Тайный рейс (fb2)


Настройки текста:



Эйсукэ Накадзоно

Тайный рейс

Предисловие

Японский писатель Эйсукэ Накадзоно родился в 1920 году. По окончании средней школы уехал в Китай. Жил в Маньчжурии, Внутренней Монголии. Высшее образование получил в Пекине, здесь же стал журналистом. После второй мировой войны в течение десяти лет работал корреспондентом «Сэкай ниппо». Перу Накадзоно принадлежат романы: «Годы скитаний», «Годы унижения», «Зона смерти», «Секретное послание», «Свинец в пламени», «Тайный рейс», ряд рассказов и множество художественных очерков.

Э. Накадзоно дважды приезжал в Советский Союз для участия в международных писательских встречах (последний раз в сентябре 1966 г.). Невысокого роста, юношески стройный, с молодым лицом и чуть тронутой сединой густой шевелюрой, с внимательными и добрыми глазами, он напоминает застенчивого и мечтательного студента. Меж тем за спиной у писателя богатейший жизненный опыт, длительные поездки по своей стране, заграничные путешествия и встречи со множеством разных людей. Для творчества Э. Накадзоно характерны живой интерес к острым социально-политическим конфликтам времени, сочувствие национально-освободительной борьбе народов колониальных и зависимых стран и борьбе за мир и дружбу народов. К какой бы теме он ни обращался, на первом плане у него всегда человек-борец, упорно сопротивляющийся проискам реакции, жаждущий свободы, мира и социальной справедливости. Произведения Накадзоно проникнуты любовью к человеку. Но эта любовь не имеет ничего общего с абстрактным гуманизмом или либеральным сюсюканьем. Разоблачая коварство, бесчеловечность, цинизм воротил буржуазного мира и их прислужников, писатель противопоставляет им людей с чистой совестью из народа, смелых и решительных борцов за интересы трудящихся.

Э. Накадзоно почти всегда дает четкие социальные и психологические мотивировки характеров и поступков своих героев. При этом каждый из них наделен индивидуальными чертами, благодаря чему социальные и психологические типы обретают плоть и кровь, превращаются в живых, конкретных людей. В обрисовке характеров персонажей своих произведений Э. Накадзоно счастливо избегает всякого схематизма. Социальное и духовное родство представителей той или иной общественной среды, изображаемой писателем, не мешает им оставаться непохожими друг на друга индивидуальностями.

Симпатии писателя явно на стороне обездоленных и угнетенных, на стороне людей труда и мужественных борцов за народное счастье. Однако, верный правде жизни, он отнюдь не склонен рисовать их всех розовой краской. Знание жизни, понимание всей ее сложности и противоречивости, а также художественный вкус, мастерство помогают ему создавать правдивые картины жизни.

Выше уже говорилось, что интерес к актуальным социально-политическим проблемам современности, пожалуй, наиболее характерная черта творчества Э. Накадзоно. С каждым новым его произведением это становится все более очевидным.

В романе «Зона смерти» разоблачаются подрывные действия тайных агентов, засылаемых капиталистическими монополиями в профсоюзы и другие рабочие организации. Писатель не случайно обратился к этой теме. Послевоенная Япония снова становится ареной ожесточенных классовых боев. Идет неуклонный процесс полевения рабочего класса, растет его организованность, ширится борьба трудящихся за свои интересы против наступления капитала, за мир и полную национальную независимость страны. Консолидация демократических сил все больше тревожит господствующий класс и его правящую верхушку. Наряду с мерами, которые принимает для предупреждения и подавления выступлений трудящихся государственный аппарат, свои «частные» меры принимают и монополии. Одним из излюбленных способов борьбы японских капиталистов с рабочим движением является использование тайной агентуры, шпиков и провокаторов для подрыва движения изнутри. Империалистическая буржуазия Японии накопила в этой области немалый опыт и в послевоенные годы обогатила его за счет усвоения новейших американских «образцов». В указанных целях монополии широко прибегают к услугам частных сыскных агентств и специальных подрывных антирабочих организаций, действующих часто под вывесками различного рода «исследовательских», «информационных», «консультационных» и прочих бюро.

Шпионско-провокаторской деятельностью, направленной против рабочего движения, в частности, занималось и так называемое Консультационное бюро по вопросам психологии труда, о котором рассказывается в романе «Тайный рейс».

В послевоенной японской художественной литературе Накадзоно один из первых обратился к теме рабочего движения, и в этом его несомненная заслуга. В этом плане творчество его в какой-то степени перекликается с творчеством известных японских революционных писателей тридцатых годов Кобаяси и Токунага. Однако эти писатели, ставя в своих произведениях актуальные проблемы пролетарской борьбы, рисовали преимущественно сами события, а не характеры отдельных действующих лиц. Накадзоно в значительно большей мере привлекают конкретные человеческие судьбы, социальные и психологические мотивы поведения отдельных людей, участвующих в тех или иных событиях. Анализируя характеры и поступки людей, Накадзоно создает запоминающиеся образы.

Японские литературные критики после появления романа Э. Накадзоно «Секретное послание», посвященного теме международного шпионажа, стали причислять писателя к представителям жанра так называемого шпионско-приключенческого романа. Вместе с тем они отмечают, что писатель стремится использовать этот популярный жанр для постановки «актуальных проблем современности». Тема международного шпионажа затрагивается и в следующем романе Накадзоно — «Свинец в пламени». Однако, как указывает в послесловии и сам автор, здесь он задевает ее лишь косвенно, в связи с другими важными проблемами. Быстро меняющаяся современная действительность, говорит автор, соответственно преобразует характер, формы и методы политического, экономического и военного шпионажа. Поэтому он считает, что прежние, набившие оскомину «шпионские романы» о «рыцарях плаща и кинжала» скоро начнут казаться наивными и смешными даже самым невзыскательным любителям развлекательного чтения. Свой роман «Свинец в пламени» он рассматривает как некую попытку наметить своего рода поворотный пункт в развитии этого жанра в японской литературе.

Роман «Свинец в пламени» заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее.

В лагерь для нарушителей закона о въезде в страну поступает новый заключенный, прибывший на пароходе из Бангкока. Человек этот, назвавшийся Омурой, ни слова не понимает по-японски и говорит только по-китайски, но настойчиво утверждает, что он японец и потому счел себя вправе вернуться на родину. На допросах он показывает, что жил в Таиланде, а еще раньше в Китае. Больше ни на какие вопросы не отвечает.

Инспектор иммиграционной полиции Куросима, сторонник законного и беспристрастного расследования, принимает меры к объективному выяснению личности нового заключенного. Ему противостоит другой чиновник, Соратани, карьерист и антикоммунист, который угрозами и побоями пытается заставить Омуру признаться в том, что он «коммунистический шпион». На стороне этого чиновника и начальник полиции, который прежде всего заботится о том, чтобы поскорее покончить с докучливым делом. Конфликт между инспекторами Куросимой и Соратани — один из главных конфликтов романа. Угрожая разоблачением в прессе, Куросима добивается у начальства разрешения еще некоторое время «повозиться» с заключенным. С целью выяснения лиц, заинтересованных в судьбе Омуры, о нем дается публикация в газетах. Вокруг этого загадочного человека начинается возня. Некий бывший военный разведчик настаивает на том, что Омура в прошлом его сотрудник, засланный им во время войны на территорию Лаоса. Девушка, по фамилии тоже Омура, старается доказать, что это ее старший брат, без вести пропавший во время войны. Хозяйка китайской харчевни в Токио уверяет, что Омура — китаец, соотечественник ее мужа, и пытается подкупить Куросиму, с тем чтобы он дал Омуре возможность остаться в Японии и поступить на работу в ее харчевню. Обе женщины проявляют особый интерес к вещам Омуры, у которого, кстати, кроме буддийского молитвенника и нескольких больших брусков мыла, ничего с собой не было. Домогательства трех лиц, заинтересовавшихся Омурой, лишь больше запутывают дело. За делом Омуры наблюдает и некий японец, родившийся в Америке и состоящий на службе у американцев в Японии. Поведение Омуры внушает все большее сомнение в нормальности его психики. Инспектор Куросима решает подвергнуть его тщательной психиатрической и антропологической экспертизе. Одновременно он передает на анализ мыло, найденное у заключенного. Куросима везет Омуру на очередную экспертизу в университет и приглашает с собой его мнимую сестру (инспектор Соратани считает, что она коммунистка и принадлежит к «международной коммунистической шпионской организации»; постепенно к этой мысли начинает склоняться и сам Куросима). Во время нахождения в университете Омуру неожиданно похищают неизвестные лица. Куросима подозревает в причастности к этому свою спутницу, но та советует ему искать похищенного в китайской харчевне. Он звонит по телефону на службу, просит прислать ему в помощь людей и кстати узнает результаты анализа мыла, изъятого у заключенного: оно целиком состоит из наркотиков. Мнимая сестра Омуры признается Куросиме, что она инспектор полиции по борьбе с торговлей наркотиками и этим объясняется ее интерес к делу Омуры, которого она подозревает в том, что он агент контрабандистов. Она же сообщает, что бывший японский разведчик, действующий сейчас под видом директора Исследовательского бюро по проблемам Юго-Восточной Азии, на самом деле руководитель вербовочного пункта японского центрального разведоргана, и он стремится заполучить Омуру для своих целей.

Похищенный Омура действительно оказался в китайской харчевне, в которой орудовала шайка торговцев наркотиками. Выяснилось, что Омура был использован «втемную» гоминдановцами для пересылки в Японию крупной партии наркотиков. Однако кто же такой на самом деле Омура? В момент, когда начальник полиции принимает решение выдворить его из страны, к Омуре, который, по заключению психиатрической экспертизы, по-видимому, был поражен амнезией (потерей памяти), неожиданно возвращается память и он рассказывает инспектору Куросиме свою историю.

Омура — японец. Во время войны, будучи еще ребенком, он потерял всех близких, попал в приют, а затем поступил в буддийскую духовную семинарию. Оттуда он был послан на практику в Таиланд. В странах Юго-Восточной Азии было неспокойно, назревала война. Глубоко сознавая бедствия, которые приносит война и которые Омура познал на личном опыте, он решил в Японию больше не возвращаться, а стать странствующим монахом, проповедовать мир и помогать страдающим людям в странах Юго-Восточной Азия. Попав в зону боевых действий на территории Лаоса, он в результате тяжелого психического потрясения утратил память, начисто забыв свое прошлое. После этого он попадает к контрабандистам, которые решают использовать его для провоза в Японию наркотиков.

Выслушав историю Омуры, Куросима хочет немедленно принять меры к тому, чтобы представить доказательства национальной принадлежности Омуры и не допустить его выдворения из страны. Но Омура просит его этого не делать. Он говорит, что ничто больше не связывает его с Японией и он с радостью уедет в любую другую страну, лишь бы он мог там служить цели своей жизни — проповедовать мир.

Мы позволили себе столь подробный пересказ романа «Свинец в пламени» потому, что на русском языке он не издавался, а между тем, на наш взгляд, он очень показателен для творчества Эйсукэ Накадзоно последних лет. Нетрудно убедиться, что «здорово закрученный» увлекательный сюжет произведения служит отнюдь не развлекательным целям, а используется автором для постановки важных социально-политических вопросов. Глубоко реалистичны образы основных действующих лиц повествования. Несколько «экзотичной» может показаться фигура странствующего проповедника Омуры, а от его гражданской позиции как бы веет пацифизмом. Однако писатель не отступает от правды жизни. Известно, что и в самой Японии, и в странах Юго-Восточной Азии (впрочем, как и в европейских странах) есть священники, искренне стремящиеся к миру и вносящие свой посильный вклад в дело борьбы за мир между народами. Хотя позиция их, как правило, носит пацифистский характер, значение их страстных проповедей за мир нельзя недооценивать. Не случайно одна из Международных Ленинских премий «За укрепление мира между народами» была присуждена цейлонскому буддийскому священнику У. С. Тхеро. По словам Николая Тихонова, это был мужественный, необычайной доброты человек, до самых последних дней своих (недавно он умер) решительно и бесстрашно боровшийся за дело мира. Жизненность образа странствующего буддийского проповедника японца Омуры подчеркивается и тем обстоятельством, что война еще в детстве отняла у него родителей, и это побудило его стать убежденным сторонником мира. Во всяком случае, общественная позиция самого писателя, получившая отражение в его литературных произведениях, совершенно ясна: он бескомпромиссный антимилитарист и активный борец за мир.

Сочетание важной общественной проблематики с элементами приключенческого романа, пожалуй, в еще большей мере присуще «Тайному рейсу». Было бы, однако, глубоко ошибочно считать, что Э. Накадзоно просто использует аксессуары так называемого шпионского романа как своего рода приманку, чтобы привлечь внимание массового читателя к актуальным вопросам современной действительности. Дело не в этом.

Одна из центральных тем романа «Тайный рейс» — неоколониалистские происки японских монополий, пытающихся подобраться к богатствам Южной Кореи. Чем более откровенно грабительской становится деятельность капиталистических монополий, особенно таких стран, как США и Япония, тем интенсивнее они принимают на вооружение методы работы буржуазных разведывательно-подрывных организаций: засылка тайной агентуры, шпионаж, провокации, подкуп, шантаж, убийства. Японские монополии, возродившиеся после войны, все шире прибегают к помощи разведывательных органов и расплодившихся, как грибы после дождя, различных частных агентств, связанных с этими органами, как для борьбы с нарастающим революционным движением внутри страны, так и для решения задач новой экономической и политической экспансии. Другая главная тема романа «Тайный рейс» — загнанное в подполье революционное и национально-освободительное движение южнокорейских патриотов, борющихся против режима военной диктатуры, за объединение с Северной Кореей. Обе указанные темы в романе «Тайный рейс» органически связаны между собой и находятся в художественном единстве. Тема происков монополий и тема революционного подполья естественно укладываются в жанр приключенческого романа.

При серьезном подходе к этому жанру, когда не снижается уровень социального анализа жизненных явлений и дается глубокая психологическая характеристика действующих лиц и их поведения, приключенческий жанр дает возможность вполне добротной и убедительной художественной разработки подобных тем. Нам кажется, что роман Э. Накадзоно целиком это подтверждает.

Поставив в центре романа «Тайный рейс» группу южнокорейских политэмигрантов в Японии — противников военно-фашистской хунты, Накадзоно показывает сильные и слабые стороны движения южнокорейских патриотов, борющихся за демократию и объединение страны. Возможно, одним из существенных недостатков этого произведения является отсутствие в нем четких политических характеристик и разграничения разнородных групп, входящих в единый фронт борцов за демократическую объединенную Корею. Но писатель, по-видимому, не ставил перед собой задачу дать исторически точную картину этого движения. В большей мере его привлекали действия разведок (южно-корейской, американской и японской), направленные на раскол и ликвидацию движения. С этой темой, как уже говорилось, в романе переплетается тема неоколониалистской экономической экспансии в Южной Корее японского империализма, не брезгующего для достижения цели самыми грязными средствами. В послесловии к японскому изданию романа «Тайный рейс» Э. Накадзоно пишет: «…его события и персонажи представляют собой художественный вымысел. Однако примерно полгода назад (речь идет о 1963 г. — С. Г.) приоткрылась завеса над реальной картиной, которая оказалась еще более разительной, чем мой замысел, и это еще больше подхлестнуло меня написать этот роман.» Как бы мы ни отнеслись к оценке этого произведения в целом, выведенные на его страницах образы настолько жизненны и достоверны, что порой роман воспринимается как документальная повесть.

Одной из интереснейших фигур в романе является Чхим Йоль — старый борец за национальное освобождение Кореи эсеровско-анархистского толка. Это типичный мелкобуржуазный революционер, склонный к левацко-заговорщическим действиям. Он человек, несомненно, честный и искренний. Но его «нетерпеливость» и волюнтаризм делают его жертвой подстрекательства внедренного в организацию разведчика-провокатора, в результате чего бессмысленно погибают люди и терпит серьезный ущерб все движение. Старому Чхим Йолю противостоит представитель южнокорейского революционного подполья Ким Сун Чхиль. Скупыми чертами автор сумел нарисовать выразительный портрет подлинного пролетарского революционера, который и теоретически и практически ясно осознает характер, цели и задачи движения, мужественного, стойкого и на редкость выдержанного борца за свободу и независимость родины.

Некоторый налет романтизма придает особый колорит и обаятельному образу бесстрашной южнокорейской патриотки, полуяпонки по происхождению, Кэйко Такано, — участницы эмигрантской подпольной организации южнокорейских патриотов в Японии, организатора нелегальных переправ. Чрезвычайно привлекателен образ рыбачки-подводницы кореянки Нам Чху Чо. Трудолюбивая, смелая, независимая, исполненная национальной гордости и достоинства, она вобрала в себя лучшие черты корейской труженицы.

С большим мастерством вылеплена зловещая фигура начальника так называемого Консультационного бюро по вопросам психологии труда Могами. Маленького роста человечек, в облике которого нет ничего от мелодраматического злодея, он всем существом своим предан реакционной идее Великой Японской империи и ради осуществления этой идеи готов на любые гнусности и злодейства. Верой и правдой служит финансовым монополиям этот похожий на провинциального школьного учителя неказистый старичок, наделенный проницательным, изворотливым умом и железной волей. Могами считает, что в современных условиях именно монополии призваны сыграть решающую роль в деле возвеличения Японии. По их заданиям его «консультационное бюро» ведет подрывную деятельность в рабочих организациях и разрабатывает планы экономической экспансии. Жестокий и честолюбивый по натуре, Могами находит удовлетворение в том, чтобы, стоя за кулисами событий, быть невидимым режиссером «красивых» разведывательно-провокационных комбинаций, направленных на осуществление экономических и политических целей японского империализма.

Повествование в целом, по-видимому, выиграло бы, если бы автор несколько подробнее познакомил нас с прошлым своего главного героя, Макио Сайдзё, и позволил нам глубже заглянуть в его внутренний мир. Но и в данном случае вряд ли можно упрекнуть автора в схематичности. Сайдзё вполне жизненный человеческий тип, весьма характерный для японской действительности. Бывший студент, исключенный из университета за участие в студенческих беспорядках, он оказывается безработным. Разочарованный, утративший веру в свои прежние идеалы, он ищет средства к существованию и попадает на службу в Консультационное бюро Могами, не догадываясь на первых порах об истинном назначении этого бюро. Выполняя служебное задание в роли частного сыщика, Сайдзё сталкивается с подпольной эмигрантской организацией южнокорейских патриотов в Японии, проникается сочувствием к их борьбе и пытается вырваться из цепких рук своего шефа — матерого разведчика и провокатора Могами. Но он гибнет в этой неравной схватке. Судьба Сайдзё — это не просто участь отдельного, конкретного лица. В ней содержится своеобразное обобщение судеб колеблющихся людей, не сумевших примкнуть к определенному политическому лагерю.

Сочетание острой социально-политической проблематики с занимательной фабулой — дело не из легких и неизбежно связано с определенными «издержками». Скорее всего именно этим объясняются некоторые сюжетные слабости романа «Тайный рейс», которые при чтении книги бросаются в глаза. Это — неясное прошлое разведчика Ли Кан Мана (в романе дана лишь «легенда», с помощью которой он проник в революционное подполье); кроме того, не показана его конкретная связь с американской разведкой, агентом которой он является; не раскрыты конкретные отношения Могами с южнокорейской и японской разведками, а также с монополией, заинтересованной в концессии на южнокорейский вольфрам, и др. При всем этом роман читается с большим интересом, и попытка Э. Накадзоно сказать новое слово в области приключенческого жанра (точнее, политического детектива), на наш взгляд, заслуживает серьезного внимания и уважения.

Следует также отметить особую добросовестность и тщательность, с которой Э. Накадзоно собирает и исследует материал для своих произведений. Любопытно, в частности, что, работая над романом «Тайный рейс», он предпринял поездку на Кюсю и Цусиму, проделав маршрут, представляющий собой почти точную копию маршрута героя книги Сайдзё.

Э. Накадзоно сейчас в расцвете творческих сил, и свои лучшие книги он, по-видимому, еще напишет.

С. Гутерман

Пролог

Каминосима. 16 сентября

На холмистом побережье, уступами спускающемся к морю, непрестанно дует северный ветер аогита. Он дует с северной оконечности цусимского острова Каминосима в сторону Корейского пролива, где вдали в синем тумане тают горы Корейского полуострова.

Низко над холмами пролетают коршуны. Начиная с июня здесь все лето гуляет южный ветерок сиробаэ — ласковый, нежный, несущий желанную прохладу. А с сентября начинает дуть аогита — резкий, колючий, пронизывающий насквозь. Даже в солнечные дни аогита гоняет по небу черные тучи и вздымает волны на море. «Если бы этот проклятый ветер угомонился хотя бы года на три, мы бы разбогатели», — говорят местные жители. Соленый аогита не позволяет возделывать в прибрежной полосе заливные рисовые поля: словно щербатой косой он кромсает и губит посевы.

Там, где над холмами пролетают коршуны, море образует глубокий залив. Здесь расположена гавань Хитакацу — наиболее удобный порт на острове Каминосима. Из этого порта сейчас отошел полицейский сторожевой катер. Он резво снялся с места и, разрезая белые волны, пошел по совершенно прямой, словно кем-то начертанной, линии. От Круглого Мыса, на котором еще сохранились остатки бывшего форта, катеру предстояло пройти мимо острова Окисиинэ еще две мили на северо-восток, где на глубине тринадцати морских сажен[1] был обнаружен труп неизвестной женщины. По предположениям, это была кореянка, нелегально прибывшая на лодке в Японию. В связи с расследованием этого дела и направлялся сюда полицейский катер. Помимо водолаза, на катере находился и сэндо[2] Томэта Тада, взятый в качестве проводника. Должна была ехать с ними и ама[3] Нам Чху Чо, обнаружившая труп. Рано утром ее известили об этом, но она наотрез отказалась, сославшись на простуду, и не вышла даже за порог своего барака, стоявшего на берегу небольшой бухты близ Круглого Мыса.

Когда Тада стал назойливо требовать, чтобы Нам Чху Чо отправилась с ним, она, не двинувшись с места, неожиданно бросила ему в лицо:

— Отстань, дурак!

Лихорадочно блестевшие глаза женщины злобно уставились на старшину. Судя по ее воспаленным глазам, у нее, видно, и в самом деле была повышена температура.

До конца сезона оставалось еще около двух недель, и старшине не хотелось портить с ама отношений. Кроме того, если эту женщину, обидишь, наверняка получишь нагоняй от управляющего фирмой «Гэнкай», от которой работала артель. К тому же полиция, кажется, сыта по горло делами об этих корейцах, так что вряд ли станет особенно придираться. «Ладно, справлюсь как-нибудь и один», — решил про себя Тада.

Сезон ловли заканчивается, как правило, в сентябре, и ветер аогита, величайший враг местных жителей, как раз и возвещает о том, что работа для всех пришлых ловцов, кочующих вдоль берегов Каминосима, кончается.

Никто точно не знает, когда тут впервые появились корейские ама, к которым принадлежала и Нам Чху Чо. Говорят, что они начали приживаться здесь еще в довоенные годы. Но особенно много их стало после войны. Все они были родом с корейского острова Чечжудо. В селениях другого цусимского острова — Симодзима — живут потомственные японские ама. Здесь женщины испокон веков занимаются добычей морских продуктов. Но японские ама, работающие в море обнаженными, в одних узеньких набедренных повязках, ведут лов стародавним, существующим уже столетия способом. А кореянки научились мастерски пользоваться водолазным снаряжением с воздушным компрессором, и уловы у них, естественно, намного выше. Поэтому на них здесь стали посматривать с завистью и опаской, как на конкурентов. Некоторые из них постоянно проживают в рыбачьих деревнях на побережье острова, но большинство приходит сюда на заработки из других мест только на сезон сбора съедобных раковин — морского ушка и трубача, — длящийся с апреля по сентябрь. В общем, это сезонные рабочие, которые, живя в чужой стране, могут утолять свою тоску по родине тем, что в течение шести месяцев в году кочуя по морю, издалека смотрят на ее берега, виднеющиеся по ту сторону пролива.

Тоска по родине делается особенно нестерпимой в разгар сезона, когда целые дни проводишь у подводных скал на дне моря. А ведь в конце сезона приходится по семь-восемь часов не вылезать из воды. Ама торопятся собрать побольше добычи. Ведь нужно заработать столько, чтобы прокормиться в зимние месяцы и жить не впроголодь, а так, чтобы накопить силы для следующего сезона. Женщина, которая полгода занята изнурительным трудом, а пол-года ведет праздный образ жизни, быстро старится и к тридцати годам увядает. И оттого тем более жгучим и томительным бывает желание взять да и высадиться во время ловли на острове Чечжудо и ступить на милую сердцу, родную корейскую землю. И вмиг перед глазами оживают красноватые лысые горы, потрескавшаяся земля, слякотные дороги с ивами по краям, свисшие набок соломенные крыши… И сердце, точно ножом, пронзает тоска.

Подобное чувство испытала вчера днем и Нам Чху Чо, находясь в двух милях северо-восточнее Круглого Мыса. На глубине тринадцати морских сажен она рыболовным багром отдирала морские ушки от подводных скал. Но вдруг произошло событие, которое мгновенно заглушило нахлынувшее чувство тоски.

В то время, когда аогита гоняет волны на поверхности, в глубине моря усиливаются течения, и тогда собирать раковины надо против них. Вот течение неожиданно переменилось. Ноги Нам Чху Чо отделились ото дна, и женщина немного всплыла кверху. Случилось это потому, что Нам Чху Чо работала на этот раз не в водолазных ботинках со свинцовыми подошвами, а в обыкновенных спортивных кедах. Ее старые водолазные ботинки пришли в негодность, а новые, которые стоили три тысячи пятьсот иен, в этом году она себе приобрести не смогла. Ведь нужно было еще купить по крайней мере четыре резиновых водолазных костюма на сезон. Внезапно вода стала очень холодной. Мутный серо-зеленый водоворот все сильнее крутил тело Нам Чху Чо. С того времени, как она поднималась на лодку пообедать, прошло уже четыре часа. Но она не спешила кончать работу. Она машинально открыла выпускной вентиль, и углекислый газ стал уходить в воду. Женщина изогнулась, чтобы лучше держаться в воде, и через застекленные отверстия для глаз стала напряженно всматриваться в тусклую глубину вод. Вдруг она увидела нечто такое, от чего глаза у нее наполнились ужасом. Нет, ее испугало не скопище моллюсков-трубачей, которые, покачивая макушками своих раковин, словно в танце, вдруг заскользили с рифа. Правда, им по времени года было еще рано уходить с рифов, и это уже само по себе могло показаться странным. Ведь случайно перевернувшийся на спину трубач больше уже не может принять первоначальное положение, и сейчас эти хрупкие существа явно рисковали жизнью. Что же произошло? Беззвучно вспенив воду, с рифа скользнуло и повлекло ракушки за собой чье-то тело, лежавшее теперь среди колышущихся водорослей в небольшой впадине.

О том, что с ама что-то случилось, наверху узнали по поступившему сигналу. Определяя местонахождение ама на глаз, по пузырям, образующимся на поверхности воды, Тада непрерывно корректировал положение лодки, держа ее против наветренной стороны, и в то же время с озабоченным видом сжимал в руке сигнально-подъемный трос. И вот он почувствовал частые короткие рывки. Это был сигнал срочного подъема. Обычно в лодке находился еще один человек, ведавший сигнальным тросом и регулированием подачи воздуха из компрессора. Но он уже два дня беспробудно пил и не выходил на работу. И Тада пришлось справляться за двоих. Упершись ногами в дно лодки, он уже хотел срочно поднимать рыбачку, но, как ни странно, в ту же минуту сигналы прекратились и трос снова выпрямился во всю длину.

— Чертова баба! Что она там дурит?! — проворчал растерявшийся Тада.

А Нам Чху Чо в это время говорила сама с собой, мешая японские слова с корейскими:

— Ох, несчастная! Как же это…

На дне моря лежал труп женщины. Когда Нам Чху Чо приблизилась к трупу, верхняя половина тела утопленницы вдруг приподнялась, словно она решила поближе взглянуть на подплывшую гостью. Волосы мертвой блестели, как морские водоросли, падая на белый лоб и струясь по лицу. Ко рту присосалась пиявка, отчего верхняя губа казалась безобразной, похожей на заячью. Пиявка вскоре отвалилась, скатившись с лица, точно мелкий камешек.

— Ох-ох-ох! — горестно выдохнула Нам Чху Чо.

Мертвая была красивой женщиной с простодушным лицом, как у ребенка. Смерть сделала его белым как мел. Широко раскрытые, застывшие черные глаза, казалось, пристально всматривались в лицо Нам Чху Чо. Женщина, по-видимому, утонула недавно. Ни давление воды, ни крабы, ни рыбы еще не успели повредить и обезобразить труп. Тело было завернуто в белую парусину и тщательно обвито веревкой. К пояснице, очевидно, был привязан какой-то груз: камень или гиря, так что нижняя половина тела не могла всплыть и оставалась неподвижной. Колеблемая течением голова все время покачивалась, словно женщина что-то отрицала или на что-то жаловалась. Казалось, что она просит, чтобы отвязали гирю, перерезали веревки, сняли с нее парусиновый саван и отпустили на свободу.

Нам Чху Чо решила, что это наверняка кореянка, которая внезапно умерла по пути из Кореи в Японию на каком-нибудь контрабандистском судне. Люди, находившиеся на судне, решили отдать последний долг покойной, похоронив ее в море недалеко от берега. Высадиться на берег с трупом, конечно, было опасно.

Сжимая в одной руке багор, Нам Чху Чо другой рукой с трепетом прикоснулась к трупу. Раз женщину похоронили под водой, то мелкие вещи, которые у нее были с собой, должны были завернуть вместе с ней в саван. Нам Чху Чо решила взять что-нибудь из вещей покойницы, отнести эту вещь в дар богам и прочитать по умершей в храме заупокойную молитву. Возможно, что это ее землячка с Чечжудо, тогда тем более это нужно было сделать.

Багром Нам Чху Чо осторожно разорвала парусиновое полотнище на груди женщины, и в ту же минуту из сложенных рук покойницы выскользнул лист бумаги. Видимо, бумага была плотная — она совсем не размокла. Течение подхватило белый листок, и он быстро закружился в его водовороте.

Нам Чху Чо сильно дернула за трос, подавая сигнал перемещения, и оттолкнулась ногой от рифа. Кусок бумаги проплыл под лодкой, отбрасывающей тень в воде, и, словно издеваясь над ама, стал удаляться. На бумаге виднелись какие-то расплывчатые цифры и знаки; лучи послеполуденного солнца, преломлявшиеся в воде, как в призме, окрашивали их в цвета радуги. Если цифры обозначали дату смерти, то наверняка на этой бумажке написано и имя женщины, и откуда она родом. Прилагая отчаянные усилия, Нам Чху Чо ухватила листок.

— За кем ты там гонялась? — крикнул Тада, когда Нам Чху Чо показалась из воды на лесенке, свисавшей с лодки.

Решив, что женщина вряд ли могла просто созорничать — это было бы слишком! — Тада готов был подавить в себе чувство раздражения. Но, увидев в руках кореянки какой-то листок бумаги, он пришел в ярость. Его побелевшие щеки затряслись от злости, и, нагнувшись вперед, он выхватил у нее бумагу. Веленевая бумага порвалась пополам. Тада соединил обе половинки, и у него в руках оказалась листовка, напечатанная типографским шрифтом. Старшина артели кое-как говорил по-корейски, но читать совершенно не умел. За исключением цифр 30 и 9, напечатанных иероглифами, весь остальной текст был написан корейским алфавитом.

Подождав, пока Нам Чху Чо влезла в лодку и сняла шлем, он спросил уже помягче:

— Что тут написано?..

Нам Чху Чо была уже вдовой, хотя ей было всего двадцать девять лет. В конце войны ее мать, тоже ама, приехала с ней в Японию и поселилась на Цурухаси в Осака. Нам Чху Чо тогда была еще совсем девочкой. Теперь мать состарилась, работать уже больше не могла и лишь нянчилась с четырехлетней внучкой.

У ама тяжелый, сопряженный с непредвиденными бедами труд. Никогда ама не знает, что с ним может случиться в море. Поэтому в лодке, как правило, всегда есть человек, специально ведающий водолазным тросом. Он должен обладать большой сноровкой. Чаще всего это место занимает кто-нибудь свой, из родни. Пока муж Нам Чху Чо был жив — он умер год назад от рака печени, — у них была лодка с компрессором и они каждый сезон приезжали сюда работать вдвоем и вместе радовались богатым уловам. Но когда мужа не стало, ей пришлось начать работать с японцами, которым лодку предоставляла посредническая торговая фирма «Гэнкай», и платить им определенный процент со своего улова. Это ее злило, но другого выхода не было.

Ведавший на этой лодке тросом японец Сюдзи был хоть и пьяница, но сердце у него было доброе и он нравился Нам Чху Чо больше, чем этот Тада — репатриант из Кореи.

Бросив сердитый взгляд на старшину, Нам Чху Чо ответила на привычном осакском диалекте:

— Я набрела там на труп.

— На кого?

— На мертвую кореянку. Эта бумага была при ней.

— Что ты говоришь? Там, на дне? — испуганно спросил Тада, переводя взгляд с намокших кусков бумаги на воду, окрашенную лучами заходящего солнца.

— Да, — ответила Нам Чху Чо, — но нам пора на берег. Море вон уже какое, красное, совсем как кровь.

И снова Нам Чху Чо вспомнился рассказ о страшной резне на острове Чечжудо, который она слышала от знакомого матери, нелегально прибывшего в Японию в годы диктатуры Ли Сын Мана. Это произошло на третий год после второй мировой войны. За каких-нибудь десять месяцев на острове было убито тридцать пять тысяч человек. Это были те, кто не хотел подчиниться господству Ли Сын Мана. Десять тысяч жилищ было сожжено. Некоторые селения полностью стерли с лица земли. Убивали всех, не щадили ни женщин, ни детей. Пожарища были усеяны черными от крови и пепла отрубленными головами, похожими на чудовищные ядовитые грибы, от которых поднималось зловоние. А всего до начала корейской войны на острове было убито семьдесят восемь тысяч человек. Говорили, что это составляло четвертую часть всего населения острова.

Нам Чху Чо помнит, что тогда они как раз собирались завтракать, но ее вдруг затошнило и она даже не притронулась к салату — стручки красного перца в еде показались ей сгустками человеческой крови. По словам знакомого матери, резня в Корее на этом не должна была кончиться. Надо было ждать еще более страшных дней. Вот он и решил бежать оттуда. С тех пор воды Корейского пролива всегда казались Нам Чху Чо окрашенными кровью.

— Что здесь написано? — косясь на ама, спросил Тада. Бумагу он по-прежнему держал в руке. Нет, он не думал, что на этом листке указывается местонахождение какого-нибудь клада, спрятанного на дне моря. Он просто Чувствовал что-то недоброе и не отдавал бумагу.

Грея руки у переносной печки, Нам Чху Чо стала про себя читать бумагу, которая свисала у Тада из рук, как разорванный надвое флажок. Нет, то не было запиской с указанием даты смерти и других сведений о покойнице. Текст был краткий, но фразы трудные и не очень понятные. Чем дальше Нам Чху Чо читала, тем напряженнее становилось ее лицо.

— Переводи сразу! — тоном приказа бросил Тада.

— «30 сентября все как один поднимемся на вооруженное восстание!..»

— На вооруженное восстание?

— «Товарищи патриоты! Возглавим борьбу рабочих крестьян, студентов, любящих свою родину! Свергнем власть военщины, готовой открыть двери нашей страны японскому империализму! Долой корейско-японские переговоры, затеянные по указке американцев! Долой диктатуру военных!..»

— Ого! Да тут страшные вещи написаны! — протянул Тада, сразу изменившись в лице. — Что значит восстание? Возьмут оружие, поднимут флаги, вот тебе и революция!

— Погоди, тут что-то еще напечатано — перебила его Нам Чху Чо. — Ага, «30 сентября все как один поднимемся на вооруженное восстание! Центральный комитет Единой народной партии Южной Кореи». Теперь все, — закончила она.

— Это же страшное дело! — повторил Тада.

— Чего же тут страшного! — сказала Нам Чху Чо. — Ты же в этих делах ничего не понимаешь!

Правда, Нам Чху Чо сама довольно слабо разбиралась в политических событиях, происходящих на ее родине, где все бурлило, как в кипящем котле. Но она хорошо помнила слова, сказанные ее покойным мужем Сан Ки незадолго до смерти. В то время в Южной Корее как раз произошел государственный переворот. К власти пришли военные. Они пересажали в тюрьмы одного за другим всех высших чиновников правительства Чан Мёна, всех политических деятелей и по очереди начали отправлять их на виселицу. Сан Ки тогда с горечью говорил: «От всей этой продажной шайки политиканов за версту всегда несло падалью. Ведь они думали только о себе, о своей выгоде. А теперь вот сами попали в беду. И поделом! Что посеешь, то и пожнешь».

Это был ее последний разговор на эту тему с мужем, который обычно не любил говорить о политике. Значит, теперь эта шайка снова действует в подполье, печатает вон какие подстрекательские листовки и собирается снова забраться наверх. И не боятся! Но ведь и безрассудству есть мера… Впрочем, может, она не права. Муж ведь вот еще что говорил: «Но вспомни прежнюю Японию! Если отдать власть военщине, тогда совсем конец».

— Гм! Ты что ж, за дурачка меня принимаешь? — перебил ее мысли Тада. — Тут все ясно! Эта бабенка пробиралась в Японию, чтобы связаться со своими дружками, которые здесь проживают. И в пути померла. Видать, опасная была бабочка!

— А тебе-то что! — презрительно усмехнулась Нам Чху Чо. — Тебя это не касается.

— Касается или не касается, а слава богу, что эта бумажка не попала к бунтовщикам, которые у нас укрываются. А не было ли при ней еще каких-нибудь важных документов? Надо поскорее сообщить кому следует.

— Кому же? — спросила Нам Чху Чо.

— Полиции, конечно!

На секунду Нам Чху Чо застыла в нерешительности, а потом не помня себя вцепилась в Тада.

— Дурак! Отдай! Отдай бумагу!


Водолаз, опустившийся на дно с полицейского катера, так и не смог обнаружить труп. Конечно, могло случиться, что за это время силой подводного течения груз, державший труп, оторвало, тело всплыло и его унесло. Поэтому было решено обратиться за помощью в отделение морской охраны в Хитакацу. Небольшое дозорное судно, имевшееся в охране, избороздило все окрестное пространство, но нигде ничего не обнаружило. Просигнализировав об этом флажками, дозорное судно подошло к полицейскому катеру. Поиски продолжались уже целых три часа.

— Видно, тут что-то не так, — сказал, нахмурившись, помощник полицейского инспектора Камати и недовольно посмотрел на Тада.

— Как не так? — запинаясь ответил побледневший Тада. — Ведь и листовка вот…

— Тогда, значит, ты местом ошибся?

— Не может этого быть. Правда, ама, которая нашла труп, захворала и не смогла вас сопровождать. Но я тут много лет работаю старшим и знаю эту бухту как свои пять пальцев, — решительно заявил Тада.

В это время Камати окликнул командир дозорного судна, стоявшего теперь борт о борт с полицейским катером. Тада знал его в лицо. Командир судна слышал разговор Камати с Тада и, видимо, хотел высказать свое мнение.

— Конечно, все зависит от тяжести груза, который был привязан к трупу, — сказал он. — В этих местах рифы довольно крутые, и возле них есть виры. Поэтому не исключено, что сильное течение подхватило труп… Ежели так, то течение, максимальная скорость которого во время большого прилива достигает четырех километров в час, должно было унести его на северо-запад.

— На северо-запад? — быстро переспросил Камати и невольно подался вперед. Маленький полицейский катер дал сильный крен. Командир дозорного судна вытянул вперед руки, чтобы поддержать Камати, и, улыбнувшись, сказал:

— Минутку! Да, сначала на северо-запад. Но затем в открытом море у Мицудзимы течение превышает уже четыре километра. Если труп попал в это течение, то его наверняка затащило в бездну. Там ведь в десять раз глубже, чем здесь. Местами глубина там встречается до двухсот метров. Если же считать, что труп всплыл на поверхность, то и в этом случае он уже далеко, за пограничной линией.

— Значит, нарушитель границы, прибывший из Кореи, мог проделать обратный путь? — спросил Камати.

— Не исключено.

На дозорном судне весело загудел дизель, и, описав дугу возле самого носа полицейского катера, судно направилось в сторону Хитакацу.

— Ладно. Поиски прекращаем! — крикнул вдогонку Камати.

Но, судя по его наморщенному лбу и крепко сжатым челюстям, он вовсе не собирался махнуть рукой на это дело, а лишь думал, что же предпринять дальше.

На следующий день в утреннем выпуске газеты «Сэйбу нити-нити», которая издается в городе Фукуока для всего района Кюсю, в отделе происшествий была помещена коротенькая заметка. Об агитационной листовке в ней не упоминалось. Сообщалось лишь, что у берегов Цусимы был обнаружен опущенный на дно моря труп. Нарушительница границы, кореянка, намеревалась нелегально проникнуть в Японию, но в пути умерла. Однако подводным течением этот труп был унесен по ту сторону пограничной линии. В общем, заметка была в духе буддийских притч о возмездии — карме.

Глава первая

Пограничный остров

1

Час дня. По токийскому аэропорту Ханэда гуляет ветерок, здесь нет той духоты, что мучает в городе в последние жаркие дни лета. Среди публики в зале ожидания, устроенном на крыше аэровокзала, находился один кореец. Он внимательно рассматривал огромный корпус только что прибывшего реактивного самолета «Транспорт-800». Это был почтово-пассажирский самолет авиакомпании CAT[4]. В 11 часов 20 минут утра самолет поднялся с сеульского аэродрома и точно по расписанию прибыл в Японию.

Кореец был крупным, дородным мужчиной лет пятидесяти. Отлично сшитый летний костюм из серебристо-серой рогожки скрадывал его полноту, и он не казался тучным. Его атлетическая фигура заметно выделялась среди остальной публики. Прищурив глаза, он пристально всматривался в пассажиров, спускавшихся с самолета по трапу. Вдруг лицо его расплылось в улыбке, и, вскинув вверх руки, он крикнул:

— Пхиль Сон! Цой Пхиль Сон!

Несколько японцев, перегнувшихся через перила, невольно обернулись и недовольно поморщились. Но это нисколько не смутило корейца, и он снова громко окликнул кого-то.

Наконец какой-то старик, сходивший по трапу, вскинул голову и, подняв в знак приветствия руку, крикнул:

— Ток Чхон! Цой Ток Чхон!

Старик был худощав, его лицо обрамляла седая борода. На правом плече у него висела небольшая дорожная сумка, а в левой руке он нес довольно увесистый кожаный чемодан. Старику было лет семьдесят, но, судя по его твердой походке, чувствовал он себя довольно бодро. Он что-то еще сказал по-корейски и скрылся в здании аэропорта.

Кореец, которого звали Цой Ток Чхон, медленно повернулся на каблуках и направился в вестибюль. Сегодня он был без спутников, хотя обычно повсюду появлялся в сопровождении кого-либо из своих подчиненных или членов семьи. И тот, кто его знал, мог бы подумать, что сегодня он, бросив все дела, приехал встретить какого-нибудь своего приятеля-туриста, с которым собирался осмотреть столицу, а затем отправиться куда-нибудь кутнуть. Но Цой был здесь совсем по другой причине. Лихорадочный румянец, горевший на его щеках, и напряженный взгляд говорили о том, что он чем-то очень возбужден.

Цой Ток Чхон был президентом южнокорейской компании «Дайкан дзигё», которая была известна как крупная корейская фирма, ведущая торговлю с Японией. Номинально главная контора компании находилась в Сеуле, но фактическим местопребыванием ее президента была токийская контора фирмы, помещавшаяся на седьмом этаже на Муромати в Центральном районе Токио. Отсюда шло управление всем делом. И себя самого, и свое состояние, которое еще полвека назад начал по грошу сколачивать в Японии его покойный отец, а затем приумножил он сам, Цой лишь номинально предоставил в распоряжение своей родине. Хотя после войны Корея стала независимой, она оказалась разделенной на Северную и Южную, политическое положение в стране было ненадежным, и Цой пока не решался полностью связать с ней свою судьбу.

Президент фирмы любил щеголять своим девизом: «Корейско-японскую торговлю ведут корейцы для корейцев». Сейчас он находился в несколько щекотливом положении и пытался найти из него выход. Он мечтал о том, чтобы в один прекрасный день вернуться в Корею в ореоле славы, завоевав прочную репутацию видного капиталиста, преданного национальным интересам родины. Сейчас необходимо было выяснить, насколько близки к осуществлению его честолюбивые планы. Многое зависело от тех сведений, которые должен был ему сообщить его дядя Пхиль Сон, только что прилетевший из Кореи.

Войдя в вестибюль, Цой некоторое время лениво рассматривал карту с часами, показывающими время во всех поясах земного шара, затем подошел к лестнице и стал смотреть вниз, где должен был появиться дядя. Но старика все не было. Где же он застрял! С таможенниками у него вряд ли могло произойти какое-нибудь недоразумение. Возможно, это на контроле так долго возятся с проверкой паспортов. Цой спустился по лестнице на нижний этаж. Здесь по проходу между натянутыми на столбиках канатами двигались гуськом пассажиры — американцы, корейцы, японцы. Они подходили к контролерам отдела виз, предъявляли паспорта и направлялись дальше. Но Пхиль Сона и тут не было видно. Может быть, старик уже вышел из здания аэропорта на улицу?..

Решив тоже выйти, Цой обогнул лестницу и здесь в редеющей толпе пассажиров увидел дядю. Он сразу узнал его и чуть не бегом устремился к нему.

— Вот, оказывается, вы где! А я беспокоюсь: думаю, не потерялся ли ребенок! — весело проговорил он по-корейски.

Пхиль Сон разговаривал с каким-то высоким, склонившимся к нему корейцем. От неожиданности он вздрогнул и торопливо оглянулся. Увидев племянника, он поспешил отделаться от собеседника.

— Виноват! Виноват! — заговорил он, подходя к Цою. — Ты прав, старый что малый. Познакомился с человеком в самолете и вот заговорился.

— А я недоумеваю: ведь дядя знает, что я здесь, что я его встречаю, и вдруг он куда-то пропал! Кстати, кто этот человек, с которым вы беседовали?

— A-а! Кажется, тоже какой-то коммерсант, — ответил старик. — Только хотел спросить фамилию и адрес, а ты как раз меня окликнул.

— Ну и шут с ним! Сейчас из Кореи приезжает сюда много всяких типов. А этот даже без всякого багажа. Кто его знает, может, у него в поясе зашиты наркотики ион пытался завязать с вами связь с определенной целью.

Цою показался подозрительным этот безбагажный пассажир с хмурым лошадиным лицом и колючими глазами, который сразу как-то стушевался и исчез.

Взяв у старика чемодан и слегка поддерживая дядю под руку, Цой направился к выходу. Не успели они показаться в дверях, как с автомобильной стоянки тронулся и плавно подкатил к подъезду новенький «меркурий».

— Итак, дядя, — заговорил Цой, как только машина выехала на шоссе и помчалась в сторону Токио, — что же сказал господин Им Чи Хва?

— Гм! Видишь ли… — начал Пхиль Сон с видом человека, набивающего себе цену.

В прошлом старый Пхиль Сон был среднего ранга чиновником экономического ведомства. Он знал кое-кого в политических и чиновничьих кругах Кореи, и поэтому Цой сделал его директором своей фирмы с постоянным местопребыванием в Сеуле и вроде как бы поручил ему ведение там политических переговоров. Но на самом деле Пхиль Сон уже давно был на положении мальчика на побегушках у своего племянника.

— Господин Им сказал, что пока рановато… Следует еще немного подождать, — закончил наконец начатую фразу Пхиль Сон.

— Опять «еще немного»? — раздраженно переспросил Цой. — То есть до тех пор, пока власть снова не перейдет к штатским? Это я слышал не раз. Но я-то ведь уже действую! Нужно добиться, чтобы господин Им наконец набрался решимости и обменялся с нами письмами, подтверждающими наше тайное соглашение. И разве не об этом вы должны были с ним договориться?

Цой с недовольным видом откинулся на спинку сиденья.

— Я прилагаю все силы, дорогой племянник. Судя по последним сведениям, с Нового года чрезвычайное положение будет частично снято и, по-видимому, будет разрешена деятельность политических партий. Тогда, вероятно, и господин Им почувствует себя более уверенно…

— Хм! Да ведь до Нового года еще целых три месяца! — перебил Цой дядю.

— Так-то оно так. Но во всяком случае, господин Им — один из немногих депутатов Национального собрания — членов бывшей Народно-прогрессивной партии, которым удалось избежать респрессий по закону о чистке политических организаций и остаться в живых…

Это была правда. И дело объяснялось тем, что, когда у власти стояло правительство Чан Мёна, он был членом правящей Народно-прогрессивной партии, однако принадлежал к «фракции молодых». Узнав об одной грязной международной афере, предпринятой компанией «Южнокорейский вольфрам», контролируемой правительством и подчиненной министру без портфеля, который принадлежал к «фракции стариков», господин Им выступил с разоблачениями. Это и спасло его. Правительство военных не имело оснований обвинить его по закону о политической чистке в разложении и коррупции.

Упомянутая международная афера состояла в следующем. Монопольным экспортером компании «Южнокорейский вольфрам» была американская компания «Ориенталь». Но контракт с ней был расторгнут. Вольфрам — важное стратегическое сырье, дающее огромную прибыль. Компания «Ориенталь» стала нажимать на все кнопки, добиваясь возобновления контракта. Но ее сумела обойти японская компания «Дайтокё сёдзи», входящая в концерн G. Она ловко повела дело через директора «Южнокорейского вольфрама», непосредственно связанного с министром без портфеля в правительстве Чан Мёна, и тому в виде «денежного дара на политическую деятельность» был вручен миллион долларов. Этот «снаряд» попал в цель. С японской фирмой был заключен предварительный контракт, по которому эта фирма не только получала монопольное право на экспорт южнокорейского вольфрама в количестве от пяти до семи тысяч тонн в год, но и становилась владелицей крупного пакета акций. Японские лоббисты должны были вот-вот получить миллион долларов залогового обеспечения, или в общей сложности семьсот двадцать миллионов иен, и рассчитывали вскоре вместо временного контракта заключить постоянный. Но тут разразился скандал: грязная махинация была разоблачена.

Дело приняло характер политического скандала, и «Дайтокё сёдзи», успев выгодно купить на торгах скопившуюся партию вольфрама, вынуждена была этим ограничиться. Положение становилось все более запутанным, а 16 мая произошел государственный переворот. К власти пришли военные, и контроль над «Южнокорейским вольфрамом» перешел к ним. Права «Дайтокё сёдзи» повисли в воздухе. Утверждали, что Им, ставя на карту свою политическую карьеру, с самого начала настаивал на том, чтобы аннулировать временный контракт с японцами. Он якобы предлагал передать право на монопольную продажу вольфрама на сумму десять миллионов долларов кому-либо из корейских коммерсантов-патриотов и вообще был сторонником проведения иной экономической политики.

— Что же касается реальных результатов в области внешней торговли, то пока ни одна отечественная фирма не может сравниться с нашей, — продолжал Пхиль Сон. — Так что напрасно ты беспокоишься. Яблочко созревает, и, как только власть снова перейдет к штатским, оно сразу упадет к нашим ногам. Господин Им заверил меня в этом.

— Какой же он все-таки размазня! — Цой досадливо прищелкнул языком. — Три месяца назад вы приезжали и говорили то же самое. Не так ли? Ну прямо как в докучливой басне.

— Погоди, я тебе еще не все сказал. Господин Им конфиденциально договорился обо всем с министром гражданской экономики господином Сон Соком, который является членом Высшего совета реконструкции государства. Но сразу это сделать невозможно.

— Он, наверное, еще утверждал, что они земляки и друзья детства, — усмехнулся Цой. — Допустим даже, что это так. Но все эти военные заправилы кончали японские офицерские школы. Какая есть гарантия, что их не опутает дзайбацу[5]?

— Военные — это военные, но общественное мнение на нашей стороне. Ты знаешь, к нам прилетала японская экономическая миссия, но демонстранты заставили ее тут же, с аэродрома, вернуться восвояси. Другая группа японцев пожила несколько дней в Сеуле, съездила посмотреть на тридцать восьмую параллель и тоже ни с чем отбыла назад. И еще: тот самый полукоммерсант-полуполитик, бывший военный, который у вас сорганизовал так называемую «Компанию промышленного развития Кореи», добивался приема у председателя Верховного собрания под тем предлогом, что они с ним однокашники по офицерской школе, и получил от ворот поворот. Все это ведь о чем-то говорит, — заключил Пхиль Сон, самодовольно прищурив глаза.

— Допустим. Но как долго это будет продолжаться! — Цой сердито взглянул на дядю. — Ли Сын Ман хотел взыскать с Японии в возмещение убытков два миллиарда двести миллионов долларов, Чан Мён съехал на миллиард двести миллионов, а Пак Чжон Хи готов уже поладить и на шестистах миллионах. Если ждать еще, то там начнутся торжественные шествия с фонариками по случаю корейско-японских переговоров. Тогда мне не только вольфрама не видать как своих ушей, но еще придется стать компрадором Мицуи или Мицубиси[6]. Я подозреваю, что сейчас там, за кулисами, идет большая возня и японцы успешно делают свое дело.

— Конечно, сомневаться можно во всем… — начал было Пхиль Сон, но вдруг осекся. Словно вспугнутая птица, он неожиданно вытянул свою морщинистую шею по направлению к шоферу.

— Не беспокойтесь, дядя, — успокоил его Цой. — Этот японец ни слова не понимает по-корейски, а кроме того, он мой верный слуга.

— Если так, тогда другое дело, но…

— Или вы там в зеркальце что-нибудь увидели? Может, нас преследует машина секретной службы? — спросил Цой, посмеиваясь над трусостью дяди.

— Ну нет, — закачал головой старик. — Не думаю, чтобы такая вещь была сейчас здесь возможна. А ты, я вижу, не меняешься. Характер тот же. Весь в моего старшего брата.

— Отец мой был старьевщиком, когда послал меня в университет. Разъезжая на велосипеде с прицепной тележкой, он скупал всякий хлам и этим перебивался. Помню, как он пил неочищенный сакэ и у него слезы катились из глаз. Все надежды он возлагал на меня. Поэтому я и не хочу остаться в дураках. Не хочу возвращаться к тому, с чего начинал отец!

— Я тебя понимаю. Но что бы ни происходило за кулисами, жребий брошен. Теперь нужно идти только вперед. Если свернуть с пути, то все, над чем мы трудились десять лет, может пойти прахом.

— Да, все может пойти прахом, — задумчиво повторил Цой и затем возбужденно добавил: — Поэтому-то я и делаю здесь все, что только могу. Я ведь вам об этом говорил.

— Господина Има больше всего сейчас беспокоит положение группы Чон Су Капа. Военные ввели строгую цензуру, и господин Им жалуется, что лишен возможности вести переписку с нашими политическими эмигрантами в Японии…

— Чон Су Кап и его группа стоят на более радикальных позициях, чем господин Им. Они ясно заявляют, что для них на первом месте стоит вопрос о переходе власти в руки гражданских лиц, а вопрос о корейско-японских переговорах пока их мало трогает.

— Да, у них взгляды не во всем совпадают. Но это люди, которые нужны будущей Корее. Без них не обойтись. К тому же Чон Су Кап — зять Има, он женат на его дочери.

— Вот именно. Поэтому я и забочусь о том, чтобы у него здесь были средства на жизнь. Это одно из условий нашей сделки с господином Имом: он там старается для меня, а я здесь для него. И на деятельность… — Цой поперхнулся, словно у него кость в горле застряла, — …и на деятельность этой группы я тоже деньги даю.

Пхиль Сон решил поддеть племянника, который постоянно говорил ему колкости. Пряча ироническую усмешку, он сказал:

— Конечно, ты делаешь это не только из корыстных побуждений. Ведь ты унаследовал от отца и патриотические чувства, не правда ли?

— Разумеется, — горделиво ответил Цой, не то не заметив, не то сделав вид, что не замечает насмешки.

— К счастью, военные расправились с японскими лоббистами, теперь бы суметь столкнуть их самих лбами… — мечтательно проговорил Пхиль Сон и облизнулся, как кот.

Сейчас на его лице не было и тени испуга, оно порозовело и словно помолодело. Придвинувшись к Цою, он прошептал ему на ухо:

— Пока я буду находиться в Токио, возможно, что через резиденцию Кан мы получим приятную весть.

«Резиденцией Кан» они называли новый дом на Ёёги-Уэхара, в котором проживало некое важное лицо из Кореи. Ни среди корейских резидентов в Японии, ни среди политических эмигрантов никто не знал, что это за человек и какую он выполняет миссию. Ходили лишь слухи, что хозяин «резиденции Кан» не связан с правительством военных, но пользуется большим политическим влиянием. Цой тоже верил в это.

— Через резиденцию Кан?.. Это как раз то, что нам нужно, — сказал он, как-то по-новому взглянув на дядю. Затем медленно отвел глаза и стал смотреть через ветровое стекло на длинный капот своего роскошного автомобиля.

Машина уже шла по проспекту Сёва. Теперь недалеко и до большого перекрестка Яэсюдори, а там рукой подать до конторы Цоя. У завода Тёки проспект сужается, и машина замедлила ход. Цою вспомнилась его любимая песенка. Он никогда не вспоминал ее с большим удовольствием, чем в такие минуты, как сейчас, когда его новенький «меркурий» двигался в потоке грузовиков, ручных тележек, велосипедов и машин самых различных марок. Песенку эту, бывало, напевал по-японски на старинный корейский мотив его покойный отец.

Бархатным баском Цой тихо запел:

Где умные парни?
В тюрьме.
Где смелые парни?
В могиле.
Где сильные парни?
В ярме —
В Японии гнут свои спины.
А милые девушки где?
Голод их гонит из дому,
В веселых домах в беде
Любовь продают любому.
Черным лаком блестит асфальт,
Белых акаций шпалеры.
По новым дорогам мчатся, рыча,
Автомобили-звери…

2

После того как дядя немного отдохнул в конторе, Цой отправил его на другой машине в отель «Токио» на Маруноути, а сам снова сел в свой «меркурий». Он направился на Западную Гинзу, которая находилась совсем рядом. Но он вел себя при этом с такой осмотрительностью, будто ему предстоял дальний путь. Какие-нибудь полчаса назад он смеялся над трусостью дяди, а сейчас ему внезапно пришла в голову мысль: а не зря ли он смеялся? Кто может поручиться, что специальная служба южнокорейского Центрального разведывательного управления не работает сейчас в Токио? Вдруг она разнюхала, по какому делу прибыл сюда Пхиль Сон? Старик — человек осторожный и, видимо, держится начеку, так что по его вине вряд ли что просочится наружу. А вот ему самому, пожалуй, следует пересмотреть свое поведение. Малейшая беспечность может обернуться роковыми последствиями. Правда, Япония — конституционное государство, и опасность убийства из-за угла здесь не так уж сейчас велика. Но стоит корейскому представительству в Японии получить хоть одно тайное донесение, оно может на другой же день лишить его визы, необходимой для ведения торговли. Тогда его фирме крышка! Поэтому Цой и не хотел, чтобы кто-либо узнал о его свидании с японцем, к которому он сейчас собирался.

Оставив машину на 7-й линии Гинзы, Цой медленно, словно прогуливаясь, направился пешком в конец улицы. Он шел по тротуару под яркими магазинными тентами, надежно защищавшими от горячего солнца, и, несмотря на свою полноту, не ощущал особой жары. Конечно, сейчас было бы приятнее зайти с какой-нибудь красоткой в этот французский ресторанчик…

Осмотревшись у витрины и увидев в ней отражение своего квадратного смуглого лица, Цой почувствовал желание разбить стекло. Ему как раз нужно было именно сюда. Он неторопливо огляделся еще раз и, убедившись, что никого из знакомых соотечественников поблизости нет, спустился в подвал, где находился ресторан французских рыбных блюд.

Как было условлено, японец ожидал его в небольшом изолированном кабинете.

— Привет! Давно ждешь? — небрежным тоном спросил Цой, придвигая к себе стул.

С японцами, стоявшими на низших ступенях общественной лестницы, он привык разговаривать именно так: на «ты» и без всяких там «господин» и прочее. Заметив, что японец хоть и не слишком элегантно, но весьма прилично одет, он несколько смутился, но потом подумал, что в конце концов это всего лишь «ищейка», которую он оплачивает.

Японец начал без обиняков:

— Господин директор! Не надо нам путать карты. Раз вы нам доверились, вы должны все рассказать в подробностях. Иначе ничего не получится.

— В подробностях? Групости! Твой начарьник сказар, что достаточно знать торко церь.

Цой отлично говорил по-японски, не хуже любого японца. Но нередко он умышленно говорил с корейским акцентом.

— Мой начальник, кажется, ваш знакомый. Потому он и взялся так просто за ваше дело, — сказал японец.

— Я с ним был на дружеской встрече деловых людей Японии и Кореи. Там у нас обнаружилась общность взглядов, так сказать родство душ, — ответил Цой.

— Родство душ? Это вносит некоторый нюанс, — засмеялся японец. — Но поскольку дело поручено мне и я за него отвечаю, я могу действовать только в присущей мне манере. Откровенно говоря, иначе я просто не уверен в успехе. Впрочем, не лучше ли вам обратиться с вашей просьбой в полицию? Это более надежный и быстрый путь.

— В полицию?

— Ну да, — ответил японец небрежным тоном, в котором нетрудно было почувствовать иронию. — Подайте заявление в полицию. Укажите, что ваша личная секретарша Канако, похитив пятнадцать миллионов иен наличными деньгами, скрылась в неизвестном направлении, и потребуйте, чтобы приняли все меры к ее розыску. Этого будет вполне достаточно.

Японец был сыщиком так называемого Консультационного бюро по вопросам психологии труда. Звали его Макио Сайдзё. Три дня назад хозяин бюро, господин Могами, лично поручил ему розыск сбежавшей секретарши Цоя.

Бюро Могами оказывало услуги главным образом по организации труда на предприятиях и борьбе с профсоюзами. Следовательно, оно не только консультировало своих клиентов по вопросам рационального использования рабочей силы и увеличения возможности воспроизводства на основе учета конкретных условий: условий труда, квалификации, личных качеств, психологии, жизненных условий и быта рабочих. Оно занималось также сбором секретной информации о деятельности прогрессивных политических партий, профсоюзных организаций, о рабочем движении и настроениях среди рабочих.

По поручению клиентов бюро выясняло прошлое отдельных рабочих и служащих, собирало сведения об их поведении, устанавливало за ними слежку. Бюро Могами считало своей основной специальностью рациональное использование рабочей силы и широко рекламировало предложение своих услуг в этой области. Но большинство клиентов обращалось в бюро с иными просьбами. Им нужны были быстродействующие средства против активных действий профсоюзных организаций на предприятиях. Таким образом, по существу, бюро Могами было не чем иным, как частным сыскным агентством, занимающимся шпионажем среди рабочих.

Поручение Цоя разыскать его сбежавшую секретаршу в практике бюро было первым.

Правда, когда фирма Цоя принимала на службу какого-нибудь японца — это были лишь разнорабочие или машинистки, — она неизменно обращалась в бюро с просьбой проверить его прошлое. Машинистка со знанием английского языка и по совместительству личная секретарша Цоя, Канако Ясума, была принята в фирму год назад. Ее проверка была поручена Сайдзё, который только что поступил тогда в бюро, и он это хорошо помнил. Господин Могами тоже об этом помнил и потому поручил ее розыск ему.

При приеме Канако на работу фирма Цоя просила проверить лишь одно: не является ли она членом Демократического союза молодежи или какой-либо другой левой организации, а если нет, то не находится ли под их влиянием. Оказалось, что в этом отношении она была вне всяких подозрений.

Зато Сайдзё, который в то время только что поступил в бюро и работал с невероятно большим усердием, удалось тогда узнать две другие ее важные тайны.

Он один только раз виделся с Канако. Она жила тогда в районе Сугинами. Сайдзё явился к ней на квартиру. Он стоял тогда в небольшой прихожей и разговаривал с ее матерью. Случайно туда вдруг вошла Канако. Девушка была в комбинации. Она, вероятно, только что вернулась домой и как раз начала переодеваться. Увидев постороннего мужчину, она растерялась и, замигав своими большими темными глазами, спросила мать:

— Кто это такой?

— Кана-тян![7] В таком виде! — воскликнула мать. — Этот человек из фирмы, куда ты поступаешь на работу…

— Вы из стола личного состава? — спросила Канако.

— Да, в этом роде, — уклончиво ответил Сайдзё.

— Значит, вы из сыскного бюро? — Канако беззвучно рассмеялась.

Она производила впечатление крайне нервной девушки. Две круглые черные родинки на ее обнаженном плече, расположенные рядом, как глазки на игральной кости, придавали особую прелесть ее миловидному облику. В ее поведении было что-то чересчур наивное, непосредственное. Она была бы похожа на тех соблазнительных дурочек, которые так привлекают мужчин, если бы не тень какой-то подавленности или печали, вдруг набегавшая на ее лицо и делавшая его серьезным.

Собственно, причины чувствовать себя очень счастливой у Канако и не было.

Обстановка в семье была сложной. Семья состояла из пяти человек: мать, отчим, два младших брата, которых мать родила от отчима, и она. Мать Канако была японской репатрианткой из Южной Кореи. Сразу после войны она вернулась на родину с только что начавшей ходить Канако, которую с кем-то прижила в Корее. Жилось ей нелегко, определенных занятий она не имела. Работала поденщицей, уборщицей, агентом по страхованию жизни. В Японии она познакомилась с шофером такси (звали его Готаро) и вышла за него замуж. Отчим не очень благоволил к падчерице. Но мать, которая и после замужества продолжала работать страховым агентом и очень любила дочь, дала Канако возможность окончить колледж.

Кроме того, девушка страдала клептоманией. Об этом Сайдзё рассказала некая Мотоко Ивано, которая полгода училась с ней в одной группе на курсах машинописи. Они сидели там рядом, беспрерывно стуча на стареньких «ремингтонах». Не полагаясь на свидетельство одной Ивано, Сайдзё решил навести справки о Канако в женском колледже, который она окончила. Ее бывшая классная наставница госпожа Кадзуи подтвердила, что и в колледже за Канако водился этот грех. В ее классе у учениц исчезали карманные деньги, ручные часики, фотоаппараты. Госпожа Кадзуи, изредка посещавшая дома своих воспитанниц, однажды зашла домой к Канако и там увидела фотоаппараты и некоторые другие вещи, пропавшие у учениц. Тогда ей стало ясно, кто у них «внутренний вор». Но она была опытным педагогом, ей и раньше были известны случаи проявления клептомании у воспитанниц, и она пришла к выводу, что Канако — клептоманка.

Темное происхождение Канако и ее болезнь конечно же должны были помешать ее приему на работу в фирму.

В своем донесении Сайдзё все описал подробно. Но каково было его изумление, когда патрон, прочитав донесение, оставил в нем только то, что касалось ее политической благонадежности, а все остальное тут же на глазах у сыщика вычеркнул.

— Запомни следующее, — сказал Могами. — Мы должны отвечать на вопросы наших клиентов, как счетно-вычислительная машина. Отвечать только на поставленные вопросы. Никакие другие сведения не нужны. Пусть они тебе кажутся архинужными — это лишь твое субъективное мнение. Отсебятина может лишь сбить с толку клиента.

Проверка личности Канако была своего рода экзаменом для Сайдзё. Поэтому руководил им тогда непосредственно сам Могами.

Могами! Прошлое этого человека никому не было известно. Маленького роста, лысый, он обычно казался этаким благодушным старичком. Но временами он довольно твердо давал почувствовать, что под бархатными перчатками у него железные руки. Сайдзё это впервые испытал на себе в деле с Канако. Будучи новичком, он не сумел сразу понять замечание шефа и стал оправдываться.

— Конечно, эти сведения не очень приятные, — сказал Сайдзё. — Но факты есть факты, и я старался по возможности правдиво их осветить…

— Это бьет мимо цели, — перебил его шеф. — Повторяю: впредь ничего лишнего. Ясно? Задание можешь выполнять любыми средствами. Для отвода глаз можешь спрашивать о чем угодно. Но все, что не относится к делу, старайся сразу забыть. Не следует слишком много знать. Это опасно.

— Опасно? — переспросил Сайдзё.

— Да. Что, непонятно? Это первая заповедь для всякого, кто причастен к разведке. Агент, который стремится слишком много знать, может стать опасным для разведки. А ты, кажется, к этому имеешь склонность.

— Вы хотите сказать… что я вам не подхожу?

— Нет, зачем же, я этого не говорю, — смягчился шеф. — Человек, сумевший за каких-нибудь два дня столь легко справиться с заданием, мне вполне подходит. Поэтому я и хочу предостеречь тебя от ошибок. И еще одно. Как деловой человек, я понимаю господина Цоя. Ему хочется иметь машинистку и личную секретаршу-японку. Этого не следует забывать. Причем из семнадцати кандидаток ему понравилась одна Канако. Он готов принять ее немедленно, лишь бы не было сомнений в ее политической благонадежности… А то, что она дочь репатриантки из Кореи, — в этом, может быть, сам перст судьбы.


Посмеиваясь сейчас про себя, Сайдзё вспоминал этот разговор с шефом. Тогда старик подметил у него «склонность стать опасным агентом». А вышло так, что он оказался более проницательным, чем шеф. Поэтому он решил сейчас плюнуть на мнение шефа, который ввязался в это дело. Прямо заявить об этом он, естественно, не мог и просто посоветовал Цою обратиться в полицию.

Цой вскипел:

— Если бы я хотел обратиться в полицию, я бы не обратился к вам!

— Это верно, — спокойно заметил сыщик. — Ведь в полиции пришлось бы объяснять назначение этих пятнадцати миллионов, а вас это не устраивает. Не так ли?

— А хотя бы так, — буркнул в ответ Цой.

— Я так и думал, — продолжал сыщик. — А все-таки куда вы ее послали с такой огромной суммой? Пятнадцать миллионов иен! Хоть она и ваш личный секретарь, но ведь это еще совсем девчонка!

— Я ей доверял.

— Вы уклоняетесь от ответа, — резко сказал Сайдзё. — Вы ей доверяли потому, что она была вашей любовницей?

— Это уже похоже на оскорбление.

— Разве я не прав? Во всяком случае в Токио ее нет. Ни квартирные хозяева, ни родители, ни друзья, ни знакомые — никто ее с того дня больше не видел. Но как бы то ни было, рассчитывать на успешный розыск будет невозможно, если вы будете прятать голову под крыло и темнить насчет этих денег. В полицию, конечно, вы можете обратиться и не сказав о них. Но тогда вам нужно будет запастись терпением, может, через пару лет вам что-нибудь сообщат.

— Опять ты со своей полицией! Погоди! Ты ее матери ничего не говорил?

— Конечно, нет. Я позвонил ей по телефону на работу, назвался старым школьным товарищем дочери и спросил, как поживает Канако и где она сейчас.

— Я ей пока сказал, что послал дочь в служебную поездку.

— Она так мне и ответила. Кстати, я и сам готов поверить, что вы послали Канако в служебную командировку.


Это случилось пять дней назад, в час пополудни. В последние дни жара стала немного спадать. Воздух становился прозрачнее, предвещая приближение осени.

Цой из рук в руки передал Канако пятнадцать миллионов иен в десятитысячных купюрах, она при нем уложила их в свою большую красную сумку. Она должна была отвезти эти деньги в заказанное Цоем место. Из окна своего кабинета на седьмом этаже он провожал ее пристальным взглядом, пока она не сошла с тротуара на Сёвадори и не села в проезжавшее мимо такси. В кремовой плиссированной юбочке, веселая, нарядная, она была похожа на девушку, отправляющуюся на свидание. Словно бабочка, впорхнула она в такси и с той минуты бесследно исчезла. В контору она не возвратилась. Если бы деньги были доставлены по назначению, Цоя об этом уведомили бы по телефону условной фразой: «День рождения Бок Сона завтра». Но такого звонка не последовало. Авария, несчастный случай? Справки, наведенные в отделе уличных происшествий, не подтверждали этого.

Оставалось еще два предположения: либо Канако по дороге ограбили и убили, спрятав труп, либо она сама похитила деньги и скрылась. В первом случае подозрение должно было пасть прежде всего на водителя такси. Случись это по дороге из банка, можно было бы еще поверить, но чтобы шофер такси среди бела дня стал грабить и убивать пассажира, было маловероятным. Возможно, на нее напали неподалеку от места назначения, когда она вышла из такси и пошла пешком. В это время кто-нибудь мог вырвать у нее сумку с деньгами. Но в этом случае либо пострадавшая должна была заявить в полицию, либо, если она сама не в состоянии была это сделать, кто-либо из прохожих, которые были неподалеку от места происшествия, поскольку дело происходило днем на оживленной городской улице. Однако в тот день ни в одно из полицейских отделений Токио подобных заявлений не поступало. Да и вообще сомнительно, чтобы она подверглась нападению на улице, ведь никто не знал, что у нее с собой такие деньги.

С другой стороны, предположение, что она сбежала, при тщательном размышлении тоже казалось не очень обоснованным. Правда, она была клептоманкой. Но клептоманам свойственно болезненное влечение к мелкому воровству, а не к крупным кражам. Свою потребность совершать мелкие кражи Канако, жившая теперь в первоклассном многоквартирном доме на Аояма, снятом для нее Цоем, могла теперь удовлетворять легче, чем когда-либо. Но если все же допустить, что она похитила деньги, куда она могла скрыться? Молодая, неопытная, она даже с такими деньгами вряд ли могла притаиться где-нибудь в полном одиночестве, не поддерживая связи ни с кем из своих.

Сайдзё за два дня обыскал почти весь Токио и пришел к выводу, что Канако в городе нет. Имея этот козырь, он решил поймать Цоя и повторил свой вопрос:

— Может быть, вы все-таки послали ее куда-нибудь? Из страны?

— Из страны? — с растерянным видом переспросил Цой. Казалось, что у него возникло какое-то неожиданное предположение, заставившее его даже испугаться.

— Да, — ответил Сайдзё. — Я почти убежден, что вы подвергли ее какой-то большой опасности. Либо, воспользовавшись случаем, она предала вас.

— Да? Такая вещь возможна? — пробормотал Цой. — Хорошо. В таком случае я откроюсь. Но имей в виду, что это должно остаться в строгой тайне… Я никуда ее не отправлял. Она должна была отвезти деньги на Сибутани, в редакцию «Пан-Кориэн ревью»[8].

— Для какой цели?

— Все! Больше я вам ничего не могу сказать.

— Что ж, и на этом спасибо, — сухо сказал Сайдзё. — Я ведь все равно узнаю…

3

Редакция журнала «Пан-Кориэн ревью» находилась в районе Сибутани, на Маруяматё — тихой улице, спускающейся по склону холма. Эта улица была хорошо известна благодаря ресторану «Россия». На доме, где помещалась редакция, имелась надпись с названием журнала на английском и корейском языках. Парадный ход был европейского типа, но в остальном это было здание японской постройки, похожее не то на ломбард, не то на жилой дом.

В помещении редакции прямо против двери тянулась стойка, похожая на прилавок. Комната была перегорожена фанерной перегородкой. Справа и слева в центре было по большому столу, на которых стояли таблички с надписями: «Секретариат» и «Редакция». На столах и шкафах громоздились перевязанные веревками пачки журналов «Пан Кориэн ревью» на английском, корейском и японском языках. В секретариате за столом сидела молодая женщина, больше ни одного сотрудника в помещении не было.

Лампа дневного света в сыром воздухе горела неярко, и тусклый свет, падавший на лицо и округлые плечи девушки, как бы приглушал исходивший от нее аромат молодости.

— Я хотел бы повидать главного редактора, — обратился к ней Сайдзё, протягивая визитную карточку.

На карточке значилось: «Корреспондент «Торговой газеты» Фудзио Каваи». И все же девушка насторожилась.

— Разрешите спросить, по какому делу?

Говорила она на хорошем, чистом японском языке. Ее тонкие губы чуть улыбались.

— Я, собственно… хотел бы поговорить с редактором о будущих… Я имею в виду будущие экономические и торговые отношения Японии и Кореи. Мне хотелось бы узнать, как он мыслит себе эти отношения, и написать об этом в своей газете.

— Ах так?.. Правда, господин Чон не специалист по экономическим вопросам, но он возлагает на эти отношения огромные надежды.

— В таком случае не могу ли я получить у него интервью?

— К сожалению, его сейчас нет в Токио.

— Хм… А где же он?

— Он уехал по срочному делу в Осака.

— Там у вас отделение?

— Да. На Имадзато. В районе Хигасинари. Но…

В это время из-за перегородки стремительно вышел длинноволосый мужчина. В нем сразу можно было узнать сотрудника редакции.

Прервав девушку, он стал быстро и с некоторым раздражением говорить что-то по-корейски, казалось, он ругал ее. Сайдзё это показалось подозрительным. Но тут мужчина повернулся к нему и неожиданно предложил:

— Если хотите, я могу ответить на ваши вопросы. Я заведующий редакцией, моя фамилия Хан, и у нас с Чоном общая точка зрения. Ответы можете опубликовать от его имени.

— Что ж, в таком случае…

Заведующий редакцией, как видно, решил действовать без обиняков. Да и Сайдзё уже не мог идти на попятный. Они перешли в помещение редакции и уселись на диван, стоявший в углу. С видом заправского журналиста Сайдзё достал из кармана блокнот и карандаш и приготовился делать заметки.

— Вы, вероятно, знаете, что мы боремся за воссоединение Южной и Северной Кореи? — Заведующий редакцией внимательно посмотрел Сайдзё в лицо. — Или вы не любитель политических проблем?

— Да, в этом я не очень разбираюсь…

— Но для того чтобы правильно ответить на ваш вопрос и чтобы вы сумели правильно понять наши взгляды на будущие экономические и торговые отношения Японии и Кореи, я должен несколько разъяснить нашу политическую позицию. Это необходимая предпосылка.

— Пожалуйста! Я с удовольствием…

— Хорошо. Тогда слушайте… У вас, японцев, существует различие в подданстве между северными японцами и южными японцами? У вас регистрируют одних японцев как подданных, скажем. Японской Народно-Демократической Республики, а других — как подданных Великояпонской империи?

— Нет.

— А у нас, как вам известно, такое различие существует. Есть Северная Корея, и есть Южная Корея. Есть Корейская Народно-Демократическая Республика на севере и Корейская Республика на юге. Есть граждане одной и подданные другой.

— Но разве это не следствие того несчастья, что в результате войны Корея была раздельно оккупирована Америкой и Советским Союзом?

— Вы хотите сказать, что для Японии было счастьем, что ее оккупировала одна Америка? В самом деле, в Японии ведь нет 38-й параллели! Разоружив Квантунскую армию и японские гарнизонные войска в Корее, Советский Союз и Америка не разделили Японию на зоны оккупации. Все это так. Но корень-то зла в том, что Япония тридцать шесть лет держала Корею под своей пятой… Но не будем сейчас возлагать ответственность на вас. Однако, если вы хотите понять страдания народа, нации, расколотой — нет, разодранной! — на две части, попробуйте себе хоть на минуту представить, что вы сами разлучены с семьей, они теперь северные японцы, а вы — южный! Не очень приятно, правда?

Сайдзё не ответил, и Хан переспросил:

— Ну так как? Вот вы — и вдруг «южный японец»!

— Да-а… Такое, конечно, могло случиться… — запинаясь проговорил Сайдзё. — Но ваши вопросы такие неожиданные…

— Учтите, что мы не коммунисты, — продолжал Хан. — Мы не настаиваем на изменении строя ни на Севере, ни на Юге. Мы требуем, чтобы немедленно были выделены представители от обеих сторон и была создана федеративная республика… Но в настоящее время Япония восстановила отношения только с Югом и, говорят, ссужает Юг деньгами. Это хитроумные козни, направленные на то, чтобы воздвигнуть еще более прочную стену на 38-й параллели, чтобы увековечить раскол страны. Таким путем японцы и корейцы действительно не смогут протянуть друг другу руки и стать друзьями. Напротив, в этом случае японцы станут врагами корейской нации.

Сайдзё делал вид, что записывает слова собеседника. На самом деле он думал о другом. Неужели Цой собирался дать пятнадцать миллионов той политической организации, которую представляет этот журнал? Какую же цель он преследовал? Пусть они не принадлежали к числу так называемых левых организаций, но все равно это достаточно сомнительная группировка. И все-таки Цой дает такие деньги! А ведь он весьма осмотрительный делец! Недаром, даже приглашая японку Канако в личные секретарши, он беспокоился прежде всего о ее связях с какими-либо нелояльными политическими организациями. Правда, всякие бывают капиталисты. Среди них есть и такие, кто очень быстро меняет ориентацию. Но изменился ли сам Цой? И что могло его побудить к этому? Да и бескорыстно ли он действует в данном случае? Но на какую же выгоду он рассчитывает, давая такие деньги? Решить эту задачу будет не так-то просто.

Когда Хан перешел к экономическим вопросам, Сайдзё сделал вид, что во всем с ним соглашается, но все время пытался заговорить о главном редакторе Чоне и выяснить, с какой целью он поехал в Осака.

Сначала Хан будто этого не замечал, а потом не выдержал:

— В Осака у нас не только много читателей, но много и наших сторонников… Он раза два в месяц обязательно ездит туда: проверяет, как идет распространение журнала, и попутно выступает там с лекциями.

— В таком случае… я хотел бы попросить вас… Не дадите ли вы мне на время фотографию вашего главного редактора? Я хочу поместить ее в газете.

— Фотографию? Это совершенно исключено, — наотрез отказал Хан. — Надеюсь, причину вы сами понимаете. Наше движение не может считать себя в безопасности даже в такой стране, как Япония, где гарантирована свобода слова.

Сайдзё ушел из редакции ни с чем — он ничего не узнал о Чоне, даже его фотографии не получил.

Но нельзя сказать, что его посещение редакции оказалось совершенно бесполезным. Девушка из секретариата и заведующий редакцией ответили ему о поездке Чона по-разному. Девушка сказала, что главный редактор уехал по срочному делу, а заведующий редакцией заявил, что он отправился в одну из своих очередных, регулярных поездок. Сейчас главного редактора «Пан-Кориэн ревью» занимало одно: куда бесследно исчезли пятнадцать миллионов иен и сама посыльная. Вряд ли Чон безучастно сидел и ждал эти деньги. Вероятнее всего, «срочное дело» в Осака как раз связано с исчезновением этих пятнадцати миллионов.

Вернувшись в сыскное бюро, Сайдзё доложил обо всем шефу. Могами приказал подробно информировать его о ходе розысков. Выслушав донесение сыщика, он снял телефонную трубку и сделал Сайдзё знак, чтобы он подождал в соседней комнате. Видимо, Могами решил сначала сам что-то проверить, после чего уже давать дальнейшие указания.

Бюро Могами помещалось на верхнем этаже уютного четырехэтажного здания по улице Хитоцугитё в районе Акасака, недалеко от телестудии. Когда по соседству открылся Клуб китайских мандаринов, здание бюро как-то сразу померкло. Да и вся улица, застроенная двух-, трехэтажными домами, с небольшими магазинами и ресторанчиками, для центральной части столицы была не слишком оживленной. Но это было, пожалуй, на руку Могами и его специфическому учреждению.

Вместе с издательством «Проблемы труда», которое тоже возглавлял Могами, бюро занимало пять довольно больших комнат на четвертом этаже. Но деловая рабочая обстановка чувствовалась лишь в первых двух комнатах, куда вы попадали сразу с лестничной площадки: здесь помещалось издательство «Проблемы труда», выпускавшее книги и брошюры по вопросам трудового законодательства. В остальных трех комнатах, которые занимало Консультационное бюро, включая кабинет шефа, расположенный в самом конце коридора, всегда царила атмосфера как бы безделья. Тут за столами сидели два или три консультанта, или «директора», как их еще называли, старик делопроизводитель и две девицы, занимавшиеся счетоводством; это и был весь штат служащих бюро, работавших здесь. Остальной аппарат бюро составляли разбросанные по городу сыщики, осведомители, внештатные эксперты, оперативные помощники и другие секретные сотрудники. Никто из них друг друга в лицо не знал. Каждый был связан с определенным официальным сотрудником («директором») бюро и получал задания от него. В бюро они являлись раз в месяц, каждый в назначенный ему день и час, за жалованьем и премией. Таким образом, здесь господствовала полная диктатура шефа бюро. При этом постороннему посетителю не так-то легко было проникнуть в эти комнаты. Издательство «Проблемы труда» одновременно играло роль и своего рода бюро пропусков. Чтобы попасть в Консультационное бюро, посетителю нужно было пройти через вахтерскую охрану. Кроме того, обработка и хранение секретной информации, разработка различных проектов и планов, составление всякого рода записок и справок — все это производилось в строгой тайне и в другом месте. Доступ туда имели только «директора». Словом, вся основная работа велась в особом помещении, а контора на Акасака как бы служила лишь для связи.

Некоторые сотрудники бюро утверждали, что свою систему Могами скопировал с органа Гейера, который в период установления нацистской власти в Германии пользовался особым доверием у Гитлера. А орган Гейера в то время отличался высоким искусством шпионажа. Именно это искусство и начал постигать Сайдзё вскоре после своего поступления в бюро. Теперь уж он иногда без всякой боли мог думать о той ржавчине, что стала покрывать его изнутри.

А начало было такое. За участие в студенческом движении его исключили из университета. Организация распалась. Большинство приятелей порвали всякую связь с движением и разбрелись кто куда. Все о нем забыли, и он целыми днями бегал по городу в поисках работы. Наконец натолкнулся на объявление в газете: «Издательству «Проблемы труда» требуются распространители печати в рабочих организациях. Высокая оплата. Желательны лица, имеющие опыт в студенческом или рабочем движении». Само небо посылало ему эту работу. Привлекая к сотрудничеству людей, пострадавших за участие в таком движении, Могами рассчитывал на немалые выгоды. Сайдзё был принят на работу после первого же знакомства, словно его тут уже ждали. Он даже получил в виде аванса сто тысяч иен на экипировку. Но распространение изданий «Проблем труда» шло из рук вон плохо. Ни в профсоюзах, ни в других рабочих организациях никто их покупать не хотел. Основную же часть зарплаты Сайдзё составляли проценты, так что жить ему было не на что. А заботливое издательство не скупилось на авансы, и в мгновение ока Сайдзё задолжал триста тысяч иен. Поэтому было не до возражений, когда ему предложили перейти в Консультационное бюро по вопросам психологии труда.

В пустынной комнате раздался звонок внутреннего телефона. Шеф приглашал Сайдзё к себе.

— Что ж, придется съездить в Осака.

— Я и сам так думал, ничего другого не остается.

— В четыре часа дня зайдешь в кафе «Руэ» на Яэ-сугути, там спросишь пакет на свое имя. Это будет коричневый конверт с фотографией Чон Су Капа и сведениями о нем… Разумеется, все это ты должен быстро пересадить в свою голову и тут же убрать материал куда-нибудь подальше.

— Ясно.

— Затем вот еще что. В Осака есть человек по имени Чхим Йоль, что в переводе означает пылающий закат. Этот человек по возрасту и положению старше Чон Су Капа. По возможности постарайся выяснить их отношения.

— Понятно.

Сыщики, направлявшиеся в отъезд, необходимую предварительную информацию об объектах «изучения» довольно часто получали из особых источников. Но на сей раз все было уж как-то быстро подготовлено. Однако свои умозаключения Сайдзё постарался скрыть под маской бесстрастности и безразличия.

— В дебри не залезай. Как только нападешь на след Канако, сразу возвращайся назад. — На последних словах шеф сделал ударение. Наставление было слишком подробным — можно было подумать, что шеф предвидел какую-то опасность. — Поедешь сегодня второй «Ласточкой», — продолжал Могами. — Тебе ведь еще нужно побывать в кафе, до поезда у тебя как раз останется полчаса. Возьми в кассе сто тысяч иен, не хватит — вышлем еще.

Деньги на расходы выдавались под отчет, и обычно какие бы деликатные траты ни предстояли, на них требовались подробные письменные обоснования. Но на сей раз благодаря вмешательству шефа все обошлось без всяких формальностей.

Сайдзё молча выслушал все указания шефа, но на душе у него было неспокойно. Необычный интерес Могами к этому делу, слишком быстрое получение нужных сведений и предупреждение шефа, чтобы он «не залезал в дебри», — все это вселяло какую-то безотчетную тревогу.

4

Чон Су Кап никак не мог отделаться от чувства, что за ним все время кто-то следует по пятам. Но он был весь этот день очень занят, и у него не было времени это проверить. От осакского отделения «Пан-Кориэн ревью» на Имадзато до станции кольцевой электрички Цурухаси было пятнадцать минут ходьбы, но он взял такси. Так как на этот раз его приезд в Осака был внезапным, он наметил встретиться с Чхим Йолем после того, как покончит со всеми другими делами. Нужно было соблюдать чрезвычайную осторожность. Он прошел на перрон и, смешавшись с толпой пассажиров только что прибывшего поезда, вышел со станции с противоположного конца. Затем вдоль моста повернул назад. Теперь ему нужно было войти в пассаж Международного рынка и здесь подняться на второй этаж магазина металлических изделий Чхан Сона. Солнце уже садилось, и в пассаже было почти совсем темно. Огни еще не зажигались. Время самое подходящее.

Чхим Йоль эмигрировал в Японию из Южной Кореи сразу после военного переворота. Погруженный в думы, он сидел сейчас на тонкой циновке, маленький, худой, усталый, в потертом синем пиджаке. Седой старичок с белыми старческими пятнышками на лице и руках, уже нисколько не похожий на прежнего энергичного, блестящего лидера немногочисленной, но боевой оппозиционной партии, много раз сидевшего в тюрьме и продолжавшего бороться и с Ли Сын Маном, и с Чан Мёном.

Чон Су Кап поздоровался. Лицо у старика было настолько нервное, что казалось, стоит прикоснуться к нему — и вспыхнет искорка. Чон Су Кап не знал, с чего лучше начать разговор. Тем более что у него было еще одно важное дело, которое нужно было проверить у старика и от которого у него кошки на сердце скребли.

Наконец Чхим Йоль первый, вытянув шею, как птица, собирающаяся клюнуть, спросил:

— Ну как, решился?

— Нет, я по-прежнему против, — ответил Чон Су Кап. — Причины я вам уже не раз излагал.

— Против, против… против… Затвердил одно. Но ведь даже сейчас, когда ты это произносишь, там капля за каплей льется кровь лучших сынов Кореи. Целые моря этой крови уже пролили узурпаторы, диктаторы и предатели родины! — Немощный старик мгновенно преобразился в гневного обвинителя. Его заблестевшие глаза зло уставились на Чон Су Капа, и он заговорил долго и горячо. — В начале этого года солдаты первой бронетанковой дивизии в Кёнкито нашли себе милую забаву: согнали сорок лесорубов и устроили на них охоту, как на уток, двоих убили. А в Пачу схватили нескольких мальчишек и голышом привязали вниз головой к телеграфным столбам. В Чосане на улицах можно встретить окровавленных людей, на которых на военно-воздушной базе натравили собак. В Тэчжоне девушка по имени Ю отказалась стать солдатской девкой, так ее искололи штыками и прикончили выстрелом в рот… Шестого июня студенты университета Койо, восьмого студенты Сеульского университета, затем студенты Тэгу поднялись все как один на борьбу против закона о чрезвычайном положении. Об этом даже Сеульское телеграфное агентство сообщало. Пусть мы небольшая, отсталая, слаборазвитая нация, пусть у нас трижды тяжелые условия! Но ведь попирается элементарное человеческое достоинство! Все втоптано в кровь и в грязь. Разве можно это дальше терпеть! Весь мир знает, что мы уже больше не можем терпеть этих казней, убийств, линчеваний, насилия и грабежа. А такой прохвост, как председатель комиссии по делам просвещения, выступает в Верховном собрании и заявляет, что в такой, мол, момент, когда иностранцы собираются вкладывать капиталы в нашей стране, студенческие беспорядки подрывают наш международный престиж!.. Народ не в силах больше терпеть. Ведь у нас после Лаоса самый низкий жизненный уровень в мире. Семьдесят один доллар на человека в год! Жизнь насекомых!

— Я это прекрасно…

— Ты это прекрасно знаешь? А вот член Центрального комитета партии Чо Чхоль, этот благороднейший человек и бесстрашный боец, зверски убит в тюрьме. И может быть, это счастье, что он умер, не дожив до того дня, когда японские милитаристы снова начнут топтать золотую землю нашей родины… Сейчас в сеульской тюрьме сто девяносто восемь наших товарищей объявили голодовку в знак протеста против бесчинств военных властей… Положение их с каждым днем становится все более тяжелым. А мы в это время в Японии чем пробавляемся? Статейки пописываем! Журнальчик выпускаем! Или ты и в самом деле думаешь, что с помощью одного «Пан-Кориэн ревью» можно революцию совершить? Нет, на одной пропаганде далеко не уедешь!

— Да и та уже под угрозой, — стараясь говорить как можно спокойнее, произнес Чон Су Кап. — Журнал оказался в критическом положении. Предназначенные для него деньги пропали в пути.

— Деньги ерунда! С этим как-нибудь обойдется, — сказал старик.

— Как-нибудь обойдется? — удивленно переспросил Чон Су Кап. Смутная догадка шевельнулась у него в душе. Теперь он мог наконец заговорить о том, что хотел проверить у старика. — Исчез Ли Кан Ман, которого вы рекомендовали на работу в редакцию. Он не заглядывал к вам?

— Ли Кан Ман? Нет, он у меня уже давно не был, — ответил старик.

— У Ли есть опыт подпольной работы, поэтому ему было поручено получить эти деньги, и вот…

— И что вот? Ты в чем-нибудь подозреваешь Ли Кан Мана? — неожиданно вспылив, хриплым голосом крикнул Чхим Йоль. — Этот юноша вне подозрений! Вне всяких подозрений!

— Конечно, пока еще ничего не известно. Возможно, произошел какой-нибудь несчастный случай. Надо все как-то негласно проверить.

— Проверить? Ты прежде всего проверь самого себя! Кто ты такой?! А Ли Кан Ман — настоящий патриот! Настоящий патриот! — брызгаясь слюной, продолжал кричать старик.

— Никто не сомневается в том, что он патриот, — вынужден был согласиться Чон Су Кап. — И вместе с тем он последователь вашего крайне левого направления…

Чон Су Кап не мог не вспомнить, что в свое время представителей этой группы он сам называл не иначе, как «молодые львы Кореи». Когда Ли Кан Ман появился в Японии, он, несомненно, казался одним из этих молодцов. Раненым молодым львом предстал он тогда перед ними.

Совершив побег из тюрьмы в Пусане, Ли Кан Ман нелегально прибыл в Японию. Он явился к Чхим Йолю в Осака, а затем с его рекомендацией к Чон Су Капу в Токио. Было это три месяца назад.

Ли Кан Ману шел тридцать первый год, дн был на пять лет моложе Чон Су Капа. Но Чон Су Кап знал лишь быстро промелькнувшее радужное время послевоенного освобождения и затем недолгий период, полный надежд на апрельскую студенческую революцию. Ни кровопролития, совершившегося во время войны в Корее, ни ужасов переворотов он собственными глазами не видел и на себе не испытал. Находясь в Японии, он мог лишь наблюдать за этими событиями. Поэтому Ли Кан Ман, проведший все эти годы в гуще борьбы в Корее, подавлял его своим жизненным опытом и как бы постоянно напоминал ему о его уязвимом месте. Он казался Чон Су Капу олицетворением тех молодых сил страны, которые ныне несли на своих плечах тяжелый крест Кореи.

Когда красивый, белолицый, с густыми черными бровями Ли Кан Ман, застенчиво улыбаясь, начал скупо рассказывать о своем прошлом, Чон Су Кап не мог не почувствовать того тонкого различия, которое существовало в их деятельности уже с самых первых шагов

— В момент освобождения мы сидели за партами в первом или во втором классе средней школы. Всеобщий энтузиазм захватил нас, мы увлеклись до самозабвения. Забросив учебу, мальчики с серьезным видом занялись политикой и очертя голову ринулись в гущу борьбы.

— Да, мы тоже тогда были охвачены этим порывом, — сказал Чон Су Кап. — Но к тому времени я уже кончил среднюю школу. А теперь, кажется, нужно начинать заново всему учиться. Можно было, конечно, продолжать образование и в Сеуле, но я решил поехать в Японию: получить здесь то, что Япония отняла у нас на родине.

— Что ж, это было мудрым решением, — улыбнулся Ли Кан Ман.

Ему исполнилось девятнадцать лет, когда началась война в Корее. Юношам, едва успевшим окончить среднюю школу, нацепляли погоны подпоручиков южнокорейской армии, и этих игрушечных офицеров тут же бросали в качестве командиров головных подразделений на передовую, в самое пекло. Необученные, не имеющие настоящей военной подготовки, они служили великолепными мишенями. Их ждала верная смерть. Их так и называли: подпоручики на мясо. Избежать этой участи удавалось лишь тем, у кого была «рука» в высших военных кругах, с помощью которой можно было зацепиться где-нибудь в тылу. Остальные пачками гибли в боях, с проклятиями на устах. Что ж надо было делать, если не хотелось умирать? Подпоручик Ли с группой своих подчиненных, которых он хорошо знал, решил сдаться партизанам. Но кто-то на него тайно донес, и в последнюю минуту военная жандармерия его арестовала. Измученный пытками, превратившийся в скелет Ли Кан Ман после перемирия был выпущен на свободу и еле живой вернулся к себе на родину в Тхонъён. За время войны в Корее число убитых и раненых составило более десяти процентов населения страны — три миллиона человек. Было просто чудом, что Ли Кан Ман уцелел.

В тюрьме он познакомился с одним заключенным, членом Трудовой партии Юга. Через него он установил нелегальную связь с борцами за объединение Северной и Южной Кореи и стал участником этого движения. Не прошло и года, как он был арестован опытной и жестокой южно-корейской охранкой, прошедшей выучку у японской тайной полиции. На сей раз ему пришлось похлебать тюремной баланды уже как политическому преступнику. Бежав из тюрьмы, он на сампане нелегально приплыл к берегам Японии, но при попытке высадиться на Цусиме был схвачен японской службой охраны морской безопасности. Его посадили в изолятор в Омура и оттуда передали корейским властям. Он оказался в руках пусанской полиции. Здесь с ним проделали такой трюк: голодному, ему дали наесться до отвала холодной лапши, после чего подвесили за ноги к потолку. Съеденная пища хлынула через рот и нос назад, и он чуть было не захлебнулся этой горькой мешаниной; еще минута — и ему был бы конец.

Его приговорили к тридцати годам заключения и посадили в пусанскую тюрьму. Просидев пять лет, он снова бежал. На этот раз он тоже решил пробраться в Японию, где рассчитывал прибегнуть к помощи жившего здесь в эмиграции Чхим Йоля, о котором слышал в тюрьме. Он связался с подпольной организацией, занимавшейся нелегальной переправкой политэмигрантов. Ему удалось бежать на быстроходной моторной лодке, снабженной первоклассным автомобильным мотором и делавшей около двадцати узлов в час.

Он дожидался этой лодки близ Чинхэ, и там один крестьянин на прощанье подарил ему зайца. Надрезав кожу на лапе, он вставил под кожу животного бамбуковую трубку и стал в нее дуть. Заяц надулся, как аэростат. Быстрыми и точными движениями он содрал с него шкурку и стал с жадностью поедать сырое красное мясо. Этот поступок, уподобивший его зверю, воскресил его. С тех пор его девизом стало: «Ни перед чем не отступать!» Так рассказывал Ли Кан Ман о себе, и жизнь его казалась Чон Су Капу классическим примером беззаветного служения родине.

— Ты завидуешь этому способному молодому человеку. Тебе не нравится, что он так предан мне, — говорил Чхим Йоль.

— Простите, но это нелепость… — возразил Чон Су Кап.

— А то, что ты завидуешь его успеху у женщин, — это тоже нелепость? — неожиданно сказал Чхим Йоль. — Или ты заботишься о моральной стороне вопроса? А я не вижу ничего дурного в его любовных похождениях, если они и есть. Нужно шире смотреть на вещи. Ли не знал молодости. Это одинокий молодой человек, целиком отдавший свои лучшие юные годы борьбе. Тебе, может, это покажется смешным, но я бы сравнил его с борцами времен революции Мэйдзи в Японии… Есть вещи, на которые нужно смотреть сквозь пальцы. Любовь — это его частное дело. Мы старше его и должны проявлять великодушие и терпимость.

— Да дело вовсе не в этом, — кусая губы, старался урезонить старика Чон Су Кап.

— А в чем? Или ты собираешься преследовать его всякими подозрениями только потому, что у вас разные взгляды на средства борьбы? Но ведь это мы уже не раз обсуждали и именно потому и добиваемся установления единого фронта и совместных действий. Ты что же, перестал питать к нему доверие?

— Нет, все это не то, — так же нетерпеливо отвечал Чон Су Кап. В самом деле, какая чушь! Ведь он никого еще до сих пор так не любил, как Ли Кан Мана, который как будто тоже искал его дружбы. Но он решил больше не спорить со стариком и сказал:

— Ладно. Как бы то ни было, будем считать, что во всем, что касается Ли Кан Мана, я целиком полагаюсь на ваше мнение о нем.

Чон Су Кап провел с Чхим Йолем целых три часа, и сейчас они вместе спустились со второго этажа вниз. Старик молча кивнул хозяину магазина и, приподняв свои узкие плечи, направился к черному ходу. У Чхим Йоля был фальшивый иностранный паспорт, но пользоваться им он почти не мог. Его имя было хорошо известно в определенных кругах, так что практически он вынужден был постоянно прятаться от японских властей.

Выждав, пока старик скроется, Чон Су Кап тоже вышел из магазина. Он посмотрел через дорогу и невольно вздрогнул. Напротив была пошивочная мастерская. Ему показалось, что нарисованный на вывеске человек вдруг ожил, отделился от стены и шагнул под фонарь.

Людской поток, заполнявший пассаж, в этот момент как раз схлынул. Это не было галлюцинацией. Медленным нерешительным шагом к Чон Су Капу приближался какой-то японец.

— Тебе что нужно? — крикнул побелевший от гнева Чон Су Кап. — Думаешь, поймал беспаспортного? Ошибся, приятель! У меня есть специальный вид на жительство.

Он готов был свернуть голову этому шпику. Смутная досада, накипавшая в нем сегодня с утра, теперь прорвалась наружу. С Чхим Йолем ему не удалось договориться ни по одному вопросу. А тут еще эта гнусная слежка!

5

«Чон Су Кап. Родился в Течоне, округ Чхунчхон. В этом году исполнилось тридцать шесть. В 1949 году нелегально прибыл в Японию и поступил на юридический факультет Токийского университета. Два года назад вернулся в Корею и собирался в Сеуле открыть адвокатскую контору. Однако незадолго до падения правительства Чан Мёна получил заграничный паспорт и на этот раз легально приехал в Японию. После военного переворота в Корею не вернулся. Поступив в аспирантуру Токийского университета, занимался изучением права и готовил диссертацию на тему «Постановления о демонстрациях и другие законы об охране общественной безопасности кабинета Чан Мёна». Однако, считая, что переворот военных отбрасывает назад Апрельскую студенческую революцию, основал журнал «Пан-Кориэн ревью» и присоединился к левому политическому движению за объединение Южной и Северной Кореи. В прошлом занимал руководящий пост в Обществе корейских резидентов в Японии. Сейчас освобожден от этого поста и находится на подозрении, как один из наиболее опасных левых элементов. В определенных резидентских кругах все еще пользуется большим доверием».

Эту справку Сайдзё получил по указанию Могами в кафе «Руэ». Справка была не совсем обычная. Это была фотокопия с учетной карточки, какие составляют в органах разведки. Сайдзё сразу догадался, откуда она взята. А ведь оттуда не так-то просто было получить такую справку частному сыскному бюро. По-видимому, кто-то из сотрудников разведки снял эту фотокопию и доставил ее в кафе. Бесчисленное количество таких карточек, хранящих сведения о разных лицах, до поры до времени дремлет в несгораехмых шкафах в подвалах разведки. А в нужный момент по требованию определенных лиц их будят и пускают в ход. И даже Сайдзё, заинтересованному в получении сейчас таких сведений, показалась неприятной и жуткой их оголенная точность.

— Напрасно вы нервничаете, — ответил с улыбкой Сайдзё. — Я прибыл сюда по поручению президента фирмы Цоя. Чтобы оградить вас от неприятных случайностей и косвенно, так сказать, сотрудничать с вами.

— По поручению Цоя? Ты частный сыщик? — хмуря брови, спросил Чон Су Кап.

— Что-то в этом роде. Моя фамилия Каваи.

— Значит, шпик?

— Если я скажу, что нет, вы ведь, наверное, не поверите? Я не собирался встречаться с вами здесь. Но когда вы вышли из этого магазина, у вас был такой расстроенный вид, что я забеспокоился. Подумал, что может быть…

— Ерунда! Я просто устал.

— Знаю — сказал Сайдзё, поглядывая на второй этаж магазина. — Ведь вы сейчас встречались с Чхим Йолем?

— Что? Ты брось это…

На лице Чон Су Капа отразился испуг. Уж не из службы ли безопасности этот Каваи: та же характерная для агента смесь вежливости и наглости и какая-то неопределенная фальшь во всем облике и манере держаться. Одно лишь несомненно: это не жандарм. Будь это жандарм, он сначала погнался бы за Чхим Йолем, а потом уж преследовал бы его. Значит, кто-то, стоящий за спиной этого человека, стремится установить его связь с Чхим Йолем? Если это Цой, то зачем ему это?

— Ладно. Пойдем со мной, и ты мне расскажешь о поручении Цоя, — словно на что-то решившись, сказал Чон Су Кап.

Неподалеку от Международного рынка находился «Корейский ресторан». Чон Су Кап предложил Сайдзё зайти туда. «Корейский ресторан» — это было слишком громкое название: заведение мало чем отличалось от рядовой японской закусочной. Когда подали пиво, Сайдзё, сделав глоток, тихо заговорил:

— Я послан сюда, разумеется, в связи с исчезновением личной секретарши господина Цоя. Считают, что, возможно, вы знаете, где она и что с ней?

— А Цой не сказал, что мы ее похитили и лишь притворяемся, будто не получили денег? Нет, уважаемый! Хоть Цой и полуцокальщик, но он нам оказывает существенную тайную поддержку. Поэтому совершить столь вероломный поступок было бы непростительной глупостью с нашей стороны.

— Что это значит «полуцокальщик»?

— «Цокальщиками» мы в шутку называем вас, японцев. Это потому, что вы цокаете, точно лошади подковами, своими гета[9], — с насмешливой серьезностью разъяснил Чон Су Кап. — А «полуцокалыцики», — продолжал он презрительным тоном, — это наши соотечественники, выросшие в Японии и с детства ходившие в гета.

— Меткое прозвище. Ну, а вы и господин Чхим Йоль, кажется, стопроцентные корейцы? К тому же он видный корейский деятель… Так вот, естественно предположить, что, будучи в отчаянии, вы с ним обсуждали, куда же могла скрыться эта японская девушка с пятнадцатью миллионами иен? Или нет? Скажите, у вас не произошло с ним серьезного столкновения по этому поводу?

— Нет, нет. Вы ошибаетесь… — резко замотал головой Чон Су Кап. Ему был неприятен этот назойливый допрос. О встрече с Чхим Йолем ни в коем случае нельзя говорить — безопасность товарища прежде всего. Как же все-таки отделаться от этой ищейки? И он решил бросить ей кость. — Но мы тоже ищем эту девушку. Вернее, ждем, что она появится…

— А что это, собственно, значит? Господин Цой очень беспокоится и поручил мне все выяснить.

— Видишь ли… Дело в том, что одновременно с Канако внезапно исчез и один сотрудник нашей редакции, которому была поручена связь с ней.

— Ого! Почему же вы это скрывали?

— И не думал. Они должны были встретиться на углу Маруяма и Сибутани. Мы получили сведения, что в последнее время сотрудники службы безопасности стали интересоваться нашими посетителями. Поэтому пришлось устроить встречу в нейтральном месте. Там должна была состояться передача и этих пятнадцати миллионов. Но ведь можно предположить, что они попали под машину, их отвезли в больницу, и они пока еще не могут с нами связаться.

— Вдвоем попали под машину? Не могут связаться? Какая чепуха!

— Во всяком случае, господин Ли должен обязательно появиться у нас. Ему в Японии некуда больше деться. Он проживает здесь нелегально…

— Это вы так думаете, что ему некуда деться, — словно стараясь запугать собеседника, сказал Сайдзё. — Уверены ли вы, что между ними не было романа?

— Возможно, и был. Но это касается только их, нам это лишь облегчало деловой контакт. Но надеюсь, мы не обязаны были сообщать Цою такие детали?

— Если бы вы об этом сообщили, помощь журналу, возможно, была бы немедленно прекращена. Потому что эта девушка была одновременно и любовницей господина Цоя.

— Что? Любовницей Цоя?.. — У Чон Су Капа перехватило дыхание: еще бы, прекращение помощи журналу — это было бы ударом в самое сердце. Но уже в следующую минуту он взял себя в руки. — Вот что, приятель, помоги разыскать Ли Кан Мана. Чем скорее это будет сделано, тем больше надежды спасти деньги. Нужно удержать парня от губительного шага. Иначе эта красотка затащит его в омут.

— А что, если тут кроется кое-что другое? — сказал Сайдзё, припоминая соблазнительную внешность Канако. Заметив, что Чон Су Кап сумел справиться со своим волнением, он решил огорошить его новым предположением. — Если Ли Кан Ман сделает губительный шаг, то не только журнал лишится денежных субсидий: Ли Кан Ман погубит и вас. Не исключено, что Канако — секретный агент и ее используют в качестве приманки. Если она связана с Центральным разведывательным управлением Южной Кореи, то, обольстив Ли Кан Мана, она наверняка постарается выведать у него все, что ему известно о вашей деятельности. Как вы считаете?

— Конечно, все может быть, — сдавленным голосом проговорил побледневший Чон Су Кап.

— Вы хотите, чтобы я вам помог?

В глазах Чон Су Капа вспыхнул недобрый огонек.

— Конечно, — сказал он тоном человека, вынужденного пойти на перемирие. — Если ты сумеешь разыскать и привести ко мне Ли Кан Мана, то, помимо вознаграждения, которое тебе выдаст Цой, от нас ты тоже получишь награду.

— А сколько? Ведь поручение господина Цоя и ваше — это разные задания.

— Если все будет успешно, получишь десять процентов с пятнадцати миллионов.

— Значит, полтора миллиона? Согласен! Какие-нибудь наводящие данные для начала у вас есть?

— В Токио он прибыл из Осака три месяца назад. Так что насчет каких-либо сведений…

— Он был знаком с господином Чхим Йолем?

Чон Су Кап молчал, явно не желая отвечать на этот вопрос. Затем, подумав, сказал:

— Здесь он жил у японки Такано на Цурухаси, улица Нантё. Больше мне ничего не известно.

— Она тоже была его сожительницей?

— Возможно. Но сейчас между ними, кажется, ничего нет. Нельзя ведь жить с двумя сразу, — горько усмехнулся Чон Су Кап. Это была его первая улыбка за все время беседы.

Выйдя из ресторана, они расстались. Сайдзё отправился на Цурухаси. Вдоль узкой улицы в ранних сумерках тускло светились фонари. Дул свежий ветерок, и легкое опьянение от пива быстро прошло. У Сайдзё было такое ощущение, что он делает глупость, собираясь посетить эту Такано. Но по странной ассоциации ему вдруг вспомнились слова Моисея из Ветхого завета, которые в свое время так нравились ему и его друзьям по студенческому движению: «Осмотрите землю, какова она? Хороша ли она или худа? И какова земля, тучна ли она или тоща? Есть ли на ней дерева или нет? И возьмите от плодов земли…» Так Моисей напутствовал двенадцать лазутчиков, посылая их высмотреть землю Ханаанскую. Ни дать ни взять наставление для шпионов! Это даже развеселило Сайдзё…

Он шел по темной мрачной улице, застроенной старинными одноэтажными домами с решетчатыми окнами. В некоторых полураскрытых окнах виднелись голубые экраны телевизоров; кое-где уже ужинали. Когда Сайдзё спросил у одной старухи, вышедшей подышать вечерней прохладой, как ему отыскать 3-й переулок, и та ответила, он обратил внимание на ее акцент. Тут он вспомнил, что в районе Цурухаси и Международного рынка исстари живет много корейцев. Здесь на каждой улочке, почти на каждом доме лежит какая-то неистребимая печать бедности, запустения и затаенной ненависти.

Миновав школу глухонемых, Сайдзё попал в узкий переулок. Табличка с фамилией Такано была старенькая, но ее хорошо было видно при свете фонаря, висевшего над дверями двухэтажного дома. Когда Сайдзё, открыв решетчатую дверь, кликнул хозяев и к нему, помахивая хвостом, подошла и стала ласкаться кошка, ему показалось, будто он пришел к кому-то из своих знакомых.

Однако прошло минут пять, пока из глубины комнаты отозвались и наконец появилась какая-то старая женщина, одетая в халат. В знак приветствия она опустилась на колени и затем спросила:

— Кто вы такой будете, ваша милость?

— Такано Кэйко сейчас дома?

— А вы тоже по коммерческой части работаете? — спросила старуха, не отвечая на вопрос, и подозрительно оглядела Сайдзё. Затем она добавила:

— К сожалению, Кэйко нет сейчас дома. Она с парфюмерией поехала на Кюсю. Уже дней пять, как уехала, а вернется не раньше чем в конце месяца.

— Хм! А куда именно на Кюсю?

— Да ведь она на одном месте не сидит, а ездит из города в город.

— Как жаль! А я собирался тоже на Кюсю. Как раз хотел предложить ей один первоклассный товар новой марки. Очень хороший питательный крем.

— Так, так. Это очень, очень приятно… — протянула старуха, в то время как глаза ее настороженно смотрели на гостя. Но у Сайдзё, должно быть, был такой огорченный вид, что старуха, видимо, решила, что не следует пренебрегать вниманием коллеги Кэйко.

— Если вы тоже едете на Кюсю, попробуйте в Хаката спросить о ней в конторе «Кёкай», может, они знают.

— А где эта контора находится?

— Точно не знаю, но помнится, что неподалеку от моста Тиё на Исидо.

— Неподалеку от моста Тиё?.. — переспросил Сайдзё, обдумывая, как вести разговор со старухой дальше.

Судя по всему, старуха была здесь или служанкой, или на время пришла посторожить квартиру. «Вряд ли у нее можно еще что-либо выпытать», — решил Сайдзё и огляделся. За передней шли расположенные значительно выше комнаты. Их было две или три, с раздвижными стенами и внутренними перегородками. Комнатой, находившейся посредине, видимо, мало пользовались. На стене висел алтарь, прямо под ним были развешаны вырезанные из журналов фотоснимки японских кинозвезд. Сайдзё подумал, что хозяйка, которая сейчас занималась разъездной торговлей парфюмерными товарами, раньше, очевидно, была какой-нибудь певичкой. И он решил расспросить старуху подробнее.

— Кстати, в последнее время к вам не заходил господин Ли? — спросил он как бы невзначай.

— Господин Ли? — Морщинистое лицо старухи приняло прежнее подозрительное выражение.

— А что вы удивляетесь? Тот самый кореец, который у вас прежде жил.

— Ах, вы, наверное, спрашиваете про господина Кобори? Нет, с тех пор не заходил, — ответила старуха и деланно засмеялась.

Сайдзё ушел разочарованный.

Итак, Такано ездит и торгует парфюмерией. Вот все, что он узнал. В конце улицы Сайдзё набрел на винную лавку. Ярко окрашенный фасад лавки и освещенная витрина, уставленная множеством разных бутылок, выглядели здесь, среди убогих домиков, довольно нарядно. Постояв у витрины несколько минут, Сайдзё вошел в лавку.

У стойки сидел парень лет двадцати, он что-то подсчитывал. При появлении Сайдзё парень заложил карандаш за ухо и быстро вскочил на ноги. Сайдзё попросил бутылку виски. Парень сделал большие глаза и довольно улыбнулся.

— Прикажете в подарочной упаковке?

— Давай в подарочной, — ответил Сайдзё. — Хочу зайти к Такано-сан, да не знаю, дома ли она?

— А там старуха всегда дома, — ответил парень.

— А Кобори-сан здесь недавно не появлялся?

— Кобори-сан? Как же, был! С такой красоткой заявился! Во! (Перестав заворачивать бутылку, парень поднял кверху большой палец.) Закачаешься! Все тут так и ахнули… Я в тот вечер приносил им на дом сакэ, у них еще там небольшой скандальчик вышел, что-то вроде любовной ссоры.

— Да ну? Это уж зря… — рассмеялся Сайдзё.

«Значит, старуха соврала! Ну и черт с ней. Все-таки я не зря сюда приходил», — думал Сайдзё, шагая по темной улице с бутылкой виски в руках.

6

Вернувшись в отель и приняв душ, Сайдзё опустился в грилл-рум, помещавшийся на первом этаже. Отель выходил на угол. Это была третьеразрядная гостиница, носившая название «Гранд Кэйхан». Сайдзё, не знавший Осака, выбрал первый попавшийся отель недалеко от вокзала.

За невкусным дежурным ужином, который ему подали, он попробовал подвести некоторые предварительные итоги. Итак, причастность Ли Кан Мана к исчезновению Канако несомненна. Чон Су Кап считает, что это Канако соблазнила и вовлекла в свои сети Ли Кан Мана. Но так ли это? Она была в таких отношениях с Цоем, что вряд ли могла позариться только на деньги — пусть даже на пятнадцать миллионов иен. Следовательно, это не иначе как кража и бегство по сговору. Но была ли она уж столь очарована Ли Кан Маном? И даже если так, не странно ли, что они вдвоем отправляются к Такано. Ведь в данном случае инициатива, несомненно, принадлежала Кобори, то есть Ли Кан Ману, который раньше был любовником Такано.

Зачем ему понадобилось посещение бывшей любовницы? Очевидно, чтобы временно укрыться у нее с Канако. Но своим женским чутьем Канако, вероятно, разгадала их прошлые отношения, и, естественно, женщины не могли долго оставаться под одной крышей. Возникает ссора. Канако и Ли Кан Ман переезжают в другое место. А Такано отправляется в торговую поездку на Кюсю. Вот пока что, скорее всего, могло произойти.

Однако Ли Кан Ман должен же был предвидеть опасность скандала у Такано?.. А что, если у него с Такано оставались прежние отношения? Как могли бы развиваться события тогда? У Канако пятнадцать миллионов! И Ли Кан Ман решает обмануть ее. Или в голове Такано рождается коварный замысел. Радушно приняв гостей, она тут же выгоняет Канако. Или решает расправиться с соперницей. И осуществляет этот план. Ведь тут как бы переплетались любовь и алчность.

Но можно утверждать и другое — Ли Кан Ман бросился сюда с Канако в конечном счете просто потому, что, поддавшись соблазну, растерялся и стал действовать наугад, хотя этот факт скорее говорит о его выдержке и бесстрашии. Он явно рассчитывал, что Цой, узнав об исчезновении Канако, не побежит сразу заявлять в полицию. Таким образом, Цой был не страшен. Скорее со стороны редактора «Пан-Кориэн ревью» Чон Су Капа надо было ожидать преследования. Но и этого Ли Кан Ман мог не бояться. Он прекрасно знал, что свои денежные отношения и характер своих совместных действий Цой и Чон Су Кап вынуждены были хранить в глубокой тайне.

Но что же это за тайна? Пятнадцать миллионов иен! Почему и для какой цели Цой дает их Чон Су Капу? Какую выгоду для себя он из этого извлекает? Сайдзё пытался выведать это у Чона, но тот уклонился от прямого ответа. Деньги, несомненно, предназначались на политические цели. Но движение, которое представлял Чон Су Кап, вряд ли могло принести выгоду предпринимателю Цою. В таком случае им нечего было особенно бояться. Однако Чон Су Кап был явно встревожен предположением, что Ли Кан Мана могли завербовать и он стал шпионом.

Сайдзё вернулся к предположению, что Канако соблазнила Ли Кан Мана деньгами и что он поддался искушению. В этом случае они с Канако сумеют продержаться долго, пока не истратят эти пятнадцать миллионов. Тогда непонятно, почему Чон Су Кап пытался помешать Сайдзё вести розыски. Если Ли Кан Ман — жертва соблазна, его в какой-то мере следует считать даже пострадавшим. Ведь он незаконно проживает в Японии и нигде, кроме своей организации, у него нет надежного прибежища. Больше того, он ведь подпольщик, постоянно подвергающийся непредвиденным опасностям. Он один из видных представителей организации. Значит, надо приложить все усилия к тому, чтобы его вызволить из сетей Канако, вытащить из болота, куда его затянула глупая страсть. Это необходимо, в конце концов, и для всего движения, представляемого Чон Су Капом. Но почему же с его стороны все же не чувствуется особого стремления к этому… Почему?

Сайдзё наткнулся еще на одну стену. Дело касалось Чхим Йоля, которого Чон Су Кап всеми силами старался представить абсолютно далеким от всей этой истории. Однако нетрудно было догадаться, что поведение Ли Кан Мана должно весьма интересовать и Чхим Йоля. Что-то подсказывало Сайдзё, что во время последнего свидания в магазине Чхан Сона между Чоном и стариком произошла какая-то размолвка как раз в связи с данной историей. Через Чхим Йоля, конечно, наверняка можно подобраться к Ли Кан Ману. Но как прошибить эту стену?

Выпив черный кофе, Сайдзё вернулся к себе в номер на пятый этаж. Итак, что делать дальше? Ехать вслед за Такано в Хаката? Ведь, конечно, только она может навести его на след. Сняв телефонную трубку, Сайдзё набрал номер осакского отделения редакции «Пан-Кориэн ревью». Во время пребывания в Осака Чон Су Кап, вероятнее всего, останавливался в помещении редакции на Имадзато. После этого Сайдзё собирался позвонить в Токио.

Кто-то на скверном японском языке ему ответил:

— Редактора Чон Су Капа нету.

— А где он? — спросил Сайдзё. — Мне нужно с ним срочно переговорить. — Ответа не было, и Сайдзё поспешил добавить:

— Я приехал из Токио, от фирмы «Дайкан дзицугё».

— Ах так? Он поехал на вокзал провожать знакомого на экспресс «Сакура». Потом вернется. После двенадцати… Извините.

Говоривший повесил трубку, но Сайдзё не отрывал трубку от уха, словно надеясь услышать еще что-нибудь.

Интересно, кого это поехал провожать Чон Су Кап? И вдруг его осенило. Он поспешно достал из сумки расписание поездов. Экспресс «Сакура» отходил из Осака в Токио в 3 часа 58 минут ночи. Чон Су Кап отправился к поезду, который приходит в Осака до двенадцати. Значит, это «Сакура», следующий из Токио в Нагасаки. Из Осака он отправляется в 11.50 вечера. Стоит здесь четыре минуты. Чон Су Кап вряд ли примчится на вокзал в самую последнюю минуту. Но если даже он приедет к одиннадцати, то все равно впереди еще добрых два с половиной часа.

Сайдзё прилег на кровать вздремнуть. Он привык вот так немного подремать, но на этот раз почему-то уснул слишком крепко. Очнуться помог телефонный звонок: он просил телефонистку разбудить его в определенное время. Спустившись в вестибюль, он расплатился за номер и вышел из отеля.

Сайдзё медленно прохаживался по огромному залу ожидания осакского вокзала. Переходя от киоска к киоску, он лениво рассматривал витрины, забитые товарами; осакские торговцы любят выставлять напоказ все, что у них есть. В парфюмерном киоске ему понравился дорожный несессер, и он купил его. Может, пригодится еще для поездки на Кюсю. Сайдзё взглянул на часы: прошло всего десять минут, как он приехал на вокзал. Если те договорились встретиться прямо на вокзале, где их тут искать? С почти безнадежным видом Сайдзё обводил глазами огромный шумный зал, где одна часть пассажиров двигалась в ряд, точно какая-то религиозная процессия, другая сидела на скамьях, а многие торопливо сновали без толку взад-вперед.

Зал имел несколько входов и выходов, но место, откуда можно было бы держать в поле зрения все двери сразу, найти было трудно. А если ходить то туда, то сюда, можно наверняка упустить того, кто тебе нужен. Недалеко от выхода на платформы к поездам дальнего следования светилась неоновая вывеска вокзального кафе. Сайдзё направился туда. По дороге ему вдруг бросилась в глаза надпись: «Платная комната отдыха и туалет». Через стеклянную дверь он увидел просторное светлое помещение с удобными креслами, в которых непринужденно сидели ожидающие пассажиры. Воздух в комнате, видимо, кондиционировался. В зале ожидания негде было даже по-настоящему присесть. Единственным местом на вокзале, где можно было спокойно посидеть, была эта комната. Здесь можно было привести себя в порядок, а в холле перекусить, отдохнуть и переговорить, не привлекая к себе внимания.

Сайдзё уплатил за вход.

— Пожалуйте! — любезно приветствовала его из-за стойки средних лет служительница с приятным улыбающимся лицом. Она приняла у него дорожную сумку и протянула чистое полотенце. За портьерой была индивидуальная кабина для умывания, рядом — сиявшая чистотой уборная. Умывшись, Сайдзё заглянул в холл. Почти все кресла были заняты, но людей, которых он искал, здесь не было.

— На втором этаже свободнее, — сказала служительница, указав на лестницу, ведущую наверх. На втором этаже была еще одна комната отдыха. Уже поднимаясь по лестнице, Сайдзё услышал голоса двух мужчин. Он остановился. Говорили по-корейски. По-видимому, все остальные в комнате были японцы, и эти двое, не стесняясь, разговаривали довольно громко. По тону чувствовалось, что собеседники возбуждены. Одним из них был, несомненно, Чон Су Кап.

Сайдзё занес уже ногу на следующую ступеньку, но снова остановился и, словно вспомнив о чем-то, решительно повернул назад.

— Я сейчас вернусь, — бросил он на ходу недоуменно взглянувшей на него служительнице и выскочил за дверь.

Недалеко от выхода на перрон слонялась кучка каких-то не внушавших доверия парней. Сайдзё подошел к ним и пригласил одного отойти в сторонку.

Но его обступило сразу несколько человек.

— В чем дело? Чего надо?

— Мне вот он нужен, у меня к нему дело есть, — ответил Сайдзё.

Парень, на которого он показал, подошел, остальные стали в сторонке. На парне была кричащая гавайская рубашка с короткими рукавами и соломенная шляпа. Последние теплые дни лета кончились, вечера становились прохладными, и этот наряд придавал парню и жалкий и вместе с тем бесшабашный вид.

— Ты корейский язык знаешь? — понизив голос, спросил Сайдзё.

— А ты что, за корейцами охотишься? — Сощурив глаза, парень угрожающе посмотрел на Сайдзё.

— Не дури, я не из полиции, — ответил Сайдзё. — Хочу попросить тебя об одном деле. Оно займет минут десять, не больше. — Он вытащил из кармана бумажник и, хлопнув по нему рукой, добавил:

— Пошли, я все объясню по дороге.

— Тебе что, переводчик нужен? Ладно, пойдем. — Парень метнул взгляд в сторону своей компании и пошел вслед за Сайдзё.

Сайдзё достал из бумажника пятитысячную ассигнацию, сунул ее парню и объяснил, что от него требуется.

Когда они вошли в комнату отдыха, служительница протянула корейцу полотенце, но тот даже не взглянул на нее. Морской походкой, вразвалку, он направился на второй этаж. Сайдзё остановился у лестницы и как бы невзначай смотрел ему вслед. Парень бесшумно поднялся наверх и остановился на предпоследней ступени, а Сайдзё, пройдясь по нижнему холлу, уселся в свободное кресло. Минут через семь-восемь парень спустился и, сев рядом с Сайдзё, разочарованно почесал затылок.

— Тебя заметили? — спросил Сайдзё.

— Черта с два!

— Ты их не понял?

— Да, несут какой-то марафет.

— Марафет?

— Что-то лопочут про разное, а смысла никакого.

— Никакого?

— Суди сам. — Небрежным жестом парень сдвинул на затылок шляпу и с прилипшей к губе сигаретой начал рассказывать:

— Сперва они говорили о каких-то газетных новостях… Один из них совсем старик. Он ко мне спиной сидел. Так вот он все твердил: тридцатого сентября, только тридцатого сентября. С третьего октября, говорит, начнутся маневры.

— Хм! А еще что?

— А еще он говорил про какой-то революционный суд. Будет с двадцать седьмого по двадцать девятое. И какого-то друга там приговорят к смертной казни.

— Ну а что говорил другой?

— Другой? Тот чего-то все возражал. А под конец все больше молчал.

— А ты верно все понял?

— Конечно, верно. Вот и весь разговор. Ну, я пошел, — Нахлобучив шляпу чуть ли не на самые глаза, парень поднялся. — У меня от их разговора башка разболелась.

Сайдзё вышел вместе с парнем.

— Скажи-ка, а старик не говорил, куда он едет?

— Этого не слышал. Только они раза три упомянули Симоносеки.

Парень улыбнулся и тихо добавил:

— Не знаю, кто вы такой будете, господин хороший, но, если вам что-нибудь надо тут насчет корейцев, я вам всегда помогу. Понятно?

Вскоре из комнаты отдыха вышел маленький щуплый старичок. Сайдзё прищурился. Черт его знает, но, кажется, это и есть Чхим Йоль!

После того как Чхим Йоль, предъявив контролеру билет, вышел на перрон, появился и Чон Су Кап. Он быстрым шагом направился к выходу. Сайдзё поспешил за ним. Он нагнал его у стоянки такси.

— Э! Послушайте…

Чон Су Кап обернулся. Несмотря на ночной полумрак, было видно, как он побледнел. Его лицо приняло страдальческое выражение.

— Чхим Йоль, если не ошибаюсь, направился в Симоносеки? Вы не скажете, с какой целью? — спросил Сайдзё.

— Опять вы! — почти выкрикнул Чон Су Кап. — Вас это совершенно не должно интересовать! Вам поручили искать Ли и Канако. Или этого вам недостаточно? — Не обращая больше внимания на Сайдзё, он быстрыми шагами подошел к такси, швырнул свое грузное тело на сиденье и захлопнул дверцу.

Машина сделала крутой поворот и, набирая скорость, помчалась по ночной улице.

— М-да… Значит, с меня достаточно Канако и Ли Кан Мана, — проворчал Сайдзё, провожая глазами такси. — Да, но где их искать?

7

Часы показывали 11 часов 40 минут. До отхода экспресса «Сакура» оставалось десять минут. Вернувшись на вокзал, Сайдзё стал искать удобный для разговора телефон. Рядом с платной камерой хранения была служебная будка, которой пользовались приемщики. Получив у них ключ, он поспешно соединился с Токио. 3-90-83-70. Это был номер телефона шефа, предназначенный для разговоров в нерабочее время и в телефонной книге не значившийся. Трубку снял сам Могами. Сайдзё коротко доложил обстановку:

— Канако где-то скрывается с одним корейцем. Зовут его Ли Кан Ман. К их бегству, по-видимому, имеет отношение некая Кэйко Такано. Сейчас она в Хаката. Чхим Йоль, о котором вы говорили, сейчас собирается ехать в Симоносеки. Между Чон Су Капом и Чхим Йолем происходил какой-то спор, но ясно одно: они тоже стараются установить местопребывание Ли Кан Мана. Поэтому мне кажется, что следует заняться этим человеком. Если мы нападем на его след, отыщется и Канако.

Могами слушал не прерывая. Когда Сайдзё закончил, он вдруг коротко отрезал:

— Возвращайся в Токио!

— Что?

— Возвращайся в Токио! Здесь все обдумаем и решим, что делать. А будет нужно — поедешь опять.

— Но через три минуты отправляется экспресс и Чхим Йоль уедет!

— Ну и пусть! — ответил шеф и повесил трубку.

Сайдзё закусил губы. Что за чертовщина! Ничего не понятно. Почему шеф его отзывает? Смысл этого приказа Сайдзё понял на следующее утро в бюро, прибыв в Токио экспрессом «Асакадзэ» в 9.30 утра.

— С приездом! Извини, что пришлось прервать твою поездку, — сказал Могами при виде Сайдзё. Тон у шефа был совсем другой, не то что вчера вечером, когда они говорили по телефону. Сайдзё дополнил свой вчерашний доклад некоторыми подробностями. Могами, с нетерпением ждавший, когда он кончит, поднялся со стула и ткнул пальцем в карту Японии, висевшую на стене у него за спиной.

— Я вот со вчерашнего вечера все время думал над тем, что ты доложил… Взгляни-ка сюда! Если принять за основание воображаемого равнобедренного треугольника линию, соединяющую Симоносеки и Хаката, то где будет его вершина?

— Не совсем понимаю…

— Построй треугольник, обращенный вершиной к северу. Где будет эта вершина?

— На Цусиме?

— Правильно. На Цусиме. На пограничных островах, которые, словно камни, положенные для перехода через речку, лежат в море и издревле связывают нашу территорию с материком. Теперь, если мы увеличим углы треугольника, куда переместится вершина?

— Возможно, на остров Кочжедо… а то и на Корейский полуостров? — ответил Сайдзё.

— Верно. А теперь прочти вот это… — Могами взял со стола и швырнул Сайдзё фотокопию какой-то газетной статьи.

На фотокопии была пометка, что статья помещена в отделе происшествий утреннего выпуска газеты «Сэйбу нити-нити» от 17 сентября, Сайдзё стал читать:

«Стоят ясные дни. Но море Гэнкай, как всегда, неспокойно. Высокими волнами вскипают и пенятся его просторы. Загадочная и трагичная история недавно произошла у северной оконечности островов Цусима, близ Круглого Мыса, который находится всего на расстоянии человеческого голоса от Корейского полуострова.

Пятнадцатого сентября работавшая в море ама, собирая раковины на глубине десяти с лишним морских сажен, обнаружила под водой труп юной кореянки. Не подлежит сомнению, что девушка нелегально направлялась к берегам Японии и в пути внезапно скончалась. За последнее время все больше и больше эмигрантов переправляется на лодках через бурный Цусимский пролив и тайно приплывает к нашим островам.

Поскольку, согласно международным правилам, погребение под водой не допускается ближе чем на расстоянии десяти миль от территориальных вод страны, местное отделение полиции и отделение охраны морской безопасности утром 16 сентября приступили к розыску трупа. Однако розыски не дали результатов: труп, очевидно, был подхвачен течением и унесен назад, к берегам Кореи. Обескураженные полицейские и пограничники ни с чем возвратились на свои базы».

— А не Канако ли это? — задумчиво произнес Могами, когда Сайдзё закончил чтение заметки.

— Вы полагаете, что Канако после своего бегства порхнула в Корею, а затем пыталась нелегально вернуться назад? — ответил Сайдзё вопросом на вопрос и изумленно поднял брови… Шутит он что ли? Большего абсурда, кажется, не придумаешь.

— Тебе это кажется невероятным? Что ж, может, прав ты. Мне приходилось жить в Корее. Я немного знаю корейцев и в данном случае доверился просто своему чутью. Но возможно, я ошибаюсь. Это было бы даже лучше. А заметку эту на всякий случай запомни.

Шеф с необычной легкостью отказался от своего предположения. Кстати, ему не было свойственно и полагаться только на чутье. Необычной была также и его откровенность: ни с того ни с сего приоткрыл кусочек своего прошлого, сказав, что когда-то жил в Корее. Странно, подумал Сайдзё, странно и даже подозрительно. Похоже, что он хочет замести какие-то следы. Но, сделав вид, что он ничего не заметил, Сайдзё громко сказал:

— Да, мне кажется, что одно к другому не имеет никакого отношения.

— Ну и прекрасно, — заключил Могами и спросил: — А что ты думаешь делать дальше?

— Право, не знаю, — уклонился от прямого ответа Сайдзё, невольно сделав огорченное лицо. — Мне с большим трудом удалось напасть на след Чхим Йоля, но моя работа была прервана. Теперь я даже не знаю, с чего начать.

— А если пойти по следу Такано?

— Время упущено. Но я вообще хотел бы отказаться от этого дела.

— Отказаться? Это ты серьезно? — переспросил Могами, насупившись. В глазах у него блеснул холодный огонек. — Не забывай, что ты подписал контракт, в котором сказано, что в случае беспричинного отказа от выполнения какого-либо задания ты можешь быть подвергнут любому взысканию.

Могами, разумеется, не сказал, что за такой отказ можно поплатиться жизнью. Такие случаи уже бывали. Не раз агент, после того как на полпути бросал какое-либо важное дело, неожиданно кончал с собой. То бросался вниз головой с крыши какого-нибудь здания, а то — под колеса электрички. И что это было — самоубийство или замаскированное убийство, — никто определенно сказать не мог.

Судя по всему, у Могами рука не дрогнет. Намек шефа был ясен. Но почему Могами придает такое важное значение этому делу, почему так придирчиво следит за каждым его шагом и непосредственно вмешивается в его действия, молодой сыщик пока не мог понять. А ему очень хотелось найти ответ на все эти «почему». Как же все это выяснить? И Сайдзё пошел на попятную.

— Я вас понял, — ответил он. — Я буду продолжать расследование, но разрешите мне впредь действовать более самостоятельно.

— Хорошо. Только где бы ты ни был, связь со мной не прерывать, — сказал Могами, снова обретая вид благодушного старичка. — И еще. Особенно в дебри не забирайся. Учти, что это опасно.

— Слушаюсь… — Сайдзё отвесил учтивый поклон.

«В дебри не забирайся». Что это значит? Сайдзё вышел из кабинета, без конца повторяя про себя эти слова.

В дверях он столкнулся с каким-то стариком корейцем. Несмотря на преклонный возраст, тот держался еще довольно прямо и шагал твердо и уверенно. Его присутствие в этих засекреченных комнатах, куда посторонние почти не допускались, казалось странным.

— Как зовут этого старика?.. — спросил Сайдзё у директора бюро Амати с таким видом, будто эта фамилия только что выскочила у него из головы.

— Разве ты с ним еще не встречался? Это же Цой Пхиль Сон — дядя фабриканта Цоя. Он приехал из Сеула и живет в гостинице «Тото».

Глава вторая

Охотники пролива

1

Станция Симоносеки. 9 часов 59 минут утра. От платформы отходит дополнительный экспресс Токио — Хаката. И вот уже черные багажные вагоны проносятся мимо продуктовых палаток и неподвижно стоящих станционных служащих, провожающих поезд. В стороне остается лес мачт на судах, и поезд мчится все дальше под хмурым, дождливым небом вдоль мутного ржавого моря.

Сайдзё, ехавший в вагоне второго класса, вслушивался в несмолкающий рокот волн. Потому ли, что экспресс этот был дополнительный, или по другой причине, но колеса вагонов стучали, как в обыкновенном скором поезде, да и трясло тут так же, как там. Особенно раздражал и не давал уснуть шум от вентилятора. Сайдзё не выспался, голова у него была тяжелая, а тут еще ему все время слышались какие-то странные крики.

Чхим Йоль сейчас укрылся где-то в этом угрюмом портовом городе. На платформе Сайдзё видел стоявших кучкой несколько корейцев. Сразу же вспомнился Чхим Йоль, и теперь мысль о нем не давала покоя. Это было похоже на зубную боль. Зачем он здесь, этот нелегально проживающий в стране эмигрант, которому на каждом шагу угрожает арест? По личным делам? Нет, это исключено.

Тридцатого сентября… По словам того шалопая, на вокзале в Токио Чхим Йоль несколько раз называл эту дату. Если Чхим Йоль ведет розыски Ли Кан Мана, то, возможно, он опередил Чон Су Капа и уверен, что сможет поймать сбежавшего до тридцатого сентября. Может быть, как раз об этом у них тогда и шла речь? Разумеется, цель этой охоты — пятнадцать миллионов иен, которыми завладели Ли Кан Ман и Канако.

Поезд въехал в Каммонский подводный туннель. За окнами выросли черные стены. Сайдзё сомкнул веки. Открылась дверь, и из тамбура в вагон вошло несколько пассажиров, севших, по-видимому, еще в Симоносеки. Один из них занял место против Сайдзё.

Поезд уже прошел туннель и подходил к станции Модзи. Открыв глаза, Сайдзё оцепенел от удивления. Человек с красным лицом, который сидел напротив него и, повернувшись к окну, рассматривал станцию, был, несомненно, кореец. Искривленный и приплюснутый нос, какие встречаются у боксеров, придавал его лицу свирепое выражение. Но когда он повернулся к Сайдзё, оказалось, что у него довольно приветливое лицо не то приказчика, не то коммивояжера. Лишь небольшое лукавство, свойственное людям этой профессии, светилось в его глазах.

— Вы едете из Токио? — спросил он Сайдзё.

— Да.

— Должно быть, устали?

Говорил он с сильным корейским акцентом.

— Конечно. Целых шестнадцать часов в пути! — ворчливо ответил Сайдзё.

— А далеко едете?

— Пока в Хаката. А вы куда?

— Тоже в Хаката. По торговым делам. Всегда с удовольствием езжу туда. Хорошие там женщины, нежные, умеют любить. А здесь вот плохо, много бродяг и всякого пришлого народа… — Кореец презрительно кивнул подбородком в сторону окна, за которым проплывал черный от копоти город.

Сайдзё усмехнулся. Нервы, что ли, стали шалить? Если это действительно кореец, то… Его вдруг словно ударило электрическим током. Да нет, чепуха! Простая подозрительность, вошедшая уже в привычку.

— Значит, плохо, что много пришлых? — сказал он, еще раз взглянув на соседа.

— Ну да. Тут много пришлых корейцев. Но я совсем другое. Я уже тридцать лет живу в Симоносеки, на Бакане, — выпячивая грудь, самодовольно заявил кореец. — Вы знаете там район Хигасиоцубо? Не знаете? А Нагато-Нитё? Тоже не знаете? Хигасиоцубо — это корейский район. Там даже тюрьма есть. В ущелье, где раньше была свалка, стоит множество старых домов под цинковыми крышами. А на Нагато-Нитё находится корейский рынок. Только это грязные и вонючие места… И работа там грязная и вонючая. Когда шла война, люди там мерли как мухи. Трупы валялись прямо на улицах. Я сам это видел. Но есть там и хорошие вещи. Корейские свадьбы и похороны у нас там пышнее, чем на родине. И кухня у корейцев хорошая, и товары дешевые. Радио, телевизоры, фотоаппараты, одежду, даже автомобили и всякие новинки можно купить там за полцены. Обязательно побывайте там.

— Как-нибудь побываю.

— Да вот будете ехать обратно и заезжайте. Найдите меня, я вам там все покажу. А вы по какому делу направляетесь?

— Я сотрудник газеты и еду в служебную командировку, — ответил Сайдзё, снова внимательно разглядывая соседа. Внезапно ему пришла в голову мысль «проговориться» насчет цели своей поездки, и он добавил:

— Пропал без вести один человек, вот об этом нужно достать материал. Еду на розыски, да вряд ли чего добьюсь.

— А этот человек не кореец? А то, может, я бы мог вам помочь?

— Нет, это японец, — ответил Сайдзё.

— А мне почему-то показалось, что вы имеете дело с корейцами. Да не кореец ли вы сами-то? И лицом похожи… Неужели я ошибся?

— Странное предположение! — Сайдзё смущенно улыбнулся. Ему вспомнился парень, с которым он имел дело в Осака на вокзале. Здесь тоже много корейцев — не меньше, чем в Осака. Разобраться в их среде трудно. Это все равно что блуждать по лабиринту. Конечно же, ему понадобится «проводник». А этот «боксер», пожалуй, для такой роли подойдет, хоть, видно, и плут. Надо только в руках держать…

Кореец подался вперед и, понизив голос, сказал:

— Среди корейцев есть очень плохие люди…

— Вы кого имеете в виду?

— Этих северных лазутчиков, которые действуют против Юга.

— Лазутчиков? Какое старое слово вы употребляете. Однако, если они и есть в Японии, как их передашь в руки южнокорейских властей?

— Очень просто. Они же нелегально приехали в Японию и ведут здесь работу по объединению Южной и Северной Кореи. Так что стоит лишь сообщить японской полиции, и все будет в порядке. Японская полиция обязательно отошлет их в Южную Корею. А там с ними не церемонятся. Ведь они нелегально покинули страну, а за нелегальный выезд дают минимум три года. Когда же попадается крупная «рыба», ей по закону об охране государственной безопасности прямой путь на виселицу. Это уж непременно.

— Значит, среди вас есть и такие, кто выдает своих соотечественников и посылает их на виселицу. Ведь это же предательство!

— Этому есть и другое название — сотрудничество с военной революцией, помощь в строительстве корейского государства.

— Так, по-вашему, это патриотический поступок?

— Да. Именно так поступают патриоты.

— Что-то от таких патриотов дурно пахнет, — сказал Сайдзё, зевая и поднимаясь с места. — Извините, я еще не завтракал, пойду в вагон-ресторан, перекушу.

Но в ресторане он заказал только чашечку кофе. За окнами проплывало все такое же пасмурное, задымленное небо, но пейзаж изменился: экспресс мчался теперь среди полей и садов. Выпив в два глотка кофе, Сайдзё почти бегом вернулся назад. Не доходя до своего отделения, он остановился и стал осматриваться с видом человека, забывшего, где его место.

В проходе вагона к оконным рамам вверху приделаны небольшие прямоугольные зеркальца. Это сделано не только для удобства пассажиров, зеркальца расположены так, что проводники вагонов, проходя мимо, видят все, что происходит в отделениях. Сайдзё посмотрел в зеркальце, висевшее напротив наискосок. «Боксер» не спеша закрывал его дорожную сумку. Это была небольшая сумка, какими обычно пользуются пассажиры самолетов. Задернув молнию, «боксер» встал на нижнее сиденье и закинул сумку на багажную полку. В зеркальце промелькнула разочарованная — столько провозился, и зря! — физиономия. Сайдзё достал сигареты и с незажженной сигаретой в зубах вошел в отделение.

— Как вы быстро позавтракали! — как ни в чем не бывало приветливо заулыбался кореец. — Скучно что-то! Но ничего: через полчаса будем в Хаката.

«Ну и хамелеон! Видно, опытная бестия!» — подумал Сайдзё. Он, разумеется, не сомневался, что этот человек не дорожный вор.

— Так скоро? А вы не знаете там района Исидогава? — спросил Сайдзё.

— Знаю. Там тоже живет много корейцев, особенно между мостами Эбису и Тиё. У них там бараки на сваях.

В 11 часов 20 минут, точно по расписанию, экспресс прибыл в Хаката. Сайдзё на вокзальной площади сразу же взял такси. Он попросил шофера ехать как можно медленнее, ему хотелось проверить, не увязался ли по его следу «боксер». Подозрительный тип! Но неужели ему известна цель его поездки? Тогда кто же он? Но кто бы он ни был, такой «хвост» Сайдзё не устраивал. Если этот тип увяжется за ним, он может все испортить. Однако вопреки ожиданию слежки за собой Сайдзё не обнаружил.

Было еще тепло, но чувствовалось, что душное южное лето уже на исходе. У моста Тиё Сайдзё остановил такси. В этом месте Исидо несет свои мутные воды прямо в Хакатский залив. По берегам в этом месте тянутся здания пароходных компаний, конторы по морским перевозкам, различные склады. Значит, где-то совсем близко и гавань.

За широкой улицей, по которой ходит трамвай, вверх тянется лабиринт узких улочек, застроенных разной величины домишками. Позади этого столпотворения крыш и кровелек, близ берега, наверно, и торчат те бараки на сваях…

Сайдзё направился по улице, змеей извивавшейся вдоль реки. Ему сразу бросилась в глаза большая вывеска: «Туристская компания „Корея“», висевшая на трехэтажном деревянном доме — самом высоком здании на этой улице. Он остановился у закрытых дверей погруженного в безмолвие дома и огляделся. Улица была еще более неприглядной, чем окраинные улочки в Осака. Низенькие, темные, похожие на сарайчики лавчонки и закусочные. По улице проходили мужчины, похожие на матросов, женщины с детьми за спиной у самой поясницы, как носят детей кореянки. По взглядам, которые прохожие бросали на Сайдзё, чувствовалось, что в нем они видят чужого. Сайдзё бросил взгляд на табачную лавку, затем на мастерскую по ремонту велосипедов, что находились на противоположной стороне. Вот так, осматривая каждый домишко, он и будет отыскивать контору «Кёкай», о которой ему было лишь известно, что она якобы находится где-то недалеко от моста Тиё. Но вот он прошел уже домов пятнадцать, а конторы все не было. Видимо, эта контора находится на какой-то другой улочке. Он уже повернул было назад, но, увидев японскую галантерейную лавку, решил зайти порасспросить своих. Кстати, ему вспомнилось, что Кэйко Такано имела дело с парфюмерными товарами.

— Вы сказали «Кёкай»? — удивленно переспросила молоденькая продавщица.

— Да. Это какая-то корпорация разъездных торговцев, — пояснил Сайдзё.

Девушка повернулась к двери, которая вела во внутреннее помещение, и кого-то позвала. В дверях появилась женщина, очевидно мать девушки, она на ходу вытирала руки подолом фартука: ее, видно, оторвали от стряпни. Подозрительно взглянув на Сайдзё, она сказала:

— Хм! «Кёкай»? Нет, о такой конторе я что-то не слышала.

— Значит, и поблизости нет такой конторы?

— Нет. Но многих разъездных торговцев мы сами хорошо знаем. Они у нас часто бывают.

— В таком случае вы, наверно, знаете и Кэйко Такано? Не заходила ли она к вам неделю назад?

— Кэйко-сан? Как же, была, была.

— Это правда? — оживился Сайдзё. Наконец-то ему повезло. Как это он удачно выбрал улицу и зашел именно сюда. Японка, живущая среди корейцев! Вряд ли можно найти более надежный источник информации! — А скажите, с ней не заходили еще двое: молодой мужчина и девушка?

— Видите ли, Кэйко-сан не занимается оптовой торговлей. Она привозит лишь небольшие партии новинок. Но на этот раз для меня у нее ничего интересного не было, и она зашла ко мне просто так, навестить.

— Значит, с ней не было спутников?

— Нет.

— Мама, — вмешалась тут в разговор девушка, — а ведь Кэйко-сан, кажется, говорила, что у нее на этот раз много товара и ее сопровождают двое молодых людей.

— Это, кажется, она действительно говорила, — подтвердила мать.

— Вот как? А куда она собиралась ехать отсюда? — У Сайдзё невольно радостно засветились глаза.

— Она, как всегда, поехала на Цусиму. Там она, вероятно, пробудет до конца месяца.

— На Цусиму! — воскликнул Сайдзё. — Как же мне ее там разыскать?

— В Идзухара, в гостинице «Ивахимэ Кан». Там останавливаются все разъездные торговцы.

2

— Здесь одни только цифры? — поднимая на Сайдзё удивленные глаза, проговорил телеграфист в почтовом отделении на станции Хаката.

— Ну и что же? Разве такую телеграмму отправить нельзя? Это коммерческий код, — сказал Сайдзё.

— Да нет, можно, конечно…

— В последнее время развелось много коммерческих шпионов. Вот и приходится прибегать к коду, — улыбаясь, пояснял Сайдзё. — Иначе от них не укроешься! — Сайдзё казался веселым, но на самом деле он был крайне раздражен и взволнован.

С виду несложный шифр в действительности представлял собой основанный на принципе подстановки код, ключ к которому не так-то просто было отыскать. Как было условлено, телеграмму он закодировал по еженедельнику «Сюкан тёрю» за последнюю неделю. Журнальный текст был использован со страницы, номер которой совпадал с числом посылки телеграммы. Цифры кода последовательно обозначали абзац, строку и взятую букву. Таким образом, хотя телеграмма была не такой уж большой, цифр набралось несколько строк. Уже одно это вызывало у Сайдзё досаду.

Неожиданное и маловероятное предположение, высказанное шефом как бы в шутку, приобретало вдруг черты реальности. Если Хаката принять за вершину воображаемого равнобедренного треугольника, обращенного к северу, то одна из сторон этого треугольника будет явно нацелена на Цусиму. Но какое значение в таком случае имеет вторая вершина — Симоносеки? Означает ли она, что находящийся там Чхим Йоль тоже отправится, как и Сайдзё, искать беглецов на Цусиму? Если да, то какую траекторию он себе начертит? Вывеска «Туристская компания, Корея“», которую Сайдзё видел у моста Тиё, была теперь для него больше чем намеком. Она неотступно стояла перед его глазами.

Словно преследуемый кем-то, Сайдзё помчался на пристань. «Цусима! Цусима! Цусима!» Ему казалось, что это слово отстукивает сердце, что в ушах раздается чей-то призывный голос. Почтово-пассажирский пароход, курсировавший между Кюсю и Цусимой, делал ежедневно только один рейс. Пароход отправлялся из Хаката в 8 часов 30 минут утра. Следовательно, нужно торчать здесь еще почти сутки. А потом целых восемь часов плыть по известному своим неспокойным нравом морю Гэнкай. Зато до корейского порта Пусан с островов Цусима можно доплыть даже на небыстроходном рыбачьем суденышке за каких-нибудь три часа. А в Японии эти острова считались далеким, глухим краем.

Сайдзё вышел на людную улицу, носившую громкое название Гион-мати[10]. В действительности же это была жалкая узкая улица с ветхими полинявшими домами. Сайдзё замедлил шаг у небольшого бара, из открытых дверей которого на него пахнуло спертым пыльным воздухом. Бар, по-видимому, только что был открыт. У входа стояла молодая девушка, по всей вероятности служившая здесь. Она искоса взглянула на Сайдзё и улыбнулась. Он кивнул ей, и они вместе вошли в заведение. Подойдя к стойке, Сайдзё сказал:

— Ты очень похожа на одну девушку, которую я разыскиваю.

— Правда? Вот интересно-то! А вы откуда приехали?

— Из Токио.

— Ого! А как зовут ту девушку?

— Ясума Канако.

— Ясума Канако?.. Нет, такую не знаю. Странное немножко у нее имя.

В речи девушки чувствовался местный диалект, но она очень хотела казаться образованной и воспитанной. Своей красивой внешностью и глуповато-невинным видом она действительно напоминала Канако, которую Сайдзё видел всего лишь один раз. Правда, в последнее время он изучал ее на десятках фотографий, и теперь ее образ был словно выжжен в его голове. Сайдзё угостил девушку фруктовым соком, а себе заказал виски с содовой. Он подряд выпил пять или шесть небольших рюмок.

— Что это вы с утра пьете виски? Странно. Не с горя ли? — спросила девушка. — Никак не можете забыть свою милую. Не убивайтесь! Давайте лучше заведем музыку! У вас есть десятииенные монеты?

Сайдзё достал из брючного кармашка горсточку монет и высыпал их девушке на ладонь. Завертелся диск проигрывателя. Можно было подумать, что именно от джазовой музыки в баре поднялся и задрожал в воздухе светящийся столб разноцветных пылинок. Девушка искусно стала отбивать ногами такт. «Запретная любовь», «Молодежный буги», «Розы в горах». Музыка была то быстрая, то медленная, то тихая, то громкая, но вся определенной окраски. Девушка, кажется, была довольна своим выбором. В заключение она два или три раза прокрутила «Джамбарайю». Песня кончалась похожим на вздох возгласом: «Ох! Ох!» От завывания певца, певшего сладеньким тенорком, у Сайдзё отчаянно заныл затылок.

Интересно все же, какое лицо сделает шеф, получив его телеграмму? Бесстрастное, как всегда? Или удивится? А возможно, лишь усмехнется. И Сайдзё вдруг показалось, будто тень какой-то черной птицы промелькнула над его головой и он словно бы почувствовал удар ее острого клюва в темя.


Телеграммой Сайдзё первым занялся Амати. Он раскрыл еженедельник и отыскал нужную страницу. С этой страницы печаталось продолжение романа, нашумевшего описаниями рискованных любовных сцен. Чтобы расшифровать слово «Цусима», Амати пришлось прочитать такие выражения: «Отдельный кабинет в чайном домике, укрытом рощицей, был погружен в полумрак», «Густая алая струйка побежала по ее белой атласной коже», «И он впился губами…»

Амати громко расхохотался. Но вот телеграмма расшифрована. Текст гласил: «Следы ведут на Цусиму. Завтра еду туда. Судьба Канако Ясума пока неясна. В рамках Ваших указаний приложу все силы».

Амати позвонил шефу и, получив разрешение зайти, направился к нему в кабинет.

— Телеграмма от Сайдзё, — доложил он и прочитал вслух дешифрованный текст.

— Хорошо, — сказал Могами. — Сообщи положение от своего имени по всем трем номерам.

— Слушаюсь.

Амати собрался было идти, но Могами остановил его.

— Впрочем, старику по второму номеру звонить не надо.

— Вы думаете, что его обо всем информирует первый номер? Тогда первому следует сообщить в общих чертах, что Сайдзё напал на след и чтобы он не беспокоился. Так?

— Да. Второй, если даже и не захочет знать, все равно его обо всем проинформируют.

— Ясно.

— И еще: третьего нужно снова и очень решительно предупредить — нашего сотрудника не трогать. Он должен это гарантировать.

— Об этом мы уже договорились. Но ведь Сайдзё — отчаянная голова! Кто знает, как далеко он зайдет? В этом случае им будет трудно контролировать его деятельность. Значит, и полной гарантии ждать нельзя.

— Чепуха! Сайдзё надо дать возможность установить, жива она или нет! И пока он не расследует эту часть дела и не выяснит, нет ли тут преступления, его ни в коем случае нельзя трогать.

Амати был озадачен. Он стоял перед шефом, вытянувшись во весь свой высокий рост, будто застыв в недоумении. Никогда еще он не видел шефа таким сердитым. Допустим, ему надо было, чтобы Сайдзё оставался невредим, пока не достигнута цель. Но никогда еще шеф с такой горячностью не заботился о сохранности жизни подчиненного. Амати мог дать этому только одно объяснение. Значит, в душе самого безжалостного, самого жестокого человека все же есть какая-то доля мягкосердечия, существует какой-то предел, за который и он не желает переступить. Проникнуть же более глубоко во внутренний мир своего начальника Амати не мог, да и не стремился к этому.

Минут через пятнадцать после ухода Амати Могами, нахлобучив на глаза старомодную широкополую панаму и взяв в руки тросточку, открыл дверь, которая вела из его кабинета прямо в коридор. У него сейчас был вид отставного чиновника, в кои веки отправляющегося погулять, скажем, в городской парк.

Когда вахтер из бывших полицейских, узнав Могами, бросился провожать хозяина, тот жестом остановил его, что означало: «Занимайся своим делом, прислуживать сейчас не надо».

Могами спустился по лестнице вниз. У подъезда его ждала машина — еще довольно новый «оппель-капитан».

— На Маруноути, — коротко бросил Могами, когда машина тронулась с места.

— В «Дайтокё сёдзи»? — спросил шофер и заглянул в зеркальце, чтобы по лицу хозяина определить, угадал ли он адрес.

3

Идзухара — главный город и как бы парадный вход на острова Цусима. Город находится близ южной оконечности островов и стоит в бухте, ограниченной справа и слева двумя мысами — Торадзаки и Ярадзаки. Было уже шесть часов вечера, когда товаро-пассажирский пароход «Исюмару», издав протяжный гудок, вошел в тихую идзухарскую гавань. Отплыв из Хаката в 8.30 утра по расписанию, «Исюмару» должен был прибыть сюда в 4.30 вечера, но на острове Ики, куда пароход заходил по пути, долго провозились с выгрузкой товаров, и в Идзухара судно пришло с опозданием на полтора часа. Однако опоздание пароходов на этой линии — явление не редкое, так что никому и в голову не пришло возмущаться. Все лишь облегченно вздохнули и стали поспешно сходить на берег, так как начинало уже смеркаться.

Сайдзё, только что собравшийся ступить на трап, вдруг услышал чей-то знакомый голос, окликавший его, и буквально застыл на месте.

— Каваи-сан! Вы тоже ехали этим пароходом?

— О! Привет! — «Ишь ты, запомнил и фамилию», — оборачиваясь, подумал Сайдзё.

Это был «боксер», с которым Сайдзё познакомился в поезде на пути в Хаката и которому он представился как корреспондент торговой газеты Каваи. С угодливой улыбкой коммивояжера кореец пролез сквозь толпу вперед и пошел рядом с Сайдзё.

— И вы сюда? Что ж, рад вас видеть, — сказал Сайдзё.

— В самом деле? Я тоже рад, — ответил кореец.

«Боксер», видимо, занимал каюту во втором классе, а Сайдзё ехал в первом. Когда пароход отплыл от пристани, Сайдзё примерно с час разгуливал по палубе. Но как только они вошли в Цусимский пролив, началась сильная качка. Сайдзё ушел к себе и все время сидел в каюте, наблюдая через иллюминатор за волнующимся морем. Поэтому, наверно, он и не заметил корейца на пароходе. А «боксер» все-таки идет по его следу, ясно, что он кем-то подослан. Но кем? Придется быть настороже. А может, и случайность. Уж слишком лезет на глаза. Пожалуй, лучше его не избегать, а попробовать «расколоть» — узнать, кто он и что ему нужно.

Пока Сайдзё думал, как ему поступить, к «боксеру» вдруг подошел полицейский и потребовал у него паспорт, видимо сразу признав в нем корейца. Они обменялись несколькими фразами, и полицейский отошел.

— У меня все в порядке, даже торговый патент есть, — сказал кореец, догнав Сайдзё.

— У тебя, видно, он какой-то особенный, — усмехнулся Сайдзё.

— У всех оптовиков и перекупщиков они есть, — ответил кореец и, переменив тему, спросил:

— Где ж вы собираетесь остановиться?

— Я слышал, что тут есть недурная гостиница, кажется, «Ивахимэ Кан».

— «Ивахимэ Кан»? О! «Дом Принцессы Скал»? Красивое название, не правда ли? Я тоже там хотел остановиться.

«Да, этот тип, по-видимому, не отвяжется. Впрочем, может, это и к лучшему», — подумал Сайдзё.

Они направились в город пешком. Перед ними лежала людная, шумная улица. Она тянулась вдоль реки, огибавшей подножие высокой горы и впадавшей в залив. При ярком свете напоминающих ландыши электрических фонарей можно было прочитать ее название: «Кавабатодори». Лавки, напоминающие карликовые универмаги, ресторанчики, бары, кафе, заведения с игральными аппаратами пачинко — все это небольших размеров и выглядит скромно, но, в общем, все аксессуары большой улицы любого города Японии здесь были налицо. Вместе с тем виднелся на всем и некоторый чужеземный, экзотический налет. Идзухара — транзитная торговая база, и это дает себя знать. Сайдзё вдруг почувствовал себя одиноким путешественником, заброшенным в далекий незнакомый край. Ему стало тоскливо, но предаваться этому чувству было некогда — вскоре показалась светящаяся вывеска гостиницы «Ивахимэ Кан».

В этой облюбованной коммерсантами гостинице, кажется, было довольно много номеров. Но внутри почему-то стояла тишина. Не то все уже отдыхали, не то не вернулись еще из города. Служанка отвела Сайдзё и корейца на второй этаж и указала им два номера. Номера были Рядом, их окна выходили на канал. В комнатах лишь блестели рыжевато-коричневым блеском деревянные колонны перед стенными нишами, сами же стены были в грязных пятнах. Татами[11] были дырявые, прожженные, очевидно, сигаретами. «Боксер» с проворством привычного путешественника моментально сбросил с себя верхнюю одежду и заявился к Сайдзё в одних трусах.

— А не может оказаться тот человек, которого вы ищете, в этой гостинице? — сказал он как бы невзначай.

— А как ты думаешь, кого я ищу? — вместо ответа спросил Сайдзё, собираясь идти в ванную.

— Наверно, женщину. Сбежавшую женщину. О ней вы, вероятно, получили сведения у своих соотечественников еще в Хаката? И конечно же, она удрала с мужчиной? Если так, вам надо быть осторожным. А то как бы драки не получилось!

Напротив, через узенький канал, находилась тоже гостиница, там также останавливался торговый люд. На втором этаже гостиницы мужчины в халатах играли в шахматы. Стояла такая тишина, что был слышен стук переставляемых фигур.

— А тебе, кажется, хочется посмотреть на эту драку, — сказал Сайдзё.

— Хочется, — засмеялся кореец. Когда он смеялся, глаза его щурились и превращались в еле заметные щелки. — Люблю драки. Я ведь бывший боксер-любитель. В первенствах страны участвовал. Если вам туго придется, могу помочь!

— Помочь? А как же торговля? Это не помешает тебе?

— С торговыми делами я быстро справлюсь. Я закупаю тут морские продукты. Здесь, говорят, можно их по дешевке купить. В частности, цусимского трубача. Этот моллюск — лучший в Японии. А вы разве сомневаетесь, что я торговец?

— Да нет, нисколько! Ведь сразу видно, что ты имеешь дело с трубачами. — Сайдзё иронически усмехнулся и пошел в ванную.

Помещалась ванная внизу, рядом с черным ходом. Ванна была грубая, деревянная, но вода в ней чистая и горячая. Не успел Сайдзё помыться, как в ванную заявился и «боксер». Но продолжение разговора не состоялось. Сайдзё быстро закончил мытье и направился в контору гостиницы. Там у телевизора, на экране которого дрожало тусклое изображение, сидел средних лет мужчина — это был хозяин «Ивахимэ Кан». Он торопливо поднялся навстречу Сайдзё, который ему показался представителем крупной оптовой фирмы.

— Чем могу вам служить? — любезно осведомился хозяин гостиницы.

— Скажите, у вас никто не останавливался из «Кёкай»? — Назвать фамилию Такано он не рискнул.

— Один постоялец оттуда есть. Это Кори-сан, торговец бельем.

— Бельем? Какой номер он занимает?

— Сейчас вы его не застанете на месте. Он только что вышел.

— Надолго?

— Нет. Тут от нас неподалеку находится «Железная Крепость», это…

— Пачинко? Видел. Значит, он там? Схожу-ка, пожалуй, и я пощелкаю, а если меня будет спрашивать человек, с которым я вместе приехал, скажите, что я отлучился по личным делам.

Сунув ноги в гета, Сайдзё прямо в купальном халате вышел на улицу. Войдя в игральный зал, он осмотрелся. В углу к игральной машине прилип низенький мужчина, одетый, как и Сайдзё, в гостиничный купальный халат. Не обращая внимания на вошедшего, коротышка то и дело нажимал на рычажок, выбрасывающий шарик. Успехи у него, видно, были неважные, и после каждого выстрела он нервно подергивал плечом. Купив десятка три шариков и зажав их в обеих руках, Сайдзё направился в его сторону.

— Добрый вечер! — поздоровался Сайдзё, останавливаясь у соседнего аппарата.

Коротышка, это был Кори, впустую «выстрелил» последний шарик и, беспомощно разведя руками, обернулся к Сайдзё.

— Все! Больше нет! — проговорил он.

— Пожалуйста, возьмите! У меня их большой запас! — Сайдзё протянул соседу несколько шариков.

— Мне очень неловко… Но я вам отдам, — сказал коротышка и снова прилип к машине.

Любезность Сайдзё не вызвала у Кори-сана подозрений, ведь Сайдзё был постояльцем в той же гостинице, что и он — это можно было определить по халату.

«Постреливая», они обменялись несколькими пустыми фразами, после чего Сайдзё, как бы между прочим, спросил:

— А Такано-сан, кажется, в гостиницу еще не вернулась?

— Такано-сан?.. Вы знакомы с Кэйко? Она была тут с неделю назад. Всего один день, и уехала на Каминосима.

— А куда именно?

— Вероятно, сперва в Сасуна, а уж потом будет колесить по острову.

— Скажите, она была одна?

— Хахалей она с собой не возит! — весело захохотал Кори. — А вообще на нее многие зарятся. Если вы тоже за ней охотитесь, лучше бросьте! Хоть и сладкое ядрышко, да слишком крепкий орешек!

Больше Сайдзё не стал расспрашивать Кори. Ему было достаточно того, что он узнал. Сасуна! Теперь это благозвучное название врезалось в его память.

Такано, приехавшая в Идзахура с Ли Кан Маном и Канако, по всей вероятности, здесь с ними рассталась. Хотя в этих краях всегда много чужих — торговцев с основных островов Японии, коммерсантов и моряков из Южной Кореи, — все же это крохотные острова, и три человека, живущие вместе, здесь бросятся в глаза. Это не Осака и даже не Хаката. В случае чего отсюда в разных направлениях и не убежишь. Во избежание всяких неожиданностей они должны проявлять осторожность, и ясно, что, сойдя здесь на берег, они сразу же расстались. Но что же затевает Такано дальше?

Сайдзё не спеша покинул «Железную Крепость». Он еще не дошел до гостиницы, как в темноте перед ним вдруг мелькнула человеческая тень. То был «боксер». В распахнутом халате, скаля в улыбке зубы, он подошел к Сайдзё.

— Как успехи? Кажется, нашли того, кого искали? — В голосе корейца проскальзывали злые нотки.

— Нет, напрасно только ходил, — ответил Сайдзё. Повернувшись спиной к дощатому забору, он инстинктивно принял оборонительную позу.

— Врете! Я же видел вашу довольную физиономию, когда вы возвращались! — угрожающе проговорил «боксер» и размахнулся для удара. Сайдзё мгновенно пригнулся, кулак корейца просвистел в воздухе, и Сайдзё тут же крепко схватил «боксера» за кисть.

— Ты что, негодяй, делаешь?! — крикнул он в негодовании.

«Боксер» оказался слабоватым противником. Сайдзё почувствовал, что может свободно его приподнять и швырнуть через парапет в воду.

— Да я пошутил, хотел вас немножко испытать, — как ни в чем не бывало заявил кореец.

От корейца разило водкой, он, видимо, успел изрядно хватить и действительно походил на человека, который, подвыпив, захотел покуражиться. Однако Сайдзё из предосторожности не отпускал его руки, но кореец и не пытался вырваться. Так они и стояли на месте — друг против друга в темном переулке.

— Хорошо, допустим это была шутка, — сказал Сайдзё, — но скажи, кто ты такой? Ведь ты же не торговец. Ты все врешь. Ты говоришь, что тридцать лет живешь в Японии? Как же ты до сих пор не научился правильно говорить?

— А какое вам дело до того, кто я такой. Ведь вы тоже не газетный корреспондент, значит, вы тоже соврали, и не один раз. И про материал для газет и про пропавшую женщину.

— Допустим, что это так, но от меня тебе что нужно?

— Я хочу научить вас, как заработать большие деньги.

— Деньги? — протянул Сайдзё, невольно отпуская руку корейца.

— Да. И верные. Однако весь доход — пополам. Но вы не должны мне «заливать».

Сайдзё молчал.

— Люди, за которыми вы охотитесь, — продолжал «боксер», — это, ясно, корейцы. Вот за них и можно получить большие деньги. За крупного северокорейского агента дают от миллиона до пяти миллионов вон[12]. На японские деньги это будет от двух миллионов восьмисот тысяч до четырнадцати миллионов иен.

— Ого! Так ты на это мне намекал в поезде? Значит, если нам удастся установить их местонахождение, мы должны сообщить об этом японской полиции. Полиция отправит их за нарушение закона о въезде в Омура. Оттуда их переправят в Пусан. Так? Но кто же выплатит награду?

— Надо поставить в известность корейское представительство в Японии. Там есть один большой человек — начальник отдела эмигрантов. Вот он все и сделает.

— Вон оно что! Значит, тебе хочется получить награду? Зачем же я тебе нужен? Почему бы тебе самому не поймать этих агентов?

— Мне нельзя. Я не могу заявиться в полицию. За выдачу своих мне после не поздоровится.

— Значит, на попятный?

— Нет. Я же делаю предложение. Потом я буду наблюдать за вами и инструктировать вас. Понятно? Ну а деньги пополам.

— Пополам? Не много ли просишь? — усмехнулся Сайдзё.

— Если крупная птица скроется, то за мелкую дадут по двести тысяч иен. Если поймать одного крупного и несколько мелких агентов, в общем группу, получим не меньше двадцати миллионов иен. На каждого выйдет по десять миллионов!

— Группу? — задумчиво склонив голову, переспросил Сайдзё.

В чем тут дело? Если бы все сводилось к награде, вряд ли этот тип действовал бы так нагло. Сайдзё слышал, что южнокорейское представительство в Японии охотно прибегает к услугам агентов из бывших уголовных элементов. «Боксер», ясно, один из них. Но почему тогда он сам боится преследовать корейцев, за которых можно получить награду? От кого ему может за это «не поздоровиться»? В поезде он сказал, что у Сайдзё вроде как на лице написано, что он имеет дело с корейцами, что от него так и пахнет корейцами. Этого типа не проведешь!.. Возможно, ему поручено особое задание?.. Сайдзё стало не по себе.

— Вот что, приятель! — заговорил он снова. — Ты ошибаешься. Я вовсе не охочусь за корейцами. Я разыскиваю одну японку. Если не веришь, можешь за мной наблюдать. А теперь давай-ка зайдем туда! — С этими словами Сайдзё направился к бару, у которого висел красный фонарь, бросавший таинственный свет на черную воду канала. «,Боксер“, по-видимому, любит выпить. Надо попробовать как следует его напоить», — решил Сайдзё.

— Я сегодня хочу обойти все кабаки Идзухара. Не возражаешь?

4

Случай с исчезновением трупа, на который неожиданно наткнулась под водой кореянка-ама, привел начальника хитакацкой полиции Камати в замешательство. Прошло уже пять дней. Итак, что же произошло? Кореянка-ама Нам Чху Чо наткнулась под водой на труп. Труп был завернут в саван. Под саваном Нам Чху Чо нашла прокламацию. Не было ли там и адресов тех корейцев, к которым направлялась умершая? Ведь вполне могло быть. Но труп бесследно исчез, а с ним исчезла и всякая возможность напасть на след этих корейцев. Мысли эти лишали Камати покоя.

В подавленном настроении, хмурый, сидел он у себя в участке и через окно смотрел на фонарь, горевший на мачте большой рыбачьей лодки. Полицейский участок находился рядом с пристанью. В дневное время отсюда хорошо видно, как над побережьем, террасой спускающимся к морю, парят коршуны. К северу от залива Нисидомари лежит Круглый Мыс. Там, в небольшой бухточке, стоит барак, где живут ама. Когда Камати отправился в первый раз на розыски трупа, он пробыл там до глубокой ночи, вел дознание. Вчера вечером с одним полицейским он снова был там, чтобы еще раз допросить Нам Чху Чо.

Нам Чху Чо только что вернулась с моря. Как и в прошлый раз, она встретила его тяжелым ненавидящим взглядом. Во время розыска трупа она не полезла в воду, притворившись больной. Сейчас она, кажется, и в самом деле была больна. Голос у нее совсем сдал, говорила она в нос. И это придавало ее лицу еще более свирепое выражение.

— Опять по тому делу? Ну чего вы ко мне привязались?! Убирайтесь отсюда!

— Ну, ну, потише! — зло сверкнув глазами, сказал Камати и присел на ступеньку, ведущую из сеней в комнату. — Признайся честно во всем, что скрываешь, и мы оставим тебя в покое.

— Скрываешь! Скрываешь! Что я скрываю? Что? — сипло крикнула Нам Чху Чо.

— Ты говоришь, что нашла под саваном только листовку. Так? Что больше никаких бумаг там не было. Но кто тебе поверит, что там не было записки с указанием, кто такая покойница и откуда она!

Не обращая никакого внимания на полицейских, словно здесь их и не было, Нам Чху Чо то выходила из комнаты, то снова входила, готовя себе ужин. Перед глазами Камати то и дело мелькала ее юбка, плотно облегавшая округлые, полные бедра. Пучок шпината, пучок лука, пять штук яиц. Небольшой кусок говядины и полкурицы. Говядину она мелко нарезала. Видимо, это крошево должно пойти в салат в сыром виде. Рядом на столе стоит миска с соусом. Курица будет, очевидно, зажарена с овощами. На столе стояли еще соленья, сдобренные красным перцем и горчицей, и что-то вроде желе. Все это Нам Чху Чо быстро и ловко расставила на обеденном столике, полила что-то соусом и помешала. Камати с изумлением смотрел на эти приготовления. На одного человека тут было слишком много еды. Невероятно много. Правда, Камати слышал, что ама при ее тяжелом труде должна расходовать на питание от семисот до тысячи иен в день. Но, убеждаясь сейчас в этом воочию, он почувствовал какую-то неловкость. Сколько же ей надо трудиться, чтобы заработать на одно только питание! Однако он решил не показывать своего смущения и сделал еще более суровое лицо. А то еще решит, что ее собираются оставить в покое.

— Ну так как? — снова обратился он к кореянке. — Сегодня ты должна сказать мне всю правду.

— Да поймите же, зачем мне что-то скрывать. Что я, родственница покойной или ей чем обязана! — ответила Нам Чху Чо, не оборачиваясь и ставя на переносную печку сковородку с курицей.

— Она твоя соотечественница. Зная, кто она и откуда, к кому она направлялась, можно по крайней мере заказать по ней панихиду. У тех, кто нелегально прибывает сюда, почти всегда в кошельках бывают запрятаны такие записочки.

— Значит, по-вашему, кошелек я украла?

— Я этого не говорю.

С покрасневшим от негодования лицом Нам Чху Чо повернулась к Камати.

— А смысл-то тот же! Значит, я, по-вашему, воровка?

— И этого я не сказал. Но ведь кое-какие грешки-то, милая, и за тобой водятся!.. Ведь прятала ты у себя в доме некоего Че, нелегально пробравшегося в Японию? Или, может, этого не было? Тебя должны были привлечь к ответственности за укрывательство правонарушителя, но на первый раз простили. Мы запросили осакскую полицию и теперь все про тебя знаем! Поняла?

Нам Чху Чо побледнела. В Осака живет ее старуха мать и пятилетняя дочка, которых она содержит. Они там ничего не знают и ждут ее, а тут ей расставляют сети, хотят разбить ей жизнь. У нее внезапно ослабели ноги и чуть закружилась голова. Но уже в следующее мгновение она сама перешла в наступление.

— Ладно, если я что-то скрываю, обыскивайте!

Злым взглядом она обвела комнату, схватила большой чемодан, стоявший в углу, и, вытащив его рывком на середину комнаты, высыпала все содержимое на пол. Видя, что полицейские не обратили на это внимания, она подскочила к обеденному столику, пнула его ногой, и он вместе со всем, что стояло на нем, покатился со ступенек в сени. Разлетевшиеся куски мяса и нарезанной зелени попали полицейскому на штаны, тот подскочил как ошпаренный.

— Связать ее, господин начальник? — обратился он к Камати.

— А теперь, может, хотите и меня саму обыскать? Что ж, смотрите!

С этими словами она вдруг задрала доверху свою тесную юбку и расставила ноги в стороны. Взглядом, полным ненависти, смотрела она сверху вниз на Камати и полицейского, сидевших в сенях. То ли у нее все белье сейчас было в стирке, то ли потому, что она только что вернулась с работы в море, но под юбкой на ней ничего не было.

— Прекрати свои дурацкие выходки! — заорал Камати.

Его не столько привело в замешательство бешенство Нам Чху Чо, сколько неприятно было другое. Вспомнилась история, которую он слышал от своего предшественника. Арестовав однажды нелегально прибывшую кореянку, тот действительно хотел проверить, не прячет ли она что-либо в самом укромном месте под юбкой. Кореянка лишь выкрикнула: «Ге!» (что по-корейски значит «собака») и бесстыдно раскинула ноги. Оторопевший полицейский поспешно ретировался. Рассказывая об этом в полицейском управлении острова, он презрительно заметил, что У кореянок нет ни стыда ни совести, но начальник полиции оборвал его, сказав, что он дурак и ничего не понимает. У корейцев слово «собака» выражает крайнее презрение. И ее поведение говорило лишь о том, что она его за человека не считает и, следовательно, его можно не стыдиться, как не стыдятся собак. Ситуация, в которой оказался сейчас Камати, была очень похожа на ту.

И он решил, что сейчас лучше всего уйти. Но кто знает, сумеет ли он добиться у этой ама признания при следующей встрече? А он-то думал, что, если немного поднажать, она легко «расколется».

— Ладно. Сейчас мы уходим, а ты поостынь и обдумай все хорошенько, — сказал он, поворачиваясь к выходу.

А сегодня около двенадцати часов дня с Круглого Мыса ему сообщили, что Нам Чху Чо погибла в результате несчастного случая. Он немедленно отправился туда. Покойница лежала уже в бараке, где размещались рыбаки. Лицо ее было закрыто куском белой ткани, в комнате курились ароматные палочки. Хозяин фирмы был в отъезде, и Камати встречали его жена, старшина Тада и его помощник Сюдзи.

— Муж приказал, чтобы в случае какого-нибудь происшествия я немедленно известила вас. Но я впервые сталкиваюсь с таким делом и совершенно растерялась, — извиняющимся тоном затараторила жена хозяина фирмы. — Правда, господин доктор, уезжая, заверил меня, что свяжется с полицией и сообщит о происшествии.

— Однако он мне ничего не сообщал, — не скрывая недовольства, ответил Камати.

Из дополнявших друг друга заявлений Тада и Сюдзи вырисовывалась не совсем ясная картина происшествия.

Сегодня они, как обычно, сели в лодку с ама и направились в море. На всех лодках фирмы работают одни корейцы. Их лодка, на которой работали два японца и кореянка-ама, была единственным исключением. Как всегда, они остановились восточнее острова Окисинэ и начали работать. Примерно через час вдруг отказал воздушный компрессор. Прекратилась подача воздуха. Сюдзи, узнав об этом по аварийным сигналам, громко крикнул о происшествии старшине. Тот в это время возился с гафелем, укрепленным на корме, стараясь повернуть лодку носом к ветру. Услышав об аварии, Тада бросился к запасному баллону. Лодку сильно закачало, но он, не обращая на это внимания, открыл кран запасного баллона; сжатый воздух хлынул через очиститель в шланг. На это ушли какие-нибудь секунды. «Уф! Обошлось!» — облегченно вздохнув, проговорил Тада. Однако запасного воздуха из баллона хватает всего на десять минут. Следовательно, нужно было немедленно начать подъем Нам Чху Чо, работавшей на глубине более тридцати метров. И Сюдзи с помощью Тада начал поспешно поднимать Нам Чху Чо наверх. Но во время подъема тело ее неожиданно вдруг отяжелело, словно у нее ноги свело судорогой. Казалось, что она даже сопротивляется подъему и стремится снова опуститься на дно. Некоторое время пришлось преодолевать это сопротивление. Вытащить ее удалось, но, когда с нее сняли водолазный костюм, она уже не дышала. Пульса не было. Все произошло как-то ужасно быстро.

Сюдзи прилагал отчаянные усилия, чтобы привести ее в чувство с помощью искусственного дыхания, а Тада погнал лодку к Круглому Мысу. На берегу ей снова стали делать искусственное дыхание, и из Хитакацу вызвали врача.

Едва взглянув на безжизненное лицо женщины, врач безнадежно вздохнул.

— Э, да у нее ведь был заложен нос! Напрасно она с насморком полезла в воду.

И врачу и всем собравшимся здесь было известно, насколько насморк опасен для водолаза. Бывали случаи, когда такая простуда вдруг сильно затрудняла дыхание и приводила к смерти от удушья, хотя компрессор и работал нормально. Опытные ама были осторожны и с насморком ни за что не опускались под воду. А Нам Чху Чо, казалось, все было безразлично, она продолжала работать, несмотря на простуду…

Камати смутно почувствовал нечто вроде угрызений совести. Нам Чху Чо могла выйти на работу в порыве негодования после вчерашнего допроса. Но ведь тогда это равносильно самоубийству. Однако Камати огорчал не столько сам этот факт, сколько мысль о том, что теперь он навсегда лишился важных показаний.

— До конца сезона оставалось каких-нибудь десять дней, вот она и работала несмотря ни на что.

— А может, ее боги покарали за то, что она потревожила ту покойницу? — испуганно проговорил Сюдзи.

А что, если тут непреднамеренное убийство? Выслушав сбивчивые показания Тада и его помощника, Камати немедленно отправился к причалу и осмотрел запасной воздушный баллон. В баллоне, как показывал газомер, оставался еще воздух. Повернули кран. Сжатый воздух со свистом хлынул в очиститель. Таким образом, спасательные меры были приняты и сжатого воздуха в баллоне с лихвой хватало на все время подъема Нам Чху Чо. Пусть в компрессоре и возникло повреждение, принятые меры должны были устранить всякую опасность Для жизни водолаза. Не располагая нужными техническими знаниями, к компрессору Камати не стал прикасаться. Он решил поручить его осмотр специалисту в Хитакацу и велел лодку перегнать туда. Впрочем, если экспертизой и будет установлено, что повреждение возникло в результате отсутствия надлежащего предварительного технического осмотра или какого-либо дефекта в эксплуатации компрессора, в данном случае это придется просто принять к сведению. Оснований для вывода о неумышленном убийстве это все равно не даст. Слушая рассказ о происшествии, Камати сначала решил, что тут совершено преступление. Не мог ли кто-нибудь заранее испортить какую-нибудь деталь в компрессоре, с тем чтобы прекратилась подача воздуха? Но если это и имело место, то старшина, открыв запасный баллон, должен был спасти женщину. И все же она задохнулась. По заключению врача, решающую роль тут сыграл насморк.

И все же спокойствие к Камати не приходило. Казалось, все говорит за то, что это несчастный случай. И тем не менее в душе остается неприятный осадок. Назойливо вертелось в голове воспоминание о вчерашнем допросе. Оно вызывало что-то похожее на угрызения совести. С другой стороны, преследовала мысль, что со смертью этой ама исчезала всякая возможность напасть на след людей, причастных к листовкам с призывом к вооруженному восстанию 30 сентября. Нет, думал Камати, какими бы ясными ни казались обстоятельства смерти кореянки, спешить с выводами не следует. И он вышел из-за стола, собираясь идти домой. Но тут зазвонил телефон. Звонили из полиции Верхней Цусимы.

Верхнецусимское отделение полиции находилось в Сасуна, в десяти километрах от Хитакацу. Слышимость по телефону была отличная.

— Алло! Это Камати? Ты не мог бы завтра подъехать к нам? — возбужденным голосом говорил начальник отделения.

— Зачем?

— Сегодня под вечер на Дзимба нашли женский труп. Пока неизвестно, убийство это или самоубийство. Ребята из отдела розыска оттуда еще не вернулись. Завтра хорошо бы провести объединенное совещание.

— На горе Дзимба? — удивленно переспросил Камати. — Хорошо, я приеду. Кстати, у меня здесь тоже что-то вроде этого. В результате странного несчастного случая погибла одна кореянка-ама.

— И у тебя? Какой несчастливый для женщин день!

— Да, день нерадостный…

Камати некоторое время стоял задумавшись с трубкой в руках. Действительно странно. Конечно, всякое тут бывало. Не раз среди рыбаков вспыхивали ссоры и кто-нибудь, получив удар ножом, скрывался надолго под водой. Потом труп всплывал. А здесь подряд одни женщины. Сперва эта кореянка, что хотела нелегально пробраться в Японию, через пять дней — ама, а теперь на горе Дзимба… Нет ли тут какой-либо связи?..

5

На рассвете Сайдзё поднялся, стараясь не разбудить спавшего в соседнем номере «боксера», которого он вчера напоил до бесчувствия, и поспешно вышел из гостиницы. Провожаемый заспанными глазами служанки, он из переулка мышью шмыгнул на улицу Кавабата. Здесь его уже ждала машина, заказанная вчера вечером по телефону.

Освещая окутанную предутренним туманом пустую улицу, машина с бешеной скоростью помчалась вперед, сперва вдоль каменных заборов старинных самурайских усадеб, потом по крутому обрывистому берегу небольшого залива. Волны в заливе пенились, непрерывно дробясь о черные прибрежные скалы. Это был не мягкий, ласкающий взор южный пейзаж, хотя Цусима и считается продолжением острова Кюсю. Природа здесь напоминала скорее какой-нибудь одинокий остров, заброшенный в северной части океана. В скупых лучах начавшего всходить солнца суровый пейзаж походил на сделанный углем эскиз.

Шофер гнал машину по извилистой дороге над обрывом, не снижая скорости.

— Мы не очень быстро едем? — спросил забеспокоившийся Сайдзё.

— Ничего. А иначе вы не успеете на первый пароход, — ответил шофер.

— Ладно, полагаюсь на тебя, — сказал Сайдзё и огляделся.

Дорога была безлюдна. Только один раз навстречу попалась группа велосипедистов, по-видимому школьников, ехавших на занятия в Идзухара. Со стороны города машин не было видно. Пьяный «боксер», несомненно, еще дрыхнет без задних ног. Однако вчера он держался здорово, и вино не развязало ему язык. Сайдзё так и не узнал, кто он такой. В конце концов, похоже, что этот тип и впрямь стремится использовать Сайдзё, чтобы без особого труда получить награду. Но почему он обратился именно к нему? Как он вообще о нем что-то узнал? Если бы удалось это разгадать, лицо «боксера» сразу стало бы яснее. Но как это сделать? «Боксер», появившись еще на станции Модзи, из Хаката увязался за ним на Цусиму. Кто он? Враг или друг? Но если этот человек действительно вертится среди корейцев на Северном Кюсю и осведомлен об их делах, то в любом случае он для Сайдзё сейчас наиболее опасный конкурент.

Миновав городок Кэти, машина подъехала к пристани. До отплытия первого парохода оставались считанные минуты. Пыхтевший у причала рейсовый пароходик водоизмещением всего около десяти тонн играл тут важную роль, связывая Симодзима (Нижний остров) и Каминосима (Верхний остров). В восточной части залива Асо острова эти разделены двумя узенькими проливами и в этих местах соединены между собой мостами. Но так как ни шоссейной, ни железной дороги здесь не проложено, сухопутное транспортное сообщение между островами невозможно. Поэтому ничего другого не остается, как переправляться на пароходе через залив с его изрезанными берегами. Над заливом высятся слоистые, круто обрывающиеся к воде горы высотой двести-триста метров. В центре залива разбросаны крохотные островки с торчащими то тут, то там мысами. Странные метаморфозы, происходящие в природе, здесь доведены до крайности. По пути пароходик заходит в несколько пунктов: сначала в Такэсики — здесь база отряда морской безопасности, затем в наиболее крупные рыбацкие села — рыбацких селений тут разбросано великое множество; пароходик остановится, словно водяная птица, чтобы клюнуть корм, высадит одного-двух пассажиров, возьмет новых и плывет дальше. В общем, путешествие длится час. В заливе есть только одно трудное для навигации место — называется оно Сидзюятару и находится против выхода в Корейский пролив. Набегающие с северо-запада волны хлещут в борт несчастного пароходика, и начинается немилосердная боковая качка.

В помещении для пассажиров яблоку негде было упасть. И Сайдзё остался на палубе, где жалось к поручням еще несколько пассажиров, по виду торговцев. Обдаваемый с ног до головы водяными брызгами, он отчаянно цеплялся за подпорки навеса, ежесекундно рискуя упасть в море. Когда пароход причалил к пристани Нии, Сайдзё облегченно вздохнул, будто он спасся от неминуемой смерти.

В Нии пассажиров ожидал автобус, следующий до Хитакацу. Взяв пассажиров, которые с пристани бегом бежали к остановке, автобус вскоре выехал на горную дорогу, проходящую через центральную часть острова, и начал, пыхтя, взбираться на крутой подъем. После подъема сразу же начался спуск; теперь дорога красной лентой извилисто спускалась вниз по зеленому склону. Внизу дорога неожиданно обрывалась, но автобус, поднимая брызги, смело перемахнул через мелкую речушку и после короткого отдыха снова взобрался на крутую, петлявшую над обрывами горную дорогу. Одну женщину укачало, и, не справившись с тошнотой, она высунулась в окно. Несколько пассажиров предусмотрительно приложили ко рту носовые платки или полотенца. Кондуктор начал расставлять возле кресел старенькие ведерца. Сайдзё сидел с брезгливой гримасой, отвернувшись к окну. Горы здесь были не выше трехсот-четырехсот метров, но были они крутые, обрывистые, и Сайдзё казалось, что он попал в настоящую горную глушь.

Место было безлюдное, за всю дорогу встретился лишь сидевший у обочины угольщик да один крестьянин, ведший под уздцы низкорослую горную лошадку.

«По этой дороге, несомненно, проехали и Канако, и Ли Кан Ман, и Такано», — вдруг подумал Сайдзё.

После Нита шла уже хорошая дорога. Здесь кончался девственный лес и начиналась префектуральная лесопарковая зона. Внезапно слева показалась красивая бухта. По ней с видом щеголеватого заморского путешественника плыл белоснежный пароходик, по-видимому учебное судно какого-нибудь рыбопромышленного техникума. Автобус, следуя вдоль бухты, въехал в небольшой портовый городок. Это и была Сасуна.

Название «Сасуна» прозвучало сейчас для Сайдзё еще приятнее, чем тогда, когда он впервые услышал его от коротышки в Идзухара. Наконец он в Сасуна… Сасуна… Сасуна… Шепча это слово, будто имя возлюбленной, Сайдзё в приподнятом настроении вышел из автобуса. Городишко навевал скуку. В порту у причала стоял небольшой грузовой пароход, сторожевой катер таможенной полиции, несколько барж и рыбачьих лодок. Весь городок с единственной прямой дорогой, белеющей вдоль гавани, можно, кажется, пройти из конца в конец за четверть часа.

Сасуна — административный центр острова Каминосима, но она настолько мала, что уже с автобусной станции можно рассмотреть и мэрию, и почту, и отделение полиции.

Сайдзё взглянул на часы: было ровно двенадцать часов дня. После почти пятичасовой тряски в автобусе он еле держался на ногах и, увидев невдалеке закусочную, решил зайти подкрепиться.

Официантка, видимо не страдавшая отсутствием любопытства, ставя на стол миски с едой, спросила:

— Издалека прибыли, уважаемый гость?

— Из Хаката, — ответил Сайдзё.

— О, это, должно быть, прекрасный город?

Покончив с едой, Сайдзё рассеянно посмотрел в окно.

По пустынной улице, на которой почти не было прохожих, промчался небольшой зеленый грузовик. В задней части кузова сидело несколько мужчин в белых халатах. У одного из них висел на плече большой фотоаппарат в чехле. За грузовиком проскочил джип. В нем сидел полицейский. Официантки, увидевшие этот странный кортеж, выскочили на улицу. Вернувшись, они возбужденно заговорили между собой на местном наречии, которого Сайдзё не понимал.

— Что-нибудь случилось? — спросил Сайдзё.

— Нет, нет, ничего, — ответили ему.

— Почему же вы так все всполошились?

— Я бы сказала, да боюсь испортить вам аппетит. Лучше потом… — нерешительно ответила официантка.

— Не беспокойтесь, я уже поел.

— В самом деле? Тогда… видите ли… там труп повезли на машине… Одной молодой женщины…

— Молодой женщины? — У Сайдзё ёкнуло сердце.

— Да. Говорят, что вчера вечером его нашли на горе Дзимба. Есть у нас такое страшное место, обыкновенно туда никто не ходит, а эта пошла…

Официантка была местной жительницей и хорошо знала все окрестности. Видя, что Сайдзё заинтересовался происшествием, она, жестикулируя, начала с жаром передавать все, что узнала об этой истории.

Дзимба находится между Сасуна и Саго. Это название одного небольшого мыса. Обрывистая гора подступает здесь к самому морю. Узенькая полоска крутого берега сплошь усеяна валунами и галькой. У берегов здесь течение очень быстрое. Ни по суше, ни по воде никто сюда не заходит. Когда-то после кораблекрушений сюда часто выбрасывало трупы, и берег этот прозвали Берегом Мертвецов. Вот почему все его боятся. Но есть еще одна причина, почему люди сюда почти не ходят. На горе, нависшей над самым берегом, есть священное место. По поверью, там обитает приплывшее сюда из Кореи божество — тэндо. Тем не менее ни храма, ни часовни там нет. Лишь несколько грубых природных камней на вершине горы, среди зарослей, образуют нечто похожее на маленькую пагоду. На полпути от подножия к вершине по склону поперек протянут канат — это указывает, что здесь запрещено не только подниматься на вершину, но и спускаться к берегу. И только два раза в год жители окрестных селений поднимаются на гору, чтобы принести в дар тэндо мелкой рыбешки кусаби и сладкого ячменного сакэ. Возвращаются они оттуда чуть ли не бегом. А в другое время никто не решается забираться сюда, ибо того, кто нарушит запрет, по поверью, ждет небесная кара. Плывущие мимо этих берегов суда и лодки стараются держаться как можно дальше, стремясь побыстрее добраться до открытого моря. Окрестные селения находятся в трех-четырех километрах от Дзимба, поблизости же стоит только один барак, в котором ютятся несколько семей корейцев-угольщиков.

Старик, обнаруживший труп, был дровосеком из Саго. Идя по лесу, он дошел до запретного места. Вдруг он почувствовал в воздухе трупный запах. Сперва он не обратил на это внимания — тут эти запахи вроде бы как в порядке вещей, — но потом все же решил посмотреть, откуда это идет такая вонь. Бормоча молитву, он перешагнул через канат и подошел к пагоде. Тут-то он и наткнулся на труп.

— Одно только кажется странным, — понизив голос, продолжала официантка. — Почему женщина была раздета догола?

— Догола?

— Да. Она лежала совершенно голая. А раз так, возможно, это убийство.

— Возможно, — подтвердил Сайдзё.

— Значит, вы тоже считаете, что это убийство? А по-моему, нет!

— А что же это, по-вашему?

— По-моему, эту женщину бросил или муж, или возлюбленный. Она с ума сходила от горя и решила пойти просить помощи у тэндо. На берегу она разделась и бросила одежду в море. Потом пошла дальше и по дороге внезапно умерла. Я слышала, что раньше всегда так поступали. Все покинутые или бездетные шли на поклон к тэндо. И кто доходил до места живым, желание того исполнялось. А если женщина по дороге умирала, значит, молитвы ее были отвергнуты.

— В самом деле? Так это своего рода самоубийство?

— Нет. Это не самоубийство и не убийство. Это рок! — заключила официантка.

— Даже оторопь берет! — проговорил Сайдзё и, расплатившись, вышел из закусочной.

Версия официантки о странной смерти неизвестной женщины казалась ему нелепой. Погруженный в размышления, он медленно шел по прямой улице вдоль гавани. Глаза его искали гостиницу. В городке их оказалось всего три, и только в последней, с громким названием «Хиросима», на свой вопрос о Такано он получил положительный ответ.

Выбежавшая из-за конторки молодая служанка, сверкая глазками, громко сказала:

— О, это такая красивая женщина из Осака, да?

— Она остановилась у вас? — поспешно спросил Сайдзё.

— Да. Только сейчас она в Хитакацу, оттуда заедет в Адзиро и только потом вернется сюда.

— Да? В таком случае я у вас сегодня переночую, — сказал Сайдзё и проворно сунул служанке в руку тысячеиенный билет. — Только вы ей обо мне ничего не говорите, хорошо? Я хотел бы, чтобы мой приезд был для нее сюрпризом.

Служанка понимающе кивнула головой, и Сайдзё поднялся в отведенный ему номер. Оставив сумку, он вышел из комнаты и, проходя по коридору, взглянул на номер, который, по словам служанки, занимала Такано. Потом он вышел на улицу.

Сразу за гостиницей дорога становится Т-образной. Налево она ведет к пирсу, где причаливают рейсовые суда пароходной компании «Кюсю юсэн». Если же пойти направо, дорога тут же приведет к старенькому деревянному зданию верхнецусимского отделения полиции.

Купив на углу сигареты, Сайдзё повернул направо.

6

Когда Сайдзё входил в подъезд, со второго этажа спускался какой-то полицейский чиновник. Он в упор посмотрел на Сайдзё и спросил:

— Вам что нужно?

— Я слышал, что тут найден труп неизвестной женщины…

— Ну и что же? Вы хотите что-нибудь сообщить по этому поводу? — спросил полицейский. Это был Камати, начальник полицейского участка в Хитакацу.

Он усадил Сайдзё на стоявшую в вестибюле длинную скамейку и сел рядом.

— Собственно, ничего определенного я сообщить не могу, но дело в том, что по поручению знакомых я разыскиваю одну девушку, убежавшую из дому, — сказал Сайдзё, подавая свою визитную карточку.

Взглянув на карточку. Камати подозрительно оглядел Сайдзё.

— Однако издалека же вы к нам пожаловали. Что же, ваша редакция, значит, занимается и такой работой? Чем-то вроде частного сыска?

— Отнюдь нет. Я выехал по поручению редакции для сбора материала о состоянии японо-корейской торговли на Северном Кюсю, и в частности на Цусиме. А заодно меня попросили заняться и поисками бежавшей девушки.

— Тогда прошу прощенья! — сказал Камати, и выражение его лица несколько смягчилось. — Однако должен сказать, что покойницу нашли совершенно голой, да и лицо у нее сильно попорчено. Так что не знаю, сумеете ли вы ее узнать… Вам известны какие-нибудь существенные приметы бежавшей?

— Если это та, которую я разыскиваю, я ее узнаю, — твердо заявил Сайдзё.

— В таком случае вам придется отправиться в отделение префектуральной больницы в Хитакацу. Кстати, как раз только что оттуда звонили. Сообщили, что вскрытие сделано. Со мной в любом случае держите связь.

Камати вытащил свою визитную карточку и протянул ее Сайдзё.

— Непременно, непременно, — ответил Сайдзё.

— Во всяком случае, мы считаем, что тут совершено убийство, — сказал Камати.

— Вот как?

— Да. При осмотре трупа обнаружены следы необычного подкожного кровоизлияния, распространившегося от горла к ушам. Очевидно, ее задушили, схватив двумя руками за горло. По виду убитой примерно лет двадцать, а убита она дней десять назад… На наших островах в последнее время не было заявлений о пропавших без вести, так что она, несомненно, откуда-то приехала к нам. За последние две-три недели в районе Сасуна появлялись приезжие женщины ее возраста, но все, о ком было что-либо известно, уже уехали рейсовыми пароходами, отбывающими из Хитакацу. Как видите, пока у нас никаких следов нет, и мы находимся в крайне затруднительном положении.

Камати говорил с Сайдзё, как со своим коллегой, забыв о профессиональной сдержанности. Разговорчивый по натуре, он еще находился под впечатлением только что закончившегося совещания у начальника отделения, на котором выяснилось, что никто ничего толком не знает, и теперь Камати невольно хотелось с кем-нибудь отвести душу. Кроме того, он уже был уверен, что Сайдзё действительно корреспондент газеты.

— Вам можно позавидовать, — продолжал Камати. — Разъезжаете по всей стране! Сколько впечатлений! А у нас ничего интересного… Разве что дела по контрабанде да нелегальным переходам границы. Этого сколько угодно.

— А мне как раз об этом и хотелось бы поговорить. — Сайдзё сделал вид, что это его крайне заинтересовало.

— Правда, днем я теперь очень занят, но вечерком — пожалуйста… — сказал Камати.

— Что-нибудь еще случилось?

— Да. Вчера у нас как-то странно погибла ама-водолаз.

— Ама? — переспросил Сайдзё. В памяти всплыла фотокопия газетной заметки, которую показывал ему шеф. — Это не та, что обнаружила под водою труп женщины?

— Да. А вы откуда это знаете? — спросил Камати, в глазах которого снова вспыхнуло подозрение.

— Я читал об этом в газете и невольно сейчас вспомнил.

— Ах так? Ну да, ведь вы же газетчик! Кстати, в этом деле есть одно любопытное обстоятельство, о котором в газете не сообщалось… Ама нашла тогда на покойнице интересную бумажку. Как вы думаете, какую?

— Право, не знаю…

— Листовку!

— Листовку?

— Агитационную листовку оппозиционной партии, выступающей против военной хунты. Опасную прокламацию, в которой содержится призыв к всеобщему вооруженному восстанию, назначенному на тридцатое сентября.

— Даже дата указана?

— Да. Правда, любопытно? Сейчас я вам ее покажу.

Камати раскрыл папку и достал пачку сколотых бумажек, среди которых была и листовка.

— К сожалению, я корейского не знаю, — взглянув на текст, сказал Сайдзё и шутливо поднял руки кверху.

— Тогда позвольте мне, — с самодовольным видом сказал Камати. — Слушайте: «30 сентября все как один поднимемся на вооруженное восстание! Товарищи патриоты!..» Это они обращаются ко всем своим единомышленникам в Южной Корее. «Возглавим борьбу рабочих, крестьян и студентов, любящих свою родину! Свергнем власть военщины, готовой открыть двери нашей страны японскому империализму! Долой корейско-японские переговоры, затеянные по указке американского империализма! Долой диктатуру военщины!» И в конце подпись: «Центральный комитет Единой народной партии Южной Кореи».

— Да-а… — протянул Сайдзё. — Любопытно!

— Каково? — Камати убрал листовку в папку. — Судя по всему, это работа красных, орудующих в подполье в Южной Корее. Они связаны с корейскими подпольщиками, проживающими в Японии, и Цусиму они используют как транзитную базу. Скоро это все станет совершенно ясно.

— Вы хотите их всех накрыть?

— Обязательно! — Выражение лица Камати говорило о том, что честолюбие не дает покоя этому человеку. — Но вот ама, черт бы ее побрал! Простуженная, с насморком, опустилась на дно моря и задохнулась! Как же она меня подвела! А может, это и не случайная смерть… Во всяком случае, через эту аму наверняка можно было напасть на след…

— Да, странная история, — участливо сказал Сайдзё. — Что же вы намерены предпринять?

— Сейчас мы срочно проверяем всех агентов по нелегальным въездам. Их набирается уйма! Считая только взятых на учет в Хаката, Хиросиме, Осака и Кобэ, их насчитывается триста двадцать шесть человек, а на одной Цусиме — шестьдесят.

— Проверить такое количество людей — нелегкая задача. Ведь, кроме того, вам еще приходится заниматься и другими делами, вроде этого убийства? И как вы только справляетесь!


Расставшись с Камати, Сайдзё направился в гостиницу. Здесь он сразу же вызвал такси и поехал в Хитакацу — портовый городишко на северном конце острова. Миновав деревни Коти и Оура, машина выехала из ущелья и с западного побережья повернула в сторону восточного. По обеим сторонам дороги шпалерами тянулись густые деревья. Неожиданно машина въехала в туннель. Стало темно, будто внезапно спустились сумерки.

Мысль о женском трупе не выходила из головы Сайдзё. В сумеречном свете туннеля ему начинало казаться, что он видит перед глазами белое тело мертвой женщины. Приехав в Сасуна, он сразу столкнулся с тремя смертями. Та, о которой писалось в газете, затем ама-кореянка, потом эта, на горе Дзимба. Сразу возникает мысль о связи между первой и второй смертями. Если аме были известны какие-нибудь важные факты, то не исключено, что кто-то, опасаясь, как бы эти факты не стали достоянием полиции, устранил ее. Вполне естественно, что Камати стремится вскрыть эту связь. Но если ама действительно погибла в результате несчастного случая, то никакой связи и нет. Ну а последний случай, видимо, и вовсе не связан ни с первым, ни со вторым. Вероятно, это серия случайных совпадений! Хорошо, но тридцатое сентября! Эта дата указана в листовке. Но ведь, по словам того типа на осакском вокзале, это же число все время упоминал в разговоре Чхим Йоль. Так что, пожалуй, Чхим Йоль имеет определенное отношение к Единой народной партии Кореи. А этот «боксер», преследующий его по пятам! Возможно, и он как-то связан со всеми этими делами?.. Сайдзё чувствовал себя рыбой, попавшей в сеть и пытающейся вырваться из нее. Ему почему-то вспомнился разговор с Могами, который, давая ему газетную заметку, ни с того ни с сего заявил, что он хорошо знаком с уловками корейских преступников, и не исключено, что труп, найденный в море, — это труп Канако. Однако тут что-то не вязалось, ведь то была кореянка… Ама тоже была кореянка. Но вот третий труп… Если шеф и напророчил, то, скорее всего, эта третья — Канако.

Спустившись по дороге, идущей через ущелье, машина въехала в Хитакацу, стоящий на берегу залива Нисидомари. Доехав до центра, машина вскоре остановилась у двухэтажного европейского типа здания, каких на острове были единицы. Здесь помещалось отделение префектуральной больницы.

По-видимому, из верхнецусимского отделения полиции сюда уже звонили: в приемную сразу вышел врач с широкой марлевой повязкой, болтавшейся на заросшем густой щетиной подбородке. Он тут же повел Сайдзё в морг, находившийся в глубине двора. Это было угрюмое, приземистое, похожее на склад строение, стоявшее вплотную к горе. У входа со скучающим видом дежурил полицейский. Когда Сайдзё переступил через порог, ему в нос ударил резкий удушливый запах. Это был тошнотворный запах формалина. Сайдзё поспешно вытащил носовой платок. При свете, проникавшем через высоко расположенное, как в арестантской камере, окошко, Сайдзё увидел грубо сколоченный гроб, одиноко стоявший на столе, похожем на стол для игры в пинг-понг. Перед гробом колыхались тоненькие белые дымки курившихся ароматных палочек.

— Думаю, что тут и мать родная не опознает, — сказал врач, небрежно снимая крышку с гроба и откидывая вправо и влево полы белого халата, в который была обряжена покойница.

Сайдзё взглянул на труп. Наложенный после вскрытия шов, похожий на толстый шнур, шел от груди до живота. Тело уже стало разлагаться, но оно не было обезображено. Почти с уверенностью можно было сказать, что это тело молодой женщины. Но ужасало лицо. Губ не было, вместо рта — черная трещина. Нос продавлен, от глаз остались лишь впадины. По лицу нельзя было бы даже определить, женщина это или мужчина.

В общем, зрелище было страшное.

— Ну как? — нетерпеливо спросил врач.

Сжимая в руке фотографию Канако, которую он захватил с собой для сравнения, Сайдзё выпрямился и безнадежно покачал головой.

— Разве что ростом похожа, а все остальное, в таком виде, что…

Врач кивнул и, запахнув на покойнице халат, закрыл гроб крышкой.

Только выйдя из морга, Сайдзё впервые в жизни почувствовал всю прелесть свежего воздуха. Как вкусно пахло морем, синевшим вдали! Небольшой порт, который в лучах предзакатного солнца был виден отсюда как на ладони, казался сейчас Сайдзё самым прелестным уголком на земле.

— Как ужасно обезображен труп! — сказал он, обращаясь к врачу.

— Ужасно-то ужасно, но есть тут и одна странность, — сказал врач.

— Что вы имеете в виду?

— Вы, конечно, заметили отсутствие глазных яблок? — ответил задумчиво врач. — Конечно, коршуны — наша достопримечательность. Коршуны и вороны… Но в данном случае они тут ни при чем. Ни коршуны, ни вороны глаз ей не выклевывали.

— А кто же тогда выклевал?

— Не знаю. Но на дне глазной впадины я обнаружил… как бы вы думали, что? Засохшую рыбку моуо.

— Моуо?

— Да. Так называются рыбки, живущие в прибрежных водах и в несметном количестве обитающие возле подводных скал, где густо растут водоросли. Рыбешка, которую я обнаружил, — это малек, принадлежащий к семейству мэбару. Рыбки эти встречаются разной величины, некоторые экземпляры доходят даже до двадцати сантиметров. А эта была крохотная, всего сантиметра три, и совершенно черная. Удивительно странная рыбешка.

— Любопытно! — воскликнул Сайдзё. — Следовательно, можно сделать вывод, что труп сначала находился под водой и глаза были высосаны этими хищными рыбешками?

— Утверждать этого я еще не могу. Вот сделаем полный анализ результатов вскрытия, тогда…

Разговор прервался, врача позвала медсестра, появившаяся у черного хода больницы. Врач извинительно развел руками и быстро ушел. Полицейский, стоявший у морга, сочувственно посмотрел на оставленного в одиночестве Сайдзё. Крупная родинка на верхней губе молодого полицейского приковала взгляд Сайдзё. Он вдруг стал торопливо шарить по карманам и, обратившись к полицейскому, сказал:

— Простите, я, кажется, забыл в морге сигареты.

— Сигареты? Вы там курили? Вот это здорово! — засмеялся полицейский. — Что ж, сходите возьмите! Только, пожалуйста, сами-то там в покойника не превратитесь.

Войдя в морг, Сайдзё быстро подошел к гробу. На этот раз он почти не чувствовал удушливого запаха. Стараясь не шуметь, он осторожно снял крышку, торопливо подсунул правую руку под мертвое тело и, словно привлекая к себе любимую, приподнял труп. Труп был холодный как лед и казался налитым свинцом. Гроб со скрипом скользнул по столу. С трудом подтащив труп повыше, Сайдзё завернул на мертвой правый рукав халата и впился глазами в обнаженное плечо. Среди трупных пятен он отчетливо увидел две, величиной с горошину, родинки. Две черные родинки, яркие, как глазки на игральной кости. У Сайдзё перехватило дыхание. Его память отчетливо сохранила облик цветущей Канако с обнаженными плечами, и на какое-то мгновение облик лежавшего перед ним страшного тела странным образом смешался с тем обликом.

7

Вернувшись в такси, ожидавшее его перед больницей, Сайдзё приказал шоферу ехать на Круглый Мыс. Опечаленный и подавленный, он словно прирос к сиденью… Не сумел он прийти на помощь Канако, пока она была жива, не сумел спасти ее…

А теперь она мертва. И это — не дурной сон, не галлюцинация. Он достал сигарету и закурил. Запах формалина, оставшийся на кончиках пальцев, ударил в нос, подтвердив реальность печального факта.

Однако если считать, что она умерла, как предполагают, дней десять назад, то это произошло через два дня после ее исчезновения. Директор фирмы «Дайкан дзицугё» Цой обратился в бюро на четвертый день. Следовательно, в то время она была уже убита. Лишь это служило Сайдзё каким-то утешением.

Деревья по обеим сторонам дороги были еще одеты в густую листву, но их пожелтевшие верхушки говорили о том, что уже наступила осень. В пейзаже все больше чувствовался суровый колорит северной оконечности острова. Когда, миновав деревни Идзуми и Ютака, машина въехала в темный туннель Ракудо, шофер, сбавив скорость, спросил:

— В какое место на Круглом Мысе прикажете? К бывшему форту? Только туда, кажется, не проехать.

— Меня интересует барак, где живут ама, — сказал Сайдзё.

— А, это фирмы «Гэнкай»? Знаю, — сказал шофер.

Барак стоял у маленькой уединенной бухты, зажатой

между выступами террасообразного берега, спускающегося к Корейскому проливу. Если приехать на самый мыс, то оттуда можно рассмотреть радарную станцию военно-воздушных сил на острове Унидзима и маяк на острове Мицудзима, а если перевалить через гору, оставшуюся сзади, то можно попасть в Ваниура, знаменитую своим заповедником. Но все это сейчас нисколько не интересовало Сайдзё.

В маленькой бухте, зажатой между горами, стояла какая-то зловещая тишина. Нигде ни одного домика! Узкая дорога вела мимо лодочной пристани с прогнившим помостом и складами. Перед складами белели горы выветрившихся колотых ракушек, похожих издали на груды мертвых костей. По другую сторону дороги у горы стоял обнесенный оградой старый дом. Во дворе вдоль ограды тянулся крытый оцинкованным железом барак. В этом бараке, разделенном на комнатушки, и жили ама.

Там, вероятно, услышали приближающиеся шаги, и в ближней к воротам комнате тотчас раздался громкий женский плач и причитания на корейском языке. Из дверей навстречу Сайдзё выбежал японец. Это был Тада.

— Откуда будете, уважаемый гость? — спросил он, удивленно рассматривая Сайдзё.

— Из Токио, из редакции газеты. Вас это, наверно, удивляет? Но мне рассказал о вашем происшествии господин Камати, с которым я встретился в верхнецусимском отделении полиции.

— И Токио? Значит, вы хотите написать в газете о Нам Чху Чо?

— Да, — ответил Сайдзё. — Говорят, она была очень старательная работница. Как жаль, что так случилось!

— О, что и говорить! Большое вам спасибо за сочувствие. — Тараща глаза, Тада то и дело посматривал на врученную ему визитную карточку. Вид у него был растерянный. Наконец он открыл дверь, приглашая гостя войти.

Комнатушка, в которую он ввел Сайдзё, была не более семи квадратных метров. На стене висел прорезиненный водолазный костюм. Под ним лежала завернутая в тонкий футон[13] постель и стоял большой чемодан. Больше ни вещей, ни мебели в комнате не было. Три кореянки, по-видимому тоже ама, сидели рядом перед некрашеным деревянным ящичком с прахом Нам Чху Чо и причитали. Кроме них, в комнате была еще жена хозяина фирмы и помощник старосты Сюдзи. Когда Тада представил Сайдзё этим двум японцам, кореянки моментально прекратили плач и в комнате воцарилась тишина.

С благочестивым видом Сайдзё подошел к ящичку с прахом, положил возле него купленное по пути приношение и, молитвенно сложив ладони, стал на колени. Когда он поднял голову, его блуждающий взгляд вдруг остановился на одном предмете. Перед ящичком стоял новенький флакон питательного крема для кожи. Косметический крем рядом с прахом мертвеца — это сочетание на первый взгляд вызывало странное чувство. Впрочем, ничего необычного в этом приношении не было. Женщине оно вполне подобает. Женщина, занимавшаяся таким тяжелым трудом, вероятно, нуждалась в уходе за кожей. Возможно даже, что крем этот был куплен самой Нам Чху Чо и остался нетронутым, а сейчас ее товарки поставили его рядом с ящичком. Присматриваясь к флакону, Сайдзё увидел на ярко-розовой этикетке название осакской фирмы «Аймэй».

Поднявшись с колен, он повернулся к кореянкам:

— Я слышал, что цусимские садзаэ[14] чуть ли не лучшие в Японии. Вы издалека приехали сюда на работу?

— С Цурухаси, — ответила одна из женщин.

— Это с какого Цурухаси? Что в районе Икуно в Осака? — Сайдзё вдруг почувствовал, что у него пересохло во рту.

— Совершенно верно. Они все оттуда. У покойной тоже там осталась семья, — вмешалась жена хозяина фирмы. (По ее говору Сайдзё сразу понял, что она не уроженка Цусимы.) — Вчера послали туда телеграмму, но пока никакого ответа… Да и ответить-то, пожалуй, некому — у нее ведь там одна старушка мать, которая и читать-то, наверно, не умеет, да малолетний ребенок. В конце концов придется переслать прах с кем-то из этих ама.

— Да, это ужасно.

— Нам Чху Чо была трудолюбивая женщина. Ведь до конца сезона осталось всего каких-нибудь десять дней, вот она и старалась через силу, — сказал Тада.

Пропустив мимо ушей слова Тада, Сайдзё снова взглянул на флакон с кремом. Желтоватого цвета флакон имел форму перевернутого сердца и завинчивался латунным колпачком. Этот крем, вероятно, продавался повсюду, впрочем…

— В последние дни к вам никто сюда из Токио или из Осака не заглядывал? — спросил Сайдзё.

— Сюда приезжает довольно много торговцев с Кюсю, но вот из Токио или из Осака… Это случается, может быть, раз в год, и то вряд ли… — Жена хозяина фирмы удивленно взглянула на гостя.

— А к покойной тоже никто не приезжал? Не была ли у нее недавно женщина, занимающаяся торговлей парфюмерией вразнос?

Все молчали. Кореянки, точно сговорившись, даже отвернулись в сторону. По их лицам, хранившим строгое выражение, трудно было о чем-либо догадаться. Молчание внезапно нарушил Сюдзи. Посматривая на кореянок, он сказал:

— Что же вы молчите? Разве с месяц назад к Нам Чху Чо не заезжал один молодой кореец, белолицый такой?

— Никто не спрашивает, что было месяц назад. Брось ты господину всякой ерундой голову забивать! — ворчливо прервал его Тада.

Сайдзё вышел из барака в сопровождении старосты. Он уже хотел было сесть в такси, дожидавшееся его у ворот, как вдруг спохватился: самое-то главное чуть и не забыл! Обернувшись к старосте, он спросил:

— Скажите, Тада-сан, вы хорошо знаете здешние морские течения?

— Как свои пять пальцев, — ответил староста.

— В таком случае я хочу спросить у вас одну вещь… Труп той женщины, которую, как считают, увлекло подводным течением к корейским берегам… Не могло его по пути изменившимся течением отнести в сторону и прибить к западному побережью?

— К западному?

— Да. Не могло ли так случиться?

— Разве что сам дьявол его туда притащит. Да нет, что вы! — смеясь, замахал руками Тада. Его лицо цвета красной меди так и сияло от самодовольству. — Ведь западное побережье острова, — начал объяснять он, — это будет как раз прямо против течения. Цусимское течение имеет совершенно противоположное направление — в сторону Кореи и Японского моря. Из Сасуна при попутном ветре можно до Пусана даже на веслах доплыть. А то, о чем вы говорите, просто невозможно. Случись такая штука — нашим пограничникам пришлось бы свою морскую карту выбросить вон.

— Значит, и пограничники так считают?..

Когда Сайдзё усаживался в такси, Тада низко ему поклонился. И за спиной старосты вдруг появился его помощник. Неуверенными шагами он подошел к машине. Похоже было, что все это время он стоял во дворе и слушал разговор Тада с Сайдзё. Рядом с самодовольной физиономией старосты лицо его помощника выглядело каким-то запуганным и унылым. Оно глубоко запало в память Сайдзё.

Солнце уже садилось, и барак, погруженный в тень, отбрасываемую горой, мгновенно исчез из виду.

— Назад в Сасуна? — спросил шофер.

— А что, если нам в Хитакацу поужинать?

— Тогда в Сасуна мы вернемся только к ночи..

— Не беда, — сказал Сайдзё. — Ты, наверно, знаешь, где здесь хорошо кормят? Поедем!

Ему почему-то вдруг показалось, что предстоящий ужин вдвоем с шофером в этом городишке может оказаться для него последней передышкой накануне каких-то опасных событий. Мысль эта не выходила у него из головы и в небольшом ресторанчике, когда они уже сидели за столиком и ели суси[15], запивая его пивом. И ни свежее пенистое пиво, ни вкусное суси, приготовленное из моллюсков садзаэ, не могли прогнать неприятные мысли. Напротив, ужин, казалось, еще больше обострил их. То и дело вспоминались зияющие глазницы Канако. И та засохшая большеглазая рыбка, забравшаяся в одну из них.

И все же женщина, похороненная на морском дне близ Круглого Мыса, и женщина, найденная мертвой на горе Дзимба, не одно и то же лицо! Это предположение надо отбросить. Но если это так, то, следовательно, Канако не имела отношения ни к корейской Единой народной партии, ни к Чхим Йолю. Таким образом, одна сторона равнобедренного треугольника, который рисовал Могами, отпадала. Канако приехала на Цусиму с Кюсю, и здесь ее убили на горе Дзимба. А та кореянка нелегально прибыла с противоположной стороны. Пытаться связать одно с другим, по-видимому, бесполезно. Ближе всего к истине, пожалуй, подозрение, возникшее у него с самого начала. Вся эта печальная история, скорее всего, имеет простую разгадку. Ключ к ней — в любовных отношениях Такано, Канако и Ли Кан Мана. Сговорившись, Ли Кан Ман и Такано убили Канако и похитили бывшие при ней пятнадцать миллионов иен. На разработке этой версии ему, вероятно, и следует сосредоточить свои усилия… И раз Такано находится здесь, на этом острове, то где-то здесь скрывается и Ли Кан Ман. При этом Такано, можно сказать, почти что у него в руках. А если как следует взяться, то, вероятно, можно будет не только поймать Ли Кан Мана, но и получить нить к выяснению всего дела с пятнадцатью миллионами.

Внезапно поднявшись из-за стола, Сайдзё подозвал шофера, который болтал о чем-то с поваром.

— Поехали!

8

В Южной Корее неподалеку от Инчхона лежит небольшое рыбацкое село Нокчхон. Находится оно почти посредине между городами Пусан и Масан, на самом краю пустынного морского берега. Это на редкость неудобный пункт в смысле сообщения его с внешним миром. Чтобы из этого захолустья попасть в Пусан сушей, нужно переправиться через широкую реку Нактонган; если же вы хотите через залив добраться до Масана, вам предстоит перевалить через гору Пульмо высотой восемьсот метров. Жители села вынуждены пользоваться главным образом морскими путями сообщения. Есть у Инчхона небольшой залив, но река Нактонган постоянно наносит туда ил и песок, и в заливе столько мелей, что большие суда заходить сюда не могут.

Были уже сумерки, когда Ли Кан Ман и Ким Сун Чхиль добрели до ветхого домика с соломенной крышей, стоявшего на краю деревушки. Здесь была настоящая глухомань: кругом теснились горы, и всплески волн, бившихся о берег, были единственными долетавшими сюда звуками.

— Добрались наконец! — улыбаясь и снимая надетые для маскировки темные очки, сказал Ли Кан Ман.

Рано утром они выехали вдвоем из Пусана. Поездом доехали до небольшой станции перед Чинхэ и там сошли. Затем почти целый день шли пешком через гору Пульмо и, разумеется, очень устали. Дорога через лысую гору, похожую на верблюжий горб, из которого выщипали всю шерсть, была невероятно пыльной, и башмаки путников превратились в опорки, вывалянные в муке. Можно было, конечно, доехать до Инчхона автобусом, а затем идти пешком вдоль берега моря. Ли Кан Ман, не привыкший ходить пешком, предложил этот путь, но Ким Сун Чхиль отверг его. Хотя указ о запрещении свободного передвижения по стране, изданный Ку Боном, испугавшимся оппозиции, выступающей против военной хунты, и был отменен, во всех важнейших городах и поселках оставались контрольно-пропускные пункты, учрежденные по указу о чрезвычайном положении, и благополучно пройти через них было делом нелегким.

— Вопрос теперь вот в чем… — говорил Ким Сун Чхиль, устремив взгляд на утихшее и ставшее черным как уголь море. В глазах его мелькнуло выражение озабоченности. — Стоит ли нам ехать отсюда мимо острова Катокдо, где постоянно циркулируют сторожевые катера? Не лучше ли подкупить японского матроса с парохода «Мэдзимамару» и плыть из Пусана прямо в Симоносеки? («Мэдзимамару» был рейсовый пароход, курсировавший между Японией и Южной Кореей.)

— Нет, — возразил Ли Кан Ман, — этим пароходом больше пользоваться нельзя. Ты этого не знал? Совсем недавно чиновники пограничной охраны в Симоносеки обнаружили на нем тайник и накрыли нелегальных пассажиров. Тайник размером чуть больше трех квадратных метров был устроен под каютой второго класса, в трюме, где лежит балласт, и туда втискивалось три человека.

— Но ведь сумел же товарищ Чхим Йоль благополучно добраться даже в цистерне для воды!

— Вот он и мучится с тех пор водяной экземой, — ответил Ли Кан Ман. — Да и вообще это не дело. Зачем мы сюда тащились? Чтобы поглядеть на здешнее море — и назад? Не надо впадать в панику. Все будет в порядке. Знаешь, есть такая японская пословица: «Не смотри, как начата работа, а смотри, как она окончена».

— Ладно. Раз уж мы здесь… Да и твоя моторная лодка не должна подвести, — усмехнулся Ким Сун Чхиль.

Некоторое время они еще молча сидели в густых зарослях у подножия горы и пристально следили за окутанным вечерним мраком домиком на пустынном берегу. Затем Ли Кан Ман начал насвистывать грустную песенку о Ким Чу Йоле.

Случилось это 11 апреля 1960 года. 15 марта в Масане вспыхнул мятеж в знак протеста против происходящих в тот день фальсифицированных выборов в президенты Ли Сын Мана. Среди участников демонстрации, схваченных полицией, был семнадцатилетний гимназист Ким Чу Йоль. Его подвергли жестоким пыткам и замучили до смерти. А труп бросили в море. 11 апреля труп юноши всплыл в гавани Масан, находящейся в тридцати километрах от села Нокчхон. Это послужило новой искрой. В Масане снова вспыхнуло восстание. Оно с быстротой ветра перекинулось в Сеул. Здесь начались студенческие демонстрации, послужившие толчком к Апрельской революции, которая привела к свержению диктатуры Ли Сын Мана.

Ли Кан Ман кончил свистеть, и тогда раздался свист со стороны домика. Насвистывали ту же песенку о Ким Чу Йоле. В окне засветился огонек. Отбиваясь от комаров, они вышли из зарослей и быстрыми шагами направились к домику.

Их приветливо встретил седой старик, который руководил здесь нелегальным переправочным пунктом.

— Сегодня лодка не придет. Получен сигнал, что этой ночью выезжать опасно, — сказал старик. — Но завтра утречком она причалит к нашему мысу, так что, как только стемнеет, можно будет и в путь.

— А ждать будем здесь? — спросил Ли Кан Ман, с недовольным видом осматривая убогую комнатушку с онтолом[16], застланным грязноватой камышовой циновкой. Ни тюфяков, ни одеял. Воздух спертый и сырой. А свет погасят — набросятся, наверно, и клопы.

— Ничего, Ли, переночуем. Тут не так уж плохо, — сказал Ким Сун Чхиль, как бы читая мысли товарища.

Старик достал таз, принес кувшин теплой воды, и гости по очереди вымылись, после чего растянулись на циновке.

— Товарищ! — обратился Ли Кан Ман к старику. — Что-то скучно так сидеть. Ты бы сходил в село, купил сакэ.

— Что ж, это можно, — сказал старик, кладя в сторону свою трубку и поднимаясь.

— Бери только очищенного.

— Знаешь, Ли, не нужно водки, — вдруг вмешался в разговор Ким Сун Чхиль.

— Почему?

— Потому что нам надо еще раз трезво оценить обстановку и кое-что, по-моему, пересмотреть.

— А надо ли? — недовольным тоном сказал Ли Кан Ман.

— Надо. То, что доктор Чон Су Кап стал столь решительно выступать за активные действия и что он становится нашим прямым союзником, — это, конечно, отрадный факт. Но я бы хотел более подробно знать, что толкнуло его на это. Чем объяснить такую неожиданную решительность?.. Судя по статьям в «Пан-Кориэн ревью», который мы получаем из Японии, их движение не выходит за рамки мирного объединения Кореи. Это его основа. Что-то тут не вяжется…

— Разумеется, речь у них идет прежде всего о мирных средствах борьбы. Но ведь в зависимости от обстановки средства борьбы могут меняться. Это ведь азбучная истина всякого революционного движения. Товарищ Чхим Йоль сумел убедить Чон Су Капа, и тот согласился.

— Так ли это?

— Ты все еще сомневаешься? А разве пятнадцать миллионов иен, переданные им в наш фонд, не красноречивое тому свидетельство? Благодаря этим средствам мы, между прочим, сумели приобрести и нашу моторную лодку. Кстати, теперь мы можем наладить регулярное нелегальное сообщение с Японией — каждые три дня, не реже, чем ходит «Мэдзимамару». Но не только это. Мы сумели обзавестись и оружием. Пусть его пока не так много, но для начала хватит. Теперь в Симоносеки будет созван расширенный пленум Комитета Единого фронта, где будет заслушан твой Доклад о положении в стране. Если подготовка будет признана завершенной, останется договориться лишь о деталях и перейти к делу. Председатель Комитета Чхим Йоль с величайшим нетерпением ждет твоего приезда.

— Да, но весь вопрос в том, имеются ли в стране соответствующие условия…

— Ты хочешь сказать, что там еще не готовы к революции? Что еще не наступил момент взрыва? — возмутился Ли Кан Ман. — Но ведь это оппортунизм! Разве не ты говорил мне о буре, которая разразилась на собрании в Народном доме в Сеуле во время обсуждения проекта конституции? О том, какую овацию устроили там оратору, выступившему с резкой критикой этого проекта. Или этого не было?

— Было, — сохраняя спокойное выражение лица, ответил Ким Сун Чхиль.

— Так в чем же дело? Или ты хочешь обвинить нас в бланкизме? — горячился Ли Кан Ман. Нервным движением пальцев он отбросил назад волосы, рассыпавшиеся по побледневшему лбу, и продолжал:

— Послушай! Было это, когда я еще сидел в тюрьме в Пусане. Туда привезли одного товарища, схваченного 30 марта в Ульсане. Ты, вероятно, об этом деле слышал. Совершая поездку по провинции, Ли Сын Ман остановился в Ульсане. Узнав распорядок его пребывания, группа товарищей устроила засаду на берегу моря и попыталась совершить нападение. Завязалась ружейная перестрелка с военной полицией, один из группы был убит, двоим удалось скрыться. Если бы в то время организация Сопротивления возглавила массы и подняла восстание, не было бы напрасных жертв и арестов.

— Значит, ты считаешь, что в стране уже созрели условия для вооруженного восстания?

— Об этом я тебе все время твержу. Я неоднократно разъяснял тебе нашу точку зрения. Неужели ты не понимаешь, какая сложится обстановка после 30 сентября? Независимо ни от чего жизнь подвела нас вплотную к необходимости восстания. Мы обязаны выступить 30 сентября — и ни днем позже! Если…

— Погодите, друзья! — хрипловатым голосом прервал их старик. Он стоял уже у двери. Через плечо у него висела пустая двухлитровая бутыль. — Прошу вас, прекратите спор. Вы оба утомились, вот нервы и сдали. Отдохните маленько, а я тем часом схожу за сакэ. Чтоб покрепче уснуть вам надо обязательно немного выпить.

В лачуге наступила тишина. Ли Кан Ман и Ким Сун Чхиль лежали молча, уставившись в черный от копоти потолок.

Минут через пятнадцать за дверью послышались чьи-то робкие шаги. Ли Кан Ман выхватил пистолет и соскочил с онтола. Вслед за ним поднялся с лампой в руках и Ким. Они встали по обе стороны двери, плотно прижавшись к стене. Кто бы это мог быть? Старик еще не мог вернуться. На дорогу ему надо было не меньше сорока минут. К тому же он подал бы условный сигнал. А тут кто-то приближался молча. Но это был и не жандарм. Те не идут так тихо. Вдруг раздался легкий стук в дверь…

И все же следовало быть начеку. Мигнув Киму, Ли Кан Ман отодвинул задвижку. Старенькая легкая дверь скрипнула и, хлопнув от ветра, тут же открылась вовнутрь. Через порог робко переступил юноша лет семнадцати, одетый в гимназическую форму. Его совсем еще детское лицо, вырванное из темноты светом лампы, жалобно и просительно смотрело на опешивших мужчин.

— Вам что нужно? — спросил гимназиста Ким.

— Вы… вы, кажется, дожидаетесь лодки, чтобы отплыть в Японию?.. — хриплым от волнения голосом проговорил юноша.

— Что-о?.. — сердито протянул Ли Кан Ман, сделав угрожающее лицо.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой. Я хочу там поступить в университет…

Юноша вытащил из кармана куртки крупную кредитку и неловким жестом протянул ее собеседникам. За дорогу он, видно, измучился, и его худенькая загорелая рука сильно дрожала. На его ясных черных глазах выступили слезы.

— Прошу вас. Видите, у меня есть чем заплатить за проезд. Возьмите, пожалуйста. Если этого мало, у меня есть еще.

— Погоди, откуда ты взял, что отсюда должна отправиться лодка? Кто тебе это сказал? — мягко перебил его Ким Сун Чхиль.

— Я искал в Масане лодочников, и один человек мне это по секрету сказал.

— Кто же это проговорился?.. — покачал головой Ким Сун Чхиль. — Нужно будет расследовать.

— Это другой вопрос. Но его мы не можем взять с собой. Он нас свяжет по рукам и ногам, — сказал Ли Кан Ман.

— Прошу вас! Я учусь в гимназии в Тэгу. Я участвовал в июньской забастовке учащихся против бесчинств американских солдат.

— Брать его с собою нельзя! Но если его не ликвидировать, он может провалить нам базу… — глотая слова, быстро зашептал на ухо товарищу Ли Кан Ман.

— Нет, это было бы чересчур, — меняясь в лице, пробормотал Ким Сун Чхиль. — В конце концов, не за счастье ли таких ребят мы боремся?

— Но в настоящий момент у нас другие задачи! — резко ответил Ли Кан Ман.

— Нет, надо что-то придумать другое. Ведь вот таким в его годы, наверно, был и доктор Чон Су Кап. Я слышал, что в свое время он таким же способом бежал в Японию…

Ли Кан Ман ничего не ответил. Но выражение лица его вдруг смягчилось, и, обняв слегка юношу за плечи, он сказал:

— Ладно. Так и быть, старина. Возьмем тебя! А сейчас нам надо заняться ужином. Поможешь?

— Благодарю вас! Распоряжайтесь мною как хотите! — порывисто ответил юноша, лицо которого засияло, как у ребенка, получившего шоколадку.

— Вот и прекрасно! За этим домом, у подножия горы, свалены дрова. Пойдем возьмем по охапке!

Ли Кан Ман с юношей вышли за дверь, и их тотчас поглотила тьма.

Ким Сун Чхиль безучастным взглядом посмотрел им вслед, но, когда удалявшиеся шаги окончательно стихли, он вдруг спохватился. Выскочив за дверь, он с криком «Не смей! Не смей!» бросился в темноту.

Ночь поглотила его крик, а в ответ, будто эхо, прогремело два выстрела. И затем снова наступила тишина, нарушаемая лишь всплеском набегавших на берег волн. Проклятая тишина! Словно ничего и не случилось…

Ли Кан Ман вернулся бледный и подавленный. Видимо, его мучили укоры совести. Растянувшись на онтоле, он повернулся спиной к Киму и лежал не шевелясь.

Ким Сун Чхилю стало ненавистно присутствие этого человека. Но он не мог всю вину возлагать на него одного. Раз он не сумел удержать его, значит, и сам он стал как бы соучастником преступления. Странная вещь! В рекомендательном письме, которое Ли Кан Ман привез от Чхим Йоля, тот, не скупясь на похвалу, превозносит его как одного из лучших товарищей, как истинного борца за дело свободы и объединения родины… Странно…

За дверью снова послышались шаги. Это, несомненно, должен был вернуться старик. Но почему-то и на этот раз ни свиста, ни пения не доносилось. Ли Кан Ман и Ким снова соскочили с онтола. Вошел старик, и за его спиной вдруг выросла черная фигура полицейского. Ким и Ли Кан Ман переменились в лице. Старик сделал глазами знак сохранять спокойствие и затем подмигнул Ли Кан Ману.

Ли Кан Ман понимающе закивал головой и вытащил из кармана пачку денег. Это были триста тысяч вон, взятых у юноши за провоз. Старик взял деньги, вышел за дверь и в течение нескольких минут о чем-то договаривался с полицейским. Вскоре послышались удаляющиеся шаги полицейского.

— И угораздило же тебя притащить за собой эту сволочь! — Ли Кан Ман злобно сверкнул глазами.

— А все из-за очищенного сакэ. Я его никогда раньше не покупал, для меня это роскошь. А тут как раз этот мил человек проходил. Он что-то заподозрил и увязался…

— Ну теперь-то все в порядке?

— Все! Я с ним договорился, — ответил старик.

— Дай-то бог! А то все одни неприятности, — сказал Ли Кан Ман, берясь за бутыль с сакэ.

Старик поставил большую тарелку с рыбой и овощами, а Ли Кан Ман разлил сакэ по стаканам. Свой стакан он выпил залпом. Ким Сун Чхиль сидел и молчал, не прикасаясь к вину.

Ли Кан Ман захмелел. На его белом лбу выступили красные пятна.

— Ты, видно, думаешь, что лучше было бы «шлепнуть» этого полицейского? Да? — сказал он, обращаясь к Киму. — Но ведь тогда всей нашей затее был бы конец! Да, да… А ведь мне так хочется, чтобы ты попробовал японочек! Что это за прелесть! Не мог же я одной пулькой послать все это к чертям! А японочки, брат, хороши, хороши…

9

Почти всю ночь Сайдзё не мог сомкнуть глаз. Сразу после завтрака он в одном кимоно и гета вышел из гостиницы как бы для утреннего моциона. Миновав пирс, он направился к перекрестку, недалеко от которого находилась почта. Нужно было послать телеграмму шефу в Токио.

Текст он тщательно обдумал еще ночью и рано утром зашифровал. Это было довольно подробное сообщение о ходе розысков. Начиналось оно так: «Обнаружен труп задушенной Канако. Выслеживаю убийцу, выясняю обстоятельства. Расследование начинает и полиция, что несколько осложняет дело…» Сайдзё постарался, насколько возможно, передать в телеграмме напряженность обстановки и дать почувствовать, что он уже почти у цели.

Молодой почтовый служащий вытаращил глаза от удивления, увидев на нескольких бланках одни цифры. Пока он подсчитывал количество знаков, Сайдзё написал еще открытую телеграмму. Она состояла из одной фразы: «Жду указаний до востребования». На самом деле Сайдзё не собирался сидеть сложа руки. Теперь его даже не особенно заботило, будут ли указания шефа отвечать дальнейшему ходу дела. Он заранее решил с ними не считаться.

Перед отъездом из Токио шеф строго его предупредил: далеко не заходить. Что же он мог приказать сейчас? По-видимому, одно из двух: либо ограничиться выяснением обстоятельств дела и установлением личности убийцы Канако, либо, выяснив обстоятельства дела, лишить убийцу дальнейшей свободы действий. Во втором случае шеф должен точно сказать, как поступить с убийцей: ухитриться ли привезти его с собой в Токио или, поскольку речь идет об убийстве, выйти за рамки поручения Цоя и в сотрудничестве с полицией отдать его в руки властей.

Сайдзё полагал, что на этот раз ему удастся узнать, почему шеф вопреки своим правилам проявляет столь необычный интерес к этому делу. И все же, вероятнее всего, он прикажет ограничиться выяснением обстоятельств дела. Потому что идти дальше — значит неизбежно принять меры к пресечению свободы убийцы. А шеф «заходить далеко» не хочет. Создается впечатление, что он в этом случае захочет спустить дело на тормозах. Ну а если не выдавать преступника полиции, а «деликатным» образом препроводить его к Цою? Почему бы, собственно, возражать против этого? А ведь, по существу, шеф заранее наложил вето на подобные действия. Почему? Не потому ли, что у него уже готова определенная гипотеза и Сайдзё он отправил сюда лишь для того, чтобы убедиться в правильности своих предположений? Чем больше Сайдзё размышлял над поведением Могами, тем больше крепло у него это подозрение. Труп Канако обнаружен на Цусиме. Именно здесь и рекомендовал искать ее Могами. Все яснее становилось, что предположения шефа не были простой гипотезой. Шеф, несомненно, уже тогда располагал определенными сведениями.

Итак, сущность дела, вероятно, в общем известна Могами. Но до поры до времени это должно оставаться его монополией. И он не хочет допустить, чтобы что-либо просочилось наружу. А такие вещи, как полюбовная сделка, заключенная Сайдзё с Чон Су Капом, с которым связан президент фирмы, это, наверное, табу из табу. Есть обстоятельства, в которые шеф не хочет никого посвящать. Или, вернее, не хочет, чтобы кто-либо о них узнал. В том числе и Сайдзё. В чем тут секрет? Невольно напрашивается мысль, что шеф лично заинтересован в этом деле, причем даже больше, чем сам Цой. Не исключено, что кодированная телеграмма Сайдзё, из которой видно, что он уже почти у цели и все вот-вот будет раскрыто, вызовет серьезную тревогу у шефа. Это сообщение, возможно, опрокинет его расчеты, что Сайдзё не все удастся узнать. Сайдзё пытался взвесить все плюсы и минусы для себя, если он и впрямь напугает шефа. Запрашивая указаний, Сайдзё втайне как бы бросал ему вызов. Сейчас он больше не был частным сыщиком, покорно выполняющим волю начальства. Скорее он напоминал «изменника», заботящегося о личной безопасности и выгоде. Пусть он уже сделал первый шаг навстречу судьбе.

Вернувшись в гостиницу, Сайдзё увидел в вестибюле Камати, который о чем-то разговаривал со служанкой. Это была та самая служанка, с которой Сайдзё был уже знаком. Камати при виде Сайдзё немного растерялся, но все же поздоровался очень любезно.

— Здравия желаю! Как самочувствие? Уже прогулялись? Правда, здесь ничего интересного нет. Наверно, скучная была прогулка?

— Да нет! С гавани открывается очень красивый вид. Кстати, говорят, что, когда с утра отсюда бывает видна Корея, вечером идет дождь. Рыбаки у пирса утверждают, что и сегодня он наверняка соберется.

— Ого, вон вы куда ходили! Даже Корею повидали! — улыбнулся Камати, ощупывая собеседника внимательным взглядом. — Кстати, вчера вечером вы мне так ничего и не сообщили. Я навел справки в больнице, и там мне сказали, что вы не опознали своей беглянки.

— А вы не напали на какой-нибудь след? — довольно безразличным тоном спросил Сайдзё.

— Я, собственно, этим делом не занимаюсь, — ответил Камати. — Расследование поручено не мне. Мое дело — та злополучная листовка! В процессе расследования выявились некоторые любопытные детали.

— Да? А что именно?

— Простите, но это уже относится к профессиональной тайне. Этого я разглашать не могу. Да, кстати! Говорят, что вчера вечером вы были на Круглом Мысе? Однако вы очень любопытны.

— Любопытство — профессиональное свойство газетчиков. Везде бывать и все видеть — наша обязанность, — ответил Сайдзё.

— Ах да! Я и забыл, вы ведь газетчик! Кстати, вы долго собираетесь пробыть здесь?

— Хм. Моя основная цель — собрать материал для газеты. Если удастся это сделать сегодня, то, возможно, сегодня же и уеду. А может, пробуду еще целую неделю. Однако разве на острове каждый обязан о своем отъезде докладывать полиции?

— Что вы, конечно, нет. Я это так спросил, для сведения. Просто сейчас у нас произошло подряд несколько чрезвычайных происшествий, хоть объявляй на острове осадное положение!

— А я решил, что у вас гостей не очень-то жалуют, — сказал Сайдзё.

— Нет, наше гостеприимство от этого не пострадало. Но это не значит, что мы его должны оказывать и преступникам. Я только это и хотел сказать… — с каким-то обиженным видом проговорил Камати.

Сайдзё поднялся к себе. Следом за ним с чайным прибором вошла служанка.

— Зачем приходил этот полицейский? — спросил Сайдзё.

— Очень интересовался той женщиной, какую и вы ждете, все про нее расспрашивал. — Глаза у девушки испуганно округлились, и весь ее вид говорил о том, что она пришла сейчас, чтобы предостеречь гостя. Тысяча иен, которые Сайдзё сунул ей, снимая номер, по-видимому, оказали свое действие.

— И это все?

— Нет, про вас тоже расспрашивал, мол, не ходили ли вы в местную управу, в союз рыбопромышленников, к таможенному инспектору…

Сайдзё сразу понял, что Камати проверяет, действительно ли он собирает материал для газеты. Ему стало немного не по себе. Если этот полицейский усомнился в том, что он журналист, следует предполагать, что он запросит Токио. Однако на этот счет можно не беспокоиться: «Торговая газета» существует реально, и у Бюро психологии труда имеется с ней определенная договоренность.

— Что же ты ответила?

— Ответила, что мне это неизвестно, — сказала служанка, видимо довольная собой. — Какие-то убийства тут произошли, вот они и придираются. Им что только в голову не взбредет! Решили, наверно, и вас проверить?

— Наверно, — усмехнулся Сайдзё, поглядывая на гавань, простиравшуюся за окном. Белоснежное судно, которое он видел входящим в бухту, сейчас стояло на якоре совсем близко от берега и было видно как на ладони. Вход в гавань казался узким, как канава. Серо-зеленая линия горизонта и торчавшие справа и слева черные мысы чуть расплывались, как на снимке, сделанном не в фокусе. Над гаванью пролетел коршун. Описав дугу, он, словно в погоне за добычей, устремился вдаль. Вот и Сайдзё, как этот коршун, кружит здесь в погоне за Такано.

— А что, Такано-сан сегодня тоже не вернется?

— Да нет, сегодня, думаю, вернется. Она уже так раз пять или шесть уезжала. Обычно к вечеру возвращалась. Но случалось, что не успевала. Ведь у нас тут очень неудобное сообщение. Тогда оставалась ночевать у кого-нибудь из клиентов. Очень она красивая! И так хорошо рассказывает, как косметикой пользоваться. Будто учитель или доктор какой. Вот ее жители и не хотят отпускать, каждый старается задержать.

— Ишь ты! — улыбнулся Сайдзё. — Ну а какой товар она теперь привезла? — Он вспомнил вдруг про флакон с кремом, что стоял возле ящичка с прахом Нам Чху Чо.

— А вас разве интересует женская косметика?! — Служанка искоса посмотрела на Сайдзё. — Правда, вы сказали, что вы тоже из «Кёкай», но это ведь неправда. На самом деле вы корреспондент…

— Действительно, я корреспондент, — ответил Сайдзё. — Но я работаю в «Торговой газете», понимаешь? Мы занимаемся хозяйственными вопросами, в том числе и торговлей. Так что я связан и с «Кёкай». Газета ведь должна знать, какие изделия пользуются наибольшим спросом; промышленники часто запрашивают наше мнение.

— Тогда подождите минутку. Я как раз купила у нее целый набор…

Минут через пять служанка вернулась, держа в руках коробку из-под печенья, полную косметических изделий. Бережно, словно из волшебной шкатулки, доставала она один предмет за другим и показывала их Сайдзё. Были здесь известный и ему знаменитый лосьон для кожи, миндальное молоко, пудра, губная помада, тушь для ресниц, лак для ногтей…

— А крема ты не употребляешь? — спросил Сайдзё.

— Употребляю. — Девушка стыдливо замялась. — На этот раз я купила новый, питательный. У меня ведь сухая кожа.

Она достала из коробки флакон с кремом. Сайдзё взял его в руки. Это был крем производства осакской фирмы «Аймэй». Флакон желтоватого цвета в форме перевернутого кверху сердца. Точно такой же, что стоял перед урной. Работавшая с утра до вечера ама вряд ли имела возможность куда-нибудь выбраться, чтобы купить этот крем. Значит, то было траурное приношение Такано. Или Нам Чху Чо купила его у Такано и не успела даже попользоваться им, а потом ее товарки поставили этот крем у урны? Второе предположение, пожалуй, вернее. Как бы там ни было, Такано побывала в бараке на Круглом Мысе.

— Ты говоришь, этот крем — новинка? — спросил Сайдзё.

— Да. В наших магазинах его еще нигде нет.

— Наверно, хороший, раз такой дорогой!

Отвинтив колпачок, Сайдзё понюхал крем. Сладковатый запах фруктовых леденцов! Этот запах, казалось, говорил что-то и о самой Такано. Она принадлежала к товариществу разъездных торговцев «Кёкай» и постоянно ездила на Кюсю с косметическими товарами. Цусима была для нее главным рынком сбыта. Помощник инспектора Камати охотился сейчас за агентами — посредниками по нелегальному въезду в страну. Он говорил, что таких агентов учтено всего триста двадцать шесть человек, а на одной Цусиме их шестьдесят. Не исключено, что и Такано является одним из таких агентов. Камати неспроста ею заинтересовался.

Если это так, то Такано, несомненно имеющая на острове свою осведомительскую сеть, не может не знать о том, что произошло здесь вчера и что привлекает сейчас внимание полиции. Возможно, что она знает и о Сайдзё. Причем вполне возможно, что сообщила ей о нем именно эта проворная и хитроватая служанка.

В этом случае она не станет здесь задерживаться. Уехать с Цусимы можно только через порт Идзухара на острове Симодзима или Хитакацу на острове Каминосима. Какой же путь она изберет? Все это мгновенно пронеслось в голове Сайдзё, и он тут же решил, как действовать дальше. У него оставалась единственная ставка.

— М-да, видно, не стоит мне ее больше ждать, — сделав унылое лицо, сказал Сайдзё, возвращая служанке флакон. — Поеду на Симодзима, а оттуда — домой.

После обеда Сайдзё уехал. Он сел в автобус, идущий до пристани Мии, откуда отправлялся рейсовый пароходик на Симодзима. Через полчаса на остановке в деревне Саго Сайдзё сошел с автобуса. Машина ушла. Сайдзё внимательно огляделся. Кругом было тихо и безлюдно. Вместе с ним сошли три молоденькие девушки и какой-то старик — по-видимому, местные жители, которые тут же разошлись в разные стороны. Ничего подозрительного. Слежки за ним, очевидно, нет. Он медленно побрел по пустынному шоссе вдоль берега тихой и прозрачной реки Саго. Теперь пригодилась карта, которой он запасся в книжном магазине в Хаката. Через некоторое время на пути встретилась убогая деревушка. Семь или восемь ветхих домиков. За деревней начинался подъем. Дорога вела в ущелье. На дороге виден был свежий след от небольшого грузовика — каким только чудом он протиснулся здесь! По всей вероятности, это был полицейский пикап, на котором везли в Сасуна труп Канако.

Сайдзё снял пиджак и начал взбираться в гору. Дорога шла среди кустарника, то и дело переваливая через небольшие сопки. Окрестные жители в это время дня, видимо, еще были заняты на полях или рыбачили в море. Это было на руку Сайдзё. По пути ему встретилась лишь одна старуха с ребенком на спине. С видом бродячего торговца он любезно поклонился ей. Примерно еще через полчаса Сайдзё увидел, что дорога разветвляется. У развилки неподвижно стоял мужчина. Сайдзё решил поточнее узнать у него дорогу. Мужчина держал на плече два мешка древесного угля, подвязанных к палке. Обычно так носят тяжести корейцы. Он стоял, прислонившись к дереву: остановился, видно, чтобы передохнуть. Это был высокий плечистый угольщик-кореец.

— Что? Гора Дзимба? — переспросил он, удивленно вскинув на Сайдзё глаза. Он, очевидно, знал и о запретном месте, и, о том, что там был найден труп. — А зачем вам туда?

— Сегодня оттуда, кажется, хорошо видна Корея. Я забрел сюда по торговым делам. Вот и хочу заодно полюбоваться видом Корейского полуострова, — ответил Сайдзё.

— Это верно, оттуда Корею видно хорошо.

Угольщик указал дорогу, лениво подняв руку.

Собственно, то, на что указал угольщик, нельзя было

даже назвать дорогой. Это была глухая тропа, протоптанная через кустарник в густой заросли папоротника и бурьяна. Шла она непрерывно на подъем, и вскоре Сайдзё почувствовал, что он забрался уже довольно высоко. И вот за кустами неожиданно показался горизонт. Он был окрашен в пепельно-серый цвет, а над ним багрово-фиолетовым силуэтом, словно какая-то грозная тень, вставала Корея.

Вдруг Сайдзё увидел натянутую старую веревку. Вероятно, это и есть тот канат, которым отгорожено запретное место? На веревке в беспорядке висели клочья плотной японской бумаги с молитвенными надписями. Бумага выцвела и покоробилась. Итак, отсюда начинается запретное священное место. Перешагнув через веревку, Сайдзё пошел дальше. Наконец на небольшой полянке, густо заросшей бурьяном, он набрел на кучу камней, сложенных в виде пагодки. На плоском камне, служившем чем-то вроде алтаря, стояли три тарелочки с какими-то засохшими приношениями. Вокруг пагодки бурьян был основательно примят, по-видимому полицейскими, так что определить, где именно лежал труп Канако, было невозможно.

Сайдзё вернулся назад к канату и пошел вдоль него. С крутого обрыва канат свисал вниз, к морю, наверно до самого подножия горы. Сайдзё прислушался. Снизу доносился шум моря, набегавшего на скалистый берег. Вероятно, это и был Берег Мертвецов.

Но что это? Шум автомобиля, поднимающегося в гору? Сомнений не было. Кто-то на машине поднимался по крутому склону, видимо, к развилке дороги. Но если этот кто-то хочет подняться сюда, ему придется оставить машину и идти пешком.

Притаившись, Сайдзё стал ждать. Но никто не появился, а вскоре послышался шум удалявшейся машины.

10

Сайдзё взглянул на часы. Четыре часа дня. Он начал спускаться, взяв направление к развилке дороги, где встретил угольщика. Но вскоре тропинка привела его к крутому обрыву, Сайдзё стал искать спуск к берегу. Долго торчать здесь было незачем, да и не выходила из головы машина. Может, на ней кто-нибудь приехал сюда? Наконец Сайдзё увидел подходящую расселину и стал спускаться по ней. Внизу чернело море. Справа торчал темно-синий мыс. Дальше, за мысом, лежала Сасуна… Незаметно расселина пропала, и Сайдзё очутился на какой-то скалистой площадке над самым берегом. Поверхность площадки была неровная, с острыми выступами. Ноги так и скользили. Подул резкий ветер. Море обдавало брызгами усеянный камнями узкий берег. Оно было окутано дымкой, и силуэт Кореи, который был отчетливо виден с вершины горы, растаял, словно мираж. Сайдзё стал спускаться еще ниже. Вдруг он почувствовал, как что-то похожее на лиану, задело его ухо, и невольно вздрогнул. Это был конец веревки, свисавший с утеса. Значит, здесь проходила граница запретного места со стороны Берега Мертвецов.

Сайдзё спрыгнул вниз. На берегу, мокром и черном, не было видно ни души. Даже как-то жутко стало. Во время прилива волны, наверно, бьют в подножие горы.

Сайдзё пошел вдоль берега, стараясь не замочить брюки.

По-прежнему было пустынно — ни одного живого существа, ни одного строения. На море ни одной лодки. Даже коршуны тут не летали. Лишь красноватое солнце, клонившееся к горизонту, бесстрастно смотрело с высоты. Одиночество и безнадежность! Словно человек тут отрезан от остального мира. Непрерывный шум набегающих волн мешал сосредоточиться, и Сайдзё показалось, что он впадает в полусон.

Внезапно ветер донес человеческие голоса. Они доносились из-за преградившей путь скалы. Берега тут почти совсем не было, отвесный выступ горы подходил к самому морю. Казалось, что к нему и не подобраться. Но это только казалось — подойдя ближе, Сайдзё увидел, что взобраться на скалу можно.

Сайдзё притаился, прильнув всем телом к скале. Голоса вдруг смолкли… Сайдзё попробовал заглянуть за выступ. Море там подходило вплотную к скале. Но над самой водой нависала довольно обширная площадка. По ее краям, напоминая разрушенную ограду, торчали обломки горной породы. Закрывая площадку с боков, они превращали ее в естественное тайное убежище. Можно было не сомневаться, что именно оттуда доносились чьи-то голоса. Но чтобы добраться до нее, нужно было перелезть через скалу и, рискуя свернуть себе шею, снова спуститься.

Что же делать? Те люди будут ждать темноты и только тогда начнут действовать… А если кто-нибудь из них полезет сюда сейчас, придется, прежде чем он успеет подать голос, как-то его обезвредить.

Сайдзё решил ждать.

Солнце нырнуло за горизонт внезапно, сразу стало темнее. Где-то вдали замерцал огонек. Это, наверно, на рыбачьей лодке. Огонек то подбрасывало кверху, то кидало вниз. Гул прилива усилился. Стало холодно. Сайдзё надел пиджак и плащ.

— Каваи-сан! Каваи-сан! — вдруг раздался за его спиной чей-то сдавленный голос.

Сайдзё, сосредоточивший все внимание на том, что делалось впереди, совсем забыл о тыле. Резко обернувшись, он увидел мужчину, который, чуть пригнувшись, стоял метрах в двух от него. Мужчина улыбался, скаля белые зубы. Это был «боксер».

— Ты?! Значит, это ты поднимался на машине?.. — заговорил Сайдзё.

— Все время вас ищу. Из леса увидел, как вы спустились вниз. Вот я и решил подождать, пока стемнеет, и тоже спуститься сюда, чтобы немножко поговорить с вами.

— О чем?

— Вы уже забыли? Не притворяйтесь! Насчет тех, кто прячется здесь за скалой.

Сайдзё молчал.

— Вы мне не доверяете? Тогда я вам откроюсь, кто я такой. Я сотрудник Центрального разведывательного управления. Правда, там я мелкая сошка…

— Какого разведывательного управления? Южнокорейского? — изменившимся голосом спросил Сайдзё. Агент южнокорейской разведки в Японии ведет за ним слежку! Что это значит? Узнать о его миссии корейская разведка могла только либо от президента фирмы Цоя, либо от редактора «Пан-Кориэн ревью» Чон Су Капа, либо от самого Могами. Кроме этих лиц, никто о его задании ничего не знает. Но это почти невероятно!

— Какой ты имеешь приказ? — спросил Сайдзё еще резче.

— Да ничего я не имею… — замялся «боксер».

— Тебе приказали следить за мной? Предупредили, что через меня сумеешь выследить крупную дичь?

— Да нет, ничего мне не говорили. А в общем думайте как хотите…

— Значит, ничего не приказывали. Так почему же ты тут «охотишься»! Выходит, обманываешь своих хозяев?! Ясно. Награда тебе как сотруднику не полагается, а ты не прочь ее получить. Так, что ли?

— Не совсем… Надоела мне моя работа, вот что. Но оставим этот разговор. Вы лучше скажите, что вы собираетесь делать в этом чертовом месте? Сторожить их, что ли? Но это глупо! У них же пистолеты. Они вас пристрелят и выбросят в море. Никто и знать не будет. Не стоит рисковать!

Словно желая проверить, какое впечатление произвели его слова, «боксер» вплотную подошел к Сайдзё и с дружелюбным видом посмотрел ему в лицо. Уже почти совсем стемнело. Несмотря на сочувственное выражение лица, в позе «боксера» чувствовалась настороженность: вероятно, он помнил, каким ловким оказался Сайдзё во время их стычки в Идзухара.

— Мы приятели, коллеги. Мы должны помогать друг другу, — сказал «боксер».

— Согласен. А как мы сейчас должны помочь друг другу?

Гул прибоя заглушил ответ корейца, понизившего голос до шепота, и Сайдзё переспросил:

— Что ты мне предлагаешь?

— Идите в деревню, там есть телефон и звоните в полицию. Этих возьмет полиция, а тех, которые приплывут ночью на лодке, возьмем мы. Вот и все.

— А ты что здесь будешь делать?

— Я буду их пока сторожить. А когда вы вернетесь, вы меня смените. Завтра в девять вечера в Симоносеки отправляется пароход «Исаомару». Там мы и встретимся в первом классе. Поужинаем, выпьем. А когда все будет оформлено, получим награду — по десять миллионов на брата.

— По десять? В самом деле? Я, брат, человек недоверчивый… — Со стороны казалось, что Сайдзё будто бы начинает поддаваться соблазну.

Канако скрылась с пятнадцатью миллионами. Розыски этих денег привели его сейчас сюда. А тут, оказывается, тоже пахнет миллионами. Десять миллионов иен! Пятнадцать миллионов! Сколько же сотен миллионов скрывается за этими деньгами? Сайдзё как бы впервые почувствовал, что значат реально такие деньги. Он не забыл коварной «любезности» Могами, который выдал ему аванс в триста тысяч иен, чтобы побудить его перейти из издательства в свое Бюро психологии труда. Сайдзё не прочь был получить хороший куш. Если Цой или Могами ворочают миллионами, то и он сейчас при желании может подзаработать.

— Да, я не из доверчивых, — подчеркнуто равнодушным тоном повторил Сайдзё. — Да и десять миллионов, пожалуй, не так уж и много.

— Это вы уж слишком! В таком случае я вам скажу, какой я получил приказ, — сказал «боксер».

И в этот момент сверху на них упал белый луч карманного фонаря. «Боксер», метнувшись в сторону, бросился бежать.

— Стой! Стрелять буду! — раздался резкий, как удар хлыста, крик женщины. Одновременно длинный луч карманного фонаря уткнулся в спину убегавшего «боксера». Три выстрела прогремели один за другим, сливаясь с грохотом прибоя. Сайдзё воспользовался моментом. Он стремительно начал карабкаться по скале вверх и в несколько приемов оказался у самых ног женщины, стоявшей уступом выше.

Но в это время кто-то снизу схватил его за ногу. Пытаясь освободиться, Сайдзё рванулся и всем корпусом ринулся вниз на противника. От сильного толчка тот упал. Сайдзё придавил его к земле и начал выкручивать руки. Но тут он почувствовал, как к его затылку приставили пистолет.

— Перестаньте! — раздался над его ухом тот же женский голос.

Сайдзё отпустил противника. Пошатываясь, тот поднялся на ноги. Луч карманного фонарика осветил его лицо. Сайдзё узнал угольщика-корейца, с которым днем повстречался у развилки дороги. Озлобленный поражением, кореец пробормотал какое-то ругательство и тяжелой ладонью хлестнул Сайдзё по щеке.

— Не трогай его, товарищ! — крикнула ему по-корей ски женщина.

— Если не ошибаюсь, госпожа Такано? — сказал Сайдзё.

— Не ошибаетесь. Вы как будто меня разыскивали? Простите, что причинила вам столько хлопот. — В ее речи не слышалось осакского произношения. Она говорила на чистом хёдзюнго[17], чем была, по-видимому, обязана своим частым поездкам в разные районы страны.

— Очевидно, следует полагать, что вы меня взяли в плен? Но если со мной что-нибудь случится, вас ждут большие неприятности. Ведь товарищ мой убежал. К тому же вас разыскивает полиция…

— Раньше чем через час полиция не заявится, — ответила женщина, опуская руку с пистолетом. Сайдзё повернулся к ней лицом, и в тот же миг «угольщик» схватил его сзади за руки, заломил их за спину и крепко связал мокрой, видимо, заранее приготовленной веревкой.

— Значит, можете и пристрелить?

Свет фонарика, слепивший Сайдзё глаза, погас, и он смутно увидел в темноте, как женщина спрятала пистолет в карман пальто. Она была одета с элегантностью жительницы большого города, и от нее исходил запах духов.

— Мы не убийцы, — ответила женщина. — Обсудим с товарищами, как с вами поступить.

— Вон оно что. А кто же вы?

— А ну, шагом марш! — скомандовал «угольщик».

Впереди, освещая дорогу, шла Такано. За ней Сайдзё, затем — «угольщик», держа конец веревки, которой был связан Сайдзё. Карабкаясь один за другим, они взобрались на вершину утеса.

— Стоп! Сейчас будем спускаться. Идти нужно боком, — сказала женщина, скользнув лучом фонаря по утесу, чтобы показать дорогу. — Осторожней, тут легко свалиться!

Нащупывая ногой складки скалы, Сайдзё вслед за женщиной начал осторожно спускаться вниз. Спускаться в темноте по крутой скале, да еще со связанными руками, было не так-то просто. Это было похоже на хождение по канату над бездной. Шли они так минут тридцать, но Сайдзё казалось, что это длится уже много часов. Когда же эта страшная ночь кончится?..

Когда они добрались наконец до террасы, служившей убежищем Такано и ее друзьям, Сайдзё в изнеможении свалился на землю. Видимо, прилив уже кончился, море лежало ленивое и спокойное.

Но отдохнуть Сайдзё так и не удалось. Внезапно со стороны моря донесся смутный шум мотора. И тотчас в темноте три раза подряд мелькнул кружок света. Женщина ответила таким же сигналом. Вскоре мотор оглушительно взревел и умолк, у берега закачался черный корпус крупной моторной лодки. «Угольщик» что-то крикнул по-корейски. С лодки ему ответили. На носу моторки с бамбуковым шестом в руках стоял парень. Он не дал лодке врезаться в скалу, а повернул ее к утесу бортом. «Угольщик» взял, видимо, заранее приготовленную доску метра четыре длиной и попытался перебросить этот «трап» на борт лодки. Но лодку то и дело относило, и он никак не мог это сделать.

— Удираете в Корею? — Сайдзё вопросительно посмотрел на Такано.

— Разумеется!.. — рассмеялась она. Но тут же оборвала смех и повелительным тоном крикнула мужчинам: — Поторапливайтесь! Дольше здесь оставаться опасно.

Наконец трап был переброшен. Первой перешла трап Такано. Следом за ней, чуть не упав ничком, в лодку свалился Сайдзё, подталкиваемый в спину «угольщиком». За ним прыгнул в лодку «угольщик».

Заработал мотор. Трое пассажиров находились еще на палубе, когда лодка, рассекая черную, как смола, воду, с большой скоростью рванулась вперед. В кабине моториста за рулем сидел парень, орудовавший только что шестом. Большой фонарь, прилаженный к самому верху кабины, не горел, и парень неотрывно следил за компасом, освещенным лишь миниатюрной электрической лампочкой. Эта окрашенная в черный цвет быстроходная лодка, несомненно, была оборудована для проведения нелегальных операций.

Сзади кабины был люк, ведущий в трюм. «Угольщик» толкнул Сайдзё к люку. Весь съежившись, Сайдзё по крутой лесенке спустился вниз. В трюме было темно и душно, пахло краской. Сайдзё сел на пол, скрестив ноги, и прижался к стенке. Постепенно он согрелся. Потом пришло успокоение. Лодку немного покачивало, но по тому, как бьют волны о дно лодки, он чувствовал, что мчатся они с небывалой скоростью. Голос Такано, разговаривавшей по-корейски с мотористом, доносился как бы издалека… Будто птица щебечет где-то… Вот и он скоро будет в Корее… Неожиданно Сайдзё уронил голову на грудь и погрузился в тяжелую дремоту.

Глава третья

Поздние розы

1

— В чем дело? Почему от Сайдзё нет никаких известий? — кричал Могами на Амати, словно перед ним стоял в чем-то провинившийся мальчишка.

В ответ на шифрованное сообщение Сайдзе о том, что им обнаружен труп задушенной Канако, ему было отправлено следующее указание: «После установления личности преступника ограничьтесь наблюдением за его дальнейшими действиями. Ни в коем случае не позволяйте себе безрассудного преследования. Немедленно телеграфьте, что собираетесь предпринять дальше».

После отправки телеграммы прошло уже семь часов, а ответа от Сайдзё все еще не было.

— Но, господин Могами… — робко заговорил долговязый Амати, согнувшись в поклоне перед шефом. — Хотя Сайдзё и написал, что ждет ваших указаний, это можно понимать и как обычную формальность. Когда он уезжал, вы ведь ему предоставили полную свободу действий. Так станет ли он сидеть и ждать приказов?

— Станет. Преступника он уже, вероятно, нащупал. Судя по его сообщению, мой намек он не забыл. Поэтому и просит у меня указаний. Он должен был прислать ответ, чтобы я по крайней мере убедился, правильно ли он меня понял.

— Следовательно, вы хотите, чтобы он, по сути дела, прекратил всякое преследование убийцы?

— Что за чушь! Полностью от этого отказываться нельзя, — усиленно замотал лысой головой Могами. — Но и слишком далеко заходить не следует. Иначе спугнешь тех и испортишь всю музыку.

— Третий номер, надо полагать, тоже что-то предпринимает?.. — сказал Амати.

— Думаю, что да…

Могами вышел из-за стола и зашагал по кабинету. Маленький, легкий, он шнырял из угла в угол с проворством белки. За окнами на куполообразной крыше Клуба мандаринов светились неоновые огни. Красные, голубые, желтые, они непрерывно струились, описывая в вечернем небе разноцветные светящиеся дуги, и их веселое мигание как бы передавало безудержное веселье, царящее в клубе всю ночь напролет. Могами остановился на секунду у окна, вперив взгляд в эту дешевую поэзию большого города. Улица словно только что пробудилась, становясь все более шумной и оживленной в предвкушении ночных развлечений, но губы Могами искривила горькая улыбка аскета.

Внезапно он резко повернулся к Амати. В его злых глазах читалась смутная тревога.

— Сайдзё наверняка ждал моих указаний, хотя, возможно, вовсе не для того, чтобы им следовать. Сообщая о напряженности ситуации, он решил испытать меня, после чего связь прекратил. А теперь попробуй угадать, что он там выкинет! Это попахивает предательством!

— А может быть, так сложились обстоятельства и какая-нибудь опасность мешает ему связаться с нами, — робко заметил Амати.

— Поскольку уже ввязалась полиция, нужно дело форсировать. Итак, все три номера уже знают о происшедшем. Отлично! Теперь необходимо узнать, кто и как будет на это реагировать. Понял?

— Со вторым номером лучше встретиться лично.

— Конечно. К старику поедем вместе.

Примерно час спустя Могами и Амати остановили свой «оппель» на углу одной из тихих улиц на холме Камихара. Поблизости стояли еще две машины, но на улице никого не было. На воротах дома напротив висела табличка с корейской фамилией Кан. Уличные фонари ярко освещали железные ворота, украшенные бронзовыми пионами; чувствовалось, что это особняк какой-то важной корейской персоны, проживающей в Японии.

Из ворот показался Цой Пхиль Сон, который и значился у Могами под шифром «номер второй». Чуть согнувшись и уткнув подбородок в воротник, он торопливо зашагал к перекрестку, чтобы выбраться на большую улицу, где можно было подхватить такси. Но в этот момент подъехавший сзади «оппель-капитан» прижал его к цементному забору.

— Цой-сан! Садитесь, подвезем! — сказал Амати, протягивая из машины руки и пытаясь втащить в нее старика.

— Кто вы такой? Что вам от меня нужно? — запротестовал Цой Пхиль Сон, безуспешно стараясь вырваться из цепких рук Амати. Однако, увидев в машине Могами, он прикусил язык.

— Мы прекрасно знаем, зачем вы сюда приходили, так что не стоит увиливать! — увещевательным тоном сказал Могами.

Цой Пхиль Сон молчал.

Амати втиснул мгновенно обмякшего старика между собой и шефом. «Оппель» резко тронулся с места, повернул за угол и влился в поток машин, мчавшихся по оживленной широкой улице.

— Куда вы меня везете? — хриплым голосом спросил наконец Цой Пхиль Сон.

— Не беспокойтесь! Ведь вы же знаете, что мы не бандиты, — ответил Могами. — Давайте покатаемся по ночному Токио! Чем мы хуже молодых! К тому же вы скоро должны покинуть наш город.

— Я… я, собственно, собирался вернуться в отель… — робко возразил старик.

— Неправда. Вы собирались навестить Цой Ток Чхона, — холодно заметил Могами. — Но предварительно нам нужно с вами кое о чем поговорить.

— О чем?

— Вот что, милейший Цой! Не будем играть в прятки! С тех пор как вы посетили наше бюро под тем предлогом, что заботитесь о своем племяннике Ток Чхоне, нам стало известно, что. за вашей спиной действует рука Центрального разведывательного управления вашей страны… Ничего удивительного! Вы, вероятно, и в Сеуле слишком усердно старались в пользу племянника. Это привлекло внимание разведки. Кончилось тем, что с помощью угроз и сладких речей вас завербовали. А теперь, видно, прислали с заданием в Японию… Ничего в этом постыдного нет. Это не такое уж редкое явление, люди есть люди. При этом вы не забываете и о собственных интересах. Или, вернее, об интересах семьи Цоев в целом. Печетесь, так сказать, о будущем этого рода! Короче говоря, вы заключили с разведкой определенную сделку. Что ж, это похвально…

Машина теперь медленно катилась по темным аллеям Дзингу-Гайэн. Разговорчивый Могами, словно наслаждаясь плавным ходом машины, которая, казалось, скользила, как лодка по озерной глади, весело продолжал:

— Мы тоже заключили сделку с этой разведкой. Договорились, что мы ей не мешаем работать, а она — нам. Одним словом, договорились сотрудничать. Нелегкое это дело. Оно может измотать вконец… Зато, если все идет гладко, можно создать настоящее «произведение искусства», которое войдет в историю. Вот нам и хочется создать такое произведение. Шедевр, скрытый от глаз простых смертных, невидимый для них и доступный лишь посвященным, знатокам… Но, как говорится, все мы в этом мире часто блуждаем в потемках. Иной раз и не все учтешь. Итак, что же вам сейчас сказали в резиденции Кана?

— Мне сказали, что бывшая личная секретарша найдена мертвой и что поэтому надо торопиться, — ответил старик, как бы примирившись с необходимостью открыть карты.

— Правильно! Вы должны поторопиться с выполнением задания, — сказал Могами.

— Да, но поймите! Я не могу решиться! Что ни говорите, а он мой родной племянник, моя плоть и кровь!..

— Понимаю. Человек есть человек. Я предвидел ваши колебания, поэтому и решил встретить вас. Но вам сейчас нужно отбросить в сторону личные чувства и привязанности, все преходящее, что мешает достижению главной цели. Вы не должны забывать о заключенном вами соглашении. Во имя собственных интересов и интересов семьи Цоев!

— Мне… плохо… Прошу вас! Откройте, пожалуйста, окно!

Чувствуя, что у старика дрожат колени и он чуть не валится набок, Могами мигнул Амати. Тот сразу же опустил оконное стекло. Тяжело дышавший Цой Пхиль Сон начал жадно глотать воздух. И вдруг с неожиданным для старика проворством открыл дверцы и хотел выскочить из машины. Но Амати мгновенно схватил его сзади.

— До седых волос дожил, а ума не нажил. Так симулировать самоубийство — непростительная глупость. Послушайте, бросьте-ка эти дурацкие спектакли! — пожурил Могами старика. — От Кана вы еще можете убежать, но от нас вам это вряд ли удастся…

«Оппель» вдруг набрал скорость и, выехав из парка, помчался в сторону Аояма.

Примерно еще через час машина бесшумно подкатила к роскошному особняку Цой Ток Чхона в районе Синагава. Было около одиннадцати ночи.

Цой Пхиль Сон с видом виноватого прошел через сад и скрылся в дверях. «Оппель» бесшумно растаял в темноте.


— Где вы так задержались? Я несколько раз звонил в отель, но вас там не было. Я уже стал беспокоиться. Ночь такая темная, не попал ли, думаю, в какую-нибудь аварию. — Тон у президента фирмы, встретившего дядюшку у дверей гостиной, был явно недовольный.

Гостиная в этом доме была обставлена богато. На японских полках красовались фарфоровые вазы, статуэтки и безделушки старинной корейской работы. Убранство было во вкусе высших колониальных чиновников или японских промышленников-нуворишей. Одет был Цой тоже по-японски — в шелковое кимоно на вате. Недаром корейские коммерсанты между собой иронически называли его «полуцокальщиком», то есть «полуяпонцем». Но когда у Цоя бывал кто-нибудь из этих людей, он, демонстрируя свой патриотизм, нарочно доставал и с гордостью показывал знаменитую старинную вазу, расписанную великим Ли Чо. Ведь не кто иной, как он, за огромные деньги выкупил у японцев этот предмет национальной гордости Кореи.

— Как видишь, все в порядке, — отвечал дядюшка, опускаясь в кресло. — Только народу в этом Токио такая тьма, что быстро не доберешься.

— Зачем вас вызывал Кан? Какие-нибудь неприятности?

— Напротив. Все наши трудности и заботы, кажется, позади. Все благополучно разрешается.

— Наконец-то! — воскликнул Цой. После полученного сегодня от Могами известия, что Канако убита и труп ее обнаружен на Цусиме, он был сам не свой. Сейчас от сердца немного отлегло. — Что же вы мне сразу не сказали? Значит, поступили сообщения от Им Чи Хва?

— Да. От господина Им Чи Хва вернулся тайный курьер и передал на словах следующее: министр экономики господин О Сон Сок в спешном порядке конфиденциально обсуждает с господином Им Чи Хва вопрос о реорганизации «Южнокорейского вольфрама». Дело в том, что двадцатого числа в связи с экономическим кризисом пришлось уволить большое число рабочих и служащих…

— Вот-вот, так оно и должно было случиться! — перебил Цой дядю. — По имеющимся данным, в год там добывается около семи тысяч тонн руды, половину которой хотели продавать японцам. Но японцы увильнули, сославшись на отсутствие обогатительных фабрик. Это поставило корейскую сторону в крайне тяжелое положение. Все расчеты полетели вверх тормашками. В этом году японцы купят всего каких-нибудь пятьсот тонн. О, япошки хитрят. Они стремятся захватить в свои руки все дело. И если положение не исправить, придется закрывать рудники.

— Именно, — подтвердил Цой Пхиль Сон. — А рабочие волнуются и готовы бастовать. Их пока сдерживает закон о чрезвычайном положении. Но всему есть предел. В общем реорганизация рудников назрела. При этом пришли к выводу, что полумерами тут не обойдешься, что нужен решительный шаг.

— Что это значит?

— А вот что. Речь идет о преуспевшем в Японии крупном коммерсанте и корейском патриоте Цой Ток Чхоне… Считают, что нужно уже сейчас, не дожидаясь передачи власти в руки гражданских лиц, срочно пригласить его в Корею и поставить во главе реорганизации «Южнокорейского вольфрама». Словом, тебе нужно немедленно отправляться туда.

Пока Цой Пхиль Сон говорил, его морщинистые щеки слегка порозовели, голос оживился и окреп, и весь он словно преобразился. В этот момент он и в самом деле рисовал себе картину блестящего успеха племянника. Он уже видел, как Цой Ток Чхон приезжает на родину и становится здесь влиятельнейшей фигурой. Золото рекой течет в его руки, и он щедро делится своей славой и богатством со своей родней.

Разумеется, Цой Ток Чхон был на седьмом небе. С удивительной для его массивной фигуры легкостью он вскочил на ноги и начал кружить по комнате.

— Неужели наконец все свершилось? Возглавить реорганизацию — значит стать хозяином всего дела. Это не то что простое монопольное право на экспорт вольфрама! Если это произойдет, я вложу в дело весь капитал. Ведь оно будет давать три-четыре миллиарда в год!.. Но это не фикция?

— Конечно, нет! Но на худой конец ты получишь монопольное право на экспорт. А японская «Дайтокё сёдзи», с которой заключено временное соглашение, получит коленкой под зад. Не говоря уж об «Ориенталь», с которой контракт расторгнут. Можешь не сомневаться, отныне весь экспорт твой!

— Но пройдет ли все это так гладко, как ты говоришь? Обстановка, правда, там изменилась, но ведь деятельность-то политических партий пока запрещена! Как бы успешно ни шли дела у господина Им Чи Хва, разве военные не могут в любую минуту вмешаться и все поломать? — Лицо Цоя, только что сиявшее от счастья, вдруг приняло озабоченное выражение.

— Напрасно беспокоишься, все будет в порядке.

— Вы думаете? И еще одно. Господин Им Чи Хва наверняка будет расспрашивать меня об эмигрантской группе своего зятя Чон Су Капа, заботу о которой я, согласно обещанию, взял на себя. А тут произошла одна неприятная история…

— Я не знаю, о чем ты говоришь, но, по-видимому, ты все же не нарушил соглашения с господином Им Чи Хва и не перестал помогать его зятю? Надеюсь, что эту помощь ты будешь оказывать и дальше. Тебе нужно будет только подтвердить свое обещание. А остальное я беру на себя. Ведь, собственно, договаривался-то с ним я. Я с ним все и улажу.

— Да?

— Я ведь тоже поеду с тобой, так что не беспокойся! Ради достижения нашей цели я не жалел и не жалею своих сил и даже жизни. Да, я на карту поставил свою жизнь!

— Это верно, дядюшка, я знаю, — нежно сказал Цой.

— А ехать нужно срочно. Время упускать нельзя! Кто знает, что могут предпринять японцы или американцы! Они, небось, тоже не сидят сложа руки…

— Срочно не могу, — ответил Цой. — До конца месяца у меня тут неотложные дела. Потом надо как-то все приготовить. Нет, раньше октября ничего не выйдет.

— Что ты, разве можно! — возразил Цой Пхиль Сон. — Они сообщили, что приезд желателен еще в этом месяце… Господин Кан, видимо, тоже в курсе дела. Паспорт и прочее берется оформить он сам. Он сказал также, что лететь можно будет американским военным самолетом из Татикава.

— Американским? По правде говоря, это мне не очень улыбается. Впрочем, если срочно… — Цой задумался, но уже через несколько секунд решение у него было готово. Как говорится, от копеечной свечи целый город может сгореть… Злополучная смерть Канако может привести к раскрытию всего дела. Тогда придется на всем поставить крест. Поэтому нужно, не теряя времени, заключить по крайней мере договор о передаче «Дайкан дзицугё» монопольного права на экспорт вольфрама. — Ладно! Раз такое дело, тридцатого сентября мы будем в Сеуле.

— И очень хорошо… — каким-то дрогнувшим голосом проговорил Цой Пхиль Сон. — Не напрасно мой покойный старший брат на последние гроши послал тебя в университет. Ты достойно выполнил его завет и оправдал его надежды. Большая слава ждет тебя. Недалек тот день, когда ты станешь гордостью и украшением нации!

Цой Пхиль Сон склонил голову и всплакнул.

«Ишь, как расчувствовался старик! Но ничего, это слезы радости», — подумал Цой.

2

Сайдзё приоткрыл глаза. Тусклый голубоватый свет едва освещал трюм: на потолке горела небольшая лампочка в проволочной сетке, на которую был накинут голубой платок. Двое мужчин и женщина сидели вокруг Сайдзё и громко о чем-то говорили по-корейски.

Лодка, по-видимому, шла сейчас небыстро. Шум мотора был мерный, не билась о днище и вода. «Наверно, идем по какому-нибудь заливу, — подумал Сайдзё, — поэтому и свет так тщательно замаскировали». Сайдзё шевельнулся, и говорившие сразу умолкли.

— Проснулся? — сказал один из мужчин. Это был красивый кореец, лицо которого в темных очках при тусклом свете казалось мертвенно бледным.

— Ты Ли Кан Ман? — спросил его Сайдзё.

Переглянувшись с Такано, мужчина снял очки и улыбнулся, обнажив белоснежные зубы. Вот это улыбка! Словно клинок блеснул в темноте!

— А ты настойчиво за мной охотился! — сказал мужчина. — Какого великолепного шпиона подыскал себе полуцокальщик Цой!

— Куда вы собираетесь меня везти? — спросил Сайдзё.

— Об этом нужно спросить госпожу Такано.

— Не беспокойтесь, в Корею мы вас не повезем, — сказала Такано. Эта изящная, миловидная женщина вовсе не походила на авантюристку, сумевшую обвести вокруг пальца своего любовника и убрать соперницу. Скорее она была похожа на живую модель из парфюмерного магазина, разъезжающую с целью рекламы косметических товаров. Она пристально смотрела на Сайдзё, и в ее взгляде было что-то похожее на участие. — Мы едем домой! Вы слышите меня?

— В Японию?

— Ну да. Где же еще может быть ваш дом!

— Только надо еще благополучно туда добраться, — холодно заметил Ли Кан Ман.

Сайдзё осмотрелся. Каморка в трюме, в которой они находились, была небольшая, с низким потолком, однако вповалку тут могло улечься человек десять. Пол был устлан циновками. В углу стояли керосинка, кастрюля, сковорода и бачок с водой. У противоположной стены стоял шкафчик, куда, видимо, убирались постели, а в углублении, сделанном в стенке, даже пластмассовый радиоприемник. Помимо этой довольно уютной комнатушки, в носу лодки был, вероятно, еще один трюм. Несмотря на небольшие размеры, лодка казалась на редкость хорошо оборудованным судном.

— Пустите меня наверх, — потребовал Сайдзё, желая проверить, не обманывают ли его.

— Нельзя, — с наглым видом заявил Ли Кан Ман.

— Я же не убегу. Мне нужно выйти.

— Товарищ Ли, пусть идет, — вмешался молчавший до сих пор смуглолицый мужчина, похожий на рабочего.

— Ладно, только охрану возьми на себя, — ответил Ли Кан Ман.

Ким Сун Чхиль жестом разрешил Сайдзё подняться и, видя, что у него связаны руки и он не может надеть обувь, развязал веревку. Подняв крышку люка, они вышли на палубу. В кабине за рулем сидел все тот же парень в спортивной рубашке; наклонившись вперед, он напряженно всматривался вдаль. В небе тускло мерцало лишь несколько звездочек, и море было окутано непроглядной тьмой. Чтобы проверить путь, моторист время от времени включал фару, укрепленную на крыше кабины. Неожиданно впереди вырос выступ черного, как антрацит, мыса. Сидевший рядом с мотористом угольщик резко вскрикнул, предупреждая об опасности. Лодка чуть не врезалась в мыс. И не удивительно, у рулевого тут нет ни одного ориентира, ни мигающих огней гавани, ни огоньков на рыбачьих лодках, мерцающих где-нибудь вдали. Чтобы спокойно пройти вдоль этих изрезанных берегов, нужно было хорошо знать путь, а молодой моторист, видно, был новичком в этих местах и вел лодку почти наугад.

— Держитесь за канат! — предупредил Ким Сун Чхиль.

Сайдзё взялся за канат, натянутый между бортами лодки, и стал мочиться. В это время где-то вдали дважды мигнул маяк. Очевидно, он находился при входе в залив, который сейчас они пересекали.

Внезапно Сайдзё вспомнил, что, когда он на рейсовом пароходике плыл через залив Асо, где так немилосердно качало, с палубы виден был выход в открытое море и Корейский пролив. Говорили, что если контрабандистам удается проскочить через залив Асо, то их уже не поймать.

«Залив Асо… Это, наверное, он и есть…», — пробормотал Сайдзё. В таком случае эта лодка, очевидно, прибыла из Южной Кореи. Теперь они могут через пролив Мандзэки выйти в море Гэнкай. По-видимому, Такано сказала правду: они направляются в Японию. Очевидно, Ли Кан Ман был в Корее и возвращается оттуда с этим рабочим…

— Ну, пошли обратно! — сказал Ким Сун Чхиль.

Когда они спустились в трюм, Сайдзё сразу заметил, что атмосфера здесь как-то изменилась. Похоже было, что между Ли Кан Маном и Такано произошел крупный спор. Ли Кан Ман поспешил сорвать гнев на Сайдзё. Увидев, что руки его свободны, он стремительно выхватил у Ким Сун Чхиля веревку, повернул Сайдзё спиной, прижал к стене и крепко связал ему руки сзади. После этого он хотел привязать его еще к железному стояку посередине трюма.

— Этого не нужно делать. Ведь он не пытался бежать, — сказал Ким Сун Чхиль.

— Пожалуй, действительно не нужно, — ухмыльнулся Ли Кан Ман. — Скоро мы от него вообще отделаемся.

— На этот счет ты мастак, — спокойно сказал Сайдзё. — И я, кажется, не ошибся. Молодая кореянка, которую нашли в море близ Круглого Мыса, — это, по всей вероятности, была Канако Ясума? Ведь так?

— Что? Ты еще смеешь меня допрашивать! Не забывай, что пленник ты! Мы тебя будем судить, а не ты нас!

— Все думают, — невозмутимо продолжал Сайдзё, — что эта женщина нелегально пробиралась из Кореи в Японию и в пути умерла. Но произошло это иначе, ее похоронили по дороге из Японии в Корею. Уж очень не хотелось держать труп в лодке, и его поспешили опустить на дно.

— Это ты тут пришел к такому выводу? Какие же у тебя доказательства, что то была Канако?

— Доказательств пока нет. Но на трупе была найдена странная листовка. Прокламация с призывом Центрального комитета Единой партии Южной Кореи тридцатого сентября подняться на вооруженное восстание! Ясно?

— Пока нет. Мне вообще об этом ничего неизвестно.

Такано и Ким Сун Чхиль все это время хранили молчание.

— А о том, что ты привез Канако на Цусиму, тебе известно? И что там она сразу же исчезла? А потом ее нашли задушенной на горе Дзимба. Об этом, надеюсь, тебе известно?!

— Занятно! Труп из моря взлетел на вершину горы! А ты неплохой фантазер!

— Это мы еще увидим, кто фантазер…

Внезапно послышался скрежещущий звук, лодка днищем царапнула по каменистому берегу и сильно накренилась. В следующее мгновение лодка резко повернула от берега, закружилась на месте и остановилась. Но никто не растерялся. Накинув на себя пальто, Такано быстро вскарабкалась по лесенке на палубу. Остальные остались внизу.

В ночной тишине раздался крик «угольщика», который, по-видимому, спрыгнул на берег. Через несколько минут мотор снова заработал и лодка стала медленно отходить от берега. Когда Такано спустилась в трюм, лодка уже шла прежним курсом, набирая скорость.

— Мы сейчас не в проливе Мандзэки? — безразличным тоном спросил Сайдзё.

— А вы неплохо ориентируетесь! — сказала Такано. — Это действительно пролив Мандзэки. Говорят, что он был прорыт во время русско-японской войны для проводки судов. А теперь и нам пригодился.

— Я и не подозревал, что в таком месте можно швартоваться и брать на борт людей, — сказал Сайдзё. — Вероятно, здесь и были посажены на эту лодку господин Ли Кан Ман и Канако Ясума, чтобы отправить их в Корею. Вот почему я не смог отыскать их следов на Цусиме. Вполне, вполне вероятно. Ведь Канако была девушка взбалмошная. Не исключено, что она даже обрадовалась возможности бежать с возлюбленным за границу… И вот в этом трюме, вероятно, и нашла свою смерть. Так, что ли? Или ее насильно куда-нибудь затащили, пристукнули там, а уж потом труп погрузили на лодку?

— Довольно! Перестаньте говорить об этом!.. — закричала Такано.

— Пусть говорит, — злобно глядя на Сайдзё, сказал Ли Кан Ман. — Допустим, я убил одну японку. А знаешь ли ты, сколько корейцев убили японцы? Уничтожить их всех, истребить до последнего — вот что всегда было написано на ваших знаменах! И в прошлом и сейчас. Я хорошо знаю историю. За время пиратских набегов Тоётоми[18], за тридцать шесть лет колониального господства и за время последней войны в Корее, когда вы по сговору с Америкой помогали южанам, вы истребили общим числом тридцать миллионов корейцев. То есть столько же, сколько Корея имеет населения в настоящее время. Земли Корейского полуострова пропитаны кровью корейцев, уничтоженных японцами. Каждое деревце, каждая травинка у нас впитали в себя эту кровь! Если корейцы истребят даже тридцать миллионов японцев, то и тогда мы едва ли рассчитаемся с вами!

— Вон как ты считаешь! — усмехнулся Сайдзё. — И этим ты хочешь оправдать свое преступление! Убийство одной японки хочешь представить как месть за гибель твоих соотечественников? Зря стараешься! У тебя были другие мотивы. Ты…

— Вы не вправе так говорить, — вмешался в разговор Ким Сун Чхиль. — Но и тебе, товарищ Ли, не следует забывать, что ты убивал не только японцев, но и своих соотечественников.

— Убивал! Но только жандармов и изменников родины, продавших тело и душу врагу! — ответил Ли Кан Ман.

— А гимназист из Тэгу, которого ты убил в Нокчхоне, тоже был изменником родины?

— Революция сурова! В тот момент не было иного выхода, — ответил Ли Кан Ман.

— Так ли? А я думаю, что надо было выяснить, каким образом просочились сведения о переправе, и, если это не грозило нам, отпустить парня, взяв с него обещание хранить тайну.

— У нас на это не было времени. Но не стоит говорить об этом при шпике. Что ты от меня хочешь?

— Во всяком случае, прав ты был или не прав, решит организация.

— Не забывай, товарищ Ким, что ты не остановил меня тогда! — злобно сверкнул глазами Ли Кан Ман.

— Я этого не забываю.

Такано, затаив дыхание, широко раскрытыми глазами смотрела на своих спутников.

Дело принимало неожиданный оборот, и, казалось, благоприятный для Сайдзё. Но ему было все же не по себе. Какое-то тягостное предчувствие давило грудь.

Тем временем лодка вошла в Цусимский пролив. Все сильнее становилась килевая качка. В трюме наступило молчание. Внезапно Ли Кан Ман вскочил.

— Этот японец знает, что я экспроприировал пятнадцать миллионов иен и устранил Канако Ясума. Его нужно убрать. Другого выхода нет!.. — В руке Ли Кан Мана блеснул девятизарядный кольт. Он приказал Сайдзё встать. — Неужели не ясно, что он шпик? И везти его с собой, чтобы предать суду наших товарищей в Японии, нет нужды. А ты, товарищ Ким, если вздумаешь возражать, тоже будешь привлечен к ответственности!

Закусив губы, Ким Сун Чхиль молчал.

— Марш на палубу! — скомандовал Ли Кан Ман.

С трудом сохраняя равновесие, Сайдзё подошел к лестнице. У него было не более одного шанса против девяноста девяти! Но почему все же они, в том числе и Такано, которая прекрасно знала корейский, вели при нем разговор на японском языке? Неужели для того, чтобы он осознал свою участь? А может, разговаривая на языке врага, они возбуждали в себе ненависть? Во всяком случае, Ли Кан Ман добивался, чтобы суд над ним свершила их тройка. Так было проще разделаться с ним. Но, кажется, на его счастье между ними нет согласия. Ким Сун Чхиль, видимо, был против. Такано еще раньше сказала: «Мы не убийцы и не бандиты». Таким образом, устроить суд над ним здесь Ли Кан Ману пока не удалось.

— Что вы делаете? Вам мало одного убийства? — сказал Сайдзё, не поворачивая головы.

— Молчать! И живо наверх! — закричал Ли Кан Ман.

— Неужели вы надеетесь удрать? Ведь вас все равно поймают!

— Мы и не собираемся удирать! — процедил сквозь зубы Ли Кан Ман.

Но тут раздался голос Такано:

— Довольно! Хватит убийств! — За спиной у Сайдзё началась возня: по-видимому, Такано пыталась отнять у Ли Кан Мана револьвер. Прильнув всем телом к лестнице, Сайдзё, словно гусеница, полез вверх. Вдруг прогремел выстрел. Ли Кан Ман исступленно кричал что-то по-корейски. Кричала и Такано.

Сайдзе вылез из трюма на палубу.

— Стоп! Дальше не надо.

Это Ким Сун Чхиль ухватил Сайдзё за пояс. Вряд ли он опасался, что Сайдзё сбежит. Скорее он не хотел, чтобы пленник свалился с палубы в море. Ведь у Сайдзё до сих пор руки были связаны.

Небо было усеяно звездами. Горевшая на кабине фара выхватывала из темноты огромные куски черной морской поверхности. Лодка на полной скорости разрезала гребни высоких волн. Где-то далеко позади, наверно у восточного побережья Цусимы, точно светлячки, мелькали огоньки рыбачьих лодок. Высоко в небе над правым бортом мерцала Большая Медведица. Лодка шла прямым курсом к берегам Японии.

В трюме стало тихо. Ли Кан Ман и Такано, видимо, помирились, а через некоторое время наверх стали доноситься приглушенные стоны. Молодой моторист, который за всю поездку не проронил ни звука, видимо о чем-то догадавшись, вдруг громко присвистнул.

3

Они спали, устроившись, кто как мог. Но сон их был одинаково чуток. Когда мотор вдруг заглох и лодка остановилась, все четверо сразу подняли головы. И у всех шевельнулось одно и то же жуткое чувство, которое охватывает человека на судне, потерявшем управление.

Было очень тихо.

Но это длилось секунды. Внезапно где-то рядом оглушительно затарахтел мотор и также внезапно замолк. Похоже, что борт о борт с их лодкой стало еще какое-то судно. Послышался голос моториста.

— Что случилось? — с тревогой в голосе спросил Ли Кан Ман. После недавнего инцидента он стал удивительно тихим и спокойным.

— Всем быстро подняться наверх! — скомандовала Такано.

Все поднялись на палубу.

Борт о борт с их черной моторкой пыталась стать выкрашенная в белый цвет деревянная рыбачья лодка. Лодки то сближались, то расходились снова. Рыбак-японец делал отчаянные попытки перебросить веревку с «кошкой» на лодку Такано, чтобы соединить обе лодки. Моторист орудовал бамбуковым шестом. Каждый раз, когда лодки сталкивались, раздавался неприятный скрежет. Фонари на обоих суденышках тускло освещали эти отчаянные попытки людей, которые должны были среди ночи, в открытом море, на огромных волнах соединить обе лодки, чтобы пересесть с одной на другую. То была предусмотренная пересадка.

Когда Ким Сун Чхиль узнал в чем дело, он дружески хлопнул Сайдзё по плечу и сказал:

— А ведь здорово, правда? Хоть наша моторка побыстрее, но она уж чересчур заметная, на такой близко к берегу не подойдешь.

— Видите там свет? Вон там… — сказала Такано, указывая рукой на светившийся далеко впереди огонек. — Это островок в открытом море. На нем живет один-единственный житель — синтоистский священник. В общем половина пути уже пройдена.

Волны бежали бесшумно. Они по-прежнему были большие, но качка почти не чувствовалась. Наконец лодки удалось соединить. Тем не менее перебраться с лодки на лодку, по-видимому, было труднее, чем сесть в нее с обрывистого Берега Мертвецов. Первым перескочил в рыбацкую лодку Ли Кан Ман. Он ловко подхватил прыгнувшую после него Такано. Теперь очередь была за Сайдзё. Да, тут оплошать нельзя. Упадешь в черную бездну, и никто тебя уже не спасет: течение тут быстрое, несколько десятков метров в секунду. Выждав момент, когда рыбачья лодка падала вниз, Сайдзё прыгнул. Лишенный возможности балансировать руками, он при прыжке подвернул ногу. Последним благополучно перемахнул Ким Сун Чхиль.

Моторист, помахав на прощанье рукой, круто развернул свою лодку, и через несколько мгновений она с веселым гулом исчезла в ночной темноте.

На рыбачьей лодке двигатель никак не заводился. Нагнувшийся над ним рыбак-японец уже несколько раз с силой разгонял маховик. Наконец раздался оглушительный рев и двигатель заработал. Японец сел за руль, и через некоторое время лодка рванулась вперед.

Неприветливый с виду рыбак, до сих пор, казалось, не замечавший своих пассажиров, обернулся к ним и хриплым голосом крикнул:

— Вниз! Все вниз!

За сиденьем рулевого был люк, куда все торопливо спустились. Трюм был не более пяти квадратных метров и предназначался для отдыха экипажа. Здесь на полу могли расположиться несколько человек. Правда, разостланные на полу шерстяные одеяла неприятно пахли рыбой.

— А здесь условия похуже, — недовольным тоном проговорил Ли Кан Ман, усаживаясь на полу.

— Да, не роскошно, — проговорила Такано. — Но ничего не поделаешь, в запасе есть еще лихтер, но он и того меньше…

Спокойное плавание длилось около часа. Лодка шла на полной скорости. И вдруг сквозь шум двигателя послышался голос рыбака:

— За нами увязался сторожевой катер. Попробую уйти, но и вы там приготовьтесь…

— Тьфу, черт подери! На нашей моторке мы бы наверняка ушли! А на этой тарахтелке нас сцапают! — Ли Кан Ман нервно кивнул в сторону дрожавшего мотора.

— Как всегда, полагаюсь на вас, — крикнула Такано рыбаку.

— Ладно! — кивнул рыбак. — А спецовки, резиновые сапоги и всякая снасть в ящике в углу!

— Товарищ Ли и товарищ Ким! Быстро переоденьтесь! — приказала Такано. — Лицо и руки вымажьте машинным маслом. Один из вас — моторист, другой — матрос. Постарайтесь как следует сыграть свои роли. Подниметесь наверх — держитесь спокойно.

— А как с этим? — спросил Ли Кан Ман, снимая с себя костюм и подбородком указывая на Сайдзё.

— Что же делать?.. — Шум двигателя заглушил дрожащий голос Такано.

— Теперь-то его действительно надо в море! — сказал Ли Кан Ман.

— Погоди, — улыбаясь, ответил Сайдзё, но улыбка лишь скрывала возникший в душе страх. Раз они сами в большой опасности, то, ясное дело, постараются разделаться с ним. Ведь он их может всех погубить!

— Послушайте! — учащенно дыша, заговорил Сайдзё. — Доверьтесь мне! Неважно сейчас, Такано-сан, друзья мы с вами или враги. Мы японцы. Рыбак тоже японец. Если заявить, что мы с вами наняли эту лодку и ездили ка ночную рыбалку, можно будет вывернуться. Положитесь во всем на меня. Заверяю вас, что все будет в порядке!

— Попробуем сделать так, как он предлагает, — сказал Ким Сун Чхиль.

— Нечего его слушать! Он же нас предаст! — безапелляционно заявил Ли Кан Ман.

— У нас нет времени на споры! — решительно сказала Такано. — Попробуем. Если мы его ликвидируем здесь, это будет обнаружено, и тогда нам несдобровать.

Ким Сун Чхиль вытащил из кармана нож и перерезал веревку на руках Сайдзё.

— Но помни: из моего кармана на тебя все время будет смотреть дуло пистолета, — сказал Ли Кан Ман. — Если нас схватят, нас все равно ждет смерть. Поэтому при малейшем подозрении я продырявлю тебя насквозь!

Итак, Сайдзё предстояло сыграть роль хозяина. Он не был уверен в том, что все пройдет гладко, но ему ничего не оставалось, как рискнуть. Такано стояла с чемоданчиком в руке и внимательно оглядывала помещение, как бы проверяя, не допущена ли какая-нибудь оплошность. Наконец она медленно обернулась к Сайдзё и сказала:

— Вот что. Обо мне вы умолчите. Скажете, что едете один.

— То есть как это один? — Сайдзё подозрительно посмотрел на нее, не понимая, что за этим кроется.

— Сделайте так, как я говорю! Прошу вас.

Издалека донесся вой сирены дозорного катера. Сейчас уже было не до разговоров. Сайдзё и Такано вылезли наверх. Сайдзё остался возле рыбака, сидевшего за штурвалом, а Такано направилась на нос лодки.

— Следите за катером! — сказал рыбак Сайдзё.

— Он нас уже заметил, — не оборачиваясь, ответил Сайдзё.

И как бы в подтверждение его слов белый луч прожектора, скользя по черным волнам, стремительно стал настигать лодку. Вот он уже коснулся ее кормы…

— Дело плохо! Эта сволочь делает не меньше шестнадцати узлов. А мы — еле тринадцать!.. — выругался рыбак, стукнув в сердцах кулаком по штурвалу.

Вот прожектор осветил и всю лодку. Стал отчетливо виден и сам катер, разрезавший вспененные гребни высоких волн.

— Лучше сбавьте скорость! Иначе вызовем подозрение! — крикнул Сайдзё рыбаку.

С катера через рупор окликнули лодку:

— …Говорит сторожевой катер отделения охраны морской безопасности в Модзи. Остановите лодку для проверки!..

Словно теряя силы, рыбачья лодка стала замедлять ход. Средний ход… тихий…

— Остановите лодку для проверки! — снова послышалась команда с катера. Рыбачья лодка стала. К ней стремительно подошел белоснежный катер. Ловким маневром он с ходу стал борт о борт с рыбачьей лодкой.

На нос лодки с катера спрыгнули три морских пограничника. Двое были в матросских спецовках. С таким видом, будто им нет никакого дела до экипажа лодки, освещая себе дорогу большими карманными фонарями, они подошли к люку и спустились в трюм. Шедший сзади офицер в морской форме, увидев Сайдзё, пристально посмотрел на него и спросил:

— Вы кто такой?

— Я был в служебной поездке на Цусиме и вот нанял эту лодку, возвращаясь оттуда, — ответил Сайдзё и протянул свою визитную карточку.

— С Цусимы? На этой лодке? Любопытно!

Взглянув на визитную карточку, офицер тут же снова поднял кверху свое скуластое, загорелое лицо, на которое падал свет от фонаря, горевшего на дозорном катере. Визитная карточка корреспондента выходящей в Токио «Торговой газеты» все же, видимо, не рассеяла сомнений офицера.

— Сегодня, правда, не штормит. Но на море Гэнкай и в штиль не лучше, — сказал он, продолжая внимательно разглядывать Сайдзё. — С чего эго вы вдруг рискнули?

— Охота пуще неволи, — ответил Сайдзё. — Я большой любитель ночной ловли макрелей. Решил по дороге доставить себе это удовольствие! Я исколесил всю страну и должен сказать, что нигде нет такой хорошей макрели, как в Кумано близ Кюсю и здесь… Правда, сейчас уже только молодь идет, но все же…

— А из какого пункта на Цусиме вы едете? — перебил его офицер.

Сайдзё порылся в бумажнике и протянул офицеру еще одну визитную карточку. На ней значилось: «Начальник полицейского участка Хитакацу верхнецусимского отделения полиции, помощник полицейского инспектора Камати».

— Это мой старый друг. Он и помог мне нанять эту лодку через тамошний рыболовный союз, — сказал Сайдзё.

— Верхнецусимского отделения? — удивленным тоном произнес офицер вслух.

В это время к нему подошел один из пограничников, обыскивавших трюм.

— В трюме нет ничего подозрительного, — доложил он офицеру.

— Хорошо. Зови всех назад! — приказал он, после чего снова, но уже другим тоном обратился к Сайдзё:

— Мы, собственно, ищем одну женщину…

— Женщину?..

Сайдзё только сейчас вспомнил о Такано. Повинуясь ее просьбе, он почти бессознательно изложил офицеру версию, которая совершенно не принимала в расчет присутствие на лодке Такано. А ведь ее и в самом деле не было! У штурвала стоял рыбак. На корме, сидя на корточках возле переносной печки, готовили ужин двое мужчин — по виду типичные рыбаки. Лодка мала, и все на ней как на ладони. Нигде и намека на женщину. Такано исчезла.

— Да, женщину, — ответил офицер. — Поскольку вы журналист, могу с вами кое-чем поделиться… По данным, поступившим из верхнецусимского отделения полиции, с Цусимы скрылась одна женщина — организатор нелегальных переправ. Она подозревается в убийстве. Бежала она якобы на какой-то быстроходной моторной лодке. Мы получили приказ разыскать преступницу.

— Так… — протянул Сайдзё.

Конечно, верхнецусимскому отделению полиции о ночном происшествии сообщил «боксер». Он, видимо, решил помочь Сайдзё. Однако как раз о Сайдзё он ничего не сообщил. Это было не так уж глупо! Скорее всего у «боксера» был такой расчет: если их поймают, Сайдзё сразу же все расскажет пограничникам и разоблачит Такано и ее сообщников. Таким образом «боксер» одним выстрелом убивал двух зайцев. По-видимому, он считал, что Сайдзё, который пока отказался от сотрудничества с ним, когда попадет в «логово тигра», пойдет на уступки. Что ж, прием, характерный для сотрудника разведки! Сайдзё даже почувствовал известную солидарность с «боксером». Недаром тот утверждал, что они «коллеги». «Ну и ловкая бестия!» — подумал он.

— В силу этих обстоятельств пришлось остановить и вашу лодку. Но здесь, я вижу, действительно женщиной и не пахнет… Прошу прощенья, — сказал офицер, прикладывая руку к козырьку.

Затем он обернулся к рыбаку, безучастно стоявшему у штурвала, и задал ему несколько вопросов, положенных по форме: фамилия, национальность, порт приписки судна, название судна.

Пограничники в спецовках уже перешли на свой катер. Как только туда перепрыгнул и офицер, катер легко набрал нужную скорость и сразу исчез в ночном мраке. Весь инцидент длился не более десяти минут. Рыбачья лодка осталась одна, она одиноко покачивалась теперь на округлых пологих волнах.

Внезапно с воем пронесся ветер. Рыбак, будто его кто-то толкнул в спину, вскочил из-за штурвала и побежал на нос лодки. То и дело хватаясь за борт, он начал всматриваться в воду. Ли Кан Ман и Ким Сун Чхиль уже стояли один у правого, другой у левого борта на корме и тоже всматривались в воду.

Неужели Такано скрывалась под водой?! Сайдзё тоже стал у правого борта на носу лодки.

— Я здесь, здесь… — донесся приглушенный голос откуда-то снизу. Затем послышались легкие всплески. И вот на поверхности показалась голова Такано. Женщина была привязана за длинную веревку, свисавшую с носа лодки. Ей спустили с борта веревочную лестницу.

— Хватайтесь покрепче! — крикнул рыбак.

Подтащив лестницу кверху, рыбак и Сайдзё схватили

Такано и подняли ее в лодку. Она была в своем европейском платьице и в пальто. В руке держала небольшой чемоданчик, в котором, по-видимому, находились ее вещи. Она тряхнула волосами, брызги воды полетели во все стороны.

— Я просто поражен! — не скрывая восхищения, воскликнул Сайдзё.

— Я думала, что катер подойдет к левому борту, а он подошел к правому. Ну, думаю, сейчас меня гребной винт зацепит. Испугалась до смерти… — тяжело дыша, рассказывала женщина. — Тогда я натянула веревку и «присосалась» к днищу, словно осьминог. Давно уж я не проделывала таких трюков и устала очень.

— Наверно, холодно было? — участливо спросил Ли Кан Ман.

— Прохладно, но чувствуешь себя хорошо. Морская вода чище, чем воздух в Осака.

Невзирая на присутствие мужчин, она стала раздеваться. Сперва сбросила платье, потом стянула прилипшее к телу белье: комбинацию, трусики, пояс, чулки… Она стояла совсем обнаженная, и пламя из печки озаряло розовым светом нежные изгибы ее молодого тела. Она знала, что мужчины смотрят на нее, но это ее нисколько не смущало.

— Товарищ Ли… открой, пожалуйста, чемодан и достань мне чистое белье и платье.

— Сейчас.

Ли Кан Ман был в этот момент похож на раба, прислуживающего своей повелительнице. Присев на корточки у ног Такано, он поспешно открыл чемоданчик. Вещи в нем были тщательно завернуты в пленку, так что должны были остаться совершенно сухими. Развернув пакет, Ли Кан Ман начал быстро доставать белье. Такано вытерла полотенцем верхнюю половину туловища, провела им по округлым бедрам, затем с невозмутимым видом по очереди подняла свои полные крепкие ноги и вытерла их. От всего ее облика и безыскусственной, спокойной позы веяло какой-то удивительной чистотой и целомудрием.

Сайдзё перевел взгляд на черную поверхность моря, и внезапно в голове его мелькнула ошеломляющая догадка: Кэйко Такано в прошлом была ама…

4

Светало. Когда синеватый предутренний свет стал проникать в трюм, все еще спали, бодрствовала одна Такано. Мужчины, видимо, уже привыкли к противному монотонному шуму двигателя и спали мертвецким сном. Особенно громко храпел Ли Кан Ман, от которого несло винным перегаром. Только к Такано сон не шел. Она не обмылась пресной водой, а от морской воды кожу стянуло, тело щипало, и это не давало уснуть.

Такано лежала и курила. Глубоко затягиваясь, она медленно выпускала дым. Курила она южнокорейские сигареты «Пагода», их привез Ли Кан Ман. Легкое сизое облачко, чуть колеблясь, плыло в сторону мужчин, которые спали вповалку и были похожи на выброшенных на берег тунцов.

«Дни за днями, и днем и ночью — все время в борьбе…»— рассеянно думала Такано. Борьбе этой она отдала все, в том числе и молодость. Но она ни о чем не жалеет и ни в чем не раскаивается. Но наступит ли день, когда она сможет назвать себя победительницей?..

Против нее лежал японец Сайдзё, несколько поодаль от корейцев. Такано вдруг приподнялась, подалась вперед и потрясла Сайдзё за плечо.

— Каваи-сан!

— А? Что? Это вы? — продирая глаза, пробормотал Сайдзё.

— Вот, возьмите, — сказала она, протягивая ему раскуренную сигарету. — Это корейская.

— Спасибо. Вы, видно, несколько изменили свое мнение обо мне, да?

— Эти сигареты на берег все равно не возьмешь, — с некоторой досадой проговорила Такано, облокотившись на скатанное одеяло, служившее ей подушкой. — Сейчас был виден пловучий маяк Футаидзима, так что через час будем у берегов Японии. А там стоит кому-нибудь заметить, что куришь такие сигареты, тебя сразу возьмут на подозрение. Впрочем, это я так… Дело не в этом. Я хочу вас как-то отблагодарить за то, что вы спасли нас, когда лодку задержали пограничники.

— Вас? — усмехнулся Сайдзё. — Ваших «дружков», которые сейчас мирно спят, но…

— Не смейте их так называть! — оборвала его Такано.

— Ну хорошо, «ваших соотечественников»…

— Вот это правильно! Я ведь тоже кореянка. Мое настоящее имя — Ко Хё Сук. И я горжусь этим. Но в жилах моих течет не только корейская кровь. Моя мать была японка, чем, к сожалению, я не могу гордиться. Это у меня как путы на ногах.

— Вот как? Значит, вы метиска? Отец ваш, вероятно, был участником Сопротивления и убит?

— Да. Во время второй мировой войны он погиб в тюрьме в Фузане.

— По словам Ли Кан Мана, японцы уничтожили тридцать миллионов корейцев.

— Это что? Сочувствие? Но сочувствием тут не отделаешься! Моя мать покончила с собой, когда я была в шестом классе средней школы. Это было в конце войны. Я осталась сиротой, и меня взяла на воспитание корейская женщина. Знаете вы такое стихотворение?.. Послушайте. В переводе на японский язык оно звучит так…

Такано вполголоса стала читать:
В родном селенье близких больше нет.
Все умерли. Наш домик развалился,
И пересох колодец. Лишь вороны Кружат теперь над этим местом и кричат.
И свой любимый край теперь
Я вижу лишь в мечтах туманных.
И плачу, и тоскую я по нем,
Как по любви той первой,
Которой уже нет возврата.

Сайдзё не вынимал изо рта сигареты. Но запах табачного дыма не мог заглушить запаха духов, исходившего от Такано, горячее дыхание которой Сайдзё чувствовал рядом с собой. Но нет, это не духи, это запах крема «Аймэй».

— Ваша приемная мать была ама с Чечжудо? — спросил Сайдзё.

— Откуда вы это знаете? — удивилась Такано.

— Просто элементарная наблюдательность. Когда нас задержал сторожевой катер, вы скрылись под водой. Это мог сделать лишь тот, кто знаком с работой ама.

Такано промолчала.

— Но вы проделали еще более поразительный фокус. Вы достали труп Канако со дна у Круглого Мыса, перевезли его на Берег Мертвецов и укрыли на горе Дзимба!

— Очень мне нужно это было скривив иронически губы, сказала Такано.

— Очень. Вы вынуждены были исправить оплошность Ли Кан Мана. Подправить его грубую работу.

— А разве нельзя было сделать проще? Скажем, отвезти труп на лодке за линию Ли Сын Мана и там бросить в море…

— Нет. Корейские сторожевые суда следят значительно строже, чем наши. Они постоянно патрулируют вдоль пограничной линии, и пытаться проникнуть туда на простой рыбачьей лодке было делом более рискованным. Тем более что вы решили оставить покойницу на родной земле. Но надо было сделать так, чтобы ее нельзя было опознать. А поскольку вы в прошлом сама ама, у вас хватило и умения и сил все это проделать. Может быть, у вас были какие-нибудь еще побуждения так поступить, не знаю… Вы были уверены, что труп не будет обнаружен, а его неожиданно скоро нашли. Правда, узнать Канако сумел только я.

— Интересно. По-вашему, выходит, что, если я когда-то была ама, значит, все это можно мне приписать? Но ведь это все ваши домыслы. Сплошная фантазия!

— Фантазия? — Приподнявшись, Сайдзё пристально посмотрел в лихорадочно блестевшие глаза Такано. — Конечно, одна вы это не могли проделать. Тогда вы побывали на Круглом Мысе, чтобы уговорить Нам Чху Чо помочь вам.

— Я заезжала туда по торговым делам. Продавала там косметику. А такой женщины я совершенно не знаю.

— Любопытно. Как же так? Ама, работающие там, все из Осака, с Цурухаси. Вы тоже живете в районе Цурухаси, на улице Нанчо, неподалеку от винной лавки, что стоит на углу. В прошлом вы тоже ама. Вы выросли с этими женщинами, вы их сверстница. Было бы по меньшей мере странно, если бы вы не были знакомы с Нам Чху Чо… Если вы намерены это и дальше отрицать, у меня есть еще одно доказательство. Не знаю, продали вы или подарили Нам Чху Чо крем «Аймэй», но ее товарки поставили его у урны с ее прахом. Это я видел своими глазами.

Такано ничего не ответила, она только крепче стиснула зубы.

— Ну, а Ли Кан Ман месяц назад разве не был у Нам Чху Чо?

— Это уже совершенно немыслимо, — отрицательно покачала головой Такано.

Сайдзё на Круглом Мысе сказали, что кто-то навестил Нам Чху Чо около месяца назад. Но это мог быть и кто-то другой. А если это был и Ли Кан Ман, то его посещение тогда трудно было связать с убийством, происшедшим несколько дней назад. Поэтому Сайдзё решил пока этого больше не касаться и лишь спросил:

— Но вам-то Нам Чху Чо определенно помогла. В этом я уверен.

— Да. Помогла, — ответила Такано. — В тот памятный день, когда она обнаружила труп, ночью она тайком дала мне лодку. И я подняла его. Одежду я связала в узел, привязала к нему груз и бросила в море у Берега Мертвецов. Я причалила в том месте, где вы прятались за выступом скалы. Там есть небольшое углубление и берег не очень обрывистый. Там, кстати, транзитный пункт нелегальной переправы. Оттуда, завернув труп в одеяло, я перенесла его на Дзимбу.

Признание поразило Сайдзё. Сейчас, когда его догадки получили столь явное подтверждение, он впервые по-настоящему понял, насколько все это важно. Но он постарался скрыть свое удивление.

— И знала об этом одна Нам Чху Чо. Не так ли? До сих пор она полагала, что вы торгуете парфюмерией, и только. А теперь узнала и о вашем подлинном занятии. И стала вам помехой. И тогда ее убили, инсценировав несчастный случай… Так ведь?

— Не совсем так. Мысль убить ее возникла… Полиция наседала на нее, и она могла проговориться… Но я не убивала ее. Я не могла!

— Не могли?

— Не могла! — почти крикнула Такано, и глаза ее наполнились слезами. — Мы ведь с ней росли вместе, точно сестры-близнецы. Мать Нам Чху Чо была и моей приемной матерью. Мы все вместе перед самым концом войны перебрались в Японию. Здесь я некоторое время жила у своих родственников, но вскоре ушла от них. Родственники глумились надо мной. «Кореянка… кореянка…» — только и слышала я от них. Три года я проработала подводной рыбачкой и в полной мере узнала, что такое тяжелый труд. Мать Нам Чху Чо и сейчас приходит мне помогать, присматривает за моим домом…

Сайдзё вспомнил сухонькую старушку, которая вышла ему навстречу, когда он был у Такано. Он еще тогда спросил ее о Ли Кан Мане, и старушка ответила: «Вы спрашиваете о господине Кобори? Нет, он больше не показывался». И приложив руку ко рту, деланно засмеялась, явно желая скрыть свое смущение. Она свободно говорила по-японски и внешне ничем не отличалась от японки. Значит, это и была мать Нам Чху Чо? Свою родную дочь она уже никогда не дождется. Да и приемная вряд ли скоро вернется к ней.

— Ваш волнующий рассказ, возможно, заслуживает доверия, но… — Сайдзё вспомнил свой разговор с офицером сторожевого катера и невольно сделал паузу. Он попытался еще раз мысленно проследить ход событий. Незадачливый агент южнокорейской разведки, этот самый «боксер», сообщает в верхнецусимское отделение полиции о нелегальной лодке, отплывшей от Берега Мертвецов. Он указывает, что на лодке находится женщина — организатор нелегальных переправ. Вполне естественно, что помощник полицейского инспектора Камати связывает ее бегство с загадочной гибелью Нам Чху Чо. Вполне логично также, что Камати, как и Сайдзё, связал бегство Такано с убийством женщины, труп которой был найден на Дзимбе… — Все же вас сейчас разыскивают по подозрению в убийстве, — продолжал Сайдзё. — Причем подозревают вас в двух убийствах: и Канако и Нам Чху Чо. Вы понимаете, в какое положение вы попали? Ведь предполагают, что эти убийства совершили вы лично. Следует ли вам в этом случае покрывать преступления Ли Кан Мана?

— Оставьте Ли Кан Мана в покое! Вы не смеете о нем так говорить! — вспылила Такано.

Судя по ее решительному виду, защищать Ли Кан Мана она готова была всеми средствами.

Сайдзё не мог скрыть язвительной усмешки.

— Я понимаю, — сказал он, — Ли Кан Ман очень красив. Но ведь этот человек спокойно убивает всякого, кто становится для него опасен. Не обольщайтесь, он и вас бросит, как только перестанет в вас нуждаться!

— Вы говорите так только потому, что ищете в этом деле лишь любовные отношения. Другое вы и представить себе не можете.

— Сперва действительно я так на это и смотрел, — спокойно ответил Сайдзё. — Но теперь я смотрю иначе. Ли Кан Ман просто украл пятнадцать миллионов! И никто не поверит, что он руководствовался какими-то высокими целями.

— Ошибаетесь! Это было сделано в интересах революции! Для организации Сопротивления!

— Да! Для организации Сопротивления! — крикнул вдруг Ли Кан Ман, вскакивая на ноги.

Он, очевидно, уже давно не спал и подслушал весь разговор.

— Да, да! — кричал он с перекошенным от злобы лицом. — И что это я тебе дался? Ли Кан Ман, Ли Кан Ман! Для тебя я, между прочим, «господин Ли Кан Ман»! Я с тобой свиней не пас! Понял? А ты кто? Шпик! Ищейка японских империалистов! Разве ты в состоянии понять нашу борьбу?

— Ты все время называешь меня агентом японских империалистов. А ведь на самом деле я выполняю лишь поручение президента корейской фирмы Цой Ток Чхона!

— Цой Ток Чхон — собака! Ты, может быть, хочешь сказать, что он корейский патриот? Он японский холуй! Эта продажная душа находится в эмиграции по соображениям личной выгоды. Скоро мы его вместе с тобой предадим суду революционного трибунала!!!

— Товарищ Ли, хватит! — остановила его Такано. — Ведь этот человек сейчас тоже как бы лишился родины. Его можно только пожалеть. А кроме того, он еще может нам пригодиться…

5

Внезапно лодка зашуршала по гальке. Мотор зафыркал и умолк. Лодка остановилась. Послышался всплеск брошенного якоря. Над трюмом показалось освещенное утренними лучами лицо рыбака.

— Хотел доставить вас в Ёсими, да опасно… Там уже сейчас людно… Тут, правда, пляж, открыто все, но на нем никого нет. Однако к берегу ближе подойти нельзя — отмель! Придется вам здесь выходить и бежать вон до той рощи.

С этими словами он взял веревочную лестницу и спустил ее с борта в воду.

— Ну и болван этот рыбак! — сердито проговорил Ли Кан Ман. — Или ему плевать на нас! Выходить на открытом берегу — это же безрассудство!

— Солнце, правда, еще только всходит. Может быть, и ничего, хотя все-таки опасно, — как-то нерешительно сказал Ким Сун Чхиль.

— Зря только теряем время, — прервала его Такано. — А мешкать нельзя, иначе наша лодка привлечет к себе здесь внимание. Быстро собирайтесь!

Сейчас и в самом деле не было времени искать другое место для высадки. Нужно было действовать, и действовать быстро. Высаживаться всем сразу было рискованно. Поэтому решили сходить на берег поодиночке с интервалами в пять-десять минут. Первым должен был сойти Ли Кан Ман, затем Такано, за ней Сайдзё и, наконец, Ким Сун Чхиль.

Через пять минут после Такано из трюма вылез Сайдзё. Сняв обувь, он по лестнице спустился в воду. Тут было мелко, вода не доходила и до колен.

Белая линия отлогого берега была метрах в ста. Дальше виднелась зеленая сосновая роща. Справа побережье образовывало острый выступ, а слева описывало кривую и переходило в круглый мыс. Все вокруг было подернуто белесой утренней дымкой. Ни людей, ни лодок… Лишь где-то далеко в море, мимо размытого туманом синего силуэта острова медленно проплывало какое-то судно, похожее на танкер.

Бежать казалось Сайдзё нелепым, и он пошел не спеша, словно ему было приятно брести в холодной воде. Его охватило странное чувство, будто он возвращается в Японию после длительного отсутствия. Он еще не достиг берега, как его нагнал Ким Сун Чхиль. Усердно размахивая руками, кореец торопливо бежал к берегу.

— Побыстрей! — крикнул Ким Сун Чхиль на ходу Сайдзё.

Когда все собрались в роще, Ли Кан Ман стал раскладывать костер. В роще было сумрачно и холодно. Вдруг Сайдзё, подвернув свои промокшие брюки, бросился к костру и затоптал разгоревшийся огонь.

— Лучше не надо. Японцы — народ наблюдательный. Заметят огонь, и сразу сюда прибегут!

— Ладно, — не стал возражать Ли Кан Ман и тоже начал тушить дымящиеся ветки. — Только до каких пор нам придется здесь торчать? И как назло, кажется, ни одной сигареты ни у кого нет?! — сказал он, неизвестно к кому обращаясь.

В тоне его слышалось раздражение, но никто и в самом деле не знал, когда и куда они двинутся дальше. Даже Сайдзё совершенно не представлял, где они находятся. Такано молчала. Она то всматривалась в видневшиеся сквозь деревья домики под красными и зелеными крышами, то снова смотрела на море. Откуда-то донесся отчетливый стук гета. Все стали прислушиваться.

— Каждый раз, как слышу стук гета, я твердо уверен, что нахожусь в Японии и все опасности уже позади, — сказал Ли Кан Ман. — Товарищу Киму еще незнакомо это чувство…

— Гета? «Цок-цок»? А ведь кому приятен этот стук, тот становится «полуцокальщиком», то есть полуяпонцем?! — иронически усмехнулся Ким Сун Чхиль.

— Узнала! — воскликнула вдруг Такано, прерывая пикировку мужчин. — Это Ясуока. Отсюда идет прямая дорога до Симоносеки. Туда не больше десяти километров. Можно ехать автобусом, но можно нанять и машину. Однако нам надо обсушиться. В таком виде нельзя показываться в городе. Тут народу мало, сразу обратят внимание. Подождем еще немного.

— Что ж, подождем, — не стал и на этот раз спорить Ли Кан Ман.

День был пасмурный, похоже было, что солнце так и не покажется. Синевато-зеленое море, проглядывавшее меж соснами, было спокойным.

Сайдзё сидел, прислонившись спиной к сосновому пеньку. Хотя пистолет Ли Кан Мана и был направлен постоянно на него, уж здесь-то он мог бы от них убежать. Но странно, он чувствовал, что стал как бы их соучастником, товарищем, которого они сами уже не хотят лишиться. Группа, несомненно, направляется к Чхим Йолю в Симоносеки. Таким образом, перед ним открывается возможность проникнуть в самую суть дела, которое он должен был расследовать. О такой благоприятной ситуации он и не мечтал. Правда, ему угрожает, по словам Ли Кан Мана, трибунал. Но будь что будет, решил Сайдзё. Тут стоит пойти на риск!

К нему подошел Ким Сун Чхиль. Как бы желая его развлечь, он заговорил с ним.

— Скажите, что, по-вашему, представляет собой Цой Ток Чхон?

— А вы о нем ничего не знаете?

— Абсолютно.

— Видите ли, я следую правилу не интересоваться своими доверителями… Я изучаю не их, а порученное дело.

— Но, очевидно, вы его все-таки считаете человеком, заслуживающим доверия?..

— Я просто выполняю порученную мне работу, сообразуюсь только с обстоятельствами дела и совершенно не интересуюсь личностью доверителя. А заслуживает он доверия или нет — об этом я буду судить после того, как выполню поручение.

— Вон вы какой! — разочарованно произнес Ким Сун Чхиль.

В это время к ним подошел Ли Кан Ман и что-то спросил у Ким Сун Чхиля по-корейски. Судя по его веселому подмигиванию, он на что-то подбивал Ким Сун Чхиля. Но тот, видно, неодобрительно отнесся к его предложению. Наконец они подозвали Такано. Некоторое время они трое что-то оживленно обсуждали. Под конец Такано утвердительно кивнула головой, как бы давая на что-то санкцию.

Ли Кан Ман и Ким Сун Чхиль осмотрели друг друга, привели в порядок одежду, после чего направились вдвоем к опушке рощи и вскоре исчезли из виду.

— Куда это они? — спросил Сайдзё.

— За сигаретами. Товарищ Ким тоже заядлый курильщик. А кроме того, это будет его первый шаг в чужой стране, — ответила Такано.

— Опрометчивый шаг! Лучше бы я сходил.

— Вам пока нельзя, — сказала Такано с лукавой улыбкой. — А ему надо же когда-нибудь начинать. Нам ведь предстоит выполнить уйму опасных дел. Да и разведать тут дорогу тоже надо…

Прошло довольно много времени, наверно, не меньше двух часов. И Сайдзё и Такано начали беспокоиться.

— Я схожу поищу их! — сказал Сайдзё, поднимаясь.

В это время на краю рощи показался бежавший Ли Кан Ман. Полы его плаща развевались, волосы рассыпались по лбу, лицо было бледное, губы посинели.

— Товарища Кима схватили, — проговорил он, еле дыша, и в изнеможении упал на землю.

Такано побелела как полотно. Она стояла растерянная и ошеломленная.

— Как же это произошло? — спросил Сайдзё.

— Для безопасности мы решили разделить обязанности… Я нашел подходящий ларек, а он пошел за сигаретами. И вдруг я услышал, как товарищ Ким заспорил о чем-то со стариком торговцем. Дело, думаю, плохо… В это время, как нарочно, мимо проходил полицейский. Он вдруг привязался к товарищу Киму…

— Стало быть, Кима задержали. А вы что делали?

— Товарищ Ким незаметно взглянул в мою сторону и сделал мне глазами знак уходить… Я долго бродил по городу. Желая удостовериться, что за мной не увязались.

— Хм! Этого надо было ожидать, — глухо проговорил Сайдзё.

Такано неподвижно смотрела куда-то вдаль, ее глаза наполнились слезами.

— Боже мой! Его же ждет смерть! — Уронив голову на руки, Ли Кан Ман заплакал.

6

Квартал Нагато-Нитё в Симоносеки значительно меньше района Цурухаси в Осака. Но он так же густо заселен корейцами и почти сплошь состоит из лавчонок. В любом корейском поселении в Японии, каким бы оживленным оно ни казалось, неизменно бросается в глаза бедность. И всюду здесь чувствуешь едва скрываемую враждебность и непокорность. Это относится и к Нагато-Нитё в Симоносеки. Это заметил и редактор «Пан-Кориэн ревью» Чон Су Кап, который, получив телеграмму от Чхим Йоля, вчера ночью экспрессом выехал из Токио, сегодня в 10 часов утра прибыл в Симоносеки, а сейчас, доехав на такси до конца узкой улицы Чаяма, шел пешком по Нагато-Нитё.

Этот убогий «сеттлмент» — прежде всего, конечно, продукт «творчества» японцев, но и сами корейцы немало потрудились над его созданием. Чон Су Кап шел быстро, сердито размахивая руками, и казалось, что этот полный и высоченный мужчина расшвыряет сейчас и эти низенькие домишки, и лотки с товарами, стоявшие вдоль узенького тротуара, и самих продавцов. Зайдя в мясную лавку, он уточнил полученный им адрес и после торговых рядов свернул в небольшую тихую улочку. Ее конец упирался в старые ворота, образуя тупик. Над воротами красовалась грубо написанная вывеска — «Компания Тохоку. Сбор утиля». Ворота были открыты настежь. В глубине двора лепились друг к другу контора, несколько складских помещений и жилой домик.

Чон Су Кап направился к домику. Открыв стеклянную дверь, он увидел Чхим Йоля, игравшего с хозяйскими ребятишками.

— О! Милейший Чон! С приездом! — Чхим Йоль отложил в сторону детскую книжку с картинками, встал, протянул гостю свою морщинистую руку.

— Я полагал, что мы с вами обо всем договорились, и вдруг эта телеграмма! — сказал Чон Су Кап, с трудом скрывая раздражение.

— Есть нечто такое, что мне захотелось тебе показать первому, — улыбаясь, проговорил старик. — Потолкуем после. А сейчас надень гета и пойдем со мной.

Они вышли во двор. Ведя за собой гостя, старик направился к одному из сарайчиков. Перед сарайчиками высились груды металлического лома.

Помещение было едва освещено. По одну сторону в нем стояли испорченные стиральные машины, холодильники, радиоприемники и разные пришедшие в негодность электротовары. Середина склада пустовала. На противоположной стороне в углу виднелось какое-то возвышение, покрытое шерстяным одеялом, что-то вроде кровати. Чхим Йоль подошел к этому ложу и сдернул одеяло. Оказалось, что одеялом были накрыты два деревянных ящика. Чхим Йоль взял валявшиеся на полу клещи и вскрыл один из ящиков.

— Смотри, Чон!

Чон Су Кап будто застыл на месте. В ящике лежали винтовки. Один к одному, точно шпроты в банке, прильнули их продолговатые, смазанные маслом, сизо-черные стволы.

— Откуда у вас это оружие? — дрожащим голосом спросил Чон Су Кап.

— А вот послушай. В этих двух ящиках лежит тридцать семь карабинов, восемнадцать пистолетов и небольшое количество боеприпасов и динамита. Все это достал Ли Кан Ман. Его энергии и отваге мы обязаны этим богатством… Не знаю, сумеешь ли ты понять… Ведь ты полагал, что Ли Кан Ман разложился, что его соблазнила японка и он с ней сбежал. Даже думал, что это была шпионка и что она сумела его завербовать. Но как это все было далеко от истины! Ли Кан Ман действительно использовал средства, предназначенные для «Пан-Кориэн ревью». Но он не растратил их на свои прихоти и развлечения. Теперь ты видишь, куда они пошли?

— Простите, но ведь уже во время нашего последнего разговора в Осака, когда я высказал подозрение, что Ли Кам Ман присвоил деньги, вы это категорически отрицали. Вы даже обвинили меня тогда в антипатриотизме…

— Погоди! Выслушай меня до конца! Уверен, что тогда ты перестанешь сердиться… На те пятнадцать миллионов иен Ли Кан Ман купил это оружие. Но это не все. Он сделал еще кое-что. Чтобы организовать перевозку оружия и товарищей и обеспечить в дальнейшем регулярную связь с родиной, он приобрел великолепную моторную лодку и подобрал на нее отличный экипаж. Таким образом, теперь у нас есть постоянно действующая база для переправ, открывающая перед нами исключительные возможности.

— Ну а причем тут я? Мне что прикажете делать? — снова перебил старика Чон Су Кап.

— Выступление тридцатого сентября начнется по нашему сигналу. Мы будем первыми! Весь план восстания от начала до конца разработан Ли Кан Маном. У этого человека не только замечательная голова. Он блестящий организатор! Тебя мы не просим непосредственно участвовать в восстании. Ты убежденный сторонник мирного объединения и делаешь упор на пропагандистскую деятельность. Что ж, очень хорошо!.. Но нам хотелось бы, чтобы ты оказал нам одну очень важную услугу. Необходимо уговорить Цой Ток Чхона расширить финансовую помощь движению. Ты понял меня? Мы с тобой расходимся во взглядах по ряду вопросов, но я полагал, что, когда ты увидишь воочию нашу подготовку, возникшее между нами недоразумение рассеется и ты сумеешь нас понять.

— Что можно сделать с полсотней карабинов и пистолетов?! Это вспышкопускательство! Ведь времена бланкизма прошли! — воскликнул Чон Су Кап.

— Ты думаешь, что все это детская игра? — улыбаясь, сказал Чхим Йоль. — Сегодня сюда должен прибыть член ЦК Единой народной партии товарищ Ким. Вот заслушаем его доклад и спокойно все обсудим. Сегодня ночью мы хотим провести расширенное совещание представителей Единого фронта, в котором должен принять участие и ты. Там и примем окончательное решение.

— Товарищ Ким? Председатель Единого национального фронта?..

— Да. Именно он, и вот что он, вероятно, скажет. С двадцать седьмого по двадцать девятое число будут происходить массовые казни товарищей, находящихся в сеульской тюрьме. Это вызовет сильное возмущение в подпольных организациях. Уже отмечаются волнения в частях военной полиции. В районе Канчу полицейские начали переходить на сторону народа. Имеют место вооруженные столкновения. Июньская забастовка учащихся не окончательно погасла. Есть признаки ее повторения и в новом учебном году. Страна сейчас как пороховой погреб. Стоит только поднести огонь!..

— Я вовсе не собираюсь отрицать…

— Подожди, выслушай меня… В первых числах октября Конституционной комиссией будет внесен законопроект о пересмотре конституции. Затем начнутся совместные маневры американского и южнокорейского военно-морских флотов. Обстановка тогда станет для нас менее благоприятной. Я не вижу более подходящей даты, чем тридцатое сентября. Медлить нельзя! И, несомненно, товарищ Ким это со всей силой подчеркнет. Если не поднять восстание сейчас, мы все потеряем. Даже в случае перехода власти из рук военных в руки гражданской администрации в стране будет установлена власть, которая фактически ничем не будет отличаться от диктатуры военной хунты. И дело объединения Юга и Севера будет надолго отодвинуто. Такой возможности, как сейчас, мы уже никогда не получим!

— Вашу точку зрения я уже слышал.

— Но это не только моя точка зрения. Я имею основания утверждать, что и товарищ Ким одобряет выработанный нами план действий.

— Вы в этом уверены?.. Во всяком случае, я хотел бы повидаться с ним, — после некоторого раздумья заявил Чон Су Кап. — Скажите, а что если товарищ Ким придерживается иного мнения, что если его точка зрения совпадает с моей? Как вы будете тогда поступать?

— Я этого не допускаю, — убежденно сказал Чхим Йоль.

— Хорошо. Но предположим, что это все же так. Ведь тогда всю ответственность за эту затею придется принять на себя вам с Ли Кан Маном!

— Разумеется. Кто заварил кашу, тот и будет ее расхлебывать. Я готов ответить за все. И готов остаток своих дней употребить на то, чтобы смыть с себя позорное пятно растратчика и возместить эти деньги.

Сказав это, Чхим Йоль повел Чон Су Капа к выходу. На дворе было пасмурно. Низко нависали пепельно-серые тучи. Вот-вот должен был пойти дождь. Когда Чхим Йоль и Чон Су Кап поравнялись с зданием конторы, старик взглянул вдруг на небо и неожиданно засмеялся.

— Знаешь, Чон, — сказал он, оборачиваясь к своему спутнику, — любопытная вещь со мной происходит! С годами у меня развилась страшная невралгия. В плохую погоду обычно все тело ноет, места себе тогда не нахожу. А сейчас хоть бы что! Про все боли забыл! Будто снова стал юношей.

— …

— Никогда я еще не жил такой полной, содержательной жизнью, как сейчас. За все свои шестьдесят лет. Ты понимаешь меня?

— Кажется, понимаю, — потупив глаза, ответил Чон Су Кап. Он отнюдь не разделял восторженности этого старого деятеля национально-освободительного движения, но и не мог смеяться над его чувствами.

— Ты знаком с Симоносеки? Мне и до войны приходилось здесь прятаться. На Хигасиоцубо, да и на этой же злосчастной Нагато-Нитё. Тридцать тысяч наших соотечественников ютится на этих улицах. И до чего же жалкое они влачат существование! И все же даже здесь им лучше, чем в Южной Корее. Вызволить их отсюда, и чтобы камня на камне не осталось от этих убогих и жестоких улочек, и возвратить на родину, чтобы они могли отдать все силы строительству новой отчизны!.. Послушай, а ведь, возможно, этот день уже близок! — заключил Чхим Йоль.

В это время в воротах показались мужчина и женщина. В измятых плащах, бледные, усталые. Это были Такано и Сайдзё. Едва держась на ногах, Такано подошла к Чхим Йолю. Сайдзё, увидев Чон Су Капа, так опешил, что несколько мгновений не мог сдвинуться с места.

— Что случилось? Где товарищ Ким? — обеспокоенно спросил Чхим Йоль по-корейски.

— Неприятность… Большая неприятность, — ответила Такано.

— Неприятность?..

— Мы высадились не в Ёсими, а близ Ясуока. Он пошел за сигаретами, вызвал подозрение у патрульного полицейского и…

— Черт знает что такое! — Чхим Йоль буквально заскрежетал зубами. — Не мог денек-другой обойтись без курева! Что же теперь делать? Ну, а Ли Кан Ман… Неужели и Ли Кан Мана?..

— Нет, с ним все в порядке. Мы вместе сюда добирались. Но дело в том, что товарища Кима сегодня, вероятно, продержат в здешней полиции и только завтра отправят в изолятор в Омура. Ли Кан Ман отправился на Хигасиоцубо, чтобы все разузнать. Там у него есть свой человек в полиции, лавочник, доставляющий передачи.

— Ну и что?

— Ли Кан Ман вместе с Кимом ходил за сигаретами и чувствует себя ответственным за провал. Он сказал, что не сможет показаться на глаза товарищам, пока не придумает, как вызволить Кима из тюрьмы.

— Опять авантюра, — заметил Чон Су Кап. — Впрочем, ему, кажется, ничего не запрещается делать.

— Жаль, конечно, товарища Кима, — тяжело вздохнул Чхим Йоль. — Но главное сейчас узнать мнение подпольных организаций в стране относительно восстания. Услышать хотя бы одно слово: да или нет. Ведь не исключено, что с ним можно будет связаться, чтобы получить такой ответ.

— Вы думаете? Что ж, это было бы очень хорошо! А мне пока разрешите откланяться. У меня здесь есть несколько корреспондентов, к которым я хотел бы зайти.

— Чон! Насчет твоего окончательного решения прошу повременить до получения ответа от Кима. Очень тебя прошу, — умоляющим тоном произнес Чхим Йоль.

— Да, но, к сожалению, я больше трех дней здесь пробыть не смогу.

— Как с тобой связаться?

— Как связаться? — переспросил Чон Су Кап, скосив глаза в сторону Сайдзё. Взглядом он дал Сайдзё понять, что хочет что-то сказать и ему, и, перейдя на японский язык, произнес:

— Я собираюсь остановиться в корейской гостинице «Мэйгэцу» возле вокзала…

7

Это было ранним утром на третий день. Шел проливной дождь. В машине, принадлежавшей фирме «Тохоку», Сайдзё направлялся на симоносекский вокзал. С ним был Ли Кан Ман. Все эти два дня Ли Кан Ман ни на минуту не оставлял его одного. Когда же Ли Кан Ману нужно было куда-нибудь отлучиться, его место занимал молодой кореец с тупой физиономией. Поскольку Сайдзё не собирался бежать, этот «домашний арест» отчасти его даже устраивал. Заботила только невозможность связаться с Чон Су Капом. Но, может быть, сегодня он сумеет это сделать? Однако ни по дороге на вокзал, ни на вокзале ему, разумеется, не удалось позвонить по телефону.

В шесть часов сорок минут Сайдзё с Ли Кан Маном сели в экспресс. Как только поезд тронулся, Сайдзё с удовольствием вытянулся в откидном кресле. Он только сейчас почувствовал, как сильно ноет у него спина после двухдневного лежания на жесткой кровати.

— Это хорошо, что ты сопровождаешь меня, ехать как-то веселее, — сказал он Ли Кан Ману. — Но до самого лагеря ехать тебе нельзя. Без вида на жительство для иностранцев ты рискуешь угодить туда же, где находится Ким.

— Об этом можешь не беспокоиться, — вопреки ожиданию дружеским тоном ответил Ли Кан Ман. — Когда стало известно, что ты берешься связаться с товарищем Кимом, Такано поддержала тебя. Мы тоже согласились. Ты словно для этого и попался нам на пути. Смотри ж, не подкачай! Желаю тебе успеха.

— И тогда вы отпустите меня на свободу?

— Возможно!

— А что если я потом пойду против вас?

— Шутишь! Теперь ты стал уже вроде нашего союзника. Поэтому после победы революции я постараюсь добиться для тебя даже награды.

Сайдзё иронически усмехнулся.

— Революция — это вроде страховки. Платишь, платишь, а премии и не видно! А я ждать не хочу. По мне лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе.

— Не веришь ты в наше будущее, — недовольно проговорил Ли Кан Ман.

Поезд в это время подходил к станции Модзи. Ли Кан Ман вдруг поднялся и с беспокойством посмотрел на платформу.

— Что там? Полиция? — спросил Сайдзё.

— Нет, все в порядке, — ответил Ли Кан Ман и с улыбкой добавил: — Ну здесь я сойду. Только ты не думай, что за тобой и дальше не будут следить. Поэтому не вздумай финтить!

— Что ж, спасибо за предупреждение. Я вижу, в свое будущее вы верите, а в союзников не очень! — отшутился Сайдзё. И вдруг у него как-то неприятно засосало под ложечкой. Он вспомнил, что как раз отсюда, с этой станции, когда он ехал из Токио в Хаката, за ним увязался «боксер».

Сайдзё остался один. Когда поезд тронулся, он осторожно осмотрелся. Корейцев, кажется, в вагоне не было. «А, может быть, это японец?» — подумал Сайдзё, и у него екнуло сердце. Во всяком случае, это будет квалифицированный «хвост».

В 11.30 утра поезд прибыл в Икихая. Когда Сайдзё сошел, дождь уже почти прекратился и сквозь редеющие тучи стали пробиваться солнечные лучи. В вагоне слежки за собой Сайдзё так и не обнаружил. Не исключено, что Ли Кан Ман просто брал его «на пушку».

С чувством человека, вырвавшегося наконец на свободу, Сайдзё вышел на привокзальную площадь, запруженную туристскими автобусами. Отсюда, наверно, по междугородному телефону можно будет связаться с Чон Су Капом. Да и с шефом надо восстановить связь. Может, позвонить? Но он тут же отбросил эту мысль. Нет, надо еще немного потерпеть. Ведь ему оставался, быть может, один лишь шаг, чтобы распутать весь узел. К тому же свидания в изоляторе разрешались только до двенадцати часов дня. Нужно было со всей добросовестностью выполнить поручение.

Сайдзё взял такси и поехал в тюрьму. Машина быстро шла по гладкому, как скатерть, шоссе. Минут через двадцать за полем, затуманенным изморосью, заблестела синяя гладь омурской бухты. Там, где начиналось море, как бы описывая белые дуги, летали чайки.

Шофер остановил машину перед старым зданием, похожим на казарму. Это и был изолятор Омура. Выйдя из машины, Сайдзё и тут тщательно осмотрелся. Он строго придерживался предусмотренного маршрута, и в его поведении ничего подозрительного не было. Поэтому они, видимо, решили дальше за ним не следить — подумал Сайдзё.

Ни пешехода, ни машины… На площади перед изолятором тоже тихо и безлюдно.

Предъявив в бюро пропусков визитную карточку корреспондента, Сайдзё попросил свидания с арестованным. Однако чиновник въездной полиции отказал:

— Ким Сун Чхиль только вчера доставлен в изолятор. Допрос его еще не окончен, и свидание не может быть разрешено.

— Как вы видите, — любезно улыбаясь сказал Сайдзё, — я корреспондент токийской газеты. Дело в том, что недавно я с нашей экономической делегацией ездил в Южную Корею. Там мне приходилось встречаться с представителями различных кругов. И мне запомнилось это имя. Ким Сун Чхиль. С одним Ким Сун Чхилем у меня были деловые встречи… Вчера я приехал по служебным делам на Кюсю и, прочитав в вечернем выпуске газеты о задержании господина Ким Сун Чхиля, был поражен. Я хотел бы просить вас предоставить мне возможность повидаться с ним. Думаю, что если этот Ким Сун Чхиль окажется тем человеком, это будет весьма полезно и для следствия.

— Гм?.. В таком случае попробую доложить начальнику отделения, — сказал чиновник, снимая телефонную трубку. Он передал по телефону все, что ему сообщил Сайдзё, и, получив, видимо, положительный ответ, сказал:

— Прошу вас заполнить эту анкету.

Вскоре в комнату вошел полицейский. Он пригласил Сайдзё следовать за собой, и они направились по длинному мрачному переходу, выходящему во двор. Там они оказались перед высокой бетонной стеной, за этой стеной, очевидно, находился тюремный корпус. На наблюдательных вышках ярко блестели стекла прожекторов, горевших по вечерам.

Тюремного корпуса, находившегося за стеной, отсюда не было видно, но чувствовалось, что эта тюрьма охраняется строго. При мысли, что он сюда пришел повидаться с Ким Сун Чхилем, у Сайдзё почему-то сжалось сердце. Казалось бы, они враги. А между тем в ту ночь, когда они вместе были в море, у Сайдзё возникло что-то вроде дружеского чувства к этому смуглому корейцу с вдумчивым взглядом и спокойным лицом. И сейчас это чувство в нем снова пробудилось.

Помещение для свиданий находилось тут же. Оно имело наружный вход для посетителей и отдельный вход, со двора изолятора, для заключенных. Это была темная, почти пустая комната. Посредине стоял лишь длинный деревянный стол и две скамьи.

Вскоре ввели Ким Сун Чхиля. Вид у него был угрюмый и какой-то отчужденный. За последние два дня он резко изменился. Пиджак и рубашка на нем были измяты, щеки и подбородок заросли редкой щетиной, глаза были воспалены. И хотя сел он против Сайдзё так, что смотрел ему прямо в глаза, отчужденное выражение не покидало его лица.

— По-моему, я вас знаю, — заговорил Сайдзё. — Мы с вами встречались во время моего пребывания в Южной Корее в составе экономической делегации… В начале этого месяца. Кажется, это было в отеле «Сеул»? Или, возможно, на текстильной фабрике в Пусане?

Ким Сун Чхиль ничего не ответил. Сайдзё вдруг увидел, что надзиратель, присутствующий при свидании, приготовил блокнот. Ему ничего не оставалось, как попытаться мимикой дать понять Киму, что он явился для установления с ним связи.

— Скажите, что же произошло? — задал Сайдзё еще один вопрос.

Ким Сун Чхиль молчал.

— Я не допускаю мысли, чтобы вы вдруг вздумали приехать в Японию нелегальным путем. По-видимому, это какое-то недоразумение. Прочитав об этом в газете, я был просто поражен!

Ким Сун Чхиль по-прежнему молчал.

— Почему вы молчите? Странно. Мне кажется, что я с вами знаком… И, если я действительно имею дело с господином Ким Сун Чхилем… Я, собственно, приехал сюда удостовериться, чтобы поставить об этом в известность южнокорейское представительство в Японии и сообщить вашей семье. Надо же принять какие-то меры!..

И снова молчание.

— Вы меня не помните?

Опять никакого ответа.

Сайдзё перед отъездом сказали, что, если заключенный во время свидания будет вынужден молчать, то в крайнем случае пусть он постарается вручить связному шифрованную записку. Однако при надзирателе передать даже малейший клочок бумаги вряд ли было возможно. Тот ни на секунду не спускал с них глаз. Тогда Сайдзё решил испробовать последнее средство. Правда, оно напоминало детскую игру, но ничего другого не оставалось.

— Да, по-видимому, я ошибся, — сказал Сайдзё, обращаясь к надзирателю. — Это просто однофамилец. Но раз уж я приехал… Я захватил тут с собой сигареты для передачи. Разрешите их отдать этому человеку?

— Что ж, сигареты можно, — кивнул головой надзиратель. Сайдзё вытащил купленные им на вокзале пять пачек сигарет различных марок и положил на стол.

— Это я вам. Курите на здоровье!

Ким Сун Чхиль по-прежнему хранил молчание, но впервые в его глазах вспыхнул чуть заметный огонек. Одну за другой он брал сигареты в руки, внимательно рассматривал пачки, гладил их кончиками пальцев и снова клал пачки на место. Сайдзё почувствовал, что делает он это неспроста, Тогда он быстро взял одну пачку сорвал с нее бандероль, развернул серебряную бумагу и, положив пачку на самый край стола, сказал:

— Для вас эти сигареты, наверно, редкость? Выкурите хотя бы одну!

Ким Сун Чхиль отрицательно покачал головой, после чего отодвинул от себя пачку.

— Вы что, разве не курите?! — начиная злиться, спросил Сайдзё.

Тогда Ким Сун Чхиль вдруг поднялся и сказал:

— Заграничные сигареты опасны…

— Почему?..

— Время свидания истекло! — взглянув на часы, прервал свидание надзиратель.

Сайдзё рассчитывал, что Ким Сун Чхиль возьмет распечатанную пачку и будто нечаянно уронит ее на пол. Затем, поднимая, незаметно сунет в нее записку. Но план этот не удался.

8

На обратном пути в экспрессе Сайдзё перебирал в памяти все детали своей неудачи в Омура. «Заграничные сигареты опасны», — сказал Ким Сун Чхиль и не взял их. Объяснить это можно только одним: из-за этих злополучных сигарет он был арестован, и всякое напоминание о них доставляло ему неприятность…

«Впрочем, это же глупо… — мысленно говорил себе Сайдзё. — Ведь он же в тюрьме и для такого заядлого курильщика сигареты сейчас не забава и не просто удовольствие. Для него они сейчас желаннее еды…» И тем не менее он их не взял. Ни одной пачки! «Заграничные сигареты опасны». Не Хотел ли он этим что-то сказать, о чем-то предупредить? Если бы он возвратил одну пачку, у надзирателя могло бы возникнуть подозрение, что он в нее что-то вложил. Поэтому он вернул все. Тем больше оснований думать, что этими словами он хотел что-то сказать. Но что?

Поезд проехал Хаката, за окнами вагона спустились сумерки. Снова пошел дождь. Кое-где на запотевших стеклах поблескивали иероглифы, написанные пальцем. Зрелище, усиливающее дорожную скуку. И вдруг Сайдзё осенило.

Ким Сун Чхиль брал в руки сигареты и поглаживал пачки пальцами. Кроме сигарет «Мир», все остальные он держал в руках.

Сайдзё торопливо вытащил из карманов четыре пачки. Тщательно осмотрел одну за другой. Он вертел их по-всякому — и так и этак — сигареты были в мягкой упаковке. Осталась последняя пачка — это были «Хикари». Он начал и ее вертеть в руках… Вдруг сердце у Сайдзё застучало сильнее, и он чуть не вскрикнул от радости. На оранжевом поле пачки, под надписью «Хикари», были видны корейские буквы, сделанные, очевидно, ногтем. Чтобы унять свое волнение, Сайдзё распечатал пачку и закурил.

Написано явно по-корейски, значит, ему не прочитать. А, собственно, на какой вопрос должен был ответить Ким Сун Чхиль? Согласен ли он на всеобщее восстание 30 сентября? Как жаль, что он не знает корейского. Ведь ответ Кима мог бы помочь ему разобраться в существе дела… Пачка выскользнула из рук Сайдзё и упала ему на колени. Когда он снова взял ее, он вдруг отчетливо увидел выдавленное ногтем по-японски слово «шпик».

Только одно слово. Как же он принял эти буквы за корейские? Да ведь он смотрел на них «вверх ногами». Потому и не заметил своей ошибки. Но что за странный ответ «шпик»? Вдруг Сайдзё поспешно спрятал пачку в карман. Ему показалось, что кто-то сзади подсматривает за ним, у него по спине пробежал озноб. Поезд мчался по окутанной тьмой равнине, издавая короткие гудки. Дождь хлестал по окнам вагона. В оконном стекле отразилась чья-то тень. «Хвост»?.. Не успел Сайдзё оглянуться, как за его спиной поднялся какой-то человек в плаще с поднятым воротником и низко надвинутом непромокаемом берете и быстро зашагал по проходу. Сайдзё успел лишь мельком увидеть грубоватый профиль, который показался ему знакомым. Не оборачиваясь, человек прошел весь вагон и вышел в тамбур.

Но все же кого имел в виду Ким Сун Чхиль? Кто этот «шпик»?

И случайно ли сигареты побудили его написать это слово? Вероятнее всего, он имеет в виду Ли Кан Мана, с которым они вместе отправились за сигаретами в Ясуока. Конечно, его. Сайдзё шаг за шагом восстанавливал события, разыгравшиеся после их высадки близ Ясуока. Ли Кан Ман и Ким Сун Чхиль отсутствовали более двух часов, а чтобы купить сигареты, им надо было не больше тридцати минут. Потом вернулся Ли Кан Ман уже один. Он заявил тогда, что, опасаясь преследования, долгое время где-то бродил, держась подальше от рощи. Это было правдоподобно. Он говорил еще, что сначала долго искал подходящий ларек, где было бы поменьше посторонних глаз. Чепуха, а в результате подыскал такой ларек, где Ким Сун Чхиль сразу попался. Какие-то наивные объяснения.

И Сайдзё сейчас рисовалась совсем иная картина. Ли Кан Ман вовсе не искал подходящего ларька. Под этим предлогом он водил Ким Сун Чхиля по улицам, преследуя другую цель. Он явно привел его на главную улицу, где в утренние часы ходит полицейский патруль. Или привел его к какому-нибудь ларьку, неподалеку от полицейского поста.

Хотя для Ким Сун Чхиля покупка сигарет должна была явиться первым «самостоятельным шагом» на чужой земле, «самостоятельность» эта, разумеется, была относительной. Поэтому Ли Кан Ман, естественно, должен был находиться где-то рядом, охраняя его безопасность. Но, судя по всему, Ли Кан Ман этого не сделал. Он предал своего товарища. Но как и почему он это сделал? Надо же найти ответ на этот вопрос.

Итак, как он это сделал?

Ким Сун Чхиль не знал цен на сигареты. Ли Кан Ман умышленно мог сказать, что сигареты «Хикари» стоят тридцать иен, хотя на самом деле они стоят сорок. Ким Сун Чхиль попросил пять пачек и дал две купюры по сто иен. Он рассчитывает получить пятьдесят иен сдачи. Но ему их не дают. Если бы он отказался от сдачи, то, возможно, он еще мог бы избежать ловушки. Но он, видимо, решил, что японец дурачит его, и затеял с ним спор.

Сайдзё знал, что нелегально проникающие в страну лица часто попадаются на том, что не знают цен, хорошо известных каждому японцу. И лавочники сразу ловят их на этом, как бы хорошо они ни говорили по-японски. А Ким Сун Чхиль к тому же говорил по-японски довольно плохо. Уже одно это могло вызвать у лавочника подозрение, а странное требование корейца о сдаче и вовсе вывело его из себя. Вот он и дал знать полиции каким-нибудь заранее условленным знаком. Теперь почему Ли Кан Ман предал своего товарища? Да просто потому, что он агент специальной службы, провокатор. Тогда он мог и сам предупредить патруль или позвонить в полицию по телефону, совершенно не опасаясь за себя. Ведь, если бы даже его и схватили вместе с Кимом, для него это было бы не страшно. Допустим, его тоже отправили бы в Омура. Тогда бы вмешалось южнокорейское представительство, и его бы в два счета освободили. А если бы его отправили в Южную Корею, это было бы все равно, что утопить щуку в реке.

Однако зачем Ли Кан Ману понадобилось провалить Кима так спешно?!

Как это тогда все было?.. И Сайдзё стал снова перебирать в памяти события, происходившие в сосновой роще. Ли Кан Ман начал разжигать костер. Конечно, все промокли, было холодно, и огонь, казалось, был кстати. Но если бы в то время над рощей поднялся дым, он, несомненно, вызвал бы подозрение у местных жителей. Больше того, он должен был привлечь внимание и пограничников, чьи посты расставлены на побережье. Не хотел ли тогда Ли Кан Ман выдать полиции сразу всю группу? Когда Сайдзё увидел костер, он сразу бросился гасить его. Но вероятнее всего, целью Ли Кан Мана было и тогда в первую очередь выдать Ким Сун Чхиля. Интересно, подозревал ли Ким в чем-либо Ли Кан Мана? Или он лишь после ареста раскусил этого типа? Вряд ли. В лодке они часто говорили между собой по-корейски, и Сайдзё не знал, о чем они говорили. Однако он понимал, что у них происходят серьезные стычки. Одно из столкновений произошло, по-видимому, из-за гимназиста, который был убит Ли Кан Маном.

Ким Сун Чхиль тогда сказал, что нужно было выяснить, каким образом стало известно об их переправе, и если опасности не было, отпустить паренька с богом, взяв с него обещание хранить тайну.

А что если слух о нелегальной переправе пустил сам Ли Кан Ман? Не убил ли он юношу именно потому, что сам разгласил эту тайну и опасался как бы его не заподозрили в предательстве? И возможно, допрос юноши постепенно выяснил бы связь Ли Кан Мана с разведкой.

Впрочем, считая Ли Кан Мана своим единомышленником по Сопротивлению, Ким Сун Чхиль раньше, по-видимому, не мог питать к нему особых подозрений. Но я-то теперь могу взглянуть на этого типа другими глазами, рассуждал Сайдзё. Это наверняка матерый шпион, ловко маскирующийся под революционера…

— Не желаете ли? Это очень вкусно… — сказала вдруг сидевшая напротив старушка, предлагая Сайдзё мороженый мандарин.

Она, видимо, не вытерпела долгого молчания своего соседа. Сайдзё поблагодарил и положил в рот несколько долек. Они были такие холодные, что у него заныли зубы, но он тут же снова отдался своим мыслям.

Что же за собой конкретно повлечет разоблачение Ли Кан Мана? Какое значение это будет иметь для организации? Когда они с Такано добрались до Симоносеки и явились на Нагато-Нитё, здесь между Такано, Чхим Йолем и Чон Су Капом произошел какой-то важный разговор. Все разговоры о делах организации велись тут главным образом на корейском языке. Поэтому толком Сайдзё, собственно, не знал, какого именно ответа ожидали от Ким Сун Чхиля. Он лишь предполагал, что это должен быть ответ представителя подпольных организаций Южной Кореи на чрезвычайно важном совещании, которое должно состояться сегодня вечером. Чему же будет посвящено совещание?

Сайдзё помнил содержание листовки, найденной на груди у Канако.

«Тридцатого сентября все на вооруженное восстание!» А тридцатое сентября уже на носу. На этой дате настаивал как будто и Чхим Йоль в своем разговоре с Чон Су Капом на Осакском вокзале. Листовка была подписана «ЦК Единой народной партии Южной Кореи». Не является ли Чхим Йоль одним из руководителей этой партии?

Однако, судя по всему, Чон Су Кап представляет особое политическое течение. Причем по некоторым вопросам он серьезно расходится с Чхим Йолем.

Что же делал в организации Ли Кан Ман? Похоже, что ему поручено налаживание единства действий. С этой целью он должен был организовать приезд в Японию Ким Сун Чхиля, представляющего внутреннее подполье Южной Кореи и хорошо знающего положение в стране.

По-видимому, и организация нелегальной переправы в первую очередь имела своей целью обеспечить приезд в Японию Ким Сун Чхиля. Он должен был присутствовать на совещании. С этой точки зрения прежние загадочные действия Ли Кан Мана получали свое объяснение. Чон Су Кап находится сейчас в Симоносеки, он, несомненно, тоже будет участвовать в этом совещании. О чем там будет идти речь? Допустим, будет решаться вопрос о вооруженном восстании, назначенном на тридцатое сентября. По-видимому, Единая народная партия Южной Кореи, которую представляет Чхим Йоль, внесет это предложение. Допустим далее, что Ли Кан Ману необходимо было во что бы то ни стало форсировать этот вопрос и добиться согласия на восстание всех представителей Единого фронта…

Ну а что, если мнения Ким Сун Чхиля и Ли Кан Мана расходились? Сайдзё еще в море заметил, что между ними есть разногласия. А своим разоблачением Ли Кан Мана как убийцы Канако он вбил еще один клин в их отношения. Разногласия между ними обострились, и Ли Кан Ман оказался в невыгодном положении. Даже Такано, кажется, теперь втянута в борьбу, причем она не во всем поддерживает Ли Кан Мана. Таким образом, присутствие Кима на совещании становится для Ли Кан Мана опасным.

И вот у него созревает решение устранить Кима. Времени остается мало. Нужно прибегнуть к какому-то чрезвычайному шагу и упрятать Кима в Омура, а дальше он прямо попадает в руки южнокорейских жандармов.

Анализируя все факты, Сайдзё приходил к выводу, что Ли Кан Ман боялся его сближения с Кимом. Он старался не оставлять их одних. Когда в роще Ким Сун Чхиль стал расспрашивать Сайдзё о Цое, Ли Кан Ман моментально оказался рядом. Возможно, он не хотел, чтобы Ким Сун Чхиль подробно узнал, каким образом попали к нему в руки пятнадцать миллионов иен. Боялся, что это еще больше усилит подозрения Кима. Тогда его не так легко будет устранить…

Итак, Ли Кан Ман решил не допустить присутствия Кима на совещании. Его план удался. Но руководство организации решило попытаться установить связь с Кимом и получить его ответ. Если Ли Кан Ман предполагает неблагоприятный ответ, он должен постараться и тут устроить какую-нибудь каверзу. Сайдзё вызвался связаться с Кимом, заявив, что ему, как японцу, это будет сделать нетрудно. Такано поддержала его, и теперь Ли Кан Ман должен попытаться что-то предпринять против него, против Сайдзё.

Однако почему Ли Кан Ман сопровождал его до Модзи и чуть ли не всю дорогу пел соловьем? Неужели он ожидал благоприятный для себя ответ? Нет, это маловероятно. Как же он в таком случае должен поступить? Он угрожал, что за Сайдзё будут неотступно следить, но Сайдзё так и не обнаружил за собой «хвоста». К какой же уловке он прибегнет?.. Наконец мысли Сайдзё сосредоточились на том главном, что составляло конечную цель его розысков. Дело шло о пятнадцати миллионах иен, которые Цой Ток Чхон намеревался передать Чон Су Капу, но которые перехватил Ли Кан Ман… Какие последствия будет иметь тот факт, что этими деньгами распорядился Ли Кан Ман?

Сидевшая напротив старушка мирно дремала. Не переставая лил дождь. Поезд приближался к промышленной зоне Северного Кюсю. Вдоль полотна железной дороги замелькали заводские трубы и мутно желтевшие в вечернем мраке огни.

9

В восемь вечера поезд подошел к станции Модзи. Не успел он тронуться дальше, как Сайдзё спрыгнул на платформу. Свой плащ Сайдзё нарочно оставил в вагоне у окна. Если за ним следят, такая уловка не повредит. Пробежав по платформе, он прошмыгнул через контроль и оказался на вокзальной площади. Небольшая, тускло освещенная площадь с мокрым от дождя асфальтом напоминала чем-то маленькую тихую гавань и казалась удивительно мирной и спокойной. Но Сайдзё некогда было любоваться этой картиной. Подняв воротник пиджака, он быстро оглянулся, нет ли за ним слежки, и зашагал к видневшейся телефонной будке.

Сайдзё набрал справочную. Чистый, молодой голос телефонистки, назвавший ему номер телефона гостиницы «Мэйгэцу» в Симоносеки, успокаивающе подействовал на него.

Соединили мгновенно. Через несколько секунд в трубке послышался удивленный голос Чон Су Капа:

— Что случилось?

— Немедленно возвращайтесь в Токио, — отрывисто сказал Сайдзё.

— А что все-таки произошло?

— Подробно объяснять некогда. Ли Кан Ман — шпион! Поскорее уезжайте! Сразу же возвращайтесь в Токио и постарайтесь на время куда-нибудь скрыться. Так будет безопаснее…

За боковым стеклом телефонной будки промелькнул человек в непромокаемом берете. Сайдзё успел увидеть его уголком глаза… Он замолчал и хотел повесить трубку, в ту же секунду прогремел выстрел. Как бы проверяя результаты стрельбы, на мгновение к окну прилипла физиономия с перебитой переносицей. Ошибиться Сайдзё не мог: то был «боксер» — сотрудник Центрального разведывательного управления Южной Кореи.

Одновременно с выстрелом Сайдзё почувствовал резкий толчок в правое плечо, правая рука сразу выпустила телефонную трубку. Встревоженный голос в трубке продолжал взывать: «Алло! Алло! Ты говоришь шпион? Алло!..»

Снаружи тоже раздались человеческие голоса. Поняв, что он жив, Сайдзё левой рукой снова взялся за трубку.

— Алло! Что это за выстрел? Послушай! Там на складе есть оружие. Оружие, понял? Имей это в виду!.. — кричал в трубку Чон Су Кап.

— Оружие? Ясно! А в меня сейчас стреляли. Я ранен. Но это так, царапина. А вы немедленно уезжайте!

Пуля продырявила руку выше локтя, но кость не задела. Кровь липкими струйками поползла по руке и закапала на пол. Вытащив носовой платок, Сайдзё с помощью левой руки и зубов туго стянул раненое место и вышел из будки.

Его тут же обступили несколько человек. Все ахали, охали, что-то предлагали… Отмахнувшись от них, Сайдзё направился к стоянке такси. Здесь, перед вокзалом, его окружило тоже с десяток зевак. Все испуганно смотрели на него.

— Преступник убежал в сторону Фуротё! — торопливо проговорил один из толпы.

— Вас нужно немедленно в больницу! — сказал другой.

— Ничего, все в порядке. Я сам доберусь до больницы.

Сайдзё нервничал. Мешкать было нельзя: в любую минуту могли явиться полицейские. К счастью, в толпе оказался шофер такси.

— Если так, я вас мигом доставлю, не хуже скорой помощи, — сказал он, открывая дверцу машины.

Промокший Сайдзё влез в машину и, откинувшись на спинку, сказал:

— В Симоносеки!

— В Симоносеки? — переспросил удивленный таксист.

— Да, в Симоносеки, улица Нагато-Нитё, — сказал Сайдзё.

— Боюсь, как бы меня потом не начали таскать в полицию. Ведь привяжутся — жить не дадут!

— Да не волнуйся, — успокоил его Сайдзё. — Там находится больница, к которой я прикреплен.

— Ну если так, то поехали. До Симоносеки не больше тринадцати километров, за четверть часа доберемся.

Быстро промелькнула сверкающая лента вечерней улицы, тянувшаяся вдоль Каммонского пролива, и не успела впереди показаться черная гора, как машина въехала в подводный туннель.

Правая рука Сайдзё стала вдруг невероятно тяжелой и словно неживой. Его слегка лихорадило, смертельно хотелось спать. Но сейчас было не до сна. Стоявший перед его глазами лысый человечек, тыча указкой в карту, разъяснял стратегическую обстановку. «Если линию Симоносеки — Хаката принять за основание воображаемого равнобедренного треугольника, то где будет его вершина?» — «На Цусиме», — отвечал Сайдзё своему хозяину и шефу. — «Верно, на Цусиме. А если углы этого треугольника увеличить и соответственно продлить противоположные стороны к северу, где тогда окажется вершина?» — «В Корее», — отвечал Сайдзё. — «Верно, в Корее. Тогда вершина упрется в полуостров…» А труп Канако следует искать на Цусиме. Я нашел его. Нужно установить личность преступника. Я установил. Хорошо! Однако слишком далеко не заходи! Не заходи. Смотри на карту! Вот район твоих действий! В дебри не залезай… А я залез. Залез так глубоко, что…

— Послушайте! Вы спите? Уже Симоносеки.

— Что? Симоносеки? — Сайдзё старался побороть сонное оцепенение.

Из раны опять стала сочиться кровь. Руку сковала тупая боль, как после сильного ушиба. Сайдзё левой рукой зажал рану. Кровотечение как будто приостановилось.

За пеленой дождя светились веселые огоньки портового города. Вот улица Чаяма, а сразу за ней Нагато-Итё, потом Нагато-Нитё…

— А дальше тут, кажется, не проедешь, — сказал шофер.

— Ничего, постарайтесь, Я хорошо заплачу, — сказал Сайдзё.

Занимая во всю ширь узкую мостовую, машина с трудом протиснулась вперед и на углу возле мясной лавки остановилась. Сайдзё достал три тысячи иен.

— О том, что довез меня до этого места, японской полиции — ни слова! Понял? — Сам того не замечая, Сайдзё говорил «японской полиции» так, словно это была для него чужая, иностранная полиция.

— А вы тоже оттуда? Из Кореи? — испуганно спросил шофер.

Сайдзё усмехнулся. Но возможно, он в самом деле стал теперь похож на корейца: и лицом, и манерами, и даже произношением…

Ворота фирмы были наглухо закрыты. Но когда Сайдзё очутился под фонарем, висевшим на воротах, внезапно калитка открылась, словно его тут поджидали. Вышедшая Такано застыла на месте.

— Ой, вы в крови?! Что случилось?

— Ничего особенного. Стреляли из-за угла. Но ранение пустяковое, — отвечал Сайдзё, уводя Такано во двор.

— Вас нужно отвезти в больницу!

— В больницу нельзя. Если тут найдется врач, которому вы доверяете, можно его позвать.

— Найдется! Я сейчас его позову.

— Подождите! Сначала я хотел бы сообщить собранию ответ Ким Сун Чхиля.

Сайдзё направился с Такано в глубь двора. Обойдя груды металлического лома, они подошли к скрытому за ними небольшому складу. Такано постучала. Дверь открылась.

В небольшом помещении склада, тускло освещенном одной лампочкой, за густым слоем табачного дыма лиц почти не было видно. Но сидело здесь человек пятнадцать. Дискуссия, видимо, была в самом разгаре, но когда дверь открылась, все уставились на стоявшего у порога Сайдзё.

— Ко Хё Сук, — сказал Сайдзё, впервые называя Такано ее корейским именем, — пожалуй, вам следует сходить за врачом…

— Сейчас!

— Но сами сюда не возвращайтесь! Хорошо?

— Почему? — удивилась Такано.

— Завтра узнаете.

Он не решился сказать ей сейчас, что Ли Кан Ман провокатор. Легким движением он отстранил ее и вошел в помещение.

10

— Кто это? — удивленно спросил кто-то по-корейски.

— Садитесь, пожалуйста. — Молодой кореец с сочувственным видом уступил Сайдзё свой стул.

Ли Кан Ман, сидевший рядом с Чхим Йолем у стены на ящиках, вышел на середину и сказал:

— Просьба ко всем присутствующим сейчас говорить по-японски. Этот человек — японец. В качестве нашего связного он побывал в Омура у товарища Кима и привез его ответ.

По рядам пронесся легкий шум, похожий на вздох облегчения.

— Как председательствующий, я вношу следующее предложение, — напряженным голосом сказал Чхим Йоль. — Заслушать сейчас, что поведал нам товарищ Ким.

— Я не возражаю, — сказал Ли Кан Ман, — но считаю целесообразным предварительно разъяснить товарищам обстоятельства, в силу которых этот японец стал нашим связным.

— Это нам известно! — сказал хозяин фирмы «Тохоку». Его Сайдзё видел уже несколько раз.

— А мне неизвестно! — подал голос какой-то мужчина, с виду похожий на рабочего.

— Товарищ Ли! Есть ли в этом необходимость? Нам сейчас дорога каждая минута. Расследованием можно будет заняться и после! — сказал одетый в студенческую форму молодой человек.

— Речь идет не о расследовании. Тут все ясно. Просто необходимо после собрания провести революционный суд! — заявил средних лет плотный мужчина, на вид типичный партийный функционер.

— Это не меняет дела. Но есть ли сейчас необходимость в информации товарища Ли, — возразил молодой человек.

— Есть, — решительно отрезал Ли Кан Ман. — Во-первых, потому, что этот человек — шпик, который под видом расследования какого-то уголовного преступления раскрыл нашу организацию. Во-вторых… На нашем заседании должен был присутствовать влиятельный представитель единого фронта товарищ Чон Су Кап. Но, как вы видите, его среди нас нет. Есть основание подозревать, что отсутствие Чон Су Капа — результат предательских действий этого шпика.

— Как же такого типа послали связным?! — раздался возмущенный голос.

— Поэтому я и решил вас предостеречь, — сказал Ли Кан Ман. — Нужно будет со всей тщательностью проверить, действительно ли он привез нам ответ товарища Кима, а не чей-нибудь еще!

— Ясно!

— Господа! — Сайдзё воспользовался секундным молчанием и вышел на середину сарая. Прижимая рукой рану, стянутую окровавленным платком, он слегка наклонился вперед. Он рассчитывал, что эта поза должна произвести определенное впечатление. — Господа! — повторил он громко, обведя собрание взглядом. — Меня представили вам как шпика. Но сейчас вы узнаете, как этот шпик сослужил службу прежде всего вам. Однако сначала я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые факты. Господин Ли Кан Ман ведь не возражал против моего посещения изолятора. Почему же сейчас он начал с заявления, что я шпик, пробравшийся в вашу организацию. Зачем это ему понадобилось? Действительно, расследование одного уголовного преступления привело меня к вам. Но я не работал и не работаю против вашей политической организации. На обратном пути из Омура, будучи ранен, я мог обратиться к полиции, но я этого не сделал. Я мог выдать вас, но и этого я не сделал. Мне угрожали судом, но я не уклонился от него, а явился к вам.

— Хватит болтать! — крикнул Ли Кан Ман. — Товарищи! Он хочет сорвать наше собрание!

— Глупости! Ради этого собрания я рисковал жизнью. Возможно, для вас жизнь одного японца ничего и не стоит, но ведь я по вашему поручению с риском для жизни побывал у Ким Сун Чхиля!

— Хорошо! — прервал его Чхим Йоль. — Сообщите нам ответ товарища Кима!

Ли Кан Ман почувствовал перемену в настроении собрания, он побледнел и стал незаметно пятиться к двери. Наступило молчание. Все приготовились слушать.

— Ответа нет, — сказал Сайдзё.

— Нет?!

— Нет, — повторил Сайдзё. — В изоляторе во время свидания оказалось невозможным передать что-либо даже на словах.

— Вот это здорово! Да чего мы его слушаем! Он же нас дурачит! — крикнул кто-то.

Собрание загудело, точно потревоженный улей. Но Сайдзё оставался спокоен. Его невозмутимый вид отрезвляюще подействовал на охваченных негодованием людей, и через какую-нибудь минуту шум стих.

— Вы еще что-нибудь хотите сказать? — спросил Чхим Йоль.

У Сайдзё сильно заныла рана. Он невольно поморщился от боли и посмотрел на Ли Кан Мана. Тот стоял у двери и не спускал с Сайдзё глаз. Указывая на Ли Кан Мана рукой, Сайдзё вдруг отчетливо произнес:

— Этот человек провокатор.

Все будто окаменели от изумления.

— Собака! — в наступившей тишине заорал Ли Кан Ман. — Товарищи! Вы не должны верить японскому агенту! Он же сам шпик!

— Шпики тоже разные бывают, — спокойно сказал Сайдзё. — Есть шпики — убийцы. Это самые отвратительные шпики! Вот ты именно такой!

— А ты, оказывается, философ! — усмехнулся Ли Кан Маи. — Но какие же у тебя есть доказательства?

— Мне об этом сообщил Ким Сун Чхиль!

— Товарищ Ким? — зашумело собрание.

— Да, товарищ Ким! — ответил Сайдзё, вытаскивая из кармана пачку сигарет «Хикари». Положив ее перед председательствующим, он продолжал:

— Я взял с собой для передачи пять пачек японских сигарет… Но Ким Сун Чхиль сделал вид, что не курит, и вернул их все обратно. Это пачка одна из тех. Присмотритесь, и вы увидите, что на ней ногтем нацарапаны буквы. Вверх ногами они похожи на знаки корейского алфавита. Но на самом деле там отчетливо написано по-японски слово «шпик»… Господин председатель! Обратите внимание, что из всех пачек, предложенных ему, он выбрал именно эту. И не случайно. Название этих сигарет соответствует корейскому имени Ли Кан Мана. И над этим именем Ким Сун Чхиль написал — «шпик».

— Твои доводы рассчитаны на дураков! — надменно проговорил Ли Кан Ман.

— Возвращая сигареты, — продолжал спокойно Сайдзе, — Ким Сун Чхиль сказал мне: «Заграничные сигареты опасны» Одну эту фразу за все время свидания! Он сказал это потому, что ты, Ли Кан Ман, умышленно переврал ему цены на сигареты. И сделал ты это для того, чтобы он навлек на себя подозрение. Ведь ты отлично знал, что в пограничных районах на этом часто попадаются. Когда Ким заспорил с хозяином ларька, подошел полицейский патруль, и таким образом хитрость твоя удалась. Ты нам говорил, что в то время, как Ким Сун Чхиль покупал сигареты, ты находился поблизости и сторожил его. Ложь! В это самое время ты доносил на него полиции.

— Да-а… — раздался голос хозяина фирмы «Тохоку». — Должен сказать, что и, по словам Ко Хё Сук, товарищ Ли вел себя тогда как-то странно.

— Так, возможно, поступил бы агент секретной службы. Но зачем это нужно было делать мне? — не меняя надменной позы, сказал Ли Кан Ман.

— Зачем? Затем, чтобы поскорее избавиться от Ким Сун Чхиля, потому что, будь Ким Сун Чхиль здесь, лопнули бы все твои провокаторские планы, лопнули бы как мыльный пузырь. — Сайдзё говорил очень уверенно, словно он все это знал совершенно точно. Сжав в кулак левую руку, которую он до того держал на ране, и, протянув ее вперед, он продолжал:

— Ким Сун Чхиль был против вооруженного восстания, которое ты затеваешь. Он считал его преждевременным. Узнав о том, что восстание здесь форсируется, он решил приехать в Японию, чтобы разъяснить вам, господа, положение дел и постараться вас отговорить. Я убежден в этом. После ареста ему стало ясно, что, кроме всего прочего, Ли Кан Ман шпион и провокатор! И вместо ответа «за» или «против» он счел нужным сообщить вам, господа, прежде всего, что Ли Кан Ман — шпион! Это и есть его ответ.

— Это же провокация японского агента! Товарищи! Не поддавайтесь на провокацию! Не позволяйте расколоть наши ряды! — в отчаянии кричал Ли Кан Ман.

— Что и говорить! Тебе очень важно было сохранить единство! Не с этой ли целью ты перехватил пятнадцать миллионов иен, которые президент фирмы «Дайкан Дзицугё» Цой Ток Чхон послал редактору «Пан-Кориэн ревью» Чон Су Капу, который тоже считал восстание преждевременным. Действительно, я со станции позвонил Чон Су Капу и предупредил его, чтобы он не являлся сюда. И как раз в это время подосланный тобою кореец с перебитым носом стрелял в меня!

— Кореец с перебитым носом? Это ж бандит из шайки «Гавайских стрелков» Чон Нама? А ведь товарищ Ли действительно говорил, что этому человеку можно будет поручить наблюдение за связным, — прозвучал в наступившей тишине чей-то голос в углу.

— Этот самый бандит предлагал мне, японцу, не дожидаясь осуществления плана Ли Кан Мана, выдать полиции вашу организацию и поделить с ним награду. При этом он открылся мне, что является сотрудником Центрального разведывательного управления… Несомненно, меня собирались убить потому, что хотели помешать мне сообщить вам ответ Ким Сун Чхиля. Но у того, кто в меня стрелял, была и личная причина. Он с самого начала следует за мной по пятам. Как я уже говорил, он не раз предлагал мне вступить с ним в сделку. Возможно, он испугался, как бы я не разоблачил его перед его шефом, Ли Кан Маном, рассказав, что, стремясь заработать, он пытался перебежать ему дорогу и спутать его карты. Думаю, что больше всего он боялся именно этого.

— Этот японец, выходит, прав. Он действительно прежде всего нам сослужил службу. Благодаря ему мы наконец узнали, кто такой Ли Кан Ман, — как бы размышляя вслух, проговорил студент.

Крики возмущения огласили склад.

Лицо Чхим Йоля выражало страдание. Медленно он поднялся из-за стола.

— Товарищи, соблюдайте спокойствие! — призвал он собрание и, повернувшись к Ли Кан Ману, резко сказал:

— Ли Кан Ман! Выйди вперед! Выйди и отвечай! Отвечай! Это правда?!

В своей морщинистой руке старик с трудом сжимал большой револьвер. И казалось, что высохший, точно мумия, Чхим Йоль сейчас настолько слаб, что вот-вот упадет.

— Я еще не все сказал, — снова заговорил Сайдзё. — Этот человек убил японскую девушку Канако Ясума. Она была секретарем президента фирмы Цоя, и ей, вероятно, стало известно, что Ли Кан Ман — шпион.

— Да! — громко крикнул Ли Кан Ман. Его лицо перекосилось от злобы. — И не только ее. Я еще убил и гимназиста. И рыбачку Нам Чху Чо. И всех троих я должен был убрать, чтобы предотвратить провал операции по борьбе с агентурой красных!

— Значит, и Нам Чху Чо?

— Ты этого не предполагал? Но ее я убил не своими руками. Ей было известно, что Ко Хё Сук занимается нелегальными переправами, и, главное, она питала ко мне недоверие. Месяц тому назад я побывал на Цусиме. Там я встречался с Нам Чху Чо и, заметив ее подозрительность, решил, что эту женщину нужно устранить… Я узнал, что староста Тада ненавидит Нам Чху Чо. Он хотел сделать ее своей любовницей, но она его отвергла и предпочла его помощника. Отсюда все и пошло. Я дал ему сто тысяч и приказал убрать ее, чтобы это выглядело как несчастный случай. А это было не так трудно…

Сайдзё подозревал, что Ли Кан Ман месяц назад побывал на Круглом Мысе, но раньше ему никак не удавалось связать это посещение с убийством Нам Чху Чо. Теперь же все становилось на свое место.

— Ли Кан Ман! Выйди вперед! — хриплым голосом повторил Чхим Йоль, спуская предохранитель на пистолете.

— А ну, попробуй! — крикнул Ли Кан Ман. — При первом же выстреле сюда ворвется полиция. Впрочем, они сейчас будут здесь и так. Уже время! И всем вам отсюда дорога на виселицу, друзья!..

— Сволочь! Предатель!

Из груди Чхим Йоля вырвался тяжелый вздох, он неподвижно стоял за столом, обводя присутствующих каким-то безучастным взглядом.

Воспользовавшись минутным замешательством, Ли Кан Ман шмыгнул за дверь.

И только тогда ошеломленные участники собрания с криками и бранью бросились догонять его. В это время раздались громкие удары в кусок рельса, висевший возле конторы. Обычно им пользовались для оповещения обеденного перерыва. Сегодня вечером сигнал был предусмотрен на случай тревоги.

Полиция ворвалась во двор. Раздался тяжелый топот шлепающих по дождевым лужам ног. Со стороны жилого домика донеслись крики и плач женщин и детей. Возле конторы шла потасовка, кто-то громко ругался площадной браныо, был слышен звон разбиваемых бутылок, грохот опрокидываемых бидонов.

В складе оставались лишь двое: Чхим Йоль и Сайдзё. Один напоминал беспомощного полководца, утратившего надежду на спасение своего войска, другой — выведенного из строя бойца.

Сайдзё взглянул на Чхим Йоля. Дрожащей рукой старик подносил к виску пистолет. Забыв про боль, Сайдзё прыжком бросился к Чхим Йолю и ударил его по руке. Раздался выстрел, пистолет упал на пол. Не задев старика, пуля ушла в потолок. На выстрел к складу уже бежало несколько полицейских…

Сайдзё левой рукой участливо обнял старика за худые плечи и с удивлением прислушался. Чхим Йоль что-то напевал. Сайдзё с трудом разобрал слова популярной ирландской песни: «О роза позднего лета! У нее сильные шипы и прекрасный цветок. Но и увядает она быстро. После пышного расцвета — стремительное увядание, после торжества жизни — безнадежность гибели. О роза позднего лета, ты последняя роза! Ты делишь судьбу всех цветов!»

Последняя глава

Полицейское отделение района Бакан находилось на углу улицы Хосоэ, в центре города, недалеко от порта. Это было мрачное, темное здание, коричневые стены которого, казалось, хранили воспоминания о различных ужасных событиях, происходивших в районе порта на протяжении всей его истории.

Сайдзё продержали здесь под арестом два дня и неожиданно выпустили. Держа правую руку на перевязи под пиджаком, он вышел на улицу. У подъезда его встретил какой-то старичок. В надвинутой на глаза широкополой панаме, с тросточкой в руках старичок издали был похож на ребенка, вырядившегося взрослым. Тросточкой он подал Сайдзё знак следовать за собой. И только сейчас Сайдзё узнал его.

Это был руководитель «Консультационного бюро по вопросам психологии труда» Камэюки Могами.

— Господин Могами? Это вы? — почувствовав какое-то странное волнение, проговорил Сайдзё. — Я вас в этой одежде не сразу…

— Да, да, это я, — перебил его старик. — А теперь мы поедем в Токио! И то, что ты можешь вернуться в Токио, сделал, конечно, тоже я, — добавил он без тени улыбки.

На углу их ждала машина. Залезая вслед за шефом в машину, Сайдзё почувствовал пробежавший по спине холодок. Словно какая-то странная черная птица снова догоняла его, собираясь своим острым клювом рассечь ему голову.

То, что шеф собственной персоной явился за ним сюда, ничего хорошего не предвещало. Несомненно, это он добился его освобождения, нажав, вероятно, где следует в центре. Но, с другой стороны, допрашивали его здесь без особого пристрастия. По существу следствие свелось к формальному выяснению его биографии. У следователя были лишь подозрения относительно его помощи корейцам, но эти подозрения, как ему казалось, он сумел легко рассеять.

Большинство присутствовавших на собрании в помещении фирмы «Тохоку» — одиннадцать человек во главе с Чхим Йолем — были арестованы. Ли Кан Мана среди них не было. Даже если он и сбежал, все же он не солгал и действительно донес о совещании в полицию.

В полиции Сайдзё была оказана медицинская помощь, и больше его ранением не интересовались. Когда следователь стал его допрашивать, он сразу же дал показания и настаивал лишь на одном: необходимо срочно заняться основательной проверкой личности Ли Кан Мана и арестовать его. Когда в камере, где сидел Сайдзё, неожиданно появился Камати, Сайдзё и от него потребовал принятия мер против Ли Кан Мана.

— Ама с Круглого Мыса погибла не в результате несчастного случая, — говорил он Камати. — Она была убита по заданию человека, которого зовут Ли Кан Ман.

— Ли Кан Ман?.. — удивленно переспросил Камати. Уж не думает ли этот тип направить следствие по ложному пути? И Камати, не скрывая своего недоверия, сказал: — Нет, тут что-то не так. В компрессоре не было обнаружено никаких повреждений. Затем нам стало известно, что незадолго до этого на Круглый Мыс дважды приезжала Такано, полуяпонка-полукореянка, настоящее имя которой Ко Хё Сук. Эта женщина занималась нелегальной переправой нарушителей границы, и у нее были какие-то ссоры с Нам Чху Чо. Позднее она удрала на моторной лодке, которая пришла за ней к Берегу Мертвецов. А староста всячески выкручивается. Он уже три раза менял свои показания. Я лично считаю, что он убил Нам Чху Чо по поручению Такано.

— Если Тада называет в этой связи Такано, значит, он хочет запутать следствие, — сказал Сайдзё.

— А я считаю, что и убийство женщины, которую нашли на Дзимбе, — это тоже дело рук Такано. Она боялась, что будет разоблачена организация, занимающаяся нелегальной переправой политэмигрантов. Вы ведь, кажется, тоже выслеживали эту Такано. Так что вы должны знать, что подобные действия вполне в ее духе. Ведь вы это знаете?

— Нет, не знаю, — ответил Сайдзё. — Значит, вы явились сюда, чтобы меня допросить? Но вряд ли вы находитесь на верном пути. А что если Такано старалась лишь скрыть преступления Ли Кан Мана?

— Вот, вот. Нечто в этом роде показывает и Чхим Йоль. А существует ли вообще Ли Кан Ман? Все это смахивает на попытку свалить вину на некую мифическую личность и самим уйти от ответственности. Скажите, сколько вы получили за северокорейских шпионов? Ведь, несомненно, что тут мы имеем дело с агентурой северокорейской военной разведки, действующей против Южной Кореи. Убийства на Каминосима были организованы этой агентурой. О, за всем этим скрываются вещи более серьезные… Хоть вы и предпочитаете играть со мной в прятки.

— Какой абсурд! — воскликнул Сайдзё. — Хорошо, я расскажу вам все, что знаю. Я сообщу вам данные, которые позволят направить следствие по верному пути. Только вы воспользуйтесь ими…

Не исключено, что возможность такого поворота событий Могами предвидел еще с того момента, когда Сайдзё прервал с ним связь. И сумел этому помешать. В чьих интересах он это сделал? Ли Кан Мана? Чьих-либо еще? А не в своих ли собственных?

Когда экспресс «Асакадзэ» отошел от станции Симоносеки в направлении Токио, Сайдзё решил, что наступила пора выяснить все и покончить наконец со всякими сомнениями.

Вагон первого класса был пустой. Сайдзё сидел рядом с Могами, занимавшим место у окна. За спиной Сайдзё сел Амати, ждавший их на вокзале. Воздух в вагоне с плотно закрытыми окнами и дверями был кондиционирован. В вагоне было тихо, слышалось лишь легкое постукивание колес, доносившееся словно откуда-то издалека и походившее на чей-то шепот. Сайдзё, которому казалось, что сердце его стучит сейчас громче, чем колеса, наконец медленно заговорил.

— Постепенно я вам все доложу. Но предварительно я хотел бы вас кое о чем спросить. С президентом Цой Ток Чхоном за это время ничего не случилось?

— Цой Ток Чхоном? — переспросил Могами. — Разумеется, поскольку дело касается его поручения, он немного обеспокоен. Кстати, сегодня утром я его видел. Он со своим дядей в прекрасном расположении духа полетел в Корею. На американском военном самолете. Сейчас они, вероятно, уже там и встречаются с видным политическим деятелем.

— С видным политическим деятелем!

— Да. С Им Чи Хва из бывшей Народно-прогрессивной партии. Им Чи Хва, по-видимому, связан с министром гражданской экономики. Благодаря этим связям Цой Ток Чхону подвернулся случай, который выпадает раз в жизни. Он рассчитывает получить монопольное право на продажу за границу пяти тысяч тонн вольфрама в год и таким образом принять участие в эксплуатации горных богатств страны.

— Вот оно что… — протянул Сайдзё, в то время как мысль его лихорадочно работала в другом направлении. — Значит, Цой Ток Чхон попался в ловушку. Он отправился в Сеул в погоне за шансом, который выпадает раз в жизни, и там ему будет крышка! В момент переговоров с Им Чи Хва его схватят и предъявят сфабрикованное обвинение в связях с группой Чхим Йоля, готовившей восстание, и в содействии так называемому коммунистическому заговору против государства.

— Хм! Кто знает, все, конечно, может быть, — спокойно проговорил Могами. — В таком случае, согласно статье седьмой антикоммунистического закона, за содействие он получит десять лет каторги. А Им Чи Хва, согласно статье шестой чрезвычайного закона об особо опасных преступлениях, за содействие будет угрожать смертная казнь.

— Тогда, следовательно, и фирме Цой Ток Чхона будет крышка?

— Нет, почему же? Фирма сохранится. Резиденция Кана, вероятно, оставит на месте такого опытного управляющего, как Цой Пхиль Сон.

— Дядю Цой Ток Чхона?

— По-видимому, его.

— Значит, он приберет к рукам фирму племянника? Это тот старик с лицом старого лиса, который входил к вам в кабинет, когда я уезжал? — Теперь Сайдзё стало ясно все. Вся хитро сплетенная интрига вдруг сразу предстала перед ним в истинном свете, и у него возникло непреодолимое желание все же взять верх над стариком Могами. — Следовательно, все это связано с Южнокорейским центральным разведывательным управлением? А вы, заключив сделку с разведкой, участвовали в проведении совместной японо-корейской операции? Причем вся соль дела в южнокорейском вольфраме? Цой Пхиль Сона завербовали, пообещав ему фирму племянника. Короче говоря, разведка в первую очередь заботилась о том, кому предоставить концессию на вольфрам. Получить доступ к этому важному стратегическому сырью — вот что интересовало вас…

— Что ж, ты волен предполагать, что думаешь.

— А как велика ваша доля?

— Ты, кажется, вознамерился мне дерзить?! — Могами повернулся к Сайдзё и впился в него злобным взглядом. — Я был и остаюсь одним из честнейших и бескорыстнейших патриотов Японии. Я никогда не был смутьяном, как ты, и никогда, как ты, не отстаивал ни в чем интересы Кореи! Я служу лишь делу укрепления японо-корейских отношений, интересам нашей политики в отношении Кореи. Вероятно, в дальнейшем эту задачу будут решать представители деловых кругов.

— То есть концерн G и его фирма «Дайтокё сёдзи»?

— Вряд ли я обязан каждому сотруднику давать объяснения по этому вопросу.

— Но редактора «Пан-Кориэн ревью» Чон Су Капа, надеюсь, вы не тронули? — невозмутимо продолжал Сайдзё.

— Ты ведь предупредил его, и теперь он, кажется, где-то скрывается, — зло проговорил Могами. — Еще немного, и поездка Цой Ток Чхона в Корею тоже могла бы сорваться. Но мы сумели вовремя собрать кое-какие доказательства его виновности в заговоре против государства и отправить в Корею. Но если этот Чон Су Кап, который является зятем Им Чи Хва и с которым Цой Ток Чхон поддерживал определенную связь, не будет найден, разведка окажется в большом затруднении. И все из-за тебя, сопляк!

Лицо Могами сделалось страшным.

— Господин начальник! Не надо больше, — мягко остановил его сидевший сзади Амати. — В седьмом спальном вагоне, который находится по соседству, я взял для вас одноместное купе. Перейдите, пожалуйста, туда.

— Хорошо. Здесь мне неудобно. — Схватив свою тросточку, Могами надменным жестом приказал Сайдзё встать. Тот молча поднялся, пропуская его. А что если сейчас врезать как следует этому плюгавому старикашке. Сбить с ног и… Поднимется шум. Прибежит железнодорожная полиция. А ей заявить, что Могами крупный преступник, сообщник убийцы Ли Кан Мана. Полицейские, никогда не сталкивавшиеся с подобным инцидентом, вероятно, примут его, Сайдзё, за сумасшедшего. Преступление, о котором он расскажет, покажется им чем-то невероятным. Шансов у него, конечно, почти нет. А что, все-таки, если попробовать?

В это время Амати, словно прочитав его мысли, крепко взял его сзади за плечи и усадил на место.

— Спокойно, Сайдзё! Выбрось из головы глупые мысли.

— Ой! — Сайдзё поморщился от боли: усаживая его, Амати задел рану.

Не оборачиваясь, Могами нетвердыми шагами удалялся по проходу вагона. В это время в конце вагона показался одетый в белую куртку проводник. Он шел ему навстречу, чтобы проводить в седьмой вагон. Через открытую дверь вагона донесся отчетливый стук колес. Когда панама Могами исчезла за дверью, в вагоне воцарилась прежняя тишина.

Амати с таким видом, будто он хочет помочь Сайдзё, пересадил его на место Могами у окна, а сам сел рядом. Откинувшись на спинку сиденья и вытянув ноги во всю длину, он непринужденным тоном заговорил:

— Послушай, Сайдзё! Неужели ты не понимаешь простой вещи? Раз шеф открыл тебе такие секреты, теперь ты должен будешь взвешивать каждый свой шаг. Иначе твое дело — табак. Ты сейчас вроде заключенного. В Токио тебе придется тихо и мирно сидеть и никуда не рыпаться. Ведь за тобой будут следить.

— Чтобы не дать мне установить связь с Чон Су Капом?

— Вот видишь, ты и сам все отлично понимаешь! Ведь если скроется Чон, мы упустим всю его группу, они сразу все разбегутся. Тогда будут потеряны и основной капитал и проценты.

— Понимаю. Но скажите мне вот что. Какая роль вообще мне отводилась во всей этой истории, до того как я стал опасен для дела? Зачем меня посылали?

— Идею насчет южнокорейского вольфрама Цой Ток Чхону тайком внушил во время дружеской встречи деловых людей Японии и Южной Кореи наш шеф. Это был первый шаг в задуманной операции. Главная задача заключалась в том, чтобы скомпрометировать и устранить тех деятелей в Южной Корее, которые противились передаче концессии японцам, и заодно убрать самого Цоя, как наиболее возможного претендента из корейских дельцов. С этой целью в организацию был внедрен Ли Кан Ман, но с этого момента он фактически связь с разведкой прервал. А нам нужна была подробная и достоверная информация о ходе дела… Нужно было следить за Ли Кан Маном, который ходил по канату, протянутому между Цоем, Чоиом и Чхим Йолем, и точно знать, как протекает операция. Мы с самого начала были уверены, что Цой Ток Чхон обратится к нам по поводу пропажи денег. Дело нужно было кому-то поручить. Самым подходящим человеком был ты.

— Вон оно что!

— Но разведка предусмотрела, что ты можешь зайти слишком далеко, а это было нежелательно. Ведь тогда ты от нас начал бы требовать всяких разъяснений и указаний. Поэтому как только было замечено, что ты интересуешься делом больше чем следует, за тобой установили слежку. Поручили ее…

— «Боксеру»! Но ведь этот мерзавец стрелял в меня!

— Это, конечно, факт прискорбный. Но что поделаешь! Шеф тоже принес жертву.

— Шеф?!

— Да… Видишь ли, дело в том, что Канако Ясума фактически была дочерью Могами. В свое время он бывал в Корее и в Сеуле, забавлялся с одной молоденькой танцовщицей. С ней он и прижил Канако. Он открыл мне эту тайну после того, как ты сообщил, что обнаружен труп Канако. Именно шеф и подсунул ее в личные секретарши Цой Ток Чхону, скрыв те факты из ее биографии, которые исключали возможность ее приема на такую работу.

— Раз так, то это для него не жертва, — сказал Сайдзё, сожалея, что он не сумел раскрыть тайны происхождения Канако, когда проверял ее при ее поступлении в фирму Цой Ток Чхона. — Почему же старик так старательно оберегал настоящего преступника — ее убийцу? Он ведь настаивал, чтобы за ним была только слежка, но не хотел разоблачать его.

— После завершения операции он собирался преследовать Ли Кан Мана.

— Собирался? А теперь уже не собирается? Разве ему не известно, куда он исчез?

— Да, — словно чего-то испугавшись, ответил Амати. — Сейчас стало известно, что у него есть американский паспорт. По-видимому, он является также сотрудником разведоргана, непосредственно подчиненного американской Службе по борьбе с подрывной деятельностью. Другими словами, он с самого начала имел двойное подданство. И шефу сейчас остается только скрежетать зубами. Ли Кан Ман наверняка уже смотался за границу.

Сайдзё промолчал и, взглянув на ручные часы, закрыл глаза. Он не мог относиться ко всему так спокойно, как Амати. Он свой выбор сделал. Теперь у него остался один путь. Нужно установить связь с Чон Су Капом и рассказать ему всю суть дела. Он и сам должен перебраться туда, где находится редактор «Пан-Кориэн ревью», или туда, где скрывается Ко Хё Сук и ее друзья. Могами назвал его полукорейцем. Что ж, в известном смысле это так, и это нисколько его не оскорбляет.

— Ладно, не горюй! Давай лучше выпьем, — сказал Амати, доставая консервированное пиво.

— Не хочу, — ответил Сайдзё.

Было два часа ночи. Амати стал клевать носом. Затем послышался его храп. Вот когда нужно бежать! Это последний шанс. Сайдзё осторожно перешагнул через ноги Амати и направился к выходу. За окнами вагона проплывала погруженная в ночь платформа станции Осака. Никто из пассажиров в вагоне не пошевельнулся. Сайдзё подошел к дверям и стал ждать, когда остановится поезд. Наконец станционные служащие и редкие пассажиры перестали мелькать на платформе: поезд остановился. Автоматически закрывающаяся дверь вагона отворилась и Сайдзё занес ногу, собираясь соскочить на перрон. Но в это время чьи-то крепкие руки схватили его сзади.

— Кто это? — вскрикнул Сайдзё.

— Проводник, — осклабился одетый в белую куртку парень. Его улыбка, очень походившая на улыбку Амати, напоминала холодную усмешку надзирателя сумасшедшего дома. — Господин пассажир! Вас зовет ваш спутник.

— Сейчас. Куплю сигарет и вернусь, — пытаясь вырваться, сказал Сайдзё.

— Не успеете, поезд стоит всего три минуты. А сигареты у нас есть в вагоне. Я вам мигом принесу.

— Ладно. А тебе что, велели за мной следить? Сказали, что я, мол, сумасшедший и могу сбежать?

— Что вы, что вы! — замотал головой проводник, но сочувственное выражение его лица говорило о том, что Сайдзё не ошибся.

Бороться с этим сильным парнем было бессмысленно, тем более с раненой рукой. Надо испробовать другое средство. Сайдзё вернулся в вагон. Как он и предполагал, Амати безмятежно спал. Вот сволочи. Сайдзё снова рванулся было к выходу, но тут же остановился. В дверях вагона неподвижно стоял чиновник из Службы общественной безопасности и не спускал с него глаз. Хоть его и выпустили из полицейской кутузки, но черт их знает, что они там решили! Этот мерзавец Могами, кажется, бьет без промаха.

Сайдзё охватил страх, у него задрожали колени.

Уже остались далеко позади и филиал редакции «Пан-Кориэн ревью», помещавшийся за депо на улице Имадзато, и дом Такано на Цурухаси. За окнами вагона в глубине ночи лишь пролетали мерцавшие то совсем близко, то где-то далеко ни о чем не ведавшие фонари.

Сайдзё сильно встряхнул за плечо спавшего Амати.

— Вставай! Нашел место, где дрыхнуть! В вагоне для арестантов не спят!

— Что такое? Что случилось? — Амати с трудом продирал глаза.

— Что случилось? Будто ты ничего не знаешь? Брось притворяться, — сказал Сайдзё. — Но я не собираюсь больше бежать. Я уже не участник студенческого движения и покончил с прежними иллюзиями. Я должен поставить все точки над «и» и снова все уладить. Поэтому напомни-ка мне номер купе шефа.

— Ты хочешь пойти к нему? — сделав огорченное лицо, спросил Амати.

— Я хочу с ним договориться… Я на этом деле потерял по меньшей мере десять процентов с пятнадцати миллионов, которые я мог бы получить от Чон Су Капа. Да плюс десять миллионов наградных за раскрытие организации Чхим Йоля. Пусть мне шеф это как-то компенсирует. Ведь дело, в котором я участвовал, принесет миллиардные барыши.

— Что ж, поступай, как знаешь. Только сначала приди в себя. На вот, глотни для бодрости пивка, — сказал Амати, протягивая ему банку консервированного пива.

Сделав глоток, Сайдзё встал.

— Подожди-ка, — остановил его Амати. — Отнеси это шефу, давеча я забыл ему отдать. Тут важный документ.

Сайдзё взял заклеенный конверт и пошел по проходу. Вагон показался ему бесконечно длинным. Внезапно он почувствовал острую головную боль и сильное сердцебиение. Когда Сайдзё вошел в спальный вагон, он ощутил на языке противный вкус пива. Купе А-16 он нашел сразу. Едва держась на ногах, он постучался. Молчание. Он стал колотить в дверь. Никто не отвечал. Из служебного купе выскочил проводник. Подозрительно взглянув на Сайдзё, он быстро подошел к нему и сказал:

— Здесь никого нет.

— Нет? Здесь должен ехать господин Могами!

— Такого пассажира в спальном вагоне нет.

Не иначе как Могами перешел в другой вагон первого класса. А в пути сошел. Скорее всего в Осака, откуда дальше можно лететь самолетом. Мысли с лихорадочной быстротой проносились в голове Сайдзё. Прижимая к груди онемевшую раненую руку и стараясь сдержать внезапный приступ тошноты, он левой рукой кое-как вскрыл конверт и вытащил лежавшую в нем бумагу.

Яд уже начинал сводить судорогой его тело.

— Что с вами? — вскрикнул проводник. Почувствовав что-то неладное, он встряхнул Сайдзё, стараясь привести его в чувство.

У Сайдзё подкашивались ноги. Расширившимися зрачками он впился в листок почтовой бумаги. На нем его собственным почерком было написано предсмертное письмо. «Ловко!..» Слово вырвалось вместе со стоном. И с зажатым в руке листочком бумаги, теряя сознание, он рухнул на пол.


1

Морская сажень — 1,81 м.

(обратно)

2

Сэндо — старший на судне, старшина рыбацкой артели (японск.).

(обратно)

3

Ама — рыбак, рыбачка, промышляющие подводным ловом морских продуктов (японск.).

(обратно)

4

CAT (Civil Air Transport) — Гражданский воздушный транспорт — компания международных воздушных сообщений на Тайване.

(обратно)

5

Дзайбацу — концерны; финансовая клика (японск.).

(обратно)

6

Мицуи, Мицубиси — крупнейшие концерны Японии.

(обратно)

7

Кана-тян — уменьшительное от Канако.

(обратно)

8

«Пан-Кориэн ревью» — «Всекорейское обозрение» (англ.)

(обратно)

9

Гета — японская деревянная обувь.

(обратно)

10

Гион — известный старинный квартал с увеселительными заведениями в городе Киото, мати — улица (японск.).

(обратно)

11

Татами — циновки, которыми устилается пол (японск.).

(обратно)

12

Вон — южнокорейская монета (корейск.).

(обратно)

13

Футон — тюфяк (японск.).

(обратно)

14

Садзаэ — трубач (съедобный моллюск) (японск.).

(обратно)

15

Суси — одно из национальных японских блюд (японск.).

(обратно)

16

Онтол — обогреваемая приподнятая часть пола в корейских домах (корейск.).

(обратно)

17

Хёдзюнго — «стандартный» (т. е. общенациональный) японский язык.

(обратно)

18

Тоётоми Хидэёси (1536–1598) — японский полководец. В 1592–1598 гг. вел захватническую войну против Кореи, закончившуюся поражением его войск.

(обратно)

Оглавление

  • Эйсукэ Накадзоно Тайный рейс
  •   Предисловие
  •   Пролог Каминосима. 16 сентября
  •   Глава первая Пограничный остров
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     6
  •     7
  •   Глава вторая Охотники пролива
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     6
  •     7
  •     8
  •     9
  •     10
  •   Глава третья Поздние розы
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •     5
  •     6
  •     7
  •     8
  •     9
  •     10
  •   Последняя глава
  • *** Примечания ***