Горняк. Венок Майклу Удомо (fb2)


Настройки текста:



Питер Абрахамс Горняк. Венок Майклу Удомо

Об этой книге

Наверно, нет нужды по всей форме представлять читателям Питера Абрахамса. Он известен хорошо. На русский язык переведены несколько его книг, а роман «Тропою грома» стал когда-то первым художественным произведением автора-африканца, получившим у нас широкую известность. На русский язык он переведен в 1949 году и с тех пор издавался много раз. По этому роману режиссер Григорий Рошаль создал фильм, а композитор Кара Караев — балет.

Большинство произведений Абрахамса — о Южной Африке, стране, где он родился и вырос. Впрочем, теперь, когда его возраст уже вплотную приблизился к семидесяти, видно, что на родине он провел меньше чем треть своей жизни. Но полученные им в ту пору впечатления оказались настолько глубокими, что легли в основу целого ряда его произведений.

Эти впечатления сложились главным образом в Трансваале, самой промышленной области Южной Африки, да и всего Африканского материка. Абрахамс родился в 1919 году в окрестностях Йоханнесбурга, индустриального центра Трансвааля, в поселке для цветных — так на юге Африки называют метисов, людей смешанной крови. Эта группа населения там весьма велика: в наши дни она насчитывает три миллиона человек. С одной стороны, власти подвергают цветных расовой дискриминации, но вместе с тем стремятся отделить их от черных, поставить в промежуточное положение между белыми и черными.

Абрахамс и сам по южноафриканским законам принадлежал к цветным. Среди цветных прошли его детство, отрочество и юность. Работая мойщиком посуды, рассыльным, служащим на транспорте, конторским клерком, он познакомился с жизнью всех расовых и национальных групп Южной Африки.

В 1939 году двадцатилетний Абрахамс покинул родину, как потом оказалось, навсегда. Сам он так объяснял причину эмиграции: «Мне нужно было писать, говорить о свободе, а для этого самому надо было стать свободным». В 1941-м он поселился в Англии. В 1955 году получил предложение отправиться на Ямайку и написать популярную книгу о ее истории. Книгу он написал, а остров настолько ему приглянулся, что в 1959 году он переселился туда вместе с семьей, стал комментатором радиовещания, редактором журнала «Вест-Индиен экономист», одним из популярнейших журналистов Ямайки.

На родине, в Южной Африке, он побывал еще только один раз, на рубеже 1952 и 1953 годов, в шестинедельной поездке по поручению лондонской газеты «Обсервер» — и не пожалел, что оставил эту страну с ее расистскими порядками.

Так что практически все произведения Абрахамса о Южной Африке были написаны уже не на африканской земле. На родине он успел завершить только цикл стихов «Черный человек говорит о свободе». А самые значительные его романы и повести — «Черное завещание» (1942), «Песня города» (1943), «Горняк» (1946), «Тропою грома» (1948), «Жестокое завоевание» (1951), «Венок Майклу Удомо» (1956), «Живущие в ночи» (1965)[1] и «Наш остров сегодня» (1966), так же как и книга воспоминаний «По правде говоря» (1954), — все создано в Европе и на Ямайке.

Оба романа, включенные в эту книгу, уже выходили в русском переводе. «Горняк» — недавно, в 1986 году в альманахе «Африка»[2]. «Венок Майклу Удомо», может быть, уже несколько забылся. Он был впервые напечатан в журнале «Иностранная литература» в 1964-м, а отдельной книгой был издан более двух десятилетий назад[3].


«Горняк» — одно из ранних произведений Питера Абрахамса, но вместе с тем, по мнению критиков, — и одно из лучших. Как и «Тропою грома», оно основано на еще свежих впечатлениях писателя о жизни на родине. Это первый роман о рабочем классе Южной Африки, о тысячах и тысячах вчерашних крестьян, которые, как Кзума, вынуждены были покинуть деревню и пойти в поисках заработка на заводы и шахты, включаясь в новые социальные отношения; о зарождении у них классового и антирасистского сознания. Но не только об этом.

Как мастер-реалист (а литературоведы считают, что именно «Горняк» положил начало литературе критического реализма в Южной Африке) Питер Абрахамс вскрывает глубокие пласты южноафриканской действительности, рисует ее динамично, точно, красочно. Страна, о которой мы знаем сравнительно мало, оживает перед читателем в реальных, из плоти и крови, героях, их повседневном быте, будничной работе и незатейливом воскресном веселье. И, конечно же, это роман о человеке: о причудах любви и теплоте человеческих отношений, о безропотном внутреннем рабстве и обретаемом в борьбе с рабством высоком достоинстве души, об истинной дружбе и возрождении личности.

С достоверностью и убедительностью, присущими незаурядному дарованию, Питер Абрахамс выписывает характеры своих героев, их взаимоотношения. Это мир, который был для писателя родным. Он сам жил в таких трущобах, видел разгул таких подпольных пивных, какую содержит Лия. Знал таких парней, как Кзума или Йоханнес, превратившихся в пролетариев, и таких девушек, как Элиза, которая завороженно смотрит на белых, хочет «жить, как белые, ходить туда же, куда ходят они, делать то же, что делают они». Эта реальная картина должна, я думаю, быть не только интересна, но и важна для читателей в нашей стране. И вот почему. «Горняк», повествующий о предвоенной Южной Африке, тем не менее так явно был ориентирован на будущее, что в полной мере осмыслить его пафос мы можем, пожалуй, только сейчас, со значительной исторической дистанции, анализируя развитие антирасистской борьбы в ЮАР.

В то время, о котором рассказывает Абрахамс, вплоть до конца сороковых годов, в Южной Африке еще не была введена политика апартеида, впоследствии так запятнавшая правительство этой страны. Это не значит, разумеется, что официальные порядки носили либеральный характер. Отнюдь нет, и в романе это показано со всей очевидностью. Но все же не было и того завинчивания гаек, которое началось с 1948 года, когда апартеид был провозглашен государственной доктриной. Почему же далеко не радостное время, описанное в «Горняке», сменилось куда более мрачным? Почему так ужесточился государственный режим?

Тому оказалось несколько причин, в том числе и внешних, вызванных осложнениями международной обстановки. Но прежде всего, конечно, — внутренних. Правящие круги были напуганы как раз теми тенденциями, которые показал Абрахамс в своем романе: усилением сопротивления режиму и ростками — пусть еще самыми ранними — солидарности некоторых белых с борьбой чернокожего населения. Ведь роман кончается тем, что против властей и полиции выступают вместе черный и белый. В этой концовке, как и в эпиграфе романа, — надежда на то, что люди протянут друг другу руки даже там, в Южной Африке, даже через самые высокие расистские барьеры. Что они смогут преодолеть укоренявшиеся веками взаимные предрассудки и предубеждения.

Правительство Националистической партии, взявшее власть в 1948 году и удерживающее ее до сих пор, решило покончить с такого рода надеждами. Оно, создавая все новые расистские препоны, разработало обширную законодательную систему, которая усилила расовую дискриминацию и резко ограничила возможности даже самого простого, чисто человеческого общения между людьми, принадлежащими к разным расовым группам.

Одно время создателям политики апартеида, даже казалось, что они добились своей цели. Казалось, что они заставили всех своих противников склонить головы, полностью смириться, замолкнуть. Но события самых последних лет воочию показали, что это не удалось. В стране не прекращаются массовые народные выступления, — не помогает даже такая мера, как чрезвычайное положение, введенное правительством с июля 1985 года. Возник и действует Объединенный демократический фронт, сплотивший в борьбе с расизмом сотни различных организаций, в которые входят представители всех расовых и национальных групп населения страны.

Так что властям не удалось заглушить те ростки борьбы и солидарности, о которых говорится в «Горняке». Они проросли и в наши дни дают обильные всходы. Глубоко права Рут Ферст, известная южноафриканская общественная деятельница, сказав: «Если хотите пообстоятельнее разобраться в истоках освободительного движения в Южной Африке, убедиться в его закономерности и неодолимости, прочитайте роман Питера Абрахамса „Горняк“, главные герои которого— африканец Кзума и ирландец Падди. Идея сплоченности рабочих всех рас, во имя которой они пошли за решетку, в наши дни становится решающим фактором борьбы за свободу моей родины. Пророческий роман».

Действительно, порой кажется, что Абрахамс и впрямь обладает пророческим даром, какой-то особой прозорливостью. Эта особенность его таланта со всей силой проявилась в «Венке Майклу Удомо», где он попытался представить себе завтрашний день, будущее с его проблемами и трудностями, — и не только какой-то одной африканской страны, а, в сущности, всего этого континента.

Если «Горняк» — произведение в значительной степени бытового характера, то «Венок» поднимается уже до высот философско-политического романа. «Венок Майклу Удомо» — вещь сложная, неоднозначная, поэтому представляется нелишним остановиться на ней поподробнее, попытаться дать хотя бы краткий исторический комментарий к этому со многих точек зрения интереснейшему роману.

«Венок Майклу Удомо». Что значит само название? Венок, которым увенчивают героя! Или венок на могилу?

Роман завершается гибелью главного героя, так что название можно понимать двояко. Можно бы перевести его на русский язык и так: «Памяти Майкла Удомо».

Об этой книге высказывались самые разные мнения. Преобладающим было, пожалуй, что это наиболее крупное произведение Абрахамса и вообще самый интересный политический роман об Африке последних десятилетий. Споры вокруг этого романа не вполне утихли и к нашим дням, а когда-то они буквально бушевали: и в кругу литературоведов, и среди широкой общественности, и даже среди политиков. Спорили о многом. Например, французский перевод «Венка» сопроводил статьей, и весьма полемической, известный сенегальский поэт Леопольд Сенгор. В своем предисловии Сенгор — а он не только поэт, он многие годы был и президентом Республики Сенегал — в связи с идеями «Венка» рассуждал о бремени, лежащем на человеке, который оказался в своей стране на самой вершине власти. О его ответственности, о его одиночестве, о том, перед каким страшным выбором может поставить его жизнь. О том, можно ли оправдать предательство, совершенное во имя своего народа, его будущего…

Но жарче всего обсуждались грядущие судьбы молодых государств Черной Африки. Обсуждались и сразу же после выхода «Венка» — гипотетически, ведь таких государств еще не существовало. А потом, когда они стали появляться одно за другим, споры вспыхнули еще горячей: проблемы, возникавшие у этих стран, сравнивали с прогнозами «Венка».

Вспомним время, когда появился этот роман.

Вышел он на английском языке в начале 1956 года. Тогда карта Черной Африки еще была раскрашена в цвета метрополий.

Первым избавился от колониального статута английский Золотой Берег. В марте 1957 года он провозгласил себя государством Гана. А 1960-й стал «Годом Африки». На нашей земле возникли семнадцать новых государств. Затем, в течение двадцати лет на месте африканских колоний уже почти повсюду появились молодые государства.

Но все это произошло уже после выхода книги. А когда Абрахамс работал над своим романом, легко ли было это предугадать? Какой реальный пример мог тогда видеть Абрахамс? Только Золотой Берег, да и тут все было неясно, неопределенно.

В 1951 году на выборах в Законодательное собрание этой колонии победила Народная партия конвента. Было создано правительство, и лидер партии Кваме Нкрума стал премьер-министром. Однако во главе страны все равно оставался английский губернатор, сохранявший право вето. В 1953 году Законодательное собрание по предложению Нкрумы решило просить английский парламент принять закон о провозглашении Золотого Берега суверенным государством в составе Британского содружества.

Но это решение встретило оппозицию даже внутри страны. Вожди племен, феодальные элементы, сумевшие ужиться с колониальными властями, опасались, что демократическими реформами будут затронуты их традиционные привилегии. И вообще боялись активизации народных масс. По вопросу о будущем страны развернулась жестокая борьба. Она выливалась даже в вооруженные столкновения. В 1954–1955 годах, когда Абрахамс работал над «Венком», действительно трудно было представить, как развернутся события.

О «Венке» критики нередко писали, что место действия — Золотой Берег, а Майкл Удомо — Кваме Нкрума.

Книга, безусловно, дает основания для таких предположений. Абрахамс хорошо знал и Кваме Нкруму и многих из тех, кого принято теперь называть африканскими лидерами первого поколения. Так очевидно, что прототип Тома Ленвуда — известный деятель панафриканского движения Джордж Пэдмор, а в Поле Мэби можно разглядеть и черты самого Питера Абрахамса. Если бы не излишняя категоричность суждений некоторых критиков, то, видимо, не стоило бы специально упоминать о том, что художественный образ — это одно, а прототип — часто совсем другое, что Удомо наделен теми чертами, которые Абрахамс считал характерными для африканцев, возглавивших борьбу своих стран за независимость и ставших затем руководителями молодых государств; а называя государство, где разворачивается основное действие романа, Панафрикой, он явно хотел подчеркнуть: речь идет о типичной стране тропической Африки.

Несомненно и то, что образы и коллизии своего произведения Абрахамс, как всякий большой писатель, брал из самой жизни, творчески переплавляя и философски осмысливая жизненный материал. А то, о чем он писал, Питер Абрахамс знал отменно. Живя в Лондоне в сороковых и пятидесятых годах, он участвовал в организациях, подобных группе «Свободу Африке», находился в гуще митингов и споров, показанных в романе. Важнейшим событием освободительной борьбы Африки тех времен стал Пятый панафриканский конгресс. Проходил он в Манчестере в октябре 1945 года.

Двадцатишестилетний Абрахамс был здесь весьма заметной фигурой. Он выступал с предложениями, участвовал в составлении резолюций. Знал всех. Был в курсе всего. Он был в кругу единомышленников.

На этом конгрессе встретились люди из самых разных стран континента. Принятые резолюции стали известны во всех уголках Африки. Вскоре после окончания конгресса, с трудом собрав пятьдесят фунтов стерлингов, Кваме Нкрума основал в Лондоне журнал «Нью Эфрикен» с подзаголовком: «Голос пробудившихся африканцев». На обложке лозунг: «За единство и полную независимость». (Просуществовал этот журнал, конечно, очень недолго — денег было слишком мало). Одновременно с «Нью Эфрикен» в Манчестере стал выходить журнал «Пан-Африка». Выпускал его Джомо Кениата.

Это было время смелых, дерзких исканий. Большинство участников движения были молоды, страстно желали отдать борьбе все свои силы.

Об их настроениях можно судить по мыслям и высказываниям Майкла Удолю. При всей своей патетичности они были характерны тогда для Абрахамса и его единомышленников: «Мать-Африка! О мать-Африка, укрепи меня, дай мне силы исполнить мой долг. Не забудь обо мне среди многих своих питомцев. Я возвеличу тебя. Я заставлю весь мир чтить тебя и твоих сынов. Верь, солнце свободы вновь засияет над тобой. Ради этого я покинул тебя и долго жил на чужбине, среди чужих людей, ради этого страдал, терпел обиды, голодал и мерз. Все для того, чтобы вернуться и освободить тебя, освободить всех твоих детей, вознести тебя над теми, кто сейчас смотрит на тебя сверху вниз. Разве могут они понять тебя! Для них ты — земля, приносящая им богатства, а дети твои — рабы, которых надо держать в повиновении. Этому надо положить конец. И конец положу я, если ты мне поможешь. Я не вижу тебя сейчас, но чувствую, ты там, в темноте. Завтра я буду с тобой, в твоем лоне. Не дай мне затеряться среди множества твоих детей. Не оставь меня, помоги, направляй меня! Мое имя Майкл Удомо. Запомни: Майкл Удомо — орудие твоего освобождения…»

Атмосферу того времени Абрахамс вообще передал очень точно. Даже симпатии и помощь таких англичанок, как героиня романа Лоис Барлоу. Кваме Нкрума в «Автобиографии», говоря о лондонском периоде своей жизни, тоже воздал им должное: «Наши сердца неизменно согревала постоянная готовность нескольких английских девушек помочь нам. Эти девушки, в большинстве из хороших семей, приходили по вечерам и часами печатали на машинке, не требуя ни единого пенса за свою работу. Единственное, что мы могли сделать для них, это посадить их в такси и оплатить проезд, если у нас в тот момент были деньги, или же, что случалось гораздо чаще, проводить их до станции метро и помахать рукой на прощанье. Однажды я пошел с одной из них в кино и хорошо помню, как у входа какой-то англичанин отпустил ядовитое замечание насчет девушки, находящейся в компании черного (правда, он употребил несколько иное выражение). В следующий момент девушка дала ему звонкую пощечину и сказала, чтобы он не совался в чужие дела и не употреблял таких оскорбительных выражений. Поскольку это произошло из-за меня, я предложил уйти отсюда и проводить ее домой, но она настояла на том, чтобы мы не отказывались от нашего намерения.

Английские девушки производили на нас очень сильное впечатление. От них исходила какая-то теплая искренность и сочувствие, у них были великодушные сердца, и то, что они делали для нас, они делали спокойно, без претензий и не ждали ни благодарности, ни вознаграждения»[4].

Если первую часть своего романа Абрахамс назвал «Мечта», то вторую — «Реальность». В ней-то автор и пытается представить, с какими трудностями будет связан каждый шаг молодого африканского государства в действительности.

Майкл Удомо, Мхенди, Ленвуд, Мэби и Эдибхой стремятся к освобождению Африки. И в этом своем стремлении они едины. Но только до приезда на родной континент, где им приходится столкнуться с реальностью.

Став премьер-министром Панафрики, Удомо оказывается в неизмеримо более сложном и противоречивом положении, чем он мог предполагать, находясь в Лондоне. Оказалось, что на пути к возрождению страны стоит не только колониализм, но и нищета, пережитки родоплеменного строя с его страшной отсталостью и суевериями.

Эта-то часть романа, «Реальность», и вызвала горячие нарекания многих критиков.

Читатели знакомились с романом во второй половине пятидесятых годов и в начале шестидесятых, когда будущее Африки рисовалось в радужных красках как самим африканцам, так и тем, кто от души желал им быстрого прогресса. И к роману Абрахамса подчас относились недоверчиво. Автора винили в плохом знании Африки, в том, будто он недостаточно верил в силы и возможности молодых африканских государств. Даже в недоброжелательстве к Нкруме. Тогда, во второй половине пятидесятых — начале шестидесятых, Нкрума был одним из самых популярных африканских лидеров, если вообще не самым популярным. И многим казалось кощунством, что Абрахамс предрек его свержение.

Да, действительность была куда сложней и трудней тогдашних радужных надежд. Свержение колониальных режимов стало огромным достижением народов Африки, но оно завершило лишь первый этап национально-освободительных революций.

Второй этап — укрепление независимости, создание самостоятельной экономики — оказался ничуть не легче первого. Скорее наоборот — его задачи многообразней и сложнее. И прав Майкл Удомо, когда говорит друзьям: «Управлять страной труднее, чем завоевывать власть». Тем более, если надо «перетащить страну из одного века в другой».

На первом этапе все или почти все национальные силы выступали вместе. Объединял их понятный и близкий каждому девиз: «Долой колониальный режим». Но вот независимость провозглашена, надо строить новое государство, нужны позитивные программы социального, экономического, культурного развития. И единые прежде силы раскалываются, выявляются различные интересы, сталкиваются намерения, исключающие друг друга. А колониализм еще не уничтожен, он сохраняет пока довольно прочные экономические позиции. Бывшие колонизаторы умело используют внутренние распри.

И во многих государствах Африки положение дел стало складываться не совсем так (а в некоторых странах — совсем не так), как надеялись миллионы африканцев и их друзья во всем мире.

Правящие круги метрополий старались поставить у власти в освободившихся странах «своих людей» или обратить в свою веру местных лидеров. В Африке появились такие предатели, как Чомбе. Появились такие кровавые диктаторы, как Иди Амин и «император» Бокасса.

Герой романа Удомо гибнет, пробыв на посту главы правительства несколько лет. А Лумумбу убили через каких-нибудь полгода после того, как он стал премьер-министром. Убили изуверски, не оставив даже праха, — по одной из версий, тело растворили в серной кислоте.

Независимость провозглашена, а кровь льется и льется. То и одном, то в другом конце Африки — заговоры, таинственные убийства. Телеграф приносил вести о бесчисленных государственных переворотах, о гибели президентов, премьеров, видных политиков, редакторов крупных газет.

И становилось все яснее, что «Венок» выдержал проверку временем. Более чем три десятилетия, прошедшие после его выхода, показали, что Абрахамсу удалось предвидеть многие важнейшие трудности, даже трагедии молодых африканских государств. Удалось предвидеть в те годы, когда таких государств даже еще не существовало, а лишь появилась надежда на их возникновение.

Можно только поражаться прозорливости Абрахамса. В те годы, когда многие считали старый, «классический» колониализм, в сущности, единственным препятствием на пути африканских народов, Абрахамс сумел разглядеть и неоколониализм, и ту пагубную роль, которую будет играть в новых государствах тяжелое наследие трибализма, традиционных племенных устоев. И черный шовинизм.

Своим романом Абрахамс хотел помочь Африке, предупредить о трудностях предстоящего пути.

И сам Кваме Нкрума, отлично зная, разумеется, какая роль ему отведена в романе, в своей «Автобиографии», изданной через год-полтора после выхода «Венка», упоминал о Питере Абрахамсе с явной теплотой.

Постепенно утвердилось даже мнение, что «Венок» — роман в конечном счете оптимистический. В Панафрике уже появилась образованная молодежь, началось развитие промышленности. Возврат к прошлому невозможен. Удомо сыграл свою историческую роль, расчистил путь для строительства нового общества. Перед своей гибелью он бросает Селине и Эдибхою: «Вы опоздали!»

Но далеко не со всем в этой книге можно согласиться.

Конечно, легко в конце восьмидесятых годов видеть недочеты в оценках, сделанных в первой половине пятидесятых. Ту новую жизнь, которую Абрахамс описывает, он еще не видел.

Да и старую жизнь, вступившую в столкновение с новой, он тоже не мог знать всесторонне. Трибализм, стремление сохранить отжившие устои Абрахамс не представлял себе достаточно конкретно, реально. Вырос он не в патриархальном захолустье, а в самой промышленной части Африки. Родня его — цветные — тоже не могли быть тесно связаны со стародавним образом жизни. А Золотой Берег он хотя и посетил, но пробыл там очень недолго.

И все же самое главное — отчаянное сопротивление патриархальщины обновлению жизни — это Абрахамс понял и показал.

Многим казался искусственным, нежизненным конфликт, может быть, самый драматический в книге: выбор, перед которым поставила Майкла Удомо расистская Плюралия. Экономическую помощь Панафрике она соглашается дать лишь при условии, что Удомо предаст своего друга Мхенди.

Увы, жизнь показала правоту Абрахамса. Многие африканские лидеры и в наши дни оказываются перед этим трагическим выбором. И часто создает такую ловушку именно Южно-Африканская Республика, страна, названная в «Венке» Плюралией. Она умело использует свои экономические возможности и, с другой стороны, бедственное положение многих молодых государств.


Хотя «Горняк» и «Венок Майклу Удомо» написаны давно, они интересны и сейчас. И как талантливые художественные произведения. И как реальность жизни африканских стран. И, далеко не в последнюю очередь, как выражение человеческой мечты о лучшем будущем.

Аполлон Давидсон

Горняк. Роман Перевод с английского Л. Беспаловой и М. Лорие

О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанет небо с землей на Страшный господен суд.

Но нет Востока, и Запада нет, что — племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

Р. Киплинг (Перевод Е. Полонской)

Глава первая

Где-то вдалеке пробили часы. Мужчина прислушался. Один… Два… Три… Три часа утра.

Он переложил узелок из правой руки в левую, подтянул брюки и зашагал по узкой улочке дальше. Узкая темная улочка казалась мрачной. Впрочем мрачной была и вся Малайская слобода.

Как бы узнать, где я, подумал он. Он не понимал, куда идет. Хотя что одна улица, что другая — какая разница.

Но тут он увидел у калитки женщину. Он никогда не заметил бы ее — она почти слилась с неразличимой в тени калиткой, — если б она не кашлянула и не шевельнулась. Он подошел поближе.

— Сестра, не знаешь, где тут можно передохнуть, а если повезет, то и выпить? — Голос у него был низкий, хрипловатый.

— Поздно уже, — ответила женщина.

— Правда твоя, поздно, — согласился мужчина.

— Посвети, я хочу на тебя посмотреть, — велела женщина.

— У меня спичек нет.

— Что же у тебя есть?

— А ничего.

— И ты хочешь, чтобы тебя в такой поздний час пустили передохнуть и еще выпить дали?

Мужчина уронил голову, но женщина не заметила этого — такая стояла темень.

— А деньги у тебя есть?

— Нет.

— Ну и ну. А ты чудной. Как тебя звать-то? Ты не здешний?

— Кзума. Я родом с Севера.

— Ну что ж, Кзума с Севера, постой здесь, пока я принесу чем посветить. Может, я и пущу тебя передохнуть и выпить, а может, и не пущу.

Тень беззвучно отделилась от забора. Он вгляделся в черный провал калитки, но сплошная темень не пропускала взгляд. Перекинул узелок из левой руки в правую и приготовился ждать.

Ноги ныли от усталости. От голода кровь стучала в висках. Горло пересохло — так хотелось курить и выпить.

А что, если… — мелькнула у него мысль, но он тут же отогнал ее. Надо быть последним дураком, чтобы взломать дверь, когда тебе хотят ее открыть.

— Ну, что ж, Кзума с Севера, сейчас я направлю на тебя свет. Приготовься.

А он и не слышал, как она вернулась. Ну тень и тень, подумал он и улыбнулся своей мысли. Судя по голосу, характер у нее сильный.

— Свети, — сказал он.

Яркий луч фонаря уперся ему в живот, помешкав секунду-другую, опустился к ногам, а оттуда стал пядь за пядью подниматься вверх: видно, его хотели разглядеть повнимательней.

Вначале луч выхватил из тьмы огромные растоптанные кеды, скрепленные обрывками веревки и проволокой, из которых, невзирая на все ухищрения, торчали пальцы; потом пыльные брюки нераспознаваемого цвета с прорехами на коленях, такие тесные, что казалось, они вот-вот лопнут; потом грудь колесом, широченные плечи, обтянутые такой же тесной ветхой рубашкой, грозившей расползтись; задержался на круглой добродушной физиономии; переметнулся на правую руку, с нее на левую. Затем фонарь погас, и Кзуму вновь обступила темнота.

— Ладно, — сказала наконец женщина. — Я пущу тебя отдохнуть и выпить, Кзума с Севера. Пошли.

Кзума замешкался. Женщина залилась звонким смехом.

— Такой здоровенный парень, а боишься.

— Тут темно.

Фонарь снова зажегся, но на этот раз луч упал на землю в нескольких шагах от Кзумы.

— Пошли, — повторила женщина.

Кзума пошел вслед за лучом.

— Сюда, — сказала женщина и толкнула дверь. — Входи.

Кзума вошел в дом. Женщина прикрыла дверь, миновав проходную комнату, они очутились в комнате побольше. Тут горел свет, а за столом, на котором стоял огромный бидон с пивом, сидели трое мужчин и старуха.

— Это Кзума с Севера, — сказала женщина. — Он устал и проголодался. Накорми его, Опора… Садись, Кзума.

Кзума разглядывал женщину. Рослая, крупная, кожа, как у всех женщин народа басуто, гладкая, с желтоватым отливом, колючий взгляд темных глаз. Чувствуется сильный характер, и глаза такие, словно видят тебя насквозь.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Женщина улыбнулась, и он заметил, что улыбка тронула лишь одну сторону ее лица. Левую.

— Лия, — сказала женщина.

— А зачем тебе знать, как ее зовут? — спросил долговязый мозгляк, моложе всех в комнате. Злобно скривившись, он буравил Кзуму глазами.

— Кто он? — спросил женщину Кзума.

— Он-то? Дладла. Вообразил, что он силач, и балуется ножом, а на самом деле он просто щенок.

— Хоть он щепок, а хозяйка возьми да и положи этого щенка с собой спать, — сказал старший из мужчин и рассыпался кудахтающим смехом.

Лия улыбнулась.

— Правда твоя, Папаша, только почему бы щенку и не погреть хозяйку?

Папаша и вовсе зашелся. Бока его тряслись, слезы текли по щекам, он задыхался.

Дладла, без лишних слов, хватил Папашу кулаком по виску, да так, что тот отлетел в угол. Кзума двинулся к нему, но, увидев в руке Дладлы нож, неспешно положил узелок на стол и обогнул длинную скамью. Дладла занес нож над головой, ощерился. Оба во все глаза следили друг за другом. В комнате воцарилась тишина. Папаша с нетерпением ожидал, когда начнется драка, — глаза его возбужденно блестели.

Опора принесла еду для Кзумы, хотела было что-то сказать, но передумала и вернулась на кухню.

— А ну, дай сюда нож! — рявкнула Лия.

Дладла поглядел на нее, перевел взгляд на Кзуму, с Кзумы снова на Лию.

— Не дам, — огрызнулся он, но голос его звучал жалобно.

— Ну! — сказала Лия не терпящим возражений голосом.

Дладла опустил глаза, протянул ей нож.

— А теперь садитесь! Оба садитесь.

— Ох уж мне эти бабы! — сквозь зубы процедил Дладла и сплюнул. — Подраться не дадут!

— Опора, — позвала Лия, — принеси поесть.

— Драка кончилась? — крикнула из кухни Опора.

— Вот и другая голос подает, — сказал Папаша, снова сплюнул, привалился к стене и мигом заснул.

— Ешь, — скомандовала Лия, когда старуха поставила перед Кзумой еду.

Кзума поглядел на нее и принялся есть.

— Ямы как следует засыпали? — спросила Лия, обводя всех по очереди глазами. Все — опять же по очереди — утвердительно кивнули.

Лия поглядела на Папашу, на его разинутый рот и криво усмехнулась.

— И он тоже?

Опора кивнула.

— Тогда отправляйтесь спать, — сказала Лия.

Дладла и Опора ушли. В комнате остался только мужчина, который до сих пор помалкивал. Он поглядел на Лию, потом на Кзуму.

— Ты чего? — спросила Лия.

— Откуда ты знаешь, что его не подослала полиция? — спросил мужчина.

— Знаю, — ответила Лия и широко улыбнулась.

Мужчина порывисто протянул Кзуме руку. Кзума пожал руку и тот ушел.

— Кто это? — спросил Кзума.

— Брат моего мужа.

— Твоего мужа?

— Да. — Глаза Лии подобрели, кривая усмешка играла на губах, Кзуме показалось, что лицо ее смягчилось. И глаза смотрели уже не колюче, а обыкновенно.

— Да, моего мужа, — повторила она тихо. — Он в тюрьме. Ему дали три года, год он уже отсидел. Он убил одного мужика. Здоровенного нахала — тог пристал ко мне. А мой муж, он не слабак какой-нибудь, и если кто его жену обидит, от него пощады не жди. Не то что Дладла. Тому бы только языком молоть да ножом размахивать. Мой муж мужик что надо. Да ты и сам такой, Кзума, ты тоже сильный. Но мой муж переломил бы тебя, как былинку. Я не вру, кого хочешь спроси…

Она замолчала. Лицо ее вновь посуровело.

Из угла донесся Папашин храп.

— Этот Дладла, кем он тебе приходится?

Она зычно засмеялась.

— Бабе одной тоскливо, надо с кем-то коротать ночи… Поговорим лучше о тебе, Кзума. Что ты собираешься делать?

— Я пришел наниматься на работу. В наших местах работы не найти, а здесь, говорят, ее навалом.

— Где ты хочешь работать?

— На рудниках. Такая работа для мужчины в самый раз.

Лия покачала головой, налила себе пива.

— На рудниках хорошего мало, Кзума, и кто на них работает, тот поначалу кашляет, потом харкает кровью, а потом его силы уходят и он помирает. Не счесть, сколько раз я такое видела. Сегодня ты молодой, здоровущий, завтра кожа да кости, а послезавтра — готов в могилу.

— От любой работы так бывает.

— Не от любой… Слушай, Кзума, ты мне по нраву пришелся, иди работать ко мне. У меня здесь есть власть. Станешь моим помощником, и у тебя власть будет. Когда ты застал меня у калитки, я стояла на стреме, глядела, не собирается ли полиция наведаться к нам, остальные закапывали бидоны с пивом в ямы. Наше дело денежное. Иди работать ко мне, а?

Они долго смотрели друг другу в глаза, потом Лия улыбнулась, но не краешком рта, а широко, и покачала головой.

— Нс хочешь… Олух ты, да все вы, мужики, такие… Пошли, я покажу, где ты будешь спать.

— У меня нет денег, — сказал Кзума.

— Это не беда, зато у тебя есть сила, наймешься на работу — отдашь, идет?

— Идет.

— А может случиться, что тут в сильном мужике нужда возникнет, тогда и ты в помощи не откажешь.

— Не откажу.

— Сюда, — сказала Лия, входя в крохотную комнатушку, — здесь учительница живет, но ее до послезавтра не будет, так что можешь спать здесь. Ну, а вернется она, тогда что-нибудь другое придумаем. — Чиркнув спичкой, она зажгла свечу и пошла к двери. — Так вот, Кзума с Севера, хоть я тебе и помогла, ты не думай, что я растяпа какая-нибудь и меня можно облапошить. Лучше и не пытайся, потому что я тебя так отделаю — родная мать не узнает…

Кзума фыркнул.

— Непонятная ты женщина. Кто тебя разберет? Одно мне пока ясно: ты добрая.

— А ты славный, — ласково сказала Лия, — но город, он странные штуки с людьми вытворяет. Спокойной ночи. — И вышла, закрыв за собой дверь.

Кзума не спеша разделся. Еда взбодрила его, но усталость давала о себе знать. И все равно сон еще долго не шел к нему.

Непонятные они люди, думал он. Ни к чему у них нет привязанности. Ни во что не верят. А переночевать все-таки пустили. Она пустила. А в ней разобраться еще труднее, чем в остальных. В комнате по соседству спал, прислонясь к стене, старикан по прозвищу Папаша, спал, разинув рот, ничем не прикрывшись. Но в жизни и вообще мудрено разобраться. А эти люди — они и есть жизнь… Вот оно как…

Глава вторая

Когда Кзума проснулся, солнце уже стояло высоко. Он замер, прислушался. Ни звука.

— Хочешь не хочешь, надо вставать, — огорчился он и укутался поплотнее. Но тут же вспомнил, что он в чужом доме, и откинул одеяла. Не ровен час еще кто-нибудь войдет, подумал он, а я в одной рубашке. Он вмиг оделся, впрочем, и надевать было особенно нечего. Натянуть штаны, и все дела.

Он открыл дверь, прислушался: где-то в доме тикал будильник. Тик. Так. Тик. Так… Но никаких других звуков не было слышно.

— Доброе утро! — позвал он.

Никто не отозвался.

— Доброе утро, — повторил он погромче.

Никакого отклика.

— Эй! — закричал он.

В дверь влетела пчела, закружила над его головой. Он замахал руками, но пчела не отставала. Опускалась все ниже и ниже. Того и гляди ужалит, дуреха, подумал он и выскочил из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Дом был пуст. Миновав кухню, он вышел во двор. И тут услышал голоса. Голоса доносились с улицы. Он подошел к калитке, выглянул.

На улице сгрудились кружком люди. В центре кружка дико скакал и что есть мочи орал Папаша. Размахивая руками, он прыгал то на одной ноге, то на другой — выкрикивал старинные боевые кличи, танцевал древний боевой танец. Кзума улыбнулся, протолкался сквозь толпу.

В центре кружка шла драка: две цветные женщины тузили друг друга. Толпа держала пари, кто из них одержит верх. Большинство ставило на ледащую женщину, потемнее кожей, похожую на индианку. Звали ее Линой. Толстуху посветлее называли Пьянчуга Лиз — ее, похоже, не любили.

Толстуха повалила ледащую на землю, уселась ей на грудь. Ледащая, вцепившись толстухе в волосы, пыталась опрокинуть ее. Из глаз толстухи градом лились слезы. Ухватив за длинные пряди темных волос, ледащая оттягивала ее голову назад.

— Так ее! Так ее, Лина! — подзадоривал Папаша, в возбуждении катаясь кубарем по земле.

Еще рывок — и толстуха, выпустив горло ледащей, упала навзничь. Платье ее задралось, обнажив светлокожее тело.

Кзума опустил глаза.

Толпа взревела. Папаша гоготал, болтал ногами в воздухе. Из глаз его лились слезы.

Когда Кзума поднял глаза, ледащая уже оседлала толстуху. Левой рукой она стискивала горло толстухи, правой нашаривала туфлю за спиной. А найдя, размахнулась и что было силы опустила туфлю на толстухину голову. Брызнула кровь. Кзума выругался себе под нос. Папаша в порыве восторга колотился головой о землю. Толпа вновь взревела. Кзума раздвинул толпу. Ему не терпелось уйти. У него было тяжело на сердце, но почему, он и сам не понимал.

— А ну кончайте! — перекрыл рев толпы чей-то голос.

Кзума обернулся и увидел Лию. Толпа расступилась перед ней. Не глядя по сторонам, она прошла прямо к драчуньям. Глаза ее полыхали. Нагнувшись, она подхватила ледащую и легко, словно ребенка, отшвырнула от толстухи. В толпе раздался ропот.

Лия откинула голову назад, криво улыбнулась. Обжигая презреньем, обвела толпу глазами.

— Тут кто-то высказывался, — проворковала она. — А ну, пусть выскажется еще. Хочу знать, кто это такой смелый.

Прошла минута-друга я. Толпа затихла.

— Молчите, значит. Вот и славно. Но если кому-то, хоть мужчине, хоть женщине, неймется подраться или поглазеть на драку — вот она я. — Она постучала по груди кулаком. — Будет драться со мной.

Толпа стала молча расходиться. Папаша поднялся, шатаясь, заковылял прочь. Толстуха сидела, обхватив голову, — из головы ее лилась кровь. Она на глазах трезвела. Чуть поодаль от нее привалилась к стене ледащая.

— Глянь-ка! Сейчас ее белая горячка начнет трясти! — радостно загоготал Папаша, показывая на ледащую. Рот ее открылся, струйка слюны полилась на платье, пальцы скрючились в кулаки, она соскользнула по стене на мостовую, глаза ее остекленели, и если б не дрожь, пробегавшая по телу, можно было бы подумать, что это труп.

Лия гадливо сплюнула, подхватила ледащую на руки и унесла во двор. Кзума и Папаша пошли следом за ней.

— Принеси-ка мешок, — велела Лия.

Папаша принес мешок и расстелил его в тени. Лия положила ледащую на мешок, пошла к воротам.

— А ты чего расселась? — грубовато спросила она толстуху. — А ну иди сюда, смой кровищу со своей глупой башки.

Толстуха прошла во двор, подставила голову под кран. Лия набрала в кружку холодной воды, плеснула в лицо ледащей. По телу бедняги пошли судороги, она закрыла рот, бившая ее дрожь постепенно унялась.

— Она что, совсем расхворалась? — спросил Кзума, разглядывая ледащую.

Лия покачала головой, рот ее скривился.

— Когда-нибудь ее вот так прихватит и она больше не встанет. Она славная, они с Папашей два сапога пара. Нагляделась на жизнь, вот ее и тянет забыться… Ну, а ты-то как? Поесть хоть поел?

— Я спал, а когда проснулся, увидел — в доме никого, вышел на улицу, а тут драка. Скажи, Папаша всегда такой? Драки он любит, а сам-то он дерется?

— Для начала мы поедим, потом потолкуем, а уж потом Джозеф поведет тебя показать город, ладно?

Кзума прошел за ней в дом, сел и стал смотреть, как она готовит. Для такой крупной женщины двигалась она на удивление легко и изящно. Рослая, сильная, с крепкими крутыми бедрами. Когда она, склонясь над очагом, следила, чтобы мясо не пригорело, Кзуме чудилось, что она вновь стала самой обычной женщиной. Такой же, как накануне вечером, когда рассказывала о своем муже, которого засадили в тюрьму за то, что он убил наглеца, осмелившегося пристать к его жене. Кто ее разберет, эту женщину. Он замотал головой.

Она подняла на него глаза.

— Что такое?

— Ничего.

— Чего ж ты тогда головой мотаешь? Поглядел на меня, потом замотал головой… Небось подумал, кто ее разберет, эту бабу. Нрав у нее крутой, все ее боятся, а вот поди ж ты — торопится меня накормить, верно я говорю?

— Верно.

Она рассмеялась, и смех у нее был добрый.

— Небось думаешь, а вдруг я ей полюбился, верно?

— Верно.

— Что ж, может, ты мне и полюбился, только тебе невдомек за что. Небось подумал, я с тобой переспать хочу, так?

Кзума улыбнулся, ничего не ответил.

— Так… Вижу, что так. Но ты, Кзума с Севера, ты еще дитя дитем, людей ты не понимаешь. Я тебе могу стать вместо матери. А теперь слушай меня, не знаю, поймешь ты меня не поймешь, а выслушать выслушай. Ты мне полюбился, потому что ты здесь, но ты не здешний… Да нет, тебе не понять… Я живу здесь, и понимаешь, хоть я и вышла из народа, но от народа я отошла. Вот что с нами город творит, а я в городе сколько лет прожила — не счесть. В городе отходишь от обычаев своего народа, понял?

— Да, да. Понял.

— Вот и хорошо… А теперь ешь.

Она подтолкнула ему тарелку, поставила тарелку себе. И села напротив.

— И ты вышел из моего народа…

— Ты же небось с Юга.

— Ты не понял. Послушай. Пусть ты с Севера, а я с Юга, но народ-то у нас один, верно?

Кзума неуверенно кивнул.

— Ты еще дитя дитем. Слушай. У твоего народа и у моего народа есть закон племени, обычаи, так или не так?

— Так.

— Ты из нашего народа вышел, ты по нашим законам живешь, вот почему ты мне полюбился, а не потому, что я хочу с тобой переспать, — чего нет, того нет! И заруби себе это на носу, не то быть беде! Да не тряси ты головой — я вижу, что толкуй, что не толкуй, тебе меня не понять. Знаю, что не понять. Но как знать, вдруг когда-нибудь и поймешь!

Они кончили есть, Лия собрала тарелки, перемыла и вытерла. Во дворе показался Папаша, она окликнула его:

— Папаша! Поди-ка сюда.

Папаша насупился, сплюнул.

— И чего тебе надо? Ни на минуту человека в покое не оставишь.

— А ну иди сюда.

Пьяной раскачкой Папаша подошел к ней.

— Расскажи Кзуме о городе и нашем обычае.

— Чего? — Папашу мотало из стороны в сторону.

— Расскажи Кзуме о нашем обычае и городе, — терпеливо повторила Лия, подводя Папашу к стулу.

— О нашем обычае и городе, — пробормотал Папаша, и тут глаза его просияли, а губы распустились в улыбке. — Как же, как же, о нашем обычае и городе. Да, история смешная, смешнее не бывает. Ты только послушай…

Он встал и зашагал по комнате взад-вперед. Потирал руки, хитро улыбался, причмокивал. Вздергивал то одно плечо, то другое.

— Смешней не бывает, — повторил он. — Пришел как-то раз город в гости к нашему обычаю. А у нашего обычая сердце доброе. Он накормил город, напоил пивом, пригожую молодуху под бок положил.

— Постой, Папаша, — прервала его Лия.

— Молчать, баба! — рявкнул Папаша.

Лия улыбнулась.

— …Так вот, положил под бок пригожую молодуху. И что же дальше, как ты думаешь? Хочешь верь, хочешь нет, а город молчит себе и молчит. Ни тебе «спасибо, не утруждайся», ни просто «спасибо». А люди вокруг радуются: «Дела пошли на лад, город и наш обычай подружились». Вот так вот… И с тем вышли в поле. А как солнцу садиться, вернулись домой, захотели выпить пива, смотрят, а пива-то и нет. Кинулись, стали наш обычай искать, а его тоже нет как нет. А город стоит и надрывается со смеху. И теперь едва кто выпьет пива, его мигом сажают в тюрьму. Вот почему я пиво люблю. Хорошая история, смешней не придумаешь, верно, Кзума? Вот как оно было, а теперь пойду-ка я спать…

И заковылял прочь. Потоптался возле драчуний— ледащая отсыпалась после припадка, толстуха прикорнула рядом. Женщины, что есть мочи тузившие друг друга, теперь мирно спали бок о бок на куске мешковины.

— Тут негде приткнуться, — крикнул Папаша.

Лия вынесла из дому другой мешок, расстелила его поодаль от первого. Папаша растянулся на спине, улыбнулся ей.

— Люблю я тебя, Лия, — сказал он заплетающимся языком.

— И я тебя люблю, Папаша, — ответила она.

— Раз так, поцелуй, — наседал он.

Лия опустилась на колени, чмокнув его в лоб. Когда ома поднялась, он уже крепко спал. Улыбка промелькнула было на ее лице и тут же исчезла. Она постояла, поглядела на Папашу, потом повернулась и прошла в дом.

— А ты его любишь, — сказал Кзума.

— Тебе-то что? — зло отрезала она.

Кзума ничего не ответил, только глянул на нее. Проскользнув мимо, она прошла в другую комнату. Кзума слышал, как она снует туда-сюда. Прибирается, расставляет все по местам.

Чуть погодя она замурлыкала песню. Он узнал ее. Это была «Песня дождя». А потом различил и слова.

Мама, ливень хлынул,
Я совсем промок.
Я продрог от ливня И совсем промок,
Горько мне, тоскливо,
Я совсем промок.
Мама, ливень хлынул,
Я совсем, совсем,
Совсем промок.

Тоска в ее голосе бередила душу.

Кзума вышел во двор, посмотрел на спящих.

Из дому донесся Лиин голос. Но на этот раз она завела веселую песню. Смешную, радостную, и в голосе ее звучал смех. В песне шла речь о молодом парне, задаваке и похвальбуше, который повадился рассказывать девушкам, какой он молодец-размолодец к красавец раскрасавец, а девушки назначили ему свидание чуть не за десять километров, а сами не пришли. И потом долго дразнили его.

В песне было множество куплетов, и в каждом похвальбуше доставалось на орехи.

Кзума улыбался, кивал головой — поделом ему, этому похвальбуше.

Внезапно песня оборвалась.

— Кзума! — позвала Лия.

Он прошел в дом.

— Чего тебе?

В комнате сидел Джозеф, брат Лииного мужа. Кзума поглядел на Лию. Она улыбнулась ему.

— Джозеф покажет тебе город. Сегодня суббота, сюда наберется народ, а не ровен час и полиция нагрянет, так что только успевай поворачивайся. Вот деньги, держи. Перекусите в городе и вернетесь попозже, идет?

— А кто тебе торговать поможет? — спросил Джозеф.

— Эти две бабы, которые сейчас спят без задних ног, и Папаша, и Опора, и в придачу к ним еще две бабы подойдут. А тебе, Джозеф, лучше уйти. Если тебя вдругорядь полиция застукает, штрафом не отделаешься. — Она улыбнулась Джозефу.

Джозеф кивнул и вышел из комнаты. Кзума последовал за ним.

— Вы там поаккуратней! — крикнула Лия им вдогонку.

Джозеф засмеялся и помахал ей рукой.

— Славная она баба, — сказал он.

Кзума кивнул — он глядел во все глаза на запруженную народом улицу.

— По субботам тут всегда так. Едва у здешних заведется монета-другая в кармане, как они спешат их спустить. По субботам у нас всегда так, — повторил Джозеф.

Остальные улицы ничем не отличались от этой. Все они были запружены людьми. Мужчины, женщины расхаживали взад-вперед. Как-никак суббота, а по субботам черные граждане Йоханнесбурга вторую половину дня официально освобождались от работы. И лучше места провести досуг, чем Малайская слобода, было не найти, разве что Вредедорп с ней мог сравниться.

Прохожие громко переговаривались, вытаскивали из карманов кошельки, пересчитывали деньги — знай, мол, наших. Они были разнаряжены в пух и в прах, в самые свои яркие одежды. Кто в красной рубашке, кто в зеленой, кто в желтой, кто в розовой. Широкие брючины мели мостовую, кургузые пиджаки едва прикрывали талии. Носы у туфель были уже узкого. А встречались и такие, что расхаживали и вовсе в одних майках и брюках: пусть любуются — у них есть на что посмотреть. И действительно, посмотреть было на что — все как на подбор, рослые, могучие, грудь колесом, глаза веселые, нахальные, дороги никому не уступают, наоборот, перед ними все сторонятся. Но если два верзилы в майках встретятся, тогда они едят друг друга глазами — ни дать ни взять собаки перед дракой.

Во Вредедорпе и в Малайской слободе их звали силачами. Порой они устраивали состязания, чтобы определить, кто из них самый сильный. Двое дрались, потом победитель дрался со следующим и так далее, и так далее. Бои продолжались до тех пор, пока не оставалось двое победителей. И тогда начинался всем боям бой. Того, кто побеждал в этом бою, объявляли самым сильным из силачей.

Случалось, что в этих боях и убивали: ведь в ход шли и палки, и камни, и башмаки, а то и ножи.

И вот по субботам силачи расхаживали по улицам Малайской слободы и Вредедорпа, выпятив грудь и дерзко сверкая глазами. И опять же по субботам девчонки с Холма, с Бирии, из Парк-тауна стекались в Малайскую слободу. Разнаряженные на манер белых — разве что попестрее, потому что предпочитали яркие цвета. Забывали, как тяжело им работалось всю неделю на Холме, в Бирис и в Парк-тауне, сходились на углах улиц и трещали без умолку. Смеялись, подтрунивали друг над другом. Все как одна провожали глазами парией, и разговору у них было только о парнях. «А мне вон этот приглянулся», — скажет одна. «А мне вон тот», — скажет другая, и так далее. Показывали друг другу парней, которые им приглянулись. Но пальцами— никогда. Только глазами. И парни невесть каким образом, но узнавали, кто какой девчонке приглянулся.

А потом, когда натанцуются, насмеются, наглядятся всласть на девчоночьи ноги, парень сходился с девчонкой и девчонка с парнем. Пересмеиваясь и громко болтая, парень и девчонка уходили вместе. Кто заглядывал выпить в одну из забегаловок. Кто шел погулять. К го в кино. А то и просто уходили, куда глаза глядят… На их место приходили другие. И тоже, в свой черед, уходили… И тут уж жизнь начиналась такая привольная, такая увлекательная, что лучше и желать нельзя. Вот когда можно было вдосталь и накричаться, и наговориться, и выпить, и подраться. А жители Малайской слободы выходили на веранды и глазели на них. Отпускали шуточки, потом уходили в дом, но не выдерживали, снова высыпали на веранды и снова отпускали шуточки.

А потом наступала ночь, и жизнь становилась еще увлекательнее…

— По субботам у нас всегда так, — повторил Джозеф и протянул Кзуме сигарету.

Остановившись на углу, они смотрели на гуляющую толпу. Через дорогу возвышалось здание кинотеатра — туда устремлялся людской поток. Около кино кучка мужчин играла в кости. Тот, кому выпало бросать, выделывал перед этим причудливые коленца.

Чуть поодаль сцепились двое цветных. Драка шла уже второй час, и оба едва держались на ногах.

А еще дальше прохаживались двое хлыщей. Разодетые в ядовито-лиловые костюмы, с широченными брюками и долгополыми пиджаками до колен, в соломенных шляпах, красных рубашках и черных галстуках. У каждого в левой руке по красному носовому платку, в правой по легкой тросточке. Чванясь и пританцовывая, они то и дело переходили с одной стороны улицы на другую. Стоило поглядеть на них, как чудилось, будто у тебя двоится в глазах — оба были приземистые, схожие лицом, да вдобавок еще и одинаково одетые. За ними с хохотом и шутками валила валом толпа. Мимо Кзумы и Джозефа прошли цветной мужчина и совсем светлая женщина.

— Ты только погляди на этих черномазых, вот остолопы, — сказала женщина.

Мужчина фыркнул.

Кзума ощутил жгучий укол стыда и повернулся к Джозефу.

— Они у нас задают тон, — сказал Джозеф.

— Да они же выставляют себя на посмешище.

Джозеф лишь глянул на него, но ничего не ответил.

Из-за угла вынырнул закрытый фургон. Из него выпрыгнули полицейские и разбежались по улице. Толпа бросилась врассыпную.

— Бежим! — крикнул Джозеф.

Прохожие кинулись кто куда. Игроки похватали свои ставки и задали стрекача. Хлыщи припустили во все лопатки. Только цветные не сдвинулись с места.

— Бежим! — наседал Джозеф.

— Но мы же ни в чем не виноваты.

— Будто это кому интересно, — угрюмо буркнул Джозеф и пустился наутек.

В десяти метрах от себя Кзума увидел полицейского, тот надвигался на него. Кзума подождал. Ведь он ни в чем не виноват. Он просто стоял и смотрел. Полицейский подошел к нему, замахнулся и с силой опустил дубинку на плечо Кзумы. Он метил ему в голову, но промахнулся и угодил в левое плечо. Боль пронзила тело Кзумы.

— Я же ни в чем не виноват, — сказал Кзума и схватил полицейского за руку — пусть только попробует его еще ударить.

— Не тронь, гад! — взревел полицейский и пнул его.

Нестерпимая боль отдалась во всей ноге.

— Ах ты, сука! — прошипел Кзума и заехал полицейскому в лицо.

Полицейский оторопело уставился на Кзуму. Кзуму обуяла ярость. Громадные кулаки сами собой сжались. Он снова двинул полицейского, на этот раз изо всей силы. Полицейский застонал и замертво рухнул на землю.

Кзума огляделся по сторонам. Фургон был довольно далеко, но к нему спешили двое полицейских.

А теперь, пожалуй, пора бежать, подумал он и рванул прочь.

— Держи его! — заорал один из полицейских.

Какой-то цветной сошел на мостовую и растопырил руки. Кзума припустил еще. Хотя сердце у него бешено колотилось, бежал он легко. Нет, он не допустит, чтобы этот желтый поганец передал его полиции.

Но тут еще один цветной сошел на мостовую. Кзума перепугался. Отбиться сразу от двоих, да еще на бегу — статочное ли это дело. Они его схватят. Он слышал, как по пятам за ним топочет полицейский. Ну и погань же эти цветные. Но он им так легко не дастся, он хоть одному из них да врежет! Недаром у него сердце не лежало к этим полукровкам.

Но что же это такое? Второй цветной сшиб первого с ног и побежал, сделав Кзумс знак следовать за ним.

Кзума улыбнулся и прибавил ходу.

— Спасибо тебе, коричневый человек, — сказал Кзума.

— Сюда, — сказал цветной и свернул в проулок, — сейчас мы отвяжемся от них.

Кзума нырнул за ним.

Они ворвались в один дом, выскочили в окно, перемахнули через забор. И еще в один дом, и снова перемахнули через забор. Цветные хозяева им не препятствовали. Миновали узкую улочку и юркнули в дом цветного.

Цветной запер дверь, тяжело дыша опустился в кресло. Знаком пригласил Кзуму сесть, но тут же вскочил и выглянул в окно.

В комнату вошла его жена. Кзума не поверил своим глазам: она была совсем черная. Муж рассказал ей, что случилось. В молчании выслушав его рассказ, она вышла из комнаты, а чуть погодя принесла чай.

Кзума поглядел на цветного. Низкорослый, щуплый, и хоть и не старый, а лицо все в морщинах, белки глаз красные, и то и дело кашляет сухим, жестким, надрывающим грудь кашлем.

— Ты почему ударил полицейского? — спросила женщина.

— Полицейский ударил его ни за что ни про что, — сказал цветной.

Женщина вопросительно поглядела на Кзуму.

— Это так, — сказал Кзума.

— Вот дурак, вечно в чужие дела суется. — Она метнула суровый взгляд на мужа. — А у самого в чем только душа держится… — Но тут лицо ее осветила улыбка, и она сразу помолодела: морщинки усталости разгладились, глаза повеселели. — Но он хороший дурак… Ты недавно в городе?

Кзума кивнул.

— Теперь понятно, почему ты полицейского ударил, — сказала женщина.

Цветной взял жену за руку, улыбнулся ей.

— Надо идти, — сказал Кзума.

— Рано идти, — сказал мужчина. — Тебя еще вовсю ищут. Надо переждать.

Глава третья

Улицу Кзума отыскал без труда. Отыскать дом оказалось не так просто. В сгущающихся сумерках все дома походили друг на друга. Одни и те же веранды. Одни и те же калитки. Одни и те же шаткие стены рифленого железа. Одного и того же грязного цвета.

И повсюду снуют люди. Входят в калитки, выходят из калиток. Качаются и падают. Дерутся и переругиваются.

«Едва у здешних заведется монета-другая в кармане, как они спешат их спустить, — сказал Джозеф. — По субботам у нас всегда так».

— Послушай, — окликнул Кзума прохожего.

— Пшел ты, — не останавливаясь отрезал прохожий.

Кзума попытался обратиться к другому, к третьему, но люди проходили мимо. Никто не хотел его слушать.

И тут он увидел ту толстуху, которой утром расшибли голову. Она повисла на шее у подвыпившего здоровяка. Он подошел к ней, тронул за плечо.

— Как пройти к Лииному дому?

Пьянчуга Лиз глянула на него мутными глазами и помотала головой.

— Пшел, пшел. Ты мне не нравишься. Вот мой милок.

— А ну пшел! — сказал здоровяк и замахнулся на К чуму.

Кзума увернулся от удара и пошел прочь. Похоже, что дом за одной из этих калиток, вот только за какой? Толстуха до того пьяна, что ничего не смыслит. Погруженный в свои мысли Кзума налетел на какого-то мужчину и, чтобы удержаться на ногах, вцепился в него.

— Помогите! Помогите! Грабят! — завопил Папаню— это был он — отчаянно вырываясь из рук Кзумы.

— Заткнись ты! — тряханул Папашу Кзума.

— А, это ты, — сказал Папаша, — а я было решил, что тебя засадили. Джозеф сказал: ты отказался убегать. Или ты все-таки убежал?

— Убежал. Где тут Лиин дом?

— Не знаю, — сказал Папаша и пошел прочь.

Кзума ухватил его за рубашку и снова потряс.

— А ну говори!

— Ишь какой! Оглоушил полицейского и уж думаешь всем героям герой? Я тебе сейчас покажу!..

Папаша отскочил, обошел Кзуму, размахивая кулаками. потом пригнулся и — хвать его кулаком в грудь. Кзума засмеялся, кинулся на Папашу. Тот попятился, поскользнулся, растянулся на мостовой. Ударился головой, застонал и затих.

Кзума опустился на колени, поднял Папашину голову.

— Папаша, ты как?

Папаша обхватил Кзуму за голову и попытался повалить его.

— Ах ты, старый лис, — засмеялся Кзума.

Он встал и поднял Папашу на руки, как ребенка. Папаша барахтался, вырывался — но куда там.

— Где живет Лия?

— Давай так договоримся. Ты мне поставишь пива, если я тебя отведу к Лии, — юлил Папаша. — Она не дает мне больше пить, вот дуреха. Ну как, согласен? А не согласен, так я затею драку, подниму шум, скажу, ты меня хотел ограбить, словом, неприятностей не оберешься…

— Идет, — сказал Кзума.

— Заметано?

— Заметано.

— И пусть тебя муравьи сожрут, если ты обманешь меня?

— Да.

— И пусть тебя неделю белая горячка трясет…

— Пошли. Веди меня.

— Ты мне нравишься, Кзума.

Кзума засмеялся.

— Не бойся, Папаша, свою выпивку ты получишь.

— А ты мне нравишься, — кинул через плечо Папаша, показывая путь.

Вокруг дома толпился народ. Одни рвались пройти в дом выпить, другие рвались из дому. Дом насквозь пропах самодельным пивом.

Опора сидела у огромного чана во дворе, разливала пиво по кружкам и собирала деньги.

В кухне хлопотал Джозеф — он тоже торговал пивом.

— Кзума, Кзума! — не своим голосом завопил Джозеф, бросил торговать, схватил Кзуму за руку и долго тряс ее.

— А я думал, тебя загребли. Оглянулся, увидел, что ты врезал полицейскому, и решил, тебе каюк. Расскажи, что случилось, парень!

Кзума начал было рассказывать, но шум не давал говорить. И он замолчал. Джозеф кивнул, что было мочи хлопнул Кзуму по спине, протянул ему кружку пива. Кзума отвел его руку, но тут же ощутил чувствительный толчок локтем. Папаша! Кзума улыбнулся и потрепал его по руке, приложился к кружке и передал ее Папаше. Папаша утер рот рукой, поднес кружку к губам.

В эту самую минуту в кухню вошла Лия, и с ходу выхватила у Папаши кружку.

Папаша взвыл, обернулся, увидел Лию и пришел в неописуемую ярость: прыгал, бранился, плакал.

Лия обняла Кзуму, сгребла его в охапку. Пьяницы загоготали, подняли Папашу на смех. Кзума отнял у Лии кружку.

— Я обещал поставить Папаше кружку пива: мне ничего другого не оставалось, иначе он не соглашался показать, где твой дом.

Лия криво улыбнулась, вскинула бровь, передала кружку Папаше.

Папаша, цапнув кружку, пулей вылетел из кухни.

Кзума и Лия покатились со смеху.

— Значит, ты убежал, — сказала Лия.

Он кивнул.

— Вот и хорошо. Ты его как следует оглоушил?

Кзума поднял свой огромный кулак.

— Он сразу с катушек долой.

— Молодец, но только в следующий раз, когда Джозеф велит тебе бежать, ты ему не перечь. Он в городе все ходы-выходы знает.

Она погладила Кзуму по руке и улыбнулась:

— Да, ты мужик что надо… Пойдем посмотрим, где тут можно поговорить.

Они переходили из комнаты в комнату, но всюду было битком набито, всюду толпились любители выпить.

— Дело прежде всего, — сказала Лия.

Она тряханула кожаной кисой, привязанной к поясу. Похоже, киса была полнехонька.

— Это и есть власть, — сказала Лия.

Кзума поглядел на нее. Глаза Лии сияли, лицо раскраснелось, улыбка, чуть тронув край губ, погасла. Высокая грудь ровно вздымалась и опускалась. Перехватив его взгляд, Лия захохотала. Вид у нее сегодня был особенно властный.

— Тебя опять заели вопросы? — Глаза ее хитро поблескивали.

Они вышли на веранду, но и тут толпился народ.

— Дело прежде всего, — повторила она и вывела Кзуму на улицу.

Они дошли до угла.

— Ты поел?

— Нет.

— Ладно. Когда переговорим, пойдешь поешь с учительницей, она вернулась. Идет?

— Идет, — сказал он.

— Завтра можешь отдохнуть. А если тебе так уж приспичило, послезавтра отправляйся на рудник… Скажи, у тебя на Севере есть баба?

— Нет.

— Хочешь завести бабу здесь?

— Там посмотрим.

Лия усмехнулась. Они постояли еще немного на углу. Лия все вглядывалась в переулок.

Минут через десять около них притормозил чернокожий полицейский на мотоцикле.

— Привет! — сказала Лия.

— Привет! — ответил полицейский и искоса глянул на Кзуму.

— Это свой, — сказала Лия.

— Сегодня они не придут, — сказал полицейский.

— Вот и хорошо.

— Зато утром они перекопают весь твой двор, да и не только твой.

— Вот оно что… А чей еще?

— Я имею дело только с тобой, — сказал полицейский. Вынув пять бумажек по одному фунту из кожаной кисы, Лия передала их полицейскому.

— Но другим — ни гугу, — сказал он.

— Мне до других дела нет, — ответила Лия и отвернулась.

Полицейский уехал.

— Пошли, — сказала Лия и повернула обратно к дому.

Кзума нагнал ее, взял за руку.

— А ты других предупредишь?

— Тебе-то что? — Она вырвала у него руку.

— Не понимаю я тебя.

— Дурак, потому и не понимаешь… Пошли! У меня дел непочатый край.

Они прошли к двери в дальнем конце двора. Лия постучалась в дверь, вошла, Кзума — следом за ней.

Молодая женщина — они застали ее за едой — подняла на них глаза.

— Это Кзума, — сказала Лия.

Кзума улыбнулся, но ответной улыбки не дождался. Так вот она какая, учительница, подумал он.

— Дай ему поесть, — сказала Лия, — и пусть он останется у тебя. У меня дел по горло. Спозаранку придут рыть.

— А сегодня? — спросила девушка.

— Сегодня не придут. Поэтому нам надо побыстрее расторговаться, а что останется, попозже закопать. Я тебя кликну. Когда поедите, может, вы с Кзумой сходите в кино. Идет?

Лия вышла, захлопнув за собой дверь, но тут же всунула голову обратно.

— Кзума, я на тебя не сержусь! Но тебе пора поумнеть. Если я предупрежу других, полиция мигом смекнет, кто это сделал, и тогда быть беде. А теперь ешь…

И снова захлопнула дверь.

— Бери стул, садись, — сказала девушка.

Кзума повиновался.

Девушка встала, положила ему еду. До чего же она красивая! Как бархатистый коричневый цветок. И какая молодая, сильная, ловкая. Все в ней красиво: и очертания рук и ног, и движения, и посадка головы — глаз не отвести. А голос такой нежный — кажется, век бы его слушал.

Девушка поставила перед Кзумой тарелку.

— Ты сегодня ударил полицейского? — спросила она.

Он кивнул.

— Почему?

— Он меня стукнул ни за что ни про что.

— А почему ты не убежал?

— Зачем бежать человеку, за которым нет никакой вины?

И тут она в первый раз улыбнулась ему. И какая милая у нее улыбка! Зубы белоснежные, на щеках ямочки, по одной на каждой. Глубокие, прехорошенькие— так и хотелось их поцеловать. А когда она улыбнулась, в глубине ее глаз загорелись огоньки. Он рассиялся ей в ответ.

— Ты не боишься? — спросила она.

— Не родился еще тот человек, чтобы меня напугать, — похвастался Кзума.

— Ешь, — сказала она.

Чуть погодя он поднял на нее глаза.

— Как тебя зовут?

— Элиза.

— Хорошее имя.

— Ты откуда родом? — спросила Элиза.

— С Севера.

— А у вас там красивые места?

— Очень красивые.

— Чего ж ты тогда оттуда ушел?

— Работы не было. А тут на рудник можно определиться.

Она замолчала. Ему хотелось поддержать разговор, но ничего не приходило на ум: она была до того красимая, что он онемел. Он поглядел на ее волосы — и руки сами собой потянулись погладить их. Она поймала его взгляд, и он снопа опустил глаза.

— Как тебе еда?

— Очень вкусная. Это ты готовила?

— Да.

Лия просунула голову в дверь.

— А она красивая, верно, Кзума?

— Очень красивая.

Лия прыснула, и грохнула дверью.

— Выпить хочешь? — спросила Элиза.

— Нет.

Элиза встала, убрала со стола. Кзума следил за ней — в комнате воцарилось молчание.

До них доносились едва слышные звуки пьяного веселья. Время от времени, когда пьяные уж слишком расходились, Лия наводила порядок.

— Помоги мне поставить машинку, мне надо кое-что построчить, — сказала Элиза.

Кзума вскочил, поднял машинку, и острая боль стрельнула в левое плечо.

— Тебе больно? — сказала Элиза.

— Ерунда, — сказал он.

— Дай посмотреть.

— Ничего серьезного.

— Раз так, дай посмотрю.

— Это меня полицейский огрел дубинкой.

— Садись сюда.

Она расстегнула ему рубашку. На левом плече лиловел огромный синяк.

— Надо растереть, — сказала Элиза.

Вынула баночку с мазью, растерла ему плечо. Какие у нее мягкие, нежные пальцы! Кзуме захотелось, чтобы она как можно дольше не отрывала их.

— Ты добрая, — сказал Кзума. — Добрая и красивая.

— А тебе тут одиноко, — усмехнулась она.

Оба снова замолчали, но молчание больше не тяготило их. Как не тяготил и шум, доносившийся со двора. Она протянула ему сигарету, закурила сама, поглядела ему в лицо и фыркнула.

— Ты что, никогда не видел, как женщины курят?

— Видел, только они были белые.

Она вдела нитку, и машинка застрекотала. Ее негромкое жужжание действовало успокаивающе.

— Расскажи мне, откуда ты родом, из какой семьи, — попросила Элиза.

— Мои родные места далеко-далеко, — сказал он. — Там между двумя горами течет река, а уж какая тишина, какой покой. Не то, что здесь. Когда я вспоминаю родные места, меня тянет вернуться туда. Раньше у нас было много скота, а теперь чуть не весь скот пал, и земля стала плохо родить. У меня там отец, а еще брат и сестра. Они моложе меня.

— А мать?

— Она умерла.

— Ты вернешься туда?

— Вернусь.

— А город тебе нравится?

— Пока не разобрался.

— Лии ты пришелся по вкусу. Она только о тебе и говорит.

— Она добрая, но ее не поймешь.

— Она не только добрая, она еще и хорошая.

— А тебе, видно, она тоже нравится. Кем она тебе приходится?

— Она мне тетка, сестра моей матери. После смерти матери она взяла меня к себе, определила в школу, и я выучилась на учительницу. А ты ходил в школу?

— Нет, в наших местах школы не было.

Элиза кончила шить, закрыла машинку футляром.

— Пошли погуляем. Я тебя в такое место отведу, где ты почувствуешь себя совсем как на родине.

И вот позади осталась Малайская слобода, остались толпа, брань, драки, мало-помалу уличный шум стал слабеть, и вскоре они различали лишь смутный гул.

А еще чуть погодя они уже ступали по траве.

— Как здесь тихо! — сказала Элиза.

— Почти как в деревне, — сказал Кзума.

— Когда мне надоедает городская суета, я иногда прихожу сюда, — сказала Элиза.

— До чего легко здесь дышится.

Они сели на траву.

— Вон там город, — показала Элиза.

На востоке высились сумрачные махины домов, мерцали огоньки.

— Когда глядишь на город, чувствуешь себя особенно одиноким, — сказал он.

Элиза растянулась на траве, подложила руки под голову.

— Люблю смотреть на звезды, — сказала она.

Он повернулся к ней.

— Ты красивая.

— Просто тебе одиноко, — усмехнулась она.

— Зачем ты так говоришь?

— Потому что это правда.

Он чувствовал, что их разделяет какая-то преграда, Которую ему не попить и не преодолеть, и отвернулся от пес. Па западе возносили к небу свои темные вершины горы. Округлые громады сужались кверху, завершаясь игольно-острыми пиками.

— А это что такое?

Элиза приподнялась и тоже посмотрела на запад.

— Это отвалы. Сюда сваливают песок, который выкапывают, когда добывают золото. Ты тоже будешь этим заниматься.

— Самый обыкновенный песок?

— Да, самый обыкновенный песок, — устало повторила Элиза.

— Его, должно быть, давно сюда ссыпают?

— Конечно, давно. Много лет подряд. И что ни день, этих отвалов становится все больше.

— Ты к ним подходила близко?

— Конечно.

— И какие они?

— Песок, он песок и есть.

— А какого он цвета?

— Белого.

— А черных отвалов не бывает?

— Мне не случалось видеть.

— Вот чудно.

— Что — чудно?

— Что такие высоченные горы белого песка насыпали черные.

— Без белых тут тоже не обошлось… Пошли, нам пора.

Она встала, потянулась, но Кзума никак не мог оторвать глаз от отвалов. Из-за тучи выглянула луна. Большая, желтая, добродушная. Весело замигали звезды. Кзума перевел глаза с отвалов на Элизу, его неодолимо тянуло к ней.

— Красивая ты, — угрюмо сказал он.

— Пошли, — сказала она.

— Я тебе не нравлюсь?

Она как-то странно поглядела на него и вновь оставила его вопрос без ответа.

Он прижал ее к себе, обнял и почувствовал, как тело ее стало мягким, податливым. Губы ее раздвинула улыбка.

По одну сторону от них тянулся город с Малайской слободой, по другую высились отвалы белого песка, а здесь был островок тишины, покоя, и она — такая нежная — в его объятиях. Он взял ее за подбородок своей огромной ручищей, приподнял ее голову. Улыбнулся, глядя прямо в глаза, но ответной улыбки не дождался. Ее не понять. Все равно как Лию. Он нагнулся поцеловать ее, но почувствовал, как она снова напряглась.

— Не надо, — совсем по-детски выкрикнула Элиза и оттолкнула его.

Отвернулась, отошла на несколько шагов. Кзума стоял как вкопанный и смотрел ей вслед.

— Прости, — сказала она, не оборачиваясь.

— Да ладно, — сказал он и повернул в другую сторону.

Он возвратился в город той же дорогой, которой они шли. Только раз обернулся поглядеть на далекие отвалы, а дальше шел, не останавливаясь. Элиза догнала его уже на подходе к Малайской слободе и пошла рядом, стараясь приладиться к его шагу. Какое-то время они шли молча.

Потом она вскинула на него глаза.

— Ты сердишься? — спросила она.

— Тебе-то что?

— Прости, — сказала она, — но тебе меня не понять.

Он поглядел на нее. Лицо ее было печальным. Вся ее злость куда-то испарилась, сменилась неизъяснимой тоской.

— Я не сержусь, — сказал он.

Они молча дошли до самого Лииного дома.

Всю ночь в Лиином доме пили и гуляли. Когда Кзума и Элиза вернулись, народу там еще прибавилось. Опора по-прежнему сидела все на том же месте во дворе. За ее спиной стояли два пустых чана, перед ней — один опорожненный до половины. На дворе народу тоже было видимо-невидимо.

В другом конце двора стоял еще один чан — там торговала пивом ледащая Лина, та самая, у которой был припадок белой горячки. К удивлению Кзумы, она совсем протрезвела.

Во всех комнатах толклись пьяные мужчины и женщины. Среди них попадалось много цветных женщин, они обнимались с черными мужчинами. А вот цветных мужчин встречалось мало — раз-два и обчелся.

Тощая цветная женщина с недобрым лицом подкатилась к Кзуме, повисла у него на шее.

— Поставь мне пива, милок, я тебя приголублю. Дешевле дешевого — всего полкроны.

Элиза удалилась в свою комнату, а Кзума вышел во двор. Там, прислонившись к стене, звонко хохоча, болтала с мужчинами Лия. Лицо ее раскраснелось, глаза задорно блестели.

— Кзума! — окликнула его Опора. — Садись-ка сюда, сынок, — сказала она и передвинулась, освободив ему место на скамье.

— У меня много денег набралось, вот я и хочу, чтобы ты взял их на хранение, а потом передал Лии: тут такая пьянь собралась — еще передерутся, а годы мои уже не те.

Она отдала ему деньги, похлопала по руке и отстранила от себя. Голос у нее был ласковый, совсем материнский. И ему вспомнилась его старая мать.

— А ну давай налетай, сукины дети! Налетай, заливай глотки пивом! — заорала Опора уже никак не ласковым и не материнским голосом.

Кзума прыснул. Опора плутовато подмигнула ему, шаловливо улыбнулась, и ее дубленое лицо пошло морщинами.

— А ну налетай, сукины дети! — орала она. — Не жмись, вытряхивай денежки!

— Вот он где, гад!

Кзума обернулся. Задев его по лицу, мимо пролетел нож. Он попятился.

— Вот тебе, чтоб не зарился на мою бабу! — ревел Дладла, размахивая ножом. За ним стояли еще двое молодчиков с ножами. Кзума почувствовал, как по его щеке ползет струйка крови.

Дладла, ухмыляясь, рассекал воздух ножом. Молодчики подступали все ближе. Кзума отпрянул, стал шарить за спиной чем бы отбиться.

— Держи, — услышал он женский голос, и в руку ему сунули дубинку. Он узнал голос Лины.

— А ну подходи! — заорал Кзума, занося дубинку над головой.

— Оставь Дладлу, я сама с ним расправлюсь! — крикнула Лия.

Дладла отступил назад. Кзума шагнул к Дладле.

— Нет! Я сама с ним разберусь. Ты займись теми двумя.

Лия неспешно вышла вперед — руки в боки, на губах кривая усмешечка. Народ расступился, отодвигаясь все дальше, пока они не остались в центре кружка. Один из прихвостней Дладлы перевел взгляд на Лию; воспользовавшись этим, Кзума огрел его дубинкой. Молодчик рухнул, даже не пикнув. Второй рванул к калитке, но ему преградил путь высоченный парень, только что вошедший во двор. Ухватил молодчика за горло да как тряханет.

— Меня зовут Й. П. Вильямсон, и я тебя одной левой уложу, сукин ты сын! — ревел верзила.

— Йоханнес! — крикнула Лина. Не ослабляя хватки, верзила обернулся к ней. — Не убивай его, тебя посадят!

— Одной левой уложу сукина сына, — бушевал Йоханнес.

— Не смей! — цыкнула на него Лина, не терпящим возражений тоном.

Ворча себе под нос, Йоханнес отпустил молодчика— тот повалился на землю и затих.

— Ступишь еще шаг — зарежу, — грозился Дладла, пятясь от Лии.

— А сейчас и второго уложу, — ревел Йоханнес, надвигаясь на Дладлу.

— Я сама с ним расправлюсь, — сказала Лия.

Йоханнес отступил.

— Ни шагу дальше, женщина! — надрывался Дладла.

Лия шагнула вперед. Дладла полез на нее с ножом, но Лия успела перехватить, отвести его руку. Дладла все еще порывался полоснуть Лию по плечу, но ее руки сжимали его как тиски.

— Ну что, слабо? — прошипела Лия и — как боднет.

Из носа Дладлы хлынула кровь. На лбу, на шее веревками натянулись жилы — он из последних сил гинул руку с ножом к Лииному плечу.

Намертво сцепившись, Лия и Дладла раскачивались из стороны в сторону. Дладла тужился опрокинуть Лию, она сопела, но мало-помалу отгибала его руку назад. Все дальше, дальше и дальше. Крупные бисерины пота усыпали лоб Дладлы. Лицо его исказилось от боли. Но вот послышался вопль, и Дладла поник. Нож выпал из его пальцев.

Лия разжала руку, и Дладла осел на землю. Окинув его презрительным взглядом, Лия плюнула, задрала ногу и пнула Дладлу в лицо.

— Не надо! — вырвалось у Кзумы.

Криво усмехнувшись, Лия отвернулась.

— Уберите эту погань, — приказала она.

Элиза взяла Кзуму за руку.

— Пошли, я помогу тебе смыть кровь.

Она принесла миску с водой, обмыла ему рану.

— Порез неглубокий, — сказала она, — но надо его зашить, иначе кровь не остановится.

— Не стоит, — отнекивался он.

Но Элиза уже тянула его за собой.

* * *

Через час они вернулись. Им удалось разыскать врача, и он наложил Кзуме швы.

Двор уже опустел. Опустел и дом. В доме остались только верзила Йоханнес и Лина. В воздухе стоял тяжелый пивной запах.

— Сильно тебя поранили? — спросила Лия.

Кзума покачал головой.

— Йоханнес работает на рудниках, — сказала Лия. — Он тебе поможет устроиться, верно, Йоханнес?

— Меня зовут Йоханнес П. Вильямсон, и я не я, если не помогу ему, — ответил Йоханнес.

Опора ввела за руку Папашу. Он проспался, хмель явно выветрился из его головы.

Кзума пригляделся к Йоханнесу. С виду Йоханнес бы и цветной как цветной, но и говором, и повадкой больше походил на черного. А ледащая Лина, хоть она и цветная, видно, души в нем не чаяла — это и слепому видно.

Лия поглядела на Кзуму, потом перевела взгляд на Элизу, и лицо ее расцвело улыбкой.

— Он потерял много крови, — сказала Элиза.

— Пусть он идет спать, — сказала Лия, — а ты помоги нам вынести бидоны и прибраться, чтобы поутру, когда заявится полиция, все было шито-крыто.

Элиза кивнула, и они пошли к ней. Лия присела на стул.

— Ты располагайся здесь, а Элиза поспит одну ночь у меня… Ну как, согласен?

— Согласен.

— Есть хочешь?

— Нет.

— А пить?

— Тоже нет.

— А ее не хочешь?

— Не дури, — сказала Элиза.

Кзума молчал. Лия вздохнула и засмеялась. Тут Кзума вспомнил о деньгах, которые ему передала Опора, и вручил их Лии. Она встала, хлопнула его по спине и двинулась к двери, но на пороге остановилась, кивком головы показала на Элизу.

— Ты ей по сердцу пришелся, только она дуреха. А все из-за того, что в школу ходила. Ты ей люб, но ей вынь да по ложь такого, чтоб и книжки читал, и говорил, и одевался, как белый, и нацеплял на шею тряпку, которую белые галстуком зовут. Не будь дурнем, бери ее силком, — фыркнула и вышла из комнаты.

Кзума не спускал глаз с Элизы.

— Верно Лия говорит?

Элиза не подняла на него глаз.

— Постель постелена, — сказала она. — Ложись спать, — и вышла, так и не ответив на его вопрос.

Глава четвертая

Йоханнес пьяный был решительно не похож на Йоханнеса трезвого. Первый — крикун, бахвал, забияка, каждому встречному-поперечному объявлял, что он, Й.-П. Вильямсон, любого сукиного сына уложит одной левой. Обожал драться, кичился своей силой, всех задирал. Второй — смирный, замкнутый, обходительный, кроткий, как агнец. Он, похоже, даже стеснялся своей могутной фигуры и своей силы. Робкий, даже слишком уступчивый и до крайности миролюбивый.

Рассвет этого понедельника Йоханнес встретил трезвым. Выражение лица было у него сосредоточен-нос, брови насуплены — видно, его одолевали серьезные мысли.

Время от времени Кзума поглядывал на Йоханнеса, но тот брел, не поднимая головы. А у Кзумы накопилось столько вопросов к Йоханнесу. Раз-другой Кзума заговаривал с ним. Йоханнес отвечал только да к нет, отвечал мягко, но в голосе его сквозила такая грусть, что язык не поворачивался лезть к нему с расспросами. Кзума пытался представить, какие же они, эти рудники.

— Сегодня на улицах на редкость пусто, — сказал Кзума: ему вспомнилось, сколько народу толпилось здесь в субботу.

— Верно, — ответил Йоханнес.

Когда на улицах пусто, они кажутся чужими, подумал Йоханнес, но вслух ничего не сказал. Длинные, широкие, безлюдные — разве такими должны быть улицы? И так улица за улицей. И лавки тоже сегодня совсем чужие — на витрины никто не глазеет. И над городом висит какой-то наводящий страх тихий гул. И уличные фонари светят тускло. Все здесь совсем-совсем чужое. Чужое как смерть. Йоханнесу это не нравилось. Он не любил думать о смерти.

— Сегодня здесь так тихо, — сказал Кзума. — И до чего же мне это нравится! По субботам здесь многолюдно, а я этого терпеть не могу.

— Угу, буркнул Йоханнес, но про себя подумал: «А мне нравится многолюдье».

— Что ты сказал?

— Ничего.

— А мне показалось, ты что-то сказал.

— Да нет же.

И снова они долго шагали молча. Вверх-вниз по безлюдным улицам, по обеим сторонам которых высились притихшие дома, тянулись набитые одеждой и всевозможными товарами витрины.

Но нигде ни одной машины, ни единой души. Город золота спал, спали все его обитатели, кроме них двоих, никто не бодрствовал, никто не брел по улицам. Кажется, город вымер, думал Йоханнес, и до чего же мне это пе правится.

Как здесь красиво, думал Кзума, красиво и тихо.

Ему нравится безлюдье, думал Йоханнес, а и люблю многолюдье. Безлюдные улицы и вымершие дома мне не по душе. Люди, мне нужны люди вокруг.

Кто его разберет, думал Кзума, вчера он драл глотку, бахвалился, а сегодня такой тихий — голоса его не слыхать. Интересно, что за работа на рудниках?

Спросил у Йоханнеса, но тот не ответил. Кзума снова приступился к нему:

— Что за работа на рудниках?

Йоханнес удивленно уставился на него.

— Я никогда не был на рудниках, — пояснил Кзума.

Йоханнес все так же удивленно смотрел на него.

Интересно, понятно ли Йоханнесу, почему меня это занимает, подумал Кзума и снова спросил:

— Работы я не боюсь. Просто хочу разбираться в том, что мне придется делать.

— Разберешься, невелика премудрость.

Йоханнес отвернулся. До чего же ему ненавистны безлюдные улицы. Ненавистен гулкий звук их шагов. От него улицы кажутся более пустынными. А от звука голосов они и еще того пустыннее.

Кзума хотел было что-то сказать, но, поглядев на Йоханнеса, передумал.

И вот уже Йоханнесбург остался позади — хоть и недалеко позади, — остался за тем приземистым холмом, через который они перевалили: если оглянуться, за ним виднеются дома повыше.

А впереди громоздились отвалы. Кзума окинул их взглядом. Сегодня вид у них был самый что ни на есть обычный, не то что в субботу вечером, когда он смотрел на них с Элизой. Тогда их далекие очертания представлялись ему прекрасными и величавыми. Теперь он видел перед собой ничем не примечательные нагромождения песка и не находил в них ничего привлекательного.

— Смотри, вон рабочие идут на рудники, — показал Йоханнес.

Кзума поглядел вниз. Налево вилась мощенная щебнем ровная дорога. Левую ее излучину огибала колонна людей. Рассвет только брезжил, и взгляд не различал лиц.

— Как их много! — сказал Кзума.

— Немало.

— Откуда они идут?

— Из бараков, — сказал Йоханнес и присел на траву. Кзума пристроился рядом и стал смотреть, как приближается колонна.

— Их бараки в Ланглаагте, — тихо сказал Йоханнес. — Всем горнякам положено жить в бараках.

— А ты почему там не живешь? — спросил Кзума.

Йоханнес промолчал. Длинная колонна приближалась к ним, но до нее оставалось еще порядочное расстояние. Йоханнес показал пальцем на колонну.

— Они все не из города, тут в основном деревенские, а есть которые и из Родезии, и из самой Португалии. Их привезли сюда белые. Тем, кого сюда привезли, положено жить в бараках. Такой порядок. А я приехал в город но своей воле, как и ты, я у белого старшим состою и потому в бараке жить не обязан. Городских на рудниках мало, их нанимать не любят.

— А меня наймут?

Йоханнес кивнул, не переставая жевать травинку.

Колонна почти поравнялась с ними. Йоханнес поднялся, расправил затекшие ноги.

— Вставай, пойдем с ними.

Кзума с Йоханнесом спустились по пологому спуску и встали у обочины.

Впереди длинной колонны шагал индуна — рудничный охранник: он присматривал за рабочими. Остальные охранники шагали по обеим сторонам колонны, на расстоянии десяти метров друг от друга. Все индуны были вооружены тяжелыми дубинками, деревянными копьями с металлическими наконечниками. Люди тихо напевали на ходу.

Кзума с любопытством разглядывал колонну.

— Почему у индун копья?

— Такой порядок, — сказал Йоханнес.

Колонна приблизилась к ним.

— Здравствуйте! — приветствовал колонну Йоханнес.

— Здравствуй, Вильямсон! — крикнул направляющий индуна. — Ну как жизнь в городе?

— Как всегда, — ответил Йоханнес.

Они пошли в ногу с колонной, но вливаться в нее не стали.

Кзума приглядывался к шагающим рядом людям, но их лица ничего ему не говорили. Вдруг его взгляд упал на мужчину в летах — тот улыбнулся ему. Кзума улыбнулся в ответ, и старик помахал ему рукой.

— А это кто? — спросил Кзума у Йоханнеса.

Йоханнес, скользнув взглядом по старику, мотнул головой, Кзума снова посмотрел на старика.

— Как зовут твоего приятеля, Вильямсон? — перекрыл топот колонны громовой голос направляющего.

— Кзума, — крикнул Йоханнес.

— Привет, Кзума! — рявкнул индуна.

— Привет! — ответил Кзума и перевел взгляд на старика. Тот явно хотел ему что-то сказать, о чем-то предупредить, но о чем, Кзума не мог понять и поэтому только покачал головой.

— Вильямсон, он что, идет наниматься на рудник? — крикнул индуна.

— Он у Рыжего будет работать, вот у кого.

Здесь дорога сделала поворот, а когда она снова пошла по прямой, невдалеке показались рудничные ворота.

На востоке загорелись первые лучи солнца. Глухо грохотали тяжелые башмаки. За колонной волочился длинный хвост медленно оседавшей пыли. Над колонной неслась песня.

Ворота открылись, пропуская колонну. Из низкого закоптелого домишки вышли несколько белых, они проводили глазами проходящую колонну. Колонна свернула налево, и вскоре высокий отвал и группа зданий скрыли ее из виду. Топот шагов стих.

И тут же вновь загрохотали шаги. Но на этот раз топот послышался справа. Кзума повернул голову— новая колонна! Он вопросительно взглянул на Йоханнеса.

— Это идут с ночной смены, — сказал Йоханнес.

Ночная смена вышла за ворота. Во главе и по бокам колонны тоже шли индуны. Эта колонна точь-в-точь походила на предыдущую, но чем-то она и отличалась от нее. Было в ней что-то такое, чего не было в колонне, которая заступала на смену. Кзума вглядывался в лица проходящих мимо людей, но определить, в чем различие, так и не смог. А вместе с тем оно явно чувствовалось.

Колонна исчезла за поворотом дороги. Топот шагов стал тише, потом и вовсе заглох.

— Подожди здесь, — сказал Йоханнес и подошел к воротам. От ворот отделился индуна. Йоханнес поднял, расставил руки. Индуна ощупал его карманы. И только после этого пропустил Йоханнеса, и тот исчез за приземистым зданием.

Из-за поворота показались двое белых на мотоциклах. Индуна распахнул перед ними ворота. Мотоциклисты проехали на рудничный двор, а вслед за ними одна за другой подкатили три машины и тоже въехали в ворота.

Йоханнес не заставил себя ждать.

— Рыжий еще не приехал, подожди здесь, — сказал он.

За воротами прогрохотал долгий раскатистый взрыв. Кзума аж подскочил.

— До чего же здесь все непривычно, — сказал он.

— Со временем привыкнешь.

Мотоцикл, обогнув поворот, промчался к воротам.

— А вот и мой белый, — сказал Йоханнес.

Белый нажал на тормоз, мотоцикл по инерции пронесся еще метров десять и лишь тогда остановился. Белый, хохоча, спрыгнул с мотоцикла. Такой же высокий и широкоплечий, как Йоханнес, только помоложе и покрепче с виду. Лицо у него морщилось в улыбке, глаза весело поблескивали.

— Привет, Йоханнес! — сказал белый. — Интересно, к го приглядывает за ребятами, пока ты здесь околачиваешься?

— Я уже к ним ходил. Там полный порядок.

— Господи, спаси и помилуй, Йоханнес, да ты никак трезвый! — белый хлопнул Йоханнеса по груди.

— Полиция разнесла пивнуху вдребезги, — сказал Йоханнес ухмыляясь.

Белый шлепнул себя по ляжкам, закатился хохотом, но вдруг резко оборвал смех и поглядел на Кзуму.

— Эй, Крис, — позвал один из белых, стоящих в дверях закоптелого домишки.

— Иду! — отозвался Крис, снова повернулся к Кзуме и уставился на него.

— А это еще кто такой?

— Его зовут Кзума, — сказал Йоханнес.

Белый улыбнулся Кзуме в ответ и вдруг ни с того ни с сего как хватит его кулаком по груди. Глаза Кзумы полыхнули, он непроизвольно отпрыгнул назад, сжал кулачищи и встал наизготове.

Белый тоже летал наизготове, глаза у него лукаво поблескивали.

— Прост, Кзума, я хотел убедиться, мужчина ты или не мужчина, вот Йоханнес — он баба бабой, — сказал белый и ласково потрепал Йоханнеса по плечу. Мужчиной он бывает, только когда напьется. Ну как, зла не сердишься?

Крис протянул Кзуме руку. Кзума не сразу решился пожать ее. Крис пошарил в карманах, нашел пачку сигарет, отдал их Йохаинссу.

Поделись с Кзумой, Йоханнес, и веди его во двор, а я переговорю с Рыжим.

— Крис, где ты там? — снова подал голос человек из закоптелой подсобки.

Иду! — крикнул Крис и пошел к воротам.

— Белый! — окликнул его Йоханнес.

Крис обернулся.

— Бели этому, у ворот, пусть пропустит Кзуму.

— Ладно, — согласился Крис.

Он сказал что-то индуне у ворот и отошел к белым, собравшимся у подсобки.

— Пошли, — сказал Йоханнес. — Теперь тебя пропустят.

— А где Рыжий? Ты сказал, я буду работать у него.

— Раз этот белый так сказал, значит, так и будет. Они с Рыжим друзья-приятели.

Они подошли к воротам. Индуна схватил Кзуму за руку. Кзума вывернулся.

— Он должен тебя обыскать, — сказал Йоханнес. — Такой порядок.

Индуна поднял Кзуме руки, Кзума расставил их, вспомнив, как делал Йоханнес. Обшарив его карманы, индуна кивнул. Искал он только для виду, но порядок есть порядок.


— А мне нравится твой белый, — сказал Кзума.

— Он хороший, — согласился Йоханнес.

— Он что, бур? — спросил Кзума.

— Бур. А твой — он из заморских краев. Иди сюда. — Йоханнес подвел Кзуму к стеклянной перегородке с окошечком. Постучал по деревянному прилавку. В окошечко высунулся белый.

— Чего тебе?

— Вот новенького привел.

— Из твоей бригады?

— Нет. Он у Рыжего будет работать. Старшим.

— Рыжий еще не пришел.

— Вот и мой белый так говорит.

— Твой начальник, ты хочешь сказать?

— Мой белый.

Человек в окошечке ожег Йоханнеса взглядом, но Йоханнес не отвел глаз. Белый выругался и перевел взгляд на Кзуму.

— Тебя как зовут?

— Кзума.

— Где твой пропуск?

Кзума передал ему пропуск, и белый ушел. Чуть погодя он вернулся с квадратиком голубого картона и перебросил его Кзуме.

— Смотри не потеряй, — сказал белый.

Кзума взял картонный квадратик и посмотрел на него, читать он не умел и поэтому, что там написано, не понял. А написано было вот что: «ПРОПУСТИТЬ АФРИКАНЦА КЗУМУ, ПОМОЩНИКА МИСТЕРА ПАДДИ О’ШИ».

— А мой пропуск?

— Получишь после смены, — сказал человек в окошечке и отвернулся.

Кзума обогнул здание вслед за Йоханнесом— позади здания группа мужчин, нагрузив песком вагонетки, толкала их вверх. Этой бригадой человек в пятьдесят руководили двое индун и белый.

— Сегодня будем работать здесь, — сказал Йоханнес.

Йоханнес подвел Кзуму к белому и представил как нового старшего мистера О’Ши.

Этот белый Кзуме сразу не понравился. По глазам было видно, что он из тех белых, для которых первое удовольствие дергать, гонять и бранить людей.

Переговорив с белым, Йоханнес отвел Кзуму в сторону.

— С этим белым надо держать ухо востро, но тебе придется у него поработать всего полдня. Не беспокойся, все обойдется. Если он уж очень будет цепляться, не отвечай. После обеда Рыжий заберет тебя к себе. А теперь, Кзума, мне пора… Счастливо.

Кзума смотрел вслед Йоханнесу. Он подошел к группке людей, стоявших у дверцы клети. Один из них дал Йоханнесу каску с прикрепленной к ней лампой, Йоханнес зажег лампу, надел каску, взмахом руки велел рабочим загружаться в клеть, а сам вошел следом. Прозвучал свисток. Клеть пошла вниз, и вот она уже скрылась из виду, а на ее месте зияла дыра. Хотя Кзума знал, что так оно и будет, он не мог оправиться от потрясения. Сердце у него колотилось. Руки взмокли от пота.

— Эй ты!

Кзума вздрогнул. Глаза белого метали молнии.

— А ну толкай!

Кзума поглядел на белого, на груженую вагонетку, на крутой откос, по которому были проложены рельсы, и снова на белого. Индуна, стоявший рядом с ним, недовольно забурчал себе под нос. Какие-то рабочие чуть поодаль заворчали.

— Он же не знает, как это делается, — шепнул один.

— Тут двоим еле справиться, а уж одному и подавно, — шепнул другой.

— Молчать! — гаркнул белый.

Воркотня, перешептывания мгновенно оборвались.

— С чего это он взъелся на меня? — удивился Кзума и не спеша направился к вагонетке. Двое рабочих, которые уже было взялись за вагонетку, отступили назад. Кзума уперся в борт вагонетки, кинул взгляд на белого. Глаза белою как-то странно поблескивали. За его спиной стояли еще двое белых — Йоханнесов и какой-то незнакомый. У второго были ярко-рыжие волосы. Значит, это и есть Рыжий. У обоих белых вид тоже был чудной, но чудной по-другому, не так, как у того, который велел Кзуме толкать вагонетку.

— Давай, давай, — рыкнул белый.

Кзума толкнул. Верхняя часть вагонетки подалась вперед, но колеса не тронулись с места.

— Упирайся ниже, — злобно прошипел белый.

Верх вагонетки еще больше подался вперед, вагонетка наклонилась. Сейчас перевернется, смекнул Кзума и потянул вагонетку на себя. Колеса поехали назад, но сама вагонетка все клонилась вперед. Надо срочно что-то предпринять, иначе вагонетка перевернется, песок вывалится и засыплет рельсы.

И тут Кзума перехватил взгляд белого. Глаза его радостно сверкали, на губах змеилась победная улыбка.

— Вот сволочь, — вырвалось у Кзумы. Он собрался с силами, вытянул левую ногу вперед, пока не уперся голенью в колесную ось, откинулся назад и потянул вагонетку на себя. Кожа лопнула, по ноге горячей струйкой потекла кровь. Кзума стиснул зубы и еще сильней дернул вагонетку на себя. И вдруг вагонетка выпрямилась. На лбу Кзумы высыпали крупные капли пота. У следивших за ним рабочих вырвался дружный вздох.

Кзума, преодолевая боль в ноге, улыбнулся рабочим, привел вагонетку в равновесие, налег на борт и толкнул. Мало-помалу вагонетка поползла вверх по колее. В толпе послышался облегченный смех. Если знать, как это делается, нет ничего проще, подумал Кзума.

— Кзума!

Кзума остановился, обернулся. Его окликнул белый Йоханнеса.

Он что-то сказал двоим рабочим, и они помогли Кзуме толкать вагонетку.

— Иди сюда! — позвал его Крис.

Кзума жадно глотал воздух. Сердце его бешено колотилось. Нога саднила, голову сдавило, как обручем.

Крис взял его за руку, и Кзума почувствовал, как дрожат пальцы белого. Глаза Криса горели, видно было, что в нем силен бойцовский дух.

— Да ты силач, Кзума, — сказал Крис и со значением поглядел на того белого, который велел Кзуме толкать вагонетку. — А вот и твой Рыжий, кстати, он тоже силач. Ты ничего себе не повредил?

— Да так, ногу немного поранил, — сказал Кзума.

— Дай погляжу.

Кзума задрал брючину, показал рану.

— Ногу надо забинтовать, индуна проводит тебя к врачу, — сказал Крис.

Кзума посмотрел на Рыжего — тот сразу ему не показался. Взгляд у него жесткий, угрюмый. То ли дело Крис, у того глаза всегда смеются, а у Рыжего вдобавок еще и жесткая складка у рта. Может, Рыжий — человек и справедливый, но уж снисхождения от него не дождешься, решил Кзума. Ростом Рыжий был чуть ниже Криса, зато в плечах гораздо шире. Подбородок упрямый, а глаза голубые-голубые. И шапка огненно-рыжих волос — недаром же его прозвали Рыжим. Не говоря ни слова, Рыжий долго вглядывался в Кзуму, потом обратился к тому белому, который поставил Кзуму толкать вагонетку:

— Этот парень у меня работает, и мой тебе совет, больше с ним такие шутки не выкидывать. — Голос у Рыжего был зычный, низкий. Потом обернулся к К чуме: — Никак не могу выговорить твое имя. Я буду звать тебя просто Зума, ты не против?

Кзума кивнул. Интересно, подумал он, а Рыжий, он когда-нибудь улыбнется?

Крис улыбнулся Кзуме, и двое белых ушли. Прозвучим свисток…..значит, уже половина шестого.


* * *

День выдался какой-то непонятный, другого такого дня не случалось в жизни Кзумы. Рокот мешался с криками, раскатами взрывов. Земля ходила ходуном. То и дело индуны, покрикивая, гнали людей на работу. А пуще всего Кзуму удивили свирепые глаза и злобность того белого, который поставил его толкать вагонетку, не разъяснив, как это делается. Но это была не самое страшное: это лишь тревожило Кзуму, сбивало его с панталыку, а вот то, что он решительно не понимал происходящего, приводило его в ужас. Ну и, конечно, запуганные глаза рабочих. Ему доводилось видеть такие глаза, еще когда он жил в деревне. Он тогда пас скот, а в стадо забрался пес и с лаем кинулся па овец. Глаза у этих людей были точь-в-точь как у овец, когда на них лает пес, а они не знают, куда бежать.

Но вот подошел грузовик, рабочие попрыгали на дорогу и кинулись врассыпную, как овцы. Индуна вел себя все равно как пастух, только что с копьем. Белый же сидел сложа руки.

Кзума еще с одним рабочим толкали груженую вагонетку вверх по откосу. Вагонетку было трудно удерживать в равновесии, а белый то и дело подгонял их, кричал: «Пошевеливайся!» Индуна вторил ему, и так одна за другой вагонетки, груженные мелким белым песком, поднимались по откосу — насыпался новый отвал.

Но не успевали песок увезти, как на этом месте вырастала новая груда. Одна вагонетка увозила песок, а на смену ей из недр земли тут же появлялась другая, и эта уходила вверх, и ей на смену другая привозила песок. И еще одна. И другая. И так весь день. Без передыха.

Рабочие задыхались, глаза их наливались кровью, по лицам катил пот, мускулы ныли, а груда мелкого сырого песка все не убывала.

И как они ни потели, как ни пыхтели, как ни наливались кровью и ни лезли на лоб их глаза, смотреть в результате было не на что. Утром их ожидала груда песка. И к вечеру она ничуть не убывала. И отвал, кажется, тоже вовсе не рос.

Работаешь, работаешь, и никакого толку — вот что больше всего пугало Кзуму. И груда сырого теплого песка, и отвал, который никак не рос, и злобные глаза белых, то и дело подгонявших рабочих, — все казалось ему сплошным издевательством.

Кзума пал духом, его грызла тревога. Он работал не покладая рук. Изо всех сил толкал груженую вагонетку, бежал вслед за порожней вагонеткой, а сам все приглядывался, не растет ли отвал, не убывает ли груда вырытого из земли песка. Но раз от разу ничего не менялось. Решительно ничего. Никаких перемен.

Вокруг стоял чудовищный грохот. Верещали пронзительные свистки. Из-под земли доносились шипение, раскаты взрывов. Звуки эти отдавались в голове, и вскоре глаза Кзумы тоже налились кровью. Когда прозвучал свисток на обед, один из рабочих, грузивших вагонетки, подозвал Кзуму.

— Меня зовут Нана, — сказал он. — Давай обедать вместе.

Они выбрали местечко в тени, сели на землю. Все рабочие пристраивались, где поудобней. У каждого была с собой жестяная коробка с едой. И каждый принес в коробке кус затвердевшей маисовой каши, ломоть мяса и краюху грубого хлеба, выпекавшегося специально для барачного поселка.

Нана поделил обед поровну и половину отдал Кзуме.

Кзума утер лоб, привалился к рифленой стене подсобки. Слева от них громоздился отвал, огромный, наводящий ужас. Справа, куда они все утро возили вагонетками песок, почти не рос новый отвал. Нана перехватил Кзумин взгляд.

— Это быстро не делается, — сказал Нана.

— И вы каждый день так работаете?

— Каждый.

— Не понимаю я вашей жизни.

— С непривычки здесь тяжело, но вообще-то не так тут и плохо. Ну, а новички, они поначалу пугаются; видит, ты работаешь, работаешь, а отвал не растет. И нот ты глядишь, глядишь, а он все равно не растет. И ты пугаешься. Ну, а назавтра думаешь, смотри не смотри, глядеть не на что, и уже смотришь реже. Зато и пугаешься меньше. А послезавтра смотришь еще реже и так далее, а потом вообще перестаешь смотреть. И страх проходит. Вот оно как здесь бывает.

— Тогда скажи, почему у людей тут такие глаза… — настаивал Кзума.

— Какие такие?

— Я присмотрелся к здешним — у них глаза точь-в-точь, как у овец.

Нана поглядел и на Кзуму, улыбнулся, от улыбки лицо его смягчилось, но нему пошли лучики морщин.

— А что, разве все мы не овцы, только что говорящие? — ответил вопросом Нана.

Какое-то время они ели молча. Когда с едой было покончено, Нана растянулся на земле, закрыл глаза. Остальные рабочие, все как один, тоже легли на землю.

— Ложись и ты, — сказал Нана, — дай телу отдых.

Кзума последовал совету Наны.

— Ну как, полегчало?

— Да.

— А теперь расслабься.

Кто-то из рабочих замурлыкал песню, негромкую, мелодичную, протяжную. Песню подхватили все. Запел и Кзума, и у него сразу отлегло от души. Напряжение спало, спина и та перестала ныть. Он смежил веки. Тихая песня заглушила и шипение, и грохот взрывов. И вскоре Кзума открыл глаза и поглядел на небо. До чего же оно голубое! А дома, в деревне, небось все зеленым-зелено и на холмах щиплет траву скот. Глаза Кзумы подернулись влагой. Он смахнул слезу.

— А под землей что за работа? — спросил он Нану.

— Как на чей вкус.

Раздался свисток — получасовой перерыв кончился.

Рабочие вставали, разминались, не спеша возвращались на рабочие места.

Нагружали мелким сырым песком вагонетки. Увозили вагонетки, опорожняли их. И из недр земли поднимались новые вагонетки и в свой черед грузились теплым сырым песком… И ни конца, ни края этому не было…


* * *

Солнце уже почти зашло, когда рабочих, которых утром спустили под землю, стали поднимать наверх. Из недр земных повалил сплошной людской поток. Кзума, заслонив глаза ладонью, всматривался в выходящих из-под земли людей.

— А там внизу небось темень? — спросил он Нану.

— А ты что думаешь, туда и солнце вместе с людьми спускают? — засмеялся Нана.

Кзума с маху вонзил лопату, теплый сырой песок захрустел. Во второй половине дня Кзуме больше не пришлось толкать вагонетку — его поставили на погрузку. Но не успел он зашвырнуть лопату песка в грузовик, как его окликнули.

— Кзума!

Раздвигая толпу, к нему продвигался Йоханнес.

Кзума опасливо покосился на белого, руководящего погрузкой, и не сдвинулся с места.

— Привет! Как жизнь? — кричал Йоханнес.

— А товарищ твой силач, каких мало, — сказал Нана Йоханнесу, когда тот пробрался к ним.

— Вильямсон, ты что себе позволяешь? — рыкнул белый.

— Его Рыжий требует к себе, — не оборачиваясь кинул белому Йоханнес.

Кзума пригляделся к Йоханнесу — в его голосе звучало былое бахвальство. И глаза блестели так же задиристо. Интересно, когда Йоханнес успел надраться: он же весь день проторчал под землей, удивился Кзума.

— Тебе следовало сначала обратиться ко мне, — запальчиво сказал белый.

— Это еще зачем? — нагличал Йоханнес.

Белый придвинулся к Йоханнесу.

— Ты с кем так разговариваешь?

— С тобой, а что такое? — отвечал Йоханнес, не отводя взгляда.

Они сверлили друг друга глазами. Белый побагровел от злобы. На губах у Йоханнеса играла бесшабашная улыбка, казалось, он сейчас заорет: «Меня зовут Йоханнес П. Вильямсон, и я любого сукиного сына уложу одной левой».

— Твоя наглость, кафр, не доведет тебя до добра, — сказал белый и с этими словами повернулся и ушел.

— Пошли и мы, Кзума, — сказал Йоханнес.

Кзума отшвырнул лопату и пошел за Йоханнесом.

Тот отпел его к рудничному врачу. В кабинете врача их уже ждали Крис и Падди.

— Здравствуй, Кзума, как дела? — приветствовал К чуму Крис.

— Грех жаловаться, — ответил Кзума.

Рыжий Падди сидел, будто набрал в рот воды.

— Подойдите ко мне, Кзума, — приказал врач.

Кзума разделся и лег на длинный стол.

— Он силен как бык, — сказал доктор, осмотрев Кзуму. — Но спускаться под землю ему пока рано.

— Йоханнес за ним приглядит, — пообещал Крис.

— Охотно верю, но вам обоим только бы нарушать правила. В один прекрасный день вы подведете себя под монастырь.

— А ты что скажешь, ирландец?

— Ничего с ним не случится, — отрезал Падди.

— А вы сами, Кзума, хотите работать под землей? — спросил врач.

— Очень хочу! — выпалил Кзума.

— Раз так, другое дело, — засмеялся врач.

Они вышли из приемной.

— Кзума! — окликнул его Падди. — Отправляйся мыться, а перед уходом зайди ко мне, ладно?

Кзума кивнул.

Оба белых ушли в подсобку, а Йоханнес повел Кзуму в душевую для горняков. По дороге он расшвыривал всех, кто попадался под руку.

— Меня зовут Йоханнес П. Вильямсон, — бушевал он.

Кзума, потупясь, шел следом за Йоханнесом. Рабочие потеснились, высвободили им место под душем. Они помылись, и Кзума подождал, пока Йоханнес зайдет в подсобку за Падди.

— Приведи мотоцикл, — велел Йоханнесу Крис.

— Пошли, — сказал Кзуме Падди.

Кзума и Падди направились к воротам. Крис, чуть отступя, шел за ними, замыкал шествие Йоханнес, толкавший сразу оба мотоцикла. Солнце клонилось к горизонту. Из-за поворота показалась колонна — во главе ее, по бокам, шли индуны — и зашагала к воротам. Слышался глухой топ-топ-топ-топ-топ топот шагов. Колонна прошла ворота и свернула налево. Справа показалась другая колонна и направилась к баракам.

— Если хочешь работать у меня, знай наперед, со мной никакие фокусы не пройдут, — сказал Кзуме Падди. — Под землей работа тяжелая, но если работать не за страх, а за совесть, все будет в порядке. Твоя задача — присматривать за рабочими. Следить, чтоб они не ленились. Это и будет твоя работа. Но чтобы руководить людьми, надо хорошо работать самому. Кто не умеет работать сам, из того никогда не выйдет старшого. Бывает, что рабочие сачкуют, тогда не грех их поучить. Здесь иначе нельзя, вот почему мне нужен сильный старшой. Но одной силы мало, надо уметь верховодить. Того, кто трусит, люди нипочем не послушаются. Так что тебе надо забыть, что такое страх. Под твоей командой будет пятьдесят человек. Кое-кто попытается нащупать в тебе слабину. Тебе придется дать им отпор, иначе твое дело швах. Кое-кто будет тебе завидовать: мол, без году неделя на рудниках, здешней работы не нюхал, а уже пролез в начальнички. И ко всем тебе надо найти подход, а сверх того как можно быстрее освоить работу. Будешь работать хорошо, я буду тебе другом. Нет — пеняй на себя. И вот тебе весь мой сказ. Я дельно говорю?

— Дельно, — согласился Кзума.

— Вот и хорошо.

Падди протянул Кзуме руку. Кзума потряс ее — это было рукопожатие двух сильных мужчин.

— Деньги у тебя есть?

— Нет, баас[5].

— Не называй меня баас. На, держи.

Падди вынул из кармана деньги, отделил Кзуме одну купюру.

— Там, внизу, у меня есть старые вещи. Утром возьмешь, что тебе нужно. Ну вот пока все.

Они подождали Йоханнеса и Криса. Белые сели на мотоциклы.

— Йоханнес, смотри пей в меру! — крикнул, отъезжая, Крис.

Йоханнес помахал ему.

— Пошли, — сказал он Кзуме.

И они зашагали к Малайской слободе.


Глава пятая

Подходя к Лииному дому, они увидели, как из калитки вышла группка женщин. Лия, стоя в воротах, смотрела нм вслед — руки в боки, на губах кривая усмешечка.

— Привет, Кзума! — сказала она. — Как тебе работалось?

— Нормально.

— Привет, Йоханнес!

— Лия, вот он я. Меня зовут Йоханнес П. Вильямсон, и я не я, если любого сукиного сына не уложу одной левой! Скажи только слово, Лия, сестра моя! И я кого хошь в порошок сотру. Меня зовут Йоханнес П. Вильямсон, и я не я…

Лия засмеялась, потрепала Кзуму по руке.

— Пошло-поехало! И где только он успел надраться? Когда у него в кармане пусто, он приходит ко мне. А завелись у него деньжонки, только я его и видела: тогда он пьет у других. Куда это вы ходили, Кзума?

— Мы прямо с работы пошли к тебе.

— Так я тебе и поверила, — сказала Лия.

— Йоханнес уже из рудника вышел под мухой, — сказал Кзума.

Лия перевела взгляд с Кзумы на Йоханнеса.

— Он правду говорит, сестра, ей-ей. У моего белого было с собой виски, и он меня прямо там в руднике и угостил.

— А тебе-то виски понравилось? — спросила Лия Кзуму.

— А что, неплохая штука.

— Чего ж тогда ты так приуныл?

— С чего ты взяла?

— Тебе меня не провести. — Лия прищелкнула языком. — Я ж тебе говорила, ты еще дитя дитем, ничего в людях не понимаешь.

— Кто эти женщины? — спросил Кзума, пряча глаза.

Лия вскинула бровь.

— Это торговки пивом. У них круговая порука: если одну засадят, они сходятся, собирают деньги и вносят за нее залог. Вот и сегодня они сошлись, чтобы собрать деньги на тех, кого вчера арестовали.

— Понятно, — сказал Кзума.

Лия вгляделась в него, потом обернулась к Йоханнесу.

— Иди в дом. Там тебя твоя Лина ждет, и к тому же еще трезвая. Скажи Опоре, чтобы приготовила поесть.

Йоханнес вышел.

— Давай сядем, в ногах правды нет, — сказала Лия.

Они присели на длинную деревянную скамью у стены дома.

— А ведь ты виноватишь меня, думаешь, из-за меня этих торговок посадили. Думаешь, мне надо было предупредить их, что полиция придет копать в воскресенье. Так ведь?

— Мне-то что, мое дело сторона.

— Да нет, ты меня виноватишь.

— Кто я такой, чтобы тебя виноватить?

— А все равно виноватишь. Я по твоим глазам поняла, когда я тебе про этих женщин рассказывала. Верно я говорю?

— Верно, — чуть помолчав, согласился Кзума.

— То-то и оно! Вот от этого ты и приуныл. И почему?

— Я от тебя столько добра видел.

— Ну и что?

Кзума покачал головой.

— Я ничего не понимаю, ничегошеньки! Оставь меня в покое, женщина.

Лия улыбнулась, уставилась в пространство. И они долго сидели молча.

А вокруг них бурлила жизнь. Люди сновали взад-вперед. Дети резвились в канавах, играли, ели грязную апельсиновую кожуру.

Вечерами в Малайской слободе кипела жизнь. Пылкая, бурная, напряженная.

Люди пели.

И люди плакали.

Люди дрались.

Люди любили.

И люди враждовали.

Одни грустили.

Другие веселились.

Одни гуляли с друзьями.

Другие тосковали в одиночестве.

Одни умирали.

Другие нарождались на свет…

— Ты говоришь, что ничего не понимаешь в этой жизни, Кзума, а я, я вот понимаю. — Лия поглядела на него, и губы ее тронула улыбка, но глаза не смеялись. — Понимаю все, — шепнула она. — Выслушай меня, Кзума, — повторила ока уже вполне серьезно. — Я тебе еще раз попытаюсь втолковать, что такое городская жизнь. В городе ты с утра до вечера ведешь борьбу не на жизнь, а на смерть. Слышишь, борьбу! И когда спишь, и когда не спишь. И каждый борется только за себя. А иначе тебе каюк! Допусти только слабину, о тебя будут ноги вытирать. И оберут, и обведут вокруг пальца, и продадут с потрохами. Вот почему, чтобы жить в городе, надо ожесточиться, надо, чтобы твое сердце стало как камень. И лучше друга, чем деньги, в городе нет. На деньги можно купить полицию. На деньги можно купить человека, который отсидит за тебя в тюрьме. Вот какая она, здешняя жизнь. Хорошо ли, плохо ли, но от этого никуда не деться. И покуда ты этого не понял, Кзума, тебе здесь не жить. Там, в деревне, жизнь устроена иначе, здесь совсем не то.

Они снова замолчали. На небе зажглись звезды, взошла луна и поплыла по Млечному Пути на восток.

Розита, из дома напротив, завела патефон и, виляя пышными бедрами, вышла на веранду.

— Привет, — крикнула она через дорогу Лии.

— Пошли в дом, — недовольно сказала Лия. — Ужин, наверное, уже гогов.

— Мой белый дал мне фунт, — сказал Кзума. — Возьми у меня деньги: и ведь у тебя и сплю, и столуюсь.

Лия поднялась.

— Нет, получить первую получку, тогда и расплатишься. — отрезала она. — А теперь пошли.

Посреди кухни в продырявленной канистре из-под керосина горел огонь. Вокруг огня на полу расположилась Опора, Папаша, какой-то незнакомый Кзуме мужчина, Пьянчуга Лиз, ледащая Лина, Йоханнес и еще одна женщина — Кзума видел ее впервые.

Все, кроме Папаши, Йоханнеса и Пьянчуги Лиз, были трезвые.

Кзума, сынок, — приветствовал его Папаша, — я знаю, ты хочешь поставить мне выпивку, небось не забыл своего обещания?

— Он и так хорош, — сказала Опора и ткнула Папашу локтем.

— Сукин ты сын, Кзума, — лепетал Йоханнес.

— А тебе, Йоханнес, лучше бы помолчать, — сказала Лина.

— Сукин сын, — повторил Йоханнес, растирая лицо кулаком.

Лина кротко улыбалась. Трезвая, она выглядела на удивление хорошенькой. Кзума не верил своим глазам— неужели это та самая выпивоха, которую в воскресенье трясла белая горячка.

— Познакомься, это Самуил, — показала Лия на незнакомого мужчину. — А это Мейзи.

Кзума кивком поздоровался с новыми людьми. Женщина была молодая, но красивой ее никак не назовешь. Зато глаза ее искрились весельем, и этим она сразу располагала к себе.

— Элизы нет дома, — бросив взгляд на Кзуму, сказала Опора.

— Попридержи язык, старая, — прикрикнула Лия.

Опора прыснула:

— На ней одной свет клином не сошелся, верно, Кзума? Может, я и старая., ко получше иной молодой буду. Правду я говорю?

— Чем молоть языком, лучше бы покормила мужика, — окоротила ее Лия.

Посмеиваясь под нос, Опора поднялась и начала раздавать еду. Всем раздала, никого не обошла.

А Кзума никак не мог оторвать глаз от Лины.

— Поди пойми ее, — перехватила его взгляд Лия, — сын ее ходит в школу, без пяти минут учитель, у дочери большой дом и муж почти совсем белый, а она — это ж надо! — работает в подпольной пивнухе у черной бабы за жратву и выпивку. Вот и поди пойми ее после этого.

Лина понурилась. На глаза ее навернулись слезы. Лия кинулась к ней, притянула к себе. Лина прильнула к Лии, и Лия стала укачивать ее, ласково приговаривая:

— Не сердись, малышка, я не хотела тебя обидеть. Уж ты меня прости. Ну что ты, что ты, успокойся, не надо плакать. Ты же знаешь, я тебя люблю. Просто у меня язык без костей. На вот, вытри-ка слезы.

— Дети мои тут ни при чем, — сквозь слезы лепетала Лина, — Уж они ли не старались мне помочь…

— Да будет тебе, будет… Чего ты перед ними распинаешься, им-то какое дело? А все я виновата. Черт меня дернул тебя дразнить. Прощаешь меня, окаянную? — по-матерински участливо утешала Лия ледащую.

Лина кивнула, погладила Лию по руке.

— Вот и хорошо… А теперь садитесь-ка обе есть, — сказала Лия. Йаханнес обнял Лишу за шею, притянул к себе. Лина пыталась вырваться, но куда там. Под общий смех Йоханнес подхватил ее, как пушинку, и посадил к себе на колени.

— Зачем ты о ней так говорила? — спросил Лию Кзума.

— Ты же сам меня расспрашивал, — сказала Лия.

— А ты недобрая, — сердито сказал Кзума.

Лия пожала плечами и отвернулась.

В кухне завязался общий разговор, но Кзуме разговаривать не захотелось, и, покончив с ужином, он ушел. На душе у него было гадко, муторно. Он вышел на веранду, стал смотреть на улицу. Слушал уличные шумы, старался их различить. Гадал, где может быть Элиза, чем она сейчас занимается и как там его домашние в деревне? И чем они занимаются? И сам засмеялся своим мыслям. Ему ли не знать, чем они занимаются. Сидят-посиживают вокруг большою костра — сейчас туда вся деревня стеклась. Одни болтают, другие пляшут, третьи поют. Молодые резвятся, старые смотрят на них. Ему ли не знать, чем занимаются у них в деревне… А вот здесь, здесь все другое. Здесь никто никому не доверяет. Лия говорит, здесь не жизнь, а борьба. Йоханнес пьет, потому что боится жизни. Папаша пьет не просыхая. Послушать Опору, так можно подумать, она тронутая. А ледащая Лина, как напьется, одни человек, а как протрезвеет, совсем другой, и тогда несчастней ее никого не сыскать.

А Элиза, прекрасная Элиза, которая с лету все хватает, разве она, если приглядеться к ней, не странная? Он знал, что любит ее, тоскует по ней. И в атом знании было много печали. Разве Лия не предупредила его, что Элизе подавай такого, чтобы читал книги, одевался, как белый, и говорил по-ихнему? Но ведь та же Лия говорила, что он Элизе люб, чтобы он брал ее силком. Да разве он посмеет? А по своей воле Элиза к нему не придет — не о таком, как он, она мечтала. Никогда не понять ему городских обычаев, решил Кзума, глядя на Млечный Путь. Старики говорили, что умершие становятся звездами. Интересно, а его мать, она тоже стала звездой? Значит, она сейчас на небесах и видит его оттуда? «Мама, мама, как мне найти тебя среди звезд? Видишь ли ты меня?» И тут же посмеялся над собой — вот дурак, не нашел ничего лучшего — со звездами разговаривать. Чем он умнее своего пса, который вечно лаял на луну? А луне от этого ни жарко, ни холодно.

Из дому вышла Мейзи, подсела к нему.

— Ты все сердишься?

Кзума поглядел на Мейзи: лицо ее морщила улыбка, смеющиеся глаза сияли.

— Нет, — сказал он.

— Ты в нее сильно влюбился?

— В кого это?

— Я подумала, ты поэтому сердишься.

— Не понимаю, о чем ты.

— Не важно… Лия мне сказала, ты в городе новичок. И давно ты здесь?

— Всего четыре дня.

— Из каких ты мест?

Голос у нее был хриплый, грубоватый, но в нем звучала подкупающая задушевность.

— С Севера, наша деревня за Солончаковой горой. А ты?

— Я здесь родилась.

— В городе? — Он с любопытством поглядел на Мейзи.

Мейзи разобрал смех.

— Ну да. В городе.

— И ты никогда не была в деревне?

— Нет.

— И тебе не случается тосковать по деревне?

— Нет. Раз я не бывала в деревне, разве я могу тосковать по ней?

— И ты не чувствуешь себя несчастной, как они? — Он мотнул головой в сторону дома. Мейзи снова засмеялась. Смеялась она громко, заливисто, но в смехе ее не чувствовалось издевки. Две женщины и мужчина, проходившие мимо, обернулись на ее смех, улыбнулись Мейзи. Мейзи помахала им рукой. Они ответно помахали ей.

— Кто они такие? — спросил Кзума.

— Кто их знает.

Кзума поглядел на Мейзи. Смотри-ка, она родилась здесь, а когда он спросил, не чувствует ли она себя несчастной в городе, она только расхохоталась.

Мейзи ухватила его за руку и не выпускала до тех пор, пока не отсмеялась. Потом подняла на него глаза, смахнула слезы.

— Да нет, Кзума. С чего бы мне быть несчастной? Мне совсем не нравится быть несчастной. Я люблю радоваться, смеяться, а иначе жизнь не в жизнь. Слышишь, на углу танцуют. Пойдем и мы потанцуем…

— Не хочу…

Мейзи потянула Кзуму за руку.

— Ну пошли же, Кзума, — упрашивала она.

— Не пойду.

Мейзи выронила его руку, посмотрела ему прямо в глаза.

— Ее ждешь?

— Кого?

— Сам знаешь кого. Элизу, конечно, кого же еще? Но ты ей не подходишь. Она выше метит, много о себе понимает! Ей подавай такого, чтоб ситары курил, как белый, и разъезжал в машине, и на буднях в костюме ходил. Зря ты, Кзума, тратишь на нее время, она тебе натянет нос. А я тебя научу веселиться! Я тебе покажу, что и в юроде можно жить. Пошли со мной…

— Устал я. Я только сегодня начал работать на руднике, мне надо отдохнуть.

— С тебя всю усталость как рукой снимет, пошли.

Она вытащила его с веранды на улицу. Пение, хлопки придвигались все ближе и ближе. Мейзи висла у него на руке, вертела бедрами, приплясывала, то и дело забегала вперед, кружилась, вздувая юбку колоколом, и, отвесив ему поклон, вприпрыжку возвращалась и снова висла на его руке. В Мейзи жила такая радость жизни, что она заражала и его. Глаза Кзумы повеселели, он улыбнулся Мейзи в ответ.

На углу улицы, под фонарем, группа мужчин и женщин собралась в кружок. Они хлопали в ладоши, топали ногами в такт стремительной мелодии. Одна из женщин запевала.

В центре кружка танцевала пара — и танец этот был разговором, разговором мужчины и женщины, и вели они этот разговор на языке жестов и знаков. Оттанцевав, пара смешалась со зрителями, и в круг вступила другая пара. И она, в свой черед, начала разговор, — и тут в ход пускалось все — руки, ноги, бедра, глаза. А зрители похваливали танцоров, подбадривали их. Запевала затягивала песню чистым мелодичным голосом, зрители подхватывали ее, хлопали, топали ногами, раскачивались в такт, и лица их сияли радостью и весельем.

Кзума и Мейзи смешались с толпой. У Кзумы сразу полегчало на душе. И рядом с ним была Мейзи — глаза ее горели, зубы сверкали, она хлопала в ладоши, раскачивалась, подзадоривала его. И он не удержался — и ну хлопать в ладоши, ну раскачиваться, ну скалить зубы. И Мейзи одобрительно кивала головой.

В круг вступила пара. Величавым жестом мужчина призвал к себе женщину, приказал подползти к нему на коленях. Женщина надменно отпрянула. И вновь мужчина призвал ее к себе. И вновь женщина отказалась повиноваться. Мужчина рванулся за ней, но она ускользнула от него.

Зрительницы аплодировали женщине, зрители подзадоривали мужчину.

Мужчина горделиво выпрямился, затрясся от бешенства и велел женщине подползти к нему на коленях. В глазах женщины отразился ужас — ей был страшен гнев мужчины, и она, съежившись, бочком-бочком попятилась от него. Мужчина наступал на женщину. Она отступала. И вновь мужчина призвал женщину, и вновь его сотряс приступ гнева. Но женщина, хоть и сжалась в комок, отказалась повиноваться ему. И тогда мужчина ударил женщину. Она пошатнулась, лицо ее исказилось от боли, но не уступила. В отчаянии мужчина отвернулся.

Зрители жалели мужчину. Зрительницы уговаривали женщину держаться. А над толпой плыл чистый голос запевалы.

И вдруг мужчина повернулся к женщине — теперь он молил ее. Он больше не приказывал. Он просил, он пал перед ней на колени. И женщина исполнила победный ликующий танец.

Зрительницы вместе с ней радовались ее победе. Зрители вместе с ним огорчались его унижению.

Но вот победный танец оборвался. Женщина покорно приблизилась к мужчине — теперь она молила его. Женщина опустилась перед мужчиной на колени. И они обнялись.

Потом эта пара смешалась со зрителями. И на смену ей в круг вышла другая. И так далее…

Мейзи ткнула Кзуму локтем в бок, приглашая стать в круг. Они дождались, когда уйдет очередная пара, и вышли вперед…

Когда их танец кончился, они смеясь отошли в сторону. По лицу Кзумы тек пот. Мейзи утирала лицо платком. Тяжело дыша, они привалились друг к другу.

— Разве плохо быть счастливым? — спросила Мейзи.

— Очень даже хорошо, — ответил Кзума и поглядел в ее искрящиеся смехом глаза. — Пойдем еще потанцуем.

— Нет, — сказала она и взяла его за руку. — Уже поздно, тебе надо отдохнуть. Да и мне с утра на работу.

— Ну хоть ненадолго.

— Ни за что! Да и ты хорош, Кзума. То тебя сюда не затянешь, а то так разошелся, что за шиворот не оттянешь… Нам пора, тебя хватятся.

— Я уже вышел из детского возраста.

— Пошли, — сказала Мейзи и со смехом потащила Кзуму за собой.

Лия встретила их на веранде.

— Никак, тебе удалось развеселить нашего угрюмца, Мейзи?

— Ничего нет проще, он и сам рад повеселиться, было бы с кем. Верно я говорю, Кзума?

— Мейзи любого расшевелит, — улыбнулся Кзума.

— Ты ей приглянулся, — сказала Лия уже без улыбки.

— Что тут плохого? — спросила Мейзи.

— Спроси его, — ответила Лия.

— Может, он тебе самой приглянулся? — покосилась на Лию Мейзи.

Лия со смехом откинула голову назад.

— А ты его спроси.

Мейзи ухмыльнулась, взяла Лию под руку. Лия похлопала ее по руке.

— Элиза пришла, — сказала Лия.

Когда они вошли в комнату, взгляд Элизы сразу устремился на них. Рядом с ней сидел тщедушный, франтовато одетый юнец.

Элиза перевела взгляд с Кзумы на Мейзи, отметила, как Мейзи льнет к нему.

— Какой у тебя счастливый вид, Мейзи, — сказала Элиза.

— А я и впрямь счастлива! Я танцевала с Кзумой. Он мастак танцевать. А тебе случалось с ним танцевать, Элиза?

— Нет.

— А сильный какой. Уж как он мне нравится!

Элиза так и ожгла Мейзи взглядом, но Мейзи не отвела глаз.

— Где Йоханнес? — спросил Кзума.

— Завалился спать, — сказала Лия.

— Познакомьтесь, это учитель Ндола, — сказала Элиза, — мы с ним ходили гулять.

— Хорошо повеселились? — спросила Мейзи.

— Ага.

— Но и мы не скучали, верно, Кзума?

— Вот уж нет.

— Устала я, — сказала Лия. — Спать хочу. Ты где будешь спать, Мейзи, с Элизой или с Кзумой? — Голос ее звучал насмешливо, но Мейзи пропустила насмешку мимо ушей.

— Разберусь, — как ни в чем не бывало ответила она.

В Лииных глазах заблестели было злые огоньки, но тут же погасли.

— Ты бы прикусила язычок, не доведет он тебя до добра.

— Спокойной ночи, — сказал Кзума и прошел через двор к себе.

Сел на кровать, обхватил голову руками, Элиза ходила гулять с этой чахлой обезьяной, разодетой на манер белых. Тоже мне ухажер, у него руку толком пожать силы не хватает. А вот Мейзи, она девчонка что надо. Свойская, понятная. В первый раз с тех пор, как попал в город, он радовался жизни. А все благодаря ей, Мейзи. И как славно они танцевали! Да, ничего не скажешь, Мейзи девчонка что надо. А как зазывно она смотрит на него. И вдобавок добрая душа, не насмехается над ним, помогает разобраться в здешней жизни. И до чего жаркая, податливая. Будь Мейзи с ним, уныние с него как рукой сняло бы. Так нет же, он страдает по Элизе, а ей до него и дела нет — она гуляет с другим.

Кзума задул свечу, посидел в темноте. Закурил сигарету.

В дверь постучались.

— Кто там?

— Спишь?

Он узнал голос Элизы.

— Нет.

— Можно к тебе?

— Входи.

Кзума нашарил в кармане коробку спичек.

— Не зажигай свет, лучше я открою окно позади кровати — сегодня светит луна.

Элиза наткнулась на него, обогнула кровать и распахнула окно. Лунный свет залил комнату, и Кзума различил очертания Элизиной фигуры — она стояла совсем рядом.

— Можно я сяду?

— Да.

Воцарилось молчание, его нарушали лишь звуки города, врывавшиеся в окно.

— Как потанцевал? — спросила Элиза убитым голосом.

— Лучше не надо.

— Ты прямо светился от радости, а Мейзи повисла у тебя на руке.

— Я и в самом деле был рад.

— Тебе нравится Мейзи?

— Да. Я ее понимаю, и она ко мне расположена, и мне было хорошо от того, что она старалась доставить мне радость.

— Лии она тоже нравится, она всегда веселая, и люди к ней тянутся.

Они снова замолчали. Элиза порылась в кармане, нашла сигарету.

— Дай прикурить! Как тебе понравилось на рудниках?

— Нормально.

— Что ты там делал?

— Насыпал новый отвал, а он все никак не рос.

— Тяжело там работать?

— Терпимо.

Элиза затянулась сигаретой — в темноте вспыхнул огонек — и вздохнула.

— Почему ты пришла? — спросил Кзума.

— Потому что захотелось прийти, — мягко сказала Элиза.

— Ты же гуляла с учителем.

— А ты танцевал с Мейзи.

— Тебя же дома не было… Ты зачем сюда явилась, дразнить меня?

— Нет, я пришла потому, что я и хотела, и не хотела идти к тебе. Да нет, где тебе меня понять!

— Чего же это мне не понять?

— Тою, что творится в моей душе. Какая-то злая сила распоряжается мной. Я сама не пойму, что это за сила. Одну минуту меня тянет сюда, другую — туда. Одну минуту я знаю, чего хочу, другую — нет.

— Чего же ты хочешь сейчас?

— Сама не знаю Я пришла, потому что мне хотелось быть с тобой, и вот я с тобой, а мне все равно нехорошо. Но ты меня не понимаешь, верно?

— Иди ко мне, — властно сказал он.

Она придвинулась к нему, он обнял ее, прижал к груди. Постепенно напряжение оставило ее, и она со вздохом прильнула к нему.

— Ты на меня не злишься? — шепнула она.

— Her.

— Я тебе нравлюсь?

— Да.

— Очень?

— Очень-очень.

— А ты часом не любишь меня?

— Может быть… Не знаю… Ты занозой засела в моем сердце…

— Вот увидишь, я умею и смеяться и танцевать не хуже Мейзи, когда-нибудь и мы с гобой потанцуем.

Элиза обвила руками Кзумину шею, приникла к нему всем телом.

— Какой ты сильный!.. И такой большой… Я вся горю, Кзума.

Она поцеловала его долгим жарким поцелуем. Кзума сгреб ее, стиснул в объятиях, она изо всех сил прижалась к нему. Элиза любит его, ликовал Кзума, любит! Он склонил ее на кровать, нагнулся к ней. Глаза ее блестели. Он глядел — не мог наглядеться на ее сияющие радостью глаза, но они чуть ли не сразу погасли. Тело ее напряглось, она скинула его руку со своего бедра, вскочила. Кзума не стал ее удерживать.

— Не надо! Не надо! — выкрикнула Элиза, повалилась на кровать ничком и замерла.

Кзума чиркнул спичкой, зажег свечу. Элиза встала. Она кусала платок, по лицу ее струились слезы. Но ни звука не вырывалось из ее губ. Видно было, что она хочет что-то сказать, но не может. И так же молча выскочила из комнаты.

Кзума долго сидел, уставившись прямо перед собой. Потом задул свечу и лег. Но уснуть не мог. Долго валялся без сна, глядел на небо, прислушивался к постепенно затухающим звукам — вскоре дом заснул и лишь из города доносился смутный шум.

Вдруг дверь снова распахнулась — вошла Элиза и легла рядом. Он не повернулся к ней.

— Кзума, — тихо позвала она.

— Что тебе?

— Я плохая, но я ничего не могу с собой поделать. Если ты возненавидишь меня, я тебя пойму. Тебе бы надо меня побить. Но со мной творится что-то неладное. А все потому, что меня манит жизнь белых. Я хочу жить, как белые, ходить туда же, куда ходят они, делать то же, что делают они, а я… я черная! И ничего не могу с собой поделать! В душе я не черная. И не желаю быть черной. Я хочу быть как белые, понял, Кзума! Может, это и плохо, но я ничего не могу с собой поделать. Мне никуда от этого не деться. Вот почему я мучаю тебя… Пожалуйста, постарайся меня понять.

— Как я могу тебя понять?

Элиза вздохнула и вышла из комнаты.

Глава шестая

Тепло ушло, мало-помалу зима надвигалась на Малайскую слободу, Вредедорп и Йоханнесбург. Дни стояли холодные, а ночи и вовсе студеные. Люди, укутавшись потеплее, старались не отходить от очагов. Спали, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. Особенно тяжело приходилось зимой жителям Малайской слободы и Вредедорла.

Кзума четвертый месяц жил в городе. Вот уже два месяца, как он съехал от Лии и снял комнату в Малайской слободе. С тех самых пор он не видел Лию — избегал ходить к ней из боязни встретить Элизу. Забыть ее он не мог.

А вот с Лией ему хотелось повидаться, да и с остальными тоже. Кто, как не они, приветили его на первых порах, когда он пришел в город. Кто, как не они, накормили, приютили его. А он избегает их — и все из боязни встретиться с Элизой. И тем не менее оставался дома.

Он коротал вечер в холодной комнате, где не топился очаг и не с кем было перемолвиться словом, и тосковал по теплому Лииному дому, по блестящим Лииным глазам, по пьяной околесине Папаши, по мудрой, зоркой Опоре, которая все видела, да помалкивала. Даже по ледащей Лине, такой маленькой рядом с громадным Йоханнесом, и по той он соскучился. Он стосковался по всем им, на сердце у него было тяжело, и холод пронизывал его до костей. Он закурил трубку, затянулся. Потом решительно встал, надел пальто, вышел. Резкий ветер хлестнул по лицу — Кзуму проорала дрожь.

Несмотря на холод, на улицах было полно народу — как никак субботний вечер. Но до чего же здесь все изменилось с первой его субботы в городе, когда он гулял с Джозефом. Люди жались друг к другу, едва-едва перебирали ногами. Силачи куда-то подевались — видно, холод заставил одеться и их, так что они теперь не выделялись в толпе. На улицах больше не скапливался народ.

Он решил сходить в центр. Миновал парочку под фонарем. Мужчина обнимал женщину. Женщина смеялась. Кзума отвернулся, прибавил шагу. Но то и дело натыкался на парочки. Они шли рука об руку, согревая Друг друга. Видно было, что им хорошо вместе. Только он был один. Сквозь тонкие ботинки проникал холод. Моги закоченели. Но ему грех жаловаться, подумал Кзума, вспомнив, сколько одежды надавал ему белый. А мимо шли люди, у которых башмаков и тех не было. Попадались и такие, которые шли и вовсе без пальто; по их глазам было видно, до чего они продрогли, так что ему уж никак нельзя роптать. Но даже те, которые совсем озябли, были не одни. Кто шел с женщиной, кто с другом, а он, он был один-одинешенек.

Ближе к центру народу на улицах поубавилось. Больше встречалось белых, и белые тут были совсем другие. Ничуть не похожие на тех, кого он знал, — они и ходили, и выглядели по-другому. Он уступал им дорогу, слышал их разговоры, но они были ему чужими. Он на них не глядел, не прислушивался к их разговорам, не вглядывался в их глаза, его не интересовало, любит ли женщина того мужчину, с которым она идет рука об руку. Они были чужие ему — ему не было до них дела. Он миновал витрину ресторана. Там сидели белые — они ели, разговаривали, курили, пересмеивались. Так и подмывало туда войти — до того там было тепло и уютно. Кзума поспешил отвести глаза от витрины.

В другой витрине взгляд привлекали пирожки. Кзума загляделся на них. Но тут его тронули за плечо. Он обернулся, увидел полицейского, без лишних слов вынул из кармана пропуск и предъявил. Полицейский посмотрел на пропуск, оглядел Кзуму с головы до ног, вернул пропуск. Судя по всему, он парень не из вредных, решил Кзума.

— Куда путь держишь, Кзума? — спросил полицейский.

— Да так, гуляю.

— А чего бы тебе не отправиться домой, не засесть у очага с кружкой пива?

— Ты что хочешь, чтоб я в тюрьму загремел? — ухмыльнулся Кзума.

— И то правда, — засмеялся полицейский. — Но смотри у меня, чтоб не безобразничать.

Кзума посмотрел полицейскому вслед. А он неплохой парень. Наверное, недавно в полиции.

Кзума свернул на Элофф-стрит — в самый центр города. Народу тут было видимо-невидимо. Кзума с трудом продвигался в толпе белых — то и дело приходилось уступать дорогу и при этом еще следить, чтобы не попасть под машину.

Кзума горько усмехнулся: если он где и чувствовал себя привольно, то только под землей, на руднике. Там он был хозяин, понимал, что к чему. Там ему и Рыжий был не страшен, потому что тот зависел от него. Кзума был старшой. Он отдавал приказания горнякам. Для него они готовы были расшибиться в лепешку; а для Рыжего — нет, для других белых — нет. Кзума убедился в этом, убедился на опыте. Там, под землей, белый уважал его и советовался с ним, прежде чем приступить к любому делу. Вот почему под землей Кзума чувствовал себя как дома.

Его белый старался с ним подружиться, потому что горняки уважали его. Но никогда белому и черному не быть друзьями. Работать вместе — это они могут, но и только. Кзума усмехнулся. Он не хочет жить, как белые. Не хочет водить дружбу с белым. Работать на белого, это — да, но и только. Недаром горняки уважают его больше Йоханнеса. А все потому, что он, хоть и умеет ладить со своим белым, никогда не величает его баасом.

Тут ему снова вспомнилась Элиза — и куда только подевалась его гордость. Как ни пытался он ее забыть — тщетно! С каждым днем он все больше и больше тосковал по ней. А Элиза хочет жить, как белые, и поэтому он не желает знать белых.

— Смотри-ка, Ди, а вот Кзума!

Кзума обернулся и увидел Рыжего — тот шел под руку с женщиной. Глаза его смеялись, губы растягивала улыбка. Кзума никогда еще не видел, чтобы Падди смеялся.

— Привет, Кзума!

Падди протянул Кзуме руку. Кзума не сразу решился ее пожать. Рыжий явно подвыпил.

— Познакомься с моей девчонкой, Кзума. Ну как, одобряешь мой вкус? — веселился Падди.

Кзума поглядел на женщину, она улыбнулась и в свою очередь протянула ему руку. Белые прохожие останавливались, косились на них. Кзуме стало неуютно. И чего бы Рыжему не увести ее поскорее, подумал он, но пожал протянутую женщиной руку. До чего же она маленькая, нежная!

— Так вот он какой, Зума! — сказала женщина.

— Его имя начинается с «к», — сказал Падди.

— Зума, Рыжий только о вас и говорит, — сказала женщина.

— Мы загораживаем дорогу, — сказал Падди и, взяв Кзуму за руку, отвел в сторону. Они прошли чуть дальше по улице и свернули в переулок.

— Вот где я живу, — сказал Падди.

— Пригласи его к нам, Рыжий, — сказала женщина.

— А это мысль! — обрадовался Падди. — Пошли с нами, Зума, поужинаешь у нас. Ладно?

— Нет, — сказал Кзума.

— Пошли, пошли, — не отступался Падди и чуть ли не силой впихнул Кзуму в лифт.

Они вышли из лифта и вслед за женщиной прошли в квартиру.

Кзума озирался по сторонам: ему никогда не доводилось бывать в таких квартирах. Очага, похоже, тут нет, а в комнате все равно тепло.

— Садитесь, Зума, — сказала женщина.

Кзума примостился на краешке стула. Женщина сняла пальто и ушла в другую комнату, Падди раскинулся на кушетке.

Женщина вернулась с тремя бокалами.

— Это вас сразу согреет, — сказала она, протягивая Кзуме бокал.

Падди поднял бокал:

— За Зуму, лучшего из горняков!

— За Зуму! — вторила ему женщина.

Падди и Ди осушили бокалы. А Кзума никак не решался выпить свой. Ему казалось, что он все еще держит руку женщины в своей руке. Такую маленькую, нежную. Какая она красивая, эта Ди, — глаза радуются смотреть на нее, но он не хотел на нее смотреть.

— Выпейте, Зума, — сказала женщина.

Вино согрело Кзуму. Ди забрала у Кзумы пустой бокал, включила радио.

— Ужин готов, — обратилась она к Падди. — Поставь еду на сервировочный столик и вези сюда.

Падди вышел.

Теперь мне понятно, чего хочет Элиза, но такой жизнью нам не жить. Экая дурость думать, что это возможно. Кзума оглядел комнату. Красивая комната, спору нет: на полу ковер, книги, радиоприемник. Полно всяких замечательных вещей. Красиво, очень красиво, но все это не для нас. И дурость, ох какая дурость, тянуться за белыми. Пить вино, держать на столе бутылку, не опасаясь, что, того и гляди, нагрянет полиция, — да кто позволит черным так жить? И может ли Элиза походить на женщину Рыжего?

Ди заметила, что он разглядывает комнату.

— Вам нравится?

— Что? — Кзума не сразу вернулся к действительности.

— Я о комнате спрашиваю, — ответила Ди.

— Очень, — сказал Кзума.

Ди участливо смотрела на Кзуму, на щеках ее, когда она улыбнулась, заиграли ямочки — точь-в-точь такие, как у Элизы. По тому, как Ди смотрела на него, Кзуме стало ясно, что она разгадала его мысли, и он отвел глаза.

— Рыжий хочет, чтобы вы с ним были друзьями, — сказала Ди.

И снова Кзума поглядел на нее. И снова подумал: а ведь она догадывается о том, что творится у него на душе. Кзума глядел на Ди и видел, как лицо ее осветила улыбка.

— Он белый, — сказал Кзума.

Улыбка погасла, глаза Ди погрустнели. Кзума вдруг ощутил жалость к Ди и опешил: пожалеть белую женщину, такого он сам от себя не ожидал.

— И значит, нам не быть друзьями?.. — сказала она.

Падди прикатил столик с ужином. Кзума чувствовал себя неловко, но Падди и Ди разговаривали так, будто ничего не замечали, и вскоре Кзума перестал стесняться и принялся за еду.

Покончив с едой, они выпили еще вина. Кзума и Падди разговаривали о руднике, припоминали всякие забавные истории, от души смеялись. Временами Кзума забывал, что его собеседники белые, и сам заговаривал с Ди. Потом Падди убрал тарелки.

И тут Кзуму потянуло рассказать Ди об Элизе, но он не знал, как к этому подступиться. Ди предложила ему сигарету, закурила и сама. Элиза тоже курила. Кзума поглядел на Ди и улыбнулся.

— Чему вы улыбаетесь?

— Моя девушка тоже курит.

— А что тут плохого?

Кзума ничего не ответил.

— Как зовут вашу девушку?

— Элиза.

Самое время рассказать ей об Элизе, но он не мог выдавить из себя ни слова.

— Рассказывайте, — сказала Ди.

— О чем?

— О том, о чем вам давно хочется мне рассказать. Скоро вернется Рыжий, а я знаю, что вам не хочется откровенничать при нем.

— А вы, похоже, все знаете?

— Нет… Но это я знаю точно. Рассказывайте.

— Вы славная, — сказал Кзума.

— Спасибо. Я желаю вам добра. Рассказывайте.

— Моя девушка — учительница, и ей хочется быть такой, как белые женщины. Жить в похожей квартире, одеваться, как вы, и заниматься тем же, а что это, как не дурость: ведь такая жизнь не для черных. Но она не может ничего с собой поделать, и от этого ей плохо.

— А вам?

— Ну а мне, мне тоже плохо, потому что она и хочет и не хочет меня разом, и это тоже от дурости.

— Нет, это не от дурости, Кзума.

— Но она же не может быть такой, как вы.

— А разве душа у нас не одинаковая?

— Нет, и поэтому для меня существует только мой народ.

— Вы не правы, Зума.

— Нет, я прав, от этого никуда не уйти, а добрыми пожеланиями ничего не добьешься.

— Послушайте, Зума, я белая, а ваша девушка черная, но в душе мы одинаковые. Ей нужно то же, что и мне, и мне — то же, что и ей. В душе мы с вашей Элизой ничем не отличаемся, правда, Зума?

— Быть такого не может.

— Может, Зума, в душе мы все одинаковые. Что у черной, что у белой девушки душа одна и та же.

— Одна и та же?

— Да.

— Вы ошибаетесь.

— Нет, я права. Зума, я знаю, что это так.

— Быть такого не может.

— Может, и хоть вы мне и не верите, тем не менее я права.

В комнату вошел Падди, Кзума поглядел на Ди и встал.

— Мне пора, — сказал он.

— Ты чего поднялся, Зума? — сказал Падди. — Посиди еще.

— Ладно, идите, Зума, — сказала Ди.

— Ну как, нравится тебе моя девчонка? — спросил Падди.

— Она славная, Рыжий, вам с ней повезло, — сказал Кзума.

— Я тебя провожу, — предложил Падди.

Ди взяла Кзуму за руку, поглядела в глаза, улыбнулась.

— Я права, Зума.

— Возможно, но я с вами не согласен. — И он пошел за Падди к лифту.


* * *

Падди вернулся, не спеша притворил дверь. Ди наблюдала за ним. Он подошел к кушетке, потянул Ди за руку, усадил рядом, обнял за плечи. Они посидели молча.

— Что ты думаешь о Зуме? — спросил наконец Падди.

— Что о нем думать — горняк как горняк.

— Да нет, Зума парень в своем роде замечательный.

— Может, парень он и замечательный, но пока твой Зума еще не человек, а горняк, и только. Девушка его, она уже человек, и поэтому ему ее не понять. Ему не понять, почему ей нужны те же вещи, что и мне, но у меня они есть, а у нее их нет. И в другом ты не прав, Рыжий, ты считаешь, что Зума тебя не любит, а на самом деле вы живете в разных мирах.

— Что за чушь, Ди?

— Ты сам должен в этом разобраться.

— Да Зума точно такой же человек, как я.

— Нет, Рыжий, он смиряется с тем, с чем ты никогда бы не смирился. Вот почему, хотя и не только поэтому, он так нравится белым. На него можно положиться, чего никак не скажешь о старшом Криса, Йоханнесе.

— Мне кажется, ты ошибаешься, Ди.

Ди горько усмехнулась.

— Как же, как же, Рыжий, я знаю, «при всем при том, при всем при том судите не по платью»… И я сужу не по платью, не думай, но, по-моему, человеком можно назвать только того, кто умеет постоять за себя. А твоему горняку ничего подобного просто в голову не приходит. И хотя в душе его смятение и замешательство, он принимает все как должное. Он человек — кто спорит? Он говорит, ест, любит, думает, тоскует, но и только.

— Нет, в нем есть и гордость, и независимость.

— Они есть и у животных, Рыжий. Человек в твоем Зуме еще не пробудился, вот почему он такой красивый, сильный и гордый, и вот почему тебе видится в нем африканец будущего. Но тут ты жестоко ошибаешься.

Лицо Падди омрачилось. Долгое время они молчали, потом Ди встала и ушла на кухню.

— Ты все усложняешь, Ди, — крикнул ей вслед Рыжий. — Послушать тебя, так кажется, что у нас нет никакой надежды.

Ди засмеялась.

— Чтобы я когда-нибудь еще сошлась с ирландцем, — отшутилась она. — Вечно они кидаются из одной крайности в другую.

— Ди, шутки в сторону.

Никакого ответа. Рыжий подождал. Чуть погодя Ди заговорила, не спеша, не сразу подбирая слова, но вместе с тем так, будто бы она не придает тому, о чем говорит, особого значения.

— У людей, мнящих себя прогрессивными, самые различные и весьма причудливые понятия о том, что представляет собой африканец, но всех их роднит одно: они хотят определить, каким быть хорошему африканцу, хотят ему благодетельствовать. Да ты и сам знаешь, о чем я говорю. Оки хотят руководить этим африканцем. Предписывать, что ему делать. Хотят думать за него, считают, что он будет жить их умом. Хотят, чтобы он зависел от них. И твой Зума — тот самый образцовый африканец, который нужен этим мнящим себя прогрессивными людям. Вот почему он так пришелся тебе по душе.

— Неправда, Ди, по-моему, ты к нему несправедлива.

— Прости, Рыжий, но я и правда так думаю.

— Во всяком случае, твоя теория к Зуме неприменима. Он держится со мной недружелюбно.

— Тут есть известное противоречие, но оно ничего не доказывает. Ты не понимаешь, никакого недружелюбия со стороны Зумы нет. Просто вы живете в разных мирах. Африканец, который хочет жить, как белый, всегда подозрителен, если только он не глядит белым в рот и не позволяет им собой руководить.

Ди вернулась из кухни, села напротив.

— Ну и что?

— Ну и ничего.

— Выходит, у тех, кто, как ты говоришь, мнят себя прогрессистами, безвыходное положение?

— Да, до тех пор, пока они не признают, что африканцы могут руководить не только черными, но и белыми.

— А как насчет Зумы?

— Меня больше занимает его девушка. Она тянется к белым и возмущается ими. Она общественное животное, твой Зума — нет.

— Ты не права, Ди. В судьбе этой девушки уже заложена трагедия, а для Зумы есть еще надежда. Ты выдаешь свои пожелания за факты. Тянуться к белым и возмущаться ими — этого мало.

— Но это свойственно человеку.

— Да, детка, очень даже свойственно, но, увы, для общественного, как ты говоришь, животного и этого мало. Можешь насмешничать, сколько твоей душе угодно, но в Зуме чувствуется сила, а сила заставляет с собой считаться. Ты не понимаешь, что он такой же человек, как его девушка, ты или я, и что именно это поможет ему пробудиться. Издевайся сколько душе угодно над так называемыми прогрессистами, Ди, но, бога ради, не теряй веры в человека. Одним разрушением ничего не достигнешь, надо уметь созидать, а созидание невозможно без веры. Ты должна поверить в африканца Зуму, горняка, хотя у него и нет общественного сознания, он не умеет ни читать, ни писать и не может постичь, почему его девушка хочет жить, как ты. Но я тебе вот что хочу рассказать. В первый же его день на руднике, когда Смид велел ему толкать вагонетку, а он не знал, как за нее взяться…


* * *

Расставшись с белыми, Кзума испытал облегчение. Ему было с ними неловко. Чем больше они старались, чтобы он чувствовал себя у них как дома, тем больше он конфузился. Правда, с Ди ему было легче. Она понимала его, чутье у нее было потрясающее. И Кзума впервые видел, как Рыжий улыбался.

Кзума не стеснялся только, когда остался с Ди один па один. Он и сам не понимал, почему ему вдруг захотелось рассказать Ди об Элизе. Наверное, потому что она была такая умная и все понимала. Да нет, не такая она и умная. Сказала же она, будто нет ничего плохого в том, что Элиза хочет жить, как белые. А разве это не дурость: Элизе никогда так не жить.

А чем плохо так жить? Теперь он видел своими глазами, как живут белые. И понял, почему Элиза хочет так жить. Понял, чего именно она хочет. И от этого ему стало легче.

Он перешел улицу — решил вернуться в Малайскую слободу. Теперь холод донимал ого меньше. Белые накормили его на славу, но наесться он не наелся: маисовой каши не подавали, а хлеба всего ничего. Разве эго еда для мужчины? А так приняли его, лучше не надо, намерения у них были самые добрые. Повезло Рыжему с Ди, она славная, даже с африканцем и то держится по-дружески.

Рыжий, тот тоже держится по-дружески, но совсем па другой лад. Рыжему надо, чтоб ты ему доверял, чтоб ты в трудную минуту обратился к нему, — вот чем вызвано его дружелюбие. И об этом нельзя забывать. А раз чувствуешь такое, трудно вести себя по-дружески. Ну а с Ди ему проще. Когда она интересовалась, о чем он думает, за этим ничего не крылось. Вот почему Кзуме было так легко с Ди.

Но вот уже центр остался позади. Белые попадались все реже. Черные, наоборот, все чаще. Все реже надо было уступать белым дорогу — и тревога постепенно отпустила Кзуму.

Он касался встречных плечами, не думал отскакивать в сторону. Налетал на них, чувствовал теплоту их тел. И здесь все это воспринималось как должное. Недаром это была Малайская слобода. А если здесь и встречались белые, то разве что сирийцы и цветные. Ну, а к ним и отношение совсем иное, они вроде бы как и не белые. Коли на то пошло, среди их женщин есть и такие, которые за деньги спят с африканцами. Да, с сирийцами все проще.

Он свернул на Джеппе-стрит и увидел, как чуть дальше по улице группа людей, задрав голову, смотрит вверх. Кзума прибавил шаг, смешался с толпой и тоже задрал голову, но ничего не увидел.

— На что вы смотрите? — спросил он стоящего рядом человека.

— Сам не знаю, — сказал тот.

Не спуская глаз с крыши, Кзума стал выбираться из толпы и налетел на машину.

— Что случилось?

— Да вон человек убегает по крыше от полиции.

— Где?

Женщина ткнула пальцем. Кзума пригляделся: да вот же он! Человек полз по скату крыши, по пятам за ним полз полицейский. Кзума затаил дыхание: крыша круто пошла вниз, одно неосторожное движение — и беглец сверзится, и тогда его ждет верная смерть или увечье. Да и полицейского тоже. Толпа дружно ахнула. Беглец потерял равновесие и медленно пополз вниз. Все ниже, и ниже, и ниже. Он был почти у края крыши. Если чудом не удержится, он неминуемо рухнет вниз. Вот оно — одна нога его уже свесилась с крыши. А за ней другая. Еще миг — и он упадет. У Кзумы перехватило дыхание, сердце бешено колотилось. Беглец вцепился в край крыши и повис. Толпа в ужасе замерла. Еще чуть-чуть — и полицейский настигнет беглеца.

Толпа заколыхалась — стройный, элегантно одетый мужчина раздвигал людей, прокладывая себе дорогу. И одеждой и манерами он походил на белого, и так же бесцеремонно расталкивал толпу. Зеваки, с трудом оторвав глаза от крыши, пялились на него.

— Кто он такой? — спрашивали одни.

— Кто он такой, чтобы так себя вести? — спрашивали другие.

И тут кто-то шепнул:

— Это врач, доктор Мини.

И вот уже по толпе зашелестел шепот. Кзума тоже покосился на доктора. Доктор не сводил глаз с беглеца, раскачивающегося на краю крыши.

— Кто он такой? — спросил доктор резким тенористым голосом. Никто ему не ответил.

— Что он натворил? Кто это видел? — снова спросил доктор.

— Играл в кости, — угрюмо буркнул какой-то оборванец.

Раздался женский вскрик: теперь уже за беглецом охотились двое полицейских и оба неуклонно надвигались на него. Медленно, осторожно. Но женщину явно испугало не это: она заметила, как у беглеца сорвалась рука — теперь он висел лишь на одной руке. Толпа замерла: вот оно, сейчас затравят зверя. Машинально, все как один, сделали шаг вперед. Во главе с доктором. Кзума пробился вперед. И тут беглец, словно ему наскучило висеть между небом и землей, разжал руку. Толпа дружно охнула, беглец мелькнул в воздухе, глухо стукнулся о землю и затих. Толпа, казалось, приросла к земле.

Но вот беглец шевельнулся. И толпа перестала жить как единое целое, распалась. Доктор рванулся к беглецу, наклонился над ним. Зеваки обступили их тесным кольцом.

— Ему нужен воздух, — сказал доктор.

Кзума распихал зевак.

— Ему нужен воздух, — повторил он.

Доктор ощупал беглеца.

— Ничего страшного, у него сломана только рука.

— Помогите мне удрать, — прошептал беглец.

Вдруг толпа раздалась, попятилась — к беглецу спешили полицейские.

— Назад, — скомандовал полицейский, который шел первым.

Кзума отпрянул вместе с толпой. Лишь врач не тронулся с места.

— Да ты что, оглох? — рявкнул на доктора полицейский. Врач встал, поглядел на полицейского.

— Я доктор Мини.

Полицейский захохотал.

Второй полицейский отстранил его и со всего маху отвесил доктору пощечину.

— Вам за это придется отвечать, — выкрикнул доктор.

Второй полицейский снова занес руку для удара.

— Зря ты с ним связываешься, это же врач, — выступил вперед третий полицейский, постарше тех двоих.

Полицейские вытаращились на вновь подошедшего: вид по было, что они не верят ему.

— Что, я вас обманывать стану? — сказал пожилой полицейский.

— Я хочу забрать этого человека с собой, — обратился доктор к пожилому полицейскому. — У него сложный перелом руки, и он нуждается во врачебной помощи.

— Еще чего! — сказал первый полицейский. — Поедет, куда следует — прямым ходом за решетку.

Доктор достал визитную карточку, протянул пожилому полицейскому.

— Я состою в штате городской клиники, и если во мне возникнет нужда, вот мой домашний адрес. Я забираю этого человека с собой. Через час можете прийти за ним. Но если вы придете, знайте наперед: я подам на вас жалобу за оскорбление действием.

Полицейские в замешательстве переглядывались. Лицо первого выражало злое упрямство. Второй явно испугался. У пожилого на лице была написана скука, усталость. Он взял у доктора карточку, согласно кивнул. Первый открыл было рот, но второй покачал головой, и первый так ничего и не сказал.

— Пусть кто-нибудь поможет мне донести раненого до машины, — сказал доктор.

Первый полицейский резко обернулся, взглядом пригвоздил толпу. Грозно занес дубинку. Никто не тронулся с места. Доктор попытался приподнять беглеца, но ему это оказалось не по силам.

И тут вперед выступил Кзума. Полицейский угрожающе замахал дубинкой, буравя Кзуму злобным взглядом, но Кзума не отвел глаз и подошел прямо к доктору. Доктор поднял голову, просиял навстречу Кзуме улыбкой.

— Подержите раненого, но так, чтобы не задеть руку.

— А ну погоди, — ткнул Кзуму дубинкой первый полицейский.

Кзуму трясло от ярости. Кулаки отяжелели, стали твердыми, как ядра.

— Предъяви свой пропуск.

Кзума вынул пропуск, протянул полицейскому. Тот долго изучал его, потом вернул.

Кзума поднял беглеца. Толпа раздвинулась, пропуская их. Первым шел доктор, за ним Кзума. Открыв дверцу машины, доктор вместе с Кзумой бережно уложили беглеца на заднее сиденье.

— Не могли бы вы поехать со мной — в одиночку мне не вынести его из машины.

Кзума кивнул.

— Садитесь рядом с ним и придерживайте, чтобы он не зашиб руку.

Доктор захлопнул дверцу, включил мотор. Прежде чем тронуться, он обернулся, следом за ним обернулся и Кзума. Двое полицейских с дубинками разгоняли толпу, люди разбегались кто куда. Только пожилой полицейский стоял на том же месте, и на лице его по-прежнему были написаны скука, усталость.

Машина медленно, плавно тронулась. Доктор достал сигарету, передал пачку Кзуме.

— Как вас зовут?

— Кзума.

— Давно вы приехали в город?

— Три месяца назад.

— Вот оно что.

Остаток пути они ехали молча.

Кзума то и дело переводил взгляд с человека на заднем сиденье на человека за рулем. И тот и другой африканцы, но до чего же они разные! Тот, что лежал радом с ним, не вызывал у Кзумы особого уважения. Таких, как он, здесь много — хоть пруд пруди. Они только и знают, что пить, драться и резаться в кости. Кзума нагляделся на них, он их насквозь видел. А вот такие, как тот, что за рулем, это совсем другой коленкор. Таких тут днем с огнем не сыскать. Даже белые, и те чувствовали разницу и обращались с ним иначе. Никто из тех, с кем Кзума сталкивался, не осмелился бы пойти против белых. А ведь доктор тоже черный.

Доктор остановил машину на другом конце Малайской слободы, вдвоем они внесли раненого в дом.

В дверях их встретила цветная женщина, такая светлокожая, что легко могла сойти за белую. Она и одета была тоже как белая. А до чего же красиво было в доме у доктора — еще красивей, чем у Рыжего. И полным-полно всяких интересных вещей — даже больше, чем у Рыжего.

Они внесли раненого в кабинет. Женщина помогла доктору снять пальто и надеть взамен другое, белое, из тонкого материала.

Споро, ловко, бережно доктор обработал перелом. Женщина ни на минуту не отходила от него, подавала всякие инструменты, помогала, разговаривала. Кзума, присев на низкий стульчик, любовался их слаженной работой. Не исключено, что это докторова жена, подумалось ему.

Когда они кончили бинтовать перелом, доктор помыл руки, женщина чмокнула его в щеку, и тут Кзума окончательно уверился, что она докторова жена.

— Готово! — сказал доктор, улыбнувшись Кзуме.

Улыбнулась и женщина. Пожалуй, мне пора идти, решил Кзума, но тут в кабинет пришла черная женщина, принесла какое-то снадобье в стакане и заставила беглеца выпить. Беглец тут же привстал на кушетке.

— Спасибо вам, доктор, — сказал он. — А нельзя ли мне уйти?

— Что вы, как можно? Я же сказал полицейскому, чтобы они возвращались через час. Оки вряд ли придут, но на всякий случай надо подождать. Так что, пока суд да дело, ложитесь и набирайтесь сил.

— Но меня же арестуют.

— Пусть только попробуют — тогда я подам на них в суд за оскорбление личности. А отпусти я вас, мне не миновать неприятностей.

Беглец на это ничего не ответил, только обвел взглядом комнату.

— Кзума, не могли бы вы тоже подождать, мне нужен свидетель. А вы все видели.

Кзума кивнул.

Цветная женщина накрыла раненого одеялом.

— Пойдем выпьем чаю, Кзума, — сказал доктор.

И они вышли. В соседней комнате горел жаркий огонь. Играло радио, а свет зажигался, стоило только нажать пальцем на кнопку в стене. Не нужно никаких керосиновых ламп, никаких свеч. Кзума оглядел комнату. Доктор поймал его взгляд и усмехнулся. Эта усмешка не укрылась от глаз Кзумы. Его посетило то же чувство, что и в доме Рыжего: словно он затесался сюда по ошибке, словно ему здесь не место.

Доктор заметил, как омрачилось Кзумино лицо.

— В чем дело, Кзума?

— Вы живете совсем как белые.

Доктор с женой рассмеялись.

— Ты не прав, Кзума, — сказал доктор. — Совсем не как белые, а просто по-человечески, и жить так вовсе не значит подражать белым, потрафлять их вкусам. Так подобает жить всем, потому что человеку следует жить по-человечески, а белый он или черный — значения не имеет. Вот когда мы живем не по-человечески, тогда мы потрафляем вкусам белых, потому что они хотят, чтобы мы так жили.

— Доктор, доктор! — всполошенно ворвалась в комнату черная женщина. Лицо у нее было расстроенное.

— Что случилось, Эмили?

— Тот пациент, которого вы перевязали, удрал, доктор.

— Вот оно что…

Кзума посмотрел на доктора. Какое горькое, убитое у пего лицо — и Кзуме вспомнились лица горняков, грузивших вагонетки мелким сырым песком, который все не убывал. Но лицо доктора тут же посуровело, стало спокойным и непроницаемым.

Он встал и вышел в кабинет. Остальные потянулись за ним. Одеяло валялось на полу. В открытое окно задувал резкий ветер. Беглец скрылся. Цветная женщина взяла доктора за руку. Эмили затворила окно.

— Вы свободны, Кзума, — резко, не поднимая глаз, сказал доктор.

Кзума обиделся. Он-то, спрашивается, в чем виноват? Он согласился остаться по просьбе доктора, а потому что тот, другой, удрал, доктор вымещает свое недовольство на нем. Кзума возмутился, но обида была даже сильнее возмущения.

Кзума круто повернулся и двинулся к двери. Докторша кинулась за ним, протянула ему руку, улыбнулась.

— Большое вам спасибо, — сказала она.

Кзума пожал протянутую руку. Какая она нежная, крохотная — совсем как у той белой женщины!

Глава седьмая

Хотя час был поздний, Кзуме не хотелось идти домой. Что там делать? Торчать в нетопленой комнате. Лежать в холодной постели. А что толку? Заснуть он все равно не заснет, а валяться в холодной постели без сна не очень-то приятно. Он поднял глаза — небо казалось далеким-далеким, звезд почти не видно. Вот мигнула одна и тут же погасла.

Он завернул за угол и ему вдруг по-новому открылась Малайская слобода. Открылась совершенно по-иному.

Малайская слобода. Ряды за рядами улиц, пересекающих ряды за рядами улиц. Почти всегда узких. Почти всегда разных. Почти всегда темных. Ряды за рядами домишек. И конца-краю им нет. Ряды за рядами улиц, ряды за рядами домишек.

Шатких мрачных домишек, таящих за своими стенами жизнь и смерть, любовь и ненависть, недоступные взглядам прохожих. Мутные грязные лужи на песчаных мостовых. Малышня, плещущаяся в лужах. Кучки игроков на углах. Стайки ребятишек, рыщущих по канавам, наперебой отталкивая друг друга, кидающихся на отбросы. Проститутки на углах, сводники, ведущие с ними переговоры.

Доносящееся невесть откуда приглушенное унылое бренчание расстроенного фортепиано, на котором наигрывают одну и ту же мелодию, топот отплясывающих под нее ног. Крик, — визг, брань. Драки, воровство, ложь.

Но прежде всего ему открылась самая суть Малайской слободы. Жар, разлитый в воздухе, даже в самую студеную ночь.

Жар людских тел — живых, дышащих, трепетных. Жар животворнее воздуха, и земли, и солнца. Животворнее всего на свете. Жар, который таит в себе бурная пульсирующая жизнь. Биение сердец. Молчание и шум. Движение и покой. Жаркое, плотное, темное покрывало жизни. В этом и была вся Малайская слобода. Живая жизнь, которой нет названия. Темная река жизни.

Кзума старался разобраться в своих мыслях, облечь их в слова, но у него ничего не получалось. Он глядел на улицы, дома, людей и не видел ничего, кроме улиц, домов, людей. Чувство, недавно охватившее его, прошло, как сон.

— Пойду-ка я к Лии, — сказал он и свернул к ее дому.

В этот субботний вечер он рассчитывал застать у Лии полный сбор. Но, подойдя к дому, не услышал ни звука. Он толкнулся в калитку — она оказалась заперта изнутри. Постучал во входную дверь. Подождал и постучал снова.

И в памяти встала та первая ночь, когда он впервые пришел в Лиин дом. Как давно это было! Даже не верилось, что с тех пор прошло лишь три месяца. Сколько всего случилось за это время. Он с трудом вспоминал себя, тогдашнего. Постучал еще раз. Погромче.

Дверь приотворилась, в щель выглянула Опора. Она не сразу узнала его, а узнав, заквохтала, закудахтала, втащила в дом.

— Кзума! Пропащая душа! А мы думали-гадали, куда ты запропастился? Входи быстрее!

У Кзумы было ощущение, что он вернулся в родной дом. Вот она, Опора, тут. Та же, ничуть не изменилась. Те же чертики пляшут у нее в глазах, и сразу видно, что она хоть и помалкивает, а все понимает.

— С чего бы это в городе сегодня так тихо? — спросил Кзума.

— Полиция по соседству рыщет, многих торговок застукали за продажей пива и посадили.

— Лию предупредили?

— А ты как думаешь — за что Лия деньги платит?

— А своих товарок Лия предупредила?

Опора вскинула бровь и презрительно ухмыльнулась.

— Да ты, я вижу, не поумнел.

В доме тоже было непривычно тихо, точь-в-точь как в то первое утро, когда он тут проснулся. Он пошел за Опорой в кухню. Там топился очаг. У очага разлегся на полу Папаша — его свалил хмельной сон. Рот его был разинут, изо рта ползла струйка слюны.

— Где остальные?

— Лия, Элиза и Мейзи пошли в кино, Джозефа зацапали две недели назад и запрятали на полгода за решетку. На этот раз ему не удалось отделаться штрафом.

— И Мейзи с ними?

— А ты что, пропустил мои слова мимо ушей? — стрельнула в него глазами Опора.

— Все враки, старая.

Опора так заразительно засмеялась, что Кзума не мог не присоединиться к ней.

— Я же ничего не сказала.

— Чего не сказала языком, сказала глазами. Только все ты врешь.

— А что это я такого соврала?

— Да ты намекаешь, будто у меня шашни с Мейзи.

— Ну и что?

— А то, что сначала говоришь, а потом норовишь уйти в кусты или спрятать голову, все равно как страус, только страус прячет голову в перья, а у тебя перьев нет, ты ж не страус, а старуха, так что тебе спрятаться некуда.

Опора зашлась от смеха, бока ее заколыхались. Кзума старался не рассмеяться, делал зверское лицо, но ему здесь было так по-домашнему уютно, что он и не хотел, а захохотал вместе с веселой старушкой.

Отсмеявшись, Опора утерла слезы, погладила Кзуму по руке, ее дубленое, изрезанное морщинами лицо подобрело.

— Смотри, ишь как разговорился у нас в городе! Вот и славно! А когда из деревни пришел, из тебя, бывало, слова не вытянешь. Мужчина должен уметь разговаривать… Скажи, ты есть хочешь?

— Нет, я встретил моего белого, он зазвал меня к себе и накормил.

— Фу-ты ну-ты! Высоко залетел! Ешь с белыми! А нарядился-то как! Чего ж удивляться, что ты к нам носу не кажешь! — Глаза Опоры лукаво поблескивали.

— Полно глупости говорить, старая! — сказал Кзума. — Лучше расскажи мне, как поживает Элиза.

— Ты все еще думаешь о ней? — ласково спросила старуха.

— Думаю.

— Все по-прежнему. То плачет, то дуется, то круглый день молчит. А то веселехонька.

— А этот ее ухажер-учитель?

— Не знаю, о каком ты, их тут много перебывало, ходят-ходят, только долго ни один не задерживается, она их быстро отваживает.

— Вот оно что.

— Ты про себя расскажи.

— Работаю, а больше и рассказывать нечего.

— А мы грешили на тебя, думали, ты бабу себе завел.

— Да нет, какую там бабу.

— Йоханнес говорит, ты на руднике пришелся ко двору.

— И много Элиза с ухажерами гуляет?

— Бывает, что гуляет, а бывает, что ни вечер, дома сидит. Знаю я, что у тебя на уме, но я тебе скажу, это ты зря. Она не из таковских. Она со всяким-каждым путаться не станет. Был у нее один, да сплыл. Только давно это было да быльем поросло.

— А ты-то откуда знаешь?

— Глаза у меня есть и ревность мне их не застит, как тебе. Вы твердите одно: старуха да старуха, а я вас всех насквозь вижу.

Кзума уставился на языки пламени в очаге. На полу похрапывал и ворочался Папаша, бессвязная брань изрыгалась из его рта. Но вот Папаша перевалился с боку на бок и пустил струю. Лужа на полу все росла. Кзума смотрел на лужу, не в силах скрыть гадливости.

— Ты его и за человека не считаешь, верно я угадала, Кзума?

Кзума поразился тону Опоры.

— Разве ты не видишь, до чего он докатился?

— Вижу, Кзума. Но я видела на своем веку и много чего похуже, — со вздохом сказала Опора.

Кзума не отрывал глаз от языков пламени в очаге.

— За человека Папашу не считаешь, верно я говорю? А того не ведаешь, какой он был раньше, когда только в город пришел. Ты таких и не видел. Первый здесь силач. Его все почитали и боялись, А теперь ты за человека его не держишь. Поверь мне, старухе, сколько лет я на свете прожила, а второго такого, как Папаша, не видела.

Опора задумчиво улыбнулась, уставилась на огонь, а когда заговорила снова, в ее словах сквозила горечь.

— Когда Папаша шел по улице, женщины оборачивались на него, мужчины ему кланялись, и все почитали его за мудрость. И если кто попадал в беду, шел прямо к Папаше, и он всем помогал. Белые и те почитали Папашу. У него и деньги тогда водились, и друзья. Мужчины за честь считали дружить с ним, женщины сохли по нему. А когда беспорядки из-за пропусков поднялись, он поднял людей, речь им говорил — не одна сотня людей его слушала. Полиция и та его боялась. А уж умный был — все как есть понимал и за свой народ умел постоять. Но от ума своего большого он потерял покой, все равно как Элиза. Только Папаша, хоть он в своей луже и валяется, поумней твоей Элизы будет. Это я тебе говорю, Кзума. И читает, и пишет он тоже получше ее. Лию на улице подобрал и выходил. А вот ты, Кзума, ты его за человека не считаешь. А я тебе говорю, что я на своем веку не видела второго такого, как Панаша…

Кзума поглядел на Опору. По ее лицу струились слезы, но глаза лучились: казалось, она все еще видит перед собой того Панашу, которого все почитали.

Кзума перевел взгляд на Папашу. Одежда у него совсем промокла. Кзуме хотелось ответить Опоре, но что гут ответишь? Опора посмотрела на него сквозь слезы, он неуклюже погладил ее по руке и уставился в угол. Опора поднялась.

— Пойду заварю чай.

Кзума разглядывал Папашу, который спал хмельным сном в собственной луже и пытался вообразить, каким тот был раньше, когда еще не пил и люди почитали его и шли за ним. Уму непостижимо! При Кзуме Папаша всегда был мертвецки пьян, его всегда качало из стороны в сторону — другим Кзума его и не видел. Но говорит же Опора, что второго такого, как Папаша, не знала на своем веку. А не верить ей нельзя: по всему видно, что она не врет.

— Я слышу, они вернулись, — сказала Опора.

Кзума насторожился — послышались приближающиеся шаги. Интересно, обрадуется ли Элиза, когда увидит его? И что скажет Лия? И та, другая, — интересно, будут ли ее глаза все так же смеяться? Дверь открылась.

Первой вошла Лия. Увидев его, она подняла бровь, криво усмехнулась — и только. Следом за ней шла Элиза. Эта поглядела на него, странно блеснула глазами, отвернулась. За ней вошла Мейзи — глаза горят, лицо расплылось в улыбке. Вот кто встретил его по-настоящему!

Кзума огорчился. Посмотреть на Лию и Элизу, так можно подумать, будто он с ними недавно расстался. Будто ничего особенного и не случилось. И хотя Кзума и обрадовался встрече, вида не подал.

Лия остановилась около Папаши, сгребла его в охапку, подхватила на руки и унесла — экая силища у нее! Элиза сняла пальто, развязала платок, села, протянула руки к огню. Кзума смотрел на ее руки: какие они нежные! Точь-в-точь такие же, как руки той белой, как руки докторши.

Он глядел на руки Элизы, на ее плечи, на ее вздымающуюся грудь, на изгиб шеи, на мягкий овал лица, на темные глаза, и его неодолимо тянуло к ней.

Опора налила чай, дала каждому по кружке.

И тут в комнате остались только он и она. Что ему за дело до остальных? Для него никто не существовал. Только он и Элиза.

Элиза ощутила на себе пристальный взгляд Кзумы, подняла глаза. Все вокруг окутала тьма. Кзума видел лишь очертания ее лица, блестящие глаза. Элиза видела лишь его. Другие лица будто растворились. В комнате остались лишь он и она. Одни во всем мире, одни везде и всюду.

Мейзи перевела взгляд с Кзумы на Элизу, потом на Опору. Опора еле заметно мотнула головой, и Мейзи потупилась.

Вернулась Лия.

— Что скажешь? — обратилась она к Кзуме.

И все встало на свои места — и Опора, и Мейзи, и пламя в очаге, и комната, и окна, и уличный шум, и, конечно же, Лия.

— Как живешь-можешь? — спросила Лия.

Кзума улыбнулся.

— Как всегда.

Опора налила Лии чаю.

— Давненько ты у нас не был, — сказала Лия и перевела взгляд с Кзумы на Элизу.

Лия, как всегда, видит всех насквозь, подумал Кзума.

— Но ничего не изменилось, — сказал он.

Лия кивнула, засмотрелась на огонь, с трудом оторвала глаза от языков пламени и уперлась взглядом я Мейзи.

— Вот эта девочка сохнет по тебе.

Кзума поглядел на Мейзи, и она не спрятала от него внезапно посерьезневших глаз. Лия тихонько засмеялась. Смуглые щеки Мейзи вспыхнули темным румянцем. Она опустила глаза. А когда подняла их вновь, в них искрилось веселье. И румянец, и искрящиеся весельем глаза красили Мейзи, и Кзума с удовольствием смотрел на расхорошевшуюся девушку. Элиза вскочила и метнулась в дверь. И вновь раздался тихий смех Лии.

— Элиза все та же, но тебя она не забыла. А ты ее? — В Лиином голосе сквозила насмешка. Недобрая, едкая.

Опора пытливо поглядела на Лию, Мейзи тряханула головой, натянуто засмеялась. Кзума смотрел на Лию — ее жесткий, сосредоточенный взгляд был прикован к красным языкам пламени.

— Я хотела узнать о тебе у одного горняка, — робко сказала Мейзи.

— Угу, — равнодушно буркнул Кзума.

— Но оказалось, что он работает в другом руднике, — продолжала Мейзи.

— Лия! — окликнул Кзума.

Лия оторвала взгляд от огня. Голос Кзумы звучал тик твердо и властно, что она поразилась.

— Что тебе?

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

— Да.

Кзума встал.

— Лия, как же так?.. — В один голос сказали Опора и Мейзи.

— А вы молчите, — прикрикнула на них Лия.

— Спокойной ночи, — сказал Кзума и вышел.

Мейзи рванулась к двери.

— Назад! — рявкнула Лия. Мейзи, чуть поколебавшись, вернулась на место.

Лия не спускала взгляд с Мейзи. Кривая усмешечка шить играла на ее губах, взгляд стал жестким, отсутствующим. Немного погодя она резко поднялась и направилась к двери.

Мейзи бросилась за Лией, но Опора сделала ей знак вернуться на место.

Лия спешила вдогонку за Кзумой, но настигла она его уже на углу.

— Кзума, — позвала она.

— Что?

Оба молчали. Кзума знал, что Лия хочет заставить его обернуться, но обернуться не мог. Он сам не знал, хочется ему обернуться или нет, но не мог обернуться, и все тут.

— Кзума! — снова позвала его Лия, на этот раз мягко, просительно.

От радости у Кзумы екнуло сердце: Лия говорит с ним мягко, просительно. Мягко, просительно…

Кзума обернулся. Лия стояла совсем рядом, в глазах ее блестели слезы, руки теребили платье. Кзуму захлестнул неведомый ему дотоле прилив чувств. Лия улыбнулась ему сквозь слезы. Рывком привлекла к себе, прильнула, положила голову к нему на грудь, и тело ее сотрясли рыдания. Кзума обнял Лию, крепко прижал.

Прохожие косились на них.

И так же, одним рывком, Лия оттолкнула Кзуму от себя. Превратилась в прежнюю, властную, сильную Лию, смахнула слезы, усмехнулась.

— В меня сегодня будто черт вселился, — сказала она. — Пошли погуляем немножко.

Они завернули за угол, молча зашагали по улице. Их обступили люди, люди сновали взад-вперед. Одни плелись, другие неслись сломя голову. А всех их обступил, над ними всеми плыл городской гул.

Лязг трамваев и поездов, шорох шин, гудение голосов, топот ног — все сливалось в гул, и гул этот, казалось, существовал независимо от породивших его звуков и ничем на них не походил.

То был отчетливый неповторимый рокот, вырывавшийся из недр земли, из глоток, сердец, механизмов и уносившийся ввысь. Далеко-далеко от всего, что его породило.

Они миновали покосившийся фонарный столб. Под ним парень и девушка сплелись в тесном объятии.

— Джозефа забрали, — сказала Лия. — Я уверена: меня кто-то предает, а кто — не пойму. Полиции точно известно, что и когда у меня делается. Я это кожей чувствую.

Лия кинула взгляд на Кзуму и опустила глаза.

— Ты на меня сердишься? — спросил Кзума.

Лия фыркнула.

— Святая ты простота, Кзума. Как не понимал людей, так и сейчас не понимаешь.

Кзума улыбнулся, на него вдруг снизошел непривычный покой. Ему было приятно, когда Лия сказала, что он не понимает людей. Нет, он не согласился с Лией, но ее слова были ему приятны. И гулять с ней по городу ему тоже нравилось. Он словно бы вернулся домой в деревню. И неспешно прогуливался, как прогуливался когда-то с матерью. И мать отчитывала его точь-в-точь как Лия.

Сегодня в Малайской слободе все дышало сердечностью. Возможно, так было всегда, но раньше он просто не замечал этого.

Все напоминало ему ту ночь, когда он встретил Лию. Ведь тогда они и двумя словами не обменялись, а уже поняли друг друга. Лия с первого взгляда увидела, что он человек верный. Все равно как у них в деревне. Там все про всех всё знают и потому понимают друг друга. Сейчас он снова чувствовал себя точь-в-точь как в деревне.

— Ты славная, — сказал он и потянулся к Лииной руке.

Она дала ему руку, но тут же отняла.

— Пора возвращаться, — сказала она прежним жестким голосом. Куда только подевалась былая мягкость — голос ее звучал сухо, деловито.

Элизу они застали в кухне — придвинувшись поближе к очагу, она читала. Она не оторвалась от книги, не посмотрела на них. Лишь Опора и Мейзи заметили их приход. Глаза Мейзи больше не искрились весельем, но чувствовалось, что оно затаилось и при малейшей возможности вырвется наружу. А Опора — та не менялась. Она все видела, да помалкивала.

— Ты будешь спать здесь, — сказала Лия. — Пошли, уже поздно.

— Где, где он будет спать? — переспросила Опора.

— В каморке. Мейзи ляжет спать со мной, а Элиза у себя.

— Я тебе почитаю, — сказала Элиза, глядя на Кзуму.

— Поздно уже. — Лия многозначительно посмотрела на Элизу.

— Спокойной ночи, — сказала Мейзи и вышла.

— Пусть ее читает, — бросила Опора и направилась к двери. Лия передернула плечами, криво усмехнулась и вышла следом. Дверь захлопнулась, пламя свечи затрепетало.

Элиза подняла глаза на Кзуму, улыбнулась.

— Почитать тебе?

— Да.

Элиза открыла книгу, начала читать. В книге рассказывалась история зулусских войн. Прекрасный образный язык, мелодичный Элизин голос — и постепенно Кзума подпал под обаяние книги.

И вновь отряды африканских воинов шли на бой с белыми, чтобы отстоять свои земли. И вновь гибли один за другим, и на их место вставали новые бойцы. Но их все равно победили и отобрали их земли, потому что сила была на стороне белых. Их поражение преисполнило Кзуму печалью, и лицо его омрачилось.

Элиза захлопнула книгу.

— Хорошая книга, — сказала она, — но до чего же горько читать о том, как нас победили.

— Верно.

Свеча вспыхнула в последний раз и погасла. Комнату освещало лишь пламя очага. Элиза нагнулась, прикурила сигарету от огня, и Кзума снова вспомнил Ди, женщину Рыжего.

— А я видел, как живут белые, — сказал он.

— Угу, — безразлично откликнулась Элиза.

— Пойду-ка я спать, — сказал Кзума.

Элиза скользнула по нему взглядом, но промолчала. Он прошел двором в каморку — там все оставалось таким же, как до его ухода. Вплоть до мелочей. Кзума разделся, лег в постель, задул свечу.

Пока здесь не было никого, кроме Опоры и Папаши, он чувствовал себя как дома. А когда вернулись остальные, все переменилось. Стало совсем другим, не таким, как до его ухода. Даже Лия и та стала совсем другая. Дверь отворилась, вошла Элиза, от холода у нее стучали зубы. Кзума почувствовал, что у него екнуло сердце — в памяти всплыла та незабываемая ночь.

— Оставь меня, — сказал Кзума.

— Нет.

Он отвернулся. Элиза легла рядом. Кзума чувствовал, до чего она продрогла. Ее знобило. Элиза тронула его за руку, но Кзума отдернул руку.

Но вот Элиза перестала лязгать зубами. Озноб прошел — напряжение отпустило ее. Она лежала совсем тихо, не придвигалась к нему, но и не отстранялась. Кзума почувствовал, как в нем с бешеной, убийственной силой нарастает желание.

— Оставь меня, — повторил он.

Элиза повернулась к нему, приникла, прижалась всем телом.

— Люблю тебя, — сказала она.

Кзума подмял ее под себя, нежную, жаркую. Она оплелась вокруг него.

— Люблю тебя, — повторила она.

Когда страсть отпустила их, Элиза, склонив голову ему на плечо, ласково поглаживала бугры мышц. Кзума держал ее бережно, как держат цветок.

— Ты почему так долго пропадал? — спросила она.

— Ты меня отвергла.

— Это неправда. Не из-за этого. Я тебя тогда обидела.

— Да нет же.

— Нет, обидела. Потом, когда я вернулась, мне так хотелось, чтобы ты сделал меня своей.

— Тебе хотелось… Так почему же?..

Элиза тихо засмеялась.

— Лия верно говорит: ты совсем не понимаешь людей.

— Почему ты хотела стать моей?

— Какой ты глупый! Хотела тебя, вот почему.

— Люблю тебя.

— Знаю.

— С первого взгляда полюбил.

Она нарисовала пальцем кружок на его груди.

— А ты это знала?

— Не гожусь я для тебя, Кзума.

— Что за чушь?

— Нет, правда. В меня вселился бес, он хочет жить такой жизнью, которая мне недоступна.

— Какая ты красивая!

— До чего мне приятно, когда ты так говоришь.

— Но ты и правда красивая.

— Люблю тебя, Кзума.

И она еще теснее прижалась к нему и заснула.

Глава восьмая

Кзума проснулся от крепкого мирного сна. Протянул руку, ища Элизу. Всю ночь перед тем он чувствовал, что она здесь, рядом с ним. Слегка пошевелилась. Вздохнула, что-то пролепетала. Прижимась поближе. Он спал, а все эти мелочи подтверждали се присутствие. И от этого сон был крепок и отраден.

Среди ночи он один раз проснулся и прислушался к ее ровному дыханию. Сердце его залила тогда великая нежность, желание защитить, и он укрыл ее уверенным, мягким движением матери, укрывающей беззащитного ребенка.

Теперь он нащупал только подушку. Он сел, сон разом растаял. Ее не было. Ни в постели, ни в комнате. Может, вышла заварить чай, подумал он. Но знал, что не в этом дело. Место, где она спали, было холодное. Наверное, она ушла давно. Сам не понимая, как и почему, он знал, что ока ушла и не вернется.

Он встал и оделся.

На улице светило солнце, но это было холодное, никчемное солнце, неспособное разогнать режущий холод воздуха.

— Доброе утро, Кзума, — окликнула его Опора. — Спал хорошо?

— Очень, — ответил. — А ты?

— А я как раз несу тебе кофе, — крикнула Мейзи в окно кухни.

— Спасибо. Сейчас приду возьму.

Он умылся под краном во дворе. Холодная вода больно жалила.

— Здесь есть горячая вода, — крикнула Мейзи.

— Я уже умылся, — ответил он.

Мейзи рассмеялась. Голос ее был радостным, как летнее утро. Кзума улыбнулся и вошел в кухню.

— Выглядишь хорошо, — сказала Мейзи, и глаза ее смеялись.

— И чувствую себя хорошо, — отозвался он.

— И что это с тобой случилось? — спросила Опора. — Вечор был такой кислый, а сейчас готов выше себя прыгнуть, а?

— Может, и готов.

С долгим проникновенным взглядом Мейзи подала ему кружку кофе.

— Да, может, и правда готов, — сказала она.

— А где остальные?

— Элиза у себя в комнате, — сказала Мейзи.

— Лия пошла выяснять, кто это нас выдает, — сказала Опора.

Кзума выпил кофе до дна и поставил кружку.

— Еще хочешь?

— Нет.

— Она спит?

— Нет.

Кзума шагнул к двери.

— Не ходи, — сказала Мейзи.

Кзума мотнул головой. Мейзи, повернувшись к нему спиной, стала смотреть в окно. Кзума дошел до двери в комнату Элизы и постучал. Ответа не было. Он постучал еще раз и вошел.

Элиза отвернулась от стены и посмотрела на него.

— Привет! — сказал он и хотел ее обнять.

Она оттолкнула его, отодвинулась.

— Нет, Кзума.

Кзума замер и посмотрел на нее.

— Что случилось? Тебе нездоровится, родная?

— Нет! Я не хочу, чтобы ты меня трогал.

— Но, Элиза, вчера вечером…

— Вчера вечером я была дура. Пожалуйста, уйди отсюда.

— Но…

— Пожалуйста, уйди!

— Если тебе нужны такие вещи, как у белых, очень хорошо. Мы подкопим денег и купим их, ладно?

— Пожалуйста, уйди, Кзума!

Кзума снова попробовал заговорить, но она указала на дверь:

— Уйди, прошу тебя.

Кзума стиснул кулаки и вышел. Элиза зарылась головой в подушку и вся затряслась от рыданий.

Кзума вышел во двор. Мейзи за ним.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Ничего.

Он поглядел на небо. Солнце скрылось за облаком.

— Я же предупреждала тебя.

Она сунула руку в его кулак. Он почувствовал, какая жесткая эта маленькая рука. Не мягкая, как у той белой женщины, и у жены доктора, и у Элизы. Но она утешала. Он в ответ тоже пожал ее.

— Добрая ты, — сказал он.

— Нет, не добрая.

— Еда готова! — крикнула Опора.

Они вошли в комнату. Пока их не было, вернулась Лия. Лицо ее словно съежилось от холода. Но с виду она была еще сильнее, чем обычно.

— Что-нибудь узнала? — спросила Опора.

— Нет. Кто-то меня выдает, это точно. Я видела того, который меня предостерегает. Его допросили с пристрастием, он теперь и говорить со мной боится. Да, кто-то меня выдает, но кто именно — никто не может мне сказать. Я на обратном пути встретила инспектора, он сказал, что скоро до меня доберется.

— Тогда подожди пока торговать.

Лия фыркнула:

— А деньги нам с неба будут валиться? Скоро уже начинать, но сперва я должна изловить эту свинью, что меня выдает. А уж если я его поймаю… — Она растопырила пальцы, потом свирепо их сжала.

— Но как ты узнаешь?

— Это тот же, который выдал моего мужа и Джозефа. Это я теперь знаю.

Хлопнула дверь на улицу.

— Элиза, — сказала Опора.

Кзума вскочил и бросился на улицу. Элиза быстро удалялась от дома. Он вернулся на кухню. Мейзи встретила его вопросительным взглядом.

— Ушла, — сказал он.

Радость всей ночи обернулась в нем горечью. Его тянуло к ней больше, чем когда-либо, потому что он был с ней и нашел ее такой теплой и желанной. Но теперь осталась только тьма и боль.

— Поешь! — прикрикнула на него Опора, но глаза у нее были добрые.

Мейзи подошла к нему.

— Я еду в гости к друзьям, — сказала она. — Я сегодня не работаю. Поедем со мной. Там легче забудется. Они хорошие люди. Тебе это пойдет на пользу.

Голос у нее был мягкий, ласковый.

— Поешь, Лия, — сказала Опора.

— А где Папаша? — спросила Лия. — Ты ему выпить оставила?

— Да. Он ничего. Сейчас он пальцем пошевелить не может, но когда выпьет — быстро согреется, а тогда придет и поест.

— Я подстрою ловушку, — задумчиво проговорила Лия.

— Может, это та желтая, Пьянчуга Лиз, — сказала Опора.

— Нет.

— И конечно, не Йоханнес и не Лина.

— Конечно, нет.

— Поедем со мной. Тебе это пойдет на пользу, — улещала Мейзи Кзуму.

— Дура ты, что обо мне заботишься, — сказал он. — Мне, дураку, понадобилась Элиза — такая женщина, а теперь ты, дура, заботишься обо мне.

— Я-то не дура, это я знаю. Поедешь со мной?

И голос и глаза ее молили.

После того, как с ним обошлась Элиза, было приятно, что кому-то он нужен. Что кому-то не безразличен.

— Я знаю, что ночь она провела с тобой, — сказала Мейзи.

Он поглядел на нее. Знает, а все-таки зовет с собой?

— Странная ты женщина, — сказал он.

Она улыбнулась, но за смехом в ее глазах таился мрак. Ей хотелось сказать ему, что Элиза не для него, но она знала, что к добру это не приведет. Знала: единственное, о чем нельзя говорить, это Элиза.

— Поедем? Ехать туда долго, надо поспеть на автобус. Тебе там понравится. Там как в деревне. На земле растет трава и деревья, и есть речка и коровы. Поедем?

Он засмеялся. Из ее описания стало так ясно, что надолго она из города никогда не уезжала.

— Ты что смеешься?

— Ты в деревне когда-нибудь жила?

— Нет.

— Потому и смеюсь. Когда ты про это говоришь, сразу видно, что тебе все это незнакомо.

— Да, — повторила Лия, и Опора кивнула. — Подстрою я этому гаду ловушку.

Мейзи встала и вышла из комнаты. Вернулась она в пальто и в шляпе. Глаза ее звали.

— Ладно, поедем, — сказал он неожиданно.

Мейзи вышла, принесла ему пальто и шляпу и помогла одеться.

— Я еду в Хоопвлай, и Кзума со мной, — сказала она Лии.

— Ладно, — рассеянно отозвалась Лия.

Опора проводила их до дверей.

Из какой-то комнаты появился Папаша, застегивая па ходу брюки. Он уже начал пьянеть.

— Лия беспокоится, — сказала Опора. Потом улыбнулась им. — Только смотрите, чтобы не шалить, — и дала Мейзи шлепка.

— Хватит, старуха! — сказал Кзума и рассмеялся.

— Вы его только послушайте! — сказала Опора и ловко повернулась вокруг своей оси, наградив себя звонким шлепком. — Меня называет старухой. Я такое умею, что иным молодым кобылкам и не снилось. Бели не веришь, Кзума, приходи ко мне, проверь.

Она вытолкала их на улицу, а сама стояла на веранде и смеялась.

Кзума с улыбкой поглядел на Мейзи.

— Шутница она.

— Она любит пошутить, но она добрая и очень умная. Ничего не говорит, а видит ох как много.

На углу они оглянулись и помахали. И Опора помахала им. Рядом с ней стоял Папаша.

Они заспешили к остановке автобуса. Автобус на Хоопвлай вот-вот должен был отойти. Мейзи пустилась бегом, Кзума за ней. Вскочили уже на ходу.

Машина была полна, но на задней лавке нашлось местечко. Они сидели тесно прижатые друг к другу. Рука Кзумы впивалась Мейзи в бок, он высвободил ее, обхватил Мейзи за плечи. Она подняла на него взгляд, и смех из ее глаз передался ему, и оба беспричинно рассмеялись.

Мейзи что-то сказала, но грохот стоял такой, что Кзума не расслышал. Он пригнулся к ней. Она повторила. С тем же успехом. Она открыла сумку, достала пачку сигарет, сунула одну ему в рот и поднесла огня. Потом закрыла глаза и уснула, положив голову ему на плечо.

Кзуме стало легко на сердце. Как в тот вечер, когда она повела его танцевать. Эта умеет быть счастливой. Умеет смеяться. И как хорошо, что она и других смешит, и сама радуется.

Два часа спустя Мейзи, спавшая лишь урывками, проснулась и огляделась, соображая, где она.

— Скоро приедем. Сойдем немножко раньше и дойдем пешком. Здесь хорошо. Тебе понравится.

Еще километра через два они сошли. Мейзи взяла его за руку и повела по тропинке. Да, здесь была деревня. Места, как у него на родине. Тишина и покой. И добрая, мягкая земля. Не жесткое шоссе, а мягкая ласковая земля.

— Теперь гляди, — сказала Мейзи.

Они только что обогнули уступ. Под ними лежала долина, и на дне ее пристроилась Хоопвлай — Долина Надежды, — горстка домов и несколько улиц. А позади река.

— Красота, — сказал Кзума и вздохнул полной грудью.

— Я так и знала, что тебе понравится.

— Земля, простор, вот что хорошо.

— Пошли, — сказала Мейзи и побежала вниз по тропинке.

Бежала она легко и проворно, перескакивая через большие камни, увиливая от торчащих из земли острых гребешков. Он и не знал, до чего стосковался по земле. И вот она перед ним. И сколько ее! И небо опять рядом с землею.

— Иди! — крикнула Мейзи.

— Иду! — отозвался он радостно.

Ее ясный беспечный смех долетел до него. Да, здесь он дома. Он побежал вниз по крутой тропинке. Когда до Мейзи оставалось несколько шагов, она опять пустилась бежать, крикнув: «Лови!» Кзума бросился следом, протянув руки, но она увернулась и, смеясь, убежала дальше.

— Лови!

— И поймаю!

Он ощущал себя, как в тот вечер, когда они пошли танцевать, абсолютно свободным и счастливым.

Они мчались вниз, Мейзи впереди, Кзума за ней по пятам. Настигая Мейзи, он всякий раз протягивал руку схватить ее, но опаздывал и только слышал ее веселый смех.

Кзума замедлил шаг. Мейзи тоже. Потом он рванулся вперед. Обхватил ее, и оба упали и покатились по траве.

Лежали запыхавшись, смеясь и не чувствовали холода, так им было жарко.

— Это нечестно, — сказала Мейзи.

— Ну, ты и бегаешь!

Мейзи вскочила на ноги.

— Надо идти. Мои друзья увидят автобус и решат, что я не приехала. Пошли.

Они двинулись дальше, вдоль реки. Кзума швырял в воду камешки. Мейзи плясала вокруг него, как в тот вечер, когда они ходили на танцы. Кзума был счастлив. Она это знала. Она и подарила ему это счастье. Пусть его бегает за Элизой, но два раза он побывал с нею, и оба раза был счастлив. Это он запомнит. Мужчины все такие.

— Здесь как дома, — сказал Кзума. — Это потому, что я с тобой, а ты умеешь дать человеку счастье.

Мейзи метнула на него быстрый взгляд. Его глаза смотрели в землю, смотрели спокойно и пусто. Она перевела взгляд на реку и пошла быстрее.

Кзума шел не спеша — слушал, как мягко шуршит вода по гальке, смотрел на крошечные водовороты, где течение перебивалось торчащим камнем или веткой ивы, погрузившейся в воду.

Небо было ясное и далекое, и все-таки оно было частью земли и зеленой травы, по которой он шел. Если б только с ним была Элиза. Была бы здесь и шла с ним рядом. Может быть, касалась его руки. Вот тогда все было бы лучше некуда. Но она нынче утром не пожелала с ним разговаривать, а потом ушла. Мейзи— вот кто хорошая. Она все понимает. Вон она — далеко впереди. Сняла пальто, несет на руке. Прохладный ветерок раздувает ее платье, и вся она видна, как на ладони.

Вот кто хорошая. Кто понимает. Кому он нужен. Так почему не она? Почему Элиза? Она его не обидит, как обидела Элиза. И знает, что для него хорошо, и помогает ему.

— Мейзи!

Она остановилась, поджидая его, очень юная и очень желанная, и глаза светятся смехом.

Он заглянул в ее глаза. Глаза смеялись ему, и он улыбнулся.

— Ты хорошая, — сказал он и обнял ее.

Наклонился к ней. Она откинулась назад, изучая его лицо. Ее глаза уже не смеялись, и она медленно покачала головой.

— Нет, Кзума. Ты думаешь не обо мне, а о ней.

Она высвободилась и пошла дальше, не отрывая глаз от травы.

Кзума хотел сказать, что это не так, но знал, что она почувствует ложь. И молча пошел за нею.

Они были уже близко от поселка. Уже ясно видны были дома. Во дворах и между домами двигались люди. С этого конца жили почти сплошь цветные, африканцы же селились на том, дальнем, конце. Африканцам не нравились предоставленные им районы, и к тому же там уже некуда было втиснуться, поэтому белые стали строить поселки на дальних окраинах Йоханнесбурга в надежде постепенно покончить с Вредедорпом и Малайской слободой. Именно таким образом многие районы и перестали существовать.

Лет через пять или через десять от Малайской слободы, может быть, останется одно название. Может быть, даже Вредедорп, где бьется сердце темнокожего населения города, станет лишь сказкой, рассказанной на ночь ребенку, который потом сможет вспомнить только разрозненные клочки ее. Да, может быть, через пять лет так и будет.

Они шли мимо домов, мимо работающих мужчин и женщин и играющих детей. Их разделяло молчание. Молчание наступало и раньше, но то было молчание друзей. Сейчас они молчали как чужие. Кзума чувствовал, что обидел ее, и не знал, как исправить дело. От этого было больно.

— Гляди! — вскричала Мейзи.

Она подбежала к нему, взяла под руку, указала. На том берегу реки голый по пояс мальчик гнал стадо коров. Кзума рассмеялся.

— Тебе бы в деревне жить.

— А тебе здесь разве не нравится?

— Очень даже нравится, — ответил он, и в голосе его звучал смех.

Она подняла голову и увидела, что смех не только в его голосе, но и в глазах. И ее глаза засмеялись в ответ.


Время близилось к полуночи. Последнее такси было переполнено. Мейзи пришлось сесть на колено Кзумы. На заднем сиденье такси их оказалось восемь человек — не пошевелиться.

День прошел так быстро — они и не заметили, и опоздали на последний автобус. Друзья у Мейзи оказались отличные. Смеха в них было не меньше, чем в самой Мейзи, и Кзума быстро почувствовал, будто знаком с ними всю жизнь.

Приняли они его как постоянного друга Мейзи, и она все поглядывала на него и ждала, что он станет отрицать, но он не сказал ни слова. Его угостили пивом — не таким, какое варят в городе, а местным, своего изготовления. И все много говорили, и Мейзи все время была с ним рядом.

Все забылось — Элиза и Лия, Папаша и Опора, и рудник, и все, что связывало с городом. И Мейзи, казалось, вовсе не была связана с городом. И было много смеха, свободного, счастливого, как в прежнее время в деревне.

О деревне говорили много, потому что друг Мейзи-ной приятельницы сам пришел из тех мест и очень их любил. Он поговаривал о том, чтобы вернуться туда, когда будут деньги, и купить участок земли. Но его женщина в эти минуты смотрела на него, как мать смотрит на ребенка, играющего водой.

А Кзума, согретый их радушием, разнежась от пива, чувствуя под ладонью плечо Мейзи, заговорил о своем доме, своих родных. О том, как красиво утро в вельде, когда встает солнце, и поют птицы, и мычат коровы — просятся на пастбище, и о том, как добра была его мать и как силен был отец, когда сам он и его братья были маленькими, и как охотились на зайцев, и обо всем, чем он занимался в детстве.

А потом пришли еще люди, и лилось пиво, и были песни, и смех, и танцы. Он танцевал с незнакомыми. Заговаривал с ними, а они с ним, и Мейзина подруга обняла его за шею и велела взять на руки. А Мейзи смеялась и так же обняла подругиного парня. И все хлопали в ладоши и смеялись. Мужчины подхватили женщин на руки, стали в круг, круг все ширился, пока комната не стала тесна, а тогда высыпали во двор.

И там стали в круг, и женщины запели, а остальные хлопали в ладоши и топали ногами. А потом одна пара вышла на середину круга и танцевала.

Когда они устали, опять полилось пиво, и танцы продолжались. Один из мужчин принес с собой гитару, другой гармонику. Народу все прибывало. Женщины принесли закуски и пива, еды и питья было вдоволь. И псе это время ему светило смеющееся лицо Мейзи и ее горящие глаза. И Мейзи была с ним рядом, полная смеха и счастья, и дарила смех и счастье ему.

И среди всего этого он взял Мейзи за руку, и они пошли к реке. Светила луна; и они почему-то смеялись. И смех их не умолкал, а разливался по всей реке.

Потом пришли остальные — искать их, и тогда они спрятались, и их долго не могли найти. А когда нашли, подняли на плечи и зашагали к дому, с песней.

И опять лилось пиво. И жизнь была хороша, потому что пиво было местное, а не та городская отрава, от которой только пьянеешь, а радости не прибавляется.

А потом Мейзи трясла его и тормошила и твердила, что пора на автобус. Они надели пальто, и все пошли провожать их к автобусу. Но автобус уже ушел, а следующий был только утром.

Мейзина подруга предложила — пусть ночуют у них. Но Мейзи сказала — нет, и объяснила, что завтра ему очень рано нужно быть на руднике. Сам он бахвалился, что это не страшно. Он остается. Но Мейзи выдержала характер и прямо заявила ему, что он пьян. И они выпили еще пива.

А потом нашли последнее такси.

И вот Мейзи, в битком набитом такси, сидит у него на колене. Ему жаль, что все кончилось. Хорошо было. Ему так хотелось, чтобы так все шло и шло. Мейзи обняла его рукой за шею. От этого стало лучше.

Такси сорвалось с места и ринулось в ночь, к Йоханнесбургу. На этот раз весь путь занял всего час.

Когда они вышли, Кзума понятия не имел, где они, и нисколько этим не интересовался.

— Я пьян, — объяснил он Мейзи.

— Я за тобой пригляжу, — сказала она и взяла его под руку.

Он улыбнулся. Раз Мейзи за ним приглядит, все будет в порядке. В этом он был уверен.

Очень скоро она свернула в какой-то проулок и велела ему подождать, пока она отворит дверь. Потом ввела в маленькую комнату. Закрыла дверь и включила свет. Он поглядел на электрические лампочки. Свет белого человека.

— Мы где?

— В моей комнате. Я здесь работаю. Тебе лучше поспать здесь, а утром я тебя разбужу на работу.

Он подошел к кровати и сел. Оглядел комнату. Похоже, как у того белого. А может, и нет. Он видел неясно. Все двигалось. Как будто двигалась его голова. Он схватил ее обеими руками и попробовал остановить. А она не останавливалась.

— Ляг, — сказала Мейзи.

Он послушался. Стало лучше, все по-прежнему двигалось, но медленнее. Только стали закрываться глаза.

— Мейзи.

— Да?

— Поди сюда.

Она подошла. Он протянул руку. Она взяла ее и потрепала.

— Ты от меня не уйдешь?

— Нет.

— Ты за мной приглядишь?

— Да, пригляжу.

— Это хорошо, — сказал Кзума и уснул.

Мейзи его раздела, себе постелила на полу. Постояла минутку, глядя на него, и выключила свет.

Глава девятая

— Вставать, Кзума! Вставать!

Он перекатился на другой бок и открыл глаза.

— Еще темно, — протянул он недовольно.

— Тебе идти на работу, — сказала Мейзи.

Кзума сел и протер глаза. Вспомнил вчерашний вечер. Он в комнате Мейзи. Вчера провел с ней весь день. В голове постукивало, но пиво вчера было хорошее, гак что это не мешало.

Одевайся, сейчас принесу тебе поесть, — сказала Мейзи и вышла из комнаты.

Кзума оделся, оглядел комнату. Приятная комната, чисто женская. И заметил постель на полу.

Вошла Мейзи, принесла чашку горячего кофе и тарелку с хлебом и мясом.

— Ты спала здесь? — спросил Кзума, указывая на пол.

Она кивнула и сказала:

— А ты поторопись.

— Который час?

— Пять… Тебе еще надо зайти к себе, переодеться.

Он кивнул. А он и не подумал об этом.

— Почему ты спала на полу?

— Некогда разговаривать. Давай быстрее.

Она, оказывается, принесла кувшин воды. Он умылся, поел. Потом встал, постоял, глядя на нее. Не поймешь ее. Он был ей нужен, а когда она его получила, спать легла на полу.

— Ты была ко мне добра, — сказал он.

— Пошли, — сказала она.

Он вышел следом за ней в проулок. Утро было холодное. Выпитый кофе приятно согревал нутро.

— Пойдешь по этой улице до поворота налево. Сверни и выйдешь в Малайскую слободу.

Уходить не хотелось. Он стоял и смотрел в лицо Мейзи. Все это время она не смотрела на него. А теперь подняла взгляд, и ее заспанное лицо смеялось.

— Хорошо было вчера, — сказал он и взял ее за руку.

— Я рада.

— Ты хорошая. Может, еще туда съездим?

— Если хочешь.

— Я-то хочу.

— А теперь беги, не то опоздаешь.

Рука ее была холодная. По руке он почувствовал, что она вся дрожит от холода. Она-то кофе не пила.

— До свидания, — сказал он.

— До свидания.

Но уйти от нее просто так было трудно. Нужно было еще что-то сделать, а что — неизвестно. Она отняла руку.

— Иди.

Он сделал несколько шагов и оглянулся. Она уже исчезла. Он быстро зашагал по широкой, обсаженной деревьями улице. Утренний холод покалывал. Он поднял воротник пальто и засунул руки глубоко в карманы. В такой день хорошо в руднике под землей. А еще лучше было бы посидеть у костра, какой сегодня будет у Лии.

В своей комнате он переоделся и отправился на рудник.

У ворот встретил Йоханнеса.

— Эй, Кзума, сукин ты сын!

Кзума улыбнулся. Йоханнес был еще пьян. Не очень пьян, но и не трезв.

— Как дела, Йоханнес?

— Я Й.-П. Вильямсон. Силен как бык и тюрьму их разнесу, вот увидишь!

Кзума подхватил его под руку, и они прошли в ворота.

— Что там стряслось?

— Стыд и позор, брат Кзума.

— Да в чем дело? Скажи мне.

— Женщину мою забрали.

— Твою женщину? Лину?

— Да! Полиция, сукины дети. Хоть одного, да убью.

— За что?

— Семь дней, либо фунт деньгами.

— За что забрали?

— Напилась и скандалила.

— Не горюй, попробуем достать денег и вызволим ее. Может быть, Лия даст взаймы. Я у нее попрошу, а ты потом отдашь, ладно?

— Нет! — взревел Йоханнес.

— Не ори, — сказал Кзума.

— Пусть поработает семь дней. Пойдет этой суке на пользу.

— А раз так, зачем разносить тюрьму?

Йоханнес одной рукой обхватил его за плечо и улыбнулся.

— Не знаю, брат, — прошептал он.

Кзума подвел его к колонке и заставил умыться. Йоханнес орал, что вода холодна, но Кзума настоял, и под громкую ругань Йоханнес все же умылся.

Из-за поворота показалась длинная колонна рабочих из бараков, впереди них и по бокам шли охранники. Шаги их глухо стучали о землю, поднимая мелкую пыль.

Из подсобки, где белые отдыхали и пили чай, вышел Падди. Увидев Кзуму, окликнул его. Кзума оставил Йоханнеса у колонки и пошел к подсобке.

— Здорово, Зума!

— Здорово, Рыжий!

— Как дела?

— Дела хорошо.

— Ты, я вижу, помогаешь Йоханнесу протрезвиться. Как он, сильно пьян?

Кзума промолчал. Падди улыбнулся и предложил ему сигарету.

— Слушай, Зума. Будем работать до перерыва на еду, потом выйдем и больше не работаем сегодня до полуночи. И дальше будем работать только ночью. И так целый месяц. Ясно?

— Ясно.

— Хорошо. Скажи своим.

Кзума повернулся и пошел.

— Эй, Кзума!

Кзума оглянулся. Это был Крис, он только что вышел из подсобки.

— Да?

— Скажи Йоханнесу, мы спустимся, только когда вам пора будет подниматься, и объясни ему насчет новых смен, ладно?

Одна колонна подошла слева. Люди вышли из ворот и свернули по дороге к баракам. Йоханнес все стоял, подставив голову под холодную воду. Гудели машины. Охранники выкрикивали приказания. Одна группа рабочих стояла у входа к подъемникам, готовясь лететь вниз, в недра земли, на поиски золота.

Кзума подошел к Йоханнесу.

— Твой белый сказал — вам не работать до перерыва.

Йоханнес быстро трезвел. Он уже почти не был похож на Й.-П. Вильямсона. Кзума взял его под руку.

— Новые смены?

— Да.

— Как будем работать?

Кзума объяснил.

— Тогда пойду посплю маленько, — сказал Йоханнес.

— Насчет твоей женщины это правда? — спросил Кзума.

— Да.

— Тогда пойдем попробуем достать у Лии денег.

— Нет. Я и так кругом задолжал. И Лии должен.

Йоханнес как будто стыдился — стыдился, что был так пьян, что он такой огромный, что кругом в долгах.

— Ступай в мою комнату, — сказал Кзума. — Вот, тебе ключ. Спи, пока не будет время идти сюда. Там есть хлеб и банка сардин. Съешь их. Это тебе на пользу будет.

Йоханнес прикусил нижнюю губу и отвернулся. Кзума работает на руднике совсем недавно, но у Кзумы есть своя комната, и еда, и платье, и он ни гроша никому не должен.

Кзума смотрел на него и понимал ход его мысли. Он ткнул его пальцем в грудь.

— Мы разве не друзья, а?

— Спасибо, — сказал Йоханнес, не глядя на него.

Рабочие ждали Кзуму. Клеть поднялась. Пора было спускаться. Йоханнес отошел на несколько шагов, потом остановился и зашагал обратно.

— Я видел Дладлу, — сказал он. — У него денег было — девать некуда. Он был пьян и хвастал. Сказал, что Лия пожалеет, что так с ним обошлась. Что ее муженек и Джозеф жалеют, и она пожалеет. Может, это он выдает ее полиции. Увидишь ее — скажи.

— Ладно, — сказал Кзума.

Значит, Дладла. Почему это не пришло им в голову?

— Я один раз сбил его с ног, и он уснул, — сообщил Йоханнес, словно оправдываясь.

— Это ты правильно сделал.

Кзуму позвал охранник, и он припустился к ожидающей клети. Люди ждали. Все поздоровались, когда он подошел.

— Так, порядок, — сказал Кзума.

Люди гуськом потянулись в клеть.

— Хватит! — выкрикнул Кзума. — Давай!

Клеть медленно двинулась вниз. Место ее заняла другая, порожняя.

— Порядок.

Эта клеть тоже заполнилась.

— Хватит. Давай!

Здесь он был хозяин, распоряжался, приглядывал за рабочими. Здесь был уверен в себе. Уверен в своей силе. В своей власти над рабочими. И в их уважении.

Поблизости, наблюдая, стояла кучка белых. В этом руднике Кзума успел стать лучшим рабочим. И бригада под его руководством стала лучшей. А это все шло Падди на пользу. И белые наблюдали почтительно.

— Повезло тебе с ним, — сказал Падди один из них.

Падди кивнул.

— Подкидывал бы ты ему фунт в неделю, — сказал другой.

Заполнилась третья клеть. Кзума ждал Падди. Падди бегом бросился к клети. Кзума вошел последним. Так полагалось. Старшой приглядывал за всеми. Проследил, пока все благополучно погрузились, потом дал сигнал и сам вскочил, когда клеть уже тронулась. Это все входило в его обязанности.

Клеть неслась вниз. Дальше, дальше.

Рабочие молчали. Так бывало всегда. Спуск под землю вынуждал их к молчанию. А сердца колотились. Многие из них уже по скольку месяцев спускались туда изо дня в день, но привыкнуть не могли. Каждый раз сердце начинало бешено стучать. И горло сжималось. И в животе становилось горячо. Так было со всеми горняками. Они это знали.

Только насчет белых не были уверены. Белый человек никогда не выказывает своих чувств. Никогда не выказывает страха. Никогда не расстраивается. Он распоряжается и сам всегда впереди, со старшим. И если старшой у него хороший, как Кзума или Йоханнес, тогда и старшой не выказывает страха, и никогда не расстраивается, и распоряжается. Это тоже полагается. Это они тоже знали.

Клеть неслась вниз. Дальше, дальше.

Вниз неслась клеть, и лампы их мерцали, и шелестел тонкий пронзительный свист. Глубже, глубже в недра земли. И единственный свет был свет их ламп. И воздух согревался, а дышать становилось тяжело. Это тоже бывало всегда.

Клеть замедлила ход, люди выскакивали. Стояли кучками. Ждали.

Кзума шел рядом с Падди. Падди все заглядывал в свой рабочий блокнот. Вместе они осмотрели место, где предстояло работать. Остальные ждали у клетей. В обязанности белого человека и старшего рабочего входило проверять, не грозит ли рабочим опасность. Все ли вообще в порядке.

Спустилась еще одна клеть. В ней было четверо белых. Они стояли в сторонке от остальных и ждали Падди и Кзуму.

Кзума шел и на ходу проверял стены и кровлю штольни. Там, где штольня подходила к стене и должны были работать, были построена крепь, на вид она походила на дверной проем. Кровля над ней провисала. Кзума долго изучал ее. Падди, успевший уйти вперед, вернулся и стал с ним рядом.

— Что думаешь? — спросил он.

— Может, и ничего, — сказал Кзума, — но кажется мне, надо вбить еще по два стояка с каждой стороны.

Падди кивнул.

— Да, и, пожалуй, поперечину, поддержать кровлю.

— Правильно.

— А прочее?

— Прочее в порядке.

Падди подошел к телефону, пристроенному на стене для связи с поверхностью, и крикнул в микрофон:

— Можно давать ток!

Кзума прошел дальше, окликая других. Четверо белых, шедшие впереди, обогнали его. Африканцы перед ним остановились. Он окинул их взглядом и выбрал четверых, самых крепких.

— Принесите стояки и почините это место.

Они ушли за стояками.

— Пошли, — сказал он остальным и повел их туда, где стоял Падди.

Падди показал четверым белым, где работать, Кзума разобрал африканцев и каждому белому придал их по десятку.

Первые четверо принесли стояки и стали подпирать стену штольни.

— Правильно, — сказал Падди и улыбнулся Кзуме.

— За работу! — крикнул Кзума и смешался с рабочими.

Тут поможет, там покажет, как удобнее копать. В другом месте научит, как сподручнее погрузить валун на транспортер.

Падди обходил белых, смотрел, как они бурят, и отмечал места, как будто сулящие золото. Бур гудел. Звенели молоты. Шелест, жужжание, гул, звон кайлы и скрип лопаты. И постепенно ритм работы нарастал.

Кзума улыбался. Он знал этот ритм. Он сам задавал его. И поддерживал. Вместе с Рыжим он был здесь хозяином. Он распоряжался и знал, что Рыжий не станет ему перечить, потому что Рыжий знает, что распоряжение его разумно.

Падди взял бур, включил его и приставил к каменной стене. Под гудение бура мускулы у него на руках и на груди стали вибрировать. Кзума отошел от группы рабочих и взял другой бур. Стал рядом с Падди и тоже приставил бур к стене штольни. Мускулы у него на груди и на руках под гудение бура тоже стали вибрировать. Они работали плечом к плечу. Два сильных человека. Белый человек и черный.

И пел конвейер, и стучали кирки, и скрипели кайлы, и гудели буры. И кругом люди работали. Пот катился с них градом…

В уме у Кзумы не осталось места ни для чего, кроме работы.

Не останавливаясь, он бросал кому-то указания — сделать то-то и то-то, либо подгонял зазевавшегося, либо велел кому-то бросить то, чем был занят, и заняться другим. А то, может быть, встречался глазами с Падди, и Рыжий улыбался сквозь зубы, и они вместе крушили камень.

И все больше сверкающих обломков породы и мелких камней и тонкой пыли уплывало наверх, где их просеивали, крошили и сортировали, добывая прекрасный желтый металл, который люди любят и называют золотом.

Один из тех, кто ставил новые стояки, постучал Кзуму по спине. Тот перестал бурить и оглянулся.

— Вода проходит! — заорал рабочий.

Кзума пошел с ним. Поднял голову. Стена была влажная, сквозь нее сочилась тонкая полоска воды. Кзума позвал Падди и показал ему, Падди постоял, приглядываясь, потом пошел к телефону и крикнул, чтобы прислали техника — посмотреть.

Техник явился, внимательно все осмотрел и сказал, что ничего, не страшно. Падди посмотрел на Кзуму, в лице его прочел сомнение.

Переспросил техника, уверен ли он. Техник ответил очень уверенно. Все вернулись к работе.

И золотая пыль плыла вверх, чтобы дать избранным людям богатство и власть.

Когда настало время перерыва, рабочие побросали инструменты, стояли с усталыми лицами, обливаясь потом. Кзума созвал их в одну кучу и рассказал про новое расписание. И они, словно это их не касалось, поспешно двинулись к клетям.

Рядом с Кзумой один рабочий закашлял. Изо рта у него вылетел плевок красной мокроты и упал к ногам Кзумы. Кзума уставился на него. Он слышал, что бывает болезнь легких, и она съедает все тело человека, но видеть такого никогда не видел. Теперь он посмотрел внимательно. Глаза у рабочего ярко блестели, ноздри подрагивали. Он был уже старый.

— Поди сюда, — сказал Кзума.

Тот выступил вперед. Остальные ждали, в глазах у них был страх. Этот еще был человеком. Но признаки налицо. Костлявый, когда-то был большой, мускулистый, это и по костяку видно.

— Идите, — отпустил он остальных.

Они двинулись медленно, нехотя. Кзума спросил его:

— Давно ты так кашляешь?

— Два месяца.

— У доктора был?

Тот потупился и стал суетливо перебирать руками.

— Слушай, Кзума, у меня жена и двое детей. И я уже все обдумал. У меня маленький домик в деревне, я должен одному белому восемь фунтов. Если не верну ему долг, он возьмет домик. А если возьмет, куда моей жене с ребятами деваться? А я уже все обдумал. Кзума, правда. Уже четыре месяца откладываю деньги. Еще три месяца — и будет у меня восемь фунтов, а у жены и детей будет дом. Не прогоняй меня, пожалуйста. Не говори белым. Остальные не скажут. Они знают. Я знаю, что умру, но если моей жене и детям останется дом, я буду счастлив.

— Поэтому ты и не говорил про свою болезнь?

— По этому самому.

Кзума почувствовал, как страх застучал ему в сердце.

— Что там, Кзума?

Это был Падди. Стоял в двух шагах. Кзума промолчал, и Падди подошел ближе. Падди внимательно посмотрел на рабочего. На щеке возле рта у него была кровь. Он закашлялся. Падди кивнул.

— Сходишь к врачу.

— Нет, — сказал рабочий.

— Расскажи ему, — велел Кзума рабочему.

Тот рассказал Падди про жену и детей и про восемь фунтов долга. Когда он кончил, Падди прошел туда, где они с Кзумой работали. Постоял там немного и вернулся.

— А человек, который тебя нанимал, не сказал тебе, что, если заболеешь болезнью легких, деньги тебе все равно выплатят?

— Нет.

— А ведь это так, — сказал Падди. Рабочий посмотрел на Кзуму с таким волнением, что Кзуме стало больно.

— Это так, Кзума?

Кзума не знал. Он поколебался, потом кивнул.

— Да, так.

— Это хорошо, — сказал рабочий. — Значит, у них будет дом. Это хорошо.

— Ступай к врачу, — сказал Падди. — Мы тоже придем и все уладим.

Рабочий ушел. Кзума посмотрел на Падди.

— Он правда получит деньги? — В голосе его было сомнение.

— Да, правда. Пойдем, сам увидишь.

Вслед за стариком они вошли в последнюю клеть. Клеть рванулась вверх. Дальше, дальше.

Другая смена ждала наверху. Йоханнес вернул Кзуме ключ. Он был совершенно трезв, только темные круги под глазами да руки дрожат.

Падди поговорил с Крисом, потом кликнул Кзуму, и они поехали в больницу. Кзума ждал с рабочим на улице, а Падди пошел поговорить с доктором.

Потом доктор позвал их и осмотрел рабочего. Осмотр прошел быстро. Никаких сомнений не было. Врач написал бумажку и отдал ее Падди.

И опять Кзума и горняк пошли следом за Падди, на >тог раз в контору заведующего рудником. Ждали в конторе. Время тянулось. Потом заведующий вышел имеете с Падди. Он ворчал, что это не по правилам, но подписал какую-то бумагу и отдал ее Падди.

— Ну вот и все! — крикнул Падди. — Теперь пойдем получать деньги, а потом можешь идти домой.

Когда старик улыбнулся, губы у него ходили ходуном.

Получили у кассира деньги — десять фунтов и зарплату за полный месяц, три фунта пять шиллингов. Всего тринадцать фунтов и пять шиллингов. Еще дали бесплатный железнодорожный билет до дома и пропуск, где было написано, что рабочий не сбежал с рудника.

— Доктор хочет поместить тебя в больницу, но можешь ехать и домой, — сказал Падди.

— В любое время?

— Да, в любое время.

— Хоть сегодня?

— Да, хоть сегодня.

Тот сжал кулаки, чтобы устоять на ногах. Посмотрел на Падди, потом на Кзуму и улыбнулся. Глаза его сияли.

— Хороший ты человек, Рыжий. И ты, Кзума, ты настоящий брат. Великий вас не оставит.

Он низко поклонился им и пошел прочь. Другие рабочие ждали. Он сообщил им хорошую весть. И на радостях выпятил грудь и издал боевой клич, который закончился болезненным кашлем — словно рвались легкие. Вместе с друзьями он влился в колонну, направлявшуюся к баракам. Это была его последняя смена. Скоро он будет с женой и детьми. Скоро и долг будет оплачен.

— Хорошее дело ты сделал, — сказал Кзума Падди.

— Чего уж лучше, — горько ответил Падди.

Он решительно зашагал прочь, а Кзума остался один. Постоял немного, потом пошел в душ. Далеко на дороге хвост колонны исчезал за поворотом.

Кзума переоделся, оглядел комнату. Улыбнулся. Чудак этот Йоханнес. Кто бы догадался, что он застелит постель, подметет пол и оставит комнату в полном порядке. Да, чудак.

А Рыжий оказал неоценимую услугу больному. Кзума вышел, запер за собой дверь. Перед ним был весь день, до самого вечера. Может быть, позже он поспит, а сейчас хотелось на воздух.

Он подумал, пойти или нет к Лии. Если пойдет, придется сказать ей про Дладлу. А он видел ее лицо, когда она говорила о предателе. И говорить ей про Дладлу не хотелось.

— Пойду к Мейзи, — решил он.

А может, она занята или побоится, что его увидят белые. Но ему было грустно, и он знал, что подбодрить его может только Мейзи. Лия поймет, но подбодрить не сумеет. Не сможет. Может только Мейзи. Она это умеет.

Он вышел на широкую, обсаженную деревьями улицу, но не был уверен, что узнал дом. Утром он спешил, не успел присмотреться. Где-то здесь. И проулок имеется. Но проулки ведут ко всем домам, и у каждого дома проулок, и все одинаковые.

Он замедлил шаги возле дома, который как будто узнал. Как убедиться? К белым людям не пойдешь спрашивать, работает ли здесь Мейзи.

Из проулка выбежал маленький мальчик. Может, его спросить? Лучше, пожалуй, не надо. Некоторые из этих мальчишек озорные, а если такой начнет кричать, Кзуме придется плохо.

— Здравствуй, — сказал мальчик.

Кзума улыбнулся. Хороший человечек. Вот он его и спросит.

— Здравствуй, — сказал Кзума.

— Тебя как зовут?

— Кзума.

— Как?

— Кзума.

— Смешное имя, да?

— Джонни! — позвал голос со двора.

— Это Мейзи, — сказал Джонни. — Она хочет поить меня чаем, а я не хочу пить чай. Ты хочешь чаю?

Не зная, что сказать, Кзума опять улыбнулся. Значит, правильно, Мейзи тут живет.

— Иди-ка, Джонни!

Это был уже другой голос.

— Это моя мама. Она хочет, чтобы я пил чай. А ты хочешь пить чай?

Интересно, подумал Кзума, какая у Мейзи\ белая женщина. Открылась калитка, и вышла Мейзина белая женщина, а за ней Мейзи.

— Кзума! — воскликнула Мейзи, увидев его. — Ты на рудник ходил?

Видимо, она свою белую женщину ничуть не боялась.

— Да, на сегодня все. Опять начинаем в двенадцать ночи.

— Понятно.

— Иди пить чай, Джонни, — сказала белая женщина мальчику.

— Не хочу чаю, — сказал мальчик.

— А хочешь стать таким большим, как Мейзин друг?

— Уу, да.

— Тогда изволь пить чай.

— А ты будешь пить чай? — спросил мальчик у Кзумы.

— Да, — сказал Кзума и закивал головой.

— Вот видишь, — сказала женщина. — Мейзи тоже даст своему дружку чаю.

— Дашь ему чаю? — спросил мальчик у Мейзи.

— Дам.

— И маминого пирожного?

— Конечно, — сказала мать.

— Ладно, — сказал мальчик и пошел за матерью.

— Я не был уверен, что это ваш дом, — сказал Кзума.

— Я рада, что ты пришел, — сказала Мейзи.

— А твоя белая?

— Она добрая. Заходи.

Кзума прошел за ней в маленькую комнатку, где провел прошлую ночь.

— Поел? — спросила Мейзи.

— Да.

— Чаю хочешь?

— Да.

Мейзи ушла за чаем. Кзума сел на кровать. Ему уже было лучше. С Мейзи всегда так. Она его понимает, и ему от этого лучше. Но забыть горняка, который плевал кровью, он не мог. До сих пор слышал его кашель, видел выражение его глаз.

Мейзи вернулась с чаем. Принесла и маминых пирожных.

— Это подарок от белой женщины, — сказала она с улыбкой.

Кзума улыбнулся в ответ. Так с Мейзи всегда — она смеется, и смех ее нельзя не поддержать, улыбнется — и нельзя не улыбнуться. В ней есть тепло, и оно проявляется в ее смеющихся глазах, оно согревает.

Мейзи налила ему чая.

— Что с тобой? Ты какой-то печальный.

— Я сегодня видел одного, он плевал кровью, — и рассказал ей про человека с женой и двумя детьми, и что он должен был восемь фунтов.

— Ты потому и печальный?

— Не знаю. Он собрался умирать и был счастлив, потому что у него были деньги заплатить за дом для жены и детей.

— И ты поэтому печальный? — спросила она опять.

Он глядел на нее, не зная, что сказать.

— Ты очень добрый, Кзума, ты мне очень нравишься, — сказала она, ласково глядя на него.

Кзума прочел в ее глазах нежность и отвел взгляд.

— Ты мне очень нравишься, Мейзи, очень, но…

Мейзи улыбнулась.

— Да, я знаю.

— Нет, не знаешь. Ты думаешь, мне хочется ее побить, а это не так, она не для меня, я знаю. Но сделать ничего не могу. Она занозой засела во мне. Я пс тронул тебя, потому что знаю: она во мне как заноза.

— А в ней как заноза сидит зависть к белым.

— Да.

— Мне очень жаль, Кзума.

— Но ты мне нравишься, Мейзи. Благодаря тебе я смеюсь. Когда мне тяжко, я иду к тебе. Ты хорошая, и я это знаю. Но если бы мне улыбнулась она, я бы заболел, так сильно к ней тянет.

Мейзи глянула в окно.

— Ты устал, Кзума. Приляг.

Кзума растянулся на постели и закрыл глаза. После этого разговора с Мейзи ему стало гораздо легче. Уже не так мучило чувство, что он ее обманывает.

Наступило долгое молчание. Мейзи все смотрела в окно. Кзума лежал с закрытыми глазами, на него снизошел покой. И вдруг вспомнил про Дладлу.

— Лию выдает Дладла, — сказал он, не открывая глаз.

— Дладла? А ты откуда знаешь?

— Мне Йоханнес сказал. Дладла вчера напился и расхвастался Йоханнесу.

— Лия знает?

— Нет.

Опять между ними пролегло молчание. Мейзи подошла к кровати. Постояла, глядя на него сверху вниз. Он открыл глаза и тоже посмотрел на нее.

— Кончу поскорее работу, а потом пойдем и предупредим Лию.

— Ты видела ее, когда она клялась добраться до того, кто выдает ее?

— Мы должны ей сказать. Теперь закрой глаза и поспи. Тебе нужно отдохнуть, а то к началу работы будешь совсем вымотанный. Ну, закрывай глаза.

Мейзи коснулась его лба прохладными, утешающими пальцами. Они задержались там секунды на две, потом она отняла руку.

— Спи, — повторила она и вышла, плотно притворив за собою дверь.

Глава десятая

Зимние сумерки уже сгущались, когда они шли в Малайскую слободу предупредить Лию. Говорили они очень мало. Мейзи была как-то необычно мягка и покорна. Смех и радость, обычно не покидавшие ее, словно испарились.

Чем ближе они подходили, тем ярче вспоминалась Элиза. Он не думал о ней после того, как в воскресенье утром они с Мейзи уехали в Хоопвлай, где ему было спокойно и радостно. Но чего-то в этой радости не хватало. И теперь он понял: мешало сознание, что всю радость подарила ему Мейзи, а не Элиза.

А ему было нужно, чтобы это была Элиза. Потому что ему вообще нужна Элиза. Если б только Элиза смеялась, как Мейзи, и танцевала, как Мейзи, и всюду водила его с собой, как Мейзи, вот тогда счастье его было бы полным. Работы он не боится и мог бы обставить жилище не хуже, чем у того белого. Но она не такая, как Мейзи. Не смеется, не танцует. И он слишком сильно ее любит. Он смотрел на Мейзи и жалел, что не любит ее. Но любил он и хотел Элизу.

— Мейзи!

— Да.

— Почему, когда любишь человека, так бывает?

— Может, потому, что любишь не того человека, — ответила Мейзи, не глядя на него.

— Но если иначе не можешь?

— Знаю. Я вот не могу… А она?

— Не знаю.

— А ты бы спросил.

— Это трудно. С тобой я могу говорить. А с ней — нет.

— Ведь она пришла к тебе тогда ночью. Я в том смысле, ты звал ее прийти?

— Я не звал ее. Она пришла сама.

— Она тебя любит, Кзума.

— Как это может быть? — спросил он и строго посмотрел на нее.

— Бывают такие люди.

— Ты не такая.

— Я не Элиза. И ты меня не любишь.

— А ты?

Мейзи подняла на него глаза. Губы ее сложились в горькую улыбку, но в глазах был смех. Она медленно покачала головой.

— Любишь меня? — не отставал Кзума.

Кзума смотрел вдаль, на неоновые огни, бросавшие в полумрак многоцветные рекламы.

— Для меня это очень важно, — сказал он. — Для меня очень важно, что ты меня любишь, потому что ты — хороший человек, и я могу тебя понять и говорить с тобой.

— А для меня? Думаешь, мне очень приятно смотреть, как ты за ней бегаешь? Очень приятно, что приходишь ко мне, только когда она тебя прогоняет? А ты говоришь, что если я тебя люблю, это хорошо. Катись ты знаешь куда!

Мейзи бегом пересекла улицу и свернула в какой-то переулок. Он хотел догнать ее, но мешали машины и толпы прохожих. Он остановился на обочине. Элиза всегда на него сердится. А теперь вот и Мейзи рассердилась.

Он пожал плечами и побрел к дому Лии.

Лия была одна, под хмельком, глаза ее радостно поблескивали. На ней было веселенькое платье, голубое, с красными и белыми цветами, на голове пестрый платок. Лицо блестело от жира, которым она намазалась после мытья. В ушах болтались длинные стеклянные серьги, а сильную, красивую шею обхватывала нитка мелких стеклянных бус. Очень она была красива сейчас, когда стояла на веранде, такой красивой Кзума ее еще не видел. И всех призывала любоваться ее сильной, щедрой красотой.

Кзума загляделся на нее.

— Ну и ну! И откуда такие берутся?

Лия рассмеялась. Глубоким, счастливым, сильным смехом. Спросила хвастливо:

— А туфли мои новые видел?

— Нет. Покажи!

Она сошла на тротуар и показала. Туфли были черные, блестящие, на низком каблуке, и притом новые.

— Хороши?

— Да.

— Покажи мне, Лия! — крикнула соседка из дома напротив.

Лия сошла на мостовую.

— Идите смотреть Лиины новые наряды! — крикнула соседка.

Люди выходили из домов, звали соседей. Чуть не все обитатели ближних домов вышли смотреть Лиины обновки. Чтобы им было виднее, Лия стала прохаживаться взад-вперед, подражая белым модницам Йоханнесбурга. Она покачивала бедрами, пыталась изобразить бальные па. Люди радостно ржали. Жеманясь, она уперла левую руку в бок, а в правой держала воображаемый мундштук с сигаретой, стряхивала воображаемый пепел и улыбалась снисходительной, прямо-таки белой улыбкой.

На улице показался пьяненький старый Папаша. Он увидел Лию, и глаза его распахнулись от удивления, а потом вдруг вспыхнули. Он весь подобрался, принял надменный вид. Поправил воображаемый галстук, похлопал воображаемыми перчатками, покрутил воображаемую трость. Потом огляделся по сторонам, откашлялся и, двигаясь по более или менее прямой линии, подошел к Лии и отвесил ей низкий опереточный поклон. Лия, продолжая играть воображаемой сигаретой, чуть заметно кивнула и протянула ему руку. Кривляясь и паясничая, он опустился на колени и поцеловал протянутую руку. Но когда он стал подниматься, из-за выпитого пива не выдержал благородную позу и растянулся плашмя. Люди кричали, хлопали. Кзума держался за бока, по щекам у него текли слезы. Чуть дальше Мейзи — она только что появилась — без сил сидела на краю тротуара.

Лия с каменным лицом стояла над Папашей, не убирая протянутой руки. Светская дама, да и только. Папаша встал, поправил призрачный галстук, похлопал себя незримыми перчатками, покрутил несуществующую трость и снова отвесил поклон.

И тогда Лия жестом, полным достоинства, взяла его под руку. Он надел шляпу, которой не было, и под руку — леди с сигаретой, джентльмен с тросточкой, каким-то чудом держащийся на ногах — они стали прохаживаться по улице.

Люди хохотали, орали, хлопали. Но знатная леди и джентльмен не обращали на них внимания. Изредка то она, то он кивали и улыбались снисходительной улыбочкой и проделывали каждый свой номер — она играла сигаретой, он крутил трость. И так, под гром аплодисментов, эта благородная пара исчезла в доме.

Через несколько минут Лия вышла на веранду и объявила, что леди и джентльмен уехали, а она всех приглашает на вечеринку. Приглашение было принято с восторгом, и люди разошлись по домам — наряжаться.

Мейзи встала и подошла к Кзуме.

— Ты ей сказал про Дладлу? — спросила она.

— Нет.

— Я скажу.

Кзума смотрел в конец улицы. Там из-за угла только что показалась Элиза. Медленно шла к дому. Мейзи проследила за его взглядом, потом резко отвернулась и вошла в дом. Кзума, оставшись на веранде, смотрел на приближающуюся Элизу.

Хотелось пойти к ней навстречу, но он не решался. Она была прекрасна, когда шла вот так по улице, чуть покачиваясь, высоко держа голову. Вот какой должна быть его женщина. Он готов был стоять и смотреть на нее без конца. Мог бы всю жизнь смотреть на ее гордую грудь и крепкие ноги.

Элиза заметила его и махнула рукой. Кзума не поверил глазам. Этого не может быть. Но нет, она махнула. Он соскочил на тротуар с нетерпеливой улыбкой. Но к ней не пошел. Ждал. Она опять махнула. Да, ему! Он побежал к ней. Она ему улыбалась. Он взял ее за руку.

— Привет, Кзума. Я рада тебя видеть. Ты на меня больше не сердишься? — Голос был нежный, милый.

Хорошо было смотреть ей в глаза и видеть, что она рада ему.

— Я не сердился, — сказал он.

— Я тебя очень огорчила.

— Это ничего, — сказал он. — Давай понесу твою сумку.

Он отобрал у нее сумку. Она с улыбкой взяла его под руку. Чуть прижалась к нему, и в глазах ее были тепло и любовь, и Кзума был счастлив. Все остальное забылось. Элиза с ним, опирается на его руку, и он чувствует тепло ее тела и в голосе ее нежность. Что из того, что когда-то она его обидела? Сейчас она с ним, и прильнула к нему, и на губах ее улыбка, а в глазах свет. Сейчас — только это и важно. Не вчера, не вчерашнее.

— Это ничего, — повторил он твердо.

Элиза потрепала его по руке.

— Это было очень дурно, — сказала она.

— Нет, — возразил он. — Если мужчина любит женщину, значит — любит, вот и все. Ничего тут нет ни дурного, ни хорошего. Есть только любовь. Что плохо, так это если мужчина любит женщину, а она его нет. Но если он любит ее, а она его, тогда плохого быть не может. А я тебя так люблю, что тебе меня любить не может быть плохо.

Он ждал, с тревогой глядя на нее. Взгляд ее смягчился, она крепко сжала его руку.

— А если мужчина любит женщину, а она его не любит, почему это плохо?

— Потому что мужчина тогда страдает.

— А может, та женщина для него не годится.

— Может быть. Но когда мужчина любит, он любит.

— И ты будешь счастлив, если я буду тебя любить?

Они остановились перед домом. В глазах Кзумы она прочла ответ на свой вопрос. И в этом ответе была такая сила чувства, что она не могла оторвать от Кзумы глаз. Он увлек ее, как увлек в субботу ночью. Казалось — они одни на свете. Только он и она во всем огромном мире.

— Ты меня не звал в субботу, а я к тебе пришла. Почему? И я всегда с тобой ссорюсь. Почему? А когда тебя нет, ты мне нужен. Почему? У мужчины и женщины всегда так. Ты мужчина. Тебе бы знать. Слушай, Кзума, я твоя женщина. Хочу я того или нет — но это так. И я не могу иначе. Просто я твоя женщина. Но ты должен быть со мной сильным, потому что я плохая.

Она цеплялась за его руку. Дрожащие губы улыбались, а в глазах блестели слезы.

— Тебе столько всего нужно, а зачем? Вещи белого человека, и вдобавок мужчина, который умеет читать книги и говорить с тобой на языке белых. Вещи я мог бы тебе подарить, если работать как следует. Но книги читать я не умею и говорить на языке белых тоже не умею. Ну и что?

— Это безумие, — сказала она и потупилась. — Это мое безумие, и когда оно на меня находит, не давай мне тебя обижать, оставляй меня в покое, и когда пройдет, я опять буду хорошей. Когда найдет, ты просто уходи, а когда вернешься, все уже будет как раньше. Я люблю тебя, Кзума, я твоя женщина. Я так хочу. — И в голосе ее были слезы.

Но через минуту глаза ее прояснились, он уже не видел в них ни слез, ни теней, а только любовь. Он обнял ее крепко и прижал к себе.

— Это хорошо, — сказал он с убежденностью победившего мужчины. И, улыбнувшись ей, встретил ответную улыбку.

Прохожие смотрели Искоса, как они там стоят, прижавшись друг к другу, глядя друг на друга, и, кивнув с понимающим видом, шли дальше.

— Жизнь хороша! — сказал он.

Ему хотелось крикнуть это во весь голос. Всем и всюду сказать, что жизнь хороша.

— Да, — сказала Элиза.

— Ты красавица, — сказал он.

— Нет…

— В самом деле. Я, когда в первый раз тебя увидел, сразу подумал: вот красавица. Такой красивой женщины я еще никогда не видел. И это правда.

— Глаза влюбленных лгут, — сказала она.

— Это поговорка лжет, — сказал он.

Оба рассмеялись, и он подумал, что впервые слышит ее смех и что смех у нее хороший. Словно звенят сразу много нежных, мелодичных колокольчиков.

— Пошли в дом, — сказала она, оглянувшись. На улице стояли два мальчугана, злорадно на них уставившись.

На веранду вышла Мейзи и одним зорким взглядом оценила всю картину.

— Еда готова.

Кзума и Элиза следом за нею вошли в дом.

Все уже сидели за столом. Ужинали наспех, потому что уже появились первые гости.

Лия взглянула на Кзуму и Элизу и рассмеялась коротко, громко, хрипло.

— Так! Явились наконец вместе — кобель и сучка. Это хорошо. А то мне уже надоело. Ну, что стали? Ешьте. Оттого что вы влюблены, я свою вечеринку откладывать не намерена.

Элиза усадила Кзуму на скамью.

— Она нам добра желает, — шепнула Элиза. — Ты на ее язык не обижайся.

— Знаю.

Лия встала и посмотрела на Мейзи. Взгляд ее смягчился. Потом она обхватила Мейзи за плечи и ласково ее притиснула.

— Пошли, Мейзи. Нам предстоит много работы и много веселья. Ты будешь хозяйкой на празднике и откроешь праздник, и вообще распоряжайся, ладно?

— Это будет очень хорошо, — сказала Опора.

— Я сама хотела открыть праздник, — сказала Элиза.

— Ты лучше за своим мужчиной присматривай, учительница! — цыкнула на нее Лия и увела Мейзи во двор, где уже собрался народ и музыканты настраивали инструменты.

— Сегодня ты должна быть счастливая, — сказала Лия.

— А я и есть счастливая, — сказала Мейзи и ласково к ней прижалась.

— Так беги, начинай танцы. И смейся, голубка, смех у тебя хороший. От него и другие будут смеяться. Беги.

Мейзи выступила вперед, подняла руки. Разговор замер, музыка притихла. Став под лампой, прикрепленной к веревке для белья, она призвала всех — пусть забудут свои заботы и будут счастливы, ибо счастье— это хорошо. И запела песню о счастье. Музыка была теплая, бодрая. Голос Мейзи — с хрипотцой, теплый. И в глазах опять загорелся смех. В ее голосе. В руках.

В том, как она стояла, и как открывала рот, и как смотрела на всех. Все это ощущали, и это сказывалось в их глазах и улыбках.

— А теперь танцуйте! — крикнула Мейзи и ухватила за рукав какого-то стройного юношу.

Лия улыбнулась уголком рта и поспешила смахнуть слезу.

— Вот кто хорош-то.

— Да, этот Кзума — дурак.

Лия стремительно обернулась. Она и не знала, что Опора рядом.

— Я с тобой не говорила, старуха.

Та улыбнулась:

— Знаю. Ты говорила сама с собой, но я услышала. И это правда. Кзума — дурак.

— Элиза очень хороша.

— Знаю. А он все равно дурак.

— Мужчина не дурак, старуха, если берет женщину себе по вкусу.

— Но все мужчины дураки, когда берут таких женщин.

— Глупая ты, Опора. Разве подойдешь к мужчине, разве скажешь ему: «Вот для тебя женщина. Люби ее». Мужчина сам полюбит, в этом все дело.

— Знаю, милая. Разве не так было с Папашей…

Лия стиснула ее руку.

— Вот и всегда так, — сказала Опора и глубоко вздохнула.

Подошла какая-то старуха и увела Опору. Лия постояла, глядя на праздник. Начался он хорошо. И дальше пойдет хорошо. А потом, через несколько дней, она разберется с Дладлой, ведь праздник-то в его честь. Отмечается день, когда она узнала, кто ее выдает.

Посреди двора горел огромный костер. От него шло тепло, люди снимали пальто и накидки. Лия подозвала каких-то юношей и велела развести костры поменьше в разных концах двора.

Земля во дворе была жесткая, к ней был подмешан цемент и конский навоз, потом ее утоптали, потом прошлись по ней плоским камнем. Теперь здесь был паркет не хуже, чем в шикарном ресторане. От костров скоро станет тепло в любом конце двора, и тогда все будет ладно.

В дальнем уголке двора несколько старух готовили еду. Все шло как надо.

Лия вернулась в дом. Кзума и Элиза были там — засиделись за столом.

— Так, — сказала Лия и улыбнулась им.

Кзума подвинулся, давая ей место на скамье, но она села на другую, напротив. Она видела, что Кзума счастлив. И Элиза счастлива. Элиза изменилась. Глаза ее глядели мягче, от этого она стала еще краше. И рот не жесткий. И более хрупкая. Не такая прямая и несгибаемая. А рука то и дело тянется потрогать Кзуму.

Мысленно Лия кивнула. С влюбленными всегда так. Женщина находит мужчину, и весь мир преображается. Тело становится мягче и податливее, и характер мягче, ведь она уже не думает головой, а чувствует сердцем. Да, так всегда. И мужчина тоже. Плечи расправляются, улыбка уже почти коснулась губ, в нем появилась уверенность. Да. Так всегда было и всегда будет, когда мужчина и женщина полюбят друг друга.

— Ну, теперь тебе хорошо? — спросила Лия, и Элиза ответила:

— Да, Лия!

— Это хорошо. Тогда поговорим. Разговор будет у нас с тобой, Кзума.

— Это хорошо, — сказал Кзума.

— А ты слушай, Элиза, но помни: ты в нем не участвуешь.

Элиза, кивнув, прислонилась к Кзуме, и он обнял ее.

Во дворе веселье разгоралось. Музыка звучала громко, смех и крики доносились в комнату. И выше других взлетал время от времени голосок Мейзи.

— Эта Элиза иногда ведет себя как дура, Кзума. Я знаю. Я всю жизнь смотрю на нее, наблюдаю и вижу, что она проделывает. Так вот, я тебе и говорю: иногда она ведет себя как дура.

— Да.

— Иногда на нее находит безумие. Ну и пусть. Это безумие города. Будь ты другим человеком, я бы сказала: оттузи ее, и все пройдет. Но ты тоже дурак, так что пусть ее. Хорошо я говорю?

— Хорошо.

— Ну вот и ладно. Ты хороший человек, Кзума! Теперь ты сам будешь за ней приглядывать, а с меня хватит. Она теперь твоя. А если будет трудно, приходи ко мне, потому что я тебя люблю, и ее люблю, и я помогу вам… Уф, все. Моя беседа с тобой кончена, Кзума.

И перевела взгляд на Элизу.

— Теперь ты. С тобой разговор короче. Скажи мне одно, ты правда любишь Кзуму или это то безумие, что иногда на тебя находит?

Со двора раздался взрыв оглушительного хохота. Похоже, это опять Папаша куролесит.

Элиза взглянула на Лию, и в глазах ее прочла такое, что едва сумела отвести взгляд.

— Я его люблю.

— Это хорошо, — сказала Лия. — Если женщина любит мужчину, она делает все, что для него хорошо. И у меня есть для тебя подарок. Все, что находится в маленькой комнате, это для вас двоих, когда захотите жить своим домом… А теперь, Кзума, иди туда, найди Мейзи и потанцуй с ней. Это было бы хорошо. Ну же!

Кзума поколебался, но вышел.

— Хороший он человек, — сказала Лия Элизе.

Элиза, кивнув, стала убирать со стола. И вдруг все бросила, опустилась перед Лией на пол и зарылась головой в ее колени.

Кзума нашел Мейзи в кольце юных франтов и протолкался к ней. Мейзи смеялась, ее прекрасные белые зубы так и сверкали. Молодые франты просили ее выбрать одного из них в кавалеры на весь вечер.

— Я хочу танцевать только с тобой, — твердил один.

— Я хорошо танцую, — хвалился другой.

— Я никогда не устаю, — уверял третий.

— Я тебя не подведу, — разорялся еще один.

— Я провожу тебя домой, — предлагал еще кто-то.

Один из них взял ее руку и уверял, что она красавица. А Мейзи всем отказывала с веселым смехом.

— Пойдешь со мной танцевать? — спросил Кзума.

Мейзи перестала смеяться. Юные франты уставились на Кзуму.

— Да, — сказала Мейзи и шагнула к нему.

Юные франты попеняли на свою неудачу и стали спрашивать друг у друга, кто этот счастливчик.

Кзума и Мейзи танцевали молча. Вокруг них другие пары кружились, толкались, переговаривались.

Кзума думал об Элизе и улыбался. Она его любит! Любит! И любовь у нее такая же сильная и радостная, как у него.

— Она меня любит, — сообщил он Мейзи.

— Я рада за тебя.

— Ты хороший друг.

— Не забудь пойти на работу, — сказала Мейзи.

— Не забуду.

Музыка смолкла. Молодежь потянулась в тот угол, где готовили еду старухи, — получить ломоть хлеба и кусок мяса. Кзума и Мейзи стояли рядом, не зная, что сказать друг другу. Элиза вышла из дому с Лией и взяла Кзуму под руку.

— Здравствуй, Мейзи, — радостно сказала Элиза.

— Вид у тебя счастливый, — сказала Мейзи.

— Ли есть счастливая, — сказала Элиза и взяла ее под руку.

— Кзуме нужно на работу к двенадцати, напомни ему, — сказала Мейзи Элизе.

Элиза, кивнув, посмотрела на часы.

Мейзи отошла. Юные франты дождались ее и встретили с восторгом.

Музыка опять заиграла. Кзума танцевал с Элизой. Танцевать с ней было блаженством. В его объятиях она была легче перышка. Легкой, послушной, быстрой. Музыка звучала у них в крови, и танцующую рядом толпу они не замечали. Смотрели друг другу в глаза и крепко держались друг за друга.

Музыка смолкла. Элиза утащила его в тихий уголок двора. Они сели у костра, на какие-то подстилки. Рядом сидели пожилые люди, смотрели на танцующих. Элиза велела ему положить голову ей на колени. Она кормила Кзуму, совала ему в рот маленькие кусочки, а сама играла его волосами.

Вокруг них люди танцевали и пели, смеялись и рассказывали разные истории. А они были одни и наслаждались этим. Элиза рисовала узоры у него на лбу и на щеках. И всякий раз, как ее рука приближалась к его рту, он шутливо хватал ее зубами.

А потом Кзума стал рассказывать ей про свою родину и своих родных и про то, что он делал и что мечтал делать подростком. Чуть хвастливо сообщил ей, что был самым крепким из деревенских мальчишек. Рассказал об умершей матери. И о старом отце и младшем брате.

— Они тебе понравятся, и места наши понравятся.

— Да, там прекрасно, — сказала она. — Мы поедем их навестить?

— Поедем! — подтвердил он уверенно. — Но сначала надо устроить дом и отложить денег, чтобы отвезти им подарков, когда поедем.

А потом она рассказала ему о себе. Родителей она не помнила. Они умерли, когда она была младенцем, и растила ее Лия. И Лия была с ней добра и отдала ее в школу. Рассказала, как бывает в школе и что там делают. Пыталась рассказать о безумии, которое иногда ее одолевает. О безумии, которое заставляет ее ненавидеть себя, потому что кожа у нее черная, и ненавидеть белых, потому что у них кожа белая, и ненавидеть своих соплеменников, потому что они не завидуют белым. Но об этом говорить было трудно, не хватало слов. Трудно было объяснить, как пусто бывает в груди, а иногда — так бы и убила кого-нибудь. Для этого слов не находилось.

И она сказала просто:

— Это безумие города меня треплет.

Он не велел ей говорить об этом. И, умолкнув, держась за руки, они смотрели, как рядом танцуют, поют, смеются. И были счастливы. Ему было хорошо лежать головой у нее на коленях. А ей было хорошо от того, что его голова лежит у нее на коленях. И пальцы ее изучали его лицо. А когда он ловил их зубами, он нежно их покусывал.

И снова и снова она повторяла, что любит его. А он повторял, что любит ее. И каждый раз в этом было что-то новое.

Лия прошла мимо них и улыбнулась. С влюбленными всегда так, подумала она и вспомнила, как за нею ухаживал ее мужчина.

Элиза посмотрела на часы. Было около одиннадцати.

— Пора идти, — сказала она.

Но Кзума не хотел двигаться. Пришлось поднимать его силой.

Музыка смолкла, люди стали в круг, хлопали в ладоши и притоптывали. Это был танец Мужчины и Женщины. Танец, в котором мужчина и женщина выходят на середину круга и ведут беседу руками и всем телом, но губы их молчат.

Кзума вспомнил, как в первый раз танцевал этот танец. С Мейзи. На углу улицы. Под уличным фонарем.

— Пошли танцевать, — сказал он и взял Элизу за руку.

Теперь Мейзи пела. Голосок ее взлетал вверх над топотом ног и хлопками ладоней.

Кзума и Элиза вышли на середину круга, и Кзума стал жестами звать к себе Элизу, но она не шла. В ее отказе была боль, и тело дрожало, а лицо кривилось, так больно было ей отказывать ему.

Женщины громко выражали сочувствие. Мужчины подзадоривали Кзуму. А надо всем взлетал голос Мейзи. И боль от танца Элизы проникала в ее голос.

Кзума продолжал звать мягкими, молящими движениями, Элиза двинулась в его сторону. Один шажок. Два. Но дальше идти не могла. Танцевала на месте и, как ни старалась, ближе подойти к нему не могла.

Кзума удалялся, разочарованный и несчастный. И вдруг Элиза обрела свободу. Снова двинулась вперед. Манила руками, подзывала движением головы. А он не слышал. Был удрученный, несчастный.

Мужчины ему сочувствовали. Женщины подсказывали Элизе, чтобы звала громче.

Ритм танца стал напряженнее, настойчивее, быстрее. Она крутилась на месте. Молила руками. Понуждала головой. Приказывала ножками. Быстрее и быстрее. А он все удалялся, удрученный, несчастный.

Ритм Элизиного танца замедлился, стал тихим, томным.

Голос Мейзи стал тихим, томным.

Полузастенчиво, полужадно Элиза танцевала, пока не оказалась напротив него. И тогда, с любовью в каждой жилочке, предложила ему себя. Не просила. Не приказывала. Просто предложила. Вся его угнетенность испарилась. Они подтанцевали друг к другу и, взявшись за руки, закружились в торжествующем вихре победившей любви.

Танец кончился под оглушительный хор похвал. Элиза, запыхавшись, держалась за Кзуму.

— Нам пора уходить, — еле выдохнула она.

На прощание их щедро хлопали по спине.

Они зашли в комнату Кзумы, где он переоделся. Элиза обошла всю комнату и все потрогала.

Она проводила его до того места, куда они ходили в свой первый вечер. Тогда он ничего не знал про рудник. Шум Малайской слободы ослабел до далекого гула. Звезды горели, яркие и лучистые. Вдали вставали отвалы — темные призраки, тянущиеся к небу.

Кзума вспомнил, как был здесь с нею в первый раз. Он так хотел поцеловать ее, но она не далась. Как давно это было! Тогда он ничего не знал о руднике. Теперь он — старший рабочий и знает очень много. Почти все.

— Помнишь тот первый вечер? — спросила она.

— Да.

— Ты меня тогда не знал, но хотел поцеловать.

— Ты не далась.

— Я тебя боялась.

— А теперь?

— Теперь боюсь еще больше, потому что люблю.

— Иди домой, — сказал он.

— Хорошо.

Он крепко обнял ее, потом оттолкнул. И быстро зашагал по тропинке, выводящей на дорогу к руднику.

Обернулся, помахал. Элиза глядела ему вслед, пока бледное покрывало мрака не скрыло его. А тогда повернулась и медленно побрела в Малайскую слободу.


Глава одиннадцатая

В мозгу у него пела птица. Пела утомленно, потому что он устал. Он повернулся на бок, но пение не исчезло. Звучало четко, но очень далеко. Кзума глубоко вздохнул во сне. Птица пригрозила, что улетит. Лучше послушать. Он слушал, и птица снова убаюкала его.

Он вернулся утром, когда бледное бесцветное солнце стояло уже высоко. Собирался пойти к Лии. Знал, что Элизы там еще нет, слишком рано. Но думал прийти и подождать ее, чтобы, вернувшись из школы, она его там застала. Огромная усталость, однако, загнала его в постель, а теперь пела птица.

Он опять крепко уснул, и голос птицы превратился в сон про Элизу, и вчерашний вечер, и праздник.

Ночью не то что днем. Время движется медленнее. Работать труднее. И не заснуть очень трудно.

Голос птицы вернулся, звучал назойливо, все ближе и ближе. Кзума застонал и перекатился на спину. Теперь к голосу птицы добавлялись другие звуки. Он пытался их прогнать, но они не уходили. Ветер и вода шумели и шумели в листьях и не давали закрыть глаза.

Голос птицы превратился в человеческий — кто-то напевал. Он открыл глаза и уставился в потолок. В комнате было светло. И не так холодно, как когда он вошел сюда утром.

Он вспомнил, что бросился на постель поверх одеяла. Теперь одеяло прикрывало его. И башмаки были сняты.

Он повернул голову. Посреди комнаты горел веселый теплый огонь. А свист в деревьях оказался шипеньем сковороды на огне. Но в комнате никого не было. Он ясно слышал, как кто-то напевал, а теперь — ничего.

Нет, вот опять. Это за дверью. Ближе и ближе. Дверь отворилась, и вошла Элиза с буханкой хлеба и несколькими пакетами.

Заметив, что он не спит, она перестала петь и улыбнулась. Кзума был потрясен, увидев ее здесь, и от этого почувствовал себя дураком. Он не ожидал, что она придет в эту комнату, разведет огонь, сготовит ему еду. Мейзи — да, пожалуй, но Элиза — нет, этого он никак не ждал.

Она сложила покупки на столик, бросила взгляд на сковородку, подошла и села на край кровати. Старая железная развалюха застонала. Элиза легонько поцеловала его.

— Спал хорошо?

Он кивнул. Просто не верилось, что эта женщина, которая пришла в его комнату, готовит ему еду и все так аккуратно прибрала — та же Элиза, которую он знал раньше. В глазах ее играл смех, как у Мейзи. И на него они смотрели мягко и тепло.

— Ты не рад мне, — сказала она.

— Что ты, что ты! Я просто не думал…

Она рассмеялась, зазвенели колокольчики.

— Не думал, что я приду на тебя поработать?

Кзума взял ее руку, разглядел ее и ответил:

— Да.

— Какой же ты бываешь дурак, Кзума!

Она дружески ткнула его в плечо, пошла к сковороде, перевернула бифштекс. Закипел чайник. Она заварила чай, нарезала хлеба.

— Можно подумать, — сказала она, глядя на него через плечо, — можно подумать, что ты в первый раз кого-то любишь.

— Может, и так.

— Это неправда!

А глаза сказали, до чего ей хочется, чтобы это было правдой.

— Может, и так!

— Ты еще не знал женщин?

Кзума улыбнулся, глядя в потолок.

— Знал других женщин, но не любил их.

— Многих? — Голос ее прозвучал спокойно и вежливо.

— Может, двух, может, трех.

— Они были красивые?

— Не помню.

— Так же скажешь про меня, когда я тебе надоем.

— Нет, тебя я люблю.

— Я знала только одного мужчину, — сказала она.

Кзума кивнул, это ему же говорила Опора.

— И любила его?

— Да, но не так, как тебя. Тогда я была девчонкой. Теперь я взрослая. А любовь ребенка и любовь взрослого человека — это две разные любви.

Кзума вдруг засмеялся.

— Ты что?

— Ты же не старая.

— Я не ребенок. Иди сюда, будем есть.

— Который час?

— Около шести.

Кзума присвистнул и вскочил. Он понятия не имел, что так поздно.

— Долго же я спал. Почему ты меня не разбудила?

— Ты устал. Тебе нужно было отдохнуть.

Кзума сел на низкую скамеечку. Элиза уселась на полу, положив руку ему на колено, как на подлокотник. Ела и время от времени закидывала голову и улыбалась ему.

Так они сидели молча, ели и были счастливы. Кзуме все не верилось, что Элиза — его женщина. Так хороша, и учительница, и надо же — любит его. Она на него опирается. Сготовила для него еду. Навела красоту в комнате. Так вот и ведет себя женщина, когда любит.

— Те женщины, которых ты знал, — спросила вдруг Элиза, — они были хорошие?

— Ревнуешь! — засмеялся Кзума.

— Неправда! С Мейзи можешь ходить куда угодно, и я не буду ревновать, а я знаю, что она тебя любит.

— Мейзи хорошая.

— Да.

Она отставила пустую тарелку. Взяла его руку и загляделась на огонь.

— Кзума!

— Да?

— Ты хочешь, чтобы я перешла сюда жить?

— Да.

— А почему не попросил?

— Думал, может, тебе не захочется. Всего одна комната. Думал, может быть, скоро заведем две.

— А если бы мне не захотелось?

— Я ведь не звал тебя.

— Так позови сейчас.

И глядела на него, ожидая ответа.

Он пытался позвать ее, но слова не шли. Застревали в горле жесткими комьями. Раскрыл рот, а слов все равно не было. И он только поглядел на нее и покачал головой.

Нежная улыбка озарила лицо Элизы. С минуту она смотрела на него ласково, нежно, потом опять устремила взгляд в огонь, держа его большую жесткую руку в своих, маленьких и мягких.

Так они сидели долго. И вокруг них было молчание и покой. Потрескивали дрова. Временами залетали звуки с улицы. Но все это было далекое, нереальное. Реально было только молчание и покой. Реальна только любовь и двое любящих.

Небо потемнело, медленно сгущались сумерки. Люди спешили по домам с работы, посидеть у огня со своими. А другие спешили из дому на работу. А у третьих нет ни любимых, ни дома, ни работы. Кто-то умирает. Кто-то рождается. У одних есть, чем насытиться. Другие голодают.

В комнате все темнело, и огонь разбрасывал по углам черные тени. Кзума и Элиза сидели плечом к плечу, глядя на красные языки пламени. Запел чайник. Элиза закинула голову. Кзума наклонился к ней и коснулся губами ее губ.

— Хорошо и спокойно быть любимой тобою, — сказала она и поднялась.

Убирая посуду, она напевала, и в голосе ее была веселая легкость. А в движениях — ритм танца. Они были раскованные, свободные, счастливые. Она была прекрасна, и любовь еще красила ее. Делала мягкой, послушной, полной смеха и музыки. И, проходя мимо него, она каждый раз умудрялась его коснуться. Платьем, локтем, пальцами, скользнувшими по волосам, ногой, задевшей его колено.

Кзума не спускал с нее глаз. Хорошо иметь в доме женщину, да еще чтобы любила его и была с ним счастлива. Все безумие из нее выветрилось, и осталась просто женщина, как любая другая, только красивее, и он любил ее и гордился ею.

Она велела помочь ей со всякими мелочами. Расставить все по местам. И голая комната, в которой и было-то всего-навсего железная кровать в одном углу и столик в другом, превратилась в прекрасное удобное жилище.

Кзума зажег керосиновую лампу и повесил посредине комнаты.

— Наведем здесь красоту, — сказала Элиза, оглядывая все вокруг.

— Да. А потом у нас будут две комнаты, а?

Она энергично закивала и прошлась по комнате вприпрыжку.

В комнату бесшумно вошла Опора и затворила дверь. Они и не заметили. Стояли у огня, держась за руки.

— Войти можно? — спросила она сердито.

Элиза бросилась к ней и потащила к огню. Опора дрожала от холода, и лицо ее точно осунулось. Элиза налила ей чашку горячего кофе.

— Я ненадолго, — сказала она. — Есть неприятности, и Лия просит тебя прийти, Кзума.

— А что случилось? — спросила Элиза.

— Дладлу нашли.

— Дладлу? — Кзума поглядел на Элизу.

— Полиция нашла, — продолжала Опора. — Под изгородью возле школы для цветных. В боку дырка от ножа.

— Насмерть? — спросил Кзума.

— Насмерть.

— Пойдем сейчас же, — сказал Кзума, надевая пальто.


Лия стояла посреди комнаты, уперев руки в боки, и обводила глазами людей, рассевшихся вокруг. Опора сидела, сложив руки на коленях. Папаша прислонился к ней, рот полуоткрыт, глаза затянуты пьяной пленкой. Мейзи на отлете, возле двери. Кзума и Элиза рядом друг с другом у двери, ведущей на улицу.

— Кто-то убил Дладлу, — сказала Лия. — Я хочу знать, не кто-нибудь ли это из вас. Я должна это знать, потому что тогда буду знать, как действовать. Не скрывайте и не лгите. Полиция скоро сюда явится. Приедут сюда, потому что Дладла меня выдавал.

И снова ее глаза обежали собравшихся. Задержались на Папаше — долго, задумчиво. Папаша любил ее. Как сильно — это знала только она.

— Не твоих рук дело, Папаша?

Тот скорчил гримасу и сплюнул.

— К сожалению, нет.

Лия перевела глаза на Опору.

— Нет, — отрезала та.

— Мейзи?

— Нет, Лия, не я.

Лия взглянула на Элизу. Она и так знала, что Элиза ни при чем.

— Элиза?

— Нет.

Посмотрела на Кзуму. Этот мог. Но он был с Элизой, пока не ушел на работу. Да если б он это и сделал, она бы прочла это у него на лице. Не лицо, а открытая книга.

— Кзума?

— Нет… А ты?

Лия улыбнулась уголком рта.

— Не убивала я его.

— Может быть, Йоханнес? — сказал Кзума.

Лия покачала головой.

— Нет, с ним я говорила нынче утром. Это не он. У Йоханнеса, как у тебя, все на лице написано.

— Тогда кто же? — спросил Кзума.

Лия пожала плечами и отвернулась.

К дому подъехала машина. Вышло несколько белых из уголовной полиции, в штатском. Застучали в дверь.

— Вот и полиция, — сказала Лия, не оглядываясь. — Впусти их, Опора.

В дверь опять задубасили.

— Тише вы! — крикнула Опора. — Иду я!

И заковыляла к двери.

Лия смотрела в окно на двор. Гордая и несгибаемая. Сильная женщина.

Мейзи поглядывала на Кзуму и тут же отводила взгляд.

Элиза сидела как можно ближе к Кзуме.

А Кзума смотрел Лии в спину и поражался. Она словно не волнуется. Еще сильнее и надменнее с виду, и голову держит гордо, как никогда.

Полицейские вошли.

— Здравствуй, Лия! — сказал первый.

Лия повернулась, посмотрела на него. Тень улыбки тронула ее губы.

— Выглядишь ты хорошо.

Он хорошо знал Лию. Сколько раз пытался поймать ее с поличным. Знал, что она содержательница незаконных пивнушек.

— Вы тоже выглядите хорошо, — сказала она. — Что, вам нужно?

— Ты знаешь, что погиб Дладла? — сказал он.

— Слышала.

— Кто это сделал?

— Вот этого не слышала.

— Ты знаешь, что он осведомлял нас о тебе?

— Мне говорили.

— И ты его за это не убила?

— Нет.

— И никого не подкупила на это дело?

— Нет.

— Он выдал твоего мужа и твоего брата. Это тебе известно?

— Мне говорили.

— Кто говорил?

— Доброжелатель.

— Как его зовут? — неожиданно рявкнул он.

Лия улыбнулась.

— Я не маленькая.

Тот улыбнулся ей в ответ и глазами попросил прощения. И перевел взгляд на Кзуму.

— Этот на тебя работает? — спросил он Лию.

— Он работает на руднике.

Полицейский обвел глазами комнату, приглядываясь к лицам, потом пожал плечами, улыбнулся.

— Ну что ж, Лия, хорошо, поедем с нами.

Кзума вскочил.

— Я с тобой, Лия.

Та с улыбкой покачала головой.

— Нет, Кзума, ты оставайся здесь и заботься об остальных, а я сама о себе позабочусь.

Пальцы ее впились ему в руку и сразу отпустили.

Тут вскочила Элиза. Она вся дрожала. Сжимала кулаки. Глаза ее сверкали, зубы стучали от злости.

— Уходите! — закричала она и бросилась на первого полицейского.

Тот поймал ее руки и отвел от себя.

— Забери ее, — сказала Лия Кзуме.

— Она ничего не сделала! — кричала Элиза. — Не трогайте ее!

Кзума пытался ее урезонить.

— Вот дикая-то, а, Кзума? — сказал полицейский.

— А вам какое дело? — огрызнулся Кзума.

Полицейский усмехнулся.

— Они молодые, — объяснила ему Лия. — Оставьте вы их.

Он отступил, и Лия вышла. Он смотрел на нее с восхищением. Губы крепко сжаты, глаза жесткие. Лезет в машину, а держится прямо, хоть бы ссутулилась.

Толпа, собравшаяся вокруг машины, наблюдала молча. Первый полицейский — жители Малайской слободы и Вредедорпа прозвали его Лисом — сел рядом с ней. Остальные прошли вперед.

Лиса любили, потому что он вел себя не как белый человек. Он был не прочь посидеть среди черных, даже попить их пива — когда не старался кого-нибудь из них изловить. И боялись его больше остальных полицейских, потому что Лис вылавливал больше нарушителей, чем другие…

Элиза, вырвавшись из рук Кзумы, выбежала на улицу. Машина тронулась.

— Лия! — жалобно возопила Элиза. — Лия! Вернись!

Но машина набирала скорость.

Элиза замерла. По щекам ее катились слезы. Руки стиснулись в тугие кулачки. И долгие горькие проклятья белым огласили улицу.

Кзуме пришлось внести ее в дом вместе с проклятьями и слезами. Машина уехала и увезла Лию, и люди медленно разбрелись по своим делам.

Кзума уложил Элизу на кровать Лии, склонился над ней, а она вся сотрясалась от мучительных рыданий. Что он мог ей сказать? Только стоять и охранять ее.

— Может, вернется, — выговорил он наконец и почувствовал, что это безнадежно.

Они бессильны. Является белый, говорит: «Пошли», — приходится идти. А оставшимся что? Только ждать. Сделать они ничего не могут. Безнадежно.

Постепенно рыдания Элизы затихли, она лежала без сил и тяжело дышала. Кзума взял ее руку. Рука холодная.

— Ты озябла, — сказал он. — Пойдем к огню.

— Ты иди, я скоро приду.

— Я подожду тебя.

— Нет, иди.

Он вышел из комнаты. Опора подогрела кофе.

— Отнесу ей чашечку, — сказала она. И пробыла у Элизы долго.

Кзума и Мейзи молча сидели у огня.

В уголке тихо плакал Папаша. Потом уснул.

Из комнаты Лии вышли Опора и Элиза. Элиза уже вытерла глаза. Она подошла к Кзуме и села с ним рядом, положив руку ему на колено. Опора подошла к Папаше и повернула его поудобнее, чтобы шея не затекла, а потом тоже подсела к огню.

Молчание длилось. Огонь погас. Зола пошла бледными бликами. Опора выгребла ее и принесла другой совок, с горящими угольями. Никто ничего не говорил. Без Лии в доме не было жизни.

Прошел час.

И еще один, и еще.

Все вздрогнули, когда с улицы постучали. Может быть, Лия? Может быть, ее отпустили? Опора, Мейзи и Элиза разом ринулись к двери. Но то была всего лишь соседка, зашла спросить, не надо ли чем помочь.

Все вернулись на свои места, тишина стала совсем уж гнетущей.

Прошел еще час.

Кзума взглянул на окно и застыл. Там, за окном, стояла Лия и заглядывала в кухню.

— Лия! — крикнул он.

Опора втащила ее в кухню, не знала, где усадить, дала ей кофе, предлагала поесть, плакала и смеялась. Лия с улыбкой принимала ее восторги. Мейзи гладила Лию по руке. Папаша проснулся, увидел Лию и прослезился. Потом опять уснул.

Элиза расплакалась и зарылась в плечо Кзумы.

Они носились с Лией, словно она вернулась из долгих дальних странствий.

Лия взяла Кзуму за руку и улыбнулась ему в глаза.

Явились соседи сказать Лии, как они рады, что она вернулась.

Всем хотелось порадоваться. Перед домом начались танцы — прямо-таки праздник по случаю ее возвращения.

Среди этого веселья Лия отвела Кзуму в сторону и сказала:

— Интересно, кто же убил Дладлу.

— Да, интересно, — подтвердил он.

Но кто убил Дладлу, так и осталось неизвестным.

Глава двенадцатая

Сумрак быстро сгущался. Элиза и Кзума шли домой. Так было уже десять дней. Все это время они любили и были вместе. И это было хорошо.

Каждый день, кончив работу, Кзума приходил домой и спал, и всегда, как в тот первый день, когда его разбудило ее присутствие, и приготовление еды, и пение, пела птица и будила его. И голос оказывался голосом Элизы — это она готовила обед.

А иногда, поев, они шли побродить куда-нибудь, где тихо и безлюдно. Говорили на этих прогулках мало — говорить было не о чем. Просто ходили. Близко прижавшись друг к другу, там, где не было людей, где земля была тихая и летний ветерок обвевал их лица, там и ходили. Смотрели на луну и на звезды и на далекие призрачные отвалы, а потом возвращались в комнату и сидели у огня, пока не наступало время Кзуме идти на работу. Тогда Элиза провожала его до того места, где они впервые были одни в тот первый вечер. А там он покидал ее и быстро шагал, удаляясь по тропинке. А она глядела ему вслед. Глядела, пока его не скрывала завеса тьмы. А тогда возвращалась в комнату и спала. Хорошо спать в постели любимого, даже когда его нет и он не может спать с тобой.

В другие дни они, поев, шли к Лии, беседовали там, помогали ей торговать пивом. Теперь, когда Дладла умер, выдавать Лию было некому и торговать безопасно. А Лия всегда говорила, что торговля — это деньги, а деньги — это власть.

А бывало и так, что они вливались в уличную толпу и танцевали на перекрестках. Это тоже было хорошо, когда они там бывали вместе. Жизнь была хороша, а любовь — чудо.

Бывало, Кзума замечал, что Элиза как-то затихает и куда-то удаляется от него, углубляясь в свои невеселые мысли. В таких случаях он уходил и один бродил по улицам с полчаса. А к его приходу Элиза опять была молодцом. И всегда в таких случаях она бывала особенно нежна с ним и вызывала его на любовь. И страсть ее бывала особенно сильной. Кзума дивился, откуда в таком маленьком теле столько страсти.

У Лии они иногда встречались с Мейзи. У той в глазах и на губах всегда был прежний смех. Кзума уж думал, не приснилось ли ему, что Мейзи к нему неравнодушна. Лишь очень редко, когда он на нее не смотрел, она взглядывала на него пытливо, и глаза у нее были странные, без смеха. Но этого Кзума не знал.

Кзуме жилось хорошо. Он думал об этом, и о десяти днях, которые Элиза провела с ним, и о том, как хороша ее любовь, и, счастливый, улыбался, когда они шли домой в сгущающемся сумраке.

— Ты улыбаешься, — сказала Элиза, не глядя на него.

— Да, жизнь хороша. Хорошо быть с тобой. Я от этого так счастлив, что не могу выразить словами.

— Это хорошо, — сказала Элиза.

— А ты несчастлива.

— Нет.

— Слышно по голосу.

— Нет.

— Нет, слышно.

— Когда кончатся ваши ночные смены?

— Почему тебе плохо?

— Не глупи, Кзума. Расскажи мне про ваши ночные смены. Не дело женщине из ночи в ночь спать одной. Ну же, давай, расскажи.

Кзума улыбнулся.

— Еще две недели.

— А потом с ночными сменами будет покончено?

— Будет покончено.

— На сколько времени?

— Не знаю.

Они умолкли. Свернули за угол. Уже совсем близко от дома. Женщина, жившая на той же площадке, стояла на веранде. Она им помахала.

— Ей что-то от нас нужно, — сказал Кзума, и они ускорили шаг.

— Что там случилось? — спросил Кзума.

— Тут приходила старая женщина, — отвечала соседка. — Велела передать, что была Опора и чтобы вы оба быстро шли к Лии.

— А что там произошло? — спросила Элиза.

Соседка покачала головой.

— Не сказала. А глаза у нее были мокрые, дело, видно, серьезное.

— Может быть, Лию арестовали? — сказал Кзума.

— Пошли сразу туда.

Опора впустила их.

— Лия? — спросила Элиза. — Ее арестовали?

— Нет. — Опора покачала головой. — Папаша.

— Что с ним? — спросил Кзума.

Опора прикусила нижнюю губу и отвернулась. Из глаз ее хлынули слезы. Элиза обняла ее.

— Его машина сшибла.

Дольше сдерживать свои чувства она не могла. Плакала, пока совсем не ослабела. Элиза усадила ее, стала утешать.

Кзума вошел в комнату Лии. Папаша лежал на кровати и стонал. Лия, сидя на краю кровати, держала на коленях его голову. В ногах кровати стоял доктор Мини, которому Кзума помогал когда-то бинтовать руку человека, упавшего с крыши.

Врач узнал Кзуму и взглядом поздоровался с ним. Лия оглянулась и посмотрела на Кзуму ненавидящими глазами. Кзума обошел кровать и посмотрел на Папашу. Вид у него был обычный, только на губах кровяной пузырек. Никаких следов ушиба. Кзума посмотрел на врача.

— Как он?

Доктор Мини сжал губы, покачал головой и чуть пожал плечами. И это означало: «Конец».

— Но ты же врач, — сказал Кзума.

— У него внутреннее повреждение, — сказал доктор.

Папаша застонал. Лия погладила его по лбу, тихо приговаривая что-то, как утешают ребенка. Кзума положил руку ей на плечо. Она отстранилась.

— Ничего сделать нельзя, — сказал доктор и взял свой чемоданчик.

Вошла Элиза. Губы ее дрожали, но глаза были твердые, сухие, руки стиснуты в кулачки. Она подошла к Лии. Некоторое время они смотрели друг на друга, как бы говоря без слов.

Папаша открыл глаза. Пьяной поволоки на них не было. Ясные были глаза, добрые и понимающие. Он попробовал заговорить, но поперхнулся кровью. Лия стерла кровь с его губ.

— Иди, — сказала Лия, подняв глаза на врача.

Он легонько коснулся ее плеча и вышел.

Папаша закрыл глаза.

Открылась дверь, появилась Мейзи и подошла к Лии. И как было с Элизой, так Мейзи и Лия посмотрели друг на друга, точно поговорили молча.

Папаша закашлялся, опять пошла кровь. Лия стерла ее. Папаша снова открыл глаза. Кзуму поразило то, до чего они ясные. Перед ним словно был новый человек. Человек, которого он видел впервые. Даже лицо изменилось, Лицо хорошего, доброго человека, а не старого забулдыги.

— Позовите Опору, — сказала Лия, не поднимая головы.

Кзума привел ее. Папаша посмотрел на нее и, казалось, улыбнулся, но лицо его осталось неподвижным. Она же улыбнулась, погладила его по лбу, и в глазах ее было много тепла, любви, понимания. Папаша приподнял руку, Лия помогла ему. Он прикрыл ладонью руку Опоры у себя на лбу. Потом закрыл глаза, и так они побыли немного. Потом открыл — и теперь он в самом деле улыбался. Казалось, боль отпустила его. Глаза его задержались на Мейзи, потом на Элизе и добрались до Кзумы. Кзуме почудилось, что они полны доброго смеха, словно старик говорил: «Ты, значит, Кзума с Севера, так? Жаль мне, что ты меня не застал, каков я был, но что поделаешь, тебе меня не понять». У Кзумы ком стал в горле.

Потом Папаша посмотрел на Опору. Она улыбалась самой счастливой улыбкой, и лицо ее от этого стало, как у молодой женщины.

А Лия все это время сидела не шевелясь, бережно держа голову Папаши у себя на коленях, губы сжаты, в глазах — покорная боль. А вид в то же время сильный и гордый как никогда. Сильная Лия.

У Папаши шевельнулись губы. Опора приникла ухом к его рту.

— Простите меня, — выдохнул он.

— Это что еще за глупости, — сказала Опора, и голос ее прозвучал легко и весело, как у влюбленной девчонки. — Вот уж глупости! Да мы что, не были счастливы вместе? Разве ты не был для меня добрым дедом? Так что эти глупости ты брось.

Папаша улыбнулся, глаза его глядели счастливо. Он прикрыл их, а открыв снова, устремил взгляд на Лию. Долго они смотрели друг на друга. Папаша и Лия. Смотрели с глубоким пониманием, которому не нужны слова. Потом Папаша вздохнул и закрыл глаза.

И внезапно Папаша, не бывший трезвым ни минуты с тех пор как Кзума знал его, Папаша, изо дня в день валявший дурака, но которого Лия уважала как никого другого, Папаша, любивший хорошую драку, если только сам в ней не участвовал, — внезапно этот Папаша перестал существовать. Перед Кзумой была пустая оболочка. Эта смерть потрясла его.

Беззвучно Опора опустилась на колени. Мейзи коротко вскрикнула и затихла. Элиза повисла на руке у Кзумы. Только Лия не шелохнулась. Сидела так же, как пока Папаша был жив, держала его голову, каменная, далекая.

— Оставьте нас, — сказала Лия.

Кзума, Мейзи и Элиза вышли.

Две немолодые женщины, знавшие и любившие Папашу, когда он не был еще старым пропойцей, остались с ним.

Огни во Вредедорпе и в Малайской слободе погасли, люди легли спать. Улицы были безлюдны, когда Кзума пошел на работу, один. Элиза не пошла его провожать.


С работы он вернулся наутро прямо к Лии. Застал ее в той же позе, что и накануне, — она все еще сидела над пустой оболочкой, бывшей когда-то Папашей.

Мейзи и Элиза не пошли на работу. Вместе приготовили все для похорон. Вся улица помогала. Народу набралось не протолкнуться. Улица знала Папашу и любила. Кое-кто из стариков помнил его в молодости, когда он был такой мужчина, каких Опора и не видывала. Они говорили о нем тепло, с любовью. Заходили гуськом в комнату проститься с ним. Потом уступали место другим. Их были сотни.

Лия и Опора вдвоем обмыли и убрали Папашу. Других они стали пускать в комнату, только когда он уже лежал в гробу.

Лия была молчалива и холодна. Говорила только с Опорой. Ни одной слезы не пролила.

Весеннее солнце стояло высоко, когда Папашу похоронили на кладбище для африканцев на холме близ Вредедорпа.

Лина, подруга Йоханнеса, выпущенная в тот день из тюрьмы, плакала, не осушая глаз.

В голове могильного холмика Папаше поставили крест с номером. А под номером написали его имя. Звали его Франсис Ндабула…

Какое-то время Папашу будут оплакивать, а потом забудут, и поминать его имя будут редко. В конце концов главным местным пьяницей станет какой-нибудь другой старик, его, возможно, тоже прозовут Папашей. А того Папашу, Франсиса Ндабулу, забудут совсем. Будут вспоминать только в доме, где он жил, да и там память о нем постепенно станет слабой, туманной. Такова жизнь….

В вечер похорон Лия напилась. В доску. Кзума видел ее такой впервые. Она все время смеялась. Откидывая голову, притоптывала и, держась за бока, хохотала. И так раз за разом. Глубокий, радостный поток смеха словно омывал ее всю.

Элизу это злило, она не стала разговаривать с Лией. А Мейзи была с Лией ласкова. Обращалась с ней, как с ребенком. Велела делать то, другое, и Лия слушалась. Кзума заметил, как она смотрит на Лию и кивает головой. А раз услышал, как она сказала: «Бедная Лия».

Но Лия была пьяная и счастливая. Она всех звала в гости и поила даром. Пиво лилось рекой. Но тех, кто заговаривал про Папашу, тут же изгоняла, для них бесплатного пива не было, и продать им пива в доме Лии в этот вечер отказывались.

Неожиданно Лия вышла во двор и подняла руки.

— Тихо! — крикнула она. — Тихо!

Люди угомонились, все лица обратились к ней.

— Будем танцевать! — крикнула она.

Увидев Кзуму, подозвала его, он подошел. Она вцепилась в его куртку и тяжело привалилась к нему.

— Будешь танцевать со мной, — объявила она с милой улыбкой.

Элиза тронула Кзуму за руку, он обернулся.

— Я пойду в нашу комнату, — сказала она. Кзума кивнул.

— Я пойду с ней, — сказала Опора.

— Пусть идут! — крикнула Лия. — Пусть идут!

И окинула их мрачным взглядом.

— Думаете, ваши слезы и черные тряпки кому-то нужны? Думаете, если будете стараться держать себя в узде и ждать от других жалости, это поможет? Болваны! Что кончено, то кончено. Учительница — тьфу! — ты глупее всех. Слезы, слезы! Уходите, пока я не рассердилась и не убила вас обеих. Уходите! Вон отсюда! Обе уходите, ну! — В голосе ее прорвалось рыдание.

— Давай, Лия, танцуй, — тихо сказала Мейзи.

Элиза и Опора вышли. Кзума хотел последовать за Элизой, но знал, что нужно остаться с Лией. Он посмотрел на Мейзи.

— Надо остаться с Лией, — шепнула Мейзи. — Опора скоро вернется. Сердце у нее победило голову совсем не надолго.

— Пошли танцевать, Кзума, — сказала Лия.

Люди стали в круг. Кзума выжидательно смотрел на Лию. Лия ему поклонилась. Все захлопали. И Лия стала кружиться, все быстрее и быстрее. Словно не могла остановиться, словно что-то подталкивало ее, чтобы кружилась быстрее.

И вдруг — стон. Покачалась с ноги на ногу. Кзума увидел, что она сейчас упадет. Бросился к ней, но опоздал. Она упала мешком и застыла. Многие вскочили в круг, махали Кзуме руками, стали петь и танцевать.

Кзума поднял Лию и унес в дом. Люди решили, что так надо по ходу танца.

Кзума положил Лию на кровать. Скоро пришла Мейзи с мокрой тряпкой, стала промывать ей лицо. Лия открыла глаза и всем улыбнулась грустной, кривой улыбкой, потом закрыла глаза.

— Все в порядке, — сказала Мейзи Кзуме. — Теперь можешь идти. Она теперь успокоится. — Мейзи коснулась его руки. — Ты все хорошо сделал. Теперь иди. — И он ушел.

По дороге к себе он встретил Опору — она уже возвращалась.

— Ну как она, ничего? — спросила Опора, и он кивнул. — Она его любила, — только и сказала Опора и пошла дальше, а Кзума стоял и смотрел ей вслед.

Старая женщина, по походке видно. Усталая, истомленная старая женщина, которой комедия, называемая жизнью, порядком наскучила.

Кзума повернулся и пошел дальше. Он был сердит на Элизу. Почему она показала себя такой черствой? Почему не могла понять, что для человека главное? Хотела, чтобы он шел с ней домой, а он тогда был нужен Лии. Совсем не поняла, что происходит. Только Мейзи поняла — и осталась.

И оттого, что был сердит на Элизу, ему стало до странности печально и очень тяжело на душе. Внутри ощутилась огромная пустота, и его потянуло вон из города. Вон из этого места, где люди топят свои чувства и боли в вине, где тебе плохо, а другие этого не понимают.

Хотелось уйти от всего этого. Полежать на зеленой траве, глядя в небо. Он жалел, что вообще знал Папашу, потому что смерть Папаши огорчила его больше, чем смерть матери. С ней все было просто, можно понять. С Папашей — не то. Тут было много странного. Такого, что ему не понять. Такого, что заставляло двигаться на ощупь. А это не дело.

Он прошел мимо своего дома, до самого угла улицы. А там постоял, поглядел на улицу, на людей. Поглядел, как трое младенцев играют в сточной канаве. Как пьяная цветная женщина добирается домой, хватаясь за стены. Как три молодых человека, надвинув кепки на глаза, курят опиум и зорко поглядывают по сторонам— нет ли полиции.

Элизу на веранде он не увидел и не увидел, как она медленно приближается, глядя на него. Только услышал, как она тихонько его окликнула, а тогда вздрогнул, как ужаленный.

Дрожа, она просунула руку ему под локоть.

— Озябла, — сказал он.

Она покачала головой, потрогала его теплыми руками. Он почуял в ней что-то странное. Что-то, для чего не было имени. Она казалась прямее, сильнее, чем-то похожей на Лию. А посмотреть — та же самая. Та же красавица Элиза. Он забыл, что сердит на нее. В глазах таилось нечто такое, что сердиться на нее было невозможно.

— Не сердись на меня, — сказала она.

Мысленно он ответил: «С Лией ты поступила нехорошо», — но только мысленно. А вслух проговорил:

— Я не сержусь.

— Это хорошо. Сегодня я хочу, чтобы мы с тобой были счастливы. А ты хочешь?

И молила его глазами. Странная какая-то. Никогда ее такой не видел. Он решительно кивнул.

— Мы будем счастливы, — сказал он и подумал о Папаше.

— Пошли пройдемся, — сказала она.

И они пошли по улице, прочь от Малайской слободы и Вредедорпа, в самое сердце города и дальше. Шли молча. Дорогу выбирала Элиза. Оказались в местах, где Кзума никогда не бывал. Город теперь лежал позади них, Малайская слобода далеко влево. А Вредедорпа и видно не было.

Улицы стали шире, и людей на них не было. Вдоль тротуаров тянулись ухоженные газоны, росли деревья. В домах были большие окна-фонари, и с улицы было видно, как белые люди едят там и пьют. И слышалась музыка и веселый смех белых.

Было еще рано, всего восьмой час, и Кзума не торопился домой. Сегодня он вообще не спал после работы, но знал, что не заснет, и не мешал Элизе вести его куда хочет.

Дома кончились, дорога пошла в гору. Все время они молчали. Он чувствовал, что Элиза с ним, а в то же время и нет. Вот это и было странно. Поднявшись на холм, Элиза вздохнула и предупредила тревожно:

— Только не оглядываться!

Не оглядываясь, он подошел с ней к плоскому камню и остановился.

— Теперь гляди! — сказала она и вдруг обернулась.

Кзума оглянулся на ее возглас и увидел. У него даже дух захватило — под ним лежал весь город — Малайская слобода, Вредедорп, песчаные отвалы. И удивительно было все это видеть отсюда, словно сам он вознесся над ними, стал выше их. Он знал, что все это где-то там, но где именно — не знал. Знал сердце города, это каждому было ясно. Огни вспыхивают и гаснут — синие, зеленые, желтые. Огни сплетаются в кольца. Огни образуют лошадь. Строят дом в небе. Вот это и было сердце города, это каждый дурак знал. И он соображал, что Малайская слобода должна быть где-то справа, но где?

— Где Малайская слобода?

Элиза указала пальцем.

— Вон тот свет, видишь? Нет, синий. Теперь от него левее. Видишь, темное пятно и на нем только редкие огоньки? Это и есть Малайская слобода. А по ту сторону моста — Вредедорп.

— Отсюда все такое крошечное, — дивился Кзума. — А когда ты там, все большое. Я когда первый раз попал в город, заблудился в Малайской слободе. Бродил там с полудня до позднего вечера. Не увидел бы Лию у калитки, совсем бы пропал. А сейчас все такое маленькое. Как в деревне.

— Это и есть город, — мечтательно протянула Элиза.

Да, весь город умещался там в неглубокой лощине. И казался нереальным в свете луны и мигающих огней. Казался большой, красивой игрушкой.

— И люди там живут, — сказал Кзума.

Элиза глядела вниз не отрываясь. Временами глаза ее обегали город из конца в конец и во взгляде сквозил голод и тоска. А особенно жадно он устремлялся на длинную дорогу, что зигзагами поднималась на дальние холмы и пропадала за горизонтом. Отсюда она казалась тонкой белой ниткой. Игрушечной дорогой, уводящей из игрушечного города.

— И ты в этом городе родилась! — сказал он.

— Да, в этом городе я родилась.

Голос у нее был грустный. Он обнял ее.

— Покажи где, — попросил он, оживляясь.

Она улыбнулась, потерлась о его руку.

— В доме Лии.

— Покажи, — настаивал он.

Она покачала головой, но шутливо устремила палец во тьму. Дом Лии тонул во мраке Малайской слободы, один из многих домов, в точности на него похожих.

По луне пробежала стайка тонких облаков. Ниже неоновые огни города вспыхивали и гасли. Вспыхивали. Гасли. Снова и снова.

Кзума хотел заговорить. Элиза подняла палец и покачала головой. Он закрыл рот. От города поднимался гул. Лениво взлетал и растворялся в бескрайнем небе.

Они сидели тихо, молча, почти не двигаясь. Просидели так долго. И когда Кзума опять посмотрел на Элизу, то увидел, что она беззвучно плачет.

— Ты что? — спросил он.

— Ничего, — ответила она и улыбнулась сквозь слезы.

Он вытер ей лицо. Так трудно ее понять, когда она такая. Но она с ним. И не пытается отстраниться.

— Кзума, — сказала она еле слышно. Он смотрел на нее, и она поняла, как он старается понять ее, и сжала ему руку.

— Да?

— Не ходи сегодня работать. Останься со мной…

Ее голос молил.

— Не могу не идти. Я старший горняк.

— Только сегодня, Кзума. Пожалуйста.

— Не могу, Элиза. Мой белый от меня зависит.

Ну как она не понимает.

— Она вдруг улыбнулась веселой, сверкающей улыбкой и кивнула.

— Глупая я. Конечно, тебе надо идти.

Он был доволен. Поняла! После этого они опять помолчали.

Бежали минуты. Она стала как бы невзначай играть его пальцами, его рукой. Играла до тех пор, пока он не почувствовал тепло ее рук и призыва ее пальцев. Он взял ее руки и так стиснул их, что она охнула от боли.

— Люби меня, — шепнула она.

— Пошли.

— Нет, здесь.

— Но…

— Здесь никто не бывает. Я хочу тебя здесь.

Он не мог устоять против ее пальцев, ее глаз и странной зовущей улыбки.

И до того как он унес ее за вершину самой высокой горы, Элиза посмотрела на город, а потом крепко зажмурилась и прильнула к нему…

Глава тринадцатая

— Элиза, Элиза! — позвал он сквозь сон и перевернулся на другой бок. Работать той ночью было мучительно — он совсем не успел поспать. Напряжение и беспокойство сказались сегодня. Он метался, крутился и стонал с тех самых пор, как Опора вошла в комнату. А теперь вот зовет Элизу, и что делать — неизвестно.

— Элиза! — позвал он снова.

Опора подошла к постели, постояла. Протянула руку — потрогать его, потом убрала обратно. Он открыл глаза, узнал ее, улыбнулся.

— Здравствуй.

— Здравствуй, Кзума.

Оглядел комнату. Все как всегда. Его рабочее платье убрано. Посреди комнаты горит огонь, на нем еда.

— А где Элиза?

— Ушла.

— Надолго?

Опора резко отвернулась и пошла к огню. Вид у нее очень старый, очень усталый. Еле волочит ноги.

Кзума сел и почесал в затылке.

— А куда она пошла?

— Она ушла, Кзума. — Старуха не смотрела на него.

— Куда? — В голосе его уже слышалось раздражение.

Опора заставила себя посмотреть на него и больше не отводила глаз.

— Уехала поездом далеко-далеко, — сказала она медленно. — Велела сказать тебе, что уедет поездом далеко и не вернется. В дороге будет два дня и одну ночь.

Опора перевела дух. Кзума сидел и смотрел на нее. Раскрыл было рот, но снова закрыл, не сказав ни слова. Опора снова заговорила:

— Сказала, что старалась, Кзума, но не получается. И много плакала, сынок, потому что она правда тебя любит… Трудно это объяснить, Кзума. Что на уме другого человека, это всегда трудно понять. Но я знаю, Элиза — хорошая девочка и любит одного тебя. У нее та же болезнь, что была у Папаши, а я Папашу любила, потому и знаю…

— Помолчи, — сказал Кзума негромко, он сидел, глядя прямо перед собой и ничего не видя.

В комнате стало до странности тихо. И весь мир был такой же, пустой и странный.

Опора поглядела на него. Гнева в его глазах не было. В них не было ничего, и они глядели в одну точку, не видя ее. Она не знала, чего ждать от него, но только не этого — что он будет сидеть здесь так спокойно, глядя в одну точку и не видя ее.

— Мне очень жаль, — сказала она тихо.

Кзума не слышал. Она встала и наложила ему полную тарелку еды.

— Она просила, чтобы я тебе готовила, — сказала Опора, но Кзума ее не слышал.

Она подала ему еду. Он стал есть машинально, не видя, не разбирая. Она ждала от него новых вопросов, а он — ест и глядит, ничего не видя, и вкуса никакого не чувствует. Так люди не ведут себя. Когда им плохо, они что-то делают. Плачут либо кричат, не едят ничего, либо пьют, либо сердятся, либо тело их застывает, как кукла. Но так или иначе проявляют себя.

Кзума заметил, что ест, и отставил тарелку.

— Ты не доел, — сказала Опора.

— Прошу тебя, уйди.

Она приготовилась яростно возражать, но, взглянув на него, передумала. Не спеша забрала свою шаль и вышла.

— Ушла, — сказал Кзума и оглядел комнату.

Он попробовал думать, но это оказалось невозможно. Все невозможно. Элиза ушла и не вернется к нему. Больше он ничего не понимал… Элиза ушла.

Приближался вечер, а Кзума все сидел на краю постели. Время кончилось.

Постучала Мейзи и вошла. Он поднял на нее глаза, Мейзи бодро улыбалась, но в глазах ее была большая боль.

— Давай оденься, — сказала она и нашла ему рубашку и брюки.

Он оделся и снова сел.

— Тебе сегодня работать? — спросила Мейзи.

— Нет.

Была суббота, на работу идти только завтра к полуночи. Мейзи об этом пожалела. Работа пошла бы ему на пользу. Тяжелая работа лечит сердце.

— Пошли куда-нибудь танцевать, — сказала она. — Мои друзья из Хоопвлай звали меня и тебя велели привозить. Можно бы поехать сегодня, а завтра поспеть на работу, а?

Кзума покачал головой. Мейзи пожевала нижнюю губу и вдруг засмеялась.

— Лия говорит, что тоже поедет, если ты поедешь.

Кзума встал и затянул пояс. Мейзи беспокойно следила за ним.

— Я не хочу ехать к твоим друзьям, — сказал Кзума тихо. — Я никуда не хочу ехать. Пожалуйста, Мейзи, оставь меня в покое. Позже, возможно, я опять с тобой поеду куда-нибудь. А сейчас хочу побыть один.

Мейзи, чуть поколебавшись, вышла. Дверь за ней закрылась, и он услышал, как она заплакала. Это рассердило его, но он тут же про это забыл. И опять опустился на край кровати.

— Она ушла, — произнес он и попробовал определить, — спокойно, объективно, — что он чувствует. Но чувств не было. Только тяжкая пустота. Ни боли. Ничего, ничего… Элиза ушла…

Через двадцать минут после ухода Мейзи дверь отворилась и без стука вошла Лия. Постояла в дверях, глядя на него, подбоченясь, голова набок, в углу рта улыбка. Потом двинулась к нему.

— Здорово, Кзума, — заговорила резко и громко. — Я тут много чего слышу, вижу, как ревут старые женщины и молодые дуры, а?

Кзума глядел на нее молча.

— Что, язык проглотил, Кзума с Севера? А почему? Баба твоя тебя бросила. Вы только на него посмотрите. Тьфу!

— Оставь меня, — сказал Кзума.

— Оставлю, не беспокойся. Надоели мне слабаки — только носят штаны и притворяются мужчинами. — Голос ее вдруг изменился, стал мягче, нежнее, улыбка осталась кривой. — Она ушла, Кзума. Этого не вернешь. Ушла, потому что ей осточертели эти места и все мы, и ей нужно такое, чего мы не сможем ей дать. Такое, чего ей здесь не найти. Может, она найдет, чего ищет, может, нет. Но такая уж она есть, Кзума. Ты этого не знаешь, но поэтому ты и любишь ее… Говорила я тебе, что ты людей не понимаешь, Кзума. Думаешь, что раз ты любишь женщину, и она тебя любит, это все? Для одних да. Для других нет. Для Мейзи да. Для Элизы нет. Когда-нибудь, когда и с тобой что-то случится, может быть, ты поймешь Элизу… А теперь… Иди пройдись, Кзума. Походи по улицам. Долго походи, а когда устанешь — возвращайся.

Она подхватила его под мышки и рывком поставила на ноги. Так они постояли, глядя друг на друга. Лия вздернула левую бровь, и кривая улыбка ее подобрела.

— И если ты мужчина, — закончила Лия, — если ты мужчина, можешь после прогулки прийти ко мне, и я, может быть, пущу тебя в постель.

Она грубо рассмеялась, такое у него появилось выражение, и хлопнула себя по ляжкам. Вытолкнула его на улицу, убедилась, что он пошел. Быстро вернулась в комнату и закрыла за собою дверь. Прислонилась к косяку, вздохнула. На глазах заблестели слезы. Она открыла рот и жадно глотнула воздух.

А потом не спеша осмотрела комнату. Здесь Элиза какое-то время была счастлива. Да, это можно сказать по ее глазам, по голосу. По тому, как она иногда брала Кзуму под руку, было видно, что короткое время она была здесь счастлива.

Лия задумчиво улыбнулась. Лицо ее стало прекрасным и нежным. И улыбка была человеческая, нежная и грустная. Две крупных слезы скатились по щекам. Она подошла к столику, над которым была приколота к стене старая выцветшая фотография Элизы, и долго смотрела на нее.

— Каково мне — этого никто не знает, — проговорила Лия и отколола карточку от стены. Спрятала в складках платья, прикрыла рукой. А глаза были как у матери, ласкающей ребенка.

Он подошла к двери. Остановилась, оглянулась на комнату. Потом быстро вытерла слезы, расправила плечи и вышла. И по улице шагала бодро.

А Элиза ушла…

Глава четырнадцатая

Элиза ушла…

Кзума шагал, и слова эти стучали у него в мозгу. Только это и было реально. Только это и было живое. Все остальное умерло. Он не видел спешащих прохожих, не видел, как волнуется Малайская слобода субботним вечером, не видел, как везде бьется и теплится жизнь. Только одно отмечал его мозг. Только это было реальное, живое, жгучее. А больше ничего.

Он шел, сам не зная куда. Это его и не занимало. Лишь бы идти, не останавливаясь, как миллион людей без души и без движения. Ничего не видеть. Ничего не слышать. Только нога за ногу, нога за ногу. Только это, и так без конца.

Но пока он шел, пустота постепенно покидала его. А через два часа он стал замечать людей и предметы. Они стали даже интересовать его. Он приглядывался к ним с ленивым любопытством. И тут он снова ощутил себя. Снова испытал боль, от которой кровоточит сердце. Боль, от которой сжимается горло. Он протер глаза и помотал головой, чтобы перестало стучать в висках.

Страшная усталость подобралась к нему, он больше не мог идти. Остановился, соображая, где он, подумал— надо возвращаться. Огляделся. Вот и плоский камень. Что-то знакомое. Но где он видел его раньше? Потом вспомнил. Вчера ночью на таком камне он любил Элизу.

Вдруг он огляделся. Ну да, здесь они были вчера. Вот город — светящаяся огнями игрушка. Отсюда они смотрели на него вчера вечером. Она попросила его не ходить на работу. Странная была какая-то. Велела любить ее здесь. Сейчас, глядя на камень, он почти видел ее. Словно она здесь и смотрит на него своими нежными черными глазами, а как улыбнется — на щеках ямочки.

Вчера вечером они были здесь, а теперь она ушла.

Кзума заторопился прочь от этого места. Сердце у него колотилось, ноги болели, но он шел быстро. Память обрушилась на него. Пустота заполнилась. Сознание, что он больше не увидит Элизу, что она бросила его, было острым, реальным. Не смутным, не туманным. От него было больно, и ком в горле душил. Все было ослепительно в этой реальности. Дома, люди, улицы, машины, огни, небо, земля — все было реально и все терзало.

В мозгу проплывало то, что они делали вместе. Вместе гуляли. Вместе танцевали. Вместе сидели и молчали. Вместе смеялись. Вместе смотрели на людей. Самые обыкновенные вещи, но в волшебном нимбе. И все это кончилось. Навсегда. Больше этого не будет.

Никогда уже он не проснется под пение птицы, которое обернется голосом Элизы. Никогда не будет сидеть с ней у огня и есть. Никогда она не обопрется о его колено, как о подлокотник. Никогда ничего не сготовит для него, не пришьет ему пуговицу к рубашке. Никогда они не будут вместе.

И боль от этого убивала.

Он вернулся в Малайскую слободу. Теперь он чувствовал, что вокруг тепло. Зима уходила, люди опять встречались, общались, жили на улицах. Вон их сколько. Смеются. Окликают знакомых. Танцуют на перекрестках. С наступлением лета жизнь тепло и неспешно бьется на улицах Малайской слободы.

От этого Кзума еще пронзительнее ощутил свое одиночество, отсутствие Элизы и свою неизбывную тоску о ней.

Он затесался в кучку прохожих. Какой-то мужчина схватил его за руку, недовольный — чего толкается. Кзума стряхнул его и пошел дальше. Мужчина рассердился, выругался и устремился за ним. Но женщина, бывшая с ним, бегом догнала его и ухватила за руку.

— Оставь его, — сказала она. — Видишь, плохо ему.

Кзума пришел к себе в комнату и постоял, глядя по сторонам. Комната уже начала меняться. Не здесь они были счастливы, и ели, и молчали. Эта комната была неуютная, серая, холодная, несмотря на печурку. Он не мог здесь оставаться. Вышел и запер за собой дверь.

Он медленно побрел к дому Лии. Идти туда не хотелось, но больше идти было некуда. Больше он никого не знал. За все время, что он прожил в городе, у него только и было друзей что Лия и ее домочадцы. Улицы были ему не нужны — они напоминали об Элизе.

Когда мимо неторопливо проходили мужчина и женщина, это было невыносимо. Вот и пришлось идти к Лии.

Опора была у калитки — сторожила, не идет ли полиция. Во дворе шла торговля.

— Ну как ты, Кзума? — спросила Опора.

— Я ничего, — отвечал он тупо.

— Заходи. Они все там. И Мейзи там.

Он зашел. Огляделся. Во дворе было полно пьющих мужчин и женщин. В углу он увидел Лию. Она торговала и заодно пересмеивалась с несколькими мужчинами.

Лия увидела его, посадила на свое место другую женщину и пошла ему навстречу.

— Здорово, Кзума, — сказала она, и голос у нее был мягкий и добрый.

Она сжала его руку. Ему стало легче. Раньше, когда она заходила к нему, с ней тоже было легче, чем с другими.

— Лучше стало, — сказала она. — Пусть больно, но ты вернулся к жизни. Это хорошо.

Он кивнул. Он знал, что Лия понимает, что она знает людей лучше, чем кто бы то ни было. Она улыбнулась ему в глаза.

— Может, хочешь сегодня напиться? — продолжала она. — Выпей побольше, может, это поможет забыть.

Он покачал головой.

— Нет.

— Йоханнес в доме. Пойди поговори с ним. Он еще не очень пьян. — Она улыбнулась. — Потом станет Й.-П. Вильямсоном, тогда с ним трудно будет говорить.

— Я не хочу с ним говорить, — сказал Кзума.

— Ладно, тогда пойдем, посидишь со мной, пока я торгую. А потом пойдем на свидание с моим дружком, тот мне скажет, какие у полиции планы.

Она провела его в свой угол, расчистила для него место. Он сел позади нее, слева, и смотрел, как она отмеряет и раздает порции, а взамен получает монеты в шиллинг или в два шиллинга.

Вокруг них жужжали голоса. Двигались люди. Бесконечный поток людей. Люди подходили, получали свое, уступали место другим. И было много смеха и крепких словечек.

Время от времени Лия оглядывалась на него, что-нибудь говорила. А не то просто смотрела на него и опять отводила глаза.

Из дому вышла Мейзи, увидела его. Глаза ее заблестели, губы растянулись в широкую счастливую улыбку. Она тоже поняла, что он вернулся к жизни. Подбежала к нему, похлопала по плечу. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Она не сказала ни слова. Просто похлопала по плечу и посмотрела, а потом ушла в дом.

— Вот кто хороший, — сказала ему Лия, перекрикивая окружающий шум.

— Знаю, — сказал он вяло.

— И любит тебя, — сказала Лия.

Он молча отвернулся.

Из дома вышел Йоханнес. Лина висела у него на руке. Йоханнес был пьян. Оттолкнул кого-то с дороги.

Человек расплескал пиво. Стал ругаться. Йоханнес схватил его за шиворот своей огромной рукой и приподнял в воздух. Тот слабо квакал и отбрыкивался.

— Я Й.-П. Вильямсон, — взревел Йоханнес. — И я тебя, сукина сына, одной левой уложу.

— Отпусти его! — крикнула Лина и залепила ему оплеуху.

Лицо Йоханнеса изобразило оскорбленную невинность. Он разжал пальцы, и жертва его плюхнулась наземь.

— Ты меня ударила, сестра Лина, — возопил Йоханнес жалобно. — Меня ударила. — И заплакал.

Йоханнес в слезах — на мгновение это ошеломило Лию — он такой огромный, такой силач — и плачет, но тут же она рассмеялась — очень уж это было уморительно.

— Ты меня ударила, — вопил Йоханнес, и слезы текли у него по щекам. Его Лина тоже начала всхлипывать, скоро они уже ревели на два голоса.

У Лии бока тряслись от смеха. Кзума не мог сдержаться и тоже засмеялся. Тот несчастный, которого Йоханнес уронил, лежал на земле всеми забытый. Он лежал, на земле и надивиться не мог на такую картину: Йоханнес и его баба — в слезах.

Рядом с Лией какой-то мужчина усмехнулся. Йоханнес сделал шаг вперед, скорчил грозную мину, но слез не вытер. Усмешка застряла в горле у весельчака. Лия стала между ним и Йоханнесом. Человек стал озираться, ища выхода. Больше никто не решался смеяться — только Лия и Кзума. Из дома вышла Мейзи, увидела, что творится, зашлась смехом. Лия глянула на Кзуму, увидела, что он смеется, и в смехе ее зазвучала новая, веселая нотка.

Йоханнес и Лина жалобно плакали.

— В чем дело? — спросила Лия.

— Я его ударила, — сказала Лина и пуще заревела.

— Меня ударила, — пояснил Йоханнес.

— Ты этого чуть не задушил, — сказала Лия, пытаясь удержаться от смеха.

— Он меня первый ударил.

— Врешь.

— Это я вру? — спросил Йоханнес Лину и с силой толкнул ее.

— Не толкайся! — взвизгнула Лина и схватила его за руку.

Она хотела впиться в эту руку зубами, но он смахнул ее, как перышко.

— Спроси Кзуму, — сказал Йоханнес. — Он видел, как этот тип мне врезал.

Лия с улыбкой повернулась к Кзуме.

— Верно он говорит, Кзума?

— Нет.

— Ну так как, Йоханнес?

Тот повесил голову.

— Грубиян! — взорвалась Лина. — Проси у него прощенья. Скажи, что извиняешься. Ну же! — И двинулась на него, засучив рукава.

— Давай, давай, Йоханнес, — сказала Лия. — Ты мне отношений с клиентами не порти. Проси прощенья.

Лина подскочила к нему. Он чуть встряхнулся, и она отлетела. Потом неуклюже наклонился к распростертому на земле противнику и протянул руку. Тот боязливо поежился.

— Возьми его за руку, — учила Лия. — Он тебя не тронет.

Тот осторожно коснулся Йоханнесовой ручищи, и Йоханнес поднял его на ноги.

— Прошу прощенья, — сказал Йоханнес. Человек кивнул и пошел прочь.

— Сукин ты сын, — пробормотал Йоханнес.

— Вот и хорошо, — сказала Лина и взяла Йоханнеса под руку. — Теперь можешь купить мне выпить.

— Дай этой сукиной дочери выпить, — сказал Йоханнес и протянул бумажку в десять шиллингов.

— Сдачу сберегу. Тебе завтра понадобится.

И торговля пошла еще бойчее. Запах пива пропитал все вокруг. Голоса пьяных мужчин и женщин сливались в пьяный гул. Дышалось так легко, как дышится только в Малайской слободе и других трущобах в субботний вечер, такого воздуха нет нигде, кроме йоханнесбургских трущоб.

— Пошли, Кзума, я иду на свидание с дружком, у которого для меня есть новости.

Кзума вышел следом за Лией. Опора все маячила у калитки.

— Все спокойно, — сказала она.

— Иду узнавать планы полиции, — доложила ей Лия.

И они пошли. Лия поглядела на него, но он углубился в свои невеселые мысли.

— Я тоже по ней скучаю, — сказала Лия.

Кзума взглянул на нее. Ну конечно же, она тоже любит Элизу. Элиза росла у нее на глазах, значит, Элиза ей как дочка. Конечно, она тоже любит Элизу.

— Да, ты тоже ее любишь, — сказал он.

— Мы все ее любим.

— А она?

— Она любит тебя, Кзума. Я знаю. Я в этих делах разбираюсь.

— Но она меня бросила.

— И меня бросила. И Опору… А нас она тоже любила.

На углу улицы они подождали.

Прошло пять минут, десять. Потом показался черный полицейский на мотоцикле. Подъехал и остановился.

— Привет, — сказала Лия. — Какие новости?

— Я не спокоен, — сказал он. — Странно как-то на меня смотрят.

— Это твоя забота, — грубо отрезала Лия. — Я тебе плачу, чтобы узнавать их планы, а как на тебя смотрят, меня не касается. Что они решили?

— Трудная ты женщина.

— Это жизнь трудная. Что они решили?

— Нынче не придут, и завтра утром тоже, а завтра после обеда — да, и завтра вечером ни на час не уберут наблюдение.

— Так, — сказала Лия и отсчитала ему пять бумажек по фунту.

Он сунул деньги в карман и укатил.

— Завтра совсем не будем торговать, — задумчиво произнесла Лия. — Так будет лучше. А бидоны уберем сегодня. Ты как думаешь, Кзума?

— Я в этом не понимаю, — сказал он.

Домой дошли молча. У ворот их ждала Мейзи.

— Пошли погуляем, Кзума, — сказала она.

— Пойди с ней, — сказала Лия и подтолкнула его.

— Ладно.

— Но не очень надолго, — сказала Лия. — Сегодня надо убрать бидоны, ваша помощь потребуется. Ну, бегите.

Мейзи зацепила его под руку и повела в сторону Вредедорпа. Шли молча. Мейзи все сворачивала налево, и наконец они почувствовали под ногами траву.

— Это где же мы? — спросил Кзума.

— Это спортплощадка для цветных ребят, Фордсбург. На полпути между Малайской слободой и Вредедорпом. Давай посидим на траве.

Она села и его потянула вниз.

Они лежали на сочной траве — Кзума на спине, руки под голову, Мейзи боком к нему, опершись на локоть.

Кзума смотрел вверх, на молодую луну. Боль казалась такой обыкновенной. Неотъемлемой частью жизни. Он подумал о доме, о тех, кто там остался, и уже знал, что никогда не вернется домой. Ему и не хотелось домой. Это уже не был его дом. Но будь он сейчас там и лежи он на траве, вокруг были бы бесчисленные огоньки, загорались бы и гасли фонарики малюток светляков. И была бы тишина, без вечного гула, который слышится в городе. Но с домом покончено. Уход Элизы сделал это невозможным. Он ведь мечтал побывать дома с нею.

— Тихо здесь, — сказала Мейзи. — Мне нравится, Кзума подумал о светляках и не ответил.

Мейзи взглянула на него, потом куда-то вдаль.

Глаза ее выбрали далекий, бледный, подрагивающий огонек на горизонте. Свет до того слабый, что кажется— вот-вот погаснет. И она не сводила с него глаз.

— Кзума.

— А?

— Она была хорошая.

Он посмотрел на Мейзи, но промолчал.

— Она, когда решила уйти от тебя, заболела. И теперь, сегодня, где бы она ни была, она одинока и тоскует по тебе, потому что любила тебя.

— Не говори о ней.

— Мы должны о ней говорить. Ты о ней думаешь, а о том, что думаешь, лучше говорить.

— Я не хочу, чтобы ты о ней говорила.

Мейзи все смотрела на далекий подрагивающий огонек.

— Хорошо, буду говорить о себе. Потому что говорить я хочу. Я вся измучилась, поговорить мне будет полезно. — Она примолкла, облизнула губы и продолжала безразличным тоном, словно обсуждая какой-то пустяк. — Любить человека, который любит другую, — это мука. Может, это мучительнее, чем любить кого-то, кто тебя любит, а потом бросает. Не знаю. Знаю только, что это мучительно — любить человека, который любит другую. Смотришь на него, а его глаза светятся для той, другой, и сердце кровью обливается. Ложишься спать — и одна, и как будто никому ты не нужна, и думаешь: «Они вместе», — и это так больно, что и не уснешь. Все время носишь это с собой в груди. Смотришь на них, когда они вместе, и улыбаешься, а внутри боль. И так день за днем, все время. Вот это мука, Кзума. Вот эту муку я ношу уже несколько месяцев.

Она яростно выдрала из земли пучок травы и отшвырнула прочь. Бездна горечи была в этом движении. После этого оба долго молчали. Потом она оторвала взгляд от далекого подрагивающего огонька и посмотрела на Кзуму. И сказала спокойно, с хрипотцой, безразлично:

— Я знала, что эта твоя любовь кончится. Знала — и все. Элиза, она особенная. Ей подавай такое, чего нам и не понять. Я ждала. Теперь это кончилось, а мне все равно плохо. Может быть, потому, что знаю: она тебя любит так же, как ты ее. Не знаю, может быть, в этом дело. Но мне сейчас нехорошо. Я думала, когда она тебя бросит, ты вспомнишь про меня, и мне будет так хорошо. Но нет…

Она опять на него поглядела, и в полумраке Кзуме померещилась на ее лице тень улыбки. Потом она разом сникла, закрыла лицо руками и горько заплакала. Неуемные рыдания сотрясали все ее тело. Боль и мука прорывались в голосе. И вперемешку с криками летели слова, заглушенные доброй землей и сочной зеленой травою.

Кзума, приподнявшись, смотрел на нее. Ему нечего было ей сказать. И нечем помочь. Только смотреть и слушать боль в ее голосе. Помочь ей он был не в силах.

Далеко на горизонте бледно подрагивал слабый огонек. Молодая луна светила так же безмятежно. И глухой гул города только подчеркивал ночную тишину. Звезды были на своих местах. Все было в порядке.

Постепенно рыдания Мейзи затихли. Всхлипывания прекратились. Дыхание стало ровнее. Наконец она без сил растянулась на земле и уже дышала легко и ровно. Буря всколыхнула ее до самой сердцевины — и пролетела. Теперь все кончилось, наступил отдых. Вернулось время. Вернулся окружающий мир.

Мейзи пролежала долго, закрыв глаза, сжимая в пальцах острую траву. Наконец села, вытерла глаза, Кзума закурил и глубоко затянулся.

— Надо идти домой, — сказала Мейзи.

И они пошли медленно, молча. Мейзи взяла его под руку. Стала такая, как всегда.

Когда они подошли к дому Лии, оттуда уходили последние гости. Лия во дворе говорила с Опорой и двумя женщинами, обещавшими помочь с уборкой бидонов.

— Вот и дети пришли нам помогать, — сказала она и похлопала Кзуму по плечу. — Я буду показывать места, а вы копайте.

Они подождали, пока она отметит места. Их было пятеро. Лия каждого поставила на место, объяснила, как копать.

— А ты, Опора, стереги у калитки.

Лия принесла железные совки.

— Ну теперь живо! — крикнула она и начала копать.

Первым вытащил свой бидон Кзума. Он был еще наполовину с пивом. Следующей управилась Лия. Мейзи позвала Кзуму — помочь. Те две женщины обошлись без помощи. Три бидона были пустые, один полный доверху и один — до половины.

— Вот теперь мы их унесем, — сказала Лия.

И вдруг двор наполнился народом. Люди появлялись отовсюду, только не из калитки. Вспыхнули электрические фонарики. На секунду все смешалось. Один из фонарей осветил Лию. Она, не мигая, уставилась на его свет.

— Привет, Лия, — ласково произнес белый голос.

— Уберите свет, — сказала Лия.

Лис выключил фонарь.

— Вот я тебя наконец и застукал.

Лия криво усмехнулась и расправила плечи.

— Да, застукал.

— Пошли в дом, Лия. Мне надо поговорить с тобой и с твоими друзьями.

Лия пошла первой. Лис за нею. Остальных каждого вел свой полицейский. Двое остались во дворе — сторожить бидоны.

Лис оглядел собравшихся и узнал Кзуму.

— Привет, Кзума.

Тот промолчал. Лис поглядел на Лию, не скрывая восхищения ее выдержкой и кривой усмешкой в углу рта.

— Я поставил ловушку, Лия, и мышь в нее попалась. Да как попалась! У меня теперь хватит материала, чтобы убрать тебя с глаз на шесть месяцев, Лия.

— Как же вы поставили ловушку? — спросила Лия.

Лис приветливо ей улыбнулся.

— Никто тебя не выдавал. Я знал, что кто-то пересказывает тебе наши планы, и мы его провели. Решили сказать, что сегодня не приедем, а явимся завтра, после обеда. Твой дружок тебе так и передал, а мы возьми да и явись сегодня. Два часа продежурили на крышах.

— Хитро, — сказала Лия.

— Недаром я Лис.

Лия кивнула.

— Тут вот какая вещь, Лис. Остальные делали все по моему слову. Оставьте их в покое. Вы мужчина, и если вы мне друг, вы это сделаете. Я была вам нужна. Вы меня изловили. А других оставьте.

— Кто тебя снабжал новостями? — спросил Лис.

Лия покачала головой. Лис улыбнулся, и Лия прочла восхищение в его глазах. Он кивнул.

— Они могут идти?

— Да, Лия.

— Благодарю. Вы хороший человек.

— А ты хорошая женщина, Лия. Ты готова?

— Повремените маленько.

— Не копайся. Время позднее, меня жена ждет.

Лия кивнула и обратилась к Кзуме:

— Приведи Опору.

Через несколько минут она явилась и одним взглядом оценила ситуацию. Лия улыбнулась, и в глазах Опоры что-то замерцало в ответ. Эти две до конца поняли, что произошло. Остальные были растеряны. Лия легко коснулась плеча старшей подруги.

— Меня не будет шесть месяцев, Опора. Продавай все, что есть, а деньги береги. Береги вместе с теми, другими деньгами. Когда я вернусь, нам будет нужен новый дом, верно? И помни, на адвокатов денег не трать, ладно?

Опора кивнула и скрылась в комнате Лии.

Лия глянула на Мейзи очень ласково. Из всех она была сейчас самая спокойная, самая сильная. Твердая, сильная, надежная.

— До свидания, Мейзи, будь умницей. Присмотри за Опорой, она у нас стареет, а старым людям нужна забота.

У Мейзи задрожал подбородок, две слезы выкатились из глаз, но она сдержалась и несколько раз кивнула.

— Ну, Кзума с Севера, — сказала Лия, и ее голос звучал легко и шутливо. — Пришла беда, отворяй ворота, верно?

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Нет, Кзума. Я пойду одна. Я хочу идти одна. Мне жаль, что все случилось так сразу. Сначала Папаша, потом Элиза, а теперь еще это. Так вот и бывает. Я о тебе буду тревожиться, ты ведь у меня как взрослый сын, а сын всегда дорог материнскому сердцу, верно?

Она протянула ему руку, большую, сильную, умелую. Кзума пожал ее и почувствовал ее силу.

Из комнаты Лии вышла Опора с шалью и накинула шаль на плечи Лии.

Лия обернулась к полицейскому, ее левая бровь была вздернута, на губах — кривая усмешка.

— Я готова, Лис.

Лис отступил в сторону, и Лия прошла мимо него.

— Ну и дурак! — И Лия вызывающе рассмеялась.

Голову она держала высоко. Плечи развернуты. В походке уверенность. Лия. Сильная Лия.

Остальные смотрели вслед процессии, пока она не скрылась за углом. Еще долго после их ухода Кзума видел кривую усмешку на губах Лии, слышал ее вызывающий смех. Элиза ушла… А теперь и Лии не будет.

Глава пятнадцатая

Свет следовал за тьмою, а тьма за светом. Уже сколько дней так продолжалось. Время потеряло смысл. Все было нереально, а поверх этих нереальностей было небо, и земля, и люди. Люди ели, работали, спали, пили. Люди не изменились. Они ссорились и дрались, смеялись и любили. А миру будто и не было до них дела. И людям до мира — тоже. Огромная земля — говорят, она круглая, как шар, — катится своим путем. Элиза ушла, а земля катится. Папаша умер — а она катится. Лия в тюрьме — а она катится. Как это может быть? Почему? Кому есть дело до людей?

Кзума остановился и закурил. Бросил спичку, посмотрел на луну. Луна была круглая, большая, быстро двигалась к западу. Близилось утро.

Он шел с работы. Пробовал думать о работе, но мысли все возвращались к Лии. Он был в суде, когда разбиралось ее дело. Лия тогда стояла в загончике, куда вводили всех подсудимых. Она улыбнулась ему, и глаза у нее были спокойные, дружелюбные. А потом белый человек сказал, что ей надо идти в тюрьму на девять месяцев. И фотографию ее поместили в газете белых. А перед зданием суда какой-то юнец всем объяснял, что белые продают пиво и другие напитки, а в тюрьму их не отправляют. И еще сказал, что единственный способ обуздать владелиц незаконных пивнушек — это настроить пивных для всех чернокожих.

Почему, если Лия продает пиво, это плохо, а если белые — хорошо?

С того субботнего вечера, когда Лия ушла из дома под конвоем двух полицейских, все чувства у Кзумы притупились. Осталась только усталость. Усталость и много вопросов, которые обременяли мозг, потому что ответов на них он не знал. И спать было трудно, потому что усталости тела приходилось бороться с усталостью ума. Какое-то чувство было, но это было чужое чувство, оно не причиняло боли. Боли он больше не чувствовал. И комок не стоял поперек горла. И сердце не колотилось. Он без труда улыбался. Делал все то, что научился делать, когда пришел жить в город. Все как будто было по-старому. Но казалось — все это видишь чужими глазами и все это делает и обо всем этом думает кто-то другой. Что-то пропало. Что-то такое, что раньше было в нем, внутри него, все время. А теперь пропало.

Опора и Мейзи приходили к нему, пытались ему помочь. И пытались подбодрить его. Но в подбадривании он не нуждался. Он не был несчастен. Просто говорить с Опорой и с Мейзи было трудно, но они этого не понимали. Они думали, что он очень несчастен.

Ему не нравилось, что они к нему ходят, но просить их не ходить представлялось ненужной канителью, и он молчал, а они приходили. Пытались поговорить с ним, но не знали, о чем. А потом перестали приходить. В последний раз, когда Мейзи навестила его, она перед уходом стала в дверях и сказала: «Когда я тебе буду нужна, приходи ко мне, где я работаю. Опора живет там у меня. Мы будем рады тебя видеть». И ушла. С тех пор миновало уже много дней.

Кзума погасил сигарету, поглядел, как спешит луна. Подковырнул ногой ком земли и сел. Странно, как без Лии все изменилось. Дни сматывались в ночи, ночи в дни. Все до ужаса однообразно, утомительно. И он чувствовал себя чужим среди чужих. Вспоминал ту ночь, когда он подошел к дому, где когда-то жила Лия. Он тогда вышел из своей комнаты, всю дорогу шел медленно. И с ним здоровались, потому что он уже стал своим человеком в Малайской слободе, и он читал это в глазах встречных. И знал, что они знают про Элизу, ибо в Малайской слободе люди каким-то неисповедимым образом узнают все про всех. Случалось, кто-то говорил своему спутнику:

— Это Кзума, он работает на руднике. Его женщина бросила его. А сильная Лия, которую он любит как родную мать, сидит в тюрьме. И все случилось одновременно.

Так было и в ту ночь, когда он медленно брел по улице. Он свернул налево, потом направо, потом опять налево. И вокруг него были люди.

Он медленно брел по улице, где когда-то жила Лия. Улица та же. И дома те же. Потом увидел дом. Тот самый дом. Он почти увидел Опору у калитки, и Лию на веранде, и пьяненького Папашу на улице. Почти увидел Элизу, как она стоит рядом с Лией и улыбается, так что появились две ямочки и сверкают прекрасные белые зубы. Почти услышал беспечный смех Мейзи, увидел, как хрупкая маленькая Лина укрощает верзилу Йоханнеса. И вдруг видение погасло. На веранду вышла незнакомая женщина. Низенькая, круглая, как шарик. А следом за ней мужчина, хромой. Кзума быстро повернулся и пошел прочь. Больно было видеть, что в этом доме, где когда-то жила Лия, теперь живут чужие. Чужие люди живут в нем, и смеются, и спят, и разговаривают. Было больно, потому что этот дом много для него значил. Первый дом, в котором он спал, когда только добрался до города. Первый дом, где у него появились друзья. Дом, где он нашел Элизу. Где Элиза родилась. Дом, где с Лией жили Папаша и Опора, Лиин дом.

Кзума горько улыбнулся и собрал в кулак горсть песка. Большая луна спешила своим путем, а звезды бледнели. День быстро приближался.

Он услышал, как по камешкам хрустят толстые подошвы, и поднял голову. Кто-то шел к нему, кто-то крупный, но лица пока не разобрать. Кзума ждал. Когда тот приблизился, оказалось, что это — Рыжий.

— Эй, Зума! — окликнул Падди.

Кзума ответил, Падди подошел и тяжело опустился рядом с ним на землю. Вытащил из кармана пачку сигарет, извлек одну и протянул пачку Кзуме. Оба закурили. Кзума смотрел на белого человека и ждал, чтобы он заговорил. А Падди молчал, только смотрел вверх на небо и на луну.

— Что случилось? — не выдержал Кзума.

— Трудно сказать, — ответил Падди. — Когда человек болен телом, говоришь «у него то-то и то-то» и ведешь его к доктору, а доктор дает тебе лекарство и говорит «принимать столько-то раз в день и все пройдет», так?

— Да.

— Очень хорошо. А теперь возьмем другой случай, может быть, здесь ты что-нибудь скажешь. Если у человека болит душа, что ему делать? С этим к доктору не пойдешь.

— Тогда надо терпеть, — сказал Кзума, глядя на луну.

— Но эту мудрость проповедовали твои предки.

— То было давно, до того как пришли белые.

— Ну, а теперь, когда белые пришли?

— Теперь делать нечего.

— Даже бороться нельзя?

— Как бороться голыми руками против пушек?

— Ты меня не понял, Кзума, я не о такой борьбе говорю. Есть и другая борьба.

— Какая же?

— Ищи ее сам, Зума. Она должна родиться из твоих чувств, из твоей боли. Некоторые люди нашли ее. И ты можешь найти. Но сначала научись думать и не бойся своих мыслей. И если у тебя есть вопросы и ты поищешь вокруг себя, то найдешь и людей, которые на эти вопросы ответят. Но сначала ты должен решить, с чем ты намерен бороться, и почему, и чего добиваться.

— Почему ты, белый человек, так со мной говоришь?

— Потому что я, Кзума, в первую очередь человек, как и ты, а потом уже белый человек. Я вижу, что у тебя болит душа. Я с тобой работаю изо дня в день, и увидел твою болезнь, и понял.

Кзума удивленно воззрился на Падди.

— Ты говоришь, что понял, ты, белый?

Падди кивнул.

— И по-твоему, я должен говорить, что у меня на душе?

Падди снова кивнул.

Кзума молча смотрел вдаль. Падди ждал. Луна ушла далеко на запад. Звезды были еле видны. И эти двое, черный и белый, были как бы одни во всем мире. Ни признака жизни вокруг. Вдали высокие отвалы на фоне неба, а в другой стороне возвышаются дома Йоханнесбурга. В холодном утреннем воздухе — затишье. Словно весь мир затаил дыхание.

— Ты сказал, что понимаешь, — заговорил наконец Кзума, — но разве это возможно? Ты белый. Ходишь без пропуска. Не знаешь, каково это, когда тебя задерживает полицейский на улице. Ходишь куда хочешь. И не знаешь, каково это, когда тебе говорят: «Выйди. Здесь только для белых». Тебя бросает женщина, потому что с ума сошла от зависти к вещам, какие есть у белых. Ты Лию знал? Ты любил ее? Знаешь, каково это, когда у тебя на глазах ее на девять месяцев отправляют в тюрьму? Ты знал ее дом? Тебя туда впускали среди ночи? — Голос Кзумы окреп. — Говорила с тобой Лия, улыбалась тебе краем рта? Ты говоришь, что все понимаешь. А чувствовать все это, как я, ты можешь? Где тебе понять, белый человек. Ты понимаешь головой, а я болью. Болью сердца. Вот это понимание. Понимаю сердцем и страдаю от этого, а не просто думаю и говорю. Я-то это чувствую! Ты хочешь, чтобы я был тебе другом. Как я могу быть тебе другом, когда твои люди так поступают со мною и с моими?

Кзума встал.

— Ты прав, Зума, такого со мной не случалось, поэтому я этого не чувствую, но ты мне вот что скажи. Ты думаешь, черный человек все это чувствовал бы, если бы это не случилось с ним самим? И твой Йоханнес так же чувствует все про Элизу и про Лию? Он не любил Элизу. Возможно, он тебя жалеет, потому что ты его друг. Но к Элизе-то он не может чувствовать того же, что ты. Скажи-ка!

— Йоханнес черный, как я, и он знает, что Элиза бросила меня из-за белых, и что Лия в тюрьме из-за них. Когда он трезв, на сердце у него великое горе, потому что он это знает.

— А у меня на сердце всегда великое горе.

— Ты белый.

— Я прежде всего человек и хочу, чтобы ты был прежде всего человеком, а потом уже черным.

— Я черный. И народ мой черный. Я их люблю.

— Это хорошо. Хорошо любить свой народ и не стыдиться того, какой ты есть. Белые в этой стране думают только как белые, поэтому от них столько зла для твоего народа.

— Тогда я должен думать как черный.

— Нет. Сперва ты должен думать как человек. Должен быть сначала человеком, а потом уже черным. И тогда ты все поймешь и как черный человек, и как белый. Вот это правильный путь, Зума. Когда ты это поймешь, то станешь человеком со свободным сердцем. Только те, у кого сердце свободное, могут помочь окружающим.

Кзума покачал головой и устремил взгляд на восток. На небе появились первые лучи утреннего солнца. Светлые полоски на синем. Он сказал белому человеку правду. Думал, что тот рассердится. Думал даже, что после этого белый человек не велит ему больше выходить на работу. А белый человек не рассердился. И стоит на своем. Он хороший человек. Добрый.

— Ты добрый человек, Рыжий, и это хорошо. Столько есть людей недобрых. Так что, если люди к нам добры, это очень хорошо. Но мне-то не доброта нужна.

— А я тебе и не предлагаю доброту, — сказал Падди, и в голосе его звучал гнев. — Я думал, ты хочешь понять. Может, я ошибся. Может, мне надо было лучше пойти домой и лечь спать. Может, ты просто дурак, который боится думать.

Падди вскочил и зашагал прочь.

Кзума смотрел ему вслед, и тень улыбки тронула его губы.

— Спи сладко, Рыжий! — крикнул он, и в голосе его звучало дружелюбие. Он дождался, когда Падди перевалил за невысокий холм, а тогда повернулся и пошел в сторону Малайской слободы.

Гнев Рыжего напомнил ему Лию. Вот так же сердито и она с ним говорила, и странно было встретить такое и в белом человеке. Он стал думать о словах Падди. Поворачивал их так и этак. Взвешивал. Сначала быть просто человеком и думать, как подобает человеку, а потом уже черным. Как это может быть? Это значило бы, что у людей нет цвета. Но людей без цвета нет. Есть люди белые, черные, коричневые. У каждого свой цвет. Так как же думать о людях без цвета? Но мысль это приятная. Да, очень приятная. Да если бы было так, он мог бы ходить куда угодно, и никто не требовал бы у него пропуска. И Элиза еще была бы с ним. Будь это так, он получал бы столько же денег, как Рыжий. И ездил бы в одном автобусе с белыми. Вот было бы приятно! Будь это так, он чувствовал бы себя человеком… Человеком… Вот это и сказал Рыжий. Не черным, и не белым, а просто человеком. И Лия не сидела бы в тюрьме. Будь это так, он сейчас шел бы к Лии… Нет, там уже спят. Не к Лии. К себе в комнату, спать, пока Элиза не придет из школы, и посреди комнаты будет гореть огонь и жариться мясо… А потом они пошли бы к Лии… Будь это так, Элиза была бы с ним, и была бы счастлива, без этого своего безумия. Если бы только это было так!

Он шел по пустынным улицам, и в мозгу у него роились мысли. Одна картина сменяла другую. Он был легок, свободен, весел. Люди — это люди. Не белые и не черные. Просто люди. Обыкновенные. И белого можно понять, а не только черного. И пожалеть его. Как черного. Его личная тайная обида на всех белых исчезла. Нет белых людей. Есть просто люди.

Видение увлекало его все дальше. Он уже видел, как сидит с Элизой, Падди и его женщиной за столиком в одном из маленьких кафе в сердце Йоханнесбурга, пьет чай, смеется, болтает. И вокруг них много других людей, все счастливы и все без цвета. И так во всей стране. И в деревне так же. Люди работают бок о бок, а земля, неутомимая, щедрая, дает богатый урожай, так что еды хватит для всех, и работы хватит на всех, и люди работают и поют, и много смеха. И в городах так же. Люди работают. Люди едят. Люди счастливы. А уж смеха… Словно мощная волна катится по всей стране. И все глаза от нее загораются, пока люди работают на солнце, и солнце греет по-новому.

Кзума пришел в свою комнату, разделся, сам того не заметив… А над всем возвышался Человек. Думающий человек, сильный, свободный, счастливый и без цвета. Жив человек. Выпятил грудь, гордится. Человек в своем величии.

И страна — хорошая страна. И мир — хороший мир. Полный смеха и дружбы. Полный еды. Полный счастья. Хороший мир…

Кзума забылся в блаженной дремоте.

…Если бы только это было так…


Глава шестнадцатая

Вечер уже спустился на Йоханнесбург, когда Кзума проснулся. В комнате было темно. Он перевернулся на спину и стал нашаривать спички — зажечь свечу. Потом передумал и лежал неподвижно в темноте, чувствуя, как пусто у него в желудке и как неровно колотится сердце. Казалось, что оно бьется громко, злобно. Он вспомнил свой разговор с Рыжим. Вспомнил, с какой прекрасной мечтой засыпал. Люди без цвета, и повсюду смех. Так это было прекрасно, так хорошо. Но возможно ли такое? Нет, и думать нечего. Как этого достичь? На это ответа не было. Белые люди этого не допустят. Так что ответа нет.

Наступила реакция. Он чувствовал себя одиноким, озлобленным, несчастным. Мир — темное место. Темнее, чем когда-либо. Раньше его горе было только чувством. С тех пор его посетило видение. Люди без цвета. Теперь у него было, чему противопоставить свою боль и горе, и от этого было хуже. Боль и горе так выросли, что нести их не было сил. Бремя давило его, и горячие волны горя и ненависти вздымались в груди и жгли глаза. Да, он ненавидел всех белых и ненавидел Рыжего. Если бы не последний разговор с Рыжим, сейчас этого не было бы. Но ненависть не снимала обруча, стиснувшего его голову. Обруч стискивал все крепче. Ему нужно было как-то снять этот обруч, почувствовать себя так, как было до разговора с Рыжим, — просто пустым и без всяких чувств, и то было бы лучше. Ух, как он ненавидел Рыжего!

Потом пустой живот властно напомнил о себе. Он зажег свечу, встал и оделся. В комнате был хлеб, но он зачерствел. Была маисовая мука и сырое мясо, но готовить не хотелось.

Он умылся и вышел. На соседней улице была столовка. Туда он и пойдет. Бывало, там в мясе попадалась муха, но от тамошнего мяса пока никто не умер. И мясо будет горячее, и там будут люди. Он вышел на улицу.

Вокруг него шли и бежали люди, живая, дышащая толпа. Вот так и всегда. Кто-то уезжает, как Элиза, кто-то умирает, как Папаша, кто-то попадает за решетку, как Лия; а толпа остается. Та же толпа из безымянных людей, что живут и движутся, смеются или затевают драки. Люди умирают, уезжают, попадают в тюрьму, — может быть сотнями. Но это люди, а не толпа. Толпа, наверно, никогда не умирает. Может быть, эта толпа — та же, что существовала с начала времен. Может быть, толпы вообще не умирают, может быть, толпы, подобные этой, есть во всем мире, даже и за морем. Толпы, что идут, идут, идут. Везде одинаковые. А белые? Зачем ему думать о белых? Но может быть, и они такие же? Да, наверно.

Кзума заглянул в столовку. В дальнем углу переполненного помещения он присмотрел местечко, куда, видимо, можно было втиснуться. Он стал туда пробираться. Ботинки скрипели по опилкам на полу. Пахло мясом далеко не высшего сорта. Громкий гул голосов сливался с другим гулом погромче — жужжанием мясных мух.

Кзума кое-как уселся и выкрикнул заказ. Грязный оборванный старик поставил на грязный стол тарелку с мясом, плавающим в подливке, и большой кусок хлеба. После чего протянул засаленную рук у, и Кзума вложил в нее шиллинг.

Он ел и мысленно сравнивал это место с теми, куда ходят белые. Белым нет нужды ходить сюда, сидеть на головах друг у друга. У них комнаты побольше. Не одна жалкая каморка. И чистые кафе чуть не на каждой улице.

И опять всплыл в памяти тот прекрасный мир, где люди будут без цвета. Если бы было так, все могли бы есть в хороших, чистых помещениях. И без мух, от которых не продохнуть.

И Кзума затосковал. Так хотелось поговорить об этом с кем-нибудь и чтобы его поняли. Может, здесь такой человек найдется. Он поглядел на своего соседа. На вид ничего, только рот набит едой, а глаза свирепые, до того он старается прогнать мух.

— У белого человека хорошие столовки, — сказал Кзума.

— Что? — к сосед оглянулся на Кзуму.

— Хорошие столовки! — повторил Кзума.

— Мух слишком много.

Кзума вздохнул. Ему бы поговорить с кем-нибудь в тихом уголке. С кем-нибудь, кто поймет. Он встал.

— Уходишь? — спросил сосед. Кзума кивнул и вышел.

Постоял на улице, глядя на толпу. Тяжесть одиночества не отпускала. Ему стало бы легче, если б он мог рассказать кому-то свои мысли. Хотя бы облечь их в слова и чтобы кто-то сидел и слушал его.

Мейзи, вот с кем ему захотелось поговорить. Ведь с ней всегда бывало так спокойно. Да, пойти к ней и поговорить. Что-то она поделывала с тех пор, как он видел ее в последний раз? Может, у нее теперь новый дружок. Эта мысль слегка встревожила его. Ему не хотелось, чтобы у нее был новый дружок. Вчера он бы и слова не сказал. А теперь дело другое. Теперь, если у нее завелся новый дружок, — это нехорошо. Почему так — он не мог бы объяснить, но знал, что это было бы плохо, а для него — очень, очень обидно.

Он пустился в путь к тому дому, где Мейзи работала. Чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовал, что у нее, скорей всего, завелся новый дружок, и росло убеждение, что это нехорошо. Шаги его словно выстукивали: «Это плохо, очень плохо». И слова эти зажужжали в мозгу. И быстро нарастал страх — только бы не это!

Ну вот, теперь уже близко. Хорошо будет повидать Мейзи и Опору тоже. А Мейзи ему обрадуется? В самом деле обрадуется? Одет он не очень-то чисто. Может, она не захочет с ним разговаривать. Может, ее нет дома.

Он потер пальцем лацкан своей куртки, аккурат-псе заправил рубашку и в отчаянии уставился на ботинки.

Подходя к дому, где жила Мейзи, он весь дрожал. Посмотрел на калитку, облизнул губы. Нельзя показать, что нервничаешь. Надо быть спокойным. Как настоящий мужчина. И Мейзи надо сказать, что зашел просто поговорить о чем-то, что очень его занимает. Но как сказать ей про людей без цвета? Он попробовал собраться с мыслями, но мысли разбегались. И слова, уже дрожавшие на кончике языка, все куда-то подевались.

И он повернул обратно, в Малайскую слободу. Не может он говорить с Мейзи. И наверно, Мейзи этого не захочет, и уж наверно не поймет его.

Да, не надо к ней ходить. Лучше вернуться к себе в комнату, переодеться в рабочее платье и полежать на кровати, пока не настанет время идти на работу.


На руднике, когда Кзума туда пришел, царило смятение. Мерцали несчетные огни, слышался нестройный гул голосов. Заливались свистки, кучки людей перебегали с места на место. Пробираясь между ними, он узнал кое-кого из бригады Йоханнеса. Далеко впереди маячил Рыжий. Видимо, произошел несчастный случай.

Он ухватил за плечо незнакомого горняка и тряхнул его.

— Что там?

— Несчастный случай.

— Где Йоханнес?

— Не знаю.

— Он там, внизу, — сказал кто-то другой.

Кзума добрался наконец до Падди. Падди схватил его за руку.

— Йоханнес и Крис внизу. Я сейчас туда спускаюсь.

— И я с тобой, — сказал Кзума.

— Это опасно, — сказал какой-то белый.

— Подождите, когда будут спускаться техники, — сказал управляющий.

— Там двое рабочих, — сказал Падди и двинулся к малой клети, и Кзума за ним.

Они вошли, и клеть полетела вниз.

Подошла машина «скорой помощи». Люди стояли наготове с носилками. Ждали два врача. Толпа притихла. Управляющий все поглядывал на часы. Минуты еле ползли.

Пять… Десять… Пятнадцать… Двадцать…

Но вот — слышно, клеть поднимается. В могильной тишине Кзума вышел из клети и вынес тело Йоханнеса, а за ним Падди с телом Криса.

Врачи осмотрели два тела. И Крис, и Йоханнес были мертвы.

— Они собой держали стену, чтобы мы успели выйти! — выкрикнул один из горняков и зарыдал.

Никто его словно и не слышал.

Тела погрузили в санитарную машину, она отъехала.

Дышать стало чуть легче. Два техника спустились в забой обследовать, что там случилось. Люди ждали в полном безмолвии. Время снова еле ползло. Падди предложил Кзуме сигарету.

Техники вернулись.

— Ну? — спросил управляющий.

— Небольшой обвал, — ответил один из техников. — Сейчас все тихо. Там стояки долго мокли, ну и в одном месте прогнили. И не выдержали. Ничего серьезного. Если б эти двое не поддались панике и остались на своих местах, а не бросились очертя голову затыкать собой дыры, все было бы в порядке. Для работы там и сейчас все в порядке. Кое-что подчистить да поставить новые стояки. Это можно поручить следующей смене.

Управляющий взглянул на второго техника, и тот кивнул.

— Из-за паники жизни лишились, — подтвердил он.

Падди кинулся на него и одним ударом сбил с ног.

— Они заботились о своих людях, — сказал он. — А предупредить мы вас давно предупредили.

Между Падди и поверженным техником оказалось несколько человек.

— Все в порядке! Все в порядке! — закричал управляющий. — Шахта в порядке. Ночная смена, готовсь спускаться!

— Нет! — выкрикнул Кзума. — Нет!

— Готовсь! — орал управляющий.

— Пусть сначала произведут ремонт! — воскликнул Кзума. — Мы предупреждали. Нам заявили, что все в порядке. А теперь погибли двое. Хорошие люди погибли. Пусть делают ремонт, а потом уже и мы спустимся.

Управляющий смерил глазами Кзуму, перевел взгляд на других горняков и крикнул еще раз:

— Готовсь!

— Нет, — раздался голос. — Сначала ремонт.

Кзума вдруг взбодрился, почувствовал, что он свободный и сильный, что он — человек.

— Все мы люди! — закричал он. — Что шкура у нас черная, это не важно. Мы не скотина, чтобы у нас жизнь отнимать. Мы люди!

— Да это стачка! — вскипел управляющий и заорал, тыча пальцем в Кзуму — Тебя мы отправим в тюрьму. Я уже вызвал полицию. Они скоро прибудут.

— Не пойдем работать, пока ты не велишь, Кзума! — крикнул кто-то из толпы.

Кзума никогда еще не чувствовал себя таким сильным. Достаточно сильным для того, чтобы стать человеком без цвета. И сейчас он вдруг понял, что это возможно. Человек может быть без цвета.

— Ремонтируйте забой, тогда спустимся! — прокричал он. — Да получше ремонтируйте, не тяп-ляп. Йоханнес был моим другом. Нашим другом. А теперь он погиб. Ремонтируйте забой!

— Те, кто не бастует, подходите сюда! — крикнул управляющий и отступил немного влево. Туда же перешли все охранники и остальные белые. Падди остался где был.

— О’Ши! — окликнул его управляющий, а Падди будто и не слышал.

— Иди к нам, О’Ши, — позвал кто-то из белых. — Изредка полюбезничать с ними — это невредно, но сейчас нам пора напомнить этим кафрам, где их место. Иди сюда!

Вот об этом я и поспорил тогда с Ди, подумал Падди. Это — проверка всех моих теоретических выкладок. Зума взял на себя руководство, мое дело — следовать за ним. Ди насчет него ошиблась. Он настоящий человек.

Вдали завизжала сирена полицейской машины. Скоро полиция будет здесь.

Падди подошел к Кзуме и взял его за руку.

— Я в первую очередь человек, — сказал он и продолжал громко, обращаясь к горнякам: — Зума прав! Платят вам мало. Если вы рискуете жизнью, это ваша забота. Почему так? Разве у черного не такая же алая кровь, как у белого? Разве черный ничего не чувствует? Разве черный тоже не любит жизнь? Я с вами. Пусть сначала произведут ремонт!

Кзума улыбался. Теперь он понял. Много чего понял. Можно быть сначала человеком, а уж потом черным или белым.

Два полицейских фургона свернули на рудничный двор, из них посыпались полицейские.

— Вот они! — крикнул управляющий. — Вот эти двое — зачинщики!

Охранники бросились помогать полиции, они вместе врезались в толпу, работая без разбора дубинками.

Кзума увидел, как один полицейский дал Падди по затылку, а другой схватил обе его руки и завел за спину. Тут рядом с ним вырос еще один полицейский, и что было дальше с Падди, он уже не знал. Что-то укололо его в левое плечо, и левая рука бессильно повисла. Он увернулся от удара по голове и, схватив полицейского за руку, ловким движением выбил у него из рук дубинку. Полицейский упал. Кзума почувствовал удар по затылку, и струйка теплой крови побежала под рубашку.

В голове вдруг прояснилось. Отсюда надо уходить. Огрев дубинкой еще одну фигуру в шлеме, он двинулся вперед. Он уже почти выбрался из схватки. Теперь поднажать — и бегом. И тут до него донесся голос Падди:

— Не удирай, Зума.

Но сзади уже топали чьи-то ноги, и жажда свободы была сильна, и он побежал. Погоня отстала. Он все бежал. Он чувствовал, что легкие у него вот-вот лопнут и в голове мучительно стучало. И где-то далеко Падди кричал:

— Не удирай, Зума!

Улица перед ним была безлюдна, он был один во всем мире. Одна пустая улица сменяла другую. Малайская слобода осталась позади. За ним точно дьявол гнался. Слезы усталости жгли глаза. А остановиться он не мог. Уже близко дом, где живет Мейзи. Он замедлил бег. Возле калитки Мейзи он уже не бежал, но шагал быстро. Завернул в знакомый проулок. Времени было в обрез.

Он постучал в ее дверь. Вскоре там зажегся свет, и Мейзи открыла дверь. Увидела его лицо, и последние остатки сна исчезли из глаз.

— Кзума!

— Мейзи, привет!

Она втащила его в комнату и закрыла дверь.

Опора сидела на полу в углу комнаты, где она теперь спала. Кзума успел заметить, до чего она постарела.

Не говоря ни слова, Мейзи налила в миску воды и вымыла ему голову. Опора вскипятила чайник на примусе. Выпив чаю, Кзума рассказал им, что случилось.

— Что же ты решил делать? — спросила Мейзи, выслушав его до конца.

— Рыжий в тюрьме. И мне туда дорога. Неправильно будет, если я туда не пойду. Выйдет, что я — не человек.

— С ума ты спятил, Кзума, — сказала Опора. — Уходи в другой город, пережди, пока тут все уляжется. Тебя не поймают.

— Нет, Опора, надо идти. Если не пойду, и жить не захочется, до того буду себе противен. Надо идти. Там Рыжий. Он не черный человек, но идет в тюрьму за наш народ, как же мне не идти тоже? И я много чего хочу сказать. Хочу рассказать им, что я думаю и что думают чернокожие.

— Они и так знают, что мы думаем, а делать ничего не делают, — возразила она.

— Но от нас они этого не слышали. Будет хорошо, если черный человек скажет белым, что мы думаем. И черный же должен сказать всем черным, что они думают и чего хотят. Все это я должен сделать, тогда я почувствую себя человеком. Ты понимаешь? — и он повернулся к Мейзи.

Она потрепала его по руке и кивнула.

— Понимаю, Кзума.

— С тобой мне всегда бывало хорошо, Мейзи. Теперь я знаю, что люблю тебя и что ты мне нужна. Может быть, подождешь меня, а когда я вернусь, заживем с тобой вместе?

— А Элиза?

— Она бедная, несчастная, но с этим покончено. Мне нужна ты.

Мейзи улыбнулась сквозь слезы.

— Я подожду тебя, Кзума. Долго ли, коротко придется ждать, я дождусь. Дождусь, когда ты ко мне вернешься. А тогда устроим себе жилье, где будет много смеха и много счастья. Ты не бойся, другие мне не нужны. Мне нужен ты, и я буду ждать тебя каждый день и каждую ночь.

— Я вернусь, потому что с тобой хорошо.

Мейзи зацепила его под локоть, и так они посидели.

Опора налила себе еще чаю и опять залезла под одеяло. И тогда Кзума встал.

— А теперь мне пора.

— Я провожу тебя до участка, — сказала Мейзи.

— Нет, — сказал он.

— Да, — сказала она.

— Пусть идет, — сказала Опора.

— Ладно.

— А когда будешь им говорить, Кзума, — добавила старуха, — ты уж расстарайся, тогда Папаша будет тобой гордиться.

— Да, уж ты им скажи! — попросила Мейзи. — Я буду там и послушаю.

И они вышли на пустынную улицу.

Один за другим гасли огни в Малайской слободе. Один за другим гасли огни во Вредедорпе и в других трущобах Йоханнесбурга.

Улицы были безлюдны. Покосившиеся старые дома молчали. Только тени скользили мимо. Только еле слышный ночной гул висел над городом. Над Вредедорпом. Над Малайской слободой.

Венок Майклу Удомо. Роман Перевод с английского В. Ефановой

Ты думал, что величие только в победе? Это верно; но уж если случилась беда — мне сдается, что и в поражении есть величие, есть величие и в отчаянье, и в смерти[6].

Часть первая. Мечта

1

Если бы не его глаза, Лоис никогда не обратила бы на него внимания. Ей ни на кого не хотелось обращать внимания. Потому-то она и зашла в этот бар. Ей хотелось выпить виски и побыть наедине со своими мыслями, со своим одиночеством, которое она стала последнее время ощущать все чаще.

Одинокая старость ждет тебя, Лоис. Она не ужаснулась этой мысли, не стала отгонять ее. Встретила ее спокойно и трезво. Да, впереди одинокая старость. Нужно к ней подготовиться. Уже теперь подумать, чем заполнить одиночество, когда оно подступит вплотную. Придется, пожалуй, привести в порядок свою лачугу в горах и забить ее книгами, которые всю жизнь собиралась, да так и не собралась прочесть. Времени потом будет достаточно. Более чем достаточно. Об этом позаботилась война. Если бы не проклятая война, Джон по-прежнему был бы с ней… Фу, какие сантименты! Кого ты обманываешь, Лоис… Поймав себя на этом, она усмехнулась. И тут же подумала — «те» глаза видели ее усмешку и, возможно, истолковали ее превратно. Черт бы побрал эти хмурые, настороженные глаза!

Она взяла стакан, поднесла к губам, затем бросила взгляд на дальний конец стойки. Опять эти настороженные глаза! Она в упор посмотрела на него. Наглые взгляды ей случалось встречать и раньше — она умела гасить их. Но в устремленных на нее глазах не было наглости. Мужчина, который хочет пристать к женщине, смотрит не так. В его взгляде были настороженность и тоска, ничего больше.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем он повернулся к своему спутнику — невысокому, упитанному англичанину, смутно напоминавшему Лоис кого-то. Толстяк горячо рассуждал о чем-то. Человек с настороженными глазами слушал его рассеянно, хотя часто кивал в ответ. Время от времени он посматривал в ее сторону, словно хотел убедиться, что она еще здесь.

«Подождем, — сказала себе Лоис. — Подождем и увидим». Она заказала еще виски и, отбросив на время мысли об одиночестве и о Джоне, стала ждать. Изредка она поглядывала на человека, чьи глаза назвала «настороженными», хотя чувствовала, что это слово не совсем точно передает сдержанную, затаенную тревогу, которую она угадывала в нем.

Наконец толстяк перестал говорить и собрался уходить. Тот, второй, покачал головою и что-то сказал, — судя по движению губ, это могло быть: «Я немного задержусь». Затем толстяк ушел.

Человек взглянул на Лоис и тут же отвел глаза. Он будто весь съежился, стал похож на мальчишку, затерянного в огромном недружелюбном мире. Лоис вздохнула, выпрямилась и спустилась с высокого табурета. Наверно, первый раз один в баре, не хватает духу самому подойти к ней. Она обошла толпившихся у стойки людей и встала рядом с ним, чувствуя на себе взгляды — особенно пристально смотрели те, что сидели за столиком у камина. У этих идиотов вечно на уме одна грязь! Она быстро повернулась и в упор посмотрела на них. Конечно, они сделали вид, будто все это их не интересует. Она злорадно усмехнулась. Идиоты! И снова повернулась к нему.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, — сказал он.

У него был низкий глуховатый голос. С бархатистыми нотками, как у всех у них. И по-своему он был красив — угрюм, неулыбчив, но красив. «Рост — пять футов семь дюймов, может, чуть больше, — решила она, — и великолепно сложен». В национальной одежде, наверно, выглядел бы как бог. Сейчас на нем был тесноватый костюм, подчеркивавший его могучее сложение. Уголки рта, который, казалось, не знал улыбки, были опущены книзу.

— Меня зовут Лоис Барлоу, — сказала она и, поняв по его глазам, что он подумал, прибавила: — Вы ошибаетесь. Я не ищу мужчин в барах.

Сконфуженная, чуть растерянная улыбка скользнула по его лицу.

— Я этого не думал.

«Что же дальше?» — спросила себя Лоис и повторила:

— Так вот, меня зовут Лоис Барлоу.

— Извините… Я — Майкл Удомо.

— Вы здесь впервые. — Она не спрашивала, а утверждала.

— Откуда вы знаете?

— Я не имею в виду этот бар, хотя, по всей вероятности, здесь вы тоже первый раз. Я говорю о Хэмпстеде…[7] Почти со всеми африканцами, живущими здесь, я знакома, а вас не видала ни разу.

— Я только что приехал.

— Из Африки?

— Нет, из Франции. До этого жил в Канаде.

— А откуда вы родом?

— Из Панафрики. Вас интересует Африка?

— Главным образом люди и солнце. Один ваш соотечественник — мой большой друг. Знаете Тома Лэнвуда?

— Лэнвуда? Мистера Томаса Лэнвуда?

Вот теперь он стал самим собой. Она почувствовала, как он взволнован. Он схватил ее за руки.

— Вы сказали Томас Лэнвуд? — снова спросил он.

— Да, именно Томас Лэнвуд, — спокойно ответила она.

Он поспешно отдернул руку.

— Извините… Пожалуйста, скажите, когда я могу увидеть его. Мне необходимо познакомиться с ним.

Лоис рассмеялась. Наконец-то он вылез из своей скорлупы. Выражение тоскливой настороженности в глазах исчезло. Но тут же под ее взглядом возникло вновь.

— Когда хотите, — сказала она.

— Сегодня! Сейчас!

— Неужели так срочно?

— Вы не понимаете…

— Ладно! Давайте выпьем, а потом пойдем искать Тома.

— Я, собственно, не пью. Я только потому зашел сюда, что…

— Но вы не станете возражать, если я выпью перед уходом?

— Нет… — Мальчишеская, сконфуженная улыбка снова осветила его лицо. — Только заплатить я, к сожалению, не смогу. Совсем нет денег…

— Зато я при деньгах. Выпейте со мной — или вы не любите, когда за вас платят женщины?

— Да нет. Дело в том, что я правда не пью.

— Совсем?

— Да, почти совсем. Только в крайних случаях.

— Как, например, сегодня с вашим толстым приятелем?

— Да. Только он мне не приятель. Он читает лекции в университете. Мой профессор во Франции сказал, что этот человек может быть полезен, и дал к нему рекомендательное письмо.

Лоис поймала взгляд буфетчицы и заказала себе виски.

— Ну и как?

— Простите. — Его не интересовал этот разговор. Мысли его были заняты Лэнвудом.

— Он помог вам?

— Да. Он помог мне снять комнату.

Потягивая виски, и потом, расплачиваясь с буфетчицей, Лоис ощущала сжигавшее его нетерпение. Какой он странный, этот Майкл Удомо, — странный и замкнутый. А как он загорелся, услышав о Лэнвуде! Что-то в нем есть необычное.

Майкл Удомо смотрел, как она пьет виски. Он обратил на нее внимание, потому что она была одна и потому что ему надоел спутник. Не первой молодости, но недурна собой. Ей, наверное, далеко за тридцать. Возможно, за сорок. Никогда не разберешь этих англичанок. Может быть, ей показалось, что он хочет навязаться? Ну и черт с ней! В чужой стране чувствуешь себя иногда таким одиноким. Но он и не думал навязываться. Прежде чем решиться на такое, нужно хоть что-то знать о человеке. Никогда не известно, на кого нарвешься. Господи, Лэнвуд! Он увидит его сегодня! Лэнвуд а! Величайшего политического деятеля, борца, равного которому не знала Панафрика! Почти десять лет прошло с тех пор, как он получил от Лэнвуда то письмо. «Чтобы завоевать свободу, нужно напрячь все силы, использовать все возможности. Наша молодежь должна неустанно готовиться к предстоящей борьбе. Все свои способности, всю свою энергию должна она отдать этой борьбе, которая принесет свободу их стране, свободу всему Африканскому континенту. Нет на свете цели, более благородной!» Вот что писал ему Лэнвуд почти десять лет назад.

И вот теперь Лоис Барлоу сведет их. Это судьба. Да, это судьба.

— Все еще думаете о Томе? — спросила Лоис.

— О Лэнвуде?.. Да. Вы давно с ним знакомы?

— Пятнадцать лет. Когда я познакомилась с ним, мне только что исполнился двадцать один год. Ну вот, теперь вы можете высчитать, сколько мне лет.

— Да… давно. И вы с ним…

— Друзья, Майкл Удомо.

— Лэнвуд — замечательный человек. Он очень стар?

— Ну что вы… Хотя, возможно, лет ему и немало. Сколько времени я его знаю, а он ничуть не меняется. Но все-таки лет пятьдесят пять ему, наверное, есть… Ну что, пошли?

— Как хорошо, что я вас встретил, — сказал Удомо.

— Из-за Лэнвуда?

— Да.

— Я вижу, вы его боготворите?

— Он настоящий патриот.

Внезапно Лоис почувствовала раздражение.

— Вечно вы, мужчины, со своим патриотизмом…

Он улыбнулся чуть снисходительно.

— Вы не понимаете… — тихо проговорил он.

— Ну конечно нет. Откуда мне — глупой, отсталой женщине?.. Пошли!

Она повернулась к нему спиной и стала пробираться к выходу, всем своим существом ощущая, что он идет сзади. Глупо сердиться на него. Годы сказываются. Ой, смотри, Лоис! Она подождала его у дверей и улыбнулась, чтобы загладить свою резкость.

Они вышли — ледяной ветер ударил им в лицо. В чистом небе стоял молодой месяц. Холодно сверкали звезды. Ветер пронизывал насквозь. Они подняли воротники и нагнули головы, спасаясь от его колючего дыхания. Казалось, все вокруг гудит от ветра.

— Сюда, — сказала Лоис.

Они пересекли широкую улицу, прошли немного и свернули в узенький, круто взбегающий вверх проулок. Ветер с новой силой ринулся им навстречу.

— Ну и холодище! — с трудом выговорил Удомо.

— Скоро придем, — сказала Лоис ласково, тронутая отчаянием, звучавшим в его голосе. — Теперь уже скоро.

Больше они не разговаривали: шагали в гору, пригнув головы и напружинившись, чтобы устоять против яростных порывов ветра. Наконец одолели подъем и свернули налево, в широкую аллею, которая привела их к большому дому. Лоис отперла дверь. Удомо вздохнул с облегчением, очутившись в тепле.

Лоис зажгла свет в передней. Только теперь она увидела, какое тонкое на нем пальто. Глаза у него слезились. Губы стали лиловыми, а темное лицо пепельно-серым. Он искал в кармане платок. Она поспешно прошла в гостиную.

— Здесь тепло, — позвала она оттуда.

Он пошел прямо к газовому камину. Стоя к нему спиной, она наливала коньяк в две крошечные рюмки.

— Как у вас хорошо, — произнес он наконец своим обычным голосом.

Он потер ладони, и они сухо зашуршали, словно два высохших кукурузных початка. «Теперь уже на него можно смотреть», — подумала она и повернулась. Черты его лица смягчились, пепельный налет исчез, глаза он вытер, но губы оставались лиловыми. Он чуть ли не влез в камин. Лоис старалась не замечать, как шуршат его ладони. Она подошла и протянула ему рюмку с коньяком.

— Нет, спасибо.

— Вы должны выпить, — твердо сказала она.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. На этот раз от улыбки потеплели и глаза. Лицо словно озарилось солнцем. Он взял рюмку, проглотил коньяк, сморщился и передернул плечами.

Интересно, можно проследить, как исчезает с губ лиловый цвет, или он исчезнет мгновенно?

— Вы должны чаще улыбаться, — сказала она. — Я хочу сказать, улыбаться по-настоящему — не только губами.

Да, она увидела, как его губы теряют лиловый цвет: сначала они побледнели, потом лиловый тон стал почти прозрачным и наконец растаял, будто дымок от сигареты.

— Правда? — Ему становилось интересно.

— Правда.

Она достала сигареты и предложила ему.

— Спасибо, не курю.

— Не пьете, не курите. Что же тогда?.. — Не успев договорить, она поняла, что совершила оплошность. Глаза у него вдруг стали дерзкими, мысленно он уже раздевал ее.

— У меня есть свои развлечения, — пробормотал он.

— Например, патриотизм и Том Лэнвуд?

— Вы могли бы позвонить ему сейчас же?

— Конечно. А вы ужинали?

— Нет, но это не имеет значения.

Лоис оставила его у камина и вышла. Сначала она пошла в кухню, поставила на огонь рагу, потом к себе в спальню, где был телефон.

Согревшись, Удомо стал рассматривать комнату. Комната была большая, со стеклянными дверьми, ведущими в сад. Вдоль одной стены на высоту человеческого роста тянулись книжные полки. Он доставал книгу за книгой и, полистав, ставил на место. Куда делась эта женщина? Он прислушался, но ничего не услышал.

«Наверно, очень большой дом… Скорей бы Лэнвуд приехал». Он направился к письменному столу, стоявшему в углу, возле дверей в сад. На столе лежали вскрытые письма. Он начал было читать верхнее, но тут же поспешно отошел от стола. Очень уютная комната. Чтобы жить в таком доме, нужны деньги. Глубокие кресла, занавеси, падающие тяжелыми мягкими складками, резные красного дерева лампы на низеньких столиках по углам — все это требует денег. Она, видно, богатая. Ее слова об ужине пробудили у него голод. Такая досада. Пока он не начинал думать о еде, ему никогда не хотелось есть. Куда же все-таки запропастилась эта женщина!

В комнате стало жарко. Он снял пальто и бросил его на стул. Освободил пояс брюк. Становятся тесноваты в шагу. Пиджак тоже никуда не годится: узок в плечах и жмет под мышками. Придется, кажется, что-то предпринимать. А ведь это его лучший костюм!

Он услышал, как отворилась дверь, и обернулся. Лоис Барлоу катила перед собой столик на колесиках. Он заметил, что она хорошо сложена, у нее красивая грудь. Без пальто она выглядела моложе.

— Придет?

— Сегодня вечером он не сможет, — сказала она.

И тотчас заметила, как его глаза потухли, лицо превратилось в темную маску.

— Понятно, — проговорил он и потянулся за пальто.

— Я его застала в последний момент, — поспешно заговорила Лоис, — он уходил на собрание. По его словам — важное. Отменять его было поздно. Он же — главный оратор. — А сама думала: «Ну чего я вру? Почему не сказать прямо, что Том не захотел выходить в такой холод?» — Он просил меня передать вам, что очень хотел бы встретиться с вами завтра у меня, во второй половине дня. Если это вас устроит. Если нет, скажите, когда вам удобно, я ему передам. Он бы сам поговорил с вами, если бы не спешил на собрание.

Майкл немного успокоился.

— Да, я понимаю… Ну, что ж, завтра так завтра… Надеюсь, собрание пройдет хорошо. Жаль, что я не могу присутствовать на нем. А в котором часу завтра?

— Обычно возвращаюсь из школы около четырех. Он приедет в четыре… Садитесь, я подогрела ужин.

Он опустился в кресло. Она села напротив, и они стали есть. Поев, он сказал:

— А я, оказывается, был очень голоден.

— Я догадалась, — сказала она.

Некоторое время они сидели молча, глядя на тянувшиеся кверху языки пламени в камине.

Внезапно Лоис Барлоу почувствовала усталость. Слишком большого напряжения душевных сил потребовал от нее этот Майкл Удомо.

— Простите меня, но я очень устала. А завтра у меня трудный день.

— Да, мне пора. — Он встал и надел пальто. — Завтра в четыре я буду здесь. Спасибо за ужин.

Она проводила его в переднюю и отворила дверь. Затем, словно вспомнив что-то, захлопнула дверь и побежала в спальню. Вернулась с теплым, ворсистым пальто в руках.

— Наденьте. От вашего толку мало.

— А как же вы? — сказал он.

— Это мужское, — резко ответила она.

Она помогла ему надеть пальто. Он натянул его прямо поверх своего.

— Большое вам спасибо, — сказал он.

Она открыла дверь:

— Спокойной ночи!

Он посмотрел ей в глаза и вышел. Теперь ему было не так холодно.


2

Лоис Барлоу заваривала чай, когда пришел Удомо.

— Том скоро будет, — сказала она. — Он звонил и сказал, что вместе с ним придут Дэвид Мхенди и Ричард Эдибхой.

Она провела его в гостиную. Перед камином, подложив под колени подушку, молодая женщина сушила у огня золотистые волосы, падавшие почти до пояса.

— Это Джо Фэрз, — сказала Лоис. — Мы вместе снимаем эту квартиру.

Женщина откинула назад волну густых волос и вскочила. На ней был ярко-голубой свитер и брюки из темно-красного вельвета. Зеленоватые, чуть раскосые глаза уходили к самым вискам. Уголки рта были приподняты.

«Хороша!» — подумал Удомо, пожимая тонкую руку. Масса золотистых волос не оставила его равнодушным.

— Волосы — ее гордость, — улыбнулась Лоис.

Прозвенел звонок.

— Я открою, — сказала Джо Фэрз и, двигаясь с кошачьей грацией, пошла к двери.

— Джо, как я вижу, произвела на вас впечатление, — сказала Лоис.

Удомо не ответил. Он ждал Лэнвуда. От волнения он чувствовал непривычную слабость, какую-то скованность. Он помнил по фотографиям лицо Лэнвуда, красивое, суровое лицо вождя.

Лэнвуд вошел и заполнил собой всю комнату. Удомо видел только его. Те, кто пришел с ним, казались безликими тенями. Лэнвуд был большой и грузный, хотя высокий рост несколько скрадывал полноту. У него было тонкое, продолговатое, гладкое лицо, почти черное, с едва заметным бронзовым оттенком, резко очерченные благородного рисунка нос и рот. Очки в массивной оправе придавали ему глубокомысленный вид. Одет он был безупречно и очень по-английски: манжеты выглядывали из рукавов отлично сшитого костюма ровно настолько, насколько надо, галстук гармонировал с рубашкой. У него были непринужденные изящные манеры завсегдатая фешенебельных лондонских клубов.

В памяти Удомо запечатлелся образ человека более молодого и стройного, без очков, хуже одетого и менее вылощенного. Но все же это, без сомнения, был Лэнвуд.

Лицо Лэнвуда расплылось в широкой улыбке. Он крепко сжал руку Удомо.

— Очень рад. Прошу прощенья, что не мог встретиться с вами вчера.

— Я сказала ему, что у вас собрание, — поспешно вставила Лоис.

— Да, — пробормотал Лэнвуд. — Да, собрание…

— Я мечтал о встрече с вами с тех самых пор, как получил ваше письмо, — сказал Удомо.

— Письмо?

— Да. Вы писали мне лет десять назад. Помните?

— Да, да, конечно… — Лэнвуд быстро повернулся к своим спутникам. — Я хотел бы познакомить вас с моими товарищами.

Лоис подавила улыбку и направилась к двери. Джо пошла за ней.

— Мы приготовим чай, — сказала Лоис.

— Дэвид Мхенди из Плюралии, — представил Лэнвуд.

— Здравствуй, друг, — сказал Мхенди.

Имя Мхенди показалось Удомо знакомым. Несомненное, он встречал его в газетах или слышал где-то. Они обменялись рукопожатием. Удомо пытался вспомнить, откуда он знает это имя, но Лэнвуд отвлек его:

— А это Эдибхой — наш соотечественник.

Толстенький и очень черный человек схватил Удомо за руку:

— Привет отчизне! — Радостная улыбка, казалось, не покидала его лица. Говорил он короткими, отрывистыми фразами. — Слышал о вас от одного парня. Из тех, что называют себя французами. Рассказывал, как вы подбивали студентов бастовать. — Веселые морщинки у глаз обозначились резче. — Говорил, вы не поняли, что они вовсе не угнетенные африканцы из колоний, а полноправные французы! — Эдибхой расхохотался.

Удомо слабо улыбнулся в ответ.

— Они тогда здорово меня подвели.

— Империализм французского образца куда коварнее английского, — сказал Лэнвуд. — Они подкупают верхушку, предоставляя этим людям места в Ассамблее и выдавая за них своих дочерей… Что это мы стоим — сядем!

Лэнвуд пошел к дивану. Он подтянул складки на брюках, сел, достал трубку и стал набивать ее. Удомо сел по одну сторону от него, Эдибхой — по другую. Мхенди секунду помедлил, затем вышел из комнаты и отправился в кухню к дамам.

Легкая улыбка играла на губах Лэнвуда. Он чувствовал, с каким восхищением смотрит на него этот молодой человек. Ему было приятно. Своего рода награда. Борьбе за свободу он отдал всю свою жизнь и знал, что имя его известно в самых отдаленных уголках Африки. Но все равно знакомство с этим юношей доставило ему большое удовольствие. Так сказать, живое свидетельство! Человек подчас устает, поддается мимолетным сомнениям, теряет в себе уверенность. Да, для поддержания духа такие встречи очень полезны.

— Расскажите мне о себе, — сказал он.

Удомо подвинулся к Лэнвуд у и стал негромко рассказывать. Ничего нового Лэнвуд не услышал. Обычная история африканца студента. В маленькой деревушке миссионеры выбрали самого смышленого мальчишку и стали его учить. Знания пробудили в нем мысль. Мальчик начал задумываться над окружающим миром и скоро понял, что мир этот далеко не совершенен, даже если подходить к нему с меркой, установленной самими миссионерами. Тогда он порвал с ними и пошел своей дорогой. Ему повезло. Он попал в Европу, потом в Канаду, получил высшее образование. Конечно, он много работал, жил впроголодь, ходил бог знает в чем. Но ведь образование легко дается лишь немногим счастливчикам — сынкам богатых отцов, да еще тем, к кому благоволят колониальные власти… Большинство идет той же дорогой, что и Удомо: работают, учатся и голодают. Интересно, что он написал в письме, ставшем для этого юноши путеводной звездой?

Лэнвуд чувствовал, как в нем растет гордость. Приятно все-таки видеть плоды своих трудов. И еще хорошо, что он никогда не выбрасывает копии писем. Десять лет назад! Сегодня же вечером он заглянет в старые папки.

Удомо замолчал.

— И каковы ваши дальнейшие планы? — спросил Лэнвуд.

— Хочу получить докторскую степень и вернуться домой. Знаете, какое почтение питают у нас к званию «доктор».

— Сколько времени это у вас займет?

— Почти все уже сделано. Диссертация готова. Осталось выполнить кое-какие формальности.

— Прекрасно. А пока вы здесь, вступайте в нашу группу. Мы, так сказать, «мозговой трест», вокруг нас группируются различные организации африканцев в Англии.

— Потому-то мне так и хотелось увидеть вас, — сказал Удомо.

— Мы соберемся у меня и все обсудим.


Пока Лоис и Джо мазали хлеб маслом и делали сандвичи, Мхенди беспокойно ходил из угла в угол. Мегер крепчал. Он выл и свистел за окном, сотрясая рамы. Мхенди взял нож, попробовал пальцем его острие, затем швырнул обратно на стол и подошел к окну. Он глубоко засунул руки в карманы и стал смотреть на видневшийся кусочек неба. Небо было темное и низкое, казалось, нависшие тучи изнемогают под тяжестью готового просыпаться снега.

Лоис не сводила с него глаз. Он уже минут двадцать как пришел сюда и до сих пор не произнес ни слова. Джо подняла голову, собираясь что-то сказать, но Лоис отрицательно покачала головой.

— Отнеси это в гостиную, Джо.

Она подождала, пока Джо скроется за дверью, затем встала и подошла к Мхенди.

— Что случилось, Дэвид? — Она хотела коснуться его плеча и уже протянула было руку, но тотчас отдернула ее. — Может, я могу помочь?

— Разве что напоить меня до бесчувствия, — с горечью ответил он.

Лоис ждала, что он повернется к ней, но он не отрываясь смотрел в окно. Она подождала еще немного, потом сказала:

— Чай готов. Пошли в комнату.

Лоис вышла, катя перед собой столик на колесиках. Мхенди остался в кухне один. Он так и не повернулся. Глаза его вдруг наполнились слезами. Плечи поникли. Он зажмурился, но слезы все текли и текли из-под сомкнутых век. Потом рывком — даже с яростью — он выпрямился. Достал из кармана носовой платок, но платок был очень грязный, и Мхенди вытер лицо рукавом.

Он повернулся и торопливо прошел в ванную. Открыл холодный кран и ополоснул лицо ледяной водой. Вытерся, взглянул на себя в зеркало. Не мешало бы постричься. Дотронулся до седых висков. «Через год я окончательно побелею, если, конечно, буду жив», — подумал он. С отвращением посмотрел на грязный, весь в пятнах пиджак. А, сойдет — прорех на рубашке не видно, и то ладно. Потянул сморщенный, перекрученный галстук, попробовал разгладить его, но галстук опять свернулся в трубочку.

Рассматривая себя в зеркало, Мхенди попытался вспомнить, каким он был пять лет назад. Потом быстро закрыл глаза и отвернулся. Расправил плечи и не спеша пошел в гостиную.

— Дэвид, — окликнула его Лоис.

И Удомо сразу вспомнил. Ну конечно же! Дэвид Мхенди! Это он возглавил пять лет назад восстание в Плюралии. Удомо тогда был в Канаде. Он взглянул на Мхенди. Ничего особенного — никогда не скажешь, что это революционный вождь. Внешность самая заурядная. Небольшого роста, одет плохо. «Пожалуй, даже хуже, чем я», — решил Удомо. В общем, печальная фигура.

— Я налила вам, — сказала Лоис.

Мхенди подошел к стеклянной двери, Лоис протянула ему стакан, наполовину наполненный виски, Мхенди сделал большой глоток и сел.

— У Мхенди одна беда, — резко сказал Лэнвуд, — слишком много пьет.

— Так это он стоял во главе восстания в Плюралии! Я только сейчас вспомнил. Читал об этом в Канаде. Черт возьми! Еще немного — и удалось бы!

— И удалось бы, если бы меня слушался, — сказал Лэнвуд.

— Кому еще виски? — спросила Лоис.

— Мне, — ответил Эдибхой и подошел к Джо.

— Как же он оказался здесь? — спросил Удомо.

— В ту ночь, когда была разгромлена освободительная армия, он сумел ускользнуть от врагов, и его переправили сюда морем.

Удомо вспомнил сенсационные заголовки, которыми пестрели газеты того времени. Повстанцы держались почти год. Погибло несколько тысяч. Он повернулся к Лэнвуду.

— Почему же его не высылают на родину?

— Чтобы отдать под суд? Это может послужить сигналом к новому восстанию. Кроме того, найдется немало желающих выступить в Совете наций с неуместными вопросами. Нет! Их гораздо больше устраивает, чтобы он сидел здесь, в эмиграции и спивался у них на глазах.

— Мы должны помочь ему! — воскликнул Удомо.

— И поможем! Время работает на нас. Мир меняется. Крепнут силы наших друзей и союзников… А теперь расскажите мне, как вы устроились. Нашли себе квартиру? Есть ли у вас деньги?

Не сводя глаз с Лоис, разговаривавшей с Мхенди, Удомо ответил:

— Комнату я снял, но она мне не по карману.

Лоис сидела на низеньком табурете рядом с Мхенди в противоположном конце комнаты. Они почти касались друг друга. Он видел, как Лоис взяла руку Мхенди.

«Может быть, они любят друг друга», — подумал Удомо.


— Рассказывайте, Дэвид. Вам станет легче, — сказала Лоис.

Джо и Эдибхой, лежа на ковре, слушали приглушенную музыку. Лэнвуд продолжал говорить. Удомо слушал, не переставая наблюдать за Лоис и Мхенди.

Лэнвуд рассуждал о том, как бесчеловечно относятся империалисты к колониальным народам.

Мхенди осушил третий стакан.

— Я только что получил вести с родины, — сказал он. — Мою жену расстреляли.

— Боже мой! — прошептала Лоис.

— Первые жертвы плана «Поселение А». Власти решили переселить мой народ в пустыню с земель, принадлежавших нам c незапамятных времен. Колонизаторам не нравилось, что мы владеем плодородной землей. Мой дом стоял у подножия горы. Земля там хорошая, краснозем. Слишком хорошая для существ низшей расы…

— О, Дэвид!

— Что, Лоис, я, по-вашему, слишком резок? Словом, они объявили, что эти земли принадлежат европейцам, и приказали всем перебираться в «Поселение А». Не сомневаюсь, что со временем они всю пустыню разделят на участки, так что букв в алфавите не хватит. Ну так вот — наши отказались. Женщины не захотели расстаться со своими домами и своей землей. И когда белые пришли проверить, как исполняется приказ, женщины встретили их камнями. Впереди была моя жена. Комиссар-африканец и его помощник были убиты…

— Боже мой! — Лоис дотронулась до руки Мхенди.

— Налейте мне еще, — сказал он.

Она наполнила стакан. Он осушил его залпом. «Мхенди настоящий пьяница, а она помогает ему спиваться», — подумал Удомо. С трудом верилось, что перед ним тот самый Мхенди — вождь восстания в Плюралии.

— Сколько? — прошептала она.

— Сколько было расстреляно?

— Да.

— Одиннадцать.

Лоис налила себе виски и выпила.

«И она туда же», — подумал Удомо.

— Могло быть больше, — сказал Мхенди, — могло быть двадцать, тридцать… даже сто…

Лоис опять налила ему виски. Глаза у него покраснели. Но она чувствовала, что нервное напряжение его начинает спадать.

«Еще немного, и они опьянеют», — решил Удомо и стал с удвоенным вниманием слушать Лэнвуда.

Мхенди провел рукой по щеке.

— Надо бы побриться, — рассеянно обронил он.

— Расскажите мне о ней, — попросила Лоис.

Мхенди вздохнул:

— Она была неграмотна. Не садилась со мной за стол. Никогда не садилась. Место женщины на кухне или в поле — она должна служить своему господину. Здесь считают, что это мы, мужчины, завели такой порядок. Не знаю. Я, во всяком случае, не заводил. Мне ведь бывало там очень тоскливо и часто хотелось поговорить с ней. Я пытался учить ее… Верно, плохо пытался…

— А какая она была, Дэвид? У вас есть ее фотография?

— Нет. Часто рядом с ней я чувствовал себя стариком, будто она доводилась мне дочкой. У нее было круглое личико и большие глаза. Вечерами, уложив детей, она иногда приходила ко мне в комнату, если я был один. Садилась на пол возле меня и сидела тихо-тихо. От нее веяло таким покоем. Сначала, когда она приходила, я пробовал читать ей. Но она начинала беспокойно поглядывать на меня, вставала и уходила. Я пробовал ставить пластинки. Однако и музыка гнала ее прочь. В конце концов я понял, что в ее присутствии надо просто сидеть спокойно. И это, по-видимому, доставляло ей радость. Как странно, она была моей женой, а я так и не понял ее, не узнал, о чем она думала…

— Но вы любили ее?

— До сегодняшнего дня я даже в этом не был уверен. Видите ли, ее выбрали для меня родные. Когда я вернулся из Европы, оказалось, что отец обо всем уже договорился. Не забывайте, что существуют две Плюралии — Плюралия городов и белых людей и сельская Плюралия, где все еще сохраняется племенной уклад. И хотя я учился в городе и даже побывал в Европе, я оставался сыном своего племени. В глазах родных я прежде всего был сыном племени. Как же я мог не исполнить желание отца?

— А теперь?..

— Теперь я понял, что любил ее. Но понял слишком поздно.

— И вы собираетесь продолжать начатое дело?

— Да. На мне лежит ответственность за погибших. Их было много. Они вверили мне свои жизни. Значит, я должен продолжать борьбу.

— А вы хотите продолжать?

Мхенди улыбнулся:

— Налейте мне еще, Лоис… Если вы хотите сказать, что у меня для этого не подходящее настроение, я с вами спорить не стану. Когда-то и я был настроен не менее воинственно, чем наш новый знакомый. В его глазах прямо-таки реют знамена. Вот Том из нас самый счастливый. Для него все это не более чем партия в шахматы. О людях он в общем-то думает мало. Ненавидит империализм отвлеченно и отвлеченно мечтает о сильной, независимой Африке. Когда я вернулся на родину, я тоже размахивал флагом. Кровь должна пролиться, думал я тогда… И она пролилась…

Лоис вздрогнула, затем вдруг сказала:

— Давайте веселиться сегодня… Я позову гостей.

— Чтобы утешить меня? — В глазах его мелькнула усмешка.

— Потому что я так хочу, черт бы вас побрал!


На другом конце комнаты Эдибхой сказал:

— Значит, решено. Ты будешь жить со мной. Переселяйся в любое время.

Удомо стал благодарить, но Эдибхой остановил его.

— Этот вопрос решен, — сказал Лэнвуд и встал.

— Том, — окликнула его Лоис. — Сегодня я собираю гостей, будем пить и веселиться. Останетесь?

— Не могу. Дела.

— Дэвид останется. А как остальные?

— Мне еще нужно заглянуть в больницу, — сказал Эдибхой. — Но я вернусь. В котором часу?

— В семь. Привезите вина. А вы, Майкл Удомо?

Удомо бросил быстрый взгляд на Лэнвуда.

— Немного встряхнуться вам не мешает, — сказал Лэнвуд.

У дверей Лэнвуд повернулся к Лоис:

— Вы позволяете Дэвиду слишком много пить.

— Не разыгрывайте передо мной вершителя судеб, Том. Мы для этого слишком давно знакомы.

— Вы становитесь сентиментальной, Лоис, — сказал Лэнвуд и вышел.

Она вернулась в гостиную. Джо танцевала с Эдибхоем. Удомо сидел рядом с Мхенди. Скованность его прошла. Он что-то говорил, энергично жестикулируя. Когда Мхенди начал ему возражать и тоже замахал руками, у нее отлегло от сердца, и она улыбнулась. А в этом Майкле Удомо определенно что-то есть. Черт бы побрал Тома с его самодовольной ограниченностью. Хотя никуда не денешься, объединяет всех их именно он. Надо откупорить еще бутылку виски. Но она передумала, неслышно покинула гостиную и пошла в спальню. Села на постель и взяла телефонную трубку. Набрала номер. Зачем я это делаю? Для Дэвида? Для себя? А может, для Майкла Удомо? Боже, до чего трудно порой разобраться в собственных побуждениях. Ясно одно, потребность видеть вокруг себя людей становится у нее все настойчивее. Она пригласила первого гостя, положила трубку, набрала новый номер. Из соседней комнаты слабо доносилась музыка.


Зажегся зеленый свет, и машина рванулась вперед. Удомо усмехнулся при виде отскочившего в сторону белого. Нервы его успокоились, уже давно он не чувствовал себя так легко. Вокруг были люди, смотревшие на вещи так же, как он. Он не ошибся в Лэнвуде. Том Лэнвуд — замечательный человек. Теперь можно немного отдохнуть и развлечься. Что он сегодня и сделает. Рядом с ним за рулем сидел Эдибхой. Мхенди сзади. Все было прекрасно. Они уже заезжали к Эдибхою, и он видел свою комнату. Пока Эдибхой находился в больнице, они с Мхенди о многом поговорили. Ключ от квартиры лежал у него в кармане. Кроме того, на нем были брюки Эдибхоя и просторный, удобный спортивный пиджак. Надо будет выяснить, нужно ли Лоис Барлоу пальто. Хорошо, если бы не нужно.

Эдибхой свернул направо от Хейверсток-хилл. Они миновали одну узкую улочку, другую, третью и остановились у дома, где жил Мэби. У самого крыльца один на другом лежали два огромных чурбана.

— Бог ты мой! — воскликнул Эдибхой и покатился со смеху.

— Давай скорее, мы и так опаздываем, — быстро сказал Мхенди.

— Опаздываем! Опаздываем! А ну вылезайте!

— В чем дело? — спросил Удомо.

— Ты только взгляни на эти бревна, — ответил Эдибхой и снова захохотал.

Мхенди первым поднялся на крыльцо и подергал дверь.

— Заперта.

— Постучи.

— Сам стучи. В прошлый раз на меня обрушился какой-то лохматый композитор и обещал свернуть шею.

Эдибхой изо всех сил стукнул дверным молотком. Мхенди отступил на нижнюю ступеньку. Худенькая женщина в брюках открыла дверь.

— А, это вы, доктор. Пол дома, только сегодня после обеда к нему приходили какие-то двое, и он потом на чем свет стоит ругался, что их впустили.

— Вы знаете бородача, который грозился сломать мне шею? — спросил Мхенди.

Женщина улыбнулась.

— Это мой муж. Вообще-то он человек мирный.

— Не бойтесь, — сказал Эдибхой. — Нас Пол ждет.

— Ну, раз так, идите. — Женщина ушла.

— Затащим-ка в дом один из чурбанов, — сказал Эдибхой.

Они с Мхенди подняли чурбан и с трудом потащили его вверх по ступенькам. У невысокой двери с правой стороны площадки остановились.

— Отвори, Майк, — задыхаясь проговорил Эдибхой.

Удомо осторожно постучал.

— Проклятие! — охнул Эдибхой.

Чурбан вырвался у него из рук и грохнулся на пол, ударив его по большому пальцу ноги. Мхенди успел отскочить. Эдибхой взвыл и сел на чурбан, схватившись за ногу.

— Вдребезги! — Лицо его исказилось от боли.

Дверь, возле которой стоял Удомо, неслышно отворилась. В проеме показался темнокожий человечек, ростом футов в пять, не больше. У него было продолговатое худое лицо, обрамленное жесткими курчавыми волосами, острый подбородок. Длинные и тонкие черные пальцы, казалось, не знали покоя. Большие глаза навыкате с полуопущенными, как у совы, веками, придавали ему сонный вид. Эдибхой и Мхенди не сразу заметили его.

Он окинул их взглядом и улыбнулся. Потом упер руки в бока, закинул назад голову и разразился громким смехом. У него оказался неожиданно густой бас. Тут только Эдибхой и Мхенди увидели его.

Сверху кто-то заорал:

— Эй вы там, прекратите галдеж! Я работаю. — Голос дрожал от ярости.

— Кто бы говорил… — крикнул в ответ Мэби. — Заходите, — сказал он, обращаясь к приятелям, и, повернувшись, первым вошел в комнату.

— Это Пол Мэби, скульптор, — сказал Мхенди Удомо. — Теперь ты знаешь всю нашу группу. Пошли! — И он последовал за Мэби.

— А как же я? — завопил Эдибхой.

— Вставай и иди, — сказал Мэби.

— Вот благодарность за то, что мы хотели занести наверх его чурбан.

Но все-таки встал и заковылял вслед за всеми.

— Чтобы я еще когда-нибудь… — с горечью сказал Мхенди, но глаза его весело искрились. — Дик чуть не лишился жизни, а ему хоть бы что. Пусть теперь все крыльцо будет завалено бревнами, я и пальцем не шевельну, чтобы тебе помочь.

— Эх вы, безрукие! — сказал Мэби. — Ладно, входите!

— Я размозжил себе ступню — и вот как меня встречают, — стонал Эдибхой.

— Иди, иди, посмотрим, что там у тебя.

Большая, как концертный зал, комната занимала весь нижний этаж. Посредине стоял огромный стол, заваленный газетами и книгами, на нем белье из прачечной, надкушенная булка, грязная посуда, початая бутылка вина и множество статуэток. Скульптуры побольше стояли прямо на полу. Стена, противоположная двери, была почти целиком из стекла, и свет заливал всю комнату. В углу Удомо заметил мольберт с незаконченным эскизом. В нише, наименее освещенном месте студии, приютился узкий диванчик. Стены были сплошь завешаны рисунками.

— Сядь, — сказал Мэби.

Он опустился на колени, расшнуровал Эдибхою ботинок и снял с ноги. Затем стянул носок. Осмотр был внимательный и быстрый.

— Раздробленная ступня оказывается на поверку синяком на большом пальце.

— А я уверен, что сломана кость.

— Несчастный ипохондрик!

— Познакомься — это Майкл Удомо, — сказал Мхенди. — Мы приехали за тобой. Едем на вечеринку к Лоис. Чтоб тебя вместе с твоими корягами!..

Мэби пристально посмотрел на Удомо — посмотрел холодным, испытующим взглядом, от которого Удомо стало не по себе: он почувствовал какую-то неловкость и насторожился. В следующее мгновение Мэби вскочил и протянул ему руку. Рукопожатие было крепким. Удомо отвернулся, уходя от его внимательных глаз. Он увидел на полу бюст Лэнвуда и подошел к нему, радуясь возможности быть подальше от Мэби: его немного пугала сдержанная сила, исходившая от этого человечка.

— Если едешь с нами, скорее переодевайся, — сказал Мхенди.

— Том будет?

— Нет.

— Никому нет дела до моей ноги, — стонал Эдибхой.

— Надень ботинок, — оборвал его Мэби, — и можешь ходить спокойно.

Он быстро переоделся, умылся и пригладил щеткой густые волосы.

— Этот черномазый не заставит себя долго ждать, — сказал он.

Удомо весь напрягся и быстро повернулся к Мэби. Мэби смотрел на него в упор, глаза его смеялись. Мхенди перевел взгляд с одного на другого и ухмыльнулся.

— Поехали, — сказал Эдибхой и первым заковылял к двери.


Когда они приехали к Лоис, веселье было в разгаре.

Какой-то молодой лорд радостно окликнул Мхенди. Они сразу же отошли в угол и заспорили о чем-то. Джо Фэрз, уже немного навеселе, с сияющими глазами, оставила своего партнера и кинулась к Эдибхою, который сразу же забыл про ушиб на ноге. Удомо повернулся к Мэби: он должен был с ним поговорить.

— Я… — начал он.

Но тут их заметила Лоис.

— Пол, милый! Вот уж кого целую вечность не видела.

— Все работаю, радость моя, — ответил Мэби.

— Над чем сейчас?

В это время в дверях появились еще две женщины. Одна из них, миниатюрная, очень хорошенькая брюнетка, увидев Мэби, взвизгнула:

— Пол!

Мэби тяжело вздохнул. Женщина подбежала к нему, обняла и потащила к столу, заставленному бутылками. Лоис засмеялась не без ехидства.

«Других женщин ты, кажется, не очень-то любишь», — подумал Удомо.

— Выходите из клетки, Майкл Удомо, — твердо сказала Лоис. — Сейчас надо веселиться. Не думайте ни о чем!

— А я и так не в клетке, — ответил он.

— Нет?

«Она немного пьяна», — подумал он.

— Нет!

— Итак, значит, хоть вы и в клетке, но не в клетке… Понимаете меня?

— Нет.

— Я так и думала… Пойдемте выпьем.

— Я не пью. Принести вам?

— Пойдемте выпьем, — повторила она.

В ее глазах был вызов. Он улыбнулся, как улыбаются, исполняя детский каприз.

— Хорошо.

— Я сама принесу, — сказала она.

— Только ничего крепкого, пожалуйста…

Взгляд Майкла упал на ее обнаженные плечи — полные, покатые, с легким налетом загара. Он оглядел всю ее фигуру. Как это он до сих пор не заметил, что она так хороша собой. Не красавица, не молода, но очень хороша. Великолепная осанка и эта манера держать голову, чуть набок.

Танцующая пара заслонила ее от него. Он переступил с ноги на ногу, прислонился к стене. Надо бы найти свободное место. Мимо него, прильнув щекой к щеке, плыли в танце Джо Фэрз и Эдибхой. Глаза девушки были закрыты. На лице Эдибхоя сияла улыбка. Он подмигнул Удомо. И тут же они затерялись среди танцующих.

Вернулась Лоис и протянула Майклу рюмку. Он пригубил и сморщился: вкусно, но крепковато.

— Что это?

— Ключ от клетки, — ответила она.

Он быстро окинул ее взглядом с головы до ног.

— О, начинаем интересоваться женскими фигурами… — усмехнулась она.

— Я только сейчас увидел, какая вы красивая.

— Майкл Удомо, вы делаете успехи.

— Вы ведь открываетесь людям не сразу.

— Это потому, что я подкрадываюсь к ним незаметно. Подбираюсь сзади. Они ничего не подозревают. А потом глядь — я совсем рядом. Тогда они начинают хотеть того, что рядом. Только это не про них… — Она допила рюмку и насмешливо взглянула на него.

Он проглотил содержимое своей рюмки одним глотком и передернулся.

— Пошли танцевать, — сказала она.

— Не умею.

— Сейчас самое время учиться.

Она взяла у него рюмку, поставила ее и остановилась в выжидательной позе. Он неумело обнял ее за талию, сделал несколько неуверенных шагов и вдруг поймал ритм. Все сразу стало легко, просто, привычно, как будто он вспомнил что-то давно знакомое.

— Я думала, вы совсем не умеете танцевать.

— Первый раз в жизни занимаюсь этим делом.

Он обхватил ее поудобнее, крепче прижал к себе и почувствовал округлую мягкость ее тела. Да, она действительно подкрадывается незаметно. Что правда, то правда.

— Вы сказали правду, — проговорил он. — Вы подкрадываетесь к людям незаметно.

— И еще я сказала, что это не про них.

Они замолчали и танцевали молча, пока не кончилась пластинка.

Потом Лоис оставила Удомо и пошла к Джо выбрать новую пластинку.

Удомо отправился туда, где стояли, ожесточенно споря, Мхенди и молодой лорд. У каждого в руке была бутылка, и они то и дело наполняли рюмки. У Мхенди глаза налились кровью, у лорда они стали стеклянными. Слева от них на полу между двумя молоденькими женщинами сидел Пол Мэби. На коленях у него лежал открытый блокнот, и он делал торопливые наброски. Наблюдая за тем, что появляется из-под его карандаша, женщины заливались смехом.

Лорд тыкал пальцем в грудь Мхенди.

— Согласен. И все равно, ведете вы себя непоследовательно. Вечно нападаете на тех, кто стоит на вашей стороне.

— Да нам вовсе не нужно, чтобы кто-то стоял на нашей стороне, — прервал его Мхенди. — Нам нужны справедливость и свобода!

— Именно потому мы и стоим на вашей стороне…

Мхенди взглянул на Удомо и покачал головой:

— Ну как вы не понимаете, друг мой. Ведь все это очень просто. Я — черный. И мой друг Майк — вот он — тоже черный. Нам вовсе не нужно вставать на нашу сторону. Мы сами — наша сторона. Нам не приходится вникать в проблему. Мы сами — эта проблема. Когда вы говорите «расовый барьер», для вас это пустой звук; для нас же это горький опыт, печальная действительность, с которой вы никогда не сталкивались и никогда не столкнетесь. Вам легко говорить «будьте благоразумны!». Для вас это нечто отвлечение, вы можете позволить себе роскошь быть благоразумными.

— Все это я прекрасно понимаю, — терпеливо говорил лорд. — Будь я в вашем положении, я, конечно, испытывал бы те же чувства. И все же я настаиваю: чтобы заставить других смотреть на вещи вашими глазами, заставить их почувствовать ваше положение, нужна дипломатия, а не злобные выпады. Только так вы сможете завоевать участие и поддержку. Понимаете?

Бешенство охватило Удомо.

— Что вы подразумеваете под дипломатией?

— Выдвигайте умеренные деловые предложения в своих статьях и речах. Откажитесь от неразумных лозунгов Тома Лэнвуда. Бы можете помочь нам выработать основу для дальнейшего сотрудничества…

Больше Удомо не мог терпеть.

— Сотрудничество! — сверкнул он глазами. — О каком сотрудничестве может идти речь между хозяином и рабом?..

— Ну зачем эти громкие, затасканные фразы?..

— Благоразумие не для нас. Раб стремится сбросить цепи, а не проявлять благоразумие. Только свободные люди могут позволить себе роскошь быть дипломатами.

Молодой лорд сокрушенно вздохнул.

— Слишком уж вы горячитесь, мой милый. А напрасно.

— Зато его чувства неподдельны, — спокойно возразил Мхенди.

— Этим вы ничего не добьетесь.

«Бесполезно с ними спорить», — подумал Удомо. Усилием воли он подавил гнев. Этот человек глуп и пьян. Он чувствовал, что его трясет. Глуп и пьян! С ними можно разговаривать только на одном языке. Ну что ж, поговорим! Поговорим, будьте уверены!

— Время покажет, добьемся мы или нет.

Он повернулся спиной к Мхенди и лорду. На него налетела танцующая пара. Он грубо — со злостью даже — отпихнул их. Мужчина начал что-то возмущенно говорить, но Удомо, не слушая, вышел из комнаты. До него донеслись голоса из кухни, и он направился туда. Там Лоис с Эдибхоем уговаривали Джо, которая успела уже допиться до слез, съесть что-нибудь. Увидев Удомо, Джо встала, покачнулась и повалилась ему на грудь.

— Никто меня не любит, — плакала она. — Никто не любит. А вы любите? Сильный, большой Майкл Удомо, вы будете меня любить? Будете? Вы любите меня?

Колени ее подгибались, она почти висела на нем.

— Совсем пьяная, — сказала Лоис. — Ешь, когда тебе говорят!

— Не буду, — сказала Джо.

— Ну ради меня и ради Майкла, — уговаривал Эдибхой.

— Не буду. Никто меня не любит.

— Любим, любим, — сказала Лоис.

— Неправда! Я молодая, я красивая, а любят они вас… Все любят вас. Меня никто не любит…

Она начала рыдать.

Вошел Пол Мэби.

— Что тут происходит?.. А-а…

— Может быть, вы, Пол, ее уговорите?

Он обнял девушку за плечи.

— Пошли, Джо. Выйдем на минутку в сад. Я очень хочу есть, только сначала надо подышать свежим воздухом. Пошли!

Пол повел ее к двери. Она послушно вышла с ним.

— Слава тебе господи! — сказала Лоис.

— Он заставит ее поесть, — сказал Эдибхой и пошел в гостиную. Лоис посмотрела на Удомо.

— Что с вами?

Он улыбнулся. Хмурое выражение сошло с лица.

— Так, немного поспорил…

Она искоса взглянула на него. Вот теперь он, кажется, совсем освоился, почти совсем.

— Сейчас я сварю кофе, — сказала она. — Садитесь!

Он следил за ее движениями. Через закрытые двери долетали приглушенные звуки музыки.

— Я хотел спросить вас про пальто, — сказал он.

— Оставьте его себе.

— Но…

— Вас беспокоит, что скажет мой муж?

— Да. Оно может понадобиться ему.

— Не понадобится. Он не вернется.

Она понимала, что он хочет спросить ее о муже. И знала, что не спросит.

— Значит, я могу носить его?

— Вели оно вам нравится.

— Очень нравится. У меня сейчас туго с деньгами.

— В таком случае оно ваше.

— Благодарю вас.

Она стала разливать кофе.

«А с ней хорошо, спокойно», — думал Удомо.

Вернулись Мэби и Джо. Холодный ночной воздух немного протрезвил ее. Она ступала тверже. И лицо стало осмысленнее.

— Теперь надо что-нибудь съесть, — сказал Мэби.

Лоис налила им по чашке кофе. Вошел Эдибхой.

— Выпьем кофе — и домой.

Лоис ощутила на себе взгляд Удомо. Она быстро посмотрела на него. Их глаза встретились. И оба почувствовали, что Мэби наблюдает за ними. Внезапно Мэби усмехнулся едва заметной, растерянной усмешкой, таившей в себе беспредельную грусть. Он быстро выпил кофе и встал.

— Пора по домам, друзья.

— Я хочу спать, — хрипло сказала Джо Фэрз.

Она встала, пошатываясь, сделала шаг и плюхнулась на колени Удомо. На его лице появилось отвращение. Он чуть не столкнул Джо с колен, но ее подхватил Эдибхой и вывел из кухни.

Мэби и Лоис наблюдали за Удомо. Но он сразу же овладел собой. Лицо стало непроницаемым.

— Беспомощность бывает неприятна… — мягко сказала Лоис.

— Дело вовсе не в этом, — быстро ответил Удомо.

— Да, — кивнул Мэби, не сводя глаз с Лоис. — Дело не в этом.

Лоис вдруг почувствовала, что ее припирают к стене. И решила не сдаваться.

— А в чем же?

Удомо встал, собираясь уходить.

— Просто я не привык к женскому обществу…

В кухню заглянул Эдибхой.

— Все в порядке, Лоис. Немного погодя укройте ее потеплее. Поехали. До свидания, Лоис, и большое спасибо.

— Спокойной ночи, — сказал Удомо. Он вышел, так и не взглянув на нее.

— Я сейчас догоню вас, — крикнул Мэби. — Лоис…

— Да? — Надо бы пойти посмотреть, как там остальные. Внезапно она почувствовала смертельную усталость.

— Вы уже давно знаете нас — всех вместе и каждого в отдельности… — Он пожевал нижнюю губу.

— И что из этого?

— Не торопите меня.

— Меня ждут гости.

— Как-нибудь обойдутся без вас еще минутку.

— Я устала.

— Да, конечно… Вы уже давно знаете нас и знаете, что нас связывает. По доброй воле — если, конечно, таковая существует — мы решили посвятить свою жизнь высокой цели. Мы хотим завоевать свободу целому континенту. Во имя этого мы живем. Как-то мне сказали, что выражение «потерянное поколение» относится именно к нам: мы оторвались от своего народа и не нашли места в вашем мире…

— Зачем сейчас об этом?

— Затем, что вы — чудесный человек, Лоис. Вы были нам добрым другом. Я знаю вас, Лоис, милая вы моя. И я не хочу, чтобы за добро мы отплатили вам злом.

— Понимаю…

— Понимаете ли? Возьмите хотя бы этот случай с Джо… Мы живем, собрав всю свою волю в комок.

Струны натянуты туго. Слабости не должно быть места. По-моему, мы в значительной степени восприняли идею коммунистов относительно целей и средств. Чтобы освободить Африку, мы должны подчинить чувства воле.

— Вы говорите как-то очень уж горько для претендента на роль освободителя.

Мэби невесело рассмеялся.

— Не забывайте, что я вам сказал, Лоис. Я и сам его немного боюсь. Но я мужчина, а вы женщина, познавшая муки одиночества…

— Что вы, Пол!..

— В нем чувствуется неистовая сила, это должно импонировать вашему трезвому, спокойному уму. Я постараюсь узнать его поближе. Он может стать искрой, которая зажжет нас всех.

— Вам пора домой, Пол!

— Всего хорошего, дорогая.

Мэби ушел. Лоис сидела, облокотившись о стол. Все это, конечно, вздор. Но Пол — человек проницательный. Он все понимает. Освободители континента! Мужчины так глупы. По-настоящему важно только одно — освободить сердце и ум от страха. А этого, самого главного, никто из них не понимает. Даже Пол, при всей своей проницательности. Вопреки своей проницательности. А тот, второй, этот Майкл Удомо… Лоис собралась с духом и пошла в гостиную. Там все еще веселились гости. Мхенди танцевал. Он танцевал только, когда бывал совсем пьян. Еще один освободитель! Нет, Пол не прав относительно целеустремленной воли и связанной с ней холодной расчетливости. Вот он, освободитель, танцует пьяный, как все смертные, — самый обыкновенный человек, придавленный своим горем. Ну а тот, другой, мог бы он?..

Кто-то обнял ее за талию. Она пошла танцевать.


3

Лэнвуд занимал трехкомнатную квартирку на территории бывших королевских конюшен, по соседству с парком Хэмпстед. Его квартира — как и все прочие в этом дворе — была расположена над гаражом. В полузабытые теперь времена британской славы, когда королева Виктория владела самой могущественной державой на земле, гаражи эти были конюшнями, а в комнатах над ними жили конюхи, каретники— словом, все, кто обслуживал выезды придворной знати.

Во дворе, вымощенном булыжником, до сих пор сохранились водопойные желоба. В теплые дни короткого лондонского лета мальчишки пускали там кораблики.

Колючий северный ветер, дувший много дней, наконец стих. Потеплело. Апрель наконец вел себя, как подобает апрелю, — давал понять, что лето не за горами.

Удомо остановился у ворот и посмотрел на клочок бумаги. Должно быть, здесь. У противоположного тротуара он увидел машину Эдибхоя. Все правильно — здесь! Он вошел в ворота. Каблуки зацокали по булыжникам. А ходить по ним довольно-таки неудобно. Эдибхой говорил, что квартира находится в самом конце двора, слева. Он нажал кнопку звонка, под которой было написано «нажмите», и услышал слабое дребезжание, донесшееся откуда-то издалека. Повернулся спиной к двери и стал ждать, наблюдая, как у гаража напротив какой-то англичанин трет свой блестящий черный автомобиль. Этим людям, по-видимому, доставляет удовольствие самый процесс работы. Автомобиль и без того сверкает. Интересно, что вы думаете обо мне, а, мистер? Еще одна черная образина, проклятый черномазый? Напрасно Мэби даже в шутку употребляет это слово. Оно звучит оскорбительно. Надо будет сказать ему. Внезапно он почувствовал, что за спиной у него кто-то есть. Он быстро повернулся.

В дверном проеме стояла женщина. Высокая — одного роста с ним — и невероятно худая. Но она отнюдь не производила впечатления слабенькой. Большой нос, выдающийся вперед подбородок, тяжелые веки. Увядшее лицо и изящная, по-девичьи, точнее по-мальчишески, тонкая фигура. Женщина холодно смотрела на него.

— Мне нужен мистер Лэнвуд, — сказал он.

— Как ваша фамилия?

Неприязненный тон слегка обескуражил его.

— Я Майкл Удомо.

Она улыбнулась, протянула ему руку и в одно мгновение стала другим человеком — приветливым, излучающим тепло.

— Бывает, что люди приходят не вовремя, когда их не ждут. Входите!

Он пошел следом за ней по узкой лестнице.

— Это Майкл Удомо, — крикнула она.

Лэнвуд открыл дверь, выходившую на площадку.

— Здравствуйте, Майкл. Мы вас ждем.

Удомо очутился в узкой длинной комнате, забитой книгами, — только небольшое пространство над кушеткой было свободно от них.

«Неужели Лэнвуд все их прочел?» — подумал Удомо.

— Кофе, пожалуйста, Мери, — попросил Лэнвуд и притворил двери.

Удомо пересек длинную комнату и сел на кушетку между Мхенди и Эдибхоем. Выглядел Мхенди неважно. Мэби, что-то читавший за заваленным бумагами письменным столом, поднял голову.

— Привет, Майк!

— Привет!

— Я слышал, вы неплохо повеселились, — сказал Лэнвуд.

— Да, — ответил Удомо.

— Только смотрите не увлекайтесь. — Лэнвуд говорил отеческим тоном. — Нам надо делать дело. Для того мы и сидим здесь. А не для вечеринок. Мхенди иногда забывает об этом.

Удомо бросил быстрый взгляд на Мхенди, затем на Лэнвуда.

Мхенди выпрямился, расправил плечи.

— Может быть, начнем? — спросил Мэби.

Мхенди откинулся назад. Посмотрел на великолепно вычищенные ботинки Лэнвуда, сперва рассеянно, потом пристально. Ботинки были новые. Он взглянул на свои, старые, нечищеные, со сбитыми каблуками и обшарпанными носками. Скользнул взглядом по одежде Лэнвуда. Все новое, с иголочки. Внезапно он обозлился. Вскинул голову.

— Мне не нравится ваш тон, Том!

— В таком случае, подтянитесь — мой тон сразу изменится.

— Конечно, вам легко сидеть в Лондоне и изображать эдакого верховного судью.

— Полегче, Дэвид, — сказал Эдибхой.

Женщина внесла в комнату поднос с дымящимся кофе.

— Он первый начал, — огрызнулся Мхенди. — Издеваться над людьми — это он мастер. А вот попробовал бы он когда-нибудь руководить восстанием. И не из Лондона, где ему ничто не угрожает, а в самой Африке. Чтобы руководить восстанием, мало одних понтификалов да речей, произносимых с Олимпа. В Лондоне вам ничто не грозит. А вы поезжайте-ка в Африку! Да боритесь там! А потом возвращайтесь и тогда уж поучайте меня, толкуйте о дисциплине.

— Ах ты, господи! — язвительно воскликнула женщина. — Опять вы за свое, Дэвид! Вы бы лучше поменьше себя жалели, а то, пожалуй, плохо кончите, вы и пьете. Не вы первый, кому не удалось устроить переворот. Только вы бы его устроили, если бы нас слушали.

— Не вмешивайтесь не в свое дело, Мери, — оборвал ее Мэби.

Женщина с грохотом поставила поднос на стул и резко повернулась к Мэби.

— А почему, собственно? Или борьба за свободу — привилегия мужчин? Женщины тоже гибли за свободу — и, между прочим, не хныча и себя не жалея. — Она обозлилась не на шутку, лицо ее покраснело.

— Насколько я понимаю, вы и себя причисляете к этим героическим женщинам? — Мэби встал. Не обращая больше на нее внимания, он обратился к Лэнвуду — Я думал, мы собрались, чтобы обсудить важные дела. Если нет, я ухожу.

Женщина хотела что-то ответить, но сдержалась. Она повернулась к Лэнвуду. Все смотрели на него, ожидая, что он скажет. Лэнвуд узким длинным ножичком ковырял в трубке. Наконец он поднял глаза.

— Если выяснение отношений закончено, можно приступать к делу.

— Ты мне противен, Том, — крикнула Мери и выскочила из комнаты.

Удомо посмотрел на дверь.

— Не принимайте ее всерьез. — Лэнвуд сделал попытку улыбнуться. — Все женщины от природы чересчур эмоциональны.

Эдибхой вскочил, взял поднос и стал обносить собравшихся кофе.

Лэнвуд вышел из комнаты. Удомо нагнулся к Мхенди.

— Кто она?

Мхенди невесело рассмеялся.

— Читал его последнюю книгу?

— Нет.

— Дай-ка ее сюда, Пол.

Мэби взял со стола книгу и протянул Удомо. «Конец империи», Томас Лэнвуд. Удомо открыл книгу и прочел посвящение: «Дорогому другу и товарищу Мери Фельд, без чьей верной и вселяющей веру поддержки никогда не был бы завершен этот труд, как и все остальные мои труды». «Но ведь она его просто не уважает», — подумал Удомо.

Вернулся Лэнвуд.

— С ней вы сочли нужным наладить отношения, а со мной нет, — сказал Мхенди.

— Мы и так потеряли достаточно времени, — возразил Лэнвуд.

— Более чем достаточно, — с горечью сказал Мхенди.

— Так какого черта мы не начинаем? — раздраженно спросил Мэби.

— Да, там, где дело касается дисциплины и руководства, нам есть чему поучиться у коммунистов, — неожиданно вспылил Лэнвуд.

И Мхенди сразу смягчился. Он вдруг увидел настоящего Лэнвуд а, без привычной маски. На какое-то мгновение глаза выдали его: перед Мхенди был стареющий человек, неудачник, почти утративший веру в себя. Мхенди быстро взглянул на Мэби. Тот тоже видел. Зря все-таки он набросился на него. Том, как никто другой, нуждается в защите.

— Вчера вечером я разговаривал с Росли, — сказал Мхенди миролюбиво. — Он просил меня передать всем членам нашей группы приглашения на конференцию по вопросам колониальной политики. Сказал, что это даст нам возможность принять участие в определении политики. Конференция продлится два дня: субботу и воскресенье. Я за то, чтобы поехать, только надо заранее все обговорить и твердо держаться своей линии.

— Ага! — Довольная улыбка озарила лицо Лэнвуда. — Значит, не очень-то они в себе уверены. В противном случае не стали бы нас приглашать. Их империя рушится, вот они и ищут союзников среди лидеров своих подданных. Империалисты снисходят до приглашения нас только потому, что чувствуют — силой больше управлять нельзя. Ну так как, товарищи? Участвуем в конференции или нет?

— Я «за», — сказал Мэби, — и будем гнуть свою линию, как советует Мхенди. Что мы теряем?

— Согласен, — сказал Эдибхой.

— А вы, Майк?

Удомо неуверенно улыбнулся:

— Интересно, какую позицию займут англичане.

Совещание продолжалось. Они мечтали, строили планы час, другой, третий…

Но вот наконец все обсудили.

— Как будто все, — сказал Лэнвуд.

Они поговорили еще немного и распрощались с хозяином.

Уходя, они слышали, как в кухне гремит посудой Мери Фельд. Эдибхой крикнул ей «до свиданья». Она ответила, но не вышла проводить их. На нижней ступеньке лестницы Лэнвуд задержал Мхенди.

— Простите, что все так получилось. — Он сказал это вскользь, не глядя на Мхенди, словно речь шла о пустяке. — Она ведь не со зла.

— Ничего, ничего, — пробормотал Мхенди.

— Борьба должна быть выше личных отношений.

— Все в порядке, Том.

— Очень рад, что вы понимаете. Главное — борьба, все остальное — мелочи. Жаль, что никто из вас не может остаться… Знаете, я не принимаю женщин всерьез. Но без них ведь не обойтись. Надо только, чтобы они не мешали работе. — И он посмотрел Мхенди в глаза, чуть улыбаясь, держась очень прямо.

— Не будем больше об этом, Том, до свиданья!

Лэнвуд смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом. Потом медленно поднялся по лестнице и пошел назад в свой кабинет.


— Ушли? — крикнула Мери Фельд из кухни.

— Да, — отозвался он.

— Договорились до чего-нибудь путного?

— Да.

Он сел за стол и стал разбирать бумаги.

— Ну? Ты мне так ничего и не расскажешь? Или ты теперь думаешь, как Мэби: «Баба должна знать свое место»?

— Мне надо работать, Мери. Ты же знаешь, я должен писать статью. Завтра у нас обедает Удомо.

— Меня завтра не будет.

— Ничего. Я сам все приготовлю.

— Мхенди становится невыносимым.

Он невольно прислушивался к ее шагам в соседней комнате. Нужно встать и закрыть двери, тогда не будет слышно. Он отгородится от нее. Но он не сделал этого. Он думал о ней спокойно, как о ком-то чужом. Они уже очень давно вместе. Еще с тех пор, как оба состояли в коммунистической партии. Она была тогда молода и хороша собой, были у нее и другие достоинства. Она вышла из партии вместе с ним. Только потому, что вышел он.

— Ты слышал, что я сказала?

— Да.

— Что же ты, не можешь ответить?

— Я пытаюсь работать.

— Если он еще будет распускать язык, я его в дом не пущу. Ты слишком с ними церемонишься. Без этой группы ты куда лучше работал. Только зря время тратишь. Тоже мне, вожди!

Скоро двадцать лет, как они живут вместе. Двадцать лет, как порвали с партией.

— А этого самовлюбленного карлика Мэби я просто терпеть не могу…

Была у него до Мери одна женщина… Кроткая, нежная и добрая. Как ее звали?.. Очень хорошая. Как же все-таки ее звали?.. Воспоминания нахлынули на него, но он решительно преградил им путь. Ему не до сентиментальностей. Мужчина должен работать. А потому жизнь его должна быть устроена. Он должен есть, иметь крышу над головой, отдыхать. Вот что важно. И все это дает ему Мери. Один раз он попытался вырваться, уйти. Попытка не удалась. И хорошо, что не удалась… Дора Смит! Вот как ее звали. Милое простое имя, оно так подходит милой простой женщине. Хватит, Том, возьми себя в руки!

Он заставил себя заняться бумагами, лежащими у него на столе: стал читать их, пытаясь вникнуть в смысл. Снова и снова читал одну и ту же фразу, с трудом сдерживая желание перескочить глазами на следующую.

Он не слышал, как она вошла, но вдруг почувствовал, что она стоит на пороге и наблюдает за ним. Он повернулся и встал. Она стояла, уперев руки в бока. Стояла твердо, уверенно, чуть расставив ноги. И смотрела на него, не отрываясь, с едва уловимым оттенком презрения в глазах.

По горькому многолетнему опыту он знал, что надвигается сцена, что сейчас пойдут в ход слова, острые и неумолимые, как кинжалы.

— Молчишь? Значит, ты согласен с Мэби?.. — сказала она.

«Выход только один, — устало думал он, — только один».

Он подошел к ней.

— Мери…

— Что «Мери»! Эх ты, трус! Что подъезжаешь? Я тебя презираю.

— Я не согласен с ним.

Он обнял ее и притянул к себе.

— Почему же тогда ты не сказал ему этого?

Мери сопротивлялась, отталкивала его. Но он не отпускал ее, и скоро насмешка и презрение исчезли из ее глаз. В них появилось издавна знакомое выражение, всколыхнув в нем желание не менее сильное, чем в те далекие дни. Что-то похожее на прежнее чувство захватило обоих.

«Наступит день, когда не поможет и это, — подумал Лэнвуд, — тогда у нас не останется ничего». Эта мысль испугала его. Он крепче сжал ее в объятиях.

— Мери… Мери, я так одинок… прошу тебя…

Потом они лежали на узкой кушетке, утомленные и успокоенные, — буря была отвращена. Лэнвуд переплел свои пальцы с ее пальцами. Мери, теперь сама женственность, вздохнула:

— Надо было мне родить ребенка, Том. Как жаль, что я тогда не настояла. Все, наверное, повернулось бы иначе.

— Мы ведь решили тогда, что не надо. Мы должны были бороться…

— Но твой народ так и не призвал тебя в вожди. А ты ведь ждал, что тебя позовут. И я поверила в это. Я всем пожертвовала ради того, что так и не сбылось.

Лэнвуд чувствовал, что скоро от ее нежности не останется и следа. Что делать? Как вернуть ее?

— Мы можем пожениться. — Еще не договорив, он понял, что совершил ошибку.

— Поздно, Том. Теперь-то ради чего?

«Она права», — подумал он. Минута близости миновала. Никогда еще она не была так коротка. Мери высвободила свою руку, встала и вышла из комнаты. Лэнвуд закрыл глаза. А статья так и не написана!.. Да, ради чего? Любви и той нет. Он вздохнул и встал. Писать статью.


4

Удомо сошел с автобуса в Кемдентауне[8]. Он проехал остановку, до которой купил билет. Кондуктор бросился к нему, потрясая билетами. Удомо зашагал прочь.

— А, катись к черту, — пробормотал он.

Он подождал, чтобы зажегся зеленый свет, и перешел улицу. У входа в метро стояли два африканца. Они поздоровались с ним. Он ответил. Затем вошел в вестибюль и купил билет до Хэмпстеда.

А вдруг Мэби нет дома? Тогда придется возвращаться домой. Беда в том, что есть одному в конце концов надоедает. Не очень-то весело самому готовить, а потом садиться в одиночестве за стол. Было бы хорошо остаться со студентами, продолжить дискуссию! Но нельзя же докладчику сказать своим слушателям, что у него ни пенса в кармане и он не может заплатить за ужин в их кафе. Возможно, кто-нибудь и заплатил бы за него. А если нет, тогда что? Студенты относились к нему с почтением, ловили каждое его слово. Он не должен ронять себя в их глазах. Вниманием их он завладел — это точно. Такие вещи сразу чувствуются. И это вселяет уверенность. Главное — начать с того, что не вызывает разногласий. Распри, разделяющие племена и кланы, — ничто перед стремлением освободиться от поработителей. Значит, надо отвлечься от всего, что связано с племенной враждой, и говорить только о главном — о борьбе за свободу. Что ж, прием, как всегда, удался.

Вдали показались два светящихся глаза, и поезд, извиваясь гигантской змеей, вынырнул из темного тоннеля. Двери отворились. Удомо протиснулся сквозь толпу, вошел в вагон для некурящих и отыскал место. Двери с грохотом захлопнулись, поезд тронулся и сразу же набрал скорость. Ритмичное постукивание колес убаюкивало. Он уставился невидящими глазами на хорошенькую девушку, сидевшую напротив. Она вздернула носик и ответила ему возмущенным взглядом. Потом смутилась, отвела глаза и стала натягивать на колени короткую юбку. Но Удомо даже не заметил ее сложных переживаний.

Жаль, что у Эдибхоя ночное дежурство. А насчет жены Лэнвуда они все заблуждаются. Когда в воскресенье он обедал у них, какая она была милая. И умница. Очень здесь уютно и тепло. Пора, пожалуй, подумать о том, куда перебраться после отъезда Эдибхоя. Этот господин в управлении по делам колоний начал было валять дурака. Чтобы платить стипендию, ему, видите ли, понадобилось согласие панафриканских властей. А сам он кто в таком случае, черт бы его побрал? Но стоило на него прикрикнуть, как он тут же сбавил тон. Стипендию ему все-таки дали. Не очень большую, но, по крайней мере, получать ее он будет регулярно. Можно будет жить. Он купил себе новые ботинки, рубашки, носки. Первая стипендия целиком ушла на это. Согласие панафриканских властей!.. Прекрасная мысль: печатать журнал на ротаторе. Лэнвуд написал отличную статью, и Мхенди тоже. Какая жалость, что он пьет. Да, в общем, все написали прекрасные статьи. Здорово, что придумали эту рубрику — «Факты без комментариев». Молодец Эдибхой! Пусть империалисты сами выносят себе приговор. Хорошо, если Мэби окажется дома.

Поезд остановился — уже Хэмпстед! Ветер был свежий, но не холодный. Ничего похожего на ту ужасную ночь, когда он познакомился с Лоис. Прошел почти месяц с тех пор, как он видел ее последний раз.

Он натянул на голову капюшон, засунул поглубже руки в карманы и быстро зашагал по крутому склону холма.

На этот раз на крыльце не валялись деревянные чурбаны. Входная дверь распахнута настежь. На лестничной площадке было темно, и Удомо ощупью добрался до квартиры Мэби. Постучал.

— Войдите.

Он вошел. На мгновение его ослепили яркие электрические лампы. На улице, освещенной скудным светом английского солнца, было куда темнее. Он словно очутился на родине в безоблачный день, когда беспощадно палит солнце.

Мэби был не один. В нише на диванчике сидела Лоис. На полу перед ней горел керогаз, и она все время помешивала что-то в стоявшей на нем кастрюле.

Возле огромного окна было расчищено небольшое пространство. Там перед мольбертом стоял Мэби. Справа от него на чурбане сидела девушка-метиска в халатике.

— А, это ты, Майк? Заходи, — рассеянно сказал Мэби. — Что, разве входная дверь открыта?

— Да.

— Вот сволочи! — вспылил он. — Ведь знают, что я работаю с натурщицей. Хотят, чтобы я нарвался на неприятность! Мерзавцы! — Он вышел на лестницу, и оттуда донесся его крик — Какого черта, в самом деле! Вы понимаете, что вы делаете? Оставить дверь открытой! Вы что, не знаете, что по этим дням ко мне приходит натурщица? Черт бы вас всех побрал! Черти безмозглые! Чтоб вам пусто было!

Слышно было, как с грохотом захлопнулась входная дверь. Затем Мэби вернулся, яростно хлопнув дверью, и снова подошел к мольберту.

— Извините, Кэйт. Все в порядке.

Девушка поднялась, расстегнула халатик и сбросила его. Затем встала на чурбан и приняла позу человека, поникшего в тоске. Мэби оглядел ее критическим взглядом.

— Чуть-чуть правее, Кэйт.

Девушка повиновалась.

— Прекрасно. Так и оставим.

Удомо чувствовал себя неловко. Это был мир, в котором он не знал, как держать себя, куда сесть, говорить или молчать. Вид женской наготы здесь, в Англии, поразил его. В Африке, в родной деревне, это было бы вполне естественно. Он старался не смотреть на обнаженную девушку.

— Идите лучше сюда, — сказала Лоис.

Он повесил пальто за дверью и, осторожно ступая, добрался до дивана.

— Ну как? — спросил, не поворачиваясь, Мэби.

— Ты о митинге? Все в порядке.

— Вот и прекрасно. Поговори пока с Лоис. — Он закончил набросок, обрызгал его каким-то раствором, кинул на пол и взялся за новый. — Мне нужна ваша спина, Кэйт. — Девушка повернулась. — Теперь уже недолго.

— Вам это, наверно, кажется довольно диким? — спросила Лоис.

— Да, — ответил Удомо.

— Вы не исключение. Но когда живешь среди художников, в конце концов привыкаешь. Я никогда не могла позировать, даже мужу. Пробовала как-то, но из этого ничего не вышло. Слишком отвлеченно они на тебя смотрят, будто ты не человек, а одни линии и поверхности.

— Что он делает? — шепотом спросил Удомо.

Он кинул быстрый взгляд на Лоис. При ярком свете у глаз ее и в уголках рта проступила тонкая сеть морщинок. Сидя так, склонившись над кастрюлей, она мало чем отличалась от африканских женщин. Она повернула к нему голову и улыбнулась.

— Можете не шептать. Он так ушел в работу, что ничего не слышит.

— Слышу, — отозвался Мэби.

На листе картона, стоявшем перед ним, уже наметились прямая спина и круглый зад Кэйт.

— А что сказал Майкл? — спросила Лоис.

Мэби не ответил.

— Видите, — улыбнулась Лоис.

— Да, — сказал Удомо.

— Я слышала, что с вашим появлением группа ожила. На днях мне звонил Том и сказал, что вы прямо находка. В его устах это высокая похвала. Чем вы занимались все это время? Ричард как-то заходил к нам и говорил, что вы не могли прийти, потому что очень заняты.

— Я печатал восковки, — ответил он.

«У него усталый вид, — подумала она. — Зато теперь он не так скован, не прячется в свою скорлупу».

Майкл посмотрел на свои руки, потом на нее.

— Том был прав, — сказал он, — это тяжелая работа.

— А как ваши занятия?

— Подвигаются. Только они на втором плане.

— Остальные помогают вам?

— Помогают, когда есть время. У них свои дела. — Сколько восковок вам нужно напечатать?

— Пятьдесят шесть. Одиннадцать я уже сделал.

— Господи! Как можно так нагружать одного человека!

Он улыбнулся застенчивой мальчишеской улыбкой.

— Так ведь это же была моя идея.

«О господи», — подумала Лоис. Она чувствовала свою беспомощность и старалась отогнать это чувство, победить его. В конце концов их дело! Пусть будут освободителями, если им так хочется.

— Ну зачем вам это?

Он уловил бессильный протест в ее голосе и пристально посмотрел на нее. И снова, как в тот вечер, она всем своим существом ощутила, какая могучая сила таится в нем.

— Я должен, — спокойно ответил он.

Она наклонила голову и стала помешивать рагу.

— Вот что, — сказала она, — принесите-ка мне часть этих восковок. Мы с Джо вам поможем. Одна машинка у нас есть. Может, вы достанете еще одну?

— Вы поможете мне?

Она побоялась взглянуть на него. Сейчас он, конечно, весь раскрылся, глаза сияют, сейчас он прекрасен! Это можно сказать и не глядя.

— Я же сказала, что помогу, — ответила она сдержанно.

— А когда можно принести?

— Завтра, после уроков.

— Ты слышишь, Мэби! — Он был вне себя от восторга. — Она нам поможет! Я прямо расцеловал бы вас, Лоис. — До него вдруг дошло значение сказанного, и он осекся.

Он медленно повернул голову и пристально посмотрел на нее. Она встретила его взгляд спокойно, не дрогнув. В конце концов ему первому пришлось отвести глаза, и он уставился мимо нее в пространство. Но и она не чувствовала себя победительницей. «Ты дура, Лоис, — сказала она себе с горечью, — безмозглая дура!»

— Что такое? — рассеянно спросил Мэби.

— Ничего, потом, — сказала Лоис. — Кончайте скорее, пока рагу не превратилось в кашу.

В большой, ярко освещенной комнате воцарилась тишина. Скрип угля по картону, негромкое бульканье рагу на огне лишь делали ее ощутимей.

Удомо думал: я назвал ее по имени и я правда хочу поцеловать ее! Я заставлю ее посмотреть на меня. Вкушу ей это. Смотри на меня, женщина! Я хочу поцеловать тебя! Смотри на меня! Смотри! Я хочу поцеловать тебя. Лоис, Лоис, Лоис…

Лоис думала: это форменное идиотство, форменное идиотство! Я слишком стара для таких историй; он не умеет поддерживать разговор, он неловок. Не способен быть нежным. Просто меня тянет к нему.

Посмотри на меня, женщина! Я приказываю тебе.

Совершенно не способен быть нежным.

Лоис! Я хочу! Смотри на меня, Лоис!

Она бросила на него взгляд, мгновенный, мимолетный, и снова отвела глаза. Волнение его сразу улеглось. Едва заметная улыбка заиграла на губах.

Наконец Мэби кончил.

— Хватит, Кэйт. — Он швырнул уголь на стол, потянулся и зевнул.

Девушка слезла с чурбана и ушла за импровизированную ширму.

— О господи. — Мэби глубоко, протяжно вздохнул. — Который час?

— Скоро десять, — отозвалась Лоис.

Мэби плюхнулся на диван между ней и Удомо.

— Давайте-ка лучше есть, — сказала Лоис и прибавила громче: — Кэйт, поужинайте с нами.

— Нет, спасибо. — Голос у девушки был певучий, музыкальный. — Мне пора домой.

Лоис достала из шкафчика тарелки и вилки и стала накладывать рагу. Девушка вышла из-за ширмы. Голая она казалась толстой и приземистой, одетая выглядела подтянуто и изящно. Мэби вскочил, взял со стола конверт и вышел вместе с ней. Когда он вернулся, еда уже лежала на тарелках. Он потушил несколько ламп, и в комнате сразу стало уютнее.

Они сидели рядом на диване, держа тарелки на коленях.

— Хорошо поработали? — спросила Лоис.

— Недурно, — ответил Мэби. — Теперь осталось только вдохнуть жизнь в окаянное дерево. Ну ладно, а как твои дела, Майк?

— Лоис предложила помочь печатать восковки, — сказал Удомо. Оказалось, что произносить ее имя совсем нетрудно.

Мэби взглянул на нее.

— Лоис — ангел, Майк. Другую такую днем с огнем не сыщешь.

— У Лоис крылышки начинают расти, — сказала Лоис.

— Мы все очень любим ее, — продолжал Мэби серьезно.

— Можно, мы возьмем на время твою машинку? — спросил Удомо. — Тогда Джо тоже сможет печатать.

— Конечно.

— Вот спасибо!

— Смотри только, не слишком обременяй Лоис, — сказал Мэби. — Мы очень ее любим. И хотим, чтобы и другие обращались с ней бережно.

— Замолчите, Пол, — перебила его Лоис. — Можно подумать, что я сама не могу о себе позаботиться.

— А разве вы можете, дорогая моя?

Сегодня Мэби, как никогда, был склонен к нравоучениям.

— Не вижу в этом никакой необходимости.

Удомо молчал. Слова Мэби явно предназначались ему.

— А ты как думаешь, Майк, может она о себе позаботиться?

— Не желаю я тут сидеть и слушать, как вы меня обсуждаете, будто я какая-то подневольная африканка… — Рассердиться на Мэби всерьез Лоис просто не могла. Слишком хорошо его знала, слишком была к нему привязана. — Вы устали, Пол, и мы с Майклом тоже. Кончайте и пойдем.

— А я хочу рассказать вам о своем племени.

— Вы мне уже рассказывали.

— Этого ни разу не рассказывал. Вот Майк подтвердит, что я говорю правду. Знаете ли вы, что племя, к которому я принадлежу, считается самым диким, самым отсталым во всей Африке. Даже наши соотечественники-панафриканцы смотрят на нас сверху вниз. Когда жители равнин хотят отозваться о ком-то с пренебрежением, они говорят: «Он хуже всякого горца». Правда, Майк?

— Вы устали, — мягко сказала Лоис.

— Да. — Мэби вздохнул. — Веди ее домой, Майк. И не обращай на меня внимания. Я сам не знаю, что со мной происходит.

Они свернули на Хэйверсток-хилл и пошли вверх по пологому откосу, который постепенно становился все круче. Ночь была ясная и очень тихая. Звезды колко мерцали в черном небе. Месяц из узкого серпа превратился в апельсиновую дольку. Изредка мимо проносились машины, изредка попадались прохожие. Но чаще улицы были пустынны. Они подошли к станции метро «Белсайз парк».

— Здесь вы можете сесть на автобус, — сказала Лоис.

— Я провожу вас до дому, — ответил Удомо.

Они перешли улицу, миновали кошерные лавки[9]. Кафе напротив метро оказалось открытым.

— Давайте выпьем чаю, — сказал Удомо.

Она подумала: «Какой он сегодня тихий. Кажется, он из тех, кто умеет молчать».

Они вошли в кафе. Зная, что он будет рад теплу, она направилась к угловому столику возле электрического камина. Усталая официантка приняла заказ.

Лоис откинулась на стуле и ждала, чтобы он заговорил. Конечно, это глаза делают его лицо хмурым и печальным. Как странно, у всех у них в минуты покоя лица становятся печальными. Может быть, печаль присуща самой Африке и их удел носить в себе частицу этой печали? Может быть, Африка— печальный континент? И не потому, что так сложилась ее судьба, а по своей природе? Она замечала эту грусть у всех африканцев, с которыми ей приходилось встречаться. Но зато уж если они смеются, то, как солнце, озаряют своей радостью все вокруг.

— О чем вы думаете? — спросил он.

Теперь он мог смотреть ей прямо в глаза и оставаться при этом спокойным.

— О вас, — ответила она. — Я хочу сказать — о вас пятерых и об Африке.

— Вы обязательно должны поехать туда когда-нибудь, — сказал он.

— А какая она, Африка?

Лоис знала, сейчас он обязательно улыбнется.

— Такая же, как всякая другая земля, — ответил он. — Только для нас, тех, кто там родился, лучше ее нет на свете.

Официантка принесла чай.

— Вы так и не ответили мне.

Ей казалось, она видит, как воспоминания проходят перед ним. Может, теперь он разговорится.

Он начал говорить медленно, тщательно подыскивая слова, глядя ей прямо в лицо невидящим взглядом.

— Африка? Она немного похожа на сердце. Представьте себе ее очертания. Она похожа на сердце. Африка — это мое сердце, это сердце всех нас — людей с черной кожей. Без нее мы ничто. Пока она несвободна, мы не люди. Вот почему мы должны освободить ее. Или умереть. Вот так!

Теперь взгляд его уже не был невидящим, в нем читались вызов и робость. Она подавила в себе желание спорить, убеждать. Разве можно оспаривать то, что недоступно твоему пониманию? А если и можно, она все равно не будет.

— Я понимаю, — спокойно сказала она и стала разливать чай.

— Этого не понять ни одному белому, — сказал он.

Скованность его исчезла. Он весь раскрылся. И вдруг оказалось, что в нем нет той неистовой, неукротимой силы, которая страшила ее. Перед ней был милый, обаятельный человек, каких она давно не встречала. Она подвинула к нему чашку. Он взял ее руку и сжал осторожно и нежно.

— Я рад, что вы спросили меня о моей стране, — сказал он. — Вы заставили меня подумать. И теперь я знаю. На свете нет ничего более важного.

Она внутренне съежилась и отвела глаза в сторону. Может быть, на родном языке он красноречивей. Ведь он образованный человек, имеет ученую степень. Почему же ему так трудно находить слова, когда речь заходит о том, что его глубоко волнует? Может быть, раньше он ни с кем не делился своими сокровенными мыслями?

Он перевернул ее руку ладонью кверху.

— Какая маленькая, — сказал он.

— У всех женщин маленькие руки, — возразила она.

— Никогда раньше не замечал, — сказал он.

— Значит, вы никогда не влюблялись.

— Никогда, — подтвердил он. — Лоис, вы любите Мэби?

— Увы, нет. А было бы хорошо, если бы мы с ним любили друг друга.

— Он вам очень нравится?

— Да, мне нравятся такие люди.

— Художники? Как ваш муж?

«Вот оно. Начинается», — подумала Лоис.

— Дело не в этом. Просто я люблю таких людей.

— Вы мне нравитесь, Лоис, — сказал он.

— Очень рада. — Она налила ему еще чаю.

— Я хочу сказать, вы мне нравитесь… в определенном смысле. — Он с трудом выговорил эти слова.

Она быстро взглянула на него.

— Это от одиночества, Майкл.

— Я одинок. Это правда.

— Тогда найдите себе какую-нибудь славную девушку. Пол может вас познакомить, у него много приятельниц.

Он подождал, чтобы она взглянула на него, затем сказал:

— Я хочу вас, Лоис.

В ней поднялось возмущение.

— При чем тут я? Вы что, влюблены в меня? Или думаете, со мной легко завести интрижку?

— Вы мне нравитесь, — тихо, но твердо произнес он.

— Вы что же, спите с каждой женщиной, которая вам нравится?

— Нет.

— Тогда при чем тут я?

— Вы сердитесь. — Он улыбнулся широкой настоящей улыбкой, осветившей и его глаза. — Мне нравится, когда вы сердитесь.

Она попыталась подавить смущение.

— Прекратим этот разговор, Майкл. Мне скоро сорок. С меня достаточно романов, которые были у меня в молодости. Я не люблю романов: в них есть что-то нечистоплотное, неопрятное… Мне не нужен мужчина…

— Каждой женщине нужен мужчина, — сказал он.

Она замолчала и холодно посмотрела на него.

— Вы же сами знаете, что это так, — спокойно сказал он.

— Прошу вас, прекратите это. — Она вдруг почувствовала себя невероятно усталой, ее утомила спокойная самоуверенность этого человека. — Пойдемте-ка лучше домой.

Он расплатился, взял машинку и вышел следом за ней.

От кинематографа растекалась толпа. Они выбрались из людского потока и стали подниматься к дому Лоис.

— Вы еще сердитесь? — спросил он.

— Нет, — устало сказала она.

Прощаясь у дверей, он поцеловал ей руку.

— Я читал, что женщинам это нравится, — сказал он.

Лоис понимала, что это смешно. Но не смогла рассмеяться.

— Спокойной ночи, — торопливо сказала она.

— Спокойной ночи, Лоис. Завтра увидимся.

«Завтра, — думала она. — О господи! Завтра». Закрыла дверь и стала искать в сумке сигареты. Потом прислонилась к косяку и закурила. Джо Фэрз еще не спала. В кухне горел свет, оттуда доносился мужской голос. У Джо кто-то был.

— Это вы, Лоис? — окликнула Джо.

— Да.

— Идите пить с нами какао. Генри сейчас уходит. Мы были в театре.

— Спасибо, не хочу. Только что пила чай. И потом я устала, как собака. Спокойной ночи!

Она прошла в свою спальню. Зажгла огонь в камине и села на постель. Немного погодя встала, подошла к зеркалу и стала смотреть на себя.

Ну чего ты боишься, Лоис? Ты же всегда считала, что у тебя ясный ум. И ты умеешь трезво смотреть на вещи. Если ты не захочешь, ничего не случится. Ведь ты не хочешь, чтобы это случилось. Ну и не случится. Случится! Только если ты захочешь. Не захочу. Тогда не случится. Все равно случится. Только потому, что ты этого хочешь. Но я не хочу. Хочешь! Нет, не хочу. Ты мне надоела. Если ты хочешь, это случится, если нет — не случится. «Загляни ко мне в гости, — сказал мухе паучок…» Не обманывай себя — ты не наивная девочка. Ты — женщина, и вдобавок опытная. А он— простодушный, неискушенный человек. Если ты прямо скажешь ему «нет», он уйдет. Ты его не знаешь! Ах, скажите пожалуйста… «Загляни ко мне в гости, — сказал мухе паучок…» Себе можешь морочить голову, сколько угодно, но меня ты не проведешь. Конечно, это все подлое англосаксонское пуританство, иначе ты не можешь: пусть будет виноват кто-то другой, и предпочтительно человек низшей расы, бесправный. Главное, придерживайся старой испытанной линии: «Я этого не хотела, не знаю, как это вышло». Но почему все-таки я так боюсь? Ты знаешь почему. Кажется, ты окончательно разучилась думать. Потому что меня когда-то очень обидели. Ага, условный рефлекс. Значит, дело вовсе не в нем? Ну-ка, ответь сама себе.

Она сжала виски ладонями. Отвернулась от зеркала. Села на постель и взяла телефонную трубку. Набрала номер Мэби. Послышались гудки. Внезапно Лоис положила трубку на место.

— Никто не решит это за тебя, — громко сказала она.

Затушила окурок и начала раздеваться.


Звонок прозвенел на всю квартиру. Лоис быстрыми шагами пошла к двери. Это был Удомо. Она широко распахнула дверь и улыбнулась.

— Добрый день, — весело проговорила она. «Загляни ко мне в гости, — сказал мухе паучок…»

— Я принес восковки, — сказал он.

— Джо вернется только вечером, — сказала она.

Он прошел вслед за ней в гостиную.

Теплое полуденное солнце, проникавшее сквозь стеклянные двери, наполняло комнату радостью и светом, и такое же светлое и радостное настроение было у Лоис. За окном молодая весенняя травка ярким зеленым ковром застилала землю. На деревьях набухли почки, готовые вот-вот лопнуть. Приближалась пора цветения, земля и воздух были напоены негой.

Удомо скинул на пол свою ношу.

— Первый теплый день! — воскликнула Лоис.

— И от этого вы счастливы?

Он опустился на одно колено и принялся развязывать пакет. Она подошла и встала рядом, сверху вниз глядя на него.

— Да, счастлива.

Что-то в ее голосе заставило его поднять глаза.

— Вчера вечером вы хотели поцеловать меня, — тихо сказала она. Он медленно поднялся.

— Да, — сказал он.

Ее глаза говорили «можно». Он взял ее руки в свои. Как они дрожали! Перед ним была женщина — нежная, страстная, доверчивая, как и подобает истинной женщине. Он притянул ее к себе. Лоис чуть отстранилась.

— Я не хочу банальной связи, — прошептала она.

В следующее мгновение она была в его объятиях.

Потом они лежали рядом в ее спальне. Солнечный зайчик, прокравшийся сквозь узенькую щелку наверху в задернутых шторах, весело танцевал на спинке кровати. А за окном в счастливом самозабвении распевала какая-то птица.

Лоис слушала птичье пение и пыталась определить, чем пахнут волосы Удомо. Чем-то горелым. Осенним палом, — решила она. Конечно же! Осенним палом. Чудесный запах. Она никогда не ожидала от него такой огромной нежности, упоительной, как поэзия. Нежный Майкл! Чего же она боялась — и она и Мэби? Уж во всяком случае, не этого безмятежного покоя. Ей, наверное, просто почудились в нем неистовость, жестокость. Ничего жестокого, ничего неистового в нем не было. А теперь эта умиротворенность! Что дает больше наслаждения — сама близость или ощущение совершенного покоя потом? Она порадовалась, что так и не собралась постричься. Ему нравятся ее волосы. Пусть уж теперь отрастают. Как он спокоен сейчас. Спокойствие чувствуется даже в его руке, лежащей у нее под головой. Удивительно красивой, сильной руке.

Он шевельнулся и чуть повернул голову. Она пробежала пальцами по его широкой груди. У некоторых мужчин потом наступает реакция. Может, так будет и с ним?

— Майкл…

— Да?

Она хотела спросить, дала ли она ему то, чего он ждал, но передумала. Она видела, что он счастлив.

— Ничего, так просто, Майкл, — сказала она.

Голос у него был сонный. Конечно, ему надо поспать.

— Лоис, — прошептал он. — Спасибо…

— Милый. — Она теснее прижалась к нему.

Проснулась она вдруг ни с того ни с сего. Он еще спал. Восковки! — вспомнила она. Осторожно сняла с себя его руку и взглянула на часы на ночном столике. Они проспали почти два часа. Солнце передвинулось. Луч его больше не играл на спинке кровати. Ока встала, прошла в ванную и открыла кран. Пока ванна наполнялась, приготовила чай. Потом быстро выкупалась, оделась и понесла чай в спальню. Отдернула шторы, и свет хлынул в комнату.

Впервые за десять лет в ее постели мужчина. Во сне у него такой безмятежный вид, что-то такое детское. «Больше ты не должна с ним встречаться — ни в коем случае», — шептал ей внутренний голос. Но вряд ли она слышала этот голос, а если и слышала, оставила его без внимания. Она присела на край кровати и положила руку на его голое плечо.

— Майкл! Проснись, Майкл!

Он пошевелился. Затем разом стряхнул сон и сел, дико озираясь по сторонам.

Она сжала его плечо:

— Я с тобой, Майкл.

— А, Лоис! — Он вздохнул с облегчением, и ока почувствовала к нему нежность. С трудом удержалась, чтобы не обнять его.

Он улыбнулся, и Лоис сказала себе: реакции нет.

— Я долго спал?

— Два часа. Тебе надо было поспать. Пей чай. Я приготовлю тебе ванну, а сама пойду печатать.

Она пошла к двери.

— Лоис!

Она обернулась и посмотрела на него. Желание снова овладело им.

— Нам надо печатать восковки, — мягко сказала она и вышла из комнаты.

Когда после ванны он вошел в гостиную, она усердно работала. Он остановился у нее за спиной и положил руки ей на плечи. Она быстро взглянула на него, но печатать не перестала. Он провел рукой по ее волосам, коснулся щекой ее щеки, затем обошел стол и сел напротив нее за другую машинку. Вставил восковку, нашел нужную строку в рукописи Мхенди и стал медленно печатать.

Два часа в комнате был слышен только стук машинок. Затем Лоис глубоко вздохнула и разогнула спину.

— Я за то, чтобы отдохнуть. Ну какого черта Пол так расписался. Хочешь чаю?

— Да, пожалуйста.

Пока она готовила чай, он продолжал печатать. Солнце село, и поздние весенние сумерки опустились на землю. Оказалось, что в комнате уже горит свет. Удомо и не заметил, когда Лоис успела зажечь его. Он перестал печатать, только когда она принесла чай. Они сели рядом.

— Устал? — спросила она.

— Нет, сегодня не устал, — ответил он.

Она смотрела в свою чашку и чуть улыбалась.

— Я боялась тебя, — призналась она.

— А Мэби постарался напугать тебя еще больше, — сказал он.

— По-моему, он и сам побаивается тебя.

— А я его. Только не говори ему этого. И ты все еще боишься?

— Боюсь, только по-другому.

— Но почему ты боишься? Почему?

Она положила свою руку на его. Попыталась улыбнуться. Уголки ее губ вздрагивали. Она прерывисто вздохнула.

— Мне кажется, я полюбила тебя, Майкл, вот почему.

— И ты этого боишься?

— Я из тех женщин (только без надрыва, Лоис!), которые отдают все или ничего.

— Так и должно быть, — сказал он.

Ей хотелось рассказать ему о Джоне, о том мучительном унижении, которое ей пришлось испытать, когда он ушел к другой. Вместо этого она спросила:

— Еще чаю?

Затем они снова сели работать. В десять вернулась Джо Фэрз и приготовила ужин. Ей нездоровилось, и после ужина она сразу легла. Лоис и Удомо вернулись к машинкам. Около полуночи Лоис сказала:

— Ты опоздаешь на последний автобус, если не пойдешь сейчас же.

— Я хочу опоздать.

— Тогда опаздывай.

— А Джо?

— Вряд ли ты ее шокируешь.

Он рассмеялся радостным рокочущим смехом, который возникал где-то глубоко в груди. Она улыбнулась. Он встал и притянул ее к себе.

— Я люблю тебя, Лоис.

— Я все ждала, когда ты мне скажешь это.


5

— Ваше имя?

— Пол Мэби.

— Организация?

— Группа «Свободу Африке».

— Какой у вас вопрос?

— Господин председатель, я с большим вниманием прослушал выступление предыдущего оратора, особенно заинтересовали меня его слова…

Председатель стукнул молотком.

— Прошу предлагать вопросы прямо, без вступительных речей.

Встал Лэнвуд:

— Прошу слова по процедурному вопросу, господин председатель.

— Слово предоставлено мистеру Мэби. Соблюдайте очередь.

— У меня процедурный вопрос, господин председатель. Мое имя — Лэнвуд, я возглавляю группу «Свободу Африке»…

— А я председатель собрания. Прошу вас сесть, мистер Лэнвуд.

Удомо вскочил, размахивая руками.

— Это оскорбление! Я протестую.

Поднялся невообразимый шум. В разных местах переполненного зала вскакивали африканцы. Они кричали на председателя. Министр по делам колоний в правительстве прогрессивной партии поспешно зашептал что-то на ухо председателю.

— Идемте отсюда, ребята! Мы не потерпим, чтобы нас оскорбляли, — кричал Мхенди.

Многие африканцы двинулись к выходу. Председатель стукнул молотком.

— Дамы и господа, будьте добры, соблюдайте порядок.

— Чтобы снова выслушивать оскорбления? — крикнул Эдибхой.

— Я приношу извинения, — сказал председатель.

Начавшийся было исход африканцев приостановился.

— Если я оскорбил мистера Лэнвуда, прошу меня извинить! Это произошло ненамеренно. Знаете, как бывает…

— Знаем… — насмешливо ответил чей-то голос.

Мхенди жестом вернул всех назад. После того как африканцы заняли свои места, председатель стукнул молотком.

— Мистер Лэнвуд имеет слово по процедурному вопросу.

Лэнвуд был сама учтивость.

— В интересах конструктивного сотрудничества я принимаю ваше извинение, господин председатель. Отрадно видеть, как вы начинаете усваивать правила хорошего тона, которым так старательно учите своих колониальных подданных…

Председатель побагровел. Министр предостерегающе дотронулся до его локтя.

— …Я хотел сказать лишь, что, на мой взгляд, председатель проявил излишнюю суровость, остановив мистера Мэби. Он даже не дал себе труда убедиться — действительно ли мистер Мэби собирается произнести речь. Это называется вынести приговор, не предоставив слова обвиняемому. Я достаточно повидал всякого рода конференций и знаю, что это нарушение процедуры.

Лэнвуд сел под бурные аплодисменты присутствующих африканцев.

— Прошу мистера Мэби задать свой вопрос.

— Итак, сэр, как я уже сказал, я с большим вниманием выслушал выступление предыдущего оратора, в особенности ту часть, где говорится о необходимости определения сроков, когда колониальные народы созреют для самоуправления. А теперь вопрос: по какому богом данному праву вы, англичане, уполномочены решать, созрел или нет для самоуправления тот или иной народ?

Раздались одобрительные выкрики африканцев. Оратор встал.

— Господин председатель, коротко ответить на вопрос мистера Мэби я могу так: лично я, во всяком случае, не считаю, что у нас есть, как он выразился, богом данное право…

— А как бы выразились вы? — крикнул кто-то.

— Я, сэр, вообще не вижу необходимости подыскивать выражения. Но мы должны смотреть фактам в лицо. А факты таковы, что, независимо ни от каких богом данных прав, колониями управляем мы. У нас есть обязанности по отношению к колониальным народам, и эти обязанности мы должны выполнять. Кому же, как не нам, решать, что полезно этим народам и что нет. Именно потому, что мы искренне считаем, что никакого богом данного права у нас нет, мы и пригласили вас, африканцев, сюда, чтобы вы помогли нам найти лучшее решение…

— А обязанности у вас откуда взялись? — донеслось из зала.

Председатель стукнул молотком.

— Я охотно отвечу на этот вопрос, господин председатель, — сказал оратор. — Да, мы создавали нашу империю так, как создаются все империи, — путем завоеваний. Но мне кажется — и я говорю это вовсе не с целью оскорбить кого-то, — что наши африканские друзья имеют очень слабое представление об истории. Они, по-видимому, уверены, что, кроме их стран, никого никогда не покоряли и не захватывали. Захват и покорение чужих земель стары как мир. И Британские острова пережили в свое время вражеские нашествия. Когда-то Британия была Римской колонией; потом сюда вторглись германские племена, наконец, Британию завоевали норманны. Но мы только выиграли от этого. Завоеватели помогли нам стать тем, что мы есть. Если бы наши африканские друзья помнили об этом, помнили бы, что их случай далеко не единичный в истории, они могли бы многому научиться и обратить себе во благо колониальную зависимость, которая доживает свой век и покончить с которой нам хочется ничуть не меньше, чем им.

Английская часть аудитории аплодировала; африканцы слушали молча.

Следующим выступил министр по делам колоний.

— Господин председатель, мне кажется, что первым долгом мы, собравшиеся здесь, должны задать себе такой вопрос: какова связь между политическим и социальным развитием колоний. Мне кажется, что, не ответив на этот вопрос, мы рискуем просмотреть самую сущность проблемы. В нашем понимании, настоящий политический прогресс неразрывно связан с развитием как экономическим, так и социальным. Без этого политический прогресс невозможен. Профсоюзы, кооперативы и местные выборные власти важны не только потому, что они непосредственно влияют на жизненный уровень населения, но еще и потому, что являются выразителями общественного мнения и заинтересованы в поддержании демократических порядков. Твердо веря в это, мы, как партия, стоящая у власти, кое-что сделали в этом направлении. Что же мы сделали?

Мы внесли на рассмотрение законопроект, по которому ассигнования, предоставляемые по закону об улучшении социального обеспечения в колониальных странах, должны предусматривать известные льготы для создания профсоюзов. Кроме того, мы назначили специальных советников в профсоюзы. Немедленным результатом явилось резкое увеличение числа организованных рабочих в колониях. И число это продолжает расти. Выросло также количество кооперативов и их значение. Для блага колониальных народов нами израсходованы огромные суммы. Миллионы фунтов стерлингов — все эти цифры у меня есть, и желающие могут с ними ознакомиться — истрачены на медицинское обслуживание и образование, на постройку жилых домов, на приведение в порядок шоссейных и железных дорог, на развитие сельского хозяйства, на постройку портов, на борьбу с эрозией почвы. За последние десять лет на эти работы потрачено свыше ста пятидесяти миллионов фунтов.

Откуда же поступили эти деньги? Они поступили от рядового английского налогоплательщика. Мы уже не богатая страна, мы больше не первая держава в мире. Эта сумма легла тяжелым бременем на английского налогоплательщика. Однако деньги были выделены, притом охотно. Почему?

Теперь мы подходим к самой сути дела. Толкает нас на эти расходы мысль простая, но верная. Мы считаем, что управлять государством, тем более демократически, чрезвычайно трудно. И учиться этому нужно очень серьезно. Недостаточно передать власть в руки нескольких специально для этой цели избранных или особенно горластых политиков из числа местных жителей. Если бы мы поступили так, что смогли бы спросить с этих людей неорганизованные, не имеющие за спиной демократических традиций массы? Поэтому мы решили выработать у колониальных народов навыки участия в местном управлении через профсоюзы, самоуправление и кооперативы. Конечная же наша цель — передача суверенной власти. Но это последний шаг, а отнюдь не первый. Такая постановка вопроса вызовет, естественно, разочарование и недовольство тех, кто по образованию и политическому развитию значительно опередил своих соотечественников. Сегодня мы были свидетелями этого недовольства. Присутствующие здесь обвиняют нас в недемократичности, тогда как на деле мы стремимся как раз к тому, чтобы создать демократический образ правления в их странах. Мы понимаем разочарование этих лиц и сочувствуем им, но в первую очередь мы должны думать о народных массах, а не о горстке стремящихся к власти людей. Если мы передадим управление массами в руки подобных деятелей, прежде чем эти самые массы осознают свои права и научатся умело пользоваться ими для контролирования и обуздания своих правителей, это, будет означать, что мы не оправдали доверия и не исполнили своих обязательств перед народами колоний. Ни в том, что мы сделали, ни в том, что собираемся сделать, я не вижу ничего позорного. Наши побуждения благородны, наши действия известны всем, нашу цель мы провозглашаем открыто. Дело не за нами, а за этими лицами. Пусть они вместе с нами трудятся во имя великой цели — сделать свой народ достойным будущей независимости. Так и только так они смогут победить свое разочарование, в этом их истинное служение Африке и народам, населяющим ее.

Министр не успел сесть, а десятки рук уже взметнулись вверх. Лэнвуд, Удомо и Мхенди вскочили со своих мест и, стоя, громко щелкали пальцами. Но их опередила какая-то женщина. Это была решительная дама, член прогрессивной партии, депутат палаты общин, считавшаяся крупным специалистом по колониальным вопросам. Она повторила мысль министра, несколько развив ее, а затем продолжала:

— Дело в том — и вы все это знаете, — что причиной наших трудностей в колониях является вовсе не недовольство народных масс, а недовольство кучки людей, ничего общего с народом не имеющих. Эти люди эксплуатируют в своих недостойных целях невежество и запуганность соотечественников. Вместе с тем они отлично сознают, что между ними и их беззастенчивой эксплуатацией народа стоим мы. Сегодня здесь находится один из них — человек, на чьей совести страшная кровавая бойня, которая произошла в Плюралии пять лет назад. Не пора ли нам, господин председатель, одуматься и самим предъявить обвинения этим людям, вместо того чтобы защищаться от их нападок? Не пора ли нам перестать пугаться горстки безответственных краснобаев, которые отнюдь не выражают мнения своего народа? Мне страшно представить, что было бы с несчастными, отсталыми народами, если бы они вдруг оказались во власти этих людей. Я твердо убеждена, что, завладей они властью, они угнетали бы и эксплуатировали своих соотечественников с беспощадностью, перед которой померк бы наш так называемый гнет…

Прошлой зимой я была в Панафрике, господин председатель, там я своими глазами увидела, как относятся образованные панафриканцы к своим необразованным собратьям. Они называют их дикарями и обращаются с ними с высокомерием, совершенно для нас немыслимым. Позвольте мне привести небольшой пример. Я провела день — как сейчас помню, это было воскресенье — в гостях у одной супружеской пары. Хозяин дома — преуспевающий адвокат, получивший образование в нашей стране. Жена его работала здесь медицинской сестрой. У них трое слуг. Так вот, за весь день ни муж, ни жена ни разу не обратились к кому-то из них по-человечески, ни разу не посчитались с их чувствами. В присутствии слуг они непрестанно жаловались мне на их леность. За завтраком слуга подавал нам в белых перчатках. Очаровательная хозяйка объявила мне при нем, что у этих дикарей отвратительные, нечистоплотные привычки и что допускать их прислуживать за столом можно не иначе как в стерилизованных белых перчатках. Я взглянула на юношу — у него были глаза побитой собаки. А немного погодя утонченный адвокат в моем присутствии набросился на другого «боя» со словами, с которыми у нас в стране никогда не обращаются к прислуге. И это далеко не единичный случай… Нет, господин председатель! Мы должны смотреть фактам в лицо — положение народных масс в Африке несравненно ухудшится, если они окажутся во власти тех господ, которые сейчас так ратуют за свободу своих народов. Лично я не сомневаюсь, что, если бы африканцы действительно были свободны в своем выборе, подавляющее большинство высказалось бы за то, чтобы мы оставались в Африке, пока они не окрепнут настолько, чтобы самим справиться со своей «черной элитой».

Прошло несколько минут, прежде чем председатель смог восстановить порядок. Мхенди упорно не садился. Когда председатель назвал следующего оратора, африканца, Мхенди сказал:

— Выступление этой дамы адресовано непосредственно мне. Я требую, чтобы мне дали ответить ей.

— Слово уже предоставлено другому участнику конференции, — твердо заявил председатель.

— Я отказываюсь от своего слова, — сказал африканец.

— Мне так это надоело, господа, — устало начал Мхенди. — Мне надоели разговоры о свободе, о содружестве людей всех рас, о защите от нас наших так называемых отсталых собратьев. Мне все это надоело, потому что я уже много раз слышал об этом. Мне давно знакомо и высокомерие, прозвучавшее в речи последнего оратора, так что я даже не рассердился. Эта дама заявила, что кровь людей, погибших в Плюралии, на моей совести. Да, на моей. Это бремя несу я один. Никакими красивыми словами тут не поможешь. Я не возражаю против самого обвинения. Возмущает меня то, что бросили его мне вы. И я не стану вступать с этой дамой в ненужные пререкания по политическим вопросам, а попытаюсь объяснить, почему именно это меня возмущает. Обещаю, что буду краток.

Если бы кто-нибудь из зачинателей вашего движения— те, кто сидел в тюрьмах, объявлял голодовки, отбывал каторгу, — присутствовал сегодня в этом зале, ему было бы стыдно за вас. Пионеры вашего движения понимали, что такое свобода. Возможно, потому, что у них ее не было. Возможно, только тот, кто лишен свободы, знает ей цену. А ведь что такое свобода, казалось бы, должны знать и вы — вы, недавно защищавшие свою страну от врага. Тогда вы считали справедливым проливать кровь — свою и чужую. Должен отдать вам должное, вы куда более тонкие политики, чем те, кто создал ваше движение. Они бы никогда не дошли до такого бесстыдства: послать армию, чтобы задушить стремление народа к национальной независимости, а затем обрушиться с обвинениями на лидера разгромленного восстания: будто пролитая кровь — на его совести. Я не сомневаюсь, они никогда не позволили бы себе рассуждать о содружестве свободных и равноправных народов, зная все, что творится сегодня в Плюралии. Если бы против меня выступил с обвинениями кто-нибудь из них, я бы с ним поспорил. Но спорить с этой дамой я не собираюсь. Я уверен, ее ждет блестящая карьера. На мой взгляд, из нее получится прекрасный министр или заместитель министра по делам колоний. Еще когда она говорила, я подумал: а ведь она безусловно знает о том, что несколько недель назад были расстреляны моя жена и еще несколько женщин за отказ уйти с племенных земель. И еще я подумал: если бы сегодня в этом зале был кто-нибудь из той старой гвардии, он — или, может быть, она — непременно подошел бы ко мне и сказал: «Мхенди, до меня дошло печальное известие о гибели вашей жены и других африканских женщин. И хочу выразить вам свое искреннее сочувствие, невзирая на все наши разногласия». Сначала меня задело, что никто из вас — членов прогрессивной партии — не подошел ко мне и не сказал ни слова участия. Но потом я подумал: нет, я не огорчен, я скорее рад. Разве можно считать этих людей преемниками старых бойцов? Ну, а раз нет, значит, они не способны на теплоту и сердечность — качества, которые были свойственны их славным предшественникам. Вот и все, что я хотел сказать, господин председатель. Понимаю, что мое выступление не представляет большой ценности для экспертов, занятых разработкой новых методов! Но я ведь теперь безработный, так что методы работы меня заботят мало. Я до сих пор почитываю книги, написанные пионерами вашего движения. А вы?

Мхенди сел и сразу же поднялся снова.

— Господин председатель, я забыл сказать самое главное. Если случится, что мое выступление попадет, хотя бы частично, в газеты, я бы очень хотел, чтобы поместили и мою благодарность простым, честным, далеким от политики людям вашей страны, чьи протесты помешали правительству Великобритании выдать меня моим врагам, когда правительство Плюралии потребовало моего возвращения. Я глубоко благодарен им.

Мхенди сел. В зале воцарилось долгое неловкое молчание.

Английская часть аудитории была растеряна. Многие африканцы не поняли выступления. В большинстве своем это были панафриканцы, почти ничего не знавшие о Плюралии. Они ждали от легендарного Мхенди бурной, зажигательной речи, а не этих грустных, спокойных, неторопливых слов. Они поворачивались и удивленно смотрели на Мхенди. Мэби, сидевший рядом, взял его за локоть.

Смущен был даже председатель. Он неуверенно откашлялся.

— Надеюсь, что в дальнейшем ораторы будут говорить по существу. И еще, я могу заверить мистера Мхенди, не такие уж черствые у нас сердца…

Он сел в замешательстве, очевидно не зная, что еще сказать.

Мхенди закурил трубку и откинулся назад. Встал Лэнвуд.

— Господин председатель…

— Прошу вас, — сказал председатель.

— Для протокола, я — Томас Лэнвуд, лидер группы «Свободу Африке». Мистер Мхенди своим выступлением внес личную нотку в обсуждение политической обстановки в колониях. Вы понимаете, конечно, что наш коллега, который понес недавно такую утрату, переживает сейчас тяжелую душевную драму. Поэтому я хотел бы с объективных позиций повторить то, что сказал он, и несколько развить его мысль.

Прежде всего, с вашего позволения, я хочу ответить даме, которая с таким презрением говорила о «черной элите». Между прочим, хотел бы заметить, что я уже много лет бываю на всякого рода конференциях, но мне еще ни разу не приходилось слышать столь грубых шовинистических выпадов, какие позволила себе она в той части речи, которая касалась Мхенди…

Дама так и взвилась:

— Я протестую, господин председатель. Это оскорбление…

К ее протесту присоединились другие белые. Африканцы аплодировали.

— Мы молча выслушивали ваши оскорбления, — загремел Лэнвуд, покрывая шум. — Теперь послушайте нас.

— Не надо личных счетов, — крикнул председатель, ударив молотком по столу.

Эти слова вызвали новый взрыв негодования. Министр совещался с председателем и другими членами президиума. Лорд Росли — тот самый, что был на вечеринке у Лоис, взял в свои руки бразды правления.

— Дамы и господа! — закричал он. — Товарищи! Прошу вас!

Он поднял кверху руки и, стоя так, ждал. Понемногу зал стих.

— Когда в зал конференции врываются страсти, разум отступает. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, что на нашей конференции разуму пришлось отступить. Я уверен, наша уважаемая гостья— член парламента — не обидится, если я скажу, что большинство членов президиума находят ее слова о «черной элите» чересчур резкими. Но она — так же как и мистер Лэнвуд — имеет право на собственное мнение, и мы выслушали ее, не перебивая. Так выслушаем же, не перебивая, и мистера Лэнвуда. Продолжайте, мистер Лэнвуд.

— Благодарю вас, господин председатель, — сказал Лэнвуд. — Я счел бы свой долг невыполненным, если бы не упомянул, хотя бы между прочим, о подобном проявлении шовинизма со стороны члена партии, стоящей на стороне прогресса. А теперь перехожу непосредственно к вопросу, поднятому этой дамой. Вы должны, как она сказала, занять непримиримую позицию по отношению к «черной элите» — этому честолюбивому беспринципному меньшинству. Иными словами, вы должны занять непримиримую позицию по отношению к нам, поскольку мы и есть те люди, о которых она говорила. Превосходно! Теперь все ясно. Мы находимся в стане откровенного империализма, где торжествует принцип «разделяй и властвуй». Оторвите руководство от народных масс! Сейте вражду в сердцах простых людей к их руководителям — вот что проповедует эта дама. В одном отказать ей нельзя — она говорит то, что думает. По крайней мере, мы теперь знаем, с кем имеем дело!

Мы не можем сказать того же о вашем министре, господин председатель. Он постарался пустить пыль в глаза внушительными суммами, якобы истраченными на постройку дорог, школ и больниц. На бумаге все это выглядит прекрасно. Но нас интересует не бумага. Мы-то знаем, как живут люди в действительности. И эта действительность отнюдь не соответствует нарисованной им чудесной картине прогресса. Но даже если бы это было так, какое отношение имеет все это к свободе?

Вы, господа, как видно, органически не способны понять, что такое свобода. Свободу ничем нельзя подменить! Народы колоний проснулись, господин председатель, и не думайте, что их цель — экономический и культурный прогресс. Их цель — свобода, возможность самим, по своему усмотрению, решать собственную судьбу, собственное будущее. Нас обвиняют в несговорчивости и смутьянстве. Что ж, так оно и есть, и я нисколько не стыжусь признать это. Я усомнился бы в себе, в своих побуждениях, в своей честности, если бы вы перестали обвинять меня в несговорчивости и смутьянстве. Так уж повелось, что самые благородные, самые мужественные сыновья и дочери порабощенного народа восстают против своего врага, взрывают его мосты, пускают под откос поезда, выводят из строя машины. Только предатели и люди с психологией рабов ведут себя иначе. Мы должны быть несговорчивыми и смутьянами до тех пор, пока не станем свободны. Вы просите нашего сотрудничества. Очень хорошо. Вот вам одно-единственное условие: заявите о своей готовности обсудить с нами дату вашего ухода из колонии. Тогда, и только тогда, мы станем сотрудничать с вами! Сегодня мы отвергаем ваше приглашение. Мы не можем ответить вам ничем иным. Раб не сотрудничает с рабовладельцем! Предупреждаем вас, предупреждаем открыто и честно, что мы готовы разорвать свои цепи! Война объявлена!

Черные, как один, поднялись на ноги, бурно аплодируя Лэнвуду. Белые во всех концах зала вскакивали и поднимали кверху руки, требуя слова. Министр потянул за рукав Росли:

— Позвольте мне ответить ему.

— Дайте им сначала выговориться, — ответил Росли. — Тогда будет легче столковаться. Я их знаю.

— Они сорвут конференцию, — сказал министр.

— Не сорвут, — успокоил Росли. — Уж я-то их знаю. Пусть поговорят. Вон тот сзади, он, кажется, член той же группы? Я как будто встречался с ним в одном доме.

— Это кто-то новый, — заметил министр. — Кажется, его фамилия Удомо.

— Да, верно, Удомо, — подтвердил Росли. — Сейчас я его вызову.

Он встал.

— Слово предоставляется вон тому джентльмену в углу, сзади… Нет, не вам — африканскому джентльмену. Нет, не вам — справа от вас… Да, да, вам, сэр! Ваше имя, пожалуйста?

— Удомо. Группа «Свободу Африке»… Господин председатель!

Удомо чувствовал, что все глаза обращены к нему, что люди смотрят на него и ждут. Дрожь охватила его. Он сжал кулаки и поднял их до уровня плеч. Задержал дыхание. Слова складывались тяжело и стучали в мозгу.

— Господин председатель! Одна из присутствующих…

Он с трудом подбирал слова. Он напряг сейчас всю свою могучую силу, чтобы подчинить слова воле. И люди ощутили эту силу. Они напряженно следили за его искаженным гневом лицом.

— …Одна из присутствующих издевалась сейчас над Мхенди за то, что поднятое им восстание потерпело неудачу и народ его не сумел сбросить ярмо рабства. — Он поднял кулаки выше и стал отбивать такт словам. — Ее не волнуют убитые! Ваши руки, господа, слишком замараны кровью, так стоит ли расстраиваться из-за каких-то убитых черных! — Он замолчал и прислушался к тишине, воцарившейся в зале. Голос его окреп. — Она захлебывалась от злорадства. Захлебывалась потому, что раздавлена еще одна попытка туземцев завоевать свободу. Она предупредила нас — чего ждать в будущем. Что же! Мы не забудем! Только в следующий раз… в следующий раз… — повторил он голосом, осевшим от ярости, — только в следующий раз… — он поднял правый кулак высоко над головой, вскинул голову, глаза у него горели, — в следующий раз неудачи не будет. Даже если прольется море крови. Неудачи не будет! Да! Теперь и вы предупреждены! Неудачи не будет! — Он долго стоял так, с высоко поднятым кулаком, ощущая под устремленными на него взглядами звенящую тишину в зале; все его тело охватила неодолимая дрожь. Потом внезапно сел, обессиленный, изнемогший.

Еще секунду в зале стояла тишина, затем раздался восторженный рев африканцев. Даже Лэнвуд, Мхенди и Мэби кричали вместе со всеми. Заговорили между собой и англичане, словно вырвавшись из-под власти Удомо.

Министр в президиуме воскликнул:

— Боже мой!

— Да! Случай тяжелый, — сказал Росли.

— Он опасен — это сумасшедший какой-то.

Озорной огонек сверкнул в глазах долговязого лорда.

— Возможно, и вы вели бы себя не лучше, если бы нашу страну захватили немцы?

Не успел министр ответить, как Росли уже вскочил и начал стучать молотком.

Удомо посмотрел на трибуну. Туман в глазах рассеялся. Он снова различал людей. Отчаянная дрожь унялась. Тело наливалось силой. Председатель, кажется, улыбается. Удомо повернул голову. Лэнвуд смотрел в его сторону, стараясь поймать его взгляд. Вот лицо Лэнвуда засияло одобрительной улыбкой. Удомо улыбнулся в ответ и кивнул. Председатель начал говорить…

Мхенди окликнул:

— Майк…

— Уже поздно, — сказал Лэнвуд. — Спите. Нужно выспаться перед заключительной сессией.

— В чем дело? — спросил Удомо.

— Неужели нельзя подождать до завтра? — возмутился Эдибхой.

— Поди сюда на минутку, — попросил Мхенди.

— О боже! — простонал Лэнвуд.

Удомо встал с кровати и вышел в открытую дверь, соединявшую две спальни. Он, Лэнвуд и Эдибхой легли в большой спальне. Мхенди и Мэби — в маленькой. Лунный свет, проникавший через распахнутые окна, освещал ему путь.

Он присел на край постели Мхенди.

— Ты не спишь, Пол? — спросил Мхенди.

— Не сплю.

— Расскажи Майку, что ты рассказывал мне про дорогу через джунгли.

Мэби сказал:

— Я говорил Мхенди, что старики из горных селений уверяют, будто через джунгли есть дорога. Они убеждены в этом.

— Ну и что? — спросил Удомо.

— Неужели ты не понимаешь… — Мхенди старался побороть волнение.

— Не понимаю, — сказал Удомо.

— По ту сторону джунглей находится Плюралия, — сказал Мхенди.

Наступило долгое молчание. Потом Удомо кивнул в темноте.

— Да, — тихо проговорил он. — Да. Понимаю. Но ты уверен, что это так?

— Старики не станут болтать зря, — сказал Мэби.

— Сначала надо, чтобы ты завоевал свободу, — сказал Мхенди. — Тогда я смогу вернуться. Ты понимаешь, Майк?

— Да, — кивнул Удомо. — Да, понимаю…

— Это моя единственная надежда, — сказал Мхенди.

Удомо нашел в темноте плечо Мхенди и сжал его.

— Мы будем бороться за то, чтобы это сбылось, брат.

— Моя единственная надежда… — повторил Мхенди.

Удомо крепче сжал его плечо. Они долго молчали.

Наконец Удомо встал.

— Обещаю тебе, брат, — прошептал он.

Потом повернулся и пошел назад в большую спальню.

Часть вторая. Действительность

Лоис

1

Парижский экспресс подошел к перрону. Лоис заслонила глаза от ослепительного средиземноморского солнца. Из вагонов повалил народ. Надо сохранять спокойствие. Нечего метаться среди пассажиров. Он выйдет и сразу увидит ее. К чему метаться? Она отошла в сторону, обвела пассажиров взглядом, не задерживаясь на незнакомых лицах. Он выйдет и сразу увидит ее. На шее начала биться жилка. Как сильно привязалась она к нему за эти пять месяцев!

Мысль была какой-то отвлеченной — словно думала она не о себе, а о другом человеке. Он выйдет. Конечно же, он выйдет и сразу увидит ее. Ока прижала ладонью бьющуюся на шее жилку. Он… Вот он!

— Майкл! — И она сломя голову кинулась к нему. Опомнившись, заставила себя пойти шагом. Так закричать! Точно пустоголовая влюбленная девчонка!

— Лоис!

Он подошел. Лоис, будто сквозь туман, видела его огромную фигуру, блестящие глаза, широченную улыбку, ослепительно белые зубы. Она бросилась ему на шею и уткнулась лицом в плечо.

— Ах, Майкл… Дорогой… дорогой мой!

— Здравствуй, Лоис!

Они вышли из здания вокзала и пошли в город, приютившийся между горами и морем. Удомо взглянул вверх на горы, потом снова на гладкое, как зеркало, море. Безжалостное тропическое солнце жгло землю. Он снял пиджак, кинул его поверх чемодана и ослабил галстук.

— Замечательно! — сказал он.

— Я знала, что тебе здесь понравится… Ты завтракал?

— Где я мог позавтракать? В ресторане первого класса? Ты не должна была этого делать, Лоис.

— А как еще я могла вытащить тебя? Пришлось купить билет и послать.

— Но ведь это стоит бешеных денег.

— Зачем нужны деньги, если их не тратить? С собой в могилу все равно не заберешь. А мне таю хотелось, чтобы ты приехал. Так что не ворчи, пожалуйста.

— Ты невозможный человек, Лоис.

— Ну и пусть! Пошли, вон там есть кафе. Осторожно — машина! Здесь они ездят не по той стороне.

Они перешли улицу и сели за маленький столик под огромным пестрым зонтом, прямо на тротуаре. Лоис заказала фрукты и кофе.

Солнце и морской воздух позолотили кожу Лоис, сделали ее упругой и свежей. На ней было яркое ситцевое платье с плотно облегающим лифом и широкой пышной юбкой, — здесь, слава богу, можно было не кутаться.

— Ты прелесть, — сказал он.

— Очень рада… Только не смотри на меня так, Майкл. Под твоим взглядом я становлюсь глупой девчонкой. Могу разреветься или поцеловать тебя при всех.

— Я не возражаю.

— А я возражаю… Не забывай, что я чопорная англичанка.

— Ты прелестная англичанка.

— Перестань, Майкл!

Она потянулась через стол и сжала ему руку. Старенький почтенный официант, говоривший по-французски с сильным итальянским акцентом, ласково улыбнулся, глядя на них.

После завтрака они пошли через город, по отлого поднимавшимся улицам. Скоро виллы и приморские гостиницы остались позади. Самый город оказался всего-навсего разросшейся деревней. Нарочитая роскошь курортной части уступала здесь место обычной деревенской нужде. Встречавшиеся люди были сухощавы и смуглы. В их непринужденных движениях и речи Удомо почудилось что-то родное.

— Совсем как у нас, — сказал он, — и солнце такое же, только наше жарче, и люди такие же, только наши потемнее да покрикливей.

— Когда-нибудь я у вас побываю, — сказала Лоис.

— Они тебе понравятся.

Лоис перестала сдерживать себя — взяла его за руку. Они пошли вверх по пологому склону и скоро выбрались из города, оказались над ним. Капли пота блестели на лбу Удомо. Рубашка прилипла к телу. Сойдя с дороги, по которой они шли от самого городка и которая убегала, извиваясь, наверх в горы, Лоис опустилась на траву.

— Привал на полпути, — сказала она.

Удомо сел рядом и вытер лоб.

— Ух! Ну и жара! Я весь мокрый. А ты почему нет?

— Привычка. Я же здесь выросла.

— Но я-то вырос в Африке.

— У вас не такое солнце. У нас жара сухая, а у вас влажная, липкая. Ты к своей привык, а я к своей.

Он потянулся к Лоис. Но его остановил звук голосов. По дороге шли двое крестьян, ведя за собой вереницу нагруженных осликов. Проходя мимо, они поздоровались с Удомо и Лоис.

Далеко в море виднелся пароход, он казался неподвижным, пока не нырнул вдруг за линию горизонта. Необъятная, одушевленная масса воды мирно дремала под утренним солнцем. Не видно было даже белых брызг от разбивающихся о берег волн.

— Пора идти. — Лоис вскочила на ноги.

Земля здесь поднималась террасами, покрытыми простиравшимися на много миль виноградниками.

Они дошли до места, где начинался крутой подъем. Здесь проселочную дорогу, идущую дальше в горы, пересекала узенькая тропинка. Они свернули по ней вправо.

— Вот мы и дома, — сказала Лоис.

Коттедж стоял на большом ровном участке, обнесенном изгородью. Вокруг дома росли чахлые фруктовые деревья, сбоку расстилался давно не стриженный газон, тут же валялись обломки детских качелей; альпийский садик, разбитый когда-то перед верандой, зарос сорняками.

Лоис быстро прошла вперед и открыла дверь. На пороге она повернулась к Удомо. Лицо у нее вдруг стало совсем детским.

— Добро пожаловать в мое родовое поместье, Майкл.

Он поставил чемодан, и, переступив порог, привлек Лоис к себе. Когда она подняла наконец на него глаза, они были мокры.

— Ты всегда делаешь то, что надо, Майкл.

— Тебе очень дорого — все это?

— Дороже нет ничего на свете.

Он пропустил сквозь пальцы пряди ее сильно отросших волос.

— Скажи, что ты меня любишь, — попросила она.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Милый…

Они лежали рядом на траве перед домом. Солнце уже утратило свой беспощадный металлический блеск и мирно покоилось на западе, по ту сторону огромного водного пространства. Теперь оно освещало только самые высокие вершины. В медленно надвигающихся сумерках это были единственные островки света.

Лоис отыскала старый заржавленный серп, и Удомо, выспавшись, принялся ловко орудовать им. Теперь лужайка, на которой они лежали, могла сойти за настоящий — хоть и пожелтевший — газон.

Юркие короткохвостые ящерицы шныряли по стенам дома, они двигались взад и вперед, по кругу и по диагонали. Взрослые — длиннохвостые и важные, держались с достоинством. Они оживали только, когда нужно было выбросить язык и схватить глупую зазевавшуюся букашку.

— Прислушайся, — прошептала Лоис.

В наступающих сумерках набирал силу хор цикад.

— Совсем как дома, — сонно пробормотал он.

Лоис перевернулась на живот, приподнялась, опираясь на локти, и заглянула в его обращенное к небу лицо.

— Это и есть твой дом, Майкл. Если бы мы могли прожить здесь всю жизнь!

Он открыл глаза. Лоис прочла в них предостережение.

— Не прячься в свою скорлупку, Майкл.

— Ты же знаешь, что я должен вернуться.

— Ничего ты не должен.

— Должен. Ты сама знаешь.

— Знаю. Но дай мне помечтать, не прячься сразу же. Ведь правда, было бы чудесно прожить здесь всю жизнь. Я хочу помечтать. Я знаю, что твоя мечта о свободе уведет тебя, но можно и я помечтаю, что это наш дом на всю жизнь?

Тень подбиралась уже к самым высоким вершинам. Только над горизонтом еще виднелась золотая полоска солнца. Синие краски неба быстро сгущались. Все громче звенели цикады.

— Теперь ты рассуждаешь по-женски.

— Но, милый, я ведь женщина. Женщина в полном смысле слова. Даже больше, чем мне бы того хотелось. Ну и пусть, и не мешай мне мечтать. Я же знаю, что это не пустая мечта, что мы и правда могли бы быть счастливы. — Горечь закралась в ее голос. — Но знаю я и то, что очень скоро твоя мечта лишила бы тебя покоя. И тогда я не стала бы держать тебя, Майкл. Потому что это не было бы настоящее счастье.

Он посмотрел в темнеющее небо.

— Лоис…

Она чувствовала, что сейчас мысли его далеко. Такое лицо у него бывало всякий раз, когда он думал об Африке. Даже голос становился другим — отчужденным.

— Что?

— Я думал… Может быть… Если все пойдет, как мы наметили… Когда мы завоюем свободу… Я думал, может быть, ты согласишься приехать ко мне. — Он снова посмотрел на нее.

«Как мы близки сейчас, — думала она. — Никогда физическая близость не дает столь сильного ощущения родства. Его дает только близость духовная, и то в редкие минуты…» Она не знала, какими словами ответить ему.

— Что я должна сказать, Майкл?

— Скажи просто «да».

— Да, Майкл, да!

— Хочешь, я расскажу тебе, как прошел конгресс? Мы не надеялись на такой успех…

— Нет, — твердо сказала она. — Эти дни принадлежат мне, только мне, и я не хочу ни слова слышать о политике. Мы будем купаться, бродить по городу, ходить в горы; мы приведем в порядок этот домик… Но о политике говорить не будем. Твой секретарь в отставке — до тех пор, пока мы не вернемся домой. Решено?

— Ладно.

— Обещай.

— Обещаю… Вот только Мэби просил передать, что он приедет к нам дня на два перед нашим отъездом.

— Отлично… Ну, а что мы будем делать сегодня вечером? Можно спуститься в город и поужинать в какой-нибудь гостинице, можно пойти в гости к кому-нибудь из моих знакомых или нанять моторную лодку и объехать самые роскошные курортные места вдоль побережья, где есть и миллионеры, и кинозвезды, и злачные места. Что ты предпочитаешь?

Он захватил в кулак прядь ее волос и притянул ее к себе, так что она уткнулась ему лицом в грудь.

— По-моему, нам и здесь хорошо.

— Ты прав, Майкл! Беда только — послушай, как звенят комары. Они съедят нас живьем.

— Тогда пойдем в дом… О, черт! — Он шлепнул себя по лбу.

Смех ее оборвался. Она звонко хлопнула себя по шее. Оба побежали в дом. Миром завладели мрак и обитатели ночи.

— Рад, что приехал?

Он поставил лампу, которую собрался было зажечь, и повернулся к ней.

— Очень рад. Поди сюда.

Глаза его загорелись желанием. Она шагнула к нему.

— И я тоже, — тихо сказала она.

Мягкий лунный свет проникал сквозь окно в комнату.

— Спишь, Майкл?

— Нет.

— Мы, наверное, переели за ужином.

— Он был очень вкусный.

Комары сердито пищали по ту сторону окутывавшей кровать москитной сетки.

— Расскажи мне о своей семье. Твоя мать жива?

— Да.

— А отец?

— Он умер уже после моего отъезда. Не так давно.

— Значит, твоя мать теперь одна? Или у нее есть еще дети?

— У нас в доме есть еще женщины. Мать была третьей женой отца. И я у нее единственный ребенок. У отца была небольшая ферма, ее получил сын первой жены. Так у нас заведено.

— Мать пишет тебе?

— Она неграмотная. У нас в деревне до меня только один мальчишка ходил в миссионерскую школу. Деревня маленькая, и все жители неграмотны…

Голос у него был совсем сонный, и она оставила его в покое. Лунный свет упал ему на лицо. Она приподнялась на локте и долго смотрела на него, не отрывая глаз. Затем положила ладонь ему на щеку и уснула.


2

Мэби сложил ладони рупором и крикнул:

— Лоис, Майк!

Они заплыли далеко, в волнах мелькали только их головы. Он снова крикнул, на этот раз громче. Лоис подняла руку. Затем они поплыли назад.

Мэби пошел обратно к огромному валуну, в тени которого была разостлана простыня, — там они оставили одежду и корзинку с едой. Он стащил рубашку и растянулся на простыне. Утреннее солнце не было жарким. Дул легкий ветерок. Мэби закрыл глаза и стал изучать кровавую мглу, просвечивавшую сквозь опущенные веки. Малюсенькие подвижные крапинки были настроены очень бодро. Интересно, какие это шарики— белые или красные? И нет ли среди них Пола Мэби? Или Лоис Барлоу? Или Майка Удомо? А может быть, его тело всего-навсего вместилище какой-то неизвестной формы жизни? А собственно, что такое кровь? Господи, до чего он устал! Ехать от самого Парижа в сидячем вагоне — это вам не шутка. Под конец даже подушки стали казаться кирпичами. До него донеслись их голоса, Мэби нехотя открыл глаза и сел. Оглядел пляж из конца в конец. Только несколько ребятишек в отдалении. И тут он увидел их.

Они шли к нему, взявшись за руки, мокрые и сверкающие на солнце. Темно-коричневый Удомо стал совсем черным, а Лоис так и светилась, отливая золотом и бронзой.

«Любовники», — подумал он. Запечатлеть бы в памяти этот миг, воплотить его в дереве, которое проживет сотни лет, и назвать скульптуру «Любовники». Хорошо бы взять черное дерево и какое-нибудь светлое, золотисто-коричневого тона. Вот только как соединить руки? С этим пришлось бы помучиться.

— Здравствуйте, Пол, — крикнула Лоис.

— Мы ходили на вокзал в пятницу и в субботу, — сказал Удомо.

— Но вы не приехали, — прибавила Лоис, — и мы уже потеряли всякую надежду увидеть вас.

— Итак, по прошествии десяти дней вы все еще влюблены друг в друга?

— Бросьте, Пол! Не надо! День такой чудесный, мы так рады вам… — Ее глаза сияли счастьем.

Удомо энергично растирался полотенцем.

— Ночь в сидячем вагоне хоть кого приведет в уныние. А потом я долго лез на гору только затем, чтобы убедиться, что вас нет дома. Когда вы встаете?

— Вы завтракали? — спросила Лоис и начала распаковывать корзинку.

— Мы, правда, тебя сегодня не ждали, — сказал Удомо. — Ведь мы вечером уезжаем.

— Ни один из вас так и не ответил на мой вопрос.

— На какой вопрос? — спросила Лоис.

— Я спросил: правда ли, что, пробыв вдвоем десять дней, вы все еще влюблены друг в друга?

— Мне показалось, что это был не вопрос, а утверждение.

— Пусть так. Ну и что вы на это скажете?

— Пол, вы не в духе. Съешьте лучше что-нибудь.

Мэби вдруг рассмеялся, но невесело.

— Да, я не в духе. Когда вы выходили из воды, у вас обоих был такой счастливый вид. И я вдруг понял, как я одинок. Извините меня.

— Ах, Пол, — Лоис коснулась щекой его щеки, — не вам это говорить, имея столько приятельниц, да еще таких милых.

— Оставим это. Но серьезно, до чего приятно видеть вас обоих. А теперь я скажу вам, зачем, собственно, я приехал. Я собираюсь подняться вон на ту гору. Возможно, мне больше не представится такой случай. А я очень хочу еще раз взглянуть на деревню.

— На какую деревню? — спросил Удомо.

— Вы ему не рассказывали?

— По-моему, рассказывала, — ответила Лоис. — Разве нет?

— Нет.

Мэби видел нежность, засветившуюся в ее глазах, когда она посмотрела на Удомо, видел и его ответный взгляд. Мэби показал на вершину, торчавшую в самом центре горной цепи.

— Там развалины сарацинской деревни. Она была построена еще до крестовых походов, когда магометане вторглись в Южную Европу и покорили ее. Когда-нибудь в Африке будет воздвигнуто здание, которое — я надеюсь — будет называться Музеем Африки. И экспонаты, собранные там — я надеюсь — докажут всему миру, как талантлива Африка, как богата ее литература, живопись, скульптура, музыка, как оригинальны ее кустарные ремесла. И на стенах этого здания я хочу написать фрески. На одной из них будет изображена и эта сарацинская деревня. Вот почему я хочу взглянуть на нее еще раз.

— Мы пойдем с тобой, — сказал Удомо.

— В таком случае надо собираться домой, — заметила Лоис. — Только я не знаю, Пол, не слишком ли это утомительно для вас? Вы ведь очень устали. Надо было вам приехать вчера.

— Из парижских кафе не так-то просто выбраться, — ответил Мэби. — Была там одна хорошенькая девочка с зелеными глазами и волосами цвета соломы, по имени Моним…

— И вы еще жалуетесь на одиночество, — рассмеялась Лоис.

— Будто вы не знаете, что можно испытывать одиночество, находясь с кем-то в постели… Но хоть роман и был мимолетным, есть что вспомнить. Как это сказано?..

Ты, книга юности, прочитана, увы!
Часы веселия, навек умчались вы!
О, птица-молодость, ты быстро улетела,
Ища свежей лугов и зеленей травы[10].

Облака медленно плыли по небу. Весь мир был объят покоем.

— Да, — сказала Лоис, — но я больше люблю другое четверостишие, может быть, потому, что оно гораздо созвучнее мне. Вот на какие строки откликается мое сердце:

Блажен, кто на ковре сверкающего луга,
Пред кознями небес не ведая недуга,
Потягивает сок благословенных лоз
И гладит бережно душистый локон друга[11].

Она перевела взгляд с Удомо на Мэби.

— Вот и все, что мне нужно для полного счастья, — тихо сказала она.

Мэби смотрел на море. Удомо не сводил глаз с Лоис.

— У меня чувство, что я лишний, — мягко сказал Мэби.

— Нет, милый. Какой же вы лишний. Просто раз в жизни мне захотелось быть только женщиной… И я сейчас говорю то, что думаю.

— В эту минуту я очень завидую тебе, Майк, — сказал Мэби.

Удомо улыбнулся:

— Тебе предоставлялись все возможности.

— Правильно. И я ими не воспользовался.

— И если бы начать все сначала, — сказала Лоис, — вы снова не воспользовались бы. Вы боитесь связать себя — вот в чем ваше несчастье, Пол.

— Боюсь, но не в том смысле, в каком вы думаете, — проговорил Мэби.

Лоис внимательно посмотрела на него, словно что-то от его настроения вдруг передалось ей. Она поспешно встала:

— Если вы хотите лезть сегодня на гору, надо идти.


На полпути Мэби остановился. Пот катился с него градом. Следом за ним шла Лоис. За ней Удомо. Мэби отер лицо и выжал мокрый платок.

— Пить?

Удомо спустил с плеч рюкзак и передал его Лоис.

— Воды с вином или просто воды?

— Воды с вином.

— А ты, Майкл?

— Апельсин, пожалуйста.

Она передала Мэби термос и вытащила два апельсина. Вершины Приморских Альп растворялись вдали в опаловой голубизне безоблачного неба.

— Ненавижу горы, — сказал Мэби.

— По их склонам люди добираются до вершин, — возразила Лоис.

— Их так и хочется одолеть, — сказал Удомо.

Лоис рассмеялась. Насмешка мелькнула у нее в глазах, порхнула по губам. Она взяла Удомо за руку и сказала:

— Мужчина испокон веков в победах ищет спасения от внутреннего разлада! Неудовлетворенность собой — вот что заставляет его лезть на неприступные горы, мечтать о завоевании космоса, о путешествиях на Луну. Все это не что иное, как желание уйти от самого себя, проявление врожденной неуверенности в себе. Мужчина по сей день не обрел душевного равновесия и, пока не обретет, будет вечно устраивать революции, покорять горы, летать на Луну и взрывать бомбы невиданной силы.

— А женщина? — спросил Мэби.

— Женщина равновесие обрела. Конечно, и среди нас есть такие, что рвутся к заоблачным высотам, но в большинстве своем мы примирились со своей земной участью. Для нас ход жизни неизбежен, как смена времен года. Возможно потому, что мы своей плотью участвуем в этом вечном движении. Во всяком случае, мы не так уж стремимся к бессмертию. Мы не лезем на неприступные горы, не мечтаем о путешествии на Луну, не взрываем бомб. Но зато все свои силы отдаем новой жизни. Должно быть, по существу женщина свободнее мужчины, потому что добивается свободы только тот, кто лишен ее. Свободным не надо завоевывать свободу, сильным не надо утверждать свою силу…

— Пошли-ка лучше, — сказал Мэби.

Он отдал ей термос и быстро зашагал вверх по узкой извилистой горной тропе. Лоис и Майкл полезли за ним.

Подъем становился круче, тропка постепенно сужалась. Скоро она стала такой узкой, что двоим было уже невозможно идти рядом. Удомо пошел сзади. А сильно опередивший их Мэби все лез и лез вверх, так что за ним было трудно угнаться.

Расстояние между ними и Мэби увеличивалось. Лоис ускорила шаг, галька осыпалась у нее под ногами.

Но она не боялась. За ней шел Майкл, а она знала, какой он сильный. Он не допустит, чтобы с ней что-нибудь случилось. Женщина живет полной жизнью, только когда рядом с ней мужчина, ее защитник. Только тогда.

Мэби остановился и посмотрел назад. Потом пошел дальше и скоро исчез из виду, скрывшись за поворотом. «Теперь он вышел на солнце», — подумала Лоис. Сразу за ней, вселяя в нее спокойствие, подымался Удомо. У Лоис застучало в висках. Ничего, Майкл идет сзади, все хорошо! Она вдруг покрылась холодным липким потом. Ничего, Майкл тут, рядом. Они дошли до залитого солнцем пространства, где останавливался передохнуть Мэби. Море было далеко внизу. Лоис посмотрела вниз, и у нее закружилась голова. Она остановилась и закрыла глаза. Но тут же рука Удомо легла ей на плечо, и она справилась с головокружением. Повернув голову, дотронулась губами до его руки и пошла дальше.

— Не надо смотреть вниз, — сказал он.

— Уже прошло, — ответила она.

Вершина горы была совсем близко. Мэби перегнулся через сложенный из неотесанных камней парапет и крикнул:

— Лезьте сюда!

Он немного понаблюдал за ними и опять скрылся из виду.

Наконец они добрались до вершины. Мэби сидел на солнце, прислонившись спиной к полуразвалившейся стене дома.

Лоис с трудом доплелась до него. Удомо спустил с плеч рюкзак и оглядел то, что было когда-то сарацинской деревушкой.

— Какая крошечная, — сказал он. — Но чего ради они забрались сюда?

— Чтобы по ночам чувствовать себя в безопасности. Не забудь, что они были завоевателями, — ответил Мэби.

Удомо покачал головой и рассмеялся. Он стал осматривать развалины.

— Просто не верится. Сколько же их тут могло поместиться?

— Кто знает, — ответила Лоис, — скорее всего, они скрывались в горах отрядами, человек по двадцать.

— С лошадьми?

— Да.

— Черт! Тут же повернуться негде! Подумать только, ведь и лошади проделывали этот путь!

— Не забудь, что они были завоевателями, — повторил Мэби.

— Надо было и нам загнать своих завоевателей в горы, — сказал Удомо.

— И вот все, что осталось от них, — задумчиво проговорил Мэби. — Развалины на вершине горы. Завоеватели пришли и ушли. И это все.

— Не совсем все, — возразила Лоис. — Память о них сохранилась в смуглой коже и в характере горцев. Да и в музыке тоже.

— Это правда, — медленно сказал Мэби, — но никаких вещественных следов их победы, кроме этих вот выбеленных солнцем развалин, не сохранилось.

— И все же когда-то они победили, — сказал Удомо.

— А что толку от такой победы? — возразила Лоис.

— Она доказывает, что эти люди жили и что они обладали мужеством, — сказал Удомо. — Доказывает, что они были настоящими мужчинами и действовали, как подобает мужчинам.

Мэби посмотрел на Удомо и подумал: здесь он такой же, как все, здесь не чувствуется его внутренней силы. Мэби принялся набивать трубку. Лоис вынимала из рюкзака еду, фрукты и термосы. Никто из них, казалось, не замечал палящего солнца.

— А вот это, — задумчиво сказал Мэби, — результат их действий. Вот эти побелевшие камни. И, может, среди них лежат превратившиеся в белую пыль и гальку человеческие кости и кости животных. Помните, Лоис?

И спят в песках по наши времена
Влюбленные, поэты, короли,
И знают, что пустыни белизна
Не их удел, но участь всей земли;
Что опустеют тучные поля,
Что обретут влюбленные покой
И станет наша бренная земля
Навеки отпылавшею звездой[12].

— Вот все, что осталось от былого могущества. Какой же смысл всего этого?

— Смысл тот, что мы живем, Пол, — сказала Лоис, — и участвуем в хороводе жизни.

— Как дети?

— Да, милый. Как дети. Бессмертия нет. Мы живем только раз. Вот почему — мне незачем скрывать это от вас, Пол, — вот почему я решила не отказываться от счастья с Майклом в настоящем. Я хотела бы, чтобы он навсегда остался здесь со мной. Я знаю, мы могли бы быть счастливы, могли бы иметь детей и прожить долгую и счастливую жизнь. По-моему, это и есть настоящая жизнь. В ней я вижу больше правды, больше смысла, чем в вашей мечте об освобождении. Если бы я хоть на секунду поверила, что осуществление вашей мечты может что-то изменить в мире, я никогда не посмела бы сказать ему это. Но я знаю…

Удомо подошел к ней, сел рядом и обнял.

— Это не мечта, — сказал он. — И даже если это мечта, для меня она реальнее того, что ты называешь настоящей жизнью… Я никогда не читал стихов, как ты или Мэби, но я верю, что они прекрасны. Для меня же прекрасна мечта об освобождении моего народа. Прекрасна свобода. Я знаю, вы думаете, что меня ничто не интересует, кроме политики. Но это не политика. Это мой народ, Лоис. И для меня это поэзия.

Лоис высвободилась из его объятий и подошла к парапету.

— А я думаю, что каждый из вас по-своему прав, — сказал Мэби.

Лоис перегнулась через парапет. Далеко внизу расстилалась зеленая земля. Там, где кончалась земля, начиналось море, казавшееся отсюда черным.

«Я совсем потеряла гордость, — думала она, — даже странно».

Мэби перевел взгляд с Лоис на Удомо. «Я ошибся, — подумал он. — Он и здесь кажется больше всех, увереннее всех».

Лоис повернулась и подошла к ним.

— Хорошо, Майкл. Сейчас ты принадлежишь мне. Это наше счастье — счастье сегодняшнего дня. Мое и твое. А когда придет время тебе уходить, я не стану тебя удерживать.

Она села рядом с ним. Он взял ее руку в свою.

— Важно то, что у человека в сердце, — сказал Удомо. — Наступит день, и ты приедешь к нам, ко мне. Если я уйду, это вовсе не будет означать, что я ушел навсегда. Ты приедешь ко мне. Мы же договорились.

— Но вас может постичь неудача, Майкл. Тебя могут убить.

— Неудачи не будет, — сказал Удомо.

— Да, — подтвердил Мэби. — На этот раз неудачи быть не должно.

— И ты можешь измениться, — продолжала Лоис. — А я хочу, чтобы наша любовь осталась неоскверненной, чистой, или пусть не будет никакой. Никогда еще у меня не было ничего прекраснее этой любви.

— Вот почему я побаиваюсь вас, женщин, — сказал Мэби. — Вы сами творите себе кумиров, а потом предъявляете к ним непомерные требования. Ну, а я для этого слабоват.

— Я не изменюсь, — сказал Удомо.

— Да она вовсе не о том, Майкл, — нетерпеливо перебил его Мэби.

— Ешьте поскорее и давайте собираться в обратный путь, — сказала Лоис. — А то мы не попадем домой вовремя.

— Лоис, — мягко сказал Мэби, — даже Майкл — всего лишь человек.

— Садитесь поближе и ешьте. — Лоис прислонилась к плечу Удомо.


3

Мрачным, холодным сентябрьским вечером, через неделю после их возвращения с юга, Эдибхой уехал в Панафрику. Проводить его на вокзал пришли все: Лоис, Удомо, Джо Фэрз, Лэнвуд, Мхенди, Мэби. Удомо держал пакет с сотней экземпляров последнего номера «Освободителя» — журнала, который они печатали на ротаторе. Эдибхой должен был увезти его с собой. Они толпились вокруг него — истекали последние минуты. Лицо Эдибхоя сияло, как обычно, радостной улыбкой.

— Не забывайте, вы — наш Иоанн Креститель, — говорил Лэнвуд. — Прокладывайте же нам путь.

— Берегите себя, — сказала Лоис.

— И пиши изредка, — прибавила Джо Фэрз.

— Спасибо за все, Джо, — сказал Эдибхой. — Вы обе много сделали для всех нас, а ты очень много сделала для меня. Спасибо! И вам, Лоис, спасибо. Берегите тут моего земляка.

Все были немного навеселе. Даже Лэнвуд и Удомо. Выпито было две бутылки шампанского.

— Приготовь мне там домик, — сказал Мхенди, — и пусть меня ждет в нем простая милая женщина.

— Будет сделано, друг! Будет сделано!

— Прошу пассажиров занять места, — раздался голос кондуктора.

Эдибхой повернулся к Удомо, улыбка исчезла с его лица. Глаза стали холодными и серьезными.

— Что ж, земляк, пора…

— Да, — сказал Удомо, — и помни, я жду.

Они крепко пожали друг другу руки. Удомо почувствовал, что Эдибхой кладет ему что-то в карман.

— Тебе они здесь пригодятся.

— Для меня важнее другое.

— Я знаю, земляк. И не подведу.

Кондуктор быстро шел вдоль состава, закрывая двери.

— О, Дик… — Казалось, Джо Фэрз только сейчас поняла, что он действительно уезжает. Она порывисто обняла его и отвернулась.

Эдибхой пожимал всем руки.

— Побыстрей! — крикнул кондуктор и, приложив к губам свисток, засвистел.

Эдибхой вошел в вагон. Поезд тронулся.

«Вот так и он уедет», — подумала Лоис. И тут же почувствовала на себе внимательный взгляд Мэби.

— Вот так и он уедет, — прошептала она.

— Так уедем мы все. Мы принадлежим Африке, а не Африка нам.

Эдибхой высунулся в окно вагона.

— Теперь все зависит от тебя, — крикнул Удомо. В голосе его звучало волнение.

Эдибхой молча кивнул. Его белый платок долго трепетал в окне, пока наконец не исчез из виду.

— Начало положено, — сказал Лэнвуд.

Удомо сунул руку в карман и нащупал пачку фунтовых банкнот, которые положил туда Эдибхой.

— Да, — сказал он, — начало положено. Пошли!

Когда они выходили из здания вокзала, Лоис взяла его под руку.

В тот же вечер Удомо перевез к ней свои вещи.


Месяц спустя Джо Фэрз потеряла работу.

В свое первое безработное утро она вышла в гостиную в легком халатике. Удомо сидел за письменным столом в углу возле стеклянной двери — он превратил этот уголок в свой кабинет — и читал первое письмо от Эдибхоя.

— Привет, Майк! Вы уже завтракали?

Он на миг поднял глаза:

— Давным-давно. Вместе с Лоис.

— Несколько дней я буду отсыпаться. Боже, до чего хорошо не работать. Эту неделю я, пожалуй, не буду искать новую. Хотите кофе?

— Хочу.

Она пошла варить кофе.

«Пустое письмо, — разочарованно думал Удомо. — Правда, Эдибхой недавно приехал. Глупо ожидать чего-то, кроме известия о приезде. И все же…»

Он отложил письмо и стал перепечатывать статью для следующего номера «Освободителя». Если бы только можно было печатать его в типографии! Эти проклятые восковки съедали у них с Лоис все время. Ничего, когда-нибудь у них будет и типография. Он работал, не отрываясь, пока не вошла Джо Фэрз, неся поднос с кофе и завтраком.

— Ух, какая роскошь! — воскликнула она.

Она поставила поднос на табурет, бросила на пол подушки с дивана и уселась, прислонившись спиной к стеклянной двери. Длинные золотистые волосы в беспорядке падали ей на лицо, рассыпались по плечам. Халатик распахнулся, обнажив ногу до самого бедра.

— Вот это жизнь! Как жаль, что я потеряла работу сейчас, а не когда вы с Лоис были на юге. Я бы приехала к вам. Обожаю солнце!

Удомо взглянул на ее стройную обнаженную ногу.

— Вам не мешало бы одеться.

Джо покатилась со смеху.

— Ну, Майк, не разыгрывайте из себя святошу.

— Мне нужно работать.

— А я вас отвлекаю? — Она, казалось, была в полном восторге.

— Да! — холодно ответил он.

— Разве я вам не нравлюсь?

— Вы мне нравитесь, но мне нужно работать. Можете помочь мне, если хотите.

— Нет, только не сегодня.

— Тогда уходите и не мешайте мне.

Она наблюдала за ним, сдвинув брови.

Он снова принялся печатать, но сосредоточиться уже не мог.

— Майкл! Так вас называет Лоис. Майкл! Она выговаривает это имя, будто поет. Майкл!

Он старался не смотреть на ее ногу, но глаза не слушались его.

— Если вы будете мне мешать, я скажу Лоис.

— Большой, сильный Майкл жалуется Лоис, — насмешливо воскликнула она. — Ну и жалуйтесь на здоровье! А что вы ей скажете? Что если бы у вас этого не было на уме, то и я бы об этом не подумала?

— Неужели вы могли бы предать свою подругу?

— А вы, Майк, неужели вы могли бы предать любимую женщину, да еще ту, которая боготворит землю, по которой вы ступаете?

Она встала. Удомо не сводил с нее глаз. Он чувствовал, что пьянеет при мысли о ее молодом теле, стройных ногах, скрытых теперь халатом, от вида ее золотистых волос.

Она взяла поднос и пошла к двери.

— Джо…

Она обернулась.

— Что вам?

— Лоис — ваша подруга.

— И ваша любовница.

— Не стоит о ней так говорить.

— Но это так.

— Она хороший человек.

— Совершенно верно. Я ухожу.

Он встал и двинулся к ней.

— Поздно.

— Я знаю, что поздно. Вы уже предали ее.

— Почему вы это сделали?

— Потому что я— женщина, потому что я молода, потому что я ей завидую — вы ведь все любите ее, — потому что мне приятно сознавать свою силу и потому что это вы…

Он коснулся ее и почувствовал, что она вся дрожит. Дрожь охватила и его. Он притянул ее к себе одной рукой. Взял у нее поднос и поставил на стул. Она вздохнула, открыла дверь и первая пошла по коридору к себе в комнату. Глаза у нее сияли торжеством. Она переступила порог, повернулась к нему, подняла глаза на него, и ей вдруг стало страшно…


Когда Лоис вернулась домой из школы, оба усердно печатали.

— Господи, эти чертенята были сегодня невыносимы. Как дела, Майкл? — Она нагнулась и поцеловала его в щеку.

— Пойду заварю чай, — сказала Джо Фэрз.

Удомо встал и потянулся.

— Сходим вечером к Мэби. Я сегодня хорошо поработал.

— Не могу, милый. Нужно проверить кучу тетрадок. Но ты иди. Пол будет рад тебя видеть. — Она подошла к письменному столу. — А! Письмо от Эдибхоя. Что он пишет?

— Ничего особенного. Прочти сама. Рассказывает, как доехал.

Лоис взяла письмо и заметила, что ее рука дрожит. Она знала, в один прекрасный день придет вот такое письмо, и он соберется и уедет. Но это будет не скоро. Может, через год, может, и больше. Ну, конечно… Она ухватилась за эту мысль, дрожь в пальцах унялась. Она посмотрела на Удомо с какой-то особой нежностью.

— У тебя усталый вид, Майкл.

— Я много работал.

— Как хорошо, что Джо помогла тебе.

— Жаль только, что она много болтает.

— Она еще очень молода. Не сердись на нее.

— Да нет, в общем, она молодец…

Джо Фэрз вернулась с чаем.

— У тебя вид не лучше, чем у Майкла. Вы что, весь день не выходили из дома?

— Да. — Джо смотрела мимо нее.

Лоис вскользь подумала, что Джо, похоже, чем-то подавлена.

— Сходила бы ты с Майклом к Мэби. Сделайте крюк и пройдитесь парком. Вам обоим не мешает подышать свежим воздухом. А к вашему приходу я приготовлю ужин.

— Я лучше останусь дома, — поспешно возразила Джо. Она взглянула на Лоис и тут же отвела глаза. «Я должна как-то объяснить», — подумала она. — Мне нужно привести в порядок свои платья. Я, наверное, съезжу в Париж на несколько дней.

— Иди, иди, проветришься немного.

Джо лихорадочно искала другую отговорку, но ничего не могла придумать. Встреча с Мэби страшила ее. Он только посмотрит на нее своими большими холодными глазами и сразу обо всем догадается. И что тогда? Да нет, совсем не Мэби она боялась, а Удомо. Или нет? О господи! Она почувствовала, что Удомо наблюдает за ней, и задрожала. Удомо поставил чашку.

— Ну, марш! — сказала Лоис. — Ужин будет готов в девять. Постарайтесь не слишком опаздывать и передайте Полу от меня привет.

Джо Фэрз нехотя встала, надела пальто и вышла вслед за Удомо на улицу, в промозглые вечерние сумерки.


В эту ночь Джо Фэрз долго не могла уснуть. Пол ничего не заметил. У него были гости, и он не вглядывался в нее. А Удомо? Она уже и в мыслях не могла называть его Майком. Удомо, Удомо, Удомо. Завтра утром она уедет в Париж. Очень жаль, что она уезжает и не сможет печатать восковки, — вот и все, что он сказал ей, когда они шли через парк. Она готова сделать все, что угодно, только бы он не смотрел на нее, как на самую последнюю дрянь, только бы не чувствовать себя последней дрянью. Лоис ничего не поняла, ни о чем не догадалась. Ничего не поняла и ни о чем не догадалась. Но ведь я же люблю его! Мерзкая тварь! Нашла в кого влюбиться! У детей есть матери. У меня нет. Будь у меня мать, я бы уткнулась ей в колени и выплакала свое горе. У всех есть матери. У меня был только отец, он женился на другой, и та женщина сделала все, чтобы я ушла из дому. Жалкая, грязная потаскушка — говорят его глаза! Боже мой! Разве так плохо — хотеть быть любимой? Любишь, любишь всем сердцем, а в ответ читаешь в его глазах, что ты — жалкая, грязная потаскушка! Мамочка милая, которую я никогда не знала…

— О боже!

Она откинула одеяло, надела халат и пошла в ванную. Мертвая тишина стояла в доме. Полоски света под их дверью не было. Она ощупью нашла в темноте аптечку. Можно обойтись и без света. Взяла флакон. Нет, без света все-таки не обойдешься. Повернула выключатель. Налила в стакан воду, положила в рот таблетку и запила. «Теперь-то уж усну, — решила она, — крепко, до утра». Вернулась к себе в комнату и легла в постель. Грелка остыла, и она выкинула ее. Поплотнее укуталась в одеяло и закрыла глаза. Но все равно заснула не скоро.

В соседней комнате лежала Лоис и думала: что-то сегодня было не так. Может, Майкл стал охладевать к ней? Может, она допустила какую-то неловкость? Никогда еще их ласки не были так холодны.

— Майкл…

Спит. Пусть спит. Просто он очень устал. Это такой деликатный вопрос, тут надо быть очень осторожной. Тут сплеча рубить нельзя. Придется преодолеть неловкость и поговорить с ним, иначе можно все погубить. Когда любишь, отвечаешь желанию любимого, даже если тебе не очень этого хочется. Это — одна из самых серьезных опасностей, которые подстерегают любовь, особенно в самом ее начале. Мы еще поговорим об этом, милый. Она повернулась на бок, легла поудобнее и закрыла глаза.

Джо Фэрз проснулась в испуге.

В первый момент ей показалось, что голова Удомо упирается в потолок. Он сдернул с нее одеяло и простыню и стоял, глядя на нее, глубоко засунув руки в карманы халата. Она мельком, как о чем-то далеком, вспомнила: они с Лоис ходили в одну из суббот покупать этот самый халат. Лоис!..

— Лоис! — прошептала она.

— Она ушла. Уже поздно, скоро десять, — сказал он неприязненно, развязывая пояс халата. На какой-то миг в ней поднялся протест, но тут же ее захлестнуло желание. Только поласковее, пожалуйста, поласковее.

— Будь поласковее со мной, Майкл, — сказала она и подвинулась, давая ему место.

На этот раз дрожь охватила только ее одну.


4

Удомо поднял голову и прислушался. Что-то стукнуло у входной двери — или это ему показалось? Все было тихо, дверь никто не отпирал. Но ведь стук был ясно слышен. Он оттолкнул стул, встал и быстро вышел из комнаты. Да, он не ошибся — приходил почтальон. Лежащий на коврике зеленовато-голубой конверт был знаком ему. Письмо от Эдибхоя. Он постарался побороть охватившее его волнение. Вполне возможно, что и это письмо ничем не отличается от предыдущих. Вот уже три месяца каждый зеленовато-голубой конверт пробуждал в нем надежду и каждый раз — ничего нового. Ничего! Может, он ошибся в Эдибхое? Нет, нет и нет! Такие дела быстро не делаются. Но, господи, почему они делаются так медленно! Ладно, спокойствие прежде всего. Это письмо ничем не отличается от предыдущих. Ничем не отличается от предыдущих.

Он жадно уставился на конверт. Если бы только… Нагнулся, подобрал его и поспешно вернулся из холодной передней в гостиную. Брр, до чего холодно! Даже газ, горевший в полную силу, не мог одолеть холода. Он обошел письменный стол и выглянул в окно. Крупные снежные хлопья лениво кружились в воздухе и как бы нехотя опускались на землю. Про них нельзя было сказать, что они падают. И земля лежала, укрытая белым покрывалом, легким, как сбитые сливки.

Он вскрыл конверт.

«Дорогой земляк!

Письмо будет коротким — через полчаса у меня операция. Рад сообщить тебе, что дело сдвинулось наконец с мертвой точки. На будущей неделе я должен встретиться с тремя коммерсантами; думаю, что кое-какие результаты эта встреча даст. Свободные деньги у них есть, и я постараюсь внушить им, что в их интересах вложить эти деньги в нашу газету.

Ты, я знаю, считаешь, что нам необходимо заручиться поддержкой вождей и старейшин. Но они не желают поддерживать нас. Вот уже три месяца я стараюсь привлечь их на нашу сторону, но убедился, что их интересует только собственное положение, места в палате Ассамблеи и приемы у губернатора. Толка от них не будет, земляк, и нам придется обойтись без них. Если ждать их, мы, пожалуй, никогда не начнем. Они и не думают об освобождении народа, об освобождении Африки. Они продажны насквозь. Если я уговорю коммерсантов и они выложат деньги, ты сможешь приехать, и тогда мы начнем. Надеюсь, ты согласишься. Другого способа вытащить тебя сюда я не вижу. Напиши, что ты одобряешь…»


Дальше шли приветы Лэнвуду и остальным и несколько слов о своей жизни. «Напиши, что ты одобряешь…» Удомо перечитал письмо. «Напиши, что ты одобряешь…»

— Черт бы побрал всех этих вождей и старейшин! — вскричал он.

Он подошел к письменному столу и сел. Итак, они не хотят поддерживать нас. Даже ради освобождения собственной страны! Что ж, если они не хотят, а коммерсанты хотят, придется иметь дело с коммерсантами. Но народ, пойдет ли он за нами без вождей и старейшин? Пойдет ли?.. А если другого пути нет?.. Значит, нужно перетянуть народ на свою сторону. Это единственный путь!

Удомо вставил в машинку лист почтовой бумаги. Подумал, вынул, положил под него копирку и чистый листок и снова вставил. Он печатал:

«Дорогой Дик!

Только что получил твое письмо и спешу ответить, чтобы ты немедленно начал действовать. Ты знаешь, почему я считал, что на первых порах для нас особенно важна поддержка вождей и старейшин, но, если они не желают сотрудничать с нами, обойдемся без них. Это будет нелегко, потому что народ в их руках. Но народ мы как-нибудь на свою сторону перетянем. Уговори коммерсантов, чтобы они оплатили мой проезд домой. Скажи им, что, когда я приеду, мы сможем все обсудить и наметить план действий. Только, не обещай им по возможности ничего серьезного. Это очень важно. Ты понимаешь меня… Обещай им места в руководстве партии, когда она будет организована, — место патрона, президента, даже казначея, но ни в коем случае не давай никаких обещаний относительно нашей будущей политики. Скажи, что подобные вопросы лучше всего будет обсудить со мной, когда я приеду. Я сообщу обо всем членам группы, а ты действуй…»


Хлопнула входная дверь.

Удомо откинулся на спинку стула и ждал. «Для Лоис рановато, — подумал он. — А что, если она потеряла работу? Как тогда все сложится? Интересно, теряют ли учителя работу?»

Вошла Джо Фэрз.

— Ты что-то рано, — сказал Удомо.

Она устало опустилась на стул.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

Она подняла на него глаза. В них было отчаяние. Вид измученный, лицо осунулось. Он и прежде замечал, что она похудела за эти месяцы, но только сейчас увидел, как сильно она изменилась.

— Ты должен помочь мне, Майкл, — сказала она.

Отчаяние, звучавшее в ее голосе, заставило его насторожиться.

— В чем дело?

— Мне стало плохо в конторе, — сказала она. — Прямо в конторе — раньше хоть дома. Я все испробовала. Теперь ты должен помочь мне. Я думала сделать все сама. Не хотела тебя беспокоить. Но ничего не получается. Ты должен помочь мне, Майкл.

— Да о чем ты?

— Я беременна.

Удомо долго молчал, потом резко сказал:

— Не может быть!

— Я пыталась сама…

Одним скачком он пересек комнату и очутился перед ней — огромный, яростный.

— Нет! — Он сорвался на крик. — Ты врешь!

Но, взглянув ей в глаза, понял, что это правда. Он с трудом подавил бешеное желание ударить ее.

— Почему ты не сказала мне?

— Я хотела сама…

Он пошел обратно к столу.

— Сколько времени?

— Около трех месяцев.

Ярость и страх овладели им.

— Дура! Идиотка! Ты должна была сказать мне!

— Я знала, что ты будешь ругать меня. И думала, что смогу все сделать сама.

«Спокойно, спокойно», — уговаривал он себя.

— Кто-нибудь знает?

— Никто.

— Ты была у доктора?

— Нет.

— Что ты скажешь Лоис, если она узнает?

— Она не должна знать.

— Но что ты ей скажешь, если она все-таки узнает?

— Не знаю.

— Должна знать.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала?

— Скажешь, что виноват кто-нибудь из твоих друзей…

— Но она поймет, Майкл. Ведь ребенок родится цветной… И будет похож на тебя. Она сразу поймет.

— Если ребенок родится. Но он не родится.

— Тогда зачем…

— Она может узнать, что ты принимаешь меры, чтобы избавиться от ребенка, или что ты уже сделала аборт. Тебе придется объяснить ей.

— Скажи ей правду, Майкл. Попроси ее помочь нам. Она простит тебя, если ты обо всем расскажешь и попросишь прощения. Она любит тебя, Майкл.

— Ты бы лучше подумала об этом, когда меня своими ляжками прельщала. Черт бы тебя побрал! Сама говорила, что не маленькая… Виноват один из твоих друзей. Понятно?

— Тебе не приходит в голову, Майкл, что я и так уже очень наказана?

— Виноват один из твоих друзей. Поняла?

— Да. Поняла.

— А теперь уходи. Я хочу подумать.

Джо Фэрз пошла к двери, потом обернулась и посмотрела на Удомо.

— Майкл… — и подумала: «Прежде я называла его Майк».

— Да?..

— Неужели тебе нисколько не жаль меня? Ведь для меня это кошмар.

С минуту Удомо холодно смотрел на нее. Потом лицо его смягчилось. Глаза подобрели. Он встал и подошел к ней. Сочувственная улыбка тронула уголки губ. Он обнял ее за плечи.

— Прости меня, Джо. Я не хотел обижать тебя. Просто мне стало страшно. Очень уж это неожиданно свалилось на меня. Но мы выпутаемся. Обещаю тебе, и все будет хорошо.

— Да, Лоис не должна ничего знать. Ты прав, Майкл. Она сделала нам обоим столько хорошего. И потом, она так тебя любит. Ты правда думаешь, что все обойдется? Еще не поздно?

— Обойдется, только слушайся меня. И помни, если Лоис что-то узнает, виноват один из твоих друзей. Ты потом сама поймешь, что так будет лучше для всех нас.

— Мне ужасно стыдно, Майкл. Никто в жизни не был так добр ко мне, как Лоис.

— Тем более ока не должна знать. А теперь мне нужно подумать, к кому обратиться за помощью.

Джо вышла. Впервые за эти долгие месяцы ей стало легче.

Лишь только дверь за ней закрылась, выражение сочувствия сошло с лица Удомо. Он вернулся за свой стол, закрыл глаза и стал перебирать в памяти всех знакомых ему африканцев — студентов медицинского факультета. Они как живые вставали в его воображении, и каждого он рассматривал внимательно, холодно и придирчиво, стараясь определить, верный ли это человек, можно ли на него положиться. Наконец открыл глаза. Полез под стол и достал картотеку. Вынул карточку. Улыбнулся невесело. Сунул карточку в карман, поставил картотеку на место и встал. Пошел в спальню. Замотал шею двумя шерстяными шарфами и надел пальто. Джо Фэрз что-то делала в кухне. Он заглянул туда.

— Я нашел того, кто нам нужен. Сейчас схожу к нему. Постараюсь, чтобы завтра он был здесь. А ты лучше ложись до прихода Лоис. Скажи, что плохо себя чувствуешь. И в контору завтра не ходи.

— Ты думаешь, обойдется?

— Если будешь слушаться меня.

Он натянул капюшон на голову и переступил порог, за которым кружила вьюга.


Лоис с шумом захлопнула дверь и громко топала ногами, отряхивая налипший снег. Затем, прислонясь к стене, стала расстегивать ботинки. Ботинки были на меху, но все равно ноги у нее одеревенели от холода. Застывшие пальцы плохо слушались.

— Майкл, — весело закричала она, — Майкл, на помощь! Твоя благоверная окоченела. Чай-то хоть готов? Господи! Ну и холодище!

— Его нет, — отозвалась Джо Фэрз из своей комнаты.

— Ты дома, Джо?

Лоис пошла к ней в комнату.

— Что случилось?

— Меня вырвало в конторе.

Лоис присела на краешек постели. Взяла Джо за руку.

— Это ведь давно тянется. Правда? Я уже месяца два замечаю, как ты чахнешь. Все ждала, что ты поделишься со мной. Ведь раньше ты ничего от меня не скрывала. Мужчина, да? Ты сейчас можешь говорить об этом?

— Принесите чашку. Я только что заварила чай.

Лоис принесла чашку и налила себе чаю.

— Майкл ушел вскоре после того, как я вернулась. Просил передать, что постарается не очень задерживаться.

— Он не говорил, куда идет?

— Нет. Сказал только, что ему нужно повидать одного человека.

— Для него это такое мучение. Он ненавидит холод.

— О Лоис…

Джо Фэрз вдруг вся содрогнулась от беззвучных рыданий.

Лоис нагнулась к ней, обняла за плечи, прижала к груди и стала баюкать, как мать баюкает ребенка, которого сильно обидели. Рыдания сотрясали Джо. Приступ отчаяния становился все неистовее. Она рыдала громко, безутешно. И все это время Лоис баюкала ее, баюкала, пока буря не улеглась, пока рыдания не сменились всхлипыванием, а всхлипывание прерывистым дыханием.

— Успокойся, успокойся, девочка моя. Теперь тебе станет легче. Я дам тебе лекарство, ты выпьешь его и уснешь. Мне очень стыдно, что я совсем забросила тебя. Счастье делает человека эгоистичным…

— Не говорите так, Лоис. Не говорите!

— Хорошо, хорошо, дружочек, не буду. Если я чем-нибудь могу тебе помочь, скажи мне.

— Вы и так столько для меня сделали, я не заслуживаю этого.

— Лежи спокойно, детка. Не думай ни о чем. Сейчас я принесу лекарство, и ты уснешь. А завтра тебе будет гораздо лучше, и тогда ты мне все расскажешь.

Лоис опустила голову Джо на подушку и пошла в ванную. Скоро она вернулась оттуда с рюмкой.

— Выпей это, девочка. Ты сразу заснешь.

Джо взяла рюмку, выпила снотворное. И вдруг ее лицо исказилось.

— Я не могу больше, — захлебывалась она. — Не могу. Я должна сказать вам.

— Не надо сейчас ни о чем говорить, девочка. Утро вечера мудренее.

— Сейчас! — взвизгнула Джо. — Сейчас! Я не вынесу больше!

Лоис наклонилась и неожиданно шлепнула Джо по щеке. Джо сразу замолчала. Лоис быстро подошла к окну, задернула шторы. Затем взяла поднос с чашками, потушила свет и вышла.

— Завтра все будет не так страшно, — прошептала она, прикрывая дверь.

Лоис вошла в гостиную. Майкл оставил огонь в камине. Спасибо ему. Она прошлась по комнате. Его присутствие чувствовалось во всем, от этого ей было тепло и покойно. Бедная девочка. Наверное, у нее роман с женатым. Первое серьезное увлечение. Все остальное было просто так — дань юности. Она сейчас очень нуждается в помощи. Что бы там ни говорили знатоки, юность и первая настоящая страсть — самая трудная пора в жизни женщины. Странно, что первую любовь юная девушка часто отдает женатому мужчине не слишком строгих правил. Бедная девочка! Как ей сейчас тяжело!

Она села за стол Удомо. Еще одно письмо от Эдибхоя. Она пробежала его глазами. Да, день приближается. Но теперь она знала, что разлука будет временной. Она поедет к нему, где бы он ни был. Ее жизнь сплелась с его жизнью, питается его любовью, черпает в ней силы.

Лоис прочла торчавшее в машинке письмо. Все так, настанет день, и он уедет. Уедет, чтобы выполнить то, что назначено ему судьбой. Однако теперь она могла думать об этом спокойно. Их сердца слились в одно. И если он останется жив, — а она чувствовала, что он останется жив и победит, — она поедет к нему.

Она посмотрела бумаги, над которыми он работал. Как он много работает, больше всех остальных членов группы, вместе взятых. В нем вся их сила. Его приезд всколыхнул их. Раньше это была просто группа мечтателей. Теперь она превратилась в настоящую организацию. Мечты сменились конкретными планами. Даже Мхенди забыл свой скептицизм. Он и пить перестал. И хотя главой по-прежнему оставался Том, члены группы обращались за советом к Майклу и больше всего считались с его мнением. И все эти перемены произошли за какие-нибудь полгода. Журнал «Освободитель», который поначалу казался всем безумной затеей, сейчас имеет подписчиков во всем мире, хотя по-прежнему печатается на ротаторе. Какое счастье, что теперь они могли позволить себе заказывать восковки на стороне. Майкл чуть не плясал от радости, когда в Лиге наций сослались на «Освободителя», как на «авторитетный журнал по делам Африки». Они услышали это по радио. Майкл был так счастлив, что даже выпил немного вместе со всеми.

Внезапно на какое-то мгновение она, словно со стороны, взглянула на себя, сидящую за столом любимого человека.

— Господи, да ведь я его просто обожествляю! — вслух сказала она.

Но потом это прошло, и она опять не могла отделить его от себя.

Лоис встала, подошла к книжным полкам и взяла книгу. Устроилась поуютнее у камина и почитала до девяти. Затем включила радио. Прослушав новости, пошла к Джо. Тихонько приоткрыла дверь. Джо спала тяжелым, крепким сном, громко всхрапывая. Лоис зашла в кухню и наскоро приготовила ужин. Отнесла тарелку в гостиную и, продолжая читать, поела.

В половине одиннадцатого Лоис легла спать. Она не стала выключать камин. Оставила на слабом огне кастрюльку с жарким. Положила две горячие грелки на той стороне постели, где обычно спал Майкл. Он вернется замерзший, усталый и голодный. И ему будет приятно, что она позаботилась о нем…

За окном валил снег. Снежные хлопья больше не кружили в воздухе — они падали на землю густо, торопливо.

Сквозь сон Лоис слышала, как Удомо ложился в постель — он вернулся около двенадцати. Она инстинктивно прижалась к нему, согревая своим телом.


Джо Фэрз проснулась. Она встала с постели, подошла к окну, раздвинула шторы. Было совсем светло, и снег все шел и шел. Она взглянула на часы. Двенадцатый час. Лоис уже ушла, дома только Майкл. Она пошла обратно к кровати. Нужно одеться, прежде чем выходить к нему.

Он постучал в дверь. Она схватила халат, но не успела запахнуть его, как он вошел. Он заметил отчаянную торопливость ее движений и усмехнулся.

— Доброе утро!

— Я проспала.

— Лоис сказала, что дала тебе снотворное. Принести завтрак? Лоис сказала, чтобы я не позволял тебе вставать.

— Я хочу одеться.

— Мой приятель может прийти в любую минуту. Опять придется раздеваться.

— Ну и пусть!

— Как хочешь.

— Может, ты уйдешь?

— Ты что, стесняешься меня? — Он улыбнулся.

— Выйди, пожалуйста.

Он вышел и притворил за собой дверь. Она подождала, пока закрылась дверь в гостиную, и стала с лихорадочной поспешностью одеваться. Потом села на кровать — запыхавшаяся и обессиленная. К горлу, как всегда утром, подступила тошнота. Она кинулась в ванную и заперла за собой дверь.

В соседней комнате сидел Удомо. Он то и дело отрывался от полученных с утренней почтой писем и посматривал на часы. Студент сказал, что придет после половины девятого, обещал не задерживаться. Значит, пока надо заняться делом — работы уйма. Он прочел вслух лежавшее сверху письмо. Но так и не понял, о чем оно. Встал и прошелся по комнате. Этот проклятый студент должен быть уже здесь. Вчера весь вечер пришлось просидеть под его дверью. Может, он передумал? Нет, это исключено. Он придет. Он свой. Почему же его до сих пор нет? Проклятие! Подумать только, из-за всей этой истории должна страдать его работа. Вот идиотка! Чтобы баба не знала, как уберечься! Как только все будет сделано, уговорю Лоис расстаться с ней, а то бог знает что ей еще втемяшится в голову! Лоис говорит, что вчера вечером она закатила настоящую истерику. Да, конечно, от нее надо избавиться, пока она не натворила беды. Ну что за хамство. Почему он не идет?

Удомо подошел к окну и постоял, глядя на падающий снег. Вернулся к столу и снова попробовал прочесть письмо. Пустая затея! Работать он не мог. Буквы сливались перед глазами. Черт бы побрал эту дуру — попасть в такое положение! Почему же все-таки его до сих пор нет?

В ванной Джо выпрямилась и утерла слезы. Только что кончился приступ рвоты, и она совсем ослабела. Ей пришлось держаться за стену, чтобы добраться до умывальника. Она прополоскала рот, выпила немного воды, и ей стало легче. «Я уеду, как только с этим будет кончено», — решила она. Я должна уехать, пока Лоис не догадалась, я не могу причинить ей боль. Но ведь он все равно заставит ее страдать. И, может быть, чем раньше она узнает его, тем будет лучше. Боже милостивый, научи меня, как поступить. Она— единственный человек, который всегда, всегда хорошо ко мне относился. Если я скажу ей правду, это будет ужасно. А не скажу, она так и будет верить ему. И чем дольше будет верить, тем труднее ей будет потом. Если она узнает слишком поздно, это убьет ее. Она ведь боготворит его. Ио я не могу нанести ей этот удар. Она слишком добра ко мне. Да, я трусиха! Сама знаю. Но скажи мне, господи, ведь я права, что не хочу причинять ей боль. Я уеду, как только все кончится. Уеду и никогда больше не увижусь с ней, а ведь, кроме нее, меня никто по-настоящему не любил. Она меня любит, как мать любит своего ребенка, как старшая сестра — глупенькую младшую сестру. Господи, помоги мне!

Она отперла дверь. Удомо услыхал ее шаги и появился в дверях гостиной.

— Он что-то запаздывает, Джо. Да, чуть было не забыл — Лоис сказала, чтобы я накормил тебя завтраком, а этот парень предупреждал, чтобы ты ничего не ела. Хочешь, я приготовлю тебе чашку чаю?

— Спасибо. Я сама.

— Я тоже выпил бы.

Она пошла в кухню. Удомо вернулся в гостиную. Походил по комнате. Может, у этого парня есть телефон? Схватил телефонную книжку и стал поспешно листать ее. Телефона не было.

Джо принесла чаю.

— А ты?

— Я буду пить у себя.

— Здесь теплее.

— Мне больше нравится моя комната.

Он пристально посмотрел на нее.

— Ты теперь всегда будешь так держаться?

— Да, пока я здесь.

— Так. А что подумает Лоис, как по-твоему?

— Она не успеет заметить.

— Значит, переезжаешь?

— Да.

— Когда?

— Сегодня. Если только смогу держаться на ногах после визита твоего приятеля.

— Почему?

— Ты не догадываешься?

— Ты стала другая. Теперь ты мне нравишься больше. А куда ты переезжаешь?

— Тебе ведь все равно, зачем же спрашивать?

— Мне интересно. Принеси сюда свой чай и давай поговорим. Скоротаем время до прихода этого идиота.

— Я предпочитаю коротать время у себя в комнате.

Она ушла. Он пожал плечами и стал пить чай.

Потом подошел к входной двери и выглянул на улицу. Холод загнал его обратно в теплую гостиную. Черт бы побрал этого парня.

К часу дня он пришел в совершенное отчаяние. По-видимому, он ошибся, доверился ненадежному человеку. Удомо подошел к двери Джо, постучал, подергал ручку. Дверь была заперта.

— Это еще что за фокусы? — заорал он в припадке ярости.

— Пришел твой приятель?

— Не пришел. Открой немедленно. Я хочу поговорить с тобой.

— А я не хочу. Открою, когда он придет.

Удомо протопал обратно в гостиную и хлопнул дверью.

Звонок прозвенел в половине второго. Удомо кинулся открывать. Руки плохо его слушались.

— Извините, что опоздал… — начал тот.

— Главное, что вы здесь, — перебил его Удомо. — У нас очень мало времени. До четырех вы должны кончить. Вчера я вам объяснил почему.

— Я сделаю все от меня зависящее. Но если кто-то придет в четыре часа, я могу попасть в скверную историю.

— Может прийти только женщина, с которой я живу. Ее вам опасаться нечего, ручаюсь.

— Ну тогда все в порядке.

— Да, конечно. Никаких неприятностей у вас не будет. Даю слово.

Удомо ввел студента в гостиную.

— Сейчас я ее позову, — сказал он.

Он подошел к двери, ведущей в комнату Джо, и постучал.

— Мой приятель пришел.

Она отперла дверь и пошла вслед за ним в гостиную.

— Знакомиться не обязательно, — поспешно сказал студент. — Мне не нужно знать ваше имя, вам не нужно мое.

— Смогу я иметь детей после этого? — спросила Джо.

Она смотрела на него в упор. Но он избегал ее взгляда.

— Конечно. Я ведь только сделаю вам уколы. Может быть, хватит одного.

— Вы уверены, что я смогу иметь детей?

— Вполне.

— Ну что ж. Тогда давайте поскорее. — Она старалась подавить нарастающий страх.

— Вы побудете здесь, — сказал студент Удомо. — Если мне что-нибудь понадобится, я вас позову. — И затем, обращаясь к Джо — Проводите меня в свою комнату, пожалуйста.


Через час студент вернулся в гостиную. Удомо, меривший шагами комнату, остановился.

— Все?

— Я только что сделал ей укол.

— И вам понадобилось для этого столько времени?

— Нет, друг мой. Нужно было сначала очистить ей желудок. В таких случаях торопиться — значит навредить пациенту. Сделать ребенка проще, чем избавиться от него.

— Сколько времени это займет?

— Посмотрим.

Дверь оставалась открытой. Они услышали, как застонала Джо, и студент поспешил к ней. Удомо снова зашагал по комнате…


Студент появился в гостиной через полчаса.

— Еще немного, и все было бы в порядке. Придется попробовать еще раз.

Удомо взглянул на часы. Их тикание отзывалось болью во всем его теле.

— Побыстрее, пожалуйста… Вкатите ей хорошую дозу. Через час вернется Лоис.

— Лоис?

— Да, та женщина, о которой я говорил. Пожалуйста, побыстрее. Поймите меня. Я не хочу, чтобы ока узнала.

— Тут нужна осторожность, не то я могу навредить девушке.

— Да, конечно… Но все равно побыстрее.

В половине четвертого студент вышел к Удомо и сказал:

— Случай трудный.

К четырем стоны Джо перешли в пронзительный крик. Сначала она с плачем металась по постели, кричала, зовя на помощь Удомо. Потом крики превратились в один протяжный бесконечный вопль:

— Майкл, Майкл, Майкл…

Удомо закрыл дверь в гостиную, чтобы не слышать этого пронзительного вопля. Он сидел перед горящим камином, забившись в кресло, закрыв глаза, у него было только одно желание, чтобы это скорее кончилось.

Никто не слышал, как вернулась Лоис. Еще с порога услышав крики Джо, она бросилась в ее комнату. Студент едва взглянул на нее.

— Горячей воды и побольше тряпок, — коротко приказал он.

— Майкл! — кричала Джо.

И Лоис поняла.

Она принесла тряпок и горячей воды.

Наконец все было кончено. Студент дотронулся до лба Джо, пощупал пульс.

Джо открыла глаза и увидела Лоис.

— Так это был Майкл, — сказала Лоис.

— Простите меня… — с трудом выговорила Джо. — Простите.

— Ей необходимо уснуть, — сказал студент.

Он захватил кожу на руке Джо и быстрым движением ввел иглу.

Наступившая тишина вывела Удомо из оцепенения. Он вошел в комнату Джо и увидел Лоис. Затоптался на месте. Лоис мельком взглянула на него, потом повернулась к студенту.

— Все кончено?

— Да.

— От вас больше ничего не требуется?

— Нет.

— А как снотворное?

— Она проспит около часа.

— И больше ничего не надо?

— Нет.

— Тогда идите.

— Лоис… — сказал Удомо.

— Идите, — повторила она, обращаясь к студенту.

Он взял свой чемоданчик и пошел. Проходя мимо Удомо, поднял на него глаза.

— Мне очень жаль… Я сделал все…

Затем проследовал к двери и вышел на улицу.

— Лоис… — начал Удомо.

Она посмотрела на него помертвевшими глазами.

— Я ухожу, — сказала она. — Вернусь через час. Если ты еще будешь здесь, я вызову полицию и расскажу, что ты сделал…

— Но, Лоис! Дай мне объяснить. Это же так… Ровно ничего не значит. Этой девчонке просто…

— Довольно! Я не шучу, понимаешь? Через час…

— Но куда же я денусь в такой холод?

Она вынула ключ из двери Джо, вложила в скважину со стороны коридора, повернула его и положила в карман пальто. Затем протянула руку ладонью кверху:

— У тебя мой ключ.

— Выслушай меня, Лоис. Ты же знаешь, что я тебя люблю. Вспомни, как одинока ты была раньше. Ты сама говорила мне. Неужели мы позволим ей испортить все это? Я обещаю тебе, никогда больше…

— Если ты не вернешь мне ключ, я вызову полицию немедленно…

Ее спокойствие испугало его.

— Мой ключ, — сказала она.

Он достал ключ из кармана и положил ей в руку.

Она взглянула на часы.

— Через час, — повторила она.

Лоис прошла мимо него. Он услышал, как хлопнула входная дверь.

Он медленно пошел в гостиную. Опустился в кресло перед камином и сжал руками голову. Немного погодя тикание часов дошло до его сознания, стало громче… еще громче. Он взглянул на часы. Лоис не шутила. Она вызовет полицию, если застанет его здесь. Полиция! Он вскочил и быстро прошел в спальню. Снял телефонную трубку и набрал номер гаража в Хзйверсток-хилл. Попросил, чтобы через полчаса прислали такси.

Вытащил из-под кровати два чемодана и отнес один в гостиную. Аккуратно сложил в него все свои бумаги. Неоконченное письмо Эдибхою все еще торчало в машинке. Он сел и допечатал:

«Я переезжаю отсюда. Не пиши, пока не получишь моего нового адреса. Постарайся провернуть дело с коммерсантами как можно скорее. С сегодняшнего дня я остаюсь без крова. Не верь слухам, которые могут до тебя дойти. Если у тебя есть деньги, вышли: они мне нужны до зарезу. Завтра сообщу тебе мой новый адрес. Действуй без промедления».


Он подписал письмо, запечатал и надписал конверт.

Сложив бумаги, он пошел в спальню и стал укладывать во второй чемодан одежду. Новый халат и домашние туфли положил сверху. Наконец все было упаковано. Он оглядел комнату — как будто ничего не забыл! Замотал горло и грудь двумя шарфами и надел пальто. Затем присел на постель, позвонил в АМХ[13] и попросил оставить для него на ночь комнату. Сказал, что скоро приедет. Достал бумажник. Всего два фунта. Выдвинул ящик комода, где Лоис держала деньги. Там лежало пятнадцать фунтов. Он взял два. Потом вышел в гостиную и сел у камина в ожидании такси.

Как много их связывало, его и Лоис. Как много! А теперь всему конец! Будь она проклята, эта девчонка! Будь проклята его собственная глупость! Как много…


* * *

— Войдите! — закричал Мэби.

Поскольку никто не вошел, он оторвался от работы, швырнул на пол молоток с резцом и ринулся к двери. Распахнул ее настежь. Слова удивления застыли у него на губах.

— Лоис! Господи боже мой!

Прежде чем он успел подхватить ее, Лоис грохнулась на пол к его ногам. Он с трудом дотащил ее до своей постели. Затем кинулся к двери и заорал во все горло:

— Кейт, скорее!

И тут же вернулся к Лоис. Расстегнул верхние пуговицы ее пальто. Она была без шляпы. Тающие Снежинки блестели у нее в волосах. Он стал растирать ей щеки, руки, лоб.

Женщина, которую звали Кейт, в испачканном красками халате сбежала вниз, стуча по лестнице каблуками. Она посмотрела на Лоис.

— Похоже, что припадок. Вон как зубы стиснуты, и сама будто одеревенела.

— Так сделайте что-нибудь, черт вас побери! Лоис припадками не страдает!

— Коньяк! — воскликнула женщина и побежала наверх.

Она вернулась с початой бутылкой. Вдвоем они разжали Лоис зубы и влили ей в рот немного коньяка. Она поперхнулась и закашлялась… тело ее обмякло.

— А теперь идите, — сказал Мэби. — Нет, бутылку оставьте. Спасибо.

Кейт ушла. Лоис открыла глаза.

— О Пол… Помогите мне…

— Дорогая моя… Что случилось?

Она смотрела на него потухшими глазами.

— Я пришла домой… Джо делали аборт… — безжизненным голосом сказала она. — Он и Джо…

Мэби взглянул ей в лицо и вздрогнул. Глаза его наполнились слезами. Слезы покатились по щекам.

— Милая вы моя, — горестно прошептал он. — Милая…

И такая тоска звучала у него в голосе, словно грехи всей Африки придавили его своей тяжестью.


Удомо

Глава первая
1

Удомо стоял, облокотившись о перила, и смотрел на луну. Он думал: луна — это женщина, которая отгоняет от своих детей страхи, таящиеся во мраке ночи. Нет, подумал он затем, женщина рядом, ее можно коснуться, а луна далеко. Пусть далеко, но когда она светит, — человеку не страшно. Свети ярче, луна! Дай мне снова увидеть Африку.

Ритмично, уверенно постукивал двигатель, мерно всплескивала темная волна, ударяясь о борт парохода. И все это — и постукивание двигателями плеск волн — покрывал глухой неумолчный гул: живое, извечное дыхание моря. И пароход был единственным пятнышком света на темной поверхности воды. Луна, хотя и ясная, была слишком высоко, чтобы бросить на нее свой отсвет! И где-то слева, спрятанная сейчас во мраке, лежала Африка.

Мать-Африка! О мать-Африка, укрепи меня, дай мне силы исполнить мой долг. Не забудь обо мне, не дай затеряться среди многих своих питомцев. Я возвеличу тебя. Я заставлю весь мир чтить тебя и твоих сынов. Верь, солнце свободы вновь засияет над тобой. Ради этого я покинул тебя и долго жил на чужбине, среди чужих людей, ради этого страдал, терпел обиды, голодал и мерз. Все для того, чтобы вернуться и освободить тебя, освободить всех твоих детей, вознести тебя над теми, кто сейчас смотрит на тебя сверху вниз. Разве могут они понять тебя! Для них ты — земля, приносящая им богатства, а дети твои — рабы, которых надо держать в повиновении. Этому надо положить конец. И конец этому положу я, если ты мне поможешь. Я не вижу тебя сейчас, но чувствую, ты там, в темноте. Завтра я буду с тобой, в твоем лоне. Не дай мне затеряться среди множества твоих детей. Не оставь меня, помоги, направляй меня! Мое имя Майкл Удомо. Запомни: Майкл Удомо — орудие твоего освобождения…

Он повернулся и пошел, широко расставляя ноги, вдоль узкой палубы к трапу, ведущему наверх, на палубу первого класса. Он остановился и посмотрел по сторонам. Никого. Здесь было хорошо слышно доносившуюся сверху музыку. Он поднялся по трапу. Пароход чуть покачивало.

Последняя ночь на пароходе. На просторной открытой палубе первого класса был устроен прощальный бал. Над площадкой для танцев висели гирлянды разноцветных фонариков и флажков. Все в вечерних туалетах. И все белые, если не считать нескольких человек, сидевших в глубине за одним столиком. Среди веселившейся публики сновали чернолицые стюарды в белоснежных куртках с подносами в руках. И не было другой крыши над головами танцующих, кроме черного, усыпанного звездами небесного свода, и не нужно им было другой крыши в эту теплую тропическую ночь.

Удомо, никем не замеченный, прошел по палубе и стал в тени огромной трубы. Отсюда он мог наблюдать. Вот они, повелители и повелительницы Африки. Они думают, что всегда будут править Африкой. Этот лакомый кусок предназначался им, и они крепко вцепились в него. Правильно, кричите «бой». Стюарды ведь черные, как же их иначе называть. Все черные — «бои». Вон те черные пассажиры первого класса — они, конечно, понимают, что их здесь только терпят. Пусть у них билеты первого класса — на них все равно смотрят как на черномазых, только сортом повыше. Их восемь человек — шестеро мужчин и две дамы. Мужчины по очереди танцуют со своими дамами. Знают, что лучше и не пытаться приглашать белых женщин.

Завтра пароход приходит в Африку. На его борту чиновники колониальной администрации. Так, может быть, эти белые станут танцевать, заводить знакомства с африканцами, которые едут с ними в одном классе?

Как бы не так. Африканцы чужие им. Они чужие даже в собственном отечестве.

Посмотреть хоть на эту! А ведь тоже что-то о себе воображает. Тьфу!.. Гляжу я на тебя и вспоминаю Лоис…

Лоис… Да, жаль, что так получилось. А тут еще Мэби — захлопнул дверь перед самым носом, когда я зашел к нему на следующий день. Этого я ему не прощу. Жаль, что с Лоис так получилось. Но разве женщин поймешь? Если бы она только выслушала меня. Забавно, но я действительно испугался — испугался ее взгляда. Эта проклятая Джо все погубила. На нее-то мне наплевать. А вот Лоис… Написал, так даже не ответила. Мхенди тоже обозлился. Но он хоть вида не подал. Один Лэнвуд понял. Лэнвуд неплохой человек. Толку от него, правда, мало. Что он может? Писать статьи да выступать на собраниях. Как вывеска, конечно, пригодится, не больше. Именем его мы воспользуемся. Лоис! Только потеряв женщину, мужчина начинает понимать, чем она была для него. Лоис была хорошая, очень хорошая. И если уж отдавала себя, то отдавала целиком. Не чета этой Мэри Фельд. И как только Лэнвуд может жить с женщиной, которая его презирает? Слабый он человек. Ту неделю, что я прожил у них, было тяжело. Звала меня в постель, когда Том куда-то ушел. Но какой мужчина согласится на это, особенно если дело касается друга? И потом, она и в подметки Джо Фэрз не годится! Джо Фэрз хороша, что там ни говори. Получила урок — больше не будет заигрывать с мужчинами. Но Лоис… Эй, женщина, ты, кажется, сегодня напьешься! А туда же, воображаешь себя красавицей, вон как задом вертишь. Ни одной из вас мне и даром не нужно! Лоис… Продолжайте в том же духе, друзья мои! Смейтесь! Пейте! Веселитесь! Сегодня мир принадлежит вам! А завтра вы нам ответите. Это завтра наступит. Продолжайте в том же духе! Смейтесь и пейте! Пейте и смейтесь!..

Внезапно он почувствовал, что кто-то подошел к нему и наблюдает за ним. Удомо очнулся от своих мыслей. Сбоку стоял невысокий, приземистый метрдотель, глубоко засунув руки в карманы и высокомерно вскинув голову.

— Ну?.. — насмешливо проронил он.

Удомо вышел из тени. Несколько секунд не отрываясь смотрел на метрдотеля, оценил позу гордого превосходства. Затем, едва не задев его локтем, направился к трапу.

— Эй, ты! — крикнул метрдотель.

Удомо приостановился, но тут же пошел дальше. Дойдя до трапа, взялся обеими руками за перила и, повернувшись к метрдотелю, прошипел:

— Катись ко всем чертям!

Лицо метрдотеля вытянулось в изумлении. Удомо затопал по трапу обратно в тусклый и грязный полумрак третьего класса. Узкая, неосвещенная палуба, еще один пролет лесенки вниз, и наконец он очутился в убожестве и тесноте трюма. Никаких белых, никаких разноцветных фонариков, никаких стюардов. Музыка доносилась и сюда. Но здесь негде было танцевать, не было высокого, усеянного звездами неба, не было романтики. Здесь жара тропической ночи была удушливой, гнетущей.

У самого входа какая-то женщина кормила грудью ребенка. Пассажиры, которые еще не улеглись, сидели на твердых деревянных скамьях в унылой столовой. Кто играл в карты, кто разговаривал. Все уже сложили свои чемоданы, и предстоящая ночь казалась людям бесконечной. Они не могли скоротать ее за вином и танцами, как те, наверху. И назойливый стук машин слышался здесь гораздо сильнее, чем на верхней палубе.

— Как там? — спросила сидевшая у двери женщина.

— Танцуют, — ответил Удомо. — Все нарядны и веселы.

Он направился было в столовую, но передумал, повернул налево и вошел в маленькую каюту, которую делил с тремя другими пассажирами. Весь пол был заставлен багажом. Двое на верхних койках лежали в чем мать родила, прикрыв наготу лоскутами материи. Они вполголоса беседовали о доме.

— Как там наверху? — спросил один из них.

— Танцуют, — ответил Удомо.

— Вы что, поднимались на самый верх? — спросил второй.

— Да.

— Красиво, наверно!

— Красиво. А вы сидите внизу, в трюме. А ведь едут они не к себе домой, а к вам, в вашу страну.

— Что поделаешь? У них деньги.

Первый покачал головой:

— А ты что думаешь? Будь у тебя деньги, они бы очень тебе обрадовались? Как по-вашему, мистер Удомо?

— Сами знаете, что нет, — ответил Удомо. — Взять хотя бы тех восьмерых из первого класса — у них деньги есть. Но сидят-то они отдельно. И танцуют только друг с другом. Белые с ними даже не разговаривают. Тут дело не в деньгах, а в том, у кого власть.

Второй пассажир вытер лицо лоскутом и снова прикрылся им.

— Я и сам не знал бы, что делать в их компании. Не знаю я, что у них можно, чего нельзя. Будь у меня хоть мешок денег, все равно я их порядкам не обучен. А вот то, что они вас к себе не принимают, мистер Удомо, это уж неправильно. Уж вы-то их порядки знаете.

Первый сказал:

— Я с вами согласен, мистер Удомо: все люди должны быть равны.

— За это надо драться, — отозвался Удомо.

— Вы, видать, сердитый человек, — заметил второй.

— А как же, из-за свободы сердится, — сказал первый.

Удомо почувствовал, что рубашка его взмокла и липнет к телу. Лоб и верхняя губа покрылись каплями пота. Он встал со своей койки и полез через груду багажа к двери.

— Да, — сказал он. — Хорошо, когда из-за свободы сердятся, а еще лучше, когда за нее дерутся.

Сидевшая у входа женщина подняла на него глаза.

— Опять наверх?

— Нет, на нижнюю палубу. Здесь очень жарко.

— Я приду к вам поговорить, вот только ребенок уснет. Что-то вы сегодня сердитый, мистер Удомо.

Удомо поднялся на палубу и облокотился о перила. Он напряженно всматривался в темноту, точно хотел разорвать ее и увидеть землю.

О мать-Африка…

И снова плеск волн, и гул моря, и исправное постукивание машин. Полная луна плыла в небе; теперь она немного спустилась, но по-прежнему не могла зажечь свой отблеск в темной воде. Звезды ярко мерцали. Землю еще окутывал мрак. Но теперь он скоро отступит. Скоро отступит…

Если бы Лоис была рядом, мне не было бы так то