Ночь печали (fb2)


Настройки текста:



Фрэнсис Шервуд Ночь печали


Предисловие 

Эрнан Кортес вступил на землю современной Мексики в 1519 году. Вместе со своим многочисленным войском он победным маршем двинулся на столицу ацтеков Теночтитлан, амбициозно полагая обрести славу, власть и несметное богатство… Суждено ли было сбыться задуманному? Все ли произошло так, как планировал Кортес? Ответы на эти вопросы пытается найти в своем произведении «Ночь печали» писательница Фрэнсис Шервуд. Читатель может решить, что перед ним историко-приключенческий роман, достойный пера, скажем, Фенимора Купера. Но такое предположение будет не вполне верным, ведь роман совсем не об этом…

Еще в самом начале автор заявляет, что произведение вымышленное, а это значит, что мы не должны сверять картины повествования с учебником по всемирной истории. Главное здесь — почувствовать и пережить драмы внутренние, проникнуть в мир героев, ощутить глубину их чувств и мыслей. Если вы хотели взглянуть на историю глазами тех, кому не суждено было рассказать об этом, «Ночь печали» станет для вас именно таким откровением.

Книга, которую вы держите в руках, — четвертый роман американской писательницы Фрэнсис Шервуд. Талант литератора раскрылся достаточно поздно — свое первое произведение она опубликовала в возрасте пятидесяти трех лет, но, тем не менее, ни одна из ее работ не осталась незамеченной. Так, за роман “Vindication” («Оправдание») она была награждена премией Национального сообщества литературных критиков. Сама романистка характеризует себя как «автора, вписывающего современные психологические и политические вопросы в контекст разных эпох и экзотических мест».

«Перевоплощаясь в реальные личности, я делаю из них героев художественного произведения, — пишет Фрэнсис Шервуд. — Я помещаю их в абсолютно вымышленные ситуации и выясняю, как они поступят в том или ином случае, учитывая их историческую принадлежность».

История о вторжении Кортеса в Мексику в устах писательницы превращается в потрясающее повествование о желаниях и привязанностях, удачах и случайностях, человеческих слабостях и стремлениях. Главной героиней выступает реальный исторический персонаж, ацтекская принцесса Малинцин, проданная в рабство собственной матерью. Подаренная испанцам в числе двадцати девушек-рабынь 15 марта 1519 года, Малинцин становится переводчицей и одновременно наложницей Кортеса. Это неудивительно, учитывая ее незаурядную красоту и способность к языкам. На фоне политических интриг, военного столкновения двух различных цивилизаций, ошибок и неоправданных жертв читатель имеет возможность проследить, как взрослеет и меняется удивительная Малинцин, каким становится ее характер, какие отношения складываются между ней и харизматичным Кортесом…

Вероломство испанских конкистадоров порой пугает. Ацтекская цивилизация не в силах противостоять завоевателям — ни оружию, ни болезням, которые они принесли в Новый Свет. Пожалуй, в книге нет ни единого однозначного персонажа — почти все герои Шервуд объемные и яркие, что подтверждает исключительный талант писательницы, сравнимой с лучшими представителями историко-приключенческого жанра!

Если вам захотелось взглянуть на неведомый, загадочный мир глазами людей, которые жили много столетий назад, и почувствовать его дивный, чарующий и порою горький вкус — прочтите роман «Ночь печали». И вы никогда о нем не забудете!

Моему сыну Ларку Уильяму Маду

«Ночь печали» — это художественное произведение. Некоторые персонажи являются историческими личностями, и многие события действительно происходили так, как это описано в книге. Но они лишь стали источником вдохновения, благодаря которому и возник самодостаточный вымышленный мир этого романа.

Одну за другой собираю я
Твои песни.
Я нанизываю осколки нефрита,
Делая из них браслет
Вечного золота.
Укройся же ими:
В них твое богатство
В царстве цветов,
Они твое богатство
На земле.

Один из поэтов древности.

Из книги «Пятнадцать поэтов ацтекского мира» Мигеля Леона-Портильи

Часть 1

И были знамения.

Первым знамением стала длиннопалая молния. Решительно, словно змея, бросающаяся на свою добычу, ударила она в самый высокий храм столицы, воспламенив его. В ту же ночь пленники таинственным образом исчезли из своих клеток. Несколько дней спустя была найдена птица с зеркалом в крыльях. Озеро вздыбилось, как загнанный зверь, и вышло из берегов. Падающая звезда разбросала искры свои по небу, точно скунс, испускающий зловоние из-под черно-белых уборов. На улицах видели рыдающую женщину.

Придворные советники сказали императору, что лучший способ предотвращения катастрофы — это «цветочные войны». Но до того как были завершены приготовления к войне, в Восточном море появились плавучие крылатые храмы. Из храмов вышли двухголовые создания с длинными, как молодые деревья, ногами и ступнями столь твердыми, что они могли бы раздавить человека, как давят маис на точильном камне. Но самым ужасным в этих чудовищах казалось то, что в их спины вросли похожие на людей существа и лица этих существ покрывал густой мех. На головах у чудовищ сияли короны из двух соединенных пластин. Тела их были закрыты панцирями. В верхних лапах — руках? — они сжимали палки, плюющиеся огнем. Эти существа владели молниями, а из их плавучих храмов торчали трубки, которые с грохотом, похожим на гром, извергали каменные шары.

Затем посланники принесли весть с восточного побережья. Оказалось, что эти создания не являются едиными существами: они состоят из двух частей, одна из которых похожа на большого оленя, а другая… Да, то были люди, чужаки в невиданных одеждах. Жрецы полагали, что состоялось не что иное, как возвращение изгнанного бога, ибо это случилось в год Одного Тростника, год, когда, как гласило пророчество, должен вернуться Кетцалькоатль.

Глава 1

Малинцин родилась в месяц мали, месяц травы, в год 1500-й по христианскому летоисчислению. Она была здоровым, сильным ребенком. Роды принимали сообразно с традицией, и, когда она родилась, были произнесены обычные слова: «Ты станешь сердцем дома и не покинешь его». Ее пуповину и плаценту зарыли в пол рядом с прахом умерших членов семьи — возле метлатля, точильного камня, и комалли, сковороды, возле очага и горшков, соломенных циновок для сидения и коробок для пищи.

Так как ее отец занимал высокий пост в ацтекском городе в регионе Табаско, расположенном между Мешико, где говорили на языке науатль, и Юкатаном, где жили майя, ее кали был не просто хижиной с четырьмя стенами без окон и с отверстием для дыма в центре соломенной крыши. Ее семья имела дом с несколькими комнатами, с каменными внешними стенами, с пахучими кедровыми балками, поддерживающими крышу, и дверью, выходящей в большой двор, где росли живописные кусты и целебные травы. Они владели также маисовым амбаром, купальней и небольшим алтарем для служения богам. На самом деле ее звали Малин, но к ее имени добавляли частицу «цин», так как она была ребенком благородного происхождения, принцессой. Род ее матери уступал в знатности роду отца. Мать хранила в чаше с водой обсидиановый нож, чтобы защитить дом от колдунов.

Малинцин, единственный ребенок своих родителей, была очень разговорчивой, что не приличествовало женщине даже в благородной семье. И взрослые мужчины соблюдали осторожность в речах, ведь лишь сам император, которого называли тлатоани, то есть «тот, кто может говорить», обладал привилегией свободно высказывать свои мысли. По традиции он говорил от имени народа. Впрочем, ее отец утверждал, что Малинцин — умная девочка, и поэтому, когда придет срок, ее отправят в кальмекак, чтобы она прошла обучение у жрицы вместе с другими девочками из благородных семей до того, как выйдет замуж. Играя во дворе, Малинцин давала каждой вещи новое имя, и вещи говорили с ней на своем тайном языке. Иногда она слышала голоса против воли, и ночью боги подземного мира шептали ей: «Малинцин, выходи поиграй с нами». Они протягивали к ней свои костяные пальцы и щелкали зубами, на их костях не было плоти. Скелеты неуклюже танцевали, отщелкивая жутковатый мотив. Отец, обнаружив девочку далеко от циновки, приводил ее обратно в дом.

— Малинцин, дитя мое, ночью демоны — цицимитль — выбираются из своих укрытий и пожирают маленьких детей.

Самыми ужасными казались призраки женщин, умерших при родах, ведь таких женщин хоронили на перекрестках. Малинцин также следовало опасаться ягуаров и пум, горных львов и койотов. Отец, вызволив девочку из обманных объятий ночного мира, растирал ей ноги и уговаривал злых духов умолкнуть, не искушать его дочь опасными ночными прогулками. Он брызгал водой на порог дома и просил небеса подарить ей сон без сновидений, чтобы она проснулась, не познав зла. Мать считала, что отец балует дочку и девочку следует держать в доме не только ночью, но и днем.

И действительно, отец позволял Малинцин не прикасаться к ткацкому станку и точильному камню, метелке и веретену, не заниматься обычной женской работой. Он разрешал ей сидеть рядом с ним, когда он разговаривал со сборщиками налогов, приезжавшими из столицы каждые восемьдесят дней, чтобы забрать одну треть товаров, принадлежавших городу: хлопок, морские раковины, жемчуг, соль, маис и зеленые перья кетцаля. Мать говорила, что добра из этого не будет, ведь так девочка научится презирать женскую судьбу. Отец, занимая высокий пост, должен был следить за тем, чтобы маисовые поля возделывались правильно и все шло своим чередом. Он вместе со жрецами определял подходящие дни для свадеб и посещал празднования, посвященные рождению ребенка. Также он следил за тем, чтобы все праздники проводились сообразно с традицией.

Когда Малинцин исполнилось семь лет, завершился пятидесятидвухлетний цикл, и миру вновь грозила гибель солнца. Ей позволили сопровождать отца на Праздник первых лучей, проводившийся на горе Уишачтекатль. Когда Плеяды оказывались в центре неба, приходило время для новой церемонии огня, и тогда жертву душили веревкой, а затем вынимали ее сердце из груди кремневым ножом. Жрец вставлял деревянную палку и пластину в грудь жертвы и вращал палку до тех пор, пока не зажигался огонь. Лишь после этого звезды давали знак о том, что мир продолжит существование. Жрец возносил благодарность богу огня, и послы несли огонь во все уголки империи, начиная со столицы Теночтитлана, и затем во все большие города, чтобы жители могли разжечь домашний очаг от искр первоогня. Люди благодарили богов за возрождение хода времени, прокалывая и царапая себе уши, языки и пенисы колючками кактуса. В дом вносили новые циновки для сна, подметали пол и заново белили стены.

На этом празднестве Малинцин впервые поняла, что ее отец участвовал в ритуальных жертвоприношениях и шрамы на его теле свидетельствовали о набожности. Малинцин узнала также, что пленники «цветочных войн» поднимались по ста четырнадцати ступеням самой высокой пирамиды Теночтитлана, столицы народа мешика. Жрецы безжалостно вырезали их сердца. Малинцин сказали, что принесенные в жертву сразу же отправляются на небо к богу солнца Уицилопочтли, который также был богом войны и покровителем мешика. Другим мертвым приходилось странствовать много лет и выдержать множество испытаний, прежде чем они могли присоединиться к богу солнца, и умирать следовало с куском нефрита в волосах, которым платили желтой собаке за перевоз через темную реку.

Пленников, как и воинов, считали героями, а некоторых из них считали обещанными богу, потому за год до жертвоприношения их начинали кормить и развлекать, к ним приводили прекрасных дев, дарили цветы и роскошные одежды. Обещанные богу умирали, чтобы возродиться вновь. Мать говорила Малинцин, что обещанных богу окружали почетом, и потому они только радовались, что их принесут в жертву, ведь так они могли умереть сообразно с законом, выполняя свой долг. Но во время весеннего Праздника свежевания Малинцин заметила, что пленных подташнивает от страха. Некоторых волокли к храму насильно, и они вопили, другие же, подходя к священным ступеням, от страха опорожняли кишечник, оставляя за собой след из фекалий и мочи, — прямое свидетельство их невыразимого ужаса.

Кроме того, была еще и рабыня, которая заботилась о Малинцин. Ребенка этой рабыни избрали послы из столицы, чтобы на празднике принести в жертву богу дождя Тлалоку. Младенцев бросали в волны реки, их слезы делали Тлалока счастливым, и он дарил людям дождевые тучи. Воды небесные питали урожай, спасая жизни людей, но рабыня не считала, что принести своего сына в жертву ради благополучия всей страны — это большая честь. Она не чувствовала себя ни благодарной, ни польщенной, поскольку любила ребенка больше всего на свете. Мать Малинцин говорила, что эта женщина — недостойная представительница империи и следует наказать ее за непокорность, лишив привилегий жертвоприношения. Рабыня рассказала Малинцин, что хочет спрятать младенца от послов, а ведь это было преступление, за которое наказывали чем-то похуже смерти.

Сначала отчаявшаяся мать хотела положить своего малыша в корзину и спрятать его в клумбе с цветами, так чтобы снаружи оставались лишь его нос и рот, а послам она намеревалась сказать, что ребенок умер. Но Малинцин убедила ее в том, что ребенок непременно заплачет и его все равно найдут. Затем бедная женщина собиралась спрятать ребенка в ветвях дерева или положить его в сундук, а может быть, отдать родственникам, живущим в другом селении. Но послы нашли бы ребенка и там, а родственников рабыни убили бы за это. В конце концов она убежала вместе с ребенком в лес. Конечно же, ее мужа покарали смертью, но так и не сумели найти ни ее, ни ребенка. Мать Малинцин сказала, что сам Тлалок накажет рабыню и младенца за ослушание. Чего стоит жизнь одного ребенка в сравнении со всем урожаем империи?

Год спустя до Малинцин дошли слухи о женщине и ребенке, которые жили с обезьянами в джунглях. Говорили, будто они питались той же пищей, что и обезьяны, не разводили костер и подражали обезьянам в их привычках: искали друг у друга в волосах насекомых и поедали их, а ночью, когда обезьяны укладывались на нижних ветвях деревьев на ночлег, мать и сын спали вместе с ними. Утверждали, что у женщины выросли волосы на лбу и подбородке, а мальчик не мог изъясняться на человеческом языке, он лишь выл и визжал, а ходил ссутулившись, так что его руки почти достигали земли. «Все это весьма правдоподобно», — думала Малинцин. Ведь толкователи снов говорили, что во сне любой человек может превратиться в то животное, которое назовет, а еще существовали жрецы, умевшие превращаться во все, что угодно, съев пейотль, бутоны северного кактуса или теонанакатль.

Вскоре пошли слухи о том, что мальчика убили обезьяны, желавшие совокупиться с его матерью. Прошел еще год, и возле купальни обнаружили обглоданные человеческие кости. Все решили, что это сделали ягуары. Рабыне с ребенком не удалось скрыться от них, и, по всей видимости, женщина боялась позвать на помощь, когда на нее напали ягуары, ведь это выдало бы ее убежище, потому она и хранила молчание.

Для Малинцин все эти события стали предупреждением, зловещим предвестием того, что может произойти, если не покоряться богам. И все же она не понимала: почему боги жили лишь благодаря смерти, почему землю нужно было кормить кровью, чтобы росли урожаи, почему их город, как и другие города, должен был платить такую огромную дань столице и почему ее отец, выживший во многих «цветочных войнах» и стригший волосы как тот, кто взял в плен множество людей, тяжело заболел? Да, именно это и произошло. Ему приходилось принимать перец для того, чтобы работал кишечник, дурман и мак — чтобы не кашлять, торонил — для желудка, анисовые листья и чай из лимонника — для усмирения духа. Семья Малинцин послала за целителями, знавшими толк в лекарственных травах и борьбе со злыми духами. К ним пришли провидцы из соседнего города. Они разбросали маисовые зерна и кости для того, чтобы предсказать будущее. Отца сжигала лихорадка, его плоть таяла. Он не мог встать с циновки, не мог даже поднять голову без посторонней помощи. Под конец он даже не мог жевать и все время лежал с закрытыми глазами, открывая их лишь для того, чтобы с любовью взглянуть на свою прекрасную маленькую дочурку.

Когда он умирал, Малинцин держала его за руку. Ей было девять лет. Несмотря на страх, ей хотелось отправиться вместе с отцом в подземный мир. Когда его прах закопали в земле под очагом, рядом с пуповиной и плацентой Малинцин, девочка отказалась спать на своем прежнем месте и положила циновку на прах отца. Она мечтала, что он воскреснет, его накидка будет развеваться за спиной, из его черепахового ожерелья брызнут лучи солнца и отец пойдет по городу, приветствуя свой народ. Собачки, зарытые вместе с ним, станут прыгать от радости из-за того, что они живы. Отец продекламирует стихи — ксочикуикатль, песнь цветов.

Малинцин, цветочек моего сердца,
Пой обо мне, когда меня нет.
Владыка моей песни,
Мой язык из перьев.

После положенных дней скорби по усопшему супругу мать снова вышла замуж. Ее новый муж не растирал ступни Малинцин, не гулял с ней и не позволял ей сидеть рядом с ним, когда он вел переговоры. Переехав в их дом, он тут же выбросил все оружие отца — его лук и стрелы, дубину и ножи. Тоже занимая высокий пост в городе, он, однако, не имел благородного происхождения, не умел читать и писать, не знал песен и истории предков. Сыну земледельца из окружения матери Малинцин удалось возвыситься благодаря тому, что он взял в плен множество людей во время «цветочных войн». Это был суровый, неприветливый мужчина с губами тонкими, словно обсидиановое лезвие. Судя по его манерам он не привык к хорошей пище и пенистому какао. Тонкие пальцы и изящная походка Малинцин казались ему насмешкой, вызовом. Каждый день он сталкивался с доказательством того, что его жена раньше возлежала с другим мужчиной, и не мог этого выносить. Он постоянно наблюдал за Малинцин, не позволяя ей покидать пределы его владений. А ведь ей казалось, что она свободна, как птица, как зверь лесной, свободна, как мужчины, которым позволено говорить, танцевать и учить стихи. Она осмеливалась ходить гордо и прямо, убегать от дымного очага на свежий утренний воздух и в вечерний бриз.

Ее мать говорила:

— Эта твоя утонченность внесла разлад в наш дом.

Родной отец утешал ее, когда ей снились плохие сны, а новый муж матери сам являлся к ней в кошмарах. В полусне она чувствовала, как он поднимает ее куитль и уипилли, как берет ее вялую руку и сжимает ее на своем теполли, возбужденном члене. Словно те демоны, которых она боялась, он подкрадывался к девочке, протягивая к ней свои руки, а его черная тень закрывала проем двери. Затем Малинцин слышала, как он будит ее мать, и от ритмичных звуков ночь распадалась на мелкие осколки. Днем муж ее матери вел себя так, будто ничего не произошло, и, якобы выполняя свой долг, порол Малинцин связкой розог, всегда висевших возле двери. Он отравлял ее дни, крал ее сон. Иногда, ссорясь с матерью, он говорил, что кому-то — но не ему! — придется покинуть дом. Мать Малинцин уверяла его в том, что вскоре у дочери вырастет грудь, она выйдет замуж и переедет в дом супруга. Он кричал: «Две женщины в одном доме?! Две женщины и один мужчина?!» Имей он две жены, все сложилось бы иначе.

Малинцин стала молчаливой. Она выкапывала камни из пола, рыла в земле ямы и ела грязь из-под ногтей. Ночью она крепко закрывала глаза и сворачивалась клубочком, чтобы кошмары не могли добраться до нее. Гнилостное дыхание отчима на ее спине, его огромные руки, ползающие по телу, будто черепахи в тяжелых панцирях… «Матери не говори — это убьет ее. Никому не говори — я убью тебя». Конечно же, она никому не говорила. Мать ни о чем не знала. Она засыпала, будто прыгала в воду, чтобы никогда не выплыть на поверхность. А затем, когда Малинцин было почти десять лет, мать сказала, что ждет ребенка, о котором они с мужем так долго мечтали. Когда родился мальчик, ему подарили маленький щит, лук и стрелы.

На следующий день после Праздника солнца, когда все должны были царапать уши и языки до крови завязанной в узел веревкой, рыбьими костями и колючками кактуса, ее отчим отправился обходить дома и проверять благочестие и набожность всех жителей города, а Малинцин выскользнула из дома и убежала на маисовое поле, где очутилась среди высоких рядов растений с зелеными скользкими листьями, готовых лопнуть и уронить на землю спелый маис. Она свернулась в клубок, будто собака, собиравшаяся почесать спину. Девочка кувыркалась, как те акробаты, которых она когда-то видела на празднике, прыгала и скакала, выбрасывая ноги вперед, как прыгают кролики. И тут она услышала странный звук. Малинцин притаилась, как притаился бы заяц, поводя ушами. Где-то на поле зашуршали листья, но это был не легкий шорох от порыва ветра, не тихий вздох земли перед дождем и не случайный хруст сорняков, вырываемых земледельцем, пропалывающим ряды маиса. Это был неосторожный, неосмотрительный звук, растения грубо раздвигали перед собой: ф-р-р-р, ф-р-р-р. А еще к этому звуку, словно тяжелая барабанная дробь, примешивался гулкий топот тяжелых сандалий. Она увидела, как запестрели накидки, засверкали на солнце яркие перья, похожие на блестящий черный хвост тукана и красный хвост попугая. Простым людям не дозволялось носить цветные накидки и перья.

Малинцин и раньше видела торговцев майя и знала, что они приходят с юга, чтобы заключать сделки в столице империи Мешико. Они несли в столицу золото, серебро и изумруды, из которых потом делали серьги для губ и носа, а также тарелки, украшенные орнаментом, корзинки с побережья, а еще черные и красные горшки Оаксаки. Девочка знала, что майя нечего делать на поле супруга ее матери.

Она бросилась бежать, сначала медленно, так как ее тело не повиновалось сознанию, а затем быстрее, со всех ног. Она влетела в дом и заметалась по двору, чтобы поскорее, поскорее найти мать, и, не увидев ее, помчалась к кухне.

— Мама, мама, помоги мне! — жалобно закричала Малинцин.

Женщина следила за очагом; младенец был привязан к ее спине.

— Не позволь им забрать меня! — Девочка бросилась в объятия матери.

И мать впервые за долгое время прижала ее к груди, похлопала по спине, пригладила волосы. Но когда торговцы вошли в комнату, она оттолкнула дочь.

— Забирайте ее.

Малинцин кричала и отбивалась. Два торговца схватили ее за руки, а еще двое — за ноги.

— Я благородной крови. Мой отец…

Крики и мольбы Малинцин встретили лишь ненависть и презрение. Торговцы отдали ее матери мешочек с какао-бобами, медовый пирог и кусок нефрита. Мать отвернулась и, не глядя на дочь, плюнула в костер.

— Я скажу соседям, что моя дочь ушла во сне в лес и обезьяны забрали ее к себе на деревья. Ее укусили скорпионы или змеи, проглотила речная ящерица, она исчезла. Койоты спустились с гор, чтобы съесть ее. Заберите ее подальше от меня.

Воскрес ли отец Малинцин из праха, чтобы спасти ее от злой хватки работорговцев?

Нет.

Закричала ли ее пуповина из-под очага? Заплакала ли ее плацента слезами лона?

Нет.

Перевернулся ли точильный камень, чтобы остановить это?

Сплело ли веретено нить противления, соткал ли станок печальную песнь?

Орудия войны и земледелия — пришли ли они к ней на помощь? А боги в тяжелых роскошных головных уборах — спустились ли они с небес на землю, чтобы вступить в бой с работорговцами? Метла, священный символ порядка, осталась на месте и ничего не сделала. Добросердечный Кетцалькоатль не помог. Мать Малинцин убила девочку-рабыню, которую никто не стал бы искать, и похоронила ее, выдав за Малинцин. «Это так печально, — сказала она соседям, — моя дочь умерла». К счастью, у матери Малинцин был маленький сын, который облегчил эту утрату, сын, который унаследует землю, дом и владения двух ее супругов.

Глава 2

Работорговцы надели на Малинцин ошейник и прикрепили его к деревянной планке, соединявшей рабов, шагавших в два ряда. Малинцин была лишь ребенком невысокого роста, и потому ей приходилось быстро перебирать ногами, ступая на цыпочках, ведь иначе ее бы просто тащили за собой. Грубая древесина врезалась в ее нежные плечи. Эти торговцы несли зерна какао и ванили, шкуры ягуара и оцелота, зеленые перья кетцаля, осколки бирюзы, золотые самородки, порошок из сока магеи и ткань из ее листьев. Малинцин продали в Ваке, в тени старых руин майя, где на полуразрушенных алтарях жили похожие на пауков обезьяны, по широким ступеням стелились лианы, а среди обломков камней скользили маленькие ящерицы и змеи с красными и черными полосами.

До Вака добирались пешком много дней. Без кактлей, обуви из кожи оленя, ноги Малинцин покрылись волдырями, а к тому моменту, когда ее поставили на рынке среди клеток с кроликами и маленькими попугаями, куч красных зерен и сморщенных чили, они уже кровоточили. Ее купил богатый майя с большим животом и янтарной серьгой в губе.

В доме отца Малинцин ела собак, рыб, уток, ласок, а по праздникам индейку. Теперь же она питалась едой для рабов: пчелами, водорослями из соседнего озера, жуками, кузнечиками, червями и всем, что могла найти, всеми зернами, которые она успевала запихнуть в рот, пока никто не видел, кожурой раздавленных фруктов, стеблями перца, крадеными овощами и остатками кукурузных лепешек — до того как собаки успевали добраться до них. Ее когда-то прекрасные густые волосы стали сальными и редкими, кожа — холодной и бледной, как кукурузные початки. Девочка часто роняла предметы, засыпала за работой, а утром ее невозможно было поднять с циновки.

Малинцин снилось, что она по-прежнему маленькая девочка, живущая в доме отца, в городе, где прошло ее детство, что она стоит на площади, стороны которой ориентированы точно на восток, запад, север и юг, что она слушает музыку флейт и труб, сделанных из панцирей черепах. Может быть, боги карали ее? Может быть, боги сговорились и решили наказать ее за то, что она предала свою мать, и поэтому мать предала ее? Может быть, мать в конце концов обо всем узнала и продала ее из мести? А может, отчим после рождения сына сказал: «Избавься от нее». Малинцин пыталась думать об этом на языке науатль и на языке майя, потому что, несмотря на внутреннее сопротивление, она выучила их язык. Она узнала об их праздниках и традициях, но какими словами, каким ритуальным стихом, какими тайными звуками, какими значениями в любом языке можно описать мать, которая, не нуждаясь в пище для сыновей, продала дочь? Возможно, зерна ненависти дали ростки в душе ее матери, когда Малинцин была малышкой, прыгавшей в распростертые объятия отца, была девочкой, забросившей веретено и ткацкий станок, чтобы отправиться с отцом в ритуальный обход? Или дело было в том, что красота дочери распускалась, словно цветок юкки, в то время как мать, уже давно сорванный цветок, увядала? Может быть, Малинцин слишком много говорила и слишком громко смеялась, показывая зубы и красные прожилки неба? Когда она изучала рисунки в свитках, даривших имена вещам, не оскорбляло ли это ее мать, которая не могла расшифровать ни одного символа? Малинцин была послушной доченькой, принцессой своего отца, она гордилась тем, что легко выучила стихи, посвященные Кетцалькоатлю, и узнала о том, как Курящееся Зеркало подговорил бога-змею взглянуть на свое отражение и познать собственное уродство, после чего тот надел маску.

В конце концов Малинцин поняла, что мать обладала собственной мудростью, ведь все женщины знали: как червь ждет своего времени, затаившись в почве, чтобы вонзиться в пятку и потом добраться до сердца, так и все маленькие девочки платят цену молодости и учатся старению. Малинцин могла утешиться только мыслью о том, что худшее уже случилось с ней и теперь ей нечего бояться. Ничто не сможет ранить ее.

И все же это было плохим утешением. Более того, оно оказалось бесполезным, так как Малинцин не очерствела от унижений и неудач, наоборот, она стала уязвимой к обидам и каждая оплошность лишь увеличивала ее боль. Это она споткнулась, она порезала руку, она потерялась, возвращаясь с реки, она упала в воду по дороге, это ей нельзя было доверить тарелки, это ее тошнило без причины, она спала стоя, ей приходилось опорожнять кишечник по нескольку раз в день, это у нее начинал болеть живот, как только она ложилась на циновку, это она все время плакала.

Итак, прошло несколько лет, и, как ее ни натаскивали, Малинцин оказалась неспособна выполнять свои обязанности, она ни на что не годилась, и потому ее вновь отвели на рынок рабов. Существовал закон, сообразно с которым раба, выставленного на продажу в третий раз, могла купить для жертвоприношения гильдия торговцев или группа рабочих, не имевших пленных, чтобы ублажить богов. Когда она стояла на рынке, жалкая и несчастная, на нее почти не смотрели, но купившего ее богатого высокопоставленного майя с жестоким изгибом губ не волновала ее худоба. Он посмотрел на ее зубы, форму носа и глаз, а затем провел ладонями по ее детским бедрам.

— Говорят, она благородной крови, — сказал торговец.

— Это сразу видно, — ответил майя. — По подъему стопы и тому, как она держит голову.

— Она благородного происхождения, обучена языкам, знает науатль высшего сословия и майя-юкатек. Вскоре она достигнет зрелости и будет также знать, как ублажить мужчину.

В течение нескольких дней новый хозяин позволял ей подолгу спать, а по ночам другая рабыня, майя по имени Кай, приносила ей приправленный специями плов, мелко порубленное мясо, перемешанное с помидорами и завернутое в маисовые лепешки, кашу, разбавленную водой и подслащенную зернами ванили и медом. Эта рабыня — Кай, девушка-майя, — в отличие от Малинцин никогда не знала своих родителей. Она утверждала, что уверена в своем благородном происхождении: ее любящая мать умерла, а богатый отец зачах от горя вскоре после смерти супруги. Кай заявила, что это знание живет в ее костях и зубах, в ногтях и корнях ее волос. Она была рождена не для того, чтобы стать рабыней, но чтобы выйти замуж за мудрого и богатого мужчину, стать матерью воинов и мудрецов. «Но я и в самом деле принцесса», — хотела сказать Малинцин, но не сказала, потому что в другом доме все смеялись над ней.

Кай уже вошла в возраст цветения кровью и созрела для того, чтобы время от времени принимать сыновей хозяина на циновке, за что ей давали больше еды. Она делала это ночью, справившись со всей работой в кухне, и, вообще-то, это должно было оставаться секретом, но Малинцин, лежа в соседней хижине, все слышала — эти звуки были ей знакомы и она понимала, что они означают. Некоторые женщины не выходили замуж — они ублажали молодых мужчин, живущих в кальмекаках, казармах и проходивших воинское обучение. Малинцин слышала также о женщинах в столице, не обслуживавших юношей в кальмекаках или пленников. Нет, они ходили по улицам после захода солнца или плавали на каноэ по каналам и останавливались, завидев мужчину, чтобы спросить у него, не нужна ли ему ауианиме на ночь. Такие женщины раскрашивали лица, желтили зубы и не были скромными, как полагалось, они танцевали с мужчинами на празднествах. Но Кай вовсе не была наглой. Худенькая, как тростинка, она никогда не поднимала взгляда, ходила с опущенной головой, сутулилась и выставляла руки перед собой, будто защищаясь от ударов, которые могли на нее обрушиться.

В новом доме Малинцин поначалу боялась, что ее откармливают для жертвоприношения, а значит, ей следует оставаться худой и уродливой, как Кай, но она ничего не могла с собой поделать. Она много ела, крепла с каждым днем и к началу дождливого сезона впервые расцвела кровью, превратившись в миловидную девушку с широкими бедрами и большой грудью. Ее волосы вновь стали густыми и блестящими, Кай расчесывала волосы Малинцин каждый вечер, отчего они сияли. Ее губы были сочными и алыми, словно лесная орхидея, а кожа приобрела цвет шкуры оленя. Ее глаза, хотя и не косили, как у всех майя, были большими и красивой формы, черные, словно угли костра.

Во время первого цветения Кай предупредила ее:

— Маакс Каль, Лепечущая Обезьянка, никому не говори, что ты стала женщиной. Я покажу тебе, как перевязываться и мыться, чтобы никто ничего не унюхал.

И все же пошли сплетни. Каждый в этом доме был шпионом. Малинцин подозревала, что Кай рассказала обо всем другу детства Лапе Ягуара, мяснику, а мясник сказал повару, а тот — своей первой жене, а та — хозяину. Дом был полон слухов. Все четыре хозяйских сына вернулись с обучения, и сейчас слуги и рабы говорили лишь о том, что юноши вскоре отправятся на войну.

В тот вечер, когда завершилось ее цветение, Малинцин вывели из хижины, нарядили в новый куитль и красивую чистую уипилли с вышивкой у шеи. Ей позволили надеть ожерелье из белых ракушек, сверкавшее на ее темной коже, словно луноцвет, а ее густые волосы подняли расческой из колючек кактуса, так что они возвышались надо лбом, как капюшон ящерицы. Затем ее привели в комнату старшего сына хозяина и заставили возлечь с ним. Он знал, что делать, но заплакал от страха и стыда и забился в угол комнаты, закрыв ладонями лицо. Малинцин тоже расплакалась, испугавшись, что ее продадут вновь. И все же следующей ночью второй сын хозяина возлег с ней и лишил ее невинности. Ей не было больно, но, когда он лежал на ней, она отвернулась, слушая кузнечиков и пение ветра в деревьях, и думала о том, какую вкусную пищу ей дадут завтра утром. Она поступала примерно так же, когда супруг ее матери прикасался к ней и заставлял ласкать его: притворялась спящей и вспоминала истории, что рассказывал ей отец.

Теперь Малинцин купалась каждый день, а вечером надевала прекрасные одежды. Иногда к ней приходил один из братьев или даже сам хозяин, а иногда — высокопоставленные гости, проезжие ацтекские купцы и чиновники, люди того же статуса, что ее отец. Она выучила много диалектов майя, и ее знание языка науатль пригодилось для того, чтобы производить впечатление на благородных гостей из мешика. Она никогда не покрывала лицо и зубы пыльцой и не наносила на тело раскраску. Уши ей прокололи, но не заставляли царапать их во время праздников, как и делать надрезы на ногах, чтобы те кровоточили, не заставляли ублажать богов. Ее кожа должна была оставаться гладкой, и потому Малинцин натиралась утиным жиром, смешанным с алоэ. Девушку часто просили играть на дудках, сделанных из костей оленя, петь, читать стихи, изредка — исполнять танец змеи. Кай показала ей секретный прием, необходимый для выживания.

— Прямо перед тем, как все начнется, каждый раз бери кусочек высушенной живицы деревьев северного побережья, что растут в районе Ольмека, скатай этот кусочек в шар, расплющь его и расположи у входа в лоно. Хотя мужчина и не помещает ребенка в живот женщины, ибо лишь боги способны на это, его семя требуется для того, чтобы ребенок вырос. Для нас с тобой беременность хуже смерти, так как означает изгнание, лишение крыши над головой и смерть в джунглях в одиночестве.

Малинцин теперь стала выше, чем Кай, и даже выше, чем Лапа Ягуара, друг Кай. Лапа Ягуара родился столь уродливым, что убил мать при рождении, а когда отец увидел младенца — его деформированные руки и раскроенную до носа губу, — он продал ребенка и уехал в столицу. По крайней мере, так говорили. Лицо Лапы Ягуара было круглым, как солнце, а ладони даже больше лица. Он говорил, что может задушить ягуара одной рукой, если придется. Нос Кай был узким, словно клюв попугая, с маленькой горбинкой у основания, и ее лицо светилось умом, на нем всегда читались любопытство и заинтересованность. Хотя ничего не было известно о ее родителях, очевидно, кто-то заботился о ней, так как в детстве к ее голове прикладывали дощечки, чтобы выпрямить и удлинить лоб, а глаза сделали косыми, как то было принято у майя. По традиции родители вешали какой-нибудь маленький предмет прямо перед лицом ребенка, чтобы глаза начали косить.

Малинцин цвела кровью уже более пяти лет, если считать в соответствии с традиционным календарем — по двадцать дней в месяце, по восемнадцать месяцев в году, да еще пять дней на время тьмы, — а по христианским меркам ей исполнилось девятнадцать, когда ее хозяин, сыновья хозяина и все люди в городе вновь отправились на войну. За последние годы случилось несколько войн, стычек с соседними городами, «цветочных войн», затеянных, чтобы заполучить пленных для жертвоприношения. Впрочем, эта война была другой: без торжественного представления оружия со стороны врага, без официального провозглашения дней и ночей, отведенных для ритуальных церемоний. Мужчины взяли луки и стрелы, по обычаю сложенные в центре города, позабыв о головных уборах, боевой раскраске, стихах и танцах. В полумраке перед рассветом воины отправились в бой. Прошел день, два. Женщины оставались в овальных домах, крытых соломой; они молились о том, чтобы их мужчины сражались отважно, а если их возьмут в плен, чтобы они столь же отважно погибли. На третью ночь вернулся касик, вернулся с поражением: его головной убор перекосился, голени были расцарапаны и окровавлены, а лицо покрылось потом и грязью. За ним ковыляли остатки разбитого войска — раненые, искалеченные, изувеченные.

Говорили, что для заключения мира придется отдать двадцать молодых женщин, склад маиса, всех индеек, связки копченой рыбы и золотые украшения. Каждый дом сделал свой вклад в этот залог мира. Кай и Малинче выбрали для того, чтобы отдать врагам. Их искупали и натерли мазью алоэ, перемешанной с солью, чтобы их груди и ягодицы блестели, губы им подвели черникой, а глаза подрисовали углем. Девушек нарядили в куитли, крашенные алой кошенилью, и в уипилли из белого хлопка, презрев закон, запрещающий простолюдинам одеваться в хлопок.

Малинцин очень волновалась. Поскольку это была ее третья продажа, теперь ее могли принести в жертву. Кай вцепилась в циновку, потому что не хотела покидать все, что знала, — кухню, где она подбирала объедки, рынок, где она торговала своими изделиями лишь для того, чтобы отдать всю выручку хозяину, пруд с утками, в котором она стояла, пока у нее не распухали пальцы, храм в центре площади, где приносили в жертву пленных, хозяйку, что все время ее била.

Лапа Ягуара, которого отправили сопровождать женщин, был в восторге, нет, он был в экстазе. Он прослышал о том, что войско врага собиралось идти в столицу мешика, в самый центр империи, в красивейший город на земле Теночтитлан. Всю жизнь Лапа Ягуара мечтал увидеть этот город на острове, храм в форме пирамиды, построенный в честь бога Уицилопочтли, дворец императора Моктецумы, дворец отца Моктецумы, каналы и цветочные сады, знаменитый зоопарк, тренировочный лагерь и казармы воинов Ягуара и Орла.

Кай умоляла госпожу пощадить ее, называя ее матерью, так как другой матери не знала.

— Кай, я позабочусь о тебе, — предложила Малинцин, ненавидя Кай за слабость и отсутствие гордости.

— Как ты позаботишься обо мне? Ты тоже рабыня.

Сейчас Малинцин оставалось надеяться лишь на то, что перед смертью она сможет вернуться к своему народу, говорившему на языке науатль.

— Я буду твоей новой маленькой мамочкой, Кай. Не бойся…

— А я буду твоим папой, — добавил Лапа Ягуара, и его голос захлебывался, как визг женщины.

Малинцин не нравились его шутки, потому что, пытаясь быть с ним приветливой ради Кай, она все же подозревала, что Лапа Ягуара вовсе не был другом и защитником Кай, — он выдавал ее секреты хозяйке, когда ему это было выгодно.

— Наш новый хозяин, должно быть, разумный человек и сильный воин, ведь он заслужил столь щедрый дар — двадцать женщин, еду и украшения, — сказал Лапа Ягуара, когда они шли вниз по берегу.

Касик и его свита возглавляли процессию. Барабанщики отбивали ритм, и гулкие тяжелые удары подчеркивали позор поражения. Носильщики в простых набедренных повязках, макстлатлях, тащили корзины с маисом, между которыми были натянуты веревки с рыбой и подвешенными за лапы живыми индейками. Несчастные птицы отчаянно били крыльями по воздуху, а затем их крики постепенно поглотила ночь. За носильщиками двумя колоннами шли двадцать женщин. Некоторые плакали, другие же храбро смотрели вперед, на костры, горящие на берегу. Огромные храмы с гигантскими белыми гребнями, освещенными луной, качались на черной воде. У Малинцин сжалось сердце. На берегу она увидела чуждых богов, чей приход был предсказан знамениями в столице. Все оказалось правдой. Существовало пророчество о том, что Кетцалькоатль вернется по Восточному морю, чтобы заявить о своем праве на землю. И вот он пришел, а она увидит его собственными глазами. Она, Малинцин, впервые проданная своей матерью в возрасте десяти лет, она, которая провела в рабстве девять лет. Это был год Одного Тростника, весна 1519 года.

Глава 3

После нескольких дней и ночей ужасного путешествия вдоль берега Малинцин очутилась в маленькой комнатке крылатого храма и поняла, что это не храмы, а большие лодки, а чужаки — люди, а не боги. С больших лодок спустили на воду маленькие каноэ. Они направились к берегу, и затем чужаки высыпали из них, как саранча-переросток, проснувшаяся после долгих лет спячки. Словно жадные твари, они разбрелись по побережью и краю джунглей, будто собираясь сожрать каждый лист, попадавшийся им на глаза. На огромных животах и спинах они носили тяжелые серебристые панцири, что делало их похожими на коренастых жуков, а руки и ноги чужаков были покрыты плотной тканью цвета скошенной травы, причем ноги их казались такими худыми, что напоминали Малинцин лапки зеленых кузнечиков. У некоторых мужчин сквозь прорехи в штанах виднелась кожа, и это было по-настоящему омерзительное зрелище, потому что ноги у них оказались волосатыми, как лапы тарантула. На головах у чужаков возвышались странные горшки из того же плотного материала, что и панцири на груди и спине. Они не носили подобающих украшений, лишь несколько перьев торчали из этих горшков, как будто, несмотря на свое уродство, эти мужчины все же хотели привлечь женщин своего народа.

— Они пришли из других земель, они очень странные, но я не сомневаюсь в том, что это не боги. Если они вообще являются людьми, то это — дикари, — шепнула Малинцин Кай на наречии майя.

Она боялась их, но еще более жуткое впечатление производили их огромные чудовища, дрожавшие и подергивавшиеся так, словно в них вселилось зло подземного мира. Вопли этих созданий походили на крики женщин, корчившихся от боли. Их гигантские собаки размером с человека, сидевшие в клетках, рычали и лаяли, а изо рта у них шла пена. Это люди должны есть собак, а не наоборот!

И все же несколько дней назад, когда касик и его свита направились вниз по побережью, когда плащи начали развеваться у них за спиной, заставляя вспомнить о широком размахе крыльев орла в полете, когда их факелы угасли вдалеке, как угасает прошлое, Малинцин поняла, что теперь ее жизнь изменится. Поначалу, едва попав в плавучий храм, она была слишком напуганной и уставшей, чтобы обращать внимание на происходящее, и ее настолько тошнило от мерных покачиваний пола, что большую часть времени она пыталась сдерживать рвотные позывы, зарождавшиеся в глубине ее желудка. Теперь же она увидела, что дикари представляли собой большую странную армию. Неужто ей придется ублажать каждого из них? Она вздрогнула, подумав о том, насколько они неотесанны. Если ее не принесут в жертву богам, не означает ли это, что она умрет более страшной смертью?

Двадцать рабынь и Лапа Ягуара собрались под огромным деревом аууети, пытаясь подавить свой страх. Один из дикарей, самый главный из них, как решила Малинцин, заметившая его важные повадки, вышел вперед и стал трогать женщин за руки, отодвигая одну от другой своими мохнатыми лапищами. Его запах!.. Этот волосатый дикарь, вонючий выродок, не мог сфокусировать взгляд, как подобает воину, но и не опускал глаза, как приличествовало бы уважаемому простолюдину. Его глаза вращались в глазницах, и они были черными, цвета крыльев летучих мышей; он осматривал рабынь, как любопытная обезьянка, и тут его взгляд, словно ворона, опустился на ее грудь.

«Только не меня, — молча взмолилась Малинцин, — пожалуйста, только не меня».

Конечно же, она опустила взор, как положено, но уже давным-давно Малинцин научилась смотреть не глядя. Она будто видела сквозь веки, как его взгляд перелетел на ее волосы, словно муха, пожирающая водоросли, что гниют на берегу. Затем эта муха переползла на ее губы. Она хотела проглотить этот взгляд целиком или сплюнуть его на землю, пусть он упадет к ее ногам, и она втопчет его в пыль. А взгляд все ползал по ней: талия, грудь, лоб, волосы. Малинцин ненавидела свои волосы. В отличие от других женщин, она не могла укротить их расческой из колючек кактуса, не могла свернуть их в аккуратные узелки за ушами или заплести в тугие косы, которые спадали бы на плечи, нет, ей приходилось носить их распущенными, и они запутывались, превращаясь в настоящий хаос.

Она повернула голову и посмотрела на ноги Кай, обутые в кактли. Ногти ее подружки были грубыми и обкусанными, потому что она жевала их ночью, прижимая ступни ладонями ко рту и сплевывая кусочки с уголка губ. Кай в шутку называла свою привычку обкусывать ногти на ногах жертвоприношением, потому что женщины могли не царапать до крови уши и ноги, чтобы вознести хвалу богам. Ступни Малинцин были крупными, а ноги немного кривыми, ибо, как и всех индейских детей, ее носили на спине до тех пор, пока она не начала ходить и даже бегать самостоятельно. Сейчас ноги у Малинцин дрожали. Хозяин-дикарь по-прежнему смотрел на нее. Его лицо поросло густым мехом, так что губы были почти скрыты, но они все же поблескивали розовым среди волос, словно влажное лоно женщины. Какой же он мерзкий! Те звуки, что он издавал, — Малинцин полагала, что это человеческий язык, — выкатывались из его рта, словно гладкие резиновые шары, перемежаясь мягким воркованием голубей, купавшихся в пыли, нагретой полуденным солнцем. Она не могла разобрать ни одного отчетливого звука.

Глава дикарей махнул рукой, и женщин вместе с Лапой Ягуара повели к кухне селения, а все чужаки, стоявшие отрядами и внимательно наблюдавшие за происходящим, начали суетиться вокруг, словно напуганные муравьи, выбежавшие из своего жилища.

— Подумай, как вкусны большие муравьи, если их сначала отмочить в соке лайма, а затем погрузить в соус чили, — сказала Малинцин Кай, пытаясь словами отогнать страх.

Всех рабынь привели в кухню. Малинцин поставили на шинковку, а Кай на готовку.

— Но больше всего я люблю кузнечиков, особенно когда их поджаривают с красным перцем чили и посыпают солью с соляной равнины.

Кай ответила, что ей больше всего нравятся маленькие муравьи, которых можно есть сырыми и живыми, вот только есть их нужно быстро, чтобы они не успели выползти изо рта.

Еще Малинцин любила плов из мяса собак, кашу из тыквы, настолько густую, что она вылезала из горшка, и жареную утку с нежным сочным мясом и хрустящей шкуркой, таявшей во рту. Она умела готовить это блюдо. Кай немедленно начала перечислять таланты Малинцин: она исполняла ритуальные мелодии на флейте с пятью отверстиями настолько хорошо, что могла выступать на Празднике зеленого зерна, знала молитвы Чикомекоатль, богине маиса, так хорошо владела речью и звуками, что могла назвать имя любой вещи на языке науатль и майя, как высшего, так и низшего сословия. Малинцин знала по десять слов в каждом языке, обозначавших зеленый цвет, в том числе цвет мха, цвет моря с песчаным дном, освещенного полуденным солнцем, цвет твердой кожуры лайма и цвет листьев в джунглях, темнеющих в сумерках.

— Кроме того, Кай, — напомнила ей Малинцин, — у меня есть еще один дар: я твоя маленькая мама. А это означает, что ты должна меня слушаться.

— Ты мне не мама.

— Ну вот, только вчера родилась, и уже спорит!

Лапа Ягуара посмотрел на них с неодобрением. Ему приходилось свежевать около сотни кроликов каждый день, и веселиться ему было некогда. Но он знал: чем более незаменимым он станет, тем дольше проживет.

Селение дикарей, как заметила Малинцин, было обустроено неправильно. Да, оно стояло на берегу реки, и все же они поставили свои хижины из ткани в беспорядке, совершенно не думая о том, куда ляжет тень. Малинцин видела, как чужаки рубят кусты и молодые деревья, срывая злость на безобидных растениях, которые могли бы защитить их от зноя днем и холода ночью. Более того, будучи невеждами, они своими мерзкими утренними ритуалами привлекали москитов, таких огромных и злобных, что Малинцин, хотя и натирала тело соком горького лайма, смазывая коленные и локтевые сгибы скользким мягким алоэ, хотела по вечерам закопаться в норку или залезть под воду, выставив наружу только нос. Но все же она оставалась здесь, на поверхности, и сумерки кровоточили оранжевым и медвяным, а синева неба серела, и это было столь прекрасно, что она не смогла бы рассказать об этом. Она слышала, как сотни цветов поют песнь своего аромата, словно это их последняя ночь на земле. Выглядывая из матерчатой хижины, Малинцин и Кай, играя в наблюдателей, смотрели, как от края джунглей ползет чернота, разливаясь по поверхности земли, словно соки осьминога, а затем движется вверх, пока не достигнет неба. И тогда воздух взрезали громкие гиканье и улюлюканье больших обезьян и лепет мартышек, за которыми следовали трели, щебет и курлыканье птиц.

— Вы видели их, странных людей, живущих в матерчатых хижинах и покрывающих свои тела твердым серебром? Разве они не глупцы и недотепы? — каркал алый ара.

— Обитатели деревьев в глубине джунглей, давайте пролетим над ними в знак насмешки, — запищали, затрещали чачалаки, якамары, прелестные котинги, блестящие черные туканы.

— Я же говорил, я же говорил! — поддакивал старый попугай.

А затем сотни зеленых попугайчиков, днем красовавшихся роскошными головными уборами, словно толстые вожди большой империи, стали насмехаться над конкистадорами, которые никак не могли заснуть.

— Черт бы побрал это все, проклятые вши меня уже до смерти заели, — проворчал в своей палатке Альварадо. — Никак заснуть не могу.

— Заткнись уже, дьявол тебя дери. — Если Кортес сильно уставал, он мог заснуть на камне под проливным дождем или под палящими лучами полуденного солнца.

Тем временем крики птиц и вопли обезьян приутихли, и тогда к лагерю начали тихо подкрадываться огромные кошки. Тощие от голода, готовые к охоте, все эти пумы, оцелоты и ягуары хотели вытащить Малинцин из ее матерчатой хижины и бросить в разверстую пасть подземного мира.

— Нет! — Малинцин вскинулась с криком.

— Тише, тише, это всего лишь сон.

— Я видела…

— Ш-ш-ш, маленькая мама, расскажи мне историю. — Кай знала, что разговор усмирял страхи Малинцин и вносил в ее душу свет дня. — Расскажи мне о Кетцалькоатле.

— Кетцалькоатль… — начала девушка, подбирая каждое слово, будто камень, который станет ступенью лестницы. — Но это для тебя, а не для меня, Кай. Мне истории не нужны.

— Да, я знаю.

— Ты слушаешь, Кай?

— Да.

— Когда-то наш бог Кетцалькоатль был обычным мужчиной, жрецом и вождем, поэтом и создателем головных уборов, человеком, посвятившим себя благочестию и чистоте. Он провел большую часть своей жизни в Туле, постясь и молясь, в покорности богам. А затем кое-что случилось, и ему пришлось выйти к миру и встретиться со своей судьбой. Нам придется сделать то же, Кай, дочь моя.

— Я надеюсь, что смогу это сделать, маленькая мамочка, девочка-обезьянка. Спи. Спи. Твои глазки наливаются сном. Сном. Спи…

Глава 4

Утром всех женщин собрали у пальм, росших вокруг кухни. Пшеничные зерна, вымоченные за ночь в отжатом соке лайма, следовало размолоть, перемешать с водой, замесить из них тесто, помять его, а затем расплющить и поджарить на каменной сковороде, бобы — очистить, а потом сразу поставить вариться, чтобы они постепенно размягчались, а еще нужно было разогреть вчерашние бобы и плов, порезать свежие помидоры и нашинковать перец. Индеек забили и повесили связкой. Они представляли собой печальное зрелище, раскачиваясь влево и вправо от порывов ветра, и их приказали ощипать, почистить и изжарить. Ядозубы сидели в клетке живые, так что их еще требовалось задушить и избавить от яда, чтобы потом приготовить вкуснейшее лакомство, которое выкладывалось на тонкие кукурузные лепешки.

Кухня находилась перед линией матерчатых хижин, а за лагерем в заливе стояли галеоны. Малинцин уже знала, что это не храмы, но сейчас они напоминали ей птиц. Она представляла себе, как они поднимаются в воздух, все одиннадцать одновременно, и улетают прочь. На лугу у берега бродили огромные звери, на спинах которых ездили дикари, и эти звери ели не что-нибудь, а траву. Не людей, не индеек — траву!

На третье утро после еды вождь собрал всех своих мужчин, рабынь и нескольких рабов, которых он привез с островов Гаити и Куба, в том числе и самого темнокожего человека, которого Малинцин когда-либо приходилось видеть. На его голове росли крошечные кудряшки, напоминавшие блестящих черных жуков.

В воздух взвились знамена. Некоторые чужаки били длинными палками с шарами на концах в барабаны, свисавшие с их шей на длинных веревках. Другие поднесли ко рту трубы, вот только сделаны они были не из панциря моллюска, а из чего-то, что напоминало золото. Звук выстреливал вперед нотами, и эти ноты были выше, отчетливее, разнообразнее, чем звуки всех инструментов, которые Малинцин когда-либо слышала. От этой музыки ей казалось, будто вот-вот произойдет нечто прекрасное, и она представляла, как из моря на спине тюленя поднимается женщина, как в небе появляется стайка птиц, которые сначала кажутся белыми точками, а затем приближаются, неся в клювах цветы и сбрасывая их на воинов, чествуя чужеземцев. Она даже могла представить богов, сидящих на верхнем краю солнца, свесив ноги вниз, и наслаждающихся представлением. И возможно, все это было лишь прелюдией к другому чуду, пока скрытому в глубине плавучих домов чужаков. Она видела то, что было неведомо людям солнца. Чужаки имели огромные трубки, плевавшиеся шарами, тяжелыми, как горные валуны. Еще Малинцин видела, как животные чужаков, те, которых она называла травоедами, танцевали с колокольчиками на шее. Какой-то несчастный медлительный броненосец не догадался убежать, и чужаки застрелили его из огненных палок.

Когда музыка умолкла, их вождь, усевшись на травоеда, начал скакать по берегу, так что песок летел на все четыре стороны — на восток, запад, юг и север. Вождь достал свой длинный яркий нож и срубил несколько деревьев. Он торжественно воткнул в землю палку с сине-белым знаменем, в центре которого был расположен красный символ. Рядом с ним укрепили еще одно знамя на палке с изображением женщины в длинной синей накидке и золотом головном уборе, — несомненно, главной богини чужаков. Затем по сигналу все чужаки, которых было несколько сотен, как посчитала Кай, сняли свои странные металлические шапки и опустились на песок на одно колено. Чайки, копавшиеся в водорослях в поисках мертвых крабов, замерли и подняли головы. Бакланы, летавшие над берегом, умолкли.

— Что они теперь будут делать? — спросила у Кай Малинцин.

— Это один из их обычаев, — шепнула та в ответ.

— Они будут есть песок. Это их символ вежливости, — заявил Лапа Ягуара.

— Тихо, — шикнула на них Кай.

Главный дикарь, касик, которого Лапа Ягуара называл Тараканом, стал размахивать своим мечом, указывая им на небо, и потом долго что-то лепетал.

— Нет, все не так, — поправился Лапа Ягуара. — Они не будут есть песок. Таракан заявляет о своем праве на эту землю, как жадный койот, которому нужно помочиться на каждый куст и дерево, чтобы все знали, что это его земля.

И тут на земле распластались двое. Они не носили рубашки из серебристой чешуи рыб, один из них ходил босиком, а его накидка цвета старого пенька была потрепанной и неровно подшитой. У этих двоих волосы были подстрижены в кружок, а на шеях у них висели одинаковые украшения — фигурки мужчины, подвергнутого пыткам. Собственно говоря, мужчины с оружием несли резное изображение того же голого мужчины, руки которого были раскинуты, как крылья орла. Эти резные изображения крепились к длинным шестам, и теперь эти шесты воткнули в землю рядом со знаменами. Зрелище испугало Малинцин, потому что было связано с умершим от пыток человеком, прибитым к доскам. Казалось, произошло какое-то жертвоприношение, свидетельство которого нужно хранить, чтобы отпугивать всех чужаков, а может быть, изображения мертвеца играли роль пугала, которое ставят на маисовом поле, чтобы отогнать голодных птиц. Все это было отвратительно, как черепа, оставшиеся после жертвоприношения.

После этого белые люди принялись срезать деревья каким-то орудием с зазубренными краями, напоминавшими зубы большой опасной рыбы, а из длинных сундуков они вытащили грубые доски, которые начали сколачивать гвоздями, сделанными из тусклого серебра. Стало очевидно, что они строят свой город на побережье. Но имели ли они разрешение? Разве шпионы и послы Моктецумы не доложили царю о происходящем? Длинные дома, где мужчины будут спать. Загон, чтобы травоеды не разбредались. Здание у реки, где будут убивать и разделывать животных. Еще одно квадратное здание с их эмблемой пыток, прибитой к соломенной крыше. К ветке большого дерева, покрытого косматым мхом, дикари привязали веревку из волокон. Малинцин, выливавшая в кусты грязную воду после завтрака, уставилась на нее. Веревка раскачивалась из стороны в сторону, как новорожденная змея, не знавшая, лететь ей или ползти.

— Это для казни, — сказал один из дикарей на наречии майя.

Заговоривший с ней был высоким худощавым мужчиной с такой же темной кожей, как у нее. Его длинные руки все время порхали в воздухе, как лапки обезьяны, и Малинцин знала, что из дикарей только он знает язык майя.

— Я был в каноэ, — продолжил мужчина. — В большом каноэ. — Он указал на плавучие дома, стоявшие в бухте. — Оно ударилось о скалы. — Белый человек поднял ладонь и ударил в нее кулаком. — Хрясь, бум! — Он помахал руками, а затем крепко сжал ладонями плечи. — Майя взяли меня в плен.

Он прошел несколько шагов, сгорбившись, показывая, как его тащили за ошейник. Хотя он и говорил на языке майя, который Малинцин знала почти так же хорошо, как и язык ацтеков, да к тому же еще и показывал все, о чем говорит, она все равно с трудом понимала его.

— Я жил среди майя и был рабом. El Capitán[1] спас меня. — Он указал на дом, который они построили для Таракана. Перед домом развевались два флага. — Каноэ. Хрясь. Раб. Спас. — Ее странный собеседник поднимал и опускал брови, переминаясь с ноги на ногу. — Каноэ. Хрясь. Раб. Спас. — Он взмахнул руками, будто собирался взлететь, как птица.

Малинцин хотелось узнать, откуда появилась вся эта армия, что находилось за водами, почему чужаки приплыли в Империю солнца, но она делала вид, что ей не интересно. Притворялась, что она не умна и не любопытна, потому что эти качества не приличествовали рабыне, не приличествовали женщине, а обладать и тем и другим означало подвергнуться двойной опасности. Она склонила голову, будто прислушиваясь к звукам ветра или пению птиц. Ее лицо при этом оставалось невозмутимым. Малинцин была терпелива, так как знала, что все эти белые люди говорят только для того, чтобы заполнить тишину. Они были хуже птиц.

— Мы пришли, чтобы принести вам Слово, — наконец сказал белый.

Малинцин попыталась обдумать услышанное. Какое слово? Зачем понадобилось столько людей для одного лишь слова? Должно быть, это очень тяжелое слово, которое трудно поднять и перенести, трудно произнести. Много людей, одно слово. Должно быть, это слово — бог. Затем она указала на ветку дерева, где висела веревка с петлей на конце.

— Это виселица, — сказал он и показал, зачем она нужна, дергая головой и высовывая язык.

— Ви-се-ли-ца.

Позже Малинцин узнала, что виселица нужна для того, чтобы удушить тебя, если ты решишь сбежать, будь ты рабом или одним из белых дикарей, потому что среди них были и те, кто хотел вернуться домой, переплыв Восточное море. И если ты скажешь о таком Таракану, то сразу отправишься на виселицу. Еще виселицу готовили для тех, кто оскорблял их богов. Собственно, за многие проступки наказывали виселицей, в особенности если ты был рабом и не знал обычаев белых. Тебя не только могли повесить, но (если тебе особенно не повезет) могли связать и сжечь на костре. В этот момент Малинцин наконец-то поняла, что варвары были не просто неотесанными шутами со странными намерениями, и мечты, от которых она отказалась когда-то, возродились вновь, возродились, став больше. Все вокруг заполонил страх, и Малинцин чувствовала, что нет такого слова, которое повело бы ее за собой.

Глава 5

Кортес не боялся умереть, он ничего не боялся, хотя, если уж быть до конца честным, он не любил выступать на публике. В детстве он часто болел, и дважды к нему вызывали священника, чтобы тот совершил таинства. Когда ему было девятнадцать, он плыл по Атлантическому океану из Испании на Гаити в Вест-Индии и корабль сбился с курса. Они сумели найти берег и зайти в гавань лишь после того, как капитан заметил голубя, летевшего к суше. Кортес был с Веласкесом, когда тот завоевал Кубу в 1511 году, очистив ее от индейцев-араваков. Он находился в самом Центре событий и не боялся битвы, зная, что смерть — скелет в черной накидке с косой в руке — придет за ним вовремя, не раньше и не позже. «Спокойствие и честь, Эрнан, помни, нужно смотреть им прямо в глаза. Не отвлекайся. Не уклоняйся от темы. Будь уверен в себе. Тебе следует быть очаровательным, очаровательным, но мужественным. Мужественным, умным, уверенным. Давай, произнеси свою речь!»

Обычно кристально ясный ум Кортеса сегодня помутился, так как впервые в жизни он не сумел выспаться. В глубине джунглей неведомые обезьянки посчитали что-то невероятно смешным и поэтому гоготали так, что у них головы, наверное, едва не взорвались от смеха, а еще у этих проклятых птиц сердца прямо-таки распирало от песен, и все это лишь для того, чтобы помешать ему, и, черт побери, он даже услышал какой-то шелест в кустах. Ящерицы, змеи, крысы — да пошли они все к чертовой матери! Кто знает, что это было? Он ругался как только мог — будьте вы все прокляты! — но чудовищный шум не смолкал. Тишина наступила лишь незадолго до рассвета. Во время этого перерыва он облегченно вздохнул; темнота стала сгущаться над ним. Но тут все началось заново. Господи Иисусе и Дева Мария!

Сейчас офицеры собирали войска. Им приказали выстроиться на берегу у распятий и флагов. Кортес намеревался говорить с солдатами с холма. Он повторил свою речь, взглянул на ладони, а затем, спрятав их за спиной, принялся расхаживать взад-вперед, морща лоб. «Бог, король, миссия». А может, лучше «Миссия, король, Бог»? Споры и диспуты, речи и дискуссии — все это должно быть его сильной стороной, ведь когда-то он изучал юриспруденцию. Но теперь он не помнил ничего из университетской программы, и не только потому, что с тех пор прошло шестнадцать лет. Дело в том, что те веселые студенческие деньки, которые он был обязан проводить в университете Саламанки, он вместо этого провел в запое. Более того, с тех пор ему ни разу не приходилось обращаться к большой аудитории, провозглашать, призывать, убеждать. Молчать — да, но вот произносить речи… нет.

Эти события, ставшие важным поворотом в его жизни, которую он до этого прожигал, влачил в бесславии и бесчестии, требовали всех его способностей. Его великий шанс, новый мир, новое время — его мир, его время. Сузив глаза, Кортес взглянул на толпу: его офицеры в полном боевом облачении, как он и требовал (ибо плоха та овца, что не носит на себе свою шерсть), а за ними армия, четыре сотни человек — мушкетеры, пикинеры, лучники, алебардисты, канониры, те, чьим оружием были дубина и молот, матросы, плотники, барабанщики, трубачи, священник, монах, предсказатель, он же парикмахер, он же врач, черный раб и множество других, не обладавших талантами, достойными упоминания. А еще рабыни-индианки.

Местные женщины, сулившие наслаждение… Их присутствие здесь обещало подчинение и власть, плотские утехи: я твой хозяин — ты моя рабыня. «Кортес, — напомнил он себе, — сосредоточься на речи». От слов, произнесенных им сегодня, зависит успех завтрашнего сражения. Да, их позиции сильны. Он был не только, если так можно выразиться, принцем среди своих спутников, человеком из народа, командиром легионов, нет, вскоре он станет господином множества темнокожих подданных на континенте, благословленном спрятанным где-то сокровищем. Что он имел в виду? Золото.

Большинство людей, понял Кортес, родились для того, чтобы встретить свою судьбу, и неважно, подносили ли им эту судьбу на серебряном блюде, или же они пробивались к ней, нанося удар за ударом. А у кого-то судьбы не было, и им приходилось искать свое место в жизни, пройдя нелегкий путь. Он был одним из таких. Много лет его родители, гордые, но бедные (а возможно, бедные, но гордые) идальго, считали его ни на что не способным. Так, отец часто вменял ему в вину все, что он делал и не делал, а его мученица мать постоянно страдала из-за своего неудачника сына, ее глаза наполнялись слезами бесконечного терпения, и в каждой ее исполненной болью улыбке читалась тайная жалость. Ее поведение бесило Кортеса даже больше, чем ругательства отца. «Ах, признайте, сеньор Эрнан Кортес, — напомнил он сам себе, — вы ведь и вправду были трудным ребенком. Это так, и к тому же вы провалили экзамены по юриспруденции, вы презирали невнятное бормотание во время уроков, которые вам приходилось учить по два раза, бормотание, вплетавшееся в медленный ритм нескончаемых вечеров». Он вернулся в город Медельин, чтобы занять там должность главного городского неудачника, — Медельин в провинции Экстремадура, что в самом сердце Испании, с пыльными бороздами на дороге, с видом на древний замок аристократа, место, лишенное цвета, жаркое, сонное. Там умер бы от скуки и слепой бык. Кстати, разве он упоминал деревья? Не было там деревьев. Ужасный ландшафт.

Кортеса воспитали солдаты. Его отец отличился на войне с маврами, но в 1492 году под Гранадой мавры потерпели поражение раз и навсегда, и страна объединилась под властью королевы Изабеллы и короля Фердинанда. И с кем ему теперь было воевать? Раз думать о войне не приходилось, Кортес мечтал податься к кондотьерам в какой-нибудь итальянский город-государство. Он был не из тех, кто мог стать духовным лицом, — а чем еще заняться юноше его эпохи? И тут появилась возможность отправиться к индейцам. В возрасте девятнадцати лет Кортес решил, что новый мир со всеми его легендами о золоте и необозримых землях, которые необходимо захватить, — это еще лучше, чем война. Но, даже получив дом, слуг, землю и рабов, работая нотариусом, Кортес не добился высокого статуса. Прожив какое-то время на Гаити, а затем на Кубе, он разбогател, но не сказочно разбогател. Существование там было скучным, и приходилось заниматься земледелием, а он преодолел долгий путь из Испании сюда вовсе не для того, чтобы марать руки.

Но можно ли винить его за промедление, ведь в конце концов, если вдуматься, много ли людей добились успеха одним лишь шагом, одним лишь движением, одним лишь решением? Человек не без изъяна, ведь иначе он стал бы богом. Слабостью Кортеса были женщины. Впрочем, у какого мужчины нет слабости к женщинам? После множества интрижек и нескольких нежелательных беременностей Кортес понял кое-что о местных женщинах: они покорялись молча. Они совсем не напоминали испанских девушек из бедных семей с небольшим приданым, которых присылали на острова, чтобы они нашли там свое место среди неотесанных холостяков. Эти сеньориты играли в невинность, у них были острые зубки и отчаяние в глазах. Они появлялись на каждом собрании в колонии, поводом для которого могли послужить поставки сатина из Испании, покупка пианино, свадьба (что случалось нечасто), обеды, главным блюдом на которых был вепрь или зеленая черепаха, а также, да позволено будет сказать, танцы. Сеньориты танцевали, степенно перебирая ножками, как породистые лошади, показывая красивой формы ступни, да еще иногда лодыжки, преподнося, презентуя, приукрашивая свои достоинства, покачивая бедрами под слоями тафты в надежде, что их заметят. Мужчины же, надеясь по-христиански узаконить свои устремления, раз уж на то пошло, замечали их.

Местные женщины, с другой стороны, не были привередливы, не мечтали о восхищении, им не нужны были ухаживания, и их не оберегали амбициозные мамаши. На самом деле индейские женщины обладали мудростью и умениями, будившими глубокую страсть, разжигавшими огонь в чреслах мужчины, зрелого тридцатитрехлетнего мужчины; они напоминали ему лунную дорожку на водах моря.

Думай о речи, о речи, Кортес! Эрнан Кортес, погрузившись в размышления, ходил взад-вперед, глядя на носки своих ботинок. Туда и обратно, туда и обратно. Но ведь в действительности соблазнение женщин и убеждение мужчин — это практически одно и то же. Лесть, внимание, решительный и деловитый вид — так принято покорять сердца. Он улыбнулся. Ему нравились прически здешних женщин, их прямые блестящие волосы, заплетенные в толстые косы, которые они укладывали вокруг своих идеальной формы голов или закручивали в два небольших узелка, похожих на маленькие рожки… Ах, черт бы их побрал! Впрочем, у той женщины, что нравилась ему больше всех, волосы были распущенными, словно два черных крыла, как принято у проституток. Ястреб ночи, повелительница зла. Восемнадцати-девятнадцати лет от роду, она была уже зрелой женщиной с плоскими ступнями матроса, губами цвета сливы, ониксовыми глазами животного, печальными, застывшими, и аристократическим носом. Женщины-рабыни, двадцать душ, да еще сварливый мясник с заячьей губой.

— Господа! — начал он, когда музыка утихла и пришло время произносить речь.

Прочистив горло для драматического эффекта, он взглянул на своих спутников и поднес кожаный рупор к губам, чтобы его голос был слышен далеко на побережье. Он следил за тем, чтобы говорить медленно, и останавливался в конце предложения, дабы солдат, специально приставленный к каждому отряду из сорока человек, мог повторять его слова. Эхо возбуждало его, и он чувствовал всю мощь своей речи, чувствовал, как кровь бьется в его жилах.

— Мои верные последователи… граждане Вилья Рика де ла Вера Крус, богатого города Веракрус. — К этому моменту они уже имели прекрасный форт, тюрьму, конечно же, виселицу, небольшую часовню и скотобойню, хотя ему еще предстояло найти свиней, коров или овец в этой Богом забытой стране. — Нас ждет сама судьба. — Пот струйками стекал по его спине, и казалось, москиты заползли ему под кожу.

— Судьба… судьба… — прошелестело по рядам.

— Mis compañeros[2], помните о Боге и знайте, что лишь Он может дать нам успех.

Кортес представлял успех как водяное колесо, вращавшее корзины, переполненные сокровищами так, что золото сыпалось через край. Сейчас его дела шли в гору, и, даже если корзины его судьбы начнут опускаться, он вобьет гвоздь во всю эту конструкцию и остановит вращение успеха. Кортес сменил позу, поставив ногу на камень и показав лицо в профиль, чтобы подчеркнуть свое благородство. Меч в щегольских ножнах висел у него на левом боку, кинжал болтался справа, а глубоко в ботинке был спрятан нож на случай, если его разоружат. На спине у него висели лук и колчан со стрелами, а рядом стояли аркебузы с дулами на треножниках — вдруг кому-то не понравится то, что он скажет.

Тем временем трудолюбивый как пчелка Берналь Диас, лучший из летописцев, устроился рядом на валуне. Подле него стояла банка с чернилами, а на поясе висели запасные перья.

Cinco de Mayo, años de nuestro señor 1519[3].

Это было написано в верхнем правом углу первой страницы. Летописец не знал, следует ли ему начать со слов «Его Величество» или «Меня зовут Берналь Диас дель Кастильо».

Когда-нибудь весь мир прочтет его книгу: «Завоевание». Берналь Диас дель Кастильо.


Когда люди будущих поколений спросят: «Кем был Кортес?», Берналь Диас даст ответ на их вопрос: «Наш предводитель был человеком, возглавлявшим каждый бой, не прятавшимся за спинами солдат и не искавшим убежища в палатке командира, как поступил бы трус. Он отличался благородством и в деяниях и в манерах, мудро чтил Бога и нес Слово Его язычникам, он был человеком…»

А может быть, следует начать по-другому: «Я, досточтимый Берналь Диас дель Кастильо, официальный летописец, верный писец, единственный автор книги о приключениях Эрнана Кортеса, идальго из Испании, колониста Гаити и Кубы, направленного на материк губернатором Кубы Веласкесом для исследований и торговли…»

А возможно, даже так: «Мы, отважные люди, направились к материку, покинув Кубу на наших одиннадцати кораблях 4 марта 1519 года… Преодолев опасности, что скрывало бурное море, мы увидели сушу, сперва остров Косумель, а затем Табаско, где мы плечом к плечу сражались со злобными, кровожадными дикарями и победили их, заслужив достойную награду — рабынь. Мы поднялись по побережью и основали город Веракрус, город Истинного Креста…»

Берналь Диас считал, что совершенно необходимо подробно описать каждую из четырнадцати лошадей, взятых в экспедицию, указать их имена и масть. Любая из них стоила дороже, чем единственный раб-негр по имени Аду.

— Господа… — вновь начал Кортес.

— Он назвал нас господами, — шепнул Аду дон Куинтаваль, — как будто мы тут короли.

Помимо успехов в фехтовании, Куинтаваль мог похвастаться прекрасной лошадью, что делало его ценным членом экспедиции. У него был прекрасный меч из каленой толедской стали, ботинки из кордовской кожи, раб-негр и двое слуг-индейцев с Гаити, которых звали Мануэль и Хуан. Худощавый, в роскошной одежде и с тщательно подстриженной бородой, дон Куинтаваль был похож на испанского гранда. Одежда Аду, шестнадцатилетнего раба, подходила к одежде хозяина, как будто он тоже приплыл из Европы. Его латы были сделаны во Франции немецким кузнецом, зеленая вельветовая туника изготовлена в Италии, бархатный камзол с высоким воротником — в Нидерландах, а шерсть для чулок состригли со спины английской овцы. В картину не вписывались лишь его босые ноги.

— Друзья мои, я собираюсь сделать вас королями, ибо миссия наша почетна. — Кортес сделал паузу, облизнул губы, сглотнул и приготовился объявить о своем решении, которое он принял еще в то время, когда вел переговоры с этим дураком, кубинским губернатором, его так называемым покровителем Веласкесом. — Мы здесь не просто для того, чтобы торговать, изучать страну, набирать новых рабов и спасать моряков, потерпевших кораблекрушение. Нет, мы пришли сюда с величайшей целью — ради короля, родины и Бога.

Берналь Диас записал это как «Бога, короля и родины», хотя и сомневался, не стоит ли написать «родины, Бога, короля и всей империи», потому что из Испании, освобожденной от мавров и объединенной в 1492 году под властью королевы Изабеллы и короля Фердинанда, изгнали всех евреев, а король Карл Пятый, внук королевы Изабеллы, по слухам, давал взятки налево и направо, чтобы добраться до короны Священной Римской империи, которая сделала бы его богатейшим землевладельцем во всей Европе.

— Мы прибыли сюда ради крестового похода завоевателей! — воскликнул Кортес, сжимая кулаки и вскидывая руки, как будто он бросал вызов самим Небесам.

Навигатору, картографу, плотнику и владельцу единственных часов Рафаэлю Нуньесу не нравилось выражение «крестовый поход». Крестоносцы убивали всех, кого видели: евреев в Европе и мусульман в Иерусалиме, оставляя за собой реки крови. Кортес и все остальные считали его выкрестом. Нуньес уныло взглянул на новенькую виселицу и достал носовой платок, роскошь, неизвестную всем остальным. Он снял очки и протер стекла, запотевшие от жары.

— Мои храбрые солдаты!

— Храбрые солдаты, — фыркнул Куинтаваль. — Да уж.

Аду кивнул, надеясь, что его хозяин прекратит привлекать к себе внимание.

— Господа? — не унимался Куинтаваль. — Земледельцы-неудачники из колоний, куда перестали поставлять рабов, лишившиеся работы ремесленники, предсказатель, который называет себя аптекарем, доминиканец и францисканец — вот те господа, к которым он обращается. Мы — четыреста слабаков, у нас даже нет умений головорезов, пиратов или бандитов.

Аду поднес палец к губам и приподнял брови, пытаясь предупредить своего хозяина, чтобы тот не болтал лишнего.

— После этой речи они убьют тебя, — шепнул Малинцин Лапа Ягуара, мясник.

— Ну тебя же не убили, — отметила Малинцин, знавшая, что в доме майя, где они жили раньше, хозяйка каждый день била Лапу Ягуара. Она била Кай утром, а Лапу Ягуара вечером, но Малинцин не трогали, потому что ее тело нельзя было портить из-за ее ночных обязанностей.

— Ты когда-нибудь потрошила рыбу? — вкрадчиво осведомился Лапа Ягуара. — Людей потрошить легче.

Малинцин сомневалась в том, что Лапа Ягуара убивал кого-либо опаснее кричащих индеек, домашних собак и ленивых ящериц. «С раздвоенной до носа губой и гнусавой речью он мог бы стать шутом и развлекать императора», — подумала она.

— К этому континенту уже отправлялись две экспедиции. Пребывание здесь было кратким и безуспешным, они вернулись на Кубу, поджав хвост, но эти корабли привезли на Кубу слухи, нет, даже достоверную информацию о золоте, точнейшие сведения о том, что к западу от этого побережья находится великолепный город с улицами, мощенными золотом. Я столь уверен в этом, что обещаю вам: в ближайшем будущем я сделаю вас богатейшими из всех мореплавателей за всю историю человечества. — Кортес вскинул левую руку, указывая вперед.

Слава, золото и континент, который можно брать голыми руками… Этот жалкий итальяшка Христофор Колумб, настоящий неудачник, высаживался на разных участках западного побережья и основал островные колонии, все еще считая, что перед ним лежит Азия, так и не сумев взглянуть правде в глаза. В отличие от него, Кортес был человеком зрелым. Он не обманывал себя, будто стоит на земле легендарной Атлантиды, находится во владениях великого хана или в островном королевстве Сипанго, «открыл» морской путь к восточным странам, упомянутый когда-то Марко Поло. Нет, это был Новый Свет, которому суждено стать Новой Испанией.

Кортес взглянул на капитана Альварадо, своего заместителя, и увидел на его лице восхищение. Капитан Альварадо, которого считали красивым из-за его золотисто-рыжих волос и по-детски нежных черт лица, улыбнулся Кортесу, надеясь, что его улыбка выражает мужество и отвагу. Вздернув подбородок, Альварадо взмолился Богу о том, чтобы в этом «новом свете» не было змей. Их плавные движения, сухая чешуя, а главное, желтые глаза, не говоря уже о длинном раздвоенном языке, будили ужас в глубине его сердца. А как они зловеще сворачиваются перед ударом! Да хранит его Господь от этого зрелища! И кто знает, что еще скрывается за деревьями, под ногами, в воздухе? Стоя рядом с четырьмя сотнями солдат и чувствуя, как солнце превращает его латы в раскаленную сковороду, Альварадо хрустел пальцами и притопывал ногой, потому что он не мог застыть ни на секунду, иначе бы его разум разлетелся на мелкие осколки. Ночью он не мог заснуть, не выпив две полные бутылки вина, и все равно просыпался во тьме, чувствуя, как сердце бьется от страха.

Он думал, что может подавить свою тревогу, контролировать все свои тики. Альварадо прекрасно помнил, как прыгнул со стола, думая, что очутится в раскрытых объятиях отца, и упал прямо на пол лицом вниз. «Мир — это жестокое и страшное место», — сказал ему отец. Он не должен об этом забывать. И как он попал сюда, как он мог свалять такого дурака? Однажды он сидел на веранде и думал, чем бы сейчас полакомиться, и тут люди Кортеса прискакали к его ранчо, encomienda; из-под конских копыт вздымались столпы пыли. Альварадо разводил лошадей на Кубе. Они спросили его, не хочет ли он присоединиться к ним; сказали, что Юкатан еще не исследован, дик и готов к завоеваниям. На следующий день Альварадо бросил лошадей на своего помощника, который совершенно не разбирался в животных. Как последний идиот, он закрыл тогда дверь и помчался в Сантьяго. Импульсивность была еще одним его недостатком. Теперь же, стоя под неумолимыми лучами палящего солнца, он отдал бы целый Новый Свет за своих лошадей. Лет пять назад он привез кобыл и одного жеребца из испанской Экстремадуры — это было ужасное путешествие, и половину груза пришлось выбросить за борт, словно рабов. Арабские скакуны чистых кровей. Бедные арабские скакуны.

— Мы преодолели огромное расстояние и не упали с края земли, — подняв руку, Кортес обрисовал в воздухе очертания Европы, Африки и Азии.

Отцу Ольмедо, священнику, приставленному к экспедиции, не понравились слова: «Мы преодолели огромное расстояние», потому что их путешествие с Кубы к берегу Новой Испании заняло совсем немного времени: преодоленное ими расстояние составляло лишь сто двадцать миль. Более того, сейчас все знали о том, что земля вовсе не была плоской и нет никаких неизведанных земель, никакой terra incognita[4] на краю мира, нет никаких Oceanus Occidentalis[5] и Mare Tenebrosum[6], морей под плоскостью мира, проглатывавших людей и земли. Астролябия, компас, секстант, квадрант, лотлинь, все современные инструменты, записи и карты астрономов позволяли хорошему навигатору не заблудиться даже в открытом море.

— Мы одолели чудовищ морских…

— Какая чушь, — шепнул дон Куинтаваль. — Мы одолели разве что мелких рыбешек. Я вот тут слышал, что какой-то человек по имени Магеллан договаривается сейчас с испанцами об экспедиции вокруг земного шара.

Тем не менее кое-кто действительно боялся гнева Нептуна, даже во время столь короткого путешествия с Кубы к побережью Юкатана. Ботелло, предсказателю, пришлось раскинуть кости, погадать на чайных листьях и усмирить их страхи своими цыганскими заклинаниями. А капитан Альварадо Красивый действительно видел существ, напоминавших русалок, но не девушек, а настоящих баб с гладкой голой кожей, сморщенным лбом, толстой шеей и усами. Эти создания были безобидны, но вряд ли захочется столкнуться с такими, плавая на досуге. В глубинах вод они заметили кальмара размером с корабль. Такой кальмар с легкостью потопил бы их, обхватив своими щупальцами судно и потащив его вниз, вниз, вниз.

Брат Франсиско, монах, приставленный к отцу Ольмедо для помощи в завоевании новых душ в этой стране, чувствовал, как обгорает под лучами солнца его голая макушка, и думал о том, сможет ли он полюбить чудовищ глубин морских так, как он пытался любить всех животных, как любил их святой Франциск, за исключением разве что одной злой свиньи, загрызшей ягненка, а затем умершей в луже, лежа кверху брюхом. Брату Франсиско не давала покоя мысль о том, что нужно любить кальмара, в особенности такого огромного, как тот, которого перед носом корабля заметил Пуэртокарреро.

«Впереди кальмар!» — закричал тогда Пуэртокарреро, сидя в «вороньем гнезде».

Брат Франсиско раздумывал о том, следует ли ему воспринимать этого кальмара как посланника Божьего, напоминавшего об истории Ионы и кита. Из-за гордыни и неповиновения можно попасть в брюхо к чудовищу. Любил ли святой Франциск чудовищ?

Сеньор Исла, стоявший рядом с братом Франсиско, услышав о морских чудовищах, не удержался и рассказал добряку монаху о том, что юкатанский боа-констриктор может проглотить человека целиком, а если голоден, то и двух человек; самая же смертоносная из живущих на земле тварей, скорпион, может забраться в ботинки. «В случае с вами, брат Франсиско, так как у вас нет ботинок, то между пальцами ног», — капитану Исла нравилось дразнить невинного Франсиско, которого он считал глупейшим из глупцов.

— Мы приняли участие во множестве сражений, — продолжил Кортес.

Насколько было известно Куинтавалю, Кортес никогда не принимал участия в сражениях, за исключением небольшой стычки на побережье. Так как Кортес был среди тех, кто завоевывал Кубу, он хвалился своей отвагой, но на самом деле кубинские араваки просто бежали от нападавших. Куинтаваль начал вполголоса излагать эти интереснейшие факты Аду, а тот кивал, надеясь, что они не выглядят как заговорщики. Его хозяин добавил, что уж он-то, дон Куинтаваль, ежедневно упражняющийся в фехтовании, может отличиться в любой битве. Аду, его партнер по тренировкам, прекрасно знал все финты, ложные выпады и неожиданные парирования дона Куинтаваля. Кортес на Гаити был нотариусом средней руки, не унимался Куинтаваль, его плантация на Кубе пришла в упадок, и все рабы там умерли от голода, а еще он бросил юридический факультет Саламанки, недоучившись, — в общем, он никчемный испанский разгильдяй. Поговаривали даже, что, когда Кортес только приехал на Гаити, он работал писарем и ходил по площадям, предлагая свои услуги неграмотным, за что ему платили одно-два мараведи. А форменную накидку он делил с двумя другими писарями. Более того, Куинтавалю было достоверно известно, что Веласкес, губернатор Кубы, горько сожалел о том, что выбрал Кортеса главой экспедиции, и в последний момент попытался отозвать деньги и приказ. Когда Кортес выходил из порта, направляясь к берегам Юкатана на своем нао «Санта-Мария де ла Консепсьон» под знаменами с надписью на латыни: «Братья, последуем же за Крестом, и вера наша приведет нас к завоеваниям», губернатор Веласкес отправил на берег послов, и те лихорадочно размахивали в воздухе подписанными бумагами, трепетавшими на ветру, словно жалкие флаги поражения, крича: «Вернитесь! Вернитесь!»

Аду делал вид, что одним ухом слушает своего хозяина, другим Кортеса, а сам держал рот на замке. На самом деле он думал о том, как бы лечь на теплый песок и заснуть. В течение всех долгих лет, что он провел в рабстве, за исключением того периода, когда он сидел прикованный в трюме и просто хотел умереть, каждое утро Аду думал о том, как ему сегодня сбежать. Утром он мечтал о сне. Во сне он был свободен, хотя дон Куинтаваль заставлял его спать в своей кровати и долго не давал ему забыться, рассказывая о своем детстве в Испании и жителях Сантьяго-де-Куба, которые были его врагами, о своей ненависти к ним. Если Аду проваливался в дремоту, дон Куинтаваль толкал его локтем в бок: «Проснись, Аду, я еще не договорил». Наболтавшись всласть, хозяин заставлял Аду встать на колени рядом с ним и слушать молитвы за всех донов Куинтавалей, умерших тем или иным образом. Аду не верил в Бога Куинтаваля, но все равно молился про себя за свою семью в Африке, потому что называл их именно так: «моя семья», как будто был свободным человеком.

Кортес снял с пояса большой свиток с рекверимьенто, подробными предписаниями от Папы Римского, подписанными 4 мая 1493 года. В этом свитке говорилось, что вся земля, которую удастся обнаружить на три сотни миль к западу от Азорских островов, переходит во владение испанского монарха, а всем местным жителям нужно сообщить о том, что люди произошли от Адама и Евы и являются одной семьей под покровительством Папы, повелителя, короля и верховного владыки вселенной. Все завоеванные народы должны были перейти под сюзеренитет Папы и Испании. Правда, некоторые переходили Португалии — так уж вышло, и об этом не упоминалось. Самое главное: в том случае, если какой-то злобный вассал поднимет восстание против короля Испании, его следовало покарать как врага веры и правды, слугу дьявола.

— Что это? — спросила Кай у Лапы Ягуара.

— Это их книга, — предположил Лапа Ягуара.

Майя и ацтеки писали книги на бумаге и складывали ее как веер.

— Если бы я была мужчиной, то стала бы летописцем, — сказала Малинцин.

— Если бы ты была мужчиной, то стала бы воином или пленным, и уже, скорее всего, мертвым, — ответила Кай.

— Наша миссия, мои отважные и решительные друзья, состоит в том, чтобы нести Слово Божье или умереть, пытаясь выполнить эту задачу.

Малинцин иногда понимала слова чужаков, которые повторялись постоянно, например имена людей или названия часто используемых предметов: меч, конь, лук, стрелы, Кортес. Она знала, что вскоре в ней соберется больше слов и то, что она услышит, станет более понятным, а затем на нее снизойдет знание и захлестнет волна понимания.

Все опустились на колени, перекрестились — во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь — и встали.

— Наша миссия состоит в том, чтобы встретиться с великим императором Моктецумой лицом к лицу и обратить всех язычников в христианство. — Сделав паузу, Кортес набрал в легкие воздух. — Не могу не сказать вот еще о чем: друзья мои, мы пришли сюда, чтобы найти золото… — Кортес поднял голову и бесстрашно взглянул прямо в золотой глаз солнца. — Золото, mis amigos, oro[7].

— Наконец-то, — шепнул сеньор Исла брату Франсиско. — Наконец-то Кортес говорит то, что все хотят услышать.

— Золото, золото, золото — для храбрецов, — пронеслось по рядам.

Ничего не ответив, брат Франсиско молча помолился Богу о том, чтобы он помог ему полюбить Исла, ведь тот был человеком, ближним, а значит достойным любви. И все же Франсиско ничего не мог с собой поделать. Исла ему не нравился.

Исла, четвертый человек в экспедиции после генерала Кортеса, капитана Альварадо Красивого и сеньора Куинтаваля Фехтовальщика, знал о том, что две предыдущие испанские экспедиции обнаружили на Юкатане золото. А зачем еще-то ему ехать сюда? Исла чувствовал вкус благородного металла на кончике языка. В Испании он лишал богачей и спятивших стариков накопленных монет, торговал участками, где не было воды, а иногда этих участков и вовсе не существовало, проданные им лошади хромали, а свиньи лопались от глистов. Он торговал зубами стариков и париками, сделанными из волос смертельно больных женщин. Исла спекулировал кораблями португальских работорговцев с мертвыми или умирающими рабами, корицей, которая на самом деле являлась лишь измельченной дубовой корой, и хлебом из соломы. Он не желал людям зла. Это был просто деловой подход. Но однажды его враги вступили в сговор, и ему пришлось спешно покинуть Испанию и отправиться на острова. Вскоре на Кубе Исла получил красивые одежды, меч и лошадь. Возможно, оно и к лучшему.

— Золото — для храбрецов.

— Город золотой! — закричал один из солдат, потому что ходили слухи о таких городах.

«Город Божий» — вот о чем подумал брат Франсиско. Хотя он и был францисканцем, его восхищала книга святого Августина «О Граде Божием», книга о том, как построить идеальное государство.

Для отца Ольмедо все эти города из золота означали множество новых душ, которых он обратит в лоно церкви, что особенно важно в эти дни, так как каждый ткач, печатник и мельник в Северной и Восточной Европе заявляли, что сами знают Слово и пути Господни и им не нужен священник. Отец Ольмедо не хотел марать своих уст, не говоря уже о разуме, обсуждая учения справедливо сожженного заживо Яна Гуса, Джона Вайклифа, посмевшего перевести Библию на язык саксонских варваров, а теперь еще и этого негодяя Лютера, который осмелился утверждать, что каждый человек сам себе священник.

— Город золотой! Город из золота! — раздался крик четырехсот глоток.

— Реки золота! — Это передавалось из уст в уста до тех пор, пока все собравшиеся не начали скандировать в унисон.

— Источник молодости!

— Ложа из драгоценных камней!

— Горы серебра! Индейцы думают, что я бог! — воскликнул Кортес, воодушевленный поддержкой своих соратников. С их помощью он мог добиться всего. — Индейцы думают, что я их бог Кетцалькоатль. Что ж, возможно, я и бог.

— Кортес — бог, — пронеслось по рядам. — Бог. Бог. Бог.

И тут крики внезапно утихли. Ошеломленные люди начали оглядываться по сторонам. Бог? Какой бог? Кто может говорить такое? Тяжелая тишина заполнила воздух, и даже птицы и звери притихли.

— Нет, я не это имел в виду. — От чудовищной жары у Кортеса кружилась голова. И зачем он только упомянул этот миф о Кетцалькоатле, о котором ему рассказал священник-расстрига Агильяр?

«Некоторые индейцы думают, что вы их вернувшийся бог». — Агильяр сказал это Кортесу в его каюте на флагмане. Он изложил Кортесу и подробности пророчества относительно светлой кожи Кетцалькоатля, его бороды, года Одного Тростника.

— Он сказал «Кетцалькоатль»? — переспросил Лапа Ягуара у Кай.

На языке майя этого бога называли Кукулькан. Легенда о сотворении мира была описана в эпосе «Пополь-Вух».

— Он считает себя Кетцалькоатлем? Если он Кетцалькоатль, то я Уицилопочтли.

— Если ты Уицилопочтли, то я Койольшауки, — сказала Малинцин.

— Не стоит тебе быть Койольшауки: ей отрубили голову, — напомнила ей Кай.

— Тише вы! — вклинился Лапа Ягуара. — Вы обе богохульствуете. Вы что, хотите, чтобы мир остановился из-за вашего непочтения?

— А что, он остановится? — поинтересовалась Малинцин.

— Я никто, — заявил Кортес, забирая назад свои тщеславные слова. — Я никто и ничто. Прах.

— Все мы из праха, — подтвердил отец Ольмедо.

— Прах, — эхом отозвались войска.

— И что они теперь будут делать? — спросила Кай.

— Они будут есть пляж, — ответил Лапа Ягуара. — Пляж, горы, джунгли и пустыню. Они все это сожрут.

Глава 6

Лапа Ягуара свежевал броненосца. Броненосца подстрелили, и потому мяса с него много не снимешь, но чужаки хотели отведать его вкус и почувствовать себя хорошими охотниками. Они также поймали несколько игуан и надели им на шеи веревки.

— Вас оставим на потом, — сказал им Лапа Ягуара.

Звери щурились, наслаждаясь утренним солнцем.

— Они собираются поделить нас так, чтобы каждая досталась одному мужчине, — сказала Малинцин Кай, шинкуя лягушку и жуя лист кинзы, чтобы сплюнуть его в еду. У нее было лишь две руки, и потому во время готовки она работала также и зубами.

— Ты видела густой мех на лицах чужаков? Разве они не отвратительны? Похожи на муравьедов.

Малинцин знала, что майя были очень чистоплотным народом и купались несколько раз в день. Но чужаки и вправду были грязными. Они не знали, что следует сооружать помещения из высокого тростника, чтобы там скромно опорожнять желудок, а затем ночью выносить нечистоты и разбрасывать их по огороду, чтобы урожай рос лучше. Они опорожнялись, не думая о приличиях, словно собаки: на берегу, на лугах, у кораблей, расстегивая свои странные одежды и спуская их до колен. Они плевались слизью. Мухи следили за каждым их движением. А как они ели? Словно жадные дети, так что пища и напитки стекали по подбородкам, капая на грудь. Кроме того, они непрерывно разговаривали в полный голос, начиная с того момента, как вставали со своих циновок по утрам, а по ночам громко пели. Они разговаривали даже со своими огромными животными: шептали им в уши, издавая какие-то странные щелкающие звуки. Звери закатывали глаза и отвечали им дикими криками. Некоторые женщины поначалу думали, что огромные звери умеют говорить на человеческом языке, но потом поняли, что это не так.

Их собаки были совершенно невиданными созданиями, хотя и поменьше травоедов. Щенки у ацтеков и майя спали с детьми, чтобы те не мерзли, а когда безволосые псы вырастали и становились толстыми, их забивали и делали из них плов. Чужаки не ели своих собак. Наоборот, эти жуткие создания с оскаленными пастями вполне могли сожрать человека по приказу хозяев. Кай, Лапа Ягуара и все остальные предупреждали Малинцин, что собаки помогают чужакам ловить беглецов.

Тем утром несколько чужаков, похожих на гусениц, упражнялись в стрельбе из луков, маленьких, но очень мощных. Стрелы, спускаемые с тетивы, преодолевали большие расстояния. Другие чужаки бегали с копьями в руках, разя деревья. Некоторые держали в руках топоры с длинными рукоятями: сначала вращали их над головами, а затем рубили кусты. Некоторые маршировали по побережью под барабанную дробь, скандируя: «Izquierda, derecha! Izquierda, derecha!»[8]. Травоедов мыли и расчесывали под руководством красивого дикаря по имени Альварадо.

Малинцин Таракан чем-то напоминал отца. Она никогда не говорила об этом Кай или Лапе Ягуара. Тем не менее этот белый держался гордо, как и ее отец, у него тоже были короткие ноги и широкая грудь. Ни один мужчина, за исключением ее отца и Кортеса, не смотрел ей прямо в глаза. Правда, во всем остальном он не имел ничего общего с ее отцом. Кай называла чужаков гусеницами из-за их гладких ворсистых штанов. Когда чужаки представали перед ними в своей белизне и обнаженности, она называла их личинками. Позже, когда Малинцин выучила их язык, она узнала, что таракана они называют «la cucaracha». «El mono» — это обезьянка, «la oruga» — гусеница, а «el gusano» — червяк. Агильяр, тот самый, кто объяснил ей предназначение виселицы в Веракрусе, каждый день учил ее новым словам. Он был чужаком, но побывал в рабстве у майя, и потому знал их язык. Более того, кожа Агильяра была коричневой, а не светло-желтой, розовой или нежно-белой, он ел, склонившись над землей, и к одежде чужаков он явно не привык. Малинцин считала его почти своим, человеком солнца, хотя Лапа Ягуара и говорил, что не стоит доверять ему так же, как и всем остальным.

Если ее народ можно назвать народом солнца, думала Малинцин, то бледных дикарей следует назвать народом луны. Луна опустилась в объятия моря, и от этого холодного соития родились белые люди. У некоторых из них были глаза цвета моря, у других же волосы напоминали сушеные водоросли, они не расчесывали и не стригли их, как подобает воинам. Губы их вождя напоминали губы рыбешки — это был совсем не человеческий рот, и, как и у всех остальных, его панцирь отливал серебром.

— Интересно, кому из них меня отдадут? — спросила Кай, так как женщины по-прежнему жили в одном шатре. — Лапа Ягуара говорит, что они весьма привязаны друг к другу. Он видел странные обычаи, за которые по нашим законам следует наказание.

— Лапа Ягуара весьма наблюдателен, Кай.

Действительно, у Лапы Ягуара глаза были хитрыми, как у грызуна. Умелый мясник, он свежевал кроликов и собак так ловко, как другие чистили фрукты. Он думал, что если бы не родился простолюдином, да еще и столь странным, то стал бы жрецом, одним из тех, кого окружали почетом, кто вырезал сердца у пленников, сдирал кожу на церемонии свежевания и носил эту свежеснятую кожу как накидку; тогда бы он отпустил волосы и пропитывал их кровью. В крайнем случае, он стал бы воином, настоящим ягуаром или орлом.

— Мне все равно, кому меня отдадут, — сказала Малинцин.

Ее удивило то, что Кай это волнует. Разве она не ненавидела их всех так же сильно, как Лапа Ягуара? И все же Малинцин знала, что Кай, словно рыба, выброшенная на берег, трепыхалась от мгновения к мгновению, от счастья к грусти, от надежды к разочарованию. Иногда Малинцин утомляли попытки понять Кай, но та была ее единственной подругой. Другие женщины не любили разговаривать во время готовки, подачи пищи, уборки и очередной готовки. Опустив голову на циновку, они засыпали, проваливаясь во тьму забвения, и не позволяли себе даже взмахнуть ресницами до того момента, когда их будили утром.

Хотя Малинцин и Кай уставали после работы, им все же нравилось наблюдать за испанцами через проем их шатра. Эти странные люди выбирались из тяжелых серебристых панцирей, словно белые червяки, а затем снимали с себя одежды, в которых они напоминали гусениц. Они лежали у большого костра, вытянув ноги к пламени, опирались на локти, грея зловонные ступни, смеялись и говорили все вместе, словно старики, перепившие пульке на свадьбе. Двое играли на музыкальных инструментах: один — на тыкве с длинной шеей и привязанными к ней струнами, а другой — на флейте. Чужака, игравшего на тыкве со струнами, звали Ботелло. На голове у него курчавилась копна черных волос; казалось, там устроилось на ночлег множество черных гадюк. В ухе у него болталось золотое кольцо, а одна нога была сухой, и потому он выбрасывал ее перед собой, прихрамывая. Другой музыкант, красавчик Альварадо, с удовольствием играл на флейте, и с большим мастерством. Его кожа источала страсть юности, глаза были бирюзовыми, а волосы красновато-желтыми, как полуденное солнце. Он был офицером, одним из внутреннего круга. А в самом центре этого круга находился Кортес, все же другие вращались вокруг него.

Альварадо — красивый.

Куинтаваль — злой.

Исла — подлый.

Агильяр — нервный.

Нуньес — скромный.

Ботелло — загадочный.

Пуэртокарреро — сентиментальный.

Брат Франсиско — добрый.

Отец Ольмедо — святой.

Аду — молодой.

Подруги обсуждали свою новую жизнь каждую ночь, пока Малинцин нежно и заботливо, будто настоящая мать, расплетала волосы Кай, приглаживала их расческой из колючек кактуса, а затем втирала в кожу ее головы мазь из утиного жира, смешанного со сладкой корой. В мерцающем свете костра Кай со своими косыми глазами и узким лицом напоминала принцессу или ведьму. «Но ведь это я принцесса, — напомнила себе Малинцин, — так что же, значит, Кай остается роль ведьмы?» Словом «кай» майя называли небольшую черную птицу, но иногда Малинцин думала, что Кай со своими маленькими немигающими глазками скорее напоминает ворону, чем птичку-овсянку.

— Чужаки в коричневых накидках женщин не получат, — размышляла вслух Кай. — А мне больше всего нравится толстяк в коричневой накидке. Он всегда кивает нам, улыбается и приветствует нас на своем языке. Из всех остальных мне бы еще хотелось достаться тому, кто кажется опаленным, будто он упал в костер или слишком приблизился к солнцу. Его волосы торчат, как маленькие молнии, пытающиеся вернуться на небо.

Все испанцы, кроме его хозяина Куинтаваля, называли чернокожего человека черной собакой, perra negra.

— Он чужак среди чужаков, такой же раб, как и мы, Кай. Как бы то ни было, он всего лишь мальчишка. Он не получит женщину.

— Есть и тот, кто похож на майя.

У легконогого Нуньеса, как и у майя, было узкое лицо. На глазах он носил какую-то странную вещь — два круглых прозрачных стекла. Он не надевал короткие юбки, как другие. Нуньес носил штаны из мягкой кожи, доходившие ему до колен, а вместо серебристого панциря, прикрывавшего грудь и спину, — тунику без рукавов и белую блузку с длинными рукавами, унизанными рядами ярких серебристых пуговиц. Меча у него не было, зато была сумка с колотушками, маленькими топориками и бумажными свитками на двух палках. В другой сумке, перекинутой через плечо, находился большой серебряный предмет. Время от времени, когда Нуньесу приказывали сделать это, он доставал предмет и смотрел на него.

— Хочешь попасть к предсказателю, у которого сережка в ухе и черные волосы, напоминающие червяков, Малинцин?

— Я не думаю, что он получит женщину.

— А может, к тому, с золотыми волосами и ртом цвета спелой вишни?

Когда его лошадь пала под ним, истыканная стрелами, словно гигантский дикобраз, Альварадо положил голову животного себе на колени и перерезал ему горло, крича: «Probrecito, probrecito»[9].

— Такая красота опасна, Кай.

К кому Малинцин не хотела попасть, так это к подлому человеку с одним длинным ногтем, как у ацтекских жрецов, свидетельствующим, по ее мнению, о том, что ему нет нужды пользоваться руками, что он колдун на службе у подземного мира. Его лицо напоминало нефритовую маску — застывшее и неподвижное, с дырками вместо глаз и зиявшим разрезом губ вместо улыбки. Его звали Исла. Малинцин думала, что много знает о мужчинах, потому что в своем втором доме у майя, где жили раньше Кай и Лапа Ягуара, она была ауианиме. Хотя и не почтенной ауианиме, гетерой майя, и не той ауианиме, что сопровождает юных воинов в кальмекак, не служила пленным в последний год перед жертвоприношением, но все же Малинцин была ауианиме. Лапа Ягуара утверждал, что ее выберет вождь, которого он называл Тараканом. Лапа Ягуара заметил, что Таракан все время смотрит на Малинцин, но предупредил ее, что вождя следует опасаться. Малинцин знала, что Лапа Ягуара прав, ибо Кортес смотрел на нее с вожделением, а затем отводил глаза, и его лицо казалось беспокойным, рот обманчивым и маленьким, а подбородок под густыми волосами — жестоким. И все же власть делала его привлекательным. Его женщина станет кем-то вроде первой жены. Малинцин даже мечтать не могла о том, что окажется первой женой или даже второй. До того как ее отдали чужакам, ей никогда не выпадала честь ублажать лишь одного мужчину. Все-таки она надеялась, что мужчина будет один, только один, и, хотя она и боялась Таракана, возможность стать его женщиной она могла считать удачей. Но вместо того чтобы взять ее себе, Кортес отдал ее кроткому чужаку, который то и дело посасывал волосы на губе, пощипывал волосы на подбородке, а когда снимал шлем, перебирал волосы на голове. Его звали Пуэртокарреро.

Перед тем как попасть на циновки мужчин, женщинам пришлось подойти к столбам с резьбой, изображавшей человека, подвергнутого пыткам. Эти столбы стояли на берегу. Женщин заставили встать перед ними на колени, иначе им угрожала бы смерть или же им отрубили бы ноги. Один из чужаков в коричневой накидке побрызгал на них водой и произнес много слов на каком-то совершенно новом языке. Позже Малинцин поняла, что эти люди-личинки не смели возлечь с женщиной, если та не заявит о своей покорности их богу, которого когда-то замучили до смерти. Агильяр объяснил ей, что отец того, кого пытали, бог неба, жил на облаке, а женщина в синей накидке была его матерью, богиней земли, но она не носила юбку из змей, как Коатликуэ, а также ожерелье из отрубленных рук и вырезанных сердец. Хотя все должно быть наоборот, эти люди пили кровь своего принесенного в жертву бога-человека и ели куски его тела.

Кай отдали мужчине, таскавшему на спине инструменты. Его звали Нуньес.

— Кажется, будто он проколол себя колючкой кактуса или рыбьей костью и много раз совершал жертвенное надрезание своего пениса, — сказала она утром. — На краю его пениса нет кожи. Он завернул меня в белую ткань с дырой посередине. А твой что делал?

— То же, что и все.

Мужчина Малинцин сперва сосал ее соски, а затем свой палец. Похоже, он очень недолго пробыл с матерью в младенчестве.

— Мой знает, как управлять их домами с крыльями, и делает пометки на бумаге, — похвасталась Кай.

— Он летописец?

— Нет, вон летописец. — Кай показала на Берналя Диаса, который всегда стоял рядом с вождем и ходил за ним, как собачонка.

Малинцин казалось, что Берналь Диас недолго пробыл со своим отцом. Когда он не писал, то расхаживал повсюду с пером за ухом, другие же перья висели у него на поясе, а в небольшом мешочке лежали сухие чернила. Вид у него всегда был крайне самодовольный. Когда вождь что-то говорил, Берналь Диас согласно кивал и все записывал, как будто одно пропущенное слово могло стать невосполнимой потерей. Из тех, кто носил коричневые накидки, Малинцин нравился брат Франсиско. У него было круглое, как луна, лицо, а тело мягкое и пухлое, так что складки плоти свисали по бокам, как хлопок со стебля. Он целовал цветы, кланялся деревьям и пах розами. Ацтекские жрецы носили длинные волосы, пропитанные кровью жертв. Они никогда не мылись, а их накидки были сделаны из кожи освежеванных людей. Они пахли убийством.

— Вы узнали, зачем они пришли сюда? — спросил у женщин Лапа Ягуара, полагавший, что одного соития достаточно для того, чтобы выяснить чьи-то намерения и тайные мысли.

— Я думаю, что они пришли сюда, чтобы отправиться в Теночтитлан и увидеть великого императора Мешико Моктецуму, — сказала Малинцин.

Время от времени она слышала это слово, а дикари явно собирались выступать в поход.

— Увидеть Моктецуму?! — воскликнул Лапа Ягуара. — С трубами, плюющимися шарами, громовыми палками и длинными ножами, которые тверже обсидиана? Со стрелами и копьями? Верхом на животных, которые могут пнуть человека, и тот умрет? С собаками, пожирающими людей?

Малинцин травоеды нравились. Когда она подходила к ним на лугу, они шли к ней навстречу, чтобы поприветствовать ее, совали свои большие морды ей в ладонь и обнюхивали ее, словно младенцы, ищущие грудь.

— Откуда ты все это знаешь, насчет Моктецумы и золота? — спросила Кай.

— Я слушаю, я наблюдаю, и Агильяр учит меня их словам, — ответила Малинцин.

Агильяр, бывший раньше рабом касика в регионе Табаско, называл ее Малинче, а не Малинцин. Мать и отец называли ее Малиналли по месяцу, в котором она родилась, месяцу травы. Кай называла ее Маакс, что на языке майя означало «обезьянка». В сердце своем она не знала, кто она: трава, обезьянка, принцесса или рабыня.

— А ты видела, как они едят золото? — спросила Кай.

Эти слова напомнили Малинцин о нежной цветочной каше, таявшей во рту.

— Они не едят золото, Кай. Оно слишком твердое, а когда они плавят его, оно становится чересчур горячим.

— Что же они делают с ним?

— Я думаю, они носят его у сердца. У них особое заболевание сердца, и лишь золото может исцелить их. Именно поэтому мы идем в столицу, чтобы встретиться с Моктецумой.

— У них болезнь сердца, которую исцелит лишь его вырезание для принесения в жертву.

Но в глубине своего сердца Лапа Ягуара знал, что ему всегда хотелось увидеть столицу, великий город Теночтитлан, высочайшие пирамиды, величественные сооружения, широкие улицы и множество каналов.

Рядом с разделывательным столом Лапы Ягуара на трех ветках раскачивались под утренним бризом мертвые олени, подвешенные за ноги. Их было двадцать. Малинцин чувствовала приближение сезона дождей, она ощущала этот аромат в воздухе, видела, как менялся свет, замечала, что ночные цветы уже не открывались под светом луны, а хранили свои хрупкие бутоны от предстоящих ливней.

— Мы умрем в столице? — спросила Кай.

— Ах, Кай! — Малинцин была младше Кай, но иногда та вела себя как маленькая девочка. — Ты не умрешь, пока не состаришься.

— Обещаешь, Маакс?

— Обещаю.

Малинцин знала, что не вправе обещать, но ничего плохого не случится, если она это скажет. Вполне возможно, что их поймают и принесут в жертву ацтеки. Вполне возможно, что чужаки повесят их на виселице. Возможно также, что один из вулканов начнет плеваться огнем или земля разверзнется под ними. Все что угодно может направить в них меч смерти.

— Их боги очень слабы, — добавил Лапа Ягуара.

Малинцин это тоже смущало. Если они не были слабы, как они позволили пытать себя и проливать свою кровь? Это люди приносили себя в жертву богам. Боги ацтеков и майя пили человеческую кровь, а не наоборот. Вкус крови белого богочеловека, которую им всем приходилось пить, напоминал вкус несозревших ягод — терпкий, лишь сулящий сладость.

— Из наших богов лишь Кетцалькоатль не обладал силой, — сказала Кай. — Он потерпел поражение и страдал в изгнании, когда был человеком, к тому же он не требует жертв, кроме перепелов и змей.

— Он обладал силой. Его просто предали. Но он вернется, — возразила Малинцин.

— У чужаков мало громовых палок, — продолжил Лапа Ягуара. — И они могут их легко потерять. Вода заставляет их замолчать.

— Громовые палки охраняют огромные собаки, — заметила Малинцин.

— А ты что, не знаешь, что собаку может убить лягушка? — Лапа Ягуара разбирался в ядах.

Малинцин знала, что слизью со спин некоторых лягушек смазывают кончики стрел и иглы, но охотники и воины редко пользовались этим ядом, так как от него портился вкус мяса.

— Мы рабы, — вмешалась Кай. — Они будут обмениваться нами, так столь ли уж важен хозяин?

— Это тебя волновало то, кто станет твоим хозяином, Кай, — напомнила ей Малинцин.

— Хозяева — это важно, — согласился Лапа Ягуара. — Они не должны быть чужаками.

— Нуньес — хороший хозяин, — с уверенностью заявила Кай.

— А твой хозяин майя, у которого ты жил в Табаско? — спросила Малинцин у Лапы Ягуара.

— Чудовище! Когда-то я жил у одного ацтека, — протянул Лапа Ягуара.

— Был ли он добр к тебе, кормил ли он тебя?

— Он был демоном, жестоким, как змея. Я восхищался им. Хочу напомнить вам, Маакс и Кай, что куда бы ни направились ваши слова, ноги последуют за ними.

Глава 7

Агильяр не входил в состав группы Кортеса, когда тот отплывал с Кубы. Его корабль потерпел крушение у берегов Юкатана. Кортес встретил его одним прекрасным утром, ровно в восемь по часам Нуньеса. Воздух еще не стал горячим и тяжелым, а на кустах алые цветы с длинными лепестками, казалось, потягивались, нежась в легком воздухе. Двадцать рабынь, которых вчера подарили конкистадорам, стояли под высоким деревом чикозапоте, кору которого называли каучуком; ее можно было жевать. Рабынь еще не раздали мужчинам. Испуганные и молчаливые, они жались друг к другу под деревом. Уродец-мясник свежевал оленя, отец Ольмедо только что закончил утреннюю мессу, а Берналь Диас вносил исправления в свои записи. Ботелло перемалывал листья, которые собирал в поисках растений, оказывавших возбуждающее действие. Аду и Куинтаваль отрабатывали приемы на рапирах Куинтаваля.

— En guardia, — командовал партнеру Куинтаваль. — Парирование в кварте. Парирование в терции. Парирование в полукруге. Выпад и наступление. Отход. Перерыв.

— Впереди дикарь! — крикнул Пуэртокарреро.

— Дикарь! — эхом пронеслось по войску.

— Дикарь здесь? — спросил Куинтаваль у Аду, как будто тот был европейцем.

— Индеец? — переспросил Аду. — Он вооружен?

— Он вооружен? — крикнул Куинтаваль Пуэртокарреро.

— Индеец вооружен, — пронеслось по войску.

— Он не вооружен, но бежит быстро, — ответил Пуэртокарреро.

— Не вооружен.

— Ради бога, Пуэртокарреро! — возмутился Кортес. — Почему все должны обо всем знать? Оставь свои мысли при себе.

— Может быть, один из местных жителей жаждет Слова Божьего, — предположил отец Ольмедо.

— Скорее всего, он жаждет куска хлеба, — шепнул Куинтаваль.

— А вдруг это ловушка, сеньор? — предупредил Кортеса Исла. — И пятьдесят его соплеменников устроили засаду.

— Арбалеты наизготовку! — скомандовал Кортес.

— Арбалеты наизготовку!

— Арбалеты наизготовку!

Арбалетчики прицелились, собираясь выстрелить в одинокую фигуру.

— Обнажить мечи!

— Обнажить мечи! — передал дальше Пуэртокарреро.

Несмотря на эту демонстрацию оружия, человек продолжал бежать им навстречу. Он был почти обнажен — если не считать набедренной повязки. За спиной у него висел мешок. Незнакомец не походил на индейца, высокий и не такой коренастый, кожа да кости, а светлые волосы космами падали ему на плечи.

«Вот он, Адам, каким он был в древности», — подумал брат Франсиско.

— Стоять! — крикнул незнакомцу Пуэртокарреро. — Во имя короля Карла.

Удивительно, но незнакомец остановился.

— Подойди.

— Yo soy español[10], — промямлил незнакомец.

— Испанец!

— Испанец!

Он осмелился подойти поближе. Голова у него дергалась из стороны в сторону, как голова марионетки, плохо прикрепленная к шее. Ярко-синие глаза наполнились слезами.

— Loco, Señor[11], — сказал Кортесу Исла.

Услышав это, Пуэртокарреро передал слова Исла дальше.

— Безумец, — эхом пронеслось по войскам.

— Yo soy cristiano. Gracias, Santa María![12] — Он упал к ногам Кортеса.

— Поднимись, hombre[13], ты ведь испанец и христианин. — Кортес ненавидел раболепие. Схватив незнакомца за запястья, он поставил его на ноги. — Я капитан Эрнан Кортес, глава экспедиции.

Хотя Кортес и получил приказ искать моряков, потерпевших кораблекрушение, он не ожидал, что встретит на этих далеких берегах европейцев.

— Херонимо де Агильяр, к вашим услугам, — пробормотал бедняга.

Берналь Диас немедленно начал писать: «26 de Abril del 1519[14]. Мы повстречали верного испанского гранда, потерявшегося здесь…»

Агильяра трясло, и пришлось помочь ему забраться в лодку. Кортес думал о том, чем этот слабак может быть ему полезен, ведь он явно не годился для тяжелого труда, а ведь его придется кормить, одевать и давать ему кров. Другие лодки были нагружены бочками с водой, фруктами, освежеванными оленями, свежей рыбой, индейками, которых им дал потерпевший поражение касик, а еще рабынями. Рабынь Кортес решил разместить на палубе под парусиной. Офицерские каюты были нужны ему для совещаний.

— К кораблям, — Кортес с пафосом поднял меч.

— К кораблям!

— К кораблям!

Лошади всласть наелись травы. Они сыграли важную роль в битве у Табаско. Сейчас их переправляли на флагман. Агильяр, глядя на то, как их копыта погружаются в прозрачную бирюзовую воду, подумал о Пегасе, бегущем галопом по воздуху. Перед ними плыл Альварадо, голый и мускулистый, так что казалось, будто он лишь временно разделен с лошадьми, и Агильяр понял, почему индейцы считали всадников и лошадей одним созданием, напоминавшим кентавра. Лошадей разместили на палубе «Санта-Марии», подняв их туда специальным подъемником. Рабынь отправили на другие корабли флотилии, обустроив для них такое же место на палубе, как для лошадей на флагмане. Агильяру дали одежду и лепешку из маниоки. Он уселся, скрестив ноги, и поднес хлеб ко рту двумя руками, а вокруг него столпились офицеры, которым хотелось послушать его историю.

— Много años[15] назад, — начал он слабым голосом, — я плыл на борту корабля «Санто дель Ниньо» с Ямайки на Гаити.

Альварадо Красивый слышал о потерпевших кораблекрушение людях, много лет питавшихся крабами и моллюсками, разводивших сигнальные костры на побережье и строивших хрупкие хижины из пальмовых листьев. Они тихо сходили с ума от одиночества и разочарования, если их не лишал жизни какой-нибудь смилостивившийся над ними дикарь.

— Все, кроме нас четверых, погибли.

Пока Агильяр описывал свою судьбу офицерам, корабли снялись с якоря, а солдаты с моряками заняли свои посты, поскольку на палубе было так людно, что некуда ногу поставить. Много места занимали толстые пеньковые веревки, свертки парусины, бочонки с сушеной свининой, вином и рассолом, на треножниках стояли большие аркебузы, готовые к обстрелу, на колесиках — огромные бронзовые пушки с ядрами весом в тридцать фунтов и фальконеты, пушки поменьше. Стояли там и плотно закрытые бочки с порохом, а также коробки с дешевыми бусами из зеленого венецианского стекла. «Санта-Мария» была большим трехмачтовым галеоном, нао. Кормушка для животных находилась рядом с каютой капитана, неподалеку от камбуза. Зловонные помещения под палубой были разделены на два сектора — каюты для офицеров и солдат. Впрочем, члены экспедиции могли считать себя счастливчиками: когда Христофор Колумб путешествовал из Испании в Индию, его матросам приходилось спать на палубе, да и камбуза у них не было, а пищу они готовили на кострах.

— А что вы везли? — спросил Кортес у Агильяра, так как не мог понять, что можно вывозить с Ямайки.

По слухам, Ямайка была холмистым, покрытым лесом островом, где золотом и не пахло.

— Рабов-индейцев. Мы перевозили их на Кубу. Они были скованы вместе и все погибли. Четырех белых взяли в плен майя. Эти два года я был рабом у касика, но глядите, глядите, что у меня есть. — Он вытащил из своей потрепанной хлопковой сумки Псалтырь в кожаном переплете с золотым тиснением. — Вот оно, мое спасение!

— А три других испанца?

— Один стал военачальником у майя. Он покрыл себя татуировками и проколол свое тело, теперь он носит кольца в губах и носу, его жена — майя, и дети тоже.

— Поразительно! — удивился Пуэртокарреро. — Как белый человек может отказаться от благ цивилизации?

— А двое других? — уточнил Кортес.

— Их принесли в жертву.

— Что ж, им не повезло, — поспешно сказал Кортес. Он не хотел, чтобы его офицеры (а главное, солдаты) думали о ритуале жертвоприношения. — Вам нужно нормально поесть. Una comida[16], и побольше. К счастью, с нами священник, отец Ольмедо, который может вас исповедовать. А еще есть францисканский монах, брат Франсиско.

— Ах, bueno[17], и как только мы вернемся в Испанию, я отправлюсь в паломничество в честь Сантьяго де Компостела, того самого, что выиграл решающую битву с маврами у Гранады.

Агильяр перекрестился, но, хотя он и сохранил свою веру, в паломничество идти не собирался. Теперь, когда его спасли, ему хотелось только одного — поспать в хорошей кровати, спать, спать, спать.

— Но мы не возвращаемся на Кубу или в Испанию. — Повернувшись, Кортес взглянул в его водянистые голубые глаза. — У нас здесь, в этой стране дикарей, очень важная задача, mi amigo[18]. Скажите мне, сеньор Агильяр, вы говорите на языке индейцев?

Агильяр трусливо оглянулся. Задача?

— Я говорю на наречии чонталь — это язык большинства племен на юге, но языком империи — науатлем — я не владею.

— Империи?

— Знаете ли, дон Эрнан Кортес, мой Псалтырь — это не новая отпечатанная копия. Это манускрипт. Мне нужно знать время моего освобождения, чтобы я мог помолиться должным образом. У вас есть часы?

— Нуньес, который час?

Нуньес вытащил маленькие настольные часы из рюкзака.

— Десять часов, господин.

— О господи, что это? — опешил Агильяр. — Похоже на дело рук дьявола.

— Успокойтесь, Агильяр. Это не дело рук дьявола и не чудо. Это часы, сделанные человеком. Настольные часы. В большинстве городов Европы такие часы висят на главной башне и называются башенными часами, а наши — их маленькая копия. Нуньес со своими часами, так сказать, у нас на должности городского глашатая. Ходят слухи о том, что сейчас уже изготавливают часы на цепочке, похожие на маятник, а также наручные часы, которые можно носить как браслет. Пришло новое время, время чудес. Но к делу, Агильяр. Что вы знаете о золоте?

— Такие маленькие часы?

— Золото, сеньор Агильяр. У индейцев есть золото? Реки золота, горы серебра, источники вечной молодости? У вас есть карта, которая укажет нам путь к золоту?

— Ах, tristemente[19], нет. Я слышал об источниках вечной молодости, которые искал во Флориде Хуан Понс де Леон. Золото находится на севере, и его контролирует император Мешико Моктецума.

— Император? У них есть император?

— Мир вообще странное место, — вставил Берналь Диас. — Дикари с императором?

— Поразительно, — добавил Пуэртокарреро.

— Это ты у нас поразительный, — сказал Альварадо. — И прекрати жевать свою бороду.

— Вы молоды, Берналь Диас, и успеете повидать еще много поразительных вещей, — отметил отец Ольмедо.

Ботелло удивился, не понимая, что имеет в виду отец Ольмедо, ведь сам падре до сих пор успел повидать лишь строки своей литании, рты прихожан, открытые как у голодных птенцов, да шествия монахов в рясах, заунывно читающих молитвы. Он, Ботелло, побывал в Париже, Мадриде, Праге и Венеции, а если ему удастся раздобыть немного золота, то он сможет вернуться в Европу в хорошей одежде и завести себе коня. А еще наймет кого-нибудь, кто будет ему читать. Он узнает тайны греков, римлян, арабов из Византии, иудеев из Северной Африки и вавилонян.

— Больше всего меня удивляет то, — сказал Кортес, — что мы пересекли океан, прибыли на неизведанные земли и встретили тут испанца. Вам это не кажется чудесным?

— С другой стороны, — вмешался Куинтаваль, — губернатор Кубы Веласкес сказал, что в наши обязанности входит поиск моряков, потерпевших кораблекрушение.

Кортес смерил Куинтаваля холодным взглядом, но вспомнил, что, к изумлению солдат, они обнаружили собаку, самку мастифа, отставшую от экспедиции на Юкатан год назад. Собака подошла к ним на побережье. Она жила и охотилась как дикий зверь, но не забыла белых людей и свою верность хозяевам. Для Кортеса это стало свидетельством того, что огромный мир, который, по словам астрономов-богохульников, не являлся центром Божьего мироздания, на самом деле все же был центром, знакомым, нечуждым местом. Ему нравились такие свидетельства, и потому он не нуждался в предсказаниях Ботелло, чтобы понимать их. По сравнению с этим часы казались просто игрушками. А вот подобные совпадения он считал настоящим чудом. Бог покровительствовал их завоеванию. Той ночью они устроили роскошный праздник на борту «Санта-Марии» в честь первой победы над индейцами, спасения Агильяра, прекрасной апрельской погоды, а еще того, что они заполучили двадцать женщин и новую собаку. Ботелло играл на гитаре — инструменте, завезенном в Испанию маврами, а Альварадо подыгрывал ему на флейте. Все танцевали под мелодии песен «Сеньорита Бонита», «Когда-нибудь я женюсь на тебе — Algún día yo me casaré contigo» и «Целуй меня еще, уродливая шлюха — Bésame otra vez, tú puta horrible». Более того, Кортес пригласил Агильяра в свою каюту. Войдя в эту святая святых, преисполненный благодарности Агильяр попытался отвесить рыцарский поклон, встав на одно колено и подметая пол шляпой. «Какой же он угловатый, — подумал Кортес, — и тощий, словно тростинка. Этот человек неуклюж и бесполезен, солдат из него не выйдет».

— Итак, друг мой, присядьте. Давайте познакомимся поближе.

Агильяр уселся на высокий стул, которым пользовался Ботелло, исполняя обязанности парикмахера. Кортес же опустился в дантовское кресло с изогнутыми ножками и подлокотниками, сделанными из темного африканского красного дерева, сиденьем и спинкой из лучшей бычьей кожи. Агильяр, в испанском дублете, накидке, чулках не по размеру, обвисших штанах и большом бархатном берете с вислым пером, имел жалкий вид. Он не смотрел Кортесу в глаза, отводя взгляд. «Может быть, Агильяр — индейский шпион?» — подумал Кортес.

— Я жил с майя, а не с ацтеками, команданте. Майя занимают земли Юкатана и часть южных территорий, ацтеки же контролируют центральные равнины и горы на севере и юге.

— Называйте меня Кортесом, дон Агильяр, как и все мои солдаты. Я один из вас.

— Видимо, вы скромный человек, команданте, то есть Кортес.

— Слуга Божий.

Кортес заметил, что Агильяр уже давно не говорил на испанском. Он странно, как-то неестественно строил предложения.

Агильяр подумал о том, что Кортес, несмотря на невысокий рост, очень представительный мужчина. Широкие плечи, низкие надбровные дуги, густые брови, узко посаженные темные глаза, длинный прямой нос, нависавший над ртом, прямые темные волосы, подстриженные как у пажа, подбородок, скрытый под ухоженной бородой. Он вел себя как крайне рассудительный человек, но голос выдавал его властолюбие. Губы у него были маленькими, почти женскими, влажными и красными, а вот сам голос оказался глубоким и звучным, каждое слово было насыщено эмоциями, и слова эти опутывали вас своими чарами. Агильяр видел, что этот человек способен убедить кого угодно в чем угодно: что у Папы Римского были жены, что король сошел с ума, что сам рай полон мошенников. Кроме того, Кортес смотрел в глаза собеседнику до тех пор, пока тот не отводил взгляда. Будучи рабом, Агильяр предпочитал оставаться незаметным и настолько привык к этому, что сейчас чувствовал себя неуютно от внезапного внимания команданте, хотя оно ему и льстило.

— Я говорю на чонталь-майя, а не на языке науатль.

— Хотите бренди, сеньор Агильяр? Aqua vitae?

— Нет, благодарю вас. Мне нужно вновь привыкнуть к морским путешествиям.

«Ну вот, теперь я обидел своего спасителя, — испугался Агильяр. — Я забыл, как следует вести себя испанцу».

Кортес опустил ладони на колени и наклонился вперед, пытаясь понять, умеет ли Агильяр управляться с мечом и ездить на лошади. Он хотел подробно расспросить нового знакомого. Может быть, он слишком долго пробыл с индейцами? А может быть, этот мешок с костями все же помнил баллады, стихи, легенды о приключениях Эль Сида, великого испанского героя?

— Расскажите мне обо всем, что вы знаете, друг мой. Начните с императора.

— Моктецума — император народа мешика. Он из класса священства и хорошо образован, воин, безжалостный правитель, настроение его переменчиво, а нрав непредсказуем. Поэт, музыкант, ни перед чем не остановится, принес в жертву тысячи людей, военный стратег…

— Такое ощущение, что вы хорошо его знаете и восхищаетесь им, Агильяр.

— Я восхищаюсь Богом, сеньор капитан-генерал.

— Верно. — Кортес встал. — Народ любит императора?

— У него абсолютная власть, но мешика воевали с другими народами и многими городами. Они собирают налоги и дань, так что Моктецуму ненавидят те, кого он завоевал. Майя тоже ненавидят его, так как империя ацтеков затмевает их империю. Жители империи — все они темнокожие индейцы — не считают себя единым народом. Некоторые племена, к примеру народ Тласкалы, города, находящегося в двух днях езды от столицы, презирают Моктецуму, потому что он запретил им пользоваться хлопком, солью, драгоценностями…

— Столицы? Продолжай.

— Столицы, где правит Моктецума. Теночтитлан — красивейший город в мире. Он расположен на высоком плоскогорье, на острове в центре озера, и прекрасно укреплен.

— Там есть подъемные мосты?

— Да, три с разных сторон. Они ведут в город и надежно охраняются.

— Вода в этом озере пресная?

— Соленая. Вода поступает в акведук из источника на холме, который называется Чапультепек, Холм Кузнечиков.

Капитанская каюта находилась рядом с кормушкой для лошадей, свиней и кур. Тут стояла ужасная вонь, но Кортес ее, казалось, не замечал. Агильяр подумал, что и сами испанцы были нечистоплотными; он подозревал, что потерявшаяся собака пришла на побережье к испанцам, ориентируясь лишь на этот запах.

— Теночтитлан, столица мешика и ацтеков, напоминает древнюю Спарту, команданте.

— Вы бывали в Теночтитлане? — улыбнулся Кортес.

— Я лишь слышал о нем, но слава и завистливые речи ширятся повсюду. Народ мешика — каменотесы, ремесленники, торговцы, но в первую очередь — воины. Война — это их религия, а их главный бог — бог солнца Уицилопочтли, бог войны.

— Так значит, они поклоняются дьяволу?

— Они ничего не знают о христианском боге.

— Вы хотели сказать — «Боге». Бог есть Бог.

— Ну, конечно же, я имел в виду Бога.

— Могу я довериться вам, сеньор Агильяр? — Кортес пододвинулся поближе, и Агильяр почувствовал его зловонное дыхание, увидел потемневшие неровные зубы и язык, покрытый белым налетом.

— Конечно же, вы можете довериться мне, команданте, то есть Кортес. Вы спасли мне жизнь.

— Каким было ваше положение в обществе до того, как майя взяли вас в плен, Агильяр?

— Я был священником, команданте Кортес.

— Вы не похожи на священника и не говорите как падре.

Агильяр пожал плечами.

— Однажды став священником, останетесь им навсегда. Это как с еврейством, Агильяр.

— Вот как? Я не считаю себя достойным.

— Неужели? Что же вы сделали?

— Я возлег с женщиной, команданте Кортес.

— А кто этого не делает?

— Она не была крещена.

— Вот оно что… Почему же вы сначала не окрестили ее? У вас была власть.

— Я торопился.

— Почему?

— За это они пощадили меня. Я стал рабом касика. Если вы не возражаете, я предпочел бы, чтобы вы и все ваши соратники считали меня обычным человеком. Я даже нечто меньшее, чем человек. Я ваш покорный слуга.

— Слуги тоже люди, и мои слуги верны мне, но я понял вас, Агильяр. Итак, могу ли я сказать вам кое-что?

Агильяр не знал, собирается ли Кортес исповедоваться, и хотел предупредить его, что уже не чувствует себя способным отпускать грехи и не желает слышать о бедах и прегрешениях других. Он никому не может отпустить грехи, в первую очередь самому себе.

— Губернатор Кубы Веласкес отправил нас в разведывательную экспедицию. Если уж на то пошло, мы можем заняться торговлей и заработать немного золота, без особых амбиций.

— У вас одиннадцать кораблей.

— Да, часть из них я финансировал лично.

— У вас много оружия.

— Вы весьма наблюдательны, сеньор. Что я собираюсь сделать — и мои солдаты должны смириться с этим, те из них, кто еще не смирился, — так это построить поселение, основать город во имя императора Карла Пятого, а затем от имени императора заявить о своем праве на эти земли и завоевать эту страну.

— Вы и впрямь амбициозны, господин, — опешил Агильяр.

— Это единственное решение проблемы, так как вскоре всех индейцев объявят официальными вассалами короля Карла, а восстание будет караться смертью. Такова воля Бога, воля Папы Римского.

— А губернатор Кубы, который прислал вас, знает о ваших намерениях?

— Этот глупый, недальновидный, толстый, мерзкий подлец, неспособный управлять собственными чреслами, этот Веласкес, что управляет Кубой, ничего не знает о Судьбе. Он будет завидовать нашей славе, он будет жаждать военных трофеев. Он не заслуживает ничего, кроме неповиновения.

— Я понял.

— Поняли? Мелочное недовольство Веласкеса может привести к тому, что он пошлет свои корабли, дабы остановить нас и привезти обратно, закованных в цепи. Несмотря на все препятствия, мы верны королю Карлу, Папе Римскому и Богу. Вы готовы к этому?

Сейчас Агильяр был готов лишь к тому, чтобы улечься в постель и поспать, а затем поесть за столом, почитать книгу при свечах и прожить остаток жизни, работая школьным учителем в приходе какого-нибудь заброшенного сонного городишки. Сбежав от своего хозяина, он и не думал, что окажется вовлеченным в заговор, грабеж, казни и предательство межконтинентального масштаба.

— Я восхищаюсь вами, команданте, но я не достоин этого. Видите ли, мне не хватит таланта. Вы, почтенный господин, и ваши отважные капитаны больше подходят для этой священной задачи.

— Верно. Мы как раз те люди, которым это по плечу. Experiencia es todo[20]. Бог, слава и золото — других альтернатив в этом мире нет, если вы не хотите марать руки земледелием. — Кортес, принявшийся было расхаживать по каюте от волнения, вновь уселся. — Расскажите мне еще об этом воинственном народе.

Агильяр вздохнул.

— Войны тут ведутся часто, иногда — чтобы восславить богов, иногда — чтобы преодолеть голод, а иногда просто для развлечения. Их сражения называются «цветочными войнами», так как кровь пленников служит удобрением для цветов и от нее маис и все остальное растет лучше.

— Ритуальные войны? — Кортес налил Агильяру бокал вина, но тот даже не прикоснулся к спиртному.

«Бедняга, — подумал Кортес. — Неужели майя настолько запугали его, что теперь он не может наслаждаться благами просвещения?»

— Они стараются не убивать своих врагов на войне.

— Так это игра, а не война?

— Да, это игра, но она опасна. Жертвоприношения пленников тут в порядке вещей. Они ведут пленных на вершины пирамид, и там жрецы вырезают их сердца во славу бога солнца, Уицилопочтли. А конечности пленных съедают лучшие воины. То же самое практикуют и майя.

В каюте Кортеса стояли лишь койка, кресло, стул, стол, которым пользовались в случае необходимости для проведения хирургических операций, да еще пара скамеек. Оконные стекла были перепачканы пометом чаек и солеными брызгами, их прикрывали пыльные бархатные занавески красного цвета, подбитые серебром. Кортес поспешно задернул эти дорогие занавески, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь подслушал этот разговор. Вездесущие, как насекомые, проклятые шпионы могут, если пожелают, сломить верность солдат, заставить их поддерживать интересы этого подлеца Веласкеса, подбить их на возвращение домой. Кортес знал, что в его окружении полно трусов и бунтарей. От одной мысли об этом его бросало в пот, а по спине бежали мурашки. Неизвестно, кто живет в его бороде. Там настоящее царство вшей. В паху у него все болело от потертостей. И какой идиот выдумал гульфик? Кортес жил в тропиках Гаити, ради бога, почему же здесь ему так плохо?

— У них долгая письменная история, и их письмена очень красивы. У майя сложная система исчисления, а еще они изобрели то, что называют нулем. Они астрономы.

— Не стоит восхищаться язычниками, Агильяр. Пока вы были в плену, в Германии объявился богохульствующий монах-еретик, подлый шарлатан по имени Мартин Лютер, призывающий к восстанию и надругательству над святынями. Несомненно, вскоре его сожгут на костре. Он считает себя просвещенным, но им управляет дьявол.

Агильяр никогда не слышал о Мартине Лютере.

— Видите ли, Агильяр, мы, жители Новой Испании, — настоящая надежда для церкви. Европу раздирают противоречия, а здесь есть множество душ, ждущих обращения и жаждущих света.

— Они и так считают себя детьми солнца, капитан.

— Что ж, значит, полдела сделано. Видите ли, я верю в человеческую природу, Агильяр. Я верю в то, что человек предпочтет только лучшее. Именно поэтому мои офицеры и солдаты идут за мной.

— Вы им доверяете? А они вам доверяют?

— Да, несомненно. Куда денется бык, который не хочет тащить плуг?

Тем не менее Кортес был вовсе не так убежден в этом, как утверждал. Кому он мог верить? Денди Куинтавалю, открывшему первую фехтовальную школу на Кубе? Нельзя было пройти по улицам Гаваны, не наткнувшись на человека с рапирой. А черный раб Куинтаваля, с огромной головой и торчащими во все стороны волосами, отчего голова его напоминала голову Иоанна Крестителя на блюде, — что он думал о своем глупом хозяине? Этих черных не понять. А Исла? Может, он человек губернатора? У Исла лицо змеи, он всегда готов к атаке. Отец Ольмедо в лучшем случае нейтрален, в худшем — бесполезен. А этот францисканец Франсиско, человек настолько толстый, что было удивительно, как ему удается пройти два шага, не говоря уже о том, чтобы путешествовать по континенту? И еще Альварадо, чьи ноги не поспевают за его беспокойными мыслями, а кожа сочится страхом. Берналь Диас — просто лакей, но как он проявит себя в битве? Нуньес очень ценен как картограф и плотник, но он еврей, а значит, в Испании ему не позволяли брать в руки оружие, так что у него нет даже элементарных навыков в сражении на мечах. У Пуэртокарреро язык без костей, а Ботелло, предсказатель и прорицатель, и еще к тому же доктор, несомненно, по происхождению цыган, неверующий. Но он тоже нужен им, так как умеет делать ампутации и зашивать раны, а как предсказатель просто незаменим. Кортес повернулся к Агильяру.

— Я не потерплю предательства, и я вижу, что вы можете мне помочь. Я собираюсь сделать вас одним из офицеров.

— Меня, господин?

— А почему нет? У вас острый ум, вы отважны, немного потренировавшись, станете превосходным солдатом. — Помолчав, Кортес поднял указательный палец. — И вы знаете язык.

— Только чонталь-майя.

— Прекрасно для начала.

— Я не воин.

— Склонность к сомнениям вряд ли можно назвать добродетелью испанского гранда.

— Я не гранд, капитан.

— Полно, полно, приходской священник научил вас читать и писать, не так ли? Вы знаете катехизис и владеете латынью. У вас спокойный нрав, несмотря на постигшую вас участь. И не нужно говорить, что вы брезгуете войной. Сама жизнь — это война. Статуса и ранга можно добиться лишь действиями.

— Но я не умею обращаться со щитом, копьем, пикой, мушкетом, пушкой, алебардой, пращой, катапультой и арбалетом, команданте.

— Ну вот, вы уже знаете названия оружия.

Агильяр вздохнул. Не променял ли он одного хозяина, чьи цели были жестокими, но понятными, на другого, чьи цели являлись столь же жестокими, но более сложными?

— И еще кое-что, команданте. — Агильяр упомянул об этом вскользь, как будто вспомнив случайно, хотя и знал, сколь важна эта информация.

— Валяйте, дружище, черт побери!

— Ацтеки, народ мешика в Теночтитлане или, по крайней мере, их император… Это может показаться странным, но я слышал, что они верят, будто вы — Кетцалькоатль.

— Кеста… что?

— Кетцалькоатль — это бог ветра, мира и творения. По легенде, он воплотился в человеческом облике, был жрецом и поэтом, царем Тулы. Другие боги завидовали ему, так как он сделал людям много добра. Кетцалькоатля обманули, и ему пришлось оставить свой город Тулу. Говорят, что Тула пала под натиском других тольтеков. Как бы то ни было, покрыв себя позором, Кетцалькоатль отправился на восток и у Большой Воды, Восточного моря, воспламенил себя и превратился в звезду Венеру. Кетцалькоатль, Пернатый Змей: «кетцаль» — это птица с зелеными перьями, а «коатль» — это змея. Он был бледнолицым и бородатым. Предсказание гласит, что он вновь займет трон Мешико в год Одного Тростника. Сейчас год Одного Тростника.

— Они думают, что я бог?

— Я слышал, что император Моктецума считает, будто вы избранный.

— Вы оказали мне большую услугу, рассказав это, Агильяр.

«Избранный, — осмелился подумать Кортес. — Я избранный. Я восстал из праха, но взойду на трон, взойду». Кортес принялся расхаживать по комнате, но, вспомнив о присутствии Агильяра, остановился, хлопнув в ладоши.

— Так значит, они считают меня избранным…

Канули в прошлое дни бесконечных забот на Кубе и Гаити, скучные утра на энкомьенде, утомительные ночи вежливых разговоров с женщиной, которая называла себя его женой. Погрузившись в глубины памяти, Кортес видел себя юношей в своем родном городе Медельине, что в Экстремадуре, когда он проводил долгие вечера, валяясь на кровати и читая рыцарские романы, мечтая о том, как повторит все эти подвиги. А до того он жил во чреве матери, плавая во тьме. Имел ли он выбор? Ему следовало смириться со своей судьбой на этом континенте. Ему исполнилось тридцать три года.

— Вы читали книги об Амадисе Галльском, команданте?

— Конечно же, Агильяр.

Кортес давно был взрослым мужчиной, но его по-прежнему приводили в восторг романы. Он обожал истории о волшебных островах, мечтал о сказочных сокровищах и таинственных пещерах. Живя на Кубе и Гаити, он мчался в доки всякий раз, когда из Испании приходил корабль с новыми книгами. Он проглатывал их, как пищу. Кортес создавал в воображении королевства, мощенные драгоценностями, и думал, что нет ничего лучше, чем стать славным рыцарем и завоевать сердце принцессы.

— Если и есть что-то в мире, напоминающее сии предания, команданте, так это золотая столица мешика — Теночтитлан.

Глава 8

Пока Агильяр и Кортес сидели в каюте, обсуждая планы на будущее, особенности этой страны и то, кто был богом, а кто не был, любопытный Пуэртокарреро, как и опасался Кортес, устроился у окна и подслушал рассказ Агильяра о традициях массовых убийств у ацтеков. Он тут же поделился новыми сведениями с Берналем Диасом, сидевшим на палубе и опорожнявшим кишечник, избавляясь от непереваренных лепешек из маниоки.

— Ритуальные жертвоприношения и каннибализм, — шепнул Берналь Диас Исла.

Исла знал, что никто в здравом уме не захочет есть жилистое мясо Берналя Диаса, если будет возможность этого избежать. Берналь Диас поинтересовался у офицеров, игравших в кости на палубе, кого бы они предпочли съесть, мужчину или женщину, если бы оказались в спасательной шлюпке в открытом море и без запасов пищи. Можно отрубить себе руку или ногу и съесть ее, сообщил им Исла, хотя, честно говоря, он бы сначала проглотил ближнего своего, а потом уже принялся пожирать себя. Альварадо спросил у Ботелло, съел бы тот его или нет, если бы возникла такая необходимость. «Конечно», — ответил Ботелло. Тогда Альварадо спросил у Куинтаваля, не приходилось ли тому когда-либо кусать женщину в порыве страсти. «Я бы скорее умер от голода, чем съел кого-нибудь», — заявил Франсиско. Все сомневались в этом, так как Франсиско голодная смерть угрожала в последнюю очередь, и все знали, что он постоянно бегает на камбуз, хватает там что придется и пихает себе в рот.

— Каннибализм хуже содомии, — сказал Берналь Диас, покосившись на Аду.

Аду знал, о чем тот думал, но на самом деле он никогда никого не ел, и этот обычай был ему не знаком. Там, где он родился, все предпочитали бататы.

— Слово «каннибал» происходит от названия жадного до людской плоти племени карибов с острова Гренада. — Куинтаваль изучал традиции индейцев.

Его слуги-индейцы Хуан и Мануэль сидели молча, не шевелясь.

— Столкновение карибов и европейцев обернулось трагедией, так как они предпочли плену самоубийство и все сбросились со скалы, — сказал брат Франсиско.

— Я бы не назвал это трагедией, — возразил Исла. — Я бы назвал это переводом рабочей силы.

Одного касика поймали до того, как он спрыгнул вниз, и предоставили возможность выбрать смерть через повешение, а не через сожжение на костре, если он примет христианство, но он предпочел костер, так как в христианском раю он повстречал бы слишком много христиан.

Аду вполне понимал того касика, стремившегося к миру любой ценой, ведь кому захочется провести вечность в обществе своих убийц? Что касается прыжков со скалы, то на Кубе Аду часто думал о том, чтобы спрыгнуть со скалы, повеситься или броситься на меч. Искушения окружали его со всех сторон. Тем вечером он заметил потрясение на лицах двух индейцев, якобы не говоривших по-испански, которых все считали глухими и глупыми.

Брат Франсиско знал, что индейцами занимался добрый отец Лас Касас, предложивший привозить рабов из Африки. Он описывал этот случай массового самоубийства, упомянув также то, что за людьми гнались псы. Брат Франсиско сам побежал бы за карибами, чтобы сказать им: «Не прыгайте, я не буду вас есть, жечь или вешать».

Ботелло не считал, что каннибализм — столь уж редкое явление. Он слышал, что когда-то в далекой Ирландии ранней весной вождей племен приносили в жертву, а затем поедали, чтобы урожай был хорошим. «Король умер, да здравствует король!» — таков был их девиз. И если уж речь зашла о жертвоприношениях, разве старые короли не посылали своих юных подданных на войну, в то время как сами отсиживались в безопасности? И разве христиане не были по-своему каннибалами, ведь они ели плоть и пили кровь Христову, плоть и кровь Богочеловека.

Кортес, оставшись в своей каюте один, подумал о том, что этого священника-расстригу Агильяра направила к нему длань Божья. Сняв в конце концов гульфик, он высвободил гениталии, стащил нагрудник, раскрыл доспех как книгу и положил его на пол. Высокие сапоги пришлось тянуть за каблуки. Затем он отстегнул чулки от петель, висевших под его дублетом. «Так значит, они думают, что я бог», — размышлял он. Выпрямив спину и забросив руки за голову, он гордо выдвинул вперед подбородок и исполнил несколько танцевальных па. Это был цыганский танец, а может быть, танец мавров. Снова элегантно вскинув руки, он защелкал пальцами как кастаньетами, он щелк-щелк-щелкал. Его пятки шлепали по полу каюты: шлеп-шлеп-шлеп. И пойдут трещины по империи: хрясь-хрясь-хрясь. Возможно, начнется гражданская война, а это просто чудесно. «Я бог, — пел он. — Бог, бог. Бог».

И тут Кортес услышал раскаты грома. «Господи Иисусе и Пресвятая Богородица, небо же было безоблачным весь день». Послышался еще один раскат. Казалось, с неба катятся валуны размером с гору, ударяясь друг о друга. Кортес выглянул в дверной проем. Солдаты бегали, проверяя, свернуты ли паруса и все ли надежно закреплено. Лошади ржали, свиньи громко визжали, цыплята забились под парусину. А женщины на другом корабле, будут ли женщины в безопасности? В особенности та, похожая на проститутку, с распущенными черными волосами и горящим взглядом? Ну почему он не взял ее с собой?! Вновь громыхнул гром, и черную пропасть неба взрезала молния, протянувшаяся, словно змея с бриллиантовой спиной и раздвоенным языком. Она тянулась прямо к кораблю. Кортес захлопнул дверь и вернулся в свою каюту. Корабль закачался, и роговой гульфик Кортеса покатился по полу, ударился о другую стену каюты и покатился обратно. Стул перевернулся и сдвинулся с места. Словно раскрытый панцирь, его броня поехала по полу, когда корабль качнулся сначала в одну сторону, затем в другую. «Но мы ведь стоим на якоре», — напомнил себе Кортес. В одну сторону, затем в другую. Вперед и назад. Вперед-назад. Злобный дождь заколотил по палубе. «Спокойно, капитан, спокойно. Это лишь небольшая гроза, вот и все». Дверь каюты сама собой открылась, ударилась о стену и, захлопнувшись, открылась вновь. В одной лишь рубашке Кортес бросился наружу, чувствуя, как ветер бьет ему в лицо, а дождь барабанит по спине. Он ухватился за поручни, пытаясь не выпасть за борт, и, перебирая руками, двинулся к рулю.

— Держитесь, держитесь! — кричал он, перекрывая грозу. — Спрячьтесь в трюм! В трюм! Где Франсиско? Франсиско! Франсиско!

Сейчас ему бы не помешало присутствие святого. «О Господи, помоги мне». Он уже не мог открыть рот, поскольку сразу начинал захлебываться, но все же сумел пробормотать: «Пресвятая Мария Богородица, Господь с Тобою, благословенна Ты среди женщин и благословенен плод лона Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божья, помолись за нас, грешных, в час смерти нашей, аминь». Он упорно пробирался вперед. Все, кроме рулевого Нуньеса, уже спрятались в трюм.

— Нуньес?

— Все плохо, капитан. Muy malo[21]. Возвращайтесь, идите в трюм. Вас смоет за борт.

— Sí.

Возвращаясь к своей каюте, Кортес увидел лошадей. Они стояли на прежнем месте, стреноженные, цыплята собрались рядом с ними под парусиной, все свиньи набились туда, словно пассажиры Ноева ковчега, и край защищавшей их ткани бился в воздухе. И вдруг он увидел Альварадо рядом с его конем по кличке Алонцо. Альварадо обнимал морду животного, успокаивая того посреди шторма. Он гладил коня по лбу и шептал ему что-то на ухо. Мокрые от дождя волосы Альварадо были черными, но Кортесу, помнившему их цвет, голова Альварадо показалась золотой, как будто над ним висел нимб.

— Чудовищная погода. Но ничего, пройдет, — крикнул Альварадо, сложив руки рупором у рта, чтобы Кортес его услышал.

— Да уж, плохая ночка, — крикнул в ответ Кортес, думая, что, возможно, Альварадо — это ангел, ангел-хранитель, а вовсе не настоящий — трусливый и суетливый — Альварадо.

«Возьми себя в руки, Кортес, Кортес, капитан, команданте, генерал, конкистадор», — уговаривал себя Кортес, медленно двигаясь против ветра. Он шел вперед к своей каюте, и его ноги упирались в палубу. Потянув дверь на себя изо всех сил обеими руками, он захлопнул ее. Упав на колени, он схватился за ножку стола, прибитого к полу, и взмолился о том, чтобы не попасть во чрево кита, как Иона, наказанный за непослушание и гордыню. Пусть все закончится поскорее, Господи Боже, пусть все закончится. Он ведь пытался быть хорошим, справедливым человеком, исполнять волю Божью на земле. «Ты сердце мое, любовь моя, распятый за меня Иисус. Я не Кетцалькоатль. Я никто. Я не верю в языческих богов. Прошу тебя, Боже, прости меня». Зажмурившись, он молился изо всех сил. Вдруг он заметил, что ветер переменился. Замерев, Кортес внимательно прислушался. Сумел ли он своей молитвой усмирить гнев Небес и остановить чудовищный шторм? Да, шторм уже заканчивался, заканчивался, уж он-то чувствовал это. Кортес вновь начал молиться: «Помнишь меня, Эрнана, который выполнял волю Твою всю свою жизнь? — Гроза прекратилась. — Помни, Господи, я создан из праха. — А гроза и вправду прекратилась! — Я ничто, Твой смиренный раб». И вот корабль остановился и вздрогнул в последний раз, словно огромное животное, отряхивающееся после дождя; воцарилась тишина.

Часть 2

Глава 9

Если верить часам Нуньеса и записям в книге Берналя Диаса «Завоевание», конкистадоры покинули свое поселение в Новой Испании, которое они называли Вилья Рика де ла Вера Крус, что в переводе означает «Богатое селение Истинного Креста», 19 августа 1519 года в восемь часов утра. За три месяца Веракрус превратился в гарнизон с бараками, тюрьмой, скотобойней, виселицей, часовней и домом мэра (Кортес был избран единогласно). Семпоала находилась в одном дне морского путешествия от Веракруса и лишь в одном дне пешего перехода от устья реки, которую испанцы называли Чачалака. Этот город не просто лежал на пути к Теночтитлану, но, по словам Агильяра, славился своей ненавистью к Моктецуме.

Конкистадоры вошли в город, сохраняя строй. Впереди шагал Кортес со своими приближенными — Альварадо, Исла, Пуэртокарреро, Куинтавалем, Агильяром, Берналем Диасом и Нуньесом. За ними следовали кабальеро и солдаты с тяжелыми аркебузами. Лошади тащили пушки. За лошадьми двигались солдаты с пиками и алебардами. Подразделение мечников маршировало так, что толедская сталь блестела на солнце, словно лес серебристых перьев. Арбалетчики со всех сторон окружали отца Ольмедо. В конце процессии шли женщины. Последним же оказался брат Франсиско, которому из-за огромного веса было тяжело совершать пешие переходы.

— Izquierda, derecha! Izquierda, derecha! — хором скандировали войска. — Левой, правой! Левой, правой! Левой, правой! Торопись, Франсиско! — кричали они. — Торопись, Франсиско!

Хотя уже начался сезон дождей, день выдался погожий. Город со всех сторон окружали ухоженные маисовые поля. Почва в этой местности была сухой, а погода зачастую холодной, потому жителям Семпоалы приходилось затрачивать много усилий и мастерства, чтобы вырастить урожай. Деревья и высокие кусты пестрели листьями и цветами разного размера. Неподалеку от городской площади, которую индейцы называли «цокало», воздух пах цветами, в изобилии произраставшими здесь. Брат Франсиско был в восторге. На Кубу его прислали из испанского монастыря, расположенного на голой равнине. Пол в этом монастыре имел цвет черепицы, а стены — цвет песка, всех оттенков бежевого, и даже Христос в часовне был бледен, как слоновая кость, а раны его были коричневыми, цвета запекшейся крови. Франсиско не привык к такому богатству оттенков зеленого, загадочной глубине красного и яркости пурпурного, столь прекрасной, будто сам Святой Дух снизошел на него, к голубизне, прозрачной как слеза. Цветы, напоминавшие трубы, и колокольчики с лепестками, не прилегавшими друг к другу, но раскрытыми, как протянутые руки, цветы с ворсистыми желтыми сердцевинами, нежные переплетения ветвей, побегов и зарослей — все это радовало взгляд. А в тени пестрели розовые космеи и голубые люпины, покачиваясь на ветру, словно это игривые дети махали ему руками. Алые цветы сальвии и циннии пробивали кожу земли, чтобы поприветствовать солнце.

Почему же он, Франсиско, скромный монах, оказался столь благословен, что ему посчастливилось увидеть мир, подобный этому? Повсюду чувствовались прикосновение длани Господней и Его нежное дыхание. От такой красоты Франсиско даже чувствовал боль, и он понял, что до сих пор в этом путешествии защищался от всего, что было ему незнакомо, пытаясь отмежеваться от всего нового. Теперь же он сдался и, испытывая глубокую благодарность, признал весь мир своим домом, где не было ничего чуждого, нечего было бояться.

Но ему следовало также помнить о том, что лишь Бог был совершенен, ведь когда они вошли в город, Франсиско увидел в центре цокало храм жителей Семпоалы, построенный в форме пирамиды. У подножия храма валялись горы человеческих голов на разных стадиях разложения. Это гордое сооружение напомнило смиренному монаху о незадачливой судьбе Вавилонской башни, пирамидах, служивших гробницами египетским фараонам, стенах Иерихона и даже, осмелился подумать он, о соборах с высокими колоннами, горгульями, карнизами, нефами и башнями — дерзком подражании силе Божией.

— Франсиско, — окликнул его отец Ольмедо. — Не отставай.

— Замечтался, — бросил Ботелло.

Иногда Франсиско называл предсказателя «сеньор дьявол», но он знал, что они оба, христианин и язычник, родственные души. У Франсиско была небольшая книжица, на листах которой он делал наброски новых для него растений и животных. А еще он пытался расспрашивать рабынь о том, как называются предметы на их языке, предметы их мира. Иногда Ботелло брал листок, пробовал его на вкус кончиком языка, а затем растирал пальцами, вдыхая аромат. Он искал растения, вызывающие галлюцинации, видения, возбуждение и экстаз. Он хотел найти бутоны радости, семена счастья, грибы блаженства, которые ацтеки называли плотью богов. Франсиско тоже восхищал мир природы, но он жаждал более простых удовольствий, он хотел классифицировать, сравнивать, сопоставлять, объяснять. Иногда он казался себе вторым Адамом, дарящим имена растениям и животным нового Эдема и несущим слово Божьей милости людям.

— Франсиско, брат мой, — мягко сказал Ботелло, обнимая друга за плечи. — Ты должен торопиться. Кортес не станет ждать тебя. Им правит власть часов и суетность каждого дня. Он хочет внести свое имя в книгу истории.

— Ты видел те головы на ступенях, Ботелло?

— Да, видел, mi amigo. Держи свои мысли при себе и делай вид, будто тебя ничто не удивляет.

Не только переплетения цветов и высокие деревья сапоте приветствовали их, когда конкистадоры вошли в город. Маленькие короткошерстные собачки махали хвостами и прыгали, вне себя от радости. Навстречу конкистадорам вышла толпа женщин и детей, тепло приветствовавших их, а вокруг мягко шуршали звуки нежного языка науатль, где «с» сливалось с «ш», а «о» звучало протяжно, и лишь резкое «и» скользило по безмятежности вод речи. Индейцы не боялись лошадей, скорее животные приводили их в восторг, как и перезвон колокольчиков на лошадиных шеях. Великолепие испанцев вызывало у жителей Семпоалы благоговение.

— Нуньес, который час?

— Уже вечер, сеньор Кортес. — Даже Нуньеса очаровала непорочность этого народа и места, и потому сейчас он не хотел никакой точности.

— Стоять! — крикнул Кортес.

— Стоять! — пронеслось по рядам войска.

Испанцы ждали на городской площади прибытия касика и старейшин Семпоалы. Вскоре послышались резкие звуки костяных и деревянных свистков, предваривших величественное появление группы аристократов. Из-за белых хлопковых накидок, скрепленных на плечах, набедренных повязок, напоминавших короткие тоги, и сандалий они показались Франсиско похожими на древнеримских философов. Исла обратил внимание на то, что их губы над основанием зубов были проколоты штырями. Ему они показались похожими на шакалов. Альварадо удивили их прически: будто они надели на головы перевернутые миски, покрытые черной краской. «Словно рыцари короля Артура», — шепнул Аду Куинтаваль. Аду же подумал, что их волосы похожи на черепах, усевшихся им прямо на голову, а еще они похожи на хижины племени гауза, живущего на реке Нигер. Кортеса заинтересовали их золотые серьги, настолько тяжелые, что они оттягивали мочки ушей к плечам. Один из аристократов что-то сказал, и вперед вышли слуги, несшие горшки с благовониями, подвешенные на веревках, и стали раскачивать эти горшки перед испанцами, словно служа рождественскую мессу. Затем четверо носильщиков внесли полотняный гамак, в котором лежал касик. Касик был настолько огромен, что не мог ходить. Франсиско заметил, что этот человек даже толще его. Чтобы встать на ноги, вождю пришлось прибегнуть к помощи нескольких силачей, вытащивших его из гамака. Агильяр, ставший их переводчиком, снял свой бархатный берет с пером и церемонно поклонился до земли, красиво согнув ноги.

— Да, Агильяр уже явно не тот заблудившийся полуголый беглец, которого мы нашли на побережье, — шепнул Аду Куинтаваль. — Выглядит он по-дурацки, смехотворно, как шут. Голым он мне нравился больше.

Аду был с ним согласен. Он не понимал, почему испанцы одевались подобным образом на такой жаре. А самым отвратительным в полном боевом облачении Аду считал деревянный гульфик, который ему приходилось надевать на член, так что тот казался больше. Простая набедренная повязка намного удобнее, хотя она и не защитила бы его в бою.

Франсиско тоже был согласен с Куинтавалем в том, что Агильяр лучше выглядел голым. В конце концов, святой Франциск часто снимал с себя одежды, чтобы отдать их бедным, и ушел из отчего дома, ничего с собой не взяв.

Когда касик Семпоалы начал говорить, Агильяр наклонился вперед, пытаясь уловить хоть одно знакомое слово языка майя, он хотел понять, что же говорит касик, но в итоге лишь покачал головой. Он не понимал ни слова.

— Ты же и предложил отправиться в этот город, Агильяр, — возмутился Кортес. — Я думал, что ты их понимаешь.

— Я не знаю язык науатль. Я говорю на языке майя.

— О господи, Агильяр, ну почему они все не говорят на одном языке? Они же индейцы. Индейцы есть индейцы.

— А вы разве не помните, что они не считают себя одним народом, команданте? Французы тоже белые, но на испанском не говорят.

— А зря.

Толстый касик снова что-то произнес.

Вид у Агильяра стал совсем беспомощный.

— Вождь спрашивает, откуда вы пришли, — донесся чей-то голос из-за спин испанских солдат. — Касик Семпоалы спрашивает, Кетцалькоатль вы или нет.

— А кто ты? — опешил Кортес. — Выйди вперед, покажи свое лицо.

Ему никто не ответил.

— Агильяр, скажи на языке майя: кто ты? Выйди вперед.

— Кто ты? — сказал Агильяр на языке майя. — Выйди вперед, и тебя наградят.

Вперед никто не вышел, но солдаты загомонили, зашептались.

— Cállese![22] Замолчите! — скомандовал Кортес. — Агильяр, скажи: выйди вперед или тебя накажут.

Солдаты расступились, пропуская одну из рабынь, привезенных из Табаско. Она подошла к офицерам и касику с его свитой.

— Ты знаешь язык науатль? — Кортес покосился на Агильяра. — Она что, владеет языком науатль? Поговори с ней, она же рабыня-майя.

— Я говорил с ней на языке майя, — возразил Агильяр. — Я не знал, что ей известен науатль, язык народа мешика.

— Как ее зовут?

— Малинцин.

Кортес увидел ту самую девушку, что так понравилась ему, ту самую, с блестящими волосами и глазами цвета полуночи. Он не взял ее в наложницы, а отдал Пуэртокарреро, чтобы она не попадалась ему на глаза и он мог воспользоваться ею, когда у него появится больше времени.

— Пусть скажет толстому касику, ленивой жирной туше с отвратительными отметинами на лице, что мы, Кетцалькоатль, почитаем и приветствуем его, — велел Кортес Агильяру на испанском. — Пусть скажет, что мы хотим остаться здесь на несколько дней. Мы все очень голодны и готовы сожрать целого медведя.

— Наш предводитель, имя которого Кетцалькоатль, говорит прославленному и досточтимому касику Семпоалы, что мы счастливы очутиться в этом городе и благодарны ему за гостеприимство.

Малинцин поведала касику на языке науатль, что гости пришли издалека, услышав о разуме и справедливости, величии и рассудительности, мудрости и уме высочайшего высочества, касика Семпоалы, и потому он оказывает им честь, приняв их в этом прекрасном городе.

Касик кивнул, и трое его солдат упали перед Кортесом на колени и принялись есть землю.

— О господи, скажите им, чтобы они встали! — воскликнул Кортес. — Терпеть этого не могу.

— Это знак почтения, — пояснила Малинцин.

— Что она сказала, Агильяр?

— Она сказала, капитан, — ответил Агильяр, — что поедание земли — это знак почтения и это легче, чем съесть медведя.

— Она ничего не говорила о медведях, Агильяр.

— Да, не говорила.

У Малинцин дрожали колени, во рту пересохло, а в ушах звенело. Она не знала, откуда взялись слова, слетевшие с ее губ, — из груди, из горла, из-за зубов? Она еще никогда в жизни не вела себя столь дерзко и потому поспешно покосилась на небо, подумав, что на мгновение стала богом и это бог говорил через нее. Жрецы погружались в транс, чтобы услышать богов и провозгласить их волю, а некоторые пленники, например женщины, избранные для Праздника кукурузного початка, на время становились глашатаями богов.

— Маакс. — Кай сзади дернула ее за юбку. — Что ты делаешь?

— Я не знаю, Кай. Честно, я не знаю.

— Кто это с ней? Что она сказала?

— Она не понимает, команданте, почему она такая дерзкая.

— Во имя Иисуса и всех святых, сейчас не время для скромности. Кстати, который час? Нуньес?

— Одиннадцать утра, Кортес.

— Хм-м-м… а я до сих пор еще не ел.

Франсиско тоже хотелось есть. Индейцы делали изумительный тонкий хлеб, мягкие кукурузные лепешки. Они называли их тлакскалли, а испанцы тортильями. А помидоры! Какой же это вкусный плод, и он никогда не видел такого яркого цвета, как у их гладкой восковой кожуры. Еще у индейцев были оранжевые дыни со скользкими темными семенами, напоминавшими рыбью икру. А пикантный запах плова с перцем чили?

Толстый касик, выведенный из себя непонятной болтовней, начал что-то громко говорить.

— Что он там бормочет? — Кортес посмотрел на Малинцин.

Малинцин посмотрела на Агильяра. Агильяр перевел взгляд на касика. Кортес задумался о том, какие у нее соски, — неужели такие же темные, как губы? А вот язык у нее, напротив, был розовым, и небо тоже, и он представил, каким будет прикосновение этого неба к его члену, каким будет ощущение шероховатости и как оно затем приведет к высочайшему блаженству.

— Который час, Нуньес?

— Одиннадцать часов тринадцать минут, дон Кортес.

Лапа Ягуара, никогда не отходивший далеко от Кай, пробормотал:

— Что они говорят?

— Касик что-то сказал о Моктецуме, — ответила Кай, хотя на самом деле не имела об этом ни малейшего представления.

— Жители Семпоалы ненавидят Моктецуму, — отметил Лапа Ягуара.

— Что она сказала? — вмешался Кортес. — Эти рабы что, шепчутся обо мне?

— Команданте не нравится, что люди шепчутся о нем, — сообщил Малинцин Агильяр.

Майя был родным языком для Лапы Ягуара, и потому он понял его слова.

— Вождь думает, что это заговор.

Затем касик что-то сказал Малинцин.

— Касик просит испанцев не стоять к нему так близко. Им приходится жечь копал для благовоний и размахивать им перед испанцами, так как варвары источают зловоние. Касик спрашивает, моются ли чужаки когда-нибудь.

— А мне здесь нравится, — сказал Нуньесу Альварадо.

— Мне тоже, — согласился Нуньес.

— Что? Говорите громче! — Кортес уже начал выходить из себя. — Я лично отрублю голову каждому, кто откроет рот без разрешения.

— Quédese callado![23] — крикнул кто-то. — Тихо!

— Silencio[24], — передали команду солдаты.

— Касик спрашивает у Малинцин, являются ли испанцы друзьями великого Моктецумы, — сказала Малинцин Агильяру, и тот перевел ее слова Кортесу.

— Скажи касику этого прекрасного города, — медленно произнес Кортес, не отводя взгляда от Малинцин. — Пусть она скажет ему, что мы не знаем Моктецуму и не можем сказать, друг он нам или враг. Мы друзья друзей и враги врагов.

Куинтаваль улыбнулся. Дон М., сеньор Макиавелли, гордился бы этим невиданным лицемером, Эрнаном Кортесом.

Малинцин переводила на науатль. Агильяр переводил наречие майя на испанский.

— Касик говорит, что ненавидит Моктецуму.

— Что ж, скажи ему, — широко улыбнулся Кортес, — мы ненавидим тех, кого ненавидит он, su enemigo es nuestro enemigo, su casa es nuestra casa[25].

Когда Малинцин перевела все это жителям Семпоалы, они явно обрадовались. Кортеса и его приближенных немедленно отвели в купальню, где был разведен костер, нагревавший воду, и лежал тростник, которым можно было выбить грязную одежду.

Глава 10

— Зачем ты стала говорить за Таракана, Маакс? — спросила Кай. — Как ты могла такое сделать?

Рабыни тоже мылись, но не в городской купальне, темацкулли, а в холодных водах реки. Кай и Малинцин выдавили себе на кожу сок лайма, а волосы натерли мякотью авокадо. Мыло было сделано из алоэ.

— Неужели ты не понимаешь, что эти бледнолицые наши враги, Маакс?

Малинцин вспомнила, как она стояла на площади — цокало. В тот момент она не сутулилась и говорила уверенно. Теперь же, думая об этом, она поняла, сколь неприемлемым было ее поведение, то, что она оказалась в центре внимания. Когда она переводила, то испытывала настоящий страх. Это выбило ее из колеи, а ее колеей давно стало рабство, но она знала слова и ничего не могла с собой поделать. В сердце своем она была принцессой, а не рабыней.

— Говоря за них, ты говоришь за войну, Маакс, — продолжила Кай.

— Война есть всегда. Правители говорят, что богов нужно кормить человеческой кровью, и потому нужна война.

— Эта война будет другой, Маакс.

— Откуда ты знаешь?

— Мне сказал Лапа Ягуара. Они убьют всех нас, если мы не убьем их.

— И ты хочешь, чтобы умер Нуньес, с которым ты делишь циновку, который тебе так нравится?

Кай замялась.

— Если это необходимо.

— А как же тот, кого зовут Франсиско? Он гуляет с нами, словно наш брат.

— Он… похож на кинкажу с грустными глазами и розовыми лапами.

— А Агильяр? Ты и его хочешь увидеть мертвым, Кай?

Агильяр учил их испанскому. Малинцин слушала, Кай пыталась делать вид, что слушает, а Лапа Ягуара, ненавидевший язык чужаков, уходил прочь. Отец Ольмедо показывал им изображение человека с бородой и длинными волосами, и Агильяр говорил, что они будут жить вечно, если поверят в него.

— А их предсказатель?

Ботелло всегда вел себя очень мило.

— А чернокожий, Кай?

Аду ел вместе с рабами, если не выполнял в это время приказы хозяина.

— А как же тот красавец с волосами цвета солнца, которого мы называем Тонатиу? Я хотела бы возлечь с ним просто для того, чтобы почувствовать тепло его тела. Как ты думаешь, можно ли перенять его красоту? Если окажешься под ним или над ним, станешь ли сама красивой?

— Совсем стыд потеряла, Маакс! Да, всех их нужно убить. — Кай, мывшая Малинцин спину, опустила ладони на плечи подруги и развернула ее к себе, чтобы взглянуть ей прямо в глаза. — Помни о том, кто ты, Маакс. Помни о своем народе. Лапа Ягуара помнит. Я помню.

— Я помню. — Малинцин не отводила взгляда. — Я помню, что моя мать из народа ацтеков продала меня в рабство. Майя надели на меня тесный ошейник и заставили пройти долгий путь без обуви. Они сняли с меня куитль и уипилли, чтобы мужчины могли меня разглядеть. Мой первый хозяин из народа майя чуть было не заморил меня голодом до смерти. Второй хозяин из племени майя превратил меня в ауианиме, так что мне теперь никогда не выйти замуж, не стать почтенной супругой. Мой народ, Кай? Да, я их помню. — Она опустила голову под воду и не выныривала, сколько смогла.

— Такова была твоя судьба, она предрешена богами, — сказала Кай, когда Малинцин наконец вынырнула, чтобы набрать воздуха в легкие.

— И что боги говорят теперь? — Малинцин отбросила назад мокрые волосы, пригладив их руками.

— Ты рабыня, Маакс, но без наших богов, нашего народа, наших путей ты превратишься в ничто. Ты исчезнешь, превратишься в прах.

— Дикари хорошо меня кормят. Мой мужчина хорошо ко мне относится.

— Боги покарают тебя.

— Кай, боги карали меня всю жизнь.

— Ты думаешь, что уже достаточно натерпелась и теперь ничто не заставит тебя страдать? У тебя есть уши, Маакс, и язык, но где твои глаза?

— А ты хочешь вернуться к своей хозяйке, своей «матери» из племени майя, Кай? Ты этого хочешь? Ты жалеешь, что теперь тебя не секут розгами каждый день? Тебе вновь хочется питаться мухами, Кай, и червивой утятиной, воняющей навозом? Тебе хочется ублажать двадцать мужчин за ночь, а не одного? В те дни ты не жаловалась, Кай, потому что была слишком слаба.

— Лапа Ягуара говорит…

— Лапа Ягуара мясник, а не пророк.

Обе женщины вышли на берег и стали вытираться. Не говоря ни слова, они пригладили друг другу волосы расческой из колючек кактуса и натерли ступни, груди и живот жидкой мазью из какао-бобов. После ужина им пришлось расстаться, чтобы отправиться на циновки своих хозяев и исполнить свой ночной долг. Касик выделил для офицеров отдельные комнаты, а солдат поселили в матерчатых шатрах на лугу, где паслись лошади.

— Я не хотела тебя обидеть, Маакс, — в конце концов сказала Кай.

Они стояли в тени храма. Ужин уже закончился, и женщины все убирали, а офицеры возвращались в свои покои.

— А правда, что Моктецума думает, будто Большой Таракан — это Кетцалькоатль?

— Я не знаю, что думает Моктецума, Кай.

— Если бы все были столь же отважными, как Кетцалькоатль! И столь же мудрыми, — сказала Кай, имея в виду мертвого бога, а не Кортеса.

— Мы рабы, Кай, мы не можем принимать решения, и нам не о чем думать. Мы делаем то, что нам велят.

— Может, мы и делаем то, что нам велят, но я знаю, у тебя есть свое мнение об этом. Расскажи мне что-нибудь, Маакс. Давай присядем ненадолго. — Взяв Малинцин за руку, Кай потянула ее за собой на землю. — Расскажи мне что-нибудь, чтобы я смогла стать такой же сильной, как ты.

— Я не сильная.

— Ты сильнее меня. Подари мне слова.

— Однажды боги собрались, — Малинцин говорила голосом старшей сестры, чувствуя, как вокруг сгущается ночь, — и спросили друг у друга: «Кто будет жить на земле?» Кетцалькоатль, бог ветра и маиса, поэзии и памяти, сказал: «Я знаю». Он отправился в страну мертвых и заявил Миктлантекутли, богу подземного мира, что он пришел забрать старые кости мертвых богов, чтобы сделать из них людей. Но Миктлантекутли ответил: «Ты можешь забрать эти кости, если сыграешь на моей раковине и обойдешь четыре раза вокруг моих владений». Но раковина оказалась полной и без дырок — на такой нельзя играть. Это была уловка, Кай, жестокая шутка. Тогда Кетцалькоатль призвал своих союзников: червей, чтобы они проделали в раковине дыры, и пчел, чтобы раковина зазвучала. Миктлантекутли очень разозлился, когда Кетцалькоатль выполнил его условие, и велел демонам вырыть глубокую яму в земле, чтобы Кетцалькоатль в нее упал. Кетцалькоатль туда действительно упал, но сумел выбраться, сбежал с костями, очистил их и положил в чашу из нефрита. Затем он надрезал свой теполли и выпустил кровь из него в чашу. Так он сделал мужчин, а затем и женщин. Появились люди, Кай, появился мир. И вот мы здесь. Люди.

Глава 11

Когда Малинцин опустилась на циновку, которую делила с Пуэртокарреро во дворце касика Семпоалы, ее мужчина спал. Она легла рядом с ним, следя за тем, чтобы их тела не соприкасались. Глядя на мощные колонны, поддерживавшие потолок, она видела лишь их темные очертания, пытаясь уговорить себя, что не сделала ничего плохого, подав голос на площади. Слова, которые она произносила, даже не были ее словами, так что, наверное, это не считается. Она лишь повторила то, что сказал Агильяр, а Агильяр говорил то, что велел ему Таракан. Три речи, и две из них прозвучали до ее выступления — эти речи ей не принадлежали.

Тараканом Лапа Ягуара называл человека, к которому другие обращались «Кортес», «сеньор», «капитан», «генерал», «команданте». Он, как и Малинцин, имел много имен. Большинство солдат называли его Кортесом, и Малинцин знала, что он им нравится, потому что, разговаривая с человеком, смотрел собеседнику прямо в глаза. Это восхищало ее, потому что ей никогда не хватало дерзости глядеть на мужчину прямо, за исключением Лапы Ягуара. Если бы у нее был муж, она всегда смотрела бы ему в глаза. В дверной проем падал тусклый свет факела, освещавшего коридор. В этом свете Пуэртокарреро, ее мужчина, казался старым и дряхлым. Она почти жалела его.

Малинцин не могла уснуть. Плохие мысли кружили вокруг ее головы, словно москиты, жаждущие крови. Возможно, Кай права. Боги могут покарать ее за предательство. Но тогда она спросит у богов: «Когда мой отец, мой единственный в мире защитник, умирал на циновке, бормоча что-то невнятное, когда его разум помутился, разве это не было наказанием? И когда работорговцы забрали меня, разве боги помогли мне?» Когда люди пели, танцевали и несли жертвы богам, чтобы те одарили их дождем и урожаем, разве получила она хоть какую-то милость от богов? Это ведь Кетцалькоатль, бог и герой, украл кости старых богов, чтобы сделать людей, но платить за эту кражу приходилось людям — своими жизнями.

Пока она думала об этом, солнце полностью скрылось в подземный мир, а светлый лик луны закрыли дождевые тучи. Где-то в холмах выл о своем одиночестве койот. И тут Малинцин услышала шаги. В дверном проеме показалась какая-то фигура. Это был Агильяр. Он поднес палец ко рту: no habla, ничего не говори. Он жестом приказал ей следовать за ним. Они украдкой пересекли двор и подошли к комнате Кортеса. Капитан сидел в своем кресле. Комнату заливало мягкое, нежное сияние восковых свечей. Кортес снял тяжелый серебристый доспех; рубашка натянулась на его животе, а вместо короткой широкой юбки он надел штаны. Его босые ступни напоминали куски белого мяса индейки. Длинные спутанные волосы были завязаны над шеей в хвост. В мерцающем свете Малинцин увидела, что его глаза сияют, словно крошечные кусочки кремня под дождем. В комнате также находился мужчина Кай, Нуньес.

— Который час, Нуньес?

— Десять вечера, сеньор Кортес.

Нуньесу хотелось сказать, что уже давно пора спать, самое время, чтобы все это закончилось. Ах, если бы он уехал в Прагу к своим родственникам-ашкенази, когда ему пришлось покинуть Испанию! Ах, если бы он не приехал сюда и не очутился в этой чертовой Семпоале в десять вечера августа 1519 года!

— Откуда она знает ацтекский язык? — повернулся к Агильяру Кортес.

Агильяр о чем-то спросил Малинцин. Нуньес взглянул на нее с любопытством. Она была подругой Кай и потому нравилась ему.

— Повторю, откуда она знает язык ацтеков?

— Кортес спрашивает, — сказал Агильяр, — откуда ты знаешь науатль?

Она в общих чертах объяснила ему, почему так получилось.

— Если вкратце, команданте, то, по ее словам, она родом из города, где говорят на науатль, она из племени ацтеков, и к тому же благородной крови.

— Вкратце? Мне нужны факты, дружище, только факты.

— Она что-то вроде принцессы.

— Принцесса или нет? ¿Princesa o no?

— Благородной крови.

— Незаконнорожденная?

Агильяр передал этот вопрос Малинцин.

— Она говорит, что была первым и единственным ребенком своего отца и рождена единственной законной женой ее отца.

— И при этом она рабыня?

Малинцин все объяснила Агильяру, и тот перевел это Кортесу.

— Она словно Иосиф, проданный в рабство, — сказал Нуньес, и, когда слова сорвались с его губ, он пожалел об этом.

— Суффикс «цин» в ее имени означает, что она благородных кровей, — объяснил Агильяр. — В их обществе она принцесса. Ее настоящее имя Малиналли.

— А как мы называем ее?

— Некоторые называют ее Малинче.

— Малинче? Ее что, не крестили до того, как я отдал ее Пуэртокарреро? Ее христианское имя?

— Марина.

— Что ж, значит, следует называть ее донья Марина. Скажи ей, Агильяр, что, если она будет переводить для нас науатль на язык майя, мы обратим на нее внимание.

Малинцин склонила голову, глядя на большие камни пола.

— Обратим внимание… — Агильяр откашлялся. — Она же женщина, господин.

Нуньес снял очки и протер их чистым носовым платком. Он считал Кай женой, хотя официально она была его рабыней. Но ведь и патриархи имели наложниц, огромное количество жен и… да, у них были рабыни.

— Нет, нет. Не в этом смысле. Я не это имел в виду. Я хотел сказать… скажи ей, что она получит нечто большее, чем свободу.

Агильяр перевел это на язык майя.

— Господин, она спрашивает, что это значит.

— Объясни ей, estúpido[26]: если она будет служить мне, то станет свободна, когда нам больше не понадобятся ее услуги. Мы дадим ей дом, землю и золото. Золото!

— Они не ценят золото так, как мы, господин.

— Ну что ж, тогда мы выясним, что она ценит, не так ли, Агильяр? Пока что выделите ей собственную комнату.

— Но она принадлежит Пуэртокарреро.

— Пуэртокарреро, этот жалкий пьянчужка, не достоин такой умной женщины. Он и без нее обойдется. Мы ведь не можем себе позволить, чтобы наша принцесса и переводчица забеременела в дороге, не так ли?

Малинцин очень старалась понять, о чем они говорят, и ей удалось выхватить несколько слов: sí, sí, ¿qué? mujer, casa, oro, libertad[27].

— Можешь идти, — сказал Кортес Агильяру. — И ты тоже, Нуньес.

Они вышли из комнаты.

Кортес сидел в кресле, глядя на нее. Мгновение назад она казалась себе невидимкой, теперь же очутилась на виду. Он подошел к ней, а его тень ползла за ним. Кортес опустил ладонь на ее плечо, а затем и вторую, две огромных волосатых лапы. Его тень на стене была неровной, словно тень мохнатого зверя с севера.

— ¿Sí? — спросил он, взяв ее за подбородок и приподняв ее лицо.

— Sí, — ответила она, зная значение этого слова.

Он снял ее уипилли через голову и сделал шаг назад.

— ¿Sí?

— Sí.

Он опустил ладони на ее груди. У нее была большая грудь с темными, словно сливы, сосками, как он и предполагал. Малинцин приоткрыла рот, и он увидел ее большие белые зубы. Он терпеть не мог плохих зубов у женщин.

Она дрожала, сама не зная почему. Ее тело — всего лишь плоть. К нему прикасались многие мужчины.

Он развязал пояс ее куитля и опустил его на землю. Идя в эту комнату, она не надела сандалии, и внезапно пол показался ей холодным. Малинцин зазнобило.

— ¿Sí? — спросил Кортес.

— Sí.

Он заметил, что ее тело не такое, как у испанских женщин: талия широкая, а бедра узкие, ноги же сильные, как у мужчины.

— Пойдем, ты замерзла.

Он подвел ее к циновке и набросил ей на плечи свою накидку.

Мгновение назад она чувствовала, будто ее уносит быстрое течение, теперь же ее кожа горела в огне. Когда он снял свою рубашку и штаны, она увидела, что он такой же, как все мужчины, не саранча, не жук, не гусеница, не муравьед, не тапир, не бог. Его теполли, как и все его тело, принадлежал мужчине. Он провел ступнями по ее ногам, гладя их пальцами ног. Никто никогда не делал с ней такого. Может, так поступают боги? Никто никогда не проявлял к ней нежность или страсть. Может, такова была его божественная власть, заставлявшая ее покоряться ему, отдаваться ему так, что ее сознание не отделялось от тела, не взлетало к небесам, не обращалось к дню завтрашнему. Когда она была вместе с ним, сознание не покидало ее.

— ¿Sí? — спросил он.

— Sí, — ответила она.

Он пощекотал ее шею длинными ресницами, а затем начал массировать ей ступни и спину своими сильными руками, опустил голову ей на грудь, будто прислушиваясь к биению ее сердца. Он говорил с ней на своем языке, тихонько что-то бормоча, и каждый раз, начиная по-новому ласкать ее, он спрашивал: «¿Sí?» — «Sí».

Она помнила (или ей хотелось помнить) объятия матери, мгновения нежности — густой, как мед, и острой, как рыбья кость. Он не излил в нее свое семя, и в последний момент выскользнул из нее, словно угорь, так что его пульке вылилась на циновку. Они лежали в сладкой тесноте объятий.

— No niños, — сказал он. — ¿Entiende?[28]

Она не поняла.

Он поднял руку над полом.

— No niños.

— Ah, sí, — кивнула она.

Из складок юбки, лежавшей на полу рядом с ними, она извлекла маленький черный предмет, сплющила его и вложила в руку Кортесу. Его дала ей Кай после первого цветения.

— Улли, — сказала она на языке науатль.

— ¿Chicle?[29] — Предмет напомнил ему липкую кору каучукового дерева.

— Улли.

— ¿Hule?[30]

Малинцин хотела сказать, что это кора дерева, растущего на землях ольмеков. Из этой коры делали мячи и защитную одежду для игроков в мяч.

— Улли, — произнесла она еще раз и показала ему, как можно вставить внутрь каучук. — Улли. No niños.

Глава 12

Прошло две недели. Однажды после ужина Кортес со своими офицерами и касик Семпоалы со свитой расположились у костра. Подобные вечера очень нравились испанцам из-за чудесных листьев, являвшихся атрибутом ритуала. Измельченные листья распределяли по большому плоскому листу, а затем скручивали в трубку. Один край этой трубки поджигали от палки из костра. В этот момент нужно было вдохнуть сквозь трубку воздух, выпустить дым и вновь вдохнуть. Иногда измельченные листья укладывали в маленькие глиняные трубки в форме локтя. Также их можно было жевать с медом и лаймом. Эти божественные листья были прекрасным подспорьем в долгих путешествиях, так как дарили бодрость и силу духа, а также блаженство после обильного обеда. Ботелло любил табак, впрочем, как и все остальные офицеры. Кортесу нравилось гулять с длинной коричневой трубкой из листьев во рту — так он напоминал ходячий камин или ребенка с соской. Вынимая трубку изо рта, он сжимал ее между пальцами, размахивая ею, будто скипетром. Когда он курил, ему казалось, что он побеждает сам огонь. Та ночь выдалась не по сезону нежной, луна зрелым плодом висела на небе, а офицеры со своими наложницами сидели в саду у дворца касика, в уютном уголке с прудом, небольшим водопадом, коралловыми деревьями, бугенвиллеями и стеблями алламанды. «Это рай», — подумал Франсиско и ощутил тень страха оттого, что, возможно, никогда уже не будет столь счастлив. Солдаты либо оставались у своих костров на окраине города, либо развлекались в шатрах с девушками, которыми столь щедро одарил испанцев касик. Большинство жителей Семпоалы сейчас спали, так как приступали к работе на заре. Кортес сидел в своем дантовском кресле, которое всегда носил за ним один из молчаливых слуг Куинтаваля. Малинцин и Агильяр, выполняя обязанности переводчиков, устроились на земле с двух сторон от него. Толстый касик лежал в гамаке и с помощью Агильяра и Малинцин рассказывал гостям о том случае, когда он лично съел целого оленя.

— Кетцалькоатль, я ел глаза, уши… — объяснял он Кортесу.

Чужаки имели оружие, способное убивать на большом расстоянии, странные одежды и невиданных в этом мире животных, и потому касик Семпоалы знал, что они боги.

— А шерсть? — спросил один из ацтекских аристократов. — Шерсть ты тоже съел?

Вопрос перевели для испанцев.

— Да, шерсть. Скажи богу, что я съел шерсть, — кивнул касик. — Шерсть с перцем. — Он очень гордился этим достижением.

— Он съел шерсть, — сказала Малинцин на языке майя, а Агильяр перевел это на испанский.

— А копыта? — поинтересовался Кортес.

Малинцин выделили собственную комнату с циновкой, хотя обычно она спала с Кортесом. Кроме того, к ней приставили нескольких семпоальских женщин, чтобы те ухаживали за ней. Ее приглашали есть с офицерами, а иногда угощали особой едой, например взбитым с медом и ванилью какао. Лапа Ягуара смотрел на все это с подозрением, а семпоальские рабы и слуги, стиравшие одежду конкистадоров и готовившие им еду, а также знавшие, что им придется нести вещи чужаков в Теночтитлан, ненавидели Малинцин и завидовали ей, насмешливо выделяя последний слог ее имени. Ее вину, казалось, нисколько не смягчал тот факт, что она происходила из благородного ацтекского рода, а мать продала ее в рабство. «Родившись принцессой, всегда остаешься принцессой», — говаривал Лапа Ягуара, вовсе не проявляя неуважения к верхушке ацтекской иерархии; нет, он хотел сказать, что Малинцин, принимая знаки внимания от испанцев, превратилась в принцессу Предательства.

— Из копыт получается хороший холодец, — согласился Альварадо.

Ботелло гадал по ладони, и пока что выходило, что всем суждено стать богатыми, прожить долгую жизнь и завести много наложниц.

— А вы когда-нибудь ели почку козла? — поинтересовался Куинтаваль. — Завернутую в кишку и фаршированную оливками с крошками хлеба, к тому же вымоченную в крови?

Малинцин перевела это касику в меру своих сил, так как никогда не видела козла и не знала, что такое оливки. Крошки хлеба видела: испанцы ели твердый хлеб из маниоки… А кровь? Кровь вообще не была проблемой.

Франсиско чуть не уснул сидя. Днем, когда все отдыхали во время сиесты, он вместе с Ботелло, Агильяром и Малинцин гулял по округе. Ботелло интересовал мак, тут в полях наверняка должен расти мак, да к тому же еще и голубая ипомея, ведь она хорошо растет в низинах у побережья. И все же после ежедневного сбора растений он не уносил с полей ничего, кроме боли в желудке.

Иногда на поиски приключений вместе с Франсиско и Ботелло отправлялся и Аду. Ему нравилось измерять взглядом поля, выяснять, насколько проходимы глубокие джунгли, исследовать тропы, пригодные для бегства. Если он убежит, насколько далеко сможет уйти? Как он станет жить? Примут ли его к себе те индейцы, что следили за ним из кустов? Принесут ли его в жертву? Семпоала находилась недалеко от побережья, земля и климат тут были хорошие, но Аду не мог предсказать, как изменится ландшафт при дальнейшем продвижении в глубь континента, увидят ли они там мангровые деревья, джунгли, саванны, равнины, пустыни, горы, а также опасных зверей.

— Аду, — отвлек его Куинтаваль, — прекрати ерзать, иначе отправлю тебя к другому костру и придется тебе сидеть с солдатами, а не с офицерами.

Испанцы и индейцы делились друг с другом любимыми кулинарными рецептами. Любимым блюдом Альварадо были бычьи яйца. Когда он сказал об этом, все покосились на отца Ольмедо, чьи выдающиеся достоинства привлекали к себе внимание спутников в купальне. Малинцин никогда не видела быка, но, когда она попыталась перевести это, касик и все его окружение рассмеялись.

— Bolas[31], — сказали испанцы.

Те, кто не надел полного боевого облачения, схватили себя за промежность и устроили из этого целое представление. Семпоальцы тоже стали демонстрировать свои достоинства сквозь макстлатли. «Дети, — подумала Малинцин, — niños».

— Придурки, — признал Исла. Он-то редко проявлял эмоции.

Аду всегда обращал внимание на звуки и потому первым услышал топот ног по мягкой земле. Вездесущие шпионы мешика следили за ними с момента высадки на Юкатане, будто мартышки свисали с деревьев, прятались за кустами, а сейчас наблюдали за садом из различных укрытий, но это приближались не они. Малинцин тоже услышала шаги. Четыре человека? Их походка была шаркающей, и они вовсе не старались осторожно переставлять ноги. «На них надеты сандалии с гладкими подошвами из кожи оленя», — подумала она.

Отец Ольмедо спросил: любит ли кто-нибудь выпивать глаза из головы вареного теленка? Каждый глаз можно высосать одним глотком.

— Превосходное лакомство, — согласились с ним некоторые из присутствующих.

— Суп из бычьих хвостов, — предложил Ботелло и, подскочив, изобразил быка, бегая по кругу с приставленными к голове пальцами.

— Я что-то слышу. — Альварадо нервно оглянулся.

В клетках залаяли испанские собаки. Лошади на лугу начали ржать.

— Кто там? — крикнул один из охранников на испанском, будто ожидая ответа.

Внезапно все обрадовались приказу Кортеса всегда носить нагрудники. Неуклюжие, будто черепахи, офицеры поднялись на ноги и схватились за мечи. Наконец-то это услышали все — зловещий звук барабанной дроби. Когда группа чужаков приблизилась, Малинцин поняла по символам, вышитым на туниках, — орлу на кактусе, — что они представляли империю. Они не были воинами, так как носили волосы распущенными, а не связанными в гордый узел на затылке, как люди, бравшие врагов в плен. Не было на них и длинных накидок пипильтин, одежды аристократии, как и штырей в губах и носу, ведь это дозволялось лишь высокопоставленным ацтекам. Они не принесли с собой никаких товаров, а значит не были торговцами. Толстый касик попытался встать с носилок, ему понадобилась помощь.

— Кто это? — спросил Кортес.

— Империя, — ответил Агильяр.

— Империя! — Крик разлился в темноте ночи, и солдаты, спавшие в своих шатрах или развлекавшиеся с рабынями, поспешно встали в строй и двинулись в центр города, опустив ладони на рукояти мечей.

Группа чужаков приближалась.

Солдаты уже находились всего лишь в двух шагах от них.

Двое чужаков закрыли носы цветами.

Охранники касика заслонили его своим телом.

Один из чужаков сделал шаг вперед. Их было всего лишь четверо, они не имели даже щитов, а из оружия у них на поясе висели лишь обсидиановые ножи.

— Это сборщики податей из столицы, — шепнула Агильяру Малинцин.

— Сборщики податей, — зашушукались вокруг на испанском и наречии майя. — Им нужна дань.

Предводитель чужаков ударил в землю своим деревянным посохом, покрытым узором, изображавшим бой ягуара со змеей.

— А в какой форме тут платят дань? — осведомился Кортес.

Его солдаты уже обыскивали окружающую территорию в поисках золотых шахт. Почти все испанцы занимались золотоискательством и проводили дни, просеивая песок реки, а когда горожане шли на поля, испанцы отправлялись искать золото на складах в хижинах и домах. К сожалению, дворец всегда охранялся, но Кортес обещал своим солдатам изобрести способ разыскать золото в Семпоале, прежде чем они выступят в Теночтитлан.

«Сборщикам податей нужны маис, соль с соляных равнин, бобы, чили, крупы, мех, хлопок…» — начала перечислять Агильяру Малинцин, но тут их прервали громкие рыдания.

— Что? Что случилось? — Кортес посмотрел на Малинцин.

Касик, закрыв лицо руками, что-то бормотал, и в его словах изливалась вся мировая скорбь.

— Моктецума требует десять девушек, — сказала Агильяру Малинцин.

— Рабынь? Наложниц?

— Жертв.

Касик откинулся на носилки и, закрыв лицо веером из перьев, ни на кого не смотрел.

— Это называется уей текульуить. Девственниц со всей империи доставляют в столицу на Праздник кукурузного початка. Они танцуют перед пирамидами Уицилопочтли и Тлалока. В последнюю ночь танца к ним подкрадываются мечники и отрубают им головы.

Сад, украшенный цветами, из праздничного превратился в похоронный.

— И что это значит — для нас, я имею в виду? — спросил у Агильяра Кортес.

— Они не просят нас приносить себя в жертву, команданте.

— Я имею в виду — стратегически. Нашу задачу здесь, в Мешико.

— Давайте поприветствуем почтенных сборщиков податей, — пробормотал из-за веера касик. — Отведите их в купальню.

— Что он делает? — спросил у Агильяра Кортес.

— Это знак уважения к гостям, — пояснила Малинцин.

— А почему бы не утопить этих сборщиков податей в купальне, Кортес? — Исла всегда оказывался по правую руку от своего командира, всегда знал, откуда дует ветер, кто что делает, почему делает и где. — Или медленно сварить их, словно раков?

— Как они могут? — закатил глаза Кортес. — Это приведет к войне со столицей.

Вскоре вокруг засуетились слуги, подносящие чистые макстлатли, пищу и напитки. Испанцы, бывшие гостями касика, разбрелись по своим комнатам и шатрам. Праздник завершился. Альварадо, Нуньес, Исла, Пуэртокарреро, Берналь Диас, Ботелло, Агильяр и Куинтаваль направились в комнату Кортеса, чтобы выпить перед сном бренди. Впрочем, Пуэртокарреро от приглашения в конце концов отказался, заявив, что слишком устал. Он предпочитал пить в одиночестве, чтобы его не отвлекали вежливые разговоры. Аду пришлось остаться, так как он был нужен Куинтавалю. Франсиско, проснувшийся от поднявшейся суеты, тоже пошел к Кортесу, так как Ботелло любил поболтать с кем-нибудь после важных встреч. Отец Ольмедо тоже присоединился к ним, поскольку группе, возможно, понадобится религиозное утешение. Малинцин направилась туда, потому что Кортес не сводил с нее глаз.

— Итак, Агильяр… — начал Кортес.

Офицеры сидели вдоль стены, ибо стул был только у Кортеса, точнее, дантовское кресло, привезенное из Испании на Гаити, а затем на борту флагмана «Санта-Мария» — в Новый Свет. Индейцы не украшали свои дома мебелью и по утрам сворачивали циновки для сна, ставя их в угол.

— Четыре года назад жители Семпоалы проиграли сражение с объединенными силами Моктецумы, Такубы и Тескоко, — рассказал им Агильяр. — Каждые восемьдесят дней они платят треть своих ресурсов столице. Этот внеочередной визит сборщиков податей, видимо, как-то связан с нашим присутствием, а у касика Семпоалы несколько молодых дочерей-девственниц.

— Вот как? — У Кортеса сложилось впечатление, что испанцам уже подарили всех незамужних женщин в этом городе.


В своей комнате толстый касик разговаривал с приближенными.

— Эти мешика морят нас голодом, — ворчал он.

Как правило, водку, пульке, употребляли очень редко, но сегодня выдалась такая ночь, когда можно было и выпить. Бочонок с пульке передавали по кругу.

— Если мы умрем, чем это поможет Моктецуме? Может быть, новый Кетцалькоатль Справедливый спасет нас?


— Возможно, это наш шанс, — медленно сказал Агильяру Кортес. — Передать известие Моктецуме. Произвести на него впечатление. Который час, Нуньес?

— Девять вечера, сеньор Кортес.


Касик трясся на носилках, размахивая руками и ногами, словно младенец, лежащий на спине.

— Как мы можем остановить все это? Нам больше некого приносить в жертву богам в храмах. — Он приказал трем придворным оцарапать до крови уши и голени и взмолиться богам о прощении за то, что ритуалы не исполнялись должным образом.


— Моктецума знает, что мы здесь, — мягко отметил Аду.

— Что здесь делает черная собака? — повернулся к Куинтавалю Кортес. — Он не офицер.

— Одна голова хорошо, а две лучше, — возразил Куинтаваль.

— Голова? С каких это пор у раба есть своя голова на плечах? — Кортес грустно покивал, будто печалясь о наступивших временах варварства. — Где ты потерял свою голову, Куинтаваль? Ты привел эту perro el pedazo de negro[32], эту дворнягу на встречу офицеров? No sabe nada[33]. Откуда тебе известно, что Моктецума знает о нашем присутствии здесь, раб?

— Его шпионы тут повсюду, — ответил Аду. — Они прячутся среди кукурузных стеблей, у реки, среди цветов, за валунами. Они следили за нами с самого первого дня на побережье, el primer día.

Кортес посмотрел на Агильяра и Исла. Стоит ли доверять рабу? ¿Es verdad?[34]

— Но это означает, что Моктецума собирается убить нас всех. — Куинтаваль испуганно оглянулся. — Я думаю, сейчас наилучшее время, чтобы уехать отсюда и вернуться на Кубу.

— Уехать, Куинтаваль? Это немыслимо. Да что ты за солдат?

— Нас тут только четыреста, а у Моктецумы тысячи людей. Это будет не бой, а бойня.


Касик размышлял вслух:

— Мы можем принести в жертву кого-то из наших, чтобы ублажить богов. Несомненно, проблемы со столицей начались из-за того, что мы не почитали богов должным образом. Так было всегда. Кто-то должен умереть, чтобы другие жили.


— Зачем же ты приехал в эти земли варваров, — спросил у Куинтаваля Кортес, — если не для сражений?

— Потому что губернатор Веласкес, оплативший наше путешествие, мой родственник. — Куинтаваль явно растерялся. — Я ехал сюда вовсе не для того, чтобы идти войной на столицу, захватить эту страну ради Испании и Папы Римского и посылать золото в метрополию. Я знать ничего не хочу об этой стране и не испытываю преданности к молодому королю Карлу Пятому, который, позвольте напомнить вам, вырос в Голландии, так что ему пришлось учить испанский как иностранный язык. А его мать, Хуана Безумная, таскавшая за собой труп мужа? Почему я должен умирать ради них?

Аду замер, пытаясь передать свое беспокойство легким движением бровей. Куинтаваль слишком много болтал, и когда-нибудь это доведет их обоих до беды.

— А наше оружие? Зачем мы привези его, Куинтаваль?

Встав с кресла, Кортес прошелся по комнате и, остановившись перед Куинтавалем, заставил его подняться на ноги.

— Для защиты и небольших сражений, Кортес.

Рассмеявшись, Кортес повернулся и ткнул пальцем в Альварадо.

— Альварадо, почему ты приехал сюда?

— Я, господин?

— Да, ты.

— Чтобы служить моему капитану.

— Я приехал сюда ради золота, — сказал Исла.

— Золото. — Эти слова прошуршали по комнате и выползли наружу в ночь, так что те солдаты, которые уже укрылись в своих шатрах, подхватили его, будто молитву. — Сантьяго, Сантьяго, святой Иаков, святой заступник Испании. Золото, золото, Бог, Бог, святой Иаков. Oro, Dios, Santiago.

— Ну вот. В том-то все и дело. Мы все согласны друг с другом. Вторжение должно быть полномасштабным. Мы нападем на Теночтитлан и искореним варварские жертвоприношения в самом сердце империи. Если вы не заметили, мы поддерживаем дружеские отношения с касиком Семпоалы, поэтому он даст нам солдат для нашей благородной миссии. Или вы думаете, что мне нравится весь день лежать на носилках?

— Я полагал, что мы отдыхаем перед путешествием к сердцу страны, — сказал Берналь Диас, поднимая голову от своей книги.

— Есть многое, о чем тебе неизвестно, Берналь Диас. — Кортес осмотрел комнату. — А в некоторых из вас слаба вера.

— В Бога? — Отец Ольмедо тоже обвел комнату подозрительным взглядом.

— Вера в меня, вашего командира, вашего генерала, мэра Веракруса, позволю себе напомнить вам, первого испанского города на этом континенте. — Голос Кортеса то поднимался, то опускался.

Кортес ходил взад-вперед по комнате, а его спутники придвинулись к нему поближе. Малинцин, понимавшая далеко не все слова, чувствовала, что происходит нечто важное. По кругу передавали стеклянный графин с бренди, бывший не только свидетельством товарищества, но и залогом круговой поруки.

— У меня есть план, — сказал Кортес, поднимая палец вверх. — Мы можем использовать сборщиков податей.

— И накликать на себя гнев Моктецумы? — встрял Куинтаваль. — А как же шпионы, о которых сказал нам Аду, Кортес?

— Но ты же не боишься каких-то жалких дикарей, спрятавшихся в кустах, Куинтаваль?

— Боюсь, Кортес. Моя жизнь дороже золота.

— Ты жалкий трус, Куинтаваль. Ты не мужчина, ты не один из нас.

Франсиско поперхнулся и, прикрыв рот, сделал вид, что закашлялся.

— Вы что, думаете, я не знаю, что делаю, друзья мои? — Кортес расправил плечи, ведь тот, кто знает, что делает, никогда не сутулится. — У нас есть враги. Вы что, не понимаете?

На данный момент наиболее серьезными врагами их группы, по мнению Нуньеса, были москиты и, конечно же, жаркое солнце. Ботелло в какой-то степени сумел справиться с москитами, сделав из трав и жира мазь. Кроме того, Ботелло советовал всем покрывать обнаженную кожу грязью, чтобы она не обгорала на солнце. Нуньес был рад тому, что может тут соблюдать шаббат, так как солдаты долго не ложились спать и поздно вставали утром. Ему пришлось покинуть Испанию и отправиться в Вест-Индию, потому что новые правители, Изабелла и Фердинанд, издали указ об изгнании из страны евреев. С Гаити он уехал из-за жестокости и чванливости жителей этого острова — жить там было не легче, чем в Испании. Да и здесь атмосфера становилась не очень-то дружелюбной. А ведь ему уже исполнилось сорок пять, он был стар.

— Это Рубикон, — тихо сказал Агильяр.

— Говори громче.

— Это Рубикон, — повторил Агильяр.

— Может быть. — Кортесу польстил намек на Юлия Цезаря. — Там есть золото, есть и империя. Чем больше мавров, тем больше трофеев. Агильяр, скажи толстому касику, что мы зайдем к нему.

Когда все остальные отправились к себе на циновки, а часовые уже были выставлены, Малинцин, Агильяр и Кортес вошли в покои касика. Касик лежал в своем гамаке с мокрой тряпкой на лбу. Красивая молодая женщина массировала ему ноги, а лучшие воины стояли вокруг него, размахивая опахалами. У касика ужасно болела голова.

— Конец наших дней близок, Кетцалькоатль, — сказал он Кортесу при помощи двух переводчиков. — Когда-то мы были великим народом.

— Не говори этого, дорогой касик, — перевела Кортеса Малинцин. — Ваш народ по-прежнему велик и таким и останется.

— Очевидно, боги сердятся на нас. Кетцалькоатль, ты тоже сердишься?

— Нет, почтенный касик. Но вы должны убрать своих идолов, прекратить жертвоприношения и очистить свои храмы от крови. Вам нужна защита нашего Бога. Нашего величайшего Бога. Он силен. — Малинцин было противно произносить эти слова, и потому она говорила очень тихо.

— Но вашего молодого бога подвергли пыткам, — возразил касик. — Как ваши боги защитят нас? А ты, Кетцалькоатль? Что сделаешь ты?

— Нет, нет. — Кортес беспомощно оглянулся. — Объясни ему, Агильяр. Объясни Малинцин.

— Наш молодой Бог после смерти вознесся на небеса, — сказал Агильяр. — Он присоединился к своему Отцу, сильнейшему из всех богов. Он всемогущ.

Малинцин перевела это в великом смятении, ожидая, что земля дрогнет под ее ногами.

— Но он позволил своему сыну умереть.

— Потому что Он так любил нас. — Малинцин говорила монотонно, переводя лишь слова, не понимая, о чем говорит Кортес.

— Что? — удивился толстый касик.

— Кетцалькоатль, — сказала Малинцин, надеясь, что не врет, — я имею в виду старого Кетцалькоатля… Боги наказали его за то, что он создал людей, подарил им ремесла и земледелие, касик.

— Боги, — вздохнул касик. — Что им нужно, хотел бы я знать.

Агильяр сообщил Кортесу, что ему следует сменить тему разговора, и тот кивнул.

— У нас не хватает средств, чтобы выплатить дань сборщикам податей, — продолжил касик. — И я уже не говорю о девушках для жертвоприношения.

— У касика не хватает еды, — сказал Кортесу Агильяр.

— Мы благодарны вам за гостеприимство. Вы наши братья, hermanos[35]. — Кортесу хотелось приобнять касика, и он сделал бы это, если бы объятия помогли касику утешиться. — Скажи ему, чтобы он не терял надежды, — велел Кортес. — Он должен посадить сборщиков податей в тюрьму и показать Моктецуме, что отважные люди могут сопротивляться.

— Но ведь тогда тысячи мешика окружат наш город и убьют нас всех, Кетцалькоатль.

— Мы с помощью нашего могущественного Бога Отца защитим вас. Именно так я, Кетцалькоатль… — Кортес запнулся. — Мы поможем вам. Стратегией и солдатами.

— Но вас так мало…

— Придет и больше.

— С небес?

— А главное — у нас есть громовые палки, летающие шары, огромные лошади, мечи, что острее всех ваших ножей, собаки-людоеды.

— Да, — признал касик.

Агильяр спросил у Кортеса: правда ли, что сюда приплывут испанцы?

— Возможно. Это известно лишь Богу. — Кортес оттащил Агильяра в сторону.

— Агильяр, ты не заметил, что она уже немного понимает испанский? Нужно быть осторожнее в разговорах.

— Но ведь вы доверяете ей, команданте? — Агильяр пребывал в хорошем настроении. Если приплывет еще хотя бы один корабль, он сможет вернуться в Испанию. Quizás[36].

— Мы всегда будем на твоей стороне, великий касик. — Кортес покосился на Малинцин, и этот взгляд согрел ее, словно пульке, которую она однажды попробовала на похоронах.

Такой взгляд Кортеса убедил ее в том, что он считает ее своей женой. Малинцин почувствовала гордость.

— Мы клянемся тебе, касик. — Кортес прижал руку к сердцу, на мгновение забыв о местных обычаях, связанных с этим органом.

Он взглянул на донью Марину, подумав: «Она охвачена страстью, она моя рабыня на циновке, и не только».

— Донья Марина, ты понимаешь меня, когда я говорю на испанском? — спросил он, чувствуя, как язык разбухает у него во рту от возбуждения.

— Иногда, — сказала она. — Quizás.

— ¿Puedes leer mi mente? Ты можешь читать мои мысли?

— No solo puedo leer su mente, también el corazón. Не только твои мысли, но и твое сердце. — Она чувствовала свою силу в этот момент.

Когда она пользовалась словами, чтобы выразить свои мысли, ей казалось, будто она изменяет мир по своему желанию и власть мира над ней становится меньше. Когда она говорила «мне страшно», она словно оборачивала в слова это чувство и от этого боялась меньше. Называя страх на трех языках, она будто побеждала этот страх. Страх по-испански — «miedo». Отсутствие отваги на языке науатль — «мауи». Ужас на языке майя — «саахил». Как рабыня, она была вынуждена молчать, и, хотя это позволяло ей выжить, Малинцин чувствовала, что молчание является частью ее рабства. Говори, будь услышанной, Малинцин.

— Мы поможем тебе завершить эру тирании Моктецумы, касик, — сказал Кортес с помощью Агильяра и Малинцин.

— Устроим завтра большое жертвоприношение. Много крови и еды, — предложил касик.

— У них будет una fiesta grande mañana[37], — передала Кортесу Малинцин.

— Я не это имел в виду. Скажи касику, что Кетцалькоатлю не нравятся жертвоприношения. Касик, послушай меня. Арестуй сборщиков податей, покажи Моктецуме, что ему тебя не запугать. Как отважный касик Семпоалы может бояться чего-то? Моктецума лишь человек.

— Собственно говоря, они считают его богом, — вмешался Агильяр.

— Агильяр, скажи ему, что я более могущественный бог.

— Кетцалькоатль Кортес храбрее Моктецумы, храбрее любого человека. Он сильный. Он могущественный. — Голос Малинцин становился все громче.

— Это верно, — согласился касик. — Я отважен, силен и могуч. — Он повернулся к своим стражникам. — Арестуйте сборщиков податей. Посадите их в клетки. Начнем их откармливать.

— Да, их нужно арестовать, — сказал Кортес, делая шаг вперед и поднимая палец вверх. — Арест — это хорошая идея, и клетки тоже хорошая идея. А вот с жертвоприношением торопиться не стоит.


Сборщики податей, освежившись в купальне, наевшись супа из жареной тыквы с кукурузными клецками, вкуснейших личинок аксолотля и утолив жажду холодным напитком из гибискуса и меда, устроились на ночь во дворце на чистых циновках с красивыми женщинами. В этот момент их схватили, грубо заткнули им рот, чтобы никто не слышал их криков, и отвели на цокало, где посадили в клетки.

— Мы представляем империю, — повторяли они, сидя на виду у всех.

Дети тыкали в них палками, собаки поднимали задние лапы и мочились на прутья их клеток, женщины отпускали шутки по поводу их гениталий. Тем временем в городе шла подготовка к большому празднику. Хотя город и был бедным, теперь, когда отпала нужда платить дань, он мог позволить себе немного расточительства. Женщины отправились готовить, кипятить, измельчать и молоть, а мужчины Семпоалы пошли на охоту и рыбалку. Лапа Ягуара скручивал шеи, отрубал головы, свежевал и потрошил животных. Лишь наилучшим воинам выпадет честь испробовать человеческой плоти, перемешанной с кукурузой, — блюдо тлакатлаолли. Кетцалькоатль, почтивший город своим визитом, тоже сможет поесть человеческого мяса, если захочет.

Глава 13

— Мне это не нравится, — пожаловался Малинцин Лапа Ягуара, выглядывая из-за кучки освежеванных кроликов. Он в конце концов снизошел до того, чтобы поговорить с ней. — Унижение имперских сборщиков податей — это оскорбление для всех нас. Никто еще не отказывался платить налоги. Это неслыханно. Этого никогда не было. Никогда.

Малинцин знала, как сказать «никогда» на испанском. Никогда, никогда, nunca, nunca.

Кай говорила, что Малинцин все эти дни была не в себе и та Маакс, которую она знала, исчезла. Кай делала вид, что ищет подругу за деревьями и под кустами.

— Маакс Каль, Маакс Каль!

Она звала принцессу Малинцин, заглядывала в ее комнату, искала под ее циновкой для сна.

— Малиналли, Малиналли! Малинче, Малинче! — кричала она в казан с едой.

Наконец, сдавшись, она сказала:

— Ах, вот ты где, донья Марина! Я не узнала тебя.

Днем слугам и рабам позволили отдохнуть, а испанцы улеглись в гамаки, к которым только недавно привыкли, и специально отобранные для этого задания дети осторожно раскачивали гамаки из стороны в сторону. Полуденное солнце высоко стояло в небе. Было жарко, а воздух казался густым и тяжелым из-за солнечных лучей. Приближался дождь. Даже лошади перестали щипать траву, и ненадолго в городе стало тихо. Тишина эта нарушалась лишь стонами одного из пленников. Даже ацтекские шпионы в подлеске свернулись калачиком в своих укрытиях и смежили веки. Кортес, Агильяр и Малинцин босиком выскользнули из своих комнат и украдкой подобрались к пленникам, сидевшим в клетках на цокало. Кай и Лапа Ягуара, прячась за кустами, последовали за ними. За Кай и Лапой Ягуара шли еще четверо — Куинтаваль, Аду и двое немых слуг. Глава сборщиков податей сидел в одной клетке со своим помощником, двое других находились в соседней клетке и сейчас спали под горами мусора, которым их забросали горожане.

— Я собираюсь выпустить вас, — передал Кортес первым двум пленникам через Малинцин.

Конкистадор осторожно открыл клетку, перевязанную веревкой из волокон магеи.

— Сейчас я отпущу вас. Я хочу, чтобы вы отправились в столицу и сказали своему императору, что я сделал это ради вас, что я друг империи. Скажите ему, что я пришел, чтобы встретиться с великим Моктецумой, которого я люблю и почитаю. Я отпускаю вас ради него. Вы должны уйти отсюда тихо.

Куинтаваль выразительно посмотрел на Аду. Аду предвидел этот поступок Кортеса, поняв недавно, что Кортес был двуличным, лицемерным сыном ведьмы.

— Моктецуму это удивит, — шепнул Кай Лапа Ягуара.

— У него много советников и жрецов. Неужели ты думаешь, что его так просто обмануть, Лапа Ягуара? — шепнула в ответ Кай. — Нет, он поймет, что это уловка.

— Я слышал, что Моктецума все эти дни был сам не свой, — ответил он. — Знамения и появление дикарей ослабили его разум и отвагу. Кто-то должен пойти в столицу и рассказать ему обо всем, что случилось. Тогда он все поймет. Кай, ты должна пойти туда.

— И как я смогу это сделать? — прошипела она. — Я же не говорю на языке науатль. Как только я приду туда, меня схватят и принесут в жертву. А если меня поймают испанцы, то повесят как беглую рабыню.

— Вокруг нас полным-полно шпионов мешика, Кай. Они помогут тебе.

— Маакс может поговорить с ними на языке науатль. Я знаю лишь наречие майя.

Сначала два сборщика податей не поняли, что их собираются освободить. Они забились в угол своей клетки и не хотели выходить наружу. Пришлось уговаривать их, а в конце концов и вытаскивать насильно. Им пообещали, что это не попытка убийства, что никто не желает позорить их. Малинцин передала им слова о том, что они должны исполнить свой долг и стать посланниками капитана Кетцалькоатля Кортеса к императору Моктецуме.

Сборщики податей беззвучно скрылись в густом подлеске, растворившись в джунглях. К своему изумлению, они обнаружили там множество своих соотечественников, которые спали, уютно устроившись под большой сейбой. Освобожденным сборщикам податей пришлось расталкивать их ногами.

Кортес, Агильяр и Малинцин на цыпочках вернулись в свои комнаты и сделали вид, что спят. Кай и Лапа Ягуара отправились в кухню и, схватив горшки, притворились, будто очень заняты. Куинтаваль и Аду пошли в свою комнату и погрузились в интереснейшую игру в шахматы. Двое слуг уснули под столом в кухне. В полпятого по часам Нуньеса горожане, солдаты в шатрах и придворные касика проснулись от криков дворцовой стражи.

— Что случилось? Почему стоит такой гвалт? — поднялся со своей циновки Кортес.

— Сбежали два сборщика податей, — объявил Агильяр.

— Грязные ублюдки! — возмутился Кортес. — Нужно немедленно поговорить с касиком.

И они пошли к разгневанному касику.

— Подлецы! — пожаловался Малинцин касик, и та передала эти слова Агильяру.

— Псы из псов. Perro de perros, — согласился Кортес, а затем предложил переместить двух других пленников, которым не удалось сбежать, на борт испанских кораблей, стоявших на якоре возле устья реки. — Возможно, что это… — Кортесу явно было неприятно произносить эти слова, — внутреннее предательство. Да. Предательство среди жителей Семпоалы.

— Предательство? Никогда! — запротестовал касик.

— Nunca, — повторила Малинцин.

— Возможно, что это не так. — Кортес не мог поручиться ни за кого, кроме себя и своих людей.

Но его всегда поражало лицемерие, казалось бы, преданных соратников, признался он касику.

— На кораблях двух оставшихся злоумышленников можно будет держать в клетках сколь угодно долго, — заявил Кортес.

Касик сказал, что народ рассчитывает на жертвоприношение, и, будучи касиком, он должен сдержать свое слово. Кортес улыбнулся, давая понять, что понимает трудности правления.

— Принесение их в жертву стало бы честью для этих подлых сборщиков податей. Но будет намного лучше, если мы унизим их. — И тут, как будто его внезапно посетило вдохновение, Кортес провозгласил: — Я знаю! Мерзкие сборщики податей могут познать величайшее бесчестие в мире. Мы заморим их голодом до смерти.

— Заморим голодом до смерти? — Касику такое не приходило в голову. Необычное наказание.

— Но их заточение и последующая гибель должны пройти незаметно, почтенный касик. Нельзя никому позволять видеть их. Пусть покажется, будто они исчезли с лица земли. — Кортес задумчиво прохаживался, распаляясь от собственной речи. — В моей великой и славной стране, что недавно была освобождена от гнета мавританских захватчиков и вернулась под власть истинных правителей, Изабеллы и Фердинанда, есть подобные тюрьмы, тюрьмы на кораблях, которые никогда не возвращаются в порт. — Тут Кортес понял, что его слова только собьют касика с толку. — Великолепный и могучий касик, вам не следует оказывать этим негодяям честь, принося их в жертву. Они станут умолять о том, чтобы их принесли в жертву, но мы заморим их голодом. Ах, какой это будет позор!

Касик внимательно выслушал перевод Агильяра и Малинцин этой великолепной речи и согласился с предложением Кортеса. В его культуре еще никто никогда не морил врагов голодом, и подобное непочтение к традиции было бы равносильно… он даже не знал чему. Возможно, что жаждавшие крови боги, которым не принесли жертву, разозлятся. Касик всегда поступал так, как и его отец, а тот — как его отец. Все выполнялось в соответствии с пророчествами и предсказаниями, не так ли? Предсказаниями предков, что слышали волю богов. Такова его судьба, такова судьба всех. Нужно следовать правилам. Нужно поступать так, как поступали раньше. Это единственный способ. Другого пути нет.

Агильяр сообщил Кортесу, что касик опасается последствий нарушения традиций.

— Да, да, я знаю. Напомни ему, кто я. Скажи ему, что я понимаю. Я тоже люблю своего отца.

В лучшем случае Кортес своего отца терпел, хотя очень часто ему хотелось, чтобы этот грязный негодяй увидел его здесь, в Новом Свете, увидел, как он командует солдатами. Кортес был единственным ребенком в семье, и, после того как он не сумел стать юристом или магистратом и не получил хорошую должность в Испании, его отец разгневался и потому лишь обрадовался, когда Эрнан уехал на Гаити. В своих письмах с Гаити и Кубы Кортес всегда старался доказать отцу, что стал уважаемым гражданином, снискавшим милость губернатора, человеком, которого ждет слава. Добившись власти, он мог заставить отца гордиться им.

— Касик, мы будем вместе сражаться с тираном Моктецумой, — добавил Кортес, выпрямившись и сузив глаза. Он пытался убедить самого себя. — Если мы выступим против Моктецумы и наши ряды пополнятся верными и отважными жителями Семпоалы, укрепятся помощью других городов-государств, не желающих больше платить дань, тогда нас ждет победа. Нужно проучить Моктецуму, нужно показать ему, кто силен, а кто слаб, — продолжил он. — Жители Семпоалы, независимый народ, будут процветать, а касик войдет в анналы истории как лучший глава этого города. Летописцы прославят тебя.

Кортес уже видел местные книги. Их страницы были сделаны из волокон магеи и открывались как веер, а буквы выглядели как крошечные картинки.

Касик начал что-то обсуждать со своими приближенными, а затем махнул рукой Малинцин, чтобы та подошла.

— Он согласен, — перевел Агильяр. — Согласен заморить голодом двух оставшихся сборщиков податей на борту корабля.

— Ну что ж, — заявил Кортес. — Передайте ему, что все свершится сегодня ночью.

Два оставшихся сборщика податей уже смирились с тем, что их сердца вырежут, и потому пришли в ужас, когда их заставили идти вдоль реки. После дня перехода они достигли берега моря, и там их переместили в плавучий храм с крыльями. Кортес отвел их в свою каюту. Кай и Лапа Ягуара, Куинтаваль и Аду, все ацтекские шпионы в своих укрытиях и представители касика Семпоалы остались на берегу, удовлетворенные тем, что свершилось правосудие.

— Когда жители Семпоалы заснут, — сказал сборщикам податей Кортес с помощью Агильяра и Малинцин, — мои люди отпустят вас. Вы должны вернуться к своему императору и сказать ему, что вас освободил Кетцалькоатль. Скажите ему, что я его друг и не желаю его народу или земле зла. Скажите ему, что я пришел с миром. Я освобождаю вас от этих мерзких непочтительных жителей Семпоалы во имя императора. Я почитаю и защищаю имперских сборщиков податей. Касик не имел права арестовывать вас, ведь вы выполняли свой долг. Кетцалькоатль Кортес все исправил.

Малинцин сообщила Кортесу, что сборщики податей разочарованы, так как считали честью отдать свои сердца богам на вершине пирамиды.

— Скажи им: если они так считают, мы убьем их прямо здесь.

— Их следует убить на ступенях пирамиды обсидиановым ножом во время церемонии жертвоприношения.

— Скажи им, Агильяр, что у них есть выбор — либо свобода, либо быстрый и бесчестный удар ножом в спину.

Объяснив все пленным, Малинцин дождалась их ответа, а затем передала Агильяру:

— Они решили, что станут посланниками-героями и расскажут Моктецуме о вашей отваге и доброте.

Следующим вечером, отдыхая на циновке во дворце Семпоалы, Кортес попросил Агильяра, чтобы Малинцин рассказала ему о Кетцалькоатле, его покровителе.

— Малинче говорит, что не знает многого. Она не жрец, не летописец и даже не мужчина. То, что она знает, поведал ей покойный отец. Негоже женщине говорить о святынях, и к тому же…

— Агильяр, скажи ей, что она находится среди друзей, и потому ей не следует беспокоиться о том, что пристойно, а что нет. Я никому не выдам ее.

— Кетцалькоатль — это бог ветра и перемен. Майя называют его Гукумац, бог зерна, — начала Малинцин. — Зачатый от божества, он Пернатый Змей — кетцаль, по имени зеленой птицы юга, и коатль, по имени змеи, первозмеи, он земной и небесный, рожденный непорочной девой Чимальман. Некоторые говорят, что у него был близнец, коатль, по имени Тецкатлипока, Ночное Небо, который завидовал ему и желал ему зла.

Кортесу понравилась мысль о божественном зачатии. Это доказало бы его отцу, кто есть кто.

— Кроме того, Кетцалькоатль был правителем Тулы, главой народа тольтеков, чьи традиции перенял народ ацтлан, иначе именуемый ацтеками или мешика. В Туле Кетцалькоатль возвел четыре храма, Дом аристократов, Дом простолюдинов и Дом змей. Он был очень набожным, священником и поэтом, не жаждавшим человеческих жертвоприношений, ибо любил человечество. Он приносил в жертву лишь змей, птиц и бабочек. Уплыв в Восточное море на горящей змеиной лодке, он вознесся на небеса и стал утренней звездой. Говорят, что он вернется в год Одного Тростника, ибо он покинул землю в год Одного Тростника.

— Что ж, мне это нравится. Святой, спаситель, второе пришествие и все такое.

Малинцин вновь начала рассказывать.

— Малинче говорит, — перевел Агильяр, — помни, владыка мой, что, когда Кетцалькоатль был мужем, он поддался искушению.

Вот это уже Кортесу не понравилось.

— Его изгнали, и он отправился странствовать не только из-за того, что Тула проиграла войну другим племенам. Он совершил ужасный грех. Завистливые боги всегда пытались наказать Кетцалькоатля за то, что он украл кости и сделал из них людей. И вот однажды бог-обманщик Тецкатлипока пришел к нему и предложил ему пульке. К несчастью, Кетцалькоатль так напился, что в безумии своем возлег со своей набожной сестрою.

— О боже, — удивился Кортес. — С сестрой? ¿Hermana? К счастью, у меня нет сестры.

Глава 14

Нуньес был человеком утонченным. Он не только имел кусок ткани, которым отирал лоб, называя эту ткань «носовой платок», но он еще носил стекла на кончике носа, которые называл «очки», и, конечно же, заведовал часами. Нуньес не был владельцем этих часов, и все предпочитали молчать о том, как он их заполучил. На самом деле достоверно этого не знал никто. Главное, что часы находились на борту корабля, достаточно легкие для того, чтобы носить их на суше. Если заводить их каждый вечер, они работали безупречно. Переносные домашние часы являлись роскошью, доступной немногим, даже богачам. Так уж издавна повелось, что время в Европе определялось по огромным башенным часам, установленным на муниципальных зданиях. По их сигналу городские глашатаи объявляли, который час, на мостах и в других важных точках города. Башенные часы были также в церквах, и по ним определяли время молитв, служб и колокольного звона. Солнечные часы по-прежнему стояли в садах, песочные часы — на столах. В море время вычисляли по звездам при помощи астролябии и секстанта, а также песочных часов.

Часы Нуньеса, изготовленные в Нюрнберге, можно было удержать в одной руке. Пружиной служила тонкая стальная нить, которая заводилась ключом. Нуньес носил этот ключ на шее. Часы обозначались римскими цифрами, а стрелки напоминали геральдические пики, минуты же были отмечены тонкими золотыми полосками. Латунный корпус часов украшали изображения скелетов и смерти в мантии с капюшоном, а внизу были выгравированы слова: «Memento morí»[38]. Нуньес носил их на спине в полотняном мешке, упакованными в коробку из бычьей кожи.

— Который час, Нуньес?

— Восемь утра, дон Кортес.

— А теперь который час?

— Две минуты девятого.

Ботелло, конечно же, достаточно было взглянуть на небо, чтобы приблизительно определить время, но вот Франсиско и отцу Ольмедо следовало читать молитвы вовремя, и потому они пребывали в восторге от того, что религиозные обряды проводятся как должно. Они всегда знали, когда пора открывать требники и читать молитвы, псалмы, проповеди и гимны, предусмотренные службой. И хотя Агильяр отказался от своего сана, он все же молился по Псалтырю, преклоняя колени для утрени, последней ночной молитвы, похвалы, славящей рассвет, молитвы первого часа, отмечавшей начало дня, третьего часа, посвященной Благовещению, шестого часа, посвященной трем волхвам, девятого часа, посвященной Сретению Господню, вечерни, посвященной бегству в Египет, и для комплетория, посвященного Деве Марии. Событие, в честь которого возносилась каждая молитва, было проиллюстрировано в этой книге небольшими красивыми картинками в обрамлении переплетенных лоз и крошечных золотых лилий: Мадонна на престоле, Мадонна с плащаницей, Мадонна Милосердная и сцены из Ветхого Завета, например битва Давида и Голиафа.

Тем утром в одиннадцать часов, после того как испанцы насладились своим завтраком — кукурузной кашей, форелью, зажаренной на костре и приправленной шалфеем, лаймом и солью с южных соляных равнин, да еще вишневым компотом с дыней, — покурили и отстояли мессу, касик преподнес Кортесу роскошный подарок. Ему хотелось выразить свою благодарность. Сборщики податей томились на корабле в заливе, в Семпоале настал новый день, и это нужно было отметить.

— Позовите донью Марину, — сказал Кортес, увидев касика и его свиту.

Малинцин торопилась, волосы развевались за ее спиной. Она вытерла мокрые ладони, проведя ими по юбке, потому что ее позвали в тот момент, когда она мыла горшки и сковородки. Ее привилегированное положение и тот факт, что ей не приходилось больше заниматься женской работой, возмутили других рабов, и, чтобы успокоить их, Малинцин вернулась к своим обязанностям, включавшим готовку и уборку. Таким уж она была человеком: ей всегда хотелось чем-то занять руки. Обычно она переводила с легкостью, но в этот раз, услышав слова касика, Малинцин замялась. На мгновение она вообще лишилась дара речи. Ей было трудно произнести эти слова.

— Малинче?

— Я безмолвна, Агильяр.

— Ну хоть одно предложение, — взмолился он.

— Неужто мои же слова приведут меня к погибели?

— Что происходит? — Кортес терпеть не мог ситуаций, когда он чего-то не понимал.

— Он хочет, чтобы Кетцалькоатль Кортес женился на его прекрасной племяннице, — выдавила Малинцин, и тело ее стало холодным, словно река во тьме ночи. — Он будет счастлив, если Кетцалькоатль Кортес станет членом его семьи.

Берналь Диас, летописец, отметил в своей книге тот факт, что племянница касика очень походила на своего дядю и единственным отличием являлось то, что она была женщиной. Она тоже едва могла ходить, и потому ее с двух сторон поддерживали служанки. Тройной подбородок свисал до груди, груди висели до пояса, а живот почти достигал колен. Из-под огромной юбки виднелись крошечные ступни. Мочки ее ушей вытянулись из-за тяжелых украшений. Волосы ей обмазывали глиной, а сверху посыпали перьями. Глаза терялись в складках лица. Да, Берналь Диас не мог найти ни одной черты, за которую стоило бы похвалить эту девушку.

— Вот уродина, да? — шепнул Агильяр Кортесу. — Fea[39]. Прямо как ее дядя.

— ¿Fea? — Кортес залюбовался ее идеально ровными маленькими зубами, напоминавшими жемчужины, а также ее тонким, как у крылана, носом.

Ее толстые маленькие пальчики, похожие на сосиски, были унизаны кольцами. Кортес уже представлял себе наслаждение, которое получит от ее огромного тела, думал о том, каково будет ласкать его, входить в него, так что каждое движение доставит ему неземное блаженство. Пульсация радости: столько плоти, плоти для наслаждения! Женщины с неправильной формы носами, толстушки, девушки со слишком длинными руками или ногами, плоскозадые, со скрюченными пальцами и многими другими дефектами, за исключением разве что плохих зубов, — такие девушки приводили его в восторг. В них была тайна, их словно отметил Бог, поэтому им приходилось идти по жизни, преодолевая трудности, а значит, на них стоило смотреть если не с восхищением, то с уважением. Им было известно что-то, о чем красавицы не знали. Некоторые из них были столь же высокомерны, как и красотки, другие же оставались скромницами, будто чувствуя вину за свою внешность. Эта девушка была величественной, как и ее дядя, а ее крошечные глаза казались злобными. Ах, черт бы ее побрал, она так прелестна!

— Наверное, нет на свете такой женщины, которая бы тебе не понравилась, — прокомментировал это Альварадо.

— Да, ты прав.

— У тебя жена на Кубе, Кортес, — напомнил Куинтаваль.

— На Кубе, ты сам это сказал. Пусть донья Марина передаст касику, что я доволен, Агильяр. Пусть сообщит ему, что никогда ранее за годы своих странствий не встречал я такой женщины.

— Малинче не хочет говорить об этом.

— Чушь. Перевод — ее официальная обязанность. — Кортес попытался перехватить взгляд Малинцин, но затем пожал плечами, будто извиняясь: «Я мужчина, что же мне теперь делать?»

Ему хотелось оправдаться, спросить себя, как поступил бы на его месте Кетцалькоатль. Мог ли он обидеть касика? «Кетцалькоатль, богочеловек, — говорила ему Малинцин, — не был обычным человеком». Этот бог, король, поэт, жрец… да он же переспал со своей чертовой сестрой! Малин, Малинче, Малинцин, Маакс, моя донья Марина, хотелось прошептать ему, неужели ты хочешь, чтобы я разрушил наш союз с касиком из-за такой безделицы? Кортесу поначалу показалось, что его лисичка ревнует, но это было невозможно. В ее культуре мужчины имели много жен и наложниц, если могли себе это позволить. Более того, у этих примитивных женщин не было никаких сентиментальных ожиданий в отношении мужчин. Культ романтической любви — это черта европейской культуры, с ее стихами, романсами и трагическими легендами, такими как истории Селестины, Элоизы и Абеляра, а еще Паоло и Франчески, страдающих в аду «Божественной комедии» Данте. Кортес знал об этом из книг. Если Малинче ревнует, значит, она такая же, как испанские женщины. Более того, она ведь рабыня, изгнанная из собственной страны, у нее нет своего места, у нее вообще ничего нет. Как она может жаловаться?

Малинцин казалось, что чья-то рука сжимает ей горло, оно болело, ей хотелось пить. Ее язык будто укусил скорпион, он распух, став размером с тыкву, а живот словно расцарапали острой раковиной и теперь вынимали ей внутренности. Ей хотелось провалиться сквозь землю от стыда.

— Вот видишь, вот видишь. — Просияв, Лапа Ягуара подтолкнул Кай. Они наблюдали за встречей Кортеса с племянницей касика. — Ты только посмотри на свою маленькую Маакс. Она словно собачка, которую хозяин прикормил, а затем выбросил.

Кай тоже была обеспокоена. Когда у Маакс сжималось горло, Кай казалось, словно она весь день не ела. Когда у Маакс становился такой вид, будто она сунула себе в рот ящерицу, Кай чувствовала себя так, как если бы кто-то положил ей на грудь камень.

— Молчи, — сказала она Лапе Ягуара.

— Передай великому касику, что я благодарю его за предложение, — сказал Кортес.

— Спасибо, — перевел Агильяр.

— Спасибо, — повторила Малинцин.

Племянница касика жеманно улыбнулась. Ее дядя пустил ветры.

— Кортес говорит, что он польщен столь щедрым даром и будет ублажать племянницу касика как свою любимую супругу, — передал Малинцин Агильяр.

— Так он… — Малинцин казалось, будто ее тело разломилось на две половины, — женится на ней?

— Но ведь Кортес уже женат, — шепнул Франсиско Исла.

— Он не может жениться на ней, — шепнул в другое ухо Франсиско отец Ольмедо, убедившись в том, что Малинцин их не слышит.

— Если это будет не христианский брак, то он не считается. — Франсиско удивился тому, что ему, простому монаху, приходится указывать на этот нюанс священнику.

— Но он не может… — Отец Ольмедо пытался подобрать слово, но затем решил промолчать.

— Да, я знаю, что ты имеешь в виду. Сначала ее нужно окрестить.

Покладистость Кортеса в этой ситуации смущала Франсиско. Он полагал, что подобные наклонности были заложены в команданте еще в юношестве. Для Франсиско брак и прочие подобные союзы казались равнозначными разрешению убийства, так как он никогда не испытывал жара в чреслах своих, хотя и знал, что его испытывали другие мужчины, даже монахи и священники, которые сами иногда становились отцами. В его любви к Господу и всем его созданиям, включая мужчин и женщин, не оставалось места для соития тел. Поразительно, но Франсиско пришлось столкнуться с тем, что его, так сказать, нейтральность вызывала недоверие у мужчин. А вот женщинам он нравился, потому что смотрел на их лица. На самом деле его симпатия к женщинам была обусловлена его состраданием к несчастным, гонимым и отверженным, испытывающим потребность в признании и благосклонности.

— Итак, ее нужно крестить до того, как он… Кортес…

— На войне, — вмешался Исла, — можно иногда и забыть о манерах и этикете.

— Некоторые люди стремятся избегать войны, — возразил Франсиско.

— Ну что ж, братишка, ты как раз идешь навстречу войне, — парировал Исла. — Забудь о сантиментах.

Франсиско жил в своем монастыре в Испании, а затем его направили на Кубу, чтобы он проповедовал там христианство, а потом… он оказался в Новом Свете. Принятие сана означало готовность пожертвовать своей жизнью ради правителя, кардиналов, епископов, священников, королей, губернаторов.

Куинтаваль знал о жене Кортеса и потому сейчас едва сдерживал смех. Донья Кортес была весьма испорченной юной леди. Не имея приданого и соответственно шансов выйти замуж в Испании, она оказалась одной из женщин, которых родители привезли туда, где было мало молодых испанок. Родители надеялись на то, что их чадами будут восхищаться, за ними будут ухаживать, они выйдут замуж, возлягут с супругом своим в законном браке и родят детей. Донья Кортес приходилась родственницей Веласкесу, который и заставил Кортеса жениться, когда тот лишил эту девушку невинности.

Альварадо удивляла щедрость индейцев. Эти гостеприимные люди удовлетворяли все потребности испанцев. Каждый офицер теперь владел наложницей, а то и несколькими, офицеры менялись девушками, и потому все женщины, за исключением Малинцин и Кай, постоянно переходили от одного мужчины другому, так уж выходило. Женщина, доставшаяся ему первой, спала сейчас с Исла, но ведь, в конце концов, они все были братьями по оружию, хотя никто из спутников Кортеса ему и не нравился. В Испании и на островах приходилось спрашивать разрешения отца на брак с девушкой. Одна женщина, одна рука, ну, вернее, две руки, а затем тебе приходилось нанимать для нее слуг, чтобы эти ручки никогда не пачкались. А вот руки мужчины оказывались связанными. Альварадо считал, что на войне — а ведь это и было войной, не так ли, хотя и необычной? — женщин следовало «брать». Таковы завоевания, правда же? Изнасилования, грабежи — всеобщее право, право завоевателей.

После крещения — Агильяр сказал касику, что это испанская форма брака, и невесту окропили водой, произнеся несколько слов, — племянницу касика отвели в комнату Кортеса.

Даже не пожелав дождаться сиесты, Кортес решил продемонстрировать касику, что он ценит этот подарок. «Не следует мне обижать нашего щедрого благодетеля».

Брачующиеся прошли мимо комнаты Малинцин, которая лежала на своей циновке, повернувшись лицом к стене.

— Buenos días[40], донья Марина, — вежливо сказал Кортес.

— Buenos días, — тихо ответила она.

— Ах, сеньорита, с каждым днем ты все лучше знаешь испанский! — Он повернулся к Агильяру. — Эта юная леди оставит тебя без работы, правда?

— Не стоит позволять этой девке учить испанский, Кортес, — предупредил его Исла, принимавший участие в праздничном шествии. — Женщины способны предать тебя так быстро, что не успеешь и глазом моргнуть.

Кортес обнял свою новую невесту.

— Если и есть человек, разбирающийся в людских сердцах, то это я, Эрнан Кортес. Женщин нужно укрощать. Не следует допускать, чтобы они считали какого-либо мужчину своим. Пусть они чувствуют нестабильность. Это единственный выход.

Племянница касика решила, что они обсуждают ее красоту, и изогнула губы в улыбке. Кортес сжал ее покрепче, давая понять, что она в надежных руках. Впереди прекрасный день: любовные игры на циновке, обед, ужин и курение табака. Наклонившись к своей невесте, он шепнул ей на испанском:

— Я буду трахать тебя, трахать тебя, трахать тебя. Те lo voy a joder.

Она подумала, что он сказал: «Я восхищаюсь тобой. Ты станешь моей главной женой. Ты — моя любимая жена. Ты прекрасна, прекрасна. Yo te admiro, tú serás mi esposa numero uno, tú eres mi, favorita, tú eres preciosa, preciosa».

Глава 15

Днем Малинцин еще удавалось держать себя в руках, она делала вид, что все в порядке, хотя и знала: над ней смеются, многие рады тому, что она уже не женщина Кортеса. Но, вернувшись в свою комнату вечером, в комнату рядом с покоями Кортеса, она уже не могла сдерживать рыданий и надеялась, что в слезах утонет и ее горе. Она плакала от стыда, от того, что у нее чудовищно болела грудь, как будто она поднялась по ступеням пирамиды и жрецы вырезали ей сердце. Ей казалось, будто она — маисовая шелуха без зерна внутри. Она лишилась радости, которую испытывала по утрам, просыпаясь в его объятиях. Без внимания Кортеса Малинцин не чувствовала себя живой, и потому, поймав взгляд Альварадо, следовавший за ней, словно собачка, вертящаяся под ногами, она была благодарна ему за то, что кто-то считает ее существующей. Альварадо, любовавшийся ею, Альварадо, замечавший все вокруг, вновь подарил ей тело, сказал ей, что она жива. Она могла бы носить Альварадо как цветок в волосах. Его стройное тело, волосы цвета морского коралла, бирюзовые глаза — все это хранило тайну, хранило ее темное знание. Глядя на Альварадо, она ощущала прикосновение его красоты, похожей на плод авокадо или флейту, на которой он играл не хуже прислужника самого императора. Когда он ловил ее взгляд, ей казалось, что она возносится на небо, к солнцу, будто герой войны.

Начался сезон дождей. По христианскому календарю сентябрь подходил к концу, а ведь конкистадоры пришли в Семпоалу в августе, и каждый день был все ненастнее и дождливее предыдущего. К вечеру тучи двигались на восток и солдатам удавалось находить сухие дрова. Они разжигали костры, укладывали вокруг циновки и устраивались на них. Офицеры развели костер в центре цокало, у храма. Они сидели спиной к груде черепов, а небольшие костры солдат пылали на окраинах города.

Той ночью луна в Семпоале была больше, полнее и ближе, чем где бы то ни было в мире. Ее лучи проникали сквозь туманный воздух, окутывая сиянием тело Малинцин. Девушка остановилась в дверном проеме комнаты Альварадо. Ее кожа казалась такой смуглой, такой гладкой… Малинцин походила на семечко огромной дыни. Ее волосы были заплетены в две косы, напоминавшие странных змей, а глаза сияли, словно искрящие угли.

— Я пришла, — сказала она.

Он молчал.

Она сбросила одежды.

Альварадо, не произнося ни слова, разделся. Ведомый похотью, он вошел в нее, и капли пота выступили на его груди, скатились вниз, от шеи до пупка, оставляя влажные следы. Он тяжело дышал, прижимая Малинцин обнаженной спиной к стене, так что на ее коже проступили яркие полосы, вмятины от неровностей кирпичей. Его чресла горели, но затем его словно окатили холодной водой. Альварадо испугался. Сделав шаг назад, он уставился на свой увядший теполли.

— Да простит меня Господь, что же я наделал? Мой лучший друг, мой собрат по оружию, мой предводитель! — Он заполз в угол комнаты и начал плакать, жалкий и голый.

Она ничего не чувствовала. Протянув руку, Малинцин забрала свою одежду.

— Агнец Божий, — стонал Альварадо, — искупи грехи мира…

Завернувшись в куитль, Малинцин набросила на голову уипилли и выбежала наружу. От мерзкого привкуса во рту ее затошнило и едва не вырвало ужином из оленины со сливами. Не понимая, куда идет, Малинцин кружила по катакомбам комнат, огибая двор. Она ненавидела Кортеса. «Посмотри, что ты сотворил со мной», — прошипела она, сплюнув на землю.

Офицеры сидели у костра, передавая по кругу бурдюк с вином. Ботелло пел песню, сочиняя ее на ходу: серенаду об идальго, влюбившемся в проститутку. Этот роман завершился трагедией. Некоторые мужчины танцевали, встав в ряд и скрестив руки. Один из офицеров обернул кусок ткани вокруг бедер, соорудив нечто напоминающее женскую юбку. Он щелкал каблуками, а все остальные одобрительно кричали. Кортес, как всегда, отправился в ночной обход, чтобы проверить часовых, лошадей, мушкеты, стрелы, топоры, копья, все ли готово к бою, вычищены ли пушки. Затем он тоже уселся у костра офицеров, обратив внимание на то, что там отсутствовали Альварадо и Куинтаваль со своим черным рабом. И куда, черт побери, запропастился Исла? Он знал, что Нуньес влюбился в свою рабыню-индианку Кай и проводил с ней все вечера. У костра сидели Пуэртокарреро, пьянчужка, Ботелло, предсказатель, брат Франсиско, отец Ольмедо, а еще Агильяр, уже разжиревший от семпоальских тамале.

— Buenas noches[41]. — Кортес уселся на влажную землю рядом с Ботелло и, завернув молотый табак в целый лист, закурил.

Прислонившись спиной к бревну, Кортес принялся развлекать офицеров историями о волшебных приключениях Сида, о том, как Эль Сид пощадил мусульманского султана и выиграл свободу города на дуэли, о том, как от Эль Сида отвернулась его возлюбленная.

— Такова жизнь, — отметил Пуэртокарреро.

— Да, — согласились все. — La vida.

— La vida, la guerra y las mujeres[42].

— А правда, что французскими войсками командовала женщина? — спросил у Кортеса Пуэртокарреро.

Сам Пуэртокарреро был неграмотным и знал обо всем лишь понаслышке. Чтобы угодить ему, Кортес торжественно рассказал о том, как шестьдесят два года назад, задолго до года 1492-го, когда пал последний оплот неверных мавров — Гранада, в битве за который решающую роль сыграл великий военный орден Меча святого Иакова Компостельского, в тот самый год, когда этот вспыльчивый итальянец Христофор Колумб открыл для королевы Изабеллы и короля Фердинанда Вест-Индию, в тот самый год, когда королеве Изабелле подарили книгу по испанской грамматике и она сказала, что язык — это завоевание, за шестьдесят два года до того, как столь многое случилось в теперешнем мире, Орлеанскую Деву, слышавшую голоса небесные, сожгли на костре.

— Жанна Орлеанская думала, что она избранница Божия. Сумасшедшая. — Кортес дернулся, словно лошадь, которую укусил слепень.

— Сумасшедшая, как Хуана Безумная, мать короля Карла, не так ли? Я слышал, что Хуана носила за собой тело умершего супруга Филиппа Красивого, хотя он и скончался оттого, что слишком много блудил… с другими женщинами, а не с собственной женой, конечно же. — Ботелло тоже не умел читать, но он всегда подмечал то, что говорилось шепотом.

— Это сплетни, — возразил Кортес. — Об этом все болтают, но на самом деле это лишь сплетни. Лишь французы способны на такие мерзости. — Понизив голос, он спросил у Ботелло: — А где Альварадо? Я видел, прошлой ночью ты сидел у костра солдат. Тебе удалось подслушать, как я велел тебе?

— Они говорили о том, что король Карл Пятый вскоре станет новым императором из династии Габсбургов, если его взятки принесут плоды. У него, мол, настолько огромный подбородок, что он не разговаривает, а бормочет на пяти языках.

— Не следует тебе повторять такое, солдат.

На самом деле Кортес знал, что Ботелло не хотел оскорбить регента. Виной тому выпивка да поздний час. Тепло товарищества развязало ему язык. Таким вечером никому нет дела до мелкой непочтительности, даже до богохульства. Что посеешь, то и пожнешь, а он умел и сеять и жать. Пусть солдаты чувствуют, что он один из них, тогда они будут готовы умереть за него. В любом случае, Ботелло был цыганом, а значит, его не стоило воспринимать всерьез, и он всегда шутил, за исключением тех случаев, когда занимался предсказаниями.

— Прошлой ночью я оставил тебя с Куинтавалем. Он выражал недовольство?

Кортес считал Ботелло прекрасным прорицателем, так как он предрекал победу во всех битвах и будущее богатство. Казалось, будто он, Кортес, и вправду рожден для того, чтобы стать повелителем.

— Куинтаваль представляет своего родственника Веласкеса, mi amigo. Но он говорит… как бы это сказать? Куинтаваль человек чести — это уж точно, но он не жаден и не алчет богатств для себя или губернатора Веласкеса. Он обеспокоен боеспособностью наших войск, он считает, что у нас недостаточно солдат для выполнения поставленной перед нами задачи.

— Ах он подлец! Все понятно. Он пытается разжечь бунт. Черт бы его побрал!

— Он говорит вслух о том, о чем думают многие. Солдаты боятся. Они обеспокоены.

— Плевать я на это хотел, хоть бы и сами святые заплакали. — Кортес придвинулся к Ботелло поближе. — Я хотел сказать тебе две вещи, Ботелло. Это ты задержал нас здесь, когда все хотели идти в поход. Мы сидим здесь и ждем твоих обещанных «знамений». Каждый день, проведенный в Семпоале, — это потерянное золото, и, знаешь ли, Ботелло, тебя можно заменить. — Кортес сказал это для того, чтобы разжечь в цыгане страх, чтобы он не становился слишком самоуверенным и наглым.

— Сеньор Кортес, неужели есть другой предсказатель, способный заменить меня?

— К слову о Куинтавале, наказание за измену должно быть оправданным. Не стоит начинать экспедицию с сотворения мучеников. — Кортес не любил прислушиваться к словам собеседника.

— Измена — это вовсе не то слово, которое я употребил бы в данной ситуации, друг мой.

— Я наблюдал за ним, Ботелло. Иногда людям стоит подать пример.

— Но бывает и такое, что небольшие расхождения во мнениях рассеиваются, словно тучи на небе.

— Ты хороший парень, Ботелло, может быть даже слишком хороший для того, чтобы у тебя все было в порядке.

Кортес хотел сказать «хороший христианин», но Ботелло, этот чернявый цыган, если и не был язычником, то уж точно не истинным верующим. Кортес заметил, что, в какой бы комнате Ботелло ни селился, он ставил там алтари из маленьких травяных венков и кусков ткани, в которых могли быть завернуты реликвии — кости святого, щепки Истинного Креста, — если бы Ботелло был христианином. Впрочем, Кортес сомневался насчет реликвий, он считал, что эти клочки ткани наверняка лишь клочки платья матери Ботелло, а может, даже нечто более страшное и отвратительное, например обрывки платья проклятой ведьмы. Однажды Кортес увидел, как Ботелло спит жарким вечером, а у него на лице загорают крошечные зеленые ящерицы. Тогда Ботелло улыбался.

— Людям скучно, aburrida[43]. Да и мне надоела Семпоала. Мы становимся неженками. — Куря измельченный табак, завернутый в большой высушенный лист, Кортес любил вынимать этот сверток изо рта, глядеть на его тлеющий край и легонько стряхивать пепел. — Мы скоро растолстеем, как касик. Мы проводим наши дни здесь, находясь вдали от столицы. Мы тут сгнием.

Недавно Кортесу приснился кошмар, в котором он покрылся травой с головы до пят.

Ботелло открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Ему не хотелось воевать.

— Не следует торопиться, не так ли? Ты об этом думаешь, Ботелло? Не стоит быть жестоким с Куинтавалем? «Piadoso[44], Кортес». На самом деле, Ботелло, я не хочу зла. Это же я, Кортес, твой командир, Кортес, твой друг, друг моих солдат.

Ни к чему путать этого беднягу Ботелло, быка Ботелло, буку Ботелло. В детстве Кортес однажды стал свидетелем того, как быка заставили сражаться с медведем. Медведь победил.

— Я не хочу зла, Ботелло, и ты это знаешь. Завтра увидимся, да?

После разговора с Ботелло, Кортес направился в свою комнату, встретив, конечно же, Берналя Диаса. Летописец, когда он не находился в комнате Кортеса и не сидел там на трехногом стуле, обычно устраивался на камне у входа в покои Кортеса.

— Что случилось, господин?

— Ничего, Берналь Диас. Ничего. Я просто хочу у тебя кое-что спросить.

Кортес повел своего верного последователя в комнату и, усевшись в дантовское кресло, вытянул ноги.

— Господин?

— С кем дружит Ботелло?

— С Франсиско, монахом, Аду, негром, Малинче, переводчицей, Малинче la Lengua[45].

— Они называют ее «язык»?

— Ну некоторые называют.

— А что ты скажешь о Ботелло? Что он любит?

— Он любит некоторые травы, семена, грибы…

— Как ты считаешь, Ботелло можно доверять? — махнул рукой Кортес, перебивая летописца.

Он прикоснулся к своему гульфику. Сейчас, когда не было нужды таскать на себе броню, Кортес носил матерчатый гульфик, но тот все равно давил на бедра и сжимал член.

— Можно ли доверять Ботелло? Насколько я знаю, да, господин.

— Приведи, пожалуйста, Куинтаваля.

— Что-то случилось?

— Иди, Диас. Приведи Куинтаваля. Немедленно.

Кортес сам удивлялся тому, как ему удавалось терпеть Берналя Диаса, этого чудовищного зануду. Ну и ладно. Встав, Кортес обошел стол, на самом деле являвшийся лишь доской, положенной на два ящика из-под вина. Здесь, в комнатах на первом этаже дворца касика Семпоалы, не было ни дверей, ни занавесок, здесь не было ничего, что обеспечивало бы уединение. Это считалось нарушением приличий.

«Кто угодно может следить за мной», — с раздражением подумал Кортес.

— Вы хотели видеть меня, Кортес? — Вот и пришел Куинтаваль, денди Куинтаваль.

— В Испании, Куинтаваль, твой дед был вором, да еще и в роду у тебя наверняка водились мавры, а может быть, даже евреи, не так ли? У тебя слишком темная кожа. Ты марран, еврей-выкрест?

— Моя кожа не темнее вашей, господин. Мой отец был грандом, обедневшим в тяжелые времена, но честным до последнего вздоха. Моя матушка была почтенной женщиной и доброй матерью.

— Знаешь ли, Куинтаваль, тебе прекрасно известно, что мне наплевать на то, кем был твой отец, была ли твоя мать шлюхой, что они делали и чего они не делали, аристократы они или нищие.

Куинтаваль прищурился. Он знал, что родители Кортеса причинили ему много страданий, а королю он служил лишь с точки зрения выгоды.

— Мне плевать, даже если ты перенес свою мать через горы на спине, через все Пиренеи, чтобы попасть в Испанию, как это сделал Альварадо.

— Эм-м-м… Господин?

— Я лишь хочу сказать, что Нуньес — выкрест. И вопросы веры беспокоят меня не больше, чем кастилийцев, но я требую полной лояльности по отношению ко мне и к нашей священной миссии здесь, в Новой Испании. Мне нет дела до того, чем ты занимаешься в своей комнате, на своей циновке, что творится в подвалах твоей души, какие воспоминания копошатся в закоулках твоего крошечного куинтавальского умишки, кому ты молишься по вечерам, будь то сам дьявол!

— Так значит, вы человек нового времени, человек современности?

— Можно и так сказать. Я верю в честь, в ту честь, что выше семьи и личности.

— Вы верите в человека, в право человека самостоятельно управлять своей жизнью?

— Мы здесь не для того, чтобы философствовать, друг мой. Но измена, подстрекательство к бунту и заговор против меня будут стоить тебе жизни. Я знаю, что ты протеже так называемого губернатора Веласкеса. Может быть, ты его шпион. И все же я дам тебе шанс доказать мне свою верность. Помни об этом. Не играй со мной, Куинтаваль. Не провоцируй меня, не потворствуй тем, кто работает против меня, не строй против меня козни. Мы здесь во имя Бога и короны.

— Вы заблуждаетесь в отношении меня, Кортес. Я хорошо к вам отношусь и буду служить вам до самой смерти.

— Да, это так. Тут не о чем больше говорить. Позови Альварадо. — Встав с кресла, Кортес подошел к Куинтавалю и крепко его обнял. — Я рад, что мы смогли понять друг друга.

Как только Куинтаваль ушел, на пороге его комнаты появилась племянница касика. Она призывно улыбалась.

— Нет-нет, не сегодня. Ты что, не видишь — я занят? Jesucristo у todo los santos[46].

Она сложила губы бантиком, будто пытаясь сказать: «Целуй меня, милый мой, целуй меня крепче». Затем она ушла, и в дверном проеме появился Альварадо.

— А, Альварадо, я тебя ждал! Скажу все прямо, не таясь. Ты знаешь, что Куинтаваль, этот ублюдок, дворняжка в двадцатом поколении, замышляет недоброе? Ты это знаешь, я это знаю, да весь лагерь знает. Наверное, даже жирный касик Семпоалы обо всем знает. Мы ведь говорили об этом, правда?

Альварадо не помнил, чтобы речь шла о чем-то подобном, но на всякий случай покивал, стараясь не смотреть своему командиру в глаза.

— Куинтаваль слишком много болтает, — сказал он.

— Да, а Пуэртокарреро слишком много пьет, Альварадо. Но он встает по утрам, седлает лошадь и упражняется.

Пуэртокарреро даже не возражал относительно того, что Кортес отобрал у него женщину, Малинче. Кортес слышал, как Малинче плачет в соседней комнате: она плакала каждую ночь, с тех пор как он взял в жены племянницу касика. Сначала Кортес думал, что донья Марина прольет столько слез, что под ее циновкой соберется лужа, теперь же он решил, что этих слез хватит на целое озеро.

— Вскоре Куинтаваль будет вербовать других негодяев и хапуг, если еще этим не занимается. Ах эти жадные сволочи, они словно черви, копошащиеся в насквозь прогнившем хлебе!

Альварадо перенес вес тела на одну ногу, затем на другую. Он смотрел на ступни Кортеса. Командир снял сапоги, и Альварадо обратил внимание, какие розовые у него пальцы.

— Что ты любишь больше всего на свете, Альварадо?

Альварадо хотел сказать, что больше всего на свете он любит свою лошадь, но вовремя осекся.

— Бога, господин, потом короля, а потом…

— Ну же, скажи это, дружище!

— Наверное, вы догадываетесь: потом идете вы, поскольку мой отец, добрый был человек, уже скончался.

— Так значит, ты не любишь меня больше всех?

— Ну я собирался это сказать, но подумал, что сначала следует упомянуть Бога, знаете ли…

— Ладно, ладно, я тут просто дурачусь. Я тебе вот что открою, и помни, что это большая тайна. Веласкес, наш досточтимый губернатор, хочет, чтобы мы проиграли, он хочет, чтобы мы потерпели поражение, но чтобы это произошло после того, как мы пришлем ему золото. Видишь ли, какое дело, Веласкес не понимает, что он вовсе не важнее Бога и короля. Альварадо, сделай для меня кое-что. Следи за Куинтавалем, наблюдай за ним и каждый день отчитывайся мне о том, что ты услышал и увидел… Давай разоблачим его. А это что там за шуршание? Кто стоит за моей дверью?

— Это лишь я, ваш верный слуга, мой капитан-генерал.

Исла, Исла тихий. Какого черта ему нужно? А ведь ночь так хорошо начиналась!.. Почему они все к нему зачастили?

— Иди, Альварадо. Помни о том, что я сказал. И передай Малинче, чтобы она прекратила плакать, а то все сердце выплачет. Думает, что она принцесса. Она всего лишь женщина. Basta[47]. Basta.

Глава 16

Исла имел странную привычку во время разговора ходить вокруг да около, постепенно приближаясь к тому, о чем хотел сказать, словно пчела, собирающаяся ужалить.

— Сегодня дождь шел всего лишь дважды. Хороший был сегодня день в Семпоале, Кортес.

— Да, я только что упоминал об этом.

Кортес думал об измене. Он переспал с одной женщиной, а другая портила ему вечер своими детскими слезами. А еще он застрял со всем войском в городе язычников, черт знает где. Да уж, хороший денек!

— О чем же ты хочешь поговорить, Исла?

Исла был одиночкой, ни с кем не общался, никогда не ел как свинья и не пил как рыба. «Наверняка он в чем-то замешан, — подумал Кортес, — наверняка у этого злобного черта есть какая-нибудь слабость, которой я могу воспользоваться». Осторожный, холодный и расчетливый, этот парень, если честно, не нравился Кортесу из-за того, что был подхалимом.

— Не обижайтесь, капитан-генерал, но я должен поделиться с вами тем, что волнует меня, не дает мне спать, сжимает мое сердце ледяной рукой беспокойства… Это касается вас.

— Рассказывай, дружище. Я не тщеславен.

Хм. Значит, у Исла есть сердце. Интересно… может быть, он шпион короля, человек императора. Он хорошо управлялся с мечом и ездил верхом. В битве нужна холодная голова, чтобы она не слетела с плеч.

— Ваше увлеченьице…

— Которое из них?

— Малинче. Малиналли. Малинцин. Язык. Шлюха.

— Ах да, донья Марина, сокровище мое. Она плачет из-за меня!

— Она спит с Альварадо.

— Что?

— Она развлекается с Альварадо. Он вводит в нее…

— Да, я понял.

Кортес вскочил с кресла и, подойдя к циновке, выхватил меч, затем вложил его в ножны, вновь выхватил, начал рубить им циновку, так что солома полезла наружу, ударил мечом по стене. Посыпалась труха. Кортес увидел, как по полу ползают муравьи, и принялся топтать их босыми ногами. Он оглянулся, пытаясь найти еще что-нибудь, что можно было разрушить. Кто-то поставил ему на стол вазу с цветами. Кто это сделал? Он сбросил вазу на пол и уже собирался раскрошить осколки, когда ему удалось взять себя в руки. Проклятые индейцы! Повсюду эти цветы. Он ненавидел цветы.

Плач в соседней комнате резко прекратился.

— Это неправда, — прошипел он, понизив голос. — Как ты смеешь пересказывать мне эти омерзительные сплетни, мерзкий стервятник!

— Мне не нравится передавать плохие вести.

— Не сомневаюсь в этом.

Кортес холодно смерил Исла взглядом. А ведь Ботелло предупреждал его, что это будет плохой день. Сопоставив все знамения, он сказал, что Кортесу сегодня лучше вообще не вставать со своей циновки.

— Альварадо — мой самый верный соратник. Я только что видел его. Столь подлый поступок отразился бы на его лице, исказил бы его черты, затуманил бы его глаза, прервал бы его речь. Он упал бы замертво. Он не предал бы меня, будь донья Марина последней женщиной на земле. Донья Марина — моя наложница, подобные обвинения — это лишь злобные слухи, клевета, злословие, ревность. Ах эти мерзкие крысы! Это не лагерь, а зловонный котел сплетен. Им нечего делать, и они целый день сидят, обсуждая друг друга, они словно гнилое варенье на заплесневевшем хлебе. Не запрещено ли лжесвидетельство? — Кортес начал чесаться.

— Да, это так. Ах как бы я хотел, чтобы это было неправдой, капитан-генерал. — Исла стоял навытяжку, как будто выступал перед военным трибуналом, судившим его.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Исла был злым человеком.

— Для вашего блага.

— Вот как?

Кортес не чувствовал себя облагодетельствованным. Во рту по-прежнему ощущался привкус кукурузы, налетом затянувшей зубы. Он уже и не помнил, когда в последний раз ел хорошую говядину. И почему в этой стране нет коров? Нет лошадей для верховой езды? Это немыслимо.

— Когда вы идете к толстой племяннице толстого касика, Малинцин идет в комнату Альварадо. Она — лицемерная кошка, а он — лев.

— Я спрашиваю тебя еще раз: зачем ты рассказываешь мне эту чушь?

— Капитан-генерал, она ваш переводчик. Ее неверность может привести к провалу всего задания. А Альварадо, разве он не ваш первый заместитель?

— Я обещал этой девочке нечто большее, чем свободу.

Исла расслабился. Он слегка расставил ноги и завел руки за спину, встав по стойке «вольно». Исла был высокий, выше большинства солдат, намного выше Кортеса, да к тому же плотного телосложения. Но вот его голова на длинной шее почему-то была очень маленькой. Выглядело это странно, непривычно. Его глаза ястреба, глубоко посаженные, так широко сидели на узком лице, что ему приходилось поворачивать голову, чтобы взглянуть в сторону. А самым ужасным казалось то, что он не моргал. У Исла был широкий рот с короткой верхней губой, а губы обычно поджаты. Волосы он зачесывал назад и прилизывал к черепу, из-за чего напоминал угря, una ángula. Пальцы у Исла были необычно белыми и тонкими, женскими, а ноготь на мизинце левой руки — невероятно длинным. Интересно, что это значит? Он что, колдун? Нужно будет поговорить об этом с Ботелло.

— Чем ты занимался до того, как приехал на Кубу, Исла?

Кортес познакомился с ним в доках. Он выглядел как человек образованный, а главное, имел коня.

— В Севилье, в Испании, я плел веревки. Отправился за счастьем в Вест-Индию.

— В самом деле? — Кортес не верил ни единому его слову. Канатчики не держали лошадей и не учились фехтованию. Исла приехал из Испании уже с деньгами.

— Да, у моего отца был магазин.

— Так значит, ты не посещал университет? У тебя нет ученого звания?

— Я умею читать на латыни. Я верен императору, капитан-генерал команданте Кортес. Я христианин и умею обращаться с мечом. Я ничего не боюсь.

— Ты убил бы человека по моему приказу?

— Конечно.

— Не врага, своего товарища?

— Вы хотите, чтобы я убил Альварадо и рабыню?

— Нет-нет. — Понурившись, Кортес расхаживал по комнате. — Не сейчас. Я только спросил.

Так значит, он не просто солдат, но еще и убийца. Может, он ассасин?

— Сейчас стоит последить за Альварадо. Наблюдай за ним и докладывай мне.

Послышался какой-то шорох.

— ¿Jesucristo у todo los santos, у ahora qué?[48]

— Сеньор? — в комнату заглянул Франсиско.

— Ты разве не видишь, что я разговариваю с Исла, Франсиско?

— Прибыла делегация. Послы привезли подарки из столицы, подарки от Моктецумы.

— Опять женщины? — закатил глаза Кортес. — У нас их и так хватает.

— Они привезли золото.

— Золото?

Отпустив Исла, Кортес пошел за Франсиско, подгоняя монаха. На цокало собралась большая толпа. Послы с символом империи — орлом над кактусом, — вышитым на мантиях, расставили на земле перед Кортесом множество красивых вещей.

Два блюда золота и серебра.

Золотое ожерелье с жемчугом и каменьями.

Еще одно ожерелье из переплетенных золотых нитей со ста двумя мелкими рубинами и ста семьюдесятью двумя небольшими изумрудами.

Шлем, полный золота.

Деревянный шлем с золотой отделкой.

Шапка с двадцатью пятью колокольчиками из чистого золота.

Нагрудник с золотой пластиной.

Браслет из тонкого золота.

Палка с двумя золотыми кольцами по краям, инкрустированная жемчугом.

Крюки для рыбной ловли с перьями на золотой нити.

Сандалии из шкуры оленя, сшитые золотой нитью.

Кожаные сапоги, отделанные серебром, золотом и жемчугом.

Щит с медными колокольчиками по краю и сердцевиной из пластины золота.

Четыре золотые фигурки, изображающие рыб.

Клетка для уток из золота.

Большое зеркало с золотой рамой.

Веера и опахала из перьев и золота.

Накидки с золотым шитьем.

Касик Семпоалы, который, конечно же, захотел выяснить, что происходит, немедленно прибыл в своем гамаке. Малинцин, до этого момента непрерывно рыдавшая, заняла свое место рядом с Агильяром, приготовившись переводить. Увидев ее, Кортес едва сумел сдержаться. Он хотел наброситься на нее, сомкнуть ладони на ее шее и душить до тех пор, пока не выдавит из нее жизнь до последней капли. Ему хотелось сделать это на глазах у всех, но, видя блеск золота и понимая, что ему нужна ее помощь, он довольствовался лишь злобным взглядом.

— Скажи ему, — повернулся к Агильяру Кортес, — скажи касику так, чтобы этого не услышали послы и носильщики: мы считаем эти роскошные дары попыткой Моктецумы подкупить нас. Кортеса не подкупишь. Мы собираемся вернуть это, как только сможем.

Агильяр подошел к Малинцин, и та, прошествовав к касику, прошептала ему на ухо то, что хотел сказать Кортес. Кортес попытался разглядеть признаки измены в том, как она покачивала бедрами, как расправляла плечи, выставляя вперед грудь, но Малинцин выглядела так же, как всегда: скромная, молчаливая, покорная рабыня, красивая рабыня. Она была женщиной, умной женщиной несомненно, но он хотел исхлестать ее плетью, чтобы кровь потекла по ее спине, а кожа свисала клочьями. Он хотел свежевать ее, сдирая кожу дюйм за дюймом, чтобы она стала похожа на чищеный помидор, шершавый и мягкий, он хотел, чтобы она рыдала, умоляя его о пощаде. Он хотел вырезать ей сердце, хотя она была бессердечна. С Альварадо все проще — достаточно отрубить ему голову. С другой стороны, это было бы слишком легкой смертью. Повешение являлось самым унизительным способом казни, а сожжение на костре — самым болезненным. Он примет решение позже. Ах бесталанные глупцы!

— Послы хотят передать Кортесу сообщение, — сказала Малинцин.

Глава посольства из империи вышел вперед и произнес что-то, обращаясь непосредственно к Малинцин. Она передала его слова Агильяру, а тот перевел это Кортесу.

— По словам Малинче, он заявил, что Моктецума приветствует великого капитана Малинцин с уважением, — сказал Агильяр.

— Я не Малинцин.

— Они просто так выражаются — таков их обычай. Она говорит за вас, а значит, она — это вы, а вы — это она. Вы ее господин. Господин Малинцин. Малинцин и вы говорите как один человек.

— Мы говорим как Кортес, а не как Малинцин. Ты уверен, что она переводит правильно?

— Насколько мы можем судить. До сих пор с этим не возникало проблем.

— Продолжай, Агильяр.

Малинцин передала слова посла Агильяру тихим голосом, чтобы ее не услышал касик.

— Между воином и воином, — сказал Агильяр по-испански, — между вами и Моктецумой, Моктецумой и вами пролягут слова сии. Моктецума благодарит вас за то, что вы пощадили его людей и спасли их от плена бесчестного и презренного касика Семпоалы, неблагодарного извращенца, известного тем, что он предпочитает маленьких мальчиков, паукообразных обезьян и ядовитых змей. Он грязен во всех привычках своих, нет у него чувств, он ничтожен и не достоин уважения. Вручая дары, император Моктецума любезно просит Кетцалькоатля понять, что империя ценит его милосердие в деле спасения сборщиков податей. Моктецума говорит вам, чтобы вы взяли эти дары и возрадовались духом, ибо он хочет, чтобы Кетцалькоатль был счастлив и богат, чтобы он насладился этими дарами и помнил народ мешика как народ щедрый и…

— Ближе к делу, Агильяр.

— Он хочет, чтобы вы вернулись туда, откуда пришли, и оставили его народ в покое, даже если вы Кетцалькоатль.

— Вернуться туда, откуда я пришел? На этот жалкий остров Гаити, где нет золота, где нет даже рабов? Или на Кубу? В этот ад?

— Может быть, он имеет в виду Испанию и желает, чтобы вы вернулись к вашему императору? — предположил Агильяр.

— Испанию? И гнить там в каком-то мерзком старом городишке, надеясь когда-нибудь поймать удачу за хвост?

— Мой капитан, — сказал Альварадо. — ¿Está usted bien?[49]

Кортес хотел сказать: «Альварадо, ты, ты дрянной пес, tú, tú perro de mierda», но сдержался, как подобает аристократу, капитану, генералу, командиру, господину, хозяину, мэру.

— Я думал, Таракан любит золото, — сказал Кай Лапа Ягуара.

Кай посмотрела на Нуньеса. Тот вопросительно поднял брови. Она в ответ пожала плечами. Они перенимали жесты друг друга, заметил Франсиско, кочевой иудей и его рабыня-майя, они пожимали плечами, поднимали брови, сутулились, а выражение их лиц было почтительным и всегда немного недоуменным. Может быть, таковы жесты всех изгнанников? «Но с другой стороны, — думал Франсиско, — со времен Эдема мы все изгнанники, все странники. Этот город в красоте своей напоминал эдемский сад, но вскоре и он будет осквернен. Подобно Адаму и Еве, никто не желал оставить все как есть».

— Аду, — повернулся к черному рабу Кортес, — возьми себе в помощники Хуана и Мануэля, слуг Куинтаваля, и перенеси эти щедрые дары в мою комнату. Они останутся у нас до тех пор, пока мы не сможем их вернуть. Скажи касику, Агильяр, что мы отказываемся принимать эти дары и отошлем их назад с гневным посланием. Нет, нас не подкупишь. Но до тех пор пока мы их не отошлем, мы будем хранить их у себя.

Затем Кортес повернулся к Берналю Диасу:

— Определи общую ценность всего этого и отметь в своих записях, Берналь Диас. Мы все сосчитаем, взвесим, переплавим и отправим пятую часть золота королю Карлу. Сохрани пару этих вещиц как сувениры, дабы мы могли показать досточтимому императору, что его вассалы в далекой Америке способны переправлять в Испанию. Затем я возьму свою долю, мы высчитаем из общей стоимости оставшегося расходы на пищу и оружие, а остальное разделим между солдатами.

Кортес обратился к Ботелло:

— Мне плевать, какими окажутся знамения, будь что будет, но нам нужно уходить отсюда.

Потом настала очередь Пуэртокарреро.

— Друзья мои, золото — для всех и все — ради золота! — крикнул ему Кортес.

— Друзья мои… — прокатилось по рядам солдат.

— В столицу! — возликовала толпа солдат. — К золоту, там много золота!

— Агильяр, — Кортес оттащил в сторону своего соратника, — скажи Малинче, чтобы она пришла ко мне завтра утром после завтрака, и держи эту чертову племянницу касика от меня подальше.

Затем Кортес подошел к Альварадо и прошипел ему на ухо:

— Еще раз прикоснешься к ней, и я убью тебя, как дворового пса.

— Но я не хотел… она пришла…

— Еще одно слово, и я отрублю тебе правую руку палец за пальцем.

На самом деле Кортес хотел сказать: «Альварадо, дружище, как ты мог так поступить со мной?»

Уходя, Кортес взглянул на Малинцин, будто пытаясь крикнуть ей: «Ты шлюха, грязная шлюха!»

Она гордо вздернула подбородок.

— Посмотрим, кто здесь главный, — пробормотал Кортес.

Ему хотелось медленно убить ее.

Но на следующее утро у него уже не было такого желания. Он смотрел на нее, а она стояла перед его столом, словно гордый павлин, высокомерная и надменная, несмотря на грозящее ей наказание. Он не мог не восхищаться ею. Эта женщина захватила его сердце. Что бы ни выпало на ее долю, понял Кортес, она примет это с честью.

В душе Малинцин дрожала. Картины разных пыток проносились в ее голове, но она лишь закусывала губу и молча глядела в темные глаза Кортеса. Эти глаза под тяжелыми веками, эти глубоко посаженные глаза столь часто противоречили его словам.

— Я вырежу тебе язык, женщина. Я заставлю тебя замолчать навсегда. И ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Он встал с кресла и подошел к ней, оказавшись совсем рядом. Она видела его грудь, выпяченную, как у индюка, дыхание было неровным, оно прерывалось, как будто он плакал. Глаза у него затуманились, а губы стали сухими и потрескались. Он стоял в одной рубашке, без чулок и ботинок. Да еще виднелась эта нелепая твердая раковина на члене. Волосы у него растрепались. Малинцин вздернула подбородок и дерзко улыбнулась.

— Ты не боишься? — Сделав шаг вперед, Кортес вытащил кинжал.

Она подняла подбородок еще выше. Ее отец был воином, она была из народа воинов.

— Ты не боишься, — грустно покачал он головой, чувствуя, что восхищается этой женщиной.

Она боялась, но предпочла бы скорее умереть, чем проявить это.

— Зачем ты так поступаешь со мной? — простонал он. — ¿Por qué me esta haciendo esto a mí?

«Limítese a respirar, просто дыши, ничего не говори», — велела себе Малинцин. Тишина — вот правило и сила раба. Muédase la lengua, откуси себе язык. Cómase sus palabras, съешь свои слова.

— Ты рабыня. Ты рабыня, принадлежащая не всем, но мне. И если тебе это интересно, другие люди в моем войске учат науатль. Мы сможем найти тех, кто владеет науатлем и языком майя в любом городе. Ты не нужна мне.

— Они не знают столько, сколько знаю я. Ты не будешь им доверять.

— Я не доверяю тебе.

— Доверяешь.

— Как я могу доверять тебе? Ты только что предала меня.

— Это ты предал меня.

Она знала силу молчания, но знала и силу слов, она знала, что слова — это золото, а золото было для испанцев всем.

— Помни, донья Марина, я мужчина. Измена — это прерогатива мужчины.

— А я женщина.

— Вы знаете, что я имею в виду. Usted sabe lo que yo quiero decir. — Он употребил вежливую форму обращения.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — ответила она. — Yo sé que usted quiere decir.

— Малинче! — Кортес опустил руку ей на плечо. — Что мне делать с тобой? ¿Qué hacer con usted?

«Он мой, — пело от радости ее сердце. — Он мой. El es mió ahora».

Часть 3

Глава 17

Стать другом Франсиско было нетрудно. Он называл ее настоящим именем — Малинцин, внимательно слушал, а когда она завершала свой рассказ, некоторое время сидел молча, сжимал губы и складывал ладони в таком же жесте, что и во время молитвы, как будто искал правильные слова глубоко внутри себя. Лишь после этого он задумчиво отвечал: «Да, я понимаю, Малинцин».

Хотя сначала они всегда говорили об Иисусе, молодом Боге, и Матери Бога Марии, вскоре они переходили к вопросу о том, что брат Франсиско называл «земной семьей». Малинцин часто рассказывала ему о своем отце, каким он был добрым, чему он ее научил и как она скучала по нему.

— Мне кажется, Малинцин, — однажды сказал брат Франсиско, — что ты редко вспоминаешь свою мать.

— Она продала меня в рабство. Она ненавидела меня, и потому я ненавижу ее.

Малинцин вовсе не хотелось вспоминать эту женщину. О чем тут говорить? Ее мать совершила немыслимое.

— Да, твоя мать продала тебя, это правда, — мягко ответил Франсиско. — Но не думала ли ты о том, почему она так поступила?

— Из-за моего брата и наследства. Из-за ее нового мужа, из-за того, что он ненавидел меня.

— Муж твоей матери лишь ненавидел тебя?

— Он ненавидел меня больше всего на свете.

— Потому что…

— Потому что… — Малинцин запнулась. — Потому что.

— Почему?

— Потому что он убил бы меня, если бы я проболталась. Потому что это убило бы мою мать, если бы она узнала.

— Мне так грустно от этого, дорогая.

— А мне совсем не грустно, — сказала она и разрыдалась.

Она не знала, грустно ли ей потому, что расстроился Франсиско, или потому, что ей жаль себя, или потому, что случившегося вполне достаточно, чтобы грустить. В мире было много печального — участь рабыни, сбежавшей с младенцем в джунгли, жертвоприношения, смерть воинов в сражениях. То, что произошло с ней, казалось не худшим, что может случиться в жизни. Возможно, она даже не имела права грустить.

— В любом случае это уже прошлое, — попыталась она утешить Франсиско.

— Наши воспоминания иногда очень сильны.

— Что ж, теперь я не плачу. — Она улыбнулась сквозь слезы.

— И ты не плачешь, потому что…

— Потому что Кортес любит меня.

— Ах, дитя! — покачал головой Франсиско. — Будь осторожна. Cuidado.


Вместо того чтобы продвигаться в глубь страны из Семпоалы, экспедиция вернулась в Веракрус. Был конец сентября, и дождь шел каждый день, но они вернулись туда не из-за погоды. Кортес сказал, что хочет проверить, как идут дела у пятидесяти человек, оставшихся в Веракрусе, чтобы обустраивать, защищать и развивать город. Веракрус, основанный на восточном побережье, стал укрепленным плацдармом Новой Испании, а Кортес был мэром этого поселения, избранным советом, и потому его право главенствовать в городе во имя Испании было законным. Когда шел дождь, Кортес заставлял солдат собирать и обрабатывать камни для стен, которыми он намеревался обнести город. В сухие дни жители строили новые дома. Когда дождь прекращался, но влажность оставалась высокой, войска отрабатывали маневры в грязи. Аду и Куинтаваль фехтовали под дождем, вода пропитывала их одежду и капала с мечей.

Еда успевала заплесневеть за один день, сквозь соломенные крыши домов проникала вода, и капли падали на пол с мерным стуком. Боевой дух войска упал. После четырех чудесных недель в Семпоале они вернулись туда, откуда начали свой путь, — в Веракрус. Они провели в этой стране уже полгода, а все добытое ими золото — подарки от Моктецумы — хранилось, по словам Кортеса, для испанского короля как доказательство необходимости экспедиции.

— Проблема состоит в том, что Кортес хочет в первую очередь заплатить королю, а во вторую себе, — сказал Аду Куинтаваль во время тренировки под дождем. — А как же мы? И наш покровитель губернатор Веласкес?

Аду знал, что слово «мы» не имеет к нему никакого отношения. Как бы ни сложились обстоятельства, ему все равно не заплатят.

— Подойди немного поближе, Аду. Удар! Удар! Удар!

Куинтаваль всегда начинал тренировку так, как будто они фехтовали в первый раз, и произносил вслух названия основных движений. В испанской системе фехтования выпады были запрещены, но Куинтаваль считал себя сторонником французской традиции, интернационалистом, если угодно, и потому применял выпады и другие универсальные приемы.

— Вперед! Шаг! Шаг!

Иногда Франсиско и Ботелло, отправившись на поиски растений, останавливались, чтобы полюбоваться двумя мечниками. Головы они покрывали небольшими парусиновыми капюшонами. Они шли друг за другом, словно маленький караван.

Тем утром на лугах вокруг Веракруса маршировали солдаты. Другие дрессировали лошадей, заставляя их останавливаться и вновь быстро набирать скорость. Они отрабатывали объездные маневры, а руководил ими Альварадо.

— Избранный, и я употребляю это слово с сарказмом, друг мой, — не умолкал Куинтаваль. — Избранный капитан экспедиции. А теперь еще и мэр Веракруса. Держись поближе, держись поближе, Аду. Шаг назад и выпад!

Аду сейчас хотелось присоединиться к Ботелло и Франсиско, чтобы искать с ними цветы, а вовсе не калечить свои запястья этой глупой игрой. С ними он не чувствовал себя рабом, протеже, отцом-исповедником, мальчиком на побегушках.

Тем временем Лапа Ягуара прятался от дождя за дверью кухни. Он шил для себя накидку из темной шкуры оленя, используя вместо иголки и нитки шип магеи и нить из агавы. Он считал, что магею следовало бы боготворить. Из ее волокон делали плотную ткань для шитья накидок и бедняцкой одежды. Из сока магеи гнали пульке, от которой душа воспаряла ввысь. «И как предкам удалось проникнуть в тайну всех даров магеи? — не уставал удивляться Лапа Ягуара. — И как они узнали, что из мягкого хлопка можно вить нитки, из твердого зерна маиса — делать муку, из насекомых и улиток — краску? Как им удалось обнаружить, что под твердой кожурой папайи скрывается восхитительный мягкий плод?»

— Я уверен, что другие нас поддержат, Аду. Ривьера, Кортасар, Кабеса де Вака, Манито, Артуро и мы сами. Кто знает, сколько людей захотят присоединиться к нам, объединиться против Кортеса. У всех, кого я назвал, есть верные люди, которые нас поддержат.

Незаметным движением бровей и легким покачиванием головы Аду попытался дать Куинтавалю понять, что тому не следует быть таким дерзким и говорить так громко, когда он фехтует на лугу. Неподалеку на камне устроился Берналь Диас, и с широких полей его шляпы, лежавшей на голове, словно плоская тарелка, на землю падали капли воды. Его огромные волосатые уши уже навострились, собираясь впитать каждое слово разговора.

— Аду, нет, нет, не подходи так близко. Ты что, хочешь погибнуть? Отступи назад!

— Господин, — мягко сказал Аду, когда их мечи скрестились, — летописец слушает вас. Будьте мудры.

Обернувшись, Куинтаваль увидел Берналя Диаса.

— Может быть, он тоже к нам присоединится.

— Вероятность этого очень мала, господин Куинтаваль. Разве вы не замечаете, как он подбирает каждое слово, будто может собрать их в горсть и съесть? Он привязан к Кортесу, к его кошельку и речам, он привязал к груди Кортеса все свои надежды нитью гордыни. Вам не следует ему доверять.

— Тебе не следует говорить мне «не следует», Аду. Помни свое место.

Ах да, его место — это неправильное место! Он был бессилен, а теперь Куинтаваль хочет втянуть его в свой заговор, заставить играть в этом заговоре свою роль, и Аду затем придется понести наказание из-за их противоестественной связи. Аду знал, что если он будет молчать, то предаст и хозяина, и врага, а если заговорит, то предаст своего хозяина и сам вложит оружие в руки врага. Спасти его могла только полная свобода. Он каждый день думал о своих шансах на побег. Если он отправится на прогулку с Франсиско и Ботелло и исчезнет, сможет ли он уйти незамеченным? А вдруг Франсиско забеспокоится и поднимет всех на ноги, подумав, что Аду потерялся или его взяли в плен индейцы? Если он останется в лесу один, вдалеке от людского общества, не съедят ли его дикие звери? Это казалось слишком высокой ценой за свободу.

Вечер выдался сухой, небо было ясным, и солдаты развели костер в центре площади, единственной площади Веракруса, богатого города Истинного Креста. Все чувствовали себя усталыми и подавленными. Куинтаваль пил пульке и непрерывно болтал, как будто считал себя обязанным заполнить словами тишину. На пламя костра летели ночные бабочки, некоторые из них подлетали слишком близко к огню, и тогда края их темных крыльев вспыхивали. Бабочки отдавались своей огненной судьбе. У костра для слуг, окруженного носильщиками из Семпоалы, Лапа Ягуара веселил толпу, перехватывая бабочек на лету и запихивая их в рот, так что они щекотали мягкими крыльями его небо. Затем он открывал рот и выпускал бабочек наружу. Аду тоже сидел с жителями Семпоалы и рабами. Ему удалось превзойти Лапу Ягуара: он ловил бабочек и ел их. Конечно же, Лапе Ягуара пришлось вступить в соревнование. Все слуги наслаждались этим представлением и спорили на какао-бобы, кто сможет засунуть больше бабочек в рот за один раз.

Обычно Альварадо был душой компании у костра офицеров, пел и играл на флейте, сегодня же он сидел молча, с подавленным видом. Кортес не разговаривал с Альварадо. Если бы он только мог объяснить своему капитану, что Малинцин — всего лишь женщина и двум благородным кавалерам не стоит ссориться из-за такой мелочи…

— Ну что, Альварадо, как дела? — подсел к нему Куинтаваль.

Повернув голову, Альварадо сплюнул комок слизи в темноту и вздохнул.

— Ты из-за рабыни? — поинтересовался Куинтаваль. — Да, не повезло.

— Рабыня есть рабыня. Я прав?

— Альварадо, ты прав: рабыня есть рабыня, раб есть раб. — Куинтаваль покосился на Аду, запихивавшего бабочек в рот у своего костра.

«И этого человека я учил фехтовать, словно аристократа?» — подумал он.

— Женщины — рабыни по природе своей. Они лживы. Она пришла ко мне голая. Ты можешь винить меня за это?

— Конечно же нет. Кортес безумец, настоящий лунатик.

Альварадо вздрогнул. Кортес — лунатик? Он посмотрел на небо. Считалось, что лунатики — это люди, на которых воздействуют фазы луны. В Испании и Италии, а в особенности во Франции, встречались люди, которые при свете полной луны превращались в ужасных волков. Они засыпали в своих кроватях в человеческом обличье, но, когда свет луны становился ярче, на их лицах начинала расти шерсть, клок там, клок здесь, затем шерсть покрывала их головы и шеи, уши удлинялись, становясь остроконечными, зубы превращались в клыки. Увидев, что их руки уже не человеческие, они вставали на четыре лапы, выпрыгивали в окно и бежали в лес на охоту. Им не суждено было когда-либо обрести человеческий облик.

— Ты называешь Кортеса лунатиком, Куинтаваль? Это неосторожные слова.

— Я хочу сказать, что он теряет самообладание, когда дорогу ему переходит женщина.

— Вот именно. — Альварадо замолчал, уставившись на свои ноги, принявшие цвет его ботинок, красновато-коричневый. — Хотел бы я сейчас оказаться в своем имении на Кубе, с моими лошадками. У меня семь андалузских скакунов, и я надеюсь купить еще и арабских. Красивая гнедая, чалый жеребец, темно-гнедая и две белые лошади, представляешь? Настоящий чалый жеребец, а еще серая кобыла. Я хочу заняться разведением лошадей. Здесь, в Вест-Индии, это обещает стать прибыльным предприятием, ведь коней тут не хватает. Собственно говоря, здесь вообще нет лошадей, знаешь ли, поэтому неудивительно, что местные не пользуются колесом, ведь у них нет тягловых животных. Так печально, что те лошадки, которых мы везем сюда… ну, в общем, немногие переживают дорогу через Атлантический океан, а значит, нужно разводить их здесь. По дороге из Испании лошадей приходилось выбрасывать за борт, когда они болели и умирали, точно черных рабов. Мне было их так жаль.

— Некоторые из нас, — придвинулся к нему поближе Куинтаваль, — и я сообщаю это тебе под большим секретом — чувствуют то же, что и ты. Наши интересы, интересы нашего губернатора не учитываются в этой так называемой экспедиции. Это не экспедиция, а фарс. Я слышал, что король Испании хочет стать императором Священной Римской империи. Он почти не бывает в Испании и постоянно путешествует со всем своим двором. У него такой острый подбородок, что к нему не осмеливаются подойти близко, чтобы не уколоться. Ты это знал?

— Нет, не знал.

— Это правда. Он вырос в Голландии, среди этих хладнокровных северян, где богохульствуют, оскверняя церковь. То золото, что будет стоить нам жизней, позволит этому выскочке жить в роскоши. Некоторые говорят, что он столь же сумасшедший, как и его мать Хуана Безумная. Можешь себе представить?

— Я стараюсь не думать ни о чем и ничего себе не представлять. Это приводит к меланхолии.

Придвинувшись еще ближе к Альварадо, Куинтаваль шепнул ему на ухо:

— Сейчас я тебе кое-что скажу, Альварадо. Поклянись мне жизнью своей матери, что сохранишь это в тайне.

— Клянусь. — Увы, мать Альварадо была мертва уже много лет.

— Некоторые из нас не хотят идти в глубь страны и собираются вернуться на Кубу.

— Это правда?

— Да. Я считаю, что Кортес ведет нас на верную смерть. Ты что, не слышал, сколько солдат у Моктецумы? Все эти города-государства, платящие ему дань, вся его империя… Она огромна, что бы там ни говорили.

— Но Бог на нашей стороне, Куинтаваль.

— Скажи мне, Альварадо, на чьей стороне был Бог, когда мусульмане взяли Константинополь в 1453 году, захватили Сербию в 1459-м, а затем Албанию в 1470-м? Про Испанию я вообще молчу.

— Это совсем другое дело.

— Вот как?

— Какой смысл оставаться дома на Кубе, Куинтаваль? А как же приключения?

— Смысл в том, чтобы прожить долгую жизнь. Ты говорил о лошадях. А у меня школа фехтования.

Альварадо сонно покосился на Куинтаваля. Он ненавидел осложнения. И как только Куинтаваль мог довериться ему в такой момент, когда у него самого было столько неприятностей?

— Мы встречаемся завтра вечером за часовней, оттуда мы отправимся к кораблям. Нам хватит людей, чтобы укомплектовать команду одного корабля и доплыть до Кубы, а это все, что нам нужно. На следующее утро, к тому времени когда они заметят, что нас нет в хижинах, а один корабль снялся с якоря, нас уже и след простынет.

— А что потом?

— Если погода будет хорошей, то мы доберемся до Кубы быстро, а потом… Ну, Веласкес, узнав о том, что происходит, захочет арестовать Кортеса за мошенничество, измену и неподчинение вышестоящему лицу. Он пришлет сюда войска, чтобы остановить конкисту.

— Ты хочешь остановить конкисту? — с раздражением перепросил Альварадо.

— Я не собираюсь участвовать в этом фарсе. Пусть убивают кого-нибудь другого.

— Но мы пробыли здесь чуть больше пяти месяцев. — Альварадо тоже казалось, что уже прошла целая вечность, но он не собирался жаловаться на Кортеса, ведь тот пощадил его.

— Шести месяцев вполне достаточно, чтобы понять, откуда дует ветер в династии Габсбургов.

— Но как только мы…

— Здесь не Китай с его шелком, не острова Сипанго, не Индия с ее специями, а мы не Христофор Колумб, мы не пытаемся себя одурачить. То золото, что мы найдем здесь, придется выкапывать из земли, и его все равно будут отправлять в Европу, или же его приберет к рукам Кортес.

— Но здесь есть ручьи, полные золота, драгоценные камни, много плодородной земли, много темнокожих рабов. Здесь есть вкуснейшие какао, картофель, маис, помидоры. Ел ли ты когда-либо птицу сочнее индейки? А табак? Он станет запахом цивилизации. Мы солдаты, мы армия, мы должны подчиняться тем, кто выше нас по чину. — Альварадо прекрасно помнил о том, что за измену карали смертью.

— Армия? Ты считаешь, что мы армия? — махнул рукой Куинтаваль, указывая на воинов, уснувших у костра прямо в броне.

Они напоминали выползших на берег крабов, их грязные ноги были босыми, в бородах водились вши, а уж что там скопилось в их носах, ушах и других отверстиях, и представить было страшно. А вот жители Семпоалы, всегда невероятно гладко выбритые, сидели вокруг костра, соблюдая строй, с коленями, подтянутыми к груди; щиты и копья всегда под рукой, колчан на спине.

— Ты что, не видишь? Грядет гражданская война, Альварадо. Война между силами Моктецумы и городами, недовольными наложенной данью. Это будет битва индейцев с индейцами, и только так можно вести эту кампанию. Мы встряли во внутренние дрязги. Даже если империя ацтеков падет, наши так называемые союзники могут обратить свое оружие против нас, чужаков, белых людей. Нас так мало…

— Но если мы победим, выиграем конкисту, Куинтаваль, то победителю достанется все. Подумай о тех, кого мы сможем обратить в истинную веру, подумай о душах, которые мы сможем спасти для Иисуса. Разве это не стоит того?

— Ты что, хочешь попасть в книжицу Берналя Диаса? Кто нас вспомнит, кому будет дело до того, останемся ли мы живы или умрем? Обращение в истинную веру, в веру в Бога? Нет, мы попадем в лапы дьявола.

— В твоих словах есть смысл, Куинтаваль. — Альварадо почесал бороду.

— Так значит, ты с нами. Решено. Встречаемся ночью.

Глава 18

Жители Семпоалы называли ее Малинцин Тенепал, так как слово «тенепал» на их языке значило «человек, обладающий речью». Испанцы называли ее Ла Лента, то есть «язык». Но если уж на то пошло, она была не столько языком, сколько ушами. Если прислушаться, то легко заметить, что все вокруг владеет речью. Пища на сковородке пела, соблазнительно зовя: «Съешь меня, съешь меня». Пища рассказывала, какими приятными будут ощущения в животе, когда он станет полным и теплым, а она уляжется в нем, мурлыча о своем счастье. Каждое животное имело свой голос, и даже камни не были немыми: они рассказывали о своем долгом и молчаливом существовании на земле.

В комнате Малинцин, которую ей выделили в недавно построенном домике в Веракрусе, на стене висело обсидиановое зеркало, а под ним стояла полочка для расчески и красок для лица. Испанцы смастерили стулья из бочек, столы с вытесанными столешницами, плетеные кресла, обтянутые кожей. Некоторые устанавливали у себя в домах алтари. Малинцин нравились их боги, потому что они не требовали кровопусканий и жертвоприношений, но она считала веру в силы этих богов наивной, ведь чего добьешься, поставив деревянные кресты и повторяя странные слова? Франсиско говорил, что она должна считать Деву Марию своей матерью, а Бога Отца своим отцом, и если она сделает так, то никогда не будет чувствовать себя одинокой. Малинцин переживала за Франсиско, ибо он, несмотря на его веру в богов, как и все люди, а может быть даже в большей степени, зависел от окружающих. Исла насмехался над ним, отцу Ольмедо, которому следовало стать его лучшим другом, было на него наплевать. Кортес относился к нему с пренебрежением. Впрочем, когда Малинцин заговорила с ним об этом, Франсиско возразил, сказав, что, если любишь, будешь любим. Если это и так, то она замечала только обратное.

На языке науатль слово «любовь» звучало как «тетлацолалицли», на языке майя — «яакунтик», на языке испанцев — «амар». Малинцин знала, что это слово описывает сам процесс, чувства и идею. С другой стороны, она не считала, что действия, эмоции и мысли всегда едины. Кортес любил ее — он так говорил — и относился к ней с большой нежностью. Она тоже любила его. Это слово заставляло ее чувствовать себя глупым ребенком, но оно не давало ей представления о том, что же она на самом деле ощущала. Кортес был первым мужчиной, который обращал внимание на ее тело. Ну почти первым. Муж ее матери смотрел на это тело и использовал его для собственного наслаждения. Те, кому она служила как ауианиме, тоже смотрели на ее тело, желая удостовериться, что она молода. В детстве мать купала ее, а отец растирал ей ступни на ночь, но с тех пор никто не обращался с этим телом заботливо. Малинцин втайне презирала мужчин, использовавших ее для своего удовольствия. Она цепенела от отвращения, но при этом могла изобразить на своем лице улыбку, испустить притворный вздох, как и все женщины. Когда наступал главный момент и меч был обнажен, теполли приходил в движение, она закрывала глаза и думала о других вещах, других событиях, другом месте и времени, так что могла выносить все это, а не убегать прочь в ужасе. Она думала о дне вчерашнем или позавчерашнем, о том, как она хорошо поела, о том, как они с Кай вместе смеялись, о том, как она была маленькой девочкой и жила в доме своего отца. Когда Малинцин впервые возлегла с мужчиной, она с любопытством следила за своими ощущениями, понимая, что то же самое делал с ее матерью отчим, после того как возбуждался рядом с ней, Малинцин. Он вставал с ее циновки и шел на циновку к матери, готовый зачинать детей. Когда родился брат Малинцин, мать сказала, что они с мужем давно пытались зачать ребенка. Глядя на младенца, Малинцин думала: «В этом есть и моя заслуга».

Кортес не позволял ее телу неметь, не позволял ее душе переноситься в день завтрашний, возноситься к потолку. Он удерживал ее здесь и сейчас, его плоть становилась ее плотью. В их объятиях время сжималось до одного мгновения; вечный круг неизбежности, цикл зим и лет, цикл поколений сжимался, подстраиваясь к их ритму. А когда все заканчивалось и они размыкали объятия, когда Малинцин вставала с циновки и выходила из комнаты, она вступала в другой мир, чужой мир, где вновь попадала в зависимость от его капризов и равнодушия. Но достаточно было лишь сделать шаг обратно, в мир безопасности, переступить порог его комнаты, забраться в течение времени, и она снова начинала жить, прикасаясь к его руке, опуская голову на его плечо, чувствуя, как он щекочет ей ухо, обхватывает ее тело своими стройными ногами, целует ее в губы. Она могла уткнуться лицом ему в живот, спрятав глаза, и отдохнуть в тишине, в то время как мир вокруг их циновки вращался, набирая скорость, идя собственной дорогой, — сбор урожая, голод, война, мир, смерть солнца, рождение солнца, жертвоприношение, воскрешение, вечное возвращение… Их это все не касалось.

Тем вечером она расчесала свои волосы до блеска и натерла кожу рук лепестками цветов, собранных днем. Всего неделю назад она рыдала. Иногда ей казалось, что она — каучуковый мяч, которым играли на узком поле между двумя стенами. Словно мяч, она завернулась в каучук, защищавший ее от падений. Игрок должен был забросить мяч в небольшое кольцо на стене, не касаясь мяча ступнями или ладонями. Проигравшим отрубали голову, принося их в жертву. Ей удалось сохранить свою голову. Более того, она считала, что Кортес собирается жениться на ней, ведь чем еще можно объяснить то, что он простил ей измену с Альварадо, причиной которой на самом деле была ее любовь к Кортесу? Она хотела выбросить Кортеса из головы, напомнить ему, что она по-прежнему жива, несмотря на его равнодушие, доказать ему, что она любит его настолько сильно, что готова возлечь с другим мужчиной ради него. Это было сложно объяснить, да он и не позволял ей объяснять это, прерывая ее всякий раз, когда она хотела извиниться. Теперь она поняла, что он имел в виду, когда говорил, что даст ей нечто большее, чем свободу. Малинцин знала о его намерениях. Она уже никогда не будет ауианиме, простой рабыней. Он женится на ней, и она станет почтенной замужней женщиной, матерью, матроной.

Она глядела на себя в отполированное обсидиановое зеркало, и ей казалось, что она красива, а вовсе не уродлива, как Кетцалькоатль, которого заставил поверить в это Тецкатлипока, принудивший его взглянуть на себя в зеркало. И тут она услышала звук шагов. Кожаные сапоги испанцев и сандалии с тесемками и плотной подошвой хлюпали и чавкали по влажной земле. Комнаты разделяла тонкая стена из пальмовых веток и грязи, внешние же стены здания были сделаны на испанский манер из брусков, называемых кирпичами. Малинцин приложила ухо к внутренней стене.

— Ботелло, бросай кости, — скомандовал Кортес. — Tira los dados.

— Я не хочу бросать кости для принятия столь серьезного решения, капитан.

— Бросай. Выпадет единица, значит, повешение, двойка — сожжение на костре, тройка — четвертование, четверка — расчленение.

— Разве не будет достаточно изгнания или тюремного заключения, Кортес? — возразил Альварадо, приглаживая рыжие волосы.

— Изгнания? Чтобы он собрал войска и напал на нас? Тюремное заключение? Чтобы нам пришлось приставить к нему охранника, да к тому же еще и кормить за наш счет? Альварадо, мы благодарны тебе за то, что ты нам сообщил, благодарны тебе за твою бдительность и верность, и поэтому не хотелось бы теперь отрицать важность твоего вклада в наше священное предприятие.

— Куинтаваль увидит, что ошибался, и изменит свое поведение, — предположил отец Ольмедо.

Пуэртокарреро нервно посасывал бороду.

— Вор всегда вор. Предатель — это еще хуже. Неверный… мне нужно продолжать перечисление грехов этого человека? — Кортес уселся на землю, а все остальные сгрудились вокруг него.

— Если мы казним его, он станет мучеником, — заметил Ботелло.

— Это покажет, что произойдет со всяким, кто решится бросить вызов власти. Будь сильным, Ботелло.

— Но он ценный солдат и прекрасный мечник. — Иногда Агильяр жалел о том, что его спасли.

— Он солдат Веласкеса, а не наш. Он склоняет солдат к мятежу, вкладывая страх в их сердца. Вряд ли он нам пригодится.

— Может быть, стоит поговорить с ним, — предложил Нуньес, поправляя очки.

Его очки постоянно сползали к кончику носа. В джунглях они запотевали, а на борту корабля стекла пачкали соленые брызги. Но Нуньес все равно их носил. Казалось, без них он даже хуже слышит.

— Поговорить о чем? Я его предупреждал. Который час, Нуньес?

— Десять вечера, сеньор Кортес.

«Пора остановить все это», — подумал Нуньес. Его беспокоило то, что Кортес хочет казнить своего, и Нуньес опасался, что казни не прекратятся до тех пор, пока не умрут и те, кто выдвигал обвинения. Естественно, ему не нравились разговоры, в которых покорность связывалась с христианским долгом, а война — со священными крестовыми походами.

— Ты мог бы отправить Куинтаваля в Испанию, — предложил отец Ольмедо.

— Я бы поехал с ним в качестве стражника, — вызвался Агильяр.

— Чтобы он уехал в Испанию и там строил нам козни, в то время как здесь мы намереваемся принести высшую жертву во имя Бога и страны?

Вообще-то, Кортес не собирался употреблять слово «жертва», но сейчас все были слишком взволнованы и обеспокоены, чтобы особо придираться к словам.

— Он молод и упрям — в этом его грех. И давайте трезво смотреть на вещи. У него есть конь, — заметил Агильяр.

— Ты предлагаешь нам простить чьи-то гнусные преступления только из-за того, что преступник молод? Мы заберем коня, Агильяр, и тогда он станет нашим. Помня о предстоящей схватке с Моктецумой, друзья мои, мы не можем себе позволить встречу с солдатами Веласкеса и неповиновение в собственных рядах. Так наше войско разрушится изнутри. Нам придется принять это тяжелое решение, друзья мои. Подумайте о себе, подумайте о Куинтавале. На войне часто приходится выбирать меньшее из двух зол, и мы всегда, всегда должны защищать в первую очередь себя. Разве это не утверждает одна из десяти заповедей?

— Не уверен, — рискнул высказаться Нуньес. — Сейчас уже десять минут одиннадцатого. Я думаю, нам пора спать.

— Всегда должны защищать в первую очередь себя? Такой заповеди нет, — сказал Франсиско.

— А зря. Вы что, не видели, как солдаты Веласкеса мчались на конях к докам, когда мы уплывали с Кубы? Он собирался отозвать нас. Если с Кубы прибудет корабль под командованием Веласкеса или одного из его лакеев, то для нас это добром не кончится.

— По моему скромному мнению, только суд может определить степень виновности или невиновности. Правосудие и справедливость. — Нуньес очень старался не противоречить мнению окружающих. Сперва казнят обвиняемого, затем того, кто хотел его защитить, и кто знает, где остановится эта волна насилия?

— Суд? Публичное обсуждение? Разве это не Иуда говорил: «Я умываю руки», Нуньес? Тут нечего обсуждать. Наказание за измену — смерть.

— Измена неугодна Богу, — добавил Берналь Диас, покосившись на Нуньеса.

— Думаю, я могу выступить судьей в вопросе о том, что угодно Богу, а что нет, — сказал отец Ольмедо. Он всегда старался не вмешиваться в подобные дискуссии, но казнь… это уж слишком.

— Мягкое сердце, а значит, каша вместо мозгов, — отрезал Кортес.

— Видите ли, капитан Кортес! — взвился отец Ольмедо. — Нигде я не слышал поговорки «Мягкое сердце, а значит, каша вместо мозгов». Я не встречал такого выражения ни на мессах, ни в проповедях, ни в посланиях, ни в гимнах, ни в эпистолах, ни в евангелиях, ни в пословицах. И если уж на то пошло, я превосходно владею латынью. Пусть мне уже тридцать пять, но я по-прежнему могу проспрягать глагол-другой и прочитать наизусть молитву «Аве Мария».

Отец Ольмедо сбежал из Испании, столкнувшись с тем, что после реконкисты Гранады власть церкви оказалась настоящей катастрофой для тех, кто был способен свободно мыслить. И вот он здесь, вдалеке от Испании, на расстоянии в целый океан, и снова столкнулся с тем же злоупотреблением священной миссией. С инквизицией Нового Света.

— А ты что скажешь, Исла?

— Я скажу, что вы тут командир, капитан-генерал, и, что бы вы ни приказали, это станет для меня законом.

— Молодец, верно сказано.

— Вы подорвете боевой дух солдат суровостью такого наказания, если мне позволено будет заметить, — настаивал отец Ольмедо.

— А по-моему, ничто так не поднимает боевой дух, как хорошая казнь.

— Нам не следует убивать одного из наших. — Альварадо был в ужасе от того, что он сам же и спровоцировал.

Он выдал Кортесу тайну Куинтаваля, пытаясь добиться его расположения, и вот к чему это привело. Ах если бы он только мог забрать назад свои слова, проглотить их! Чтобы добиться благосклонности командира, он предал человека, чьим единственным преступлением была пьяная болтовня. И за это Куинтаваль должен умереть? Альварадо казалось, что теперь, что бы он ни сделал, какую бы сторону ни принял, все пойдет плохо. Одно несчастье потянет за собой другое.

— Но ведь ты об этом заговорил первым, Альварадо. Раз начал, так и заканчивай. О чем ты думаешь, Альварадо? О моей наложнице, донье Марине?

У Альварадо сжались яички. Если сейчас ему удастся не обмочиться, решил он, то он будет служить Господу Богу всю оставшуюся — жалкую — жизнь.

В темноте своей комнаты Малинцин сидела тихо-тихо. Она обхватила руками живот, думая о том, что Кортес вовсе не столь милосерден, как ей казалось, а ведь ее предательство было страшнее; вероятно, она совершила самое страшное для женщины преступление. Так почему Кортес не наказал ее? Он ее слишком сильно любит. Вот оно что. А вдруг… какая ужасная мысль… он просто откладывал наказание за совершенный ею проступок? Вдруг он пытал ее страхом? Нет, так бы он не поступил. А может быть, наказывая Куинтаваля, Кортес хотел продемонстрировать Альварадо свое могущество? Нет, он не станет казнить Куинтаваля. Убить кого-то в бою — таков был долг, необходимость. Но убивать Куинтаваля? Нет, это просто уловка.

— Я в этом не участвую, — заявил Франсиско, выходя из комнаты.

— Ты участвуешь в этом и во всем, что происходит здесь, нравится тебе это или нет, — крикнул вслед монаху Кортес. — Ты сам решил ехать с нами. Ты с нами, и не думай, что это не так. — Кортес подошел к двери. — Разве ты не с нами, брат Франсиско? Разве ты не испанец, не Божий, осмелюсь сказать, человек?

Малинцин, подняв голову с циновки, увидела, как по коридору бежит Франсиско. Кровь отлила от его лица из-за тревог и беспокойства. Подождав еще немного, Малинцин встала и, поправив волосы, вошла в комнату Кортеса. От мягкого сияния свечей лица офицеров казались красными, словно из их шей выросли диковинные розы. Лицо Агильяра было темным, как сухая вишня. Альварадо раздул щеки, будто бобер, грызущий дерево. Лицо отца Ольмедо напоминало морду коня, заезженного костлявого жеребца. Лицо Нуньеса раскраснелось, потому что он выпил слишком много пульке. Берналь Диас скорчил такую гримасу, как будто его рот был полон гнилых зубов, а десны воспалены. Исла выглядел так, словно ему только что дали мешок золота и сейчас он должен был доказать, что сможет это золото съесть. Лицо Ботелло со следами оспы напоминало ягоду земляники.

— Донья Марина, — нежно протянул Кортес. — Я скоро приду к тебе. Пожалуйста, отправляйся в свою комнату. Мы тут занимаемся мужскими делами.

— Но, Эрнан… — кокетливо сказала она, хотя кокетство не было ей свойственно. Она всегда говорила прямо, не хитря.

Малинцин повела бедром и, высунув язык, облизнула губы, словно уличная ауианиме.

— Секундочку, — подойдя к ней, Кортес потрепал ее по заду и выпроводил из комнаты. — Позже, моя пумочка.

— Ты ведь никому не причинишь зла, Эрнан?

— Ты же знаешь меня, донья Марина. Будучи в здравом уме, я и мухи не обижу.

— Я жду тебя в своей комнате. — Она одарила его полной надежды улыбкой.

— Женщины, — сказал он, возвращаясь. — Las mujeres.

— Да уж, — согласился Пуэртокаррео, но в тот же самый миг понял, что они с Кортесом наслаждались телом одной и той же женщины. Смутившись, он уставился себе на ноги.

— Бросай, — приказал Кортес.

Ботелло опустился на пол, вытянув вперед руку. Сейчас он походил на старого нищего с улиц Севильи. Он никогда не носил доспехи, веря в свою удачу, и у него не было ни модной накидки, ни дублета; вместо них — длинная рубаха из мешковины, веревка вместо пояса, короткие штаны без чулок и ожерелье из ракушек. Даже стоя прямо, он сутулился, так что теперь, нагнувшись к полу, он напоминал притворившегося мертвым опоссума. Одна нога у Ботелло была повреждена, и потому он хромал. Он не родился красавцем, и судьба не проявляла к нему благосклонности. «И все же я здесь, столь несовершенный, — подумал он, — и мне суждено оказаться тем, кто определит судьбу другого человека».

— Бросай.

— Haz la apuesta, — сказал Исла. — Делайте ставки.

— Уже поздно, — прошептал Нуньес. — Слишком поздно.

У Ботелло была всего одна кость, но он медленно встряхнул ее в руке, отчаянно молясь, молясь любому божеству, которое могло бы помочь. Отец Ольмедо тоже взмолился: «Пожалуйста, Господи, не надо, не позволь этому случиться». Альварадо попытался думать о чем-то приятном, о том, как лошади скачут галопом и ветер полощется в их гривах. Пуэртокарреро представлял себе бочонок вина.

Кость упала единичкой вверх.

— Так значит, повешение. Господь милосерден.

Хотя повешение считалось одной из наименее болезненных форм казни, если палач был опытным и мог мгновенно сломать несчастному шею, все вышли из комнаты Кортеса не глядя друг на друга и не говоря ни слова. Они старались побыстрее убраться оттуда. Направившись к себе, Альварадо оглянулся, пытаясь определить, не идет ли за ним кто-нибудь. Никого не увидев, он на цыпочках пошел к комнате Куинтаваля, дрожа словно лист на ветру. Это он рассказал Кортесу о словах Куинтаваля, а значит, он будет виновен в его смерти. Он должен предупредить Куинтаваля. Это было бы справедливо. Его несчастная старая мать всегда говорила: «Думай, прежде чем говорить. Piensa antes de hablar». Если он предупредит Куинтаваля, утром его здесь уже не будет, а значит, казнь не состоится. Вот только не станет ли Кортес подозревать Альварадо в том, что он обо всем рассказал Куинтавалю и помог ему сбежать? Последствия этого могут оказаться ужасными.

«С другой стороны, — думал Альварадо, — и у стен есть уши». Они тут действительно были. Уши, носы, рты и языки — все всё знали. В этом селении шпионов водилось столько же, сколько и мух. Это будет не первая тайна, которая станет известна всем. Чувствуя, как возрастает страх, Альварадо подобрался к комнате Куинтаваля и уже собирался войти, когда услышал голоса.

— Через час, — говорил Куинтаваль.

Альварадо мог заглянуть внутрь сквозь трещину в стене — сразу стало ясно, что стену эту возводил пьяный Пуэртокарреро. Он увидел там Куинтаваля, его двух немых слуг-индейцев с Кубы Мануэля и Хуана, Аду и еще двух человек из пехоты. Они о чем-то шептались.

— Навигатором будешь ты.

— Я? ¿Yo?

Аду никогда не был навигатором и не умел пользоваться компасом, секстантом и другими навигационными приборами. Он не умел ориентироваться по звездам, не читал карт течений и ветров, он даже не видел правый борт корабля, когда сидел в «вороньем гнезде». И все же он задумался о том, сможет ли он обвести корабль вокруг Кубы и сделать вид, что направляется в Испанию, а на самом деле отправиться к западному берегу Африки. Плыть домой. Если он сумеет обойти Кубу, то все посчитают это просто ошибкой, проблемой, вызванной ветрами и течениями, и его ни в чем не обвинят. Добравшись до Испании, он повернет на юг, ведь все равно никто ничего не понимает в навигации. Никто ничего не понимает? Глупая идея. Вряд ли ему удастся обмануть всех остальных, а зная его намерения, они сразу же выбросят его за борт.

Бегство невозможно, но даже не это казалось самым грустным. На самом деле Аду звали Одудува. Он был родом из племени йоруба империи Ойо. Сперва он жил с йоруба в их деревне, а затем его продали в племя ийо работорговцам. С племенем манде его переправили вниз по реке в место под названием Бенин. Там его посадили в тюрьму черные мусульмане из региона, лежавшего вверх по реке Нигер. Из тюрьмы его забрал араб-мусульманин из Тимбукту и продал португальцу-христианину из Лиссабона. У этого португальца была кожа оливкового цвета. Он продал Аду испанцу из Севильи, а тот — совсем белокожему англичанину из Ливерпуля. В конце концов он попал к Куинтавалю в Гавану на Кубе. За него платили раковинами каури, медными палочками, крашеной тканью, английскими фунтами, португальскими эскудо, испанскими дукатами. Мог ли он считать мать Африку домом, родиной, убежищем, безопасным местом? Мог ли он забыть о том, что случилось с ним?

— А ты, Хуан, поднимешь якорь. Все остальные опустят паруса, когда рассветет, и мы отплывем далеко от берега. С юга дует ветер. Они даже не заметят, что мы уплыли, если кто-то из них не посмотрит на корабли.

— Господин, — попытался вмешаться Аду.

— Это очень хороший план, в этом я уверен, как уверен в матери моей, Матери Иисуса, всех святых и самом Иисусе. Tan cierto como yo soy de mi madre, la madre de Jesús, todos los santos y Jesús. Когда мы попадем на Кубу, Веласкес, узнав о грандиозных планах Кортеса, вышлет флот, который остановит это тщеславное сборище и вернет их всех домой в цепях, я имею в виду тех, кого они не убьют. Я в этом уверен.

Альварадо, стоявший у двери, почувствовал, как у него перехватило дыхание, как в глубине груди начал зреть кашель. О Господи, что же ему делать — стать убийцей или самому умереть? Конечно же, он не хотел умирать, но как жить с сознанием того, что ты убийца? Отец Ольмедо никогда не говорил о том, как бы поступил Иисус в таком случае, и никто из здравомыслящих людей никогда не подставлял другую щеку, если это могло привести к смерти. Ну за исключением разве что святых. Но ведь он не святой, он кабальеро, не так ли? «Господь, — взмолился он, — подай мне знак. Хоть какой-нибудь знак. Все что угодно».

И тут — Господь Всемогущий! — к Альварадо подлетела бабочка, вынырнув из ночной темноты. Бабочка была огромной кремово-белой, с тонкими крыльями. Она повисла в воздухе рядом с Альварадо.

О мой Бог, задохнулся Альварадо, да это же знак, настоящее знамение! Молча развернувшись, он на цыпочках пошел в свою комнату. Все решил ангел. Ему не нужно ничего делать.

— Глядите. — Увидев бабочку, влетевшую в комнату Куинтаваля, Аду открыл рот и высунул язык. Ему даже не пришлось ловить бабочку ртом. Она уселась ему на язык, сложила крылья, а затем полетела прочь, немного замочив лапки, но в остальном целая и невредимая.

Альварадо погрузился в глубокий сон, устроившись на циновке и не чувствуя никакой вины, а Куинтаваль и его спутники направились к кораблям, стоявшим в заливе рядом с Веракрусом. Стараясь держаться в тени и не выходить на свет луны, заговорщики добрались до берега. Столкнув две лодки с песка в воду, они тихо поплыли к тому кораблю, который находился дальше всех от берега, беззвучно погружая завернутые в ткань весла в гладкую серебристую воду. Корабль, к которому они плыли, назывался «Санта-Тереза» — это был трехмачтовый нао. Один за другим они взобрались наверх по лестнице, переправив на борт корабля провизию.

— Все, мы это сделали, — сказал Куинтаваль. — Аду, иди к рулю. Торопись.

И тут внезапно к горлу Куинтаваля приставили нож. Всех остальных схватили, заломив им руки за спину.

— Cuídate, mi amigo, — тихо сказал Кортес. — Берегись.

На лице Исла отражалось крайнее удовлетворение. Берналь Диас, обычно тихий и скромный, и Пуэртокарреро, непривычно трезвый, наставили на заговорщиков свои мушкеты с таким видом, как будто им не нужно было даже поджигать фитиль для того, чтобы выстрелить в пленников.

— Мы проверяли корабли, Кортес, — объяснил Куинтаваль.

— Как предусмотрительно.

Кортес махнул рукой, и на корабль с другой стороны забрались двенадцать семпоальских воинов, ожидавших сигнала. Воины скрутили Куинтаваля и его сообщников, уложив их лицами вниз.

— Что ты скажешь теперь, Куинтаваль? — Кортес поставил ногу Куинтавалю на спину.

— Вы настаиваете на том, чтобы мы носили доспехи, команданте Кортес, чтобы все наше снаряжение было в порядке. Мы хотели проверить, каково состояние кораблей.

Кортес сильнее вдавил свой ботинок в спину Куинтаваля.

— Во имя Девы Марии, — прохрипел Куинтаваль. — Y todos los santos en el cielo[50].

Кортес несильно ударил Куинтаваля ногой в бок и, пнув его еще раз, перевернул на спину. Куинтаваль лежал, неудобно изогнувшись. Руки у него были за спиной.

— Во имя Марии и всех святых на небесах? Не во имя меня? Исла, как ты считаешь, стоит ли нам скормить их рыбам или забрать их на берег и оскопить?

— Я предлагаю казнить их здесь и сейчас, быстро и не хлопотно, капитан. — Исла всегда был полон хороших идей.

— Берналь Диас, я надеюсь, что ты опишешь в своей книге действия этих предателей. — Кортес направил острие своего меча в сердце Куинтаваля.

— Все остальные не предатели. Я заставил раба и других прийти сюда под страхом смерти, — возразил Куинтаваль. — Хуан и Мануэль немые, они не могли мне противоречить.

Аду прижали лицом к палубе, так что он видел лишь доски и канаты, но он чувствовал открытое море вокруг, слышал, как волны бьются о борт корабля. Этот звук, не имевший ничего общего с происходившим на палубе, музыкой звучал в его ушах. Аду хотелось погрузиться в черную воду, смыть с себя все заботы, завершить свою жизнь чистым. Зачем тратить последние минуты на разговоры с теми, кто тебя все равно не слушает? Зачем позволять им наслаждаться твоим горем? Все остальные пленники, в том числе якобы глухие и немые индейцы, начали плакать и кричать, что Куинтаваль грозился не только убить их, если бы они ему не повиновались и не приняли бы участия в этом неудачном заговоре, но прикончить их жен и отцов, предков и потомков. Аду было нечего сказать.

— Больше, чем предателей, я ненавижу трусов! — прикрикнул на них Кортес.

Отец Аду умер в муках из-за простого пореза. Он порезался железным ножом с деревянной ручкой, драгоценным приобретением, выменянным на шкуру крокодила и мясо гиппопотама на рынке. Порез загноился, позеленел, нога распухла, став толщиной с молодое дерево. Ее пришлось отрезать. Мать Аду умерла при родах, так что в живых остались только его бабушка, братья и сестры. Всех их забрали в семью дяди. Может быть, бабушка еще жива? Когда Аду видел в Семпоале старых женщин за работой, ему казалось, что его бабушка вот-вот поднимет голову и взглянет на него из-за точильного камня. А еще иногда туманным утром он замечал в рядах маиса то тонкую детскую руку, то ножку, мелькнувшую среди стеблей. Это напоминало ему о братьях и сестрах.

— Знаете, о чем я думаю? — спросил Кортес, запрокинув голову, словно разговаривая с яркими звездами в ночном небе. — Я вот что думаю. Давайте потопим эти корабли и покончим с мыслью о том, что нам следует плыть назад. Плыть прочь от победы. Они же не смогут отправиться на Кубу без кораблей, не так ли?

— Нельзя топить корабли, капитан. — Агильяр был в ужасе оттого, что Кортес хочет отрезать им пути к отступлению.

Агильяр вообще был втянут в это приключение не по собственной воле, а неприятностей становилось все больше с каждым мгновением. Ему хотелось, чтобы Нуньес остановил часы и повернул стрелки — пусть время вернется к тому моменту, когда его «спасли». Сначала решение о казни Куинтаваля приняли, бросив кости. Его собирались повесить лишь за то, что он хотел отправиться домой, а теперь еще и корабли пойдут ко дну? Это повредит им всем. Он представил себе офицеров и солдат, носильщиков из Семпоалы, последовавших за Кортесом, представил себе, как они двигаются в глубь страны, в самое ее раскаленное сердце. Агильяр считал это глупостью. Словно они намеревались подобраться к жерлу вулкана, взглянуть на красную кипящую лаву, а затем, погрузившись в транс, прыгнуть в огонь, где они сгорят заживо и никто даже не услышит их последний крик.

А вот у Исла было хорошее настроение. Это он, подкравшись к окну Куинтаваля, услышал, как заговорщики планируют побег. Альварадо с другой стороны здания он не увидел. Следя за домом, Исла заметил, как в дверь комнаты влетел огромный белый мотылек. Более того, Аду, этот дикарь, съел бабочку, как мягкие лепестки ароматного цветка. Этот африканец — настоящий каннибал.

— Может, стоит попросить Ботелло разъяснить нам этот случай с бабочкой? — предложил Агильяр после того, как Исла обо всем рассказал.

— Я знаю, что видел, — настаивал Исла. — И я знаю, что это правда. Глаза не обманули меня. Эта бабочка на самом деле — дьявол. Дьявол руководит этими заговорщиками.

— Но ты ведь сказал, что мотылек был белым.

— Дьявол многолик, мой дорогой Агильяр.

— Отлично сказано, Исла, — заявил тогда Кортес и, не сомневаясь ни минуты, собрал своих верных соратников, которые и последовали за несчастным Куинтавалем к бухте.

Кортес со своими людьми обогнал Куинтаваля, подплыл к самому дальнему от берега кораблю, считая, что именно его и захочет захватить Куинтаваль. За ними следовали двенадцать семпоальских индейцев, которые должны были помочь Кортесу в стычке. Они устроили засаду.

— Зачем нам корабли, если мы не собираемся возвращаться? — заявил Кортес, поймав злоумышленников. — Кто осмеливается спорить со мной?

— Корабли нужны нам для того, чтобы когда-нибудь вернуться на Кубу, — неуверенно протянул Берналь Диас. — Это единственный способ выбраться отсюда. — Ему не нравилась мысль о том, что придется остаться на этих варварских землях навсегда. Как он тогда опубликует свою книгу? — Корабли нужны нам, чтобы перевозить золото, капитан, золото для короля, для Испании.

Берналь Диас еще никогда не спорил с Кортесом и теперь, произнеся эти слова, надеялся, что не впадет в немилость.

— Но ведь Веласкес пришлет сюда свои корабли, не так ли, Куинтаваль? — спросил Кортес, по-прежнему направляя меч в сердце заговорщика.

— Понятия не имею. — Сейчас Куинтаваль думал о своей школе фехтования. Она рушилась.

— Говори давай. Я думаю, ты что-то знаешь.

— Кортес, — вмешался Агильяр, — если произойдет наихудшее… Ну я просто хочу сказать, что командир всегда должен планировать пути к отступлению. Без кораблей мы окажемся в ловушке.

— Без кораблей никто не осмелится поджимать хвост. Мы должны встретить свою судьбу, Агильяр.

— Но какой смысл становиться богатым, если никто не будет об этом знать? — спросил Берналь Диас.

— Диас, у тебя что, чернила в голове вместо мозгов? Ты что, вообще думать не можешь? — Выйдя из себя, Кортес еще раз пнул Куинтаваля.

— Золото само в Испанию не поплывет. — Берналь Диас удивлялся собственной смелости.

«О боже, — подумал Берналь Диас, — никто не разделяет моего мнения, кроме тех, кто сейчас лежит здесь, на палубе, у ног командира». Он оглянулся.

— Кстати, — Кортес посмотрел на Куинтаваля, — наказанием за измену и восстание, друг мой, является смерть по закону страны, которой теперь правит король Карл, а мы все его вассалы, не забывай об этом. Если мы потопим корабли, то послужим Богу и нашей миссии здесь. Бог милостив.

Куинтаваль подумал о том, что даже сейчас, находясь в шаге от смерти, он все равно играет не самую важную роль в происходящем. Ему суждено было умереть, а они говорили о том, что следует потопить корабли, о служении, миссии и верности. Он не покупал индульгенций. Что же теперь, если он не попадет в ад, ему придется вечно сидеть в чистилище?

— Один корабль отправится в Испанию с тем, что нам уже удалось заполучить, — решил Кортес. — Один корабль мы сохраним на всякий случай, а девять оставшихся потопим. Прилив принесет их к берегу. Что касается этих мерзких псов, у нас, к счастью, уже готова для них тюрьма.

— Но ведь мы все не поместимся на одном корабле, — возразил Берналь Диас.

— Берналь Диас, ты что, такой же трус, как и Альварадо? — Альварадо сейчас спал сном праведника. — Ты пойдешь против Бога?

— Нет-нет, мой господин и повелитель, кто же может пойти против Бога и тех, кто верно служит ему?

— Значит, не говори ничего более.

Они поспешно забрали оружие и провизию с корабля «Санта-Тереза» и, поместив все это в лодку, поплыли к берегу, а затем спрятали оружие в джунглях вместе с канатами, парусами, оснасткой, балластом, пушками и снаряжением, которое могло оказаться полезным во время марша в глубь страны. Куинтаваль, Аду, Хуан, Мануэль и другие заговорщики стояли на берегу со связанными за спиной руками. Когда корабли прибило к берегу, Кортес забрал мачты и шпангоуты, болты и реи, мебель из кают и всю обшивку, которая могла пригодиться при строительстве в Веракрусе. На восходе солнца в палубах и днищах всех кораблей были проделаны дыры. Четыре корабля пошли ко дну сразу же, а пять других начали медленно погружаться в воду. Они не стояли на якоре и потому медленно плыли к берегу, куда их нес прилив.

Глава 19

Тем утром, вернувшись в селение Веракрус, Кортес собрал войска и заявил уверенным тоном, что ночью было совершено чудовищное предательство, корабли потоплены, а заговор в конце концов раскрыт. Теперь предателей следовало повесить.

— Во имя Девы Марии! — закричал кто-то, обернувшись к берегу. — Наши корабли!

Ни один из девяти кораблей не потонул полностью. Голые мачты покачивались в лучах утреннего света, словно скелеты, махавшие костяными пальцами на прощание. Корпуса кораблей подрагивали под ударами волн. Их днища сели на мель. «Кладбище кораблей, — подумал Агильяр, — руины кораблей». А ведь он так мечтал о прекращении всей этой суеты, ему так хотелось выспаться в мягкой постели! Агильяр плакал над делом рук своих. Ах если бы он мог закрыть глаза, вернуться домой, распрощаться с помпезностью, лицемерием, предательством и обманом! Как же ему хотелось мира и покоя!

— Во имя Девы Марии, во имя Девы Марии, — стонали солдаты. — Наши прекрасные корабли!

— Что они говорят? — спросила у Малинцин Кай.

Они вместе с другими женщинами собрали вещи для похода в Теночтитлан и сейчас заворачивали железные котлы в хлопковую ткань, чтобы погрузить их на тележки, которые должны были тянуть семпоальские носильщики. Лапа Ягуара развесил свои инструменты на двух шестах, которые тоже будут нести семпоальцы. Они уже подготовили мешки с зерном. Эти мешки привяжут к палкам носильщиков. Альварадо осматривал лошадей, на которых поедут офицеры в доспехах.

— Кортес говорит, что предатели хотели сбежать и те же плохие люди потопили корабли, чтобы за ними не было погони. — Впрочем, Малинцин знала, что разделение на плохих и хороших людей было нечетким, как в этом лагере, так и повсюду в мире.

Она понимала, что Куинтавалю даже с помощью Аду, Мануэля и Хуана не удалось бы потопить корабли. Куинтаваля собирались повесить. У испанцев, как и у ацтеков, высказывания против правителя карались смертью. Но Кетцалькоатль так бы не поступил. С другой стороны, Кетцалькоатля выгнали из его собственного королевства… Опять же, если эти корабли потопили по приказу Кортеса, означало ли это, что он хотел остаться здесь навсегда, поселиться в Веракрусе или Семпоале, завести маисовое поле и собственное хозяйство, жениться?

— Мы не желаем, чтобы слабые сердцем люди, не верные нашей священной миссии, жили среди нас. Мы должны искоренять противоречия и враждебные поступки, мы должны задушить это незаконное восстание в зародыше.

«Судя по всему, в саду Эдемском беда», — подумал Франсиско, но высказать свои мысли вслух не осмелился.

Кортес до смерти устал оттого, что всю ночь сверлил дыры в днищах кораблей.

— Именно поэтому сегодня Куинтаваля и его рабов Аду, Мануэля и Хуана казнят за преступления против Испании, Веракруса, Папы Римского, армии христианских солдат, а также за неповиновение приказам капитана. Их сообщникам отрубят ноги. Эти злоумышленники не только вступили в заговор, направленный против законов Божеских и человеческих, но и, ведомые жаждой мести, не думая о благе всех остальных, потопили наши корабли, собственность Кубы.

На самом деле два корабля принадлежали Кортесу, заложившему ради них свое поместье на Кубе. Еще два корабля являлись собственностью Веласкеса.

— Они и правда останутся здесь, — шепнул Лапа Ягуара Кай и Малинцин, стоявшим рядом с ним. — Без кораблей им не выбраться отсюда. Они останутся здесь, но сумеют ли выжить?

— Два корабля удалось спасти. На одном из них мы отправим золото в Испанию в качестве подарка верных подданных королю Карлу. Так мы сумеем добиться его благосклонности. Наши послы вернутся сюда с флотом, наделенные полномочиями. Поплывут те, которые пожелают отвезти богатства в Испанию… и возвратиться под эгидой королевских представителей… с полными полномочиями… Капитаном назначаю Пуэртокарреро… — Кортес импровизировал. — С документами, подтверждающими наш статус официальных губернаторов, донов, владеющих имениями… рабами и золотом… Это дает нам огромные перспективы…

Кортес уже представлял себя губернатором Юкатана и всех земель мешика, принцем, защитником интересов Испании в Новом Свете. При этом, отдавая приказ потопить корабли, он думал лишь о том, как бы предотвратить бегство дезертиров, тосковавших по родине, и превратить войска в боеспособное подразделение единомышленников. Им придется победить или умереть. Другого выхода у них нет. Как бы то ни было, две-три казни подавят инакомыслие и потушат зарождающееся восстание.

— Пуэртокарреро поедет в Испанию с письмом королю и золотом? — шепнул Франсиско Агильяр. — Он представит Кортеса, то есть нас, королю? Да он же едва говорит по-испански.

— Следи за своей речью, Агильяр, — предупредил его Франсиско. — Что, тоже на виселицу захотел?

Войска окружили виселицу так, чтобы все могли насладиться зрелищем. Это будет их последним развлечением, прежде чем солдаты покинут Веракрус.

— Который час, Нуньес? — спросил Кортес.

— Семь утра.

Нуньес посмотрел на Кай, стоявшую рядом с рабами и семпоальскими носильщиками. Он будто пытался сказать ей: «Да, это ужасно, но ты не бойся. Я сумею тебя защитить».

— Ну что ж, пора. — Кортес подал сигнал барабанщикам, и под барабанную дробь и звуки труб приговоренных вывели из тюрьмы, заставив пройти перед солдатами так, чтобы все их увидели — Куинтаваля, Аду, Хуана, Мануэля и всех остальных.

Стояла прекрасная погода, утро не было ни дождливым, ни жарким. Веревки, на которых собирались повесить Куинтаваля и Аду, уже болтались в воздухе. Рядом находились плахи, на которых остальным отрубят ноги. Куинтаваля намеревались казнить первым, а Аду вторым. Отец Ольмедо приготовился совершить последние таинства.

— Это всего лишь представление, — сказала Малинцин, повернувшись к Кай. — В последнее мгновение они все отменят. Виселицы поставлены для устрашения, а не для казни.

— Вот как? — усмехнулся Лапа Ягуара.

— Предатели! Предатели! — хором закричали солдаты, увидев приговоренных.

Куинтаваль плакал, Аду смотрел прямо перед собой с каменным лицом, все остальные кричали. Франсиско бросился в кусты: его вырвало.

— Кортес, — сказал Альварадо, только что вернувшийся после осмотра лошадей. — Вам не кажется, что казнь — чересчур суровое наказание?

— Разве мы это еще не обсуждали?

Куинтаваль с укором посмотрел на Альварадо. Он знал, что это Альварадо предал его, и хотел, чтобы раскаяние терзало его всю оставшуюся жизнь. Франсиско стыдился того, что его вырвало. Он считал, что должен быть сильным перед лицом смерти ближнего своего.

— Я подотчетен лишь Господу и королю и потому не потерплю возражений, — заявил Кортес, заставив всех замолчать.

Франсиско понимал, что король находится очень далеко и не знает, что они здесь, на другой стороне океана. Король, которому вскоре суждено стать императором Священной Римской империи, никогда не слышал о городке Веракрус. Да этого городка и не существовало раньше, он появился всего несколько месяцев назад. Таких слов, как «Моктецума» или «Теночтитлан», никогда не слышали в Испании, а может быть даже и на Кубе и во всей остальной Вест-Индии. Император из рода Габсбургов никогда не видел колибри, броненосца, ревуна. Видел ли он когда-нибудь такой цветок, как бархатцы? Мог ли он представить столь алый цвет, как цвет сальвии? А Бог? Где же Бог? Почему он допускает, чтобы подобное происходило?

— Сеньор Кортес, — вмешался Франсиско. — Дон Кортес. Я умоляю вас…

— Да, Франсиско, ты ведь из ордена нищих, они только и умеют, что умолять. Не этим ли занимался святой Франциск, бродя со своим знаменитым котлом?

— Я вовсе не уверен в том, что наш возлюбленный святой Франциск владел котлом, но он не желал зла ни одному живому существу, дон Кортес. Людям свойственно роптать, когда они собираются вместе. — Брат Франсиско глубоко вздохнул. — Люди жалуются на свою судьбу и критикуют командиров, ссорятся из-за того, кто что получит и сколько получит, кто лучший в том или ином. Это свойственно человеческой природе. Возможно, следует выпороть Куинтаваля и его друзей розгами и посадить их на некоторое время в тюрьму. Подобного остракизма будет достаточно для того, чтобы они как следует обдумали свое поведение. Это внушит войскам любовь к вам. Да и как они могли потопить все эти корабли? И зачем?

— Чтобы мы не бросились за ними в погоню, конечно же.

По толпе пронесся одобрительный гул, но кое-кто зашушукался. Конечно же, солдаты радовались тому, что увидят такое представление, но на самом деле каждый из них втайне выказывал свое недовольство, а значит, их тоже могли обвинить в сомнениях. Как же можно завоевать страну, имея лишь четыреста солдат?! Подобная перспектива порождала разногласия. Кроме того, многие солдаты не верили в то, что именно Куинтаваль потопил корабли, ведь это было просто не по силам жалкой горстке заговорщиков, собиравшихся уплыть прочь во тьме ночи. Украсть корабль — это да, но уничтожить флот?

— Я настаиваю на дуэли, — заявил Куинтаваль, пытаясь перекричать толпу.

— Что?

— Дуэль! — повторил Куинтаваль.

Его слова передали дальше. На мгновение толпа утихла.

— Дуэль?! — воскликнул Кортес. — Дуэль с негодяем, проклятым изменником? Это неслыханно! Дуэль — дело чести или, как в случае с Эль Сидом, благополучия городов.

— Если мне суждено умереть, я хочу умереть с честью.

— Это не обсуждается.

— Дуэль! — закричала толпа. — Дуэль! Дуэль!

Кортес посмотрел на Берналя Диаса. Берналь Диас посмотрел на Исла. Исла посмотрел на Альварадо. Альварадо отвернулся.

— Господи Иисусе, что еще за проклятая дуэль?

— Дуэль! — не унималась толпа.

Кортес придвинулся к Исла.

— Глупая толпа, — шепнул ему Кортес. — Не знаю, как их контролировать.

— Не выказывайте свой страх, — посоветовал ему Исла. — Никогда не выказывайте страха.

— Que el mejor guerrero gane. Пусть победит сильнейший, Кортес! — воскликнул Куинтаваль. — Если мне удастся победить, то ты отпустишь моих людей, в том числе и африканца.

Кортес собрал офицеров вокруг себя.

— Он лучший мечник на Кубе, нет, во всей Вест-Индии.

— Те, кого он просит отпустить, хорошие солдаты, мечники, Кортес. Можем ли мы себе позволить их казнить? — заявил Альварадо.

— Если я проиграю и меня ранят или убьют, вы лишитесь своего капитана. Я незаменим.

— Вы не проиграете, — успокоил его Берналь Диас. — Заметив, что вы проигрываете, мы покончим с дуэлью — и с ним.

— Тиран! — крикнул Куинтаваль.

Он стоял выпрямившись, с ясными глазами. Возможно, он упражнялся в фехтовании как раз ради этого мгновения.

— Его нужно повесить, — сказал Кортес. — Повесить на веревке.

— Если вы не примете его вызов, — возразил Исла, — вы потеряете лицо, команданте.

— Мы на войне, Исла, и мое лицо меня не интересует. Ноги и руки — это да.

Кортес чувствовал зловоние, исходившее от окружавших его тел, он чувствовал вес всех этих четырехсот солдат, да еще и индейских носильщиков, воинов, слуг и рабов. Он увидел, что чуть поодаль стоит Малинцин рядом со своими друзьями, этой тощей маленькой Кай и чудовищным Лапой Ягуара, жалким в своем уродстве. Кортес посмотрел на Нуньеса, но у того было каменное лицо. Альварадо отводил глаза. Берналь Диас что-то записывал в своей книге, опустив голову. Назовет ли история Кортеса трусом, жалким ничтожеством? Кортеса приводила в ужас мысль об этом. Исла смотрел ему прямо в глаза.

— Дуэль! — крикнул кто-то из толпы.

— Кто это сказал?

«Смерть наглецу, — подумал Кортес, — смерть, смерть втройне, пусть дьявол унесет его прямо в ад!»

— Дуэль, дуэль! — кричали уже сотни глоток.

Кортес подал знак трубачам и барабанщикам, но они не смогли заглушить крики.

— Дуэль, дуэль! — скандировали со всех сторон.

Эти слова кричали даже индейцы, не понимавшие, что они означают.

— Дуэль, дуэль!

— Ну хорошо, — согласился Кортес, а затем шепнул своим спутникам, — дуэль так дуэль. Но ты, Исла, и ты, Альварадо, вмешаетесь и прекратите этот фарс, если у меня возникнут проблемы.

Повернувшись к приговоренным, Кортес обнажил свой меч и поцеловал его рукоять, украшенную переплетенными змеями. Щелкнув каблуками, он посмотрел на солдат.

— Разрежьте его веревки и бросьте ему меч. En guardia.

И это человек нового времени. Кортес. Человек на острие будущего. Кортес. Человек, подчеркивавший важность личности, прочитавший Макиавелли в переводе, знавший много латинских выражений, залпом проглотивший все последние романы. Человек, который знал о Леонардо да Винчи. Кортес. Человек, пользовавшийся часами и новейшими орудиями войны, втайне полагавший, что Аристотелю найдется место в раю. И этот человек нового времени, дон Эрнан Кортес, сражался словно средневековый уличный забияка, которому приходилось пользоваться мечом и кинжалом, не гнушаясь подлыми приемами. Эрнану Кортесу было наплевать на элегантность, моральные нормы и правила, если они его не устраивали. Его приемы фехтования были старомодными и неуклюжими, в них отсутствовал стиль. Кортес не только не учитывал правил традиционного фехтования — он еще и гнал Куинтаваля назад, в толпу, атаковал его со спины, целился ему в лицо и гениталии одновременно двумя руками. Он подставлял своему противнику подножки, бил его ногами, толкал на землю, а когда Куинтаваль вставал, то Кортес пытался ударить ему по ногам мечом, а кинжалом в живот.

«Какая легкая дуэль», — подумал Кортес, глядя на Куинтаваля, лежавшего на земле.

— Сохрани мою честь, — взмолился Куинтаваль. — Убей меня как аристократа.

Рассмеявшись, Кортес неглубоко вонзил острие своего меча в грудь противника.

— Пошла она к черту, эта честь. Висеть тебе на виселице.

— Пощади остальных. Они будут верны тебе.

И вот в восемь часов утра, как объявил носитель часов Рафаэль Нуньес и записал официальный летописец и будущий историк Берналь Диас дель Кастильо, перед тем как пошел дождь, Куинтаваль сразу же после дуэли отправился на виселицу.

Отец Ольмедо сказал, что отпустит ему все грехи, и потому Куинтаваль сразу же окажется в раю. Корабли с хлюпаньем и бульканьем погружались в воду. Оглянувшись, Куинтаваль посмотрел в глаза Аду и подмигнул ему.

— Обрати на это внимание, Маакс, — сказал Лапа Ягуара. — Твой хозяин и господин Кетцалькоатль Кортес вешает собственного солдата.

— Они так поступают. Таковы их традиции. Это что-то вроде жертвоприношения. Кортес всего лишь человек, Лапа Ягуара.

— Вот как, он теперь не бог? Мы опять можем называть его животным? По-моему, Таракан — хорошее имя.

Альварадо не смотрел на казнь, в последний момент спрятав лицо в гриве своего коня Алонцо. Брата Франсиско опять стошнило. Ботелло взял гитару и пошел на берег. Он наигрывал грустную мелодию, которую никто еще не слышал. Исла отправился по своим делам. Нуньес подошел к углу дома, и все увидели, как он что-то бормочет, мелко кланяясь. Агильяр, спросив у Нуньеса, который час, начал читать молитвы. Начал он с молитвы «Ora pro nobis», что означает «Молись за нас». Обычно ее произносили после прочтения псалмов. У Кортеса было отличное настроение. Он ощущал себя преисполненным силы и решимости. Избавившись от усталости, он почувствовал, что немедленно должен возлечь с доньей Мариной, но, опустившись на циновку, обнаружил, что его член не способен справиться с этой задачей, несмотря на все намерения владельца. Тогда Кортес решил напиться. К несчастью, на следующий день начался славный поход в глубь страны, поход по пути отваги, пути конкисты. Кортес повел своих солдат под дождем. У него раскалывалась голова.

Глава 20

На следующий день после казни Роберто Антонио Федерико Куинтаваля испанцы выдвинулись в сторону Теночтитлана, величайшего города Мешико. Берналь Диас записал в своей книге: «У нас триста пятьдесят испанских солдат, шестнадцать лошадей, три пушки, две аркебузы, тридцать мушкетов, много пороха — нам, к счастью, удалось сохранить его сухим, — сто арбалетов и шестьсот семпоальцев, которые несут носилки с экипировкой, тянут повозки, груженные парусиной для палаток, а также тащат на спинах другие припасы, закрепив ноши лямками, надеваемыми на лоб».

В этом перечне не нашлось места Аду, которого не считали человеком. Не учитывались в этом списке и женщины. Хуану и Мануэлю так и не отрубили ноги после обвинения в измене, и потому они, воспользовавшись этим преимуществом, сбежали предыдущей ночью, оставив в лагере свою испанскую одежду. Переход от Веракруса в Семпоалу занимал два дня, и еще три дня потребовалось на то, чтобы добраться из Семпоалы в Талап. Затем местность стала гористой, дождь превратился в град, в воздухе запахло холодом. На четвертый день они увидели Ксикочималько, но не остановились. Кортес решил не идти в Теночтитлан прямой дорогой. Обсудив этот вопрос с Агильяром, Исла и Нуньесом, он решил, что им следует заходить в города и селения, где люди настроены враждебно по отношению к императору и империи. Враги императора, по мнению Кортеса, должны стать друзьями испанцев. Он думал, что по мере продвижения его войска в самое сердце страны, к блистательному острову, где располагалась столица Теночтитлан, к испанцам примкнет множество союзников.

Сначала погода к ним не благоволила: иногда шел дождь, от которого, казалось, вот-вот начнет гнить кожа на спине, иногда стояла невероятно сухая жара, ночью сменявшаяся безжалостным холодом. Когда днем на небе не было облаков, жар солнца обрушивался на них с яростью ацтекского бога войны Уицилопочтли, а ночью сгущались тучи, скрывая звезды, способные успокоить усталых путников. В иных местах не встречалось и намека на растительность. Дни бывали столь мрачными, что всех преследовали плохие воспоминания и мысли о повешенном Куинтавале. Даже обычно столь энергичный Ботелло казался унылым и подавленным. Франсиско не мог думать ни о чем, кроме своего голода.

Нет, Франсиско хотел любить эту землю, ведь Иисус сражался с дьяволом в пустыне, а иудеи бродили сорок лет по такой же заброшенной местности. Народ Теночтитлана — и это Франсиско знал наверняка — в глубине сердца своего ждал Слова Божиего и вести о вечной жизни. То, что он мог свершить ради них, стоило сотни стертых ног и пустых желудков. Он поклялся, что выдержит это испытание.

Берналь Диас обнаружил в чернилах песок, а к вечеру настолько уставал, что уже не мог писать книгу, и потому стал раздражительным и злым. Нуньес переживал за Кай, которая и так всегда была худощавой, а тут и вовсе превратилась в тростинку. Агильяр, обычно стоически воспринимавший происходящее, чувствовал себя неуютно без деревьев, болтливых обезьянок, жужжавших насекомых и плеска волн моря. Отец Ольмедо переживал за Франсиско. И какое чудовище могло отправить Франсиско в это путешествие в тропики? Судя по тому, что Ольмедо знал о жизни в монастырях, он подозревал, что Франсиско наказали за его добрый характер и святость ангела. По этим горам и пустыням не пришлось идти Пуэртокарреро, так как его назначили капитаном и отослали в Испанию. Он должен был перевезти через океан золотые артефакты и длинное письмо королю Карлу. Пуэртокарреро отделился от своей группы и отправился в плавание с опытным навигатором и командой, получив две бочки вина, когда Кортес покинул Веракрус. Еще одну бочку ему обещали после успешного завершения задания. Агильяр вызвался добровольцем в команду на корабле, но ему отказали, так как сочли незаменимым в путешествии в Теночтитлан. Это было так несправедливо! Никто не заслуживал путешествия в Испанию больше, чем он, но Агильяр принял бы свою судьбу, если бы путь не был таким тяжелым.

Армия перешла через высокие горы по перешейку длиной в три мили, как сказал Кортес, en el nombre de Dios[51]. На этом перешейке, шершавом и неровном, рос виноград и летали пчелы. Когда испанцы спускались к центральному плато, а воздух постепенно становился суше и земля бесплоднее, Франсиско отстал от марша. Сначала он шел сзади с женщинами, но вскоре оказался позади лошадей и пушек и шагал уже совсем один. Ему хотелось, чтобы у него был конь. «У Девы Марии был ослик, — думал он, — а святой Павел ехал на коне, когда судьба озарила его славой на пути в Дамаск. Да и святой Франциск тоже имел ослика». Но затем Франсиско вспомнил, что святой Франциск отдал своего осла путникам, страдавшим больше него. «Будь благодарен, смертный, что ты на земле Божией», — уговаривал себя Франсиско, идя вперед.

— Ботелло, — позвал Аду, указывая на одинокую фигуру Франсиско.

Ботелло и Аду остановились, пропустив всех остальных, а затем подхватили толстяка под руки и помогли ему догнать колонну. «Будь благодарен, смертный, за друзей». Во время песчаной бури, когда ничего вокруг не было видно, Малинцин защищала его от ударов песчинок, накрыв своими широкими юбками. «Будь благодарен, смертный, за то, что у этой девочки золотое сердце». Когда они добрались до гор, камешки начали ранить подошвы Франсиско. Он видел сухие кактусы среди скал и маленьких коричневых ящериц, скользивших по комковатой глине. Какие-то тощие грызуны выглядывали из-за камней. А еще Франсиско все время замечал змей, поднимавших головы — знаки вопроса. Когда колонна достигла более высокой местности, воздух стал прохладнее, а земля покрылась сосновыми иголками. Ветер играл в кронах деревьев, издавая такой звук, будто кто-то подметал землю.

— Здесь живет Кетцалькоатль, бог ветра, — утешала Франсиско Малинцин. — Возрадуйся и дыши глубже. Ветер приходит перед дождем: сначала Кетцалькоатль, затем Тлалок.

«Будь благодарен, смертный, за дождь».

Они прибыли в город Ксокотлан холодным ветреным днем. Несмотря на то что в городе было тринадцать храмов, в честь прибывшего бога не устроили праздник, но касик позволил испанцам разместиться в комнатах его дворца, вручив им одеяла из плотной ткани, сделанной из волокон магеи, и накормив маисовыми пирогами с начинкой из толченой груши. Испанцы называли эти пироги «тамале». Когда колонна покинула Ксокотлан на следующий день, касик дал Кортесу в дорогу плоские семена красного цветка сальвии. Их добавляли в напитки или жевали. Семена сальвии употребляли посланники из Теночтитлана, так как те придавали людям силу. Их еще называли «чиа». Касик, имевший тридцать жен, решил предоставить испанцам рабынь, которых немедленно окрестили. Эти рабыни присоединились к женщинам, шедшим за испанцами вместе с воинами и носильщиками из Семпоалы.

Малинцин шла вместе с другими женщинами, которых теперь было много. Кортесу и его солдатам подарили девушек из Ксокотлана, как на подбор красавиц. Иногда по вечерам Малинцин чувствовала себя слишком усталой, чтобы думать о том, лежит ли Кортес сейчас с другой женщиной, но часто она беспокоилась об этом, ощущая, что ее сердце принесли в жертву какому-то странному богу, вырвали из груди и растоптали. Ее победа в Семпоале над племянницей касика казалась ей делом далекого прошлого, и у нее не было сил для того, чтобы протестовать или спорить с Кортесом. В эти дни она исхудала, плохо спала и почти не ела. Это заметил брат Франсиско и, обнимая ее за плечи, стал уговаривать Малинцин поесть, чтобы она стала сильной и могла идти дальше. Она спросила у него: «Зачем?», ожидая, что Франсиско начнет говорить о своем Боге, о том, что она должна жить, так как Бог умер ради нее. Но Франсиско ничего такого не сказал. Он сказал, что Малинцин должна жить, потому что он, Франсиско, любит ее.

Чем тяжелее становился переход и чем дольше он продолжался, тем счастливее казался Кортес. В горах воздух был разреженным, и создавалось впечатление, будто Кортес вдыхал его весь, не оставляя кислорода другим. Он корил всех за медлительность и уныние и постоянно повторял правила конкисты на тот случай, если кто-то о них забыл. Солдаты должны были постоянно носить доспехи и оружие, каждое утро полагалось отслужить мессу, запрещались богохульства, плохое обращение с союзниками, азартные игры, за исключением тех, что организовывал сам Кортес. Нельзя было покидать лагерь и спать на посту. Аду так никому и не продали, не передав его новому хозяину, но он понимал, что тоже должен подчиняться этим правилам. После смерти Куинтаваля у Аду не хватало духа потребовать свободы. Сейчас он мог только идти вместе со всеми, переставляя одну ногу за другой. Честно говоря, Аду знал, что не выживет один в этой пустоши без воды. Иногда становилось так жарко, что глаза играли с ним злую шутку, и он видел то, чего не было. Он видел за колонной или в небе Куинтаваля. Когда испанцы поднимались на горы, Аду страдал от нехватки кислорода. Он хватал воздух губами, задыхаясь. Офицерам приходилось укладываться спина к спине, чтобы хоть немного согреться. Аду понимал, что, оставшись один, он умрет здесь от холода. Некоторые из семпоальцев действительно умерли.

Но шло время, и ежедневные переходы, чувство того, что он движется по поверхности земли, куда-то идет, направляется в самое сердце страны, возрождали надежду в сердце Аду. Сейчас ему не нужно было слушать постоянную болтовню Куинтаваля и он мог предаваться воспоминаниям. Когда-то Аду не думал ни о прошлом, ни о будущем, но здесь, в стране людей с красновато-коричневой кожей, имевших свои традиции, Аду вспоминал о том, как много лет назад попал в плен. Он помнил это, и картина казалась столь же отчетливой, как и небо, усеянное яркими звездами, на которое он смотрел каждую ночь. Он помнил, как ему на лицо упала сетка и он попал в ловушку, словно рыба. Плен поселил в его душе грусть, что была чернее, чем грусть из-за смерти родителей. На корабле во время плавания через огромное море Аду опускал подбородок на колени и думал, что страдает от пыток демонов в загробном мире, а может быть, плывет в страну мертвых. К нему часто приходила Жрица Смерти, во сне она гладила его лицо своими белыми костяными пальцами: «Проснись, Аду, и умри».

Сейчас, двигаясь в глубь страны, Аду думал о том, что на побережье, планируя свой побег, он замечал, как ему нравятся индейцы и их обычаи. Эти темнокожие люди — касик из Семпоалы и его приближенные, ремесленники и горожане — не были рабами, не были безмолвными слугами, тупыми животными, тенями, снующими по испанским кухням, испанским шахтам, испанским плантациям. Ритм дня в Семпоале напоминал ему о доме, о том, как рыбаки несли свой улов в корзинках из пальмовых листьев, как женщины лепили горшки и кувшины из влажной глины на берегу реки. Жилища индейцев, землянки с соломенными крышами и даже дома с большими дворами, где жили огромные семьи, походили на те дома, что он видел еще ребенком. Аду нравилась семпоальская еда: сладкие дыни и перец, кукурузная каша, которую принято было есть пальцами из общего котла, как блюдо его родины под названием «куку», — ему нравились их украшения из золота и яркой бирюзы, ракушек и серебра. Ему нравилась их красновато-коричневая кожа. Он наслаждался влажной жарой на побережье, палящими лучами солнца, полоской горячего белого песка, блестевшего, будто нитка слюны, протянувшаяся по побережью. Джунгли с их сочной зеленью не казались ему таинственными, как испанцам, замиравшим при каждом шаге, гадавшим, что это за шорох в кустах — змея, дикий зверь или ядовитое насекомое, готовое ужалить и принести им смерть. Его приветствовали духи деревьев в темном лесу, и, хотя Аду никогда не был в Сахаре, где люди ездили на верблюдах, он слышал об этой пустыне и думал, что она похожа на те пустоши, по которым они идут, направляясь в столицу Мешико. Несмотря на то что в горах было трудно дышать, а ночью наступали холода, здешний воздух заставлял его чувствовать себя живым. Он еще жив. «Аду, — шептал ему Новый Свет, — пребудь в мире».

Через две недели после выхода из Ксокотлана, расположенного на плоском высокогорье страны, испанцы приблизились к Тласкале, большому городу-государству, известному своей нелюбовью к Моктецуме. Сейчас они находились на высоте двух тысяч шестисот футов над уровнем моря. Они приблизились к вулкану Матлалькуиатль, когда заметили около двадцати тласкальских разведчиков. На этой огромной равнине практически негде было укрыться, и потому разведчики притаились за несколькими огромными валунами, стоявшими рядом. Эти валуны напоминали отрубленные головы с грубыми лицами, словно великаны, спасавшиеся бегством, лишились здесь своих черепов. Кортес остановил коня и подал знак войскам прекратить движение. Агильяр сказал ему, что ацтекам так и не удалось до конца покорить тласкальцев, а значит, они могли стать союзниками испанцев. Но лица храбрецов, прятавшихся среди валунов, покрывали узоры цвета войны — синего, как некогда у диких племен в Англии, а их одежды были красными и белыми. Каждый из этих разведчиков имел при себе лук и стрелы, а в левой руке сжимал дубину, утыканную острыми обсидиановыми лезвиями.

Малинцин вышла вперед, чтобы провести переговоры.

— Ten cuidado, берегись, — предупредил Кортеса Исла, не веривший в то, что Малинцин правильно переводит с испанского на науатль.

Она была индианкой, и по этой причине ей не доверяли. Индианка, да еще и женщина. Более того, когда Кортес начал говорить, Исла его слова показались неправдоподобными. Кортес утверждал, что их войска, насчитывавшие сейчас уже около тысячи человек вместе с семпоальцами, оружием, экипировкой и пушками, просто прогуливались здесь. Так уж вышло, что они очутились на этом континенте, они просто проходили мимо, шли в гости или совершали паломничество, как будто Теночтитлан был Кентерберийским собором или Сантьяго-де-Компостела.

— Тласкальцы не верят, что мы идем с миром, — сказала Малинцин Кортесу, завершив разговор.

— Скажи им, что мы друзья.

— Они в это не верят. Они говорят, что мы им не друзья.

— Скажи им, что мы гости Моктецумы.

Если они ненавидят Моктецуму, как сказал Кортесу Агильяр, то они боятся его. Если нельзя с ними подружиться, то пусть они нас боятся.

— Мы под защитой великого Моктецумы, — повторила она.

И тут тласкальский воин, выхватив обсидиановый топор, отрубил голову одной из лошадей.

— Dios mió[52], моя прекрасная девочка! — закричал Альварадо и в ярости отрубил голову напавшему на его лошадь тласкальцу.

На мгновение все замерли. Кортес спрыгнул с коня и, выхватив меч, спрятал Малинцин за своей спиной.

— Защищайте женщин! Приготовиться к атаке! — крикнул он своим офицерам.

Убийство лошади спровоцировало стычку. Более того, индейцы, ранее считавшие лошадей бессмертными чудовищами, теперь поняли, что испанцы — это обычные люди, а их военные приспособления уязвимы.

— Приготовиться к атаке! — пронеслось по колонне солдат.

Эти слова передавались из уст в уста, словно костяшки домино, падавшие друг на друга:

— Приготовиться к атаке!

— Приготовиться к атаке!

Пока эти слова эхом отражались от скал, тласкальцы построились, держа в правой руке обсидиановые мечи, а в левой — дубинки с шипами. Один из них, сделав шаг вперед, отрубил голову другому коню. Альварадо пришел в ужас. И как только люди могут быть такими жестокими? Он немедленно убил наглеца.

— В атаку!

— В атаку!

Переход здесь был слишком узким, а расстояние до противника слишком маленьким, чтобы испанцы могли воспользоваться своими длинными мечами, мушкетами и пушками, зарядить арбалеты.

— Пользуйтесь короткими мечами, щитами, кинжалами и топорами. Каждый за себя, плечом к плечу.

— Каждый за себя! — прокатилось по войску.

Малинцин оттеснили назад, и она оказалась в толпе женщин, не знавших, стоять ли им, бежать или сдаваться. Они прижались друг к другу, готовые умереть на месте.

— Бить на поражение, никакой жалости! — командовал Кортес.

— Бить на поражение, никакой жалости!

Все закончилось очень быстро. Головы, руки и ноги были отрублены. Когда пыль осела, испанцы увидели тела индейцев, валявшиеся у их ног, но большинству разведчиков удалось отступить за валуны. Убегая, они швыряли в испанцев камнями. Два индейца уносили под мышками конские головы в качестве трофеев.

— Они положат эти лошадиные головы среди черепов на городской площади, чтобы доказать жителям Тласкалы, что мы не ездим верхом на бессмертных чудовищах, — сказал Агильяр.

Альварадо плакал.

— Я могу пережить что угодно, только не смерть лошади.

— Возьми себя в руки, — одернул его Кортес.

Он не любил лошадей так сильно, как Альварадо, но в стратегическом отношении потеря лошади была более пагубна, чем потеря солдата. Сейчас у них оставалось лишь четырнадцать лошадей. По пути их все время встречали дружелюбно и гостеприимно, и потому эта атака показалась неожиданной. «В конце концов, — думал Кортес, — испанцы ничего не сделали для того, чтобы спровоцировать это». Возможно, нападение стало лишь проявлением бравады. Этим молодым туземцам просто захотелось подвигов.

— Начинается, — сказал Исла, потирая руки в предвкушении.

Он считал, что качаться в гамаке на городской площади, выпивать с местными властями, вести работу посла и дипломата — это недостойно настоящего солдата. Исла жаждал действий. Он был с Кортесом, когда солдаты с Гаити захватили Кубу под предводительством Веласкеса, теперешнего губернатора. То, что этот трусливый народец немедленно обратился в бегство, завидев солдат на лошадях, хранилось в глубокой тайне. Тогда это очень расстроило Исла.

Аду никогда не принимал участия в битве и брал в руки меч только для того, чтобы потренироваться со своим учителем фехтования Куинтавалем. Мысли о настоящем сражении пугали его: ему довелось повидать и пережить слишком много насилия во время плена, и он не думал, что сумеет ударить человека кулаком, не говоря уже о мече. Когда Куинтаваля повесили, Аду с ужасом смотрел, как ноги его хозяина продолжали дергаться в воздухе, будто тот уже после смерти куда-то бежал или поднимался по ступенькам. Несмотря на красоту этой страны и ее обитателей, груда черепов в Семпоале свидетельствовала о том, что здесь, как и повсюду, люди были жестокими.

Глава 21

Произвели подсчет потерь, а тем вечером Лапа Ягуара, главный мясник, разделал обезглавленных лошадей. Часть мяса засолили и отложили на потом, а все остальное поджарили к ужину. Альварадо сказал, что не станет есть конину.

— Не будь ребенком, — уговаривал его Кортес.

Он рассказал Альварадо о том, что, когда Чингисхан начал вторжение в Европу, его солдаты питались лошадиным молоком и пили конскую кровь. В конце концов им пришлось есть своих лошадей, а когда те закончились, Чингисхан приказал убивать каждого десятого и кормить его мясом остальных.

— Хорошенькое дело, — вздрогнув, сказал Агильяр.

Сушеная рыба, вишни и сливы, запасы маиса и бобов быстро подходили к концу. Сейчас солдаты ели один раз в день, а суточную норму воды сократили с двух кварт до одной на человека. Если кто-то по-прежнему был голоден, ему приходилось есть траву. Конина в таких условиях стала настоящим лакомством.

Испанцы разбили лагерь за валунами, где можно было увидеть приближение врага с любой стороны. Они вбили в землю колья для шатров, растянули парусину и расстелили циновки. В лагере отвели определенное место для кухни, а вокруг выставили часовых, которым велели бить тревогу, даже если они заметят только пыль на горизонте. Лагерь был хорошо укреплен. Кортес отлично разбирался в вопросах обороны и разбил стоянку под чутким руководством Нуньеса. Шатер Кортеса находился в центре, вокруг размещались палатки офицеров, а затем палатки всадников. Во внешнем круге расположились пехотинцы, слуги и рабы, повара и женщины, а на самом краю остановились индейцы. Испанцы вырыли вокруг лагеря канавы, вбив в их дно заостренные колья, замаскированные грязью.

Тем вечером у Альварадо болел живот, и ему пришлось отправиться в свой шатер, как только представилась такая возможность. Исла злился так, что к нему даже подойти было нельзя. Впрочем, к нему и так никто не хотел подходить. Франсиско растер ноги до крови.

— Это я должен заботиться о тебе, дитя мое. — Франсиско опустил ступни на колени Малинцин. Она сделала для него целебную мазь из алоэ.

— Я не дитя, брат.

Он называл ее сестрой, а она его братом, но Малинцин не думала, что может быть одновременно и сестрой ему, и ребенком. Когда-то Франсиско сказал, что она дорога ему и что все друзья — это одна большая семья. Где это произошло? Под большим широким листом, где они укрылись от дождя? Или в палатке, куда задувал ветер? Или в каменных палатах дворца? Франсиско всегда был нежен с ней. Малинцин и Кай часто ссорились, не желая друг другу зла, но и не сохраняя дружелюбие все время. А Кортес… Что ж, Кортес, как он любил говорить, был мужчиной и не тратил времени на нежности. Она повторяла его слова на нескольких языках, но он никогда не спрашивал ее мнения, не интересовался тем, что не могло ему пригодиться, о традициях и обычаях ацтеков и майя.

— Почему Куинтаваль должен был умереть, брат Франсиско?

— Я не могу ответить на этот вопрос, Малинцин.

— А Кортес…

Она попыталась подобрать правильное слово. Ее отец в качестве официального лица посещал жертвоприношения, выполняя долг добропорядочного гражданина. Быть добропорядочным гражданином — это лучшее, на что способен человек, и все же женщина, которой Малинцин восхищалась в детстве, убежала в лес, чтобы спасти своего сына от жертвоприношения. Та женщина не была добропорядочной. Наконец Малинцин подобрала нужное слово. Хороший.

— Кортес хороший? — спросила она у Франсиско.

Муж ее матери не был хорошим.

— Нет, я так не думаю.

— Но он следует традициям мужчин и хозяев, большинства мужчин, большинства хозяев.

— Да, Малинцин. Большинство мужчин такие же, как Кортес.

— Так значит, нет ничего плохого в том, что он делает?

Франсиско вздохнул.

— Может ли большинство людей ошибаться? Ты об этом спрашиваешь? Да, большинство людей ошибается.

Малинцин собралась спросить его о том, насколько далеко люди могут заходить в своих ошибках до того, как их остановят, и кто должен их останавливать, но тут у входа в палатку Франсиско появился Ботелло.

— О Ботелло!

— Можно войти? — Пригнувшись, он заполз внутрь на четвереньках. — Я принес тебе толченые листья мяты, настоянные в розовой воде. Эта настойка помогает от потертостей. Знаешь, Франсиско, теперь тебе придется изменить свое мнение насчет обуви, что бы ты там ни говорил о святом Франциске. Как дела, Малинче?

У Ботелло тоже не было коня, но он хотя и хромал, все же передвигался быстро, поспевая за колонной.

— Я должна помочь с ужином. Сегодня будем есть конину. — Малинцин вышла из палатки.

Еще не стемнело, но солнца не было видно. Над равниной клубились грозовые тучи. Малинцин поспешила в кухню, чтобы разжечь костры до того, как начнется дождь. Но приготовления к ужину так и не удалось завершить: к серому небу вознесся звук медных труб, а затем барабанная дробь.

— Приближаются солдаты.

— Приближаются солдаты.

— Двадцать, может быть, сорок.

— Что случилось? — спросил у Агильяра Кортес, стоявший рядом с ним.

Из-за двух дальних валунов вышли невооруженные люди. Сначала они казались лишь черными силуэтами на фоне неба, но, когда они подобрались поближе, стало ясно, что это некая торжественная процессия. По всей видимости, это были жители Тласкалы.

— Вероятно, они хотят заключить мир или извиниться, — предположил Кортес.

Когда индейцы подошли еще ближе, все поняли, что они несут еду. Возле самого лагеря они остановились, расстелили на земле скатерти, разложив на них жареных индеек, корзинки с тортильями, горшки с бобами, авокадо, сушеный перец, порезанный кольцами, и кувшины со свежей талой водой. Затем процессия развернулась и молча удалилась.

— Я не понимаю, — повернулся к Малинцин Кортес.

— Нет чести в том, чтобы сражаться с теми, кто страдает от голода, — объяснила она. — Таков закон войны.

— Нет никакой войны. Была небольшая стычка, и мы даже не понесли потерь. Они поняли превосходство наших сил и сбежали.

— Я так не думаю, Кортес.

Она редко называла его Эрнаном. Несмотря на близость в тишине и темноте их ночей, днем, за исключением тех случаев, когда Кортесу нужна была помощь Малинцин, казалось, будто он провел четкую линию на земле, приказав ей оставаться по ту сторону.

— Пусть рабыни попробуют пищу до того, как мы начнем есть, — предупредил он войска.

Рабыни попробовали принесенную еду, но не изошли пеной, не задохнулись, не умерли. Так как с рабынями ничего не стряслось, еду, принесенную тласкальцами, объявили безопасной и все, усевшись перед своими палатками, начали ужинать.

— Вот видите — цивилизованное поведение, — сказал Лапа Ягуара Кай и Малинцин, когда те убирали после ужина.

Малинцин с ним не разговаривала, пытаясь не слушать его злых слов. Во время длинного перехода в глубь страны Лапа Ягуара постоянно напоминал Маакс о бесславной смерти Куинтаваля. Он говорил: «Да уж, проявил Таракан свою истинную натуру, не так ли?» или «Повешение? Какой интересный способ казни». А еще он говорил: «Ты должна быть осторожна, Маакс. Он убивает своих и не следует традициям. Он верит в то, что он бог и наделен особой силой. Ты прислуживаешь убийце».

— Но тебе же нравятся убийцы, — отвечала Малинцин, выходя из себя. — Уицилопочтли, бог войны, — это твой любимый бог, не так ли?

— Если ты откажешься переводить, Маакс, откажешься ублажать командира, откажешься сопровождать его, что с тобой случится, по-твоему?

— Ничего со мной не случится.

— Просто помни о том, что тебе следует быть настороже.

Лапа Ягуара нервничал. Он уже не видел шпионов мешика, наблюдавших за каждым движением испанцев, когда те были на побережье. Жителям Тласкалы не нравилась власть Теночтитлана, и Кортес, назвав себя другом Моктецумы, несомненно, спровоцирует атаку. С другой стороны, воины Семпоалы, явно бывшие на стороне Кортеса, также считались врагами империи. Учитывая, что сейчас наверняка возникнет конфликт интересов, Лапа Ягуара размышлял над тем, не пришло ли время ему выступить против Кортеса.

Той ночью костры в лагере пылали особенно ярко. Их раздувал западный ветер, и высокая трава колыхалась, подобно волнам, напоминая вьющиеся женские волосы или кипарисы на берегу моря. Солдатам приходилось сидеть на большом расстоянии от огня, и тут они не получали того тепла, которого так жаждали. Малинцин не сидела у этих, как она считала, дурацких костров среди испанцев, баловавшихся, будто мальчишки на празднике. Она не стремилась к тому, чтобы общаться с простыми солдатами на их сборищах, не хотела входить в круг офицеров. Она предпочитала сидеть в темноте на холоде, натянув юбку на колени и обнимая ноги. Если Кортес желал, чтобы она шла в его шатер, он смотрел на нее и кивал. Если же он не желал этого, Малинцин спала в своей палатке или шла к Франсиско, страдавшему от холода. Тем вечером Кортес не взглянул в ее сторону, но он почти никогда не спал один. Слезы выступили у нее на глазах.

— Ревнуем, Малинче?

Наевшись индейки, Исла ходил довольный, как павлин. Его верхняя губа блестела от жира. Исла взял на себя обязанность проверять, все ли в порядке у офицеров и всех остальных, кто находился неподалеку от палатки Кортеса.

— Я не понимаю, что означает «ревнуем».

— Понимаешь, Малинче, прекрасно понимаешь. Ревность — это твоя ненависть к Кортесу за то, что он сейчас с другой женщиной, ненависть к этой женщине, ненависть к себе.

Малинцин Исла не нравился с самого начала. Во-первых, он имел длинный ноготь на мизинце, а во-вторых, его глаза были настолько широко посаженными, что он идеально подошел бы на роль шпиона. Его маленькая голова на толстой шее напоминала Малинцин голову змеи, танцующей под звуки флейты. Как и у Лапы Ягуара, рот Исла всегда был растянут в ухмылке. Он часто смеялся, но его веселье всегда оказывалось за счет других, а насмешки были жестокими.

— В моем сердце нет ни ревности, ни ненависти.

— Ты любишь его, Малинче.

— Я люблю Франсиско.

— Все любят Франсиско. Он не представляет угрозы… — Исла собрался сказать что-то еще, но остановился. — Как ты думаешь, этот негр собирается сбежать к тласкальцам?

— Нет.

Малинцин подумала о том, что теперь, когда Куинтаваль умер, Аду мог стать следующим, кто подвергнется показательному наказанию. Хуан и Мануэль уже убежали.

— Некоторые считают, что я подозрителен.

Малинцин не ответила.

— Кортес, знаешь ли, женат.

— Что?

— Женат на красивой испанке. Она живет на Кубе, но приехала из нашей родной страны Испании. По нашим обычаям у мужчины может быть только одна жена.

Исла отвернулся, собираясь уходить.

— Он женат?

— Женат. И счастлив в браке. Он женат, Малинче. Состоит в законном браке. — Все знали о том, что Кортес и его жена не любят друг друга и что Кортеса заставил жениться на ней ее родственник губернатор Веласкес. — Кортесу завидуют все люди в его стране.

У Малинцин сжалось сердце. Однажды она видела, как акробаты изгибаются и подкидывают полено ступнями. Она чувствовала, что сейчас ее тело выгибается, как у тех акробатов. Он женат? Женат? ¿Casado? Встав, Малинцин поправила юбку и, выпрямившись, вздернула подбородок.

— Я знаю, что он женат, — сказала она и, повернувшись, ушла в кухню.

За исключением часовых, все уже спрятались в свои палатки. Раздуваемые ветром костры не располагали к веселью, так что никому даже не хотелось курить и пить. Было уже поздно, испанцы погасили свечи и факелы. Малинцин опустилась на холодную землю. Угли на пепелище отливали красным, словно воспаленный глаз. Ветер выл, будто мать, потерявшая ребенка. «Кетцалькоатль, — прошептала она, — поможешь ли ты мне? У меня ничего нет». У Лапы Ягуара есть его месть, у Кай есть Нуньес, у Франсиско есть его бог, у каждого из них — будь то испанец, семпоалец, ксокотланец, тласкалец, любой из офицеров, — у каждого кто-то есть, они были друг у друга, у них были свои имена, свои настоящие имена, свои дома. У Кортеса была жена.

Малинцин сидела в кухне, чувствуя, как на нее опускается великое одиночество равнин. То, что Кортес оказался женат, не имело никакого значения. Он все равно бы на ней не женился. А если бы и женился, то взял бы себе других жен, наложниц, куртизанок, любовниц, ауианиме. Первые жены терпели это, ибо таков обычай. У них не было выбора, а иногда они испытывали безразличие, так как не любили своих мужей. Некоторые женщины просто дожидались, когда это все закончится, дожидались, пока их мужья постареют и перестанут привлекать других женщин. «Теперь он мой», — говорили они, как будто все случившееся растворялось, словно дым в воздухе.

Малинцин услышала чьи-то шаги, шаги босых ног. «Это демоны пришли забрать меня, — подумала она. — Я это заслужила. Я не думаю так, как приличествует женщине. Я не принимаю верхний мир, и потому демоны и бог-ягуар, бог ночи, заберут меня вниз, в нижние миры». Когда люди умирали, за исключением тех мужчин, что погибали на войне, и тех женщин, что не пережили роды, когда люди умирали от старости и болезней, им следовало взять с собой в другой мир кусок нефрита, чтобы заплатить за переправу через подземную реку, а еще следовало взять желтого пса, чтобы тот указал им путь. И вот она сидит тут, и нет у нее ни пса, ни нефрита.

— Почему ты здесь? — Это был Аду.

— Мне тут нравится.

Аду бывал таким надоедливым. То, что Аду тоже являлся рабом, ни в коей мере не сближало его с Малинцин. Наоборот.

— Я родом из теплого края. Во время сезона дождей становится прохладно, но не настолько холодно, как здесь. — Аду опустился на землю рядом с ней.

Малинцин не интересовало, откуда он родом, было ли там жарко или холодно, что из себя представлял его край. Они шли в Теночтитлан, каждый день приближал их к столице, но что будет, когда они попадут туда? Дадут ли ей землю и дом? Она не станет женой Кортеса. На самом деле никто не знал, что произойдет, когда они придут в Теночтитлан, даже Кортес, подумала Малинцин, не знал, что произойдет, когда они попадут в Теночтитлан. Франсиско считал, что их приход в город ознаменует собой начало славного века любви и единения. Исла знал, что в Теночтитлане испанцев ждет кровавая битва. Альварадо надеялся импортировать в Новый Свет лошадей. Берналь Диас мечтал о том, что он будет сидеть в одной из комнат дворца и писать книгу о конкисте, а затем отправит посланника в Веракрус, чтобы оттуда книгу перевезли на корабле в Испанию. Когда ее опубликуют, читатели встретят ее с невыразимым восторгом. Малинцин думала, что поход в Теночтитлан — это поход в подземный мир, ведь если они все попадут в плен, то им придется подняться по ступеням и почувствовать, как в грудь вонзается нож. А если ее не принесут в жертву, что случится с ней? Ни один мужчина из племени ацтеков и майя не женится на ней. Она была ауианиме. Она была женщиной, отданной на милость мужчин.

— Мои родители умерли, — сказал Аду.

Она уже знала, к чему он клонит. Знакомая песня: откуда я родом, родители умерли, пожалей меня, я сирота. Малинцин хотелось сказать ему, что он бросает слова на ветер.

— Все жители моего селения умерли. Я сирота. Ты тоже сирота. Мы с тобой похожи.

— Нет, не похожи. — Никто не считал ее сиротой. — Я не сирота.

Малинцин мерзла. Если пойдет дождь, они наполнят кувшины, а может быть, даже удастся набрать воды, чтобы вымыться. Когда она была чистой, ей думалось лучше.

— Если ты не сирота, то кто?

Лучше бы ему не говорить на эту тему.

— Я…

Она не могла сказать, что она дочь, жена, мать, бабушка, племянница, тетя. Она не хотела говорить о том, что она рабыня, проститутка, любовница офицера.

— Я умею говорить на трех языках, — наконец ответила она.

— Тебя благословили боги. Тебе так повезло. Ты умная. Очень умная.

— Вовсе я не умная.

Глупый мальчишка.

Аду было шестнадцать. Малинцин — девятнадцать. Он казался ей совсем ребенком — с узкой грудью, длинными руками, размашистой походкой, ломавшимся голосом и этим странным поведением юноши, еще не познавшего женщины. Он говорил на испанском с акцентом, как будто осторожно ощупывал слова языком, не позволяя им быстро слетать с губ. Малинцин задумалась о том, видел ли Аду сны на испанском, но ей не хотелось спрашивать его об этом, ведь тогда он вновь начал бы рассказывать ей, откуда он родом, что он сирота и она тоже.

— Я родом издалека.

У Куинтаваля в кабинете висела карта с континентами, нарисованными краской цвета спелой груши, моря же на ней изображались тускло-голубым. Испания была расположена в нижней части Европы, славный континент Африка казался совершенно одиноким. Азия занимала большую часть пространства карты, и от Европы ее отделяло море. Куинтаваль сказал, что эта карта была старой, так как после открытия Колумбом Нового Света и нового океана карты стали рисовать по-другому. Он показал Аду Кубу — крошечный участок суши перед неизведанным континентом.

— Какая разница, откуда мы родом, — пожала плечами Малинцин. — Сейчас мы здесь.

Когда испанцы приплыли сюда на плавучих храмах со своими огромными животными, странной речью и загадочными обычаями, Малинцин поняла, что известные ей побережье, горы и столица — это не весь мир и где-то люди живут иначе. Ее народ оказался лишь частью человечества. Понимание этого заставило Малинцин почувствовать себя и больше, и меньше, будто она могла раздуться, как рыбка, превращавшаяся в шипастый шар, и уменьшиться до размеров крошечного муравья. А тут еще и Аду, единственный в своем роде, пришедший из других земель.

— Почему ты не носишь обувь?

Малинцин казалось, что Аду выглядит странно в одежде придворного: в брюках с буфами, коротком дублете, имевшем широкие рукава с надрезами, сквозь которые видна была ткань рубашки, в узких чулках, с железным нагрудником, закрывавшим живот и спину, и большим гульфиком. Все это облачение казалось совершенно неуместным, и при этом Аду не носил ничего, что защищало бы его ступни. У Франсиско тоже не было обуви.

— Мне не нравятся ботинки, поэтому Куинтаваль не заставлял меня носить их, но сейчас… Что ж, было бы неплохо обзавестись обувью, вот только Куинтаваль мне ее дать уже не может. Он мертв.

— Да, да, я знаю. — Вот об этом она точно не хотела говорить.

— Я кое-что слышу, — сказал он. — Я слышу то, чего не слышат другие люди. Я не хочу этого, но я слышу, как койоты кричат от любви и как крысы подбираются к лагерю, чтобы найти остатки пищи.

Малинцин было что ему рассказать о том, что слышит она. На равнинах она слышала, как бьется ветер в траве, как травы плачут, скучая по деревьям. В пустыне она слышала, как растет кактус, как он тянется к солнцу, накапливая воду.

— Я слышу, как стонет мой мертвый хозяин.

— Он плохо с тобой обращался.

— Иногда он бывал просто невыносим — это правда, но иногда проявлял доброту. Я по нему скучаю. У меня больше никого нет.

Малинцин это понимала. Это напоминало ее отношения с Кортесом. Но Кортес еще жив. Когда она была с Кортесом, то не слышала ничего другого. Сейчас, когда она сидела с Аду, она слышала, как Кетцалькоатль — настоящий Кетцалькоатль — танцует под медленные тяжелые удары барабанов. Он танцевал, призывая дождь, когда стояла жара, а когда шел дождь, он танцевал, чтобы на небе появилось солнце. Приложив ухо к земле, Малинцин чувствовала, как бьется сердце Кетцалькоатля.

— Он мертв, но я слышу, как он стонет. Чтобы не слышать, как стонет мой хозяин, я беру маленькие кусочки ткани и затыкаю ими уши. Затыкаю уши.

Малинцин посмотрела на него.

— Тебе не нужно повторять дважды, Аду. Я тебя понимаю. Но даже если ты заткнешь уши тканью, это тебе не поможет.

Она слышала не только траву и кактусы, но и гул голосов, сплетни — все, о чем люди шептались в их палатках. Она слышала их слова, и они звучали для нее как погребальная музыка. Кортес женат. Он женат.

— Когда ты сопротивляешься, звуки становятся не такими громкими, сливаются в монотонный гул и уже не впиваются в уши, словно крошечные стрелы. — Встав, Аду отряхнул бархатный дублет. — Спокойной ночи, Малинче.

— На самом деле меня зовут не так. Мое настоящее имя — Малинцин.

— На самом деле тебя зовут Малинцин? А меня на самом деле зовут Одудува. Малинцин — красивое имя.

— Не такое уж оно и красивое.

— Нет, красивое. Для меня оно невероятно красивое.

Глава 22

Кортес любил женщин. Но он ненавидел свою жену. За исключением социального статуса, богатства и в будущем законных наследников, его жена не принесла ему ничего хорошего. Она висела камнем у него на шее, кандалами на запястьях, веревками на лодыжках. По иронии судьбы Кортес любил замужних женщин, но в том случае, если они не были замужем за ним. Опытные женщины созданы для приключений. Ему нравились особы, лишившиеся девственности, падшие женщины. Они пали в глазах общества точно так же, как он, опаленный страстью юнец, падал с балконов, высоких ступенек и деревьев, повредив однажды себе спину.

Еще до того, как он встретил Ботелло, предсказателя этой экспедиции, Кортесу пророчили смерть от руки ревнивого супруга. Другие говорили ему, что его ждет казнь через повешение за убийство своей жены. Он действительно мог убить свою жену Каталину, оставшуюся на Кубе, сеньору Кортес, жившую на холме в его имении и спавшую на кровати с пуховыми перинами, привезенными из Испании, как будто на острове не было пуха, чтобы изготовить перину здесь. Их брак стал настоящей несправедливостью, политической игрой, ведь ее кузен не кто иной, как губернатор, губернатор Веласкес, его начальник.

С другой стороны, Малинче, его донья Марина, была проституткой. Так говорили. Агильяр как-то услышал, что Лапа Ягуара ругает Малинче на языке майя, называя ее шлюхой. Неважно. Собственно говоря, Кортес воспринимал этот факт как вызов, ведь он должен был думать не только о своем наслаждении, но и о том, чтобы удовлетворить ее. Женщины ночи славились своей холодностью. Они привыкли изображать страсть, и потому их трудно было расшевелить, так как они не ощущали истинного возбуждения. Им не нравилось, когда их целовали в губы, когда смотрели им в глаза, когда нежно шептали их имена. Кортес был решительно намерен влюбить в себя эту девчонку.

До встречи с Малинче Кортес гордился своими победами на одну ночь. Он наслаждался азартом, соблазняющими взглядами у фонтана, легкими прикосновениями при знакомстве, флиртом, благоглупостями, обменом амулетами. В тяжелые времена он полагался на таланты предсказателей и магов, надеясь на то, что те помогут ему добиться своего. В его любимом романе «Селестина» Фернандо де Рохаса томимый любовью юноша пришел к ведьме по имени Селестина, чтобы та изготовила для него любовное зелье. Когда ведьма спросила, какую религию он исповедует, герой книги заявил, что нет для него Бога, кроме возлюбленной. Сам Кортес был католиком и больше всего в жизни ненавидел неверных, но все же в его душе находилось место и для таких мыслей. Там нашлось место для многих идей. Одним из его героев был Эль Сид, человек войны, сражавшийся как на стороне католиков, так и на стороне мавров и язычников. Он восхищался Александром Македонским из-за его амбиций и боготворил Юлия Цезаря, политика и солдата. Еще он знал о Роланде и английском короле Артуре. Но короля Артура обманул один из его последователей, златовласый Ланселот. Ланселотом Кортеса стал Альварадо, терний в его короне, кость в зубах, зуд на спине, заноза в пятке. А Малинцин, по правде сказать, да проклянет ее Бог, ах, Малинцин, она… Кортес вынужден был признать, что она ему очень нравится. Привлекательная, как и все остальные женщины, Малинцин не утратила своего очарования после того, как он вкусил ее плод. Она сопротивлялась ему, и, Кортес это замечал, она подавляла в себе чувства к нему, но, с другой стороны, Малинцин не позволяла ему игнорировать ее, не давала ему расслабиться, ощутить вседозволенность, не позволяла ему ослабить свою защиту и отказаться от любезностей кавалера. С ней он не смел проявить невнимательность. Он ходил перед ней на цыпочках, чувствуя себя как на иголках. С ней он отплясывал бешеный танец страсти, все же остальные могли подвигнуть его едва ли на мазурку. С кем бы он ни спал, эти временные увлечения лишь разжигали его аппетит, и, когда ему становилось тяжело на сердце, он звал Малинцин и вновь делал ее своей.

На следующее утро испанцы, свернув лагерь, пошли вперед, но их продвижение среди камней на равнине замедлили выпускаемые время от времени стрелы, дротики и булыжники, выпущенные из пращей.

— Мерзкие тласкальцы! — Кортес только на третий день понял, что изначальное столкновение на перешейке было лишь началом неприятностей.

Если им предстоял честный бой, то Кортес хотел вступить в него поскорее, но враг оказался подлым, а его тактика непредсказуемой. Тласкальцы атаковали войско испанцев то тут, то там и мгновенно скрывались из виду. Кортес не знал, как с ними воевать. Войны велись по правилам, и противникам следовало стоять лицом к лицу — такова солдатская традиция. Более того, несмотря на те неприятности, которые тласкальцы доставляли им днем, каждый вечер они приносили испанцам пищу.

— Который час, Нуньес?

— Шесть, — ответил Нуньес, не глядя на часы.

Он увидел процессию носильщиков, появившуюся из ниоткуда на равнине, словно они выползли из подземной норы. Эти люди, атаковавшие их днем, сейчас несли им мед в сотах, перепелов, тыквы, жареные лягушачьи лапы, ягоды, нарезанных ломтиками змей, еще теплых, только что поджаренных до хрустящей корочки на костре.

— Они откармливают нас для того, чтобы потом убить, — предположил Агильяр.

— Но они не могут всех нас съесть, — заметил Альварадо, хотя на самом деле ничего невозможного здесь не было.

Офицеры вздрогнули. Они ужинали под натянутым парусиновым тентом, наспех сделав стол из гладких досок и круглых винных бочек. Кортес сидел в складном дантовском кресле, которое легко можно было переносить с места на место. Другие офицеры сидели на бочках и грудах хлама. Все остальные стояли концентрическими кругами вокруг них. Семпоальцы и ксокотланцы уселись на землю. Ксокотланские рабыни и толстая племянница касика Семпоалы занимались готовкой. Факелы освещали край внешнего круга, создавая маленький оазис света и порядка на огромной пустынной равнине.

— Надо с ними разделаться, — сказал своим офицерам Кортес. — Они убьют нас одного за другим. Пока что нам везло, никто не пострадал, но они дразнят нас, собираясь убивать нас медленно. Если их трусливый план принесет свои плоды — это может обернуться для нас катастрофой. Принося нам еду, они явно над нами насмехаются, чтобы подорвать наш боевой дух. Они ведь поэтому так поступают?

— Вы знакомы с произведениями античности? — Лицо Исла осветилось пониманием.

Он отставил в сторону мизинец с длинным ногтем, закручивавшимся в кольцо, — всем становилось не по себе при взгляде на него.

— Да, конечно, — забормотали офицеры, ведь никто из них не желал признаваться в собственной неграмотности.

— Так значит, вы слышали о троянском коне?

— Коне? — заинтересовался Альварадо.

— Греки сделали огромную фигуру коня и подарили ее непобедимому городу Трое. А внутри этого коня… — понизил голос Исла, — прятались греки. Проникнув за городские стены, греки вылезли наружу и захватили город. Я предлагаю проверять эти ежевечерние дары.

— Но они не травят нас, Исла, иначе рабы умерли бы. — Пальцы у Берналя Диаса были покрыты жиром от куска змеи.

«А змея ли это?» — подумал он. Но пища была очень вкусной.

— Нам приносят еду шпионы, вот что я думаю, — взмахнул мизинцем Исла. — Они хотят посмотреть, сколько нас и какое у нас оружие. Они желают понять, на что способны лошади и сколько к нам присоединилось семпоальских воинов. Вы что, не видите, как они оглядываются по сторонам, когда заходят в лагерь? Несомненно, они подсчитывают количество солдат, пытаются определить нашу огневую мощь, проверяют наше состояние, а потом планируют атаку.

— Не знаю, что бы я без тебя делал, Исла.

— Не хочу даже думать об этом, команданте.

Следующим вечером Кортес принял подарки от тласкальцев, а затем натравил на носильщиков своих солдат. Поймав двадцать пять индейцев, он позволил Исла и двум солдатам сделать все необходимое, а затем отослал в корзинах двадцать пар отрезанных рук, отдав их пяти оставшимся в живых слугам.

Франсиско упал в обморок, и его пришлось приводить в чувство, дав понюхать перец. Ботелло принял семена ипомеи. Альварадо спрятал лицо в гриве своего коня. Отец Ольмедо помолился, отпуская испанцам грехи, но и ему пришлось отвернуться, чтобы не смотреть на настоящую кровавую бойню. Солдатам выдали двойную порцию вина. Семпоальцы и ксокотланцы, сопровождавшие войско Кортеса, позволили себе выпить пульке. Нуньес и Кай, как обычно, рано ушли в свою палатку. Агильяр курил табак. Кортес той ночью хотел остаться с доньей Мариной, и только с доньей Мариной. У него было хорошее настроение. В отличие от нее. Она принимала его ласки с отвращением. После того как он кончил, она отвернулась к парусиновой стенке палатки. Ей приснился сон о том, как руки вылезают из корзин и, словно крабы, ползут к ее шатру, забираются на ее тело, копошатся на животе, будто крысы на трупе. Руки хватали ее за глаза, рот, ноздри, сиуаайотль, трогали все влажные части тела.

— Ну что ж, — сказал Лапа Ягуара, увидев Малинцин утром, — твой Таракан отрубил руки тласкальцам. — Он сидел на земле, куря маленькую глиняную трубку с травой, успокаивающей нервы.

— Он не «мой Таракан».

— Твой скорпион с клешнями?

— Оставь меня в покое, Лапа Ягуара. Они же убили наших лошадей. — Она не собиралась говорить этого.

— Они убили наших лошадей? Наших лошадей? Ты что, владеешь одним из монстров подземного мира? — Лапа Ягуара рассматривал свои руки, по-прежнему соединенные с телом.

— Я не имела этого в виду.

Малинцин была готова расплакаться, но не хотела проливать слезы в присутствии Лапы Ягуара. Франсиско велел ей быть доброй с Лапой Ягуара, поскольку тот не умел приспосабливаться к изменчивым временам. Тогда она спросила у Франсиско, нужно ли всегда приспосабливаться к новым хозяевам и новым местам, хотя и знала, что рабу всегда приходится приспосабливаться. А что, если Лапа Ягуара был прав и следует хранить верность своему народу, своему городу, своей семье? Малинцин думала о том, насколько смог приспособиться к окружающей жизни Франсиско.

На следующее утро, когда лагерь только просыпался, а Кортесу еще предстояло собрать в своем шатре офицеров для того, чтобы разработать стратегию дальнейших действий, часовой забил тревогу.

Кортес, мочившийся за большим валуном, оглянулся. Он знал, что атака неизбежна, и сам спровоцировал ее, но Агильяр сказал ему, что до вступления в битву племя или город-государство, в соответствии с ритуалом, дарило своим врагам оружие и официально объявляло войну. Ацтеки и майя всегда воевали в назначенное время, все приготовления к войне были традиционными, и в них не допускалось никакой спонтанности. Более того, ацтеки и майя не сражались для того, чтобы убивать врагов. Наоборот, они старались захватить как можно больше пленников, чтобы те живыми поднялись по ступеням пирамиды и их принесли в жертву. Ботелло, заваривавший чай, посмотрел вдаль. Альварадо, чистивший своего любимого коня и нашептывавший Алонцо на ухо нежности, увидел столп пыли. Исла, всегда остававшийся настороже, сморщил нос, словно обеспокоенный грызун: он унюхал приближение врага. К лагерю на полной скорости неслась толпа тласкальцев, вооруженных копьями и луками. Подобравшись к лагерю поближе, двести индейцев издали боевой клич, от которого кровь стыла в жилах.

— К лошадям! — скомандовал Кортес.

— К лошадям!

— Установить аркебузы! Приготовить пушки! Арбалетчикам держаться сзади, я веду наступление. Солдатам выстроиться в форме клина: два, три, четыре и так далее. Uno, dos, tres, cuatro, cinco.

— Uno, dos, tres, cuatro, cinco, y ací sucesivamente[53].

Кортес и его солдаты вскоре оседлали лошадей и, воспользовавшись преимуществом в скорости и росте, бросились на воинов Тласкалы, но те исчезли так же быстро, как и появились. Испанцы устремились в погоню, но не смогли обнаружить врага. Индейцы скрылись за валунами.

— Больше этого не повторится, — заявил Кортес, вернувшись в лагерь. — Я гарантирую это. Держите при себе оружие! Агильяр, как обычно, ты был не прав. Сегодня я ждал объявления войны, а вместо этого на нас напали. Безобразие!

Весь день испанцы смазывали мушкеты и спусковые механизмы арбалетов. Солдаты чистили мечи и дрессировали лошадей, а офицеры собрались в палатке Кортеса, склонившись над картой, поспешно нарисованной Нуньесом со слов одного из семпоальцев. Этот семпоалец, как перевела Малинцин, бывал в столице и путешествовал по землям тласкальцев. Нуньес, используя в качестве указки перо и делая пометки угольком на туго натянутом холсте, объяснил Кортесу стратегию боя, указав, где должен находиться каждый из офицеров, несущий ответственность за своих солдат. В первую очередь войскам не следует выстраиваться в линию, как то принято в Испании, скорее следует применить более распространенный европейский стиль, описанный в военных пособиях. Мальчишки любили воспроизводить этот стиль боя, играя в солдатики, — отряды из сорока человек строились в квадраты и шли на врага. Нуньес изучал этот военный прием и считал его крайне эффективным.

Хотя Нуньес и не обучался военному делу в учебных учреждениях, он был знаком с трудами Макиавелли, а когда-то ему даже представилась возможность взглянуть на копию записей самого Леонардо. Тогда Нуньес работал в доме богатого и образованного человека. Ремеслу плотника он научился у своего отца, а знания в области навигации получил на торговых кораблях, плававших в Средиземном море. Он выглядел намного моложе своих сорока пяти лет, и все его познания не были для него тяжкой ношей. Сейчас он думал лишь о том, как защитить Кай от смерти, да и самому ему не хотелось умирать. Он оказался на стороне испанцев лишь волею случая, но теперь будет делать все для того, чтобы выжить. А кто бы не делал?

— Встретившись с врагом, — продолжил Нуньес, — квадрат должен расформироваться и выстроиться в широкую линию, приспосабливаясь к особенностям местности. Мечники с короткими мечами и щитами пусть идут в атаку первыми, за ними двинутся солдаты с алебардами и копьями. Мушкетеры прикроют наступление, а за их спинами установят пушки. Все начнут действовать по сигналу. Стрелять из орудий следовало не одновременно, однако синхронно, так чтобы продвижение вперед было непрерывным и его невозможно было остановить.

Так как Нуньес разрабатывал план битвы, ему разрешили взять в бой меч, к тому же очень хороший, хотя он был евреем. Альварадо сказал, что это немецкая сталь, которая, по его словам, лучше толедской. На следующий день, приготовившись к битве еще до зари, испанцы атаковали тласкальцев, однако вновь в самый разгар сражения тласкальцы бросились врассыпную и спрятались в небольшом каньоне.

— Черт, черт, черт побери! Не могу понять их стиль боя! Нападают и прячутся. Как комары какие-то. Трусы. Это так раздражает.

Впрочем, испанцы, как и ранее, не понесли потерь, и той ночью, раздраженные и разочарованные, Кортес и его офицеры, дождавшись темноты, напали на ближайший город и сожгли его, убив всех, кто сопротивлялся. Они вернулись с женщинами и детьми, которым суждено было стать рабами. Кортес объявил, что этот город под названием Цомпанцинко замирен и освобожден. Каждого сдавшегося пленника клеймили в лоб и объявляли рабом на всю оставшуюся жизнь.

На следующий день все испанское войско подошло к окраине города Тласкала, не встретив и тени сопротивления. Воспользовавшись своим умением появляться из ниоткуда, на горной тропе, ведущей в город, возникла делегация из девяти тласкальцев, передавших Кортесу послание от касика Тласкалы. С помощью Малинцин они объявили, что Тласкала готова сдаться. Касик якобы хотел мира, а чужаков ждали в его городе. Касик также заявлял, что сражение было ошибкой, и просил прощения.

— Пора прекратить это недоразумение, — согласился Кортес, думая о том, не пришлют ли им еще наложниц.

В этот момент Аду, подняв голову, увидел, как из-за скалы выглянул какой-то тласкалец. Разведчик? Рядом с ним появился еще один человек. Индейцы постепенно занимали позиции.

— Кортес, смотри. — Аду указал на тласкальских воинов, сгрудившихся на скалах неподалеку от них.

Сейчас их было уже около тысячи. Индейцы подули в трубы из раковин моллюска, подавая сигнал к бою, и на головы испанцев посыпались стрелы, камни и копья. Сотни воинов с дубинками в руках бросились вниз со скал, яростно атакуя испанцев.

— Во имя Господа и Девы Марии! — крикнул Кортес. — Засада! Уходи, Марина, уходи! — Он подтолкнул Малинцин, стоявшую рядом с ним, к уступу скалы, чтобы она могла укрыться. — Альварадо, защити Марину и отведи ее к другим женщинам. Поторопись.

Прежде чем Малинцин успела сделать хоть шаг, на нее бросился с занесенным мечом тласкальский воин. Сейчас он ее зарубит! Окаменев, Малинцин не могла произнести и слова, зная, что это конец, что пришло время ее смерти. «Нет, — хотела сказать она, — я еще не готова, я еще не все сделала в своей жизни, я еще ничего не сделала». Но такова была ее судьба. Малинцин скорчилась перед ударом, закрыв ладонями лицо, и внезапно услышала свист. Свист и звук удара. Она не решалась посмотреть, что происходит. В конце концов она открыла глаза. Тласкалец, набросившийся на нее, лежал у ее ног с ножом в спине.

— Уведи ее отсюда! Скорее, скорее! — крикнул Кортес.

Подхватив Малинцин под руку, Альварадо потащил ее сквозь войско в тыл.

Сжимая в руке кинжал, Кортес перебросил свою рапиру Аду, ведь тот, будучи рабом, не имел права носить оружие.

— Постарайся! — крикнул ему Кортес.

Под звуки второго сигнала труб новая волна тласкальцев бросилась вниз по склонам: они кричали, словно койоты, загнавшие добычу. У молодых воинов на лице была синяя боевая раскраска, они вычернили зубы и распустили свои длинные волосы. Предводители отрядов надели высокие головные уборы из ярких перьев, а их грудь защищали пластины из дерева и плотного хлопка. Конечно же, все были пешими и вооруженными шипастыми дубинами, бронзовыми щитами и короткими обсидиановыми мечами. Лучники остались на вершинах скал, стреляя в испанцев. Малинцин волокли все дальше в глубь войска, назад, назад, мимо одного солдата, затем другого, и в конце концов она оказалась в тесном кругу женщин. Рядом с ней стояли племянница касика Семпоалы и Кай. Их защищали семпоальские воины.

— Кортес спас мне жизнь. — Слова сами сорвались с ее губ.

— Ты видела моего Рафаэля?

— Кортес спас мне жизнь, Кай.

Запели испанские трубы, послышалась барабанная дробь.

— Каждый за себя! — скомандовал Коретс.

— Каждый за себя.

«И почему всякий раз каждый должен быть за себя?» — подумал Альварадо. Он ненавидел все это. Терпеть этого не мог. Конечно же, он мог убивать противников так же, как и все остальные, но ему не нравилось находиться в гуще событий. Это стихия Кортеса, а не его, и лишь сознание опасности заставляло Альварадо рубить и колоть, резать и бить. Голова, рука, живот, вот тебе, вот тебе, вот тебе!

— Ради Господа и Испании! — крикнул Кортес, привстав на коне и вознеся к небесам меч.

— Ради Господа и Испании! — откликнулось войско.

— Нет большей чести, чем смерть на войне! — крикнул своим храбрым солдатам тласкальский военачальник. — Смерть в «цветочной войне» мила Уицилопочтли, дарящему жизнь. Я вижу смерть вдали, и мое сердце жаждет ее.

— Сантьяго! — Испанские войска взывали к святому покровителю Испании Иакову.

— Сантьяго!

— В наступление! — скомандовал Исла.

— В наступление! — пронеслось по рядам солдат.

Глава 23

Аду и сам не знал, где находится — на передовой или в тылу. Он видел сейчас лишь людей, сражавшихся рядом с ним. Эти люди, встав друг за другом, двигались к месту битвы. Испанцев только что зажали в узком переходе, но сейчас они вырвались из этой ловушки на равнину. Аду шел вместе с остальными. Не было времени выполнять филигранные маневры, которым обучил его Куинтаваль. Здесь не применяли отточенных выпадов и правил фехтования, но Аду помнил о том, что следует все время держаться боком, не открывая врагу грудь. Он продвигался вперед быстрыми мелкими шажками, выставляя вперед правую ногу и приставляя к ней левую. Шаг, приставить, шаг, приставить. Шаг, шаг, шаг. Он колол противников немного ниже, чем во время тренировок, поскольку индейцы были низкорослыми. Аду все время пребывал в готовности к удару и не сгибал локти, за исключением тех моментов, когда вытаскивал меч из тела врага. Временами Аду опускал свой широкий меч горизонтально, так как это положение подходило для быстрых выпадов, для нанесения резаных ран от макушки до пят, сверху вниз. Он вспарывал врагам животы, завершая движение поворотом кисти. Аду бил, резал, колол, делал резкий выпад вперед, уклонялся, отступая, вновь шел вперед, изгибался, его меч со свистом взрезал воздух, и Аду встречал всех врагов уверенными размеренными ударами, колющими и режущими, он парировал, отступал, шел вперед, атаковал. Финт, двойной финт, уклонение, атака, подступ, уклонение.

В какой-то момент тласкальцы разделили свое войско на четыре части. Первое подразделение называлось «Холм», второе — «Сосна», третье — «Белая Равнина», а четвертое — «Вода». Отряды заняли свои позиции. Их лица были раскрашены синими узорами войны. В таком виде тласкальцы напоминали испанцам демонов. На третий день боя тласкальские подразделения вновь слились в одно и пошли в атаку под звуки труб из раковин, барабанов из змеиной кожи и длинных деревянных дудок. Испанцы приняли бой.

— Тыловые войска вперед! — скомандовал Кортес.

— Тыловые войска вперед! — повторили офицеры.

Солдаты выдвинулись на передний край.

— Подкрепление!

— Подкрепление!

Аду чувствовал толпу вокруг, чувствовал солдат у себя за спиной. Он следовал движениям толпы. Отступая вместе с линией, а затем двигаясь вперед, перемещаясь вместе с остальными, Аду думал, что он капля в океанской волне или травинка на поле, где гуляет ветер. Грохот и дым пушек, свист пуль и стрел, звуки труб — из-за всего этого Аду казалось, что он никогда ничего не знал, кроме войны. В какой-то момент во время долгого боя Аду сумел остановиться, когда ему никто не угрожал. Ему сунули в руку кожаный бурдюк. Открыв его, Аду напился воды, и эта вода показалась ему такой сладкой, что у него слезы выступили на глазах. Он передал бурдюк обратно. Воды ему дал Кортес.

— Первая линия на фланги!

— Первая линия на фланги!

Аду толкнули, и он увидел, что ряд испанских солдат с их семпоальскими союзниками стал реже и, как и в первый из трех дней боя, часть солдат отошла ко флангам, а солдаты из тыла выдвинулись вперед, окружив тласкальцев и отрезав им путь к отступлению. Испанцы сжимали круг все уже, убивая индейцев в его центре.

— Отступаем!

— Отступаем!

Испанцы покинули поле боя, и звуки битвы утихли. Там и сям еще шли стычки. Испанцам удалось захватить несколько пленников, но на самом поле боя к концу дня лежала отвратительная куча тел тласкальских воинов — обезглавленных, расчлененных, заколотых, забитых, зарезанных. Их мертвые глаза смотрели вдаль. Испанские интенданты ходили по полю боя, подсчитывая тела и оценивая причиненный урон.

— Потери с нашей стороны составляют тридцать пять человек, — крикнул кто-то.

— Потери — тридцать пять человек!

Кортес не думал, что следует объявлять о потерях так громко, так как солдаты все равно узнали бы об этом рано или поздно. Не стоило подрывать боевой дух. В целом, учитывая количество врагов, тридцать пять убитых — это было очень мало.

— Да упокоит Господь их души. Мы победили, — объявил он.

— Мы победили.

— Мы победили.

Аду не ощущал вкуса победы. Он притронулся к своим рукам и ногам. Они по-прежнему находились на месте. Затем он провел ладонями по груди — ран не было. Все вокруг пришли в восторг — он же ничего не чувствовал. Иные прыгали от радости, обнимались, поздравляли друг друга, а Аду хотелось опуститься на землю и присоединиться к мертвым. Некоторые испанские солдаты заявили о своем желании направиться в город и потребовать у тласкальцев выкуп. Испанцам хотелось заполучить новых рабынь, чтобы те делали все, что им прикажут. Им хотелось погружаться в женскую плоть, как настоящим завоевателям.

— Ни в коем случае, — заявил Кортес и опустился на колени.

Все остальные так же преклонили колени, и, пока семпоальцы удивлялись происходящему, испанцы принялись возносить благодарность Небесам за победу.

— Господи! — начал Кортес.

— Господи! — повторили за ним войска.

После молитвы все, как могли, почистились и стали по приказу Кортеса разбивать лагерь. Женщины отправились готовить праздничный ужин.

— Кортес спас мне жизнь, — сказала Лапе Ягуара Малинцин.

Во время боя Лапу Ягуара нигде не было видно, но затем он внезапно появился из ниоткуда, готовый помочь всем, чем мог.

— Меня чуть было не разрубили на две части, а Кортес убил тласкальского…

— Ну, конечно же, он спас тебе жизнь, донья Марина, — перебил ее Лапа Ягуара, отряхивая ладонями грудь, как будто испачкался во время боя. — Неужели ты думаешь, что он сможет обойтись без переводчика?

— Дело не в этом, Лапа Ягуара.

— А, ну да, он же хочет жениться на тебе.

Все, за исключением Малинцин, с самого начала знали о том, что Кортес женат.

— Я знаю, что он не может жениться на мне, но он спас мне жизнь. Спас мне жизнь.

— Хорошо, Маакс. Значит, ты будешь жить и умрешь в какой-нибудь другой день. А я думал, что ты ненавидишь его.

— Ненавижу.

— Ну, конечно, ненавидишь.

— Где Кай?

— Почему ты спрашиваешь об этом у меня? Я Кай не супруг, — фыркнул Лапа Ягуара.

— Кай! — позвала Малинцин, оглядывая толпу женщин, готовящих ужин.

Вокруг возводились палатки. Малинцин пошла искать Кай в лагере, но не нашла. Офицеры советовались, стоя на краю поля боя, но Нуньеса не было видно. Франсиско, остававшийся с женщинами, тоже не знал, где Кай. Аду лежал на спине, глядя на заходящее солнце. Он не заметил, как Малинцин подошла к нему. Неподалеку Ботелло оказывал помощь раненым, среди которых почти не было испанцев. В основном тласкальцам удалось ранить семпоальцев и ксокотланцев.

— Ботелло? — позвала Малинцин.

Она не хотела идти на поле боя, видеть мертвых, раненых, кровь, отрубленные части тел, следы резни.

— Да, иди сюда. Помоги мне. Давай осмотрим павших. Может быть, там еще кто-то жив.

— Ты видел Кай?

— Делай, что я говорю, Малинче. Пойдем за мной. Ты будешь чистить раны, а я буду их зашивать.

Ботелло, разорвав рубашку, перебросил тряпки через плечо, собираясь бинтовать ими раны. В руке он сжимал свою знаменитую сумку с травами и всякой всячиной.

Из-за шатров показался Нуньес.

— Я не могу найти Кай, — сказал он. — Ты ее видела?

— Нет. Как ты думаешь…

— Может быть, она ранена, — вмешался Ботелло.

— Она стояла с другими женщинами. Я ее видела, — заявила Малинцин, — рядом с племянницей касика Семпоалы. С ней все было в порядке.

К полю начали слетаться птицы. Они то снижались, то вновь поднимались вверх, медленно кружась над телами. Ястребы, вороны и стервятники.

— Помогите! Помогите! — послышался чей-то слабый голос из-под груды тел.

— Кай! — взвизгнул Нуньес, и все трое побежали в ту сторону.

Кай лежала на спине. Стрела пробила ей ногу, пригвоздив к земле.

— О господи! — простонал Нуньес.

— Ничего страшного, — сказал Ботелло. — Нам нужно просто вытащить стрелу.

— Я не могу ее вытащить, — запаниковал Нуньес.

— Что случилось? — Аду тоже отправился на поиски и увидел Кай.

У девушки был такой вид, как будто она вот-вот умрет от страха.

— Я не могу двигаться, — сказала Кай, стараясь не шевелиться.

— Моему отцу отрезали ногу, — заявил Аду. — Добром это не кончится.

Кай посмотрела на Нуньеса.

— Я умру, Рафаэль?

— Нет-нет, — успокоил ее Аду. — Я могу вытащить стрелу.

Осмотрев ранение более внимательно, Аду увидел, что большая часть стрелы погрузилась в землю, и если он станет ее вытаскивать, то это приведет лишь к еще большим повреждениям. Следовало поднять саму Кай, протащив ее ногу сквозь древко стрелы. Аду мог обрезать древко прямо у ноги, но, если он станет поднимать Кай, у которой нога пробита насквозь, ей станет очень больно. Рана могла воспалиться и загноиться.

— Нуньес. — Голос Аду дрогнул. — Нам нужно взять ее за ногу и осторожно, медленно поднять, так чтобы стрела осталась в земле и мы ее не выдернули. Нам придется… — У него не хватило слов.

— Но ей же будет очень больно, Аду. Мы не можем этого сделать, — возразил Нуньес.

— Если мы этого не сделаем, она умрет. Она не может жить со стрелой в ноге. Придется ее вытащить.

— Кай не умрет, правда? — Малинцин начала плакать.

Кай молчала, и только глаза у нее расширились от страха.

— Но ты же всего лишь мальчишка, — сказал Нуньес Аду.

— Если бы я мог прямо сейчас стать старше, я бы стал, — ответил Аду.

— Перевяжите ей ногу прямо над раной, чтобы не было сильного кровотечения, — вмешался Ботелло. — Загляни в мою сумку, Малинцин. Там ты найдешь розовую воду и яйцо. Да, и еще вытащи бутылку водки. У меня есть настоящая серебряная игла и нитка. Это нам тоже понадобится. Все будет в порядке, Кай, девочка моя, через пару дней уже начнешь бегать. — Ботелло улыбнулся. — Ничего страшного.

Малинцин сняла уипилли и расстелила ее на земле. Вытащив из сумки Ботелло яйцо, завернутое в мох, и розовую воду в маленькой стеклянной бутылке, она удивилась, как он умудрился сохранить столь хрупкие вещи в сумке во время сурового перехода. Смешав яйцо с розовой водой в небольшой глиняной миске, которую Ботелло использовал для измельчения листьев, Малинцин пропитала повязки водкой, нашла нитку и иголку и разложила все это на своей уипилли.

— Я мог бы дать тебе кое-какие болеутоляющие корни, но у нас нет времени ждать, чтобы они подействовали. Вот. — Ботелло протянул Кай мягкую деревяшку, которую она должна была сжать в зубах. — Кусай ее, когда будет больно.

Он наложил жгут и крепко его затянул.

— Подумай о Кетцалькоатле, Кай. Подумай о том, какой он храбрый, — уговаривала подругу Малинцин.

— Ты не умрешь, Кай. Я не позволю тебе умереть, — сказал Нуньес.

— Обещаешь, Рафаэль?

— Обещаю.

Взяв один из ножей Ботелло, Аду срезал край стрелы, торчавший из ноги. Нуньес и Малинцин перехватили ногу Кай, чтобы та не двигалась.

— Готова? — спросил Аду.

— Готова, — ответила Кай.

Аду и Ботелло медленно и осторожно подняли Кай, следя за тем, чтобы ее нога находилась на одном уровне с телом. Постепенно им удалось вытащить из ноги древко стрелы, застрявшей в земле. Они даже сумели проделать это, не сломав древко и не разбередив рану.

— Готово, — сказал Аду, опуская Кай на землю.

Кай не кричала и не плакала, и только кровь отлила от ее лица, а еще она сломала два зуба, кусая твердую древесину.

— Спасибо, Аду, — сказал Нуньес.

Ботелло обработал раны и зашил входное и выходное отверстия. Затем он смазал их смесью яйца и розовой воды и аккуратно перевязал ногу. Подложив Кай под голову тряпки, они оставили ее лежать на земле.

— Ну что ж, — поднялся Аду.

— Аду, мне нужно прикрыться.

Аду взглянул на голые груди Малинцин, круглые и высокие, с пурпурными, словно гранат, сосками. Ее уипилли, лежавшая на земле, была забрызгана грязью и кровью. Край уипилли пришлось оторвать, чтобы перевязать Кай ногу.

— Да, да, конечно, извини.

Аду снял рубашку.

Эта рубашка была такой же, как у Куинтаваля, из черно-зеленой тафты. Натянув рубашку Малинцин на голову, он одернул ее у талии.

— Ну вот, — сказал он.

В одной руке он сжимал стрелу. Притронувшись к лицу Малинцин, Аду наклонился к ее уху и шепнул:

— Малинцин, я должен тебе кое-что сказать. Это стрела из арбалета. В нее выстрелил кто-то из наших.

— Что?

— Донья Марина! — крикнул кто-то. — Донья Марина, прибыл тласкальский касик. Нужна твоя помощь.

И внезапно рядом с ней очутился Исла, готовый вести ее по полю боя, усеянному мертвецами, к небольшому холму, на котором разбили палатки. Там готовился ужин. Был поздний вечер. На небе сгущались тучи. Тласкальский касик, в своем роскошном уборе из перьев, длинной мантии и со всеми атрибутами власти и богатства, имел такой вид, словно собрался на праздник. Он нисколько не напоминал главу потерпевшей поражение армии. Подбородок у касика был вздернут, словно он делал жалким испанцам огромное одолжение, соизволив поговорить с ними. Вокруг касика стояли его приближенные.

— Почтенный Малинцин, я вижу, что ваш народ силен и могуч, — сказал он Кортесу. — Мы подчинимся вашей власти. И я вижу, что к вам присоединилось много семпоальцев.

Малинцин перевела все, кроме обращения, Агильяру на язык майя.

— Почтенный Малинцин, семпоальцы ненавидят Моктецуму, и все же вы — гость Моктецумы. Почему?

— Он называет вас «Малинцин», — сказал Кортесу Агильяр.

— Скажи ему, что меня зовут Кетцалькоатль Кортес, а не Малинцин.

— Таков обычай. Так у них принято. Вы и она говорите как один человек.

— Мы говорим так, как говорю я. Скажите ему, что я, Кетцалькоатль Кортес, друг ему. Я Кортес. Я друг моих друзей. Я несу смерть своим врагам. Мы знаем о том, что Моктецума угнетает народы этой страны, и потому мы пришли издалека, из-за Восточного моря, чтобы освободить всех вас от податей, от рабства, от жертвоприношений. Мы принесли вам Слово величайшего из богов и объявляем вас вассалами величайшего императора в мире. Если вы поможете нам и ваши люди встанут на нашу сторону, мы одолеем подлого Моктецуму и его силы. Мы уничтожим Моктецуму.

Касик внимательно выслушал перевод Малинцин.

— Мы бедные люди. Мы в долгу перед Моктецумой, — начал касик. Он выражался в том же духе еще некоторое время и в конце концов закончил свою речь такими словами: — У нас нет выбора. Мы принимаем ваши условия.

— Они сдаются, — сказал Агильяр.

— Они считают меня богом?

— Нет, они видели, что ваших солдат можно убить.

— Слава богу, хоть лошадей не убили, за исключением тех двух, что они зарезали в самом начале.

— Они хотят знать ваши условия.

— Мои условия? — растерялся Кортес.

— Скажите ему, что нам нужны пища, вино и женщины, — встрял Берналь Диас.

Малинцин посмотрела на Берналя Диаса с отвращением.

— Передайте касику, что нам потребуются солдаты, его сильнейшие воины, его лучшие носильщики. У нас достаточно женщин, спасибо.

Кортес улыбнулся Малинцин. Она улыбнулась ему в ответ: «Ты спас мне жизнь». Но тут еще одна мысль пришла ей в голову: «Он спас мне жизнь. Значит ли это, что теперь я обязана ему жизнью?»

Глава 24

Тем вечером офицеры собрались в палатке Кортеса для того, чтобы обсудить битву. Командир сидел в кресле, а офицеры на земле.

— Который час? — спросил Кортес.

— Без двадцати девять, — ответил Нуньес.

Он так никому и не сказал о том, что Кай ранена. Аду сообщил ему, что Кай подстрелил кто-то из испанцев. Может быть, эта стрела попала в нее случайно, а на самом деле стрелявший целился в тласкальца?

Обмакнув перо в баночку со свежими чернилами, Берналь Диас записал в своей книге: «17 октября 1519 года».

— Мы победили, — сказал Исла.

— Они воюют для того, чтобы заполучить пленников, — вмешался Агильяр. — Пленники нужны им для жертвоприношений, так что у нас с самого начала было преимущество, Исла. Мы-то стреляли на поражение.

— Я думаю, что они забыли о необходимости брать солдат в плен, когда разгорелась битва, — возразил Исла. — По-моему, тут либо сам убьешь, либо тебя убьют.

— Они сражаются за свою страну.

— Франсиско, тебе всегда хочется о чем-нибудь поспорить. Позволю себе напомнить о том, что это страна короля Карла, страна, принадлежащая Испании, и, возможно, если король Карл был провозглашен императором Священной Римской империи, эта страна уже стала ее частью, — сказал Кортес. — Кроме того, мы воюем за нашу страну. Они бунтари.

— И как я только мог забыть? — проворчал Франсиско.

— Не забывай об этом.

— Мы не считали потери среди семпоальцев и ксокотланцев, сражавшихся вместе с нами, — заметил отец Ольмедо. — Среди них много убитых и раненых.

— Аду, негр, прекрасно проявил себя на поле боя, — добавил Нуньес.

Аду считал, что Кай кто-то специально выстрелил в ногу, так как по ране было видно, что в Кай целились.

— Ты прав, — согласился Кортес. — Он сражался лучше всех. Нужно его отметить. Давайте наградим его. Схожу за ним.

Ботелло, Малинцин и Аду оказывали раненым посильную помощь. Семпоальцы и ксокотланцы дорого заплатили за свой военный союз с Кортесом. Сейчас они вытапливали жир из тел мертвых тласкальцев, чтобы мазать им раны. Малинцин готовила припарки из мака и лимонника и отвары из листьев магеи. На покалеченные руки и ноги накладывали шины из узкой древесины и повязки из чистых тряпок. Лапа Ягуара, мясник, должен был помогать при ампутациях. Для этого ему выдали острый топор.

— Аду! — позвал Кортес, проходя мимо раненых. Аду не увидел командира. — Не бойся. Я хочу поговорить с тобой в моем шатре.

Аду взглянул на Малинцин, а затем на Ботелло. Те пожали плечами.

Ну вот, сейчас это произойдет. Он так и знал. Аду почувствовал, как у него задрожали, подкашиваясь, ноги. Его повесят? А может быть, удастся отделаться поркой? Аду в панике оглянулся, пытаясь понять, не удастся ли ему сбежать. Он стоял на поле, усеянном мертвыми и умирающими индейцами, многих из которых он, несомненно, убил сам. Ему некуда было идти, он ничего не мог поделать, и в действительности он не принял ничью сторону. Аду был здесь ни к месту, и, если бы он убежал, все бы о нем забыли. Но он последовал за Кортесом в его большой шатер, и при этом никто не направлял меч в его сердце и не приставлял к его голове мушкет. На нем не было рубашки и, конечно же, обуви, как всегда. Даже меча у него не было, так как этот меч ему не принадлежал. Покорно, как и подобает рабу, Аду шел навстречу своей судьбе. В конце концов, Жрица Смерти назначала встречу каждому рано или поздно. Так не следует ли ему приветствовать смерть как доброго друга?

В палатку Кортеса не вползали на четвереньках. В этом высоком шатре могло стоять в полный рост множество людей. Рядом находился навес, развевались флаги, и эта палатка казалась настоящей штаб-квартирой. Аду видел нечто подобное, когда его продавали на рынке рабов на Кубе: похожие матерчатые дома с коврами на полу, где на серебряных подносах подавали сладости и сироп, музыканты пели и играли, а вокруг стояли люди в кандалах, которых покупали и продавали.

— Ты храбрый человек, Аду, — сказал Кортес, садясь в кресло.

Все офицеры сидели на полу, так что в кресле Кортес казался еще выше, чем был.

— Я повторяю: ты храбрый человек. Ты славно сражался.

Аду немного склонил голову.

— Ты понимаешь меня?

— Да.

Кортесу нравилось, когда солдаты называли его Кортесом, но ему не понравилось, что Аду не сказал «капитан», «команданте», «генерал» или хотя бы «сеньор» или «дон». Этот раб казался таким же угрюмым, как его бывший хозяин, которого Кортес недолюбливал, но, в отличие от покойного Куинтаваля, Аду не вел себя подобострастно и лицемерно. У него была очень темная кожа, а тело поражало худобой, так что он напоминал обуглившуюся палку. Губы у Аду были пухлыми, а нос расширялся у кончика. Маленькие уши прилегали к голове, шея была длинной, а ноги голенастыми. Он не надел дублет, и потому были видны крепкие мышцы его торса и рук.

— Я хочу наградить тебя за то, как ты исполнил свой долг. Я отдам тебе лошадь Куинтаваля.

Аду не знал, кто сейчас ездит на этой лошади, но не сомневался в том, что этот человек не захочет ходить пешком.

— Мне не нужна лошадь.

— Ты станешь одним из моих офицеров.

— Yo soy un esclavo. Я раб.

— Когда все закончится, я обещаю тебе нечто большее, чем свободу.

Аду знал, что Кортес мог приказать ему все что угодно. Но пообещать что-то рабу? Что может быть большим, чем свобода? Аду увидел, как Берналь Диас записывает это обещание в свою книгу, плетя паутину из букв. Его записи напоминали испражнения крыс, останки насекомых. Он знал, что эти письмена многое значат для испанцев, как и золотые украшения, которые дарили им индейцы. Для него они не значили ровным счетом ничего.

— Это официальные слова. Берналь Диас их записал. Все по закону. Я обещаю тебе свободу, когда все закончится.

— А когда это все закончится? — спросил Альварадо, тут же пожалев об этом.

— Закончится, когда закончится. Все закончится, когда мы освободим ацтеков от их служения дьяволу, их варварских традиций, их коварного Моктецумы. Который час, Нуньес?

Нуньес вновь взглянул на часы.

— Десять минут десятого, сеньор Кортес.

Он волновался из-за Кай. Пора было отнести ей воду и еду. Нуньес посмотрел на Аду.

«Собственная лошадь», — думал Аду. Лошадей разводят для того, чтобы быстро перемещаться, не так ли? Ему будет легче сбежать на лошади, чем идти пешком, превозмогая усталость. Он не думал о побеге до этого момента, но сейчас у этих мыслей появилась плоть. Конская плоть.

— Вот ваш меч, дон Кортес, и я благодарю вас за него. — Аду протянул Кортесу меч.

— Нет, Аду, он твой.

— Мой?

— Можешь оставить его себе.

— Благодарю вас, — удивился Аду. — Надо же, лошадь и меч. Простите, дон Кортес, но что значит «нечто большее, чем свобода», господин?

— Земля, Аду. Земля.

Земля? Аду поражало то, что Кортес имел право раздавать землю. Что кто-то вообще мог владеть землей. Земля принадлежала земле.

— Какая земля, если мне будет позволено спросить, сеньор?

— Земля императора Карла. Земля Испании. Эти земли станут нашими, когда мы освободим их от ацтеков. Каждый получит имение и рабов. Мы ведь прибыли сюда не для того, чтобы марать руки земледелием. У нас будут земли, рабы и золото. Сейчас у нас много союзников. Тласкальцы сражались с нами, так как посчитали нас друзьями Моктецумы. Теперь, когда мы объявили о своих намерениях, в наших рядах окажутся не только семпоальцы и ксокотланцы, но и тласкальцы. Вместе мы создадим сильный союз. Мы движемся к победе.

— Я приму лошадь, — поспешно сказал Аду.

Ну, конечно же, он примет лошадь, как же иначе? Если он откажется, то это приведет его к смерти. Если он не будет повиноваться Кортесу, то это будет стоить ему слишком дорого. Он не готов отдать свою жизнь за смутную мечту о победе. Аду помнил, как Куинтаваль подмигнул ему перед смертью, но помнил и его ошибки: Куинтаваль слишком много болтал и не понимал сущности власти.

— Я рад, что ты примешь лошадь. Ты будешь таким же кабальеро, как и все мы.

Кортес обвел взглядом своих соратников — Альварадо, Нуньеса, Агильяра, Берналя Диаса, Исла. Отец Ольмедо тоже был одним из них. Но здесь находился и Франсиско, как бельмо на глазу.

— Еще что-нибудь, Аду?

— Мне хотелось бы получить рубашку, господин. И какую-нибудь обувь, господин. — Аду покосился на свои ноги.

Ходить босиком хорошо на берегу моря, даже когда жарко, а еще на мягких лесных тропинках, даже когда мокро. Но сейчас путь стал слишком скалистым…

— Франсиско тоже нужна обувь, господин, — добавил Аду.

— Мне не нужна обувь, — запротестовал Франсиско. — У святого Франциска обуви не было.

— Помолчи, Франсиско, — оборвал его Исла. — Пока кто-нибудь не отрезал тебе ноги.

Аду покосился на Нуньеса. Он думал о Кай. Когда его отец повредил ногу, у него начался жар и ночью он звал свою мать. Взрослый человек, имевший жену и детей, звал мать. Ужасно, до чего могут довести человека боль и страх! Всего несколько мгновений назад Аду хотелось броситься бежать и он представлял себе, как бежит во тьме, бежит вперед, не останавливаясь, бежит… и тут стрела вонзается в его сердце. Нуньес кашлянул. Аду посмотрел на него, и Нуньес кивнул. Да, лучше ничего не говорить Кортесу и его офицерам о Кай.

Глава 25

Жители Чолулы поклонялись Кетцалькоатлю, и в городе стоял большой храм в его честь. Когда Кетцалькоатль отправился в странствия после изгнания, он якобы остановился здесь, чтобы отдохнуть перед путешествием к Восточному морю. Соответственно Кортес считал, что Чолула окажется гостеприимным местом, где испанцы смогут передохнуть. Этот город был расположен в двух днях перехода от Теночтитлана и платил Моктецуме дань. Здесь говорили на языке науатль. Располагалась Чолула неподалеку от дороги, соединяющей Попокатепетль, Курящуюся Гору, и Истаксиуатль, Гору Белой Женщины. По легенде, эти два вулкана когда-то были несчастными любовниками. Дома в Чолуле не были пыльным рядом шалашей в сухой пустыне или хижинами на краю ущелья. Храмы, городские сооружения и все жилые дома окружали сады с террасами и прудами. Город повсеместно украшали цветы, хотя тут было сухо и холодно. Нога у Кай заживала хорошо. Она ехала на лошади Нуньеса, а Аду вез на своей лошади Франсиско. Они оба надели сандалии с пеньковыми подошвами, которые еще называли «уарачи». Эту обувь им выдали из испанских запасов. Жители Чолулы, радостно поприветствовав новоприбывших, немедленно подарили им двенадцать девушек.

— Примите в дар мою дорогую и любимую племянницу, сестру, дочь, — насмешливо шепнула Маакс Кай. — Она не раз пригодится вам в жизни: умеет готовить, молоть, шить, ткать, может носить тяжелые грузы под лучами палящего солнца, а в случае необходимости понесет на спине и вас. Ест она немного и каждой ночью безотказно будет раздвигать для вас ножки.

— Еще женщины, — просиял Кортес.

Число идущих с испанцами женщин постоянно увеличивалось, а ведь их нужно было кормить, они не могли сражаться как солдаты, пусть и ублажали мужчин ночью и помогали днем готовить еду, но все же эта толпа замедляла продвижение экспедиции. Исла придумал хитрый план, по которому рабынь следовало тренировать как амазонок, но Кортесу эта идея не понравилась.

Малинцин смотрела на Кортеса. Кортес смотрел на девушек. Он выбирал себе наложницу на эту ночь. Выберет ли он ту, с глазами навыкате? Или эту, с улыбкой ребенка? Или ту, у которой соски торчали вперед, словно наконечники стрел, а бедра были узкими? Малинцин знала, что ему нравится: хорошие зубы, крупный нос, большие ступни, длинная шея, густые волосы на лобке. Впрочем, отклонения от этих правил Кортеса тоже не расстраивали, а незнание языка не являлось для него преградой. Малинцин сказала себе, что ей все равно, да и как ей может быть не все равно, ведь он чудовище, он повесил собственных солдат, отрезал руки послам, не стеснялся никакой жестокости. Он никогда не женится на ней, разве что его жена умрет. С другой стороны, он всего лишь мужчина, не так ли? Он военачальник и действует так, как следует поступать военачальнику. В конце концов, он спас ей жизнь. Уже за это она обязана принести ему в дар свою верность, любовь, преданность и страсть.

Офицеров в Чолуле поселили в просторных помещениях — беседках, сооруженных во дворах. Покрывали эти беседки вьющиеся ипомеи с голубыми и белыми цветами. Черные бабочки и зеленые с алой грудью колибри порхали над оранжевыми цветами георгин. Ряды беседок прилегали к небольшим крытым коридорам, построенным из камня. Горный воздух был чист.

Вечером первого дня испанцы вместе со своими семпоальскими, ксокотланскими, а теперь и тласкальскими союзниками буквально свалились с ног от усталости. Каждый спал на своей циновке, не нуждаясь в женщине, за исключением разве что Нуньеса, который всегда оставался рядом с Кай и не мог спать, не обняв ее и не опустив ладонь ей на талию или на волосы. Он прислонялся головой к ее спине и обнимал ее ногой. Другие мужчины насмехались над ним из-за этого, говоря, что он раб рабыни.

Прибыв в Чолулу, женщины, которых сейчас был целый легион, начали разбирать припасы, чистить кухонные принадлежности, запылившиеся от песка, выбивать циновки и одеяла. Лапа Ягуара тоже не имел возможности отдохнуть, так как ему пришлось освежевать недавно пойманных животных с красным мехом и длинными хвостами, которых испанцы называли zorro[54], и дичь.

— А ты знаешь, что лягушачьим ядом не смазывают дротики, чтобы не испортить мясо? — спросил Лапа Ягуара у Маакс. — Говорят, что Теночтитлан — город золота. Он сияет на солнце, радуя своим видом Уицилопочтли.

Лапа Ягуара не переставал болтать.

— Франсиско говорит, что это город Бога, — ответила Малинцин.

— Франсиско не знает, что это город наших богов.

В детстве Лапа Ягуара слышал истории о том, что в этом городе вместо улиц проложены каналы, так что люди подплывают к дверям своих домов на каноэ. Храмы Уицилопочтли, бога войны и солнца, бога-покровителя мешика, а также храмы Тлалока, бога дождя, размещались в пирамидах высотой в сто четырнадцать ступеней. Эти пирамиды были даже выше храма солнца в Теотиуакане. Факелы в этих храмах горели днем и ночью. Где-то внутри пирамиды находилась тайная комната, полная сокровищ. Дворец Моктецумы был самым красивым на земле. Император имел сотни жен и наложниц. Он завел собственный зоопарк с животными со всех уголков империи — ягуарами, муравьедами, паками, вилорогами, агути, гризонами, лисицами, волками и койотами, кинкажу, ленивцами и обезьянами разных видов, пекари, луговыми собачками, крокодилами и крупными ящерицами. Там даже содержалось самое удивительное животное на земле — аксолотль с жабрами в форме папоротника, не говоря уже о рыбах, черепахах и водоплавающих птицах. В зоопарке Моктецумы был устроен вольер для птиц с покрывавшей множество деревьев сеткой. На ветвях жили птицы, а королевские садовники ухаживали за деревьями в вольере.

Лапа Ягуара также слышал о том, что все женщины в Теночтитлане носили уипилли с красивой вышивкой и юбки из хлопка тоньше перьев. Сандалии жителей столицы украшали бирюза и янтарь, а еще тесемки, выкрашенные в красный, голубой и зеленый цвета. Женщины в Теночтитлане были самыми красивыми в империи. Лапа Ягуара считал, что в Теночтитлане дети никогда не плакали, за исключением, конечно же, тех, кого бросали в реку во время Праздника дождя в честь Тлалока. Все девочки и мальчики в столице ходили в школу.

На следующее утро после прибытия в Чолулу Малинцин и Кай вместе с другими женщинами отправились к реке, чтобы постирать одежду и набрать воду в кувшины для уборки, готовки и питья. Кувшины в Чолуле были черными, как и в Оаксаке, покрытыми желтыми и черными узорами с вкраплениями красного, как было принято на севере. Старушка, с которой они шли к реке, сказала, что эти кувшины действительно изготовили в Оаксаке. Чолульцы покупали соль у майя, добывавших ее на соляных равнинах, выменивали сухофрукты на меха с юга и пшено с запада. Перья они получали с южного побережья, ведь именно там жила птица кетцаль, чьи длинные зеленые перья имел право носить лишь император. Драгоценности и другие товары, ткани и орудия поступали из столицы, где на службе у императора состояли лучшие ремесленники империи.

Старушка наблюдала за Малинцин, снявшей уипилли и куитль. Девушка погрузилась в воду с одеждой в руке. Ей нужно было постирать две белых рубашки Кортеса, шелковую и шерстяную, а еще его белые шелковые штаны и дублет с зигзагообразными стежками и буфами. Кай до сих пор хромала после ранения в ногу. Будучи очень стеснительной, она вошла в реку в одежде, собираясь раздеться уже под водой, чтобы никто ее не видел.

— Кто твой муж? — спросила старуха у Малинцин.

— У меня нет мужа.

— Почему у такой красивой девушки нет рабыни, которая постирала бы ей одежду?

— Я сама рабыня.

Вода в этой части реки была чистой, и Малинцин чувствовала, как песок щекочет ей пальцы. Черные рыбешки плавали у нее под ногами. На берегу лежало множество валунов, на которых они затем разложили одежду, чтобы та высохла. Малинцин представила, что Чолула станет последней точкой на их пути. Она мечтала поселиться в этом маленьком городке. Почему все не может быть так просто? Иногда во время перехода Малинцин казалось, что ее жизнь — это дорога и она вечно шла по этой дороге, не останавливаясь, не в силах найти место, которое стало бы ее домом. Если она выживет после похода в Теночтитлан, что случится потом? У нее не было ответа на этот вопрос. Ботелло, умевший предсказывать судьбу по линиям на ладони и чайным листьям, опускавшимся на дно чашки, сказал, что Малинцин умрет молодой, но о ней будут помнить многие поколения. Когда она спросила у него о Кортесе, Ботелло лишь отмахнулся, будто пытаясь отогнать неприятные мысли.

— В жизни мы часто не получаем того, чего хотим, и страдаем от этого, — сказал ей Ботелло. — Дорогая Малинче, мы получаем лишь то, что получаем, и должны научиться жить с этим.

Малинцин тогда ответила ему, что ей не нужна помощь провидца, чтобы понять это.

— Если ты уж так хочешь знать, то Кортес обречен: он преднамеренно убьет свою жену. Он предстанет пред судом за то, что нарушил закон, и будет отчитываться в совершенном преступлении перед нашим королем. Потомки будут с презрением произносить его имя. Кортес не получит власть, потому что слишком силен. Он умрет разочарованный, и даже его труп будет осквернен, — вздохнул Ботелло.

Малинцин не верила Ботелло. Ведь как Кортес мог нарушить закон? Он сам закон, и он никогда не умрет в разочаровании.

— Как он убьет свою жену?

— Он ее задушит.

В это Малинцин поверила, и ее сердце забилось чаще, но затем она взяла себя в руки.

Старуха у реки не прекращала что-то ей говорить.

— Судя по всему, ты правда не рабыня, а принцесса, ведь тебя зовут Малинцин. Почему они называют тебя Малинче?

— У меня много имен.

— А вот у меня никогда не было настоящего имени, — вмешалась Кай, сидевшая рядом на камне.

— Вы обе милые девочки, — сказала старуха. — Как жаль, что вы умрете.

Во время битвы с тласкальцами Малинцин опасалась за свою жизнь. Во время перехода она тоже иногда чувствовала опасность и пугалась, но здесь, в этом прекрасном городе, боги подземного мира, казалось, спали и хранили молчание. Более того, она уже давно не чувствовала присутствия шпионов мешика, как в начале путешествия. Уже на подступах к Теночтитлану, по словам тласкальцев, им придется пройти между горами, плюющимися огнем, а горы эти такие высокие, что достигают ступней богов. Затем им придется идти под густым белым дождем, настолько холодным, что он собирался кучками на земле, будто с неба падали птицы с белыми перьями и засыпали сном мертвых. Испанцы называли этот дождь снегом, la nieve. Придется идти через леса и горы, где трудно дышать. Так говорили тласкальцы. Малинцин хотелось замереть, закрыть глаза, подождать, пока все закончится.

— Мы не умрем, матушка, — сказала Малинцин старушке, сокрушавшейся о том, как красива Малинцин и как жаль, что она умрет вместе со всеми остальными.


Пока Малинцин стирала одежду, Кортес, сидя в кресле за столом в своей комнате, писал письмо.

— Как мне начать, Берналь Диас?

— «Достопочтенный, величайший император мира!»

— Нет, это недостаточно почтительное обращение. Может быть, стоит написать «высочайший, могущественнейший и блистательнейший принц, сильнейший из королей и правителей, сердце католической веры»?

— Звучит неплохо.

Берналь Диас не понимал, как император сможет получить это письмо. У них не было ни почтовых голубей, ни соколов, которых использовали мавры, да и ни одна птица не преодолеет расстояние до Испании, перелетев через океан. У тласкальцев и семпоальцев были гонцы, передававшие послания на побережье. Торговцы и послы, купцы и сборщики податей путешествовали по стране. Но когда гонец доберется до побережья, что будет потом? Пуэртокарреро уплыл, и никто из жителей Веракруса не осмелится отчалить от берега на корабле, оставшемся в бухте. Берналь Диас знал, что сейчас в море слишком много пиратов, воров и англичан.

— Говорят, король Карл настолько благочестив, что репетирует собственные похороны: его семья и придворные надевают траурные одежды и наблюдают за тем, как король ложится в гроб, складывая руки на груди. Когда он закрывает глаза, они начинают произносить заупокойные речи, восхваляя его достижения.

— Qué lástima! Какая жалость! Он еще безумнее своей матери Хуаны.

Берналь Диас не понимал, как Кортес, которому было известно обо всех странностях короля, мог почитать его и завоевывать от его имени целый континент. Но в конце концов, король есть король.

— Может быть, написать так: «Почтенный император Карл, вскоре империя Моктецумы станет вашей. Здесь есть множество диковинок, способных порадовать вас»?

— Помните о том, что следует все время употреблять слово «вассалы». Королю это понравится.

— Какое хорошее слово, Берналь! Ты видел женщину с заячьими зубами среди наложниц, что подарили нам чолульцы?

— Да, я ее заметил. — Берналю Диасу нравилось брать женщин ночью на циновку, но он предпочитал, чтобы они держались от него подальше днем. — Милая девчушка.

Кроме того, Берналь Диас слышал о заболевании, распространившемся среди итальянцев, спавших с чужеземными дикарками. Это ужасная болезнь начиналась на гениталиях, постепенно поднималась к голове и разрушала мозг. Берналь Диас молился о том, чтобы в этих краях такой болезни не было. Странно, но Берналь Диас заметил, что ни у одного из индейцев нет следов оспы. Ни один из них никогда не болел оспой! В испанской деревне, где он родился, многие перенесли это заболевание, но самого Берналя Диаса оно обошло стороной.


— Так значит, ты никогда не думала о том, чтобы выйти замуж? — не отставала старуха у реки.

— Как я уже сказала, — ответила Малинцин, — я рабыня.

Постирав одежду, Кай разложила ее на камнях и, завернувшись в накидку Нуньеса, пошла вперед. Она по-прежнему прихрамывала, но с каждым днем ей становилось все лучше. Кай переняла у испанцев привычку спать днем.


— Берналь Диас, а что насчет золота? Как ты думаешь, следует ли нам рассказать императору о золоте?

— Лучше сначала написать о том, сколько душ мы спасли, а уже в конце упомянуть о золоте, но не вдаваясь в подробности.

— Да, ты прав. Я понимаю.


Франсиско улегся под деревом. Он искупался в реке перед тем, как на берег пришли женщины, и вместо тяжелой шерстяной рясы надел легкую хлопковую накидку. Было прохладно, но ему это не мешало. Рядом с ним стояли его новые ботинки. Ну разве это не рай? Как мало нужно человеку для того, чтобы чувствовать себя счастливым! Франсиско ощущал, что Бог совсем рядом, и от его присутствия ему хотелось плакать. В последнее время он думал о Боге меньше обычного из-за того, что переход был таким трудным. Поцеловав свой деревянный крестик, Франсиско помолился, сказав себе: что бы ни случилось, он должен помнить об этом рае, должен держать это воспоминание в своем сердце, чтобы можно было пережить все это заново в любой момент и получить поддержку в плохие времена. Он мог бы вытаскивать это воспоминание из своего сердца и утешаться им, как женщины утешались, глядя на свои медальоны.


Аду гулял вместе с Ботелло.

— Говорят, что бутоны на кактусах и белые семена ипомеи, называемые «ололиуки», или «бадо», очень хороши. Черные семена ипомеи употребляют для того, чтобы вызвать видения. Бутоны кактуса, теонанакатли, и дурман-траву принимают при зубной боли, а из мака готовят лекарства от кашля. Бутоны кактуса пейотля оказывают разное воздействие — вызывают возбуждение, удовольствие, эйфорию, спокойствие. Ты слушаешь, Аду?

— Слушаю.

— О чем ты думаешь, Аду? Ты меня не слушаешь. Что с тобой такое?

— По-моему… да, дон Ботелло, я уверен в этом. Я готов стать мужчиной.

Остановившись, Ботелло посмотрел на красивого мальчишку.

— Ах, ты имеешь в виду сны! И кто же тебе снится? О ком ты мечтаешь?

— Малинцин.

— Да смилостивится над тобой Бог, мальчик.


— Ты очень красивая женщина, — сказала старуха Малинцин, когда они спустились к кухне. — Тебе обязательно нужно выйти замуж. У меня есть неженатый сын. — Она поправила влажные волосы Малинцин.

— В Чолуле много красивых женщин, матушка.

— Они все шлюхи, — сплюнула старуха. — У моего сына есть определенные требования. В детстве он влюбился в косулю. Он ждал ее в своих снах каждой ночью. У косули были белые пятнышки на спине, маленькие ушки и крошечный хвостик, который подергивался, когда она нервничала. В его снах они поженились, построили дом и завели детей с людскими телами и головами косуль. На ногах у них были копыта. Моего сына околдовали.


— Я хочу, чтобы император понял, насколько важна наша миссия и сколь жаждут индейцы любви Христа.

— Без Бога все возможно, мой капитан, — пожал плечами Берналь Диас.

— Ты хочешь сказать «с Богом все возможно»?

— Да, вот именно.

— Именно поэтому нам нужно одобрение короля, а он согласится на все до тех пор, пока мы будем обещать ему золото.


— Если ты выйдешь замуж за моего сына, — сказала Малинцин старуха, — тебя пощадят.

— Пощадят?

Малинцин понимала, что старушка не в своем уме. Может быть, она пила слишком много пульке по утрам. Старикам это позволялось.


— Только жрецы могут есть грибы, бутоны и семена, Аду, — пробормотал Ботелло, сунув голову в кусты. — Но я сам себе жрец.

— Какой же ты жрец, Ботелло?

Аду увидел, как женщины возвращаются с реки. Малинцин шла рядом с какой-то старушкой, почтительно склонив голову. Он знал, что жестокие люди говорили о ней. Вот только они забывали, что она рабыня и обязана делать то, что ей велят.

— Я жрец земли, Аду, жрец травы, деревьев, растений. Я герой собственной легенды, и это длинная легенда.

Ботелло не мог предсказать свою судьбу. Когда он пытался это сделать, на небе собирались тучи или листья на дне чашки перемешивались, так что ничего нельзя было понять. Линия жизни у него на руке была короткой, но однажды во время боя его ранили в эту руку, так что короткая линия еще ни о чем не говорила.


— Вассалы, — сказал Кортес. — Какое прекрасное слово! Оно преисполнено почтения. Знаешь, Берналь Диас, имя «Эль Сид» означает «господин», но Эль Сид считал себя лишь вассалом королей, которым он служил.

— Разве Эль Сид не служил также султанам, я имею в виду мавров?

— В те дни Испания еще не была объединенной христианской державой, Берналь Диас. Кроме того, не все мавры плохие.

— Вот как? И какие же мавры хорошие?

— Например, Аду.

— Я не думаю, что он мавр, капитан. Он не поклоняется Аллаху. Аду безбожник, как и Ботелло.

— Мусульмане порабощают других мусульман, как я слышал. Христиане никогда не поступили бы так с христианами.


— Когда-нибудь мне хотелось бы выйти замуж, — призналась Малинцин старухе. — Если это вообще возможно.

У ацтеков во время брачной церемонии накидки жениха и невесты связывали узлом. Малинцин видела в книгах картинки с изображением таких связанных пар. Они казались ей очень милыми…

— Я не хочу видеть, как тебя убивают вместе со всеми остальными.

— Что вы пытаетесь сказать мне?

Они приблизились к комнатам, где этой ночью спали испанцы. Малинцин начала понимать, к чему клонит старуха.

— Давайте присядем, матушка, — сказала Малинцин, потянув старушку за собой и усаживая ее на большой камень.

— Если ты выйдешь замуж за моего сына, тебя пощадят.

— Пощадят?

— Мой сын сильный.

— Он — как ягуар, бесстрашный и жестокий?

— Он сильный, как дерево, которое не согнется на ветру.

— Он красив?

— Он не похож на Кетцалькоатля с его бледной кожей и уродливым мехом на лице. Он похож на Уицилопочтли, собравшегося на войну. У него ноги кугуара, руки обезьяны и тело принца.

— А его лицо, матушка?

— Лицо… В детстве он упал в костер, бедняжка. Говорят, это знак святости. Ягуар покрывается пятнами из-за того, что живет слишком близко к солнцу. Мой сын любит горячие тортильи и бобы, приправленные перцем чили. Однажды он даже пробовал мясо тапира. У него аппетит воина, а волосы подстрижены, как и надлежит тем, кто захватил пленников. Он поймал троих. Мы хорошо питаемся.

— Вам посчастливилось, матушка.

— Мне нравится, чтобы мои ноги натирали утиным жиром, а волосы расчесывали щеткой из шипов каждое утро. Моя невестка должна будет это делать. Кроме того, она должна следить за маисовым полем, тыквами и помидорами. Последние несколько лет нам не удавалось платить налоги в должном объеме, мы не справляемся, нам нужна еще одна женщина в хозяйстве. У нас три индейки и несколько собак. Мне бы хотелось, чтобы наша семья продавала готовую пищу на рынке.

— Это благородная цель.

— Мы набожны и чтим жертвоприношения.

— Это очень важно.

— Принцесса Малинцин, сегодня вечером женщины и дети уйдут в лес и спрячутся там, пока все не закончится.

— Спрячутся? Почему? Что закончится?

— Женщины и дети спрячутся, чтобы их не убили по ошибке во время утреннего нападения. Приходи в наш дом во время обеда. Вот он. — Старушка показала на маленькую хижину, которая явно не принадлежала воину.

Одна стена хижины почти совсем развалилась, а в соломенной крыше зияли дыры. Индейки были худощавыми, а одна из собак хромала.

— Пойдем с нами, ты повстречаешь своего суженого. Вечером ты спрячешься, а утром после битвы мы начнем подготовку к свадьбе.

— Битва начнется утром?

— Да, на центральной площади, когда подует ветер, благословение Кетцалькоатля.

— Кетцалькоатль любил мир. Разве Чолула не его город? Наш предводитель Кортес — это Кетцалькоатль. Моктецума знает, что Кортес — это вернувшийся бог.

— Он не Кетцалькоатль. Кетцалькоатль не такой высокий, и он знает наш язык и традиции. Кетцалькоатль не станет ездить верхом на чудовищах. Он сказал: «Защищайтесь от врагов, когда подует ветер». Это знамение. В последнее время ветер дул часто. Кетцалькоатль сказал, что тот, кто не сражается, не должен называть себя мужчиной.

— Когда это он сказал такое?

— Мой сын возьмет многих в плен. Нашу семью будут почитать. Мы нападем на этих ленивых семпоальцев, на тласкальцев-предателей, на этих собак ксокотланцев, на всех этих белокожих волосатых чужаков и чудовищ, на которых они ездят. На их собак. Мы убьем их всех.


— А ты заметил, Аду, — спросил Ботелло, — что птицы на деревьях у реки нервничали, когда мы проходили мимо? Когда обезьяны начинают кричать, птицы нервничают, а маленькие зверьки прячутся в норах — это значит, что приближается сильная гроза. Об этом и говорят птицы.


— Ты сегодня какая-то молчаливая, — сказала Кай Маакс, когда они сели ужинать.

— У меня время цветения кровью.

Весь день Малинцин пыталась подойти к Кортесу.

— Старуха, которую мы встретили у реки, явно была сумасшедшей, — продолжила Кай.

— Да. — Малинцин обвела взглядом мужчин, сидевших за столом: Нуньеса, Аду, Франсиско, отца Ольмедо, Ботелло, Альварадо. Она не хочет, чтобы их убили. Кортес? Что, если не будет больше Кортеса? Куда она пойдет? Что она станет делать? Что она может сделать?

Глава 26

Наконец ужин закончился, женщины убрали тарелки, вымыли их и сложили обратно в коробки, поставили маисовые зерна отмачиваться в соке лайма, а сухие бобы погрузили в воду. Рабыни сняли высохшую одежду с камней у реки, насобирали дров, чтобы утром развести костры, затушили огни. Мужчины отправились на свои циновки. Сегодня они не собрались у костра, так как было слишком ветрено. Малинцин боялась, что столкнется с одной из новых любовниц Кортеса, но все-таки отправилась в его комнату. К счастью, он был один.

Кортес уже спал.

— Кортес, — шепнула Малинцин, — проснись.

— Донья Марина, что случилось? — Кортесу снились испанцы, смотревшие на него снизу вверх.

— Жители Чолулы собираются убить нас этим утром.

Кортес сел на циновке. Когда ему хотелось спать, то стоило лишь опустить голову на землю, и он тут же проваливался в глубокий сон. Обычно он спал голым, лежа на спине, раскинув руки и ноги. Этой ночью он надел ночной колпак. Проснувшись, он тут же понял, что находится в своей комнате в Чолуле, в Новой Испании.

— Что случилось?

— Кортес…

— Ах, донья Марина, радость моя, как я счастлив увидеть тебя!

Он опустил ладони ей на спину, и в ней всколыхнулось уже знакомое чувство. Казалось, будто она опускается в горячую воду в купальне, так что сначала теплеют пальцы на ногах, а затем ступни…

— Я должна тебе кое-что сказать.

Франсиско говорил ей, что понимает ее любовь к Кортесу: когда Кортес взял ее к себе, она перестала быть ауианиме, перестала ублажать многих мужчин. Конечно же, она благодарна ему за защиту. «Кортес самый сильный и привлекает к себе внимание. Он глава нашей группы. Но с другой стороны, Малинцин…»

— Что случилось? — переспросил Кортес.

— Когда мы выйдем завтракать, жители Чолулы нападут на нас, окружат и убьют нас всех. Сегодня вечером женщины и дети уйдут из города.

— О чем ты говоришь? — Он покачал головой, чувствуя привкус резины во рту.

— Они убьют нас всех.

Она поняла, что все-таки произнесла это слово: «нас».

— Агильяр говорит, что индейцы предупреждают врагов о том, что идут на них войной, дарят врагам щиты и копья. Они не нападают, не выполнив правила ритуала. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что они убьют нас? Они же встретили нас гостеприимно. Это город Кетцалькоатля.

— Кортес, послушай меня. Агильяр уже и раньше ошибался. — Малинцин отстранилась от него, чтобы он не ласкал ее, не отвлекался. — Тласкальцы не объявили нам войну. Они просто напали на нас. Одна старушка у реки рассказала мне о том, что все женщины города сегодня вечером уходят, Кортес. Это была болтливая женщина с помутившимся разумом.

— Уходят из города, отказывая мужьям в исполнении супружеского долга?

— Я говорю тебе правду, а ты надо мной смеешься.

— Нет-нет, не смеюсь. — Кортес опустил ладони ей на плечи, взглянув прямо в глаза. — Что же нам делать? Скажи мне, малышка, как поступил бы Кетцалькоатль?

Он впервые задал ей подобный вопрос. Малинцин знала, что Кетцалькоатль не любил войну. Город Кетцалькоатля Тулу, столицу империи тотонаков, захватили враги, и Кетцалькоатль смирился с этим. Он не боялся других богов и всегда действовал с большим умом, но никогда не был хорошим военачальником. Старушка ошибалась, говоря, что Кетцалькоатль одобрил бы их нападение на испанцев.

— Кетцалькоатль ушел бы ночью, тихо и быстро. Он оставил бы город чолульцам. — Кетцалькоатль не нападал на города, не мечтал их завоевать. Он говорил людям о том, что не следует совершать человеческие жертвоприношения. — Кетцалькоатль ушел бы до начала битвы. Он дождался бы, пока женщины и дети покинут город после ужина, и, вежливо поблагодарив касика, сделал бы вид, что отправился почивать на циновку, а сам тихо увел своих солдат из города. Утром воинам Чолулы оказалось бы не с кем сражаться. Некого было бы убивать. Никому не пришлось бы умереть. Никому.

— Не сражаться? Кетцалькоатль не стал бы сражаться?

— Несомненно, это лучший способ, благодаря которому можно всех спасти. Именно так тебе следует поступить.

— Ты хочешь сказать, что следует бежать от войны? Бежать от моей собственной войны? Стать трусом?

А был ли Кетцалькоатль трусом? И почему это плохо?

— Чтобы они называли нас женщинами?

— Какая разница, как они будут называть вас? Почему быть женщиной — это плохо? Я ведь женщина.

На самом деле Малинцин знала, что быть женщиной плохо, потому что если ты женщина, то тебе нужна защита мужчины, защита от других мужчин.

— Донья Марина, — Кортес зажег свечу и начал одеваться, — ты такая красивая, дорогая моя. Я готов съесть тебя. Сейчас мне нужно кое с кем поговорить, но я скоро вернусь. Подожди меня.

Малинцин поймала его руку.

— Ты ведь не убьешь старушку, правда? Никого не убьешь?

— Старушку? Конечно же нет.

Глава 27

Под покровом ночи индейские союзники испанцев — семпоальцы, ксокотланцы и тласкальцы — окружили Чолулу, чтобы атака была двунаправленной и исходила как изнутри города, так и снаружи. Женщин-рабынь, принадлежавших испанцам, вместе с Франсиско отправили в леса к востоку от того места, где прятались чолульские женщины. Хотя чолульцы имели численное превосходство, Кортес не сомневался в своей победе, ведь на его стороне был эффект неожиданности. Кроме того, мечи испанцев были острее, аркебузы — мощнее любого копья, арбалеты — быстрее луков и стрел. Испанцы привезли с собой самые современные мушкеты с фитильным замком, а также лошадей. (Наиболее мощным оружием оказался обычный огонь — испанцы подожгли все соломенные крыши.) Лошадей можно пустить в галоп, что наверняка создаст дополнительные трудности для чолульских лучников. В битве на центральной площади следовало пользоваться длинными рапирами, короткими мечами и щитами. Ряд мушкетеров, ряд лучников, ряд мушкетеров, ряд лучников, перед ними копейщики, а в первом ряду мечники, стоящие плечом к плечу.

Малинцин приказали идти с чолульскими женщинами и делать вид, что она собирается последовать совету старушки. Она действительно пошла с этой старой сумасшедшей, но, оказавшись среди высоких сосен вместе с другими женщинами и детьми, Малинцин решила обо всем рассказать старушке и предупредить жительниц города о том, что произойдет. Она думала, что они вернутся в город и остановят мужчин.

— Матушка, — сказала Малинцин, притягивая к себе старушку, — испанцы догадались о том, что произойдет. Они как-то узнали о том, что чолульцы собираются убить их утром. Сейчас они вместе со своими союзниками окружают город. Давайте вернемся в Чолулу и усядемся на центральной площади, чтобы ни одна из сторон не могла воевать.

— Что? О чем ты говоришь? Это невозможно.

— Предупредите своих мужчин, пусть они присоединятся к женщинам и детям. Вы все можете скрыться в лесу, тогда утром в городе никого не окажется и испанцам некого будет атаковать. Тогда они уйдут.

— Мой сын могучий воин, — ответила старушка. — То, о чем ты говоришь, неправда, ведь как кто-нибудь мог догадаться о наших планах? В Чолуле нет предателей. Никто не рассказал бы об этом испанцам.

— Старушка, скажи другим женщинам. Я говорю правду.

— Неужели ты не видишь, сколько нас? Целый город против горстки дикарей.

— А как же их союзники — семпоальцы, ксокотланцы и тласкальцы?

— Это не имеет значения. С нами Кетцалькоатль.

Когда Малинцин попыталась предупредить молодых чолульских женщин, никто не поверил в то, что Чолула проиграет битву с чужаками. Это казалось им невероятным. Более того, женщины решили, что Малинцин пытается заманить их в ловушку, — в конце концов, она ведь любовница командира испанцев. «Малинцин. Принцессочка, — плевались они. — Выскочка. Падшая, распутница, красивая снаружи и уродливая внутри». Десять молодых сильных женщин окружили Малинцин и не позволили ей сдвинуться с места. Так они и провели ночь в лесу под деревьями — Малинцин, жительницы Чолулы и их дети. Перелетные птицы уже улетели, а те немногие из животных, что остались сейчас в лесу, спрятались в свои норы. На плато в горах Малинцин часто слышала пурпурного певуна и иволгу, привыкла к запаху сосен, но эта ночь была необычно холодной и ветреной, верхушки деревьев качались, низкие деревца пригибались к земле. Казалось, будто огромный великан, очнувшись ото сна, зевает и потягивается. Свист ветра напоминал птицу, потерявшуюся в собственной песне. Малинцин свернулась клубочком, закутавшись в оленью шкуру и подоткнув ее со всех сторон, но ладони и ступни у нее болели, как будто погруженные в холодную быструю воду. Нос у нее подергивался, а зубы ныли от холода. И тут она услышала шаги какого-то животного, приближавшегося к ней. Топ-топ-топ-топ. Она не решалась открыть глаза. Топ-топ-топ. Зверь подходил все ближе. Она пыталась лежать тихо, чтобы зверь подумал, будто она всего лишь срубленное дерево или скала. Топ-топ-топ. Ему как-то удалось пробраться сквозь круг женщин, охранявших ее. Топ-топ-топ. Нос зверя оказался возле ее лица. Малинцин осмелилась открыть глаза и увидела ягуара. Она не могла двигаться, не могла кричать, вообще ничего не могла сделать. У ягуара были желтые змеиные глаза с черным вертикальным зрачком. Он вновь сунулся носом к ее лицу, пошевелил усами, принюхиваясь, а затем ушел, задрав хвост.

Мысли стучали в голове Малинцин словно камни, скатывавшиеся со скалы. Это был бог. Это был ягуар. Это был бог-ягуар подземного мира. Это был житель Чолулы в шкуре ягуара. Это Лапа Ягуара приходил убить ее. Нет, к ней явилось настоящее животное. Волшебное животное. Жрец, превратившийся в зверя в видении. Нет-нет. Это был настоящий ягуар, который будет защищать ее.

Она заснула, а на следующее утро увидела большого тапира, рыскавшего неподалеку в поисках еды. Затем ее внимание привлекли два какомицли. Животные успокаивали ее, рассказывали ей о том, что все будет в порядке. Вот все и закончилось. Женщины и дети все еще спали, но, когда Малинцин встала, они тоже начали просыпаться. Никто не разводил костров, не кипятил воду, не готовил завтрак. Они сидели и ждали, а через несколько минут услышали крики умирающих. Малинцин зажала ладонями уши, опустившись на землю.

Женщины смеялись, глядя на нее. Они были уверены в исходе боя. Через час, когда крики затихли, женщины, взяв с собой детей, вернулись в город. Малинцин отстала, словно прикованная к месту, и через несколько минут услышала их вопли. «Это моя вина», — сказала она себе и заставила себя идти и смотреть.

Тела чолульцев сложили в кучу. В боевом облачении, в перьях и боевой раскраске, с отрубленными руками и ногами, раскроенными черепами, зияющими дырами в груди, чолульцы лежали на площади, и Малинцин не могла представить их живыми. Казалось, что с самого момента сотворения мира они лежали здесь — мертвые, расчлененные, выпотрошенные, окровавленные. И почему она не замечала их раньше, не замечала этой груды трупов в городе, когда испанцы въехали сюда на лошадях?

Старушка, желавшая стать ее свекровью, бросилась к груде тел в поисках своего сына.

— Где он? — плакала она, схватив Малинцин за руку. — Где твой жених?

Некоторые испанцы отрезали чолульцам гениталии и подвесили их на ремнях. Кое-кто собирал уши, чтобы сделать из них ожерелье.

— Где мой гордый сын? — плакала старушка, и лицо ее исказилось от горя. — Есть здесь кто-нибудь, кто знает его? Где мой сын? Мой воин, светоч моей жизни?

Малинцин, как и Франсиско, бросилась в кусты. Ее вырвало. Старушка не отставала.

— Мой сын сильный и отважный. Вы его не видели?

Кто-то вышел из-за деревьев.

— Лапа Ягуара! — воскликнула Малинцин.

— Жив и готов сражаться, — ответил он.

— Мой сын, мой сын, где он? — бросилась к нему старушка. — Ты видел моего сына?

Выживших в битве вывели из дворца со связанными за спиной руками. Два стражника толкали пленников вперед копьями. Сын старушки высоко вздернул подбородок и глядел прямо на солнце. Его лицо было покрыто шрамами.

— Сыночек, сыночек! — Старушка бросилась к его ногам, но он не обратил на нее внимания.

Испанцы поставили эшафоты для костров и сложили хворост у оснований столбов. Дров на всех пятьдесят пленников не хватило, поэтому испанцы привязали к каждому из столбов по десять пленников. Никто из них не пытался убежать, хотя Малинцин поступила бы именно так. От эшафота до леса было совсем недалеко, и, хотя беглеца могли застрелить, это все же был шанс умереть менее болезненной смертью, чем смерть на костре.

— Сыночек, сыночек! — плакала женщина.

— Надо заставить ее замолчать, — сказал Кортес.

— Если мне позволено будет перевести, — сказала Малинцин, выходя вперед, — эта женщина говорит, что ее сын — принц, родственник Моктецумы. Так она мне сказала. Если его убьют, Моктецума покарает его палача.

— Донья Марина, ты превзошла сама себя, — рассмеялся Кортес. — Ее сын никакой не принц, а если бы и был принцем, то жить ему осталось недолго. Не делай ошибок, моя дорогая, и помни о том, кто твои друзья. Разве не ты предупредила меня?

— Я убью тебя, — пробормотала Малинцин на языке науатль.

— Что ты говоришь, дорогая?

— Кетцалькоатль так бы не поступил.

— Если кто-то и является Кетцалькоатлем, то это я. А поскольку я не Кетцалькоатль, то все это лишь выдумки для детей. Мы живем в жестоком мире и должны вести себя по-мужски. Разжечь костры!

— Разжечь костры! — пронеслось по рядам солдат.

Чолульцы горели целый день. Испанцы, семпоальцы, ксокотланцы, тласкальцы, все рабы, слуги и наложницы смотрели на это. Чолульским женщинам и детям тоже пришлось смотреть на казнь. Нуньес стоял с каменным лицом, прижав к груди Кай, чтобы она не могла этого видеть. «Помнить — это значит вновь испытывать страдания и превосходить эти страдания», — сказал он. Аду стоял рядом с Альварадо, пряча лицо в гриве коня Алонцо. Алонцо бил копытом землю. Губы отца Ольмедо двигались в молитве. Берналь Диас, усевшись на камень, попытался сосредоточиться на своей книге. Исла стоял, заложив руки за спину и широко расставив ноги. Он старался казаться стоиком, но губы у него дрожали. Он часто моргал. Франсиско нигде не было видно.

Тем вечером офицеры собрались в новой комнате Кортеса во дворце — касика Чолулы они тоже убили. Все кашляли, так как город окутали густые клубы дыма. В нос лезла вонь паленой плоти и жженой соломы. В городе выжили только женщины, дети и старики. Всем им клеймили лбы как будущим рабам.

— Ты слышал как тот индеец с лицом, покрытым шрамами, кричал: «Мешико!»? — отметил Исла. — Как будто армия столицы могла выскочить из укрытия и спасти его.

— Они все узурпаторы, восставшие против великого императора Карла Пятого. Пусть усвоят этот урок. — Кортес пребывал в отличном настроении.

— Трудно усвоить урок, если ты мертв, — буркнул Нуньес.

— Ты не христианин, — осадил его Исла. — Ты не понимаешь.

— Он христианин, — вмешался Ботелло. — Он выкрест. Я не христианин, но вот я спрашиваю Франсиско, наибольшего христианина из всех нас, и я спрашиваю у него, понимает ли он. А он не понимает.

— Франсиско дурак, — заявил Кортес.

— Благодарю вас сердечно, сеньор, — вышел вперед Франсиско, взяв себя в руки. — Я стремлюсь к глупости и всеми средствами пытаюсь преодолеть заносчивость тех, кто считает себя умнее других. Такой грех — грех вдвойне, ведь грешник думает, что непогрешим. Да не отделит же работа разума меня от человека или любого другого живого создания. Эта мысль достойна презрения.

— Это ты достоин презрения, Франсиско. Ты настолько жирный, что даже двигаться не можешь. Ты даже трусливее Альварадо. Ты жадный и отвратительный. Что хорошего ты вообще сделал? Тебе жаль дикарей, которые убивают своих же собратьев во время кровавых жертвоприношений. Ты, монах, поцеловал бы ты своего убийцу? Как тебе не стыдно, Франсиско!

— Так значит, сеньор Кортес, я низший из низших, как и все, кого я почитаю, начиная со Спасителя нашего Иисуса Христа. И все же я не понимаю, зачем убивать столько людей.

— Сыночек, сыночек! — донеслось с улицы.

Старушка до сих пор бродила по городу, зовя своего ребенка.

— Она будет надоедать нам, — сказал Исла, — если мы не заставим ее замолчать.

— Уберите кто-нибудь эту старую дуру с улицы. — Кортес повернулся к Берналю Диасу, а тот и рад был уйти отсюда. — Утопи ее в колодце.

— Но господин, капитан, команданте, я же писатель!

— Берналь Диас, твои руки не чище наших. Делай, что тебе говорят. Mañana nos vamos de este sitio del demonio, comprende? Завтра мы покинем это богом забытое место, понятно? Сейчас ты здесь, а не на страницах какой-то книги.

И все же их отъезд из Чолулы пришлось отложить на несколько дней. Сначала раздался гром, настолько оглушительный, что казалось, будто небеса раскололись, протянув вниз острия молний. Капли больно били землю. Все цветы за одну ночь лишились лепестков, и их стебли пригнулись к земле. Грязь со стен домов растворилась и потекла на улицы, перемешиваясь с кровью, листьями и мусором. Каждая семья пыталась вытащить своих мертвецов из горы трупов, но им мешала бушевавшая гроза.

— Тлалок сердится, — сказал Лапа Ягуара Кай и Малинцин.

На третий день дождь прекратился и солнце засияло с такой силой, что находиться на улице стало невозможно.

— Мертвые воины поднялись на небеса и воссоединились с солнцем, — заявил Лапа Ягуара. — Поэтому оно такое яркое. Вскоре это место станет пустыней.

Несмотря на опасность солнечного удара, Франсиско отправился гулять. Он надел свои новые ботинки, чтобы уйти далеко. Франсиско чувствовал, что его переполняет необычайная сила. Он все шел и шел. Ночью он улегся под звездным куполом неба, и ему не было холодно, ведь звезды были его друзьями. На следующее утро Франсиско вышел на небольшое плато далеко от города. Он двигался к побережью, оставив за спиной горы. Спустившись к равнинам, Франсиско приблизился к краю огромной широкой пустыни. Ему уже очень хотелось пить. Он лег спать, а проснувшись утром, снял рясу, новые сандалии и даже большой деревянный крест, висевший на шее. Он чувствовал себя святым Франциском, покинувшим свой дом обнаженным. Было очень жарко. Франсиско медленно шагал вперед, вытянув руки. Горячий песок обжигал его подошвы. Вскоре он уже не мог стоять, но видел все вокруг. Он пополз вперед, а солнце бичевало его спину, окрашивая ее в цвета крови. Изо рта у него пошла пена. Франсиско вырвало. Тогда он спел небольшую песню, последнюю песню, которую он сложил для того, чтобы прославить прекрасный мир, созданный Богом. Эта песня называлась «Ода кактусу».

Часть 4

Oda al Cacto

Cacto con hojas de hule, bordeadas por los dos lados de filas de dientes afilados, yo te quiero.

Ода кактусу

Кактус с рядами острых зубов на резиновых листьях, ах, кактус, цветок-пила, я люблю тебя.

Cacto con ramitas de largas y delgadas hojas, suave pelucita que protege la piel, como filas grandes de montañas de hormigas cruzando el terreno arenoso, tú eres mi inspiración. Pequeños cacto saliendo de la arena gateando, avanzando poco a poco, dame tu valor.

Кактус с длинными тонкими листьями, с мягкими волосками, что защищают кожу твою, ты словно муравейник в этой пустыне, ты вдохновение мое. Кактус, маленький кактус, ты вздымаешься над песком, ты тянешься к солнцу, ты растешь. Одари меня смелостью своей.

Cacto, сото una almohadita cubierta de botones verdes con espinas suaves y amarillas entrelazadas, espinas que parecen una malla de encajes, amplias, como una hoja larga de agave que sirve de cojin cerca del corazón.

Кактус, маленькая подушка, покрытая зелеными бутонами с мягкими желтыми иголками, с кружевными иголками, подушечка для булавок с длинными листьями агавы, ты дорог сердцу моему.

Asientos ásperos con verrugas verdes y espinas suaves y amarillas entrelazadas, espinas que parecen una malla de encajes, amplias como una hoja larga de agave que sirve de cojín cerca del corazón.

Кактус с зелеными наростами, с желтыми колючками, с кружевными колючками, подушечка для булавок с длинными листьями агавы, ты дорог сердцу моему.

Cacto de rojo profundo, sanguinolento, cacto que se extende como chales del musgo, alfombra de cacto, cacto de cacto, ángeles, denme serenidad, cúrenme al corazón.

Кактус, темно-красный кактус, кроваво-красный кактус! Ты стелешься, словно покрывало изо мха. О кактус из кактусов, ангелы, одарите мой разум покоем, исцелите сердце мое!

Cacto déjame mirarte, déjame morir mirándo a ti.

Кактус, позволь мне взглянуть на тебя, позволь мне умереть, глядя на тебя.

Dios te ha hecho con todo tu esplendor y toda tu gloria.

Господь создал тебя в красоте и славе твоей.

Аминь.

Глава 28

Впервые в жизни Малинцин увидела снег, ощутила его вкус, почувствовала, как он опускается на ее плечи. Ей казалось, будто она застряла в груди огромной белой чайки или запуталась в белой бороде чужого бога. Снег падал вокруг нее и скапливался на земле. Она не могла дышать, потому что снег попадал ей в нос. Было невероятно холодно. Малинцин подняла голову. Снежные хлопья опускались, кружась, словно их вытряхивали из огромного, как само небо, горшка. Небо казалось миской, наполненной хлопком, мехом, белыми перьями.

— Спокойнее, спокойнее, — уговаривал своего коня Альварадо.

Снег застревал у Малинцин в волосах. Она высунула язык. На языке снег таял. Она топнула ногой, и на снегу остался след. Лодыжки у Малинцин болели от холода. Она смеялась и плакала от радости, и слезы замерзали у нее на лице. Некоторые испанцы катались в снегу, кто-то даже лег на спину и принялся махать руками. Лошади игриво вставали на дыбы. Впрочем, играть было негде, так как испанцы со всеми своими союзниками находились на склоне горы, на высоком переходе меж двух вулканов, Истаксиуатлем и Попокатепетлем. Несмотря на снег, вулканы плевались горячим дымом и их жерла были окрашены красным. Долина Мешика лежала где-то внизу. Путешествие испанцев подходило к концу.

Несмотря на холод, Малинцин бросало в жар. Ее голова была готова лопнуть при попытке осознать, что же такое снег. Снег отличался от всего, с чем ей приходилось сталкиваться раньше. «Дорогой Франсиско, — подумала она, — прошу тебя, прости меня, мне нравится снег! Из-за него я чувствую себя счастливой». Малинцин жалела, что Франсиско не прожил эти несколько недель и не увидел снега. «Если бы ты увидел это, то смог бы протянуть дольше, Франсиско. Нужно жить долго, чтобы увидеть все. Тебя нет рядом, Франсиско, кому мне рассказать о снеге?» Малинцин думала, что Франсиско спрятался в каком-то укромном месте и умер там, будто зверь, жаждущий одиночества и покоя в свои последние мгновения. Франсиско был ее единственным другом, единственным человеком, который знал ее. Единственным с тех пор, как она была ребенком. Ее страдания, жалкие крохи счастья, неудачи и маленькие победы теперь останутся незамеченными. Берналь Диас, официальный летописец, никогда не напишет о ее жизни. Ее подруга Кай, сблизившись с Нуньесом, повернулась спиной к Малинцин и их девичьей дружбе. Кортес не стал ее другом. У нее никого не было. Франсиско однажды сказал: «Когда люди умирают, они могут видеть мир с небес». Но Малинцин в это не верила, как не верила и в то, что воины отправляются к солнцу и живут там вместе с Уицилопочтли. Жизнь пребывала в верхнем мире — смерть же вела в мир подземный. Даже мысль о том, что Кетцалькоатль вознесся на небеса и жил там в своем царстве, имея возможность посещать землю в определенное время, являлась скорее надеждой, чем верой.

— Снег, — сказал Аду, лепя снежок. — Лови!

Она поймала замерзший шарик снега и бросила им в Аду, но снежок распался. Аду слепил еще один, а Малинцин принялась лепить снежную бабу с белой головой, белым животом, двумя белыми грудями и черными глазами из угольков. Волосы снежной даме Малинцин сделала из палочек, нос — из камня, а рот — из семян, придумав вместе с Аду ей имя — «señorita Payaso», сеньорита Клоун. Так как снежная фигура была обнажена, Ботелло назвал ее señora Desnuda[55]. Малинцин хотела смастерить и одежду, но на это не хватило времени.

— Вперед!

— Вперед!

Осторожно нащупывая опору, члены экспедиции вместе с лошадьми начали спускаться по склону горы. Они находили ровные места, уступы, устойчивые камни. Женщины держались за руки и шли вниз, растянувшись в цепочку. Через некоторое время группа остановилась на привал.

— Внимание, стоять!

— Стоять!

Они по-прежнему находились высоко в горах, но дымка, скрывавшая долину, рассеялась, и испанцы узрели горы, окружавшие низину. В долине лежало озеро, на озере виднелся остров, а на острове — город. Берналь Диас был настолько поражен увиденным, что вынужден был немедленно записать в своей книге: «9 ноября 1519 года. Теночтитлан, Мешико. Ни мне, ни моим спутникам никогда еще не доводилось созерцать столь величественное зрелище, ошеломляющее своей красотой. Под нами раскинулся прекрасный город на сказочном острове в центре волшебного озера. Он сияет на солнце, словно драгоценный камень. Мечтавшие об утраченной Атлантиде не могли и представить столь поразительную картину. От города к суше ведут три каменных моста. Части этих величественных сооружений соединены резными перекидными мостиками. На мостах виднеются каменные акведуки уникальной конструкции. Солнце освещает все вокруг, и от города исходит сияние, словно он око мира. Высокие пирамиды раскрашены в ослепительно яркие цвета».

Берналь Диас пребывал в недоумении. Он не понимал, как могло нечто столь прекрасное, как этот город, возникнуть без европейцев. Как случилось, что никто из европейцев никогда не видел его? Как он мог существовать, если никто не знал о нем? А может, его просто не было до этого момента? Может быть, «открытие» дарило вещам существование, а око людское служило инструментом Творца? Как столь высокоразвитый город мог появиться на другой стороне мира без участия цивилизованных белых людей? Это выше понимания любого разумного человека. Жители города занимались своими делами и чувствовали себя хорошо. А ведь при этом они ничего не знали о Бернале Диасе. Ничего не знали об Иисусе Христе. Они не знали о лошадях, ружьях, турках и короле Карле. И все же им жилось хорошо. Это было просто поразительно.

Когда испанцы и их союзники спустились в долину и направились к одному из трех каменных мостов, женщины и дети выбежали из домов. Чиновники, школьники, земледельцы, солдаты, уборщики, нищие и проститутки заполонили улицы. На озере и каналах сгрудились лодки рыбаков и ремесленников, плывших навстречу новоприбывшим. Жители Теночтитлана с любопытством глазели на подкованных лошадей в сбруе. По случаю прибытия в Теночтитлан на шею лошадям надели колокольчики. Жители города рассматривали огромных собак, которых вели на поводках толсторукие люди; солдат в ярких металлических доспехах, с пиками и копьями, стрелами за спинами, короткими луками на плечах. У каждого из солдат слева на поясе висел длинный меч, а у некоторых даже два. Теночтитланцы разглядывали огромные аркебузы, пушки и фальконеты, с интересом косясь на тласкальцев, ксокотланцев и семпоальцев, носильщиков и стражников, а еще на маленькую армию женщин, что плелась позади войска.

На середине моста чужаки встретились с процессией ацтеков во главе с барабанщиками в белых хлопковых макстлатлях. Барабанщики отбивали медленный ритм. За ними выступали величественные особы в длинных тильматли, завязанных на правом плече. Они дули в трубы: «Бум! Бум! Бум! Ту-ту-ту!» Затем в два ряда шагали люди с ветками в руках. Они подметали дорогу. Наконец появился паланкин с балдахином и занавесками, окруженный телохранителями. Балдахин держался на двух толстых жердях, украшенных жемчугом и бирюзой. Когда паланкин опустили на мост, ведущий из Истапалапана в Мешико, барабанная дробь стала быстрее и громче. Кортес соскочил с коня. Возле паланкина расстелили циновку из перьев. Все ацтеки поспешно сняли обувь и потупили взоры. Барабанная дробь прекратилась, и из паланкина вышел император. Кортес бросился вперед, собираясь обнять его. Толпа охнула от изумления, а Кортеса оттеснили стражники. Чужак собирался прикоснуться к великому Моктецуме! Более того, этот дикарь не снял обувь в знак уважения, а главное, осмелился взглянуть Моктецуме в глаза!

— Кортес, отойди, — сказала Малинцин. — Смотри вниз и сними обувь. Не прикасайся к нему. Нельзя прикасаться к императору. И не смотри ему в глаза.

«Благородство Моткецумы, — записал Берналь Диас, — проявлялось во всем. Он выше Кортеса и старше. Ему около сорока лет. Он крепко сложен и поразительно красив. Он безупречен. На нем сандалии из кожи ягуара с задниками, закрывающими пятки, и золотыми нитями, обвивающими лодыжки. Подошвы сандалий выложены нефритом. На нем большая накидка из тонких перьев, и он похож на экзотическую птицу, готовую взлететь ввысь. У него тонкие пурпурного цвета губы, глаза глубоко посажены, а скулы высокие, лоб ровный. На этом индейском императоре больше украшений, чем на любом европейском монархе».

На самом деле Берналь Диас не видел ни одного европейского монарха. Ему показалось, что камень в губе Моктецумы похож на настоящий изумруд. На голове у императора был убор из редких перьев кетцаля того же оттенка зеленого, что и у изумруда. Он держал в руке скипетр из перьев в форме цветка.

Агильяру ацтекский император, одетый в белую тунику, напомнил египетского фараона из Ветхого Завета. Его гладкие ноги были коричневыми, а на руках он носил тонкие браслеты из золота в форме переплетенных змей. Учитывая пирамиды, тропическую растительность и абсолютное преклонение перед монархом, сравнение ацтеков с египтянами казалось вполне обоснованным. Император выглядел гордым, надменным и жестоким, но Аду, много лет проведя в рабстве, научился чувствовать настроение других. Он видел, что во внешности этого жреца-короля было что-то трагическое. В глубине глаз Моктецумы плескалась грусть, а в его осанке, хоть и гордой, читался страх. Если бы Франсиско находился здесь, он ощутил бы к этому человеку симпатию. Ботелло увидел в лице Моктецумы смерть, дни жизни этого гордого человека были сочтены. Малинцин склонила голову, как и полагалось, и не поднимала взгляда от своих босых ног. На ней была простая уипилли из грубого волокна магеи. Волосы она обернула вокруг головы, закрепив их двумя дисками из тонкого серебра. Руки и ладони она скромно спрятала в складках ткани. Чтобы поприветствовать императора, она воспользовалась наиболее формальным стилем языка науатль, обогащенным преувеличенно уважительными обращениями. Малинцин называла его правителем мира, воплощением бога. В конце концов она завершила свою речь фразой:

— Если позволено будет мне это право, то я выступлю в роли скромного переводчика.

— Женщина? — У Мокетцумы был глубокий тихий голос, так что Малинцин его едва слышала.

— Великий Моктецума, король-колибри, повелитель Теночтитлана, да, я лишь женщина и осмеливаюсь говорить, но я не простолюдинка, а дитя высокородного человека, теперь уже, к несчастью, умершего, служившего вам в регионе, что к юго-востоку отсюда, в Табаско. Я умоляю вас позволить мне присутствовать подле вас, и, если вы соблаговолите, я переведу ваши досточтимые слова с языка науатль высшего сословия на язык гостей.

Моктецума скрестил руки на груди.

— Скажи Кетцалькоатлю, что я сберег для него королевство.

— Что он сказал? — Кортес различил слово «Кетцалькоатль».

— Великий Моктецума называет тебя Кетцалькоатлем, Кортес.

— Он что, действительно думает, что я Кетцалькоатль?

— Я не знаю.

Малинцин тоже была шокирована этим обращением. Все видели, что Кортес не бог. В морщины на его шее въелась грязь, из носа торчал один волосок, а в зубах застряли остатки кролика и плохо пережеванной тортильи. От него воняло. Кроме того, будь он богом, разве он не знал бы язык своего народа?

Кортес, конечно же, пришел в восторг от помпезного приема, оказанного ему императором. Несмотря на его любовь к императору из рода Габсбургов, королю Испании Карлу, и все его собственные заявления о том, что он из благородного рода, Кортес никогда не общался с людьми высокого социального статуса, за исключением разве что губернатора Кубы. Впрочем, губернатор Кубы был мелкой сошкой. А этот человек — владыка, повелитель государства, правитель тысяч людей, император двадцати восьми городов, который был богаче самого Мидаса, — засвидетельствовал тот факт, что он, Эрнан Кортес, не просто неудачник из провинции, не юрист-неуч, не мелкий нотариус. Кортес не получил образования, не имел высокого социального статуса, и все же военачальник столь большого ума и глубоких познаний не просто признал его равным себе, но и поместил в пантеон богов. Этот император Моктецума ему нравился!

Испанцы осмотрели город, и Берналь Диас насчитал семьдесят восемь административных зданий, увидел огромные сады, аллеи, храмы, амбары, склады, мастерские, монастыри и алтари. В самой высокой пирамиде располагались два храма — храм Уицилопочтли, бога войны и урожая, покровителя ацтеков, и храм Тлалока, бога дождя.

Как и полагалось, Кетцалькоатля Кортеса и его офицеров немедленно препроводили во дворец Моктецумы и усадили на пол. Сановники произнесли в честь новоприбывших праздничные речи, а затем испанцев начали развлекать танцоры, музыканты и акробаты, столь искусные, что они могли подбрасывать поленья ногами, лежа на земле; а еще горбуны, напомнившие Кортесу придворных шутов европейских королей. Воины, одетые в шкуры ягуаров, внесли оружие и щиты. Они были старыми, отошедшими от дел солдатами, молодые же воины вышли в убранстве с птичьими когтями. Их головные уборы выглядели как огромные орлиные головы. Величавое зрелище представляли и ацтекские жрецы, источавшие запах разложения, увешанные частями тел людей, принесенных в жертву, как давно, так и недавно. Волосы жрецов были сбриты на висках, так что волосы оставались лишь по центру головы. Эти длинные волосы были покрыты кровью и слизью. Некоторые из жрецов облачились в накидки из человеческой кожи — для этого они специально свежевали жертв. Ногти у них были настолько длинными, что загибались, как ноготь на мизинце у Исла. Все это пугало Альварадо.

После речей, парада и развлечений в пиршественном зале императора слуги накрыли низкие столы, за которыми офицерам приходилось сидеть, скрестив ноги. Ужин был роскошным: тамале таяли во рту, словно взбитые сливки, миксиоты — куски мяса, запеченные в листьях магеи, — манили своим ароматом, гуакамоле, посыпанное красным и зеленым перцем, жареная индейка, фазан, куропатка, перепел, несколько уток, оленина, нарезанная крупными ломтями и тушенная в изумительном шоколадном соусе, белая рыба, маринованная в соке лайма, красная рыба в томатном соусе, приготовленная, как и принято на восточном побережье, гуава, тамаринд, сасапарилья, разные каши, плов из пшена и чили, свежие сливы… Всю эту роскошную пищу испанцы запивали пенистым какао, принесенным прекрасными юными девами. Моктецума ел в той же комнате, но не присоединился к гостям. По традиции он принимал пищу за золотой ширмой.

После роскошного ужина Кортеса и его офицеров пригласили в баню, но они вежливо отказались, потому что боялись подхватить лихорадку. Итак, они отправились в удобнейшие спальни в соседнем дворце, ранее принадлежавшем императору Аксаякатлю, покойному отцу Моктецумы. Обычных солдат, слуг, женщин, носильщиков и воинов из Семпоалы, Ксокотлана и Тласкалы разместили в скромных домах под соломенными крышами. Офицерам, жаждавшим общества своих наложниц, приходилось разыскивать их в четырех отдельных зданиях, расположенных недалеко от центра города.

— Кай? Ты где, Кай?

— Я здесь, — крикнула в ответ Кай.

Нуньес принес Кай еду с праздничного стола. Рабов накормили всего лишь бобами и тортильями, и она обрадовалась порции нежного, приправленного специями мяса. Она слишком устала, чтобы идти в комнату Нуньеса, и заснула сразу же после еды, поэтому Нуньес улегся рядом с ней. Во сне его мучили кошмары, обрывки сновидений плыли к нему, словно клубы тумана в высоких горах. Он, как и другие офицеры, не одобрял план Кортеса и, прибыв в Теночтитлан после долгого путешествия, несколько растерялся. Они добрались до страны мешика в марте, а сейчас уже был ноябрь. По пути к ним присоединились тысячи воинов-индейцев. Из шестнадцати лошадей осталось четырнадцать. Оружие находилось в отличном состоянии, а коробки с порохом были полны до краев. Два солдата подобрались к жерлу одного из вулканов и пополнили запасы серы. И все же численное превосходство ацтеков составляло по меньшей мере десять к одному. Ждет ли их полномасштабная война? Или же лишь переговоры и дипломатия, бескровный захват власти? Судя по всему, император относился к Кортесу как к королю. Возможно, он лишь следовал правилам гостеприимства, продиктованным обычаями, или же это была ложь, маскирующая уже не столь гостеприимные намерения?

Малинцин тоже не понимала, что происходит. Ее пригласили на праздничный банкет в качестве переводчика. Голос Моктецумы был едва слышен, но она не осмеливалась просить его говорить громче и поэтому подобралась поближе и приложила ухо к деревянной ширме, обитой золотыми пластинами. Моктецума сразу же велел ей подробно описать Кетцалькоатля Кортеса и перечислить все его божественные свойства. Малинцин хотела предупредить Моктецуму. Она не понимала, почему император не вспомнил о том, что настоящий Кетцалькоатль отличался скромностью и застенчивостью, в то время как Кортес был наглым горлопаном. И все же она сдержалась, вспомнив о груде черепов на ступенях храма, о человеческих головах, разбросанных там, словно праздничные украшения. Степень разложения голов была разной — некоторые состояли уже из одних только чистых костей, другие же еще покрывали плоть и волосы. Лежали там и женские головы. Если Моктецума действительно верил в то, что Кортес представлял собой воплощение Кетцалькоатля, ее могли казнить за богохульство. Если же он не верил в это, ее бы покарали, обвинив в предательстве, заговоре и измене. Очевидно, говорить с императором честно не имело смысла.

Впрочем, язык науатль был достаточно метафоричным и одно слово могло выражать несколько понятий, иногда даже противоположных по смыслу. В этом языке широко использовались намеки, поскольку каждое слово на наречии высшего сословия могло отражать иронию и даже неприкрытую ложь. Подобным образом действия высокородных ацтеков поддавались различным интерпретациям. Малинцин раздумывала над тем, являлась ли демонстрация танцоров в костюмах, трубачей, флейтистов и барабанщиков, а в особенности воинов и жрецов, приветствовавших входящих в город испанцев, проявлением искреннего радушия, желания развлечь гостей или проявлением могущества? Подобный прием казался бы насмешкой тем, кто понимал суть происходящего. Император, окруженный мудрецами, советниками, летописцами и жрецами, не мог искренне воспринимать Кортеса как бога Кетцалькоатля. Если он считал Кортеса Кетцалькоатлем, это означало, что он сошел с ума или же погрузился в транс, словно от мака.

Давным-давно Малинцин слышала сплетни о том, что Моктецума Второй, несмотря на талант военачальника, проводимый от его имени неукоснительный сбор дани и выдвигаемые жесткие требования, был склонен к перепаду настроений, его терзали раздумья, он страдал от необычных слабостей. Так, говаривали, что Моктецума был импотентом и все его наследники не являлись его родными детьми. Ходили слухи о том, что Моктецуме отказывают его органы чувств и он склонен видеть предзнаменования в самых простых вещах. Намекали даже, что Моктецума может ошибаться. Поразительно, но время от времени ходили слухи о недовольстве правлением Моктецумы не только в захваченных им городах, но и среди простолюдинов Теночтитлана. В сущности, такая ситуация не казалась невероятной, ведь, в конце концов, жители древнего города Теотиуакана, где стояли великие пирамиды Солнца и Луны, а еще пролегала Дорога Мертвых, сами сожгли свой город, и сейчас там виднелись лишь холмы, поросшие травой.

Учитывая все это, Малинцин крайне осторожно говорила об испанцах с императором, прилагая все усилия к тому, чтобы использовать лишь экивоки и намеки. Она не описывала Кортеса и его офицеров как богов, но и как людей тоже. «Они таковы, какими вы их видите», — говорила она, позволяя императору прийти к собственным умозаключениям, ведь он был так мудр и умен. Конечно же, мнение простой женщины не могло сравниться с мнением великого императора.

Ей удалось вести себя достойно, несмотря на смущение и изумление. Были ли все эти любезности и проявления чрезмерной вежливости лишь прелюдией? Но прелюдией к чему? Поход к сердцу страны завершился, и это факт. Конкистадоры перешли через мост и попали в город. После долгого путешествия и мечтаний о том, как они достигнут сердца страны — Теночтитлана, они наконец-то очутились здесь. Они находились в золотом городе. Что же произойдет теперь? Хотя Малинцин и полагала, что формальности займут еще некоторое время, она знала, что рано или поздно кто-то заявит о своем праве на власть. Захватит ли Кортес Теночтитлан и всю империю Моктецумы? Или же испанцы будут до конца жизни праздно валяться в гамаках? Ждет ли их кровавая бойня или омовение в купальне? Кортес, конечно же, был очарователен и дружелюбен, но в сердце своем он носил смерть. Характер Моктецумы оставался для нее загадкой.

Малинцин была на стороне Кортеса, но ее любовь к нему почти растаяла. Она не могла сказать, что Кортес — человек злой по природе своей, не могла сказать, что его недостатки являются результатом воспитания и обычаев. Если бы это было так, то не существовало бы в мире ни Франсиско, ни Нуньеса, ни Ботелло, ни даже Аду. Агильяр, например, не был жесток по природе своей. Пуэртокарреро — всего лишь пьяница. Ее отец, верно служивший империи, не изобрел жертвоприношений. То, что Моктецума и члены ацтекской правящей элиты, все эти высокорожденные, не менее жестоки, чем Кортес, не уменьшало вины испанцев и не могло оправдать ее собственные ошибки. Она — одинокая женщина без сильного мужчины, человек без союзников, рабыня, покоряющаяся господину, но всего этого было уже недостаточно, чтобы оправдать ее молчаливое соучастие. Думая об этом, Малинцин вспоминала того нежного мужчину, что ласкал ее тело ночью, и человека, который повесил невиновного на заре, отрезал двадцать рук вечером и уничтожил целый город днем, как двух разных людей. Когда Кортес прикасался к ее коже, она вспоминала об отрубленных руках, подбиравшихся к ней в кошмарах, словно крабы, терзавших и истязавших ее.

Малинцин тем вечером улеглась на своей циновке в небольшой хижине неподалеку от главного храма Теокалли и собралась уже спать, когда в дверном проеме ее комнаты мелькнула какая-то тень.

— Что ты здесь делаешь?

— Так ты разговариваешь с ближним своим? — хмыкнул Исла.

Малинцин не удостоила его взглядом.

— Ты нужна Кортесу.

— Я сплю.

Исла мгновенно обнажил свой меч и склонился над ней.

— Как ты смеешь?! Ах ты, беглая рабыня, предательница, шлюха! — Он схватил ее за руку и рывком поднял на ноги, плюнув ей в лицо. — Делай, как я говорю, гадина.

Малинцин надела накидку, взмахнув ею в воздухе так, чтобы ударить Исла тканью по лицу. Чувствуя, как в ней закипает злость, она шла по спящему городу. Обойдя дворец Моктецумы Первого и великий храм, она, чувствуя себя капризным ребенком, подошла к дворцу Аксаякатля, покойного отца Моктецумы. Неподалеку располагались вольеры зоопарка, храм Тецкатлипоки и дворец Моктецумы. На стенах висели факелы. Войдя во дворец Аксаякатля, Исла и Малинцин поднялись по лестнице и прошли по коридору, прилегавшему к центральному двору. Кортес лежал на спине в угловой комнате, положив циновку у одной из стен. Его доспехи валялись на полу, а ноги были голыми. Рядом с циновкой стоял небольшой бочонок с пульке, а на тарелке лежал готовый лист табака, который оставалось лишь воткнуть в трубку. Конечно же, здесь находилось и знаменитое кресло Кортеса, его свечи и стол. Он распахнул объятия.

— Донья Марина, любовь моя! Исла, ты можешь идти.

— У меня период цветения кровью, — солгала она, когда он прижал ее к груди.

— Это неважно.

— У меня живот болит.

— Давай я его поцелую.

— Может быть, мне послать за кем-то другим?

— Ну же, донья Марина, не будь такой глупышкой! Когда ты прислуживала в кухне, мечтала ли ты о том, что тебя будут принимать с таким почетом, что ты сможешь увидеть великого Моктецуму, говорить с ним, находиться к нему так близко, что могла бы прикоснуться к нему? Ты видела золото у него на шее? Мне нужно знать, где находятся золотые шахты. В этом ключ ко всему, ésta es la llave. Возможно, нам удастся выяснить это, поговорив с ним, дорогая моя. По-видимому, он тебя принял. Ты ему нравишься. Иди сюда. Ты плачешь, малышка, почему ты плачешь?

— Франсиско…

— Это не я велел Франсиско покинуть лагерь, выйти на солнце и умереть от ожогов или от чего бы то ни было. Может, какой-то зверь польстился на его пышную плоть или мстительный чолулец ударил его в спину.

— Ты их всех убил.

— Жители Чолулы начали все это, дорогая. Ты же сама предупредила нас. Не передергивай. Ты не можешь быть одновременно и за нас, и против нас, и за меня, и против меня.

Вздохнув, Кортес оперся спиной на стену. Он ненавидел проявления горя и неудачи, и, хотя о перепадах настроения у женщин были сложены песни, ему не хотелось вести неприятные разговоры в этот исторический момент, ведь они находились в Теночтитлане. Малинцин должна быть счастлива. Раньше в донье Марине ему нравилось ее умение смотреть в будущее, приспосабливаться к новым обстоятельствам, действовать, несмотря на какую-то там верность, страсть и сентиментальные воспоминания. Лот, хотя его и предупредили, оглянулся, и его жена превратилась в соляной столп, не так ли? А может быть, это его жена оглянулась? Как бы то ни было, следовало помнить этот урок.

— Плачем делу не поможешь, Малинцин. Это неприемлемо и может внушить сомнения в правильности наших действий. Ты не вызовешь жалости, а лишь обнаружишь, что люди презирают тебя за самоедство. Более того, мы должны быть единодушны в наших действиях. Опасайся меланхолии, черной желчи, фаз луны. Melancolía, bilis negra, las fases de la luna. Мы можем попросить Ботелло сделать себе кровопускание, и ты сразу же почувствуешь себя лучше.

— Мне не нужно кровопускание.

Она была знакома с испанской традиционной медициной. Как только ты начинал кашлять, тебе тут же вскрывали вены. Если у тебя начиналась зубная боль, зуб тут же вырывали, не используя при этом никаких болеутоляющих отваров. При ранении испанцы предпочитали ампутировать конечность, хотя мази и целебные растения могли бы излечить больного.

— Тебе не нужно кровопускание? Фу! Вы же сами пускаете себе кровь в знак уважения к вашим богам. Кто из богов больше всех любит кровь? Насколько мне известно, они все злые. Тецкатпокапоак? Это он самый кровожадный? Я правильно произношу его имя?

— Тецкатлипока.

— Это он требует бросать жертву в огонь, вытаскивать ее еще живой, а затем вырезать ей сердце? Я забыл правильный порядок применения пыток в этой стране.

— Этого требует Шиутекутли, бог огня.

— Да, прости. А во имя кого вы бросаете плачущих младенцев в реку?

— Во имя бога Тлалока. Мы делаем это, чтобы шел дождь.

— Да, да. Извини. Он же сидит на вершине пирамиды, рядом с дедушкой Уицилопочтли, богом войны. Богом-покровителем ацтеков. Это он убил четыреста своих братьев и расчленил сестру, когда она кормила ребенка грудью? И напомни мне, какой бог был освежеван?

— Шипе-Тотек.

— Да, старый добрый Шипе-Тотек, в честь которого проводятся бои силачей. Вот только это не честные бои, потому что воина-пленника привязывают за лодыжку к каменному диску и ему приходится одновременно сражаться с тремя противниками.

Малинцин не хотелось говорить ему, что она тоже считала богов своего народа ужасными. Она не хотела рассказывать ему о женщине из ее города, которая встретила смерть в лесу вместе со своим ребенком и предпочла умереть, а не принести его в жертву. Не хотела рассказывать ему о красивых юных девах, которых приносили в жертву богине зеленой кукурузы. Не хотела рассказывать о своем отце, который, не погибнув на войне и не пав жертвой во время ритуала, должен был скитаться в подземном мире четыре года после смерти до того, как ему разрешат вознестись к богу солнца и превратиться в птицу или бабочку. Не хотела рассказывать о женщинах, умиравших при родах, которые были воинами в своей стихии, но их все равно хоронили на перекрестках, и на них ложилось страшное проклятье — вечно скитаться в окрестностях своих сел. Она не стала рассказывать ему и о людях, считавших, что император и его окружение начинали «цветочные войны» не из благочестия, но для того, чтобы запугать жителей империи.

— Я объясню тебе, в чем твоя проблема, донья Марина. Ты любишь меня настолько сильно, что не знаешь, как поступить. — Кортес забил трубку. — Ты любишь меня больше еды, больше воды, больше жизни. Ты любишь меня настолько сильно, что от этого даже ненавидишь меня. Твоя страсть слишком сильна, и это не пойдет во благо ни мне, ни тебе, донья Марина. Нужно быть умеренным во всем, как учил Марк Аврелий.

— Донья Марина — это не мое имя. Ése no es mi nombre, ninguno de ellos es mi nombre![56]

— Я знаю твое имя. Иди же сюда. Давай я прошепчу тебе его на ушко.

— Нет, я не подойду.

— Сердимся, да? Ты что же, хочешь умереть, умереть этой ночью? Это легко устроить.

Он выхватил кинжал, который всегда держал под рукой. Малинцин отшатнулась. Он притянул ее к себе и страстно шепнул ей на ухо: «Puta, puta»[57]. Затем он заломил ей руку за спину и прижал другую ее руку к циновке.

— Нет! — закричала она.

— Нет? Крикни еще раз, дорогая, и ты увидишься с Франсиско в аду.


Аду сидел на своей циновке, потягивая деревянную трубку.

— Привет, — сказал Альварадо, заглядывая к нему.

— Привет, — ответил Аду.

— Итак, мы добрались до столицы.

— Да.

— Отличный был ужин.

— Да.

— Завтра, как я слышал, мы отправимся смотреть город.

— Хм-м-м-м…

— Жаль беднягу Франсиско. Разве можно выходить под палящие лучи солнца без шляпы?

— Да, и жаль Куинтаваля, которого казнили, — добавил Аду.

— Да, жаль Куинтаваля, — Альварадо потупил взгляд. — Дрянное дело было. Некоторые сказали бы, что он получил то, о чем просил.

— А вы, сеньор Альварадо? Что бы вы сказали? ¿Y usted, Señor Alvarado, qué dice usted? О чем вы просите?

Аду взглянул на Альварадо. У того подергивалась нижняя губа и покраснели крылья носа.

— Пожалуй, пойду на циновку, — сказал Альварадо. — Долгий был день.

— Да, долгий.


Отец Ольмедо сидел вместе с Агильяром, читая восьмую молитву дня, посвященную Деве Марии.

— Жаль, что Франсиско мертв, — сказал отец Ольмедо, когда Агильяр закончил молитву.

— Но он же с Господом, правда? Скажите мне, отче, самоубийство — это ведь очень тяжкий грех, не так ли? А отчаяние — не худший ли это из грехов?

— У меня другое мнение на этот счет, Агильяр. Я думаю, что брат Франсиско был мучеником.

— А Папа Римский разделил бы это мнение?

— Не думаю. Но несомненно, Агильяр, наш брат сейчас с Богом, а значит, для него не имеет значения мнение Папы, прелатов, императоров, королей, командиров и кого бы то ни было.

— Вы видели груду черепов, отец Ольмедо?

— Видел, Агильяр. Это ужасно.


Исла чистил ногти острым камнем.


Берналь Диас вносил записи в книгу.


Ботелло, скучавшему по Франсиско, показалось, что он увидел его в небе: он разглядел очертания лица Франсиско в звездах.


Моктецума рано отправился спать. Хотя перед сном он обычно разговаривал с советниками, этим вечером он решил обдумать события дня в одиночестве. Он не знал, был ли человек, которого он повстречал, Кетцалькоатлем, старым богом, жрецом и поэтом, вернувшимся правителем Тулы, или же Кортес — это волшебное создание, порождение злобного бога-шутника, посланное сюда для того, чтобы искушать его. Моктецума уже ни в чем не был уверен. До этого времени его жизнь представляла собой череду предзнаменований, добрых и злых, и каждое событие предвещали звезды, линии полета птиц, особое расположение предметов. Все происходящее содержалось в предсказаниях, а его долг и обязанности обуславливались традицией. Ход года, особые празднества каждого месяца, обычаи — все было предопределено и повторяло традиции предков.

Этот человек, командир Кортес, этот бог, Кетцалькоатль, пусть знамения и предвещали его приход, находился за пределами понимания Моктецумы. Он казался настолько чуждым, что Моктецума не знал, как отвечать ему, кем бы он ни был. Императора не учили отклоняться от заранее предписанного пути. Следовало начинать войны с другими племенами, благочестиво служить богам, править сурово и мудро. Моктецума знал, что бог мог вселиться в любого человека и делать все что угодно. А ведь Моктецуму учили почитать богов. Богов, выходивших за рамки людских представлений. Не учили ли его не оскорблять богов, какую бы форму они ни приняли?

Было еще кое-что в этом человеке, Кортесе, если его вообще можно назвать человеком. Моктецума никогда не сталкивался ни с кем, будь то простолюдин или высокорожденный, кто обладал бы такой самоуверенностью, такой беззаботной наглостью, таким чувством собственного достоинства. Лишь бог, тот, что не родился на этой земле человеком, мог столь презрительно относиться к обычаям и нравам. Кортес обладал не только высокомерием бога и необычными одеяниями других царств — он еще и принимал все как должное, действовал с божественной надменностью, презирал иерархию людей и не думал о том, какую цену может заплатить за то, что притворяется богом, если на самом деле он не бог. До сих пор люди опасались за свою жизнь пред ликом могущественного Моктецумы и не осмеливались приближаться к нему. Этот человек, бог или кто он есть, подошел к императору и осмелился взглянуть ему в глаза. Тут ведь не только вопрос вежливости (что, конечно же, тоже имело значение), но и проявление абсолютного бесстрашия. Этот человек, или кто он там на самом деле, не принимал концепций о долге и традициях, его поведение походило на яростные и непристойные выходки богов, неподвластных человеческим ожиданиям. Кто еще мог бы вести себя подобным образом совершенно безнаказанно? И как этот человек или нечеловек сумел собрать вокруг себя столько верных последователей, людей, знавших о репутации ацтеков уже много поколений и боявшихся их? Все эти семпоальцы, ксокотланцы, тласкальцы… А женщина, говорившая от имени этого неизвестного создания, почему она столь талантлива, если она не является посланницей богов?

Глава 29

Лапа Ягуара, мясник конкистадоров, имел доступ к стальным ножам с зазубренными лезвиями, небольшим топорам и другим разделывательным инструментам, а также лопаткам для извлечения внутренностей. В его распоряжении находились тонкие заостренные орудия для протыкания и вскрытия, орудия для свежевания, большие точильные камни. Он знал, где находилась кость, соединявшая шею с плечами, у оленя, обезьяны и любого мелкого животного. Он мог разделать любую ящерицу за пару мгновений. Потрошение рыбы было для него детской забавой. Как слуга, сопровождавший испанцев, он мог проникнуть во дворец, где спали офицеры. В особенности легко это удалось бы ему во время суматохи первого вечера пребывания испанцев в Теночтитлане. Вопрос состоял в том, какой метод выполнения его задачи стал бы самым быстрым и тихим, ведь Малинцин, которая, по слухам, спала с Кортесом этой ночью, могла проснуться и поймать его на горячем, и неизвестно, как она будет действовать. В этом случае ему пришлось бы убить и ее тоже. Несомненно, он готов был сделать это. Не то чтобы ему не нравилась мысль об убийстве предательницы, о том, что можно избавиться от нее раз и навсегда, но Лапа Ягуара решил, что лучше оставить Малинцин в живых, чтобы потом ее судили. Казнь женщины не являлась здесь редкостью. Он видел женские головы в куче черепов перед храмом. Это обычные преступницы или их захватили в плен? Давным-давно одну принцессу мешика, изменявшую мужу и заказывавшую скульптуры своих любовников, забили камнями до смерти за ее преступления.

Спрятав нож в сумку, Лапа Ягуара вошел во дворец, как будто его вызвали туда, чтобы он сделал кому-нибудь массаж, разогрел камни для замерзшего испанца или же поговорил с одним из белых людей, выступая в роли утешителя или целителя. Он лишь слуга, раб, человек, не осмеливающийся поднять взгляда. Никто его не остановил.

Как и все большие административные здания, дворец бывшего императора Аксаякатля, где разместились гости, представлял собой лабиринт из комнат, построенный вокруг обширного двора. Пол, потолок и стены комнат были сделаны из тщательно обтесанных камней, с искусной точностью приставленных друг к другу так, что ни ветер, ни дождь не проникали внутрь. Кортесу нравилось останавливаться в угловых комнатах, так как мысль о том, что он будет спать в одном ряду с кем-то, вызывала у него отвращение. Все остальные завешивали тканью дверные проемы, Кортес же оставлял дверь открытой из уважения к ацтекским традициям.

Вот они. Лапа Ягуара почти с любовью глядел на лежавшую на полу пару. Лунный луч падал на бедро Малинцин. Кортес спал на спине, закинув одну ногу на талию Малинцин. Ее запястье было привязано веревкой к его руке. Какие странные обычаи у этих белых людей! Тело Кортеса сейчас находилось в идеальной позе для потрошения. И все же лучше, наверное, перерезать ему горло. Лапа Ягуара знал: когда животным выпускают внутренности, они начинают бегать по кругу, крича и воя. Человек мог сделать то же самое. Удушение циновкой прошло бы тише, но Кортес был силен и стал бы отбиваться, а значит разбудил бы Малинцин и всех остальных. Лапа Ягуара вытащил нож, которым он пользовался, чтобы взрезать плотную кожу оленя, с короткой рукояткой, легко умещавшейся в ладони. Он на цыпочках прокрался в комнату, затаив дыхание и стараясь держаться в тени стен. Опустившись на четвереньки, он сунул нож в рот и пополз к циновке. Малинцин перевернулась на другой бок, глубоко вздохнула и, поерзав, ощутила веревку на своем запястье. Затем она перевернулась обратно. Веревка на ее руке натянулась, но в конце концов Малинцин удалось принять изначальное положение. Она тихо захрапела. Команданте пустил газы. Изо рта у него текла слюна. Тихонько, словно крыса, подобравшись к Кортесу, Лапа Ягуара замахнулся, готовясь нанести удар.

Проснувшись, Малинцин какое-то мгновение не осознавала, где находится. Во сне она с кем-то боролась и никак не могла высвободиться из цепких рук противника. Кусочек сна по-прежнему оставался у нее во рту, да и глаза еще не привыкли к темноте, но ей показалось, что перед ней мелькнула огромная кошачья тень. Не тот ли это ягуар, что поцеловал ее в лесах Чолулы? Задержав дыхание, Малинцин зажмурилась, чтобы наваждение ушло, но, когда она вновь открыла глаза, тень по-прежнему находилась рядом с ней. И это была не кошка. Какой-то человек занес над ней нож.

— Нет! — крикнула она. — Нет!

Замахнувшись свободной рукой, она выбила оружие из руки нападавшего. Оно упало на пол.

Вздрогнув, Кортес проснулся.

— Что? Что случилось?

— Лапа Ягуара, что ты здесь делаешь? — охнула Малинцин, переходя на язык майя.

Схватив нож Лапы Ягуара, Кортес перерезал веревку, удерживавшую Малинцин рядом с ним, и, ударив Лапу Ягуара в лицо, прыжком поднялся на ноги. Схватив Лапу Ягуара за руки, он завел их ему за спину, а затем боднул индейца в голову. Повалив Лапу Ягуара на пол, Кортес уселся ему на живот, прижав его руки к полу.

— Что ты здесь делаешь? Что происходит? Донья Марина, с тобой все в порядке?

— Да, я в порядке. — Малинцин дрожала.

Встав с пола, Кортес пнул Лапу Ягуара ногой. У Малинцин стучали зубы, и она чувствовала, как по ее телу разливается жар. На ней были уипилли и куитль, так как Кортес в спешке не стал ее раздевать.

— Зажги свечи и перемешай угли.

В небольшом камине еще тлели угли. Руки Малинцин дрожали. Она взяла кочергу, прислоненную к стене, и перемешала угли, а раскаленным краем кочерги зажгла свечи, стоявшие в стенных нишах.

— Итак, что же мы видим?

Кортес посмотрел на мясника с заячьей губой. Глаза майя остекленели, как будто он смотрел внутрь себя, не воспринимая окружающий мир.

Малинцин начала плакать.

— Ради бога, сейчас не время рыдать. Этот негодяй пытался убить меня, донья Марина, представляешь? ¿Puede usted imaginar? Позови охрану, Христа ради.

— Лапа Ягуара, ты ведь никого не пытался убить, правда? — спросила Малинцин.

— Донья Марина, делай, что я говорю! — крикнул Кортес.

— Это ошибка. Он не хотел…

— Помогите! — завопил Кортес. — Кто-нибудь, идите сюда! Помогите! Переведи это на ацтекский, Малинцин, и поторопись.

Малинцин услышала топот сандалий по каменному полу, и вскоре в комнату ворвались охранники Моктецумы. Пятеро из них схватили Лапу Ягуара и рывком подняли на ноги.

— Этот раб, — сказала Малинцин на науатль, — вошел не в ту комнату. Он не хотел никому причинить вреда. — Голос у нее срывался.

— Что ты говоришь, донья Марина? — Кортес не понимал ее слов, но знал, что она лжет.

— Этот бедняга заблудился, — продолжила она на науатль, а затем повернулась к Кортесу. — В детстве, Кортес, я ходила во сне. Я даже выбиралась из дома. Нужно осторожно обращаться с людьми, которые ходят во сне. Отец, бывало, приводил меня обратно на циновку и растирал мне ноги. Проснувшись, я ничего не помнила.

— Этот человек собирался убить меня, донья Марина. — Вялый член Кортеса выглядывал из-под его грязной рубашки. — Я наблюдаю за этим мерзавцем уже давно и знаю, что ничего хорошего он не замышляет. Он злобный, подлый и пытается укусить руку, кормящую его. Он не отличает зло от добра. Он мясник, убийца. — Волосы на голове Кортеса стояли дыбом.

— Но он не хотел этого делать, Кортес! Подумай о пульке и кактусе. Иногда люди не понимают, что делают. Пожалуйста, отпусти его.

Один из охранников подошел к ней поближе.

— Желает ли Малинцин, чтобы мы забрали его в тюрьму? Нам нужно будить императора?

— Нет-нет, не будите его, — ответила она на науатль. — Это недоразумение. Парень вошел не в ту комнату.

— Желает ли Малинцин освободить его? — спросил охранник.

Все стражники глазели на нее. Во время аудиенции с Моктецумой волосы на голове у Малинцин были скромно уложены и закреплены двумя дисками, но сейчас они растрепались, а одежда была в беспорядке.

— Но ты ведь не хотел причинить нам зла, правда, Лапа Ягуара? — спросила Малинцин на языке майя.

В глазах Лапы Ягуара сверкнула ненависть.

— Ты просто шел в кухню и заблудился, не правда ли, Лапа Ягуара?

Судя по его виду, если бы у него сейчас не были связаны руки, он бы задушил Малинцин.

— Агильяр! — крикнул Кортес. — Исла! Берналь Диас! Альварадо! Нуньес! Отец Ольмедо! Франсиско!

— Франсиско мертв, — сухо заметила Малинцин.

— Офицеры, на помощь! Почему никто сюда не идет?!

Первым прибежал Исла, сжимая в руке обнаженный меч. Он готов был услужить Кортесу.

— Этот негодяй, каналья, он пытался убить меня, Исла, а Малинцин умоляет его отпустить.

— Может быть, она с ним в сговоре? — предположил Исла.

— Кортес, смилуйся! — взмолилась Малинцин.

— Бог милостив, но не я.

— И это правильно, — согласился Исла.

— У Лапы Ягуара ничего нет. Он совершенно безобиден. Отпусти его.

— Чтобы он опять попытался убить меня?

Стражники нервно переминались с ноги на ногу. В комнату вбежал Агильяр.

— Ах, Агильяр, наш славный малый, потерпевший кораблекрушение! Какое наказание полагается убийце?

Агильяра разбудили как раз в тот момент, когда он впервые за долгое время уснул. Ему снилось, что он на корабле, крепком корабле в спокойных водах, но где-то вдалеке сгущаются тучи. Когда он в последний раз был на настоящем корабле в открытом море, внезапно начался шторм. Волны, высокие, словно церковь, били по палубе, будто мечи. Животные на борту вопили, как женщины, а матросы молились Спасителю. Но море никому не повиновалось, и ничто не могло остановить его. Иссиня-черная волна налетела на корабль и перевернула его. Агильяра смыло с палубы и отнесло далеко от остальных. Тьма небес и воды была столь непроницаемой, словно Агильяра отбросило в те времена, когда Бог еще не произнес: «Да будет свет!» Казалось, ему суждено умереть в одиночестве и пустоте, и он не видел ни пяди земли, чтобы взойти на нее. Ему едва удавалось держать голову над водой. Он чувствовал, что тонет, но сопротивлялся, пытался поплыть, беспорядочно бил по воде руками. Утонуть — это ужасно. Он представлял, как пузырьки воздуха будут подниматься над его телом, а само тело пойдет ко дну, словно брошенная бутылка, и рыбы сожрут его плоть. И тут, отбросив все эти страхи, он внезапно успокоился. Он был уверен в том, что сейчас умрет, и потому перестал сопротивляться, покорившись смерти. Ну же, где ты, смерть, я готов. Не все еще было завершено в его жизни. Все находилось в беспорядке, но это уже не имело никакого значения. Мелочи не имели никакого значения. Его уже ничто не волновало. В этот момент он увидел большую доску, проплывавшую прямо рядом с ним. Ухватившись за доску, он обвил ее руками и ногами. А затем он заметил светлую полосу песка в темноте.

— Но вы живы, команданте, — сказал Кортесу Агильяр.

Лапа Ягуара был не очень-то приятным парнем, но он представлял небольшую угрозу, меньшую, чем даже Куинтаваль.

— Мне едва удалось выжить! — воскликнул Кортес. — Донья Марина спасла меня.

— Я лишь подняла руку, и нож упал. Я никого не спасала.

— Нет, спасла.

После кораблекрушения, как только Агильяр смог поднять голову с влажного песка, он принялся искать других выживших. Раздувшиеся трупы матросов подносило к берегу, словно связки поленьев, обломки корабля качались на воде, будто детские игрушки. Агильяр сделал себе домик из пальмовых веток, с лихорадочным восторгом обсасывал лапы крабов, а через три дня увидел женщину на берегу, собиравшую водоросли. Тогда он подбежал к ней и с того момента уже не знал, что делает, потому что он никогда не спал с женщиной и радовался тому, что видит живого человека, а так уж случилось, что это была женщина. Он не осознавал своих действий. С того времени, со времени его рабства, которое он воспринимал как справедливое наказание, он мог понять любой, даже самый отчаянный поступок. Просто на тебя что-то накатывало из самой глубины души, предопределяя исход событий, в то время как все могло сложиться по-другому.

— Он не собирался убивать вас, Кортес.

— Человек с ножом входит в мою комнату… Да ладно тебе, Агильяр!

— Нет, не собирался, — настаивала Малинцин.

— Не вмешивайся в это дело. — Исла выводила из себя вся эта мерзкая ситуация. Этот командир, эта шлюха, этот мясник. — Если бы эта дрянь убила Кортеса, обвинили бы тебя, Малинче. А может быть, вы все это спланировали вместе, ты и Лапа Ягуара.

— Нет, Исла, ничего мы не планировали. — Малинцин знала, что Исла ненавидит ее со страстью, граничившей с безумием.

— Возможно, он собирался убить и тебя, Малинче.

— Нет-нет, не собирался, Исла.

Агильяр знал, что Исла не любит Малинцин, да и вообще никого не любит.

— Малинцин чиста сердцем и разумом, — сказал он. — А этот индеец ничего не знает. Его мысли помутились.

— Я уговариваю их пощадить твою жизнь, — прошептала Малинцин Лапе Ягуара на языке майя. — Сделай жалобный вид.

— Чтоб тебе в подземный мир провалиться.

— Лапа Ягуара, послушай меня, скажи что-нибудь, хоть что-то. Тогда я передам им, что ты шел в кухню и случайно забрел в эту комнату. Тебе просто кровь ударила в голову.

— Лучше бы она окропила мне руки, — ответил Лапа Ягуара.

— Он говорит, что уже поздно. Где кухня? Он хочет развести костер для того, чтобы начать готовить завтрак.

Стражники смотрели на нее с недоумением.

— Я проведу его. — Малинцин поспешно набросила плащ Кортеса.

— Постой, донья Марина.

— Я прошу только об одном, Маакс, — вмешался Лапа Ягуара. — Я хочу, чтобы меня принесли в жертву как воина, а не казнили как обычного преступника.

— И что теперь, он умоляет о спасении своей ничтожной жизни? — спросил Кортес. — Но ты же понимаешь, что, пытаясь убить меня, он и тебе добра не желал, донья Марина.

— Ты ничего не понимаешь, Маакс, — сказал Лапа Ягуара.

— Я понимаю, что никто не хочет умирать.

— Ты не понимаешь серьезности угрозы, Малинцин. Нас уничтожат, как майя, так и ацтеков. Уничтожат всех нас, живущих в лесах, на равнинах и плато, тех, кто обитает на севере и юге. Если мы не будем сопротивляться белым сейчас, они уничтожат всю нашу страну и весь наш народ. Мы не просто потерпим поражение, у нас не просто сменится император и появятся новые подати. Ничто уже не будет так, как раньше. Наш прах развеют, наши храмы разрушат, книги сожгут, а искусство уничтожат. Наш мир станет невидимым, и мы даже не останемся здесь как духи. Тебе кажется, что ты вновь стала принцессой. Ты привязана к человеку, которого считаешь сильным. Ты идешь по узенькой дорожке своей ничтожной жизни и цепляешься за безопасность, как мартышка за фрукты. Ты тоже превратишься в ничто, а ведь это хуже смерти.

— Но ведь это ты умрешь, Лапа Ягуара, и у тебя не будет жизни. Вообще не будет жизни.

— Я уйду к солнцу. И воины станут петь мне хвалебные песни.

— Ты ошибаешься.

— О чем вы говорите? — возмутился Кортес. — Мое терпение подходит к концу.

Агильяр и Исла до сих пор стояли без дела, а стражники по-прежнему держали Лапу Ягуара.

— Он просит, чтобы я за него попрощалась с Кай.

Малинцин думала: если Кортес освободил сборщиков податей в Семпоале и сумел воплотить в жизнь все свои интриги и замыслы, она тоже может как-то организовать спасение Лапы Ягуара, ради себя и Кай.

— Забирайте его, — сказала она на языке науатль.

— Какая ужасная ночь! — Кортес улегся на циновку.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спросил Исла.

— Нет, уходи. И ты тоже, Агильяр. Оставьте меня одного.

— Тогда я вернусь в свою комнату, — предложила Малинцин.

— Помни о том, что завтра мы идем смотреть город. И кстати, донья Марина…

— Что?

— Не пытайся придумать какой-нибудь план по спасению этого ужасного Лапы Ягуара.

— Я и не пытаюсь.

— Исла…

— Да, господин?

— Проводи донью Марину в ее комнату. Донья Марина, ты спасла мне жизнь. Я обязан тебе жизнью. Благодарю тебя за это.

— Нет-нет, ты не обязан мне жизнью.

— Сейчас я слишком устал для всех этих игр.

Щеки у Малинцин пылали. Она их всех ненавидела.

— Исла, не выпускай ее из виду.

— Со мной все будет в порядке, Кортес. Мне совсем не нужен эскорт.

— И приведи ее сюда завтра утром.

Лапу Ягуара отвели вниз по ступеням в помещение без окон. Там держали воров и пьяниц.

— Я воин. Воин, — повторял он на языке майя.

Он думал, что силен, так как не отступился от своего долга и знал, что когда-нибудь его героизм и жертву признают. Теперь главным казалось умереть, как полагалось мужчине.

На следующий день все уже знали о том, что произошло, хотя никто не мог бы сказать, как распространялись эти слухи. За завтраком Малинцин шепнула Кай, что у нее есть план по спасению Лапы Ягуара. Она хотела попросить Моктецуму смилостивиться.

— И на что это будет похоже? — удивилась Кай, засовывая кукурузную кашу в рот с невероятной скоростью. Она глотала, почти не жуя. — Лапа Ягуара пытался убить Кортеса, твоего господина.

— Когда я буду просить Моктецуму о его помиловании, я стану говорить с ним как индианка с индейцем.

— Как индианка с индейцем? Моктецума воевал с другими индейцами. Да и с кем ему еще воевать?

— Кай, я ведь принцесса, и я напомню ему об этом.

— Лапа Ягуара не оценит твоих попыток, и ты лишь навлечешь на себя неприятности.

— Но я ведь не могу оставить все как есть.

— А какой у тебя выбор? Кстати, это ведь он доносил на тебя хозяйке, когда мы были детьми.

— Да, но сейчас мы выросли.

Малинцин хотелось рассказать Кай о чем-то еще, что произошло той ночью, о чем-то невероятно ужасном, но это казалось настолько кошмарным, что она не могла произнести на эту тему ни слова. Она по-прежнему могла беспокоиться о Лапе Ягуара, завтракать, разговаривать, ее сознание работало, рот шевелился, ноги ходили. Это было странно. Странно было то, что люди не понимали, что произошло с ней, по одному ее виду. Малинцин взглянула на свои ладони. Они дрожали. Она никак не могла донести пищу до рта. И если до этого она лелеяла мечты о доме с циновками, шкафами и точильным камнем, то теперь все эти мечты разрушились.

После завтрака Моктецума в сопровождении своих служанок, красивых мальчиков, величественных придворных и знаменитых воинов повел испанских гостей в зоопарк, находившийся к западу от центрального храма, неподалеку от моста, ведущего в Такубу. Император в головном уборе из перьев, одетый в роскошную накидку и увешанный украшениями, ехал в паланкине. Процессия двигалась медленно. Малинцин и Кортес шли с двух сторон от Моктецумы, опустив глаза. Офицеры и их наложницы шагали в самом конце процессии. Моктецума, как внимательный хозяин, попросил Малинцин передать Кетцалькоатлю Кортесу, что его проинформировали об ужасном поступке Лапы Ягуара. Хотя злоумышленник и не служил Моктецуме, он все же считал себя обязанным попросить прощения за то, что такой инцидент мог произойти во дворце его отца, когда Кортес находился под его защитой. Конечно же, будучи бессмертным, Кетцалькоатль Кортес не мог умереть, но сама мысль об этом была чудовищной. Мокетцума заявил, что он смущен тем, что столь неприятная вещь произошла в Теночтитлане. Кроме того, Моктецума поинтересовался, почему Кетцалькоатль Кортес шел пешком, в то время как тоже мог бы ехать в паланкине, увешанном гирляндами. Не пристало ему ступать божественными ногами по земле.

— Великий и прекрасный Моктецума, — начала Малинцин, зная, что чем раньше она начнет этот разговор, тем больше шансов на спасение Лапы Ягуара. — Я слышала о вашем могуществе еще в детстве. Мой отец был чиновником, одним из ваших верных слуг, и я также смиренно считаю себя вашим верным слугой. Ваши щедрость и мудрость известны во всей империи, и потому я осмелюсь просить вас отпустить человека, арестованного прошлой ночью, чтобы он отправился в свое королевство майя на юге и рассказал там о вашем великодушии. Он жалкий раб, направлявшийся прошлым вечером в кухню и заблудившийся. Здесь так много коридоров, и он вошел не в ту комнату. Сейчас он в тюрьме. Это досадная ошибка.

— Что ты ему сказала? — спросил Кортес, переходя на ее сторону паланкина.

— Я высказала восхищение его прекрасным городом.

— Нет, я ведь знаю, что ты просила его спасти жалкую жизнь того мерзавца. Так ты расстроишь императора, и мы утратим его расположение. Неужели ты не видишь, насколько все хрупко. Один неверный шаг, и он может убить всех нас.

— Спроси своего господина, — сказал Моктецума, когда Кортес вернулся на свое место, — какую казнь он предпочтет для злоумышленника. Спроси об этом у моего почтенного гостя.

Малинцин повторила его слова Кортесу.

— Передай хозяину Теночтитлана, донья Марина, передай высочайшему величеству Моктецуме, что мы будем рады, если Лапе Ягуара вырежут сердце.

Малинцин промолчала.

— Давай, скажи ему. Если ты не передашь ему мою просьбу, я задушу тебя собственными руками.

Моктецума ответил, что умереть во время жертвоприношения — это великая честь, а смерть на ступенях храма — знак отваги. Герои, умершие под ножом жреца, отправлялись в дом солнца. Это была необычная просьба, и при других обстоятельствах он не выполнил бы ее, но, так как это была просьба его гостей, а к тому же Кетцалькоатль был богом, и значит, царство Моктецумы стало царством Кортеса, он готов выполнить все его пожелания. Более того, Моктецума заявил, что Кетцалькоатль Кортес и его друзья могут посмотреть на казнь. Сейчас он отведет их туда, где все это будет происходить. Казнь состоится вечером.

Моктецума не преодолевал сто четырнадцать ступеней до вершины пирамиды, так как его паланкин несли четверо мужчин, но Кортес настоял на пешем подъеме. Малинцин и все офицеры, запыхавшись, карабкались наверх. Поднявшись на вершину пирамиды, они увидели три моста, ведущие в город, и дороги, являвшиеся их продолжением, — дорогу в Истапалапан, дорогу в Такубу и дорогу в Тепеаквиллу. Они видели, как по акведукам в город подается свежая вода с Холма Кузнечиков, Чапультепека. На озере Тескоко было много каноэ. На берегу вытянулась линия домиков с соломенными крышами. Сегодня был базарный день, и на большой площади сновали толпы людей. Кортес заявил, что Теночтитлан прекраснее Константинополя и Рима, с ним не могли сравниться Лондон, Мадрид и Париж. В пирамидах, в особенности в той, на которой они сейчас находились, в храме Уицилопочтли, Кортес хотел построить часовни в честь Девы Марии, установить кресты и статуи. Несомненно, это было самое высокое здание в мире. Отец Ольмедо предупредил его, что стоит подождать некоторое время, прежде чем обсуждать этот вопрос с Моктецумой.

Затем их отвели в комнату с двумя алтарями. На одном алтаре стояла статуя Уицилопочтли, бога войны, изготовленная из глины и семян и украшенная драгоценными камнями и жемчугом, а еще увитая змеями из золота. На толстой шее статуи висело драгоценное ожерелье, украшенное резьбой, изображающей лица и сердца. На другом алтаре возвышалась статуя бога подземного мира Тецкатлипоки. Перед статуей на жаровне лежало свежее человеческое сердце. Стены комнаты казались черными от запекшейся крови, но виднелось и свежее красное пятно. Несмотря на воскурения, в этом месте пахло бойней. Внутри ку — так называли самую высокую пирамиду — находилась большая кухня с помещениями для отрубания конечностей жертв. Мясо жертв подавали на стол во время праздника, и отведать этого мяса могли только воины, захватившие пленников.

Моктецума сказал Малинцин, что ему нужно кое в чем признаться ее хозяину. На самом деле он пошутил и им не придется смотреть на то, как Лапу Ягуара принесут в жертву, потому что это уже произошло. Утром на восходе солнца странная просьба Лапы Ягуара была исполнена. Ему вырезали сердце.

— Вот оно. — Моктецума указал на жаровню.

Малинцин чуть не вырвало.

— Твой друг, Лапа Ягуара, уже в доме солнца. Вымытый, одетый в дорогие ткани, он шел навстречу смерти с гордо поднятой головой. Свежая кровь, которую ты видишь на стенах, — это его кровь. Его тело пролетело сто четырнадцать ступеней, и сейчас, пока мы стоим здесь, его разделывают в кухне. Вскоре ты увидишь его голову на куче черепов.

Более того, Моктецума предложил Кортесу отведать голени Лапы Ягуара за ужином, но Кортес вежливо отказался. «Испанцы устали, — объяснил он, — и день был жарким, а потому, возможно, стоит отложить прогулку в зоопарк и на птичник до следующего дня».

Глава 30

Неподалеку от храма и дворцов, в самом центре города, находился птичник — огромная клетка, однако с сеткой столь тонкого плетения и покрывавшей вершины деревьев на такой высоте, что она не казалась клеткой. Придворные садовники взрастили внутри сетки пальмы с побережья, сосны, дубы и ольху с высоких гор. Ручейки, живописные водопады, искусно уложенные груды камней и орхидеи придавали картине идиллический вид. Идеальными рядами были высажены страстоцветы, чей нектар принимали для успокоения нервов. Цветы радовали глаз. По сторонам одной из аллей свисали ветви цекропии, другая же аллея, рядом с которой шелестел шалфей, вела к большой поляне, поросшей травой, и крохотному озеру. Хищных птиц держали отдельно от всех остальных, но в целом каждая из птиц жила в привычных для нее условиях. Орел жил на озере, в центре которого на небольшом острове росла опунция и была построена миниатюрная модель Теночтитлана, — орел и опунция являлись символами империи.

Ни одна другая коллекция птиц в мире не могла сравниться с вольером императора. Придворные летописцы пересчитали их всех. Тут были попугаи, в том числе и ара, и маленькие зеленые попугайчики, туканы с крупными клювами, колибри, чьи крошечные крылья бились с неуловимой скоростью, коричневые зяблики, пурпурные танагровые певуны и еще птицы, которые не летали, а бегали, странно подпрыгивая, а также стрижи, ловившие мух на лету. Некоторых птиц невозможно было увидеть на фоне деревьев, пока они не начинали шевелиться. У одного из черных дроздов небольшого размера имелся красный выступ под клювом. Здесь летали и пересмешники с желтой грудью и белыми полосками на голове. Были здесь и птицы с белыми глазами и вытянутыми хвостами в форме полумесяца, рыжие воробьи, пестрые птицы, птицы с желтыми брюшками и яркими пурпурными полосками, другие пичуги с серыми перьями и синими хвостами, волнистые и гладкие, с заостренными клювами, танагры и перепела всех видов. В коллекцию входили совы, овсянки, сороки, крапивники, розовые фламинго, ленивки, цапли, пеликаны, бакланы, чайки, кораблики, коршуны, соколы, ястребы, грифы, дятлы, птицы бирюзового цвета, пурпурного цвета, с перьями в алую и голубую крапинку. В вольере сидела даже редчайшая птица кетцаль с длинным зеленым хвостом, плоской головой и красной грудкой.

Малинцин следовало наслаждаться пением птиц — низким курлыканьем, мягким кукованием, громким карканьем, радостным чириканьем, щебетанием, трелями. Нагромождением нот, складывавшихся в мелодии, которые напоминали звуки деревянной дудки, всем этим хором птичьего пения. Но изобилие цветов и звуков обрушилось на нее, и она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Закрыв глаза, она зажала ладонями уши.

Аду, отделившись от группы офицеров, подошел к Малинцин. Девушка подпрыгнула.

— Я не хотел пугать тебя, Малинцин. — Он передал ей два маленьких кусочка ткани, чтобы заткнуть уши.

Пробормотав «спасибо», Малинцин отвернулась. Это было официальное мероприятие, и их гидом тут выступал придворный, специализировавшийся в уходе за птицами.

— Ты устала, госпожа Малинцин? — спросил Аду.

— Немного. — Она чувствовала себя истощенной и находилась здесь лишь потому, что этого от нее потребовали. Затем она пойдет к Кортесу и расскажет ему о вольере. Кортес сейчас осматривал дворец для гостей — искал тайные комнаты с сокровищами.

— Пойдем со мной, Малинцин, — сказал Аду. — Давай я отведу тебя в твою комнату.

Выбравшись из вольера и очутившись среди улиц и каналов города, Малинцин действительно почувствовала себя лучше.

— Я и сама дойду, Аду.

Миновав район храмов и дворцов, находившийся рядом с мостом, ведущим к дороге в Такубу, они очутились на рыночной площади.

— Мне бы хотелось пройтись с тобой, Малинцин. Можно мне проводить тебя?

Подняв голову, Малинцин посмотрела на солнце, стоявшее в зените. Она представила себе, как Лапа Ягуара купается в его лучах. Он насмехался над ней, заставлял ее чувствовать себя несчастной, мог убить ее, хотел убить ее, но все это казалось лишь мелочью по сравнению с мыслями о том, что его руки и ноги съедят жрецы, тело скормят змеям в зоопарке, а голову с заячьей губой поместят на кучу черепов перед храмом. Малинцин не могла забыть о том, что когда-то Лапа Ягуара был младенцем и лежал на руках у матери, а его лицо казалось невинным, словно цветок.

Что же произошло с ним потом? Может быть, у него было слишком много братьев и сестер? Может быть, его били, когда он только учился ходить, заставляли есть вместе с собаками и он хватал все, что мог? Когда он сделал свои первые шаги, захлопал ли кто-то в ладоши? Как он научился говорить? Может быть, лишь наблюдая за окружающими?

Малинцин немного утешало то, что неким таинственным образом смерть освободила Лапу Ягуара от несчастий. Но в глубине сердца она сомневалась в том, что бог солнца приветствовал его так, как Лапа Ягуара ожидал. Она сомневалась и в том, что принесенный в жертву Иисус ждал Лапу Ягуара с распростертыми объятиями, как обещал Франсиско, и в том, что Отец Иисуса позволил Лапе Ягуара сидеть по правую руку от него.

Обычный мешика должен был четыре года путешествовать по Миктлану, находя путь в полях, утыканных обсидиановыми ножами, и среди движущихся гор, должен был пересекать бурлящие реки. Если бы Малинцин могла выбрать загробную жизнь для Лапы Ягуара, она бы пожелала, чтобы он вечно оставался в объятиях любящей матери, любящей без всяких условий, неспособной предать его.

— Ты в порядке, Малинцин? — мягко спросил Аду.

— Да, вполне.

— Ты плохо выглядишь.

Два дня, проведенные в Теночтитлане, показались ей двумя месяцами, а странствие с побережья в город, длившееся так много месяцев, пролетело, словно одна ночь. Внезапно у нее не осталось путей к спасению. Ее словно отбросило к тем временам, когда она была ауианиме. Малинцин отдавалась Кортесу молча, и он привязал ее к себе веревкой. Той ночью, когда появился Лапа Ягуара с ножом в руке, почему она не закрыла глаза и не позволила этому случиться? Не позволила Лапе Ягуара убить Кортеса? «Это потому, — сказала она себе, — что Лапа Ягуара убил бы и меня или же оставил в живых и обвинил в убийстве». Так значит, она сделала это из самозащиты? Возможно. А может, истина заключалась в том, что она не могла позволить Лапе Ягуара убить Кортеса? Она так не думала. Под ножом Лапы Ягуара мог оказаться кто угодно, и она все равно подняла бы руку. Сначала она действовала, а раздумывала уже потом.


«Вы спасли мне жизнь, донья Марина», — вспоминала она слова Кортеса, когда они с Аду шли в ее комнату.

«Мы исчезнем, Малинцин», — предупреждал Лапа Ягуара.

«Я обязан тебе жизнью, донья Марина».

«Наши книги сожгут, Малинцин».

«Я твоя судьба, донья Марина».

«Позаботься об одном, Малинцин: пусть они принесут меня в жертву как пленного воина».

— Исла, ты не проводишь донью Марину в ее комнату? Мы не хотим, чтобы с ней что-нибудь случилось.

— Конечно, не хотим, команданте.


Малинцин вспоминала первую ночь в Теночтитлане, и ей казалось, что она скатилась вниз по ступеням, но это были не ступени храма, а ступени, ведущие в глубокий колодец. И она утонула. Она помнила, как плащ Исла, подбитый красным бархатом, развевался за его спиной, словно крылья хищной птицы, как он легко ступал по земле походкой демона. Его волчьи зубы блестели, словно острые кинжалы.

— Будет ли гордая госпожа чувствовать себя в безопасности, находясь в одиночестве во тьме чужого города? — спросил тогда Исла змеиным вкрадчивым голосом.

— Со мной все будет в порядке.

Толстая белая крыса подбежала к стене ее комнаты и, подняв розовый нос, принюхалась. Может, это была душа Франсиско? Стояла полная луна, и ее лик покрывали серые пятна. Луна непрошеным гостем вошла в ее двери.

— Спасибо вам, Исла, за то, что вы проводили меня.

— Ты уверена, госпожа Марина?

— Уверена.

В ее проеме не было двери, но она вошла внутрь и повернулась к Исла спиной. И тогда он набросился на нее и повалил ее на землю. Рывком подняв ее на ноги, он прижал Малинцин к стене.

— Не так быстро, маленькая шлюшка.

Его острое колено раздвинуло ее ноги. Он сжимал ее запястья, навалившись на нее всем весом, а затем вошел в нее столь резко, что у нее щелкнули зубы и она прикусила губу.

— Dios mío, ayúdame![58] — крикнула она, чувствуя, как боль поднимается от промежности к пупку.

— Заткнись или я убью тебя! — прошипел Исла. — Я убью тебя, если кто-нибудь услышит. Я убью тебя, если ты кому-нибудь скажешь об этом.

Эти слова звучали отголоском чего-то давнего, но не на испанском, а на языке науатль. Убью, убью тебя… это убьет ее… Отголоском воспоминания, настолько отдаленного и настолько ужасного, что она увидела лишь обрывок этого воспоминания, обрывок обрывка, силуэт ног в дверном проеме. Следующей ночью Исла мучил ее своей ладонью с длинным ногтем, будто пытался соскоблить с нее промежность.


— Ты как-то странно шагаешь, Малинцин, — сказал Аду.

— Аду, не волнуйся. Со мной все в порядке.

Рынок, по которому они шли в комнату Малинцин из вольера, был самым роскошным из всех, что испанцы когда-либо видели. Берналь Диас считал его чудом света. Наибольший интерес для испанцев представляли лотки, на которых продавали золото и серебро. Тут же лежали и другие роскошные драгоценности. Берналь Диас увидел там изумруды, бирюзу, рубины, кораллы, опалы, жемчуг, янтарь — от темно-коричневого до прозрачно-желтого, — пурпурные аметисты, красные гранаты. Неподалеку от драгоценностей торговали рабами. Их собрали сюда со всех уголков империи — красивых юношей, настолько бедных, что они сами продали себя в рабство, и молодых девушек, чьи семьи не могли их содержать или выдать замуж. Здесь стояли также дети и старики. Некоторые из них были жертвами войны, других же похитили. Кто-то из них станет жертвой во время ритуала. Все они имели несчастный вид.

— Рабы, — сказал Аду.

— Как и мы.

— Не отчаивайся, Малинцин. Ситуация изменится после конкисты.

— Ты так хочешь сам стать рабовладельцем, Аду?

— Почему ты такая злая? Это из-за того, что Лапа Ягуара умер?

— Нас уже завоевали, Аду. И все останется так же, как и было, вне зависимости от конкисты.

— Ты говоришь, как Лапа Ягуара, Малинцин. Советую тебе быть осторожнее. Куинтаваль мертв. Теперь умер и Лапа Ягуара. Возможно, причиной смерти брата Франсиско тоже стали его слова.

— Слова Франсиско не были отравлены ядом, Аду, и ему не пришлось съесть их, так почему же он умер из-за слов?

— Ему пришлось жить со своими словами, Малинцин. Ему пришлось быть своими словами, а он не мог так жить и не мог стать своими словами, и потому ему пришлось умереть. — Длинные ноги Аду позволяли ему идти очень быстро, но он сбавил шаг, чтобы не обгонять Малинцин. — Если бы у меня с собой была лошадь, я бы тебя подвез.

С тех пор как исчез Франсиско, Аду сам ездил на коне, которого ему подарил Кортес. Всех животных, за исключением лошади Альварадо, разместили вне Теночтитлана, неподалеку от Койоакана, земли койотов со множеством пастбищ. Альварадо часто спал там у конских копыт, чувствуя вокруг лошадиные запахи и звуки. Тогда он видел счастливые сны о прекрасных скакунах. В городе толпилось множество людей, толкая Альварадо, они опускали ладони ему на плечи, а проститутки кричали ему: «Куаакуальцин, куаакуальцин» — «Красавчик, красавчик». Все это выводило его из себя.

— Мне нравятся маленькие рынки, а не большие, — сказала Малинцин.

— Мне тоже, — ответил Аду.

В этом он отличался от других офицеров.

Берналь Диас записал в своей книге: «Самый большой рынок в мире с наибольшим количеством золота».

Кортес уже спрашивал Моктецуму о том, откуда поступало на рынок золото. Он заговорил об этом мимоходом, как будто из простого любопытства. Малинцин перевела его слова. В действительности Кортеса поразил тот факт, что золото не было в ходу у индейцев в качестве денег или лекарства. По крайней мере, так он сказал Моктецуме. В его стране, сообщил Кортес ацтекам, золото греет людям сердце, многие без него начинают болеть. Моктецума никогда не слышал о болезни, лекарством от которой служило бы золото, и удивился, что такое заболевание могло поразить богов и их свиту. Моктецуме больше всего нравились цветы.

Теночтитлан был городом цветов. Жители обычных хижин выращивали в глиняных горшках на внешних стенах домов красные и розовые герани. В некоторых домах были чердаки, полные цветов. Цветы росли в вазах на полу и свисали с шестов под потолком. В каналах Хочимилько плавали цветники. Когда-то ацтеки выращивали на небольших островах внутри каналов овощи, но постепенно острова заполонили цветы, так что получился настоящий цветочный город.

— Ты хромаешь, Малинцин. Что случилось?

— У меня болит нога. — Улыбка — это было бы уж слишком, но в глаза ему она все-таки посмотрела. — Там, откуда ты родом, растут цветы?

Малинцин втайне считала Аду одним из близких людей. Он дарил ей надежду, как снег, цветы, тамале, звуки флейты. Может ли она жить лишь ради этих вещей?

— У нас есть цветы, но они растут сами по себе. Мы не разводим их ради красоты. Но конечно же, они все равно прекрасны.

Они прошли мимо храма с грудой черепов. Малинцин старалась туда не смотреть. Обойдя дворцы, они шагали по узкой улице с небольшим каналом посередине. Даже здесь повсюду встречались цветы в горшках, да и во дворах они пробивались рядом с грядками, где владельцы домов выращивали помидоры и тыквы. Некоторые здешние жители держали индеек и маленьких собак. День был тихим, и от теней домов веяло прохладой.

— Ну вот мы и пришли, — сказала Малинцин. — Вот мой дом. — Это было обычное здание с плотными стенами, покрытыми глиной, с циновкой и очагом. Тут было все, в чем нуждалась Малинцин.

— Как ты думаешь, что произойдет после того, как все закончится, Малинцин? — спросил Аду. — На что ты надеешься? ¿Qué esperaría que pasará después de todo?

Она удивилась, услышав слово «надеешься». Она думала, что он спросит: «Что случится? ¿Qué irá a pasar?»

— Я надеюсь, что не будет убийств, Аду. Не будет рабства. Всем хватит еды. Я надеюсь на это.

— Да, я тоже. Хочешь, я останусь с тобой до вечера, Малинцин?


После очередного ужина Моктецума наконец-то удовлетворил любопытство Кортеса, сказав, что золото поступает из трех мест, трех больших золотых шахт империи. Находятся они на юге, где живут племена дикарей. Дикари ходят голые, едят сырое мясо и даже детей, письменности у них нет, других признаков цивилизации тоже. Эти области империи плохо исследованы, и потому, если Кетцалькоатль Кортес захочет посетить их, Моктецуме придется посылать вместе с ним проводника. Император предупредил, что подобное путешествие будет долгим, так как путь не близок и пролегает не только по землям дикарей, но и по местности, где водятся ягуары. Более того, сознался Моктецума, где-то в глубине джунглей есть племя женщин, обособившихся от мужчин. Мог ли Кетцалькоатль Кортес представить себе столь чудовищное извращение замысла богов и природы?

Кортес ответил Моктецуме, что знает о таких женщинах, так как о них известно во всем мире, и даже в небесном жилище богов. Кортес понимал, что Моктецуме не хочется отсылать людей, служащих в столице верой и правдой, в далекие джунгли, но он оценил гордые намерения Моктецумы показать свою империю во всей ее славе. «Добро всегда сосуществует рядом со злом, — повторил Кортес, — а кто рано встает, тому Бог дает. Так почему бы не начать экспедицию в золотые шахты как можно скорее?» Он мог бы отправить в эту экспедицию часть своей свиты, если, конечно, Моктецума не возражает. Нет ничего, заверил его Моктецума, чего бы он не сделал ради своих досточтимых гостей. Кортес в свою очередь пообещал, что по пути его соратники найдут племя женщин и уничтожат его. Моктецума поблагодарил своего доброго друга бога Кетцалькоатля за его щедрость, но он предпочел бы увидеть женщин пленницами в столице, ведь народ будет рад увидеть, как их принесут в жертву, и станет ликовать, когда им вырежут сердца. «Но не твое сердце, доченька», — заверил Моктецума Малинцин, которая переводила весь этот разговор.


Вечером следующего дня Кортес, зная, что Малинцин должна вскоре вернуться из птичьего вольера, попросил Ботелло привести ее, чтобы она доложила об увиденном.

— Она болеет, — сказал Ботелло. Он видел, как Аду вошел в ее хижину.

— Болеет? Да что она о себе возомнила?

— Это женский недуг, — пояснил Ботелло. — Ей нужно отдохнуть пару дней.

— Сперва Кай, а теперь донья Марина! Какое счастье, что я мужчина.


Малинцин сказала, что Одудува Аду может остаться с ней ненадолго, возможно даже до вечера. Но сначала пусть снимет обувь — кожаные сандалии. Она велела Аду лечь рядом с ней, но так, чтобы его ноги находились у ее головы, а его голова — у ее ног. И их тела не должны соприкасаться. Даже их одежда не должна соприкасаться. Они будут лежать рядом, не касаясь друг друга, его ноги у ее головы, его голова у ее ног, они не будут прикасаться друг к другу… Она зарыдала, уткнувшись в лодыжки Аду. Она плакала, обнимая его длинные красивые ноги.

Глава 31

Исла предложил похитить Моктецуму.

— А что будет потом? — опешил Ботелло.

Они пробыли в Теночтитлане всего несколько недель, но Ботелло уже успел познакомиться с одной милой женщиной и поселился у нее в Хочимилько, рядом с плавучими садами. С точки зрения Ботелло, он нашел не только свое место в Мешико, но даже любовь всей жизни — Ципактли. Она родилась в месяц крокодила, и потому офицеры называли ее Крокодилица.

— Если их лидер докажет свою несостоятельность, — продолжил Исла, — мешика будет трудно объединиться, а если мы пригрозим убить их императора, они сдадутся. Мы не только получим за него королевский выкуп — всем придворным придется снять свои ожерелья, браслеты, губные диски и серьги, чтобы он вернулся к ним целым и невредимым, — но и соберем дань с завоеванных городов-государств. Мы захватим все богатства, стекающиеся в столицу.

— Похитить императора? Когда нас окружает армия империи? — Агильяр устал от конкисты. Он выполнил свой долг, пора отправляться домой. — Который час, Нуньес?

— Десять утра, сеньор Агильяр. — Нуньес имел усталый и подавленный вид. Ботелло дважды вызывали к Кай.

— Нет-нет, ты ошибаешься, Агильяр. Это не такая уж плохая идея, — задумался Кортес. — Мы установим с ним, так сказать, доверительные отношения и соберем вместо него дань. Позже мы потребуем за него выкуп, если придется. Он же полубог, или что-то вроде того. Я уверен, ацтеки не захотят, чтобы с императором что-то случилось.

— Ты тут единственный бог, Кортес, — сказал Берналь Диас без тени сарказма.

— Вот именно. Мы возьмем в плен всего лишь императора. С этим никто и не спорит. — Исла взглянул на свою руку. Его длинный ноготь на мизинце сломался, но сейчас уже отрастал.

— Не нравится мне эта эскапада, Кортес. Лучше атаковать город снаружи, если так надо. — Альварадо ненавидел подобные совещания. Ему нравилось выполнять простые задания: чистить лошадей, убирать за ними, кормить, дрессировать.

— Альварадо, как мы можем захватить город, в который ведут всего лишь три моста, а его армия находится внутри?

Исла, изначально державшийся скромно, после казни Куинтаваля обрел уверенность в себе. В Теночтитлане он считал себя первым заместителем Кортеса, так что никто не смел ему перечить. Он ходил по городу гордый, словно фазан.

— Ключом к победе является вода. — Нуньес не знал, зачем он произнес вслух очевидную истину.

На самом деле Нуньес не хотел войны. Он мечтал остаться в Теночтитлане. Здесь жили лучшие повивальные бабки империи и обеспечивались наиболее приемлемые санитарные условия.

— Они окружены водой, Нуньес, — хмыкнул Исла, будто Нуньес круглый дурак и ничего не понимает.

— Я хочу сказать, что во время осады достаточно будет перекрыть им поставку воды. Воду из озера пить нельзя: она слишком соленая. У них только один источник, и он находится в Чапультепеке. Если перекрыть воду, то город сдастся.

Если ацтеки быстро сдадутся — а Нуньес не сомневался, что именно так столь вежливый и благородный народ и поступит, — исчезнут напряжение и недоверие, люди смогут жить дальше своей жизнью, с той лишь разницей, что Кортес станет новым императором, а его офицеры — придворными. Нуньес вспомнил древнюю крепость Массада, стоявшую на голом плато. Когда римляне осадили ее, иудеи предпочли рабству смерть и начали убивать друг друга — матери убивали детей, мужья — жен, до тех пор пока в живых не остался только один. В Теночтитлане такого не случится. Возможно, жители этого города даже с радостью примут смену власти и все уладится простым рукопожатием. Нуньесу хотелось стать земледельцем, выращивать зерно, бобы, завести пару индеек. В Европе он не имел права владеть землей.

Склонившись вперед, Исла что-то шепнул Кортесу на ухо.

— Да-да, я знаю, — кивнул Кортес.

И все же в глубине души он понимал, что экспедиция лишь выиграла от участия Нуньеса, с его картами и чертежами. Нуньес был навигатором на корабле у Кортеса, да к тому же отличным плотником. Кортес понимал, что Нуньес примкнул к конкистадорам от безысходности. Он не мог вернуться в Испанию или даже на Кубу или Гаити, поскольку там его арестовали бы инквизиторы, считал Кортес. Нет лучшей причины поддерживать военачальника, чем личная заинтересованность и необходимость выжить.

— И как же мы похитим императора? — прошептал Кортес.

Встреча офицеров состоялась в птичьем вольере в живописном месте, напоминавшем Агильяру греческий амфитеатр: здесь высились рядами белые каменные скамьи, а за ними росли старые сейвы.

— Я бы не назвал это похищением, — заявил Исла. — Мы просто пригласим его к себе. — Он задумчиво потер руки. — Главным для этого народа являются хорошие манеры, ритуалы и традиции. Их поведение ограничено нормами и всегда продумано. Почему бы этим не воспользоваться?

Отец Ольмедо внимательно присмотрелся к Исла. Как и у Моктецумы, у этого испанца почти не росли волосы на теле. Бородка у него была редкой, а усы едва пробивались, словно у незрелого юноши. Он зачесывал волосы назад, так что всегда казалось, будто они прилипли к голове. Отец Ольмедо подумал, что Исла, вероятно, пользовался каким-то жиром. Никто никогда не видел, как Исла ходит в туалет. Может быть, его тело покрыто татуировками, может, он член тайной секты дьяволопоклонников?

— Мы вежливо пригласим Моктецуму, — продолжил Исла. — Наш дом — его дом, наш дворец — его дворец. Пожалуйста, приходите к нам на ужин в узком кругу друзей. Мы приглашаем и вашу свиту, но на самом деле мы жаждем лишь вашего благородного общества. Это будет частная встреча при свечах.

— Мы скажем ему, — продолжал Кортес, восхищенный этой идеей, — что он волен управлять империей как раньше и всем так и будет казаться. Он станет управлять империей из дворца Аксаякатля, а мы превратимся в силу, поддерживающую его трон.


Пока Нуньес участвовал в совещании офицеров, Малинцин пошла проведать Кай в ее комнате, точнее, в комнате Нуньеса, выделенной ему во дворце для гостей.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — сообщила подруге Кай.

— Я знаю о том, что ты собираешься мне сказать. И почему я всегда обо всем узнаю последней? — Малинцин села рядом с циновкой Кай.

— Разве это не прекрасно, Маакс? — Кай почти не вставала с циновки в последние дни. Живот у нее уже заметно увеличился.

— Нет, это не прекрасно. Как ты можешь быть столь эгоистична в подобное время? У тебя нет матери, которая помогла бы тебе. У тебя ничего нет.

— У меня есть Нуньес.

— Что он может сделать?

— Мы поженимся. Мы — настоящая семья.

— «Он на мне женится. Он поможет мне, будет любить меня, позаботится обо мне», — передразнила Малинцин, качая головой. — Какая ты глупая, Кай. — Вздрогнув, она обхватила свои плечи.

Кай прекратила втирать алоэ и масло какао в свой круглый животик.

— Ты говоришь это только потому, что Кортес не хочет на тебе жениться.

— Это я не хочу выходить за него замуж. Как твоя нога? Уже все прошло?

— Да.

Кай подняла ногу с циновки, и Малинцин увидела точки, куда вошла и откуда вышла стрела. Маленькие ранки были неровными, как шероховатые губы.

— Заметно?

— Да.

— Да, я тоже это вижу. Послушай, Маакс, мы с Нуньесом обзаведемся небольшим участком земли, который сможем обрабатывать сами. Мы станем выращивать маис и овощи, разводить индеек. Ну ты понимаешь, позже…

— Все только и думают что о маленьком клочке земли. Как же я устала слышать это! И ты говоришь «позже»? Это когда? Когда закончится война, которая все уничтожит?

Как-то Лапа Ягуара сказал, что Коретс напоминает паука, плетущего сеть, и все мухи, попавшие в его паутину, будут съедены. Теперь, когда Лапа Ягуара умер, его слова казались пророчеством.

— Ты не понимаешь, Маакс. Ты говоришь это просто потому, что больше не любишь Кортеса.

Малинцин оглянулась. Лежанка Кай состояла из нескольких циновок, уложенных друг на друга. Дверь завесили куском ткани, выкрашенным в разные оттенки голубого. Они купили эту ткань на рынке. Белые стены покрывали рисунки, выполненные на коре, — изображения птиц и бабочек. Над циновкой натянули тонкую газовую ткань, защищавшую от москитов. Маленькая птичка Кай свила себе гнездышко.

— И почему ты вообще влюбилась в него?

— Он позволял мне чувствовать себя живой.

Сейчас это уже не казалось достаточной причиной. Но в то время других причин ей и не понадобилось. До Кортеса она жила в каком-то смутном, непонятном для нее мире и ей казалось, что он