекстов, поэтому Бен попытался быстро исправиться: — Я имел в виду горный перевал.

Сара посмотрела в иллюминатор.

— Другой перевал тоже должен быть поблизости.

— Нет. Он находится на юго-запад отсюда.

— О!

Они говорили о месте, где все и началось. Или начало заканчиваться. Ранчо «Перевал» было местом их летнего отдыха, где они провели лучшие каникулы своей жизни. Тогда Эбби так сильно влюбилась в Монтану, что решила поступать в университет только там. И именно там шесть лет назад — а кажется, что прошла целая вечность! — он влюбился (или называйте это как хотите) в Еву Кинселлу, после чего начал целенаправленно разрушать свой брак.

Некоторое время они сидели молча. Стюардесса развозила тележку с напитками и закусками вдоль их прохода. Кондиционированный воздух салона был холодным и пах антисептиком.

— Поговори со мной, — тихо попросил он.

— Что?

— Прошу тебя, Сара. Разве мы не можем просто поговорить? Об Эбби?

Она пожала плечами.

— Как хочешь. О чем нам говорить?

— Я не знаю. Я просто подумал, что, если мы поговорим, это нас хоть немного утешит.

— О!

— Сара, я хочу сказать, что мы не должны обвинять себя…

— Обвинять себя?

— Я не знаю, как это выразить…

— Бенджамин, я не виню себя ни в чем. Ни в чем.

— Я знаю, я просто…

— Я виню только тебя… — Она замолчала и улыбнулась. Конечно, была еще и та, другая женщина. Она увидела по глазам Бена, что он прочел ее мысли. — Может, не только тебя.

— Сара, как ты можешь говорить такое?

— Но я говорю правду. Эбби умерла не потому, что она упала, или кто-то ее столкнул, или она прыгнула сама. Она погибла, Бенджамин, из-за того, что ты сделал с нами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Место, где находился перевал, давший название ранчо, словно хотело укрыться от постороннего взора. Оно располагалось на развилке долины в стороне от шоссе, которое огибало петляющую реку Желтый камень и было известно только истинным знатокам. На обочине шоссе имелся указатель, но слова на нем едва ли можно было разобрать: они казались царапинами на коре. Примерно через тридцать ярдов дорожка, усыпанная светлым гравием, резко уходила в сторону от ручья, и единственным опознавательным знаком ее продолжения был старый металлический почтовый ящик.

Затерянный ручей, вдоль которого вилась узкая дорожка, заслужил свое название. Летом он пересыхал, в лучшем случае от него оставалась тонкая струйка воды. По береговой линии росли деревца ивы, листья которых были покрыты белым налетом пыли, нанесенной с дороги. Вода разливалась на луга, простиравшиеся по обе стороны от ручья. В верхнем течении начинался подъем, и там, на возвышенности, трава росла вперемешку с полынью.

Когда весной сходил снег, Затерянный ручей не обнаруживал себя в полную силу даже на самых высоких местах. Его сосед, который протекал по перевалу, поросшему сосенками, был еще мельче. Этот ручей был назван в честь давно забытого, но, несомненно, активного исследователя местности Миллера. Ручей Миллера протянулся на пять миль, то и дело спотыкаясь о валуны и встречая на своем пути небольшие водопады и бурлящие форелью озера.

Дорога от шоссе на машине занимала не меньше четверти часа, и только на участке в последние полмили путешественнику открывался вид на ранчо «Перевал». Когда подъем уже казался слишком крутым, а лес сгущался у дороги темной полосой, перед водителем внезапно появлялось великолепное пастбище, на котором паслись начищенные до блеска лошади и взмахивали хвостами, отгоняя надоедливых мух. На возвышенности виднелись побеленные конюшни, большая площадка, усыпанная красным песком, и загоны с выгоревшей на солнце деревянной оградой. Над всем этим великолепием высился дом, окруженный веселыми клумбами и лужайками, а за ним торжественно поднимались горы.

Здание, построенное из бревен, было длинным и низким. Вдоль его фасада протянулась веранда шириной около тридцати футов, уставленная столиками и стульями, которые по вечерам с удовольствием занимали гости, чтобы полюбоваться возвышающимися над верхушками деревьев горами и последними отблесками заходящего солнца. За домом ручьи разделялись на несколько маленьких проток. Чтобы попасть на лужайки, отвоеванные у леса, нужно было пройти по мостикам. На луговых полянах скромно располагались два теннисных корта, бассейн и двадцать небольших бревенчатых домиков, каждый из которых имел собственный вход и крыльцо.

Конечно, в Монтане были ранчо и пошикарнее, с лучшей кухней и именитыми гостями, но ни одно другое не могло сравниться с «Перевалом» по красоте. Это ранчо не рекламировалось в туристических проспектах, потому что в этом не было необходимости. Отдыхающие попадали сюда по рекомендации друзей и знакомых. Приехав на ранчо один раз, они обязательно возвращались. Так произошло и с Куперами. Две недели в конце июня их семья проводила на ранчо «Перевал», занимая домик номер шесть и домик номер восемь. Тем летом они приехали сюда в четвертый раз. Этому совместному отпуску суждено было стать последним, потому что с тех пор их жизнь изменилась навсегда.

Бен собирался отпраздновать свой сорок шестой день рождения. Его разбудила самая жуткая из когда-либо слышанных им версия песенки «С днем рождения тебя!». Голова Бена была тяжелой: слишком много пива было выпито накануне и очень недолгим оказался сон. Пение прозвучало для него как звук ржавой трубы. Он открыл глаза и увидел Сару, которая лежала рядом с ним и улыбалась. Она наклонилась к нему и поцеловала его в щеку.

— Доброе утро, именинник, — ласково произнесла она.

— Так вот о чем они поют!

Солнце просвечивало сквозь красные и желтые занавески, создавая на голом деревянном полу шахматный рисунок, который скользнул по ноге Бена, когда тот двинулся к двери, на ходу запахивая халат. Эбби, Джош и сопровождающий хор собрались на поляне у их крыльца. Когда Бен появился на пороге, прикрываясь рукой от солнечных лучей, они радостно приветствовали его.

— А, это вы, ребята, — сказал он. — А я думал, что здесь собралась стая голодных койотов.

— С днем рождения, папочка! — выкрикнула Эбби.

Она привела с собой всех своих друзей и парочку сотрудников ранчо, наиболее ей симпатичных. Их было восемь или девять. Они стояли и широко улыбались. Все пожелали ему самого лучшего, и каждый посчитал нужным отпустить какое-нибудь остроумное замечание по поводу того, сколько же ему стукнуло. Эбби поднялась с Джошем по ступенькам, поцеловала отца и вручила ему большой коробок, завернутый в подарочную бумагу. Сара, одетая в белый красивый халат, тоже вышла на крыльцо и стала между своими детьми, обняв их за плечи. Они были загоревшими, а их волосы на солнце казались светлее, чем обычно. Бен не мог вспомнить, когда еще он видел их такими радостными и сияющими.

— Это от нас всех, — весело заявила Эбби.

— О, благодарю вас. Мне надо открыть это прямо сейчас?

— Конечно.

Наверху оказался конверт, который он открыл первым. Внутри была открытка. Она относилась к числу тех, над которыми родители смеются из притворства. На этой был изображен скелет динозавра, а под ним красиво выведено почерком дочери: «С днем рождения, дорогое ископаемое!». Бен кивнул и улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он, — я тоже вас люблю.

Внутри коробка была прекрасная дизайнерская шляпа из бежевого фетра.

— Вот это да! Я бы сказал, что только такая шляпа и называется головным убором.

Он надел ее. Они начали громко скандировать и свистеть.

— Особенно хорошо смотрится с халатом, — заметила Эбби.

— Как вы угадали размер?

— Мы просто взяли самую большую, — смеясь, ответил Джош.

Все расхохотались, а Бен сделал вид, что собирается схватить его, но парень ловко увернулся.

— Мистер Купер?

Тай Хоукинс, один из помощников на ранчо, сделал шаг вперед, протянув ему небольшой пакет. Лучшие подружки Эбби, Кэти и Лейн, хихикали за его спиной. Было очевидно, что они авторы этой затеи. Тай был молодым человеком с мягкими манерами и копной светлых волос. У него была приятная внешность, от которой подкашивались ноги не у одной барышни на ранчо. В число поклонниц входила и Эбби. Она сделала все возможное, чтобы с момента их приезда быть в его группе верховой езды.

— Девочки рассудили, что вам это понадобится.

Бен открыл пакет и вытащил кожаный шнур, украшенный конским волосом. Он знал название этого предмета, но не хотел испортить шутку.

— Это еще зачем?

Тай улыбнулся в ответ.

— Я думаю для того, чтобы придерживать вашу шляпу.

— Иногда это называют женскими подвязками, — прочирикала Кэти.

День рождения Бена Купера стал уже традиционным событием в жизни обитателей ранчо. Бен, обладая хорошим чувством юмора, любил быть в центре внимания, но иногда ощущал дискомфорт из-за того, что его возраст так безжалостно выставляется на публике. В прошлом году они подарили ему красную игрушечную машину модели «Порше». На упаковочном коробке кричащими буквами было выведено: «“Менопорше” для Бена». Хотя он не столь болезненно относился к старению, как некоторые его приятели, но все же не мог не признать, что этот процесс не доставляет ему никакого удовольствия. Что приятного в том, когда, выбираясь утром из постели, ты слышишь, как скрипят твои кости? И как можно приветствовать бунт, который устраивают волосы, забывая расти на голове, как раньше, зато почему-то обнаруживаются торчащими из ушей и ноздрей? Вчера в душе он увидел у себя в паху первый седой волосок и постарался не воспринимать это как символ ушедшей молодости.

— Нам пора возвращаться на рабочие места, — сказал Тай. — Вы собираетесь выезжать сегодня, мистер Купер?

— Если у вас найдется подходящая лошадь для наездника в такой шляпе.

— У нас как раз есть жеребец, которого надо объездить.

— Без проблем. Оседлайте его.

Навыки верховой езды Бена были еще одним поводом для бесконечных шуток. Он занимался верховой ездой и многими другими видами спорта больше как энтузиаст-любитель, не проявляя истинного мастерства. Эбби, которая ездила с шести лет, унаследовав от матери безупречную посадку и непринужденную элегантность, как-то пошутила, что на лошади Бен выглядит, как Клинт Иствуд, но как только трогается с места, то превращается в Микки Мауса.

Тай и его помощник сказали, что им лучше подготовить лошадей к прогулке и оседлать их. Все договорились встретиться через двадцать минут за завтраком. Бен и Сара задержались на несколько мгновений на крыльце, залитом солнцем, наблюдая, как молодежь уходит, словно растворяясь в зелени луга.

Лейн и Кэти просили о чем-то Джоша, а он, казалось, злился на них, но было видно, что ему приятны знаки внимания девчонок. Бену это понравилось. За прошедший год парень перенес очень сильные гормональные бури. Он начал бриться, а рос так стремительно, что не успевал к этому приспосабливаться. К счастью, он предпочитал одежду, в которую можно было поместить еще одного подрастающего тинейджера.

Джош всегда вызывал беспокойство у Бена и Сары. Наверное, так случилось потому, что контраст между ним и сестрой, на редкость одаренной девочкой, был слишком разительный. Эбби шла по жизни легко, словно порхала, а Джош, казалось, еле-еле продвигался, оборачиваясь на каждом повороте. Внешний вид сына, даже осанка, давали понять, сколь тяжела и непосильна для его неокрепших плеч тяжесть бытия.

Джош был мягкий и добродушный. Он обладал массой достоинств, но ему не хватало изящества и свободы своей сестры, ее красивой внешности. Бен не признавался никому, потому что такое признание, возможно, вызвало бы непонимание, но его любовь к сыну немного была замешана на жалости. Он стал свидетелем огромного количества разочарований мальчика, который весьма остро воспринимал собственные неудачи, бросающиеся в глаза на фоне чужого успеха. Он наблюдал, как другие, поярче и поактивнее, собирали все сливки, а его сын оставался в стороне. Бен подозревал, что Сара испытывает такие же чувства, но им ни разу не удалось обсудить эту тему, чтобы не поссориться. Она немедленно становилась агрессивной и бросалась на защиту мальчика, воспринимая разговоры о нем как удар по собственной гордости. В ее материнских глазах сын должен был выглядеть не меньше чем воплощенное совершенство.

Прошлым летом Джош был просто хронически застенчивым в общении с Кэти и Лейн. Но, судя по тому, как уверенно он сейчас шел с ними через луг, ситуация изменилась. Наблюдая за их компанией, Бен тешил себя надеждой, что, наверное, подростковый кризис сына миновал и жизнь Джоша начинает налаживаться. Все дети проходят через сложности, но потом находят согласие с собой и окружающими. Хотелось бы верить, что так произошло и с Джошем. Бен видел, как Кэти толкнула его и побежала вперед вместе с Лейн. Обе смеялись и дразнили его, и он, как переросший щенок лабрадора, подпрыгивая, бросился за ними вдогонку.

Эбби и Тай остались вдвоем. Не замечая, что за ними наблюдают, они придвинулись ближе друг к другу. Она прошептала ему что-то на ухо, и парень рассмеялся в ответ. Тогда Эбби засунула большой палец в задний карман его джинсов. Бен и Сара переглянулись.

— Похоже, наша девочка выиграла этот забег, — сказал Бен.

— Ты помнишь, чтобы она хоть раз проиграла?

— Мне он кажется вполне приличным парнем.

Они стояли и смотрели вдаль, не произнеся больше ни слова. Наконец перед их глазами осталась только полоска примятой ногами травы. Издалека доносился девичий смех и звук голосов, постепенно затихающий в безветренном утреннем воздухе.

В ванной, стены которой тоже были обшиты деревянными панелями, Сара принимала душ, а Бен в это время брился, стоя перед зеркалом умывальника в одной шляпе. Он твердо решил, что с сегодняшнего дня их отношения с женой изменятся. Он приказал себе быть с ней милым, прекратить давить на нее, забыть прошлую неделю и попробовать начать все сначала.

— Никак не могу привыкнуть к Джошу, — обратилась к нему Сара из-за стеклянной перегородки.

— Что ты имеешь в виду?

— То, какой он в этом году. Он как будто расцвел.

— О да. Удивительно, как меняет человека начало сексуальной жизни.

— Ты серьезно?

Он не верил тому, что сказал. Ему просто хотелось шокировать Сару.

— А почему нет?

— Бенджамин, мальчику только пятнадцать лет, ради всего святого, о чем мы?

— Да уж, в этом везет не всем. Только некоторым достается все и сразу.

Бен выпалил это не раздумывая. У него и в мыслях не было уколоть ее. Но повисшая пауза убедила его, что Сара восприняла его слова именно как укор себе. Он попытался сменить тему, но снова промазал.

— Как ты думаешь, насколько серьезно у Эбби с молодым ковбоем? — спросил он.

— Я не знаю, — неуверенно ответила Сара.

— Ей надо быть поосторожнее, если она не хочет, чтобы Тая уволили. Здесь очень строго относятся к такого рода вещам.

— Какого рода вещам?

— Ну, тесному общению с гостями ранчо, — невозмутимо пояснил Бен.

— Тесному общению?

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

Обычно Сара смеялась, когда он начинал ее поддразнивать по поводу эвфемизмов[2] в речи. Сегодня был другой случай. Шум льющейся воды прекратился. Дверь в душ открылась. Он наблюдал в настенное зеркало, как она вышла и потянулась за полотенцем, старательно избегая встретиться с ним глазами.

В сорок два года она все еще была стройной женщиной. У нее сохранилась упругая грудь. Даже после двадцати лет брака вид ее обнаженного тела неизменно вызывал у него возбуждение. Возможно, это объяснялось тем, что доступ к ее телу он получал гораздо реже, чем ему хотелось бы. Так сложилось очень давно, и ее отказы удовлетворять его страсть уже стали автоматическими. И сейчас, когда он повернулся и шагнул к ней, она быстро закуталась в полотенце, как бы давая понять, чтобы он ни на что не рассчитывал. Бен взял ее за плечи, но Сара, неопределенно улыбнувшись, лишь поспешно чмокнула его в губы.

— Шляпа действительно великолепная.

— О, благодарю вас, мадам.

— Ты действительно думаешь, что Джош и Кэти…

— Тесно общаются? Конечно.

— Разве нам не стоит тогда поговорить с ним?

— Если мы хотим смутить его по полной программе, тогда вперед.

Он все обнимал ее, стараясь отвлечь от разговоров поцелуями.

— Бенджамин, я говорю серьезно.

— Мы можем обсудить это позже? Ты не заметила, что другой член семьи Куперов сейчас нуждается в твоем внимании.

Он уже не мог скрыть видимых признаков возбуждения и прижался к ней. Сара опустила глаза, и ее брови красиво изогнулись, означая удивление.

— О каком члене семьи мы сейчас говорим?

— О нем. Обо мне не думай. Я действую из чистого альтруизма.

— Позже. Я хочу преподнести тебе подарок.

— Но ты единственный подарок, который мне сейчас нужен.

Он прижал ее еще крепче и поцеловал в шею. Она позволила ему это, но когда он попытался сорвать полотенце, то остановила его.

— Позже.

Бен поцеловал ее в губы, но она не собиралась сдаваться. Упершись ладонями ему в грудь, Сара мягко, но настойчиво оттолкнула его.

— Бенджамин, мы опоздаем на завтрак.

Он отпустил ее и отвернулся, заметив свое отражение в зеркале — мрачное и неожиданно смешное в своей новой шляпе. Он сорвал ее и бросил на стул.

Все та же старая история. Повторяющийся круговорот из обиды, отказов в близости, уязвленной гордости, который преследовал их брак столько, сколько он себя помнил. Несмотря на реальное положение дел, о котором ему уже хорошо было известно, он, как мальчишка, всегда прокручивал другой сценарий под названием «Как по-другому это могло быть летом?». Ему уже казалось, что он сам напрашивается на разочарование и отказ.

Сара исчезла в спальне и появилась спустя несколько минут, предусмотрительно одетая в платье. Ее волосы были обмотаны полотенцем. Она вернулась с подарком, упакованным в бумагу и перевязанным красной лентой. Бен вытирал лицо, притворяясь, что не замечает ее. Наверное, она опять купила ему рубашку, за которую будет извиняться, потому что, скорее всего, подарок ему не понравится. Он из вредности подтвердит ее слова.

— Если она тебе не понравится, мне обменяют ее без проблем, — произнесла Сара.

— Спасибо.

Он взял подарок из ее рук и положил на стул.

— Я открою его позже. Мы можем опоздать на завтрак.

Украдкой бросив на жену взгляд, чтобы проверить, как она отреагировала на всплеск его злобы, Бен шагнул в душ и плотно прикрыл за собой дверь.


В то утро они отправились на прогулку верхом. Конечной целью их путешествия должен был стать «Привал». Они все очень любили это место, представлявшее собой высокий уступ на красной скале, который возвышался над лесом. Они словно оказывались на голове какого-то огромного воина, который стоит в дозоре и следит за вверенными ему владениями. Поездка предстояла долгая. Первые мили по петляющей крутой дороге через каньон были самыми сложными. Но через час маршрут менялся, дорога выравнивалась, переходя в высокое пастбище, по которому они в этот момент и проезжали, пересекая широкую долину. Лошади шли легко, как будто чувствовали, что вскоре их остановят, чтобы дать им передохнуть и выпить воды.

Из-за обильных весенних дождей трава в этом году выросла очень высокая и сочная. Лошадям приходилось высоко задирать головы, чтобы пробраться сквозь нее. Они походили на темные лодочки, разрезающие волны зеленого океана. Всадников было девять, включая Сару. Она, как обычно, ехала последней. Если не считать Джесса, помощника на ранчо, который вел всю их группу, она была лучшей наездницей. Однако Сара любила ехать последней, чтобы иметь возможность остановиться в любой момент, не тревожа остальных. Именно это она и собиралась сделать сейчас, когда заметила в траве незнакомый цветок. Ей захотелось сорвать его и забрать с собой на ранчо, чтобы сравнить с описанием, которое, возможно, есть в новом издании «Растений Скалистых гор».

Сара мысленно перебрала знакомые ей названия, в том числе и латинские, используя почти ту же схему, по которой она запоминала заглавия книг и их авторов. Но в это лето здесь царило такое буйство красок, что у нее то и дело возникали вопросы. Проезжая через каньон, она опознала корень бальзама, горечавку и другие растения. Но только что замеченный ею цветок был для нее новинкой. Она пропустила других вперед, замедлила ход, а потом повернула назад.

Она и Бенджамин ехали с Делстоками и двумя женщинами из Санта-Фе, которые прибыли накануне вечером. Эбби, Джош и другие ребята отправились к «Привалу» в сопровождении Тая по другому маршруту. Имя Делсток было изобретением Эбби для коллективного обозначения двух семей, Делроев и Брэдстоков, с которыми они познакомились три года назад во время первого приезда на «Перевал». Их дети, как и у Куперов, мальчик и девочка в каждой из семей, были примерно того же возраста. Между ними, как и между их родителями, сразу установилась связь. С тех пор каждый год они «воссоединялись» с превеликим удовольствием. Тот факт, что остальные пятьдесят недель года они жили как на разных планетах, за исключением поздравлений по телефону на Рождество и День Благодарения, казалось, только способствовал укреплению их дружеских отношений.

Том и Карен Брэдстоки были из Чикаго. Оба работали юристами и занимались частной практикой. Но если Карен защищала интересы бедных и угнетенных, то ее муж представлял сторону богатых «угнетателей», которых Карен называла «корпоративными гангстерами». Это противостояние было источником непрекращающейся «войны» между супругами, которая проходила на публике с применением всего запаса остроумия, смелых стратегий и вербовкой группы поддержки из присутствующих. Во всем остальном, насколько можно было судить, они казались идеальной парой. Оба были крупными, шумными и энергичными. Их взаимное влечение находило почти открытое выражение, что иногда сильно смущало Сару.

Делрои, уроженцы Атланты, походили на хиппи, казались необычнее и загадочнее. Фил, которого все, включая его жену, называли Делрой, владел фирмой по продаже компьютерного обеспечения. Детали не уточнялись, кроме упоминания, что это была продукция «развлекательного характера». Том Брэдсток всегда отпускал шуточки в адрес Делроя, говоря, что надо называть вещи своими именами: «Порно ведь тоже развлечение, да?» Делрой никогда не протестовал, а только таинственно улыбался. Его кожа всегда была покрыта темным загаром, а свои седеющие черные волосы он завязывал в хвост. На правом предплечье у него красовалась татуировка с каким-то китайским иероглифом, смысл которого тоже не открывался. У него было тонкое чувство юмора, будто человек постоянно говорит с подтекстом. Хотя многих женщин привлекают такие мужчины, Сара находила его поведение слишком надуманным.

Майя Делрой занималась целительством. Она работала по принципу поиска «кинетического фокуса», но каждый раз, пытаясь донести значение этих слов до Сары, обнаруживала, что та просто не может сосредоточиться. Наверное, это было свидетельством, что Сара нуждалась в исцелении. Воздушная и гибкая Майя носила яркую одежду — в красных, янтарных и оранжевых тонах. Каждое утро она вытаскивала из домика коврик, стелила его на траве и начинала заниматься йогой. Все это в обычной жизни наверняка вызвало бы у Сары неприятие, и она постаралась бы избежать дружбы с такой женщиной. Но Майя, как и Фил, обладала хорошим чувством юмора и умела быть ироничной по отношению к себе, так что казалось, будто вся ее «нетрадиционность» — это лишь элемент имиджа и игры, не больше.

Бенджамин говорил, что Делрои и Брэдстоки настолько разные, что вряд ли бы нашли общий язык, если бы не он и Сара, которые выполняли роль мостика, связующего звена. Ни одна из трех супружеских пар не имела, в сущности, объединяющих их интересов, но именно эта непохожесть и дружба их детей-ровесников позволяла им проводить две недели лета как закадычным друзьям.

Все уже отъехали довольно далеко, скрывшись из вида. Солнце стояло высоко в небе и нещадно палило. По небу плыли легкие, почти прозрачные облака, а внизу едва ощутимый ветер чуть шевелил траву. Сара сошла с лошади в поисках лучших образцов растений. Она сняла с себя соломенную шляпу и подставила лицо солнцу, закрыв глаза, словно пыталась вобрать в себя тишину и покой этого места. До ее слуха доносились лишь легкий шум от взмаха лошадиного хвоста и гул насекомых. Ей дали спокойного коня по кличке Рыжик, которому уже было четырнадцать лет. Конь не был самым лучшим на ранчо, но он отличался храбростью и покладистостью, поэтому Сара любила его и не хотела другого, хотя, зная ее мастерство всадницы, ей предлагались самые хорошие лошади.

Она открыла глаза и вытерла пот с лошадиной шеи, потом сорвала два цветка, желтый и белый. Аккуратно положив их в коробочку, которую она держала в нагрудном кармане как раз для такого случая, женщина задумалась. Она знала, где остановятся передохнуть остальные, так что торопиться не было необходимости. Сара снова оседлала Рыжика и пустила его медленным ходом. Она пыталась расслабиться, вдыхая все ароматы, которые им дарил этот день, но беспокойные раздумья о Бенджамине не отпускали ее.

Сару всегда удивляла сила человеческой привычки. Как могут два умных приличных человека, любящих друг друга, следовать предписанной кем-то модели поведения, не получая от этого никакого удовольствия? Это было выше ее понимания. Ей казалось, что они актеры какой-то пьесы и заученные однажды роли не оставляют им выбора. Сара часто задавала себе вопрос, насколько соответствует действительности чувство отверженности, которое Бенджамин так старательно разыгрывал в их семейной драме. Она фригидная стерва, а он похотливое чудовище. По прошествии многих лет они, как в надоевшей мыльной опере, превратились в карикатурные образы, не в силах сломать клише и поменять амплуа. Как же она устала от этого!

Целую неделю он ее просто игнорировал. Все из-за того, что в первую ночь после их приезда, после утомительной дороги и посиделок допоздна с Делстоками она отказалась ответить на его домогательства. Разве так сложно было подождать до утра? Разве нельзя было просто приласкать ее? Если бы он так и сделал, то, возможно, она бы и преодолела свою усталость и отдалась бы ему, как он того хотел. Но ласки были не для Бенджамина. Ему был нужен секс. Она так не могла.

Он не всегда был таким, но перемена началась незаметно, так что сейчас было бы трудно назвать момент перелома в их отношениях. Да, он постоянно испытывал большой сексуальный аппетит, который она была не в силах удовлетворить. Но разве не так обстояли дела у других супружеских пар? Сара никогда не умела обсуждать деликатные темы свободно, хотя и жалела, что не обладает той легкостью восприятия жизни, которая, возможно, помогла бы им в их интимной жизни. Однако у нее сложилось впечатление, что так ощущали себя большинство замужних женщин. После первых восемнадцати медовых месяцев, когда вы просто не можете насытиться друг другом, наступает естественное охлаждение и страсть умирает. Вы узнаете друг друга настолько хорошо, что жизнь невольно меняется. Добавьте сюда подрастающих детей и обычную жизненную рутину. Секс занимает свое определенное место, переставая быть главным в ваших отношениях.

Она не хотела сказать, что ей скучен секс, что она испытывает проблемы. Временами, когда они вдвоем уезжали куда-нибудь, их сексуальные эксперименты казались потрясающими, но это осталось в прошлом, когда дети были еще совсем маленькими, а Бенджамин проявлял гораздо больше терпения, мягкости и понимания. Теперь же, если она не реагировала на него немедленным включением, как электрическая лампочка, он делал все, чтобы внушить ей, какая она жестокая, холодная и несексуальная.

Наверное, эта нетерпеливость характеризовала всех мужчин среднего возраста. Их молодость прощалась с ними, смеясь им в лицо. Они хотели доказательств своего бессмертия здесь и сейчас, поэтому любой отказ воспринимался как удар по их мужскому самолюбию.

Как бы там ни было, но Сара не собиралась потакать ему. Поведение мужа казалось ей вопиюще несправедливым и неуважительным. Способы, которыми он стремился добиться своего, бесили ее. Постоянные обиды, молчание… Неужели он думает, что таким образом завоюет ее расположение? Больше всего ее ранило лицемерие Бена. На людях, перед детьми и особенно перед Делстоками он был воплощением галантности. Буквально на днях Сара услышала, как Эбби превозносит их до небес, говоря, что нет более счастливой семьи, чем их. Дочь хвасталась, искренне веря в свои слова. Ни она, ни один другой человек, казалось, не заметили, что Сара не перемолвилась и словом с своим мужем в течение целой недели.

Конечно, нечего было и рассчитывать, что хоть одна живая душа заметит, как некомфортно ей было с ним наедине. Бен нарушал тишину только для того, чтобы покритиковать ее. В остальное время он закрывался газетой или прятался за своим «Архитектурным дайджестом» или, хуже того, за этой жуткой биографией Ле Корбюзье, которую он якобы читал последние полгода. Создавалось впечатление, что Сара существовала где-то в самых холодных участках сознания своего супруга.

Конечно, Сара знала, насколько неравнодушен он к ней. Она догадывалась и о том, как раздражает мужа ее спокойствие. Возможно, Бену казалось, что ей все равно, потому что она не выдавала своего гнева, не кричала и не возмущалась. Наверное, так происходило и в других семейных союзах. Каждый из партнеров выбирал то оружие, которым умел виртуозно пользоваться. Его оружием было ледяное молчание. Ее оружием — и он знал, что оно всегда обеспечивало победу, — было спокойствие.

Но на этот раз она не собиралась устраивать затяжной бой, потому что чувствовала свою вину из-за утренней размолвки. В конце концов, у него сегодня день рождения. Хотя Бен и не извинился (а он никогда на ее памяти этого не делал), ему, должно быть, трудно было сдержать себя, когда она вышла из душа обнаженной. Но ее упрямство — скандально известное упрямство Дейвенпортов, которое помогло ее отцу сколотить состояние, — проявилось в очередной раз и заставило не уступать. Он просто хотел ее тела: а какого черта она должна была соглашаться на близость после всех его бесконечных обид и показного равнодушия?

Все образуется, как было не раз. Напряжение станет настолько невыносимым, что она сломается и расплачется, будет винить себя и уговаривать Бена найти себе кого-нибудь помоложе и погорячее. Она будет всхлипывать от рыданий, и он к ней присоединится. После этого у них будет секс. С оттенком трагизма и отчаяния.

Вскоре Сара увидела всадников. Некоторые из них спешились и стояли в тени тополей, а другие повели лошадей на водопой к скалистому берегу ручья. Бледные стволы деревьев казались миражом на фоне невероятной синевы гор.

Том Брэдсток и Делрой в сопровождении Джесса оставались внизу рядом с лошадьми. Две женщины из Санта-Фе составили им компанию. Бенджамин в своей новой шляпе сидел в тени, разговаривая с Карен и Майей. Джесс, увидев Сару, что-то выкрикнул ей, и все остальные тут же обернулись и приветственно замахали руками. Все, кроме Бенджамина, который просто сидел и смотрел в одну точку. Он словно раздумывал, надо ли принимать ее в их круг. Его взгляд был таким пристальным, что даже на таком расстоянии она почувствовала себя неуютно. Ей было интересно узнать, о чем он думал в этот момент. Любил ли он ее? Несмотря на обиды и наказания, которые он ей устраивал, она не ставила под сомнения свои чувства к нему. Она любила его и всегда будет любить.

Глава вторая

Тай и его группа играли уже больше часа, но Эбби не могла прийти в себя: радостные эмоции переполняли ее. Все вокруг грохотало. Группа играла в одном конце, а бар располагался напротив. Из большой столовой, где они отмечали день рождения ее отца, вынесли столы и стулья. Места было так много, что танцевали все: дети, родители, родители родителей, работники ранчо. Никто не разбивался на пары специально, просто каждый танцевал с тем, кто оказывался рядом. Хотя двери и окна на веранде предусмотрительно открыли настежь, в столовой было как в духовом шкафу. По лицам гостей пот лился ручьем, но, казалось, никто на это не обращал особого внимания.

Группа называлась «Пекло к завтраку». Эбби не совсем поняла, что подразумевалось под этим названием, но убедила себя, что, по меньшей мере, это звучало необычно. Их репертуар тоже приводил в изумление, хотя сегодня они в основном играли песни «Битлз», «Роллинг Стоунз» и «Иглз». Сейчас доморощенные музыканты представляли версию «Рожденный в США». Эбби отплясывала с Лейн Делрой и ее братом Райаном. Прошлым летом у них с Райаном было что-то наподобие романа, но, хвала небесам, это уже в прошлом. Теперь они снова стали просто хорошими друзьями. Все смеялись над отцом Райана, которого Эбби, честно говоря, находила слегка занудным. Он был одним из тех дяденек, которые вечно обнимают тебя как бы невзначай. Теперь он пытался научить Кэти Брэдсток какому-то непонятному африканскому ритуальному танцу.

Мать Эбби танцевала с Томом Брэдстоком, а отец дурачился в паре с Майей Делрой. Еще несколько лет назад Эбби была бы обескуражена тем, как ее родители выставляют себя напоказ, но сегодня она, напротив, гордилась ими. Ей нравилось видеть их счастливыми и смеющимися.

Взгляд Эбби то и дело останавливался на Тае. Он был слишком хорош и привлекателен. Во-первых, Тай, милый и чувствительный, выглядел, как Брэд Питт, точнее, был немного похож на него с большого расстояния. Во-вторых, он играл на гитаре и пел, как настоящая рок-звезда с MTV.

На днях Тай вскользь обмолвился, что он и несколько его друзей из колледжа играют в группе. Если она захочет, то они могли бы прийти и сыграть на вечеринке по случаю дня рождения ее отца. Эбби даже не ожидала, что это затея оправдает себя, да еще так грандиозно. Он был потрясающим в своих джинсах и мокрой от пота белой рубашке с жемчужными пуговицами. Эбби танцевала с ним и ощущала его взгляд на себе, куда бы она ни двинулась. Осталось всего пять дней до отъезда. Она будет страшно скучать за ним, особенно после вчерашней ночи.

Каждый вечер после верховой прогулки лошадей отпускали пастись на пастбище под присмотром двух помощников с ранчо. Вчера была очередь Тая. Под предлогом, что его приятель нехорошо себя чувствует, он попросил Эбби поехать с ним. Тай работал на «Перевале» первый сезон. Впервые увидев друг друга, они сразу почувствовали непреодолимое взаимное влечение.

Эбби постоянно приходила к нему в конюшни помочь с лошадьми. После многократных соприкосновений, словно по случайности, после долгих разговоров они все же поцеловались. Это произошло два дня назад. Проблема была лишь в том, что у них почти не было возможности остаться наедине. Ради сохранения места Тай должен был проявлять осторожность. Об их романе знали только Лейн и Кэти. Эбби догадывалась, что подруги немного ей завидуют, но они прикрыли ее вчера вечером.

Зрелище, которое ей открылось, было потрясающим. Лошади шли в зарослях полыни, вздымая за собой целые облака пыли, окрашенные заходящим солнцем в огненный оттенок. Эбби и Тай просто следовали за ними. Они поднялись на пастбище, пересекли низкий холм и легли неподалеку от них на траву, которая источала сладкий аромат цветущих растений. Они молча наблюдали, как растут тени, отбрасываемые силуэтами лошадей. Тай казался неуверенным, чего Эбби едва ли ожидала. Он был почти робким и вел себя нерешительно. Эбби уже имела сексуальный опыт, когда однажды в этом году познакомилась на какой-то вечеринке с парнем из школы. Она сразу догадалась, что для Тая этот вечер станет особенным, потому что у него все будет в первый раз. Эбби сама не ожидала от себя, как легко она перехватит инициативу, как непринужденно сумеет помочь ему с презервативом, как будет успокаивать его из-за того, что все окончится слишком быстро. Следующий раз, когда их тела снова слились, Эбби почувствовала себя лучше и легче.

Уже в сумерках, когда они одевались, вдруг послышались голоса, и они едва успели притвориться, что заняты чем-то невинным. Перед ними возникли фигуры двух женщин, которые словно выросли из пустоты. Это были приезжие дамы из Санта-Фе, Лори и Ева, имена которых Эбби узнала позже. Они проводили здесь свой первый вечер, поэтому разведывали окрестные места. Конечно, женщины сразу увидели их, в этом не было сомнений, как и в том, что они догадались, чем занимались молодые люди до их появления. Но дамы повели себя крайне сдержанно и, не сказав ни слова, повернули назад к ранчо.

На следующее утро Эбби была крайне смущена, когда увидела знакомых уже женщин на «Привале», которые ожидали вместе со всеми их приезда.

— Пожалуй, мне пора подумать о другой работе, — тихо произнес Тай, когда они спешивались со своих лошадей.

Но если женщины и вели между собой какие-то разговоры, то на Эбби это пока не отразилось. Отец Кэти был самым шумным из их компании и любил поддразнить любого, к кому было с чем пристать. И если бы что-то стало известно, то он наверняка сболтнул бы об этом. Именно он и взял на себя труд представить Лори и Еву молодежи и Таю.

— А вот и наша принцесса Эбби, — шутливо сказал Том Брэдсток.

Женщины улыбнулись и тепло ее приветствовали, но Эбби, всегда общительная и открытая, вдруг занервничала. Правда, посмотрев на них, она не заметила и намека на осуждающий взгляд.

— А это Тай, самый красивый ковбой и гроза женских сердец, — продолжал дурачиться старший Брэдсток.

Тай пожал им руки. Даже после этого от Тома не последовало никаких замечаний или шуточек. Эбби расслабилась и решила, что на этот раз ей все сошло с рук.

Теперь, когда она наблюдала за Таем на вечеринке, ей хотелось объявить на весь белый свет, что это ее парень. Последние аккорды песни утонули в общем восторженном крике. Казалось, что сейчас не выдержит крыша и свалится им прямо на голову. Музыка стихла. Тай и его группа под громкие овации раскланялись перед гостями. Тай широко улыбался, прижимая к груди микрофон. Пот блестел у него на лбу. Наконец он смог заговорить:

— Спасибо вам всем. Мы объявляем перерыв. Похоже, что он не помешает и некоторым из вас. Но это была только разминка. Ждите нас снова. Мы вам покажем настоящий класс!

Эбби подошла к стойке бара. Ей хотелось воды. Кто-то вручил ей бутылку. Девушка прошла вперед, туда, где веранда освещалась маленькими белыми фонариками, и с трудом пробралась сквозь толпу к широким деревянным ступеням, ведущим на поляну. Светильники, установленные на клумбах, отбрасывали пучки света на траву, но Эбби хотелось оказаться в тени, чтобы насладиться вечерней прохладой и босиком постоять на земле. Она запрокинула голову и залпом выпила всю воду. Немного отдышавшись, Эбби засмотрелась на звезды и как раз в этот момент заметила, как одна, а затем и другая стремительно падают вниз.

— Надеюсь, ты загадала два желания.

Эбби думала, что она здесь одна, поэтому чужой голос испугал ее. Сначала она не могла определить, кому он принадлежит. Какая-то женщина, скрытая тенью, улыбалась ей. Приглядевшись, Эбби узнала Еву.

— О, привет. Если вы видели их тоже, тогда я могу поделиться.

— Договорились.

Ева закрыла глаза и подставила улыбающееся лицо небу. С прошлого вечера Эбби чувствовала себя очень смущенной, поэтому старалась не встречаться взглядами с новой знакомой. На вид Еве было лет тридцать семь. Высокого роста, с длинной изящной шеей, она казалась довольно привлекательной. Темные длинные волосы, которые раньше спадали мягкими волнами, сегодня вечером она уложила в пучок, прикрыв шелковым шарфом, подобранным в тон ее светло-зеленому платью. В ее лице было что-то необычное — немного длинный нос и слишком большой рот, но она все равно производила поразительное впечатление, особенно когда широко открывала глаза. В них были покой и прямота взгляда, очевидно свойственные ей. Эбби смутилась еще больше.

— Загадала желание? — спросила Ева.

— Еще нет. У меня их так много, что я не знаю, какое загадывать в первую очередь.

— Как чудесно быть молодой. Когда становишься старше, кажется, что все желания сходят на нет и остаются те, о которых вспоминаешь каждый раз.

— А остальные уже сбылись?

— Нет. Только некоторые. Я думаю, что человек обычно концентрирует свое внимание на тех, которые кажутся самыми важными.

— Которые никак не сбываются, — заметила Эбби.

Ева рассмеялась.

— Да, наверное, так.

Они, будто сговорившись, на какое-то время замолчали и просто смотрели в небо в ожидании еще одной падающей звезды. С веранды послышался громкий смех Тома Брэдстока.

— Ты из Нью-Йорка? — спросила Ева.

— Да. С Лонг-Айленда.

— Учишься в колледже?

— Нет, буду поступать в следующем году.

— Уже определилась?

— Мои родители твердо настроены на Гарвард.

— А ты нет?

— Я хочу поступить в университет здесь.

— Ты имеешь в виду Монтану?

— Может быть. Мне нравятся эти места. Я люблю Колорадо, Орегон. Не знаю… Меня очень интересует дикая природа, защита окружающей среды и все такое. Я хочу быть там, где не все еще разрушено и испорчено присутствием человека. Между прочим, мои родители еще не знают об этом.

— Не беспокойся, я им не скажу.

— А еще они ничего не знают о…

— Эбби, мне жаль, что так получилось. Мы просто гуляли. Мы не знали, что…

— В этом не было вашей вины. Я была бы очень благодарна, если бы вы…

— Я тебе обещаю, что ни я, ни Лори не выдадим вас ни единым словом. Это не наше дело. Мне жаль, что мы вас смутили.

— Нет, это мне жаль, что все так вышло.

— Может, тогда нам лучше прекратить выражать свое сожаление и забыть об этом?

— Отличная мысль.

Из-за случайной встречи Эбби была негативно настроена по отношению к женщине и искренне удивилась тому, что та оказалась милой и дружелюбной. Райан Делрой и брат Кэти Вилл пустили смехотворный слух, что Ева и Лори лесбиянки, потому что они вместе проводят летний отпуск.

— Вы приехали из Санта-Фе, не так ли?

— Да, я живу там. А выросла я в Калифорнии.

— Вы художница, а Лори владелица галереи.

— Да, правда. Удобный союз.

— А что вы пишете?

— Я не знаю, как определить этот стиль. Но это не реалистические картины. Скорее, психологические сюжеты, которые помогают раскрыться. Наверное, я пишу то, что происходит в моей жизни. Это как терапия, но дешевле. Последнее время я работаю над картинами, связанными с моим сыном.

— У вас есть сын?

— Да. Его зовут Пабло. Ему всего два года. Он, конечно, самый замечательный ребенок.

— Где он теперь?

— Со своим отцом. Мы не живем вместе.

— Должно быть, вы скучаете за ним? Я имею в виду Пабло.

— Да. Я здесь буду всего неделю. А они всегда здорово проводят время вместе. Посмотри, еще одна звезда! Ты видела ее?

— Угу.

— Она твоя. Я уже определилась.

— Спорим, я знаю желание.

— Неужели? Ты умеешь читать мысли, да?

— Нет, просто мой отец говорит, что если у тебя есть дети, то ты желаешь одного — здоровья и счастья для своих отпрысков. У вас есть сын. Значит, желание известно.

— Здоровье и счастье идут за два желания.

— А вот и еще одна звезда, чтобы получить полный комплект.


Бен прислонился к деревянной перекладине веранды, слушая Тома Брэдстока, развлекающего гостей одной из своих историй. Бен отходил, чтобы принести еще выпивки, поэтому пропустил начало рассказа. Речь шла о крысе, поселившейся в их доме, в котором они с Карен жили, когда дети были еще маленькие. Санитарная служба рассыпала яд несколькими днями раньше, но далеко за полночь Том вдруг услышал странные звуки, словно кто-то плещется в воде. Они доносились из детской ванной комнаты.

— И вот я вхожу и смотрю вокруг, прислушиваясь к малейшему шороху. Ничего. Я поднимаю крышку унитаза и вижу огромную крысу, которая уставилась на меня оттуда. Она была величиной с собаку. Ну хорошо, величиной со щенка. Наверное, после яда их немного мучает жажда, поэтому эта тварь нашла себе место для водопоя. Я закрываю крышку и пытаюсь спустить воду, но, когда я открываю крышку снова, ситуация остается без видимых перемен. Я не шучу. Она по-прежнему смотрит на меня, мокрая и взъерошенная, но продолжает упорно цепляться за жизнь.

Он сморщил нос, пытаясь передать выражение мордочки зверька. Слушатели разразились хохотом. Почти все. Бен, стоявший рядом с Карен, услышал, как она вздохнула. Он посмотрел на нее, и женщина улыбнулась ему, качая головой.

— Бог мой, — произнесла она тихо, — если бы каждый раз, когда я слышу эту историю, мне платили десять долларов, я бы стала миллионершей.

— К этому времени Карен уже была на ногах. Она пришла ко мне и увидела, что происходит. Тогда я ей говорю… — продолжал Том.

Карен шепнула на ухо Бену: «Карен, принеси мне ящик с инструментами».

— Карен, принеси мне ящик с инструментами.

Бен ухмыльнулся. Но, хотя история была немного затянутой, Том оказался хорошим рассказчиком. Когда он пытался убить крысу, поднявшую жуткий писк, маленькая Кэти, которой в ту пору было четыре года, подошла к двери, сонная, и попросилась в туалет. Она спросила: «А что здесь делает папочка?» Папочка, не моргнув глазом, спокойно сказал, что их туалет сломался и он занимается ремонтом. Словно не было ничего более естественного, чем стоять в два часа ночи в чем мать родила с молотком в руках.

— Если бы малышка увидела крысу в туалете, окровавленную и извивающуюся, то она бы никогда не зашла туда снова. Да она была бы обеспечена анорексией до конца жизни! Что делать? Карен отводит ее в нашу ванную, а потом укладывает спать, пока я заканчиваю работу. Вот так. Я отношу жертву расправы вниз, заворачиваю ее в газету и кладу в гараже, а затем иду и отмываю руки и молоток от крови, как убийца, которым я себя справедливо ощущаю. Затем я возвращаюсь наверх и укладываюсь спать, но остаток ночи я провожу с широко открытыми глазами, просто глядя в потолок…

Карен повернулась к Бену и снова тихо произнесла последнюю ожидаемую фразу: «Чувствуя себя, как Энтони Перкинс из “Психоза”».

— …как Энтони Перкинс из «Психоза», — закончил Том.

История была воспринята на ура. Затем Майя Делрой начала рассказывать нечто подобное только о скорпионе, с которым ей пришлось столкнуться. Но у нее не было таланта рассказчика, как у Тома, поэтому Бен не стал утруждать себя вниманием.

— Неужели и мужчины, и женщины рассказывают одни и те же истории? — спросил он Карен.

— А ты как думаешь?

— Мне кажется, Сара не рассказывает такого.

— Я тоже.

— А вот я, наверное, имею за душой такой грех. У каждого мужчины есть история для вечеринки.

— Вот ты и ответил на свой вопрос.

— Так почему же женщины этого не делают?

— У них нет потребности поразить кого-то своим чувством юмора и умом.

— А у мужчин есть?

— Конечно. Постоянно.

— Ты считаешь, что Майя сейчас рассказывает историю не для того, чтобы поразить кого-нибудь?

— Конечно. Она просто рассказывает историю, и все.

Бен покачал головой и улыбнулся, а потом отпил пива прямо из горлышка бутылки. Ему всегда нравилась Карен и ее остроумие, то, как она умеет любого сделать мишенью своих метких замечаний.

— Сколько вы уже в браке? — спросил он.

— Этой осенью будет двести лет.

— Перестань. Мне кажется, вы отличная пара.

— Так и есть. Но разве брак не пекло? Кто его придумал? Два человека, которые вынуждены мириться друг с другом, приспосабливаться к чужим привычкам. И так год за годом, пока медленно не доведут друг друга до смерти. Один храпит, другой портит воздух… Если мы достигли такого высокого порога развития, неужели это самый лучший вариант совместного выживания?

— Предполагается, что брак освобождает нас для достижения более высоких целей.

— Брак?

— Да, иначе мы бы всю энергию тратили, бесконечно гоняясь друг за другом.

— Я была бы не против. Звучит заманчиво.

Бен рассмеялся.

— Нет, серьезно, — продолжила Карен свою обвинительную речь, — какой смысл в брачном союзе в наши дни? С самого начала он был нужен, чтобы людям было легче выжить. Обеспечить детей мясом, а саблезубых тигров держать на почтительном расстоянии от пещеры. Но сейчас женщины могут справиться со всем и сами, даже с тиграми. Еще секс и его последствия, конечно. Из-за этого вступали в брак наши родители. Затем кто-то умный придумал противозачаточные таблетки, так что и эта причина отпала сама собой.

— У меня появились сомнения: мы говорим о браке или о бесполезности мужчин?

— Нет. С мужчинами все в порядке. Хотя теперь, когда ты меня подвел к этому, я все-таки скажу, что, вероятно, вас действительно слишком много. Мы, женщины, вполне можем обойтись минимумом, отобрав образцовых и держа их в клетках. Чтобы не прерывать род людской и удовлетворять наши потребности.

— Как чудесно ты все нарисовала.

— Ты думаешь, что попал бы в список лучших?

— Мне попробовать поразить тебя одной из своих историй?

Карен прикоснулась к его руке и рассмеялась. К ним приближался Делрой. Он присоединился к небольшой группе тех, кто слушал историю его жены. У него были розовые глаза, и он блаженно улыбался. Он не делал секрета из того, что был пристрастен к травке. Почти каждый вечер, после ужина, Делрой ускользал от всех и в тишине деревьев курил. Среди них уже стало расхожей шуткой говорить, что он пошел наблюдать за птицами. Бен, который не пробовал ничего подобного, даже не курил обычных сигарет с момента окончания университета, недавно вдруг почувствовал потребность пойти с ним, но ему было неудобно попросить Фила об этом.

— О, привет, Дел, — тихо позвал его Том Брэдсток. — Не видел там дроздов с двумя клювами?

Делрой улыбнулся в ответ.

— Да их там целая стая.

Майя завершала свой рассказ. В нем не оказалось никакой остроумной реплики в конце, но, возможно, она хотела сообщить нечто философское, связанное с всеобщей кармой, а Бен это пропустил. Он не слушал. Все его мысли были заняты тем, что ему сказала Карен. Он стоял и наблюдал за Сарой, которая в дальнем конце веранды болтала с Кэти и Лейн и еще парой мальчишек из группы музыкантов. Его всегда восхищало то, как легко его жена находит общий язык с молодежью. В своем кремовом льняном наряде Сара выглядела, как всегда, элегантно. Волосы ее были аккуратно заправлены за уши, в мочках красовались жемчужины. Она словно сошла с телеэкрана из рекламного ролика Ральфа Лорена, отстраненная и приятно удивленная. Бену казалось, что он наблюдает за незнакомкой. Неожиданно он почувствовал на себе взгляд и, обернувшись, увидел, что Карен Брэдсток пристально смотрит на него.

— Как дела? — спросила она.

— Супер. А что?

— Просто видно невооруженным взглядом, что все далеко не супер.

— Как?

— В этом году ты как-то изменился. Ты кажешься… взволнованным. Печальным. Я не знаю.

Бен удивленно поднял брови и улыбнулся.

— О, прошу прощения, — сказала Карен. — Это не мое дело.

— Нет, все в порядке. Я полагаю, что это из-за работы. Последние пару месяцев не все складывается, как мне бы хотелось. И я совсем забыл, что такое сон.

— Почему так?

— Нет, ничего страшного. Послушай, ведь у меня сегодня день рождения. Я прекрасно провожу время.

— Да, Бен, конечно, ты прав.

Она отвернулась и взяла какую-то выпивку. Бен немедленно почувствовал себя мерзавцем, который проявил такую закрытость и холодность. Но что он мог сказать? Что он постоянно ощущает себя несчастным без причины? Чтобы подобрать слова, способные объяснить его состояние, потребовалось бы много времени. Говорить с женщиной, пусть доброй и умной, но с которой ты видишься всего две недели в год, о своем внутреннем кризисе было невозможно. Ее нельзя было считать близким другом. Если быть откровенным, то об этом вообще не с кем было поговорить. Не потому, что он испытывал страх признаться, а потому, что не знал, с чего ему следует начать.

Наблюдая сегодня утром за Эбби и Джошем, когда они отдалялись от него по лугу, он разделял их радость. Но эта картинка застряла в его мозгу на весь день, обрастая символами, когда он связывал ее с событиями, которые за этим последовали. Два счастливых, почти взрослых молодых человека, сильных и уверенных в себе, уходят от своих родителей, оставляя их в холодном мире отзвуков былого удовольствия. Прокручивая картинку снова и снова, как в кино, Бен вдруг почувствовал боль предстоящей глубокой утраты.

Наверное, все дело в Эбби, если уж быть честным с собой. Хотя он не признавался в этом никому, она была его любимицей, как Джош был любимчиком Сары. Наверное, такое разделение часто встречается в семьях с двумя разнополыми детьми. Отец с обожанием относится к девочке, а мать — к сыну. Так было в семье его родителей. Результат не оправдал себя: слепое обожание матери, казалось, выстроило глухую стену между Беном и его отцом, который испытывал постоянную ревность. Стена, о которой подумал Бен, к слову, так и не была разрушена.

Бен собирался сделать все, что в его силах, чтобы не допустить повторения такого сценария в его семье. Действительно, он и Джош ладили великолепно. Он любил своего сына очень сильно, но эта любовь имела другую природу, чем его чувства к Эбби. Дочь всегда была необыкновенно легкой. Она поддерживала его своим непринужденным отношением к жизни. Теперь же, когда Бен увидел, что свет, исходивший от нее, будет озарять жизнь кого-то еще, он физически ощутил, как тени над ним сгущаются. Бен вспомнил слова из «Пророка» Калила Джибрана, которые иногда любил цитировать. Их впервые произнес Мартин, его лучший друг, деловой партнер и крестный отец Эбби, на крестинах его девочки. Слова были о том, что родители не должны думать, что они властелины собственных детей; они лишь лук, который дает стреле полет. Бен верил в истинность этого высказывания. Но никто ему не сказал, что делать бедному незаряженному луку без стрелы. Когда его миссия будет выполнена, что дальше? Его просто бросят в угол, где он будет покрываться слоем пыли?

Собственный эгоизм поразил Бена. Он решил, что ему предстоит избавиться от этого ощущения. Одним глотком Бен допил пиво и поставил бутылку на стол. Карен отошла от него и разговаривала с кем-то из отдыхающих. Проходя сквозь толпу, он то и дело откликался на поздравления с днем рождения. Гости с улыбающимися лицами желали ему счастья и здоровья. В этот момент он заметил Эбби, которая поднималась по ступенькам крыльца. Она была одета в голубые джинсы и бледно-розовый топ, который открывал ее живот и бедра. Его дочь выглядела потрясающе. Увидев отца, Эбби подошла к нему с распростертыми руками.

— За что мне столь приятная награда? — спросил Бен.

— Просто так. У тебя такой вид, будто ты нуждаешься в небольшой поддержке.

Он отстранил ее от себя, чтобы получше рассмотреть. Она словно сияла.

— Тебе здесь весело?

— Не то слово. А тебе?

— Конечно.

— Почему ты не в своей шляпе?

— Я не хочу вызывать зависть других парней.

— А где мама?

— Вон там, флиртует с музыкантами.

— Разве они не классные?

— Неплохие. Кроме солиста.

— Да, я знаю. Им надо срочно от него избавиться.

Она широко улыбнулась и прищурилась, пытаясь вычислить, о чем ему может быть известно.

— Тай спросил меня, могу ли я приехать к ним на ранчо в четверг. Можно?

— У него свое ранчо? Это меняет дело.

— Нет, оно принадлежит его родителям. В четверг у него выходной день. Это в Вайоминге. Довольно далеко отсюда, так что нам пришлось бы выехать в среду вечером. Можно?

Бен пожал плечами.

— Я бы сказал, что нет. Посмотрим, как будет настроена мама.

Эбби потянулась к отцу и поцеловала его в щеку.

— Спасибо, папочка.

Она ушла, чтобы разыскать Сару. Бен наблюдал за ней.

— Наверное, вы очень ею гордитесь.

Он обернулся и увидел Еву, которая стояла перед ним и улыбалась. Вероятно, она слышала весь его разговор с Эбби.

— Странно, — сказал Бен, — но нам всегда заранее известно, чего они хотят от нас, верно? Как дочь, она все же не самая плохая. Вы Ева, да?

— А вы Бенджамин.

— Сразу видно, что вы разговаривали с моей женой. Все остальные зовут меня Беном.

Он протянул руку, и она сжала ее с насмешливой торжественностью, потому что до этого их уже представили друг другу на утренней прогулке. Красивые женщины не оставляли его равнодушным. Ее рука была холодной.

Он обратил на нее внимание, как только она вошла в столовую предыдущим вечером. Хотя они не разговаривали на прогулке, Бен провел немало времени, тайком наблюдая за ней. Он заметил ее легкую насмешливую улыбку, низкий голос, манеру несколько растягивать слова. Еще у нее была привычка задерживать на человеке взгляд своих темных глаз, словно ей было известно о нем больше, чем он хотел показать.

— Эбби рассказала мне, что вы приезжаете сюда каждое лето.

— Да, это уже четвертый раз. Наверное, пришло время подумать о перемене места.

— Почему?

— Не знаю. Просто потому, что надо стремиться к чему-то новому.

— Детям, кажется, здесь очень нравится.

— Да уж. Вы не поверите, как тяжело нам было с Эбби, когда мы выбрались на ранчо впервые. Она любит активный отдых, но тогда у нее был период, как у всех девочек ее возраста, когда все, что тебе хочется, — это шляться по торговым центрам. Ее друзья отправлялись на каникулы в Голливуд, в Европу, на Майами, а она одна вынуждена была ехать на какое-то нудное ранчо. Я помню, как она дулась всю дорогу, сидя на заднем сиденье, и ворчала: «Ух ты, смотрите, корова. Ух ты, смотрите, еще одна корова».

Ева рассмеялась.

— Но она изменила свое мнение, судя по всему.

— На это ушло целых пять минут.

Повисла небольшая пауза. Они посмотрели друг на друга, и он поймал себя на мысли, что чересчур уж пристально заглядывается на ее губы.

— Можно угостить вас чем-нибудь? — спросил он.

— Нет, спасибо. Я не хочу вас задерживать.

— Наоборот, мне было бы приятно остаться с вами.

Так они стояли еще несколько минут, и Бен не мог придумать, о чем бы еще поговорить. Все вокруг смеялись и болтали. Ева осмотрелась, словно собралась уходить, а затем повернулась к нему и, заметив его пристальный взгляд, спросила:

— Сара сказала мне, что вы архитектор. Вы строите дома?

— Иногда. Но не так часто, как хотелось бы. Моему партнеру достается все лучшее. На мою долю выпадает вести дела, гоняться за должниками и все в таком роде. Я занимаюсь проектированием время от времени, чтобы быть в струе. Как раз недавно я работал над новым проектом.

— Что это было?

— Небольшой проект по улучшению жилого массива. В Хэмптоне.

— Понятие «небольшой» вряд ли применимо к тому, что можно встретить в Хэмптоне.

— Строго говоря, это не совсем в Хэмптоне. Мы занимались дизайном и всем остальным, что было бы идеальным окружением для двух домов среднего размера. Но возник встречный план с требованием избавиться от зеленых насаждений, увеличить количество домов и сделать их по размеру раза в два больше. Знаете, такая себе программа «Особнячки быстрого приготовления».

— О, мне это нравится.

— Но они же сейчас везде. Этих парней, которые занимаются подобным проектированием, еще называют «архитекторами в стиле “Гараж-Махал”».

Она рассмеялась.

— В любом случае такое могло произойти. Но не со мной. Там была настоящая драка, чтобы отстоять проект. Я просто встал и ушел с заседания. Сыграл в такого специалиста мировой величины. Никогда не позволял себе подобного, но теперь, полагаю, буду применять этот прием регулярно.

— Так понравилось?

— Не то слово.

— Сара говорила, что вы спроектировали собственный дом.

— Угу.

— Расскажите мне о нем.

С какой стати ей это интересно, Бен и представить не мог, поэтому на мгновение почувствовал себя неуютно.

— Знаете этот знаменитый дом в Билбао?

Она энергично кивнула.

— Музей Гуггенхайма?

— Да. Так вот, мой дом совсем не такой.

Ева снова рассмеялась. Бен вырос в собственных глазах. Он чувствовал себя по-настоящему остроумным.

— Он белого цвета, разделен на несколько крыльев. Перед ним есть красивая поляна и дорожка для авто. Полы сделаны из дуба. Еще там есть огромная лестница, которая была специально задумана, чтобы поразить тестя и тещу…

— Неужели вам это удалось?

— Нет, к сожалению. Но зато в доме есть студия для меня. Ее задняя стена может перекрываться панелью, чтобы никто не мог застукать, когда я там сплю или смотрю телевизор, а все думают, что я работаю. Гараж удален от дома так, чтобы он не выглядел как «Гараж-Махал».

— Все, что вы рассказали, производит сильное впечатление.

— Нет, я бы хотел снести его немедленно, потому что, как мне кажется, он стоит не там и не так. Я бы построил еще один дом. Но дом остается домом.

В этот момент раздался звук, похожий на взрыв. Группа настраивала инструменты. Медовый голос Тая звал всех присоединиться к нему, закатить рукава и приготовиться танцевать. Бен как раз собирался пригласить Еву на танец, когда кто-то подкрался к нему сзади и ухватил его за локти. Обернувшись, он увидел Сару.

— Привет, именинник. Ты не танцевал со мной ни разу за весь вечер.

— Разве эти молодые ковбои дали мне хоть один шанс?

— Ну что же, дружок, удача тебе сейчас улыбнулась.

Сара редко прикасалась к спиртному, но сейчас ее щеки были залиты румянцем, глаза лихорадочно блестели, а ее веселье казалось слишком уж наигранным. Она повернулась к Еве и по-заговорщицки улыбнулась ей, что озадачило Бена.

— Извини нас, — сказала она Еве.

— Конечно.

— Я слышала, что ты играешь в теннис. Может, сыграем завтра?

— С удовольствием.

— Хорошо.

Сара потянула его за руку к двери в столовую. Собираясь идти за ней, Бен оглянулся и увидел, что Ева наблюдает за ними. Женщина улыбнулась ему, и он ответил ей улыбкой. В этот момент что-то произошло. Только намного позже Бен осознал, что в это мгновение он влюбился. С большими оговорками он вынужден был признаться себе, что в тот вечер в его жизни произошла неожиданная перемена, словно открылась невидимая дверь.

Группа исполняла песню, которую он не знал. Сара повела его в танце, сказав ему что-то, но звук ее голоса утонул в океане шума. Он наклонился к ней совсем близко.

— Что ты сказала?

— Она очень милая.

— Кто?

— Ева.

Он знал, что она имела в виду. Это был первый обман. Бен кивнул и пожал плечами, как будто эта мысль не приходила ему в голову, пока он не услышал об этом от Сары.

— Да, она кажется милой.

Ночью, когда они наконец легли и погасили свет, Бен, помня утреннюю обиду, повернулся к Саре спиной. Вдруг он почувствовал, как ее пальцы ласкают его. Но он лежал без движения, оставаясь холодным, как мрамор, хотя и почувствовал первые признаки возбуждения. Он хотел ответить ей жестоким отказом, как Сара сделала это сегодня утром. Отвергни отвергающего тебя, дав ему понять, каково это. Он поступал так уже не раз, хотя всегда больше наказывал себя, продлевая их взаимное страдание и приводя к еще одному дню и еще одной ночи неприятия. Он уже собирался следовать старой накатанной схеме, но передумал.

Вместо этого Бен потянулся к ней. Сара была обнажена, холодна и нерешительна. Он удержал ее немного на расстоянии, как обычно делал это, а потом она коснулась его бедром, как всегда поступала в минуты близости. Соблюдение ритуала, запах, ощущение знакомого, родного немедленно распалили воображение Бена.

Но внезапно Сара решила изменить привычный ход событий и оседлала его. Склонившись над ним, она поцеловала его глубоким поцелуем, а ее волосы закрыли их лица, словно занавесом. Бен потянулся к ней и легко проник в нее. Она начала отклоняться назад и причинила ему боль. Он не выдержал и схватил ее за бедра, привлекая к себе. Он почувствовал в ней неодолимое желание, потребность близости, причину которой не мог определить точно из-за меланхолического подтекста всей сцены.

В темноте, царившей в комнате, он едва различал изящные формы Сары, ее грудь с ореолами, похожими на два уголька. Прикосновение к ее коже давало ему ощущение песка, пропускаемого сквозь пальцы. Лицо Сары было в тени, но Бен видел блеск ее глаз, и это удивило его, потому что обычно Сара держала их крепко закрытыми, словно ей причиняло боль видеть себя такой порочной и развратной.

Они достигли пика быстро и вместе. Она издала такой низкий, почти животный звук, который был незнаком ему, а затем неподвижно застыла. Так продолжалось довольно долго. Сара была подобна скульптуре. Наконец их дыхание замедлилось и затихло. Наступила звенящая тишина. Она запрокинула голову, так что Бен не различал больше ее лица, а только силуэт и бледный контур ее подбородка, шеи и плеч. Вдруг Бен услышал какой-то утробный протяжный звук, который раздался так резко и неожиданно, что вначале он принял его за последний спазм ее наслаждения. Но она рыдала. Он протянул руку и положил ладонь на ее плечо.

— Что?

Она покачала головой и не могла произнести ни слова. Он приподнялся на локтях, но в этот момент она соскользнула с него.

— Дорогая моя! Любимая! Что такое?

— Ничего, — прошептала она.

Он повернулся к ней, пытаясь приласкать ее. Но она держала руки скрещенными на груди, словно обнимая себя и стараясь унять пронзившую ее боль. Ее тело сотрясалось в рыданиях. Бен никогда не слышал ничего ужасней.

— Скажи мне, что терзает тебя, — умолял он ее. — Прошу тебя, скажи мне.

— Нет, пустое.

Глава третья

Они вели лошадей сквозь заросли полыни к низкому уступу, одна сторона которого была сплошь укрыта раскрошившимися от дождя и ветра камнями. Перед ними открылся вид на реку, блестящей змеей извивавшуюся внизу. Стоял жаркий полдень. Всадники придержали лошадей. Справа от Эбби был Тай, а слева — его отец. Они наблюдали, как тени облаков проплывают по пастбищу, словно корабли, а потом, будто желая избавить их от возникших сомнений, уходят за горизонт. Отец Тая указал на восток, где за самой дальней скалой исчезала блестящая лента реки, и объяснил, что там находится граница их земли и начинаются владения соседа.

— А как называются те горы? — спросила Эбби.

— Большой Рог. А та, которая расположена еще дальше, на север, Бутон Розы.

— Как красиво, — искренне восхитилась девушка.

— Да, — сдержанно ответил отец Тая.

— Сколько вы здесь живете?

— Третье поколение. Тай относится уже к четвертому.

Он хотел добавить что-то еще, но передумал и потер подбородок, молча глядя вдаль. Высоко над изгибами реки они увидели большую птицу, которая медленно кружила в воздухе. Она издавала тоскливый звук, словно оплакивая какую-то невосполнимую потерю. Эбби поинтересовалась, что это за птица, и Тай ответил ей, что это золотой орел. Им повезло, добавил он, потому что их здесь нечасто увидишь. Эбби не собиралась спорить, потому что и так считала, что ей повезло. Еще раньше, поутру, когда они поднимались по холмам, там, где начиналась полоска леса, она заметила горного барана и большую бурую медведицу, которая загоняла своего детеныша в глубь чащи.

— Ну ладно, пойдемте искать жеребят, — сказал отец Тая.

Он повел свою лошадь вперед, и Эбби последовала за взмахом хвоста его серой кобылки. Тай ехал позади нее. Они оседлали для нее чудесного молодого жеребца. Его бока сейчас лоснились от пота. Тай ехал на молодой лошадке гнедой масти. Никогда до этого Эбби не приходилось ехать верхом на такой великолепной лошади, живой, послушной. Эти животные сильно отличались от тех, что жили на «Перевале», но разведение и выращивание таких лошадей, как позже узнала Эбби, было работой отца Тая. Лошади Рэя Хоукинса были особым товаром, качество которого не вызывало сомнений.

Рэй, судя по всему, был ровесником отца Эбби, но выглядел несколько старше, так как его кожа была сильно обветрена. Светло-голубые глаза мужчины, такие же, как у Тая, прятались в складках морщин, когда он улыбался. Лицо ковбоя хранило спокойную суровость и сосредоточенность, как и лицо сына, когда тот был занят работой. То же самое можно было сказать и о матери Тая. Каждое живое существо, обитавшее на ранчо, казалось похожим на своих хозяев. Лошади, собаки — все вели себя так, словно владели каким-то важным секретом. Эбби подумала, что это объясняется их жизнью в таком необыкновенном месте.

Дорога от «Перевала» до ранчо Хоукинсов заняла долгое время. Они выехали вечером на бледно-зеленом пикапе Тая. Когда они поворачивали на восток, заходящее солнце оказалось за их спинами и, прощаясь с уходящим днем, озарило золотистым светом равнины и верхушки гор. Все это время пейзаж за окном менялся. Они проехали Биллингс, Гардин, а затем свернули на юг к границе штата и наконец оказались в Вайоминге. Они так много разговаривали, что наступившее вдруг молчание было естественным и необременительным. Тай включил свою любимую музыку кантри-групп, названия которых ничего не говорили Эбби. Она свернулась калачиком около него и заснула. Когда Эбби пробудилась ото сна, они уже были в Шеридане, проезжая через железнодорожный переезд мимо старого паровоза, который красовался рядом.

Ранчо располагалось на холмах в пяти милях от города. К нему можно было добраться только по грунтовой дороге, усыпанной гравием. Когда они добрались до места, было очень темно, поэтому всю прелесть окружающей природы Эбби смогла увидеть лишь утром. Родители Тая не ложились спать, ожидая приезда сына со своей гостьей. Хотя Эбби с удовольствием отправилась бы сразу в кровать, Хоукинсы настояли на том, чтобы они поужинали. На столе была холодная ветчина, индейка, печеный картофель и пирог с голубикой и мороженым. Все это гастрономическое изобилие Тай поглощал так, словно его держали на голодном пайке неделями. Рэй и Марта, которые поужинали раньше, просто сидели и смотрели на молодых людей, держа в руках кружки с горячим молоком. Они улыбались и не произносили ни слова, слушая Тая, который рассказывал им о делах на «Перевале».

Он был единственным сыном Хоукинсов. Гордость за него читалась в каждом их взгляде. Эбби подумала, что его мать похожа на одну из тех скандинавских женщин, старые фотографии которых можно еще встретить. Она была в веснушках, светловолосая, застегнутая на все пуговицы. Казалось, что она с одинаковым мастерством умеет вышивать гладью и стрелять, попадая койоту между глаз с расстояния в пятьдесят ярдов.

Жеребята, на которых они собирались посмотреть, паслись на лугу у реки. Их было немного, примерно дюжина. Они подняли головы и насторожились, когда услышали, что к ним направляются всадники. Не доехав около ста ярдов, Рэй остановился и спешился. Оставив лошадь попастись на траве, он пошел к своим воспитанникам. Жеребята, наклонив головы, помчались к нему, словно толпа радостных подростков.

Рэй остановился в ожидании. Окружив его, они тянулись к нему своими мордочками, а Рэй гладил их по шее, тер им спинки и все время разговаривал. Он повернулся к Эбби и Таю и позвал их. Те сразу сошли с лошадей и присоединились к нему. Жеребята отнеслись к ним сначала с лаской, но потом все же позволили к себе прикоснуться и вдохнуть их теплый сладкий запах.

Когда они вернулись в дом, их снова ждал настоящий пир: блюда из холодного мяса, салат и хлеб домашней выпечки. Эбби объявила, что в жизни своей не была в более чудесном месте. Отец Тая улыбнулся и кивнул, но его жена, наливая Эбби еще немного воды, лишь вздохнула и пожала плечами.

— Пока да, — сказала она. — Но сколько еще это продлится, никто не сможет сказать.

— Что вы имеете в виду? — спросила Эбби.

Марта посмотрела на Рэя, словно спрашивая его разрешения продолжать. Казалось, он не слишком хотел этого. Тай выглядел таким же озадаченным, как и Эбби.

— Что случилось? — спросил он.

— Мама говорит о том, что здесь ведут бурильные работы, вот и все.

— Так что же все-таки произошло? — не успокаивался Тай.

— Ничего. Все будет в порядке.

— Ради всего святого, Рэй. Расскажи ему о письме, — умоляюще сказала Марта.

— Каком письме? — спросил Тай.

Эбби чувствовала, что ее присутствие на семейном совете не совсем уместно. Она подумала, что ей лучше уйти под каким-нибудь предлогом. Но отец Тая, вздохнув, повернулся к Эбби и сказал:

— В наших местах начали активно вести бурильные работы.

— Нефть?

— Газ. Земля здесь богата запасами газа, который залегает в угольных пластах. До последнего времени никого это особо не интересовало. Но теперь, когда изобрели очень дешевый способ бурения скважин…

— Но вы же не собираетесь в этом участвовать? — не удержавшись, перебила его Эбби.

Рэй невесело рассмеялся.

— Нет, Эбби. Даже если бы мы хотели, то не имеем права. Как и большинству рейнджеров, когда мой дед выкупил эту землю, правительство продало ему только право использовать ее поверхность. Право разработки недр осталось за государством. В последнее время здесь начали заключать договоры об аренде, и мы выяснили, что кто-то получил право на геологическую разведку нашей земли.

— Покажи это письмо Таю, — настойчиво повторила Марта.

— Не сейчас.

— Рэй, он имеет право знать…

— Мама, все в порядке. Я могу прочитать это письмо немного позже. Кто заключил договор аренды?

— Какая-то фирма в Денвере.

— Что же они планируют делать?

Рэй пожал плечами.

— Наверное, мы увидим на следующей неделе. Они пришлют команду, чтобы разведать тут все.

— Нельзя им позволять делать это.

— Об этом я и толкую, — сказала Марта.

Рэй улыбнулся в ответ.

— Ты не можешь их остановить. Закон на их стороне. Они имеют право рыть, копать, бурить. Они заключают с тобой соглашение о недопустимости нанесения вреда поверхностным слоям, но эта бумажка абсолютно ничего не стоит. Даже если мы не подпишем ее, они все равно будут делать свое дело.

— Как это ужасно, — грустно произнесла Эбби.

— Думаю, что до этого не дойдет. Многие из них просто оплачивают договор аренды, но не двигаются дальше этого.

Рэй произнес это так, что сразу стало ясно: он не верит в собственные слова. Отец Тая поспешил сменить тему и спросил Эбби, как ей нравится жить в Нью-Йорке. Она ответила, что нравится, но не так сильно, как раньше. Проблема в том, что чем дольше она живет на западе, где так просторно и так легко дышится, тем сложнее ей возвращаться домой.

— Тай говорит, что ты намерена поступать в университет в Монтане, — заметила Марта.

— Точно.

— Здорово. А как относятся к твоему решению родители?

— Я им еще не говорила. Думаю, что папа не будет иметь ничего против.

— Я вам так скажу, юная леди, — вступил в разговор Рэй. — Вы держитесь в седле, как настоящая уроженка этих мест. Что-то подсказывает мне, что ваша душа здесь.

После обеда Эбби и Тай отправились в обратный путь. Когда они выехали из Шеридана, Тай сказал, что хочет показать ей кое-что, поэтому свернул с шоссе на петляющую мощеную дорогу. Впереди них поднималось облако ржавой пыли. Когда они свернули на повороте, то увидели два гигантских экскаватора, которые копали яму на холме.

— Они откапывают водный источник, — сказал ей Тай. — Когда они попадут на угольный пласт, то огромное количество воды высвободится само собой. В таком сухом месте она, конечно, нужна, но это соленая вода, поэтому в месте разлива погибнет все. Посмотри туда.

Он указал на долину.

— Видишь белые участки внизу у ручья? Это соль. Раньше здесь были луга, огромные, где-то в сотню акров. Ими владеет отец одного моего друга. Теперь они бесполезны. Когда-то в этих местах водилась форель, а сейчас нет ни одной рыбы. Все погибло. Газовые компании обносят эти участки заборами, как сейчас. Но они все равно протекают, потому что ограждения делаются кое-как, ведь им на все наплевать.

Они ехали дальше. Тай то и дело указывал на колодцы, станции оборудования нефтяных и газовых компаний, трубы и грязные проселки, которые наносили непоправимый вред девственно-чистой природе. Они проехали еще одну долину и остановились у низкого деревянного мостика, под которым вода пузырилась от присутствия в ней метана, попавшего сюда из-за бурения. Тай сказал, что однажды его друг бросил в воду спичку и весь ручей вспыхнул за секунду.

В другом месте, на опустевшем ранчо, неподалеку от заброшенного дома, он показал ей артезианские родники, которые счастливо просуществовали сорок лет, пока не появился какой-то идиот и бурильными работами в пяти милях отсюда не нарушил их природное течение.

— Разве этих людей нельзя остановить? — спросила Эбби.

— Как их остановишь? Здесь действует группа протеста, но проблема в том, что люди считают, будто бурильные работы идут на пользу городу. Создание рабочих мест, деловая активность магазинов, но все это чушь собачья. Компании нанимают дешевую рабочую силу, да еще и нелегально, и в результате город получает только кучу проблем.

— Неужели Монтану ждет такая же судьба?

— Пока нет, но доберутся и туда.

После этого Тай замолчал. Проехав на север, а затем свернув на запад, они продолжали путь под грустную песню Стива Эрла. Бледное солнце медленно исчезало в облаках. Тай сказал, что, похоже, погода переменится. Эбби не могла вспомнить, когда последний раз видела его таким подавленным и несчастным. Он включил фары, и Эбби потянулась к нему, потрепав его по шее.

— Еще два дня, — произнес он, — а потом ты уедешь.

Первые капли дождя тяжело ударились о лобовое стекло.

— Я вернусь, — пообещала она.


Дождь шел целый день в пятницу и большую часть дня в субботу. Только самые большие энтузиасты, и Эбби, как всегда, в их числе, выезжали в эти дни на верховую прогулку. Те, кто не хотел выезжать верхом, надевали свои плащи и отправлялись вниз к ручью, чтобы прогуляться по размытым лесным дорожкам. Большинство же просто сидели по домам, читали или играли в «Монополию».

Пока Эбби каталась на лошадях или навещала Тая в конюшнях, чтобы «помочь» ему, Джош проводил все свое время с ребятами Делсток. Они часто просиживали в домике Лейн и Райана, потому что их родители не устраивали скандалов по поводу беспорядка. Они слушали записи и обсуждали темы, которые обычно интересны в их возрасте, — от мира во всем мире и лака для ногтей до рок-музыки и пирсинга в носу. Разомлев, они сидели на диванах в ленивых позах. Джош при каждой подвернувшейся возможности оказывался рядом с Кэти Брэдсток, как было и в этот раз.

За последние двенадцать дней он испытывал возбуждение так часто, что оно уже превратилось в нескончаемое томление. Не было ни одной минуты, чтобы он не был занят лихорадочными мыслями о Кэти. Она словно вошла в его плоть и кровь. Ее вид, запах, просто мысль о ней доставляли ему странное наслаждение, смешанное с болью. Он был сплошной ходячей раной. Ко всему прочему, он все время находился в состоянии сексуальной напряженности. Эрекция стала его постоянным спутником, настолько постоянным, что он начал переживать, не вредно ли это для его здоровья и рассудка.

Частично проблема была вызвана тем, что Джош ждал, что с ним случится нечто подобное уже в течение долгого времени. В школе казалось, что все ребята его возраста, и даже младше, уже испытали себя на этом поприще и могли похвастаться тем, что переспали с женщиной. Все, кроме него. Он знал, что никто особенно не интересуется им как сексуальным объектом. Но с прошлой осени, когда Джош поменял очки на контактные линзы, похудел на несколько фунтов и начал уделять внимание своей одежде, он стал выглядеть не так уж плохо. Вообще говоря, даже такие безнадежно тупые парни, как Кевин Симпсон из десятого класса, уже испробовали себя в этом деле.

Хотя, с другой стороны, Джош догадывался, что не стоит воспринимать на ура все россказни, которые он слышал от того же Кевина. Многие просто притворялись, что с ними произошло что-то такое, чего на самом деле и в помине еще не было. Ладно. Какая разница. С Кэти все по-другому. У него от нее голова кругом. Каникулы уже подходят к концу, а они еще даже не поцеловались. Он был абсолютно уверен, что она хочет такого же поворота событий, как и он. Пару раз они уже подходили к заветной черте. Как, например, на дне рождения отца, когда они танцевали под медленную музыку, которую исполняла группа Тая. Кэти закинула ему руки за шею и чарующе улыбалась. Но затем подошли Эбби и Лейн и все испортили, пристроившись танцевать рядом.

В том-то и состояла проблема. Они все делали большой компанией. Конечно, в этом были свои преимущества. Но обратной стороной медали была невозможность провести наедине хоть одну минуту. Если бы они оказались просто вдвоем, он и Кэти, дело могло бы принять совсем другой оборот и они бы перешагнули тонкую грань дружбы, отправившись в более увлекательное путешествие. Они любили посмеяться, поболтать вместе. Они даже гонялись друг за другом и прикасались друг к другу, словно в шутку. Но на этом они и застряли. Их отношения стали напоминать заезженную пластинку. Никто из них, казалось, не знал, какую же кнопку надо включить, чтобы перейти на новый уровень отношений.

В субботу, после обеда, вся компания, сестры и братья, включая Эбби, которая вернулась из конюшен с соломинкой в волосах, валялась на сдвинутых кроватях в домике Лейн и Райана. Они слушали новый музыкальный альбом, который, по выражению Райана, был «жестким». Джош втайне от всех считал, что от такой музыки, если послушать ее несколько раз подряд, хочется пойти и повеситься. В комнате пахло грязными носками и сигаретами. Они пытались избавиться от сигаретного смрада, держа заднее окно постоянно открытым и периодически разбрызгивая лосьон для тела «Кельвин Кляйн», который принадлежал Лейн. Приятели пообещали возместить потерю, но, скорее всего, она переживет ее. Вилл Брэдсток сказал, что теперь у них пахнет, как в турецком борделе, и казался искренне разочарованным, когда никто не поинтересовался, откуда он может быть осведомлен о запахах в такого рода месте. Им всем было скучно. Они еще не пришли в себя от прошлого вечера, когда спрятались в кабинках для переодевания за бассейном и курили дурь, которую украл у своего отца Райан.

Один Джош не испытывал ни скуки, ни усталости. Он весь был поглощен мыслями о Кэти и последние десять минут пребывал в состоянии блаженства. Его правое бедро упиралось в бок Кэти. Она лежала, свернувшись калачиком, спиной к нему, приподнявшись на одном локте. Ее великолепная попка и голое плечо небрежно упирались в Джоша. Она читала старый номер журнала «Пипл», в качестве подставки используя Райана, который развалился поперек Эбби и спал. А может быть, она просто притворялась, что занята чтением, потому что за все время не перевернула ни одной страницы.

На Кэти был маленький топ желтого цвета и джинсовая мини-юбка, низко опущенная на самые бедра, так что открывалась полоска загорелой кожи в пять-шесть дюймов шириной. Когда она ерзала на кровати, Джош заметил ее розовые кружевные трусики. Он делал вид, что читает журнал через плечо Кэти, хотя на самом деле вдыхал аромат, который исходил от ее шеи, и пытался подсмотреть в вырез топа. Ему приоткрывалась правая грудь девушки, которая выдавалась немного оттого, что она лежала на боку. На Кэти оказался розовый бюстгальтер, но не из кружев, а из сатина. Ее близость, прикосновение ее тела к его бедру, ее теплый сладкий запах приводили Джоша в трепет.

Место, где его бедро соприкасалось с ее ягодицей, становилось невыносимо горячим. Она могла бы отодвинуться, но не стала этого делать. Не может быть, что она ничего не чувствовала. Наверное, эта игра доставляла ей не меньшее удовольствие, чем ему. «Бог ты мой, — подумал он. — Наконец-то. Наступил момент, когда надо открыть ей свои истинные чувства». Его сердце начало бешено колотиться. Джош надеялся, что она не заметит, как сильно он волнуется. Он приказывал себе не останавливаться и действовать. Ведь это мужская работа: проявлять инициативу. Она, наверное, ждет, чтобы он показал, как велико его желание. У него были тому неоспоримые доказательства, которые развеют все ее сомнения. Он глубоко вздохнул и медленно отвел руку, которая лежала на его животе, так что его вздыбленный орган уперся ей в бок.

Кэти Брэдсток подскочила, словно ее огрели хлыстом. Она встала с кровати и завопила:

— Джош! Святые небеса!

Все уставились на него. Он почувствовал, как его лицо начинает пылать от стыда.

— Что такое? — спросил он, пытаясь нацепить на себя маску непонимания.

— Что случилось? — повторила Эбби, которая выступила делегатом от всей компании.

Кэти пробиралась на коленях и локтях сквозь груду тел к краю кровати.

— Ничего, — ответила она, — мне просто надо выбраться отсюда.

Оказавшись на ногах, Кэти поспешила к двери. Через мгновение ее уже не было в домике. Наступила тишина. Все словно пробудились ото сна и с недоумением смотрели друг на друга в поисках разгадки. Джош пытался напустить на себя такой вид, будто он удивлен не меньше остальных. На самом деле он лихорадочно подыскивал подходящее объяснение поведению Кэти.

«Жуки», — подумал он и невинно произнес:

— Может, ее что-то укусило?

Он поднялся на колени, напрочь забыв о своей эрекции, которая хоть и не была уже столь очевидна, но все же заставляла его шорты оттопыриваться. Когда до него дошла комичность ситуации, Джош попытался скрыть ее, прикинувшись, что ищет в смятых покрывалах насекомых. Музыка соответствовала моменту: исполнители как раз доходили до какого-то суицидального крещендо. Эбби и Лейн уже поднялись, чтобы присоединиться к Кэти. Вилл и Райан молча смотрели на Джоша.

— Что случилось? — спросил Вилл.

— Не имею представления. Я думаю, что ее что-то укусило.

Взгляд Райана скользнул по шортам Джоша, и широкая ухмылка поползла по его лицу.

— Понятно, — сказал он. — Вот только интересно, как называется жук, который ее укусил?


Бен забросил последние сумки в багажник арендованного грузовичка и закрыл его. Куперы уезжали первыми, потому что их отправление было назначено раньше, чем других. На проводы все собрались у стоянки за конюшнями. Традиционная сцена прощания как раз набирала полные обороты. Эбби, Кэти и Лейн уже были в слезах. Они обнимались и целовались, предупреждая друг друга о звонках и письмах по электронной почте. Их братья представляли более сдержанную версию расставания. Они вели себя как настоящие мужчины, похлопывая друг друга по спине и обмениваясь крепкими рукопожатиями.

В этот момент их матери, как и во все предыдущие годы, обещали, что приедут и навестят друг друга. Бен услышал, как Сара говорила, что уж в этом-то году она точно выберется во Флориду к Делроям. Может, надо один раз проигнорировать бабушек и дедушек и встретиться на День Благодарения? Может, надо организовать поездку на горнолыжный курорт в феврале? Ничего из заявленного, конечно, не будет выполнено, и они сами это знали. Взаимное притворство помогало красивее обставить расставание.

В этом ежегодном ритуале мужчины не принимали участия. По какой причине — Бен не мог полностью осознать. Наверное, так проявлялся их цинизм. Он, Делрой и Том Брэдсток просто стояли у грузовика и обсуждали серьезные вопросы, вспоминая, как хорошо организована проверка контроля безопасности перед вылетом, сколько миль они пролетят и так далее. Том начал рассказывать им о собаке в аэропорту Чикаго, которая, похоже, полюбила его, потому что направлялась к нему каждый раз, как только он появлялся в багажном отделении.

— Я пытался объяснить ребятам, что просто подружился с этой собакой, но разве они послушают? Меня немедленно отправляют в кабину для дополнительного досмотра.

Бен слушал и вежливо смеялся там, где было положено смеяться. Все это время он наблюдал за Джошем, которого ему снова было жаль. Вчера вечером парень пропустил ужин, сославшись на нехорошее самочувствие. Он даже не появился у бара по случаю прощальной вечеринки. Вся его радостная уверенность, казалось, испарилась, словно ее и не было. Сара сказала, что наверняка это связано с тем, что у них с Кэти что-то пошло не так. Бен с ней согласился, когда увидел, как подростки старательно избегают друг друга. Ко всему прочему, Эбби появилась перед завтраком вся в слезах, потому что только что попрощалась с Таем. «Мужчины и женщины, — вздохнул про себя Бен. — Пусть нам поможет Всевышний».

Затем он увидел Еву. Он искал ее взглядом за завтраком, но она так и не пришла в столовую. Он смирился с тем, что уедет, не сказав ей «до свидания». Может, так и лучше. Но вот она появилась на поляне. Красивая, как всегда. Она была одета для верховой езды и шла через лужайку. Лошади уже были оседланы, и прогулка вот-вот должна была начаться. Бен подумал, что она сейчас запрыгнет на лошадь и уедет. Но Ева махнула им рукой и направилась в сторону стоянки. Она посмотрела на Бена и приветливо улыбнулась, перед тем как присоединиться к женщинам.

Том Брэдсток закончил свой рассказ и ушел к группе всадников. Делрой смотрел на Еву, не отводя глаз.

— Я бы все отдал, чтобы стать ее Адамом, — тихо произнес он.

До Бена не сразу дошел смысл его слов.

— О да. Она очень интересная женщина.

— Интересная? Бен, я и не знал, что ты такой сдержанный. Я бы добавил еще тысячу определений к твоему.

Два дня назад Бен набрался храбрости и пошел «наблюдать за птицами» вместе с Делроем. Наверное, сигарета оказалась сильнее, чем он ожидал, и уже через несколько затяжек Бен почувствовал, как у него закружилась голова. Его одолел такой сильный приступ тошноты, что он всерьез подумал, что наступившие несколько часов страданий приведут к смерти. Унижение того вечера было не из приятных, но теперь фамильярность Делроя вызвала у него раздражение. Сдержанный… Как он мог его критиковать? Кто он такой? Они друг друга даже не очень хорошо знают.

Бен посмотрел на часы.

— Похоже, пора, — сказал он.

Когда он подходил к группе женщин, то услышал, как Сара спрашивает Еву, не собирается ли та приехать в Нью-Йорк.

— Да, я как раз буду там в сентябре, на выставке моей подруги.

— Тогда нам стоит встретиться и посетить ее вместе, — предложила Сара.

— С удовольствием.

— Мы можем пойти и на представление. Тебе нравятся мюзиклы?

— Очень.

Пока они обменивались номерами телефонов, Бен отправился за детьми. Ритуал прощания подошел к концу. Ева коснулась его своей холодной щекой, и он ощутил грусть. Она сказала, что очень рада знакомству с ними. Конечно, она не призналась, что выделяет его особенно. Потом она добавила, что Лори все еще спит, но тоже передавала им свои пожелания. Куперы сели в машину, и Бен повернул ключ.

— Обязательно ждем звонка! — крикнула Сара.

— Обещаю.

Она ни за что не позвонит. Когда они отъезжали и дети высунулись из окон, чтобы помахать оставшимся, Бен посмотрел в зеркало, чтобы бросить последний, как он тогда думал, взгляд на Еву.

Глава четвертая

Это была игра на счет, и, как всегда, отец Сары побеждал. Ни для кого проигрыш Бена не стал сюрпризом. Даже ящерицы, которые выстроились по периметру корта, лениво греясь на солнце, смотрели на состязание с оттенком фатализма. Однако то, что он, Джордж Дейвенпорт, в свои шестьдесят восемь лет может легко побить в двух сетах своего зятя, доставляло ему плохо скрываемое удовольствие. В своих коротких белых шортах и рубашке поло старик выглядел подтянутым и здоровым. Его посеребренные сединой волосы блестели на солнце, а на лице, ровно покрытом загаром, едва виднелся проступивший пот. Он бросил мячик о землю, собираясь сделать подачу. В другом конце корта в своей взмокшей серой футболке и длинных шортах с цветочным рисунком, которые он надевал из какого-то детского упрямства, чтобы нарушить установленный этикет, стоял Бенджамин, словно заключенный перед расстрелом.

Было праздничное воскресенье, поэтому Куперы выехали утром в Бедфорд для традиционного обеда у родителей Сары. Каким образом этот заведенный много лет назад порядок продержался так долго, было выше понимания Сары. Все, может за исключением матери Сары, относились к этим посещениям со страхом и неприятием. Оставалось неразгаданной загадкой и то, почему отец Сары, наверное уже в тысячный раз, открыто радуется победе над таким откровенно слабым противником, как Бенджамин. Очевидно, лишь для того, чтобы продлить унижение Бенджамина, Джордж сделал многообещающую подачу.

— Сорок — пятнадцать!

На террасе, которая располагалась на южной стороне дома, их ожидал накрытый к обеду стол. Сара, ее мать, Эбби и Джош, чувствуя, что состязание близится к своему логическому завершению, стали медленно спускаться по идеально подстриженной траве, держа в руках бутылочки с лимонадом. Даже со стороны было видно, что их бодрое настроение немного наигранно. Корт, как и все в резиденции Дейвенпортов, был безукоризненным. Один из садовников доводил его до совершенства дважды в неделю. Вдоль кирпичных ограждений и покрытых гравием дорожек были посажены розовые кусты, гибискус и скульптурные заросли лаванды. Сам корт был покрыт искусственной травой, появившейся на рынке совсем недавно. Играть на таком покрытии, по словам отца Сары, было даже лучше, чем на обычной живой траве. То, что мужчина таких дарований, как отец Сары, утверждал, что творение Бога нуждается в совершенствовании, никого не удивило, особенно вспотевшего и раскрасневшегося Бенджамина, который стоял, мрачно ожидая продолжения игры.

— Папа, давай! — выкрикнула Эбби, стоявшая в тени дерева возле корта.

— Попрошу тишины, — призвал к порядку ее дед. Дейвенпорт не шутил.

Он сделал подачу, которая на этот раз была стремительной и низкой. Бенджамин рванулся к правому краю корта, достал мяч и высоко перебросил его через сетку, тем самым облегчив задачу противника.

Его тесть наблюдал за падающим мячом, а потом его ракетка, как кобра, выскочила вперед в строго нужное время и нанесла выверенный удар. Мяч отлетел назад через сетку и приземлился, проскочив у Бенджамина между ног, а затем исчез в зарослях роз. С разной степенью иронии четверо зрителей приветственно закричали и зааплодировали.

— Спасибо, Бен!

— Тебе спасибо, Джордж!

Сара наблюдала, как отец и муж, самые важные мужчины в ее жизни, обменялись рукопожатием у сетки и пошли к воротам. Ее отец покровительственно обнимал своего вспотевшего зятя за плечи.

— Есть еще порох в пороховницах, а?

— Более чем достаточно, Джордж.

— Бедняга Бенджамин, — вздохнула мать Сары.

— Папа, так какой там у вас счет? — выкрикнул Джош, как будто не знал сам.

— Послушай, сынок, это называется манеры. Нельзя наносить поражение хозяину на его территории. Разве ты об этом не слышал?

— Тогда почему ты всегда проигрываешь дедушке у нас дома?

Мужчины уже покинули корт и стояли возле маленького столика в тени дерева, вытираясь полотенцами. Мать Сары, наливая игрокам лимонад, взялась ответить на вопрос Джоша.

— Причина, мой дорогой Джош, в том, что твой отец знает: нет на земле больше другого человека, который бы так любил выигрывать, как твой дед. Это ген Дейвенпортов, их проклятие. Давай надеяться, что ты его не унаследовал.

— Не беспокойся, бабушка, — подключилась к разговору Эбби. — Гены папы-неудачника все компенсируют.

— О, пожалуйста! — произнес Бенджамин. — Не стесняйтесь. Давайте еще объявим национальный праздник и назовем его «Кто лучше всех достанет Бена».

Он выпил лимонад и прошел к дому, чтобы принять душ и переодеться. Отец Сары, желая, вероятно, показать, что не испытывает необходимости ни в том, ни в другом, отправился со всеми через поляну, на ходу устроив допрос Эбби в связи с ее намерением поступать в университет в Монтане. Сара, не проявлявшая особого энтузиазма по поводу учебы дочери в Монтане, во всяком случае по сравнению с Бенджамином, в этот момент не хотела становиться на сторону своего отца, который был очень скептично настроен. Эбби, тем не менее, отстаивала свою позицию с завидной энергией. Сара оторвалась от них и шла впереди. Джош и его бабушка замыкали группу. Внук рассказывал ей о результате какого-то матча в Чикаго. В пятницу он получил письмо от Кэти Брэдсток, и с этого момента его было не узнать: он светился от радости. Он не сообщил содержание письма, но можно было легко понять, что их разногласия остались в прошлом.

Много недель подряд держалась сухая погода, но трава, благодаря эффективной поливочной системе, поражала воображение насыщенным зеленым оттенком. Поднялся легкий ветерок, который шевелил листву больших старых дубов, выстроившихся вдоль дороги. Сара закрыла глаза и глубоко вдыхала, стараясь насытиться теплом солнца. Ласковое шуршание травы под босыми ногами умиротворяло ее. Но смутное беспокойство, которое, словно тугой узел, поселилось у нее где-то под ребрами, не отпускало ее.

Родительский дом всегда был для Сары источником напряжения. Огромное количество комнат, фасад в колониальном стиле — все это никак не увязывалось с представлением о домашнем очаге. Они перебрались сюда из гораздо меньшего дома, который был в сто раз уютнее, когда Саре исполнилось пятнадцать и дело ее отца было куплено за несусветную сумму солидным банком на Уолл-стрит. Необходимость приобретения такого огромного дома и всех прилегающих к нему территорий представлялась Саре, по меньшей мере, непонятной, особенно в свете того, что они редко принимали гостей, а ее и брата Джонатана отправили учиться в пансион. В то время Сара возлагала вину за переезд на свою мать, которая всегда гордилась своей родословной. Но по мере того как Сара становилась старше, она начала прозревать, понимая (хотя и не хотела признавать этого перед Бенджамином), что настоящим снобом был ее отец. Ему просто лучше, чем матери, удавалось скрывать это.

Они дошли до ступенек террасы. Сара услышала в голосе Эбби нотки возмущения. Отец Сары не уставал выказывать свое удивление, почему из всех университетов, которые были и ближе, и престижнее, Эбби, такая умница, круглая отличница, должна была выбрать «эту дыру на краю света»?

Сара решила встать на защиту дочери.

— Папа, это Монтана, а не Монголия.

— О, у нас были общие дела с парнями из Монголии. Не самое плохое место, вообще-то говоря.

— А твое решение случайно никак не связано с возможностью снова встретить одного молодого ковбоя? — отозвалась мать Сары.

Эбби застонала и повернулась к своему брату, уставившись на него с плохо скрываемым негодованием.

— Ах ты, хитрая лиса, что ты там уже наговорил?

Тот поднял руки вверх, сохраняя на лице невинное выражение.

— Я не произнес ни слова.

— Какой же ты лжец! Может, тогда тебе надо рассказать и о том, почему ты вдруг стал фаном чикагских команд. Разве это никак не связано с тем, что ты запал на малютку Кэти Брэдсток?

— Малютку? О да, мы же уже большие и взрослые, куда нам.

— Дети, дети успокойтесь, — миролюбиво произнесла Сара.

К тому времени когда они достигли террасы, распри поутихли и Эбби, все еще сопротивляясь, посвятила деда и бабушку в детали, которые касались Тая. Ей мастерски удалось перевести разговор на посещение его ранчо, с которого она вернулась в состоянии, близком к экстазу, говоря, что это самое чудесное место, когда-либо ей встречавшееся, даже чудеснее, чем «Перевал».

На обед подали омара, которого специально доставили самолетом накануне днем. В меню вошли устрицы, креветки и огромное количество салатов, приготовленных Розой, которая прислуживала в доме Дейвенпортов вот уже девять лет. Насколько помнила Сара, улыбка ни разу не озарила лицо прислуги. Бенджамин, саркастически улыбаясь, говорил, что она, наверное, не видит причин, чтобы проявлять свою радость, а может, все еще ждет, что такой повод у нее появится. Овальный стол был накрыт белой льняной скатертью. По его краям были установлены два широких кремовых холщовых зонта, обеспечивающих приятную тень. За этим столом места хватило бы, как минимум, для дюжины гостей, но, вместо того чтобы занять места рядом у одного края, они расселись по всей окружности. Каждый оказался на таком огромном расстоянии, что если им нужно было что-то передать, то приходилось обращаться к Розе, мрачно стоявшей немного поодаль.

Пустоты за столом обычно заполнялись членами семьи Джонатана Дейвенпорта, брата Сары. Он был на пять лет моложе ее, и они никогда не были близки друг с другом. Как и его отец, Джонатан работал на финансовом рынке. Сейчас он жил со своей женой Келли, которая была родом из Техаса, и избалованными дочками-близнецами в Сингапуре. Когда все приступили к еде, молча поглощая омара-переростка, тишина стала настолько гнетущей, что Сара почти пожалела об отсутствии за столом брата.

Зачем она настаивает на этом ежегодном испытании для Бенджамина и детей, если и сама едва может его перенести? Предыдущая неделя прошла в постоянных спорах с Эбби и Джошем, которые вплоть до сегодняшнего утра отказывались ехать в Бедфорд. За завтраком Сара разразилась тирадой о важности семейных ценностей, приводя убедительные, на ее взгляд, аргументы, призванные пробудить чувство вины. Она с удовольствием прошлась по тому, что дети охотно принимают от дедушки чеки на Рождество и щедрые подарки на день рождения, но при этом не спешат выказать благодарность и провести со стариками несколько часов за обедом. Она не преминула напомнить им и о том, что дедушка не становится моложе (хотя, говоря по правде, он был до неприличия здоров и, наверное, переживет их всех). Она даже апеллировала к далекому прошлому, к тому времени, когда Эбби было десять лет и она получила в подарок от дедушки и бабушки чудесного пони. Бенджамин нарочно держался отстраненно и не вмешивался, но она видела по его самодовольному выражению лица, насколько он приветствует революцию, устроенную детьми. У Сары возникло непреодолимое желание запустить в него чем-нибудь тяжелым.

И вот чего она добилась. Ее переполняло чувство вины и жалости к ним всем. Даже к Бенджамину. Последнее время, которое уже измерялось многими неделями с момента их возвращения из отпуска, он не проявлял особого дружелюбия. Муж демонстративно выражал свое безразличие и к ней, и к семейным проблемам. На работе у него не ладилось, и Сара списывала все на деловые неурядицы. Ее работа тоже не приносила ничего, кроме головной боли, потому что известный книжный холдинг открыл свой магазин всего в двух кварталах от них, и Джеффри, ее обожаемый управляющий, настоящий профессионал, который всегда был предан ей, снова завел разговоры об увольнении. Хотя Сара и любила обсудить текущие проблемы, Бенджамин не проявлял больше к этой теме никакого интереса. Ее отец, обладавший нюхом гончей собаки, как раз спрашивал Бенджамина о его работе.

— Как там продвигается ваш проект?

— О, не так хорошо, как хотелось бы, Джордж.

— Забыл, как зовут того парня?

— Хэнк Мак-Элвой.

— Мак-Элвой, точно. Я на днях спрашивал о нем у Билла Стерлинга. Он говорит, что парень по уши в проблемах и банки могут отказаться его поддержать. Из-за этого вся неразбериха?

— Нет, я бы сказал, что у нас скорее творческие разногласия.

— Папа у нас герой, — громко сказала Эбби, чтобы докричаться через стол. — Они хотели срубить все прекрасные деревья, но он не стал в этом участвовать.

— Не очень веская причина потерять работу из-за нескольких срубленных деревьев.

— Дедушка!

— Может, оно и к лучшему.

— Да, наверное, так.

Бенджамин занялся омаром и взглянул на Сару. Она улыбнулась ему в знак солидарности, но он отвернулся, не ответив на ее поддержку.

— Элла мне сказала, что ваша фирма получила какую-то модную награду, — продолжал отец Сары.

— О да. Это за торговый центр, который мы планировали в Хантингтоне.

— Это была твоя разработка или Мартина?

— Мы работали командой. Но идея, пожалуй, принадлежала Мартину.

— Он очень способный.

— Да.

— Передай ему мои поздравления.

— Спасибо, Джордж. Обязательно передам.

Было время, когда такое замаскированное унижение привело бы Бенджамина в ярость. На заре их брака он пытался сдерживаться, но затем в какой-то момент срывался и вступал с Джорджем в открытый конфликт. Отец Сары всегда одерживал победу, потому что, независимо от того, какая тема обсуждалась, независимо от того, кто был прав, а кто виноват, тактика Джорджа состояла в том, чтобы оставаться спокойным и сохранять улыбку на лице. Бенджамина охватывало бешенство, и он начинал вопить на весь дом. Но, глядя на него сейчас, сидящего напротив нее за столом, все еще взмокшего после унижения на теннисном корте, Сара не увидела на его лице и следа беспокойства или обиды. Оно хранило только выражение усталой обреченности. Это расстроило ее еще больше, чем если бы муж раскричался.

Позже, когда они ехали домой, Эбби и Джош начали ей высказывать свое возмущение. Бенджамин молчал, он даже не проявил никакого злорадства, когда дети вытянули из нее обещание, что это был их последний обед в Бедфорде, иначе они просто не вынесут. Не раздумывая, Сара извинилась, и ее неожиданное признание собственной ошибки обезоружило их. Установилась тишина. Джош вытащил свой плеер и, надев наушники, стал слушать музыку, а Эбби, свернувшись рядом с ним калачиком, заснула. Бенджамин откинул голову и отсутствующим взглядом смотрел за окно. Он выглядел таким опустошенным, что Сара, сидевшая за рулем, вытянула свободную руку и положила ее на плечо мужа, но Бен никак не отреагировал, поэтому через несколько секунд она убрала ее.

— Я думала, что с возрастом человек становится мягче, но пока такого не наблюдаю, — грустно сказала она.

— Он всегда был таким. Таким и останется, — сухо ответил Бен.

Он закрыл глаза, и Сара, поняв намек, повела машину дальше, уже не нарушая молчания. В зеркало она увидела, что Джош тоже заснул. Шоссе было запружено машинами, которые возвращались после выходных, поэтому она свернула на другую дорогу, которую Джош называл «змеиным маршрутом». Однако трюк не удался: Сара вынуждена была двигаться в нескончаемом потоке автомобилей, бампер к бамперу. И так миля за милей. Она включила радио, но не могла найти волну, которая бы ее не раздражала, заставляя чувствовать себя еще более одинокой. Люди в машинах вокруг нее, казалось, только и делали, что болтали и веселились.

Вдруг она увидела старый фургон «Вольво». Он ехал по встречной полосе параллельно их машине. У Куперов когда-то был точно такой, только не синий, а белый. На крышу фургона хозяева погрузили велосипеды и палатки, так же, как это когда-то делали Сара и Бенджамин. Внутри автомобиля была семейная пара и двое детей — мальчик и девочка, светловолосые и необыкновенно симпатичные. Сара старалась не смотреть в их сторону и стиснула зубы, чтобы слезы не покатились из глаз. В последнее время ей часто хотелось плакать. Она упрямо смотрела вперед, ругая себя за глупость и сентиментальность. Она не собиралась пускать в свое сердце этот символ семейного счастья, который напоминал ей о собственной утрате.

Глава пятая

Они познакомились, когда Сара была студенткой второго курса в Велсли. Ее сокурсница, девочка, с которой они изучали трагедии Шекспира и которую она не очень хорошо знала, была приглашена парнем из Гарварда на вечеринку. Ее попросили привести с собой нескольких «цыпочек». В Велсли было мало девушек, которые подходили бы под эту категорию, и Саре тоже стоило бы поостеречься, но она все же пошла, потому что ей совершенно нечем было заняться в тот вечер.

Вечеринка оказалась одной из тех, что напоминают жуткие холостяцкие пирушки. Алкоголь лился рекой, и то и дело слышались сальные шуточки. Юнцы кричали и хвастались без устали, и только Бенджамин в своей кожаной куртке одиноко стоял в углу. У него были длинные волосы, придававшие его внешности черты художника. Он выглядел интересным и, в отличие от остальных, был трезв. Кроме того, он был старше — мужчина, а не юноша. Бенджамин не скрывал, что чувствует себя в этой компании чужим. Их неудержимо потянуло друг к другу еще до того, как они заговорили.

Присутствие Бенджамина на этой вечеринке оказалось еще более случайным, чем ее собственное. Он сказал, что выполняет сегодня роль водителя. У него есть машина, и несколько парней выманили его из Сиракьюса, где он учится на архитектора.

— Они сказали, что мне будет интересно увидеть, как живут другие, — простодушно объяснил он Саре.

Бенджамин отпил так называемого фруктового пунша и поморщился. Говорили, что его разбавили спиртом из химической лаборатории. Включили музыку.

— Теперь ты знаешь, как они живут, — иронично заметила Сара.

— Да уж. По крайней мере, мне заплатили за бензин. О, эта музыка меня убивает. Пойдем куда-нибудь?

Через несколько минут его старенький «Форд-мустанг» вез их в Бостон. У автомобиля был неисправен глушитель, поэтому, когда они проезжали по улице, на них все оглядывались. Они нашли маленький итальянский ресторан, в котором Сара уже была однажды. Им принесли тарелки со спагетти и заказанную бутылку дешевого кьянти. Они сидели и болтали, пока заведение не закрылось. Сара вспомнила, что неподалеку есть бар, и они отправились на его поиски. Когда же им это не удалось, просто продолжали прогуливаться. Стояла ясная осенняя ночь, и воздух уже обдавал прохладой. Сара удивилась сама себе, когда взяла его под руку. Должно быть, они прошагали много миль, но ни на минуту не прекращали разговаривать.

Бенджамин рассказал ей, что приехал из Канзаса, где у его родителей есть магазин компьютерного оборудования. Он добавил, что сейчас с большой нежностью вспоминает отчий дом, но раньше, когда еще жил с родителями, с нетерпением ждал подходящего момента для побега. У него есть старшая сестра, которую он редко видит. Он плохо ладил со своим отцом, и тот все еще злится на него за то, что сын не захотел стать юристом. Сара спросила, когда у него появилось желание попробовать себя в архитектуре. Бенджамин ответил, что его выбор трудно назвать сознательным. То, чего он хотел больше всего на свете, было связано с актерской профессией.

— Нет, не актерство, — исправил он себя. — Больше всего меня привлекала киноиндустрия. Я хотел стать звездой кино. Как Пол Ньюмен.

— Что же произошло?

— Я понял, что не гожусь для этого ремесла. В колледже я участвовал в драматических постановках. Мне доставались неплохие роли. Но, благодарение Господу, меня посетило прозрение.

— Расскажи мне.

— Хорошо. Я играл Анджело в пьесе «Мера за меру». Она тебе знакома?

Сара знала ее наизусть, но ограничилась лишь кивком головы.

— Так вот. Когда Изабелла не желает спать с Анджело, он приказывает отрубить голову ее брату Клаудио, но они не подчиняются его приказу и приносят ему голову какого-то другого несчастного.

— Бернандина.

— Я не удивлен, что ты помнишь лучше. Сцена впечатляющая. Режиссер распоряжается, чтобы мне принесли корзину, в которой якобы находится голова. Поскольку Анджело не знает, что это голова другого человека, он, то есть я, должен был откинуть ткань, прикрывавшую ее, и с ужасом увидеть, что сотворил. Режиссер говорит: «Бен, мне нужно отвращение на твоем лице, приступ тошноты. Мне нужно зерно раскаяния».

— Зерно раскаяния… Звучит как в книге.

— Да, просто история моей жизни. Каждый вечер, глядя на резиновую голову, измазанную кетчупом, я пытаюсь представить, что она настоящая. Я старался изо всех сил, Бог свидетель, но все, чего мне хотелось, — это рассмеяться.

— Ты так и сделал?

— Нет. Только на последнем представлении, когда шутки ради мне положили в корзину вместо головы надувную лягушку. Я притворялся, и это сошло с рук. Мне даже удалось получить несколько положительных отзывов. Но я понимал, что если не могу прожить то, что надо сыграть, то мне, вероятно, не дано быть актером.

— Неужели ты веришь, что все актеры растворяются в своей роли до такой степени?

— Нет, я думаю, что это получается только у самых талантливых.

В свою очередь она рассказала ему о том, что выросла в Бедфорде. При упоминании об этом у него комично вытянулось лицо, как будто теперь он точно знал, с кем имеет дело. Сара старалась избегать разговоров о деньгах, связях и привилегированного положения. С другой стороны, он ведь знал, где она учится, значит, должен был правильно настроиться.

Она ни разу не встречала парня, который бы так хорошо умел слушать. Когда они случайно вышли к месту, где он оставил машину, то увидели, что выезд заблокирован. К тому времени когда они могли двинуться в путь, забрезжил рассвет. Чувствуя голод, они подъехали к стоянке для грузовиков и заказали себе яичницу с беконом.

Это была лучшая ночь в жизни Сары. Когда она прощалась с Бенджамином и он торопливо чмокнул ее в щеку, спеша забрать своих друзей, она почти наверняка знала, что этот мужчина станет ее мужем и отцом ее детей.

Эта уверенность могла показаться не только странной, но и абсурдной. Всем была известна расхожая шутка о том, зачем родители отправляют своих дочерей учиться в Велсли. Чтобы стать «госпожой Высокий Статус». Предполагалось, что выгодной партией для девушки может стать, по меньшей мере, богатенький студент Гарварда, а не сын хозяина магазина в Канзасе, который закончил университет, как выразился бы отец Сары, в глухой провинции. Более того, ей было всего двадцать лет, и она все еще оставалась девственницей. Наверное, единственной в колледже, как она сама иногда думала. На дворе стояла середина семидесятых, когда изобрели противозачаточные таблетки, и еще не наступило время «чумы XX века», поэтому все вели себя как кролики. Все, кроме Сары Дейвенпорт.

Не то чтобы она испытывала недостаток предложений, была высокомерной или слишком робкой. Нет, она не могла сказать, что ей эта тема неинтересна. Сара знала, что кто-то мог посмеяться над ней, как, например, ее соседка по комнате Айрис, которая считала ее не в своем уме. Они родились в одно время, в сентябре, и Айрис постоянно напоминала, что, будучи на пять дней старше Сары, она имеет право высказывать советы подруге, а той стоит к ним прислушиваться. Айрис была единственной, с кем Сара могла обсуждать столь интимные вопросы. Сама Айрис родилась в Питтсбурге, где, по ее утверждению, никто не терял девственности позже шестнадцати лет.

— Просто избавься от нее, подруга, а там посмотришь, как действовать дальше.

Но Сара придавала этому больше значения, чем остальные. Она понимала, что это звучит старомодно, но ей хотелось пройти жизненный путь с любимым мужчиной. Любимый в ее сознании ассоциировался с первым. У нее были молодые люди, с которыми она позволяла себе некоторые вольности, но никогда не шла до конца. Одновременно Сара испытывала странность своего положения, тем более что вокруг нее начали перешептываться. Она точно знала, что один маленький зануда, с которым она некоторое время встречалась, обозвал ее потом «секс-динамо». Айрис успокоила Сару тем, что слышала, будто у этого подлеца и «динамить-то» было нечего. Но все равно Сара была охвачена беспокойством.

Если бы Бенджамин предложил заняться любовью на заднем сиденье своего автомобиля, даже в тот первый вечер, то она бы без раздумий согласилась. Однако за долгих пять месяцев они и близко не подошли к заветной черте.

Они разговаривали минимум раз в неделю по телефону, а потом несколько раз встречались в Нью-Йорке, чтобы посетить вместе художественную галерею или выставку, после чего вместе обедали и неизменно обменивались невинным поцелуем в щеку при прощании. Сара уже начала думать, что он питает к ней дружеские чувства, а в Сиракьюсе или дома в Канзасе у него есть девушка. Но в это самое время Бенджамин вдруг появился без предупреждения в День святого Валентина с огромным букетом кроваво-красных цветов, чтобы признаться ей в любви.

Правда, позже она выяснила, что Бенджамин особо не рисковал, потому что тайно позвонил до этого Айрис, осведомившись, нет ли у Сары никаких планов и насколько он станет желанным гостем.

В то лето он нашел себе работу в какой-то архитектурной фирме в Ист-Сайде, где ему позволялось отвечать на телефонные звонки и готовить кофе. Используя деловые связи отца, Саре тоже удалось получить место в компании, которая монтировала рекламные ролики на телевидении. Никому из них не платили приличной зарплаты, но, благодаря щедрому денежному содержанию Сары, молодые люди не ощущали финансовых трудностей. В то время они были слишком поглощены узнаванием друг друга.

Один друг Бена уехал во Флоренцию и оставил ему свою квартиру, похожую на двухкомнатный обувной коробок, которая располагалась на пересечении 93-й улицы и Амстердама. Лето было одним из самых жарких, как утверждали синоптики. В квартире не было и намека на кондиционер. Тротуары, казалось, плавились от жары, и приблизительно то же самое творилось внутри домов.

Судя по уверенной манере поведения Бена, Сара не сомневалась, что он очень опытен в обращении с женским полом. Однако их первые опыты показали, что он такой же новичок в этом деле, как и она. Прошло некоторое время, прежде чем они разговорились на столь интимную тему. Сара не могла понять, почему все так много об этом говорят. И хотя она не могла насытить вечно алчущего ее тела Бенджамина, она все же испытала некоторое облегчение, освободившись от груза ее непохожести на других. Сара запомнила те лихорадочно жаркие ночи, когда окна всегда были широко распахнуты и до них доносился шум улицы.

В начале июля Сара решила, что пришло время познакомить Бенджамина с ее родителями, поэтому пригласила его на выходные в Бедфорд. Родители Сары уже знали о существовании некоего молодого человека и были весьма заинтригованы. Они, конечно, и понятия не имели, что постоянные отъезды их дочери в город и ночевки у подруги на самом деле связаны именно с ним. Сара рассказала Бенджамину о своих родителях и увидела, что настроила его на несколько скептический лад. Он специально подстригся по такому случаю, что было воспринято Сарой как проявление преданности. Он даже поменял стиль одежды, хотя и не стал цеплять на себя галстук. Это, кстати, не имело особого значения, потому что позже Сара краем уха услышала, что ее мать описывает Бенджамина как «очаровательного, но несколько богемного».

Отец Сары старался тщательно скрыть свое пренебрежение по отношению ко всем университетам, которые не входят в десятку самых престижных. Он проявлял несколько наигранный энтузиазм, когда говорил о колледже Канзаса, который закончил Бенджамин до поступления в университет в Сиракьюсе. Обед больше напоминал собеседование о приеме на работу. Ее отец знал столько же об архитектуре, сколько Бенджамин о корпоративном финансировании, но, судя по всему, Джордж выполнил большое домашнее задание. Пока Сара и ее мать ели, сохраняя молчание, отец устроил бедняге Бену настоящий перекрестный допрос о Вернере Селинмане, профессоре из Гарварда, с приездом которого ситуация в Сиракьюсе должна измениться. К счастью, Бенджамин владел темой и сдал экзамен на «отлично». Правда, молодой человек несколько испортил благоприятное впечатление, когда ранним утром выходил на цыпочках из комнаты Сары и столкнулся с ее матерью. Но ему снова удалось восстановить свою репутацию, позволив будущему тестю на следующий день в первый раз разбить себя наголову на теннисном корте.

В воскресенье к ним присоединились две супружеские пары, жившие неподалеку. Они привезли с собой детей, которые немедленно подружились с Бенджамином и вели себя так, словно были знакомы с ним всю жизнь. Они не оставляли его в покое ни на минуту. Он немного дразнил их, весело дурачился, и они все время хохотали. Многим мужчинам его возраста это бы удалось, но Сару поразило, что при этом Бенджамин нашел с детьми общий язык. Он говорил с ними о серьезных вещах на равных, без оттенка панибратства или взрослой снисходительности. Ее мать заметила пристальный взгляд Сары и с пониманием улыбнулась.

Они сыграли роскошную свадьбу летом в Бедфорде, сразу после того как Сара закончила учебу. Ни разу — ни в течение предшествовавших месяцев встреч, ни после замужества — она не изменила своего мнения о Бенджамине. Ей нравилось в нем все. Он был мягким, остроумным, щедрым, с участием относился к ее проблемам и всегда искал понимания, прислушиваясь к ее мнению. Ей нравилось, как он с чашкой чая в руках садился возле нее и с готовностью выслушивал все, что она хотела ему рассказать. Он никогда не навязывал ей свои советы, потому что уважал ее самостоятельность. Еще ее поражало его страстное отношение к своей работе. Она была убеждена, что, будь в мире справедливость, Бенджамин достиг бы невероятного успеха.

Их интересы не во всем совпадали, но они оба были открыты новому. Он почти не читал художественной литературы, но вскоре, благодаря ей, увлекся романами, с удовольствием читая Джейн Остин, Генри Джеймса, Апдайка, Беллоу. Она ввела его в мир классической музыки. На какое-то время Бенджамин стал просто одержим Моцартом. Сара не могла забыть, как у него по щекам струились слезы, когда они были в «Метрополитен-опера». Он в свою очередь водил ее на показы фильмов каких-то неизвестных авангардных европейских режиссеров, таких, как Герцог и Фасбиндер, о которых она ничего не слышала. С ним она спускалась в какие-то немыслимые подвалы, чтобы послушать панк-музыкантов.

Они казались единым целым, так что иногда Сара не могла сказать, где же заканчивается ее личность и начинается его. Временами ее охватывало беспокойство, что постепенно она меняется, позволяя себя переделывать. Она все чаще замечала, что, когда они ходили покупать еду и одежду, когда выбирали мебель и планировали ремонт их квартиры, вкус Бенджамина решал все. Но у нее и в мыслях не было, что это происходит против ее воли. Она чувствовала себя счастливой, давая ему возможность принимать решения, потому что не всегда могла быстро сообразить, чего же ей хочется. Если дело касалось выбора винных бокалов из дюжины форм и двадцати оттенков голубого, то она просто терялась в этом разнообразии. Наверное, это не имело особого значения. В конце концов, все эти вопросы напрямую были связаны со специальностью Бенджамина, и ему это не составляло труда.

Она знала, что их семейный уклад нельзя было бы назвать типичным, потому что большинство мужчин с облегчением сваливали на своих жен ответственность за принятие всех решений. Без сомнения, Бенджамин был склонен излишне контролировать ситуацию. Она вспомнила, что читала о подобной категории людей, когда изучала курс практической психологии в колледже. Их желание управлять делами объяснялось внутренней неуверенностью, ложными представлениями о том, что нерешительность может внести хаос в их жизнь. Возможно, Бенджамину были присущи какие-то из этих черт. Если дело обстояло так, то Саре это не претило, потому что он никогда не проявлял агрессии.

Конечно, у него случались перепады настроения. Иногда с ним бывало достаточно сложно, особенно если что-то не ладилось на работе и его охватывало беспокойство, к которому ей, возможно, стоило присмотреться. Если она все же шла на открытый конфликт, что происходило очень редко, но от этого еще мучительнее, то Бенджамин мог быть жестоким. Ему было сложно признать свою вину и извиниться. Они оба были остры на язык, но Бенджамин обладал большей язвительностью и умел перекручивать ситуацию таким образом, что даже в случае его абсолютной вины просить прощения приходилось Саре.

В ранние годы их брака они большей частью скандалили из-за ее родителей. Бенджамину было трудно смириться с тем, что они живут на деньги Сары, пока он заканчивал курс обучения и провел три ужасных года в интернатуре, после чего оказался дипломированным нищим архитектором. Дом в Бедфорде он неизменно называл «загородным клубом для избранных» и в компании иногда позволял себе шутку, будто ключ к успеху для архитектора определяется тем, сумеет ли он подцепить богатую невесту. Сара знала, что эти обидные замечания большей частью были направлены на него самого, а не на нее.

Честно говоря, ей самой не нравилась финансовая зависимость от ее родителей, причем не меньше, чем Бенджамину. Состояние ее отца словно ставило на ней метку, давая повод уколоть, что для Сары не имеет значения, стоит ли она чего-нибудь сама по себе или окажется полной неудачницей. После окончания колледжа Саре предложили работу в той самой компании, где она, еще будучи студенткой, разносила кофе, но, так как это место ей досталось бы без усилий благодаря связям отца, она отклонила предложение. Вместо этого Сара подала заявление о приеме на работу в редакционный отдел телекомпании, которая выпускала документальные фильмы на тему искусства.

Ее первым проектом стала серия передач для канала PBS о великих американских писателях. К сожалению, они рассказывали о тех мастерах, которые уже давно умерли, поэтому ей пришлось забыть о своих современных кумирах Беллоу и Апдайке и представить обычный высокоакадемичный набор из Мелвилла, Твена и Фицджеральда. Продюсер этих передач, снисходительный англичанин, который носил белые замшевые туфли из оленьей кожи, сказал, что выбор объясняется «бюджетом и головной болью с авторскими правами». Он разговаривал с Сарой так, словно хотел дать ей совет не забивать голову вещами, в которых она все равно ничего не смыслит. Все ее идеи отметались. Генри Джеймс был слишком изнеженный и женоподобный, Хемингуэй чересчур мужественный, а По и вовсе безумный.

Деньги, которые она получала, нельзя было назвать впечатляющей суммой, но они хотя бы были честно заработанными. Она всегда быстро усваивала все новое, поэтому уже через два года работала за вдвое большую оплату с более молодой и продвинутой компанией. Теперь она сама выступала режиссером собственных передач. На этот раз ей удалось воплотить заветное желание, рассказав о ныне живущих писателях. Правда, однажды интервью вышло таким скучным, что она, разочаровавшись, заподозрила: а есть ли у этого творца вообще какой-то жизненный потенциал?

Их жизнь в крошечной съемной квартирке на краю Гринич-виллидж была хоть и небогатой, но счастливой. К этому времени Бенджамин нашел работу в большой дизайнерской фирме, которая занималась разработкой небольших промышленных и коммерческих проектов. Он зарабатывал немногим больше Сары, и его работа не позволяла ему раскрыться полностью. Но вскоре его заметили, заслуженно признав отличным чертежником, поскольку он лучше всех своих коллег разрабатывал планы проектов. Его присутствие стало непременным условием всех презентаций.

Несомненным плюсом пребывания Бенджамина на этой фирме была возможность работать рядом с талантливым и очень способным архитектором, которого наняли предыдущей осенью сразу после окончания им Колумбийского университета. Это был молодой человек невысокого роста, весь, за исключением блестящей макушки, покрытый густыми волосами. Он отличался остроумием, и в его глазах всегда горел озорной огонек, как у непослушного мальчишки-сорванца. Интеллектуально одаренный, обладающий безупречным вкусом, Мартин Ингрэм стал движущей силой их фирмы. У него было еще более беспощадное чувство юмора, чем у Бенджамина. Их рабочие столы стояли впритык друг к другу, и они частенько посмеивались над своим боссом Адрианом Доулишем и другими старшими партнерами, придумывая смешные шаржи и карикатуры.

Бен и Мартин настолько сдружились, что стали вместе вынашивать план побега, мечтая пуститься в свободное плавание и организовать собственное дело.

Мартин вырос в графстве Нассау, в маленьком городке Сайосете, который вызывал у Сары только негативные ассоциации. Однажды ее повезли туда в детстве на экскурсию по леденцовой фабрике. Ее там укусил козел, а потом она объелась леденцов, и ее вырвало на заднем сиденье нового маминого автомобиля. Для Мартина Сайосет был любимым местом, чистым и уютным городком, сердцем Америки, потому что, по его словам, люди там не запирали двери на засовы и всегда были готовы прийти на помощь соседу. Он бредил родными местами и мечтал поскорее туда вернуться. Он и его жена Бет, которая была гораздо выше своего мужа и к которой Сара пыталась проникнуться симпатией, все просчитали. К тому времени как у них родятся дети, что, наверное, тоже было запланировано в их ежедневниках, они все вместе переберутся назад в Сайосет.

В тот вечер, когда мужчины решили посвятить жен в свои планы, обе супружеские пары сидели за круглым столом в квартире Ингрэмов и ели пиццу. Мартин и Бет жили в более престижном районе, и у них была более просторная, но, по мнению Сары, слишком уж вычурная квартира. Мартин, а вслед за ним и Бенджамин ни с того ни с сего начали рассказывать о достоинствах Сайосета, так что Сара была несколько озадачена.

По их словам выходило, что в этом городе и воздух чище, и школы лучше, а преступность меньше. Кроме того, есть новая библиотека, шикарный магазин деликатесов на Джексон-авеню и тому подобное… Более того, как заверил ее Мартин, там больше не обитают кусачие козлы, а леденцовая фабрика закрылась еще в 1967 году. Только тогда до Сары начал доходить смысл этой лекции, а Мартин как ни в чем не бывало скромно закончил, сказав, что там есть несколько приличных архитекторов, но вполне найдется место и для них. А называться они будут ICA (Ингрэм — Купер), по их инициалам. Ингрэм вынужден был поставить себя на первое место, чтобы не было путаницы с ЦРУ[3].

— Нам тоже предлагается перебраться, да? — спросила Сара в шутку, но по наступившей паузе и выражению лица Бенджамина поняла, что именно это они и замыслили.

— Нам, конечно, надо это обсудить, — сказал он.

— Хотелось бы. Когда?

После этого Сара устроила Бенджамину грандиозный скандал. Выяснилось, что они с Мартином уже ездили на разведку местности. Ему понравилось все, что он увидел в Сайосете. Он бы с удовольствием туда перебрался. Сара обвинила его в скрытности и эгоизме. Получалось, говорила она, что ее карьерой можно легко пожертвовать. Он не имел права в одиночку решать, где им жить и работать, и вообще она не хотела бы оказаться на окраине. Возможно, Сара не совсем удачно выбрала слово, и он обвинил ее в ответ, назвав напыщенной гордячкой. Сара захлебнулась от возмущения и не разговаривала с ним три дня. После этого они вели себя так, будто между ними пробежала черная кошка: ни Сара, ни Бенджамин, казалось, не намерены были идти на уступки, чтобы помириться. Больше месяца они вообще не прикасались друг к другу.

Стояла ранняя весна. Солнечным субботним утром они с мрачным видом катили тележку по проходам цветочного магазина, в котором покупали растения для своей маленькой террасы на крыше дома. Вдруг Бенджамин остановился и указал на клематис.

— Вот твой цветок, — сказал он и странно улыбнулся.

На мгновение она подумала, что он ищет примирения. Но затем ее взгляд упал на надпись. Сорт назывался «арктическая королева».

Им, конечно, удалось преодолеть разногласия относительно того, где они будут жить, правда, несколько позже. Спустя восемнадцать месяцев после скандала на свет появилась Эбби. Через два года после рождения дочери, когда фирма «Ингрэм — Купер» получила свои первые комиссионные, их семейство пополнилось Джошем. Ко времени рождения детей Сара организовала свою работу так, что у нее получился перерыв в несколько месяцев. Ее карьера, если и не набирала бешеные обороты, то, во всяком случае, продвигалась достаточно успешно. После одного документального фильма следовал другой. Картина, посвященная Дэвиду Хокни, была даже номинирована на «Эмми». Теперь они жили на Вест-Сайде, в арендованной квартире, которая была намного комфортнее и просторнее, чем их старое любовное гнездышко. Но с двумя маленькими детьми и няней, которую они нанимали на весь день, с трудом оплачивая ее услуги, квартира их все же не устраивала. Каждое утро Бенджамин садился в свой старый фургон «Вольво» и отправлялся в долгий путь по направлению в Сайосет.

Согласно генеральному плану у Мартина и Бет появились сыновья, рожденные с разрывом в десять месяцев. Они уже давно обосновались в Сайосете. Вытянутое здание их дома с большим задним двором и стеклянной крышей идеально располагалось в тени огромных кленов. Когда Эбби исполнилось четыре года, Куперы решили перебраться в Сайосет. Им удалось не влезть в долги благодаря деньгам Сары (хотя Бенджамин упорно сопротивлялся), и они смогли приобрести маленький белый домик неподалеку от Ингрэмов. Позже они выкупили акр земли на окраине города и Бенджамин построил для них красивый дом, который спроектировал сам. Он располагался в чудесном месте, на склоне, укрытом лесом.

Сара не могла точно вспомнить, когда она начала соглашаться с идеей переезда. Главная причина, наверное, была в том, что ею все больше овладевало беспокойство по поводу детей. Растить их двоих в Манхэттене было нелегко. В отличие от Эбби, Джош оказался сложным ребенком. Казалось, он притягивал к себе все болезни. Однажды после ужасных выходных, когда он внезапно посинел и не мог сделать вдох, они помчались в больницу, и там ему поставили диагноз — астма. Он был робким мальчиком, который постоянно нуждался в поддержке. Суета и шум города были ему противопоказаны. Каждый раз, когда Сара утром уходила на работу, он рыдал по часу. В конце концов няня сказала, что ей не справиться с таким капризным подопечным, и сообщила об увольнении. Сара сменила приоритеты и решила чаще оставаться дома.

Однажды летом, когда Куперы проводили уик-энд у Мартина и Бет на барбекю, который они устроили под деревьями, Сара увидела, насколько свободно чувствует себя Джош на природе. Он, Эбби и другие дети бегали и беззаботно веселились. Сара решила, что должна окончательно определиться с выбором. Ей показалось, что Сайосет может стать великолепным местом и для нее, и для детей, если она решит полностью посвятить себя дому.

Единственный вопрос, по которому у ее отца и Бенджамина случилась первая открытая размолвка, был связан с образованием. Хотя дела у Мартина и Бенджамина шли успешно, их денег все равно было недостаточно, чтобы покрыть счета дорогих частных школ в Манхэттене. Родители Сары сначала отказались верить тому, что слышат. Они не могли понять причины для такой радикальной смены обстановки. Лонг-Айленд был, по мнению отца Сары, не самым плохим местом, чтобы поставить там яхту на причал. Но жить там? Это он отказывался понимать. Джордж Дейвенпорт никогда не был в Сайосете, но для него в этом не было необходимости. Он и так знал, какого рода это место. Тот факт, что его дочь и внуки вынуждены переезжать, был для него лишь доказательством полной несостоятельности его зятя, который не мог должным образом обеспечить свою семью. Если уж уезжать из города, то почему бы не переехать в Бедфорд?

Чтобы повлиять на их решение и предотвратить переезд, он пригласил их на ланч в какой-то старомодный клуб. Бенджамину успели испортить настроение еще до того, как он сел за столик. На улице в то время стояла тридцатиградусная жара, и он пришел на встречу в сорочке. Его принудили взять напрокат галстук и пиджак, который оказался на пару размеров больше, к тому же пах сигаретным дымом. С наигранным энтузиазмом Сара рассказывала своему отцу о планах постройки дома. Он слушал ее не перебивая, мрачно расправляясь с отбивными на своей тарелке.

— А школы там просто чудесные, — заключила свою речь Сара.

Отец угрюмо взглянул на нее поверх своих очков.

— Я надеюсь, ты не собираешься отдавать Эбби и Джоша в государственную школу?

— Вообще-то, собираюсь.

— У меня нет слов.

— Но, Джордж, — произнес Бенджамин примирительно, — в такой школе получил образование я сам.

Ее отец медленно повернулся и взглянул на него.

— И что же мы видим?

— Я прошу прощения, но что ты хочешь этим сказать?

— Ты остался доволен результатом? Я просто спрашиваю. Я не хочу умалять твоих достоинств. Я уверен, что ты получил все, что можно было выжать из городка, в котором ты вырос. Как он называется?

— Абилин.

— Ну да. Но задумывался ли ты когда-нибудь, кем ты был бы сегодня, имей твои родители возможность отправить тебя в школу получше?

Это было настолько грубо, что Бенджамин недоуменно посмотрел на Сару, растянув губы в ухмылке.

Ее отец, словно не замечая этого, продолжил:

— Давайте обеспечим детям самый лучший старт из возможных. Я все оплачу.

Бенджамин поднялся.

— Благодарю тебя, Джордж, но тебе не придется этого делать. Они мои дети и дети Сары, конечно, поэтому принимать решение, что для них лучше, будем мы. А теперь, прошу меня извинить, мне надо отправляться зарабатывать деньги.

Это был очень напряженный момент, но Сара с восхищением его вспоминала. Ей импонировала сдержанная решимость ее мужа, которую он проявил, отстаивая свое мнение.

Жизнь в пригороде оказалась намного лучше, чем ожидала Сара. Дом, строительство которого проходило в три этапа, поражал изысканностью. Он был окружен деревьями и камнями, и Сара, не нарушая естественного ландшафта, разбила там прекрасный сад. Дети расцвели. Эбби во всем проявляла талант и красоту, то ли это касалось субботнего футбольного матча, то ли школьной пьесы или верховой езды.

С Джошем дело обстояло сложнее. Когда ему было всего три года, он потерял верхнюю фалангу указательного пальца на правой руке, потому что Бенджамин случайно травмировал мальчика, захлопывая дверь машины. Ему сделали серию операций, но ничего не помогло. Малышу было трудно приспособиться рисовать и писать, отчего он стал еще более робким и застенчивым. В школе он тяжело сходился с детьми. Если бы там не было Эбби, которая всегда вставала на защиту брата, он бы мог стать объектом для насмешек. Но несмотря на то что Джош рос в тени успехов сестры, он с каждым годом становился сильнее и увереннее. Приступы астмы случались теперь с ним намного реже. Он был очень чувствительным и любящим сыном, чему, без сомнения, способствовали перенесенные им страдания. Бенджамин не мог простить себя даже после того, как Джош начал шутить по этому поводу. Он держал два поднятых пальца, как делают хиппи, и говорил: «Почти мир». Это стало семейным жестом приветствия и прощания у Куперов.

Ценой постоянной заботы о сыне стала карьера Сары. Она поставила на ней крест, и телефон в конце концов перестал звонить. Когда Сара увидела, что ее ребенок здоров, счастлив и находится в полной безопасности, она сама начала делать звонки, но обнаружила, что мир двинулся вперед без нее. Телевидение стало еще более коммерческим. Теперь мало кого интересовали фильмы такого рода, как делала Сара. Это уже и фильмами не называлось. Появились абсолютно новые технологии. Искусство монтажа вышло на новый уровень. Повсеместно применялось электронное оборудование. Сара могла бы войти в курс дела довольно быстро, но что-то ее сдерживало. Внутренний голос подсказывал: если таким переменам в ее жизни суждено было случиться, то это знак, что следует попробовать себя на новом поприще.

Бенджамин и подсказал ей идею. Однажды вечером, приехав домой после работы, он вскользь упомянул, что видел объявление «Продается» на витрине местного книжного магазина. О старой хозяйке не очень-то жалели, потому что все на нее жаловались как на самую нерасторопную и грубую даму. Стать владелицей собственного книжного магазина было мечтой Сары, но она казалась ей фантазией из разряда тех, о которых Бенджамин рассказывал ей, когда хотел быть вторым Полом Ньюменом. Бенджамин предложил купить магазин.

— Но мы не можем себе этого позволить, — возразила она.

— Нет, можем.

— Я и понятия не имею, как вести подобный бизнес.

— Ты прекрасно знаешь, что у тебя это получится лучше всех.

Так и вышло. В течение трех лет «Виллидж-букс» превратился в успешное предприятие, которое начало приносить скромный, но твердый доход. Бенджамин помог спроектировать то, что потом начали копировать все. Магазин был оформлен как кабинет: на полу была сделана подсветка, а вдоль задней стены располагались кожаные диваны. Сара отвела место и под бар, в котором можно было выпить кофе и насладиться домашней выпечкой. В ее магазине был детский уголок с игрушками и низким столиком для чтения, игр и рисования фломастерами. Она организовала быструю и эффективную систему обслуживания и активно использовала свои старые связи, привлекая писателей лестью и мольбами посетить ее магазинчик, побеседовать с покупателями и раздать автографы.

Тем временем Бенджамин и Мартин двигались дальше. Старую булочную в центре города они превратили в стильный офис, напоминавший художественную студию. Теперь на них работали более пятидесяти человек. Постепенно, почти незаметно для них самих, Бенджамин взял на себя ведение дел, а Мартин отвечал за творческую сторону вопроса. Это разделение не очень устраивало Бенджамина, потому что у него всегда чесались руки, когда начинался какой-нибудь новый, особенно интересный проект. Однако он понимал, что такое распределение ролей обеспечит их делу полное процветание.

— Он гений, а я исполнитель, — говорил он.

Но Сара всегда убеждала мужа в обратном, зная, что он сам хочет услышать это. Она всегда надеялась, что однажды Бенджамин станет великим архитектором, и принимала его слова как данность. Он обладал редким даром, который сам недооценивал. Ему достаточно было взглянуть на чертеж, черновик письма, рекламный проспект или проект нового здания, как он немедленно замечал все его слабые места и указывал варианты решения проблемы. Время от времени Бенджамин брался за какой-нибудь проект, чтобы не потерять квалификацию, и тогда Сара видела, как он меняется, как блестят его глаза, а энергия, казалось, так и бьет из него ключом.

Он был самым великолепным из отцов, о котором только можно мечтать. Он помогал детям с их домашним заданием, возил их на уроки игры на скрипке, переодевался Дракулой на Хэллоуин и был готов развлекать двадцать гостей. Когда Сара занялась магазином и ей приходилось работать допоздна, так как тогда у нее еще не было управляющего Джеффри, Бенджамин безропотно выполнял всю домашнюю работу. Сара даже испытывала ревность, когда видела, что дети охотнее бегут за помощью к нему, а не к ней.

Ее друзья всегда говорили, что он самый лучший. Подруги сравнивали его со своими мужьями и делали вывод, что Саре несказанно повезло. Но одно замечание Айрис почему-то прочно засело в ее сознании.

Айрис жила со своим мужем, биржевым маклером Лео, который если не работал, то был всегда в гольф-клубе, в Питтсбурге, в более престижном районе по сравнению с тем, где она выросла. Бывшая сокурсница Сары занялась журналистикой и занимала пост помощника редактора. Пару раз в году она и трое ее детей оставляли Лео дома, а сами отправлялись в Нью-Йорк, чтобы провести все выходные с Куперами.

Во время одного из таких визитов, в солнечное субботнее утро, две женщины сидели за кухонным столом, пили кофе и обменивались новостями. К этому времени Бенджамин уже успел приготовить для всех завтрак, загрузить посудомоечную машину, рассортировать белье для прачечной, составить список покупок, не прибегая к помощи Сары, и наконец взять всех пятерых детей, чтобы отправиться с ними на машине в торговый центр.

— Тебя это не пугает? — неожиданно спросила Айрис.

— Что?

— Он делает все. Он знает все. Мужчины не должны знать, сколько осталось масла в холодильнике. Могу поспорить, что он даже знает размер обуви детей.

— Да, ты права.

— И телефоны их друзей?

— Угу.

— Лео даже имен их не знает. Бену известен твой размер одежды?

— Да.

— А груди?

— Я просто ненавижу ходить по магазинам, поэтому он сам покупает мне почти все вещи.

— Он, наверное, даже знает, когда у тебя менструация?

— Айрис, прошу тебя…

— Знает?

— Да.

— Это противоестественно.

— Айрис, ради всего святого, на дворе давно не пятидесятые годы.

— Ты меня неправильно поняла. Все это очень здорово. Но это противоестественно.

После небольшой паузы Айрис начала, делая вид, что переменила тему, рассказывать подруге о наблюдениях своего давнего друга из Питтсбурга, юриста, занимающегося бракоразводными процессами.

Он вывел теорию, смысл которой сводился к тому, что существует два типа мужчин, вырывающихся из брачных уз. К первому относятся бабники обыкновенные, а ко второму — бабники поневоле. Первый тип представляют ловеласы всех мастей, которые просто не могут обуздать свою похоть. Как бы они ни любили свою семью, все равно оказываются движимы главной страстью — погоней за женщиной, вернее, за всеми женщинами сразу. Бабником поневоле становится неуверенный в своей неотразимости мужчина, который пытается доказать, как он всем нужен. Его семья превращается для него в большой любовный агрегат, нуждающийся в его внимании и контроле. Но вот дети подрастают и начинают жить своей жизнью, постепенно отдаляясь от него. Его внезапно охватывает страх, и он ощущает себя старым и ненужным. Тогда мужчина и пускается в бега на поиски нового любовного агрегата.

Айрис преподнесла все это в виде шутки, а не как серьезное исследование мужской природы. Но прошло много дней после этого разговора, и Сара обнаружила, что все время мысленно возвращается к словам подруги. Чем больше она об этом думала, тем больше ее сердил намек, скрытый в услышанном рассказе.

Она и Бенджамин были счастливее, чем какая-либо из знакомых супружеских пар. Да, возможно, он и был несколько педантичным и обожествляющим порядок, но на то он и архитектор. Все должно было лежать на своем месте, аккуратное и без острых краев. Она вынуждена была признать, что он действительно ощущал постоянную потребность в одобрении. Ему нравилось чувствовать, что он вызывает симпатию и любовь, но какому мужчине это не нравится?

Мысль о том, что он может вот так собраться и уйти, на что намекала Айрис, была смехотворной. Они любили друг друга и доверяли друг другу, как редко бывает в семейных союзах. Несмотря на то что их сексуальная жизнь не была такой насыщенной, как он бы того хотел, вызывая в них обоих чувство напряженности, она никогда за все эти годы не усомнилась ни на мгновение в его верности. Бенджамин просто не был на это способен. Так же, как и она.

Во всем остальном они были великолепной парой. Сколько раз Саре доводилось слышать жалобы женщин на своих ужасных, грубых и невнимательных мужей! Сара никогда не испытывала ничего подобного. Бенджамин всегда с готовностью выслушивал ее и поддерживал разговор. Конечно, в основном их беседы касались Эбби и Джоша. Их успехи и проблемы, их победы и разочарования в школе. Она с гордостью могла сказать, что дети были центром их мироздания. Но если не для рождения и воспитания детей создается брак, тогда для чего же? Разве есть что-либо более важное?

Только намного позже, когда дети уже стали подростками и Саре приходилось обдумывать, куда они с Бенджамином поедут путешествовать и какие возможности у них появились, она стала замечать, что временами его лицо внезапно омрачалось тенью. Она иногда видела, как с застывшим выражением он смотрит вдаль, словно готовится сообщить ей нечто страшное: что у него рак или что кто-то из близких им людей умер. Она спрашивала, все ли в порядке, и он, будто очнувшись, улыбался ей и отвечал утвердительно. Конечно, в порядке, а как же еще?

В день их свадьбы старшая сестра ее отца отвела Сару в сторону и тихо, но настойчиво произнесла слова напутствия. Сара всегда больше других любила свою тетю Элизабет, которая когда-то слыла признанной красавицей. У нее не было детей, и она вела, по выражению членов семьи, «бурную» жизнь. Позже Сара поняла, что под «бурной» подразумевалась активная смена любовников. В то время Элизабет как раз пребывала в своем третьем браке (умерла же она сразу после заключения четвертого), поэтому Саре было забавно послушать, что она ей посоветует.

— Присматривайте друг за другом, — произнесла она проникновенным тоном.

Совет не потрясал своей новизной, поэтому Сара вежливо улыбнулась и сказала, что, конечно, так и будет. Но Элизабет нетерпеливо покачала головой.

— Нет, ты меня не поняла. Заботьтесь друг о друге. Будьте всегда парой. Когда у вас появятся дети, вам захочется поставить их на первое место. Не делайте этого. Брак похож на цветок. Чтобы поддерживать его жизнь, вам надо не забывать поливать и удобрять его. Если вы не будете это делать, то, когда дети выпорхнут из гнезда, вы посмотрите в угол в поисках цветка, но он к тому времени безнадежно увянет.

Глава шестая

Несмотря на свое обещание, Ева не собиралась звонить Куперам. Даже когда она все же сделала это, то с неохотой вспоминала о своем поступке. Ее звонок имел последствия, подобные землетрясению, предвосхитив начало семейного кризиса такой силы, что Еве не хотелось думать о своей роли как инициатора развода. Вместо этого она предпочитала верить, что это было судьбой. Если бы даже она не позвонила, все равно их встреча с Беном Купером была предрешена на небесах. И в этом Еву никто бы не переубедил.

В течение той недели, которую они провели с Лори на ранчо, женщины подружились со всеми. Ева была очень тронута теплотой, с которой их приняли на «Перевале». Она помнила, что Сара сама искала общения с ней. Ева отвечала ей симпатией, но не выделяла ее среди других. Сара, конечно, была интересной личностью, очень остроумной и яркой женщиной, но в ней присутствовало если не высокомерие, то несколько отталкивающая сдержанность. У Евы сложилось впечатление, что Сара относится к тому типу людей, которых не узнаешь до конца, даже если окажешься брошенным с ними на необитаемый остров на долгих десять лет. Муж Сары вызвал у Евы несколько другие чувства: она была им растрогана, но не имела возможности определить причину столь странного ощущения.

Это впечатление не было мгновенным. Вначале она даже не отметила его среди множества новых лиц. Он был одним из наиболее интересных и одаренных среди мужчин, присутствующих на ранчо, и это не вызывало сомнений. Еве нравилось его язвительное и ироничное отношение ко всему. Ей было приятно, что он задает вопросы о Пабло, ее работе и жизни в Санта-Фе. Самое поразительное, что он казался искренне заинтересованным в ее ответах. Но по мере того как проходила неделя, она, столкнувшись с ним всего два или три раза, начала вдруг ощущать странное притяжение.

В компании, когда Брэдсток или какой-нибудь другой мужчина развлекали слушателей, она ловила на себе его взгляд и обменивалась с ним улыбкой заговорщика. Они много разговаривали о живописи, и она была польщена интересом Бена к ее работам. Однако позже Ева наконец поняла причину своей растроганности. Ее сентиментальные чувства были вызваны его грустью.

Он был женат. Она не могла сказать, насколько счастливым был их союз с Сарой, но это не имело значения. Ева всегда строго чтила кодекс привязанностей, считая, что романтические отношения с женатым мужчиной недопустимы. Она старалась следовать этому правилу даже не из нравственных соображений, а потому, что по опыту своих друзей знала: как правило, подобные интрижки заканчивались слезами.

На стене ее кухни в Санта-Фе над телефоном висел пробковый коллаж из каких-то старых списков покупок, фотографий и открыток, а также последние рисунки Пабло, которые, конечно, казались ей гениальными. Среди всего этого хаоса, который Ева никак не могла привести в порядок, она увидела приглашение на выставку ее друга Вильяма в модной галерее. Эта выставка должна была стать его первым персональным представлением, поэтому он был сплошным комком нервов и звонил Еве почти каждый день в поисках моральной поддержки. Рядом с приглашением был приколот листок, на котором Сара записала телефон Куперов. Однажды, в середине июля, после того как Вильям позвонил снова, Еве попался на глаза их телефонный номер. Она смотрела на него с минуту, а потом решительно взяла трубку и набрала его.

Ей ответила Сара. Казалось, она по-настоящему была рада звонку Евы. После недолгого разговора, в течение которого Ева почему-то снова притворилась, будто любит мюзиклы, было решено заказать четыре билета на «Поцелуй меня, Кейт». Необходимость в четырех билетах объяснялась тем, что Вильям, который действительно любил мюзиклы, должен был выступить в роли поклонника Евы. Кроме того, ими был зарезервирован столик в ресторане на Мэдисон-авеню, о котором Ева не слышала, но который, по выражению Сары, произведет на нее неизгладимое впечатление.

Когда такси, на котором приехала Ева, остановилось перед театром, она сразу заметила Бена Купера, ожидавшего ее на улице. Он прятался от дождя, как и многие другие, поэтому Ева решила, что Сара осталась внутри здания или, может быть, еще не объявилась. Внезапно почувствовав, как ее накрывает волна смущения, она хотела попросить водителя не останавливаться и проехать до следующего квартала. Но, увидев, как люди голосовали на дороге под дождем, пытаясь поймать такси, Ева расплатилась и вышла. У нее не было зонтика. Она прыгала через лужи, стараясь не промокнуть, но ей это не удалось.

Он не увидел ее, пока она не оказалась совсем рядом. Когда Бен обернулся и заметил Еву, хмурое выражение на его лице сменилось такой теплой улыбкой, что у нее внутри все перевернулось. Они хотели поцеловать друг друга в щеку, но неправильно прицелились, и их губы едва не встретились. Проливной дождь и движение на дороге стали их первой темой для разговора, а затем Ева сказала, что ей очень жаль, но Вильям не смог прийти, потому что какой-то важный немецкий посредник появился в галерее перед самым закрытием выставки и выразил желание скупить все картины.

— Я бы позвонила, но уже было слишком поздно.

— Мы тоже намеревались тебе позвонить, но Сара не нашла номера твоего мобильного телефона.

— Она уже ждет нас внутри?

— Нет, она тоже не смогла приехать. Писатель, который должен был участвовать в презентации завтра вечером, поменял свои планы. Сара ожидает прихода около сотни людей, но теперь ради кого им приходить? Поэтому она сейчас висит на телефоне, обзванивая всех своих знакомых. Я даже не могу описать, насколько она взбешена. Сара очень ждала встречи с тобой, но все сорвалось.

Итак, они остались вдвоем и немедленно начали спрашивать друг друга, не лучше ли будет отменить все до лучших времен, хотя сразу было ясно, что ни одна из сторон не испытывает желания разойтись по домам. Люди бесконечно спрашивали лишний билетик, поэтому Бен вручил два своих билета молодой паре, отказавшись взять с них деньги.

Представление было великолепное. Как она могла подумать, что мюзиклы не заслуживают внимания? Они вышли из театра в приподнятом настроении, обмениваясь прекрасными впечатлениями от услышанного. Все еще продолжался дождь, но, к удивлению, им без труда удалось поймать такси. Улыбаясь, они вновь спросили друг у друга, не лучше ли попрощаться, и опять не стали этого делать. Оказавшись в тесном пространстве кэба, в котором они направлялись к ресторану, и Бен, и Ева чувствовали себя на редкость непринужденно: они смеялись и болтали без умолку, и их тела, словно невзначай, касались друг друга. Ева, украдкой поглядывая на своего спутника, думала, как же он красив. Ей нравился его запах, его улыбка, но она мысленно себя одергивала.

Ресторан был переполнен. Они подсели в угол к молодым людям, настолько поглощенным друг другом, что их губы и руки то и дело сливались в единое целое. Так получилось, что Ева была в том же зеленом платье, в котором она присутствовала на вечеринке по случаю дня рождения Бена. Она смотрела на него и не могла не восхищаться тем, как хорошо он выглядит в своей черной рубашке поло и вельветовом пиджаке.

— Почему все в Нью-Йорке носят черное? — спросила она.

— Наверное, мы все в постоянном трауре.

— По какому поводу?

— Оплакиваем потерянную невинность, — пошутил Бен.

Они заказали стейк и салат, а еще бутылку восхитительного вина. Он снова спросил о Пабло, и Ева рассказала ему об отце мальчика, Рауле, о том, насколько нетрадиционно складывались их отношения. Ева добавила, что они были хорошими друзьями, которые допустили ошибку, став любовниками, хотя, учитывая, что в результате появился Пабло, ошибка превратилась в их самое большое достижение.

Затем наступила его очередь отвечать на вопросы. Она спросила Бена об Эбби и Джоше, что привело к долгой дискуссии на тему отцовства, а затем к обсуждению их собственных отношений с родителями. Ева рассказала, что ее родители все еще живут в Сан-Диего. Они более или менее счастливы в браке. Сама Ева без особой радости вспоминает Свой родной городок. Бен поделился с ней раздумьями о своем отце, о том, что им так и не удалось преодолеть непонимание и разрушить стену, разделяющую их.

— Отец считал меня высокомерным, напыщенным паскудником, и он, конечно, был прав. Прошло пятнадцать лет со дня его смерти, но только недавно, думая о наших отношениях с ним, я сумел прийти к согласию с собой. Как странно… Они прошли несколько стадий, несмотря на то что самого отца уже давно нет в живых. Сначала я на него злился. Мне казалось, что он не любил меня, потому что всегда без устали критиковал. Я его просто ненавидел. Затем наступил период сомнений и грусти. Словно меня обманули. У нас не было возможности при его жизни узнать друг друга как следует. А теперь я понимаю, что по-своему он все же любил меня. Обидно, но и я могу сказать о себе то же самое: я люблю его. Мы просто принадлежали к разным поколениям. Раньше считалось неприличным, когда мужчина проявлял свои чувства к детям. Но я вспоминаю, как он был нежен с Эбби. Он ее боготворил. Усаживал внучку на колени и рассказывал ей всякие истории. Такой милый, заботливый и ласковый… Он как будто хотел дать ей всю любовь, которой лишил меня.

Бен улыбнулся.

— Но если бы ты увидела мои детские фотографии, то, может, оправдала бы моего отца.

— Ты был страшненький?

— Просто уродец.

— Я тоже в детстве была ужасной. Смесь бульдога и лягушки.

— Как-то сложно в это поверить.

— Ты хочешь сказать, что теперь я стала убийственно хороша?

Она сказала глупость. Вышло так, как будто она заранее смеялась над его комплиментом. Бен выглядел изрядно смущенным. Потом он улыбнулся и сделал глоток вина. Пара рядом с ними была занята тем, что они кормили друг друга с ложечки шоколадным муссом.

— Я вот что хочу сказать, — произнесла Ева, пытаясь исправить ситуацию, — если бы он сейчас был жив, то вы были бы лучшими друзьями.

— Да, ты права.

Она спросила и о его матери. Он ответил, что всегда был ее любимчиком, что в глазах матери не был способен на плохое. Наверное, если бы Бен признался, что он серийный убийца, то и тогда мать нашла бы какое-то рациональное объяснение. Ее обожание стало притчей во языцех в их семье.

— Не так давно она приезжала погостить к нам. Мы поехали в город. Она заняла место впереди, а Сара и дети сели сзади. Мне удалось удачно припарковаться, хотя, честно говоря, это было не так уж сложно. Но она сказала: «Бен, я всегда знала, что ты фантастически умеешь парковать машину». Я увидел в зеркало, что и Сара, и Эбби, и Джош были готовы взорваться от смеха. Теперь каждый раз, когда я паркую машину, они произносят эту фразу.

Ева засмеялась, но он лишь покачал головой и отпил еще вина.

— Все в порядке, — ответила Ева, — она просто любит тебя. Мальчику не может достаться слишком много материнской любви — так говорят. Она наполняет тебя силой.

— Нет, не согласен. После смерти отца я прошел курс психотерапии, и доктор мне сказал, что если тебя любят незаслуженно, если ты знаешь, что из тебя делают супергероя на ровном месте, то эта любовь не в счет. Такая любовь не придает сил, а заставляет человека чувствовать себя самозванцем. Поэтому будь осторожна со своим малышом.

— Он паркует свой трехколесный велосипед лучше всех на свете, — смеясь, сказала Ева.

— Вот так все и начинается.

Бен не разрешил ей заплатить за билеты, поэтому по дороге из дамской комнаты она оплатила чек в ресторане. Ее поступок немного обескуражил его. Дождь к этому времени прекратился. Улицы блестели, а воздух был прохладным, напоминая о приближении осени. Они прошли пару кварталов, но потом вдруг опомнились, что уже поздно. Бен знал, что если он еще немного задержится, то опоздает на последний поезд домой. Они поймали такси, и Бен попросил довести их до станции Пенн. Когда они приехали на место, он просунул между «дворником» и лобовым стеклом двадцать долларов, убедившись предварительно, что водителю известен адрес Евы.

— Я прекрасно провела время, — с благодарностью произнесла Ева. — Спасибо тебе.

— Я тоже.

Они поцеловали друг друга в щеку, и на этот раз никаких ошибок не произошло.

— Мне надо бежать, — сказал он. — Я позвоню, хорошо? Вернее, я хотел сказать, что мы позвоним.

— Хорошо. Приходите на выставку Вильяма, если сможете выбраться.

— Я попытаюсь. Пока.

— Пока. Передавай привет Саре и детям!

Он уже закрывал дверцу машины, когда она произносила последние слова, поэтому сделал вид, что не услышал ее. Ева наблюдала, как Бен перебежками двинулся к станции, а потом такси тронулось, и она потеряла его из виду. Она отклонила голову и уставилась в рельефный потолок автомобильного салона. Все так, как говорит Лори: только встретишь хорошего парня, а он уже или женат, или не интересуется женщинами.

Ева позвонила Куперам на следующее утро. Она испытала смешанное чувство облегчения и разочарования, когда трубку взяла Сара. Женщины посетовали на то, что ужасное стечение обстоятельств не позволило им встретиться и огорчило их обеих. Сара нашла замену писателю, который так вероломно с ней поступил, но все еще волновалась по поводу того, как посетители воспримут новый сценарий. Ева покидала Нью-Йорк в тот же день и сказала Саре, что приезжает сюда два или три раза в год, поэтому в следующий ее приезд они пересекутся обязательно.

— Обязательно, — подтвердила Сара.

— А вы с Беном должны приехать в Санта-Фе. Возьмите с собой и детей.

— О, это было бы чудесно. Я бы с удовольствием.

По дороге домой и в течение последующих дней Ева ловила себя на мысли, что она вспоминает Бена Купера чаще положенного. Он ей очень нравился. Но она не испытывала никакого томления или сожаления. Судьба еще не дала ей знак, что ведет их к одному жизненному причалу. За многие годы Ева научилась не оглядываться и не выбирать дороги, закрытые для нее или сулящие трудности. Она приняла как данность тот факт, что они не вместе, потому что так сложилось и так должно быть.

Даже если бы Бен был свободен, она не изменила бы своего отношения. В нем присутствовала какая-то настойчивость, которая ее пугала. Кроме того, на этом этапе своей жизни она не ощущала потребности в серьезных отношениях с мужчиной. Еще будучи ребенком, Ева отличалась самодостаточностью. Ее родители всегда выдерживали дистанцию, пытаясь воспитать в своих троих детях независимость. Спустя много лет Ева оценила эту тактику как большой подарок.

Ее независимость и самостоятельность многие окружающие, особенно мужчины, понимали неправильно, хотя она разделяла любовь и привязанность. Мало кто готов был принять такое положение дел. Единственный, кто с пониманием относился к ее взглядам, был Рауль. Их совместная жизнь — а они прожили в супружестве два года — больше напоминала два разделенных начала, одиноких, но довольных собой. Они путешествовали по разным тропинкам, которые лишь изредка пересекались.

До этого Ева жила сама. Она могла бы признаться, что ей знакома душевная боль, но не боль от одиночества, потому что она всегда была окружена друзьями, поглощена своей работой, любовными романами и не понимала, как можно страдать от одиночества.

Через десять дней после возвращения из Нью-Йорка ей приснился сон. Несмотря на то что Ева полностью погрузилась в привычный ритм жизни и мысли о Бене Купере уже перестали занимать ее, в своем сне она увидела именно его. Она была в театре, но не в таком красивом, какой они посетили вместе. Ева оказалась не среди публики, а на сцене. Она должна была произнести реплику, но у нее не было времени выучить свою роль. Она увидела Бена, сидевшего в первом ряду возле старой леди, которую она не могла узнать. Он пытался подсказать Еве ее слова. Он все больше волновался, и тут она проснулась.

В то же утро, по дороге из детского сада, она остановилась, чтобы купить газету, и столкнулась с Лори. Когда они сели на залитом солнцем дворе и начали пить зеленый чай с мятой, Ева решила рассказать подруге о своем сновидении. Еще в Монтане, отдыхая на ранчо, они пришли к обоюдному согласию, что Бен Купер был там самым привлекательным мужчиной. Лори с наигранной завистью слушала рассказ Евы о том, как они провели вечер в Нью-Йорке. Лори в течение двенадцати лет увлекалась анализом сновидений по Юнгу, поэтому с видом знатока приступила к объяснению сна Евы. То, что приснилось ее подруге, по мнению Лори, было ясно и достаточно прозрачно.

— Меня интересует старая леди, которая сидела рядом с ним, — сказала Лори. — Какое отношение она имеет к происходящему?

— Ее отношение? — смутилась Ева.

— Она улыбалась, хмурилась? — уточнила Лори.

— Нет, не знаю.

— Ева, но это же важно. Ведь это была его мать. Ты хочешь знать, одобряет ли она все это?

— Но я даже не помню ее лица.

— Уверяю тебя, что права. Именно поэтому она появилась в твоем сне.

— Какой абсурд. Ведь она пришла не со мной.

— Это не важно.

— Но что она должна была одобрить?

— Тебя. Тебя и Бена.

— Лори, не выдумывай…

Но даже когда она произносила эти слова, то внутренний голос подсказывал ей, что подруга права.


Бен зарегистрировался в отеле неподалеку от Плазы. Это было темное простецкое место, которое выглядело так, будто когда-то давно знало и лучшие времена. Он обнаружил в путеводителе, что здесь останавливались Кеннеди и Флинн. Когда Бен оставил свой багаж в маленьком душном номере, ему вдруг пришло в голову, что, учитывая мотивы этой поездки, он, наверное, хотел бы ассоциироваться в собственных глазах с такими эпохальными фигурами.

У него было достаточно свободного времени, и он уже собирался позвонить Еве, чтобы перенести их встречу на более ранний срок, но потом передумал, не желая выглядеть слишком уж навязчивым. Полет из Канзаса прошел без задержек, несмотря на погоду. Аэропорт был забит толпами отдыхающих и лыжников. Граница между штатами была открыта. Его взгляд неизменно обращался к западу, где на фоне снежной белизны величественно закатывалось за гору солнце, окрашивая все вокруг в лиловые тона.

Из-за погоды он арендовал серебристо-красный «Форд», который дал ему приятную возможность почувствовать себя героем вестерна. Одежда Бена была под стать автомобилю: теплая красно-черная куртка и высокие ботинки, купленные в Миссоле в прошлом месяце, когда они ездили к Эбби в университет Монтаны.

Он был очень доволен своим нарядом, потому что снова начинался снег. Когда он вновь забрался в машину, уже начинало здорово подмораживать. Не сверяясь с картой, Бен начал двигаться по оживленным вечерним улицам в Пасео-де-Перальто.

Последний раз он был в Санта-Фе двенадцать лет назад, но даже в темноте, подсвеченной праздничной иллюминацией, он мог неплохо ориентироваться. Вскоре ему на глаза попался знак, который он искал. Бен медленно поехал по холму вверх, затем нашел место для стоянки и дальше решил идти пешком. Легкие снежинки медленно опускались в безветренном воздухе, словно преодолевали гравитацию и время. Снег приятно пружинил под ногами, отчего его приезд доставлял ему еще большую радость.

Каньон-роуд был похож на декорации к фильму о Рождестве. На деревьях, фасадах домов и магазинов были развешены разноцветные гирлянды. В окнах виднелись зеленые лапы елей, которые в эти дни царили в каждом доме. Куда ни падал взгляд, везде блестели бесконечные нити зажженных игрушек в виде красных перчинок и маленькие свечи. На углу одной улицы он даже встретил людей, которые, собравшись у маленького костра, исполняли традиционные рождественские песенки.

Бен вспомнил о художественных галереях, но их оказалось еще больше, чем он думал, и многие из них все еще были открыты. Они напоминали ему волшебные восточные пещеры — такими теплыми и наполненными светом они казались. От их окон на тротуары падали желтые квадраты света. В прошлый раз, очень давно, Бен пообещал себе, что если решит зарабатывать на жизнь живописью, то приедет жить только сюда. Многие картины поражали воображение, но еще больше было посредственных. Тем не менее туристы со всего мира рвались сюда и были готовы выкладывать хорошие деньги. Создавалось впечатление, что если картина большая, красочная, с оригинальным обрамлением, то этого вполне достаточно для продажи.

Бен все еще не мог до конца поверить, что он здесь. Он словно наблюдал со стороны, как мужчина в таких же ботинках, как у него, шагает вверх по холму. Неужели это он звонил по телефону и непринужденным тоном сказал, что раз уж он все равно отправляется в Канзас навестить свою мать, которая не очень хорошо себя чувствует, то может заехать и в Санта-Фе? Бен сказал также, что если Еве интересно, то он бы мог обсудить с ней возможность поработать над их новым, кстати очень впечатляющим, проектом, который они с Мартином собираются реализовать в Колд Спринг Харбор. Он зашел так далеко, что даже предложил Еве подготовить фотографии ее последних работ. Он не узнавал себя. Какой бес в него вселился? Он-то сам знает, чего хочет?

Нельзя сказать, что это был его первый опыт неверности. Он до сих пор помнил, как развивался его роман на стороне и менялось настроение. Сначала дрожь от предвкушения, потом прилив необыкновенной оживленности, и лишь затем наступало раскаяние. Но почему он должен был чувствовать себя виноватым? Дважды в жизни, всего дважды за долгие годы их брака, он обманул Сару, но ему удалось найти настолько рациональное объяснение своему поступку и в первый, и во второй раз, что он и сам поверил в собственную непогрешимость.

Он знал многих мужчин, например Мартина, которых можно было назвать серийными обманщиками, потому что они не пропускали ни одной возможности изменить жене. Более того, они активно ее искали. Бен был свидетелем «деятельности» своего товарища, когда на вечеринке или в баре Мартин избирал для себя в качестве подходящей мишени молодую женщину, утверждая, что может сразу вычислить ту, которая примет условия игры. Бен с интересом наблюдал. Если не в состоянии благоговения, то под большим впечатлением он видел, как Мартин представляется, говорит с ходу какую-то ерунду, которая заставляет женщину рассмеяться, потом старательно ее слушает, создавая особую атмосферу. Перед Беном возникала картинка: садовник увидел цветок, нуждающийся в его нежной заботе. В девяти, точнее в шести или в четырех, случаях из десяти он добивался успеха.

— Весь фокус в том, чтобы тебе на самом деле было наплевать, примут твое предложение или отвергнут, — однажды поделился своим «профессиональным» секретом Мартин. — Даже та, которая твердо говорит «нет», все равно чувствует себя польщенной.

Бен с завистью относился к непринужденности Мартина, его беззаботности и непостоянству. Мартин видел цель — секс. Он и Бет, которая заслуживала «Оскара» за терпение, а может, была единственной в городе, кто не знал о похождениях Мартина, останутся связанными брачными узами до конца жизни, потому что эти приключения проходили для Мартина без последствий. А вот для Бена оба его романа завершились влюбленностями. Первый роман на стороне был у него с молодой женщиной-юристом из Квинса, которая проводила для них экспертизу, а второй был с замужней женщиной, старше его, с которой он познакомился в теннисном клубе. Бен совершенно точно знал, что не хочет уходить из семьи, от Сары, а вернее от детей, которые в то время были еще очень маленькие, поэтому оба адюльтера сошли на нет. Бен до сих пор недоумевал, как счастливо все вышло, что его не разоблачили. Настоящее чудо. Единственным человеком, с которым Бен беседовал на эту тему, был Мартин.

— Ты знаешь, в чем я вижу свою проблему? — в порыве жалости к себе признавался Бен после разрыва со второй любовницей. — У меня не получается разделить любовь и секс.

Мартин рассмеялся.

— Тогда моя проблема в том, что я, похоже, не умею их соединить.

И вот до чего дошло. Он вновь свернул на кривую дорожку измены, хотя не мог сказать, что отчаянно влюблен. Его действия вызывали иронию у него самого. Во-первых, он едва знал Еву. Во-вторых, у него не было уверенности в серьезности ее интереса к нему. Когда Бен вспоминал время, проведенное на ранчо, и вечер в Нью-Йорке, он понимал, что нравится ей, но это еще ни о чем не говорило. Может, ему стоит забыть об этом? На предстоящей встрече попытаться быть любезным, но настроенным по-деловому. Выпить, поговорить о предстоящем проекте и улететь домой.

Но как только Бен увидел ее, он понял, что его сценарию не суждено будет реализоваться. Уставший и измотанный походом по галереям, он сидел, почти утратив способность воспринимать цветовую палитру. Перед ним стоял бокал с коктейлем. Они договорились встретиться в баре, и Бен занял место в дальнем углу. Помещение бара состояло из одного длинного темного зала с натертыми до блеска деревянными полами и множеством картин на стенах (наверное, укрыться от них в Санта-Фе было задачей не из простых). Он увидел, как дверь открылась и снежинки веселой стаей влетели в бар. Она зашла. На Еве была старая, в пятнах, ковбойская шляпа и подпоясанное ремнем красно-зеленое пончо, которое заменяло ей пальто. Она сняла шляпу и покачала головой, чтобы распушить волосы. Отряхнув снег, набившийся на поля шляпы, она увидела мужчину, с которым, очевидно, была знакома. Он сказал ей что-то, и она рассмеялась. Другой парень из той же компании обнял Еву и поцеловал. Она положила руку на его плечо и стояла так несколько минут, продолжая болтать с посетителями бара.

Один из мужчин крутнулся на своем стуле и указал на Бена. Ева проследила за движением его руки, повернулась к Бену, увидела его и, улыбнувшись, направилась в его угол. Бен наблюдал, как она приближается к нему через весь зал. Глаза женщины блестели, озаряемые светом лампочек, а улыбка постепенно гасла, словно Ева услышала какое-то предостережение, но потом она снова улыбнулась, правда, более сдержанно.

Он привстал, приветствуя ее, но она не ответила, а просто наклонилась, коснувшись его лица прохладной щекой. Запах ее кожи чуть не свел Бена с ума. Ева сказала, что галерея Лори находится напротив бара, но скоро она закроется. Бен оставил свой коктейль, схватил в охапку куртку и последовал за ней через улицу. Лори не было, но она оставила сообщение, что всем умникам, которые отдыхали с ней на ранчо, предоставляется скидка на десять процентов.

Картины Евы, два огромных триптиха, висели на длинной каменной стене галереи. Они были скудно освещены, потому что стена была самой дальней. Картины производили гораздо более сильное впечатление, чем на фото, которые она ему прислала. Большее по размеру полотно называлось «Посещение». Оно было написано в духе библейских историй, и потому Ева подобрала насыщенные и богатые цвета — лиловый, индиго и ярко-красный. На других картинах в более бледных тонах были изображены разные животные. Словно подхваченные сильным ветром, они были переплетены корнями деревьев. На центральном полотне взору представало огромное крылатое существо с признаками рептилии — наполовину лошадь, наполовину человек. В потоке света его фигура казалась величественной и одновременно низменной. Бен был шокирован и в то же время тронут. Он не знал, как выразить свое отношение, поэтому ограничился словами о неординарности трактовок и силой впечатления, которое остается после знакомства с полотнами. Он подумал, но не стал говорить, что для участия в задуманном проекте им понадобится, очевидно, более «укрощенная» живопись, потому что трудно представить себе такие полотна в офисе страховой компании на Лонг-Айленде.

Они вернулись в бар и сели за тот же столик. Он заказал для нее бокал красного вина, а себе еще один коктейль. Их беседа продолжалась около часа, и они ни на минуту не умолкали, болтая о погоде, о проказах Пабло, о том, что они делали на День Благодарения. Он рассказал ей о своей поездке в Миссолу с Эбби, которая на летних каникулах планировала поработать на Гринпис. Важной темой их беседы, конечно же, были дела — те самые картины, которые стали поводом для их встречи и присутствия Бена в этот снежный, казавшийся нереальным вечер в Санта-Фе. Их разговор лился плавно, словно ручей. Они понимали друг друга с полуслова, смеялись одновременно, припоминая какие-то забавные детали из собственной жизни. Она даже поддразнила его, спросив, где он припарковал машину и насколько хорошо у него это вышло на этот раз.

Бен спросил, не голодна ли она, и Ева простодушно ответила, что была бы не против перекусить. Они уселись за столик у открытого огня, который терялся в лабиринте ресторана, примыкавшего к бару, и заказали креветок и цыпленка на гриле с пряностями, продолжая разговор. На ней были старые синие джинсы и серо-зеленый кашемировый кардиган, который она сняла, потому что в зале было довольно жарко. Под кардиганом у нее оказался топ без рукавов, который гармонировал с ее нарядом. Под топом легко угадывались очертания груди. Обнаженные плечи и распущенные волосы делали Еву невыносимо прекрасной. Романтическая обстановка дополнялась мерцающими свечами. Бен едва сдерживал себя.

Если бы она не ощущала себя так же открыто, уютно и комфортно, как и он, то не произнесла бы фразы, которая, скорее, была комментарием к сложившейся ситуации и меняла все течение встречи, сбивая Бена с толку. Вспоминая потом этот вечер, Бен воспринимал как чудо тот момент, когда такой неумелый соблазнитель, как он, чуть ли не сполз под стол от смущения. В их бесконечной беседе наступила пауза, и они просто сидели и смотрели друг на друга взглядом, в котором явственно читался вопрос: «Что же дальше?» Ева взяла бокал, сделала глоток и, поставив его на место, непринужденно сказала:

— Итак, Бен. Теперь пришло время рассказать, какова истинная причина твоего приезда сюда.

Она произнесла эти слова мягко и с улыбкой, в которой не было и намека на упрек или насмешку. Вместо того чтобы забиться в угол от страха и растерянности, он ответил ей прямо и без тени смущения, что влюбился в нее. С той самой вечеринки на ранчо он не переставал думать о ней. Никогда еще женщина не увлекала его с такой силой.

Это ошеломляющее признание, которое стало неожиданным даже для него самого, не было подготовлено заранее. Его слова ни в коей мере не относились к тому, что можно было назвать «техникой искушения по Мартину». Он услышал собственное признание словно пародию на исповедь. Бен понимал, какую огромную ответственность только что взял на себя и как сильно он рисковал. Ведь ничто не могло бы спугнуть ее больше, чем эти слова, но он не остановился.

Тихим и сдержанным голосом Бен продолжил. С того вечера в Нью-Йорке он довел себя почти до сумасшествия, потому что все его мысли занимал вопрос, как ему быть и что предпринять, чтобы увидеться с ней снова. Несколько раз он садился за письмо, но никак не мог подобрать нужные слова.

Объясняясь, Бен постоянно смотрел на свои руки. Иногда он поднимал глаза, чтобы увидеть ее реакцию, но ничего кроме сдержанного удивления не мог распознать. Когда Бен закончил свое признание, она выразительно посмотрела на его руки, и в этот момент до него дошло, что все это время он крутил на пальце обручальное кольцо.

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Вот так, — произнес он.

Наступила долгая пауза. Ева откинулась на спинку стула и пристально посмотрела на него.

— Не знаю, что сказать, — выговорила она наконец.

— Я прошу у тебя прощения. Тебе и не надо ничего говорить.

— Хорошо.

— Я имел в виду, что раз ты спросила об истинной причине моего приезда, то, наверное, догадывалась, что речь пойдет не только о картинах. Я и подумал: зачем притворяться? Просто скажу ей о своих чувствах…

Она взяла в руки бокал и допила вино, не отрывая взгляда от Бена.

— Значит, тебя интересуют вовсе не мои картины?

— Твои полотна произвели на меня огромное впечатление.

— Так ты мне предлагаешь работу?

— Если ты ее хочешь.

— Это все, что имеет значение, — сказала Ева.

Они сидели еще некоторое время, грустно улыбаясь друг другу.

— Разве не предполагается в такой ситуации пожаловаться на Сару, сказать, что она тебя не понимает? — спросила вдруг Ева.

— Нет, она меня как раз очень хорошо понимает. Слишком хорошо, я бы сказал. Но мы изменились. Я был бы тебе признателен, если бы ты прикрыла свои плечи.

Ева медленно натянула кардиган.

— Нет, лучше не надо, — попросил он.

— Скажи мне, ты это часто делаешь?

— Нет.

— Не верю.

— Спасибо.

Подошла официантка и спросила, закончили ли они ужин. Она была слегка озадачена, когда они рассмеялись ей в ответ. Бен попросил принести чек. Когда женщина ушла, Ева протянула руку и удержала его ладонь в своей.

— Бен, ты мне очень нравишься. Но я никогда не заводила романов с женатыми мужчинами. Не думаю, что мне захочется делать это теперь. Если бы ты был свободен, все могло бы быть иначе.

Они обменялись прощальным поцелуем, как давние друзья. Она ушла, не оглядываясь. Снег прекратился, но ему пришлось смести с лобового стекла слой не меньше шести дюймов. Бен отправился в отель в состоянии мальчишеской радости. На следующее утро, когда в безоблачном небе самолет держал курс на северо-восток, он смотрел вниз на горы, чувствуя, что в его сознании начинает проясняться некая картинка.

Он собирался домой. Однако само значение этого слова теперь изменилось, потому что дом стал местом, которое его сердце уже покинуло. Хотя он еще ничего не произносил вслух, слова Евы дали ему свободу. Свободу действовать. И он со смелостью невежды решил броситься в бой.

Глава седьмая

В Миссоле трудно было потеряться, даже если бы такое желание неожиданно возникло. Где бы ты ни оказался, все, что от тебя требовалось, это осмотреться вокруг в поисках большой белой буквы «М», выступавшей на склоне, который спускался к южному берегу реки Кларк Форк. Хоть гора была высотой с холм, она называлась Маунт Сентинел. При желании можно было добраться до заветной буквы и взглянуть на город, находясь в окружении леса и гор, с самой ранней осени укрытых снегом. Если человеку хватало сил оторвать взгляд от такого великолепного зрелища, то прямо под ним, у подножия холма, открывался вид на студенческий городок университета Монтаны.

Это было тихое приятное место, где рядом со старыми постройками из красного кирпича, возведенными сто лет назад, соседствовали более современные. Центром городка считалась широкая полоса газона, которую все называли Овалом. Летом студенты любили поваляться здесь на солнышке и поиграть. Овал был окружен дорожками, вымощенными серым и красным камнем. Когда-то вдоль них высились величественные американские вязы, но один за другим они заболели. На их месте были высажены клены и красные дубы, но они выглядели очень молодо и, словно нуждаясь в защите, производили впечатление уязвимости. Возле западного входа на территорию городка была установлена массивная фигура бронзового медведя гризли.

Он стоял на задних лапах, вглядываясь вдаль. Его челюсти были немного приоткрыты, словно он оскалил зубы, предвидя неминуемую атаку. Те, кто знал историю, понимали уместность этого монумента. В тридцатые годы университет и его преподаватели находились под постоянным огнем яростных нападок со стороны общественности. Консервативная Монтана воспринимала учебное заведение как место, отравленное ядом либерализма, который особенно процветал на факультетах, расположенных в зданиях как раз за разъяренным медведем.

Рэнкин-холл стоял у основания грубо отесанной скалы. К нему вели двенадцать широких ступеней, венчавшихся двойной дверью в виде арки, по бокам украшенной колоннами. В коридоре, среди афиш, карикатур и объявлений о грядущих концертах и выставках, висела фотография в рамке. На ней и была запечатлена женщина, в честь которой было названо здание. В своей шляпе с перьями, неброском платье с высоким воротом, Джанет Рэнкин, суфражистка[4] и пацифистка, первая женщина, избранная в палату представителей, казалась слишком скромной фигурой, чтобы ассоциироваться с горячими конфликтами и противоречиями. Но именно она развила бурную общественную деятельность, которая вызвала горячее неприятие рутинеров. Рэнкин-холл был местом, где размещался скандально известный факультет экологии и охраны окружающей среды.

Он начал активно функционировать в годы протестов против ведения американо-вьетнамской войны и прославился тем, что взращивал борцов, деятельность которых, по утверждению критиков, стоила стране потери тысячи рабочих мест и крушения экономики штата, в результате чего Монтана заняла сорок шестое место по доходам населения в Соединенных Штатах. Правда была, конечно, в том, что дела обстояли гораздо сложнее, но консерваторы все равно требовали сократить финансирование экологических образовательных программ. Профессоров обвиняли в том, что студенты получают зачеты за участие в демонстрациях, и за то, что приковывают себя к грузовикам, которые вывозят срубленные деревья. Однажды факультет даже штурмовали федеральные агенты, но все закончилось тем, что их забросали сырыми яйцами.

Эбби Купер не была осведомлена ни об одном из этих безобразий, когда приняла решение поступать в университет Монтаны. Но даже если бы ей хоть что-нибудь было известно, она бы никому не сказала ни слова, в особенности своему деду, который воспринял ее выбор не просто как пренебрежение семейными традициями, но и как личное оскорбление. Не поддерживая открыто деда, мама, тем не менее, заняла приблизительно такую же позицию, считая, что Эбби с ее интеллектом и талантом ко всему, за что бы она ни взялась, непозволительно игнорирует Гарвард. Отец Эбби, напротив, полностью поддерживал решение дочери. Для того чтобы примириться с дедом и мамой, Эбби согласилась проехаться по престижным университетам и колледжам. Унылым днем, когда беспрерывно моросил дождь, с недовольным выражением на лице Эбби посетила Кембридж, а позже («О, милая, прошу тебя, давай пройдемся вниз по дороге») побывала и в Велсли.

Тем же вечером, как все и ожидали, Эбби объявила, сдерживая слезы, что согласна скорее разгружать вагоны, чем поступать в эти учебные заведения. Только тогда Сара сдалась. Дело можно было считать решенным. Она поступит в университет Монтаны, место в котором ей было обещано на будущую осень. Эбби собиралась выбрать в качестве профилирующего предмета экологию.

Лето после окончания школы было самым лучшим в ее жизни. Две недели она провела в Вайоминге с Таем, работая на ранчо его родителей. Она планировала остаться дольше, но Тай настолько увлекся ею, что Эбби растерялась. Она с огромной симпатией относилась к нему, но понимала, что еще не готова к серьезным отношениям. На две недели раньше запланированного срока она вылетела в Ванкувер и записалась в ряды Гринпис.

Работа была необременительной и не очень захватывающей, однако люди, которых она там встретила, компенсировали все. Она обросла новыми связями, приобрела много друзей и очень радовалась этому. Самыми интересными были поездки на байдарках для исследования береговой линии. Им посчастливилось наблюдать, как медведи выхватывают осетров из реки. Вечером они разбивали палаточные городки у самого берега, слушая, как плавают киты в заливе, а в чаще леса воют волки.

Эти долгие идиллические дни были омрачены только тем, что гринписовцы находили огромное количество морских птиц, оперение которых было пропитано маслом. Некоторых им удавалось спасти, но большинство оказывались в безнадежном состоянии. Вид их страданий наполнял сердце Эбби гневом.

Она прилетела домой в августе, и у нее была всего неделя, чтобы подготовиться к отъезду. Ее мать казалась напряженной и нервной. Эбби не могла не заметить тягостное настроение Сары, потому что никогда раньше не видела ее такой. Отец тоже выглядел как-то по-другому. Он был тише и задумчивее. Когда Эбби попыталась поговорить с матерью на эту тему, та в ответ лишь улыбнулась, стараясь рассеять сомнения дочери. Она сказала, что они с отцом много работали, поэтому не сумели выкроить время на отпуск. Джош недавно вернулся домой после месячного отсутствия — он был с Брэдстоками на озере Мичиган. После приезда он всю неделю провисел на телефоне, сидя в своей комнате. Эбби охватила тоска.

Накануне отъезда, когда она упаковывала свои вещи, Сара зашла к ней в комнату. Сцена расставания для обеих оказалась слишком тяжелой. Мать вдруг села на софу и разразилась слезами. Эбби обвила ее шею руками, стараясь успокоить, но сама едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

— Я не хотела этого, — чихая, произнесла Сара. — Я такая глупая. Но мне думается, что матери позволительно пролить несколько слезинок, когда ее маленькая девочка выпархивает из гнезда.

— О, мамочка. Я же вернусь.

— Я знаю.

— Ты плачешь только из-за этого? Точно?

— Разве это не причина? Послушай, я знаю, что ты там великолепно проведешь время. Я просто тебе завидую, вот и все.


Эбби поселили в Ноулз-холле, который представлял собой аккуратное четырехэтажное здание из кирпича. Его единственной достопримечательностью и украшением было крыльцо, где оставляли велосипеды. Оно примыкало к Овалу, если идти по тропинке, вдоль которой выстроились клены, с приходом осени окрашенные в оранжево-желтые тона. Сама комната, рассчитанная на двоих, была в середине по коридору. В ней стояли кровати, письменные столы и книжные шкафы из сосны. Эбби и ее соседка старались обустроить все так, чтобы придать комнате жилой, а не казарменный вид. К счастью, они довольно быстро сдружились.

Мелани Ларсен приехала из маленького городка неподалеку от Эплтона, в штате Висконсин. Она была фермерской дочкой, о чем можно было догадаться по ее внешности. Светловолосая, кругленькая, она, судя по всему, без труда вытащила бы бегемота из болота. Как и Эбби, Мелани собиралась изучать экологию. На стене над кроватью Эбби висели портреты Че Гевары и Джона Леннона, а остальное пространство занимали настенные календари с изображением гор и животных. Мэл не стала мудрствовать лукаво и повесила на своей половине фотографии в красивых рамках, так что теперь можно было познакомиться с ее матерью, отцом, четырьмя братьями, ею самой и их замечательной коровой, которая собрала все призы на местных конкурсах.

Мэл была такой жизнерадостной и веселой девушкой, что уже через пару месяцев их комната стала центром общественной жизни. Дверь почти не закрывалась. Однако сегодня она, как ни странно, была заперта. На двери был приколот листок, рядом с которым на шнуре висела ручка. Листок уже был испещрен массой сообщений: «Девчонки! Где вы пропали? Чак», «Зайди или позвони. Джазза», «Мэл! Есть билеты на концерт!», «Абигайль, моя красотка, что будешь делать вечером?». Плюс масса других подобных. Обычно во время ланча друзья всегда заскакивали к ним на чашку кофе с парой бутербродов, купленных в маленьком кафе в Ломассон-центре. Сегодня же, проходя по коридору, они вдруг обнаружили, что девушки отсутствуют. Ребята хмурились, стучали и прислушивались к тому, что происходит внутри. Не получив никакого ответа, они пожимали плечами, писали свое сообщение и отправлялись назад. Эбби и Мэл исчезли, и никто не знал, где они.

Эбби начинала жалеть, что она не дома. Боль становилась невыносимой. Наверное, она не выдержит. Все ее тело было охвачено спазмами, и ей казалось, что еще немного и слезы брызнут у нее из глаз. Но она ни за что не расплачется. Никто не увидит ее слез! Эбби чувствовала, как боль пронизывает каждую клеточку ее тела. Она даже представить себе не могла, что можно испытывать такие страдания.

Последние пять часов она провела прикованной за шею к металлическим воротам. У нее было ощущение, что она находится в таком положении пять дней. Замок был похож на те, что используют для велосипедов, — U-образный и сделанный из закаленной стали — а перекладина, на которой его закрепили, находилась так высоко, что спина у Эбби была словно растянута на несколько дюймов. Как только она пыталась расслабиться, замок немилосердно давил на нее. Кожа на шее, должно быть, распухла, потому что она чувствовала, как цепь все сильнее сжимает ее.

Солнце светило на редкость щедро для конца октября, но, когда поднялся ветер и нагнал туч, температура начала стремительно падать. Сырость у дороги, на которой они расположились, все же давала о себе знать. Эбби, несмотря на теплую одежду и белье, в которое она благоразумно облачилась с утра, чувствовала, как холод пробирает ее до косточек. Единственное, на что она надеялась, — это окоченеть совсем и перестать ощущать свое тело.

— Как дела, сестричка? — бодро крикнул ей Хакер.

Эбби выдавила из себя улыбку, но даже это стоило ей больших усилий.

— Великолепно, — ответила она.

— Замерзла?

— Нет, со мной все в порядке.

— Держись!


К этому времени собралась целая делегация. Включая Эбби и ее десятерых товарищей по борьбе, здесь уже было порядка сорока или пятидесяти людей. Кроме того, они были окружены огромным количеством всевозможных машин. Когда она бросила туда взгляд, то заметила, что еще одна машина подтягивалась по холму. На месте акции протеста присутствовали представители службы лесничества, шериф, целая команда его помощников, работники деревообрабатывающей компании, репортеры и тележурналисты. Все они стояли и наблюдали за происходящим, непринужденно болтая, в ожидании дальнейшего развития событий. Невысокий паренек из лесничества, который снимал все на видео, казалось, уже не знал, что еще бы такое придумать. Очевидно устав, он стоял, прислонившись к грузовику, и сохранял на лице такое же скучающее выражение, как и у всех остальных. Морозный воздух наполнялся невразумительными звуками радио и постоянным жужжанием вертолета, который кружил над ними все утро. Прибывший на место событий еще один грузовой фургон принадлежал местной телекомпании. Журналист и операторы направлялись к ним по холму. Хакер вновь завел свою речевку:

— Незаконным вырубкам леса — наше дружное «нет»! Друзья, давайте покажем им всем!

Эбби вдруг почувствовала, что произносить лозунги ей еще сложнее, чем просто сидеть и молчать, но она заставила себя присоединиться к остальным. Стараясь не перенапрягать ноющее тело, она скосила глаза на Скотта и Мэл, которые находились дальше вдоль ворот. Бог ты мой, они выглядели такими сильными и стойкими! Их выкрики были громкими и бодрыми. Эбби показалось, что она единственная, кто проявляет такую внутреннюю слабость.

— А лесничим всем — позор! — кричал Хакер.

— А лесничим всем — позор! — повторяли за ним остальные.

Краем глаза Эбби успела заметить, что Тод и Джей влезают в свои огромные костюмы форелей и начинают кружиться перед телекамерами. Они были похожи на две сильно качающиеся байдарки на ножках. Неподалеку от них Эрик начал играть на своем аккордеоне. Его репертуар из четырех песен уже начинал потихоньку действовать на нервы. Он сидел у плаката, на котором было выведено: «Прекратите убивать леса Монтаны!».

— Эй! Эй! Сил не жалей! Выгоним жадных монстров прочь! — продолжал кричать Хакер.

— Эй! Эй! Сил не жалей! Выгоним жадных монстров прочь! — скандировали за ним остальные.

Телерепортер остановилась, чтобы побеседовать с шерифом и лесничими, которые стояли где-то в пятидесяти ярдах от места событий, а в это время операторы подошли к воротам и сфотографировали танцующих форелей, Эбби, Мэл и Скотта. Эбби изо всех сил старалась выглядеть жесткой и решительной. В ней неожиданно проснулось тщеславие, и она подумала об интервью, которое могло подарить ей пятнадцать секунд славы. Но когда журналистка подошла к воротам, единственный, с кем она изъявила желание побеседовать, был Хакер.

Она и оператор подготовили его к съемке, поставив на фоне прикованных к воротам людей, чтобы и форели, и плакат были видны позади него. Своим уверенным протяжным голосом Хакер начал объяснять, что они протестуют против незаконной вырубки леса, которая производится под прикрытием очистных работ. На самом деле деревообрабатывающая компания вошла в сговор с лесничеством и они вырубают вместо засохших живые деревья. Именно это и стало причиной того, что он и его соратники приняли решение блокировать дорогу.

По его тону и уверенной манере держаться можно было догадаться, что ему уже не раз приходилось участвовать в подобных съемках. Жоэль Хакмен по прозвищу Хакер был известной личностью. Сотни раз его арестовывали, поэтому он считался эко-легендой. Лысеющий, бородатый, сложенный как медведь, он был старше остальных ребят на пятнадцать или даже двадцать лет. В свое время он закончил университет Монтаны по специальности «Леса и лесные угодья». Это было в начале восьмидесятых. Он не стал возвращаться домой в Небраску, часто повторяя: «Кто бы сделал иначе на моем месте?» Вместо этого, он построил себе небольшой домик в Битеррутс и организовал маленькую общину, назвав ее «Лесные братья».

Он говорил, что его основная цель — это испортить жизнь тем, кто работает в лесничестве и лесозаготовительных фирмах. Эбби и Мэл встретились с ним два месяца тому назад, в свою первую неделю пребывания в университете, когда они знакомились с деятельностью экологических кружков. Они были очарованы Хакером, поэтому с воодушевлением стали работать в его организации. До сегодняшнего дня эта работа сводилась к сортировке почты.

Когда-то Хакер был женат. От брака у него остался четырнадцатилетний сын, которого он любил, но видел очень редко, так как его бывшая жена переехала в Санта-Барбару. Никто не знал, что явилось более весомой причиной для развода: бесконечные аресты каждые несколько месяцев или его известная на всю округу любовь к женскому полу. Несколько раз он пытался подкатиться и к Эбби. На вечеринке, когда они очень много выпили, Эбби почти сдалась, потому что он привлекал ее больше, чем ребята из университета, Скотт или Эрик. С ними было очень весело, но они казались еще такими незрелыми. По взглядам, которые бросал на нее Хакер, Эбби поняла, что он считает ее недочитанной книгой.

Если быть честной, то такая перспектива вполне устраивала Эбби и ее удерживала только преданность Таю. В течение тех двух месяцев, которые она провела в университете, они виделись всего однажды. Он проехал весь дальний путь из Вайоминга, чтобы провести с ней уик-энд. Она, конечно, была рада его увидеть, но, в своей шляпе и ботинках, с мягкими старомодными манерами, Тай выглядел как-то неуместно и неуклюже среди ее новых, более продвинутых друзей по университету.

Тележурналистка, которая брала интервью у Хакера, была женщиной лет тридцати. У нее было напряженное лицо. Она красовалась в черной парке с меховым воротником, который создавал впечатление, будто ее проглотил медведь. Женщина слушала монолог Хакера с полуулыбкой, застывшей на лице. Ей удалось принять вид человека снисходительного, который неодобрительно относится к происходящему. Но может быть, она просто замерзла, и ей было так же скучно, как Эбби.

— А к чему вы решили выпустить танцующих рыб? — спросила она.

— Ручей остается единственным источником обитания для форелей, — ответил ей Хакер. — Если они не прекратят незаконных вырубок, то вся вода, содержащая огромное количество минеральных солей, хлынет в ручей. Рыба погибнет. Убивая лес, вы убиваете рыбу — такова цепочка. Жадность корпоративных монстров приведет Монтану к краху.

Когда интервью было в разгаре, за воротами послышался звук подъезжающей машины, а потом включились автомобильные гудки. Хакер обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и журналистка, стряхнув с себя дремоту, быстро переключилась на прибывших. Она шепнула оператору не прекращать съемку. Шериф, его помощники и лесничий ринулись к ним. Эбби попыталась превозмочь боль и обернулась как раз в тот момент, когда форель отпрыгнула с дорожки, чтобы ее не обрызгал грязью красный пикап, который резко остановился всего в нескольких футах от ворот.

— Что происходит?

— Это представители лесозаготовительной фирмы.

Двери машины распахнулись, и из нее вышли четыре человека, которые хотели рассмотреть все происходящее в деталях. На лицах их застыло выражение удивления, смешанного с отвращением и досадой. Все, кроме главного, были такого же возраста, как и демонстранты. Но это было единственным, что их объединяло. Рядом с ними даже Хакер выглядел мальчишкой. Он выступил вперед с дружелюбной улыбкой.

— Привет, парни. Я прошу прощения за неудобства. Мы мирно протестуем против незаконных вырубок леса.

Прораб не ответил ему, а лишь бросил на него беглый взгляд. Он прошел мимо к дальнему концу ворот. У него была маленькая пиратская бородка, делавшая его рот невыразительным, и одна серьга в ухе. Губы его были крепко сжаты. Волосы он завязал назад в хвост. Он заложил пальцы за ремень своих синих джинсов и проследовал мимо Мэл и Скотта, взглянув на них как на какие-то ничтожества. Он остановился перед Эбби, что-то жуя и глядя на нее с удивленной полуулыбкой.

— Наверное, здорово, когда нечего делать, кроме как просиживать весь день свою задницу, — сказал он ей.

— Я здесь для того, чтобы поставить на место безмозглых мясников, которые убивают здоровые деревья, — парировала Эбби.

Она увидела, как Хакер поморщился, и удивилась, с чего бы это. Глаза прораба сузились. Он втянул щеки, дернул подбородком и выплюнул черный табак прямо под ноги Эбби. У нее возникло непреодолимое желание двинуть его в пах, но она решила, что это было бы не самое разумное решение.

— Кого это ты называешь безмозглым, защитница хренова?

Хакер подошел к ним. Камера все еще работала. Репортер просто взмок от предвкушения скандала.

— Ребята, давайте жить дружно, — постарался сгладить напряженность Хакер.

Сердце Эбби бешено колотилось. Она надеялась, что не выглядит такой напуганной, какой действительно себя чувствует. Как раз в этот момент, по счастливому стечению обстоятельств, двое помощников шерифа и Иверсон, старший управляющий лесничеством, прибыли на место событий. Иверсон был высокого роста, со светлыми усами, в очках с золотой оправой. В своей красивой шляпе он выглядел более авторитетно, чем маленький шериф, который, запыхавшись, поднимался по холму. Он усмирял демонстрантов целый день, хоть и твердой рукой, но стараясь проявлять чувство юмора.

— Итак, внимание! Давайте сохранять спокойствие.

— Мы не имеем никаких претензий к вам, парни, — говорил Хакер прорабу. — Я понимаю, что вы просто делаете свою работу. Мы хотим достучаться до ваших хозяев.

Прораб повернулся в его сторону:

— Старая песня. Ты хочешь сказать, что мы просто тупые невежды, которые делают, что им прикажут.

— Нет, сэр. У меня не было намерения оскорбить вас. Мы понимаем, что вам приходится зарабатывать себе на жизнь…

— Что ты можешь понимать? Мы вкалываем с пяти утра, а сейчас хотим отправиться по домам, ясно?

— Нам очень жаль, но…

— Просто открой эти чертовы ворота.

— Хорошо, джентльмены, хватит спорить, — произнес Иверсон, становясь между ними и примирительно подняв руки. Он оглянулся на прораба: — Сэр, я бы хотел, чтобы вы и ваши коллеги вернулись к машине, а мы посмотрим, что можно сделать.

Через двадцать минут переговоров наступил момент, которого так ждала Эбби. Хакера убедили, что их демонстрация не прошла даром. Кто-то вытащил ключи от замков. Хакер одного за другим освободил своих подопечных. Эбби была последней. Когда он склонился над ней, она улыбнулась ему, ожидая, что руководитель похвалит ее или спросит, как она себя чувствует, но Хакер не сказал ей ни слова и даже не обменялся с ней взглядом.

Когда Эбби поднялась, ее тело отказывалось ей подчиняться. Она замерзла и в душе радовалась, что ее наконец освободили. «Лесные братья» стояли в стороне, когда мимо них проехал пикап. Эбби заметила взгляд прораба, который пристально наблюдал за ней через стекло. Она поежилась, подумав, что не хотела бы встретиться с ним снова.

До Миссолы было три часа езды. Они остановились в первом же кафе и с жадностью набросились на пиццу и жареный картофель, а потом заказали шоколадный пирог. Все это они запили галлоном горячего кофе. Хорошее настроение вернулось, и теперь ребята беспрерывно шутили, не веря, что день закончился так удачно. Тод и Джей не переставали дразнить Эбби, повторяя ее слова, адресованные прорабу, и копируя ее восточный акцент, который звучал, как она сама потом сообразила, весьма высокомерно.

— Прочь, безмозглая скотина. Мясник-убийца! — театрально кричал Тод.

Эбби понимала, что они делают это шутя, а не из желания обидеть ее, и поэтому развеселилась. Эрик сказал, что напишет новую песню «Мясники против защитников», а Эбби дерзко ему возразила, что одной новой песней ему с его репертуаром не обойтись. Они договорились в следующем месяце, сразу после Дня Благодарения, отправиться в Сиэтл, чтобы протестовать против заседания Всемирной торговой организации.

Тод уже готовил плакат к этому событию и пообещал, что это будет настоящая «бомба». Эбби сидела в окружении своих новых друзей, с которыми ее связывали юность, жажда приключений и головокружительный настрой. Ее тело потихоньку согревалось, к ней возвращались силы, и она чувствовала себя героиней.

Было уже темно, когда ребята вышли из кафе. Они направились к стоянке, и, проходя мимо неоновых витрин, Эбби оказалась рядом с Хакером.

— Ты хорошо поработала сегодня, — сказал он ей.

— Спасибо.

— Уже оттаяла?

— Почти.

— Хочу тебе сказать, что так говорить с прорабом было ошибкой. Ты сделала его своим врагом.

— Но он не очень-то горел желанием подружиться с кем-нибудь из нас.

— Да, согласен. Но лучше пусть улыбаются, чем плюют. Правило очень простое: протестуй, но не взрывайся. Одно замечание — и мы могли перейти в стадию серьезного конфликта.

— Все, что я сказала…

— Я прекрасно тебя расслышал. Дело в том, что ты заставила прораба почувствовать себя дураком, и это его разозлило. Нам надо переубеждать людей, а не доводить их до бешенства.

— Прошу прощения.

— Ничего страшного. Я просто инструктирую тебя на будущее.

Теперь наступила очередь Эбби чувствовать себя глупенькой дурочкой. Она и еще полдюжины промерзших до костей студентов сидели на заднем сиденье старого «Фольксвагена» Хакера. Эбби погрузилась в раздумья. Она всегда и во всем стремилась достичь совершенства, поэтому тяжело воспринимала критику, даже если эта критика была справедливой. Но Эбби не хотела, чтобы Хакер заметил, как обидели ее его слова, поэтому смеялась вместе со всеми, отбросив мрачные мысли в сторону.

Все решили отправиться домой к Тоду и Эрику. Но когда они остановились купить выпивку, Эбби сказала, что ей надо выполнить кое-какую работу. Она заявила, что отправляется в общежитие. Хакер предложил подвезти ее, но она ответила, что хотела бы пройтись.

— Надеюсь, ты на меня не держишь зла, — тихо сказал он.

— Конечно, нет.

Она попрощалась и вежливо поблагодарила Хакера за то, что он взял ее с собой. Но про себя девушка подумала, что теперь ни за что не будет заниматься его почтой на добровольных началах, а насчет секса с ним… Может, когда пекло окажется сковано льдом.

Глава восьмая

Сара никогда не относилась с большим трепетом ко Дню Благодарения. Слишком много работы и слишком большое напряжение, которые к тому же удваивались, потому что наступила их очередь принимать у себя мать Бенджамина. В те годы, когда его отец был жив, родители Бенджамина всегда оставались дома и Сара с мужем летели в Канзас, чтобы поздравить стариков с праздником. В гостях у старших Куперов обстановка складывалась не лучшим образом, потому что Бенджамин и его отец не ладили друг с другом, но Сара чувствовала себя лишь зрителем, а не участником, поэтому даже могла позволить себе немного расслабиться. Если бы ей тогда сказали, что она с ностальгией будет вспоминать праздничные дни в Канзасе, она бы не поверила.

Индейка отправилась в духовку в восемь тридцать. Похоже, куда-то отправилось и хорошее настроение Сары. Каждые двадцать минут появлялась Маргарет и невинным голосом спрашивала, чем она может помочь. Не имело значения, сколько раз Сара говорила спасибо, объясняя, что она справится сама и у нее все под контролем. Свекровь все равно торчала в кухне и делала свои замечания по поводу того, как готовится еда. Она выражала свои эмоции приблизительно так: «Как интересно, что индейку не надо заворачивать» или «Как редко можно увидеть, что картофель идет с такими приправами».

Чтобы избавиться от нее в кухне, Сара предложила Маргарет начать сервировать стол, но даже для этого старушке потребовалось побеспокоить невестку, сказав, что ей нужен утюг, потому что на белой льняной скатерти сильно видны складки. Апофеозом стал момент, когда Сара увидела, что свекровь решила переделать цветочное украшение из лилий в центре стола, на которое Сара потратила целый час накануне вечером. Маргарет, наверное, не осознавала, насколько раздражают ее поступки, и Сара приказала себе сдерживаться, хотя в ту же минуту заметила, как та проводит пальцем по полкам, инспектируя их на предмет пыли.

А еще свекровь рассказывала бесконечные истории о каких-то знакомых ей людях или о том, что она услышала в дневном телешоу, которое Сара никогда не смотрела. В завершение она обязательно делилась воспоминаниями о сыне, восхищаясь, какой храбрый и забавный был Бенджамин в детстве, подкрепляя свои рассказы, которые все уже слышали раз двадцать, полезными, на ее взгляд, замечаниями.

Маргарет Купер была маленького роста, крепкого сложения, с вечным перманентом на седых волосах. Она всегда улыбалась, но ее улыбка казалась неискренней, потому что на фоне вечно растянутых губ глаза женщины сохраняли жесткое выражение. Ей уже было под восемьдесят, но она сохранила хорошее здоровье и трепетно относилась к своей внешности. За те двенадцать месяцев, которые они не виделись, ее истории не успевали выветриться из их памяти, но, если кто-то говорил ей о том, что она повторяется, Маргарет настаивала на обратном.

Бенджамин, по своему обыкновению, не вмешивался и исчезал. Большую часть утра он проводил в кабинете, разговаривая по телефону с Мартином или Евой Кинселлой о ее ужасных картинах, которые они заказали ей для нового проекта. Когда он покидал кабинет, то проходил прямо в гостиную, плюхаясь на диван рядом с Эбби и слушая, как она защищает леса Монтаны. Ей бы тоже хотелось пообщаться с дочерью, но Сара не могла найти даже минуту свободного времени. Эбби, добрая душа, предложила свою помощь, но Сара честно ей призналась, что лучшей помощью для нее было бы «нейтрализовать» бабушку и не пускать ее на кухню.

Что вселилось в Бенджамина, Сара понять не могла. Раньше он всегда разделял все домашние хлопоты с женой, совершенно не тяготясь ими. В последнее время он и пальцем не шевелил, чтобы ей помочь. Он стал одержим посещением спортзала и, как результат, сбросил около десяти или двенадцати фунтов. Хотя Бенджамин и утверждал, что стал чувствовать себя намного лучше, счастья, судя по его осунувшемуся лицу, ему это не прибавило. Оно у него вытягивалось и заострялось с каждым днем, но Сара решила, что это, наверное, связано с усталостью от тренировок.

Она знала, что он очень скучает по Эбби. Но и она, и Джош тоже переживали разлуку с Эбби. Он же, похоже, решил уйти в себя. Сара почти не видела своего мужа. Бенджамин вставал в шесть утра и отправлялся в спортзал, а оттуда ехал на работу. Когда же он приходил с работы, то почти всегда заявлял, что у него есть неотложные дела, поэтому даже ужинал в своем кабинете.

Джош тоже был или с друзьями, или в своей комнате, болтая по телефону с Кэти Брэдсток или громко слушая музыку, которая казалась Саре ужасной. Джош притворялся в такие минуты, что музыка помогает ему работать. Сара не могла представить, как в такой обстановке можно услышать собственные мысли, не то что работать. Большинство вечеров Сара проводила в одиночестве: ужинала, смотрела телевизор и в половине десятого отправлялась в спальню. Когда там появлялся Бенджамин, она уже обычно спала. Они не занимались любовью уже около двух месяцев, но Бенджамин и не настаивал, а когда Сара попыталась проявить инициативу, то он ей ответил, что очень устал.

Сара старалась изо всех сил. Она прочитала всю литературу о предупреждении синдрома тоски в браке, когда семейное гнездо опустело (в их случае его можно было считать наполовину пустым). Авторы пособий советовали прилагать усилия, трудиться и бороться за свое счастье. Однажды, когда Джош на выходные остался у приятеля, Сара заказала столик в новом ресторане на Ойстер-Бэй, где подавали морепродукты.

В зале было полно людей. Атмосфера царила праздничная, а еда была прекрасная. Сара выжала из себя все, что могла, лишь бы их разговор продолжался. Но Бенджамин не сделал и шага навстречу. Он, конечно, отвечал на ее вопросы, но не задал ей ни одного. Через полчаса они замолчали, оглядываясь на людей, которые были все как один поглощены беседой и получали от жизни удовольствие. Сара припомнила, как раньше они с Бенджамином смеялись над супружескими парами, которые сидели в ресторане будто набрав в рот воды и не скрывали своей грусти и тоски. Бенджамин даже смешил Сару тем, что вслух представлял, какие мысли их занимают в этот момент. И вот теперь они сами превратились в такую пару. Сама мысль об этом разбивала ей сердце.

Когда Сара увидела, как оживился Бенджамин с приездом Эбби, как весело шутил с дочерью, сидя за столом с наутюженной скатертью, она не почувствовала облегчения. Усилием воли она заставила себя улыбаться, вопреки своему тягостному настроению, ведь в этот праздник все обязаны быть счастливыми, демонстрируя свою любовь к семье. Индейка выдалась на славу, да и тыквенный пирог получился как никогда. И хотя Маргарет съела от всего наготовленного по маленькому кусочку, деликатно отодвинув тарелку и похвалив Сару, все остальные искренне наслаждались праздничными блюдами. Бенджамин спрашивал у Эбби о предстоящей на следующей неделе поездке в Сиэтл, приуроченной к заседанию ВТО. Он хотел понять, в чем суть демонстрации, которую собирались устроить Эбби и ее друзья.

— А что такое ВТО? — спросила Маргарет.

— Это расшифровывается: «Вышвырните Тая отсюда», — решил блеснуть остроумием Джош.

Эбби до этого совершила ошибку, рассказав Саре о том, что она всего один раз виделась с Таем и поэтому чувствует себя немного виноватой. Она страдальчески застонала и попыталась вложить все свое возмущение в красноречивый взгляд, брошенный на брата.

— Джош, пора уже становиться взрослым. Бабушка, это Всемирная торговая организация. Это такой себе клуб богатых сверхдержав, которые изо всех сил стараются обмануть развивающиеся государства и не позволить им выбраться из бедности.

— О, ты мне напомнила, — начала Маргарет, и все издали звук сдавленного ужаса от перспективы выслушать еще одну «свежую» историю. — Бенджамин, помнишь, как ты участвовал в тех демонстрациях против войны во Вьетнаме, когда учился в колледже?

«О боже, это начинается снова. История о длинных волосах», — подумала Сара. Эбби и Джош насмешливо хмыкнули, обменявшись понимающими взглядами. Бенджамин устало улыбнулся.

— Гарри Бакстер увидел тебя по телевизору. Ты тогда был с длинными волосами. Он пришел в магазин и сказал твоему отцу, что ты похож на девчонку, помнишь?

— Да, мама, я помню, — терпеливо произнес Бенджамин.

— Эбби, ты знаешь, что в свое время твой папа носил волосы до плеч. Да…

— Я знаю, бабушка. Я видела фотографии.

— Они всегда участвовали в каких-то демонстрациях. То против войны, то за права негров. Тогда на это была мода.

— За гражданские права. Так это называлось, мама. Но это не была дань моде, уверяю тебя, — вставил Бенджамин.

— Какая разница. Я считала, что ты выглядел очень привлекательно и ничуть не был похож на девочку. А потом, Эбби, он отрастил бороду.

— Я знаю, бабуль. Ты уже рассказывала.

— Правда? Извини.

Но Маргарет это не остановило. Она все равно довела историю до конца, поведав им, что спустя несколько месяцев Гарри Бакстер снова увидел Бенджамина уже с бородой и сказал, что теперь он похож на бородатую женщину из цирка.

— Когда он пришел к нам в магазин, я его предупредила, чтобы он не надеялся на хорошее обслуживание.

— Как там Гарри Бакстер? — спросила Сара, притворяясь заинтересованной.

— О святые небеса, Сара, старый дуралей несколько лет назад умер. Молли все еще жива. Разъезжает повсюду на этой страшной электрической коляске, пугая нас до смерти. Ну вы знаете, коляска, которую выдают калекам.

— Инвалидам, мама, — тихо исправил ее Бенджамин.

— Калеки, инвалиды — какая разница. Как мне надоела эта дурацкая корректность. Уже скоро лопату нельзя будет назвать лопатой.

Сара увидела, что Джош собирается пустить очередную шпильку, но ее предостерегающий взгляд вовремя остановил сына. Как они протянули несколько часов этой беседы, не совершив убийства или не нанеся тяжелых повреждений, осталось для Сары загадкой.

В субботу Бенджамин посадил свою мать в машину и отправился провожать ее в аэропорт. Сара стояла с детьми у порога, и все приветственно махали на прощание. Солнечный свет был яркий, но без тепла. Когда машина тронулась, они почувствовали, будто десятитонный груз свалился с их плеч.

— Я вам так скажу, — заявил Джош, поднимаясь по лестнице к себе в комнату, — это последний раз. Если она появится здесь хотя бы еще на один День Благодарения, меня здесь не будет.

Сара даже не стала его разубеждать. Она обняла Эбби за плечи.

— Пойдем. Давай выпьем горячего кофе. Мне кажется, что я с тобой ни разу толком не поговорила, с тех пор как ты приехала.

Они сделали себе кофе и пошли по открытой деревянной лестнице в маленький мезонин, который выходил на веранду и сад, где летом они обычно устраивали барбекю. Осень была мягкой, поэтому на серебристых березках все еще виднелись листья. Сара высаживала эти деревца так давно. Они отливали на солнце переменчивым золотым светом.

Там стояли две кушетки кремового цвета и низкий столик красного дерева. Мать и дочь уселись так, что оказались в лучах солнечного света. Эбби заставила Сару снять туфли и положить ей ногу на колени. Она массажировала ей стопу и развлекала рассказами об университете, о других вещах, которыми, наверное, уже поделилась с Бенджамином, но он не удосужился их передать Саре. Сара слушала ее неторопливый рассказ, однако какая-то ее часть отстранилась от происходящего. Сара была поражена тем, что золотоволосая принцесса, эта чудесная девушка, такая энергичная и красивая, ее родная дочь. Она прекрасно делала массаж.

— Где ты этому научилась? — спросила она Эбби.

— Нравится?

— Удивительно.

— Вот и хорошо. Я думаю, что он тебе не помешает. Меня научила Мэл, моя соседка по комнате, — ответила Эбби и тут же спросила: — А бабушка всегда была такая?

— Нет, в этом году все гораздо хуже.

— Она же никого не слушает. Мне кажется, что она все время выжидала, как бы найти момент и рассказать еще одну историю про папу, которую мы уже миллион раз до этого слышали.

— Может, такова природа старения. Люди, которые нам дороги, со временем становятся трудными в общении. Их уход не отзовется страшной болью.

— Ты так думаешь?

— Я считаю, что это разумное объяснение.

Некоторое время они молча смотрели в окно. Две птицы гонялись одна за другой в ветвях березы.

— Что это такое творится с папой? — Эбби старалась заглянуть матери в глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Не знаю, но я сначала подумала, что это у него из-за приезда бабушки. Он какой-то странный. Как будто витает в облаках.

— Дела на работе идут не так блестяще, как ему бы того хотелось. Он и Мартин потеряли два перспективных проекта. Им придется сократить штат. Наверное, он волнуется из-за всего этого.

Сара почти убедила себя в правдивости собственных слов.

— А ты? Как ты?

— Я? — Сара рассмеялась. — Старушка держится на плаву.

— Мама, я уже взрослая.

— Я знаю, моя милая. Но я тебя уверяю, что со мной все в порядке.

— Ты не умеешь обманывать.

— Я и не пытаюсь тебя обмануть. С папой не так просто в последнее время, но его можно понять. Мы по тебе очень скучаем, вот и все.

— О, мама.

— Послушай. Не обращай внимания. Мы постараемся преодолеть все эти проблемы. Они временные. Многое даже к лучшему. Меньше готовить, меньше убирать. Ты знаешь, я сейчас тут подумала: а что хорошего в твоем приезде?

Эбби скептически улыбнулась.

— Давай я помассирую тебе и другую ногу.

— Да, мэм, пожалуйста.

В тот вечер после ужина Эбби спросила, может ли она поехать на встречу с друзьями из школы. Сара, пытаясь не выказывать своего разочарования, ответила согласием. Да, юность нужна для того, чтобы получать удовольствие, разве нет? Джош воспользовался моментом и выпросил разрешение пойти на вечеринку к Фрэдди. Раз Эбби уходит гулять, то и ему можно, да? Бенджамин отвел сына в сторону и начал серьезно, по-мужски говорить Джошу о вреде алкоголя и курения наркотиков. Уже дважды за последний месяц мальчик появлялся дома явно под действием травки. Он начисто отрицал свою вину, и это тревожило их еще больше. Эбби сказала, что завезет брата к приятелю, а потом, когда будет возвращаться, заберет его. Она пообещала, что они будут дома еще до полуночи.

Сцена для действий была подготовлена. Позже Сара поняла, что Бенджамин ждал такого случая несколько недель, а сам разговор планировал, наверное, в течение многих месяцев. Вскоре, когда дети благополучно уехали, в доме воцарилась гнетущая тишина. Сара не сомневалась, что Бенджамин сейчас скажет что-то невнятное о неотложной работе и отправится к себе в кабинет. Но проходило время, а он оставался на месте. Из кухни Саре было видно, как он бесцельно перебирает вещи, разбросанные детьми в гостиной. Она сделала вид, что ничего не замечает, и бодро спросила его, не хочет ли он еще индейки и салата с томатами.

— Конечно.

Может, им стоит открыть бутылку вина?

— Конечно.

Бенджамин прошел на кухню и достал вино. Он стоял по другую сторону разделяющего их высокого стола, даже не стола, а стойки, длинной и узкой, отделанной серым гранитом. Такая есть почти во всех домах. Она выполняет роль склада ненужных вещей: в ней скапливаются старые журналы, письма, неоплаченные счета. У них там еще стояло глубокое блюдо, в которое они бросали мелкие монеты. Единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук ножа. Комната погрузилась в безмолвие, как в невидимое облако. Наверное, стоит включить музыку. Он вытащил из шкафа два бокала, которые жалобно и коротко зазвенели, а потом поставил их на стойку рядом с открытой бутылкой.

— Эбби, по-моему, в отличной форме, — бодро произнесла Сара.

— Да.

— Бог ты мой, я бы все отдала, чтобы оказаться снова юной.

Вдруг Сара заметила, что Бенджамин нервно переминается с ноги на ногу. Она прекратила разделывать птицу и посмотрела на него. Он был бледен как полотно.

— С тобой все в порядке?

— Нет.

— Что случилось? Ты заболел?

Он глубоко вдохнул, но не произнес ни слова. Наступил момент оглушающей тишины. И тогда она поняла. Она точно знала, что он собирается ей сказать.

— Сара, я…

Она бросила нож на стол, и он с громким стуком ударился о гранитную столешницу.

— Не надо.

— Сара, дорогая, я не могу…

— Не смей этого говорить!

— Но я вынужден принять решение. Я так дальше не могу.

— Заткнись! Немедленно закрой свой рот! О чем ты думаешь? — кричала она.

На мгновение он потерял дар речи. В его глазах застыло умоляющее выражение. Сара смотрела на него, не отрывая взгляда, но он не в силах был его выдержать. Он опустил глаза и покачал головой.

— У тебя роман?

Она слышала себя, но голос был чужой, не ее. Сара почти выплюнула эти слова, как будто они создавали у нее во рту неприятный привкус. Бенджамин продолжал качать головой, все еще не поднимая глаз. Как трус, пытающийся сбежать в кусты. Она обежала стойку, чтобы подобраться к нему ближе.

— Подлец! Какой же ты подлец!

Сара бросилась на него, словно разъяренное животное, стараясь побольнее ударить по голове, груди, плечам. Он закрыл лицо руками, даже не пытаясь уклониться от ее ударов. Он позволял избивать себя, но это взбесило ее еще больше. Бенджамин стоял униженный и несчастный, словно мученик, страдающий во имя какого-то ненавистного Саре божества.

Она внезапно остановилась и закрыла глаза, прижав руки к вискам. Ей хотелось отстраниться от того, что она только что узнала. Сара зашлась в беззвучном плаче, и ее рот скривился в судороге.

— Сара…

Он попытался прикоснуться к ней, но как только она ощутила его руку, то немедленно вырвалась и закричала:

— Нет!

Она посмотрела на мужа и увидела, как слезы струятся по его щекам. Он стоял перед ней такой беспомощный и выдохшийся, что она придвинулась к нему и обняла его. Они оба рыдали. Ее голос был жалким, как у напуганного ребенка.

— Нет, Бенджамин. Прошу тебя. Не говори мне этого.

Он обнял ее, и она прижала голову к его плечу, пытаясь спрятаться от правды, которая, словно цунами, хотела смести ее. Сара искренне верила, что через минуту все будет по-старому. Он снова будет любить ее, ее одну. Она повторяла бесконечно и трогательно:

— Пожалуйста, прошу тебя, это не может происходить с нами. Это дурной сон.

— Сара, любовь моя…

Сара закрыла ему рот ладонью.

— Я не хочу это слышать. Прошу тебя.

Но внезапно мысль о ком-то другом в его объятьях, о другой женщине, вдыхающей этот теплый знакомый запах, который всегда принадлежал ей одной, только ей одной, болью отозвалась в ней. Она отклонилась, как будто почувствовав, что ей нанесли удар в грудь. Выскользнув из его рук, она оттолкнула Бенджамина и спросила:

— Это Ева, да?

Он колебался, а затем, нерешительно качая головой, начал что-то говорить, но она знала, что права.

— Ты с ней спал?

Ее голос был низкий и дрожащий, как лед, готовый треснуть.

— Все не так, это…

— О, ты спал с ней!

— Нет.

— Ты врешь.

— Я клянусь тебе…

— Ты мерзкий, отвратительный лжец!

Бенджамин снова покачал головой и отвернулся, а потом начал отходить от нее. Он сделал это так внезапно, что Сара побежала за ним, схватила его за руку, пытаясь повернуть к себе. Она хотела снова обнять его, притянуть к своей груди. Но теперь что-то изменилось. Он послушно откликнулся на ее зов, но его руки висели, словно плети. В нем как будто отключился какой-то важный механизм.


Он не мог сказать точно, сколько прошло времени. Оно, казалось, замерло, и уходившие минуты отмеривались только разделявшей их печалью. Бенджамин бродил по дому как привидение, потом он прошел по комнатам, чтобы найти ее. Сара сидела на лестнице и, не в силах сдерживать душивших ее рыданий, смотрела на него пустым взглядом. Через некоторое время она опять набросилась на него с кулаками, обвиняя его во всех смертных грехах, но уже через мгновение снова умоляла Бенджамина не делать этого и спрашивала, почему так вышло. Она не хотела признавать свое поражение. Она бы могла все исправить. Пусть он даст ей шанс. Последний шанс, еще один, который она не упустит…

Они сидели на веранде, прижавшись друг к другу, не чувствуя холода ночи. Ветер шевелил листву берез. Сара перестала плакать и посмотрела на все вокруг по-новому. В ее душе поселилось траурное спокойствие. Они вернулись в дом, и он разлил вино, которое открывал еще в той жизни… Они взяли бокалы, прошли с ними в гостиную и, устроившись на кушетке, начали разговор.

Сара чувствовала себя крайне напряженно. Тихим, каким-то надтреснутым голосом она стала расспрашивать его о Еве. Бенджамин отвечал с осторожностью и, по возможности, честно. Он сказал, что не спал с этой женщиной, верит она или нет, и решился произнести фразу, подготовленную им заранее, которая все равно прозвучала несколько фальшиво. Он сказал, что Ева не явилась причиной его решения уйти из семьи, а только стала катализатором процесса. Он опасался, что Сара в любой момент может взорваться, прервать его, но она хранила молчание. Она просто сидела, маленькими глотками пила вино и наблюдала за ним. Он ощутил, как в этот момент в ней зреет что-то новое, будто она начинает по-иному видеть его — яснее, четче, со всеми недостатками и промахами. Сейчас она смотрела на него только сквозь призму услышанного. Бенджамин почувствовал незамедлительное приближение очень жесткой реакции.

Ее пристальный взгляд сбивал его с толку. Ему все сложнее было сохранять спокойствие и сдержанность в голосе. Он сказал, что уже долгое время несчастлив с ней. Сара должна быть откровенной и признаться, что между ними не было согласия в течение долгого времени. Он уже не тот человек, за которого она вышла замуж. Да и потом, они женились так рано… В этот момент он заметил, как в ее глазах блеснул злой огонек. Не отрывая от него взгляда и покачивая головой, словно не в силах поверить в то, что слышит, она пронзительно смотрела на него.

— Что? — спросил он.

— Вот так все просто, да?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты делишь с кем-то жизнь в течение четверти века, растишь детей, а потом вдруг решаешь, что женитьба состоялась слишком уж рано, поэтому ты не должен пренебрегать счастьем, которое тебя, возможно, еще ждет где-то, и уходишь.

Ему пришлось склониться над ней, чтобы расслышать ее слова. Сара произнесла все это на одном выдохе, почти шепотом. Было что-то необычное в ее тоне, и это обеспокоило его. Она продолжала злиться, но теперь могла контролировать себя, поэтому была холодной, почти чужой. Бенджамин почему-то посчитал необходимым защищаться и произнес слова, о которых сожалел позже:

— Послушай, Сара, я никогда не чувствовал, что ты хочешь меня. Никогда я не ощущал себя любимым тобой. Когда я смотрю на нас со стороны, на то, как мы живем, и думаю, что это на всю оставшуюся жизнь… — Он остановился и вздохнул: — Сара, я не могу. Должно быть что-то еще, большее.

Она смотрела на него молча. Ее подбородок гордо выдавался вперед. Она приняла его решение и выглядела в этот момент по-королевски — холодно и величественно. Затем она медленно кивнула и, высоко подняв голову, отвернулась.

— Когда ты скажешь об этом детям? — не поворачиваясь, спросила она.

— Сегодня вечером. Могу сделать это завтра утром. Как ты посчитаешь нужным.

Сара рассмеялась.

— Нет, Бенджамин, это твой праздник.

— Тогда я сделаю это сегодня же.

— Хорошо. Ты все просчитал. Счастливого плавания.

Сара подняла бокал и допила вино. Затем она встала и направилась к двери, но неожиданно остановилась у порога, выждала мгновение и повернулась к нему со словами:

— Когда ты сказал, что я не хотела тебя, не нуждалась в тебе, то сильно ошибался. Ты всегда неправильно воспринимал меня. На самом деле ты говоришь о своем собственном представлении любви. Ты просто псих, одержимый манией все держать под контролем, даже то, как люди должны проявлять свои чувства к тебе. И я мирилась с этим все эти годы. Я честно пыталась быть такой, какой ты хотел видеть меня. Но никому не удастся дотянуться до планки, установленной тобою для любящего человека, Бенджамин. Никому…

Она постояла еще немного, дрожа от обиды и негодования, но сохраняя на лице гордое выражение и пытаясь изо всех сил не дать волю слезам. Затем она решительно кивнула и вышла.

Он сидел еще несколько минут, а потом проследовал за ней на кухню. Сара сметала нетронутую индейку и салат с их тарелок в мусорное ведро. Он прошел к ней и хотел положить руки на ее плечи, но при малейшем же прикосновении она яростно отстранилась.

— Не трогай меня!

Бенджамин попытался помочь ей с уборкой, но она попросила его не делать этого. Он вернулся в гостиную и сел на кушетку. Через несколько минут он услышал шаги и повернулся на звук. Сара снова остановилась у порога, глядя на него. Она держала что-то в правой руке, но Бенджамин не мог рассмотреть, что именно.

— Это твой дом. Я твоя жена. Это твои дети, Бенджамин, — сказала она и, раскрыв ладонь, швырнула предмет, который пролетел через комнату и приземлился на кушетке рядом с ним.

Это была фотография в рамке, с которой ему улыбались Эбби и Джош, запечатленные во время каникул, когда они ездили в Канаду кататься на лыжах. С тех пор прошло два года. Всего два года… Сара повернулась и исчезла, и Бенджамин услышал знакомый звук ее каблуков, громко простучавших по деревянным ступеням. Он не знал, должен ли последовать за ней, и решил не делать этого. В тщетной надежде найти занятие, которое бы отвлекло его, помогло бы забыть о свинцовом грузе на сердце, он включил телевизор и стал дожидаться возвращения детей.

Мартин уже говорил ему, что он сошел с ума. Он был единственным, кого Бен посвятил в свои планы. Однажды вечером, на прошлой неделе, он пригласил Мартина выпить после работы. Они редко это делали, поэтому Мартин отозвался на предложение с любопытством и некоторой настороженностью.

Они сидели в баре на Джексон-авеню, в одном из самых модных заведений, которые отличались стильностью, но были откровенно бездушны. Бен и Мартин оказались самыми старшими по возрасту из всех посетителей. Наверное, старше на целых двадцать лет. Музыка звучала так громко, что им приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Несколько минут ушло на то, чтобы поговорить о детях и планах на День Благодарения, но затем Мартин прервал светскую беседу и прямо спросил, по какому поводу встреча.

— Я ухожу от Сары.

— Ты с ума сошел?

Бен рассказал ему о Еве, и Мартин ответил, что уже предполагал нечто подобное. Иначе с какой стати Бен стал бы продвигать такие ужасные картины? Он не мог поверить, что Бен еще не переспал с Евой.

— Какого черта просто не переспать с ней и выбросить все из головы?

— Я не знаю.

— Ты не знаешь, Бен? Алло, друг мой? Ты хочешь выбросить судьбу на ветер, даже не зная, ради чего ты все это делаешь? Боже праведный!

Бен не знал, что ответить. Он попытался объяснить, что их отношения с Сарой давно не ладились, поэтому он почувствовал необходимость выйти из игры. Ощутить жизнь снова. Дышать.

— Сколько раз ты виделся с ней?

— С Евой? Я не знаю. Четыре, может быть, пять раз. Мы много говорим по телефону.

— Ничего не скажешь.

— Она заставляет меня чувствовать себя…

— Живым, — закончил за него Мартин.

— Да, точно.

Мартин покачал головой и уставился в свой коктейль из водки и мартини. Опустошив бокал залпом, он заказал еще один. Бен не рассчитывал, что Мартин проявит сочувствие. Уже много месяцев их отношения оставляли желать лучшего. Хотя Мартин и не произносил этого вслух, но именно Бена, деловая активность которого поутихла, он винил за провал двух важных проектов. Бен не нашел общего языка с клиентами, и все труды пошли прахом. Причина же была даже не в каких-то творческих разногласиях, а в том, что Бену просто не понравились люди, поэтому он пожертвовал выгодным заказом.

— Где же ты собираешься жить?

— Для начала у своей матери.

— Супер.

— Если отношения с Евой наладятся, то я перееду в Санта-Фе.

— А как же мы? Как же работа? Ты собираешься ездить каждое утро из Канзаса?

— Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

— Ты планируешь уйти из фирмы?

— Если ты этого хочешь. Может, мне стоит взять творческий отпуск на год…

— Творческий отпуск? Боже правый, Бен, да ты, парень, не в своем уме!

Вот и все, что он услышал от своего лучшего друга. На следующий день, появившись в офисе, Мартин сказал, что Бену лучше оставить фирму. Он холодно спросил его, намерен ли он выкупить свою долю за оговоренную сумму, потому что в последнее время дела шли неважно. Кроме того, он должен подсчитать все свои долги и не забыть о них при оформлении процедуры. Мартин даже добавил, что Бену стоит нанять адвоката. Бен сполна ощутил на себе холодное дуновение своей независимой холостой жизни, словно она уже началась.

Когда дети пришли домой, он спал на кушетке под «Касабланку».

Фильм заканчивался. Самолет улетел. Богарт и Рейнз уходили в туманную даль.

Сара услышала, как подъехала машина, и спустилась вниз. Бен вышел из коридора. Глаза Джоша были как у кролика, и, наверное, он улыбался чему-то, что сказала Эбби. Но как только Эбби увидела родителей, она остановилась как вкопанная. Посмотрев на Сару, стоявшую на верхней ступеньке, она заметила, что ее лицо такое же белое, как халат. Затем она перевела взгляд на Бена, все еще не соображающего после сна, на каком он свете. Бен почувствовал, как страх словно заползает в их дом, наполняя глаза дочери ужасом.

— Мама? Что случилось?

— Ваш отец хочет сообщить вам нечто важное.

— Эбби, — начал Бен, — Джош…

Он остановился. Его сердце стучало так громко, что он не слышал собственных слов. Все, что он собирался им сказать, стерлось из памяти.

— Ради бога, папа, скажи, что случилось?

— Ваша мама и я намерены расстаться…

— Нет, — вмешалась Сара, — говори им правду. Ваш отец бросает меня и уходит от нас.

Лицо Эбби начало кривиться, как от боли.

— Что? — спросила она. — Ты уходишь?

— Дорогая моя…

— О чем ты говоришь?

Она с отчаянием посмотрела на Сару, и несчастная, жалкая улыбка вдруг скользнула по ее губам. Как будто она услышала плохую злую шутку.

— Мама?

Сара пожала плечами и кивнула.

— Это правда.

Джош смотрел на них так, словно до него никак не мог дойти смысл сказанного. Он хмурился и наконец выдавил из себя:

— Так, ребята, еще раз. Вы серьезно все это говорите?

— Да, Джош.

— Вот так просто? — зло спросила Эбби.

Ее плечи затряслись, а руки сами собой сжались в кулаки. «Боже милосердный, что же я себе думаю, что я делаю? — подумал Бен. — Мартин прав. Я, должно быть, сошел с ума». Он потянулся к дочери, но она с искаженным от ужаса и отвращения лицом отпрянула в сторону.

— Папа, — тихо произнес Джош, — ты не можешь поступить с нами так. Я хочу сказать, что…

Он не мог найти подходящих слов и оставался стоять с открытым ртом.

— Все будет в порядке, Джош. Честно…

— Нет! Не будет в порядке! — закричала Эбби срывающимся голосом. — Ты дурак! Ты ломаешь все! Ты уничтожаешь нас!

Он снова попытался притянуть дочь к себе, но на этот раз она яростно отбросила его руку и повернулась к лестнице. Когда Эбби бежала, то было слышно, как она рыдает. Сара, не пытаясь ее удерживать, отступила в сторону. Они остались стоять втроем, храня напряженное молчание. Когда Эбби хлопнула дверью своей спальни, показалось, что сейчас рухнет весь дом. Сара покачала головой и с язвительной улыбкой обратилась к Бену:

— Хорошо сработано, Бенджамин.

Она повернулась и отправилась вслед за дочерью.

Глава девятая

Идея нарядиться в костюмы, модифицированные фрукты, принадлежала Мэл. Это показалось очень смешным, и они потратили целую неделю перед Днем Благодарения, чтобы смастерить эти костюмы из раскрашенного папье-маше. Костюм Мэл в виде кроваво-красной клубники со смешно выдающейся вперед головой рыбы признали самым лучшим. Все, кто видел его, просто падали на пол от смеха.

В воскресенье Мэл со всеми остальными приехала из Миссолы в фургоне Хакера, на крышу которого были предусмотрительно уложены костюмы. Чудо, что они довезли их в целости и сохранности. Но потом все изменилось. Костюм Эбби, как предполагалось, должен был представлять помидор, скрещенный с овцой, но теперь об этом трудно было догадаться. Безостановочно моросил мелкий дождь, поэтому краска, расплываясь, превращалась в грязные пятна. Хвост уже отвалился, как и ноги, а ее промокшие парка и брюки были измазаны красной краской. Эрик и Скотт, которые маршировали слева от нее, уже сбросили костюмы, и их примеру собиралась последовать и сама Эбби. А вот костюм Мэл все еще выглядел чудесно. Должно быть, она втайне от всех покрыла его сверху слоем влагоустойчивой краски. За Мэл шагал Хакер, который не наряжался, считая, что он по возрасту уже не подходит для таких детских затей.

Было раннее утро, и центр Сиэтла заполняли толпы людей. Тысячи демонстрантов, вернее десятки тысяч протестующих, плечом к плечу шагали по всем центральным улицам, направляясь к месту проведения заседания ВТО. Несмотря на холод и дождь, горожане приветственно махали руками, смеялись и выкрикивали лозунги.

— Сила народа непобедима! — раздавалось отовсюду.

Среди демонстрантов были люди, одетые в костюмы деревьев и слонов, черепах и китов, и все они казались гораздо надежнее сделанными, чем костюм бедной томатной овечки Эбби. Над толпой гордо реяли плакаты и флаги, на которых были выведены слова осуждения ВТО. Парень впереди нес плакат, на котором был изображен Дракула, склоняющийся над планетой и кровожадно посматривающий на нее. Женщина рядом с ним размахивала флагом со словами: «Долой ВТО!» Те, кто не скандировал лозунги, свистели и звонили в колокольчики или же били в барабаны.

Среди демонстрантов были не только студенты и хиппи. Здесь можно было увидеть людей всех возрастов, национальностей, рас и профессий. На улицы города вышли таксисты, строители, служащие и уборщики. Самым впечатляющим было то, что их действия уже оказали свое влияние на ход событий. Говорили, будто из-за ожидавшихся возмущений было решено отменить церемонию открытия заседания, так что все эти хитрые коты, умевшие преуспевать только в сфере политических интриг, попрятались по своим «люксам» в отелях. Когда представители ВТО направлялись куда-нибудь в шикарных лимузинах, их немедленно осаждали журналисты и демонстранты. Фактически весь город стал центром осады, и полиции не оставалось ничего больше, как стоять в стороне.

Как сказала Эбби, это грандиозное шествие напоминало карнавал, на котором люди выражали единство и солидарность. История творилась на их глазах. Этот день можно будет поставить рядом с такими событиями, как крушение Берлинской стены или выступление Мартина Лютера Кинга. Эбби не могла поверить, что она не пассивный свидетель, а участник этого судьбоносного события. Когда у нее появятся дети и внуки, она сможет поведать им, как это было. Ей хотелось быть в гуще происходящего, чтобы полнее ощутить свою причастность к великому делу. Только одно не давало покоя. Как бы она ни пыталась выбросить из памяти тот ужасный праздничный уик-энд у себя дома, мысли о том, что произошло в их семье, все равно преследовали ее и все портили.

Она даже хотела отменить свою поездку, но мать почти насильно поволокла ее в аэропорт. Эбби настаивала, что ей лучше сейчас быть с ними и провести всю неделю дома. Она даже не хотела возвращаться в университет. Но Сара не приняла ни одно из ее предложений.

Эта женщина вела себя по-геройски. Эбби не могла поверить, что можно так держаться. В воскресенье, пока этот подлец ходил по дому, собирая вещички, Сара держала голову прямо и гордо, не пролив и слезинки. Она даже проявила любезность и помогла ему искать его чертовы очки. Эбби понимала, что за этим представлением мужества неминуемо наступит срыв. Но она ошиблась. В течение всего дня, даже когда он уже уехал, ее мать спокойно беседовала с ней и Джошем, утешала и обнимала их, словно эта боль принадлежала только им одним.

Бедный Джош… Он казался таким растерянным. После того как отец сообщил о своих намерениях, а Эбби помчалась в ужасе и слезах в свою спальню, Джош поплелся за матерью. Он вошел в комнату Эбби и увидел их рыдающими друг у друга на плече. Он сел у изголовья кровати и уставился на стену с несчастным видом. Он все еще был под травкой, поэтому до него туго доходило, что же произошло на самом деле. Но даже на следующий день после безобразной сцены прощания, когда мама стояла на пороге, обняв их за плечи, и они наблюдали, как отец уходит по дорожке к своему старому фургону, доверху набитому вещами, бедный парень не знал, что делать: плакать или играть роль единственного мужчины в доме.

— Эбби, послушай меня, — обратилась к ней Сара, когда они втроем собрались на ужин, не испытывая никакого аппетита, и Эбби объявила, что отменяет свою поездку в Сиэтл. — Послушай меня, доченька. Случившееся не должно поломать нам жизнь. Может, твой отец вернется, а может, нет. Я полагаю, что следует ожидать его возвращения в семью. Но такие вещи случаются, и никто не может им противостоять. Мы продолжаем жить, слышишь? Ты обязательно полетишь в Сиэтл, ты обязательно задашь перцу этим занудам из ТВО…

— ВТО.

— Не имеет значения. Пошли их к черту и от меня тоже. Я не знаю, что они собой представляют, но заранее мне не нравятся.

Они рассмеялись. Немного нервно, но они все-таки смеялись.

Затем приехали Джордж и Элла, и снова начались слезы. Но их мать была на высоте. Бабушка хотела остаться на несколько дней, сказав Эбби, чтобы та не меняла своих планов. Дед считал всю эту затею абсурдной и заявил, что такие демонстрации устраивают анархисты, коммунисты и другие правонарушители, а ВТО, по его мнению, это одна из немногих организаций, которая сеет разумное, доброе, вечное. Эбби хотела возразить, но была слишком подавлена и эмоционально опустошена.

И вот она здесь. Промокшая до нитки и пытающаяся делать вид, что счастлива от возможности представлять на демонстрации овцу с довеском. Хотя, похоже, пришло время расстаться с размокшим вконец костюмом. Она сбросила остатки наряда на землю, ни на секунду не останавливаясь. Ей даже удалось грациозно перешагнуть через него, но краем глаза она увидела, как Мэл растянула губы в усмешке. Она была единственной, кому Эбби рассказала об уходе отца, строго приказав не сболтнуть ни слова остальным. Ей ни за что на свете не хотелось выглядеть жертвой обстоятельств и ощутить на себе жалость окружающих.

— ВТО — долой и прочь! — скандировали демонстранты.

Дождь понемногу прекращался. Их марш заканчивался под ясным небом. Между зданиями виднелся океан, порт и два массивных грузовых корабля у берега. Она первый раз была в этом городе. Почти соприкасающийся с океаном, Сиэтл произвел на нее еще более потрясающее впечатление, чем рассказы, которые доводилось слышать Эбби.

Вдруг впереди она увидела клубы дыма, поднимавшиеся от груды шин, которые кто-то поджег. Толпа разделилась, чтобы обойти их. Затем до слуха Эбби донесся звук разбитого стекла, но она не могла ни увидеть, ни понять, что и где произошло. Справа от нее стояла толпа протестующих, которые осаждали «Макдоналдс». Они держали плакат, на котором было выведено: «Не допустим макдоминантности!» Некоторые ритмично колотили по двери заведения. На стенах черной краской кто-то вывел: «Макмерзость вас убивает!»

До этого момента полиция вела себя очень сдержанно. Полицейские, казалось, даже проявляли дружелюбие и понимание. Двое полисменов ехали вдоль колонны демонстрантов на велосипедах и бросали шутки. Но те, что появились сейчас, выглядели совсем по-другому. Видимо, они представляли особое подразделение полиции. Облаченные в черную одежду, в тяжелых кожаных сапогах и глухих шлемах с прорезью только для глаз, в противогазах, они стояли неподвижно, как памятники, перекрыв боковые улицы. В руках у них были дубинки.

— Ничего себе, — протянула Мэл. — Что это за парни?

— Космические пришельцы, — пошутил Эрик.

Как всегда, у него был с собой аккордеон. Он немедленно начал играть на нем тему из «Звездных войн». Все вокруг дружно запели и стали кричать: «Армия — сила, а сила за народом!» Если кто-то из копов и улыбался, то увидеть это было невозможно. Их шлемы и противогазы полностью закрывали лица.

Над головами демонстрантов внезапно появился вертолет, и их начало обдувать мощным потоком воздуха, который разрезали лопасти машины. Постепенно движение остановилось. Долгое время люди стояли, скандируя лозунги и исполняя песни. Их все ближе оттесняли к линии, где выстроилась полиция, новые участники протеста, которые продолжали прибывать.

Как началось последовавшее за этим бедствие, Эбби не могла сказать даже спустя время. Некоторые возложили вину на рвущихся к спусковому крючку полицейских. Эбби помнила, как загорелась куча мусора и от нее повалил темный, густой дым, застилавший все вокруг. Сквозь пелену черного тумана она успела заметить группу протестующих, которые сковали себя в длинную цепь и выкрикивали:

— Слушайте голос улиц! Нам не пристало падать ниц!

Сквозь скандирование она услышала и другой голос — кто-то кричал в рупор, приказывая всем разойтись. Приказ повторялся, и каждый раз он звучал все строже и более зловеще. Их обвиняли в нарушении законов штата и нарушении правопорядка. Демонстранты, которые откажутся подчиниться, будут арестованы за противоправное поведение.

Вдруг Эбби почувствовала странный запах. Сначала она приписала его горящему мусору, но, когда ее глаза начало немилосердно щипать, а толпа перед ней внезапно начала бежать врассыпную, Эбби увидела, как прямо на нее катится канистра, извергающая дым. Кто-то закричал, что это слезоточивый газ. Какой-то парень, у которого оказался противогаз, бросился вперед, схватил канистру и оттолкнул ее назад, к линии, где выстроились полисмены. В этот момент они начали двигаться на демонстрантов, прикрываясь щитами и держа наготове дубинки. Почти все, кроме горстки решительных и горячих молодых людей, начали отступать.

Уже через несколько мгновений обстановка сильно изменилась. Подул ветер, и слезоточивый газ отнесло в сторону от марширующих, но в этот момент началась паника, распространившаяся в толпе за считанные секунды.

Сквозь толпу Эбби увидела, как одного из демонстрантов, упавшего на колени, избивают дубинками, а тело другого, безвольное и обмякшее, оттаскивают прочь. Все, кто заметил это, разразились возмущенными криками и начали швырять в копов все, что попадалось под руку. Но линия стражей порядка сомкнулась, и они продолжили свое неторопливое пугающее наступление. Девушка, которая стояла всего в нескольких ярдах от Эбби, вдруг болезненно дернулась, а потом упала на землю со страшным криком. Она держалась за ногу.

— Черт побери! — заорал Эрик. — Да они же стреляют в нас!

Когда он кричал эти слова, послышалось еще несколько щелчков. Два человека упали как подкошенные. Один из них схватился за лицо, и Эбби увидела, как кровь струится у него сквозь пальцы.

— Они стреляют пластиковыми пулями, — сказал Хакер.

Если он хотел их успокоить, то у него это не получилось. Эбби еще никогда в жизни не чувствовала себя такой напуганной. Хакер и Скотт помогали Мэл освободиться от ее костюма, который уже не казался таким забавным, как раньше.

— Давайте выбираться отсюда, — мрачно произнес Хакер.

Но это было легче сказать, чем сделать. Несколько самых отчаянных пытались противостоять полиции, а остальные бежали. Людей было слишком много, все паниковали, поэтому образовался людской круговорот. Основные ряды сметали тех, кто появлялся со стороны боковых улиц. Вдруг на них обрушился поток воды. Эбби не могла сообразить, откуда он взялся, но затем увидела полицейский грузовик с цистерной воды. Через мгновение Эбби заметила, что Мэл была сбита напором, который попал ей прямо в грудь, так что девушку отбросило не несколько ярдов назад.

Эбби бросилась к подруге и спросила, не ранена ли она. Мэл кивнула, что все в порядке, но была охвачена слишком большим волнением и не могла произнести ни слова. Из ее носа текла струйка крови. Хакер и Скотт подхватили ее и поставили на ноги. Они повели Мэл прочь, и Хакер крикнул Эбби, чтобы она держалась как можно ближе к ним. Эбби стала искать Эрика, но его нигде не было видно. Вдруг она заметила разломанный аккордеон, который валялся на земле. Она пыталась докричаться до Хакера, но они ее уже не слышали. Эбби видела, что маленькая группа «лесных братьев» стояла у горящей кучи мусора, от которой валил дым, но, когда немного прояснилось, ее друзья уже исчезли из виду.

Потеряв от страха голову, Эбби побежала, но потом осознала, что ее несет прямо на приближающихся полисменов. В это время в небе появился еще один вертолет. Подняв голову, Эбби не заметила, что прямо на нее мчится парень. Не успев отступить в сторону, она столкнулась с ним так сильно, что едва удержалась на ногах. Эбби испугалась и не могла дышать от охватившего ее ужаса, который словно парализовал разум и тело.

Откуда-то вновь появилась канистра со слезоточивым газом и сбила Эбби с ног. Девушка упала, тяжело стукнувшись о землю затылком. Последнее, что она заметила, была вспышка белого света. Когда она очнулась, прошло неизвестно сколько времени, но единственное, что почему-то занимало Эбби, — это качающийся перед глазами воздух. Когда к Эбби вернулась способность соображать, она поняла, что над ней висит вертолет. Ей вдруг показалось, что он собирается приземлиться прямо на нее. Эбби поднялась на колени, а затем с трудом выпрямилась и хотела бежать, однако не могла сделать и шага, потому что у нее страшно болела нога, задетая канистрой. Ее легкие, казалось, были в огне, глаза слезились, поэтому она не могла сообразить, куда идти. Одна посреди хаоса… Эбби прижала ладони к глазам и начала кричать.

В следующее мгновение она почувствовала, как кто-то схватил ее руку и потянул в сторону. Она решила, что это коп, поэтому начала вопить и яростно сопротивляться.

— Ради бога, заткнись, я же стараюсь тебе помочь!

Сквозь пелену, которая застилала ей глаза, Эбби видела лишь пятно противогаза, поэтому, несмотря на успокаивающие слова мужчины, она продолжала принимать его за врага. Он поднял маску, и она рассмотрела пронзительно голубые глаза, худое лицо, покрытое щетиной, и черные длинные волосы, на пиратский манер спрятанные под красной банданой. Он был весь в черном, но выглядел уж точно не копом.

— Натягивай это, — приказал он ей.

В его голосе слышался какой-то легкий акцент — немецкий или скандинавский. У нее не было времени спорить, потому что парень уже сам натягивал на нее маску. Почти мгновенно Эбби ощутила, как в ее легкие пошел поток нормального воздуха. Сквозь очки она заметила, что он снял свою бандану, намочил ее водой из бутылки, которую вытащил из кармана куртки, и приложил к носу и губам.

— Уходим, — сказал он.

Он обнял ее и, подталкивая в спину, повел сквозь толпу. У нее болела нога, но вскоре Эбби забыла об этом. Она не думала ни о чем: ни о себе, ни о других, ни о том, куда этот незнакомец ведет ее. Наверное, это было последствие удара головой.

В противогазе Эбби чувствовала себя намного лучше, но шум вертолетов и крики толпы слышала как сквозь вату. У нее было ощущение, что она смотрит на происходящее со стороны, будто в телевизионном выпуске новостей. Все, что потом всплывало в ее памяти, сводилось к беспорядочному набору образов, которые она успела поймать сквозь стекла очков: женщина, истекающая кровью, рядом с грудой битого стекла; монах-буддист, стоящий на коленях в молитве; разбросанные по улице плакаты и африканский барабан с проломленной крышкой, медленно катящийся вниз по улице, к океану.


— Как у тебя дела?

Она открыла глаза и начала часто моргать, но перед ней была лишь черная пустота. Волна новой паники захлестнула Эбби: она испугалась, что из-за газа потеряла зрение. Встав и протерев глаза, она почувствовала, как разорвала какую-то пелену. Бросив взгляд в сторону, откуда раздался голос, она заметила фигуру, укрытую тенью.

— Я думаю, что жить буду, — угрюмо произнесла она в ответ. — Боже мой, глаза…

— На, промой их.

Он наклонился над ней и поставил глубокую тарелку с водой на пол возле голого матраца, на котором она лежала. Когда Эбби промыла глаза, он зажег спичку и поднес ее к свече, которая озарила неясным светом и его, и все вокруг. Эбби снова увидела узкое лицо и голубые глаза. Молодой человек не улыбался, он молча протянул ей полотенце, которое пахло керосином.

— Спасибо.

— Дай мне осмотреть твою рану на голове.

Эбби повернулась, чтобы ему было удобнее. На ней был просторный коричневый свитер, не принадлежавший ей. Он был грубый и грязный, с каким-то неприятным запахом, но парень надел его на нее, потому что вещи Эбби насквозь промокли. Эбби стало не по себе от мысли, что она не может вспомнить, как ее переодевали. Но она все равно была рада этому, так как в комнате было чертовски холодно. Ладно, на ней хотя бы остались ее брюки.

— Да, шишка огромная. Еще я вижу небольшой порез, но швы, думаю, не понадобятся. Не двигайся, пока я буду обрабатывать рану, — спокойно произнес молодой человек.

Он смочил полотенце в тарелке и приложил к ее макушке. Эбби огляделась. Комнатка была маленькая, в ней пахло сыростью, а стены были сплошь покрыты трещинами. В деревянном полу не хватало нескольких досок. Мебель в комнате отсутствовала. В углах валялся какой-то хлам, старые газеты и журналы. Под окном, которое завесили старым одеялом, был брошен еще один матрац. Эбби услышала, как в соседней комнате разговаривают люди, и сквозь полуоткрытую дверь заметила на стене мелькавшие от их движений резкие тени.

— Вот так. Жить действительно будешь. Ты получила сильный ушиб и потеряла сознание, а потом проспала четыре часа. Я уже начал волноваться. — Он выставил вперед руки. — Сколько пальцев?

— Восемнадцать?

На его лице мелькнуло подобие улыбки. Он протянул ей кружку.

— Это чай. Здесь еще есть вода. Ты должна много пить. На ноге синяки, но они сойдут.

Она почувствовала, как ее голень сразу дала знать о себе ноющей болью.

— Спасибо тебе. Где мы?

Он пожал плечами.

— В доме. Это нора.

— А кто ты?

— Живущий в норе.

Она посмотрела на него поверх кружки, увидев, что на этот раз он улыбнулся. Было сложно догадаться, сколько же ему лет. Может, больше двадцати пяти. Несмотря на щетину, молодой человек выглядел утонченно, даже как-то женственно. Он был очень привлекательный. По ее взгляду он понял, что она его видит именно таким.

— Меня зовут Рольф. А ты Абигайль Купер из университета Монтаны.

— Немного порылся в моем кошельке, да?

— Ага, потратил все деньги и использовал все кредитки. Хорошо повеселился.

— Добро пожаловать. Все называют меня Эбби, между прочим.

Он церемонно кивнул, затем поднялся на ноги и направился к двери, бросив ей через плечо, что еда в соседней комнате, если у нее появился аппетит.

— Спасибо.

— В любое время к твоим услугам.

— Я еще не поблагодарила тебя за то, что ты меня вытащил из этого пекла.

Он повернулся, кивнул ей снова и вышел из комнаты. Эбби просидела так еще какое-то время, обхватив чашку руками и маленькими глотками допивая свой чай. Он был слишком сладкий и не очень горячий, но все равно согревал. Эбби подумала об остальных, особенно переживая за судьбу Эрика и Мэл. «Впрочем, — подумала она, — найти их не составит труда». Они все записали номер мобильника Хакера, как раз на случай непредвиденных обстоятельств.

Когда силы вернулись к ней окончательно, она поднялась и прошла в соседнюю комнату. Рольф, два других парня и две девушки сидели, скрестив ноги по-турецки, вокруг большого блюда с коричневым рисом и овощами. Они ели руками. Третья девушка примостилась в углу и работала с ноутбуком. Они все дружно обернулись, когда она появилась в дверях. Эбби улыбнулась и поздоровалась с ними, но лишь двое ответили ей, а остальные просто кивнули.

— Здесь, — коротко сказал Рольф, освобождая ей место рядом с собой. — Угощайся.

Она присела и взяла рис, как и другие, зачерпнув его рукой. Только теперь она почувствовала, как сильно хотела есть. Комната была больше соседней, но такая же пустая. В ней валялись три голых матраца и еще больше всякого хлама. Ее освещали свечи в банках и керосиновая лампа с треснувшим абажуром. Одна стена была покрыта газетными вырезками, фотографиями и кое-как нацарапанными надписями.

— У вас случайно здесь телефона нет? — спросила она.

По какой-то причине ее слова сильно рассмешили молодых людей. Эбби не могла понять их реакции. В конце концов, девушка с ноутбуком ведь работала от какой-то розетки. Может, они смеются над выговором Эбби? Она ощутила, как краска заливает ей лицо, и надеялась, что они этого не заметили.

— Телефонная будка есть в квартале отсюда, — сказал Рольф. — До сегодняшнего дня у нас был мобильный, но господин Великий Помощник умудрился его потерять.

Он указал на парня, сидевшего недалеко от него.

— Это не моя вина. Просто этот хренов коп забрал его у меня.

— Так это ваша группа была одета фруктами, да? — обратилась к Эбби одна из девушек.

— Угу.

— Зачем?

— Мы хотели изобразить ГМ-продукты.

— Ясно теперь.

— Вас этому учат в университете Монтаны? — спросил у Эбби парень, сидевший рядом. На голове у него были заплетены дреды, а в каждой брови красовалось по серебряному кольцу.

У Эбби возникло желание залепить ему в нос, но она решила проигнорировать издевку и просто ответила «да». У них действительно проводили факультативные занятия по генной инженерии в сельском хозяйстве, хотя она и не посещала их.

— Удивительно.

— Да, согласна.

— Так вы что, активисты какого-то мощного экологического движения?

Вопрос задал Рольф. Он прозвучал искренне и дружелюбно. Может, он пытался загладить грубость остальных, поэтому Эбби начала подробно рассказывать ему о деятельности их группы. Возможно, ее немножко занесло, когда она с большим чем нужно энтузиазмом рассказывала о Хакере и «лесных братьях», посчитав, что они могли о них слышать (нет, не слышали), а потом о той акции протеста, в которой они участвовали, когда прикованные просидели много часов подряд на дороге в лесничество. Эбби сама не понимала, почему испытывает потребность похвастаться перед ним, поэтому она не то чтобы соврала, но поведала о своем столкновении с прорабом как о более опасном, чем это было на самом деле.

Если Рольф не выглядел впечатленным, то заинтересованным точно. Наверное, потому, что она была словно загипнотизирована его взглядом, Эбби не сразу заметила, как парень с дредами вот уже несколько минут насмешливо ухмылялся, а девушки не скрывали, как позабавил их ее рассказ. К этому моменту Эбби уже увлеклась настолько, что начала объяснять, как они ходят в горы изучать ядовитые растения.

— Чтобы покурить? — спросил тот, с дредами.

Эбби остановилась, сузила глаза и посмотрела на этого зануду. Он выглядел так, словно и сам был под травкой. Она отвернулась к Рольфу, не потрудившись ответить, и продолжала говорить, обращаясь только к нему:

— Там можно найти удивительные вещи. Три вида василька, молочай…

— Это тот, от которого голову отрывает напрочь? — не унимался парень с дредами.

— Хватит, — отрезал Рольф.

Эбби не выдержала. Она повернулась к своему противнику.

— Хорошо, парни, теперь вы мне расскажите, чем же таким важным и серьезным вы заняты?

Тот лишь покачал своими дредами и засмеялся.

— Да нет, ответь мне, — разгорячилась Эбби. — Чем ты занимаешься? Я очень заинтересована.

— Маленькие богатенькие девочки из университета, собирающие растения…

— Пошел ты!

— О, прошу тебя…

Рольф приказал ему замолчать, а затем наклонился вперед, пытаясь успокоить Эбби, и положил ей руку на плечо, но она убрала ее.

— Эбби, не думай, что мы считаем вашу работу пустой, но она кажется… Как это выразить? Неуместной, что ли. Это как переставлять мебель на «Титанике».

— Спасибо. Очень тронута.

— Нет, правда. Я не хочу показаться грубым. Но ты знаешь, что все уже зашло слишком далеко. Большие корпорации уничтожают нашу планету. Никто не собирается прислушиваться к протестам и демонстрациям. Ты же сама видела, что произошло сегодня. Посмотри, что они сделали с тобой.

Он вновь протянул руку, пытаясь прикоснуться к ней, но она отодвинулась и не позволила ему.

— Правительства сверхдержав полностью управляются транснациональными корпорациями. Политики — это просто их марионетки. Демократия превратилась в настоящее шоу. Если мы хотим достучаться до людей, заставить их остановиться и послушать, что мы им скажем, мы вынуждены причинить им боль. Персонально. Им должно стать по-настоящему больно.

— Сегодня это удалось, — она произнесла свои слова с довольно кислым лицом.

Рольф рассмеялся в ответ:

— Сегодня было просто весело.

Девушка, которая все время работала с ноутбуком, подошла к Рольфу, села рядом с ним и взяла пригоршню риса. Она казалась очень довольной собой. По ее жестам Эбби поняла, что она подруга Рольфа.

— Все готово? — тихо спросил он.

— Да.

— Молодец. Чисто сработано.

Эбби поднялась на ноги. Ей было не очень хорошо. Она хотела выйти, вдохнуть чистый воздух и немедленно уйти от этих умалишенных. Кроме того, ей нужно было найти Хакера и Мэл.

— Уже идешь? — спросил Рольф.

— Да.

— Можно мне мой свитер? — ухмыляясь, спросил ненавистный ей парень с дредами.

Ощущая отвращение, оттого что она в чужой вещи, да еще принадлежащей такой мерзкой персоне, она быстро стянула его с себя и бросила на пол. Рольф нашел ее парку, помог одеться и провел до двери.

— Осторожно с молочаем! — выкрикнул парень с дредами.

Эбби была уже у порога и обернулась к нему.

— До того как начнется всеобщая революция, придурок, советую тебе научиться хорошим манерам!

Она уже покинула комнату, но услышала, что ее слова были встречены взрывом хохота. Рольф провел Эбби по лестнице, вышел с ней на улицу и проводил к телефонной будке. Хакер с облегчением услышал голос своей подопечной. Рольф объяснил, как найти Эбби.

Стоя бок о бок у ступенек какого-то старого здания, они ждали его приезда и болтали. «Весь этот район предполагается снести, — сообщил ей Рольф. — Здесь собираются построить офисы». Он скрутил сигарету, предложил ей, но она отказалась. Полумесяц завис над крышами домов, и они стояли, наблюдая за ним и не говоря друг другу ни слова.

— Мне жаль, правда, — сказал он. — Этот парень просто идиот.

Эбби не ответила. Она чувствовала себя маленькой и одинокой. В первый раз за много часов она вспомнила о своей матери, об отце, и ее немедленно начали душить слезы. Рольф или притворился, или не заметил, что она на грани нервного срыва. Он спросил ее, откуда она родом. Она не сразу ответила, боясь что голос выдаст ее состояние. Потом взяла себя в руки и сказала:

— Из Нью-Йорка. А ты?

— Я из Берлина. Жил там двенадцать лет.

— А в Сиэтле?

— Нет, я нигде не задерживаюсь надолго. Мне становится скучно, если я остаюсь долгое время на одном месте.

Он вытащил ручку из кармана и написал номер на пачке сигарет. Оторвав кусок бумаги с номером, он протянул его ей и сказал, что так она всегда будет знать, как выйти с ним на связь. Он попросил ее дать свой номер, но Эбби не могла вспомнить номер в общежитии из-за того, что у нее все еще болела голова. Она продиктовала ему домашний номер.

По улице ехал фургон Хакера. С ним был Скотт, и они, судя по всему, очень переживали за нее. С Мэл оказалось все в порядке. Эрик был в больнице, где ему придется остаться на две недели. Он не так расстроился из-за своего состояния, сколько огорчился, потеряв аккордеон. Эбби представила своего нового друга, и они все обменялись рукопожатием. Затем она снова поблагодарила Рольфа за помощь и заботу.

Когда она садилась в машину, то помахала ему рукой. В этот момент они посмотрели друг другу прямо в глаза. Эбби отчетливо осознала, что снова встретится с ним. Она аккуратно сложила бумажку и засунула ее в кошелек.

Глава десятая

Заря нового тысячелетия подарила человечеству новые надежды и ожидания. Люди желали друг другу добра, процветания и прочей ерунды. Новорожденному веку исполнилась всего неделя, но Саре он уже не нравился. Она сидела за рабочим столом в своем маленьком кабинете, расположенном в глубине книжного магазина, и изо всех сил пыталась сосредоточиться на том, что видела на экране компьютера, но ей от этого становилось невыносимо скучно. А погода! Холод и сырость. Все вокруг серое, туманное. Джеффри называл такую погоду суицидальной, но сегодня, боясь, что это может подтолкнуть Сару к необдуманным поступкам, он не сказал о ней ни слова.

Продажа в праздничные дни оказалась даже хуже, чем того ожидала Сара. Причиной была сеть магазинов, выстроенных неподалеку. О них даже не хотелось вспоминать. Их цены были такими смехотворными, что уж лучше бы отдавали все книги даром. Через открытую дверь она слышала, как Джеффри терпеливо пытается обслужить покупательницу, единственную, кто посетил их магазин за последние полтора часа. Женщина не могла вспомнить ни названия книги, ни автора, ни даже о чем эта книга.

— Вы случайно не знаете, кто издатель? — спрашивал Джеффри с надеждой в голосе.

— Что?

— Боже, помилуй нас грешных, — пробормотала Сара.

Джеффри был неподражаем. Учитывая личный кризис, который переживала Сара, он, начиная от Дня Благодарения и до Рождества, фактически занимался делами один. Сара появлялась в магазине почти каждый день, потому что не в силах была оставаться дома, но она знала, что скорее мешает, чем помогает. В течение первой недели после ухода Бенджамина, которая прошла словно во сне, Джеффри звонил ей по два-три раза в день, а если бывал рядом с ее домом, то обязательно заходил ненадолго, не забыв принести цветы, еду или бутылку вина. Это время запомнилось ей как бесконечная вечеринка. Как только ее мать отправилась домой, приехала Айрис. Каждый вечер у Сары собирались друзья, иногда по девять-десять человек. Они готовили ей еду, вели с ней бесконечные разговоры, не разрешая ничего делать, даже мыть посуду. Сара так много болтала, смеялась и плакала, что в конце недели ощутила страшную усталость и объявила перерыв, решив выйти на работу, чтобы передохнуть.

— Это, возможно, похоже на роман, но не художественная литература, — говорил Джеффри. — Документальное произведение, написанное в форме романа. Хм. Что-то наподобие «На холодной крови» Трумэна Капоте?

— Наподобие чего?

Сара и дети страшились даже мысли остаться на Рождество и Новый год дома, особенно в связи с всеобщей истерией по поводу наступления на пятки человечеству миллениума. Совершенно неожиданно для них самих позвонила Карен Брэдсток и пригласила их на Карибское море. Карен знала о Бенджамине, потому что Джош отослал электронное письмо Кэти. Карен сказала, что какой-то неприлично богатый клиент Тома, который владеет домом на Карибских островах, предложил им воспользоваться его гостеприимством и остановиться там на две недели без всякой платы! Приедет еще несколько друзей, но в доме миллион комнат, так почему бы им не приехать? Сара с радостью ухватилась за предложение.

Остров был необыкновенно красив, но на нем ничего даже отдаленно не напоминало о местной культуре. Карен сказала, что его несколько лет назад выкупил какой-то эксцентричный аристократ, который предпочел не оставлять на острове никого и ничего, что могло бы помешать ему проводить роскошные вечеринки для скучающих членов британской королевской семьи. В наши дни остров находится под опекой какой-то анонимной компании, и она работает не покладая рук в расчете на необыкновенно богатых клиентов.

Брэдстоки пригласили еще две супружеские пары из Чикаго, но ни с одной из них Сара не сошлась близко. Одна из женщин относилась к ней как к тяжело больному человеку и постоянно предлагала помощь с тем заботливым видом, за которым стоит неизменное: «О, я понимаю, как ты себя сейчас чувствуешь!» От этого Саре хотелось закричать. Странно, что люди так себя ведут. Что, собственно, произошло, чтобы жалеть ее, проявляя такое убийственное сочувствие? Она, конечно, не против доброго отношения к себе, да, но не до такой степени утрированное.

К счастью, Карен вела себя именно так, как требовалось Саре. Они вдвоем много времени проводили за разговорами, причем темой их беседы не обязательно становился Бенджамин. Но когда Сара в одиночестве прогуливалась по пляжу или читала книгу у бассейна, то ее, честно говоря, хватало не более чем на полчаса, чтобы не возвращаться к мыслям о том, почему их брак с Бенджамином распался.

Вилл вырос на добрых два фута, с тех пор как Сара видела его последний раз. Теперь он был одержим спортом, поэтому уже с утра пропадал с отцом на теннисном корте или играл в гольф. Джошу было все равно. Он был поглощен только мыслями о Кэти, и это, кажется, было взаимным увлечением. Единственной из молодых людей, кто не получал удовольствия от жизни, была Эбби.

Уже на следующий день после приезда она сообщила во всеуслышание, что ей противно это место, потому что здесь полно фашиствующих банкиров и их жен, страдающих булимией[5] и наколотых ботоксом. Она сказала, что если увидит здесь еще одну сморщенную рок-звезду, то ее стошнит. Эбби чуть не поставила Сару в очень неловкое положение, но Карен, добрая душа, заняла сторону Эбби и заявила, что согласна с ней во всем. За обеденным столом Том и Вилл играли роль неоимпериалистов, а Карен и Эбби им противостояли. Том воспринял все эти взрывы юношеского максимализма с редким юмором и тонкостью, но Эбби иногда все же заходила слишком далеко.

— Боже, сколько в ней злости, — тихо говорила Сара, обращаясь к Карен после одного из самых возмутительных выступлений Эбби.

— Конечно, она рассержена. В этой ситуации ты не единственная женщина, чье самолюбие затоптано в грязь. Сколько бы вы с Беном ни говорили ей, что это ваша личная война, которую проиграла ты, она все принимает на свой счет. Наверное, ей надо поговорить с кем-нибудь.

— Психотерапевтом?

— Почему бы и нет? Разве ты не проходишь терапию?

— Я не отношусь к этому типу.

— Какому типу? Если ты заболеваешь, то идешь к доктору, да?

— Наверное, ты права. Может, я так и сделаю. Позже.

— Как считаешь нужным. Это не мое дело. Но для Эбби я бы это рекомендовала.

Сара уже думала о психотерапии, но пока не решалась предложить дочери обратиться за помощью к специалисту. Кроме того, Сара винила во многом себя. Со своим доктором, который ей выписывал снотворное, она уже беседовала по поводу Эбби, и он сказал, что будет только счастлив помочь, но для начала необходимо побеседовать с Эбби.

Сара сообщила об этом Эбби, но та чуть ли не набросилась на нее с кулаками.

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедшая, да?

— Нет, конечно, моя милая. Я просто хотела…

— Так ты меня сразу отправь в дурдом.

— Эбби, прекрати…

— Мама! Я на него очень злюсь, да. Но разве это что-то неестественное? Это же разрешено? Ты так холодно держишься, как будто тебе наплевать!

— Ты несправедлива ко мне.

— Я сама справлюсь. Просто оставь меня в покое.

Они отпраздновали наступление нового тысячелетия в баре на пляже, который выступал над водой. Он был установлен на деревянных сваях. Им управлял индеец Бейзил, единственный, кого Эбби считала настоящим человеческим существом на всем острове. Сара обещала себе, что не допустит никаких эмоциональных срывов. Но когда часы начали бить полночь, в небо полетели ракеты, заискрился фейерверк и все начали обниматься и целоваться, желая друг другу счастливых праздников, Эбби и Джош подошли к ней и они, оказавшись втроем, чувствовали себя как потерянные души. Она не могла больше сдерживаться. Они расплакались все вместе. Даже Джош, бедняга. Но это был единственный случай, когда Сара позволила себе потерять над собой контроль.

Когда они вернулись домой, на автоответчике было сообщение от Бенджамина, который звонил им от своей матери. Он говорил немного нервно, передавал им свою любовь и желал счастливого Нового года. «Чудесно», — подумала Сара.

Вначале он звонил ей очень часто, но каждый раз, вопреки намерению оставаться спокойной, Сара опять начинала обвинять его во всех смертных грехах и все заканчивалось слезами. Он тоже плакал и говорил, что любит ее, но от этого ей становилось только хуже, потому что если он ее любил, то какого черта он ее бросил?! Ей хотелось швырнуть трубку ему в голову. Она попросила его не говорить ей эти слова и не звонить так часто.

Затем и Бет Ингрэм подлила масла в огонь. Сделала она это нарочно или неосознанно — Сара так и не поняла. Однажды они разговаривали и Бет проявила настоящее понимание, пытаясь ее утешить, а потом неожиданно сказала, что не представляет, каково это было узнать тогда, в первый раз. Сара остановилась и попросила объяснений. Какой первый раз, черт возьми?! Бет начала отнекиваться, краснеть, но потом выдавила из себя подробности истории, связанной с ее бывшим мужем. Как-то она беседовала с одной из жен помощников Мартина, и та женщина сказала, что у Бенджамина был однажды роман с молодой женщиной-юристом, которая занималась коммерческой недвижимостью. На работе все знали. Бет якобы думала, что и для Сары это не было секретом.

Сара была вне себя от злости. В тот же вечер она после нескольких бокалов вина — слишком большого количества вина, если откровенно, — позвонила подлецу. Маргарет сказала, что его нет дома. Наверное, он уехал по делам. Как же, конечно! А может, в Санта-Фе, где, без сомнения, спит со своей ублюдочной художницей-шлюшкой? Спит с мисс Катализатором распада чужих браков. Сара позвонила ему на мобильный и оставила сообщение, страшное и по форме, и по содержанию. Она выстреливала в него обвинениями, которые ей с готовностью подсказывало замутненное алкоголем сознание. Сара пожалела о том, что сделала это, как только положила трубку, но еще большее раскаяние наступило на трезвую голову, когда она проснулась на следующее утро.

Самыми страшными были ночи. Когда таблетки на нее не действовали, она лежала одна на их широкой кровати, тупо ожидая наступления рассвета. Когда она вытягивала ногу и ощущала безукоризненный холод второй половины кровати, эта пустота напротив будто кричала ей прямо в уши, что ее муж ушел от нее! Через несколько недель Сара попыталась переломить себя и лечь на середину, но легче от этого не стало, потому что выглядело как знак, что жизнь Сары поменялась окончательно и бесповоротно, что Бенджамин больше не вернется. Никогда. Но она знала и твердо надеялась, что он вернется, потому что человек не может вот так просто уйти, бросив дом, семью и детей. Как он мог? Как он мог!

Бенджамин прилетел из Канзаса за неделю до Рождества, чтобы увидеться с детьми и передать им подарки. Каждому из них он купил по мобильному телефону, чтобы они могли в любой момент связаться с ним, но это вызвало неприкрытую усмешку Эбби. Она грубо сказала: «Какого черта я буду звонить тебе?»

Он остановился у друга в городе и взял детей с собой на обед. Он хотел, чтобы Сара поехала с ними. Она, естественно, отказалась, и ей немалого труда стоило убедить Эбби поехать с отцом. Бедная девочка явилась домой в слезах и побежала прямо в свою комнату. Джош сел у стола на кухне и устало рассказал Саре, что в течение всего обеда Эбби не сказала ни одного любезного слова. Она просто сидела и поливала отца ядом, постоянно отпуская саркастические замечания в его адрес.

В магазине в это время Джеффри прощался с покупательницей, а через несколько мгновений появился в кабинете. Он приложил руки к вискам, словно не мог поверить в происходящее.

— Ты это слышала?

— Ты вел себя самым чудесным образом.

— Может, нам лучше открыть магазин музыкальных записей?

— Да?

— По крайней мере, если к нам придет человек, который сам не знает, что хочет, то можно будет что-то напеть, а не мучить его вопросами о заглавии, авторе и издателях.

Сара рассмеялась. Он кивнул в сторону экрана компьютера.

— Как вам это нравится, босс?

— Кошмар. Лучше уж продавать кассеты.

— Ответ неправильный. Вы должны были бы сказать, что при сложившихся обстоятельствах, а также в свете падения промышленных показателей и на фоне активизации альтернативных информационных носителей, которые развиваются в рамках мощного конгломерата развлекательной инфраструктуры… Короче говоря, простым языком сообщаю: никому младше тридцати эти чертовы книги на фиг не нужны. Так вот, учитывая все это, мы еще неплохо постарались. Спасибо, Джеффри.

— Браво.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Давай закроем магазин и пойдем пообедаем где-нибудь, — предложил он.

— Идея мне нравится. Только я возьму у тебя сигарету.


Темой дня было «Выражение вашей человеческой сущности». По меньшей мере, так понял Бен, когда в начале занятия к ним обратилась женщина в обтягивающих спортивных шортах и красном саронге. Они стояли босиком, образовав большой круг, и держались за руки. Он мог и не расслышать как следует, потому что занял место возле большого гудящего вентилятора, который растрепал ему волосы. Может, она имела в виду «человеческую тучность», но Бен подумал, что это звучит как-то нелепо, поэтому остановился на «человеческой сущности». То, что они делали, было трудно воспринимать как располагающее к серьезным размышлениям о человеческой натуре. Скорее, на этом занятии можно было ознакомиться с одной из ее сторон — смешной. Особенно показательно в этом плане выступал седобородый мужчина в лиловых одеяниях и с тюрбаном на голове, который кружил по комнате с закрытыми глазами. Возможно, он не слышал инструкций руководителя и действовал согласно собственному плану.

Это называлось «телесным хором». Ева и Лори приезжали сюда каждое воскресенье после обеда и проводили время со своими единомышленниками, число которых достигало пятидесяти или шестидесяти человек. Они встречались, чтобы посредством телодвижений выразить в танце то, что диктовалось темой. Занятия проходили в большом холле с высоким потолком и деревянным полом в здании, которое так близко располагалось к железнодорожному полотну, что даже при максимальной громкости музыки внутри все сотрясалось, когда проходил очередной поезд.

Музыка была только новая — звук разбивающихся о берег волн и крики китов. Бен недоумевал, почему считается, что их крики оказывают успокаивающее действие, если до сих пор никто так и не расшифровал, что же кроется за разговорами этих животных. Может, они просто орут друг на друга, ведь им наверняка иногда приходится ругаться, как и всему живому на земле? «Ах ты, глупая туша! Последний раз в жизни я кормлю тебя планктоном!»

В этот момент Лори была в другом конце комнаты, пытаясь выразить свою человеческую, точнее женскую, сущность в паре с раздражающе молодым и привлекательным парнем с завязанными хвостом волосами. Тот снял с себя майку, что разрешалось мужчинам, но не женщинам, потому что несколько недель назад пышная шведка по имени Ульрика решила продемонстрировать свои прелести, и парень, который выполнял какой-то замысловатый прыжок, упал так, что его пришлось выносить из зала. Даже в Санта-Фе самовыражение должно было иметь свои ограничения.

Еще одним установленным правилом был запрет на прикасание к партнеру во время танца. Но некоторые либо не знали, либо игнорировали его. Несколько пар извивались на полу, и их тела оказывались столь изощренно переплетенными, что было сложно понять, где чьи руки и ноги. Бен опасался за их благополучное разъединение. Они могли закончить тем, что так и останутся узлом, с которым никто не в силах будет справиться. Придется обращаться за помощью.

Но большинство, как и Бен, танцевали сами по себе. Изредка кто-нибудь выныривал рядом с ним, улыбался и танцевал немного в паре, но потом направлялся, продолжая танцевать, в другую сторону. Ева находилась приблизительно в десяти ярдах от него, исполняя свои па чувственно, с закрытыми глазами. На ее лице блуждала легкая улыбка. На ней был белый льняной топ и обтягивающие красные бриджи с низкой посадкой, так что ее бедра и живот открывались взгляду. Она выглядела так аппетитно и сексуально, что человеческая сущность Бена взмолилась о немедленном самовыражении, но в такой форме, что Бен понимал: придется подождать.

Ева волновалась по поводу его прихода сюда, потому что, как она сказала, не знает, насколько он впишется в обстановку. Может, она думала, что он начнет отпускать язвительные шуточки или будет держаться слишком скованно, чтобы принимать участие в общем танце. Она начала пугать его, что форма одежды диктуется строго, поэтому ему придется облачиться в обтягивающие шорты. Но Ева шутила. Кроме того, он оказался не самым старым из присутствующих. В своих потертых голубых джинсах и серой футболке он выглядел вполне нормально. Первые десять или пятнадцать минут после начала танцев Ева старалась быть рядом и наблюдала за его реакцией, то и дело бросая на Бена взгляды. Он не был лучшим танцором мира. Следует признать, что и происходившее не вдохновляло его, а вызывало лишь смех, но он честно пытался проникнуться общим настроем и получить удовольствие от жизни. Ему было даже жаль, что он не в состоянии расслабиться больше, чтобы очистить сознание от проблем и отдаться течению.

Он уже в третий раз приезжал в Санта-Фе, с тех пор как покинул Сару. На этот раз он задержался надолго. Снег сошел, на улице ощущался скорый приход весны. Он пробыл здесь две недели и, хотя чувствовал, что может остаться, тем не менее, ощутил необходимость скорого возвращения в Канзас. Они наконец стали любовниками, и все было великолепно. Более чем великолепно. Их отношения находились в той стадии, когда люди не могут вдоволь насытиться друг другом, оторваться один от другого хоть на секунду. Бен даже и мечтать не смел, что все произойдет так скоро.

Два месяца назад, в декабре, он позвонил ей из дома своей матери и дрожащим голосом сказал, что он сделал это. Он ушел. Наступила долгая пауза, несколько секунд, растянувшихся на вечность, а потом он услышал ее тихое «приезжай».

И Бен поехал. В тот же вечер. Через расстояние в пятьсот миль, через равнины и ледяные излучины Оклахомы и западного Техаса, сквозь туман и снег. Он появился в Санта-Фе накануне рассвета, нашел ее дом и постучал в дверь. Поверх ночной сорочки Ева была укутана в черную шерстяную шаль. Ее лицо было таким же бледным и встревоженным, как наступающая заря. Она завела его внутрь и прижала к себе. Он не хотел, он обещал себе не… Потому что тогда она не смогла бы проникнуться к нему уважением. Она не должна видеть его таким несчастным и разбитым… Но он не смог сдержать себя и зарыдал. Ева прижала его к себе и долгое время просто обнимала, стоя у порога.

Затем она усадила его на кухне и сделала ему кофе и пшеничные тосты. Пока он ел, Ева наблюдала за ним, положив локти на стол и подпирая голову руками. Она улыбалась с сочувствием. Складывалось такое впечатление, что ни один из них не мог поверить, что Бен сделал это и теперь сидит здесь. Затем из своей комнаты появился малыш Пабло, которому в ту пору было три с половиной года и которого Бен до этих пор не встречал. Он был в пижаме и присел к столу, заговорив с Беном так, словно встретить гостя ранним утром было для него самым обычным делом.

С другой стороны, люди редко ведут себя так, как мы того ждем, если в их жизни происходят какие-то важные события. Ярким тому примером стали мать и сестра Бена. Он с полным основанием полагал, хотя в свете происшедшего правильнее было бы сказать «с ложным основанием», что должен рассказать им о своем решении покинуть Сару не по телефону, а при личной встрече. Он позвонил своей матери из Нью-Йорка и сообщил, что собирается погостить у нее. Она, конечно, была этому чрезвычайно рада. В тот вечер, когда Бен приехал, его ожидало любимое жаркое, заботливо приготовленное Маргарет.

Естественно, Бен знал, что неожиданная новость расстроит ее. Любая мать с горечью восприняла бы такую весть. Но она так обожала его, верила в него, что всегда становилась на сторону сына, даже в тех случаях, когда он сам осознавал свою неправоту. Ее реакция застала его врасплох. Когда после ужина он все же осмелился сказать ей о своем решении уйти из семьи, она была не просто рассержена — его любящая мать впала в ярость. Она даже ударила его по руке! Как он мог бросить жену и детей? Как он мог?!

— Ты давал клятву! — рыдала она, вытирая слезы, которые проливала от злости и горя. — Клятву! Ты должен вернуться немедленно. Слышишь меня? Ты вернешься, потому что ты не можешь нарушить своего обещания.

Со временем она успокоилась, но слезы продолжали струиться у нее из глаз, а он все пытался объяснить причину своего ухода. Бен не стал говорить о том, что действительно подтолкнуло его к такому решению, потому что не мог ни с кем разделить своих переживаний, а тем более с матерью. Вместо этого он прибег к стандартному набору банальностей, говоря, что многие годы, хотя они и пытались скрыть это от себя и окружающих, ни он, ни Сара не были счастливы вместе, что они давно уже «не те люди, которыми были когда-то в юности», что они изменились и «пошли каждый своей дорогой».

Наконец эта мелкая ложь оказала свое действие и если и не убедила ее в правоте Бена, то хотя бы смягчила позицию матери, сделав ее лояльнее. Маргарет согласилась, хоть и с грустью, что утраченного не вернешь и ругать его бесполезно.

Сквозь слезы мать объявила, что ее единственным желанием всегда было видеть его счастливым.

Но если отношение матери к его сообщению стало для Бена неожиданностью, то реакция сестры вызвала у него шок. Он поехал в Топику, чтобы пообедать с ней, на следующий день. Салли была на пять лет старше Бена, и они не получили возможности хорошо узнать друг друга. Он знал, что всегда был любимчиком матери, поэтому старался относиться к сестре с особенной заботой и подчеркнутой нежностью. Ему было приятно видеть, что она без ревности воспринимает его положение в семье. До этих пор он вообще не задумывался, способна ли она критически относиться к нему.

Салли была из тех женщин, о которых говорят, что они скорее интересны, чем симпатичны или милы. Она унаследовала пронзительный взгляд карих глаз и густые брови отца. Она была выше, чем хотела бы казаться, поэтому немного сутулилась, словно несла на плечах какой-то груз. Сестра вышла замуж за бухгалтера по имени Стив. Он был настолько скучным, что Эбби упоминала его имя, когда хотела выразить свою тоску или антипатию к кому-нибудь: «Я чувствую, как Стив подбирается ко мне» или «Он, должно быть, брат-близнец Стива, разлученный с ним в детстве». Эти и другие выражения прочно вошли в их семейный лексикон. У Салли и Стива было двое детей, которые, к сожалению, унаследовали отцовскую вялость и неумение радоваться жизни. Оба стали бухгалтерами.

Бен рассчитывал пригласить ее в ресторан, но вместо этого Салли приготовила обед, накрыв стол в своей кухоньке с кружевными занавесками и коллекцией керамических лягушек на подоконнике. Стив был на работе, так что в доме остались только они и лягушки. Бенджамин подождал окончания обеда, на который она подала свиные отбивные на гриле и лимонный пирог, а потом преподнес ей свою новость. Не успел он договорить, как по сузившимся глазам Салли понял, что так просто ему не отделаться. Когда он замолчал, повисла зловещая тишина.

— Кто дал тебе такое право? — прошипела она.

— Что ты хочешь сказать?

— Кто и что дает тебе право так поступать? Уходить.

— Ну…

— Кто из нас чувствует себя счастливым? Любая пара, которую я знаю, не может похвастаться гармоничными отношениями. Я не знаю ни одной чертовой супружеской пары, о которой я могла бы сказать положа руку на сердце, что они счастливы!

Бен немного поерзал на стуле и улыбнулся.

— Тебе такая пара известна, а? — продолжала сестра, повысив голос.

— Ну… — снова промычал Бен.

— Нет, я хочу, чтобы ты ответил. О счастье в браке, полном и абсолютном. Нет, ты такой пары не найдешь, потому что, Бенджамин, надо быть реалистом. Надо следовать правилам игры. Ты думаешь, что отец и мать были счастливы? Ну?

— Не знаю, что и сказать.

— Конечно, нет! Никто не может этим похвастаться. Но это не значит, что ты получаешь право встать и уйти. О, какой я несчастный! О, какой я бедный! Наверное, брошу я свою жену и детей! Ради бога, очнись! Бен, надо смотреть жизни в лицо, а не убегать от нее.

Бен был почти парализован этим неожиданным напором. Но она еще не закончила. Фактически Салли только размялась перед нанесением основного удара. Она прочла ему целую лекцию на тему, как он стал жертвой потребительского образа жизни, когда тебя то и дело бомбардируют со всех сторон обещанием счастья, доказывая, что ты, как никто другой, должен и имеешь право быть счастливым. Культура бесконечного потребления перевернула все с ног на голову, и его история стала тому подтверждением. Людям постоянно трубят в уши со страниц журналов, в тупых телешоу и рекламных роликах, играющих на раздувании человеческой жадности и зависти, что они могут получить свою порцию счастья, если купят новую крутую вещь, или новую подружку, или новое лицо, или силиконовые груди. Люди не могут удовлетвориться тем, что имеют, и начинают менять все вокруг себя, но ведь это совсем не означает, что подобные перемены к лучшему…

Если бы он не был так потрясен ее красноречием, то мог бы встать перед Салли и приветствовать ее аплодисментами. Но вместо этого он опустил глаза и кивал головой, пытаясь принять пристыженный вид. Спустя полчаса, два раза окончательно отвергнув ее предположение, что у него просто роман и теперь он боится признаться в этом жене, Бен попрощался с Салли и прошел к двери, придавленный грузом ее обвинений, так что теперь сходство между братом и сестрой усилилось.

Танец завершился, и участники «телесного хора» уселись в круг на полу. Они держались за руки, закрыв глаза. Бен оказался рядом с мужчиной в лиловых одеждах, который, судя по всему, проникся к Бену симпатией.

Через двадцать минут, в течение которых любой желающий мог выразить свои ощущения, сеанс окончился. Все обулись, а затем к нему подошла с объятиями Лори и вслед за ней и Ева, которую они оба тоже обняли.

— Как тебе, понравилось? — немного нервно спросила Ева.

— Великолепно.

Она посмотрела на него скептически.

— Нет, я честно получил от этого большое удовольствие.

Он обнял ее за плечи, а она перехватила его талию. От нее пахло сладостью, и она немного вспотела, но ему это нравилось. Лори стояла рядом, излучая радость, — ей нравились перемены в жизни подруги.

— Знаете, что я хочу вам сказать? — весело произнесла она. — Вы замечательно смотритесь вместе. Мне кажется, что вы даже похожи друг на друга.

— Это комплимент? — спросили Бен и Ева в один голос.

— Да.

Пабло забрал на выходные его отец, поэтому весь дом был в их распоряжении. Они прошли в спальню Евы. Бен разжег огонь в камине, который был обрамлен каменной аркой. Ева заварила для них зеленый чай, вкус которого начинал нравиться Бену. Солнце светило так ярко, как это иногда бывает поздней зимой. Белое покрывало на кровати казалось позолоченным от косых потоков света. Они медленно раздели друг друга, утыкаясь носами в шею, как ласкающиеся коты, а затем легли на кровать, прямо в солнечное озеро. Ее кожа была соленой на вкус, и он целовал ее плечи, грудь, руки, а потом каждый дюйм ее красиво очерченного живота. Прикосновение его руки к сокровенным местам ее тела подсказало ему, что она открыта для него.

Страх, который мешал ему раскрепоститься раньше, исчез без следа. Бывали, однако, времена, когда страх возвращался, нашептывая, что его вина огромна, что расплата за измену неминуема. Но Бен старался отключиться от всего, что мешало ему жить настоящим. Если бы Ева не проявляла к нему столько терпения, не была такой всепрощающей по отношению к его неудачам на любовном поприще, то он бы исчез, убегая от стыда. Но она, казалось, вместе с ним пыталась понять причины его уныния и тоски и вернуть ему душевный покой.

Он проник в нее, но еще не в ее душу и смотрел, любуясь, на полуоткрытые губы и дрожащий подбородок, на ресницы и волосы, раскинувшиеся роскошной волной по подушке. Он был с ней, здесь. Он был здесь.

Глава одиннадцатая

Последний раз она была в этих местах меньше года назад. Но, как и ее жизнь, за последние месяцы здесь все полностью преобразилось. Она и Тай остановили лошадей у того же уступа, к которому подъезжали когда-то с его отцом два лета назад и наблюдали за полетом орла над рекой. Они избрали тот же маршрут, продвигаясь по зарослям полыни. Под ними были те же лошади. Но на этом сходство заканчивалось. Пейзаж, на который взирала Эбби, принадлежал другой планете.

— Боже мой, — прошептала Эбби.

— Я тебя предупреждал, что ты не узнаешь здешних мест, — ответил ей Тай.

Даже горы, которые были так близко, этим серым майским утром казались другими — темнее и отдаленнее. Река совсем обмелела, а на ее берегах будто насыпали мел. Внизу раньше весело бурлили ручьи, но теперь там была пустыня. Повсюду виднелась засохшая грязь с белыми пятнами соли. Отравленная вода убила всех жеребят и других животных, принадлежавших семье Тая.

— Видишь те леса вон там? К этому времени они обычно покрыты листвой. Но теперь они мертвые. Все деревца до одного. Мы надеялись, что они все же порадуют нас, но этого не произошло. А теперь посмотри вниз, туда, куда отец возил нас посмотреть на жеребят. В это время луга обычно так зарастают, что по ним нельзя было пройти, не измазав одежду желтой пыльцой. Посмотри, что от этого осталось.

На месте лугов Эбби увидела бурую поляну, покрытую коркой соли. Травинки лишь кое-где пробивались, отчего тяжелое впечатление только усиливалось.

— Ничего не растет там. Те поля, на которых мы обычно заготавливали сено, тоже исчезли, словно их и не было. Река отравлена, а теперь пришла очередь и суши. Вода, которая высвобождается при бурении скважин, убивает все вокруг.

Эбби сидела в седле неподвижно и лишь качала головой.

— Поверить не могу.

Тай с горечью воскликнул:

— Да ты еще и половины не увидела! Поедем, я тебе покажу.

Он пришпорил лошадь, двигаясь по тому же пути, по которому они добрались сюда, — сквозь расщелину в скалах и по зарослям полыни. Вместо поворота налево, к ранчо, они повернули направо, к горам. На их пути попадались деревья, которым, по утверждению отца Тая, было больше тысячи лет.

Когда они ехали по долине, Эбби услышала страшный грохот, который усиливался с их приближением. Наконец они достигли поворота и Тай остановил свою лошадь, ожидая, когда Эбби присоединится к нему.

— Вот мы и на месте, — сказал он. — Недавно здесь паслись лошади, но теперь верхний слой почвы сошел, и потому ничего не растет. А самое страшное, что и не вырастет, даже когда работы закончатся.

Впереди, по всей долине, растянулась широкая грязная дорога, изборожденная следами от шин грузовиков. Повсюду торчали трубы, которые подводились к бурильным колодцам.

Ритмичный грохот исходил из низкого здания с белыми стенами, вокруг которого были установлены генераторы и приспособления для проведения бурильных работ. Возле них стояли грузовики какого-то странного вида, обнесенные заборчиками с надписями: «Опасно для жизни!» и «Будь осторожен!» Тай сказал, что так выглядит компрессорная станция, причем такие же, как эта, установлены и дальше, а еще там много цистерн, в которых, как предполагается, хранится высвобождающаяся при бурении вода. Тай добавил, что правила хранения не соблюдаются и цистерны бесконечно текут, когда переполняются. Кроме того, заборчики эти были ненадежными, поэтому любое живое существо обречено. Тай язвительно добавил, что каждый день готовит им новые сюрпризы или, вернее сказать, кошмары.

— Здесь раньше находились ветеринарные пункты для лошадей. Отец говорил, что это место, окруженное со всех сторон горами и лесом, было самым лучшим. Все, кто ворчал, что дорога дальняя, немедленно замолкали, как только прибывали сюда. Одна женщина даже сказала, что она готова заплатить за один только вид.

Он отвернулся и затих. Эбби догадывалась, о чем он сейчас думает.

Два дня назад, когда Тай позвонил ей по телефону, то по его голосу, по озабоченному тону она сразу поняла, что у них что-то случилось. Сначала Эбби предположила, что он обижен ее невниманием, тем, что от нее долго нет звонков. На самом деле она в эти дни звонила только своей маме. Вернувшись в университет из поездки на эти чертовы Карибские острова, Эбби превратилась в отшельницу. Она перестала гулять, и все ее друзья, за исключением Мэл, поставили на ней крест. Она погрузилась в учебу, проводя целые дни в своей комнате или в университетской библиотеке. Ее занимали только те книги, в которых речь шла о том, как люди разрушают планету. После их чтения она обозлялась еще больше, но это помогало не чувствовать к себе жалости. Но теперь, слушая Тая, Эбби начала понимать, насколько эгоистично себя вела. Разговаривая с ним по телефону, она спросила его, что произошло. Тай замолчал, а потом едва слышно произнес:

— У отца был удар.

На деньги, подаренные дедом на Рождество, Эбби купила себе подержанную машину. Это была маленькая темно-голубая «Тойота», на которой она уже на следующий день отправилась в Шеридан, чтобы повидаться с Таем. Она знала, что не сможет найти дорогу на ранчо в лабиринте мощеных тропинок, поэтому они договорились встретиться в Бест-Вестерне.

Тай выглядел бледным и измученным. Он крепко обнял ее и держал долго, так что Эбби поняла, что парень едва сдерживает себя. Он сказал, что должен посвятить ее в детали, до того как они отправятся на ранчо, потому что ему не хочется, чтобы его мать слышала это. Они прогулялись по главной улице, вышли на небольшую площадь и сели на скамейку. Неподалеку высился бронзовый монумент ковбою с длинными волосами. С винтовкой наперевес, он, казалось, в любой момент был готов к бою. Тай смотрел на него все время, пока рассказывал свою историю.

Это произошло в феврале. Где-то через пару недель после того, как приехали бульдозеры и начали раскапывать все вокруг. Его родители отказались подписать соглашение о сохранности поверхностных слоев земли, которое им прислали из компании «Мак-Гуген. Газ и нефть». Отец нанял адвоката, чтобы быть уверенным в том, что их земля останется неповрежденной.

Затем однажды утром без всякого предупреждения появились два парня, которые сообщили, что завтра сюда прибудет бригада землекопов, потому что через неделю запланированы бурильные работы. Адвокат сделал все, что мог, но это не принесло успеха. Разговор с глухой стеной. Нефтяная компания не желала вникать в детали. На следующий день приехали бульдозеры и превратили все вокруг в свалку.

— Рабочие, которых они прислали, десять или двенадцать человек, были из Мексики. Нелегалы. Мак-Гуген даже не удосужился обеспечить их биотуалетами, поэтому они делали все свои дела прямо на лугу. Испачканная туалетная бумага валялась повсюду, даже возле дома. Это было отвратительно, — с горечью рассказывал Тай. — Мы с отцом несколько раз подходили к ним, пытаясь вразумить, но многие работяги даже не говорили по-английски, а те, которые нас понимали, отвечали одно и то же: «Позвоните в офис, мы не можем ничего поделать». Когда мы набирали номер офиса, то повторялась такая же история. Никто не хотел даже выслушать нас. Все это время мама плакала. Она надорвала себе сердце… — в глазах Тая было столько боли, что у Эбби сжались кулаки.

— Ладно. В конце концов им удалось связаться с Мак-Гугеном по телефону. В этой компании он выполняет обязанности президента или черт его знает кого, не важно. В Денвере. Так вот, этот парень начинает вопить на нас, потому что нам, видите ли, некого винить, кроме себя. Он орал, что все произошло из-за того, что отец отказался подписать это мерзкое соглашение, — продолжал рассказывать Тай.

— Через два дня он прилетел собственной персоной, потому что была назначена встреча у адвоката. Этот Мак-Гуген, бывший морской пехотинец или что-то в этом духе, оказался здоровенным детиной, размером с быка. Он снова начал тыкать пальцем в родителей. Черт, Эбби, мне надо было присутствовать там! Но я, как назло, должен был быть в Бозмане на той неделе. — Тай стукнул кулаком о скамейку.

— Мама была очень расстроена, и отец всю дорогу пытался ее успокоить. Она все время повторяла Мак-Гугену: «Вы не можете так поступить. Вы не можете так поступить с нами». На мгновение все затихает, и тут этот идиот, обращаясь к маме, грубо говорит ей: «Послушайте, леди. Это как если бы мы были женаты — что хочу, то и делаю. Когда пожелаю и где пожелаю, а вам только и остается, что молча подчиниться. Понятно?» — В тот же вечер с отцом случился удар.

Когда они возвращались к машинам, Тай рассказал ей, что его отец месяц назад выписался из больницы, но он потерял способность говорить и был почти парализован.

— Просто сидит перед телевизором целый день. Он никогда раньше не смотрел его, но мы не знаем, может, так для него лучше. Мы с ним разговариваем, читаем ему. Наверное, отец знает, что мы обращаемся к нему, но он словно закрылся, хотя временами… — Тай сглотнул и выждал мгновение. — Иногда кажется, что он вернется. Я очень надеюсь.

— Как твоя мама? — мягко спросила Эбби, но тут же поняла, насколько глупо прозвучал ее вопрос.

— Держится, но чего можно ожидать при таких делах?

Как и говорил Тай, когда они приехали на ранчо, его отец смотрел телевизор. Эбби поздоровалась с ним, но Рэй остался безучастен. Показывали документальный фильм о дикой природе. На экране бродила стая гиен. Марта тепло поздоровалась с Эбби и обняла ее. Слезы навернулись ей на глаза, но она сдержала себя. За ужином она пыталась держаться бодро и задала Эбби много вопросов о ее жизни в Миссоле. Марта жаловалась на Тая, который бросил учебу, и обратилась к Эбби с просьбой убедить его вернуться назад.

— О, мама, — устало произнес Тай, — прошу тебя.

По телевизору было видно, как гиены приступили к своему обеду.

— Понимаешь, Эбби, он думает, что его мать-старушка не в состоянии справиться сама.

— Нет, не думаю.

Они сменили тему. Затем Марта, стараясь быть деликатной, поинтересовалась у Эбби, как поживает ее мать. Судя по всему, Тай держал ее в курсе событий.

— С ней все в порядке. Сейчас уже лучше. Правда, она начала курить, и это так странно. Она не прикасалась к сигарете больше двадцати лет.

— Не надо на нее давить.

— Нет, я не осуждаю маму. Это ее жизнь.

— Как твой отец?

— Наверное, хорошо. Честно говоря, я не знаю.

Эбби хотела добавить, что ей, если откровенно, наплевать, но она сдержалась.

Отец постоянно присылал ей письма по электронной почте. Сначала она отправляла ему короткие ответы, но сейчас не утруждала себя делать даже это. Три или четыре раза в неделю он звонил ей на мобильный телефон, но Эбби не отвечала, а только прослушивала его сообщения, которые всегда повторялись. Весь этот бред о том, как он ее любит, скучает, хочет поговорить, может ли она назначить время для его приезда так, чтобы это ее не затруднило, не вызывал в ней положительных эмоций. Иногда она все же брала трубку, просто чтобы он наконец отстал от нее. Эбби неизменно отвечала холодным тоном, что она занята, поэтому ни ближайший уик-энд, ни следующий не сможет провести с ним. Она и сама не знала, сколько должно пройти времени, прежде чем ей захочется общаться с отцом как раньше. Может быть, ей нужно дождаться момента, когда звук отцовского голоса уже не будет вызывать в ней такое раздражение и гнев. То, что Эбби скучала по нему, только больше усугубляло ее неприязнь. Бенджамин всегда был ее незаменимым наставником, поддерживал ее во всем. Ей было ужасно осознавать, насколько слабой и безвольной она себя ощущает без отца.

Тай пришел к ней в комнату в ту же ночь. Хотя их близость была омрачена взаимным горем, она все равно принесла утешение. Но потом Эбби не могла уснуть, поэтому лежала, склонив голову на грудь Тая, и прислушивалась к его мерному дыханию и далекому, еле слышному вою койота.

Одна из собак, обитавших на ранчо, как раз ощенилась. Тай пристроил всех, но три щенка оставались без хозяина. Им уже исполнилось двенадцать недель. Один из них, смешной, с белыми пятнами на трех лапах и кисточкой на хвосте, привязался к Эбби и ходил за ней по пятам. Ни один из щенков еще не получил кличку, поэтому Эбби назвала своего любимчика Соксом. Тай предложил ей взять щенка с собой. Эбби испытывала большой соблазн, но все же решила, что этого делать не надо.

Она осталась на два дня. На второй день она заметила бесконечный ряд грузовиков, движущихся по дороге, и наблюдала, как огромные столбы пыли вздымаются над ними. Тай сказал, что хочет подать иск против компании, хотя адвокат предупредил его, что шансов на победу нет, а дело настолько безнадежное, что проще уж сидеть и жечь деньги сотнями в течение ближайших двух лет.

В утро своего отъезда она поцеловала Рэя в лоб и услышала какой-то непонятный звук. Эбби решила, что он просто хотел откашляться. Марта взяла с нее обещание приехать снова и как можно скорее. Тай ехал впереди всю дорогу до Шеридана. Они оба остановились перед границей, чтобы попрощаться.

И тут с пассажирского места своего пикапа он бережно вытащил картонную коробку, в которой лежал щенок, укутанный в одеяло, и поставил его на заднее сиденье «Тойоты». Она пыталась протестовать, но Тай слишком хорошо знал Эбби, чтобы принимать ее «нет» за отказ. Если что-то не сладится, спокойно произнес он, то все, что ей придется сделать, — это взять и вернуть малыша. Он спросил Эбби о ее планах на лето, но она ответила, что еще не определилась. Наверное, она побудет в Миссоле какое-то время, найдет работу. Потом вернется домой и проведет недельку-другую со своей матерью. Но теперь, когда у нее на руках есть Сокс, она не знает, как ей строить свои планы.

— Не стесняйтесь, у нас плата за пользование конурой вполне приемлемая, — ответил ей Тай.

Он прижал ее к себе и не хотел отпускать. Они молчали и смотрели, как мимо них мчатся машины.

— Я люблю тебя, Эбби.

Эбби впервые в жизни признавались в любви. Она едва не разразилась слезами, крепко прижимая его к себе. Эбби поцеловала Тая, чувствуя, что должна повторить его слова, но не сделала этого, потому что не хотела лгать. Когда она уезжала, то заметила в зеркало, как он, понурившись, стоит у своего пикапа. Щенок уже крепко спал.


Студенческий городок университета Монтаны переживал обычный предканикулярный период, когда ничего не хочется делать, потому что скоро лето. Официально конец семестра был уже объявлен, но никто не торопился уезжать. Природа была как раз окрашена в тот оттенок зеленого, который называют пронзительным, живым и свежим. Казалось, что даже воздух наполнен ожиданием новизны. Студенты передвигались по кампусу на велосипедах или прогуливались до ближайшего магазина или кафе, где заказывали холодный капуччино. Некоторые нежились на овальной поляне, вдыхая аромат сочной травы, и строили планы.

Мэл и Эбби перевезли все свои вещи из Ноулз-холла в дом к Эрику и Тоду на Четвертой улице. Эбби пока остановилась у них, так и не решив, чем она будет заниматься летом. Все остальные определились со своими планами еще несколько недель, а то и месяцев тому назад.

Мэл и Скотт уехали в Перу. Они пытались убедить Эбби присоединиться к ним, но она и слышать не хотела об этом, потому что не могла расстаться с Соксом. Эрик и Тод тоже были готовы в любой день отправиться в путь, потому что они нашли работу в Айдахо. Парни договорились работать проводниками на плотах по реке Салмон. После того как Эрик провел шесть недель в гипсе, врачи ему сказали, что его бедро срослось хорошо. Он еще прихрамывал немного, но все равно доказывал, что справится с плотом, груженным шестью пассажирами. Если Мерил Стрип удалось сделать это, то он, по его выражению, просто обязан. Чтобы жизнь не показалась туристам раем, Эрик взял с собой новый аккордеон, собираясь мучить их своими песнями, когда они будут сидеть вечером у костра.

Таким образом, к началу июня Эбби и ее пес Сокс имели в своем распоряжении целый дом. Он, конечно, не убирался лет сто, и окна в нем были такие грязные, что сквозь стекла почти ничего не было видно. Пылесоса в доме Эбби не обнаружила и поэтому попросила его у кого-то из ребят, а потом провела следующие три дня за генеральной уборкой. Она почувствовала себя похожей на свою мать, но хлопоты по дому отвлекли ее от мрачных мыслей. На третье утро, когда Сокс извлек из-под дивана целую пиццу, превратившуюся в подобие ископаемого, вдруг зазвонил телефон. Номер был местный, но она его не узнала.

— Анонимные домохозяйки! Слушаю вас! — шутливо сказала она.

— Эбби!

Ей тут же захотелось повесить трубку.

— Пап, привет. Ты где?

— Я в отеле «Холидей Инн».

— В Миссоле? Что ты здесь делаешь?

— Эбби, ты могла бы и догадаться. Приехал увидеться с тобой.

— Но почему ты меня не предупредил заранее? Ты знаешь, я сейчас не могу долго говорить…

— Эбби, милая моя, но я прошу тебя.

Он поинтересовался, где она сейчас и может ли он приехать к ней. Эбби сама не могла объяснить причины, но она категорически была против, чтобы он приезжал. Наверное, она делала это, чтобы обидеть отца как можно сильнее. Она настойчиво отказывала ему в родительском праве знать хоть что-то о жизни своего ребенка. Она сказала, что встретится с ним в холле отеля через час, и повесила трубку.

Сразу же после этого Эбби пожалела о том, что дала согласие, и хотела перезвонить, чтобы отменить встречу. Но она не видела его долгих пять месяцев, с того самого страшного в ее жизни обеда перед Рождеством, и не испытывала желания давать ему повод думать, что для нее вся эта семейная чушь хоть сколько-нибудь значима. Эбби решила пойти. Она ему покажет, как мало все это ее трогает и как мало он теперь значит в ее жизни.

Дорога займет у нее десять минут ходьбы через мост, поэтому остальные пятьдесят она провела в сборах и подготовке к предстоящему разговору. Она подумала о том, что сказать отцу и какие обвинения ненавязчиво бросить ему в лицо. Приняв душ, Эбби минут двадцать выбирала одежду, не прекращая ругать себя за то, что так глупо суетится и придает этой встрече значение. Какая разница? Какого черта она так разволновалась? Эбби примерила одно платье, потом другое, но в конце концов остановилась на голубых джинсах и белой футболке с длинными рукавами.

Сокс уже великолепно вел себя на прогулках. Он даже не нуждался в поводке и послушно трусил возле нее. Но движение на мосту было таким оживленным, что она решила перестраховаться, поэтому нацепила на него ошейник и поводок, боясь, как бы щенок не испугался потока людей и машин.

Она заметила своего отца первой. Он же взглянул на нее и не узнал, потому что Эбби была с собакой, в темных очках, а волосы она коротко подстригла. Бенджамин стоял на улице у отеля, нервно поглядывая на часы. В это время к отелю как раз подъехал автобус с туристами, так что там оказалось довольно многолюдно. Отец сильно похудел и отрастил волосы. Постоянно посматривая по сторонам, он наконец заметил ее.

— Эй!

Бенджамин подошел к дочери и крепко ее обнял, а потом поцеловал. Ей стоило большого труда не сдаться и не прильнуть к нему, как в старые добрые времена. Но она справилась с собой и ответила ему сдержанным «здравствуй». Нет, она не собиралась дарить ему нечто большее. Ни поцелуев, ни слез. Он взял ее под локти и исподволь изучал. Эбби видела, что ему большого труда стоит не расплакаться.

— Как у тебя дела, малыш?

— Все чудесно. А у тебя?

— Я в порядке, особенно после того как увидел тебя. Эй! А это кто с тобой? Твой?

— Угу. Его зовут Сокс.

Он наклонился, чтобы потрепать собаку за уши, и Сокс сразу начал прыгать на него, пытаясь облизать ему лицо.

— Спасибо, дружище, но я уже умывался.

Он предложил пойти в ресторан, но Эбби сказала, что с собакой их никуда не пустят. Поэтому они купили бутерброды и сок, а затем вернулись в Карас-парк и, усевшись прямо на траву, устроили пикник. Перед ними открывался великолепный вид на реку. Неподалеку стоял памятник форелям, который почему-то очень не понравился Соксу, и щенок принялся лаять на них, пока его внимание не привлекла белка. Он немедленно погнался за ней, но зверек ловко взобрался по стволу на верхушку дерева. Следующие полчаса Сокс неподвижно сидел под деревом, склонив голову набок и изредка подвывая.

Отец засыпал ее вопросами об университете, и Эбби отвечала ему ровным голосом, стараясь не срываться на грубость. Она ничего не скрывала от отца, но всем своим видом показывала, что не собирается расточать на него обаяние или одаривать хоть какими-то эмоциями. Эбби так и не сняла очки, и он не видел выражения ее глаз. Конечно, она видела, что все это раздражает отца, но в ее поведении ничего не менялось. Постепенно поток его вопросов иссяк, лицо посуровело, и он просто смотрел на реку, заканчивая есть свой сэндвич.

— Как твоя новая жизнь? — спросила она язвительно.

Он повернулся и посмотрел на нее долгим взглядом, прежде чем решился заговорить.

— Эбби, мне жаль, что все так произошло…

Она коротко рассмеялась и отвернулась.

— Я знаю, что обидел вас всех. Тебя. Джоша. Маму.

— Неужели?

— Конечно.

— Знаешь что? Ты даже понятия не имеешь насколько, потому что в твоей дурацкой голове нет для этого места!

— Эбби, я прощу тебя…

— Нет, это я прошу тебя! Ты нас уничтожил! Все, что у нас было, ты вышвырнул на свалку. Ты думаешь, что можешь появиться здесь как ни в чем не бывало, сказать какие-то банальности и всем от этого станет лучше? Нет, черт тебя побери, не выйдет!

Никогда в жизни она не позволяла себе разговаривать с отцом в подобном тоне, даже в его присутствии, поэтому жестокость и грубость ее речи шокировала и Бенджамина, и Эбби в одинаковой степени. Люди, сидевшие неподалеку, тоже оказались свидетелями этой безобразной сцены. Они смотрели на них с любопытством. Эбби была втайне удовлетворена, когда увидела, как сильно он обеспокоен происходящим. Пусть смотрят, пусть слышат, пусть этот подлец задумается, что он натворил! Слезы душили ее, и, чтобы не расплакаться, Эбби резко встала и пошла через лужайку забрать Сокса, который все еще караулил белку. Когда она вернулась, отец уже тоже поднялся.

— Милая моя, прошу тебя…

— Что такое?

— Мы не первая семья, которая переживает такой кризис.

— Ты думаешь, что мне от этого легче?

— Нет, я хотел сказать, что…

— Пап, послушай, ты мне не сказал, что приезжаешь, — перебила она.

— Ты бы мне не позволила…

— Не имеет значения, но сейчас мне пора уходить.

— Уже?

— Ты что, хочешь обвинить меня во вранье?

— Давай встретимся позже?

— Нет, не могу.

Он выглядел таким раздавленным и несчастным, что она была готова сдаться. Почти.

— Эбби…

— Мне пора, папа.

Она взяла Сокса на руки, шагнула вперед и чмокнула отца в щеку. Он пытался удержать ее, но она не позволила ему и резко отстранилась.

— Пока.

— Эбби…

Она молча отвернулась и пошла вперед к мосту так быстро, как только могла. Она ни разу не оглянулась. Ей было интересно, не пойдет ли он за ней, поэтому на полпути все же украдкой посмотрела в его сторону и увидела, как он бредет через парк с опущенной головой. Он направлялся назад к отелю.

Позже, успокоившись и прекратив плакать, Эбби набрала домашний номер, чтобы рассказать матери о встрече с отцом. Она живо описала их разговор и то, как он расстроил ее, возмущалась, какой отец эгоист, что появился вот так, без предупреждения. «Он думает, — говорила она, — что стоит ему щелкнуть пальцами, как все побегут ему навстречу. И это после того, что он сделал!» Ее мать слушала с сочувствием, но оно показалось Эбби каким-то неглубоким. Она рассчитывала на большее.

— Понимаешь, — сказала она. — Это возмутило меня до глубины души.

— Дорогая, он твой отец.

— Что?

— Он любит тебя. Я думаю, что тебе пора пересмотреть твое отношение к тому, что произошло.

— Ага, может, ты еще хочешь сказать, что это я проявила неблагоразумие?

Сара вздохнула и усталым голосом сказала: «Нет». Она пыталась объясниться с Эбби, но та не захотела ничего слушать. Боже мой! Женщина, которую бросили, пытается найти оправдание, и кому?! Этому подлецу! Она что, коврик у порога? Мать переменила тему и спросила, когда Эбби приедет домой. Та ответила ей, что еще ничего не решила, но, возможно, она останется в Миссоле и найдет здесь работу.

— Может, тогда мы с Джошем приедем к тебе? Мы могли бы провести время вместе.

— Конечно.

— Тогда давай обсудим, как нам действовать. О, чуть не забыла… Тебе звонил парень, с которым ты познакомилась в Сиэтле. По-моему, Ральф. Так я услышала.

— Рольф, — поправила Эбби.

— Точно. Он сказал, что перезвонит. Дать ему номер твоего мобильного?

Эбби на мгновение задумалась. Она не вспоминала о нем несколько месяцев.

— Хорошо, дай, — сказала она. — Я не возражаю.

Глава двенадцатая

Все столпились на правой стороне палубы большого катера, которая называлась… Джош никак не мог запомнить, как правильно они обозначаются в зависимости от того, куда мы смотрим. Хорошо. Многие держали в руках бинокли, и почти у всех были фотоаппараты и камеры. Только его отец не взял ни того, ни другого, но Джош совершенно не расстроился. Некоторые идиоты даже сейчас не переставали снимать, хотя перед ними на много миль простиралась лишь ровная поверхность океана. Единственным признаком жизни были еще три таких же катера неподалеку с такими же идиотами на борту. Даже отсюда Джош заметил бесконечные вспышки их фотоаппаратов. Они думают, что смогут запечатлеть хвост кашалота. Джош представил, как они потом показывают эти фотографии своим друзьям дома: «А вот океан, а вот еще одно фото океана, и еще одно…» Они уже два часа торчали здесь, но, кроме водной глади океана, им удалось увидеть только несколько утомленных туристами чаек. Этих китов, скорее всего, в заливе на Кейп-Коде отродясь не бывало.

— Вон там! Смотрите!

Кто-то за ними, на другой стороне палубы (а ведь всегда найдется такой всезнайка!), кричал и тыкал куда-то пальцем. Все побежали к нему. Джош даже подумал, а не крикнуть ли и ему: «Вон там, смотрите! Я вижу, как он выпустил фонтанчик воды!», а потом, когда все прибегут к нему, сказать: «О, как жаль, что вы это пропустили». Он посмотрел в сторону отца, и они обменялись понимающим взглядом.

— Извини, — сказал ему отец. — Понимаю, что это не очень захватывающая поездка.

— А мне нравится.

Они пошли за остальными.

Эти несколько дней были очень странными. Они вдвоем все время проводили вместе. Никогда в жизни такого раньше не было, потому что Куперы всегда отправлялись на отдых всей семьей, как тогда на «Перевал». Сначала Джошу было непривычно ощущать, что Эбби и мама впервые не проводят каникулы с ним. Отец тоже добавил напряженности: первое время он вел себя очень сдержанно, словно не знал, что ему делать и о чем говорить с собственным сыном.

Сначала было решено, что Джош полетит к бабушке в Канзас, а потом отправится в Санта-Фе, где проведет некоторое время с Евой и отцом. Конечно, это было бы немного странно: увидеть, как твой отец живет в чужой семье и не принадлежит тебе как раньше. Но на самом деле Джошу хотелось узнать, как складывается новая жизнь Бенджамина. Однако мама не на шутку взбунтовалась против такого плана, поэтому отец все поменял и снял коттедж на Кейп-Коде, на окраине Провинстауна. Дом был огромный. В нем хватило бы места для восьми, а то и девяти человек. Может, это был единственный дом, который оставался незанятым, а может, отец втайне надеялся, что Эбби и ее новый парень поменяют планы и поедут с ними.

Они никогда раньше здесь не бывали, и Джош не испытывал желания торопиться с возвращением домой. Провинстаун оказался большим курортом для геев, что Джоша абсолютно не беспокоило, но вечерами, когда они с отцом гуляли по улице, он представлял, как на них смотрят люди. Особенно когда отец, по своему обыкновению, обнимал сына за плечи. Джошу хотелось повесить на себя табличку с надписью: «Это мой отец, понятно?».

Уже по дороге сюда они, казалось, исчерпали все темы для беседы, потому что болтали только о нейтральных, ничего не значащих вещах, стараясь избегать разговоров о разводе. Это было, как если бы в комнате посадили слона и все делали вид, что не замечают его. Они поговорили о школе, о друзьях, о планах Джоша на следующий год (он еще не решил, какой колледж выбрать, потому что ему было все равно, но, наверное, остановится на университете в Нью-Йорке). Он знал, что отцу хотелось бы обсудить то, что произошло в их семье, но первые два дня он не осмеливался затрагивать эту тему. Джош уже сам хотел подтолкнуть его к разговору и сказать: «Все в порядке. Давай обсудим наши проблемы. Я не возражаю». Но он не стал этого делать, наблюдая, как бедняга мучается, не решаясь заговорить первым. Их общение зашло в тупик, и все, что им оставалось, — это болтать о погоде и всякой скукотище, о которой можно было прочитать в путеводителе.

— Оказывается, здесь останавливался Норманн Мейлер, — однажды утром сказал ему отец, когда они завтракали в маленькой кухне. Пахло так, словно какое-то существо давно уже испустило дух, но так и осталось лежать под полом.

— А кто такой Норманн Мейлер?

— Джош, ты разве не знаешь? Твоя мама была бы возмущена.

Джош пожал плечами.

— Он знаменитый садовод?

— Он один из величайших писателей Америки.

— А что он написал?

Наступила долгая пауза, а потом отец, виновато улыбнувшись, признался:

— Почему-то не могу припомнить ни одного названия, сынок.

— А ты читал его книги?

— Ни одной. Никогда. Только не говори об этом маме.

Наконец-то прошлым вечером они подошли к обсуждению «слона». По мнению Джоша, это было совсем не плохо. Ему только не очень нравились постоянные вопросы Бенджамина о том, как его сын себя чувствует. Наверное, он хотел, чтобы Джош ответил потоком жалоб и просьбой о назначении курса психотерапии или признался, что он держится из последних сил, хотя глубоко в душе его переполняет обида и гнев.

Но Джош не чувствовал ничего подобного. Конечно, постоянно видеть расстроенное лицо матери было не очень-то приятно. Особенно пару недель назад, когда они были в Монтане и она сорвалась. Джошу тогда пришлось сидеть все время возле нее и Эбби, пока они вдвоем рыдали не переставая.

Но правда была в том, что Джош не злился на своего отца, скорее он жалел его. Наверное, отец не был счастлив с мамой, поэтому ушел, но легче ему, похоже, не стало. Иногда Джош бросал на него неожиданный взгляд и замечал, каким несчастным выглядит Бенджамин. Джош понимал, как тяжело всем пережить этот период, но он не испытывал ненависти, не отвергал его только из-за того, что тот решил строить свою дальнейшую жизнь без них. Джош даже начал переживать, все ли в порядке с его психикой. Может, реакция Эбби более нормальная? Может, ему тоже надо было проплакать всю неделю, выкрикивая оскорбления и возмущенно доказывая отцу, какой же он плохой и ужасный, какой позор он навлек на семью и прочее.

Но Джош не испытывал таких эмоций. Он вообще не мог оценить свое отношение к происходящему. Временами ему бывало немного стыдно, а иногда его преследовало чувство вины, потому что он не возражал против ухода отца. Как ужасно, что он вынужден признаться в этом самому себе! Но таково было положение дел. Если бы не реакция окружающих на их семейное несчастье, Джош бы честно признался, что ему все равно.

В некотором отношении ему даже стало лучше. В доме не было другого мужчины, который мог бы жестко поставить его на место, отчитать за курение, за невыполненное задание, за вечеринки. Из проблемного подростка, не отличающегося ничем особенным, Джош без всяких усилий со своей стороны превратился в опору дома. Он был сейчас самым сильным, надежным и спокойным. Он должен был позаботиться и о непочиненной проводке, и о дровах, и о том, чтобы на крыльце не было снега.

Джош не стал говорить об этом отцу, а то бы тот обиделся, что сын за ним не убивается, как Эбби и мама.

Почти каждый вечер они ходили в ресторан, причем отдавали предпочтение одному и тому же заведению, потому что во всех остальных было слишком шумно и многолюдно. Его отец, конечно, был бы счастлив, если бы узнал о настроении Джоша, но, с другой стороны, Джош не был в этом абсолютно уверен, поэтому сидел и терпеливо выслушивал извинения Бенджамина. Джош постарался честно ответить на все вопросы, касавшиеся мамы и Эбби. Он подробно рассказал, что они делают, как проводят время. Ему хотелось создать максимально положительное впечатление, чтобы его бедный папочка не страдал еще больше. Какой смысл говорить ему, что они чувствовали себя как после кораблекрушения? Ситуация сложилась довольно странная: Джош, который еще не закончил школу, должен был играть роль этакого супергероя и перед своей осиротевшей семьей, и теперь перед отцом.

Неделя, которую они провели с мамой у Эбби, была такая же «веселая», как приступы астмы, мучившие Джоша, когда он был совсем маленький. Джош не видел сестру с начала года, после того как они вернулись с Карибских островов (для него это место не сотрется из памяти никогда, потому что здесь, под сенью пальм, он наконец потерял невинность с великолепной Кэти Брэдсток). Перемены, которые произошли в их жизни, отразились на Эбби не лучшим образом. Она очень коротко подстригла волосы и покрасила их в черный цвет, а одевалась как мученица, только что покинувшая катакомбы. Мама поразила его своей реакцией: она и бровью не повела, увидев Эбби, и даже сказала ей, как мило она выглядит. Эбби явно не ожидала этого и была разочарована.

Но к сожалению, сестра изменилась не только внешне. Эбби по-другому вела себя, да и темы ее разговоров значительно изменились. Теперь каждую фразу она сдабривала доброй порцией нецензурщины. Всю неделю она пилила им мозги, возмущаясь, как мир губит себя, и пугала, что надежды на спасение не осталось ни у кого. Большие корпоративные монстры изуродовали реки, леса, всю планету, но люди продолжают жить, словно ничего не происходит, разрешая этим уродам творить беззаконие.

Все началось с того самого момента, когда они прилетели в Миссолу и наняли большую машину. Сестра немедленно взъелась на маму, хотя раньше они всегда так делали, когда бывали в Монтане, и тогда Эбби не возражала. Как любил говорить отец: «Если ты не на большой машине, то твои деньги не работают на тебя».

— Вы знаете, сколько бензина съедает эта чертова машина? — спросила она.

— Нет, дорогая, — спокойно ответила мама. — Вот ты нам и расскажешь, сколько бензина сжигает этот чертов автомобиль, хорошо?

— Где-то галлон на двенадцать миль, а это означает, что в воздух попадает страшное количество разной хрени.

— Наверное, довольно много, иначе ты не стала бы так расстраиваться.

Джош попросил Эбби немного остыть, но это была его ошибка. Она пришла в такую ярость, что мама пообещала поменять машину на меньшую.

Понятно, что в этом году они не могли отправиться на «Перевал», потому что с этим местом было связано слишком много воспоминаний. Правда, Эбби потом сказала, что они должны были бы поехать туда, чтобы изгнать злых духов из своего сознания. Вместо этого они сняли совершенно жуткий домик на каком-то ужасном ранчо в часе езды от Миссолы. Еда была премерзкая, люди — под стать еде, а лошади — мало того что им было лет по сто, так они еще норовили укусить всех. Эбби привезла с собой Сокса, несмотря на то что на ранчо не разрешалось держать животных. Она вступила в ужасную перебранку с хозяином и чуть не накинулась на него с кулаками. Если бы рядом не оказалось мамы, которая вступила в переговоры с враждующими сторонами и призвала их к компромиссу, неизвестно, чем бы все закончилось.

Мама считает, что такие вспышки гнева и мрачный взгляд на жизнь, который раньше не был свойственен Эбби, должно быть, связаны с появлением в ее жизни нового парня — немца, которого она встретила в Сиэтле. Джош понял, что он очень классный, поэтому расстроился, когда Эбби сказала, что он с ними не поедет. Она добавила, что Рольф много путешествует и сейчас поехал в Орегон навестить друзей. Но потом она сама себя выдала, когда проговорилась, что Рольф вернется за два дня до их отъезда из Миссолы.

— Разве мы не можем познакомиться с ним? — спросила мама. — Хотя бы просто поздороваться?

— Он такими вещами не занимается.

— Какими?

— Он терпеть не может все эти дебильные церемонии представления родителям. Это все так мелко, так буржуазно.

— Ну хорошо. Тогда передай ему от мелкобуржуазных элементов привет. Договорились?

— Да, ладно.

После недельки, которую он провел под постоянным обстрелом Эбби, каникулы в обществе отца показались ему почти сказкой. Конечно, наблюдение за китами, всегда входившее в обязательную программу, коль скоро ты приехал в Провинстаун, не вызывало восторга, но, с другой стороны, здесь больше и заняться-то было нечем. Погода стояла не очень хорошая, а в доме не было телевизора. В кино показывали только старье. Наверное, поэтому и китов не было. Им просто стало до смерти скучно, поэтому они уплыли на поиски приключений.

Как только эта мысль пришла ему в голову, какая-то женщина закричала, показывая пальцем на океан. Все остальные вывернули шеи и с готовностью нацепили свои бинокли.

— Вон там! — кричала женщина. — В десять часов!

На мгновение Джош растерялся, не сообразив, о чем она говорит. Его даже охватил страх, что им придется оставаться здесь еще пять часов. Затем он понял, что так она указывает направление. Теперь и он увидел, как в трехстах или четырехстах ярдах от них появился кит размером с муравья. Его черная спина медленно росла над водой.

— Посмотрите, он брызгается!

Затем капитан или тот, кто считал себя главным по кашалотам, проснулся и начал им рассказывать в рупор о том, чему они сами только что стали свидетелями.

Джош почувствовал, как отец положил ему руку на спину.

— Джош, ты видел? Ожидания оправдались?

На секунду Джош не мог сообразить, серьезно ли говорит отец. Затем он заметил, что тот усмехается, и улыбнулся в ответ.

— Безусловно.

— Что ты мне скажешь о китах, заслуживают они, чтобы их спасали?

— Да, думаю, что заслуживают.

Кит уже снова погружался в воду. На миг над поверхностью остался только черный гигантский хвост, но и он вскоре исчез в морской пене. Представление окончилось. Больше он не соизволил появиться. Но все равно люди отправлялись домой в хорошем настроении. На их лицах играли улыбки, потому что океан открыл им свою небольшую тайну.

На следующий день они с отцом уехали домой. Всю дорогу они болтали и слушали музыку. Иногда они останавливались, чтобы перекусить «фаст-фудом», отпуская шуточки по поводу того, что бы сказала о «Макдоналдсе» Эбби. Их разговор два дня назад на тему, которая волновала и обескураживала обоих, помог им расслабиться. Джош первый раз в жизни чувствовал себя свободно в обществе отца.

— Я знаю, что я тороплю события, — сказал Бенджамин, пока они стояли у машины в ожидании парома, который должен был перевезти их на Лонг-Айленд. — Но я бы очень хотел, чтобы ты приехал в Санта-Фе и поближе познакомился с Евой.

— Я не против.

Они оба немного помолчали, наблюдая за катерами, морскими птицами и приближавшимся паромом.

— Вы собираетесь пожениться?

Отец рассмеялся. Джош не знал почему. Может, он просто нервничал.

— Слишком рано об этом говорить, Джош. Мы еще даже не развелись с твоей мамой.

— Но я понял, что вы с Евой живете вместе?

— Я сейчас живу у нее, но подыскиваю себе отдельный дом.

— Ты собираешься там работать?

— Надеюсь, что у меня получится. Я уже разговаривал кое с кем. Даже выполнял маленький заказ. Я хотел бы вернуться к проектированию домов. Я всегда любил это, но не делал долгое время. Словно потерялся.

Он погрузился в свои мысли. Звездно-полосатый флаг развевало ветром, и он изредка бился о рейку.

— Может, мне тоже надо стать архитектором, — произнес Джош, хотя никогда об этом не думал. Ему хотелось порадовать отца, и он сказал первое, что пришло ему в голову. И попал в «десятку».

— Правда?

— Да.

— Но это же великолепно, Джош! Я даже и подумать не мог. Ты же раньше так хорошо рисовал. А как называлась та компьютерная игра, которую ты любил?

— «Сим-сити».

— О да. Я помню, как здорово у тебя получалось.

— Я до сих пор в нее играю иногда.

— Да?

Бенджамин обнял сына за плечи.

— Я думаю, что из тебя получится замечательный архитектор.

По мере того как они все ближе подъезжали к дому, их разговор становился все обрывочнее. Даже при дневном свете тень от их дома казалась чем-то зловещим, и это не располагало к дальнейшему разговору. Джош вошел первым, и Сара устроила несколько суетливый прием, задав тысячу вопросов о том, как прошла поездка. Она ни разу не взглянула на Бенджамина, который с виноватым видом стоял рядом с сыном и покорно ждал, когда на него обратят внимание. Потом она сказала, что Джошу надо вымыть волосы, и повернулась наконец в сторону Бенджамина, улыбнувшись ему как постороннему.

— Добрый день, — холодно произнесла Сара.

— Привет, дорогая.

Они машинально прижались друг к другу щекой. Как два айсберга, случайно встретившиеся в море жизни.

— А мы видели кита, — сообщил Джош. Это мог бы сказать четырехлетний ребенок.

— Правда?

— О да. Это был настоящий кит.

— Как я рада, что он не оказался ненастоящим.

Джош поднял сумку со своими вещами и направился к лестнице, но потом обернулся. Отец улыбнулся ему и поднял руку в их традиционном приветствии:

— Почти мир.

Джош ответил, как и раньше, вытянув вверх руку с отсутствующей фалангой.

Он забрал вещи в свою комнату и оставил родителей, которые стояли в холле словно два чужих человека. Джош слышал, как мама обратилась к нему тихим злым голосом и отец устало ей что-то пообещал. Она говорила о каком-то письме, полученном от адвоката, но Джош не хотел в это вникать. Он включил музыку и набрал мобильный номер Фрэдди, чтобы спросить, какие у него планы на вечер и есть ли у него что-нибудь покурить.

Глава тринадцатая

Самым досадным было условие никогда не оставаться, а значит, не иметь возможности насладиться результатом своего труда. Ты должен был проникнуть как можно тише к месту событий, подготовить все, а затем скорее убраться оттуда, пока тебя никто не заметил. Главное — это оказаться в сотне миль от объятого пламенем места. Конечно, оставались завтрашние газеты, в которых можно было увидеть снимки обгоревших развалин, но это не могло заменить живого впечатления, когда все идет прахом.

Больше всего Эбби нравилось разбрызгивать лозунги на стенах и больших витринах. Это была ее часть работы, в то время как Рольф занимался поджогом. Все проходило быстро, превращаясь в один сплошной выброс адреналина. Остроту ощущений усиливало сознание того, что в любую минуту из-за угла может появиться полицейский патруль. Эбби проявляла большую изобретательность в составлении слоганов. До настоящего времени ей самой особенно нравились: «Большие машины — большая американская жадность» и «Жирные бездельники-пачкуны». Рольф предупредил, что лозунги не должны быть слишком заумными, иначе люди не поймут, какую идею до них хотят донести. Он считал, что слова типа «алчность», «корпоративная жадность» слишком уж туманны. Кроме того, он настаивал на изменении почерка, чтобы ввести копов в заблуждение. Пусть они думают, что действующих членов организации гораздо больше, чем на самом деле. Главное было не забыть написать ФОЗ, а если позволяло место и не поджимало время, то расшифровку названия их организации — Фронт освобождения Земли.

Рольф очень строго инструктировал ее по поводу быстроты действий. Она никогда и ни при каких обстоятельствах не должна задерживаться там надолго. Праздное шатание вокруг да около — верный путь к аресту. Эбби не спорила. Он стал первым человеком в ее жизни, чьи приказы Эбби с радостью выполняла, чье мнение становилось для нее истиной в последней инстанции. Она никогда не сомневалась в правильности его поступков. Рольф знал так много, как будто в его голове был компьютер, хранивший море информации, что иногда пугало ее. Можно было спросить его о чем угодно — политике, международных проблемах, правах человека в малоизвестной стране, — и он выдавал ответ. Она любила сесть или прилечь рядом с ним и просто послушать, о чем он будет говорить.

Эбби понимала, что ее обожание и благоговение вызваны разницей в возрасте — он был на десять лет старше, чем она. Второй причиной ее готовности слушаться во всем Рольфа была сексуальная сторона их отношений. В первый раз он поразил ее настолько, что она потеряла дар речи. Эбби позволила ему делать с собой вещи, о которых даже в самых смелых фантазиях не подозревала. Его тело было гибким и прекрасным. Если бы кто-то узнал, чем они занимались, то был бы шокирован, а может, даже проникся бы к Эбби отвращением. Он как будто открыл какую-то потайную дверцу, и теперь Эбби оказалась в новом для нее мире, познавая его под руководством Рольфа без боязни и с охотой.

Конечно, она не была глупышкой. Она понимала, что он нашел ее в то время, когда она была особенно уязвима, когда ее переполняли злость и жалость к себе. Но за те несколько месяцев, что они провели вместе, Рольф подарил ей новое самоощущение, вернул утраченную веру в собственную значимость, убедил ее, что вместе они смогут перевернуть мир и заставить услышать себя. Поэтому Эбби была ему благодарна, как бы ни складывались их отношения.

Они не разлучались все лето, кроме той недели, когда приезжали ее мать и Джош. Они вместе отправлялись в дорогу и вместе возвращались в дом Эрика и Тода, который был полностью в их распоряжении. За этот период они подожгли два помещения, где работали дилеры-поставщики больших автомобилей, и уничтожили восемнадцать машин. Это было в Сакраменто и Портланде. Особенно впечатляюще все сложилось в Портланде. Языки пламени можно было видеть за добрую милю. Сообщение о случившемся облетело первые полосы всех газет и стало темой для обсуждения на CNN. Они смотрели программу, сидя в номере мотеля. Они смеялись, ели и бесконечно занимались сексом, пока у Эбби уже не стало гореть все внутри и она уже ничего не могла с собой поделать. Потом они заснули, как два раненых животных, свернувшись клубком.

Однако их вылазка две недели назад не была такой успешной, как предыдущие. Они поехали в Рино, собираясь поджечь несколько домиков, которые были незаконно возведены на территории заповедника. Что-то пошло не так, и пламя просто погасло. Лучшие из надписей, оставленные Эбби, все еще появлялись на экранах в выпусках местных новостей. Эбби написала: «Прекратите насиловать природу!» и «Вы построите, а мы сожжем!» Конечно, вторая надпись была бы более впечатляющей, если бы они довели задуманное до конца. Рольф был вне себя от злости, когда акция не состоялась. С тех пор его только и занимала мысль о том, какую же ошибку они допустили. Обычно он использовал хлопчатобумажные тряпки, пропитанные дизельным топливом и смесью из геля для волос и гранулированного хлорида, который используют для очистки бассейнов. Он сказал, что должен придумать что-то еще, получше и поэффективнее.

Уже был конец августа. Все начинали съезжаться назад в Миссолу. Сначала приехали Эрик и Тод, затем появились Мэл и Скотт. Все они готовы были поделиться своими историями и летними впечатлениями. Они пытались утешить Эбби, которой все лето пришлось проторчать в городе. Вероятно, ей было до смерти скучно. Эбби обрадовалась встрече с друзьями, но еще приятнее ей было осознавать, что она ведет двойную жизнь и владеет удивительными секретами. Все очень тепло приняли Рольфа, но он не проявил к ним ответного интереса. Когда же в доме стало слишком много народа, Рольф тихо убрался, сказав, что ему надо на несколько дней уехать. Он никогда не рассказывал, куда направляется, а она никогда не задавала ему вопросов, хотя иногда ее посещали разные догадки. Рольф приказал ей подыскать для них квартиру, только для них двоих, пока его не будет в городе.

Скоро должен был начаться новый учебный год, поэтому выбирать было практически не из чего. Все приличное жилье уже разобрали. Но через три дня Эбби удалось снять для них комнаты в доме на углу Хелен-стрит. Дом был зажат со всех сторон разными строениями, а сами комнаты пахли сырыми носками. Они располагались на втором этаже и имели отдельный вход — пожарный, со стороны деревянной лестницы. Сначала бедняге Соксу не очень пришлось по вкусу новое жилье. Здесь была ванная размером с чулан и кухня, покрытая слоем грязи и жира. Мэл помогла ей с переездом, а затем они вдвоем начисто отмыли кухню и покрасили стены белой водоэмульсионной краской. За пять долларов девушки купили красные бархатные портьеры в магазине Армии спасения на западном Бродвее, и к началу наступающей недели, когда Рольф позвонил, чтобы сообщить о скором приезде домой, квартира действительно приобрела некоторые очертания домашнего очага.

Он никогда заранее не говорил, в котором часу его следует ждать, и Эбби уже по привычке не задавала лишних вопросов. Иногда он появлялся в пять утра, занимал место рядом с ней на кровати и занимался с ней сексом. Сегодня шел уже второй учебный день, причем по расписанию у Эбби были назначены двухчасовые занятия в биологической лаборатории, которые она решила не пропускать. Сокс лежал в плетеной корзине рядом с ней, пока она направлялась к супермаркету «Хорошая еда», чтобы купить что-то особенное к ужину.

Рольф строго соблюдал вегетарианскую диету, и Эбби под его влиянием вынуждена была привыкать к ней тоже. Но до сих пор все ее принципы можно было легко пошатнуть кусочком отварной курятины или беконом, аппетитно шипящим на сковородке. Она решила приготовить любимое блюдо Рольфа, для чего купила помидоры, базилик, кабачки и разные виды сыра в отделе экологически здоровой пищи, на чем Рольф настаивал, хоть и не очень рьяно.

В тот вечер Хакер устраивал вечеринку, и Мэл позвонила Эбби, пытаясь убедить ее присоединиться к остальным. Подруга сказала, что там будет куча народа. Почему бы ей не прийти вместе с Рольфом? А если он не объявится к вечеру, то Эбби могла бы навестить их сама, оставив для него сообщение, чтобы ему легче было ее найти.

— Знаешь, я думаю, что останусь дома, — сказала Эбби. — Мне надо еще кое-какие задания выполнить.

— Эбби, приходи. Будет классно.

— Я знаю, но сегодня не то настроение.

— Ты и он похожи на старую супружескую пару.

— Да-да. Скоро я начну вязать ему свитера.

Ее друзья проявляли любопытство в отношении Рольфа, но им не удалось узнать о нем ничего больше, кроме того что он тот самый парень, который спас ее в Сиэтле, когда дело приняло дурной оборот. Мэл считала историю их знакомства романтичной, поэтому окрестила его Рыцарем. Всем было интересно, чем он занимается, откуда родом, но Эбби рассказывала им только то, что приказал говорить сам Рольф. Он якобы учится в докторантуре в Вашингтоне, его специальность — «Международные общественные перемены и их влияние на экологическую ситуацию в мире», но он занимается исследованием уже довольно долго. Эбби заметила: «Чтобы выговорить все это, понадобится тоже немало времени». Но Рольф ответил, что в этом и смысл: сама фраза звучит так скучно, что разговор сразу перейдет на другую тему. Даже если бы Эбби захотела рассказать им правду, она бы не смогла предложить им ничего больше.

Эбби накрыла стол, зажгла свечи и откупорила бутылку вина. Она приготовила сырную запеканку и салат с расчетом, чтобы подать их к восьми часам. Спустя два часа она вывела Сокса на прогулку по парку, а потом прошлась к реке. Эбби надеялась, что к ее возвращению Рольф уже будет дома, но ошиблась. Он не приехал и не позвонил ей, поэтому она вытащила еду из духовки и взяла книгу. Это была биография Фиделя Кастро, которую Рольф настоятельно советовал прочитать. Книга показалась ей сложной и скучной, но Эбби не посмела ему об этом сказать.

Рольф появился в половине девятого на следующее утро, когда она с Соксом выходила из дому, собираясь в сторону студенческого городка, потому что ей надо было выполнить пару поручений до начала занятий. Как всегда, он поменял машину. Он ездил только в машинах с фургоном, и все они были какие-то неприметные. На этот раз Рольф приехал на старом сером «Ниссане». Она никогда не спрашивала, как и где он их берет.

Эбби ждала его на маленькой площадке, которой заканчивалась лестница. Она наблюдала, как он поднимается к ней по ступенькам. Сокс стоял рядом и радостно вилял хвостом, не зная, что ему делать: бежать вниз приветствовать Рольфа или оставаться рядом с хозяйкой. Рольф не улыбался, не говорил ни слова, а только пристально смотрел на нее, не отводя взгляда. Когда он поравнялся с Эбби, то просто прошел мимо, а она последовала за ним, закрыв за собой дверь. Тогда он повернулся к ней, молча скользнул рукой под ее куртку и поцеловал в губы. Затем он ухватил ее за запястье, повел к кровати и взял ее.


Они сидели на полу, скрестив ноги. Перед ними лежала карта города и фотографии, которые успел сделать Рольф. Он пронумеровал все снимки, аккуратно подписав их с обратной стороны. Видеосъемка получилась гораздо хуже, потому что ему приходилось снимать, сидя на заднем сиденье машины. Он объяснял ей, что она видит.

Вдоль улицы, засаженной деревьями, по обе стороны парковались машины. Район был престижный и богатый, но не такой современный, как ожидала Эбби. Дома не поражали размерами, но имели очень хорошее месторасположение вдалеке от дороги. Перед домами были разбиты живописные лужайки, во дворах стояли машины последних моделей, но Эбби нигде не заметила ворот «повышенной безопасности», заборов или постов охраны. На экране появился дом.

— Это тот дом? — спросила она.

— Угу.

Рольф нажал на паузу.

— Улица очень тихая, — сказал он. — За ночь едва ли проезжает хоть одна машина. После полуночи движение оживляется — две или три машины в час.

— Это его машина во дворе?

— Они оставляют ее, чтобы люди думали, будто в доме кто-то есть. У них выключатели на таймерах, чтобы создавать иллюзию присутствия. Свет включается в одно и то же время каждый вечер.

— Но это не назовешь дворцом. Я думала, что у него дом покруче.

— Не надо его жалеть. У него есть настоящий дворец в Аспене, а еще один на Майами, где его жена проводит почти все время. Этот дом он использует, когда бывает в Денвере, да и то большую часть вечеров он проводит у своей любовницы.

— Откуда ты это знаешь?

Он посмотрел на нее, но не ответил. Этот вопрос, очевидно, оказался из разряда тех, которые она не имела права задавать. Судя по всему, у Рольфа была некая сеть агентов, которые имели доступ к разнообразной информации. Он же ограничился одной фразой, сказав, что знает людей, которые могут помочь ему выяснить некоторые детали. Эбби однажды поинтересовалась, относится ли к их числу та девушка в Сиэтле, которая вместе со всеми была в заброшенном доме и работала с ноутбуком. Но Рольф ответил, что не намерен обсуждать с ней такие вещи и для нее же лучше, если она будет меньше знать. Эбби пыталась показать, что его закрытость и нежелание посвящать в свои секреты не обижает ее, но на самом деле она была оскорблена, усматривая в поведении Рольфа недоверие и ощущая его несколько покровительственное и снисходительное к ней отношение.

— Хорошо, — сказала Эбби. — Но откуда нам знать наверняка, что в доме в ту ночь, когда мы собираемся наведаться, никого не будет? У них же есть дети?

— Два парня. Оба учатся в колледже. На всякий случай у меня есть номера их телефонов, и мы просто наберем их из автомата. Если кто-то ответит, мы отменим операцию.

Он снял кадр с паузы. На экране появилась другая картинка: узкая аллея, затененная деревьями, похожая на тоннель. Вдоль одной стороны аллеи протянулась бетонная стена, в которой были ворота. Рядом виднелись разбросанные кучи мусора.

Передняя часть дома казалась слишком опасной, потому что была открыта и там имелась система сигнализации. А вот аллея позади дома для них менее опасна. Может, конечно, там тоже срабатывает сигнал безопасности, но оттуда их никто не увидит, потому что весь двор заслонен деревьями.

Картинка стала размытой, потому что Рольф, очевидно, поднимал камеру при съемке. Ему удалось захватить вид, который открывался за стеной. За домом расположен бассейн и маленькая побеленная пристройка, а также лужайка, разбитая на спуске. Они заметили клумбы и стеклянные двери, ведущие в зимний сад.

— У них должна быть еще какая-то система безопасности, как ты думаешь?

— В доме? Конечно.

— Но как же тогда нам удастся поджечь его? Если ты разобьешь окно, то сигнал сразу сработает.

Он улыбнулся.

— У них есть кот. Не волнуйся, его жена берет животное с собой, куда бы она ни отправлялась. Сейчас кот, скорее всего, загорает с ней во Флориде. Но в двери на кухню есть нижнее окошко — специальный вход для него. Мы просто прицепим канистру с горючей смесью на спину Сокса и запустим его туда.

— Что мы сделаем? — изумилась Эбби.

Рольф криво усмехнулся. Он шутил редко, но, даже когда он отпускал какое-нибудь остроумное замечание, оно не казалось Эбби таким уж смешным. Смысл этой шутки до нее так и не дошел. Пес лежал на кушетке, положив морду на вытянутые передние лапы, и наблюдал за ними.

Рольф потрепал его за ушами.

— Пора уже парню зарабатывать себе на жизнь, да?

Эбби взяла Сокса и прижала его к груди. Он начал извиваться, стараясь лизнуть ее лицо.

— Я что-нибудь придумаю, когда буду на месте, — продолжал Рольф. — Я подготовил новую горючую смесь, так что на этот раз все должно пройти как по маслу. Это моя проблема — не твоя.

Сердце Эбби бешено колотилось. На этот раз они должны были выйти на совершенно другой уровень по сравнению с тем, что делали раньше. Те поджоги были не связаны с людьми, они были «анонимными». Теперь же они намерены были расправиться с Мак-Гугеном, тем самым хозяином фирмы, который уничтожил отца Тая и испортил им жизнь, превратив их ранчо в руины. Теперь эта скотина ответит. Они сожгут его дом дотла. Эбби только жалела, что самого Мак-Гугена в нем не будет. Она тут же прогнала эту мысль прочь, помня строгий устав ФОЗа, который она знала наизусть. Уставом допускалось наносить экономический ущерб людям, которые наживаются за счет уничтожения природных богатств, но запрещалось наносить телесные повреждения «любой степени сложности» животным, людям и прочим формам жизни. Под это определение попадала даже такая криминальная свинья, как Мак-Гуген.

До июня, когда Рольф приоткрыл завесу тайны над своей деятельностью, Эбби ни разу не слышала о ФОЗе. Сначала она даже заподозрила, что Рольф преувеличивает масштаб деятельности организации, но постепенно поняла, что он говорил правду. Она была построена по такому же принципу, как и организации активистов по защите животных, которые уничтожали фермы по разведению пушных зверьков и лаборатории, где проводились опыты над животными. Рольф сказал, что у них работают люди, разуверившиеся в разного рода движениях и группах, призванных защищать природу, потому что они сами превратились в какие-то бюрократические институты, став такими же большими, как и корпоративные монстры, с которыми они якобы боролись.

ФОЗ не имел централизованного руководящего аппарата и лидеров. В организацию входили те, кто разделял философию действия, а не ожидания. Они проводили операции самостоятельно или в маленьких группах. Придерживаясь созданного устава, члены организации ни перед чем не останавливались и могли нанести удар по любому объекту.

Идея с Мак-Гугеном принадлежала Эбби. Ее переполняла гордость, что Рольф ее поддержал. Она делала это ради Тая и его родителей, из мести этим жадным и наглым мерзавцам, чтобы показать им, что их поступки не останутся без наказания. Кроме этого высокого мотива, у Эбби был и еще один, в котором она бы и под пытками не призналась. Она думала, что этот поступок хоть как-то загладит ее вину перед Таем за то, что она его отвергла.

Когда в мае Эбби вернулась с ранчо Хоукинсов, он звонил ей почти каждый день, настойчиво просил приехать или хотя бы встретиться в Миссоле. Но она находила предлоги, чтобы избежать встречи. Со временем Тай почти перестал звонить ей. Она не рассказала ему о Рольфе. Она даже не намекнула, что у нее появился новый парень. Может, с ее стороны было бы правильнее, если бы она объяснилась с Таем, но Эбби не хотела причинить ему боль и повела себя как трусиха. В конце концов она убедила себя, что он обо всем догадался. Но какая разница? Тай принадлежал ее прошлой жизни. Он был хорошим, милым парнем, которому не осталось места в ее сердце, потому что она не могла тратить время на всю эту любовную чушь.

Раздался щелчок. Рольф выключил камеру.

— Итак, — сказала Эбби, — когда мы сделаем это?

Глава четырнадцатая

Все было так, как и предсказывал Рольф. Они три раза объехали окрестность на «Тойоте» Эбби, отметив, в котором часу включился и выключился свет. Время совпадало с тем, которое отмечал Рольф в предыдущие дни. Машина тоже стояла во дворе, как было и во время съемки. Около полуночи они проехали по шоссе пару миль к автозаправке, чтобы купить сэндвичей, фруктов и бутылку воды, после чего нашли маленький парк и выпустили погулять Сокса.

Рольф всегда проявлял недовольство по поводу того, что Эбби везде таскает с собой собаку, но она наотрез отказалась оставлять своего питомца одного в доме. Она добавила, что он их счастливый талисман. Кроме того, пес служит им хорошим прикрытием, потому что благодаря ему они выглядят по-домашнему, как небольшая семья. На всех трех вылазках Сокс вел себя словно паинька: тихо ждал их возвращения, свернувшись в клубок на сиденье машины. Единственная уступка, на которую пошла Эбби, было согласие снять с него ошейник с номером своего телефона, записанный на случай, если собака потеряется.

Всю неделю стояла солнечная, теплая погода, но уже был конец сентября и ночью становилось довольно холодно, Синоптики пообещали, что будет облачно, и они видели, как с запада небо затягивается тучами. Звезды медленно исчезали с небосклона. Они оставили фургон Рольфа на тихой улице недалеко от дороги, а без четверти два отогнали его и вместо него припарковали машину Эбби. Облачившись в темные куртки и проверив, все ли у них с собой, они отправились в обратный путь. Машина последний раз объехала дом, и Эбби заметила, что свет погас ровно во столько, во сколько и предсказывал Рольф, — в девять минут третьего. Они остановились возле телефона-автомата, который располагался в трех кварталах от места операции, и Эбби подождала Рольфа в фургоне, напевая какую-то песенку, чтобы успокоиться. Она не сводила глаз с Рольфа, наблюдая, как он набирает номер. Он постоял у телефона, прислушиваясь к звукам в трубке, а потом повесил ее и небрежно пошел обратно. Когда он снова сел в машину, Эбби выжидающе посмотрела на него.

— У них включен автоответчик.

— Надеюсь, ты оставил им сообщение.

Всем своим видом она пыталась показать, что не нервничает. Он не ответил ей, а взглянул так, как умел только он. Потом Рольф завел машину, и в этот момент Эбби подумала, что некоторые люди включают автоответчик, даже когда остаются дома. Но она ничего не сказала. Рольф уже обвинил ее в том, что она перестраховывается. Он точно знал, что в доме никого нет. Он проверял. Жена и дети уехали, а сам Мак-Гуген улетел в Хьюстон на какую-то конференцию.

Они ехали назад другим маршрутом, но улицы показались Эбби удивительно одинаковыми. Приблизившись к дому Мак-Гугена, они завернули в аллею, которую Рольф разведал еще раньше. Он выключил фары, и они медленно продолжали ехать по темной аллее, заглядывая во все дворы. Нигде не было никаких признаков жизни.

Достигнув заднего двора дома Мак-Гугена, Рольф отключил мотор, опустил стекла и прислушался. Где-то во дворе, который остался позади, залаяла собака. Вскоре ей стало скучно и она замолчала, но Эбби здорово перепугалась. Ее сердце бешено колотилось. Сокс, зажатый на заднем сиденье между пластиковыми контейнерами с горючей смесью и рюкзаком, в котором хранилась спецодежда Рольфа, наблюдал за ними своими широко расставленными глазами.

Они надели перчатки, и Эбби похлопала себя по карманам — два аэрозоля с черной краской были на месте. Она давно придумала, что напишет на стенах маленького домика у бассейна, который, по заверению Рольфа, не пострадает от пожара.

— Готова? — спросил он.

Вместо ответа она кивнула.

— Телефон отключила?

— Угу.

— Тогда пошли.

Задние ворота были заперты, но стена была не настолько высокой, чтобы они не могли перелезть через нее. Рольф вскочил на нее первым, а Эбби подала ему снизу все пакеты и рюкзак. Затем он помог подняться ей. Теперь уже они были с другой стороны стены и смотрели на двор. Несколько секунд им пришлось привыкать к темноте. Их выдох в холодном воздухе превращался в клубок пара. В просветах между облаками все еще виднелись бледные звезды. Рольф забросил за спину рюкзак и подхватил пакеты.

— Держись рядом, — прошептал он ей.

Прижимаясь к земле, он быстро двигался на полусогнутых ногах, вытягивая вперед шею. Дорожка вела прямо к бассейну, но он повернул к дому, куда они могли легко пробраться под прикрытием деревьев, выстроившихся вдоль забора, и многочисленных кустарников и клумб.

Если какие-то световые сигналы системы безопасности и были, то они пока не сработали. Рольф уже вел ее к летнему домику, а потом через низкую ограду к лужайке. Наконец они достигли мощеной террасы и дома, который не освещался. Рольф бережно опустил на землю свои пакеты и рюкзак. Они стояли несколько минут, прислонившись к холодной кирпичной стене, чтобы дать себе отдышаться. Ничего, кроме отдаленного звука проезжающих где-то машин, не было слышно.

Дверь, в которой было вырезано нижнее окошко для кота, находилась всего в четырех или пяти ярдах от места, где они стояли. Неподалеку виднелось помещение зимнего сада, двойные стеклянные двери которого были наполовину закрыты жалюзи. Рольф уже собирался двинуться вперед, но тут в глубине зимнего сада Эбби что-то заметила. Сквозь темноту виднелись голова и очертания плеч. Кто-то стоял и выглядывал. Она положила руку на плечо Рольфа.

— Там внутри кто-то есть.

Он повернулся к ней, а потом проследил за направлением ее взгляда. На мгновение они оба застыли.

— Да это же растение. Сколько можно меня дергать? — прошептал он ей.

Теперь она увидела, что он прав. В саду их было полно. Она почувствовала себя дурочкой.

— Сколько раз повторять, что здесь никого нет? Они уехали. Давай, помогай мне. Неси канистры.

Рольф поднял рюкзак и двинулся к двери. Эбби последовала за ним с пакетами в руках. Заглядывая ему через плечо, она смотрела, как он наклонился к окошку и проверил его. Задвижка над окошком легко двигалась. Рольф повернулся к Эбби и усмехнулся:

— Видишь, как все просто? Они постарались облегчить нам жизнь. Иди, делай свое дело, но недолго. Потом стань рядом с домом, а я найду тебя сам.

Он начал распаковывать свой рюкзак. Эбби повернулась и пошла обратно той же дорогой, какой они пробирались сюда. Она чувствовала себя идиоткой и не переставала мысленно ругаться, поэтому забыла о выступе, через который споткнулась и упала прямо в кусты. Одна из веток чуть не попала ей прямо в левый глаз, и Эбби едва не расплакалась. Поднявшись на ноги, она осторожно двинулась дальше. Одна из стен домика у бассейна была сплошь увита плющом, но другая, обращенная к дому, оставалась открытой. Эбби подумала, что ее словно нарочно вымыли и побелили для такого случая. Она вытащила из кармана аэрозоль и приступила к работе.

Рольф предупредил, чтобы она ни в коем случае не писала ничего такого, что намекало бы на связь с родителями Тая, их ранчо и даже отдаленно могло бы указывать на них. Эбби вывела огромные инициалы организации в верхних углах стены. По нижней линии она написала: «Убийца природы» и «Нефть залила глаза жадностью». Посередине она пыталась вывести длинное «Газовые монстры будут наказаны», но на третьем слове краска в баллончике закончилась. Выуживая из кармана второй баллончик, Эбби услышала за спиной шелест и щелчок.

— Какого черта ты тут делаешь?

От испуга Эбби чуть не подпрыгнула. Пучок света от фонаря, направленный в лицо девушки, на несколько секунд ослепил ее. Затем она увидела, что прямо на нее смотрит дуло ружья. Человек целился ей в грудь.

— Не двигайся. Только попробуй! Я уже позвонил в полицию. Копы будут здесь через минуту, и, если ты двинешься хоть на дюйм, я вышибу тебе твои чертовы мозги!

Эбби едва могла различить его лицо. Молодой, от силы лет двадцать. Может, чуть больше. Она обратила внимание, что он выскочил босиком.

— Боже праведный, ты что, девушка? — изумленно спросил парень.

Она кивнула. В ту же секунду Эбби заметила какое-то движение за его спиной. Но если бы кто-то был с ним, то парень наверняка позвал бы его с собой. Это Рольф! Это должен быть Рольф. Она изо всех сил старалась не выдать себя даже взглядом.

— Это что за ерунда? — сказал парень, пытаясь разобрать надписи за ее спиной. — ФОЗ? Какого черта? Что за бред?

Теперь Эбби точно знала, что за спиной у парня Рольф. Он полз по траве, подбираясь все ближе. Если Рольф ошибется и тот услышит хоть один звук, то получит пулю в лоб без промедления. Наверное, ей надо постараться отвлечь его.

— Послушай, — сказала она. — Я прошу у тебя прощения…

— Это уже что-то. Очень хорошо.

— Умоляю, перестань светить мне этой штукой прямо в лицо.

— Не вздумай двинуться с места!

— Я тебе заплачу.

— Что?

— Я заплачу. За ущерб. Это просто шутка, понимаешь…

В этот момент Рольф был прямо за его спиной. В руке он что-то держал, какую-то клюшку или полено. Но когда он уже замахивался, со стороны дома послышался взрыв и парень, резко повернувшись, увидел перед собой Рольфа и сразу бросился в сторону. Ему удалось избежать удара по голове, но его плечо было здорово задето. Рольф схватился за ружье. Парень уронил фонарь, и Эбби бросилась вперед, запрыгнув ему на спину.

Дом был объят пламенем. Горела кухня, и огненные языки рвались наружу из ее окна. Второй взрыв прозвучал гораздо сильнее. Загорелся зимний сад. Рольф дрался с парнем, пытаясь удержать ружье, а Эбби все еще висела на шее жертвы. Она тянула его за волосы и била по голове. Он кричал и вырывался, стараясь сбросить ее, но все равно не отпускал ружье.

А затем ружье выстрелило. Эбби почувствовала толчок, словно ее ударила в грудь лошадь. Выстрел отозвался жутким шумом в ее ушах, так что на секунду ей показалось, что у нее лопнули барабанные перепонки. С широко раскрытыми глазами она наблюдала, как Рольфа отбросило в сторону. Она была уверена, что он убит. Эбби все еще держала парня, но тот уже не сопротивлялся, и она ослабила хватку. Сквозь звон в ушах Эбби услышала, как он застонал, и почувствовала, что его тело безвольно опускается на землю. Через мгновение он рухнул на колени. Эбби сделала шаг назад и в свете огня увидела, как на его свитере проступает огромное кровавое пятно.

Она обошла парня и со страхом направилась к Рольфу. Обернувшись, Эбби еще раз посмотрела на дымящуюся рану в его груди и воскликнула:

— Бог ты мой!

Раненый смотрел на залитые кровью клочья свитера, не веря себе, а затем медленно поднял глаза на Эбби и открыл рот, словно хотел ей что-то сказать.

Рольф схватил ее за руку и начал оттаскивать назад.

— Давай, пошли!

— Не можем же мы…

— У нас нет времени.

Он потянул ее за собой по дорожке к воротам. Эбби пыталась бежать, но все время оглядывалась на парня и на горящий дом. Дважды она едва не упала и Рольфу пришлось поднимать ее с колен и тащить быстрее. Они дошли до ворот. Те оказались просто запертыми на засов, и Рольф легко открыл их. Они бросились по аллее к своему фургону, который предусмотрительно не запирали, чтобы не задерживаться после операции. Рольф распахнул пассажирскую дверь и, втолкнув Эбби внутрь, с шумом захлопнул его. Потом обежал машину и начал искать ключи.

— Черт! — произнес он. — Черт! Черт! Черт!

Он не мог найти их. Снаружи послышался дикий крик. Кто-то звал их. Они обернулись и заметили через заднее стекло фургона, что к ним по аллее приближается мужчина. Рольф наконец нашел ключи и завел машину с первого же раза, но мужчина успел добежать до фургона и на ходу открыл заднюю дверь.

— Остановитесь, сволочи! Остановитесь немедленно!

Он был уже не молод, около сорока лет, но огромного роста и спортивного телосложения. Он пытался влезть в машину, которая быстро набирала скорость. Сокс, о котором Эбби начисто забыла, выбрался из своей корзины и, очевидно сильно испугавшись, начал лаять. Она хотела дотянуться до него, но он был слишком далеко. Преследователь, упираясь коленом в стенку машины, уже заносил в салон другую ногу, но в этот момент аллея закончилась. Рольф резко повернул вправо, и они оказались на улице. Машину бросило в сторону. Мужчина потерял равновесие и полетел в сторону, как тряпичная кукла. Его отшвырнуло на несколько ярдов, но вместе с ним из машины вылетели все их вещи и бедняга Сокс.

— Нет! — закричала Эбби дурным голосом. — Останови! Мы потеряли Сокса!

— Ты что, с ума сошла?!

— Его нет! Он выпал!

— Ничего не поделаешь.

— Рольф, ты должен остановиться!

Эбби попыталась ухватиться за руль, но он отшвырнул ее руку и оттолкнул девушку с такой силой, что она больно ударилась головой о стекло.

— Ах ты, скотина!

— Заткнись! Просто закрой свой поганый рот!

Она оглянулась, но собаки нигде уже не было видно. Эбби посмотрела на свои руки и заметила, что они в крови. Она начала выть в голос.

Уже через мгновение она почувствовала, как почва уходит у нее из-под ног. Все пошло не так. Эбби не могла поверить, что это происходит с ней. В ее голове постоянно, будто в бешеном калейдоскопе, сменялся кадр за кадром: горящий дом, парень на коленях, с недоумением смотрящий на свою дымящуюся рану, его взгляд, обращенный к Эбби.

Сквозь слезы она посмотрела на Рольфа. Он тяжело дышал, сжав губы. Его лицо было сосредоточено. Они ехали на сумасшедшей скорости по лабиринту улиц. Дома, витрины магазинов, вой сирен «скорой помощи» и огни фар — все проносилось мимо.

— Нам надо вернуться.

— Заткнись!

— Мы должны вернуться и рассказать, что это был несчастный случай.

— Эбби, я приказываю тебе заткнуться!!!

— Рольф, но если парень умрет?! Они подумают, что мы его убили.

— Он уже мертв, идиотка!

Они выехали на шоссе. Рольф немного сбавил скорость и постоянно переводил взгляд с дороги на зеркало заднего вида. Они слышали вой сирен. Две полицейские машины быстро двигались им навстречу, но они проскочили мимо, даже не притормаживая.

— Ради бога, прекрати вопить. Распустила сопли!

Они уже были недалеко от скоростного шоссе. Проехала еще одна полицейская машина, и дорога стала свободной. Рольф совсем сбавил скорость и проверил обзор. Он быстро повернул влево на боковую улочку, затем проскочил еще два поворота, и вскоре они уже были возле машины Эбби.

— Давай, подруга! Двигайся! Иди сюда!

Но Эбби не могла. Ее оставили последние силы. Она все время смотрела на свои руки. Она попробовала вытереть их о брюки, но кровь осталась под ногтями и в складках кожи на пальцах.

Рольф вышел и открыл «Тойоту», затем побежал назад, вытащил Эбби и, все время оглядываясь, бросил ее на пассажирское сиденье впереди. Когда захлопнулась дверь, она услышала, как Рольф открывает багажник. Несколько минут стояла тишина. Наконец снова послышался звук захлопнувшейся двери и он, заняв место водителя, завел машину. Рольф быстро развернулся и нажал на тормоз, когда они поравнялись с фургоном. Опустив стекло, он бросил спичку в салон фургона, одновременно нажимая на педаль газа. Эбби оглянулась и увидела, как фургон взлетел в воздух. Который раз за день она смотрела на клубы дыма и пламя.

Они выехали на дорогу, освещенную оранжевым светом, словно адским огнем. Вскоре машина выехала из города и скрылась в непроглядной тьме. В сознании Эбби мелькала только одна картинка — вид ее окровавленных рук, поэтому ей было все равно, куда и зачем они направляются.

Глава пятнадцатая

Ева не любила фотографироваться, но отвечать на вопросы о своей работе она почти ненавидела. Давая интервью для местного канала, она испытывала двойной стресс. Репортер выглядел лет на четырнадцать, и, кроме всего прочего, он предупредил ее, что обычно выступает комментатором баскетбольных матчей и ничего не смыслит в искусстве. Парень без ложной скромности сказал ей чистую правду, потому что действительно ничего не знал о живописи.

Еву поставили перед одной из картин, о которой не хотелось говорить, потому что она не очень нравилась ей. Будь ее воля, Ева не стала бы включать это полотно в экспозицию выставки, но Лори настояла на своем. Во-первых, оператору понравились цвета. Во-вторых, добавила подруга, Ева на этом фоне будет выглядеть отлично, да и гости попадут в кадр, а еще они смогут захватить вон тот замечательный цветок в горшке у окна.

— Итак, — начал репортер-подросток. — Как вы делаете это? Как вы планируете работу? Сначала делаете какой-то набросок, а потом переходите к другому? Или вы сразу включаетесь в игру и действуете, создавая целую композицию?

Ева заметила Бена, который прислонился к стене. В руках он держал бокал с вином. Он болтал с Лори, но по их улыбкам она поняла, что они подслушивают. Сволочи.

— Я бы сказала, что процесс создания определяется самой картиной, то есть может меняться, — ответила Ева. — Если посмотреть на эту картину, то я хотела донести прежде всего идею форм, которые взаимодействуют одна с другой. Вы отдаетесь собственным ощущениям, оказываетесь захваченными потоком чувств. Не исключено, что ваши первоначальные намерения изменятся. Что-то происходит. Как аварийная ситуация.

Парень сразу принял заинтригованный вид.

— Это похоже на автомобильную аварию?

— Нет, я имела в виду, что холст начинает диктовать свои правила. Вы допускаете ошибку, потом отходите от картины и понимаете, что это выглядит даже лучше, чем вы задумывали изначально.

Ева видела, что он не понимает ни одного слова из того, что она ему сказала. Может, ей лучше поговорить с ним о баскетболе?

Когда люди начали выходить на каньон-роуд, в галерее стало тише и прохладнее. Гости были великолепные, хотя Ева и не знала многих в лицо. Ей было известно, что Лори старательно составляла список приглашенных, пытаясь привлечь как можно больше потенциальных клиентов, поэтому здесь были не только друзья и любители тусовок. Чтобы отвадить праздношатающихся, во многих галереях не подавали ничего, кроме пунша, но Лори удалось и не поскупиться на вино, которое лилось рекой, и не пропустить ни одного покупателя. Весь вечер Ева наблюдала, как Лори снует туда-сюда, отмечая невидимыми точками полотна. Многие из картин были помечены красными точками, что означало состоявшуюся сделку. Зеленые точки давали знать, что картина осталась без депозита, но через неделю следует ожидать какой-то ответ по поводу ее покупки. Но, как правило, зеленые точки не сулили надежды: просто кто-то выпил слишком много вина, а назавтра забудет о предполагавшейся сделке начисто.

У репортера, слава небесам, иссяк поток вопросов. У Евы еще раньше иссякло желание на них отвечать.

— Спасибо вам большое, — закончил он.

— Я благодарю вас за то, что посетили выставку.

Интервьюер и оператор отошли, чтобы снять еще несколько картин, а Ева двинулась в сторону Лори и Бена и, подойдя ближе, состроила им гримасу. Бен протянул ей свой бокал вина, который она взяла и отпила глоток.

— Это было впечатляюще, — произнес он.

— Ерунда. Вы стояли и насмехались за моей спиной, поэтому я не могла связать двух слов.

— Так же, как и он. Так что вы очень выигрышно смотрелись вместе.

Он обнял ее и поцеловал в щеку. Лори наклонилась к подруге.

— Мы продали грузовик картин. Ты это видела? Двадцать или двадцать четыре. Фантастика! — шептала Лори тоном заговорщика.

— А еще Лори мне сказала, что на этот раз берет только пять процентов, — добавил Бен.

— В твоих сладких снах, приятель, — ответила ему Ева.

Они рассмеялись. Лори сказала, что ей надо отлучиться, чтобы помочь Барбаре, своей ассистентке, оформить документы и счета. Ева подняла глаза на Бена. В своей черной льняной сорочке и белых брюках он выглядел неотразимо. Он все еще обнимал ее, а затем слегка ущипнул.

— Я так тобой горжусь, — сказал он ей.

— О, прекрати.

— Если бы ты слышала, что говорили люди. Они были потрясены.

— Неужели?

— О, они сказали, что такого угощения еще не было ни на одной выставке.

Она шутливо замахнулась на него.

— Нет, честно. Все были под большим впечатлением. Вон тех волков-ангелов ты могла бы продать раз двадцать. Видишь ту даму из Лос-Анджелеса, в красном платье и сережках? Она стояла у картины около десяти минут, не отводя взгляда. Она была растрогана до слез.

— Это не обязательно хороший знак.

— Неправда. Ей понравилась эта картина. У нее был момент катарсиса[6].

Ева улыбнулась и поцеловала его.

— Я тебя люблю, — тихо произнесла она.

Они поужинали в ресторане в компании Лори и ее нового друга, Роберта, который работал в области высоких технологий для военных. Ему так часто приходилось ездить в Лос-Аламос на закрытые секретные конференции и заседания, что он, наверное, не позволял себе даже думать о своей работе. Он был худой и невысокий, носил очки в золотой оправе. Заостренное к подбородку лицо выглядело несколько утомленным. Роберт имел привычку забрасывать собеседника интересными фактами, заводя любой разговор в тупик. Бен смешно его копировал.

— Вы знаете, сколько людей живет на планете? — спросил их Роберт, когда они ели крем-брюле.

Все забыли.

— Шесть миллиардов.

Он на секунду замолчал, чтобы дать им возможность переварить информацию.

— А сколько птиц живет на Земле?

Никто не мог ответить и на этот вопрос.

— Сто миллиардов.

Роберт сделал паузу, чтобы до всех дошел смысл сказанного.

— Вы знаете, сколько места на планете занимает океан, а сколько суша?

— Нет, — улыбаясь, сказал Бен. — Но у меня предчувствие, что мы сейчас узнаем.

Роберт проигнорировал его иронию. Ева перехватила взгляд Бена, стараясь не рассмеяться.

— Одна треть — суша, а две трети — океан. Что это означает?

Он опять выдержал паузу. Бен, сама серьезность, наклонился вперед, делая вид, что боится пропустить ответ Роберта, но на самом деле он коснулся колена Евы, чтобы рассмешить ее.

— Две целых пять десятых птицы на акр земли, — продолжил демонстрацию своих познаний Роберт.

Все постарались принять удивленный вид, чтобы по их лицам было понятно: «Надо же!»

— Где Лори их находит? — спросил Бен после ужина, когда они поднимались по склону к машине. — Я хочу сказать, что она видит в нем такого особенного?

— Она говорит, что он великолепный любовник.

— Нет, правда?! Ничего себе! Он ей нашептывает милые цифры и пикантные факты на ушко?

— Да, это лучшая из прелюдий к сексу.

— Ты так думаешь?

— Абсолютно уверена.

Бен подумал немного, а потом прикоснулся губами к ее уху.

— Ты знаешь, что барона очень легко превратить в барана?

Ева в шутку тихо простонала.

— Все, что нам осталось, это сменить «о» на «а».

— Прекрати.

Какое-то время они беззаботно болтали, прислушиваясь, как их шаги гулко отдаются эхом. Рука Бена уютно покоилась на ее талии. Ночь была ясной. Совсем скоро ожидались морозы. Стояло межсезонье: зима вот-вот должна была сменить осень. «Бог мой, мы вместе уже почти год. А если считать с момента нашей встречи в Нью-Йорке, то два», — подумала Ева. Иногда время, казалось, пролетало незаметно, как один миг. Но временами оно растягивалось на вечность.

Ева не ожидала, что их отношения сложатся так легко. Она с самого начала знала, что Бен склонен к грусти. Иногда она задавала себе вопрос, не эта ли его черта привлекла ее больше всего? Она никогда не попадалась на эту удочку раньше, но знала, что женщины, оказавшись в роли спасительницы, часто принимают чувство жалости за любовь. Они воспринимают это как испытание, рассуждая приблизительно так: «Только я могу помочь ему. Только мне удастся сделать его счастливым и стать ему светом в окошке». Ева была уверена, что не такая, но кто знает себя до конца?

Справедливости ради, Бена трудно было отнести к тем мужчинам, которые всегда пребывают в глубокой печали. Ева предпочитала думать, что влюбилась в человека, которого рассмотрела за маской грусти. Бен день за днем все чаще избавлялся от этой маски и был, как сегодня, веселым, легким, остроумным. Когда у него было такое настроение, Ева не могла и представить, что есть человек, более идеально подходящий ей.

Но случалось, когда Ева всерьез задумывалась, а смогут ли они вообще построить отношения. Она никогда не встречала мужчину, больше, чем Бен, подверженного самобичеванию. Его можно было считать специалистом в области самообвинений. В течение тех первых месяцев, когда он покинул Сару и жил в Канзасе, а в Санта-Фе приезжал на недельку-другую, Бен все время винил себя, так что Ева уже хотела попросить его прекратить свои визиты хотя бы до тех пор, пока он не решит, как намерен поступать дальше. Казалось, он готов был бесконечно осуждать себя, наполняя свою душу новыми страданиями, и погружаться в боль, как в море.

Это касалось не только Сары и детей. Он переживал еще по поводу своей матери. Жизнь с ней приводила его временами в бешенство. Бен злился на нее за то, что она все время рассказывала ему истории из его жизни, вознося своего сына до небес. Все заканчивалось тем, что он говорил ей что-нибудь обидное и следующую неделю проводил, мучая себя упреками. Его обескуражило, что Маргарет очень быстро забыла свою первоначальную реакцию на уход Бена из семьи и принялась переписывать их семейную историю. Как-то он застал мать за телефонным разговором с одной из ее приятельниц, которой она поведала, что Бен никогда не был счастлив с Сарой и что его вообще можно считать ангелом во плоти, который выдержал с этой женщиной так долго.

Основным источником самоосуждения была, конечно, Эбби. Ева вспомнила, как пыталась утешить его в начале года. Она говорила, что надо выждать какое-то время, дать дочери привыкнуть к мысли о переменах, и все образуется само собой. Эбби поймет отца, начнет принимать его снова. Но так не произошло. Враждебность девушки только усилилась. Из Миссолы он вернулся раздавленный. Ева даже хотела позвонить Эбби и посоветовать не быть такой эгоистичной, а повзрослеть и постараться понять отца. Но конечно, не стала этого делать.

С тех пор Бен, казалось, смирился с тем, что его дочь потеряна для него, во всяком случае в обозримом будущем, и не стоит питать надежды на понимание с ее стороны. Он послушал Еву и прошел курс психотерапии. Бен делал это раньше всего один раз, после смерти отца, но тогда он прошел всего два или три сеанса, потому что врач постоянно повторял, что «с этим надо жить». Ева слышала, как Бен решительно осуждал «псевдопсихотерапию», как он ее называл. Но теперь он решил попытать удачи еще раз и нашел другого врача, к которому стал регулярно ходить дважды в неделю.

Он не делился с Евой ощущениями от сеансов, но перемены были поразительными. Бен и Ева могли разговаривать практически на любую тему, включая и душевные переживания. Врач сказал Бену, что грусть и тоска становятся для некоторых привычкой. Вина нужна человеку, чтобы переосмыслить сделанное. Если же ты не делаешь выводов и не движешься дальше, то это превращается в жестокую игру с самим собой. Он предложил Бену, чтобы тот каждый раз, начиная терзаться, останавливался и мысленно смотрел с высоты, решая, хочется ли ему сегодня падать, чтобы набить себе шишку?

Бен продолжал мучить себя вопросами, на которые не мог получить ответов, но уже летом Ева увидела, что он становится все более раскрепощенным и жизнерадостным. Пабло его обожал. Эта привязанность была взаимной. Бен умел ладить с детьми. Он изображал вместе с Пабло борцов сумо, играл с ним в футбол, смеялся и разговаривал о том, что интересно мальчишкам в этом возрасте.

Когда он перебрался в Санта-Фе, то всерьез хотел найти себе отдельное жилье. Бен много времени потратил на поиски подходящего места, но все предлагаемые варианты его не устраивали. Ева не стала его отговаривать. До настоящего времени они прожили вместе не больше двух недель и все было прекрасно. Но Ева, понимая значимость и серьезность такого шага, считала, что принимать решение жить вместе под одной крышей еще рано. И все-таки перемены произошли. С Беном было легко, что, вероятно, объяснялось его долгой жизнью в браке. Вскоре они, почти не сговариваясь, решили, что он должен остаться у нее. Однако он снял комнату неподалеку, на той же улице, которую использовал теперь как офис.

Еве пришлось приложить немало усилий, чтобы немного перевоспитать его. Она отучила Бена суетиться по любому поводу. Она была поражена его стремлением к идеальному порядку. Ему нравилось, чтобы каждая вещь лежала на своем месте, а Ева на это не обращала особого внимания. «Хорошо, — говорила она, — считай, что я неопрятна». Иногда она заставала его за уборкой… Бен постоянно проверял, не забыла ли Ева закрыть машину, чего она никогда не делала. В такие моменты Ева становилась перед ним и выжидающе смотрела. Тогда он поднимал руки вверх и извинялся.

— Зачем закрывать машину? — спрашивала она.

— Потому что из нее могут вытащить вещи. Тебя могут обворовать.

— Я не закрывала двери, сколько себя помню. Честно, я уже лет десять не запираю машину. У меня никто ничего не воровал.

— Значит, тебе просто повезло.

Она пыталась привести аргументы в свою пользу, доказывая, что он называет разумной предосторожностью то, что, по ее мнению, следует рассматривать как ожидание худшего. «Если ты заранее, — говорила Ева, — ожидаешь негативный результат, то в будущем, по странному стечению обстоятельств, твои опасения оправдаются».

— Приведи мне хоть один пример, — упрямился Бен.

— Боже мой, да я могу привести сотню.

— Нет, достаточно одного.

— Хорошо. Заставлять Пабло надевать шлем, когда он садится на велосипед.

— Но он же маленький и может упасть, честное слово.

— Видишь, ты уже начал предсказывать плохое.

— То есть ты хочешь сказать, что, надевая ему шлем, мы увеличиваем его шансы упасть?

— Ну… Возможно.

— Ева, ты меня не убедила.

— Я понимаю, но дети должны учиться на своих шишках. Ты не можешь защитить их от всего на свете. На днях ты весь напрягся, когда он начал карабкаться на дерево.

— Он себе шею мог свернуть.

— Но этого не произошло.

Бен покачал головой. Она обняла его.

— Послушай, любимый, — продолжала Ева, — я только хочу сказать, что если у тебя негативный настрой, то ты получишь негативные эмоции. Такой же властью обладают позитивные мысли. Так зачем выбирать худшее?

Он не сдался, но задумался. Спустя несколько дней он упомянул, что Сара обвиняла его в маниакальном стремлении все контролировать. Он спросил Еву, что она на это скажет. Когда Ева, постаравшись максимально смягчить формулировку, согласилась с этим, Бен впал в депрессию на два долгих дня. Но теперь многое изменилось. Бен старался. Он очень хотел перемен.

Ева знала, что он скучает по своим друзьям и чувствует себя обиженным, потому что большинство его знакомых слепо стали на сторону Сары, даже не пытаясь вникнуть в их историю и посмотреть на проблему глазами Бена. Больше всего его обидело поведение бывшего партнера Мартина Ингрэма, которого он считал другом до гробовой доски. После поездки с Джошем на Кейп-Код Бен заехал забрать картины Евы, потому что Мартин отказался вывешивать их и они пылились в офисном гараже. Он продержал Бена в приемной двадцать минут, а затем вел себя холодно и подчеркнуто отчужденно.

Но если раньше подобное событие могло выбить Бена из колеи и заставить его погрузиться в мрачные раздумья, то теперь на это уходил день, не больше. Человеку, который всю жизнь старался соответствовать чужим ожиданиям, должно быть, трудно было так быстро перестроиться, и Ева это понимала. Когда он отправлял электронные письма Эбби, почти каждый день звонил ей и оставлял сообщения, но не получал ответа, то уже не бросался в пучину отчаяния с такой готовностью, как раньше.

Они припарковали машину и, пройдя через арочные ворота со скрипящей сосновой дверью, оказались в саду. Ветра не было, и вишневые деревья застыли неподвижно, словно приветствуя их. На террасе, у двери, которая вела в кухню, все еще стояли желтые розы, и Ева вытащила одну, когда они проходили мимо. Она хотела вдохнуть ее аромат. Лепестки, уже подмороженные холодом, все еще хранили неповторимый запах розы. Ева вручила ее Бену.

Няня Мария спала на кушетке перед телевизором, и Ева положила ей руку на плечо, потому что она никак не могла проснуться. Бен забыл свой мобильный телефон, оставив его в спальне, и Мария сказала, что слышала, как он несколько раз звонил, но она не стала отвечать, посчитав это неудобным. Они расплатились с няней, и та отправилась домой. Ева пошла проверить, как спит Пабло, а Бен поспешил в спальню прослушать сообщения.

Их было три, все от Сары. Каждое последующее звучало удивительнее предыдущего. Может ли он позвонить? Это очень важно. Какого черта он не звонит?


Сначала Сара подумала, что кто-то подшучивает над ней. Джеффри был большой любитель позвонить ей и чужим голосом нести какую-нибудь ерунду. Например, однажды он представился работником пожарной охраны, а в другой раз — раздраженным знаменитым писателем.

А еще как-то он предложил ей скидку на проведение уикэнда в обществе жиголо из графства Нассау.

Поэтому, когда зазвонил телефон и мужской голос представился специальным агентом Фрэнком Либергом из ФБР, она и бровью не повела, ответив:

— О да, конечно, приятель. А ты попал к Эдгару Гуверу и теперь уволен.

Наступила пауза. Потом мужчина недоверчиво переспросил, действительно ли он говорит с миссис Сарой Купер. Она поняла, что это не шутка.

— Я прошу прощения. Да, это я. Еще раз прошу прощения.

— Миссис Купер, вы приходитесь матерью Абигайль Купер, студентки второго курса университета Монтаны?

Она словно услышала колокольный набат. Саре показалось, что ей нечем дышать. Тихим, еле слышным голосом она подтвердила его слова.

Агент Либерг спросил, знает ли она о месте пребывания ее дочери в настоящий момент. Сара ответила что, конечно, знает. Ее дочь в университете. Она поинтересовалась, к чему ей задают подобные вопросы. Сара стояла в кухне и готовила себе ужин, но в этот момент ощутила, что ее ноги становятся ватными, поэтому она облокотилась о стойку. На телеэкране Ал Гор целовал свою жену и приветственно махал толпе где-то во Флориде.

Сара не разговаривала с Эбби какое-то время. Она вспомнила, что не получала от нее и электронных писем около недели, но ее это не удивило, потому что так было уже не первый раз. Сара пыталась до нее дозвониться именно сегодня утром. Как всегда, у Эбби была включена только голосовая почта, и Сара оставила очередное сообщение, стараясь говорить бодро. Она просила дочь перезвонить, но говорила так, чтобы это не прозвучало слишком уж жалобно.

— Миссис Купер, я звоню вам из офиса в Денвере. Я думаю, что вам следует узнать кое-какую информацию, но лучше это сделать не по телефону. Поэтому я бы хотел договориться, чтобы мои коллеги в Нью-Йорке встретились с вами. Будет ли это для вас удобно?

— Да, я полагаю. Но что все это значит? Что-то произошло с Эбби?

— Миссис Купер…

— Ради бога, вы не можете так просто позвонить и не сказать, в чем дело.

— Мои коллеги введут вас в курс событий. В данный момент это все, что я могу вам сообщить. Нам срочно необходимо поговорить с Абигайль.

— Эбби…

— Задать ей несколько вопросов, касающихся одного несчастного случая, который произошел на прошлый уик-энд в Денвере.

— В Денвере? Что за случай? С ней все в порядке?

— До настоящего времени у нас не было оснований полагать, что с ней что-то произошло. Но сейчас мы не имеем возможности связаться с ней. Миссис Купер, отец девушки с вами в данный момент?

— Он здесь не живет. Что произошло?

Агент не стал ей больше ничего рассказывать, сообщив лишь, что его коллеги прибудут в их дом в течение часа. Он спросил, кто еще будет дома, и Сара растерянно ответила, что она к этому времени ожидает возвращения из школы сына.

Сара сразу позвонила Джошу и попросила его немедленно ехать домой, а затем набрала номер Бена, но ответа не получила. Она бесконечное число раз пыталась связаться с Эбби, но безрезультатно. Тогда Сара вышла в Интернет, чтобы просмотреть информацию о происшествиях в Денвере, но, поскольку она не знала конкретно, что искать, ничего не вызвало ее подозрений.

Двое агентов ФБР появились почти в восемь. Им только не хватало шляп, чтобы выглядеть словно на экране, — темные костюмы, галстуки и коротко остриженные волосы. Они ничего не пожелали выпить. Даже присесть на минутку у кухонного стола их пришлось уговаривать. Сара и Джош сидели напротив и слушали. Когда она вникала в детали, то ощущала, как силы покидают ее и тело наполняется липким страхом. Она сложила руки на столе и заметила, как побелели костяшки пальцев. Джош положил ей руку на плечо и не убирал все время, пока у них были посетители.

Им сообщили, что выстрелом в грудь убит молодой человек, а дом его отца полностью сожжен. На месте происшествия были замечены два человека, уехавшие оттуда на сером фургоне, который позже нашли сгоревшим. Один мужчина, пытавшийся их остановить, пострадал, получив тяжелую травму головы, и сейчас находится в состоянии комы. Из фургона выпала собака, которая тоже так сильно пострадала, что ее пришлось усыпить. Ветеринарный микрочип, вживленный в основание черепа несчастного животного, показал, что пес принадлежал Абигайль Купер из Миссолы в штате Монтана. Там же был указан телефонный номер. Эбби не посещала занятий, ее никто не видел на территории студенческого городка и в Миссоле в течение десяти дней.

Они задали вопросы о политических взглядах Эбби и о том, была ли, по мнению Сары, ее дочь членом какой-либо радикальной экологической группировки. Сара сказала что-то про Гринпис, но агенты лишь улыбнулись, а потом уточнили, что речь идет о более экстремистских организациях, как, например, Фронт освобождения Земли, но Сара даже не слышала о такой.

Сара вспомнила, что еще год назад Эбби охотно делилась впечатлениями о своей общественной работе, связанной с охраной окружающей среды. Она с удовольствием рассказывала о собраниях, которые посетила, акциях, в которых участвовала, но в последнее время эти разговоры прекратились. Летом она даже дала понять, что считает это все пустой тратой времени. «Это все равно что переставлять мебель на “Титанике”», — говорила Эбби. Материнский инстинкт подсказал Саре, что будет разумнее не упоминать о словах дочери.

Агенты спросили, могут ли они увидеть комнату Эбби. Сара, потрясенная тем, что услышала, без единого вопроса повела их наверх. Она стояла у порога, пока они осматривали все вокруг. Ряды плюшевых игрушек, дружно уставившихся на посетителей, календари на стенах, награды, фотографии — комната Эбби была похожа на алтарь детства. Они спросили, не будет ли Сара возражать, если они возьмут на анализ несколько волос из щетки Эбби на ее столике. Это может помочь им сократить количество вопросов, адресованных Саре. Им нужны и последние фотографии девушки. Сара не видела причины им отказывать.

К тому времени когда позвонил Бенджамин, она уже была в постели. Сара приняла снотворное, но оно не подействовало, даже в сочетании с бурбоном. Она включила свет и взяла книгу. Но в голове у нее все перепуталось. Она читала один и тот же абзац уже пятый раз. Единственный человек, которому она позвонила после Бенджамина, была Айрис. Сара не хотела, чтобы хоть кто-нибудь еще знал о происшествии. Айрис вела себя как настоящая подруга, произнося нужные слова и выражая уверенность, что все это какая-то чудовищная ошибка. Она предложила прилететь к ней на следующее же утро, но Сара отказалась. Она пообещала перезвонить ей, как только появятся какие-нибудь новости. Когда Сара услышала в трубке голос Бенджамина, ее словно прорвало.

— Какого черта, почему я должна тебя разыскивать? — вопила она в трубку. — Я пытаюсь дозвониться весь вечер.

— Я прошу прощения…

— Боже, я на грани. Можно просто сойти с ума.

— Что случилось?

Она почувствовала себя виноватой за то, что не дала ему даже опомниться. Действительно, откуда ему было знать, что случилось? Но Сара не в состоянии была себя контролировать. Последний раз они беседовали несколько недель назад по поводу развода, когда он и его адвокаты пытались вытянуть для него побольше. Конечно, каждый раз, когда Сара пыталась выразить ему свое возмущение, оказывалось, что виноваты адвокаты, но только не он. Она рассказала ему о визите агентов и обо всем, что они сообщили. Он слушал Сару в мрачном молчании, изредка прерывая ее вопросами, чтобы прояснить ситуацию.

— Я прилечу первым утренним рейсом, — сказал Бенджамин, когда она закончила рассказ.

— Куда? В Денвер?

— В Миссолу. Мы должны найти ее. Ведь кто-то же знает, где ее искать. Ты в порядке?

Ее глаза наполнились слезами.

— Сара?

— Как ты сам себе представляешь?

— Почему бы тебе не полететь вместе со мной? Мы могли бы встретиться в Миссоле.

— А Джош? Я же не могу оставить его одного.

— Тогда я прилечу сначала в Нью-Йорк.

— Бенджамин! Не будь смешным. Какой в этом смысл?

— Да, да. Я понимаю. Хорошо.

Он отвечал ей так послушно… Сара представила, как он стоит с трубкой в руке, а на несчастном лице застыло выражение вины. Вдруг одна мысль пронзила ее сердце. Сара, не в силах себя сдержать, выпалила:

— Она все это слушает?!

На мгновение установилось молчание. Казалось, он не понимает, о чем она говорит, или притворяется, что не понимает. Они, наверное, были сейчас в постели вдвоем.

— Бенджамин, ответь мне!

— Нет, Сара, — устало произнес Бен. — Она нас не слушает.

Глава шестнадцатая

Молодой полицейский отклеил ленту с пластиковой табличкой, на которой было выведено: «Вход запрещен». Они стояли у основания деревянной лестницы, и коп посторонился, чтобы дать им пройти наверх. Агент Эндрюс кивком головы поблагодарил его, а потом предложил Бену подняться по ступенькам к площадке, ведущей в квартиру. Стекло в двери, покрытое трещинами, изнутри было занавешено каким-то грязным покрывалом. Агент Эндрюс открыл дверь и прошел первый.

Комната встретила их холодом и сыростью. Единственным признаком роскоши были красные бархатные портьеры. На полу стояла миска с едой для собаки.

— Студенческая молодость, да? — пробормотал Эндрюс.

Бен пожал плечами и кивнул, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки.

— Вы никогда не бывали здесь раньше?

— Нет. Когда я последний раз приезжал сюда, она жила в доме на Четвертой улице. Это было весной.

— Мы уже были там. Так вы не виделись с ней часто?

— С тех пор как мы с ее матерью расстались, она не хотела… Да, я виделся с ней редко. Скажите, здесь все было именно так, когда вы пришли сюда первый раз?

— Некоторые вещи мы забрали с собой для лабораторного анализа. Компьютер, бумаги, еще кое-что. Все остальное, как и было.

— Вам разрешено это делать? Я имею в виду…

— Да, сэр. У нас есть необходимое разрешение.

Чуть раньше, когда Бен посетил офис Федерального бюро, который находился на другой стороне реки, Эндрюс рассказал ему о других случаях. Произошло несколько поджогов, и надписи на стенах, которые оставляли преступники, очень похожи. Поджоги зафиксированы в трех разных штатах, поэтому задействовано ФБР. Другой причиной явилось то, что данные правонарушения квалифицируются как эко-терроризм.

Бен едва не рассмеялся. Терроризм? Сакраменто, Рино, Портланд? Мысль о том, что Эбби разгуливает по западным территориям, поджигая все вокруг, не укладывалась у него в голове. А этот случай в Денвере! Боже правый! Эндрюс сочувственно улыбнулся и посмотрел в свои записи. Затем он начал задавать вопросы о парне, с которым встречалась Эбби, о Рольфе. Он хотел знать, знаком ли с ним Бен. Отец ответил, что ни он, ни Сара даже ни разу с ним не виделись.

У них были распечатки и записи всех разговоров Эбби по мобильному телефону, и теперь они тщательно все проверяли. Ей часто звонили из Шеридана, что в Вайоминге, из дома мистера Рэя Хоукинса. Знакомо ли это имя Бену?

— Это, должно быть, Тай. Если я правильно помню, его отца зовут Рэй Хоукинс. Тай и Эбби были в близких отношениях, но общались ли они в последнее время, мне трудно сказать. Возможно, моя жена ответит на этот вопрос.

Бен ходил по этой маленькой квартирке, не зная, что он надеется найти здесь. Он теперь вообще не мог понять, зачем ему понадобилось увидеть ее. Но ему надо было хоть что-нибудь предпринять. У Эндрюса зазвонил телефон, и он вышел на кухню. До Бена доносились лишь короткие ответы «хорошо» и «понятно». Агент вернулся в комнату, пряча телефон в карман.

— Мистер Купер, я хочу сообщить вам, что наш офис в Денвере посчитал необходимым сообщить журналистам о происшествии с вашей дочерью. Я не знал, что это случится так скоро.

— Боже правый!

В этот момент у двери вырос полицейский.

— Сэр?

Эндрюс прошел к нему, и коп что-то тихо сказал.

— Хорошо, спасибо.

Полицейский ушел вниз по лестнице. Эндрюс повернулся к Бену:

— Нам лучше уйти. Уже приехали телерепортеры.

— Что? Господи!

— Пора идти.

Но они опоздали. Когда они спускались по лестнице, грузовичок с каким-то специальным оборудованием уже подтягивался по улице. Двери распахнулись, и люди с камерами и микрофонами рванулись в их сторону. Полицейский пытался удержать их, но одному человеку это было не под силу.

— Мистер Купер! Мистер Купер! Можно задать вам вопрос, мистер Купер?

Эндрюс пробовал защитить его, когда они шли к машине.

— Прошу вас, господа, — говорил он, — позвольте нам пройти! Спасибо, спасибо.

Но все было бесполезно.

— Вы уже разговаривали со своей дочерью?

— Джентльмены, — обратился к журналистам Эндрюс. — Мистер Купер выступит с заявлением для прессы. Но позже. Сейчас он не может…

— Вы знаете о месте пребывания вашей дочери, мистер Купер?

Они уже были возле автомобиля. Эндрюс открывал пассажирскую дверь, но вся эта братия немедленно столпилась у машины. Бен наклонился, но не так низко, как требовалось, и больно стукнулся о перекладину. Эндрюс пытался захлопнуть дверь, но один из репортеров умудрился просунуть микрофон прямо Бену под нос.

— Мистер Купер, Эбби виновна?

— Какого черта? — не выдержал Бен. — Конечно, нет!

Дверь громко захлопнулась. Бен пытался укрыться от камер и лиц, от их назойливых вопросов. Он чувствовал себя преступником. Эндрюс сел на место водителя и завел машину.

— Мне очень жаль.

Бен был слишком потрясен, чтобы отвечать. Он только качал головой, до конца не осознавая, что это происходит с ним.


— Дело в том, что мы не виделись так часто, как раньше, мистер Купер, — говорила Мэл. — С тех пор как она начала встречаться с Рольфом, они везде гуляли только вдвоем.

Они сидели в углу ресторана, который располагался возле железной дороги. На стенах были картины Дикого Запада, исполненные в ироническом стиле. На них преобладали яркие неоновые тона — розовые, зеленые, ярко-желтые. Музыка звучала очень громко, но это хотя бы могло избавить их от подслушивания. Мэл сидела со своим парнем Скоттом, а Бен занимал место напротив. Рядом с ним сидел мужчина с бородой, который представился Хакером, хотя, конечно, это не было его настоящее имя. Они заказали стейки, самые большие из тех, что когда-либо видел Бен. Ребята, впрочем, с ними отлично справились, чего не скажешь о Бене. Он почти не прикоснулся к еде. Странно, но в эти дни он просто не был голоден.

Бен хотел побеседовать с Мэл, но когда приехал сюда после долгих изматывающих разговоров по телефону с Сарой, то с удивлением обнаружил, что подруга Эбби приехала в сопровождении парней. Мэл неохотно с ним разговаривала, потому что журналистский кошмар, который только что начался, коснулся и ее. Может, Эбби наговорила о своем отце всяких нехороших вещей. А может, она просто была в шоковом состоянии из-за того, что происходит. Сначала девушка даже не хотела видеться с ним, но потом все же ответила согласием. Скотт и Хакер прибыли, очевидно, в качестве моральной поддержки. К этому времени все немного расслабились.

— Вы можете мне что-нибудь рассказать об этом Рольфе? — спросил Бен. — Мне лишь известно, что она познакомилась с ним в Сиэтле.

— Знаете, мистер Купер, мы почти не виделись с ним. Так, пару раз здоровались. И все.

— Он студент?

Мэл нервно посмотрела на Скотта, а затем они оба уставились на Хакера, словно это был вопрос к нему. Тот откашлялся.

— Нет. Он рассказывал всем, что учится в Вашингтоне в докторантуре, но это ложь. Я знаю многих людей там, и никто о нем ничего не слышал. В Сиэтле он жил в заброшенном доме, а с ним еще несколько человек. Именно там мы и забрали Эбби, когда она была ранена во время демонстрации. Я попросил друга проверить это место. Никого там уже давно нет.

Он сделал глоток пива и продолжил:

— Честно говоря, я не думаю, что его настоящее имя Рольф.

— Почему?

— Мистер Купер, я принимаю активное участие в экологическом движении уже много лет и сам стал объектом внимания властей.

— Объект внимания?

Все трое обменялись улыбками.

— Я понял, — сказал Бен.

— Так вот. Когда вы занимаетесь какой-то деятельностью, вам волей-неволей приходится общаться со многими людьми. Это как сеть. Изредка всплывает интересная информация о каком-нибудь человеке. Оказывается, что он сам создал еще одну организацию. Об этом становится известно, потому что слухи быстро распространяются.

Бен не понимал, о чем говорит Хакер, и, должно быть, это отразилось на его лице. Казалось, что он хотел донести что-то, не желая называть вещи своими именами. Хакер посмотрел на Скотта и Мэл. Скотт кивнул, и тогда Хакер наклонился ближе к Бену и произнес:

— Несколько лет назад стало известно о серьезных проблемах. Несколько заварушек было в Орегоне, некоторые события касались северной Калифорнии. Люди получали бомбы в письмах. Мишенями стали федеральные агентства, лесничества, деревоперерабатывающие компании, шахты. Никто не был убит, но несколько человек получили серьезные ранения. У одного чиновника оторвало руку. Как считали многие, во всем этом был замешан один парень. Легкий европейский акцент, немец или швейцарец. Приятной наружности. Называл себя Майклом Крюгером или Крамером. Три или четыре человека были арестованы и получили приличные сроки, но он просто испарился, исчез.

— Вы думаете, что это и есть Рольф?

Хакер поднял ладони вверх.

— Я не знаю. Может быть, да. Может быть, нет.

— Вы рассказали об этом?

Хакер рассмеялся.

— Полицейским? Нет, сэр.

— Тогда я расскажу, хорошо?

Хакер отхлебнул пива и отклонился назад. На его лице была язвительная усмешка.

— Боже мой, да они и так все знают.

Бен спросил, что он имеет в виду, но Хакер не стал распространяться на эту тему. Он только спросил Бена, собираются ли агенты печатать фотографии Рольфа, как они это сделали с фотографиями Эбби. Бен, опираясь на слова Эндрюса, ответил, что у них нет достоверной информации о втором человеке, замешанном в происшествии, поэтому они воздерживаются от каких-либо действий. Хакер скептически рассмеялся.

— Ну да, конечно, — сказал он и вернулся к своему пиву.

Когда они прощались у входа в ресторан, Мэл пожала Бену руку и трогательно произнесла, что она уверена в невиновности Эбби, которая не могла совершить ничего подобного. Все образуется, и ее оправдают. Бен улыбнулся и с готовностью согласился с девушкой. Она поцеловала его в щеку и резко отвернулась. Может, так было лучше, потому что ее жест едва ли не заставил Бена расплакаться. По дороге в отель он уже не сдерживал слез.

Сара предупредила, чтобы он перезвонил ей после встречи, невзирая на время. Когда Бен был у себя в номере, освещенном лишь прикроватной лампой и мерцанием приглушенного телевизора, он набрал номер, который когда-то принадлежал ему. Раздался голос автоответчика. Как и два года назад, на нем был записан голос Эбби:

— Привет, вы позвонили в резиденцию Куперов. Мы слишком важные и занятые люди, чтобы отвечать на телефонные звонки, но если вы сообщите нам что-нибудь умное и интересное, то мы, так и быть, вам перезвоним. Пока!

— Сара?

Он думал, что она возьмет трубку, но она этого не сделала. Он оставил короткое сообщение, а затем попытался позвонить ей по ее мобильному номеру.

— Бенджамин?

— Привет. Я звонил домой.

— Мы у Мартина и Бет.

— Джош с тобой?

— Да. Нам пришлось убираться. Это было похоже на осаду. Журналисты, газетчики, телеоператоры. Нам пришлось спрятаться. Это кошмар.

Было слышно, что она на грани нервного срыва.

— В новостях передали, что она разыскивается по подозрению в совершении убийства. — В этот момент голос Сары сорвался. — О, Бенджамин…

— Дорогая моя.

Она рыдала. Он не мог вынести этого.

— Моя любимая.

— Прошу тебя, приезжай поскорей. Приезжай.


Стоял один из тех великолепных осенних вечеров, ясных и теплых, когда кажется, будто все озарено золотистым светом. Клены на заднем дворе дома Ингрэмов напоминали огромные костры с янтарно-красным оттенком, а их тени ложились вдоль всей лужайки. Сара не отрывала от них взгляда долгих пять минут. Она стояла на веранде, прислонившись к стене у открытой двери, ведущей на кухню. Ситуация выходила из-под контроля. Она уже выкурила сегодня полпачки сигарет. Она бросит. Завтра.

— Сара?

У двери появилась Бет. Она специально взяла выходной, чтобы побыть с Сарой.

— Он здесь.

Сара пошла за ней внутрь дома через кухню в холл. В окно над лестницей в коридоре пробивался солнечный луч, образуя на полированном деревянном полу удлиненный треугольник. Бен открыл парадную дверь и ступил в солнечное пятно. Было слышно, как от дома отъезжала машина. Бен стоял в своем длинном сером плаще, поставив на пол сумку, чтобы Бет могла его обнять. Сара замерла у порога и, прикрыв глаза от солнца, наблюдала, как он приближается к ней. Бен выглядел уставшим и измученным, но он улыбался ей своей прекрасной, одновременно смелой и грустной улыбкой. Бог мой! Неужели в такое сложное время он не принадлежит ей?

Бен раскрыл объятия, и она прильнула к нему всем телом. Она рыдала, ее всю трясло. Он прижимал ее голову к своей груди и гладил ее по волосам, как делал всегда. Когда Сара наконец успокоилась и подняла на него глаза, он поцеловал ее в лоб и мягко вытер ей слезы. Никто из них не произнес еще ни единого слова.

Бет наблюдала за ними, и у нее в глазах тоже стояли слезы. Бен и Сара все еще держались за руки.

— От тебя пахнет самолетом, — сказала Сара.

— Это мой новый одеколон с ароматом керосина.

— О, Бенджамин, скажи, что это происходит не с нами.

— Джош здесь?

— Он решил пойти в школу.

— Журналисты все еще осаждают дом?

— Я проезжала мимо в два часа, — сказала Бет. — Там все еще шатались один или два человека. Алан предупредил, что, как только вы выступите с официальным заявлением, они оставят вас в покое.

Бет связала их со знакомым юристом Аланом Хершем, который специализировался на громких делах, привлекающих внимание прессы. Он выступал от их имени в полиции. Было решено провести конференцию на следующее утро. Предполагалось, что на ней появятся Сара и Бенджамин и сделают заранее подготовленное заявление. Херш настаивал на присутствии Джоша. Но Сара со страхом отнеслась к этой идее.

Они проследовали на кухню. Бет заставила их сесть за стол и налила каждому по бокалу вина. Бенджамин спросил о детях Ингрэмов. Она ответила, что оба мальчика в колледже. Бет добавила, что у них все в порядке. Их беседа на этом иссякла.

— Ты знаешь, что они арестовали Тая? — спросила Сара.

— Что?!

— Мне звонила его мать. Она в ужасном состоянии. Отец того парня, которого застрелили в Денвере, хозяин компании, проводившей бурильные работы на ранчо Тая. У них там все разрушено. Полиции было известно о том, что Тай и Эбби постоянно перезванивались. Они думают, что он замешан в этой истории. Может, он даже был вторым человеком в фургоне.

— Тай? — спросил Бенджамин. — Быть такого не может.

— Именно это я и сказала. Но они считают, что у него был мотив.

Сара также сообщила Бенджамину, что Херш предупредил их об осторожности в разговорах по телефону и с электронной почтой, потому что высока вероятность, что их будут прослушивать на случай, если Эбби попытается выйти с ними на связь. Ее кредитная карточка и банковские счета уже закрыты. Без сомнения, счета Сары и Бенджамина будут тщательно проверяться, если они попытаются переправить дочери хоть какую-нибудь сумму.

— Они не имеют права, — ответил Бен.

— Он сказал, что лучше быть готовым к худшему.

— Неужели за нами будут наблюдать? Каждый раз, когда мы куда-нибудь будем направляться? За Джошем тоже? В школе?

Сара пожала плечами. Бенджамин покачал головой.

— Я не могу поверить. Бет, что ты об этом думаешь?

— Я не знаю. Может, я фильмов насмотрелась.

Джош приехал из школы, и Бенджамин встал, чтобы поздороваться с ним. Он обнял сына и не хотел отпускать. Затем появился Мартин, и они впятером сели за стол и поужинали. Они пытались говорить на отвлеченные темы, но у них ничего не получалось. Все было как во сне. Мартин и Бенджамин не разговаривали уже долгое время, но до сих пор с обеих сторон остались взаимные претензии и обиды.

Телефон звонил постоянно. ФБР и Алан Херш хотели выяснить все детали предстоящей конференции. Они прислали им по электронной почте черновик заявления. Сара, Бет и Бенджамин стояли рядом с Мартином в его кабинете. Он сидел у компьютера, переделывая текст и принимая почту. В заявлении несколько раз прозвучало, что Эбби великолепная девушка, ее все любят и уверены в ее невиновности. Обращение к прессе завершалось прямой просьбой к Эбби появиться и прояснить ситуацию, снять с себя подозрения. «Мы любим тебя, милая. Пожалуйста, вернись домой» — таковы были последние слова.

— Ты понимаешь, что прочитать заявление придется тебе, — сказал Бенджамин, с тревогой глядя на Сару.

— Я не смогу.

— Дорогая, но ты же знаешь, что в последнее время недоразумения, которые постоянно омрачали наши отношения с Эбби, не позволяют нам надеяться, что она прислушается ко мне. Я буду рядом. Джош тоже. Но Эбби должна услышать эти слова от тебя.

Сара пыталась спорить, но сама понимала, что Бенджамин прав. Ей придется найти в себе силы.

К дому Ингрэмов примыкала пристройка для гостей. Там была терраса, три больших комнаты и три ванных. Отдельный вход вел прямо в сад. Распоряжения по поводу того, кто и где будет спать, чуть не довели Бет до головной боли. Сара и Джош прошлой ночью заняли каждый по комнате, и Бен уже оставил свои вещи в третьей. После вечернего выпуска новостей, в котором, слава небесам, не упоминалось имя Эбби, Ингрэмы пожелали всем спокойной ночи и поднялись к себе. Куперы собрались в комнате Сары.

Они втроем сидели на кровати и разговаривали. Джош рассказал им о видео, которое они с Фрэдди снимали в школе, и вскоре ушел, оставив родителей наедине друг с другом. Повисла неловкая пауза. Бенджамин хотел последовать примеру сына и встал, заметив, что завтра их ожидает тяжелый и изнурительный день. Он наклонился, поцеловал Сару в щеку и направился к двери.

— Не уходи, — тихо произнесла она.

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Спи здесь. Сегодня ты мне нужен как никогда.

Бенджамин закрыл дверь и вернулся к ней. Присев на кровать, он прижал ее к себе.

Они раздевались, прячась друг от друга, словно чужие. Ей было странно видеть в ванной его вещи, которые она узнала, но которым больше не было места в ее жизни. Бритвенный станок, маникюрный набор в красном кожаном чехле, который она ему покупала, его дезодорант. Когда она вышла из ванной комнаты, Бенджамин уже потушил свет. Она скользнула к нему в кровать. Долгое время они лежали молча, глядя в потолок, на котором мелькали тени разных форм и оттенков.

— Я скучаю по тебе, Бенджамин. Очень.

— О, моя любимая…

— Я справляюсь. День за днем, но это так трудно… — Она остановилась, приказав себе не плакать. — Как если бы от меня осталась только половина. А второй нет — она исчезла.

Он повернулся к Саре и прижал ее к себе. Почувствовав его прикосновение, она уже не могла сдержать слез.

— Я люблю тебя, Бенджамин.

Наверное, позже он решил, что она все спланировала. Но это было не так. Сара не думала, что их вечер закончится медленным слиянием, горьким и томным. Они были как две израненные души. Она повернулась к нему и обняла его за талию. Знакомое тепло, запах его тела разбудили в ней желание. Ее щека касалась небритого подбородка, а губы целовали мягкую впадинку на его шее…

— Сара, послушай…

— Шш… Прошу тебя.

Она уже почувствовала, как он напряжен и охвачен желанием. Она стянула с себя сорочку и положила ему ладонь на живот. Бен задрожал и стал искать ее губы. Он целовал ее жадно, а потом приподнялся над ней, освобождая себя от одежды, и опустился к ее раскрытым бедрам. Он был в ней.

Он снова принадлежал ей. Пусть только на одну печальную, украденную ночь, но он был с ней.

Глава семнадцатая

Эбби уже была в Сан-Франциско. Однажды, когда ей было лет двенадцать, они всей семьей поехали туда по туристической путевке. Они остановились в отеле, который оказался местом послеоперационной реабилитации для тех, кто делал себе пластическую хирургию. Обмотанные бинтами, так что иногда было не видно даже лица, пациенты выглядели смешно и нелепо. Они принимали пищу через щель, оставленную на месте рта. Ее отец сказал, что ему это напоминает пробы на съемках в «Человеке-невидимке». Лето стояло в разгаре, но солнце не выглянуло ни разу, потому что над городом навис сырой туман. Но все равно они повеселились от души. Как и все туристы, Куперы ездили на экскурсии, ходили по магазинам на Рыбацкой пристани, покупали футболки.

На этот раз все было несколько по-другому.

Эбби стояла в грязном коридоре у входа в кабинет менеджера, который располагался рядом с туалетами. Она ждала, чтобы ей заплатили деньги. Коридор освещался единственной лампочкой, а стены, покрытые блестящей красной краской, пестрели белыми пятнами в тех местах, где раньше были приклеены объявления, а потом сорваны так, что краска отставала вместе с клейкой лентой. Одно оставшееся объявление гласило: «Частная собственность. Вход воспрещен». Какой-то шутник перечеркнул слово «частная» и вписал «интимная», а для тех, кто не понял бы смысла замены, изобразил неприличную картинку.

Конец коридора был освещен тусклым красным светом, который проникал из бара. Там стоял музыкальный автомат и безумные поклонники тяжелого рока, как обычно, атаковали его. Музыка всегда звучала так громко, что Эбби научилась читать заказы посетителей по губам. После того как заканчивалась ее смена, проходило не меньше часа, прежде чем у нее в ушах переставало звенеть.

Время перевалило за полночь. Прислонившись к стене, она ожидала уже минут пять. За запертой дверью менеджер Джерри, который весил не меньше двухсот пятидесяти фунтов, отсчитывал деньги, одновременно разговаривая по телефону со своим приятелем. Именно поэтому он так задерживался. Делать два дела сразу было выше его скромного интеллектуального потенциала.

— Ладно, договорились, — сказал он наконец. — Мне надо идти. Да. Позже поговорим.

Дверь открылась, и Эбби увидела, как он проехал на своем вращающемся кресле назад к столу, на котором лежали пять маленьких стопок денег, а рядом — остатки пиццы, бутербродов и чашки с недопитым кофе. В заведении «Билли Зет» все, включая кухню, было прямой угрозой здоровью. Кто такой этот Билли Зет и чем он занимался, Эбби было неизвестно. Может, он съел что-то из их меню и умер. Или, наоборот, выжил и стал знаменитым.

— О, Беки, прошу прощения.

Эбби лишь кивнула. Он взял одну из пачек и протянул ей. Эбби пересчитала купюры.

— Но здесь только восемнадцать долларов.

Он откусил бутерброд и пожал плечами.

— Было мало посетителей.

Она не стала спорить. Засунув деньги в карман пальто, Эбби повернулась к выходу.

— Все в порядке?

— Что?

— Ты не очень-то много говоришь, — заметил Джерри.

— Ну? Мне же за это не платят.

— О, круто. Хорошо, иди.

Ей хотелось запустить в него чем-то тяжелым, но вместо этого она выразительно на него посмотрела и вышла.

— И я тебя люблю! — выкрикнул он ей вслед.

Эта жирная скотина продержала ее в коридоре так долго, что Эбби пропустила автобус в Окланд. Она сбежала вниз по склону, но автобус уже выехал на шоссе. Она присела и вытащила сигарету. Придется ждать следующего. Единственным живым существом, кроме нее самой, был черный кот, который сидел на тротуаре через дорогу. Он пристроился на краю светлого холодного пятна, отбрасываемого одиноким уличным фонарем, и через каждые несколько секунд настороженно посматривал на Эбби своими желтыми глазами, а потом успокаивался, возвращаясь в прежнее состояние.

— Эй, малыш, — тихо позвала Эбби, — иди ко мне. Кис-кис.

Но он, конечно, и не подумал отозваться.

Стоял апрель, но ночи были холодными и сырыми. Казалось, что все еще не закончилась зима. Наверное, она ощущала такую подавленность и тоску из-за погоды. Когда светило солнце, а по небу весело бежали облака, жизнь сразу становилась легче и проще. Ей очень хотелось позвонить маме.

Последний раз она слышала ее голос по телевизору. Сара умоляла дочь сдаться. Наблюдать это было невыносимо, хотя Эбби, напичканная таблетками, которые давал ей Рольф, не очень хорошо помнила это время. Она знала, что они перебрались в Лос-Анджелес, что они живут в какой-то норе с другими людьми. День сменялся днем, а недели превращались в месяцы. Она просто лежала на диване в комнате с плотно задернутыми шторами и пустыми глазами смотрела на экран телевизора, который был постоянно включен. Рольф приходил, чтобы принести ей еду, что-нибудь покурить и переспать с ней. Она даже не помнила, как прошел День Благодарения и Рождество. Но образы отца, матери и Джоша все же остались в ее памяти. Они стояли, бледные и нервные, перед огромной толпой журналистов, под вспышками фотоаппаратов. Ее мать под щелчки микрофонов говорила о невиновности Эбби и о том, как сильно они ее любят.

Может, если бы у нее была ясная голова, Эбби позвонила бы им немедленно или даже пошла бы в полицейский участок. Но Рольф не отпускал ее от себя ни на шаг, догадываясь о настроении своей подруги и опасаясь, как бы она не выкинула какую-нибудь глупость. Он постоянно твердил, что надо дать друг другу время. Вся эта шумиха скоро закончится. Конечно, он оказался прав.

Дом, в котором они пережидали всю эту возню, находился в одном из восточных кварталов города. Люди, живущие по соседству, не лезли в чужие дела. Копы появлялись здесь только в том случае, если обнаруживался труп. В доме жили два парня и женщина, но Эбби даже приблизительно не знала, чем они занимаются. Двое отправлялись утром как на работу, но один человек всегда оставался дома. По тому что у них не переводились посетители, Эбби догадалась, что они торгуют наркотиками. Она знала, что у одного из парней есть пистолет. Наверное, и у остальных тоже. Но они были к ней добры, гораздо добрее, чем те зануды, которых Эбби встретила в заброшенном доме Рольфа в Сиэтле. Они относились к ней с сочувствием, даже с уважением. Хотя, справедливости ради, надо было сказать, что и Эбби уже не была той богатенькой девочкой из университета, которая когда-то изучала васильки.

Потихоньку кошмар трагической ночи в Денвере стерся в ее памяти или, во всяком случае, имел, как выразился Рольф, «разумное объяснение». Он неустанно повторял, что это был несчастный случай и она не должна верить тому, как это преподносится в газетах и по телевизору. Рольф сказал, и Эбби с готовностью поверила, что ему очень жаль сына Мак-Гугена. Он, наверное, решил воспользоваться отсутствием родителей и привел домой девушку, а потом, должно быть, выглянул из окна, заметил Эбби и взял ружье. К счастью, когда дом загорелся, там уже никого не было, потому что девушка успела унести ноги. То, что парень погиб, конечно, неприятный и трагический случай, но такое бывает. Не надо забывать и о том, что его отец сделал с родителями Тая, как он разрушил их жизнь и не пожалел ранчо. Если уж и искать виноватого в смерти младшего Мак-Гугена, то надо быть честными до конца и признать, что это Мак-Гуген-старший. Он отвечает за случившиеся, а не они.

Все это Рольф говорил до того, как в новостях сообщили об аресте Тая. Наступил поистине критический момент: Эбби почти сломалась и хотела идти с повинной. Она уже надела пальто и выходила из дома, чтобы найти телефон, но Рольф остановил ее и держал все время, пока она кричала и билась в истерике. Она даже пыталась с ним драться. Как эти идиоты могли подумать, что Тай соучастник? Рольф ответил ей, что это трюк, ловушка, чтобы заманить ее, Эбби, в полицейский участок и навесить на нее убийство. Он оказался прав, потому что позже стало известно, что через несколько дней полиция отпустила Тая, так как у него нашлось немало свидетелей его пребывания в Шеридане в вечер гибели парня.

Она умоляла Рольфа позволить ей позвонить маме, но он каждый раз отвечал твердым отказом, обещая, что скоро будет можно, но не сейчас. Сейчас очень опасно. Однако он разрешил написать письмо, которое тут же тщательно проверил, остерегаясь, как бы она не сообщила лишнее. Эбби написала, что с ней все в порядке, что это был несчастный случай. Ей жаль, что им приходится испытывать такие страдания по ее вине. Рольф сказал, что отправлять письмо из города им нельзя. Он отошлет его в Майами своему знакомому, а тот передаст весточку от Эбби в Нью-Йорк. Отправил ли он письмо, Эбби так и не знала.

Кот все еще сидел напротив нее и умывался. Интерес, который он проявлял к Эбби, угас окончательно. Подошел автобус. В салоне было с полдюжины пассажиров. Когда она прошла на заднюю площадку, то заметила, что двое из них копы, мужчина и женщина.

Они сидели бок о бок и болтали. Судя по их виду, они уже отработали смену и, наверное, направлялись домой. Эбби показалось, что мужчина смотрит на нее с любопытством, и ее сердце немедленно заколотилось от страха. Рольф сказал ей, что единственное, чего абсолютно нельзя допускать при встрече с полицейскими, — это выказывать беспокойство. Она посмотрела на парня и заставила себя улыбнуться. Тот улыбнулся ей в ответ и отвернулся.

Эбби села за ними и стала наблюдать. Они все еще разговаривали, но о чем, она не могла сказать. Только когда парень рассмеялся, Эбби поняла, что можно расслабиться.

Она выглянула в окно и увидела в стекле собственное отражение. Оно все еще вызывало у нее недоумение. Темно-каштановые волосы, коротко остриженные и щедро намазанные гелем. Брови такого же цвета и очки в прямоугольной черной оправе. К левой ноздре приклеен страз. Она не понимала, почему вид копов до сих пор вызывает у нее такую панику, ведь она сама себя не узнает. Ее даже нельзя было бы принять за дальнюю родственницу той счастливой белокурой принцессы, чья фотография, сделанная на выпускном вечере, была напечатана во всех газетах и бесконечно мелькала на телеэкранах, пока интерес к этому делу не иссяк и мир двинулся дальше, уже без них.

Рольф отрастил бороду и тоже подстриг волосы, но это была напрасная предосторожность. После того как эти дураки поняли, что сообщник «эко-террористки» Эбби Купер не Тай, они напечатали фоторобот Рольфа, который был настолько неточный, что просто вызывал смех. Рольфа же всерьез раздражало лишь указание на его возраст — «около тридцати пяти — тридцати восьми лет».

В течение первой недели их пребывания в Лос-Анджелесе Рольф заказал им новые документы. Теперь они были Питером Бауэром и Джейн Андерсон. Эбби обзавелась водительскими правами, номером социальной страховки и даже кредитными карточками. Но вскоре им пришлось делать все заново, потому что Рольфу не нравилось качество этих фальшивок. Более качественные подделки стоили тысячу долларов каждая, поэтому Эбби и приходилось работать в «Билли Зет».

Рольф все еще не рассказал ей и половины того, в чем был замешан. Даже о документах. Он всегда произносил только одну фразу: «У меня есть друг, который помог». Но за те три месяца, которые они провели в Лос-Анджелесе, и два с половиной месяца в Сан-Франциско Эбби научилась многому, потому что внимательно ко всему прислушивалась и замечала многие вещи.

Она узнала, например, что лучший способ достать новое удостоверение личности — это прочитать колонки некрологов в обычной газете. Раньше она видела такое только в кино, думая, что все это выдумки, однако сама убедилась в реальности происходящего. Просто надо было проверить возраст, а затем отправить запрос по почте на официально заверенную копию свидетельства о рождении. Удивительно, но, когда люди умирают, у властей уходит не один месяц, а иногда не один год, чтобы узнать об этом.

Получить кредитную карточку вообще было детской забавой. Люди часто получают по почте предложения оформить новую кредитку, и в девяти из десяти случаев этот рекламный листок летит в мусорную корзину. Если хорошенько покопаться на свалке, то можно легко найти нужную форму, заполнить ее, отметить отдельным пунктом смену адреса и… О-ля-ля! Кредитка у тебя в кармане. Конечно, длительное пользование ею глупо и опасно, потому что тебя легко могут разоблачить. Нужно тратить деньги по возможности быстро, после чего карточка выбрасывается, а ты отправляешься за следующей. Рольф сказал, что обналичивание денег по кредиткам дело рискованное, так как все автоматы снабжены камерами слежения. Вместо этого лучше покупать всякую всячину и продавать ее. Не имеет значения, что ты покупаешь, потому что все можно перепродать, и Рольф, судя по всему, не имел проблем с «рынком сбыта».

Лучше всего шли компьютеры, фотоаппараты, телефоны — то, что небольшого веса и не очень громоздкое.

Ее очень удивляло, а иногда приводило в шоковое состояние, что она с такой готовностью приспособилась к жизни аутсайдера или, как говорил Рольф, к жизни «вне общества». Если уж быть честной до конца, то Эбби такая жизнь даже возбуждала. Ей нравилось думать о них как об эко-воинах в духе Бонни и Клайда, хотя она и не делилась подобной романтической чушью с Рольфом.

Ведь никто не страдал от них как-то ощутимо. По крайней мере, с кредитками. Рольф сказал, что максимальная сумма, которая снимается со счета клиента банка, составляет пятьдесят долларов. Даже в случае обнаружения их обмана, пострадавший не очень расстроится. Основной ущерб они наносят большим компаниям, этим жирным котам. Так им и надо. Ведь если эти сволочи только и процветают благодаря тому, что обдирают обычных людей как липку, то зачем относиться к ним по-другому?

Вскоре они перебрались в Сан-Франциско. Это было в январе. После того как какой-то период они прожили в ужасном заброшенном доме, им удалось снять жилье в Окланде. Конечно, это была крошечная квартирка всего лишь с одной спальней, расположенная на окраине, но Эбби навела в ней порядок и даже покрасила стены. Теперь здесь можно было жить. Рольф смеялся над ней, заметив, что отчаялся бороться с ее буржуазными замашками, но она ответила, что ей плевать на его мнение, хотя, конечно, это было враньем. Почему она должна считать буржуазным желание иметь нормальное жилье без блох, вшей и прочей гадости? Если бы у нее было еще немного денег, то она бы добилась потрясающего эффекта.

Теперь они были почти счастливы. Прошлое уже не давало знать о себе такой болью. Им никто не мешал — они были только вдвоем. Ей нравилось заботиться о Рольфе, готовить для него, дарить ему маленькие подарки. Каждую пятницу она обязательно покупала цветы и ставила их в вазочку на кухонном столе. Рольф говорил, что это пустая трата денег, притворяясь, будто равнодушен к таким банальным вещам, но она видела, что он лукавит. Больше всего Эбби любила уик-энды, когда они выезжали за город и целый день гуляли по склонам и лесам вдоль побережья. Они разговаривали, смеялись и любили друг друга. Она уже много раз говорила ему, что любит его, а он — ни разу. Наверное, говорить такие тривиальные слова было не в его характере, но Эбби была уверена, что он тоже любит ее. Недавно, две недели назад, гуляя по пляжу на холодном пронизывающем ветру, Рольф нарисовал на песке сердце и вписал в него их инициалы.

Чтобы быстрее заработать на новые документы, он тоже нашел себе работу. Рольфу досталось место в баре на Рыбацкой пристани, где ему платили так же мало, как и ей. Но недавно она узнала, что на самом деле он получает в пятьдесят раз больше. Эбби не подозревала об этом до последнего момента, пока случайно не обнаружила маленькое черное устройство на полу в спальне. Оно было похоже на пейджер или на необычный мобильный телефон. Когда она спросила, что это такое, Рольф улыбнулся и отказался отвечать. Она не стала отдавать его, и тогда он начал гоняться за ней по всей комнате. Эбби пообещала выбросить эту чертову штуку в унитаз, если он не расколется.

— Хорошо, — ответил он ей. — Это скиммер. Теперь отдай.

Рольф подошел к ней, но она выставила вперед руку, словно защищаясь, а другой рукой опустила устройство к воде. Он остановился.

— Что такое скиммер? — повторила Эбби.

Рольф вздохнул и указал ей на небольшую прорезь сбоку. Если пропустить через нее кредитку, то устройство загружается всей информацией, которая есть на магнитной ленте карточки. Если знать, куда с этим идти, то можно продать информацию по пятьдесят долларов за каждую карточку. Он сказал, что она может воспользоваться этой штуковиной у себя на работе, но Эбби наотрез отказалась. Это вульгарно, нагло и слишком оскорбительно для нее. Ты только что обслуживал посетителя, который даже приготовил для тебя чаевые, а потом беззастенчиво собираешься обмануть его. Нет, так нельзя. Рольф покачал головой и рассмеялся.

Автобус доехал до Окланда. Эбби должна была выйти на следующей остановке. Все, кроме копов, уже сошли. В первый раз за всю поездку женщина повернулась к ней и посмотрела. Эбби сразу же охватил страх. Может, они что-то знают? В любом случае ей не стоило показывать, где она живет. Наверное, ей надо остаться, пока не сойдут копы, а потом вернуться на свою остановку. Но она так устала. И уже очень поздно. Все, не надо быть такой дурой.

Когда автобус начал притормаживать, Эбби поднялась и начала двигаться к передней площадке. Но из-за волнения она перепутала светофоры и встала раньше. Теперь ей пришлось торчать прямо перед копами. Они внимательно смотрели на нее, поэтому Эбби делала вид, будто не замечает их заинтересованности. Она подняла воротник пальто.

Мужчина заговорил. Эбби не расслышала его слов, но знала, что он обращается к ней. Она посмотрела в его сторону.

— Извините?

— Я говорю, не волнуйтесь, скоро наступит настоящая весна.

— Да. Конечно.

Автобус ехал дальше. Эбби улыбнулась и отвела взгляд, надеясь, что их разговор окончен.

— Работаете допоздна?

Она кивнула.

— О да. Вы тоже?

— Да, но не завтра. Завтра у меня дежурство в гольф-клубе.

— Классно.

Автобус остановился. Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем двери с громким шипением наконец открылись.

— Спокойной ночи, — сказала она, сходя по ступенькам.

— Спокойной ночи.

Когда она добралась домой, свет в комнате был погашен. В спальне мигал телевизор. Эбби, закрыв за собой двери на два замка, позвала Рольфа, но ответа не последовало. Она прошла в спальню и увидела его лежащим на матраце, который они нашли на свалке. Он работал со своим новым ноутбуком, но закрыл его