Две сестры (fb2)


Настройки текста:



Эйлин Гудж Две сестры

Дорогие читатели!

Сегодня вам предоставляется возможность отвлечься от повседневных забот, ибо вы держите в руках волнующую, полную очарования, настоящую мелодраму. В этом жанре пишут многие, но когда мастер работает с душой — а в данном случае это не подлежит сомнению, — то произведение получается живым и неповторимым. И если в сфере ваших читательских интересов — непростые взаимоотношения, романтика, и при этом вы любите… сладости, то вы на верном пути. Потому что Эйлин Гудж утверждает, что ее тринадцатый по счету роман для взрослых — это «история о любви, а также о пирожных и тортах». «Что может быть слаще?» — улыбается успешная писательница, начавшая сочинять еще в восьмилетнем возрасте и ставшая автором более сорока книг, включая кулинарную. Она признается, что черпает идеи из своего жизненного опыта. Эта книга не стала исключением: у автора пять сестер, и она имеет все основания полагать, что разбирается во внутрисемейных отношениях.

Когда-то давно, переживая неудачи в личной жизни, одна с двумя малышами на руках, Эйлин Гудж начала писать, чтобы выжить. И хотя издатели ей долго отказывали, она все же не сдалась. Наконец в начале 1980-х была оценена по достоинству серия ее романов для подростков. Карьера пошла в гору, а через какое-то время благодаря любимому человеку зажили и сердечные раны. Теперь писательница уверена, что хеппи-энды случаются гораздо чаще, если мы сами стараемся приблизить их. Интересно, будет ли таким же завершение истории двух сестер?

Они живут в Калифорнии в наши дни. Линдсей благополучна, невозмутима и уверена в себе. У нее есть горячо любимое дело и надежный, проверенный временем мужчина. Кэрри-Энн взбалмошна, неуравновешенна и считает себя неудачницей. Она принимает наркотики и вот-вот потеряет из-за этого дочь.

Сестры не виделись много лет, но однажды все круто меняется. Одной предстоит жестокая борьба за прекрасный тихий уголок, где она была так счастлива. Другой — не менее напряженное сражение с самой собой, когда каждый шаг может стать роковым. И обеим уготованы чудесные встречи.

Сумеют ли они, такие разные, найти общий язык и изменить свою жизнь к лучшему? Непременно узнаем… И еще обязательно вспомним, как лечит искренняя любовь, какой отпечаток накладывает на человека его детство и как важна поддержка близких. Мы насладимся обществом колоритных персонажей второго плана, чья прелесть кроется в деталях — их теплом согрета не одна страница романа. Где-то, пожалуй, всплакнем, а где-то… проглотим слюнки. В очередной раз убедимся, что новое не всегда лучше старого, однако кое-что в своей жизни все же надо менять. Этому нас учат отважные сестры: не бояться перемен, прислушиваться к себе и не сдаваться.

Моей сестре Патти, живущей у моря, посвящается

…к тем, кто вызывает у нас пылкую привязанность, мы редко испытываем глубокое уважение…

Жорж Санд. Орас

От автора

В первую очередь я хочу сказать огромное спасибо своему дорогому супругу, Сэнди Кеньону, без которого эта, да и любая другая книга была бы невозможна — во всяком случае, в обозримом будущем. Каждую осень, целуя его на прощание перед тем, как отправиться в свое убежище на северо-западном побережье Тихого океана, чтобы поработать над вторым вариантом моей рукописи, я вновь и вновь со всей остротой понимаю, за что полюбила его с самого начала. И впрямь, много ли найдется мужей, которые с чистым сердцем отпускают своих жен, не жалуясь при этом, что в течение нескольких недель подряд им придется питаться тем, что в ресторанах продают на вынос?

Кроме того, я чувствую себя в неоплатном долгу перед Биллом и Валери Андерсами, которые любезно предоставили в мое распоряжение свой домик для гостей на острове Оркас.

От всего сердца я должна поблагодарить своего издателя, Роджера Купера, и его сотрудников; моего редактора Франсин ла Салу за ее вдумчивые и уважительные комментарии и замечания, которые — удивления достойно! — совпали с рождением ее второго ребенка; как всегда, моего неутомимого и преданного агента Сьюзен Гинзбург из литературного агентства «Райтерс хаус».

Одно небольшое отступление. Если я обошлась слишком уж вольно с той частью мира, которая хорошо знакома многим из вас, прошу отнести это на счет художественного вымысла. Я выросла в Северной Калифорнии и по-прежнему во многих отношениях считаю ее своим домом, но вот уже много лет живу вдалеке, что дает мне некоторое право романтизировать воспоминания детства. То же самое относится и к тем маленьким вольностям, которые я допустила, описывая деятельность штата и местной администрации, равно как и разнообразные юридические процедуры, о которых идет речь на страницах этого романа. Когда передо мной стоит выбор между строгой достоверностью и максимальным драматическим эффектом, я неизменно выбираю последнее.

Пролог

г. Рено, Невада, 1981 год

Как оказалось, первое исчезновение Керри-Энн стало лишь своего рода предупреждением, пробой пера, так сказать. Линдсей готовила обед и, переложив яичницу со сковороды на тарелки, подняла голову, чтобы поинтересоваться у Керри-Энн, добавить ли ей кетчупа, как вдруг обнаружила, что раскладной стул, на котором еще мгновение назад, болтая ногами в грязных розовых кедах (отчего алюминиевая конструкция скрипела как несмазанная телега), сидела ее трехлетняя сестра, девственно пуст. Единственным напоминанием о том, что совсем недавно она находилась здесь, были ее обгрызенные карандаши, разбросанные по столу рядом с раскрытым на желтых страницах телефонным справочником графства Уошу Каунти, где Керри-Энн раскрашивала рекламу зоомагазина — стоящего на задних лапах мультяшного пса, забавно ожидающего подачки. Такое впечатление, что сестренка попросту испарилась: совсем как Табита[1], одна из героинь сериала «Моя жена меня приворожила».

— Керри-Энн? — негромко произнесла Линдсей, чтобы не разбудить мать.

Смена Кристал заканчивалась примерно в то время, когда большинство людей только собирались идти на работу. Зачастую она добиралась домой уже после восхода солнца и тогда спала до самого вечера. Одно из железных правил, установленных Кристал, гласило: будить ее в это время не дозволено никому. Черт тебя возьми, Линдс, ради нескольких паршивых долларов я ночи напролет надрываюсь у игорных столов, чтобы потом еще и вытирать твой сопливый нос?

В гостиной, куда заглянула Линдсей, Керри-Энн не было. Из-за дивана — старой горбатой развалины цвета беж, пахнущей плесенью и украшенной огромным кофейным пятном в форме африканского континента, на которой они по ночам спали валетом, так что Линдсей приходилось подбирать ноги, чтобы дать сестре больше места, — не доносилось сдавленного хихиканья. И звонкий голосок не щебетал: «Ищи-ищи, все равно не найдешь!» Единственными звуками, нарушавшими тишину, был надсадный рев автомобильного мотора, доносившийся со стоянки внизу, и астматическое хрипенье кондиционера, безуспешно перемешивающего спертый горячий воздух в номере 22 мотеля «Счастливая семерка» в тщетной попытке охладить его.

Линдсей на цыпочках подкралась к двери спальни и осторожно приоткрыла ее, изо всех сил стараясь не шуметь. Бледные пальцы света пробивались сквозь задернутые занавески, нечетко обрисовывая контуры фигуры, лежавшей, раскинув руки, на спине на неубранной постели. Кристал так и не сняла одежду, в которой вернулась с работы, — обтягивающие белые джинсы и эластичный топ, расшитый блестками на груди. Макияж на лице у матери размазался и потек, а платиновые волосы растрепались. Что-то подмигнуло Линдсей из темноты: носок лакированной туфли на высоком каблуке, выглядывающий, подобно черному носику хомячка, из норки небрежно брошенной одежды, неопрятной кучей валявшейся на полу возле кровати.

И здесь никаких признаков Керри-Энн. Если бы она отправилась в ванную, чтобы воспользоваться ею, Кристал уже проснулась бы наверняка, ругаясь на чем свет стоит и проклиная Линдсей. Еще одно правило матери заключалось в том, что они ходят в туалет к мисс Хони, если уж им приспичит, но не беспокоят ее.

Линдсей все же заглянула в их ванную — просто так, на всякий случай. Но Керри-Энн не сидела на унитазе и не пряталась за занавеской для душа. Линдси кралась на цыпочках обратно к двери, когда мать пошевелилась и ресницы ее затрепетали. Девочка замерла на месте. Но Кристал лишь пробормотала во сне что-то неразборчивое, а потом перевернулась на живот. Линдсей благополучно добралась до двери и осторожно прикрыла ее за собой. Прижавшись спиной к стене, она облегченно вздохнула. Кажется, на этот раз пронесло. А что, если бы мать проснулась и обнаружила, что Керри-Энн пропала? До того, как Кристал выкуривала первую за день сигарету, запивая ее чашкой кофе, с нею лучше было не спорить. Собственно, мать никогда не била их, но когда она пребывала в дурном настроении, то гроза могла разразиться в любую секунду. Линдсей училась только в шестом классе, но уже знала на память все самые черные ругательства.

В животе у нее вновь образовалась сосущая пустота, как бывало всегда, когда дело касалось Керри-Энн. До того, как на свет появилась сестра, они с матерью жили вдвоем, и Линдсей со всем управлялась как нельзя лучше. Когда пришло время идти в садик, она умела не только одеваться и самостоятельно готовить себе завтрак, но и читала уличные вывески, проверяла сдачу и заказывала по телефону в китайском ресторанчике еду с доставкой на дом. К третьему классу на плечи девочки легли почти все покупки и приготовление еды. Помимо этого она уже недурно разбиралась в тонкостях взрослой жизни, и все благодаря тому, что безалаберная мать имела привычку приводить домой незнакомцев. Частенько среди ночи Линдсей просыпалась от ритмичного скрипа кровати и глухих стонов, доносящихся из спальни, или, войдя в ванную, чтобы справить нужду, натыкалась там на голого мужчину, принимающего душ. Она привыкла к таким вещам и считала их столь же естественными, как другие дети в ее возрасте принимают как должное наличие у каждого ребенка мамы и папы. Кое-кто из этих мужчин ей даже нравился. Например, один из них, бородатый и коренастый здоровяк по имени Стэн, работавший поваром в круглосуточной дешевой кафешке, куда Кристал иногда забегала после работы перекусить, показал ей, как готовить ковбойский омлет. А у черноволосого крупье, которого звали Луис, она научилась нескольким испанским фразам.

В то лето, когда Линдсей исполнилось девять, Кристал заявила, что ей пора отдохнуть. Она растолстела, стала спать больше обычного и чаще всего пребывала в отвратительном расположении духа. На следующую зиму ее увезли в больницу, откуда она вернулась через день, держа в руках небольшой, завернутый в шерстяное одеяло сверток. «Познакомься со своей сестрой», — изрекла мать и сунула сверток Линдсей. Та отогнула уголок одеяла, под которым обнаружилось маленькое сморщенное личико, а из красных щелочек на нем смотрели ярко-синие глаза. Глаза эти уставились на Линдси с интенсивностью боевого лазера головки самонаводящейся крылатой ракеты. Они с сестрой долго разглядывали друг друга, несколько минут, никак не меньше. А затем малышка вдруг замерла и разразилась таким пронзительным воплем, что снизу по лестнице, прыгая через две ступеньки, к ним примчался старый мистер Хафф, желавший узнать, что здесь, черт побери, происходит.

Все. С этого момента жизнь изменилась окончательно и бесповоротно.

Теперь, помимо себя самой, Линдси приходилось ухаживать еще и за новым человечком. А Керри-Энн оказалась сущим наказанием. Ее светлые волосики с рыжеватым оттенком вечно были всклокочены, и она принималась орать не своим голосом всякий раз, когда Линдси пыталась распутать эти узлы пальцами или расческой. Когда Керри-Энн научилась ходить, все, до чего она могла дотянуться, — комья земли, гусеницы, старая жевательная резинка, отодранная со скамеек в парке, а один раз даже покерная фишка — попадало ей в рот и выходило из другого конца. Она переболела всеми детскими болезнями, известными человечеству, начиная с болей в ухе и заканчивая аллергической сыпью и вшами.

Кроме того, она оказалась страшной непоседой. В магазинах она вечно ускользала из-под присмотра, так что когда Линдсей удавалось отловить сестру, карманы той были битком набиты всевозможной добычей, которую приходилось раскладывать по полкам. В парке, куда Линдси водила сестру, если погода была не слишком жаркой, Керри-Энн носилась как угорелая, по-обезьяньи перепрыгивая с качелей на горки, откуда ее потом нужно было снимать, и громким плачем выражала свой протест, когда наступало время идти домой. Однажды она погналась за грузовиком мистера Софти и бесстрашно бросилась через запруженную автомобилями улицу, чтобы уцепиться за него. Ее наверняка сбила бы машина, или, если бы Керри-Энн не привела обратно милая леди, случайно обнаружившая ее, она до сих пор бы бродила по улицам, являя собой маленькую рыжеволосую угрозу обществу.

Только в присутствии мисс Хони сестренка вела себя на удивление смирно. Мисс Хони Лав[2], занимавшая комнатку внизу, прямо под ними, приглядывала за Керри-Энн, пока Линдсей была в школе. Но, учитывая тот факт, что платили ей весьма нерегулярно из-за постоянных проблем с деньгами у Кристал, а также то, что, благодаря природному добродушию, женщина искренне беспокоилась о девочках и со временем привязалась к ним, это никак нельзя было назвать просто работой. Глядя на то, как самозабвенно возится мисс Хони с Керри-Энн, можно было принять их за мать и дочь. Впрочем, Керри-Энн тоже обожала мисс Хони. Возвращаясь из школы, Линдсей заставала Керри-Энн или мирно играющей с фарфоровыми статуэтками ангелов, коллекцией которых очень гордилась мисс Хони, или же сидящей у нее на коленях в глубоком кресле темного винного цвета перед телевизором. Они просиживали так вдвоем долгие часы. Мисс Хони покуривала свои «Пэлл-Мэлл», а Керри-Энн увлеченно сосала большой палец, следя за драмой, разворачивающейся на ее глазах в «Днях нашей жизни»[3] или «Всех моих детях»[4].

Иногда мисс Хони рассказывала истории о тех временах, когда была звездой таких клубов для джентльменов, как «Даймонд Джим» или «Сильвер Доллар Лондж». Она даже показывала девочкам свое тогдашнее фото — тонкие руки, нежная кожа, большие, как у Клеопатры, глаза, рыжеватые волосы, собранные в высокую прическу на аккуратной головке, туфельки на высоченной шпильке, символическая юбочка, расшитая блестками, и парочка кисточек, прикрывающих ее груди. Она походила на ожившую статуэтку древней языческой богини.

Теперь она была толстушкой средних лет. Мисс Хони часто подшучивала над собой, говоря, что сейчас ее прежний танцевальный костюм и на одну ногу ей не налезет. Она по-прежнему любила наряжаться, но теперь перешла на слаксы-капри с разрезом внизу и отделанные оборками блузки с низким вырезом, выставлявшим на всеобщее обозрение ее пышную грудь, или открытые платья без рукавов, расшитые фантастическими узорами и цветами. Мисс Хони безумно гордилась своими изящными ступнями, посему неудивительно, что коллекция ее туфелек насчитывала несколько дюжин. Даже дома она носила украшенные вышивкой атласные комнатные туфли без задников, в которых любила ковылять Керри-Энн, когда играла в переодевание.

Линдсей вдруг пришло в голову, что сестренка могла отправиться к мисс Хони. А куда же еще ей было идти?

Она потихоньку выскользнула за дверь, осторожно прикрыв ее за собой. Было уже поздно, и солнце, похожее на тягучую каплю лимонного сока, растворялось между далекими вершинами гор, окрашивая горизонт в потрясающий калейдоскоп вишневого и оранжевого. Со стремительно синеющего неба уже подмигивала пригоршня звезд, а вдали, на главной улице, огни казино и клубов образовали свое собственное созвездие, бросая разноцветные блестки на соседние улицы. И где-то среди этого моря огней переливалась звездочка казино, в котором работала Кристал.

Линдсей вышла на балкон, тянувшийся вдоль всего верхнего этажа двухэтажного здания мотеля, и перегнулась через перила. Внизу раскинулся бассейн. Он был огорожен, но замок на заборе давно сломался, а управляющий, мистер Бойл, так и не удосужился его починить. Нередко, возвращаясь из школы, Линдсей заставала там соседских мальчишек, которые пили пиво и вообще вели себя задиристо и нагло. Хотя она не помнила, чтобы кто-нибудь когда-либо купался в бассейне. Если где-то в бассейне и можно подцепить тропическую заразу, утверждала Кристал, так это у них, в мотеле «Счастливая семерка».

Более того, трехлетний ребенок мог запросто упасть туда и утонуть!

В животе у Линдсей образовался противный ледяной комок, когда она направилась к лестнице, шлепая босыми ногами по еще теплым бетонным плитам, — девочка двенадцати лет, высокая для своего возраста, угловатая, с длинными ногами жеребенка, коричневыми от загара, и едва наметившимися бугорками грудей под выцветшей футболкой с толстым котом Гарфилдом[5], которую она носила навыпуск, поверх темно-синих шортиков. Она шагала очень быстро, и собранные в хвостик темные каштановые волосы подпрыгивали, превращаясь из запятой в восклицательный знак и обратно.

Пропажа сестренки настолько встревожила Линдсей, что она почти не обращала внимания на звуки, долетавшие из-за выбеленных солнцем дверей, выстроившихся вдоль прохода, — бормотание телевизоров, телефонный звонок, вопли разгневанной на своих детей матери. Керри-Энн, конечно, была шилом в заднице, но это было ее шило и ее задница. И другой семьи, помимо нее и Кристал, у Линдсей не было. Она даже не знала, кто ее отец, не говоря уже о том, где он живет. А ее дедушка и бабушка со стороны матери, до сих пор живущие в штате Огайо, где родилась Кристалл, явно не желали иметь ничего общего ни со своей блудной дочерью, ни с ее незаконнорожденными отпрысками. Кристал не виделась, да и никак не общалась ни с кем из членов своей семьи с тех самых пор, как опозорила ее, сбежав из дому в семнадцать лет, будучи уже беременной Линдсей.

Дорогу к квартире мисс Хони Линдсей нашла бы даже с завязанными глазами. Для этого ей хватило бы одного только запаха, являвшего собой мощную смесь сигаретного дыма и аромата духов. Девочка постучала в дверь, и спустя минуту или две та распахнулась. На пороге, в клубах сигаретного дыма, рванувшихся наружу, возникла, подобно перезрелой нимфе, приходящая няня ее сестры. Сегодня мисс Хони побывала в салоне красоты, и ее волосы, своим ярко-желтым цветом не уступающие ноготкам, были собраны в высокую прическу на затылке, откуда ниспадали несколько нарочито небрежных прядей, придавая ее и без того высокой фигуре некую монументальность. На ней было гавайское платье без рукавов и с низким вырезом, подчеркивающим внушительный бюст, и лимонно-зеленые сандалии, застежки которых украшали пластиковые маргаритки. Кулон, блестящий розовый камешек в форме ангела, покоился в ложбинке меж ее грудей, а между пальцами с ногтями, покрытыми кроваво-красным лаком, она небрежно держала сигарету с мундштуком. Мисс Хони походила на красотку с неоновой рекламы, нежданно-негаданно объявившуюся темной ночью посреди пустыни.

— Боже милосердный, сладкая моя, что стряслось? Ты выглядишь так, словно за тобой черти гонятся, — растягивая слова, процедила она, глядя на раскрасневшееся личико Линдсей и отмечая, что у девочки на лбу выступили капли пота. Вытянув шею, она вгляделась в темноту у нее за спиной, куда не доставал свет, падающий из коридора.

— А где моя малышка?

Сердце у Линдсей замерло, а потом оборвалось и ухнуло куда-то глубоко-глубоко.

— Я… я думала, что она у вас.

Мисс Хони застыла на месте. Из телевизора, работавшего в гостиной, донесся кашляющий маниакальный смех зрителей за кадром.

— Если я правильно тебе понимаю, ты не знаешь, где находится твоя сестра?

Линдсей запрокинула голову, прогоняя непрошеные слезы.

— Я отвернулась всего на минуту, клянусь. Она сидела за столом и вдруг исчезла.

Мисс Хони нахмурилась.

— А твоя мать уже знает об этом?

Линдсей отчаянно затрясла головой и пролепетала:

— Нет. Я должна была присматривать за Керри-Энн.

Мисс Хони нахмурилась еще сильнее, поджав свои ярко накрашенные, алые губы так, словно собиралась сказать что-нибудь неприятное, но потом решила промолчать, как воспитанный человек. Несомненно, эту реакцию у нее вызвала Кристал. Однажды Линдсей слышала, как она, разговаривая с кем-то по телефону, заявила:

— Убейте меня на месте, но если тому, как быть матерью, учат в школе, то она прогуливала эти уроки.

Можно было не спрашивать, кого она имела в виду.

Несмотря на деланно жизнерадостный тон мисс Хони, беспокойство ясно читалось на ее лице.

— Не волнуйся, сладкая моя. Мы непременно найдем ее. Она не могла удрать далеко, наша маленькая проказница.

«Блохи тоже маленькие, — мимоходом отметила Линдсей, — но попробуйте поймать хоть одну!»

Вместе они направились в контору мотеля. Там сидел мистер Бойл, склонив лысеющую голову над программой скачек.

— Нет, я не видел ее, — сообщил он им и пробормотал что-то себе под нос. Вернувшись к прерванному занятию, он стал обводить кружочками своих фаворитов. — Вам следовало бы получше следить за своими детьми.

— А вам, мистер, лучше бы последить за своим языком. — Мисс Хони наклонилась и заглянула ему в лицо.

Глаза ее превратились в узенькие изумрудно-зеленые щелочки, а ярко-рыжие кудряшки негодующе задрожали, словно от порыва сильного ветра. Прежде чем ошарашенный управляющий успел открыть рот, она развернулась на каблуках и, вызывающе покачивая бедрами, прошествовала к выходу.

Впрочем, Линдсей не разделяла ее негодования. Разумеется, мистер Бойл — просто старый козел, но на этот раз он был несокрушимо прав. Ей следовало получше следить за своей сестрой. Если что-нибудь случится с Керри-Энн…

Словно прочитав ее мысли, мисс Хони крепко сжала ее руку.

— Она найдется, вот увидишь. За этой малышкой приглядывает целый сонм ангелов-хранителей, можешь мне поверить. — Мисс Хони собирала ангелочков не просто так: она верила в них так же, как некогда Линдсей верила в Деда Мороза, что было миллион лет назад.

«Не исключено, что так оно и есть», — подумала Линдсей, вспоминая невероятные ситуации, в которые попадала ее сестренка и из которых выходила живой и невредимой. Одним везением объяснить это было невозможно. Например, когда Керри-Энн споткнулась на верхней площадке лестницы и полетела по ступенькам вниз, на парковочную площадку. Она бы наверняка убилась, пересчитав все ступеньки, если бы не зацепилась кроссовкой за перила. Или когда проглотила пригоршню нафталиновых шариков от моли, думая, что это конфеты. Если бы мисс Хони не домчала ее так быстро до больницы, то она наверняка умерла бы.

Линдсей старалась не отставать от мисс Хони, когда эта высокая женщина, звонко цокая шпильками, быстро шагала по парковочной площадке, направляясь к бассейну. За проволочной оградой никого не было, но они все равно обошли бассейн по периметру, чтобы убедиться в том, что он пуст.

На противоположной стороне виднелся сложенный из шлакоблоков сарай, в котором размещалась убогая прачечная: пара стиральных машин со щелями монетоприемников и сушильные барабаны, которые чаще выходили из строя, чем работали. В сарае тоже никого не было. Не то чтобы Линдсей рассчитывала обнаружить здесь свою сестру, как, впрочем, и вообще где-либо на территории мотеля. «Счастливая семерка» не относилась к местам, в которых людям везло. Как раз наоборот — они попадали сюда, когда удача поворачивалась к ним спиной. За исключением нескольких постоянных жильцов, вроде Кристал и мисс Хони, все прочие задерживались здесь ровно настолько, чтобы прийти в себя, переждать черную полосу, выкупить заложенные вещи и двинуться дальше. В мотеле частенько вспыхивали драки, порожденные отчаянием, и полиции приходилось вмешиваться, чтобы дело не дошло до смертоубийства. Словом, местечко было не из разряда тех, где можно спокойно бродить после наступления темноты. Особенно если речь шла о трехлетней девочке, которая еще не умела сама заботиться о себе и избегать неприятностей.

А вдруг Керри-Энн похитили? Или с нею случилось еще что похуже? А вдруг в эту самую минуту она лежит где-нибудь в канаве с перерезанным горлом? На Линдсей накатила очередная волна паники, сдавила грудь, и девочке пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Пожалуйста, Господи…

Они обошли всю территорию. Они стучали в двери. Они ходили по улицам, до хрипоты выкрикивая имя девочки. Но по мере того, как сумерки сменяла ночная тьма, Линдсей все глубже погружалась в пучину отчаяния. Ночь представлялась ей бездонной прорвой, поглотившей ее сестру, и она чувствовала себя так, словно и сама тонет в ней.

— Ступай, буди мать, а я позвоню в полицию. — От былой жизнерадостности в голосе мисс Хони не осталось и следа. Линдсей видела, что и она изрядно напугана.

Они как раз брели обратно к мотелю, когда Линдсей вдруг заметила черного лабрадора в кузове пыльного синего пикапа, припаркованного перед одним из номеров. Когда они подошли поближе, собака коротко тявкнула и завиляла хвостом. Какое-то шестое чувство заставило Линдсей отправиться на разведку. Влажный язык коснулся пальцев ее вытянутой руки, и, повинуясь, скорее, инстинкту, нежели разуму, она влезла на подножку и заглянула в кузов. Там, на грязном обрывке одеяла, преспокойно спала Керри-Энн.

Линдсей испытала такое облегчение, что на мгновение окружающий мир качнулся и поплыл у нее перед глазами.

Тут мисс Хони тоже заметила Керри-Энн и коротко вскрикнула. Мгновением позже она уже прижимала малышку к себе, а по щекам ее текли слезы, размывая тщательно наложенный макияж. Что до Керри-Энн, то она сонно моргала, явно не понимая, что происходит.

— Я играла с собачкой. Она такая хорошая, — сказала она, когда у нее спросили, что она здесь делает.

Теперь легко было представить себе, что же случилось на самом деле. Малышка не спала днем, так как мисс Хони водила ее к врачу на осмотр, поэтому девочка к концу дня очень устала и решила прилечь.

— Разве ты не слышала, как мы тебя звали? — сердито воскликнула Линдсей.

Керри-Энн покачала головой, и Линдсей поняла, что сестра не врет. То ли она родилась такой, то ли просто привыкла к тому, что Кристал может прийти и уйти в неурочный час, но спит она мертвым сном. Линдсей уже не раз случалось, проснувшись среди ночи, обнаружить, что сестра свалилась с дивана, при этом даже не проснувшись.

Она понимала, что должна отругать Керри-Энн за то, что та удрала из-за стола, но облегчение, которое она испытала, было слишком велико, и у нее попросту не осталось сил сердиться. Вместо этого они втроем вернулись к мисс Хони, где девочки расправились с макаронами с сыром, оставшимися после вчерашнего ужина, а также подчистили тарелку с колбасками, которые поджарила мисс Хони. Наевшись, Керри-Энн взобралась на колени к мисс Хони, сидевшей в своем глубоком плюшевом кресле темно-бордового цвета.

— Боб Баркер[6]! — провозгласила она своим чистым и звонким голосом.

Телепередача «Угадай стоимость»[7] была ее любимым шоу, и как раз сейчас начиналась ее трансляция. На середине Керри-Энн снова заснула, так и не узнав о переполохе, причиной которого она стала.

А наверху сном праведницы спала Кристал.

Несколько недель спустя Линдсей, заглянув после школы к мисс Хони, чтобы забрать Керри-Энн, застала у нее в гостях незнакомую женщину, сидящую на диване.

— Сладкая моя, это миссис Хармон, — представила ее мисс Хони, выглядевшая чрезвычайно расстроенной. — Она хочет поговорить с тобой.

Женщина, невысокая, с коротко подстриженными седыми волосами и тонкими губами, объяснила, что она из Инспекции по делам несовершеннолетних.

— Мне очень жаль, что приходится сообщать тебе плохие новости, но твою маму арестовали, — мягко сказала она Линдсей. — Не знаю, сколько времени она будет под арестом, но обвинения достаточно серьезные. — Позднее Линдсей узнает, что Кристал арестовали за то, что она попыталась продать кокаин полицейскому под прикрытием. — Но я не хочу, чтобы ты нервничала и беспокоилась. Моя работа в том и заключается, чтобы ты со своей сестрой оставалась под должным присмотром, пока… словом, некоторое время, а там видно будет. У нас есть на примете хорошие семьи, где вам обеим будут рады.

Линдсей отчаянно старалась понять, что ей говорит эта незнакомая женщина. Кристал в тюрьме? Приемные родители, новые семьи для нее и Керри-Энн? А зачем им новые семьи, когда у них уже есть своя? Голова у девочки шла кругом, но она расправила плечи и, глядя миссис Хармон прямо в глаза, с мужеством отчаяния заявила:

— У нас все в порядке, благодарю вас. Нам не нужна ничья помощь. — Она бросила взгляд на мисс Хони, которая одобрительно кивнула.

— Боюсь, что не все зависит от твоего или моего желания. Таков закон, — с сожалением произнесла миссис Хармон. — А теперь пойдем наверх и соберем твои вещи, хорошо? — Она встала, похоже не сомневаясь в том, что Линдсей с сестрой немедленно последуют за ней.

Но у мисс Хони было на этот счет свое мнение.

— Они никуда не пойдут. Я сама буду их воспитывать, — заявила она и покровительственным жестом положила руку Линдсей на плечо. — Они и так, считайте, живут у меня.

Миссис Хармон с сомнением взглянула на нее.

— Вы родственница?

Мисс Хони отрицательно покачала головой, не собираясь, впрочем, сдаваться.

— Это не имеет никакого значения. Если бы даже эти девочки были моей плотью и кровью, я не могла бы любить их сильнее. Им будет хорошо со мной, пока их мама не вернется домой. Разве я не права, сладкая моя? — обратилась она к Линдсей, с улыбкой глядя на нее.

— Мне очень жаль, но об этом не может быть и речи. На этот счет существуют строгие правила. У вас должно быть разрешение. — Миссис Хармон заговорила отрывистым и резким тоном. — Прошу вас, мисс… э-э… Лав, не усложняйте и так непростую ситуацию.

— Никто лучше меня не сможет позаботиться о бедных девочках, — упорствовала мисс Хони. — Так что если все дело в бланках и анкетах, покажите мне, где я должна расписаться.

— Все не так просто. Во-первых, где они будут спать? — и миссис Хармон выразительным взглядом окинула обшарпанный двухкомнатный номер, идентичный тому, в котором наверху жили Линдсей и Керри-Энн.

Мисс Хони, впрочем, привнесла сюда немного домашнего уюта, добавив плюшевое кресло и кружевные салфетки, лежащие повсюду, да еще стеклянный шкафчик, на полочках которого выстроилась коллекция ее ангелочков всевозможных форм и размеров, собранная ею за долгие годы. С одной из керамических фигурок с прозрачными позолоченными крыльями играла сейчас Керри-Энн, зажав ее в ладошке и сидя по-турецки на ковре. Она нашептывала какие-то секреты ангелу на ушко, не обращая ни малейшего внимания на происходящее.

— Я освобожу для них место, — упрямо заявила мисс Хони.

Но миссис Хармон стояла на своем.

— Даже если и так, то каким же образом вы сможете кормить и одевать их, когда — я позволю себе быть откровенной, мисс Лав, — вы едва ли в состоянии содержать себя саму?

На щеках у мисс Хони выступил румянец.

— Мы справимся. Чтобы любить ребенка, деньги не требуются.

Но в конце концов им пришлось смириться. Закон есть закон.

— Не-е-е-ет! — запричитала Керри-Энн, когда миссис Хармон крепко взяла ее за руку и потащила к выходу. Девочка вырвалась, подскочила к мисс Хони и вцепилась в нее обеими ручонками, крича: — Я хочу остаться с тобой!

Краешком сознания Линдсей отметила, что во время всей этой суматохи ее маленькая сестренка случайно наступила на статуэтку, с которой играла: голова ангела раскололась, а крылья отвалились от тела. В последующие годы, думая о сестре, Линдсей всегда вспоминала этого бедного, изуродованного ангела.

Но самыми болезненными были воспоминания о том, как отчаянно плакала Керри-Энн, глядя на нее, когда пришло время им разлучиться, — Линдсей отправлялась к приемным родителям в Спаркс, а Керри-Энн отдали в семью, живущую на другом конце штата. Перед ее мысленным взором возникал образ трехлетней девочки в грязных розовых плюшевых шортиках и футболке с жеребенком на груди, маленькое личико которой исказилось от боли и растерянности. Ее крохотное тельце вырывалось из крепко держащих ее рук. Линдсей никогда не сможет забыть и паники в голосе Керри-Энн, когда она умоляла свою старшую, такую большую и мудрую сестру не отдавать ее чужим людям.

Такой Линдсей видела эту маленькую девочку в последний раз.

Глава первая

Лос-Анджелес, Калифорния; наши дни

— Вам что, нравится щупать нижнее дамское белье? — язвительно поинтересовалась Керри-Энн.

Сотрудник службы безопасности аэропорта бросил на нее колкий взгляд, прежде чем возобновить осмотр содержимого ее ручной клади — сумочки, которую она хотела взять с собой на борт самолета. Она сразу же пожалела о том, что не держала язык за зубами. К чему искать неприятности на свою задницу, когда они уже и так висят над тобой, как полицейская ориентировка на угнанную машину? Тем более здесь, в международном аэропорту Лос-Анджелеса. После терактов одиннадцатого сентября, которые теперь на жаргоне стали именоваться «9/11», один неосторожный взгляд, брошенный на чиновника аэропорта, гарантировал вам тщательный досмотр и личный обыск. Увы, она как раз и принадлежала к числу тех людей, которым светила подобная перспектива. Что-нибудь вроде ордера на арест или кирпича, сунутого за подкладку вашего чемодана. Единственное, в чем нельзя было заподозрить Керри-Энн, так это в принадлежности к какой-нибудь террористической организации, да и то только потому, что она была белой.

Причем не просто белой, а снежно-белой. Глядя на такую белизну, начинаешь думать, что ее обладательница никогда не видела солнца, поскольку все свое время проводит под сверкающими флуоресцентными лампами дневного света на фабрике. Она буквально слышала мысли таможенника: «Белая шваль»[8]. Да и кто она такая, чтобы оспаривать это прозвище? Разве она не заслуживает презрительного к себе отношения как единственная пассажирка в очереди, чью сумку охрана пожелала досмотреть безо всяких видимых причин? И дело не только в том, что она выглядела живым олицетворением этой грубой клички, со своей татуировкой, взбирающейся по руке, розовыми прядями в светлых волосах рыжеватого оттенка и таким количеством украшений для пирсинга, что металлодетектор разразился пронзительным звоном. Она была первоклассной шлюхой и прорехой на человечестве. Она так здорово трахалась, что лишилась собственного ребенка.

При мысли об этом невидимая жестокая рука больно стиснула ей сердце. Аннабелла. Сокращенно Белла. Ее шестилетняя дочь, которая больше не принадлежала ей, по крайней мере, по законам штата Калифорния. Во всяком случае, до тех пор, пока она не докажет, что как мать заслуживает доверия. Это продолжается уже семь месяцев, и все это время она могла видеться с Беллой лишь раз в две недели, да и то под присмотром социальной работницы[9]. Ее дочь жила в приемной семье неподалеку от Сент-Луис-Обиспо, до которого ехать было три часа, так что сама поездка выматывала Керри-Энн до изнеможения. Уже дважды во время ее визитов к Белле мотор ее дряхлого «форда-фалкона» перегревался, а один раз она проколола колесо, что сократило столь редкие часы, которые Керри-Энн могла проводить с дочерью.

Но так не может продолжаться вечно! Она из последних сил цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг.

— Ладно, можете идти, — с этими словами сотрудник службы безопасности, смуглый мужчина средних лет со следами перенесенной в детстве оспы на щеках, вжикнул «молнией» ее дорожной брезентовой сумки. Но не успела она снять ее со стола, как он подался вперед, заглянул ей в лицо и негромко, угрожающим тоном произнес: — Один маленький совет, мисс. Не зарывайтесь. Если будете умничать, то наживете целую кучу неприятностей. Вам все понятно?

Керри-Энн прикусила язык, с которого уже готов был сорваться язвительный ответ. У этого фраера ничего на нее не было, но он все равно мог здорово осложнить ей жизнь, а она не хотела опоздать на рейс. Так что пришлось ограничиться лишь негодующим взглядом, и только отойдя на приличное расстояние, туда, где он не мог ее слышать, она пробормотала себе под нос парочку нелестных эпитетов в его адрес.

Неожиданная задержка стоила ей нескольких драгоценных минут, и теперь она уже опаздывала. Услышав, что по радио объявляют посадку на рейс 302 до Сан-Франциско, она пустилась бежать. Ну почему ей так не везет? Если бы ее подругу Кэмми не остановила дорожная полиция за превышение скорости, когда та везла Керри-Энн в аэропорт, если бы ее не выделили из толпы на посадочном контроле, она могла бы сейчас спокойно идти, прогулочным шагом, на посадку, держа в руке стаканчик с кофе. Но вместо этого она неслась сломя голову по коридору, лавируя между пассажирами, совсем как О. Джей[10] на своем «мустанге», когда его преследовала полиция.

Да, с ней та же история. Она вечно опаздывает и не успевает за своей жизнью. Иногда ей казалось, что на голову грозят обрушиться разом все тридцать три несчастья. По крайней мере раз в неделю Керри-Энн опаздывала на работу. Ее задерживали то поломка автомобиля, то встреча с адвокатом из «Лигал Эйд», организации, занимающейся оказанием бесплатной юридической помощи неимущим, то визит в поликлинику, где она раз в неделю сдавала мочу на анализ. И хотя Дэнни, ее босс, сочувствовал ей — одно из немногих преимуществ работы по программе реабилитации, — она понимала, что ее оправдания уже начинают ему надоедать. Вряд ли его можно было винить за это.

Интересно, а встреча с сестрой, к которой она так спешила, пройдет по тому же сценарию? Керри-Энн понятия не имела, чего ожидать, когда прибудет в Лагуну Голубой Луны, и при мысли об этом в животе у нее вновь образовалась сосущая пустота. Она даже не подозревала о существовании Линдсей до тех пор, пока ее адвокат, Абель Тоуссан, не обронил невзначай, когда они вчера усаживались за столик в забегаловке Денни, исполнявшей роль его конторы, пока он не сможет позволить себе снять приличное помещение:

— Вы не говорили мне, что у вас есть сестра.

Керри-Энн с удивлением уставилась на него:

— А она у меня есть?

— Если верить властям штата Невада. Ее зовут Линдсей Маргарет МакАллистер. — Он вынул из сумки свой портативный компьютер, и через несколько мгновений они уже глядели на нечеткое изображение отсканированного документа, выведенное на экран. Он затребовал ее старое дело из округа Уошу Каунти, надеясь, что оно поможет ей вернуть опеку над Беллой. — Здесь сказано, что она попала в приемную семью одновременно с вами, — продолжил он. — Приютившая девочку пара удочерила ее, именно поэтому в 1983 году она получила новую фамилию — Бишоп.

Керри-Энн не сводила глаз с экрана компьютера, пытаясь переварить эту неожиданную новость.

— Вы хотите сказать, что у меня всегда была сестра, а я не знала об этом? Вот это да! — со священным трепетом в голосе пробормотала она.

Абель улыбнулся.

— Это может оказаться полезным для вас.

Керри-Энн отнюдь не была в этом уверена. Как знать, поможет ли ей факт наличия сестры или же, наоборот, навредит. Она задумчиво покачала головой.

— Интересно, где она сейчас?

— У меня есть ее адрес. Это в Калифорнии, — сообщил он. — Городок называется Лагуна Голубой Луны.

— Это где-то выше по побережью, верно?

— Южнее Сан-Франциско. В детстве я как-то отдыхал там с родителями. Славное местечко. Тихое и сонное, но пейзаж и окрестности просто потрясающие, и люди вполне дружелюбные. — Он переписал адрес и номер телефона с экрана на клочок бумаги и протянул его ей.

Керри-Энн в своем нынешнем состоянии не представляла, что ей делать с этой информацией, но радовалась уже тому, что адвокат отнесся к ее делу достаточно серьезно — раз раскопал подобные сведения. Абель Тоуссан, двадцати четырех лет от роду, недавний выпускник юридического факультета, достался ей прямо со студенческой скамьи, зато он был ничуть не глупее тех жирных котов, юристов с модными портфелями и в умопомрачительных костюмах, с заоблачными гонорарами. Старший сын эмигрантов с Гаити, он сумел закончить университет, получая стипендию и подрабатывая по вечерам и в уик-энды. Быть может, именно поэтому он никогда не держался так, будто считал себя выше ее: он всегда относился к ней как к обычной клиентке, а не к нищей наркоманке, с трудом наскребавшей несколько грошей на оплату его услуг.

— Спасибо, — пробормотала Керри-Энн, пряча клочок бумаги в сумочку.

— Вам следует повидаться с нею.

— Может, я так и сделаю. — Как же, разбежалась! Что она ей скажет? Привет, ты меня не помнишь? Это же я, твоя давным-давно потерянная сестра! Если бы эта Линдсей нуждалась в ней, то уж наверняка сумела бы разыскать ее за столько-то лет, верно?

Карие глаза Абеля внимательно наблюдали за ней.

— Я не шучу, — произнес он, на этот раз с нажимом.

— Откуда мне знать, захочет ли она хотя бы поговорить со мной? — засомневалась Керри-Энн.

— Есть только один способ узнать — поезжайте к ней.

— И что я ей скажу? «Привет, давненько не виделись! Кстати, где тебя черти носили все эти годы?» Ага, и она сразу разомлеет и примет меня в свои объятия. — Сестра представлялась Керри-Энн очередной пустой страницей в семейном альбоме, который и без того не изобиловал моментами, дарующими яркие впечатления. — Я не помню даже свою мать. Мне известно лишь то, что она умерла в тюрьме. От гепатита, если не ошибаюсь, или еще от чего-то, связанного с наркотиками. — Она коротко и недобро рассмеялась. — Пожалуй, тягу к ним я унаследовала от нее.

— Вполне вероятно, что сестра поможет вам восполнить пробелы.

Да, вполне вероятно, но последнее, что сейчас было нужно Керри-Энн, — это новые осложнения. Кроме того, на задворках сознания крутилась и вовсе неприятная мысль: «А что, если она вообще не захочет знаться со мной? Зачем я ей нужна? Просто жуть берет, когда подумаю, во что я превратилась!»

Через два дня реальность в лице социальной работницы, опекающей Беллу, нанесла ей очередной удар и подтолкнула к действию.

— Суд стоит на страже интересов вашей дочери. И до тех пор, пока вы не докажете, что способны растить и воспитывать ее самостоятельно, она останется с приемными родителями, — недвусмысленно заявила миссис Сильвестр после того, как Керри-Энн в очередной раз дала волю своему негодованию. — Имейте же терпение, Керри-Энн, — добавила она уже мягче, закрывая лежащую перед ней папку. — Такие вещи сразу не делаются. Ребенок — это не игрушка, которую можно передавать из рук в руки.

Жаркий гнев стучал в висках у Керри-Энн, но она сдержалась и не разразилась проклятиями. Она понимала, что это лишний раз докажет правоту миссис Сильвестр. Глубоко вздохнув, она произнесла ровным тоном:

— Но я по-прежнему не понимаю. Я делаю все, что от меня требуется. Я не употребляю наркотиков, три раза в неделю хожу на собрания. У меня есть работа и квартира. Поэтому я не понимаю, почему Белла не может жить со мной. Ведь ей всего шесть лет. Ей нужна мать. — «И она нужна мне», — добавила Керри-Энн про себя.

Миссис Сильвестр, невысокая женщина с большой грудью и коротко остриженными каштановыми волосами, очень похожая на малиновку, устало, но сочувственно улыбнулась в ответ.

— Вы добились некоторых успехов, да, — согласилась она. — Но для того, чтобы закрепить его, вам нужна постоянная работа, а не временная в магазине детских товаров. Кстати, что там с вашими жилищными условиями? Они улучшились?

— Нет, но я работаю над этим, — не сдавалась Керри-Энн. Ее жилищные условия на данный момент и впрямь нельзя было назвать идеальными — подруга Керри-Энн, Шошанна, пустила ее пожить к себе на время, пока она не соберет нужную сумму, чтобы снять квартиру, — но район был чистым и приличным, а соседка не употребляла наркотики. Керри-Энн уже какое-то время откладывала из своей еженедельной зарплаты столько, сколько могла. При любой возможности она шла пешком, а не ехала на машине, питалась здоровой, хотя и очень простой пищей, преимущественно рисом и бобами. Но что за дело до ее стараний этой женщине? Имеет ли она хоть какое-нибудь представление о том, как трудно, почти невозможно скопить на первый взнос за квартиру и на страховку? Или сколько таких съемных помещений нужно обойти, чтобы подыскать что-нибудь, хотя бы более-менее приличное и к тому же доступное?

Очевидно, миссис Сильвестр никогда не сталкивалась с подобными проблемами, потому что она отрицательно покачала головой.

— Боюсь, что вы должны продемонстрировать нам нечто большее, чем просто желание, Керри-Энн. Не думаю, что это неразумное требование, учитывая, в каком состоянии пребывала ваша дочь, когда мы пришли к вам…

Керри-Энн крепко зажмурилась и постаралась отогнать воспоминания о том кошмаре, который был еще свеж в ее памяти. Или эта женщина решила уязвить ее еще сильнее, чем это сделала она сама? Иногда на нее накатывало такое отвращение к себе, что она не могла смотреть на себя в зеркало. В такие дни единственное, что удерживало ее на плаву, не давая сорваться, — это собрания участников программы «Двенадцать шагов»[11], где она могла, по крайней мере, обрести слабое утешение, осознавая, что она даже не одна такая и что из любого положения, оказывается, можно найти выход. Да, в случившемся виновата исключительно она сама. Никто не приставлял ей пистолет к виску. Но, если верить Большой Книге[12], она оказалась бессильна перед своей болезнью. Столь же бессильна, как и в том, что касалось Иеремии. И ступила бы она на эту скользкую тропинку, которая привела ее на край пропасти, если бы не отчаянно хотела стать неотъемлемой частью его жизни? Если бы не чувствовала, что, не желая кайфовать вместе с ним, она, в некотором смысле, отдаляется от него?

До рождения Беллы Иеремия для нее олицетворял собой весь мир. Керри-Энн вспомнила тот вечер восемь лет назад, когда они впервые встретились, — он подобрал ее голосующую на обочине. Она как раз направлялась в Лос-Анджелес, где вроде бы имелась вакансия бармена, и он пригласил ее переночевать у себя дома, в Топанга-Каньоне. Она так и не добралась до Лос-Анджелеса, потому что с того дня они стали неразлучны. Ей исполнилось двадцать два, и последние семь лет она была одна, сбежав от очередных в длинном списке приемных родителей (которые, надо полагать, обрадовались этому). Иеремия же не просто дал ей дом. Он заставил ее пустить корни. С ним она впервые поняла, что значит «чувствовать себя как дома»… и принадлежать кому-то.

Иеремия был соло-гитаристом в рок-группе под названием «Разложение городской цивилизации». Первые пару лет она неизменно бывала на каждом его выступлении, присутствовала даже на репетициях, потому что получала истинное наслаждение, глядя, как он играет. Она не возражала, когда в его жизни время от времени появлялись другие женщины; в ее глазах от этого он становился еще более желанным. В конце концов, именно с нею он возвращался домой каждый вечер, чтобы заняться пылкой и сладкой любовью. До него у нее тоже была целая череда любовников, многие из которых становились случайными партнерами на одну ночь. Но с Иеремией у нее все было по-настоящему. Она влюбилась. В нем ей нравилось все: лицо, руки, голос, низкий соблазнительный смех, то, как плавно и гибко он передвигался по сцене — гораздо сексуальнее, чем любой рок-идол, — и даже его запах и то, как пахла их постель после ночи любви. Когда они, обнаженные, лежали рядом, ей никогда не надоедало гладить его кожу, ласкать его золотисто-коричневую, как поджаренный гренок, грудь или запускать пальцы в его темные вьющиеся кудри, которые напоминали ей мех какого-то экзотического лохматого зверя. Он представлялся ей самим совершенством. И кому какое дело, что они перебивались с хлеба на квас, или что их убогий домишко, построенный каким-то хиппи, когда тот наверняка нагрузился зельем под завязку, буквально рассыпался на части, или что счета частенько не оплачивались вовремя?

Наркотики были неотъемлемой частью этого богемного образа жизни: в любой момент хоть кто-то из членов группы находился под кайфом. Поначалу Керри-Энн старалась держаться подальше от подобных развлечений, боясь закончить так же, как и ее мать, но Иеремия понемногу начал давить на нее все сильнее. «Ты ведь веришь мне, правда? — напирал он, сопровождая свои слова невинной и неотразимой улыбкой. — Неужели ты думаешь, что я способен причинить тебе боль?» И наконец она сдалась. На первых порах это было зелье на вечеринках — травка, «экстази», дорожка кокаина. Обнаружив, что беременна, Керри-Энн тут же бросила это баловство, но после рождения Беллы, когда стало ясно, что поезд, имеется в виду Иеремия, покидает вокзал без нее, она вновь возобновила это занятие. Теперь, с ребенком на руках, она больше не могла ходить на все его концерты, как раньше. Лишившись ее недреманного ока, он стал возвращаться домой все позже и позже, иногда приходил только утром; от него все чаще пахло чужими духами, а не сигаретным дымом или выпивкой. Она забеспокоилась, что он может оставить ее ради какой-нибудь, не связанной по рукам и ногам и не так уставшей, как она. Она готова была на все, чтобы удержать его, а единственным, что у них было общего, помимо Беллы, оставались наркотики.

Поначалу у нее было ощущение, что она оказалась в двух лучших мирах одновременно. Днем она ухаживала за Беллой — милой, драгоценной дочуркой, и, когда та обнимала свою мамочку за шею пухлыми ручонками, Керри-Энн чувствовала себя на седьмом небе от счастья; а по вечерам она кайфовала вместе с Иеремией и его товарищами по группе. Нет, никаких тяжелых наркотиков. Они появились позже. К тому времени, когда она призналась себе, что крепко подсела на крючок, было уже слишком поздно. О том, чтобы завязать, речь уже не шла. Ее каникулы в аду, начавшиеся с первой сигареты с марихуаной, которую они с Иеремией выкурили вместе, растянулись на целых четыре года, в течение которых она оказалась потерянной для всех, включая себя.

Нет, она не питала никаких иллюзий относительно того, почему у нее забрали дочь. Она просто хотела вернуть Беллу обратно.

Не говоря ни слова, Керри-Энн извлекла из бокового кармана джинсов монету[13] и с размаху припечатала ее на стол перед социальной работницей.

— Вот чего я сумела добиться за шесть месяцев, — сказала она. — Известно ли вам, какого труда мне это стоило? Вы никогда не пытались вкатить ручную тележку с камнями на крутую гору? Вот на что это похоже. А знаете ли вы, что помогает мне выжить? Единственное, что заставляет меня передвигать ноги, чтобы сделать очередной шаг, — моя маленькая девочка. Не проходит и часа и даже единой минуты, чтобы я не думала о ней. Когда бы не считала дни, оставшиеся до встречи с Беллой. — По щеке у Керри-Энн скатилась одинокая слеза, и она сердито смахнула ее тыльной стороной кисти. Она когда-то поклялась себе, что не проявит слабость перед миссис Сильвестр, и будь она проклята, если не сдержит слово.

Непреклонная инспектриса смягчилась.

— Я не хочу показаться вам бесчувственной, — сказала она. — Однако, несомненно, вы должны знать, что вас ждет. Планка поднята очень высоко, Керри-Энн. Да, я вижу, что вы проделали долгий путь, но и пройти вам предстоит не меньше. — Она умолкла, словно решая, стоит ли продолжать, но потом все-таки добавила: — Нет ли у вас родственников, которые могли бы вам помочь? Кого-нибудь, кто мог бы оказать реальную помощь и поддержку? В этом случае суд, возможно, отнесся бы к вам мягче, снисходительнее.

Именно поэтому Керри-Энн и направлялась сейчас к своей сестре.

Линдсей Маргарет МакАллистер Бишоп. Керри-Энн еще раз мысленно повторила незнакомое имя, словно пробуя его на вкус. Интересно, как она выглядит, эта Линдсей? Замужем ли она? А дети у нее есть? Добилась ли она успеха в жизни или прозябает в бедности? Если она такая же, как я, то помощи от нее будет мало. А вдруг она окажется этакой футбольной мамочкой[14], которая живет в пригороде? Скорее всего, она не захочет, чтобы Керри-Энн ее размеренную и приятную во всех отношениях Жизнь превратила в такой же бардак, что и свою собственную.

Как бы то ни было, но внезапное появление давным-давно забытой сестры наверняка повергнет ее в шок. Керри-Энн, рассудив, что телефонный звонок произведет не столь сильное впечатление, как личная встреча, решила нанести Линдсей визит. В этом случае ей будет труднее сказать «нет».

Керри-Энн порылась в Интернете — поисковик «Гугл» оказался очень полезен, — так что кое-что о своей сестре она все-таки знала. Имя «Линдсей Бишоп», набранное в строке браузера, вывело на экран по меньшей мере дюжину ссылок, большая часть которых представляла собой статьи о земельном участке, который принадлежал Линдсей. «Местная владелица книжного магазина оказалась в самом центре земельного скандала» — гласил один из заголовков. Некая крупная гостиничная сеть пыталась выкупить землю у местных владельцев, чтобы построить фешенебельный гольф-клуб. Линдсей осталась единственным очагом сопротивления. Так что теперь Керри-Энн было известно о своей сестре две вещи: у нее есть собственный дом и она отличается твердым характером. Впрочем, поможет ей эта черта характера Линдсей или нет, она пока не знала.

Поднявшись на борт самолета, вылетающего в Сан-Франциско, Керри-Энн вдруг спросила себя, а не совершает ли она несусветную глупость. С чего вдруг сестре бросаться ей на помощь? Линдсей ничего не знает о ней. Не исключено, что и не хотела знать. Суровая правда заключалась в том, что за все эти годы сестра даже не попыталась разыскать ее. У Керри-Энн, по крайней мере, было хотя бы оправдание, почему она сама не занималась поисками. А у Линдсей? Как явствовало из записей в их деле, она была на восемь лет старше Керри-Энн, так что, когда их разлучили, отправив в разные приемные семьи, она была достаточно взрослой, чтобы, во всяком случае, не забыть о том, что у нее есть сестра.

Она опустилась в кресло рядом с миниатюрной седовласой старушкой, какой-то уютной и домашней. Они пристегнулись, и самолет покатил по рулежке, готовясь к взлету, когда старушка кивнула на фотографию в бумажнике, который Керри-Энн крепко сжимала в руках, словно спасательный круг.

— Ваша дочка? Очень похожа на вас.

Керри-Энн неуверенно улыбнулась.

— Вы так думаете?

Ее соседка наклонилась к ней, чтобы рассмотреть снимок получше.

— Вылитая мать.

Керри-Энн знала, что старушка всего лишь хочет польстить ей. Белла ничуточки не походила на нее, не считая, быть может, очертания губ. Если уж она и была чьей-то копией, так это Иеремии. У дочки была его кожа красновато-коричневого цвета, волнистые темные волосы и поразительные янтарные глаза. Злая же ирония заключалась в том, что Белла практически не знала своего отца. Он отправился в неведомые дали, когда ей исполнилось всего два годика.

Керри-Энн постаралась настроить себя против него, но оказалось, что ей легче ненавидеть себя, чем Иеремию. Она рассуждала примерно так: он бы не бросил их, если бы пребывал в здравом уме. Он и сам стал жертвой этого страшного недуга. Даже спустя столько лет она скучала и горевала о нем. Она настолько сроднилась с ним, что он стал частью ее, и после его ухода она чувствовала себя так, словно лишилась руки или ноги. Самолет выруливал на взлетную полосу, и, закрыв глаза, она откинула голову на подголовник кресла, вновь и вновь вспоминая тот вечер, когда они впервые встретились.

— Вы можете лечь на кровати, а я перекантуюсь на диване, — предложил он после того, как они приехали к нему, и подмигнул ей. — Мне бы не хотелось, чтобы вы думали, будто я руководствовался скрытыми мотивами, предлагая подвезти вас.

— С чего бы мне так думать? — невинно хлопая глазами, насмешливо поинтересовалась она.

Он мог заполучить кого угодно, не прибегая к хитроумным уловкам, и она не стала исключением. В то самое мгновение, как Керри-Энн увидела его, увидела, как светятся в темноте его глаза, как у кошки, и как он передвигается — с гибкой и текучей грацией, ей захотелось немедленно прыгнуть к нему на колени, и она поняла, что ее ждет незабываемый вечер.

Она, правда, не рассчитывала, что это будет только начало.

— Готов держать пари, что вы не испытываете недостатка в мужском внимании, — заявил он, глядя на нее так, словно она была не просто лакомым кусочком, а подлинным произведением искусства.

— Вы так полагаете, потому что я не побоялась сесть в машину к незнакомцу? — полюбопытствовала она, кокетничая напропалую.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. — Улыбка его стала шире, обнажая очаровательно кривой зуб.

Она заметила, что глаза его цветом напоминают камень тигровый глаз, ожерелье из которого она носила на шее.

— Значит, вы уверены, что я готова на все? — дразняще поинтересовалась она, танцующим шагом приближаясь к нему.

Он рассмеялся.

— Я не намерен отвечать на этот вопрос, так как не хочу неприятностей с законом.

— Следует ли это понимать как «да»?

— Как вам будет угодно. — Он подыграл ей, и глаза его смеялись. И при этом он все еще не коснулся ее и пальцем.

— В таком случае у меня есть предложение: почему бы нам не разделить с вами кровать? Тогда завтра утром никто из нас не проснется с затекшей шеей или спиной.

— Это если вы надеетесь уснуть хотя бы ненадолго. — Иеремия, обняв ее одной рукой за талию, притянул к себе, а потом уткнулся ей носом в шею, гладя кончиками пальцев второй руки ее напрягшиеся груди.

Керри-Энн ощутила, как внизу живота у нее возникло сладкое сосущее чувство — так, наверное, лопается якорная цепь, удерживающая под контролем чувства.

А потом он стал целовать ее. Его губы мягко коснулись ее, и его язык осторожно скользнул внутрь. Он положил обе руки ей на затылок, ласково перебирая пальцами ее волосы, нежно щекоча ей шею чуть пониже мочек ушей. Он как будто предъявлял на нее права. Не успела Керри-Энн опомниться, как они уже яростно сбрасывали с себя одежду, стараясь не зацепиться за нее и не упасть. В коротких перерывах между обжигающими поцелуями они судорожно расстегивали пуговицы и «молнии», отцепляли крючки. С самого начала она знала, что на этот раз все будет по-другому, не так, как со всеми мужчинами до него — которых было слишком много, начиная с четырнадцатилетнего возраста, когда ее соблазнил двадцатилетний оболтус, приходившийся родственником кому-то из членов ее тогдашней приемной семьи. Сейчас ей требовалось не просто утолить внезапное желание, нет, это было нечто большее. Чувство, охватившее ее, оказалось столь сильным, что она даже испугалась. Но это был приятный страх, такой возникает, когда ты стремглав несешься с самой крутой американской горки.

До спальни они тогда так и не добрались. Они сплелись воедино прямо на полу, на ветхом ковре, но ей было все равно, ковер под ней или мягкая пуховая перина. Они не столько занимались любовью, сколько насыщались друг другом. Вот тогда-то она и взлетела с Иеремией на небеса в первый раз, причем безо всякого зелья.

Керри-Энн улыбнулась сладостно-горько и опустила взгляд на фотографию в бумажнике, который по-прежнему сжимала в руке. Ребенок, зачатый и рожденный в любви. Снимок сделали вскоре после того, как Белла отпраздновала свой пятый день рождения, это был один из тех моментальных портретов, которые делают в «Уол-марте»[15]. Малышку сфотографировали на фоне осеннего буйства красок. Она была в платье, которое Керри-Энн купила дочери по случаю первого дня, проведенного в детском садике. Желтое, расшитое яркими цветами, с передничком и пышными рукавами, оно чудесно смотрелось с белыми лакированными туфельками. Керри-Энн заплела темные волнистые волосы Беллы в косичку, оставив несколько прядок на лбу, которые напоминали хохолок забавного утенка, и дочка счастливо улыбалась в объектив, полная надежд и радостных ожиданий.

Тогда выдался славный денек. Они поели мороженого в кафе, а потом отправились в детский парк. Керри-Энн старалась не отходить от дочери ни на шаг, в сотый раз обещая себе быть ей хорошей матерью и дать Белле детство, которого сама была лишена.

Ее решимости хватило ровно на двадцать четыре часа.

Наркотическая зависимость цепко держала Керри-Энн в своих объятиях. Она немножко приторговывала зельем на стороне, чтобы оставаться на плаву и всегда иметь дозу под рукой. Но тут обеспокоенный сосед сообщил властям о том, что происходит в ее доме. Они обнаружили ее в нищете и убожестве. На кухне громоздилась грязная посуда, на полу валялись мусор и объедки, а худенькая от недоедания и нечесаная Белла сидела в гостиной в одних несвежих трусиках. Полиция обыскала весь дом, но по чистой случайности Керри-Энн успела сбыть старые запасы, а новые еще не получила, так что у нее ничего не нашли.

Но не успела она вздохнуть с облегчением, как один из копов, высокий и худой мужчина с плохими зубами, подошел к ней и суровым тоном произнес:

— Мэм, мне нужно, чтобы вы ответили на несколько вопросов.

Керри-Энн неохотно кивнула.

Он посмотрел на Беллу.

— Это ваша дочь?

— Да. Почему она вас интересует?

Коп не обратил внимания на ее вызывающий тон.

— Разве она не должна быть в школе?

Керри-Энн не помнила, какой сегодня день, будний или выходной, потому сказала первое, что пришло ей в голову.

— Она больна. — Хотя если кто и был болен, так это она сама. Ее уже трясло мелкой дрожью и пробирал озноб — она как раз собиралась на встречу со своим поставщиком дурмана, когда в дом к ней пожаловали полицейские.

— Тогда почему же она ходит по дому полуголая? — пожелала узнать напарница копа, полногрудая женщина с завитыми каштановыми волосами. Она взглянула на Беллу, которая смотрела на них огромными темными глазищами, сунув в рот пальцы, — детская привычка, которая давала о себе знать, когда девочка нервничала, — а потом перевела взгляд на Керри-Энн, и на ее лице появилось выражение крайнего презрения.

И тогда, в момент ослепительной ясности, Керри-Энн вдруг увидела свое убогое жилище ее глазами. Она увидела свою дочь — по-настоящему увидела ее — впервые за несколько недель. Увидела, какая она грязная, как сильно она похудела, как болезненно выпирают у нее ребра, похожие на ступеньки расшатанной деревянной лестницы. Она увидела коричневое пятно сзади на ее трусиках — следствие того, что девочка не сумела как следует подтереться, а помочь ей было некому; увидела корочки засохшей пищи в уголках губ. Когда она последний раз кормила Беллу? Когда она последний раз укладывала дочку в постель, поправляя одеяло, когда водила в школу? Она не помнила. Мысли путались, и в голове у нее стоял неумолчный шум, как будто ветер завывал в пустом туннеле.

Она молча смотрела, как женщина-полицейский присела на корточки и негромко заговорила с Беллой. И только когда она взяла девочку за руку и повела ее к двери, на Керри-Энн снизошло осознание того, что происходит. Она шагнула вперед, загораживая проход.

— Эй, что это вы себе позволяете? Это мой ребенок! — воскликнула она. — Белла, иди к своей мамочке! — Она произнесла это визгливо и пронзительно, как приказ, а не мольбу.

На лицах обоих полицейских отразилось беспокойство: они явно полагали, что она способна сделать девочке больно.

Белла смотрела на нее своими огромными глазами, и в них появилось обвиняющее выражение. Девочка заплакала.

Керри-Энн бросилась к ней, чтобы утешить, но мужчина-полицейский схватил ее за руку и удержал на месте.

— Мэм, пожалуйста! — И добавил, разряжая обстановку: — Мы будем хорошо заботиться о ней.

— Вы не можете так поступить. Вы не имеете права! — закричала Керри-Энн, когда женщина-полицейский повела Беллу к двери, а ее напарник по-прежнему крепко держал ее за руку. Когда у нее иссяк запас ругательств, Керри-Энн взмолилась: — Куда вы забираете ее? Хоть это вы можете мне сказать? — Глаза у нее щипало, из горла вырывались судорожные всхлипы. Озноб, пробегавший по ее телу, перешел в неконтролируемую дрожь. Ей казалось, что она сходит с ума, разваливаясь на куски.

— Позвоните по этому номеру. — Он отпустил ее и протянул ей визитную карточку, которую достал из кармана.

Керри-Энн увидела вверху логотип Инспекции по делам несовершеннолетних, и ей показалось, будто время повернуло вспять. Кошмар ее детства на этот раз обрушился на ее дочь.

Немного придя в себя, она помчалась по указанному адресу в администрацию округа, где ее мольбы встретили лишь стену холодного равнодушия. Ей сказали, что Белла в безопасности, и все. Женщина в приемной посоветовала ей нанять адвоката, отчего Керри-Энн окончательно растерялась. Кого она могла нанять? И чем будет платить ему? Керри-Энн ехала к своему поставщику, чтобы удовлетворить более насущную потребность, как вдруг, остановившись на красный свет, заметила рекламный щит, сообщавший о бесплатной клинике для тех, кто хочет излечиться от наркомании. Впоследствии она никак не могла вспомнить, что же именно подтолкнуло ее двинуться в том направлении. Если верить создателям программы «Двенадцать шагов», в дело вмешались высшие силы, но она и сама понимала, что для нее это был вопрос жизни или смерти, выбор между тем, броситься ли ей в пропасть с высокого обрыва или постараться отойти от края. Потому что она была уверена в одном — жизнь без Беллы для нее не имеет смысла.

Первая неделя в реабилитационном центре прошла для нее как в тумане, и большую часть ее она провела в отделении детоксикации, на сильнодействующих лекарствах, едва ли соображая, где она и что с нею происходит. Постепенно туман рассеялся, и последующие недели оказались наполнены встречами — с консультантом, с наставником, с членами своей группы, — перемежаемые рутинными общественными обязанностями и черновой работой. И все это время ее преследовало настойчивое желание — уколоться.

Этот месяц оказался самым долгим в ее жизни.

Керри-Энн сомневалась, что сумела бы выдержать, если бы не Белла. Она наивно полагала, что, завязав с наркотиками, она сразу же получит возможность забрать дочь.

Ее наставница в клинике, Мэри Джозефсон, бывшая героинщица, вот уже двадцать лет обходившаяся без адского зелья, посоветовала ей обратиться в Службу бесплатной юридической помощи неимущим, и там ее познакомили с Абелем Тоуссаном. Через несколько дней состоялось первое судебное заседание. Но уже на предварительном слушании стало ясно, что дела обстоят далеко не так блестяще, как ей того хотелось бы. Судья, дородный мужчина средних лет, у которого, скорее всего, были дети, отнесся к ней с таким презрением, что ей показалось, будто ее судят за тяжкое преступление — так оно, собственно, и было.

— Ребенок останется на попечении приемных родителей до тех пор, пока мать, — он скривился, глядя на Керри-Энн с высоты своей скамьи, — не сможет убедить суд в том, что она способна воспитывать дочь.

Помимо продолжения выполнения программы «Двенадцать шагов», еженедельных анализов на наличие наркотиков в крови и посещения класса родительского воспитания, ей предстояло найти постоянную работу и приличное жилье, провозгласил он.

— И сколько это еще будет продолжаться? Недели, месяцы? — со слезами на глазах обернулась она к своему адвокату, как только они вышли из зала суда.

Абель заявил прямо — в тот момент ей показалось, что он сыплет ей соль на раны, но позже она поняла, что это верный признак уважения:

— Я не могу ответить на этот вопрос. Все зависит от вас.

Один неверный шаг — положительный анализ на наркотики, потеря работы, неудовлетворительный отчет социального работника — и она вновь окажется у разбитого корыта, предостерег он ее.

— А вдруг случится что-нибудь такое, что не зависит от меня? — в отчаянии всплеснув руками, поинтересовалась она.

Он ободряюще улыбнулся:

— У вас все будет в порядке, только держите себя в руках.

Но вскоре Керри-Энн обнаружила, что одних хороших намерений недостаточно. Ее резюме, в котором содержалось лишь несколько упоминаний о случайной работе, не вдохновляло работодателей раскрыть перед нею объятия. Так что временная работа в магазине детских товаров останется лучшим из всего, что она могла найти, пока не получит аттестат о среднем образовании или не закончит какие-либо профессиональные курсы. А не имея полноценной работы, она не могла рассчитывать на «приличное жилье». Жизнь — это цепочка костяшек домино. Повали одну, и остальные последуют за ней. Ах, если бы только ей удалось обрести опору под ногами!..

И вот здесь могла помочь сестра. Линдсей оставалась последним козырным тузом в рукаве. «Господи, не дай мне все испортить хотя бы на этот раз!» — взмолилась про себя Керри-Энн. От успеха ее миссии зависело слишком многое. Белла уже начала привыкать к жизни у приемных родителей. Во время их разрешенных встреч она без умолку болтала о подругах в школе, о том, что они проходят в первом классе, и о том, куда она ездила на экскурсию с Бартольдами. А что будет через шесть месяцев, а тем более через год? Не перестанет ли к тому времени ее маленькая девочка спрашивать, когда же она сможет вернуться домой? Какими бы хорошими и отзывчивыми ни были Бартольды, они все равно не могли полюбить Беллу так, как Керри-Энн. Не забудут ли они о том, что у нее аллергия на пчелиные укусы? Обрезают ли они корочку с хлеба, как она любит, когда готовят для нее бутерброды? Не ругают ли они ее, когда она обмочится в постели, и утешают ли ее, говоря, что так случается даже с большими девочками? Для тех, кто знал историю жизни Керри-Энн, эти ее тревоги казались нелепыми. Да, она загубила собственную жизнь. Но она все равно оставалась матерью Беллы. И этого отнять у нее не мог никто.

Мысли ее вернулись к Линдсей. Она все еще не могла свыкнуться с тем, что теперь у нее есть сестра. Кроме того, ее немного пугало то, что она совершенно не помнила ее. Как могло случиться, что в ее прошлом целые годы оставались пустыми страницами?

Хотя нет, иногда ей снился один и тот же повторяющийся сон. Она, совсем еще маленькая девочка, свернулась калачиком на коленях у какой-то женщины, прижавшись щекой к ее груди, которая была мягче любой пуховой подушки. В своем сне она никогда не видела лица этой женщины. Но при этом Керри-Энн знала, что ее колени — самое безопасное для нее место на всем белом свете. И пробуждаясь от этого сна, она всякий раз пыталась удержать и сохранить в себе это ощущение безопасности и уюта. Иногда, лежа в постели с закрытыми глазами и стараясь продлить сон как можно дольше, она готова была поклясться, что эта женщина существует на самом деле, что она здесь, рядом, — настолько сильным было ощущение ее присутствия. Керри-Энн даже улавливала исходящий от нее легкий аромат, смесь сигаретного дыма и цветочных духов. Но при этом она была уверена, что женщина из ее снов — не мать. Может быть, сестра прольет свет на эту загадку…

Погрузившись в свои невеселые мысли, она и не заметила, как самолет приземлился в международном аэропорту Сан-Франциско. Пробираясь через запруженный людьми терминал, она, прежде чем подойти к стойке проката автомобилей, остановилась, чтобы, съев гамбургер с жареной картошкой, унять урчание в животе: утром она не успела позавтракать. Ей жутко не хотелось тратить деньги на машину, но особого выбора у нее не было. Ее древний «фалкон» просто не вынес бы пути в Лагуну Голубой Луны, а если бы она поехала на автобусе, то ей пришлось бы остаться у сестры на ночь. А кто может знать, как ее примут?

Получасом позже Керри-Энн медленно ползла в плотном потоке автомобилей по автостраде Бэйшор во взятом напрокат «хюндае», опустив окно и дымя сигаретой. Завидев впереди указатель съезда на шоссе номер 92, она свернула у знака «Лагуна Голубой Луны/Санта-Крус» и вскоре катила уже по менее оживленной дороге, которая петляла меж холмов, поросших высоким кустарником и дубами. В небе не было видно ни облачка, но далеко на горизонте висела дымка, похожая на изготовившегося к прыжку серого кота.

Она уже приближалась к окраине городка, как вдруг оказалась в легком сероватом тумане, стелющемся над землей. Нет, это был не тот плотный туман, что был знаком ей по прежним визитам на побережье, а какое-то игривое марево, в котором контуры предметов дрожали и расплывались, отчего пейзаж казался сошедшим со страниц детской книжки-раскраски. Вершины высоких эвкалиптов, выстроившихся вдоль дороги, как в сказке о Джеке и бобовом дереве, терялись в более густом тумане над головой. За обширными плантациями цветов — роз, львиного зева, хризантем и георгинов с цветками размером с блюдце — она различала неясные согнувшиеся фигуры людей и контуры теплиц, которые издалека казались огромными стеклянными замками. А прямо впереди, совсем рядом с тем местом, где дорога сливалась с шоссе номер 1, лежало море. Она видела, как блестит его поверхность под лучами солнца в разрывах тумана. Зеленоватые морские волны неспешно накатывались на скалистый берег, обрастая белыми шапками пены по мере приближения к утесам.

Влажный воздух, врывающийся в открытое окно автомобиля, вызвал в памяти приятные воспоминания о прежних днях, проведенных на пляже, когда под подошвами ее босых ног хрустел теплый песок. Издалека до нее доносился мерный рокот прибоя. Над скалами лениво кружили чайки. Керри-Энн вдруг ощутила, как снедавшая ее тревога понемногу отступает. Неужели в такой волшебной обстановке окажется невозможным еще одно маленькое чудо?

Въехав в город, она припарковалась на первом же свободном пятачке и дальше двинулась пешком. Пройдя несколько кварталов по главной улице, по обе стороны которой выстроились лавки и ресторанчики, она наконец заметила книжный магазин сестры в одном из боковых переулков. В отличие от множества встретившихся ей на пути витрин, заставленных броскими морскими сувенирами, в этом заведении, похоже, не стремились привлечь внимание туристов. Оно выглядело как место, где продают книги людям, которые любят их читать, теплое и гостеприимное, как старый и оттого удобный и уютный диван. Потемневшая от времени вывеска над фронтоном извещала, что магазин именуется «Книжное кафе Залива Голубой Луны». У стены виднелась деревянная скамейка, перед которой были разбиты клумбы, откуда прохожим подмигивали яркие улыбающиеся головки анютиных глазок. Заглянув через оконное стекло внутрь, Керри-Энн увидела нескольких покупателей, неспешно бродящих между рядами книжных полок, в то время как остальные сидели за столами, попивая кофе и заедая его сладостями. В витрине была выставлена целая коллекция книг, посвященных Дню матери[16]. Сердце у Керри-Энн сжалось. Для нее это будет очередной праздник, который ей предстоит встречать без дочери.

Приостановившись в нерешительности у двери, Керри-Энн чувствовала себя так, словно должна была выйти на сцену и сыграть роль, которую она не репетировала. Сердце колотилось, будто готово было выскочить из груди, ладони вспотели. Будет ли сестра рада видеть ее или даст ей от ворот поворот? Или же ее ожидает нечто среднее — Линдсей изобразит вежливый восторг и начнет считать минуты до ее ухода?

Что же, есть только один способ узнать это. Она задержалась у входа еще на мгновение, чтобы взглянуть на свое отражение в стеклянной панели, — рыжие кудри с розовыми прядками, черные джинсы с низкой талией, сапожки на высоком каблуке и красная кожаная куртка поверх контрафактной футболки, обнажающей живот, — и шагнула через порог.

Глава вторая

Днем ранее

— Как ты думаешь, я когда-нибудь найду ее?

— Кого? — не поднимая головы, откликнулся Грант.

— Свою сестру.

Время уже давно перевалило за полдень, они сидели на балконе его городской квартиры, выходившей на шлюпочную гавань и пристань для яхт на берегу Тихого океана. Перелистывая воскресные газеты, Линдсей наткнулась на статью о брате и сестре, живущих в Германии. Их разлучили еще детьми во время Второй мировой войны, но они вновь воссоединились спустя шестьдесят восемь лет. Эта история вдохнула искру в костер ее собственной надежды, так и не погасший за все эти годы в ее груди.

Но когда она заговорила об этом, Грант ограничился тем, что оторвался от колонки спортивных новостей и невразумительно пробормотал:

— Да-да, просто невероятно, не так ли?

С таким же успехом она могла заговорить с ним о погоде. Огорченно вздохнув, она скомкала газету и отшвырнула ее от себя. Стоило ей только заговорить о своей сестре, обычно в контексте новых открытий — например, когда ей удалось установить место жительства кого-то из многочисленных приемных родителей Керри-Энн или получить ответ на размещенное в газетах объявление, — как у нее складывалось твердое убеждение, что эта тема Гранту изрядно прискучила, пусть даже он изображает неподдельный интерес. Вполне вероятно, он полагает, что ей давно пора снять траур и двигаться дальше.

Линдсей завелась и распаляла себя еще некоторое время, но потом врожденное чувство справедливости вновь взяло верх. «А могу ли я вообще обвинять его?» — спросила она себя. В конце концов, он — адвокат, привыкший иметь дело только с фактами. А какие у нее были основания полагать, что рано или поздно ее надежда на воссоединение с Керри-Энн сбудется? До сих пор она сумела раздобыть лишь крохи информации, которые, по большому счету, оказались бесполезными.

Она подсела к Гранту на кушетку и прильнула к нему. У них был такой график работы, что редко выпадали свободные дни, которые они могли провести вместе, поэтому Линдсей научилась ценить те мгновения счастья, которые им доставались, как и по-настоящему солнечные дни, довольно редкие в этой части света. Сегодня у них получился двойной праздник — свободная суббота и чистое небо над головой, причем на улице стояла теплынь, свойственная, скорее, середине июня, чем началу мая. С утра они катались на яхте в компании друзей, а теперь наслаждались минутами отдыха перед ужином. На маленьком стеклянном столике стояла открытая бутылка легкого розового вина «Пино». Солнце висело над самым горизонтом, в него вонзались мачты яхт и шхун, стоявших на якоре в гавани, и оно разбрасывало напоследок золотисто-розовые лучи, подсвечивая уже темную воду, отчего та взрывалась искристыми брызгами света. Линдсей потянулась за своим бокалом, и солнечные зайчики, отразившиеся от его кромки, остро кольнули ей глаза, когда она поднесла его к губам.

Впрочем, дело было не только в статье. В последние дни ее все чаще посещали мысли о сестре, как если бы радиочастота, на которой до сих пор Линдсей слышала лишь треск статических помех, вдруг начала передавать ясный и четкий, пусть даже и прерывистый, сигнал. Но почему именно сейчас, когда прошло уже столько лет? Ответа у нее не было.

Грант наконец оторвался от раздела спортивной хроники — свет стал слишком слабым и тусклым, чтобы читать дальше.

— Когда-нибудь у меня непременно будет своя яхта, — обронил он, глядя на гавань. — Ничего вычурного и фешенебельного, простенький шлюп, где под палубой хватит места нам обоим, — и он обнял ее за плечи.

— Ты можешь позволить его себе прямо сейчас, — заметила она.

— Ага, значит, ты думаешь, что у меня карманы набиты деньгами, верно? — Он повернулся к ней, и губы его изогнулись в улыбке, которая, вместе с веснушками, рассыпанными по носу, делала его похожим на озорного мальчишку. — Борьба за чистоту окружающей среды, бесспорно, имеет свои плюсы, но высокий оклад борцов не входит в их число.

— Я говорила о своей сестре, а ты завел речь о лодках. Ты полагаешь, что между ними есть какая-то связь? — В ее легком, почти шутливом тоне тем не менее улавливался упрек.

Во многих отношениях Грант был идеальным мужчиной, близким другом и любовником. Он не требовал слишком многого и любил ее такой, какая она есть, предпочитая ее нынешний, простецкий облик — в джинсах и футболке, без макияжа, с волосами, собранными в конский хвост на затылке, — стильно одетой и безупречно накрашенной даме, в которую она превратится через какой-нибудь час. Так почему же иногда Линдсей казалось, что ее заботы и тревоги стоят у него на четвертом или даже на пятом месте? Или они вместе уже слишком долго, чтобы он с трепетом внимал каждому ее слову?

— Мы сможем назвать яхту в честь твоей сестры, — предложил он.

Она нахмурилась.

— Это не смешно.

— А я не шучу. По-моему, вполне уместный способ отдать дань ее памяти.

— Она еще не умерла, — язвительно бросила Линдсей. — По крайней мере, я надеюсь на это.

Грант потянулся к бутылке с вином и вновь наполнил их бокалы. Линдсей мысленно перенеслась в то время, когда они впервые встретились. Это случилось три года назад, на благотворительной акции по сбору средств на кампанию «Земля — превыше всего!», где он был главным докладчиком. Она вспомнила, как стояла за трибуной, — именно тогда он произвел на нее неизгладимое впечатление. При этом Гранта трудно было назвать красавцем в общепринятом смысле — скорее, он принадлежал к типажу Сэма Шепарда, а не Джорджа Клуни. Но он был высок, строен, уверен в себе и возвышался над толпой, как сверкающий клинок, со своей копной светлых волос и сияющими белыми зубами. Излучая юношеский энтузиазм ровно в такой степени, чтобы сгладить черты своей героической внешности, он горячо и убежденно говорил о том, что каждый человек непременно должен принимать участие в борьбе с загрязнением окружающей среды. Этакий Ясон наших дней, вышедший на смертный бой с медузой Горгоной, которую олицетворяли собой жадные до прибылей корпорации.

— Надеюсь, я не вогнал вас в уныние своей речью, — сказал он ей после того, как их представили друг другу. — Ничто так не вредит делу, как нудный проповедник на амвоне или импровизированной трибуне.

Линдсей заверила Гранта, что его речь показалась ей интересной, разве что чуточку длинной, на что он со смехом заметил: — Вы — первый честный человек, с кем я имею счастье разговаривать сегодня вечером. Вас зовут Линдсей, не так ли? Линдсей, приглашаю вас выпить со мной. Обещаю: больше никаких проповедей. Я хочу послушать вас.

В тот вечер ее не покидало такое чувство, что, если бы тогда какая-нибудь женщина разделась догола и двинулась бы сквозь толпу гостей, расшвыривая направо и налево предметы своего туалета, Грант не обратил бы на это ни малейшего внимания. Он казался увлеченным, поглощенным только ею одной. И в последующие дни и недели его интерес к ней не ослабевал — он внимательно выслушивал ее рассказы, смеялся ее шуткам, читал те книги, которые она ему рекомендовала. Он даже сделал вид, что получил удовольствие, когда она потащила его с собой на местную ярмарку, и лишь много времени спустя признался, что удовольствие это было сомнительным, сродни тому, которое получаешь, когда пользуешься зубной нитью. Оказалось, он родился и вырос на ферме, посему крестьянский труд не слишком привлекал его.

И теперь Линдсей мучительно раздумывала над тем, как это она умудрилась перестать быть центром его внимания. Или это неизбежно, когда люди так долго живут вместе, как она с Грантом?

Он протянул ей бокал с вином.

— Кто знает, вдруг тебе повезет? Как вот этим брату и сестре из статьи.

Оказывается, он все-таки слушал ее. И если бы не его покровительственный тон, она могла бы подумать, что он говорит искренне.

— Судя по твоему тону, у меня примерно столько же шансов разыскать сестру, как и найти Лох-Несское чудовище.

Реплика получилась неожиданно резкой, и он в недоумении уставился на нее. Легкий ветерок выбрал это самое мгновение, чтобы убрать с его лба непокорную прядку. В последних лучах заходящего солнца синие глаза Гранта сверкнули волшебным огнем.

— Я сказал что-нибудь не то?

— Нет, — вынуждена была признать она. — Просто меня не покидает ощущение, что ты думаешь, будто мне никогда не удастся найти ее.

Он заколебался, но потом все-таки проговорил, негромко и мягко:

— А тебе никогда не приходило в голову, что она просто не хочет, чтобы ее нашли?

Она оцепенела.

— Что ты имеешь в виду?

— Просто мне кажется, что в противном случае она уже давно дала бы о себе знать. Не исключено, что у нее имеется веская причина держаться в тени, — продолжил он тем самым рассудительным тоном, который приводил ее в бешенство.

— Например?

— Например, у нее возникли неприятности с законом.

Линдсей отреагировала мгновенно:

— Меня не волнуют ее неприятности.

— Да, но она-то этого не знает. — Когда она метнула на него гневный взгляд, Грант вздохнул и удрученно покачал головой. — Ничего не понимаю. Ты ищешь свою сестру уже Бог знает сколько времени. По крайней мере, столько, сколько мы с тобой знакомы. И вдруг ты начинаешь сходить с ума непонятно из-за чего. Что случилось?

Плечи Линдсей поникли.

— Не знаю. — Несколько секунд она сидела молча, задумчиво покусывая нижнюю губу и глядя на парусную лодку, в брызгах пены направлявшуюся ко входу в гавань. Паруса ее наполнились ветром, когда она легла на другой галс. — Скоро ее день рождения, поэтому я и переживаю. Только и всего.

— Вот что я тебе скажу. Когда этот день наступит, давай я приглашу тебя на ужин в ресторан, и мы поднимем бокалы за здоровье твоей сестры — заочно. Как тебе мое предложение?

Она перевела взгляд на Гранта и увидела, что он буквально лучится самодовольством, как бы говоря: «Ну что, проблема решена?»

Ты не понимаешь. Ты ничего не понимаешь. Она едва сдержалась, чтобы не вспылить. Обычно она владела собой, вспышки гнева были ей не свойственны. Она предпочитала использовать логику, рассудительность и тщательно выстроенные аргументы. Вот только кто сейчас ведет себя неразумно? Керри-Энн пропала больше четверти века назад, зачем же винить Гранта в том, что он считает ее усилия тщетными? Что он не может понять, что ее до сих пор терзает душевная боль, несмотря на прошедшие годы и явную безнадежность дальнейших поисков? Впрочем, хотя он редко виделся с собственной сестрой, которая по-прежнему жила в его родном городке Грантсбург в штате Висконсин, она по-прежнему оставалась неотъемлемой частью его жизни.

Линдсей, поднося бокал к губам, вновь вздохнула.

— Полагаю, легче вспоминать прошлое, чем посмотреть в лицо настоящему. — Она имела в виду компанию «Хейвуд групп», которая стала для нее источником постоянного раздражения и была как бельмо на глазу. Мужчины в дорогих костюмах, маскирующие свою подлую сущность корпоративным жаргоном, по сути оставались самыми настоящими пиратами, желавшими ограбить ее.

— Что слышно от Дуайта? — поинтересовался Грант.

Дуайт Тиббет был его адвокатом. Когда она попросила Гранта помочь ей в борьбе с «Хейвуд групп», он переадресовал ее своему старому приятелю по юридическому факультету, который как раз и специализировался на земельных спорах и который, по уверению Гранта, обладал большим опытом в таких делах, нежели он сам.

— Ходят слухи, что они собираются использовать закон о праве государства отчуждать частную собственность. — Она говорила негромким, ровным голосом, не желая окончательно испортить такой чудесный день.

Грант нахмурился.

— У них нет на это права.

— У них нет, зато есть у округа, и надежный источник сообщил мне, что по крайней мере половина членов комиссии находится чуть ли не на содержании у этих слизняков.

— Они всего лишь прибегли к тактике запугивания.

— Знаешь, что я тебе скажу? Они добились желаемого.

Ее тошнило от одной только мысли о том, что будет, если эти негодяи из «Хейвуд групп» со своими приспешниками добьются своего. Тогда ей останется только подать на них в суд. И какие шансы будут у нее, самой обычной владелицы куска земли, выиграть иск у выступающих объединенным фронтом государственного органа и компании по строительству гостиниц с практически бездонными карманами?

— Выходит, ты передумала и готова принять их предложение?

Она одарила его негодующим взглядом. Неужели он совсем ее не знает?

— Я еще не настолько напугана.

В последний раз «Хейвуд групп» предложила ей столько денег, что их хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, это было намного больше, чем она выручила бы, если бы выставила участок на открытые торги. Но какой суммой можно измерить радость от возможности просыпаться по утрам и любоваться видом из окна и засыпать под мерный шум прибоя? Да и куда ей деваться, даже если она решит продать свою собственность? Здание с участком в двадцать акров на океанском берегу, унаследованное ею от своих приемных родителей, стало для нее единственным родным домом, который она когда-либо знала.

Ну уж нет, пока она жива, эти «пираты» не добьются своего!

— Ну, я уверен, Дуайт знает, что делает. Он не позволит им выселить тебя. — Грант обнял ее, и она вздрогнула. — Замерзла? Хочешь, я принесу тебе свитер?

Линдсей отрицательно покачала головой, стараясь проглотить застрявший в горле комок. Нет никакого смысла нагружать любимого человека своими проблемами. Ведь сегодня они намеревались отдохнуть и забыть обо всех неприятностях.

— Со мной все в порядке. Здесь так хорошо!

Солнце уже почти совсем скрылось за горизонтом, и ощутимо похолодало, но ей не хотелось вставать и уходить в дом. Когда ей еще выпадет возможность просто посидеть и отдохнуть, ни о чем не думая?

— Может, позвонить в ресторан и предупредить их о том, что мы задержимся? — предложил Грант.

— Нет, — она едва выдавила улыбку. — Пошли ужинать. — Есть ей не хотелось, но Линдсей полагала, что у нее разыграется аппетит, когда они придут в ресторан, — сегодня вечером они ужинали в «Плацдарме», ее любимом прибрежном заведении. — Кстати, ты не возражаешь, если завтра я приведу на вечеринку мисс Хони? — Грант пригласил на ужин нескольких человек, его клиентов с супругами, и Линдсей подумала, что ее добрая фея, как она называла мисс Хони, с радостью ухватится за предложение выйти в свет и повеселиться. Пребывая в том возрасте, когда большинство ее сверстников предпочитают оставаться дома, пожилая женщина не упускала случая покрасоваться в вечернем платье и туфлях на высоком каблуке.

Лицо Гранта ничего не выражало, но он молчал слишком долго, прежде чем ответить:

— Разумеется. Чем больше народу, тем веселее.

По какой-то непонятной причине он и мисс Хони никак не могли найти общего языка. Нет, они были неизменно вежливы друг с другом, но Линдсей видела, что за этой вежливостью прячется взаимная неприязнь. Несмотря на свой городской лоск и образование «Лиги Плюща»[17], в глубине души он оставался приверженцем старомодных, накрепко вбитых в него провинциальным воспитанием ценностей, которые настолько же отличались от вольной и даже разгульной ночной жизни Рено в штате Невада, как Земля Обетованная — от Содома и Гоморры. Хотя он никогда не заговаривал с ней об этом, Линдсей знала, что он теряется в догадках относительно того, почему она предоставила кров особе, которая, строго говоря, не является членом семьи. Он не понимал, что для Линдсей соединявшие их узы были крепче кровного родства.

Она отправилась в ванную комнату, чтобы принять душ, пока Грант взялся за телефон, чтобы сделать несколько звонков. Он все еще разговаривал, когда она вышла из ванной, завернувшись в полотенце, которое привезла в его дом вместе с кое-какими своими вещами. Немного подумав, она решила надеть свое любимое черное платье. В квартире Гранта она держала зубную щетку, пижаму и смену белья, ей еще только предстояло по-настоящему обосноваться здесь, утвердить свое присутствие. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Грант проводил здесь много времени, из-за чего его квартира по сравнению с ее домом все еще выглядела какой-то стерильной, словно нарисованной, хотя он жил здесь уже больше года. Стоя перед дверцей шкафа и застегивая «молнию» на платье, она видела в зеркале его отражение, как он сидел на кровати, прижимая трубку к уху. Он устремил на нее невидящий взор, будучи полностью поглощен разговором. Линдсей ощутила легкий укол разочарования. Было время, когда ее возлюбленный при первой же возможности стремился заключить ее в свои объятия, когда ее нагота служила открытым призывом к действию, а постель становилась вполне приемлемым поводом отложить званый ужин. Впрочем, сейчас она была не в настроении заниматься любовью. Хотя…

«Мне уже тридцать восемь, — подумала она. — Так почему же меня не покидает ощущение, что жизнь проходит мимо?»

Кладя трубку, Грант поймал ее взгляд и медленно присвистнул.

— Поспеши, иначе я за себя не отвечаю, — заявил он, поднимаясь с кровати и подходя к ней.

Он поцеловал ее в шею, пока она возилась с застежкой своего ожерелья. Линдсей улыбнулась, стоя с опущенной головой перед зеркалом и ощущая на шее его жаркое дыхание. Ладно, почему бы им и не задержаться, в конце концов…

Она повернулась к нему, чтобы ответить на его поцелуй, но он уже отошел от нее и доставал из шифоньера свой пиджак.

— Идем? — полувопросительно произнес он, предлагая ей согнутую в локте руку.

Она опять улыбнулась, стараясь ничем не выдать охватившего ее беспокойства. Они вместе вышли из дома в прохладу вечера, когда над головой уже сверкала пригоршня звезд.

* * *

На следующее утро Линдсей раскладывала книги на центральном стеллаже в своем магазине, когда, подняв голову, заметила, что мисс Хони задумчиво разглядывает витрину, неодобрительно поджав губы.

— Сладкая моя, ты должна сначала спасти себя, а уже потом спасать планету, — проговорила она.

— Что заставляет вас думать, будто меня нужно спасать? — Линдсей адресовала ей рассеянную улыбку, сдувая упавшую на лоб прядку волос, которую не могла убрать, поскольку руки у нее были заняты.

— Ты отдаешь драгоценное пространство в витрине книгам, читать которые стал бы только «зеленый» нацист[18], и еще спрашиваешь меня об этом? — Мисс Хони сделала перерыв, отложив в сторону сказку «Джек и гигантский персик», которую читала восторженно внимавшим ей дошколятам и их мамашам. Она сидела в обитом индийским коленкором мягком кресле, стоящем в уголке, у окна, откуда могла приглядывать за происходящим в магазине.

— Откуда вам знать, если вы их не читали? Я, например, уверена в том, что некоторые из них очень интересные, — защищая свой выбор, заявила Линдсей. — Кроме того, не забывайте о том, что День земли[19] — большой праздник, и здесь с ним связаны определенные ожидания.

Как будто можно было не заметить флажки с символикой этого знаменательного события, которое должно произойти в четверг, стоящие в стаканчике рядом с кассовым аппаратом в «Книжном кафе Лагуны Голубой Луны».

— Конечно-конечно, но читатели хотят, чтобы книги воодушевляли их, а не клонили ко сну, — и мисс Хони небрежно обвела рукой стоявшие на витрине томики. — Нам здорово повезет, если мы продадим хотя бы половину этих шедевров до тех пор, пока они не поседеют от пыли. А остальные окажутся на свалке, загрязняя и без того не слишком чистую окружающую среду.

Мисс Хони с трудом поднялась из кресла и заковыляла к «островку»[20] в своих изящных сандалиях на веревочной подошве, из носков которых кокетливо выглядывали накрашенные красным лаком ногти. В темно-синих слаксах и блузке в тон, с золотой, под цвет волос, собранных в высокую прическу, цепочкой на шее и целым набором эффектных браслетов, позвякивающих на запястьях, — да, такую даму не заметить было невозможно. Словно для того, чтобы подтвердить свою правоту, она взяла с витрины книгу с интригующим названием «Ресурсосберегающее земледелие в современном мире» и тщательно закатила подведенные синей тушью глаза, прежде чем вернуть ее на место.

Самое же неприятное заключалось в том, что в глубине души Линдсей сознавала правоту мисс Хони. В том, что книжное кафе кое-как сводило концы с концами, была ее вина. Слишком часто в выборе книг она руководствовалась интересами общества или собственными предпочтениями, прекрасно понимая, что успешно продаются совсем другие издания. Она как бы забыла, что руководит коммерческим предприятием, а не читает курс лекций. И если бы не мисс Хони, которая провозгласила себя любительницей «чтива» и неустанно выступала в защиту книг, доставлявших запретное удовольствие некоторым из их читателей, они бы уже наверняка пошли ко дну.

Но Линдсей, встав на ноги, легко сдаваться не собиралась. В юности, чтобы выжить, ей пришлось проявить цепкость и неуступчивость. Она иногда напоминала себе непокорный сорняк, пробивающийся к солнцу сквозь асфальт.

— То, что мы не продадим, всегда можно вернуть, — напомнила она мисс Хони, выставляя на полку одно из наиболее доступных произведений, посвященных защите окружающей среды и предназначенных для детей, которое называлось «Как легко быть “зеленым”». — А если они все-таки окажутся на свалке, то, я уверена, она будет экологически чистой, — с вымученной улыбкой добавила она. — Кроме того, не следует сбрасывать со счетов «зеленых» наци. Они нам понадобятся, если «Хейвуд групп» добьется своего. — Шумная акция поддержки, проведенная такой организацией, привлечет к негодяям всеобщее внимание, и им придется объяснять, почему последний клочок нетронутой земли в округе должен превратиться в очередной гольф-клуб.

— Нам не помешал бы и тот пчелиный рой, который может натравить на них твой приятель, — заметила мисс Хони.

Ну вот, начинается! Мисс Хони не упускала случая лишний раз уколоть Гранта. Линдсей опустила груду книг на стол и повернулась к старушке лицом.

— Почему вы думаете, что он нам не помогает?

Мисс Хони презрительно фыркнула в ответ.

— Поступки говорят сами за себя, громче всяких слов.

— Что же, сегодня вечером у вас будет возможность повидаться с ним, и тогда выскажете ему свои претензии.

— По какому поводу? — небрежно осведомилась мисс Хони.

Линдсей поставила книгу на полку.

— Он устраивает вечеринку, и вы приглашены на нее. Помните, я говорила вам об этом вчера вечером? — Она решила, что в тот момент мисс Хони была в полусонном состоянии.

— Вечеринку? — Мисс Хони навострила уши, как бродячий кот при виде сметаны.

— Для своих клиентов, — пояснила Линдсей. — Они входят в коалицию, которая пытается не допустить исчезновения каких-то рыб — колючеперых или что-то в этом роде. Этим проектом Грант занимается в свободное время.

Мисс Хони фыркнула еще раз.

— Символы, кругом одни символы. У этого человека не хватает времени для своих двуногих соплеменников, но покажи ему плавник или мех, и он бросится к ним, как страждущий в пустыне бросается к оазису.

Если Грант был крайне осторожен в своих высказываниях относительно мисс Хони, то последняя отнюдь не стеснялась в выражениях. Да, она соглашалась с тем, что он обладает «приятной наружностью» и «достаточно умен, дабы не позорить адвокатское сословие», но была убеждена, что Линдсей только зря теряет драгоценное время, ожидая, что он женится на ней.

— Я хорошо знаю подобных типов. У таких людей ты всегда будешь на втором месте, — говорила она, когда Линдсей требовала у нее объяснений.

Она всегда защищала Гранта, но в глубине души и сама терзалась сомнениями. Они с Грантом уже неоднократно заговаривали о совместной жизни, но он не мог себе представить, что будет находиться под одной крышей не только с Линдсей, но и с ее пожилой и, в каком-то смысле, пользующейся дурной репутацией приятельницей, а Линдсей наотрез отказывалась оставить мисс Хони одну. Если уж они не могли договориться о таких важных вещах, то стоило ли, затаив дыхание, ждать до последнего, когда же он сделает ей предложение?

— Ну, если вы так к этому относитесь, думаю, вам не стоит приходить, — с деланным сожалением заявила Линдсей, улыбнувшись про себя, — она хорошо знала, какой именно будет реакция мисс Хони.

Ее мысли были для нее, как открытая книга. Старушка обожала вечеринки. Бывших танцовщиц не бывает, пусть даже теперь ей не нужно было сбрасывать с себя одежду.

Блеск глаз выдал мисс Хони с головой. Она воинственно вздернула подбородок, отчего серьги у нее в ушах, размерами не уступавшие тележному колесу, пришли в беспорядочное движение.

— Разве я сказала что-либо подобное? Господи, девушка не успевает перевести дух, а ты уже вкладываешь ей в уста свои слова. Скажи ему: я подумаю.

— Только не слишком долго.

Сделав вид, что тщательно обдумывает предложение, мисс Хони наконец шумно выдохнула и сдалась.

— Какого черта! Можешь рассчитывать на меня. Мне все равно больше нечем заняться. — На мгновение на лице пожилой женщины отразилась глубокая печаль, как если бы она вспомнила своего последнего по счету ухажера. Некоторое время их отношения развивались весьма бурно, и мисс Хони уже готова была сдаться — как вдруг, к несчастью, однажды вечером Чарли скончался от сердечного приступа, играя в боулинг с друзьями. Это случилось шесть месяцев назад, и мисс Хони пока не нашла ему замену. — Ты уверена, что он не станет возражать, если я притащусь на эту вечеринку? — поинтересовалась она.

— Конечно не станет. С чего бы ему возражать? Он сам попросил меня пригласить вас, — решила приукрасить правду Линдсей. Капелька лжи никому не повредит, верно? — Все считают вас душой общества.

И это было действительно так, вот почему у Линдсей имелась и своя, эгоистичная, причина желать присутствия мисс Хони. Встречи деловых партнеров Гранта, как правило, оказывались мероприятиями смертельно скучными — «зеленые» наци, несмотря на весь свой энтузиазм, отличались полным отсутствием юмора, — а учитывая, что мисс Хони могла запросто расшевелить любое общество, Линдсей могла позволить себе немного передохнуть.

Мисс Хони не подала виду, но Линдсей видела, что она довольна приглашением.

— Все это так, но моим старым костям нужен хороший толчок, чтобы они заскрипели и начали двигаться, поскольку мне почему-то кажется, что до вечеринки мне отдохнуть не удастся, — добродушно пожаловалась она, глядя на покупательницу, молодую женщину в джинсах и футболке, подходившую к стойке со стопкой книг в руках.

Мисс Хони поспешила к кассе пробить сумму, а Линдсей вернулась к полкам, чтобы продолжить расставлять книги по местам. День пока был не слишком удачным, чего не мог бы предположить сторонний наблюдатель, глядя на группки людей, бродящих по проходам или сидящих за столиками в задней части зала. Но по собственному опыту она знала, что большинство посетителей так и уйдет, ничего не купив. «Книжное кафе Лагуны Голубой Луны» было как раз таким заведением: здесь поощрялось чтение ради самого чтения, а не ради того, чтобы раскупались книги. Если кто-нибудь желал провести день в кресле или за столом в задней части помещения с книгой в руках или за переносным компьютером, никто не стал бы ему мешать. В разделе детской литературы книги были зачитаны ничуть не меньше, чем в муниципальной библиотеке. Впрочем, Линдсей ни за что не согласилась бы, чтобы здесь все было по-другому.

Грант часто упрекал ее в слабости, когда речь заходила о деловой стороне ее предприятия, но она не могла расстаться с убеждением, что книги пишутся для всех, вне зависимости от того, может человек позволить себе их купить или нет. Будучи совсем еще девчонкой, до того как попала в приемную семью Теда и Арлен, где бы она оказалась, если бы не книги? Библиотека сформировала ее линию жизни и стала якорем спасения, а в книгах она искала укрытие от тягот жизни. Погружаясь в воображаемый мир, она видела из окна мотеля не унылую автостоянку внизу, на которой, раскаляясь под безжалостным солнцем Невады, сверкали автомобили, а туманные, продуваемые всеми ветрами вересковые пустоши из «Джейн Эйр» или «Грозового перевала». Там, где толкались неопрятные мужчины в бейсболках и ковбойских сапогах на высоких каблуках, ей виделись фигуры в капюшонах, скачущие на помощь. Она даже могла убедить себя в том, что наступит такой день, когда она с сестрой уедет отсюда, оставив в прошлом безрадостное существование.

В конце концов для одной из них эта мечта осуществилась.

В то же время Линдсей не могла не обращать внимания на суровые реалии жизни. Ей предстояло оплатить несколько счетов и кое-что прикупить. Но не только. Когда в декабре ей придется продлевать договор найма помещения под магазин, скорее всего, хозяин поднимет арендную плату. Разумеется, если она согласится на последнее предложение «Хейвуд групп», то сможет забыть о своих финансовых проблемах. Причем не только в ближайшем будущем: она будет обеспечена на всю оставшуюся жизнь. С такими-то деньгами она сможет открыть еще один магазин, в дополнение к этому.

Но какой ценой? Дом и участок, унаследованные ею от Теда и Арлен, — это лучшая память о них. Разве она может отказаться от этого? По утрам, глядя, как на востоке над горами встает солнце, она вспоминала о приемном отце и совместных неспешных прогулках, когда Тед, страстный орнитолог-любитель, часто останавливался, чтобы показать ей какую-нибудь сидящую на ветке дерева птицу. А по вечерам, наблюдая, как солнце окунается в океан, она думала о своей приемной матери Арлен и о том, как та любила гулять по берегу, подбирая ракушки и обкатанные волнами кусочки стекла, которые до сих пор хранились в декоративных чашах и вазах, расставленных по всему дому.

— Еще когда я была совсем маленькой, я твердо знала, что буду жить на берегу океана, — призналась ей однажды Арлен, улыбаясь иронии судьбы: для нее, девчонки из Миннесоты, океан оставался лишь абстрактным географическим понятием до тех пор, пока в возрасте десяти лет она впервые не съездила к нему на экскурсию. Они стояли у маленькой бухточки, под их домом, глядя на накатывающиеся на песок волны, — приближался шторм. Каштановые волосы Арлен, которые она обычно заплетала в косу, тронутые сединой и похожие на просоленные дубовые доски, сейчас были распущены, и их беззаботно трепал ветер, отчего в своем темно-синем пиджаке до бедер и пышной юбке она казалась персонажем романа XVIII столетия: жена моряка, высматривающая в морской дали корабль своего мужа. — Мне всегда хотелось жить в таком месте, пусть я даже и не знала, где именно оно находится. Там, где по ночам я буду слышать шепот океанских волн. Понимаешь, что я имею в виду? — Она повернулась к Линдсей.

Глаза у Арлен блестели, щеки раскраснелись. Линдсей, которой недавно исполнилось четырнадцать, но которая в житейских вопросах была уже мудрее многих взрослых, кивнула в ответ. Она прекрасно понимала, о чем идет речь. Быть может, потому что сама ощущала нечто подобное.

— Надеюсь, что я никогда не выйду замуж, — заявила она тогда своей приемной матери с категоричностью молоденькой девчонки, которую еще никто из парней не целовал. — Тогда я смогу остаться здесь навсегда.

И сейчас, много лет спустя, уже взрослая Линдсей улыбнулась, думая о том, что со своими желаниями следует быть осторожнее, потому что они сбываются.

Но разве она хотела, чтобы все сложилось иначе? Здесь ее дом, и так было всегда, даже когда она не подозревала о его существовании. Она нисколько не сомневалась в этом, как и в том, что совсем не случайно попала в семью Теда и Арлен. Так что потеря родного дома сама по себе будет для нее жестоким ударом, но стать еще и соучастницей собственного изгнания — нет, это просто неслыханно.

Кроме того, она предаст интересы местной общины. Далеко не все обитатели Лагуны Голубой Луны испытывали щенячий восторг по поводу предполагаемого строительства, в отличие от отцов города, рассчитывающих на налоговые отчисления и новые рабочие места. Например, для недавних переселенцев, Билла и Дженис Харкинс, перебравшихся сюда, когда в их родных краях началась бурная застройка, или для отца Олли, рыбака в третьем поколении, модный курорт и все с ним связанное — водные скутеры, яхты, морские экскурсии, включающие наблюдение за китами, — станет не только крахом привычного образа жизни, но и угрозой самого их существования.

Она оглянулась на Олли, который в одиночку управлялся в кафе в задней части магазина. Полное его имя звучало как Себастьян Оливейра, но все звали его просто Олли. Он поймал ее взгляд и улыбнулся в ответ, нажимая на рукоятку кофеварочной машины и окутываясь клубами пара. Он убедил ее в том, что приобретение этого аппарата для приготовления кофе «эспрессо» станет лучшим капиталовложением, которое она только может сделать, и так оно и вышло, вот только Линдсей была уверена, что дело здесь в самом Олли. Как только он в кафе все взял в свои руки, доходы удвоились.

Олли принадлежал к тем людям, для которых не существует непреодолимых преград и которые рассматривают каждую проблему как ступеньку к успеху. Если к стойке подходил клиент с унылым лицом, он принимался сыпать шуточками и прибаутками до тех пор, пока посетитель не начинал улыбаться, а потом и смеяться в ответ. Олли мог успокоить и развеселить человека одним-единственным словом или жестом. Свою роль играла и его приметная внешность: высокий и нескладный, с длинными руками и ногами, черными прямыми волосами, торчавшими на его голове, как щетина, — ее не мог уложить в прическу никакой гель. Линдсей хорошо знала его родителей — мать юноши и Арлен были подругами, — а Олли унаследовал лучшие качества обоих. От матери-ирландки ему достались ямочки на щеках и чувственный рот, а от отца-португальца — оливковая кожа, черные волосы и карие глаза — глаза, которые неизменно предсказывали ясную погоду и чистое небо, какие бы тучи не клубились на горизонте. Но самым замечательным в Олли была улыбка. Если бы ученые смогли разгадать ее секрет, миру больше не грозил бы энергетический кризис. И тогда отпала бы всякая необходимость в таких книгах, как та, которую Линдсей сейчас держала в руках, — «Великое глобальное потепление, или что ждет нас в будущем».

Она подошла к стойке, чтобы перекинуться с ним парой слов и обсудить подготовку к завтрашнему мероприятию, для которого понадобится много кофе, выпечки и кондитерских изделий. Линдсей рассчитывала на наплыв большого числа посетителей, привлечь которых должен был вундеркинд с Уолл-стрит, писатель Рэндэлл Крейг, чья первая книга, «Кровавые деньги», стала последним писком моды. Было необыкновенным везением то, что он согласился почтить сборище своим вниманием. К счастью для Линдсей, он был местным и жил выше по побережью, в Сан-Франциско.

Не успела она открыть рот, как Олли заметил:

— Вы неважно выглядите, босс. — Он понимающе улыбнулся и подмигнул ей. — Не волнуйтесь, сейчас мы все исправим. — С полки под стеклянной витриной рядом с мраморной стойкой он снял какой-то декадентский шоколадный торт, отрезал от него кусочек и положил на блюдечко. — Это мое последнее творение — шоколад со взбитыми сливками. Я назвал его «Дьявольская горка». — Так местные жители окрестили отрезок шоссе номер 1 к северу от Лагуны Голубой Луны. Улыбка его стала шире, обнажая щербинку в передних зубах — напоминание о лобовом столкновении с металлическим гафелем в то несчастливое лето, когда ему только исполнилось четырнадцать и он вышел юнгой в море на лодке своего отца.

— М-м…уф! — промычала она с набитым ртом. Торт оказался превосходным. Она не знала, что на самом деле служило приманкой для посетителей в ее магазине — книги или кондитерские изделия Олли. Но она не сомневалась в том, что, как только он решит уйти, поднакопив деньжат на собственное дело, равноценную замену она не найдет. — Божественный вкус! — заявила Линдсей, съев все до последней крошки. — Я бы слопала весь твой торт, но он сразу же отложится у меня на бедрах.

Он тяжело вздохнул.

— Костлявые женщины всегда так говорят. — Женщин, следящих за своим весом, он считал проклятием всей жизни.

Линдсей рассмеялась.

— А как, по-твоему, мне удается оставаться костлявой?

Совершенно очевидно, не только потому, что она пробовала стряпню Олли с большой осторожностью; к счастью, у нее была соответствующая конституция. Ее друг однажды сравнил Линдсей с женщинами Модильяни — сплошь вертикальные линии и ни одной горизонтальной. И действительно, она казалась вытянутой в длину со своими мелкими чертами лица и серо-зелеными глазами, которые, опять же, со слов ее приятеля, были задумчивыми даже тогда, когда она занималась столь тяжким интеллектуальным трудом, как составление списка необходимых покупок. Он ценил в ней и то, что она не стремилась выглядеть эффектно, броско, хотя его представление о ней иногда приводило Линдсей в замешательство. Прошлым вечером, когда они направлялись в ресторан, он остановился на ступеньках дома и большим пальцем аккуратно стер румяна, которые она нанесла на щеки.

— Вот так-то лучше, — заметил он, с улыбкой глядя на дело рук своих.

Линдсей сознавала, что должна чувствовать себя польщенной тем, что он предпочитает ее au naturel[21], но вместо этого она вдруг показалась себе девочкой-подростком, родители которой не одобрили ее наряд или чересчур яркий макияж.

— Какие новости от вашего адвоката? — полюбопытствовал Олли, ставя торт обратно в витрину.

Линдсей вытерла губы салфеткой.

— Никаких. Но, если он позвонит, пусть они окажутся хорошими. Боюсь, что на этот момент план по дурным известиям уже выполнен и перевыполнен.

Сегодня от одной из своих покупательниц, агента по недвижимости Хелен Адэр, она слышала, что окружной налоговый инспектор представил отчет с благоприятными отзывами о компании «Хейвуд групп». Для нее это стало неприятной неожиданностью. Еще что-нибудь в этом роде, и она присвоит сегодняшнему дню официальный статус «паршивый».

Олли выпрямился.

— По-о-ня-я-ят-но-о-о. В таком случае, полагаю, вы не горите желанием узнать, что случилось с Рэндаллом Крейгом.

— А что с ним могло случиться? — с беспокойством поинтересовалась она.

— Этот пижон не приедет, — сообщил он ей. — Он недавно звонил, чтобы предупредить нас. Вы были заняты, посему разговаривать с ним пришлось мне. Он просил передать вам, что ужасно сожалеет и что, как только у него образуется окно в расписании, он заглянет к нам и лично извинится перед вами.

— Господи, только этого мне не хватало! — со стоном вырвалось у Линдсей.

— Согласен. Куда ни кинь — всюду клин, верно? — сочувственно заметил Олли.

Она нахмурилась, глядя на него.

— А почему я только сейчас узнаю об этом?

— Ну, вы же сами видите, что я, в некотором роде, занят, — добродушно откликнулся он, жестом указывая на столы, за которыми расположились клиенты.

Даже при том, что на лице Олли отражалось сочувственное беспокойство, он все равно оставался подлинным олицетворением оптимизма. Сколь бы занят он ни был, как бы ни уставал, он никогда не впадал в отчаяние и вообще редко пребывал в мрачном расположении духа. Ничто так не поднимало Олли настроение, как вид людей, сосредоточенно поглощающих испеченные им вкусности или попивающих приготовленный им «капучино». Глядя на него, было трудно представить, что этот молодой человек, учась в средней школе, связался с дурной компанией. И теперь сын, который доставлял столько беспокойства своим родителям, единственный из пяти отпрысков остался дома, чтобы ухаживать за ними в преддверии старости.

Линдсей похлопала его по руке.

— Я тебя не виню. Просто я расстроена, только и всего.

Она так рассчитывала на сегодняшнее мероприятие, которое, по ее предположениям, должно было хоть немного поправить финансовые дела! В общем-то, она была уверена, что дополнительные экземпляры романа «Кровавые деньги», которые она заказала — целых семьдесят пять штук, умопомрачительная цифра для такого небольшого магазинчика, как у нее, — разойдутся со временем, но, к сожалению, не настолько быстро, чтобы попасть в платежную ведомость на следующей неделе.

Сама она тоже с нетерпением ждала встречи со знаменитым автором. «Кровавые деньги» были признаны бестселлером по версии книжного обозрения «Нью-Йорк таймс», не успев выйти из печати, и оставались в первой пятерке вот уже восемь недель подряд. И рекламная кампания здесь была ни при чем. За несколько месяцев до публикации в руки Линдсей попал КЭК — контрольный экземпляр книги. Она намеревалась пробежать глазами первую главу, но не смогла оторваться, пока не дочитала до самого конца. Обычно ее не привлекали триллеры — их она оставляла мисс Хони, но этот, живописующий изнутри коловращение Уолл-стрит, явно вышел из-под пера того, кто знал там все ходы и выходы. Роман читался легко, на одном дыхании, а стиль изложения был безупречен. Совершенно очевидно, она была не одинока в своем мнении. Права на экранизацию выкупила компания «Дримворкс», и ходили слухи, что главную роль в фильме сыграет Мэтт Дэймон. И теперь Линдсей подумалось, а не ударили ли успех и признание в голову Рэндаллу Крейгу? Не исключено, что ему предложили более высокий гонорар за участие в другой вечеринке.

— Я могу чем-нибудь помочь? — поинтересовался Олли. — Ну, я имею в виду развесить объявления или что-нибудь в этом роде?

— Спасибо, сама этим займусь, — отказалась она, мысленно уже составляя письмо, которое разошлет по всем адресам, хранящимся в памяти ее компьютера. — Хотя кое-что для меня ты и впрямь можешь сделать…

Он выпрямился, и на лице его отразилась готовность пойти за нее в огонь и воду.

— Говорите, босс.

— Припрячь для меня кусочек этого торта. У меня такое чувство, что он мне понадобится.

Оставив Олли командовать за стойкой, она направилась в кладовую, чтобы распаковать книги, прибывшие сегодня утром. И весь день до самого вечера она занималась тем, что составляла инвентарную опись имевшегося в наличии, расставляла товар по полкам, обслуживала покупателей и разговаривала по телефону. При этом она умудрилась поболтать кое с кем из своих постоянных клиентов: с Мари Гилрой, искавшей что-нибудь почитать для своей матери, которая попала в больницу, и Аной Фуэнтес, членом Клуба любителей книг, с которой Линдсей подружилась. Ана и Олли частенько обменивались рецептами, вот и сегодня она принесла собственный рецепт приготовления виноградного торта со взбитыми сливками. А потом у Линдсей состоялся разговор с миниатюрной Фионой Кеннеди из соседней лавки, торговавшей снадобьями нетрадиционной медицины. Фиона всунула ей в ладонь небольшой фиолетовый камешек, приговаривая:

— Это успокоит ваши нервы, дорогая. — Она явно имела в виду противостояние Линдсей с «Хейвуд групп», напоминавшее битву Давида с Голиафом.

Линдсей поблагодарила ее и опустила камешек в боковой карман джинсов, думая: «Кто знает, вдруг он мне понадобится, если не для того, чтобы успокоить нервы, то в качестве метательного снаряда для моей пращи?»[22]

И вдруг ее внимание привлекла женщина, открывшая дверь ее магазина: на вид ей было лет тридцать или около того; в черных обтягивающих джинсах, сапожках на высоком каблуке, красной куртке-болеро поверх короткой футболки в тон, оставлявшей открытым живот; розовые пряди в светлых волосах. В ушах ее было проколото такое количество отверстий, что казалось удивительным, как они еще выдерживают многочисленные серьги. На шее с одной стороны красовалась татуировка в виде розы, а на лицо женщина нанесла столь обильный макияж, что он практически скрывал тот факт, что она была достаточно красива для того, чтобы обойтись безо всяких ухищрений. Несмотря на решительное выражение лица, женщина выглядела растерянной.

Она приостановилась в дверном проеме, неуверенно глядя по сторонам, отчего Линдсей сочла своим долгом подойти к ней и поинтересоваться:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Я ищу владельца магазина, — произнесла женщина голосом, который странным образом не сочетался с ее внешностью — негромкий и робкий, с какими-то девчоночьими интонациями.

Линдсей заметила, что у нее слегка неправильный прикус, и это в сочетании с пухлыми губами придавало ей сексуальнособлазнительный вид. Кожа у женщины была такой тонкой, что сквозь нее просвечивали голубые жилки. Глаза незнакомки отсвечивали лиловым цветом свежего синяка.

— Это я. — Линдсей улыбнулась и протянула женщине руку. — Меня зовут Линдсей Бишоп. Что я могу для вас сделать?

Пальцы женщины дрогнули в ее руке, ее ладонь оказалась влажной на ощупь. Она смотрела на Линдсей так, словно давно знала ее.

— Еще не знаю. Собственно, это зависит от многих обстоятельств.

Линдсей подумала, уж не ищет ли незнакомка работу. Этим вполне могла быть объяснена ее робость и неуверенность. Но неужели она не понимает, что в таком виде ее никогда не возьмут в приличное заведение, разве что в какую-нибудь дешевую забегаловку?

— Боюсь, вам придется уточнить, что вы имеете в виду, — сказала она, пытаясь замаскировать нетерпение улыбкой.

Женщина улыбнулась в ответ — резиновой, невыразительной улыбкой человека, который не привык вкладывать в нее душу, вероятно, из страха показаться уязвимым.

— Вы ведь не узнаете меня, верно? Нет, в самом деле? — В глазах ее промелькнуло разочарование, которое, впрочем, тут же сменилось решительностью.

Линдсей в растерянности смотрела на нее.

— Прошу прощения, но разве мы знакомы?

Влажная ладонь, подобно струйке холодной воды, выскользнула из ее руки, но эти странные лиловые глаза по-прежнему смотрели на нее в упор.

— Можно и так сказать. Собственно говоря, именно для этого я и приехала — повидаться с вами. Видите ли, дело в том, что…

Но не успела она закончить фразу, как ее прервал радостный вопль, раздавшийся в противоположном углу магазина. Обе женщины, как и покупатели, резко обернулись. Взорам их предстала мисс Хони, спешившая к ним со всей быстротой, какую только позволяли развить ее шлепанцы на каблуках, раскрасневшаяся и счастливая. Ее светло-желтые пряди радостно подпрыгивали в такт могучим колебаниям груди.

Она заключила женщину с розоватыми волосами в объятия, а та явно была настолько ошарашена, что не знала, как ей реагировать. Мисс Хони наконец отстранилась, но лишь для того, чтобы пристально вглядеться в лицо незнакомки.

— Господь смилостивился над нами, это и в самом деле ты! — провозгласила она. — Поначалу мне даже показалось, что глаза обманывают меня. Но нет, это и впрямь ты, живая и здоровая. — Мисс Хони повернулась к Линдсей. Щеки у нее пылали, а глаза сверкали, как у человека, охваченного религиозным экстазом. — Настоящее чудо, правда? Это же наша Керри-Энн!

Глава третья

— А ведь я знаю вас! Вы… — Керри-Энн, сосредоточенно нахмурившись, уставилась на пожилую женщину. Но потом на нее вдруг снизошло озарение, и она поняла, что знала эту женщину чуть ли не с самого рождения и что имя ее хранилось у нее в памяти, как пакетик жевательной резинки, сунутый в задний карман джинсов. Эта же та самая женщина из ее снов! — …мисс Хони?

Старушка просияла, как если бы только что правильно ответила на вопрос стоимостью в миллион долларов в телевикторине «Кто хочет быть миллионером?».

— Надеюсь, я не настолько изменилась, чтобы ты не смогла узнать свою теперь уже старенькую нянечку.

Керри-Энн окинула ее внимательным взглядом, замечая и светлые локоны, и ярко-красную помаду, и пухленькую, но все еще привлекательную фигурку, наряженную в блестящую мишуру.

— Да, но… как вы догадались, что это я? — запинаясь, пробормотала она. Если верить записям в ее деле, то ей было всего три годика, когда она в последний раз видела мисс Хони — то есть целую вечность назад.

По напудренным щекам мисс Хони ручьем текли слезы, застревая в многочисленных морщинках. Одна из накладных ресниц отклеилась, но губы растянулись в улыбке, которая становилась все шире и шире.

— Как будто я могла забыть твое лицо! Ты ведь по-прежнему моя малышка, верно?

— Прошло столько лет. — Керри-Энн осторожно подбирала слова; она не привыкла к тому, чтобы ее встречали с таким энтузиазмом и так радовались ей. — Люди меняются.

Мисс Хони коснулась пальцем маленького шрамика на подбородке Керри-Энн, как раз под ее нижней губой.

— Ты заработала его, вылезая из окна, когда тебе было всего два годика, — сказала она. — Ударилась лицом об асфальт и раскроила себе подбородок. Господи, я никогда не видела столько крови! А ты даже не пискнула. На моей памяти мужчины приходили в отчаяние из-за обыкновенного синяка под глазом. А ведь ты тогда была совсем крохой. — Из рукава своей велюровой блузки старушка извлекла скомканную бумажную салфетку и промокнула ею уголки глаз.

Керри-Энн часто гадала, откуда у нее этот шрам. Теперь она знала об этом. Но ей хотелось, чтобы и остальные годы не оставались пустыми страницами.

— Я не помню этого, — нахмурившись, сказала она. — Собственно говоря, я почти ничего не помню. Всего несколько недель назад я узнала, что у меня есть сестра. — Она повернулась к женщине, с которой разговаривала перед тем, как на нее, подобно благоухающему торнадо, обрушилась мисс Хони. — Значит, ты и есть Линдсей.

Керри-Энн сразу отметила, что ее сестра очень красива: свежее, чистое лицо, не изуродованное макияжем, гладкая оливковая кожа, прямо подстриженные каштановые волосы до плеч и умные серо-зеленые глаза, в данные момент расширившиеся от удивления. Одетая в джинсы и застегнутую на все пуговицы блузку, с кашемировым свитером цвета топленого молока, небрежно наброшенным на плечи, рукава которого были завязаны свободным узлом на груди, она выглядела аккуратной и уверенной в себе… и еще как женщина, у которой не может быть таких родственников, как Керри-Энн.

Линдсей тоже явно пребывала в растерянности. Когда же она наконец шагнула вперед, чтобы обнять Керри-Энн, то было ясно, что ее радость не такая бурная, как у мисс Хони. Однако в ее голосе чувствовались искренность и теплота, когда она воскликнула:

— Глазам своим не верю! Ты хоть знаешь, сколько лет мы тебя разыскиваем? Я уже совсем отчаялась.

— Серьезно? Вы искали меня все это время?

Из собственного опыта Керри-Энн знала, что когда кто-то пытается тебя разыскать, это не сулит тебе ничего хорошего; как правило, речь идет либо о чеке без денежного покрытия, либо о неоплаченном счете. Например, как тогда, когда она попыталась удрать, не заплатив за квартиру, и ее хозяин натравил на нее копов. Она не могла поверить, что кто-либо мог обременить себя подобными хлопотами только ради удовольствия видеть ее рядом с собой, и надеялась, что Линдсей не сочтет свои усилия напрасными.

Линдсей кивнула. В ее глазах стояли слезы.

— Тебя не так-то легко найти.

— Я много переезжала с места на место, — пожав плечами, пояснила Керри-Энн.

— Ты сказала, что не подозревала о том, что у тебя есть сестра. Откуда же ты узнала обо мне?

— От своего… друга. — Керри-Энн вовремя спохватилась, а ведь едва не признала, что ее просветил на этот счет собственный адвокат. Сейчас был явно не подходящий момент, чтобы вывалить все свои проблемы перед сестрой. Ей придется постараться, чтобы правильно разыграть свои карты. — Он помог мне достать копию моей старой метрики. И ближайшей родственницей значилась ты. Ну, я полезла в Интернет, и вот я здесь.

— Спасибо Господу за Интернет! — рассмеялась сквозь слезы Линдсей.

Керри-Энн обвела взглядом магазин и книги, выстроившиеся на светлых полках и умело расположенные на «островках». На стенах висели плакаты и репродукции в рамочках. Там и сям стояли разнокалиберные стулья, и все они были заняты посетителями. В отделе детской литературы стеллажи и лавки были сделаны специально для детей, а на полу лежал синий плюшевый ковер, на котором несколько малышей сосредоточенно перелистывали книжки-раскраски или возились с игрушками, взятыми, очевидно, из корзины в углу. Из задней части магазина наплывал дразнящий запах кофе.

— А у тебя здесь очень мило! — заметила она.

Линдсей улыбнулась.

— Спасибо. Я, конечно, не разбогатею на этом, но не променяю свой магазин ни на что другое.

Керри-Энн медленно покачала головой.

— Не могу поверить, что моя родственница — владелица книжного магазина! А я даже не смогла сдать экзамен по английскому в школе. Черт меня подери, да я не вспомню название книги, которую читала последний раз!

Линдсей была явно ошеломлена, и Керри-Энн сделала себе мысленную зарубку впредь следить за своей речью. Ее сестра, очевидно, получила хорошее образование и… все остальное, чего оказалась лишена она сама. Керри-Энн вдруг охватило необъяснимое желание бежать отсюда куда глаза глядят. Но тут рука Линдсей мягко сомкнулась у нее на запястье.

— Давай пройдем ко мне в кабинет, — предложила она. — Там нам никто не помешает.

Керри-Энн постаралась отогнать ненужные страхи и с трудом выдавила улыбку. Следуя за Линдсей по лабиринту между книжными стеллажами, она про себя молилась о том, чтобы сестра не растеряла своей доброжелательности после того, как узнает о настоящей цели ее визита.

— Как насчет чашечки кофе? — осведомилась мисс Хони, взяв Керри-Энн под руку. — Если ты не попробуешь того, что готовит Олли, можешь считать, что зря прожила жизнь. А вот и он сам. — Она указала на высокого тощего юношу с торчащими черными вихрами, распоряжавшегося в задней части магазина. Мраморная стойка и стеклянная витрина с выставленными в ней кондитерскими изделиями и выпечкой отгораживали небольшое пространство, заставленное столиками и стульями. — Пойдем, я представлю тебя. — И старушка потянула Керри-Энн за руку, окликнув Линдсей: — Подожди минутку. Она еще не познакомилась со всей нашей бандой!

Юноша как раз закончил обслуживать очередного клиента, когда они остановились перед ним.

— Привет, Олли! Ни за что не угадаешь, кого я к тебе привела. — С этими словами мисс Хони подтолкнула Керри-Энн вперед, буквально лучась гордостью, как родитель, выводящий в свет своего первенца.

Он, как зачарованный, уставился на нее, а потом криво улыбнулся.

— Не знаю, — медленно протянул он, — но, по-моему, я влюбился.

На вид ему было лет двадцать с небольшим, то есть он был всего на несколько лет моложе Кэрри-Энн. Хотя издали она приняла его за студента в этой его темно-синей в мелкую полоску жилетке, надетой поверх старомодной футболки с надписью «Металлика» поперек груди, в обрезанных чуть ниже колен джинсах и ярко-оранжевых теннисных туфлях. Керри-Энн даже решила, что его могут счесть симпатягой те, кого не привлекают мрачные, заросшие трехдневной щетиной типы. Олли был похож, скорее, на солиста группы мальчиков, чем на рокера-металлиста.

— Привет, — поздоровалась она, улыбаясь и протягивая ему руку.

Его пожатие оказалось столь же пылким и восторженным, как и его взгляд.

— Ничего не говорите. Я угадаю сам. Это не вы открывали концерт «Марун Файв»[23] в выставочном центре «Кау Пэлэс»[24] прошлым летом? Нет, постойте, вы — та самая актриса, фото которой напечатали в этом году на обложке журнала «Космополитен». — Он являл собой превосходное сочетание искренности и озорного лукавства.

Помимо воли Керри-Энн была очарована.

Линдсей рассмеялась и покачала головой.

— Олли, познакомься с моей сестрой.

Юноша перестал фиглярствовать, и глаза его удивленно расширились.

— Вашей сестрой? Знаменитой Керри-Энн? Не может быть!

— Значит, вам все обо мне известно, а? — В глубине души Керри-Энн была польщена тем, что стала героиней местного фольклора.

— Вы шутите? Это было похоже на поиски снежного человека. Я не то хотел сказать… — Щеки Олли зарделись румянцем. — Словом, я имел в виду, что вы выглядите потрясающе. По правде говоря, мы уже начали думать, что все это — напрасная затея, погоня за мечтой. А вот смотрите-ка! Вы здесь, во плоти. — Румянец на его щеках стал жарче, когда он понял, что пожирает глазами аппетитную плоть. — Вот это да! Высший класс!

— Очень рада с вами познакомиться, Олли. — Керри-Энн удалось наконец отнять у него свою руку. — Я слышала, вы готовите чудесный кофе.

Юноша опомнился.

— Вы слышали правильно. Итак, что это будет? — и он взмахом руки указал на меню, висевшее на стене позади него.

— Кофе. Черный, без сахара.

Он широким жестом обвел витрину.

— Возьмете что-нибудь в довесок? Торт, пирожное, булочки — что вы предпочитаете?

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, мне ничего не нужно.

— Сжальтесь надо мной, вы разбиваете мне сердце! — Он состроил шутливую гримасу, драматически прижав руку к груди.

— Почему я должна беспокоиться о вашем здоровье, когда вы сравниваете меня со снежным человеком? — поддразнила она его.

Олли покраснел до корней своих непослушных волос.

— Я вовсе не имел в виду…

Керри-Энн рассмеялась.

— Я знаю. Можете мне поверить, если бы я не позавтракала совсем недавно, то съела бы все, что у вас тут выставлено. — Как и большинство наркоманов, проходящих курс реабилитации, она обожала сладкое. — Как-нибудь в другой раз, хорошо?

Из термоса, стоящего на прилавке, Олли налил кофе в высокий стакан и закрыл его крышкой. Протягивая его Керри-Энн, он встретился с ней взглядом.

— Ловлю вас на слове.

— Ну, девочки, ступайте. Я вас догоню, — сказала мисс Хони, подталкивая Линдсей и Керри-Энн. — Я быстро.

Керри-Энн поняла, что мисс Хони намерена дать ей и Линдсей время побыть вдвоем, и ее тронул этот жест.

— Спасибо за кофе, — сказала она Олли, поворачиваясь к нему на ходу.

Идя по проходу вслед за Линдсей, она чувствовала на себе его взгляд.

Кабинет оказался крошечной каморкой, приютившейся за стеллажами отдела исторической литературы. Она была настолько мала, что здесь едва хватало места для стола с компьютером, двух стульев и книжного шкафа, набитого, по словам Линдсей, контрольными экземплярами книг, которым в скором времени предстояло выйти в свет. Керри-Энн опустилась на стул возле двери и поставила стакан на пол, после чего облегченно вздохнула.

— Ну и дела! Никак не привыкну, что теперь у меня есть сестра. — Даже во время собеседования с потенциальным работодателем она и то нервничала меньше.

— Да, понадобится некоторое время, чтобы привыкнуть, — согласилась Линдсей.

Керри-Энн склонила голову к плечу, оценивающе глядя на сестру.

— А ты совсем не такая, какой я тебя представляла.

Почему она воображала, что Линдсей — типичная футбольная мамочка, которая живет вместе со своей семьей в пригороде и ездит на микроавтобусе? Но обручального кольца на пальце у сестры не было, а это значило, что она или не замужем, или разведена, да и на столе не видно было детских фотографий.

Линдсей улыбнулась, садясь на стул.

— Я тебя тоже представляла совсем не такой. Поначалу я не заметила никакого сходства, но теперь не понимаю, как я могла его не увидеть. Ты очень похожа на нашу мать.

Керри-Энн с сомнением взглянула на нее.

— Это хорошо или плохо?

— Она была очень красивой, как и ты, — поспешила уверить ее Линдсей.

— Какой она была?

Линдсей нахмурилась, словно пытаясь вспомнить, что же хорошего можно сказать о матери.

— Ну, она могла быть очень милой, когда того хотела. Хотя, по правде говоря, это случалось редко. Просто большую часть времени ее не было рядом, и я оставалась одна. То есть до тех пор, пока не появилась ты. — Она добавила преувеличенно небрежным тоном: — Тебе известно, что у нас с тобой разные отцы? Своего я в глаза не видела, и, мне кажется, Кристал не знала, кто твой отец. Ей было шестнадцать, когда она забеременела мной. Ее тогдашний ухажер, мой отец, бросил ее, едва узнал об этом. Ее родители тоже отнеслись к этому без особого восторга, поэтому она сбежала из дома. Вот так она оказалась в Рено.

— У тебя, случайно, нет ее фотографии? — поинтересовалась Керри-Энн.

Линдсей покачала головой.

— Только та, что была у нее на водительском удостоверении. Мне прислали его вместе с остальными ее вещами после того, как она умерла. — Она потянулась к сумочке, лежавшей на столе, из внутреннего кармашка извлекла ламинированную карточку и молча протянула ее Керри-Энн. Это оказалось водительское удостоверение, выданное в штате Невада, с которого на девушку смотрела ничем не примечательная женщина с растрепанной обесцвеченной шевелюрой, модной в 70-е годы, и жестким взглядом, который не сочетался с мягким, каким-то детским очертанием губ. Керри-Энн долго смотрела на нее, а потом, не говоря ни слова, вернула карточку сестре. Она не испытывала ровным счетом никаких эмоций — женщина была ей совершенно незнакома и оставалась чужой. — Она была стриптизершей, — продолжала Линдсей, — кстати, как и мисс Хони, давным-давно, правда. Хотя в те времена их именовали «экзотические танцовщицы».

Керри-Энн ничуть не удивилась, узнав, что мать танцевала стриптиз. В ее случае поговорка «Яблочко от яблони недалеко падает» была справедлива. Она никогда не продавала свое тело, чтобы заработать денег, зато натворила много чего такого, чем нельзя гордиться.

— Мне известно лишь, что она умерла в тюрьме, — сказала она.

Линдсей медленно кивнула.

— В то время мне было пятнадцать. Приемные родители спросили меня, не хочу ли я организовать поминальную службу, но я ответила отказом. Мне не хотелось грустить насильно. Кроме того, я просто не знала, кого пригласить на эту службу.

— Похоже, у тебя были славные родители. — Керри-Энн подняла с пола стакан с кофе, сняла с него крышку и втянула ноздрями исходящий от него аромат, прежде чем сделать осторожный глоток.

Линдсей снова кивнула, и выражение ее лица смягчилось.

— Жаль, что ты не успела познакомиться с ними. — Керри-Энн бросила на сестру вопросительный взгляд, и та негромко добавила: — Они умерли. Мама — восемь лет назад, а отец — за несколько лет до этого.

— Ага. — Керри-Энн не знала, что тут можно сказать. Должна она выразить свои запоздалые соболезнования или нет?

— Они были уже пожилыми людьми, — стала рассказывать Линдсей. — Они много лет пытались завести собственных детей, но у Арлен случались выкидыши, один за другим. К тому времени, когда они решили, что стоит усыновить ребенка, обоим уже перевалило за пятьдесят. — Она улыбнулась, глядя на Керри-Энн, и добавила: — Я знаю, о чем ты думаешь. Большинству пар нужен маленький ребенок-ангелочек, красивый и несмышленый, верно? Но они искали ребенка постарше, того возраста, в каком могли быть их собственные дети. Вот такие это были люди.

— Тебе повезло. — Керри-Энн мимоходом подумала о том, каково это — иметь настоящих отца и мать. А ей досталась лишь череда приемных родителей, от доброжелательных до откровенно злых.

Но если Линдсей и уловила нотки горечи в ее голосе, то не подала виду.

— Да, мне повезло, — сказала она. — Я прожила с ними пятнадцать замечательных лет.

— Ты, наверное, скучаешь по ним.

— Ты даже не можешь себе представить, как сильно. Я стольким им обязана! Они спасли меня, в каком-то смысле. — Керри-Энн вымученно улыбнулась, сознавая, что является живым примером того, какой могла бы стать ее сестра, сложись обстоятельства по-другому. — Тед был профессором биологии. Он брал меня с собой на долгие прогулки. Лишь став старше, я осознала, что он учил меня не только разбираться в окружающей среде, благодаря ему я научилась доверять другим людям. А моя мама — словом, второй такой, как она, не найти. Она была самым мягким человеком из всех, кого я знала.

Керри-Энн слушала исповедь сестры с таким видом, будто та рассказывала ей о жизни на Марсе. В детстве у нее установились нормальные отношения только с одним взрослым — Дэвидом Френчем, ее очередным приемным отцом. Тогда ей было двенадцать. Он часто угощал ее мороженым и разговаривал с нею о всяких вещах — взрослых вещах. А потом, когда она в один прекрасный день сидела рядом с ним и облизывала вафельный стаканчик, он спросил у нее, целовалась ли она когда-нибудь с мальчиками. Шокированная не столько самим вопросом, сколько тем, что он спрашивает у нее об этом, она сказала правду: «Бобби Уинстон однажды поцеловал меня в губы». Дэвид улыбнулся, как если бы у них появился общий секрет, а потом, когда она доела мороженое, спросил, нельзя ли ему заплести ей косичку. Она согласилась, но этот разговор испугал ее настолько, что она с тех пор старательно избегала Дэвида и пресекала его попытки остаться с нею наедине. Через несколько месяцев ее отправили жить в другую семью.

— Чем она занималась? — поинтересовалась Керри-Энн.

— Она была учительницей — преподавала музыку в местной средней школе и давала частные уроки игры на пианино. Кроме того, у нее был дар говорить на равных с кем угодно, независимо от возраста и положения, и у собеседника сразу же возникало ощущение, что она стала его лучшим другом. Она всегда знала, что сказать и когда лучше промолчать. — В улыбке Линдсей явственно сквозила печаль. — Они бы очень обрадовались, если бы узнали, что я нашла тебя. И всегда надеялись на это. — Она взяла со стола фотографию в рамочке и повернула ее к Керри-Энн. — Я сфотографировала их через несколько месяцев после того, как мы переехали сюда. — На снимке мужчина и женщина стояли, взявшись за руки, на берегу океана. Он был в очках в металлической оправе, с седыми волосами, собранными в конский хвост на затылке, а она являла собой точную копию Джун Картер Кэш[25]. Они открыто улыбались в объектив, как люди, которым нечего скрывать и почти не о чем сожалеть. — Они всегда говорили, что это — их самая любимая совместная фотография.

Керри-Энн ощутила укол зависти, который тут же пустил ядовитые ростки в ее душе. Ее сестра не только вытащила счастливый билет; ей выпала полная удовольствий беззаботная жизнь, тогда как ее, Керри-Энн, пинали и перебрасывали из одной семьи в другую, как футбольный мяч.

— Строго говоря, это не ты нашла меня, а я, — заметила она.

— И очень вовремя, должна признаться. Я уже начала терять надежду. Столько лет поисков, и все впустую.

«А ведь она любила меня все эти годы!» — с изумлением поняла вдруг Керри-Энн. Она не могла припомнить, чтобы кто-нибудь любил ее ребенком.

— Мне удалось получить копию твоего личного дела в Инспекции по делам несовершеннолетних, — продолжала Линдсей, — оттуда я и узнала адрес и телефон твоих приемных родителей — по крайней мере, тех, кто еще никуда не переехал, — но они ничем не смогли мне помочь. Я даже узнала номер твоего водительского удостоверения, вот только адрес, указанный в нем, был старым. А когда я позвонила твоему домовладельцу, то мне показалось, что он тоже был бы не прочь встретиться с тобой. Наверное, ты задолжала ему за квартиру? — Керри-Энн почувствовала, что неудержимо краснеет под внимательным взглядом сестры. — А потом, откуда ни возьмись, ты появляешься на пороге моего магазина! — Линдсей покачала головой с таким видом, словно до сих пор не могла поверить в случившееся.

— Я чувствую себя паршивой овцой, — неуверенно произнесла, посмеиваясь, Керри-Энн.

— Почему ты так говоришь? — Линдсей нахмурилась.

— Быть может, ты не обрадуешься тому, что я вновь вошла в твою жизнь, когда узнаешь меня получше.

Не успели эти слова слететь с ее губ, как Керри-Энн уже пожалела о сказанном. На самом деле она всего лишь хотела выразить надежду на то, что они подружатся, а вместо этого поступила так, как делала всегда в непривычной обстановке: стала выстраивать вокруг себя стену, одновременно выставляя себя в неприглядном виде. Долгие годы странствий от одной приемной семьи к другой, постоянная роль новой ученицы в очередной школе научили ее тому, что лучше отвергнуть первой, чем самой оказаться отвергнутой. Кроме того, унижая себя до того, как это успеет сделать кто-нибудь другой, легко было выглядеть суховатой язвительной особой, и уж никак не объектом презрения и насмешек. Да, у нее было немного друзей, зато при этом она не страдала от уязвленной гордости.

— Ты — моя сестра, — произнесла Линдсей таким тоном, словно только это и имело значение. Но в голосе ее тем не менее улавливалась озабоченность.

Керри-Энн поставила стакан на пол и потянулась к своей сумочке.

— Не возражаешь, если я закурю?

Линдсей невольно заколебалась, прежде чем ответить.

— Если хочешь, мы можем выйти на задний двор.

— Не стоит беспокоиться. Я потерплю, — коротко бросила Керри-Энн, намного резче и суше, чем собиралась. Как сестра ни старалась, она не могла унять ее растущее беспокойство.

В комнате воцарилась неловкая тишина.

— Хотела бы я знать, почему задерживается мисс Хони, — проговорила Линдсей, бросив взгляд на свои часы.

Мисс Хони являла собой еще одну загадку.

— И все-таки, кто же она такая? — полюбопытствовала Керри-Энн. — Родственница?

— Не по крови. Но в детстве она была самым близким для меня человеком. Она сидела с тобой, когда ты была совсем маленькой.

Керри-Энн вновь вспомнила о своем повторяющемся сне.

— Значит, все эти годы ты не теряла ее из виду?

— Сначала я не могла ее найти. Как-то я написала ей письмо, но оно вернулось ко мне нераспечатанным. Оказывается, она тоже переехала, но своего нового адреса не оставила. А ведь я даже не знала, как ее зовут по-настоящему, — мне был известен лишь сценический псевдоним, под которым она выступала. Но я никогда не забывала ее и часто гадала, что с нею сталось. — Линдсей взяла со стола сверкающее бронзовое пресс-папье и принялась рассеянно крутить его в пальцах. — А потом однажды мне попалась в какой-то газете статья о доме престарелых, где жили бывшие эстрадные артисты, — это в Карсон-Сити. И тогда, по наитию, я позвонила директору и спросила, не живет ли у них некая мисс Хони. По невероятному стечению обстоятельств она там обнаружилась. Ну, я сразу же полетела к ней, а потом вдруг предложила ей переселиться ко мне. Это было шесть лет назад, и с тех пор она живет со мной. Откровенно говоря, не знаю, как бы я управлялась тут, если бы не она.

— Так вы живете вдвоем?

— Плюс собака и две кошки. Мы живем на самом берегу. Мои родители оставили мне дом и участок в двадцать акров. Какой оттуда открывается вид! — Линдсей, словно боясь, что у Керри-Энн сложится неверное впечатление, поспешила добавить: — При сегодняшних ценах они никогда не смогли бы позволить его себе. Они купили дом, еще когда земля в округе продавалась по бросовой цене.

— Звучит впечатляюще. — Керри-Энн вспомнила ссылки и статьи, которые выдал ей поисковик, когда она ввела в строку браузера имя сестры.

Там говорилось о том, что какая-то компания, строящая гостиницы, хочет выкупить ее участок, чтобы построить на этом месте фешенебельный курорт. Но поскольку сама Линдсей не стала упоминать об этом, она тоже решила не поднимать этот явно больной вопрос.

Линдсей, должно быть, все время думала об этом, потому что на несколько секунд погрузилась в молчание и на лице у нее появилось тягостное выражение. Но вот наконец она подняла глаза на Керри-Энн.

— Что это мы все обо мне да обо мне? Расскажи о себе. Я хочу знать о тебе все.

— И что бы ты хотела узнать? — Керри-Энн неловко поерзала на стуле, жалея, что не может закурить прямо сейчас.

— Все! Потому что сейчас мне известно лишь, что ты часто переезжала с места на место и что пьешь кофе без сахара.

Керри-Энн нервно рассмеялась.

— Даже не знаю, с чего начать.

— Почему бы не начать с главного? Ты замужем?

— Нет. — Керри-Энн теребила в пальцах медальон на цепочке, с искусственным камнем в виде сердечка, давний подарок Иеремии. Она сама не знала, зачем носит его до сих пор. «Наверное, по привычке, — решила она, — а может, я стала сентиментальной». — А ты? — перехватила она инициативу, прежде чем Линдсей успела поинтересоваться, есть ли у нее дети. Пока еще она была не готова к исповеди.

Линдсей отрицательно покачала головой.

— Однажды я была помолвлена. Это случилось сразу после окончания колледжа, но у нас не сложилось. А теперь, полагаю, моя жизнь чересчур осложнилась, как на взгляд большинства мужчин, включая моего нынешнего приятеля. — Несколько секунд она рассматривала свои пальцы, словно удивляясь, почему до сих пор на одном из них нет кольца. Но когда она подняла голову, на лице у нее вновь появилось безмятежное выражение. Или ей нравилось быть одной… или она что-то скрывала. — Теперь, когда мы разобрались с этим, расскажи, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Керри-Энн опустила взгляд на стакан с кофе, остывающим на полу у ее ног. Рассказывать о себе для нее было то же самое, что идти по минному полю. Надо было хорошо подумать, о каких моментах своего прошлого можно поведать сестре, а о каких лучше умолчать.

— Я занимаюсь розничной торговлей, — расплывчато ответила она. — Правда, в данный момент я вроде как подумываю о смене работы.

Эта фраза, во всяком случае, не была явной ложью, хотя заявления об уходе она не писала. Керри-Энн просто сказала своему боссу, что ей нужен отпуск на несколько дней, чтобы уладить кое-какие личные дела. И сейчас ее будущее находилось в руках Линдсей. Согласится ли сестра принять ее? Выступит ли в ее поддержку, когда настанет время идти в суд? Или же она хочет слишком многого?

— Ну ладно. Я уверена, что-нибудь подходящее да подвернется, — заметила Линдсей с беспечностью человека, которому никогда не приходилось волноваться о подобных вещах. — Если у тебя есть голова на плечах, работа найдется.

— Если учесть, что, в отличие от тебя, я не училась в колледже, то для меня это не такая уж простая задача, — огрызнулась Керри-Энн. Она хотела, чтобы эти слова прозвучали иронично, но вместо этого ее реплика выдала обиду и злость. Такова история ее жизни: сначала она делала, а потом расплачивалась за то, что сделала. Боясь окончательно испортить отношения с сестрой, она поспешила добавить: — Эй, без обид, ладно? Я всего лишь хотела сказать, что у некоторых все получается не так легко и просто, как у других.

Глаза Линдсей неожиданно наполнились слезами.

— Прости меня. Я знаю, что у тебя было нелегкое детство. И жалею о том, что меня не было рядом с тобой.

Керри-Энн растерянно потупилась. Разумеется, жизнь жестоко обошлась с нею, но ей не нужна ничья жалость, и меньше всего — ее более успешной и удачливой сестры.

— Не знаю, чем бы ты могла помочь мне. По-моему, наши желания никого особенно не интересовали, верно?

Она подняла голову и встретила сочувственный и печальный взгляд сестры.

— Да, ты права. — Но вот Линдсей воспрянула духом и сказала: — Однако же теперь ты здесь. Давай попробуем наверстать упущенное. Ты ведь еще не зарегистрировалась в отеле, а? — Керри-Энн отрицательно покачала головой. — Отлично. В таком случае, почему бы тебе не остановиться у нас с мисс Хони? Нам есть о чем поговорить!

Керри-Энн с готовностью приняла приглашение.

— С удовольствием. — Не исключено, что энтузиазма у Линдсей поубавится, когда она узнает о настоящей цели ее визита. Но ведь более удобного случая сделать первый шаг и войти к ней в доверие может и не представиться.

В это мгновение появилась мисс Хони, держа в руках тарелку с шоколадными булочками. Она протянула ее Керри-Энн и взмолилась:

— Ну же, возьми хоть одну. Тебе не повредит. Олли просил передать тебе, что если ты так же следишь за своей фигурой, как твоя сестра, то ему придется искать себе другую работу, в таком месте, где его старания будут оценены по достоинству.

Линдсей расхохоталась.

— Он ненавидит костлявых женщин, сидящих на диете.

— Аминь, — заключила мисс Хони и подала пример, первой взяв булочку.

Керри-Энн не заставила себя долго упрашивать.

— Передайте ему, что он может не беспокоиться. Я никогда не считаю калории. — Она проглотила кусочек и моментально забыла о том, что совсем недавно ей страшно хотелось закурить. Это была лучшая в мире булочка с шоколадным кремом, которую она когда-либо пробовала, мягкая и одновременно хрустящая, оставляющая на языке восхитительное послевкусие. — Олли сам их приготовил? Они бесподобны.

Мисс Хони просияла так, словно сама испекла их.

— Я непременно передам ему твою благодарность. Впрочем, ты и так осчастливила его уже тем, что перешагнула наш порог.

Керри-Энн заметила, как у сестры от удивления брови полезли на лоб. Выходит, Линдсей не нравится, как она выглядит? А она-то, желая произвести самое благоприятное впечатление, надела свой лучший наряд. Вот только теперь она усомнилась в своем выборе…

Но голос Линдсей прозвучал очень тепло, когда, обращаясь к мисс Хони, она сказала:

— Я только что предложила Керри-Энн остановиться у нас.

— А где же еще? — отозвалась мисс Хони таким тоном, будто у нее в голове не укладывалось, что Керри-Энн может остановиться где-нибудь в другом месте. — Она может занять мою комнату.

— Я бы не хотела мешать, — сказала Керри-Энн. — В самом деле, меня вполне устроит и диван.

— Никто не будет спать на диване! — решительно заявила Линдсей. Она повернулась к Керри-Энн. — В моей комнате есть кушетка без спинки, с пружинной сеткой. — Она поставила ее, когда мать была тяжело больна, и ей не хотелось оставлять ее одну на ночь, пояснила сестра. — Разумеется, если ты не возражаешь против того, чтобы спать со мной в одной комнате.

Керри-Энн заверила ее, что ей вполне подойдет любое спальное место. Она подумала о годах, проведенных в бесконечных переездах с места на место, когда кроватью ей зачастую служила любая плоскость, где она могла приклонить голову, иногда с каким-нибудь парнем, с которым познакомилась в дороге.

— Значит, решено, — подытожила Линдсей. — Тихий спокойный вечер, и только мы втроем. У нас появится возможность узнать друг друга заново.

— А ты ничего не забыла? — поинтересовалась мисс Хони.

Линдсей в растерянности уставилась на нее, а потом выразительно закатила глаза и негромко застонала.

— Вечеринка! — Повернувшись к Керри-Энн, она пояснила: — Мой приятель пригласил в гости несколько человек. Я пообещала ему, что мы придем — мисс Хони и я. Но я могу позвонить ему и отказаться. Я уверена, он все поймет, когда я объясню ему причину.

— Или ты можешь позвонить ему и сказать, что приведешь еще одну гостью, — предложила мисс Хони. — Мы получим возможность представить твою сестру, так сказать, вывести ее в свет. — Она взяла с тарелки еще одну булочку и с наслаждением вонзила в нее зубы, не замечая, насколько ошарашена Линдсей.

— Ну, не знаю… — Линдсей метнула обеспокоенный взгляд на Керри-Энн. — Там будет столько людей. Мы вряд ли сможем поговорить.

Внезапно Керри-Энн поняла все. Сестра стеснялась ее — вот почему она искала предлог не брать ее с собой на вечеринку. От стыда у нее загорелись даже кончики ушей, но потом ее захлестнуло негодование.

— Вообще-то, звучит заманчиво! — с деланным энтузиазмом воскликнула она. — Я еще никогда не отказывалась от вечеринок. — Говоря по правде, в последнее время она избегала их, как чумы, если только они не были безалкогольными. Но будь она проклята, если позволит спрятать себя в чулан, как напроказившую падчерицу!

— Вот и славно. — И мисс Хони сунула в рот последний кусочек шоколадной булочки.

Линдсей ничего не сказала, но ее натянутая улыбка говорила сама за себя.

Глава четвертая

Господи милосердный, еще и эта вечеринка на ее голову! Линдсей все никак не могла поверить в то, что разукрашенная татуировками и пирсингом женщина и есть та самая Керри-Энн, которую она помнила совсем маленькой. И она должна будет легко и беззаботно болтать с клиентами и деловыми партнерами Гранта, не забывая при этом о своей сестре! Стоило только Линдсей представить себе это, как голова у нее пошла кругом.

Во всем этом крылась еще одна проблема. Драматическая история их невероятного воссоединения наверняка станет известна. До сих пор только самые близкие Линдсей люди, включая Олли, его мать и еще дюжину человек, знали о ее прошлом. И больше никто даже не подозревал о том, что у нее есть сестра или что мисс Хони для нее не просто старая знакомая. Но сегодня вечером весь кошмар ее прошлого будет выставлен на всеобщее обозрение, как если бы она выступала в отвратительном шоу «Большая стирка», которое она ненавидела всей душой. Люди, с которыми она была едва знакома, узнают о том, что ее мать сидела в тюрьме и что ее и сестру отдали в разные приемные семьи.

Кроме того, неужели это слишком много — хотеть, чтобы ее оставили наедине с сестрой хотя бы на один вечер?

Увы, должно быть, это так. Линдсей была неприятно удивлена и даже немного уязвлена тем, что Керри-Энн с радостью ухватилась за возможность посетить вечеринку, вместо того чтобы провести спокойный вечер с ней и мисс Хони. Почему же общение с незнакомыми людьми для нее оказалось предпочтительнее возможности узнать поближе сестру, с которой их разлучили в далеком детстве? Им же столько предстоит наверстать — целую жизнь!

Но одно было ясно уже сейчас: они с сестрой совершенно разные люди. Линдсей поняла это в то самое мгновение, как увидела Керри-Энн, поняла даже раньше, чем узнала, кто такая эта женщина с розовыми волосами. Да, сестре пришлось много чего вынести. Линдсей располагала лишь теми немногими сведениями, что она сумела собрать, — сменяющие друг друга приемные семьи, общим числом с дюжину. В конце концов Керри-Энн сбежала из дома очередных приемных родителей в возрасте шестнадцати лет, — но ей было ясно, что сестре выпала нелегкая доля. Линдсей часто видела это выражение отчаяния, смешанное с горделивым упрямством, на лицах людей, проходящих обучение в рамках программы по борьбе с безграмотностью, в которой была задействована и она, людей, которые были лишены в детстве всего — и не только образования.

В то же время в облике новой Керри-Энн угадывались черты прежней маленькой девочки, которую она знала. Она просто должна найти способ достучаться до нее. Пусть даже это означает, что какое-то время ей придется потакать прихотям своей сестры.

— Хорошо, — коротко ответила она. — Я позвоню Гранту и расскажу ему обо всем. Ты привезла с собой что-нибудь из одежды? Если нет, мы наверняка подберем тебе наряд из моего гардероба. — Будучи всего на пару дюймов выше, Керри-Энн, пожалуй, носила тот же размер, что и она.

Керри-Энн с сомнением смотрела на нее, словно прикидывая, что из гардероба Линдсей может подойти ей.

— Уверена, что смогу подобрать то, что мне понравится, — наконец проговорила она.

— Только между нами, сладкая моя, если ты ищешь что-нибудь сногсшибательное, то тебе лучше отправиться на охоту в мой гардероб, — проворковала мисс Хони. Заметив предостерегающий взгляд, который метнула на нее Линдсей, она с вызовом тряхнула головой. — А ты можешь не смотреть на меня так, мисси[26]. Нет ничего дурного в том, чтобы выставить кое-что напоказ, если, конечно, есть что выставлять. Если бы Господь Бог хотел, чтобы мы, женщины, выглядели как подушки, из которых вытащили почти весь пух, то он не создал бы нас такими, какие мы есть. — Она выпятила грудь и провела ладонями по своим не самым скромным изгибам, вызвав смущенный короткий смешок у Керри-Энн.

Линдси, стараясь, чтобы голос не выдал ее беспокойства, сказала:

— Что ж, в таком случае, вы будете разряженными павлинами, а я — старым невзрачным воробьем. К счастью, мой приятель любит меня такой, какая я есть. Даже без пуховой набивки. — Она с грустью посмотрела на свою далеко не выдающуюся грудь.

Она встала из-за стола. Ей не хотелось возвращаться к работе, но она знала, что непременно разорится, если будет часто пренебрегать ею, к тому же у кассового аппарата наверняка выстроилась очередь клиентов. И тут мисс Хони предложила:

— Уважаемые дамы, как вы отнесетесь к тому, если мы прямо сейчас отправимся домой? Давайте откроем бутылочку вина и немножко посекретничаем перед вечеринкой.

Линдсей выразительно изогнула бровь.

— И что же вы предлагаете, бросить наших клиентов на произвол судьбы?

— Олли вполне управится в магазине — тем более, это всего лишь на пару часов, — отмахнулась мисс Хони. — У этого мальчика энергии хватит на троих.

— Быть может, у него и впрямь хватит энергии на троих, но он не может разорваться, чтобы оказаться в трех местах одновременно. — Линдсей покачала головой. — Нет, я останусь. А вы вдвоем ступайте. Я присоединюсь к вам позже.

Она попыталась придать своему голосу как можно больше сердечности и дружелюбия, но помимо воли ощутила себя лишней, когда Керри-Энн не предложила составить ей компанию. Совершенно очевидно, сестра предпочитала общество мисс Хони.

— Мы можем поехать на моей машине, — предложила Керри-Энн.

И только сейчас Линдсей вспомнила, что ее собственное авто до сих пор в мастерской. Она оставила его там утром для планового техобслуживания, а сама вернулась на работу, намереваясь забрать его в обеденный перерыв. Но потом, за всей этой суетой, совершенно забыла о своей машине. И теперь взгляд, брошенный на часы, подсказал ей, что машина останется в гараже до завтра — по понедельникам механик, мистер Махмуд, закрывался раньше обычного.

Она уже готова была рассказать им об этом, но передумала. В конце концов, Олли наверняка не откажется подвезти ее. Нет смысла портить им настроение.

Керри-Энн, должно быть, почувствовала какую-то недосказанность, потому как приостановилась на пороге и бросила на Линдсей выразительный взгляд, как будто хотела добавить что-то. Но это длилось лишь несколько мгновений, потом она вышла, оставив Линдсей ломать голову над тем, какую роль — если вообще хоть какую-нибудь — предстоит ей играть в жизни сестры. Станут они ближе друг другу по мере узнавания и привыкания или же их отношения ограничатся редкими встречами один-два раза в год и поздравительными открытками на Рождество? Впервые в жизни ей захотелось быть похожей на мисс Хони. Пожилая женщина встретила Керри-Энн с распростертыми объятиями, тогда как она сама даже не узнала собственную сестру.

Но в то же время ее грыз крошечный червячок беспокойства. Она вдруг вспомнила шутливое замечание Керри-Энн насчет паршивой отцы. Вполне возможно, это была не шутка. Желание Линдсей исполнилось, но не станет ли это очередным подтверждением истинности старой поговорки: «Будьте осторожны в своих желаниях, потому что они сбываются»?

* * *

— Еще раз спасибо за то, что согласился подвезти меня, Олли. Я ведь знаю, что тебе не по пути, — сказала Линдсей, когда они катили по ухабистой частной дороге к ее дому.

День клонился к вечеру, и багровый диск солнца уже коснулся своим краешком туманной дымки, повисшей над горизонтом. Перед самым закрытием магазинчика их задержал внезапный наплыв посетителей из тех, кто не слышал об отмене завтрашней встречи со знаменитым писателем и пожелал приобрести экземпляр «Кровавых денег» до того, как весь тираж благополучно разойдется. Вот уже второй раз за день отказ Рэндалла Крейга приехать доставил ей дополнительные хлопоты, а в душе она ощущала неприятный осадок. И теперь ей придется поспешить, если она не хочет, чтобы они опоздали на вечеринку.

Олли, ладони которого небрежно лежали на руле «виллиса», джипа эпохи Второй мировой войны, восстановленного им вместе с отцом, дружелюбно откликнулся:

— Никаких проблем. Послушайте, у меня на сегодняшний вечер нет никаких планов. И я не стал бы отклонять приглашение на крутую вечеринку, если бы таковое поступило, например, в самую последнюю минуту, — откровенно намекнул он.

Линдсей одарила его ехидной улыбкой.

— Можешь забыть об этом. Мне только этого не хватало — показаться там в сопровождении целой свиты. — С нее хватит и сестры с мисс Хони.

— Как, вы отказываете мне? А вдруг я встречу там любовь всей своей жизни? Вдруг там появится женщина моей мечты, которой нужен такой славный парень, как я? — и он метнул на нее умоляющий взгляд.

Со своими огромными карими глазами, по-детски пухлыми губами и взъерошенными волосами, которые безжалостно трепал ветер, задувающий в открытое окно машины, юноша стал еще больше похож на лохматого добродушного пса, выпрашивающего сахарную косточку.

— Мне неприятно сообщать тебе дурные вести, Олли, но Джулии Чайлд[27] нет больше с нами, — сказала она, изо всех сил стараясь не улыбнуться. — Кроме того, единственными женщинами на вечеринке будут жены клиентов.

— Ладно, смейтесь надо мной, смейтесь, — тоном оскорбленного человека изрек он, притормаживая перед рытвиной на дороге. — С чего бы это вы воспринимали меня серьезно? Берите пример с остальных. Ведь меня считают булочником, и только.

— Который, к слову сказать, печет самые вкусные булочки в городе.

— Благодарю покорно, но я предпочел бы, чтобы меня прозвали «жеребцом», который печет булочки, — подхватил он. — Моя проблема в том, что я излишне мил. — Он произнес это слово с отвращением, словно выплюнул. — Школа? Девчонки всегда секретничали со мной о парнях, которые им нравились. Насколько я понимаю, девчонкам не нужны милые парни, им нужны те, кто зарос трехдневной щетиной и у кого пресс «кубиками». Ну, вы понимаете, из тех, кто скорее готов вытатуировать имя своей девчонки на бицепсе, чем поддержать с нею умный разговор. У таких в холодильнике нет ничего, кроме пива и столетней засохшей китайской лапши из соседнего ресторанчика, торгующего на вынос.

Линдсей сдержалась и не стала напоминать ему о тех временах, когда он сам был опасно близок к тому, чтобы превратиться в одного из таких парней.

— Если ты пытаешься разжалобить меня, то твои старания напрасны, — заявила она. — К твоему сведению, с тобой все в порядке. Я лично предпочту приятного собеседника обладателю пресса с «кубиками» и трехдневной щетины, причем в любое время дня и ночи. Хотя, пожалуй, ты не станешь принимать мое мнение в расчет, учитывая мой древний возраст.

Олли широко улыбнулся, принимая ее шутку.

— Кстати, мне нравятся пожилые женщины. Возьмем, к примеру, вашу сестру — да в ней клокочет вулкан! Нет, серьезно, глядя на вас, трудно представить, что вы — родственницы. — Он спохватился, и щеки его заалели. — Прошу прощения, я ляпнул, не подумав. Я хотел сказать, что вы совсем не похожи друг на друга. Типа, вы выросли на разных планетах или что-нибудь в этом роде.

— Да, у меня тоже такое чувство, — призналась Линдсей.

— Вы, должно быть, испытали настоящий шок, когда она вот так, ни с того ни с сего, объявилась на пороге магазина.

— Это еще мягко сказано.

— Ну, если вас интересует мое мнение, то она чертовски красива. — Он помолчал, прежде чем поинтересоваться с деланной небрежностью, которой странным образом противоречил жаркий румянец на щеках. — Вы, случайно, не знаете, у нее есть парень?

— Понятия не имею. А почему ты спрашиваешь? — Линдсей ощутила растущую неловкость: разговор принимал нежелательное направление.

— Мне просто любопытно. — Олли умолк на мгновение, а потом тряхнул взлохмаченной, как шкура у дикобраза, головой. — Просто… словом, я хотел бы пригласить ее куда-нибудь. Сколько она пробудет в городе?

— Не знаю — она мне ничего пока не говорила о своих планах. Но, боюсь, ты ошибся адресом. — Не было никакого смысла внушать юноше несбыточные надежды. — Она тебе не пара.

Олли моментально ощетинился.

— Почему вы так говорите?

— Ну, во-первых, она старше — ты знаешь мое мнение по этому поводу.

— Мне двадцать четыре. А сколько вашей сестре?

Линдсей произвела мысленные подсчеты.

— Двадцать девять.

— Всего-то пять лет разницы!

— Я говорю сейчас не только о разнице в возрасте. У нее была нелегкая жизнь, Олли. Она… в общем, она не из тех девчонок, которых ты бы пригласил на выпускной бал. И давай на этом закончим, хорошо? — Ей не хотелось быть несправедливой к своей сестре, но Олли должен знать правду.

Однако разубедить его оказалось не так-то легко.

— Итак, у нее было тяжелое детство. Ну и что? Она не стала от этого плохим человеком.

— Я не говорю, что она плохая. Я всего лишь хочу сказать, что она тебе не подходит.

— Вы имеете в виду, это потому, что она — не такая, как вы? — В его голосе прозвучали незнакомые нотки.

«Олли прав, — подумала она. — Я меряю все на свой аршин, а это нечестно». Откровенно говоря, Линдсей так и не оправилась от шока, обнаружив, что сестра из плоти и крови ничем не напоминает тот идеализированный образ, который она мысленно нарисовала. Она часто представляла, как делится с ней самым сокровенным и обсуждает вещи, интересные им обоим. Вместо той идеальной Керри-Энн к ней явилась совершенно чужая особа, которая, по ее собственному признанию, не помнит, какую книгу читала последний раз, и которой Линдсей могла довериться с таким же успехом, с каким обнаружила бы одинаковый с ней вкус при выборе одежды.

И вновь она ощутила угрызения совести, жалея, что не может быть такой же покладистой, как Олли. Но разве не была и она продуктом воспитания? Первые двенадцать лет своей жизни она просыпалась по утрам с чувством страха, не зная, какие еще испытания готовит ей наступающий день. И разве удивительно, что с возрастом для нее стало очень важно осознавать, что все находится под ее контролем? Что она с трудом заводила друзей — особенно среди людей, которые жили как на вокзале, в суете и беспорядке? Таких людей, как ее бывшая одноклассница Сьюзи Ларсон, которая объявилась совсем недавно. Линдсей с сочувствием выслушала историю о грязном и запутанном бракоразводном процессе, через который пришлось пройти Сьюзи, но не откликнулась на предложение подруги встретиться вновь. Не потому что она осталась равнодушна к истории Сьюзи, а потому что для нее это было равносильно получению подозрительной посылки, в которой могло оказаться взрывное устройство.

В данный момент ей хватало и своих забот. Битва за ее землю была в самом разгаре.

Она взглянула на темнеющий за окном пейзаж, который обнимал ее, как нежные руки отца. Руки, которые долго несли ее сквозь жизненные бури и, если будет на то воля Божья, понесут и дальше. Вечерний туман рассеялся, обнажая полупустынную равнину, по которой кое-где стелился невысокий кустарник, и обветренные, суровые утесы вдали, на фоне которых настоящими страшилищами из сказок представлялись искривленные кипарисы. А внизу лежал океан, поверхность которого сверкала потемневшим серебром и бугрилась длинными валами, стремившимися к берегу.

Это была картина, смотреть на которую она никогда не уставала. Она вспомнила свое удивление и ощущение чуда, когда впервые приехала сюда с родителями и обнаружила, что великолепный океан из сериалов «Спасатели Малибу» и «Беверли-Хиллз» на самом деле живое существо, настроение которого изменчиво, как и здешняя погода. То игривый, то коварный. В любой день спокойные воды под синим небом могли смениться страшным штормом, превращающим эти пологие валы в бешеную круговерть воды, безжалостно обрушивающуюся на прибрежные утесы с такой силой, что воздух над ними дрожал и искрился, пронизанный водяной пылью. У океана был особый голос, который нашептывал ей на ухо свои тайны. Он говорил ей, что нужно быть терпеливой и верить. Что раз он сумел вынести все испытания, то и она тоже сможет.

Впереди виднелся ее дом. Освещенный изнутри, он сиял, как маяк, в сгущающейся темноте. По сравнению с другими прибрежными зданиями этого района он выглядел очень скромным, небольшой и приземистый, выстроенный из цельных стволов кедра, с крытой дранкой крышей и обшивкой, под действием морской соли отливавшей мягким цветом благородного серебра, в тон траве, покрывавшей окрестные склоны. Он явно нуждался в ремонте. Крыша просела, доски переднего и заднего крыльца проела сухая гниль, а в кровле недоставало дранок. Но этот дом даже в таком состоянии она не променяла бы на роскошный особняк.

— Ты просто прелесть, и я — твоя должница, — поблагодарила она Олли, затормозившего у подъездной дорожки.

Когда она вылезла из «виллиса», к ней на негнущихся от артрита лапах захромал ее старенький седой лабрадор Честер — сокращенно от «мистер Рочестер», — и она наклонилась, чтобы почесать его за ушами.

Отъезжая, Олли высунулся из окна.

— Желаю вам хорошо повеселиться на вечеринке!

Вечеринка. При мысли о ней у Линдсей вновь упало сердце.

Войдя в дом, она обнаружила Керри-Энн полностью готовой к «выходу в свет». Волосы сестры были пышно взбиты и закреплены муссом, на веки она нанесла синие тени с блестками, а губы подкрасила блеском. Она переоделась в белые джинсы с низкой талией, такие облегающие, что они казались нарисованными белой краской у нее на ногах, и столь же тесную розовую футболку с глубоким круглым вырезом. Поперек груди у нее тянулась сверкающая россыпь металлических заклепок, складывающихся в слово «милашка». Сапожки на высоком каблуке, в которых Керри-Энн приехала, она сменила на яркие босоножки на огромной платформе.

Сейчас она была точь-в-точь их мать.

— И в этом ты собралась идти на вечеринку? — с явным неудовольствием поинтересовалась Линдсей.

Керри-Энн, сидевшая на диване с рыжим котом по кличке Фагин, уютно свернувшимся у нее на коленях, оторвалась от журнала, который небрежно перелистывала, и недоуменно уставилась на нее.

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке, — солгала Линдсей.

Сестра прищурилась.

— Я могу переодеться, если хочешь, — предложила она, но без особого энтузиазма.

— У нас уже нет времени. Пора выходить, мы и так опаздываем. — Линдсей бросила взгляд на часы. — А где мисс Хони?

Пропустив ее вопрос мимо ушей, сестра, в свою очередь, осведомилась:

— А разве ты не будешь переодеваться?

— Наброшу что-нибудь и через минуту буду готова.

Керри-Энн разглядывала ее с таким же сомнением во взоре, что и сама Линдсей несколько минут назад, словно прикидывая, в какой же наряд можно успеть облачиться за столь короткое время. Но, в отличие от Линдсей, она явно предпочла оставить свои комментарии при себе.

— Конечно. Тебе виднее. — Она равнодушно пожала плечами и вернулась к своему журналу.

А взгляд Линдсей остановился на старом надколотом блюдечке, стоявшем на кофейном столике. В нем лежали несколько испачканных губной помадой сигаретных окурков. Керри-Энн заметила, куда она смотрит, и с вызовом бросила:

— Не беспокойся. Я курила снаружи.

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — отозвалась Линдсей, но голос выдавал ее недовольство.

Керри-Энн отложила в сторону журнал и томно встала с дивана, сбросив с колен Фагина, который поспешил присоединиться к своей сестре Эстелле, игравшей с щепкой для розжига возле камина.

— Послушай, а ведь ты не шутила, когда говорила, что это — забытое Богом местечко, — произнесла Керри-Энн, цокая высоченной платформой, — она подошла к окну, чтобы выглянуть наружу. Повернувшись к Линдсей, она полюбопытствовала: — Тебе здесь никогда не бывает одиноко, а?

— Это мне и нравится, — ответила Линдсей.

— Смешно, но я бы никогда не подумала, что ты предпочитаешь уединение.

— Потому что я целыми днями нахожусь в окружении людей? — улыбнулась Линдсей. — Именно поэтому мне так нужны мир и покой, когда я возвращаюсь домой.

Некоторое время Керри-Энн обдумывала ее слова, а потом кивнула.

— Да, понимаю. Вроде того, как я работала в «Хутерс»[28]. Последнее, что мне было нужно, — это чтобы какой-нибудь придурок приставал ко мне после того дерьма, которое я вынуждена была терпеть в течение смены.

Линдсей не вполне уловила аналогию, но тем не менее согласилась:

— Именно так.

— Зато здесь очень уютно.

Линдсей проследила за взглядом сестры и как будто заново увидела комнату — глазами Керри-Энн. С тех пор как она жила здесь со своими родителями, мало что изменилось. Та же самая «вагонка» на стенах; истертые доски пола под ногами, на котором там и сям были разбросаны коврики, сделанные из полосок ткани, продернутых сквозь холст; светильники в стиле «искусство и ремёсла»[29] и, наконец, разнокалиберная мебель. Взгляд ее задержался на встроенных полках по обе стороны от камина. Одну стену занимали книги и старые виниловые пластинки Арлен — главным образом, оперные арии, — а другая была отведена под коллекцию окаменелостей и минералов Теда. В углу, рядом с камином, приткнулся медицинский стеклянный шкафчик, в котором хранились камешки и окаменелые кости меньшего размера. Единственным, что ее родители любили не меньше музыки и природы, были «блошиные рынки». Дом был битком набит сокровищами, которые они натаскали сюда за долгие годы, тогда как вклад Линдсей ограничивался новой проводкой, кое-какими бытовыми приборами и сантехникой.

Керри-Энн подошла к стереосистеме и начала перебирать коллекцию компакт-дисков, собранную Линдсей.

— Значит, ты предпочитаешь классический рок? Круто. Хотя, должна признаться, как-то не представляю тебя слушающей «Степпенволф»[30]. Но, как говорится, не суди о содержимом по его обертке. — И сестра уставилась на Линдсей с таким видом, словно увидела в книге фразу, значение которой не понимала.

Линдсей слабо улыбнулась и ответила:

— Больше всего на свете я люблю книги и музыку. — Она бы страшно сконфузилась, если бы ее сестра или кто-либо посторонний видел ее в те минуты, когда она врубала музыку и отрывалась по полной, иногда даже отплясывала в нижнем белье. Единственным человеком, кто видел все это непотребство собственными глазами, была мисс Хони, но и она в былые годы не считала зазорным составить компанию Линдсей в танцах в таком же скудном одеянии. — Ты не стесняйся. Не знаю, какую музыку ты слушаешь, но здесь у нас полный набор — от Паваротти до «U2»[31].

— Кто такой Паваротти?

Линдсей изо всех сил постаралась не выдать своего изумления. Кто же не слышал о ныне покойном великом Лучано Паваротти? Но она ограничилась тем, что ответила:

— Да так, один оперный певец.

После этого она поспешила к себе, чтобы переодеться. Вернувшись в гостиную через несколько минут, она застала Керри-Энн и мисс Хони поджидающими ее у дверей. Пожилая женщина предстала во всем своем вечернем великолепии: кружевная блузка с длинными рукавами бледно-розового оттенка, в тон помаде, и пышная юбка из тафты изумруднозеленого цвета, которая негромко зашуршала, когда мисс Хони покрутилась на месте, чтобы продемонстрировать свой наряд. Довершали картину эрзац-бриллиантовое ожерелье и приобретенные через Интернет сережки. Единственной уступкой возрасту стали скромные туфли-лодочки на низком каблуке. Проведя на ногах весь день, она не собиралась и дальше ковылять на шпильках, сообщила им мисс Хони.

Линдсей ощутила себя старой девой в своем черном вечернем платье и жемчугах.

— Кто-кто, а уж вы точно знаете, как подать себя, — сказала она, с улыбкой глядя на неподражаемую мисс Хони.

— На нас никто не обратит внимания, можешь не сомневаться, — успокоила ее Керри-Энн.

Линдсей от всей души надеялась, что так оно и будет. Ей не нравилось быть в центре внимания, а что касается ее сестры… словом, лучше бы она держалась в тени.

Вскоре они уже ехали по тянущейся вдоль побережья автостраде номер 1 во взятом напрокат «хюндае» Керри-Энн. Пасифика располагалась всего в двадцати минутах езды от Лагуны Голубой Луны, но в каком-то смысле это был уже совершенно другой мир. Это место находилось достаточно близко от города, чтобы привлечь желающих жить в пригороде, посему его населяли преимущественно сливки общества, тогда как в Лагуне Голубой Луны обитали, в основном, представители рабочего класса. Казалось, каждый дюйм прибрежной полосы был использован при строительстве дорогих зданий, наподобие недавно возведенной многоэтажки, в которой жил Грант.

Когда она показалась впереди, Линдсей приступила к знакомому ритуалу: она мысленно стала перечислять все причины, по которым не может переселиться к своему приятелю. Во-первых, ни о каком уединении здесь и речи не может быть. У всех городских домов была плоская крыша, так что Грант мог видеть не только гавань, но и своих ближайших соседей, которые предпочитали загорать нагишом. Во-вторых, здесь слишком шумно. Лежать без сна по ночам, вслушиваясь в звуки разудалого веселья, долетающие со стоящих на якоре яхт, — далеко не то же самое, что засыпать под убаюкивающий рокот прибоя. В-третьих, наконец, здесь негде поставить машину — сестра в третий раз объезжала парковочную площадку в поисках свободного места.

Не успела она придумать четвертую причину, как они уже оказались возле самых дверей, которые распахнул перед ними улыбающийся Грант. Он нежно поцеловал Линдсей в губы, прошептав ей на ухо:

— М-м, как от тебя вкусно пахнет! Так бы и съел, — а потом поприветствовал мисс Хони, клюнув ее в щеку. — А вы, должно быть, знаменитая Керри-Энн, — сказал он, поворачиваясь к сестре Линдсей с широкой приветливой улыбкой. — Позвольте представиться — Грант Холбек. Счастлив наконец-то познакомиться с вами. Не могу передать, каким сюрпризом стали для меня хорошие новости, которые сообщила мне Линдсей. Мы уже начали отчаиваться, полагая, что так и не сможем разыскать вас.

«Говори за себя», — подумала Линдсей. Но раздражение быстро уступило место удовольствию, которое она испытала при виде его. Грант выглядел чертовски привлекательным в своем льняном спортивном пиджаке и рубашке с открытым воротом. Его лицо покрывал легкий загар, появившийся после вчерашней прогулки на яхте, а синие глаза весело поблескивали.

— И я рада встрече с вами, — пробормотала Керри-Энн, пожимая ему руку. Она нервно оглянулась на изысканные, современные здания, которые высились вокруг, разительно отличаясь от хижины Линдсей.

— Я польщен тем, что вы решили почтить меня своим присутствием, — сказал он, принимая у нее жакет. — Думаю, вам с сестрой понадобится время, чтобы наверстать упущенное.

«Мы бы занимались этим прямо сейчас, если бы не твоя вечеринка», — произнесла про себя Линдсей.

Керри-Энн взглянула на сестру и с некоторым вызовом заявила:

— Я не пропустила бы вашу вечеринку ни за что на свете.

— Что же мы стоим на пороге? Заходите, вся банда уже в сборе, — и он пригласил их в гостиную с куполообразным потолком, в которой уже находилось около дюжины гостей. Они сидели с бокалами в руках на сверкающих хромированными деталями кожаных диванчиках и стульях или стояли у камина, лениво пробуя передаваемые по кругу легкие закуски. — Что я могу предложить вам выпить? Белое вино, шампанское?

— Можете налить мне немножко пузырьков, — отозвалась мисс Хони.

— И мне того же, — сказала Линдсей.

— А диетическая «пепси-кола» у вас есть? — поинтересовалась Керри-Энн.

Не успел Грант отойти к импровизированному бару, как Линдсей заметила худощавого и невысокого, сутулого мужчину с глубоко посаженными карими глазами и намечающейся лысиной, который направлялся к ним. Это был ее адвокат Дуайт Тиббет. Он поздоровался с Линдсей и мисс Хони, и она представила его своей сестре. Обменявшись с ней краткими, подобающими случаю приветствиями, он сразу же приступил к делу.

— Послушайте, — начал он, склоняясь к ее уху, и его напористость, как всегда, привела ее в смятение, — сегодня я разговаривал с профессором Левером по поводу геологических изысканий, которые он проводил на аналогичной площадке в Вайрике, и…

Его прервал Грант, подошедший к ним с бокалами в руках.

— Ты опять о делах, Тиббет? Сделай перерыв хотя бы на сегодняшний вечер, тебе это пойдет на пользу, — посоветовал он, по-приятельски хлопнув старого друга по спине.

Дуайт ответил ему вымученной улыбкой. Пожалуй, коллег Гранта приводила в бешенство та кажущаяся легкость, с какой он одерживал свои победы. Он вкалывал ничуть не меньше остальных, но в суде всегда выглядел расслабленно-вальяжным, словно только что вернулся с фешенебельного курорта. Линдсей вспомнила те несколько случаев, когда она видела Гранта за работой, тогда он буквально кормил с рук судью и присяжных.

Грант увел мисс Хони и Керри-Энн, чтобы познакомить их с другими гостями, оставив Линдсей и Дуайта заканчивать разговор. Адвокату Линдсей удалось остановить дальнейшее наступление будущего курорта до того момента, когда будет проведено исследование его влияния на окружающую среду, и сейчас он собирал команду первоклассных экспертов. Они обсудили достоинства и недостатки некоторых кандидатур биологов и геологов, в то время как Линдсей грызло беспокойство — она боялась представить, в какую сумму все эти усилия выльются.

Когда она вновь обвела взглядом гостиную, мисс Хони уже собрала вокруг себя нескольких мужчин, самый юный из которых был лет на сорок моложе ее. У стены напротив Керри-Энн сидела на диване с элегантно одетой женщиной, в которой Линдсей узнала Аманду Ньюсом, супругу партнера Гранта Поля. Аманда явно пыталась разговорить Керри-Энн, но, судя по всему, та не очень-то поддавалась ее обаянию. На лице Керри-Энн застыло выражение девочки-подростка, вынужденной поддерживать разговор с родителями своей подруги. Линдсей стала пробираться сквозь толпу, чтобы спасти обеих, но тут Грант пригласил всех к столу.

За столом Линдсей оказалась рядом с Амандой. Супруга компаньона Гранта была завсегдатаем универмага «Сакс Пятая Авеню»[32], и за первым блюдом — копченым лососем с зеленью — они мило болтали о последних тенденциях моды. Линдсей призналась:

— Боюсь, что я безнадежно отстала. Обычно я довольствуюсь тем, что висит у меня в шкафу. Откровенно говоря, не припомню, когда я последний раз ходила по магазинам.

— Но ведь это означает, что вы влезаете в свою старую одежду, а этим могут похвастаться немногие из нас. Парочка детей, и талия исчезает безвозвратно. — Аманда с сожалением взглянула на себя. — А как насчет вас? Вы видите себя матерью в каком-нибудь будущем?

— Конечно, но для начала мне нужен муж.

Подобно большинству женщин своего возраста, Линдсей не могла не обращать внимания на тиканье биологических часов. Но, в отличие о тех, для кого отсутствие мужа или приятеля никогда не служило помехой в стремлении завести ребенка, она твердо верила в то, что непременным условием должна быть прочная супружеская связь. Она не понаслышке знала, что значит быть матерью-одиночкой и как это отражается на детях.

— Раз уж мы заговорили об этом, когда вы с Грантом намерены узаконить свой союз? Поль говорит, что в конторе давно уже делают ставки на то, когда вы поженитесь. — Глазки Аманды восторженно сверкали поверх бокала с вином, когда она поднесла его к губам.

Линдсей почувствовала, как загорелись у нее щеки, хотя она была уверена, что Аманда пошутила насчет пари в конторе. Разумеется, они с Грантом обговаривали возможность брака, как подобает взрослым и разумным людям, но на этом пути им предстояло преодолеть еще несколько препятствий, прежде чем они смогут решиться на столь ответственный шаг.

— Я тоже готова поставить на это, — стараясь перевести разговор в шутку, ответила она.

Она посмотрела на мисс Хони, которая развлекала гостей на одном из концов стола басней о том, как она лишилась машины, неосмотрительно припарковав ее в строительной зоне.

— С моей стороны это была несусветная глупость, — говорила она. — Потом меня позвал к себе бригадир, чтобы выразить сожаление, хотя любой, у кого есть глаза, понял бы, что во всем виновата я сама. В общем, не успела я опомниться, как он уже знакомил меня со своим овдовевшим приятелем. Вот так я повстречала Чарли, самого милого и доброго мужчину на свете, да упокоит Господь его душу. Он умер. Хотя получается, что я запросто могу найти любовь на другом конце шара-бабы для сноса зданий, судя по истории моих отношений с мужчинами.

Последнее замечание было встречено дружным смехом. Мисс Хони нежилась в лучах славы. Видя, с каким восторгом ее принимает аудитория, она была на седьмом небе от счастья и чувствовала себя удивительно комфортно. «Ах, если бы я была хоть капельку похожа на нее!» — подумала Линдсей. Пожилая женщина обожала веселье и никогда за словом в карман не лезла, даже в обществе незнакомых мужчин.

И тут у дальнего конца стола она заметила свою сестру, которая сердито смотрела на супруга Аманды, сидевшего рядом с ней. Так громко, что ее услышали все присутствующие, Керри-Энн решительно отрубила:

— Нет, у меня нет татуировки на заднице. А если бы и была, то вы были бы последним, кому бы я ее показала!

За столом воцарилось неловкое молчание. Головы гостей повернулись в сторону Керри-Энн и изрядно набравшегося Поля Ньюсома, лицо которого цветом соперничало с фиолетовой скатертью. Линдсей услышала, как рядом кто-то испуганно охнул и, обернувшись, увидела лицо Аманды, бледное как мел, и сердце у нее упало.

Поль попытался свести все к шутке. Он улыбнулся и пожал плечами, показывая, что его всего лишь неправильно поняли, отчего Керри-Энн вознегодовала еще сильнее.

— Знаете, что меня бесит больше всего? — не понижая голоса, продолжила она. Глаза у нее сверкали, а на щеках от злости выступили красные пятна. — Такие вот пижоны, как вы! Вы думаете, что если носите дорогие часы и закончили колледж, то такие, как я, должны плясать перед вами на задних лапках. Что ж, у меня для тебя плохие новости, приятель, — ты мне не интересен. Откровенно говоря, ты можешь поцеловать меня в мою сладкую задницу, потому что больше тебе рассчитывать не на что!

Тишина за столом стала мертвой. Кое-кто из гостей вдруг проявил необычайный интерес к тому, что лежало у них на тарелках, тогда как другие смущенно откашливались и тянулись к своим бокалам. Линдси оцепенела, чувствуя себя так, словно сбывался наяву ее самый страшный кошмар.

Положение спасла мисс Хони. Она разрядила напряженную обстановку, отпустив грубоватую шуточку в техасском стиле.

— Сладкая моя, — растягивая слова, обратилась она к Керри-Энн, — если бы мужчины думали той головой, которая у них на плечах, то нам, женщинам, не приходилось бы злиться всякий раз, когда перебравший горячительных напитков парень ляпнет какую-нибудь глупость. — И она погрозила пальцем тому самому «парню», которому было адресовано ее замечание. — Эй, кто-нибудь, дайте этому мальчишке чашечку крепкого кофе! Иначе нам придется окатить его водой из шланга.

Атмосфера за столом разрядилась, и по комнате прокатился негромкий смешок. Мисс Хони ловко свела инцидент к неумной шутке напроказившего школьника, и теперь вечеринка могла идти своим чередом. Но не для всех — несчастная Аманда, уставившись в свою тарелку, тыкала копченого лосося вилкой с таким видом, словно он был еще жив и она должна была пригвоздить его на месте, чтобы он не соскочил с тарелки.

Как бы то ни было, но ужин в конце концов закончился и гости вернулись в гостиную, чтобы перейти к кофе и десерту. Вокруг мисс Хони вновь образовался кружок мужчин, которых она развлекала колоритными историями из своей жизни. Линдсей старалась сохранять самообладание, отвечая на вопросы о том, какие книги сейчас входят в список бестселлеров. Грант тоже не остался в стороне — он живописно повествовал о своей поездке на Галапагосские острова, которую совершил в прошлом году по приглашению правительства Венесуэлы. Казалось, никто не обращал внимания на Керри-Энн, которая сидела тихонько, забившись в уголок, потягивая диетическую пепси-колу и глядя в окно.

К счастью, вскоре гости начали расходиться. Линдсей хотела извиниться перед Грантом, прежде чем уйти, и поспешила за ним в спальню, куда он пошел, чтобы принести их верхнюю одежду.

— Мне очень жаль, — сказала она.

— Тебе совершенно не о чем сожалеть, — заверил он ее.

— Но моя сестра…

Он не дал ей договорить.

— Тебе не стоит извиняться за свою сестру. Я уверен, что Поль сам виноват. Он явно нарвался на отповедь. Если хочешь знать правду, у него и репутация соответствующая. — Грант привлек ее к себе и поцеловал в кончик носа. — Не беспокойся, все уладится.

Линдсей не поняла, имеет ли он в виду только сегодняшний случай или же социальную адаптацию ее сестры вообще, в более широком смысле.

— Как ты можешь быть так уверен в этом? — Она опустила глаза на груду верхней одежды на кровати, где из-под плаща свободного покроя с погончиками и поясом, на котором красовался ярлык фешенебельного магазина «Сакс Пятая Авеню», неполиткорректно выглядывало манто мисс Хони из искусственного кролика.

— Потому что я знаю тебя, — ответил он.

И вновь на нее обрушилось воспоминание о том, как она по мере сил воспитывала свою сестру и ухаживала за ней, сама пребывая в том возрасте, когда единственной ее заботой должны быть лишь хорошие отметки в школе. Она вспомнила свой тогдашний испуг и растерянность и вновь подумала о том, что, если бы не мисс Хони, то подобная задача наверняка оказалась бы ей не по плечу.

И сейчас Линдсей больше всего хотелось, чтобы кто-нибудь другой — Грант, например, — взял всю ответственность на себя. Увы, это была несбыточная мечта. Да и что он мог сделать? Керри-Энн была ее сестрой, а не его. И она отвечала за нее. Так что, как ни крути, а расхлебывать всю эту кашу ей предстояло самостоятельно.

Глава пятая

Керри-Энн видела, что сестра расстроена донельзя. Она вела машину, а Линдсей сидела на месте пассажира, выпрямив спину, словно жердь проглотила, и ее молчание было красноречивее любых слов. Даже обычно разговорчивая мисс Хони притихла на заднем сиденье.

Наконец напряжение стало невыносимым.

— Может быть, кто-нибудь все-таки выскажется? — вспылила Керри-Энн. — Вы ведь считаете, что это я во всем виновата, не правда ли?

— Никто тебя ни в чем не обвиняет, сладкая моя, — сказала мисс Хони. — Насколько я могу судить, парень получил то, чего заслуживал.

Линдсей нарушила свое многозначительное молчание, чтобы обронить деланно равнодушным тоном:

— Может быть, и так, но не все следует озвучивать на людях. Иногда лучше… не заметить кое-чего, а не устраивать сцену.

Керри-Энн прекрасно понимала, что сестра права, но тем не менее мгновенно ощетинилась.

— Ага, значит, когда какой-нибудь урод кладет руку тебе на бедро и шепчет на ухо, что хотел бы увидеть, что вытатуировано у тебя на заднице, ты должна всего лишь похвалить цвет его галстука? — с сарказмом осведомилась она.

— Я всего лишь хочу сказать, что иногда в подобных ситуациях следует думать и о других людях тоже.

В этот момент сестра олицетворяла для Керри-Энн всех ее бесчисленных школьных учительниц, долгие годы постоянно укорявших ее за что-либо — за разговоры в классе во время урока, за слишком короткие юбки, за курение в женском туалете, за не вовремя сданное домашнее задание.

— Я не хочу сказать, что этот человек не… что он не делал таких вещей, — продолжала Линдсей. — Но он все-таки компаньон Гранта. А ты видела выражение лица его жены? Бедная женщина!

— Я знаю, кто будет жить в собачьей будке, когда вернется домой, — злорадно пропела с заднего сиденья мисс Хони. — Ему достанутся лишь сухари да кости.

— Почему это я должна жалеть ее? — Пальцы Керри-Энн, сжимавшие руль, побелели от напряжения. — Она ведь вышла за него замуж, так? Никогда не поверю, что жена такого парня, как он, не знала, что он за птица.

— Даже если и так, Аманда наверняка бы предпочла, чтобы это не стало известно всем и каждому за столом. Она не заслужила подобного обращения. Она — милая женщина.

— В самом деле? А мне она показалась заносчивой и высокомерной особой. — В действительности Керри-Энн так не думала, но она чувствовала себя настолько чужой среди гостей Гранта — людей культурных и образованных, в отличие от нее, измеряющих свою жизнь достижениями, а не неудачами, — что ей было легче выставить их в черном свете, чем признать, что она сама в чем-то не права.

Не помогало делу и то, что Линдси грудью встала на защиту этой женщины, не беря во внимание оскорбление, нанесенное ее сестре.

— Откуда тебе знать? Ты же практически не разговаривала с нею. Впрочем, речь сейчас не об этом.

Слабый, едва слышный голос разума призывал Керри-Энн на этом остановиться и замолчать, но гордыня взяла верх.

— Нет, как раз об этом, — заявила она. — Видишь ли, именно в этом все дело. Вот ты обеспокоилась ее чувствами, а мне предлагаешь просто утереться и забыть обо всем? — Керри-Энн раздраженно потрясла головой. — Вечная история. А я-то надеялась, что с родной сестрой все будет по-другому. Очевидно, я ошиблась.

Линдсей не ответила, но в свете фар встречного автомобиля Керри-Энн заметила сердито насупленные брови сестры и запаниковала. Точно такое же выражение она видела на лицах взрослых, когда сама была еще подростком и заходила, на их взгляд, слишком далеко. Звучала фраза: «Прощай, деточка», — и ее отправляли в новую приемную семью. Что, если и Линдсей отправит ее восвояси? А ведь она даже не успела рассказать ей о Белле! Керри-Энн запаниковала. Пожалуй, она заслужила такое к себе отношение. Она оказалась столь же паршивой сестрой, как и матерью.

Но когда Линдсей наконец заговорила, по ее тону было понятно, что она скорее уязвлена, нежели сердита.

— Мне очень жаль, если у тебя сложилось такое впечатление, — сказала она. — Но, если честно, я не понимаю, что заставляет тебя так думать.

Керри-Энн вновь посмотрела на сестру, на ее чистый профиль, на элегантную золотую сережку, игриво выглядывающую из-под пряди гладких каштановых волос, лежащих у нее щеке. Какая же она красивая… собранная… невозмутимая… и чужая! Она покачала головой и сказала:

— Послушай, я уже не та симпатичная маленькая девочка, которую ты знала в детстве. Так что давай посмотрим правде в глаза и не будем мучить друг друга. Завтра утром я уеду отсюда. Без обид, ладно? — Лучше нанести упреждающий удар, чем сидеть как на иголках весь остаток дороги домой.

Линдсей ошарашенно уставилась на нее.

— Ради всего святого, почему это я должна хотеть, чтобы ты уехала? Мы же только сегодня встретились! — Она помолчала, а потом продолжила уже более спокойным, увещевающим тоном: — Давай не делать из мухи слона. Мне кажется, что всем нам нужно сначала хорошенько отдохнуть, и завтра все предстанет уже не в таком мрачном свете, и мы сможем двигаться дальше.

— Аминь. — Мисс Хони перегнулась с заднего сиденья и потрепала Керри-Энн по плечу.

А та чувствовала себя бесконечно виноватой. Ведь это она сама все испортила, начав с того, что, буквально загнав Линдсей в угол, вынудила ее взять с собой на вечеринку. Ей следовало бы подумать о том, что все может закончиться грандиозным скандалом. Было бы намного лучше, если бы она осталась дома и не совалась туда, где ее никто не ждал.

— Прошу прощения, если испортила вечеринку твоему приятелю, — сказала она. Извинения давались ей нелегко, но она умудрилась заставить свой голос прозвучать искренне.

Но этого, похоже, оказалось вполне достаточно, чтобы умиротворить Линдсей, поскольку черты ее лица разгладились.

— Ничего ты не испортила. — Она слабо улыбнулась. — По крайней мере, никто не сможет сказать, что вечеринка получилась скучной. И еще я уверена, что Поль не в первый раз получает по рукам за то, что дает им волю.

— Мужчины! — выдохнула мисс Хони. — Сладкая моя, если собрать всех мужиков, которые распускали руки в моем присутствии, то очередь растянулась бы отсюда до самого Лос-Анджелеса. — Она негромко рассмеялась. — Помнится, однажды кто-то из посетителей пошел за мной после окончания шоу. Сначала он попытался поцеловать меня, а потом, когда я не далась, он повалил меня на землю прямо на парковочной площадке. Должно быть, кретин решил, что я обязана отдаться ему за те двадцать баксов, что он сунул мне во время танца.

Линдсей, потрясенная до глубины души, воскликнула:

— Вы никогда не рассказывали мне об этом!

— И что было дальше? — заинтересовалась Керри-Энн.

Ей очень хотелось узнать, чем закончилась эта история, поскольку и самой случалось попадать в подобные ситуации, и она знала, что иногда лучше всего расслабиться и притвориться мертвой. Но почему-то она не могла вообразить себе мисс Хони в такой роли.

И она поняла, что угадала правильно, когда пожилая женщина сказала:

— Когда он скинул брюки, я бросила на него один-единственный взгляд и начала хохотать. Я ничего не могла с собой поделать. И тогда я говорю ему: «И вот этим ты собрался меня изнасиловать?»

— Не может быть! — изумленно ахнула Линдсей.

— Уж поверь мне, — подтвердила бывшая танцовщица, и Керри-Энн ни на секунду не усомнилась в том, что та говорит правду. Легкость, с какой мисс Хони сгладила возникшую неловкость во время вечеринки, показала ей, из какого теста слеплена пожилая женщина: под яркой оберткой скрывались стальная воля и сильный характер. — И это сработало. Его сами-знаете-что усох на месте, и он поплелся прочь, как побитая собака. Потом-то я поняла, что он запросто мог меня убить — хотя, если бы у него оказался пистолет, это было бы его единственное оружие.

Керри-Энн рассмеялась, и Линдсей, несмотря на отчаянные попытки сохранить серьезность, присоединилась к ней. Они хохотали от души, и смех помог им окончательно снять возникшее напряжение.

В Лагуну Голубой Луны они вернулись незадолго до полуночи. Когда Керри-Энн подъехала к дому, темнота за окнами была такой же глубокой и непроницаемой, как и океан, негромкое бормотание которого доносилось снизу. Ночной мрак лишь изредка разрывали зловещие огоньки, вспыхивающие в кустах в свете фар ее машины. Даже звезды куда-то попрятались, и она различала лишь туманные силуэты деревьев и домов вдалеке.

Керри-Энн понимала, что не может больше откладывать рассказ о том, что привело ее сюда. Чем дольше она будет ждать, тем в более неприглядном виде предстанет перед сестрой. Линдсей наверняка сочтет себя обманутой. Но было уже поздно, все они устали, и, учитывая происшедшее на вечеринке, пожалуй, стоило все-таки отложить неприятный разговор до утра. Остановив машину перед домом, она все еще спорила сама с собой, так и не придя к какому-либо решению.

Вскоре они остались одни в комнате сестры и погасили верхний свет. Линдсей лежала на своей старинной кровати на столбиках, а Керри-Энн заняла кушетку у окна. Линдсей дала ей старомодную фланелевую пижаму до пят — коротенькая ночная рубашка, которую привезла с собой Керри-Энн, оказалась слишком тонкой и поэтому холодной для здешнего климата, — и хотя пижама была совсем не в ее стиле, она чувствовала себя в ней уютно, тем более укрывшись одеялом до подбородка. Но сон бежал от нее — день выдался богатым на события, да и тревога о будущем не отпускала. Она думала о том, что ей предстоит.

— Линдсей, ты не спишь? — прошептала она.

— М-м? — сонно пробормотала сестра.

— Э-э, я должна сказать тебе кое-что.

— Что именно?

— Когда сегодня днем мы разговаривали в магазине, ну, о семье и прочем, я не сказала тебе, что… — Керри-Энн умолкла, страшась лишиться остатков расположения, которое могла питать к ней старшая сестра.

— Я слушаю! — поторопила ее Линдсей.

Керри-Энн зажмурилась и на выдохе быстро произнесла:

— У меня есть дочь. Ее зовут Белла. Ей шесть лет.

Послышался шорох и, открыв глаза, она разглядела в темноте Линдсей, сидящую на постели. Фигура сестры в ночной рубашке с оборками светлым пятном выделялась на фоне темного дерева изголовья.

— Почему ты не сказала об этом сразу? — В голосе Линдсей не осталось ни малейших признаков сонливости.

— Я боялась, что ты осудишь меня.

— Почему я должна осуждать тебя?

— Потому что я оказалась не очень хорошей матерью. Не пойми меня неправильно — свою дочь я люблю больше всего на свете. Но я… я все испортила. — Керри-Энн отчаянно старалась удержать слезы, которые вот-вот могли брызнуть из глаз. — Я не стану вдаваться в отвратительные подробности, но скажу прямо: я подсела на наркотики. В конце концов я так в этом погрязла, что перестала обращать внимание на что-либо, включая собственного ребенка.

— Где она сейчас?

— В одной приемной семье. У меня отобрали ее шесть месяцев назад, после того как полиция нагрянула ко мне с обыском.

— Какой ужас! Тебе пришлось нелегко, — негромким, отсутствующим тоном пробормотала Линдсей, как если бы ей вспомнился тот далекий день, когда при аналогичных обстоятельствах ее разлучили с Керри-Энн.

— Ты и представить себе не можешь, каково мне было. — Керри-Энн почувствовала, что ее подташнивает при одном упоминании о том, что случилось. — Я была жутко напугана. Ну и зла, естественно. Но сейчас я их не виню — они лишь делали свою работу. Однако, как говорят, нет худа без добра. Мне пришлось посмотреть правде в глаза, и я поняла, в кого превратилась. В тот же самый день я пошла в реабилитационный центр.

— Понятно. — Последовала пауза, в течение которой Линдсей переваривала услышанное. Наконец она спросила: — А как же ее отец? Где он?

— Кто знает? Иеремия исчез много лет назад. Он бросил нас, когда она была совсем крошечной. — Керри-Энн покрутила в пальцах медальон на цепочке, в тысячный раз спрашивая себя, где сейчас может быть ее бывший возлюбленный. Она даже не знала, жив он или умер. — Как видишь, мне некого винить, кроме себя. Наверное, я пошла в нашу мать не только внешностью.

— Не надо сравнивать себя с нею. Ей было наплевать на нас.

— Какая разница, если в результате получается то же самое?

Линдсей подалась к сестре и спросила:

— Но главный вопрос заключается в следующем: что ты намерена делать дальше?

— Поверь мне, я делаю все, что могу, чтобы вернуть ее. Я наняла адвоката, я хожу на собрания участников программы «Двенадцать шагов» — только что получила значок «Шесть месяцев без наркотиков». Кроме того, я стараюсь откладывать из зарплаты, чтобы накопить на первый взнос за квартиру — где-нибудь рядом с хорошей школой. Но это нелегко, должна тебе сказать.

— Ну, мне кажется, ты все делаешь правильно.

— Да, но этого недостаточно. Вот почему я здесь. Мне нужна твоя помощь.

Сестра осторожно ответила:

— Если тебе нужны деньги, я дам тебе, сколько смогу, разумеется. Но, боюсь, у меня их совсем немного.

Керри-Энн рывком села на кушетке.

— Ты думаешь, я приехала умолять занять мне денег? — Но почему Линдсей должна была думать по-другому? В конце концов, она совсем не знает ее, а Керри-Энн не показала себя человеком, которого больше волнует другое. Она поспешила уверить свою сестру: — Мне не нужны твои деньги! — Она собиралась просить о более важном одолжении. Наконец она собралась с духом и проговорила: — Послушай, дело в том, что мне сказали: у меня будет шанс выиграть дело в суде, если на моей стороне выступит хотя бы один член семьи. Ну, вот я и понадеялась, что таким человеком можешь стать ты.

Когда Линдсей ничего не ответила, Керри-Энн поспешила добавить:

— Я знаю, что прошу слишком многого и не стану винить тебя, если ты скажешь «нет». Я ведь даже не могу обещать, что все это время буду паинькой. Я постараюсь, но иногда язык становится моим злейшим врагом. — Чему Линдсей и стала свидетельницей не далее как сегодня вечером. — Просто подумай об этом. Это все, о чем я прошу.

Воцарившаяся тишина ширилась, как круги на воде от брошенного камня. Керри-Энн напряженно всматривалась в темноту, боясь пошевелиться, широко раскрыв слипающиеся глаза. Сердце гулко стучало у нее в груди. Наконец до нее долетел бесконечно усталый голос Линдсей.

— Давай поговорим об этом утром, хорошо?

Это был не тот ответ, на который надеялась Керри-Энн, но и не тот, которого она страшилась больше всего. Она осторожно легла на спину, глядя на бегущие по потолку тени от ветвей, которые раскачивал за окном ветер.

— Да, конечно, — негромко откликнулась она. — Спокойной ночи.

Вместо ответа через несколько минут до нее донеслось спокойное дыхание сестры.

* * *

Проснувшись утром, Керри-Энн обнаружила, что голова у нее раскалывается от боли, а в висках стучат крохотные молоточки. Кровать Линдсей была пуста и прибрана. Сестры нигде не было видно, и Керри-Энн лениво подумала, давно ли та встала. Нетвердой походкой она отправилась в ванную, где проглотила таблетку аспирина, прежде чем залезть под душ. Через двадцать минут, одетая и накрашенная, она забрела в кухню, где мисс Хони, шурша цветастым кимоно, разбивала яйца в миску. Линдсей, в спортивном костюме, раскрасневшаяся, словно только что вернулась с пробежки по берегу, молола зерна кофе, и звук этот, как ножом, резанул по нервам Керри-Энн.

— Доброе утро! — прохрипела она.

— Доброе утро, сладкая моя! Сегодня чудесный день, не правда ли? — прочирикала мисс Хони, хотя за окном нависло серое облачное небо.

— Хорошо спала? — бросила Линдсей, оглянувшись на нее через плечо.

— Как убитая. Я даже не слышала, когда ты встала. — Керри-Энн зевнула.

— Я ранняя пташка, так что привыкай.

«Интересно, как ее следует понимать? — подумала Керри-Энн. — Что это — невинная оговорка или же Линдсей решила позволить мне остаться?»

— Насколько ранняя? — поинтересовалась она, стараясь ничем не выдать своего волнения.

— Обычно я встаю до рассвета. — Линдсей высыпала смолотые зерна в кофеварку и наполнила емкость водой. — Вдоль утесов идет тропинка, и в это время там обычно никого не бывает. — Она помолчала, улыбаясь про себя. — Для меня это… не знаю… как сходить в церковь. Утром такая тишина! Не считая гула океана — он всегда напоминает о себе. — Улыбка исчезла, сменившись озабоченным выражением, когда Линдсей бросила взгляд на суровый, продуваемый всеми ветрами ландшафт за окном.

Керри-Энн решила, что сестра думает о том, чего лишится, если эти жирные коты, с которыми она вела войну, одержат победу. Совершенно очевидно, что это место значило для нее намного больше, чем просто крыша над головой.

— А ты амбициознее меня, — сказала Керри-Энн. — Будь у меня такая возможность, я бы спала до обеда. Единственное, что может вытащить меня из постели, — это мысль о первой чашке кофе.

— Еще секунда, и ты ее получишь. — Линдсей выключила кофеварку. Через мгновение раздалось многообещающее бульканье, и восхитительный запах кофе наполнил комнату.

Кухня, как и весь дом, принадлежала ушедшей эпохе. Шкафчики из темного дерева стали еще темнее после долгих лет службы. Мраморные столешницы покрывали трещинки, края были в сколах, пузатый холодильник и плита вышли из моды тогда же, когда и прожорливые автомобили и прически в стиле Фарры Фосетт[33]. В углу, у окна, выходившего во двор, расположился уголок для завтрака со встроенными скамьями и квадратным деревянным столом. Стол был накрыт на троих: стеганые салфетки под приборами, глиняная посуда и столовое серебро. Посередине стояли масленка и баночка с вареньем.

Линдсей показала ей, где взять чашки, и, налив себе кофе, Керри-Энн отступила назад, не зная, как себя вести и где присесть. Глядя на то, как скользят по кухне Линдсей и мисс Хони, ловко огибая друг друга на ограниченном пространстве, подобно опытным танцорам балетной труппы, она ощущала себя пресловутым пятым колесом в телеге. И от этого неопределенность стала терзать ее еще сильнее.

Она допила первую чашку и доливала себе кофе, когда внимание ее привлек резкий запах, шедший от плиты, — там явно что-то горело. Мисс Хони схватила толстую кухонную рукавичку, чтобы снять с горелки дымящуюся сковороду с длинной ручкой.

— Это уже второй раз за неделю! — с отчаянием воскликнула она, соскребая в раковину подгоревшую яичницу и включая устройство для удаления мусора. — Господи, уж что, казалось бы, проще, чем приготовить омлет и при этом не сжечь его. — С извиняющимся видом она повернулась к Керри-Энн. — Мне очень жаль, милочка, но предупреждаю заранее: кухарка из меня неважная. — И пожилая женщина метнула умоляющий взгляд на Линдсей.

— Можете не смотреть на меня, — со смехом заявила Линдсей. — Я неплохо готовлю кофе и могу сварить яйца, но не больше.

Керри-Энн ухватилась за возможность хоть чем-то оказаться полезной.

— Я знаю один фокус. Сейчас покажу, — сказала она, взяла картонку с яйцами и разбила полдюжины в миску. Взбивая их с привычной легкостью, она поинтересовалась: — А сливки в этом доме есть?

— Сливки? — эхом откликнулась Линдсей, с сомнением глядя на нее, пока мисс Хони отправилась принести искомое.

— Совсем капелька. Сейчас увидишь. — Керри-Энн влила немного сливок во взбитые яйца, тщательно перемешала их вновь, добавила соль, перец и немного сушеных трав с полочки для специй. Когда сковорода была отчищена от гари и на ней уже шипело масло, она вылила на нее яйца и убавила огонь. — Готовить омлет нужно на малом огне, пока он не начнет сворачиваться. Затем, очень аккуратно, просто складываешь его горкой. — Когда яйца поджарились до состояния жидкого пудинга, она взяла деревянную ложку и соорудила из них пирамиду. Проделав эту операцию несколько раз, она быстро сняла сковороду с огня и переложила омлет, легкий и сочный, на тарелки, которые подставила ей мисс Хони, приговаривая: — Voila[34]!

Линдсей и мисс Хони смотрели на нее во все глаза, словно она и правда только что показала им волшебный фокус.

— Где ты научилась так готовить? — обрела наконец дар речи Линдсей.

— Одно время я работала во французском ресторанчике, — сообщила им Керри-Энн. — Владелец, он же шеф-повар, ввел такое правило: все работники, начиная с мойщиков посуды, должны уметь приготовить какое-нибудь несложное блюдо. Он говорил: «Если ты можешь приготовить яичницу, значит, ты можешь приготовить что угодно».

— Ты, во всяком случае, этот урок усвоила на «отлично», — заметила Линдсей, когда они сидели за столом и завтракали. — Это — лучший омлет из всех, что я когда-либо пробовала.

Сама того не ожидая, Керри-Энн почувствовала, что краснеет. Обычно она оказывалась в центре внимания только тогда, когда совершала что-нибудь плохое. Но сейчас она тихонько радовалась тому, что набрала сегодня несколько очков. Быть может, Линдсей поймет, что и от нее может быть польза.

Керри-Энн ела быстро, глотала омлет, почти не жуя. Прошлым вечером еда не лезла ей в горло — в этом не было ничего удивительного, учитывая, что тот урод лапал ее под столом, — но сегодня утром у нее разыгрался волчий аппетит. Помимо яиц, она проглотила четыре ломтика ветчины и две поджаренных оладьи, пока наконец ее желудок не запротестовал.

После того как они убрали со стола и загрузили грязные тарелки в посудомоечную машину, Линдсей и мисс Хони стали собираться на работу. Керри-Энн подвезла их в город, на станцию техобслуживания, где Линдсей уже ждал ее «вольво». Глядя на то, как сестра отстегивает ремень безопасности и берется за ручку дверцы, готовясь вылезти из машины, Керри-Энн ощутила новый приступ беспокойства. Линдсей до сих пор не сказала ей, может она остаться или нет. Похоже, сестра или до сих пор обдумывала этот вопрос, или же просто выбирала подходящий момент для того, чтобы отказать ей. Последнее казалось более вероятным.

Керри-Энн уже всерьез подумывала о том, чтобы вернуться домой, собрать вещи и отправиться восвояси, когда Линдсей вдруг предложила деланно равнодушным тоном:

— Послушай, поехали сегодня с нами на работу? Уверена, найдется и для тебя занятие. Ты когда-нибудь работала в книжном магазине?

— Нет, но я всегда могу научиться, — Керри-Энн постаралась вложить в голос строго отмеренную порцию энтузиазма, не желая показать, что согласна на что угодно.

— Разумеется, можешь, — мисс Хони улыбнулась ей.

— Хорошо. В таком случае, решено. — Линдсей слабо улыбнулась Керри-Энн, выбираясь из машины, и та поняла, что она если и не прощена за вчерашний инцидент, то, по крайней мере, получила шанс искупить свою вину. И она была твердо намерена воспользоваться им.

В книжном кафе ей поручили расставлять книги по полкам. Вряд ли эту работу можно было назвать ответственной, но, по меньшей мере, у нее не будет возможности напортачить. Она как раз закончила расставлять книги по алфавиту, когда к ней приблизилась тучная седовласая матрона.

— Простите, — сказала женщина. — Не могли бы вы мне помочь? Я ищу одну книгу, но нигде не вижу ее.

— Да, конечно. — Керри-Энн нервно огляделась по сторонам в поисках сестры, но той, как назло, не было видно. — Как она называется? — Быть может, она сама сумеет решить эту проблему, не прибегая к помощи Линдсей. Как знать, вдруг сестра сочтет, что она все-таки может для чего-нибудь сгодиться?

— «Орас», Жорж Санд, — ответила женщина.

— Орас кто?

— «Орас» — это название книги, дорогая. А автором ее является Жорж Санд.

— Никогда не слышала о нем.

— Это она, а не он, кстати говоря.

— Ага, наверное, это кто-нибудь из современных авторов. Их в последнее время столько развелось, что всех и не упомнишь!

Керри-Энн болтала с видом человека, который прочитал столько книг, что они перемешались у него в голове. И свою ошибку она осознала только после того, как женщина заявила:

— Собственно, если этот роман у вас есть, то он должен находиться в разделе классической литературы. Но, прошу вас, не стоит беспокоиться. Я поищу еще кого-нибудь, кто сможет мне помочь. — Перед тем как уйти, она одарила Керри-Энн полным сожаления взглядом, каким смотрят на умственно отсталых.

Керри-Энн почувствовала себя униженной, как всегда бывало в школе, когда ее вызывали к доске, а она не знала правильного ответа. Тупая идиотка... Опустив голову, она сунула руки в карманы джинсов, чтобы сдержаться и не швырнуть что-нибудь в спину удаляющейся матроне — ту же книгу, например. Подняв глаза, в дальнем конце прохода она увидела сестру, беседующую о чем-то с той самой женщиной. Она кивком указала на Керри-Энн и улыбнулась, а потом сказала что-то Линдсей, отчего та заулыбалась тоже. Они что же, смеются над нею?

— Эй, ты как, нормально?

Керри-Энн вздрогнула — перед нею стоял Олли, и она быстро опустила голову, чтобы он не заметил, что в глазах у нее блестят слезы.

— Со мной все в порядке, — пробормотала она.

Она почувствовала, как он взял ее за руку, и, вновь подняв голову, утонула в теплых озерах расплавленных шоколадных глаз Олли.

— Не переживай — скоро все пройдет.

— Что именно?

— То, что тебя мучает. Когда меня что-нибудь раздражает, я всегда говорю себе: «Это не навсегда». Обычно это срабатывает. — Он подмигнул ей. — А если нет, все равно беспокоиться не о чем. У меня есть одно надежное средство.

Керри-Энн догадалась, что он имеет в виду, и слабо улыбнулась:

— В котором, держу пари, содержится миллион калорий.

— Ты угадала правильно, — со смехом признался он. — Послушай, ты, случайно, не умеешь обращаться с промышленной кофеваркой? Ну, той, что готовит кофе-эспрессо? Потому как я не отказался бы от помощницы в кафе.

Керри-Энн почувствовала, как понемногу у нее улучшается настроение.

— Одно время я работала в «Старбаксе»[35]. Думаю, что справлюсь.

Олли одарил ее мальчишеской улыбкой, и она решила, что он красив, пусть и какой-то своеобразной красотой. Сегодня он был одет в черные джинсы, классический пиджак в полоску поверх фиолетовой футболки с надписью «Хард-рок кафе» и свои фирменные оранжевые теннисные туфли. Черные волосы торчали ежиком, напоминая густую шерсть.

— В таком случае я тебя нанимаю. В некотором роде, конечно, — боюсь, что вместо жалованья тебе достанутся лишь чаевые.

— Мне приходилось работать и за меньшую плату. — Она вспомнила времена, когда, не имея и гроша за душой, готова была взяться за любую работу и целую неделю собирала апельсины на плантациях Эскондидо.

Поначалу у нее возникли некоторые трудности, но потом дело пошло на лад. Кофеварка оказалась не такой, как в «Старбаксе», но для того, чтобы научиться обращаться с ней, не требовалось быть гигантом мысли, и через некоторое время она управлялась с машиной с ловкостью профессионала. Она выполняла заказы на кофе, а Олли раздавал булочки с корицей и оладьи.

Ей показалось, что прошел всего час, но, взглянув на часы, она обнаружила, что уже полдень.

— Когда у нас обеденный перерыв? — поинтересовалась Керри-Энн, обслужив последнего покупателя в очереди.

Олли окинул ее внимательным взглядом, возвращая поднос с булочками в витрину.

— Ты читаешь мои мысли. — Он закрыл стеклянную панель. — Чуть ниже по улице есть кондитерская. Как ты посмотришь, если я приглашу тебя туда перекусить?

— Не могу. Мне надо бежать. — Она сняла передник и сунула его под прилавок.

— К чему такая спешка?

— Я должна вернуть машину, которую взяла напрокат, не позже часа дня, иначе мне придется оплатить лишние сутки, — пояснила она.

— Означает ли это, что ты решила задержаться здесь на некоторое время? — Олли метнул на нее полный невысказанной надежды взгляд.

— Еще не знаю. Посмотрим. — Все зависело от Линдсей. А пока что у нее не было другого выхода, кроме как вернуть автомобиль, поскольку денег у нее оставалось в обрез.

— Но я могу поехать следом за тобой на своем джипе и привезти тебя обратно, а? — предложил Олли.

Она приостановилась на мгновение, собираясь зайти в кладовку за своей курткой и сумочкой.

— Спасибо, это очень мило с твоей стороны, но мне не хотелось бы доставлять тебе лишних хлопот. Пункт проката автомобилей «Доллар» находится у черта на куличках, по ту сторону холма, в Берлингаме, — сообщила она ему.

— Но по тому маршруту автобусы редко ходят. Ты можешь застрять там надолго, — заметил он.

Керри-Энн заколебалась.

— Разве тебе не нужно будет вернуться на работу?

— Я всегда могу закрыться на пару часов. В любом случае, наплыва посетителей в это время дня не бывает.

— А Линдсей не будет возражать? — Керри-Энн с опаской посмотрела на сестру, которая как раз пробивала чек на очередную покупку.

— Не беспокойся об этом. Я все улажу. — Олли выглядел столь непоколебимо самоуверенным, что, глядя, как он лавирует меж рядами полок и витрин, направляясь в переднюю часть магазина, она почувствовала, что охватившая ее тревога понемногу отступает.

Он вернулся через несколько минут.

— Можем ехать. Встретимся у входа через десять минут, договорились?

«Интересно, чем вызвана такая задержка, — подумала Керри-Энн, — если его джип припаркован сразу за магазином?» — но ограничилась лишь тем, что бросила:

— Договорились. — Она коснулась его рукава, когда Олли уже повернулся, чтобы уходить. — Эй… спасибо!

Он широко улыбнулся в ответ.

— De nada[36].

Через двенадцать минут он подрулил к тротуару, к которому приткнулся ее взятый напрокат автомобиль. Она улыбнулась, увидев его средство передвижения, потому что оно оказалось вполне в духе Олли: древний джип, наверняка помнивший Вторую мировую, как оно и оказалось в действительности.

— Это «виллис», — сообщил он ей, когда они ехали обратно. — Мы с отцом сами восстановили его. Нам понадобилась пара лет — найти запчасти было ой как нелегко, — зато сейчас он как новенький. Извиняюсь за шум, — сказал он, повышая голос, чтобы перекричать рев мотора, пока джип карабкался на крутой подъем по шоссе номер 92. — Временами он довольно громко ревет.

Керри-Энн это не беспокоило. Олли оказался настолько славным парнем, что вскоре она позабыла обо всем на свете. И только когда разговор зашел о сестре, Керри-Энн вспомнила, зачем она здесь.

— Не могу поверить, что вы с Линдсей — родственницы. Ты ничуточки не похожа на нее, — заметил он.

— Это плохо? — мгновенно ощетинилась она.

— Нет… разумеется нет. Я всего лишь хотел сказать… — Олли умолк на полуслове, и на щеках у него сначала заалели яркие пятна, а потом жаркий румянец залил даже его шею. Впрочем, он храбро попытался объясниться. — Послушай, мы с Линдс знакомы уже сто лет, и я люблю ее — она не говорила тебе, что нянчилась со мной, когда я был еще маленьким? — но, должен признаться, не могу представить ее себе с татуировкой, если ты понимаешь, о чем я.

— Или с розовым мелированием? — Керри-Энн покрутила на пальце кончики собственных волос.

Он аккуратно вписал «виллис» в крутой поворот.

— Я всего лишь хочу сказать, что ты — классная девчонка.

— А я совсем не уверена, что Линдсей думает так же. Особенно после вчерашнего вечера.

Олли бросил на нее любопытствующий взгляд.

— А что стряслось вчера вечером?

Она рассказала ему о происшествии на вечеринке, не стараясь приукрасить свое поведение.

— Линдсей была очень расстроена. Откровенно говоря, не думаю, что она станет протестовать, если мой визит не затянется.

— Я уверен, что это неправда. С чего бы ей хотеть, чтобы ты уехала, когда она искала тебя столько лет? Кроме того, на мой взгляд, тот парень сам напросился на это.

— В том-то все и дело. Все эти годы она искала ту, кого просто не существует. Говоря по правде, я — не такая, какой она ожидала меня увидеть. Совсем не такая. — Когда Линдсей видела ее в последний раз, она была маленькой симпатичной девочкой. А теперь она стала большой взрослой неудачницей.

Олли нахмурился.

— Ты ведешь себя так, как будто с тобой что-то не в порядке.

Она была тронута, но ведь он совсем не знал ее, посему его мнение нельзя было принимать всерьез.

— У меня есть основания считать, что я не принадлежу к тем людям, с которыми моя сестра хотела бы подружиться.

— Дай ей шанс, — попросил Олли. — Это правда, она многого ожидает от других, как, впрочем, и от себя самой, но как только она узнает тебя поближе, то станет тебе такой подругой, лучше которой и желать нельзя.

Керри-Энн совсем не была уверена, что в ее случае именно так и будет. Как только она лучше узнает меня и убедится в том, что ее первое впечатление было верным, что я буду делать?

Они поднялись на вершину холма, и Олли, безо всякого предупреждения, свернул на смотровую площадку. Все ее мысли моментально улетучились при виде великолепной картины, открывшейся взору. Из-под ног круто уходил вниз поросший травой склон, на котором там и сям торчали одинокие дубы, а у самого подножия, в объятиях изгибавшейся петлей дороги, лежало озеро, сверкавшее в лучах полуденного солнца. День был ясным, но ветер с океана, лежавшего по другую сторону холма, нес с собой соленую прохладу.

— Не знаю, как ты, но я умираю с голоду, — заявил Олли. — Как насчет того, чтобы немного перекусить?

Керри-Энн улыбнулась, решив, что это он так шутит.

— Ага, с удовольствием — и что мы будем есть? Начнем собирать орехи и ягоды?

— Не-a. Я имел в виду нечто более существенное. — Олли повернулся и достал с заднего сиденья большой бумажный пакет. — Что ты предпочитаешь, индейку или пастрами[37]? Да, кстати, надеюсь, что тебе нравится шинкованная капуста. У меня был выбор — взять картофельный салат или капустный, и я почему-то решил, что последний подойдет больше.

Она с удивлением уставилась на него.

— Но откуда…

— По-моему, я говорил о магазине-кондитерской, что чуть ниже по улице? Ну, вот я и попросил управляющего собрать для нас кое-что, пока ты ждала, когда я подъеду на джипе.

Керри-Энн рассмеялась.

— Недурно придумано.

Они вылезли наружу, и Олли, порывшись в багажнике, извлек оттуда старый брезент, который вполне мог сойти за одеяло для пикника. Керри-Энн пристроилась за Олли, который направился вниз по склону. Глядя, как он идет упругой походкой, зажав под одной рукой брезент и размахивая другой с бумажным пакетом, и ступая по оставленным его оранжевыми теннисными туфлями следам, она чувствовала себя абсурдно счастливой.

Наконец они остановились под огромным и раскидистым дубом, его искривленные нижние ветки кое-где опускались до самой земли. Они расстелили на траве брезент и сели на него обедать. Учитывая плотный завтрак, с которого началось сегодняшнее утро, Керри-Энн удивилась чувству голода, которое вдруг проснулось в ней. Она быстро расправилась с бутербродом с пастрами, еще быстрее уплела пакетик жареной картошки и съела половину салата из капусты, запив все это шипучей газировкой. Она поправила декольте, когда Олли сунул напоследок руку в бумажный пакет со словами:

— А вот это на десерт.

Керри-Энн, отдуваясь, простонала:

— В меня больше не влезет ни кусочка.

Не обращая на нее внимания, Олли вытащил парочку шоколадных кексов — это были его фирменные изделия. Она отщипнула крошечный кусочек, только чтобы не обидеть его, намереваясь доесть остальное как-нибудь потом, но стоило ей вонзить зубы в его воздушную мягкость, как она поняла, что остановиться не сможет.

— Изумительно! — воскликнула она, расправившись с кексом. — Признавайся, в чем тут секрет?

Он ухмыльнулся и откинулся на брезент, опираясь на локти и вытянув вперед длинные ноги.

— Нет никакого секрета. Просто надо знать, когда нужно придерживаться рецепта, а когда можно импровизировать. Да, и при этом нельзя относиться к маслу и сливкам, как к Бабаю, которым пугают детей.

Она облизнула с пальцев остатки глазировки.

— Я не знаю других мужчин, кто занимался бы выпечкой, не считая кондитеров, конечно. Держу пари, тебя из-за этого дразнили в школе.

— Главным образом в этом преуспели мои братья. Мне повезло, что я увлекся еще и автомобилями, иначе насмешкам не было бы конца.

— Сколько у тебя братьев?

— Трое, и еще две сестры. Я — младший, так что меня доставали бы в любом случае. Но мои братья не могли простить мне, что я предпочитаю возиться у плиты, а не сбивать локти и колени, падая с деревьев или кувыркаясь в волнах Афио-Нуэво. Естественно, это не мешало им уплетать за обе щеки все то, что я готовил. Даже сейчас они время от времени обращаются ко мне с просьбой приготовить что-нибудь вкусненькое на день рождения или другие торжества, а то вдруг Стива, Донни или Шона потянет отведать моих булочек с арахисовым маслом, или торт «птичье молоко», или… всего и не перечесть.

— Я бы хотела иметь такой талант, — заявила Керри-Энн. Или любой другой, помимо способности постоянно попадать в неприятности.

— У тебя разве нет хобби?

— Увы. — Она решила, что болезненную тягу к крэку[38] вряд ли можно отнести к категории хобби. — Девчонкой я часто переезжала с места на место, нигде не задерживаясь достаточно долго, чтобы вступить в клуб по интересам или приобщиться к какой-либо иной деятельности. С меня хватало и того, что надо было учиться и получать более-менее приличные оценки. Но когда я пошла в среднюю школу, учиться расхотелось. В начальном классе я получила «двойки» по всем предметам, за исключением физкультуры. Меня чаще оставляли после уроков в наказание за плохое поведение, чем видели на занятиях в классе.

— Меня тоже. — Когда она с удивлением посмотрела на него, он горько рассмеялся и сказал: — Ты думаешь, что я всегда был милым мальчиком, который печет шоколадные кексы? Было время, когда и учителя, и мои родители считали, что я ступил на скользкую дорожку. Да, тогда я был как никогда близок к тому, чтобы разрушить собственную жизнь.

— Ты? Глядя на тебя, в это трудно поверить.

— Я не вру.

— Но что с тобой случилось?

— Обычная история. Когда мне исполнилось шестнадцать, я подсел на наркотики — начал курить марихуану. Прошло совсем немного времени, оценки в школе стал получать все хуже, и за меня взялись родители. Они поставили мне ультиматум: или я берусь за ум, или все свободное время, включая выходные и каникулы, мне придется проводить на лодке отца, где он сможет приглядывать за мной. Поскольку у меня не было склонности к семейному бизнесу — рыбная ловля вызывает во мне отвращение, — я выбрал дверь под номером один.

— Тебе трудно было бросить? — Она вспоминала ад, через который ей пришлось пройти, чтобы оказаться там, где она была сейчас.

— Нет, не очень. Я не успел втянуться, как некоторые мои приятели. Травку я курил главным образом для того, чтобы не отставать от них и казаться себе крутым.

— Тебе повезло. Не то что некоторым. — Олли обернулся и с любопытством посмотрел на нее, так что после недолгого колебания она призналась: — Я прохожу курс реабилитации. Уже полгода без наркотиков. Но для меня это то же самое, что взбираться по отвесной стене со связанными за спиной руками и без страховки. — Она не стала рассказывать ему о Белле — к чему ему знать такие подробности? Ведь она скоро уедет отсюда. — Так что, сам видишь, отношения у нас с Линдсей вовсе не простые. Я совсем не уверена, что она примет меня с таким-то багажом. И я не виню ее. На нее столько всего свалилось!

Он скорчил сочувствующую физиономию.

— Дай ей немного времени.

— Может быть. Посмотрим. — Керри-Энн полезла в сумочку за сигаретами.

Когда она докурила, они собрали мусор и сложили брезент.

— Что ты думаешь о приятеле Линдсей? — поинтересовался Олли, когда они уже поднимались по склону.

— Он показался мне довольно милым, — ответила Керри-Энн. На самом деле вопрос следовало задать по-другому: что думает о ней Грант? Ничего хорошего, скорее всего, после вчерашнего-то вечера.

— Да, Грант — стильный парень. Вот только я не уверен, что именно он ей нужен.

— Почему?

Олли ненадолго задумался.

— Ну, ты же знаешь, что двое могут любить друг друга, но окружающие не понимают, что у них общего. Так вот, у Линдсей и Гранта картина совершенно противоположная. На первый взгляд у них все складывается просто великолепно. Кажется, нет причины, по которой они не должны быть вместе. За исключением одной-единственной, но самой важной — в их отношениях нет огня.

— Не мне судить об этом — личной жизни у меня нет.

Олли непритворно удивился.

— В самом деле? А мне казалось, что парни выстраиваются в очередь у твоих дверей.

Керри-Энн поспешила рассеять его сомнения.

— Проблема не в мужчинах. Она во мне. — Она пояснила: тех, кто участвует в программе «Двенадцать шагов», предупреждают о том, что в течение первого года воздержания нежелательно завязывать романтические отношения. Так что, учитывая ее прошлое, она не намерена рисковать.

На лице Олли отразилось легкое разочарование, и она ощутила угрызения совести оттого, что разрушила его иллюзии. Не то чтобы у него были шансы даже в нынешней ситуации. Он был симпатичен и даже сексуален, по-своему, конечно. Но, несмотря на его не совсем безупречное прошлое, он все-таки был слишком чист и невинен для нее. И все закончится тем, что она утянет его за собой вниз, на самое дно.

* * *

— А вот и вы! — приветствовала их Линдсей, когда некоторое время спустя, они вернулись в магазин.

— Салют, босс! — отозвался Олли, когда они вошли в книжное кафе через заднюю дверь, смеясь и хихикая, как парочка загулявших школьников.

— Что такого смешного? — Взгляд Линдсей упал на руку Керри-Энн, которая лежала на согнутой в локте руке Олли.

Керри-Энн был хорошо знаком этот взгляд. То же самое выражение лица было у ее приемной матери, когда она училась в девятом классе и Джин Фаулер застукала Керри-Энн в спальне с ее сыном-подростком. Не успела Керри-Энн опомниться, как уже ехала на автобусе в Карсон-Сити, где ее ждали новые приемные родители.

Керри-Энн убрала руку с локтя Олли.

— Олли учил меня, как произносится по-португальски «отвали». — Они обменялись понимающими взглядами и вновь принялись пересмеиваться.

Линдсей улыбнулась, глядя на них, но улыбка не коснулась ее глаз.

— Ну, слава Богу, вы вернулись. А то я уже начала беспокоиться, что вы попали в аварию. — Но при этом сестра смотрела на Керри-Энн так, словно думала, что это были неприятности совсем иного рода, имеющие отношение к ней и Олли. Никакого сомнения.

Она думает, я заигрываю с ним. Бедный Олли, ничего не подозревающая жертва опытной развратной особы! Действительно, кому бы понравилось, если бы столь чистый и невинный мальчик связался с такой женщиной, как она? Бывшая наркоманка, у которой отобрали ее собственного ребенка. Керри-Энн почувствовала, как ее охватывает ярость. Кто такая Линдсей, черт побери, чтобы судить ее? И какое, собственно, ей до этого дело?

И ее вновь обуял дух противоречия, из-за которого она уже не раз влипала в неприятности. Все мысли о том, чтобы произвести хорошее впечатление на сестру, вылетели у нее из головы и, не отдавая себе отчета в том, что делает, Керри-Энн запечатлела легкий поцелуй на губах опешившего Олли.

— Спасибо тебе, Олли… за то, что подвез меня, — хриплым голосом проворковала она, одарив его жарким и многообещающим взглядом, который не остался не замеченным Линдсей — та сразу же развернулась и двинулась прочь, вызывающе покачивая бедрами, обтянутыми юбкой.

Глава шестая

Линдсей не знала, что и думать. Неужели между сестрой и Олли что-то есть или же Керри-Энн просто флиртует? Скорее всего, последнее. Уже по одному ее внешнему виду — сегодня она надела короткую джинсовую юбку, черные ковбойские сапожки с красной строчкой и желтый свитер с глубоким круглым декольте, из которого выглядывал край ее лифчика, — можно было не сомневаться, что сестре нравится привлекать к себе внимание. Поэтому, что бы ни происходило между нею и Олли, ничего плохого, скорее всего, из этого не выйдет. Тем не менее на душе у Линдсей было неспокойно. А что, если это не безобидный флирт?

Линдсей понимала, что это ее не касается, но не могла избавиться от чувства ответственности за Олли. Он был для нее как брат. На ее глазах он превратился из мальчика в очень неуклюжего подростка, стремительно вытянувшегося, так что мышцы не успевали нарастать. Тогда ей казалось, что он стесняется своего тела, ведь оно больше походило на велосипед, на котором он учился ездить, но в конце концов он стал умным и очаровательным молодым человеком. Она переживала за него, когда он попадал в затруднительное положение или испытывал временные трудности. Кроме того, на протяжении многих лет наблюдая за тем, как он ведет себя с девочками, она научилась отличать легкий флирт от пылкой влюбленности. И Линдсей не сомневалась: если его увлечение Керри-Энн перейдет во что-то более серьезное, то это будет означать Неприятности с большой буквы.

Взять хотя бы прошлый вечер. Даже если сестра и не поощряла партнера Гранта, она явно играла роль громоотвода в таких ситуациях. Так что бедный Олли может запросто потерять голову. Собственно, похоже на то, что он уже влюбился без памяти. Выражение его лица, когда Керри-Энн поцеловала его, сказало Линдсей все, что ей нужно было знать. Он пропал, окончательно и бесповоротно.

А что будет, если Керри-Энн останется здесь надолго? Первым побуждением Линдсей вчера вечером, когда сестра обратилась к ней с просьбой, было желание помочь ей всеми возможными способами. К тому же, если Керри-Энн переедет к ней жить, им представится прекрасная возможность вновь узнать друг друга и подружиться, на что, в противном случае, могут уйти годы. Но в то же время голос разума призывал ее проявить осторожность и хорошенько все взвесить. Она все яснее понимала, что идеализировала свои детские воспоминания о Керри-Энн, создав в душе образ взрослой сестры, которой на самом деле никогда не существовало. Теперь она вспомнила, какой упрямой и своевольной была Керри-Энн в детстве и что уже тогда проявлялся ее необузданный нрав. Или какой непосильной ношей были для нее постоянная забота и уход за маленькой сестренкой. И вот сейчас, в уже взрослой Керри-Энн, эти недостатки лишь усугубились пагубной страстью к наркотикам, в результате чего ее шестилетняя дочь теперь воспитывается в приемной семье.

С другой стороны, разве она может оттолкнуть от себя столь близкого человека? Отказать родной сестре в возможности воссоединиться с ее ребенком?

От тягостных раздумий ее отвлекла мисс Хони, которая подплыла к ней и зловещим шепотом сообщила:

— Похоже, у нас гости. — Она указала на высокого седовласого джентльмена, одетого с подчеркнутой небрежностью — в светло-коричневые летние брюки из дорогого твида и кашемировый свитер с треугольным вырезом под горло. Линдсей даже вздрогнула от неожиданности, моментально узнав его по фотографии, хотя они никогда не встречались: это был Ллойд Хейвуд, президент и председатель правления компании «Хейвуд групп», человек, прямо или косвенно виновный в том, что ее жизнь превратилась в ад.

Судя по всему, ему уже давно перевалило за шестьдесят, и он буквально излучал утонченную элегантность и эрудированность, к чему стремились все те, кто отдыхал на курортах Хейвуда. Разумеется, там всему была свойственна осовремененная старомодная элегантность, с плоскими экранами телевизоров и беспроводными сетями доступа в Интернет, мраморными ваннами джакузи, неброской туалетной роскошью аксессуаров «Чех и Спик»[39], махровыми халатами и комнатными шлепанцами в каждом номере. Самые же фешенебельные курорты могли похвастаться полями для гольфа на восемнадцать лунок, как тот, который компания «Хейвуд групп» намеревалась построить там, где сейчас простиралась пока еще принадлежащая Линдсей земля.

Направляясь к нему, Линдсей чувствовала себя так, словно на нее надели что-то наподобие манжеты для измерения кровяного давления, которая все туже и туже сжималась вокруг нее. Она сдерживалась из последних сил, чтобы не закричать: «Постыдитесь!» Но вместо этого она постаралась надеть на лицо маску холодной, ни к чему не обязывающей вежливости. Линдсей считала Хейвуда хорошим физиономистом, способным по выражению лица прочесть мысли своего оппонента, и поэтому не намеревалась давать ему шанс воспользоваться своим преимуществом. В то же время она остро ощущала собственную уязвимость. Разве могла она выстоять в схватке с такой «барракудой»?

До сих ей приходилось иметь дело исключительно с его представителями, Беном Хаммондом и Стейси Джарвис, но тем не менее на всех без исключения их встречах отчетливо ощущалось его незримое присутствие. Каждая фраза, слетавшая с их губ, начиналась словами «Мистер Хейвуд хотел бы, чтобы вы знали…» или «Мистер Хейвуд готов предложить вам…». Или, как в последнее время, «Мистер Хейвуд глубоко сожалеет о тех неудобствах…»

Неудобства? Это когда вы ставите машину в миле от нужного места, потому что на парковочной стоянке нет свободных мест, или когда вам приходится стоять в очереди в кассу, или когда ваш звонок в сотый раз переадресовывается неизвестно куда после того, как вы целую вечность прождали у телефона. Так что слово «неудобства» не отражало и тысячной доли того, через что заставили ее пройти эти люди. И что ей приходилось терпеть до сих пор благодаря их систематическим и безжалостным попыткам любым способом прибрать к рукам ее землю.

Когда она заговорила, во рту у нее стало кисло, словно она хлебнула уксуса.

— Мистер Хейвуд? Меня зовут Линдсей Бишоп. Полагаю, вы пришли сюда, чтобы повидаться со мной? — Она говорила отстраненно, холодным тоном истинного профессионала, у которого каждая минута на счету.

А он в ответ одарил ее столь теплой и добродушной улыбкой, что она на мгновение растерялась.

— Так вот вы какая, Линдсей, — я ведь могу называть вас так? Счастлив наконец встретиться с вами. — Рукопожатие его было твердым и сильным, но не чрезмерно. А его смертельное оружие — пронзительно-синие глаза — светились добродушием. — Я столько слышал о вас, что у меня такое чувство, будто мы с вами давно знакомы. Позволю себе добавить, что вы еще более красивы, чем мне говорили.

Стиснув зубы, она процедила:

— Я могу чем-нибудь вам помочь?

— Вообще-то да, можете. Я надеялся убедить вас выпить со мной чашечку кофе или что-нибудь покрепче, на ваш выбор. Мне хотелось бы кое-что обсудить с вами. — Он говорил с едва уловимым континентальным акцентом человека, родившегося за границей. — Прямо сейчас, например?

— В данный момент я очень занята, мистер Хейвуд. Вам следовало позвонить заранее, чтобы договориться о встрече, — ответила она равнодушным тоном. — Кроме того, не представляю, что мы с вами можем обсуждать. Я уверена, мисс Джарвис и мистер Хаммонд сообщили вам, что моя собственность не продается — ни за какие деньги. Так что если вы проделали такой путь только для того, чтобы сделать мне очередное предложение, боюсь, вы приехали напрасно.

Он рассматривал ее с добродушным любопытством.

— Никакую поездку нельзя назвать напрасной, дорогая моя. Даже если вам не удается добиться желаемого. Могу сказать, что научился большему на своих поражениях, нежели победах.

— Легко говорить, когда победы перевешивают поражения.

Он коротко рассмеялся.

— Хорошо сказано. Но, полагаю, все зависит от того, что вы понимаете под поражением. На мой взгляд, тот, кто все время медлит и ничего не предпринимает, в конце концов проигрывает гораздо больше, чем тот, кто рискует. Итак, что вы потеряете, Линдсей, если позволите пожилому человеку угостить вас чашечкой кофе?

Она заколебалась и заметила искорки торжества, промелькнувшие у него в глазах. Он знал, что она согласится. Но действительно, какой смысл морочить ему голову исключительно ради сомнительного удовольствия, которое она от этого получала? Рано или поздно, но ей все равно придется выслушать его последнее предложение. Поэтому Линдсей коротко бросила:

— Двадцать минут. Больше времени я не смогу вам уделить. Почему-то я уверена, что и этого окажется больше чем достаточно. — Да уж, сказать «нет» можно самыми разными способами.

Она заметила, что мисс Хони топчется поблизости, с подозрением глядя на Хейвуда, и, прежде чем Линдсей успела дать ей понять, что держит ситуацию под контролем, эта самозваная мстительница на всех парах ринулась вперед, подобно львице, защищающей своего детеныша. Она даже чем-то походила на этого зверя в своем платье пятнистой расцветки с большим запахом, набрасываясь на совсем этого не ожидающего Ллойда Хейвуда.

— Мы с вами незнакомы. Меня зовут мисс Хони Лав. — Она протянула ему руку. — А вы, должно быть, тот парень Хейвуд, о котором мы столько слышали. Очень мило, что вы заглянули к нам, а то мы как раз удивлялись, почему это так долго от вас ничего не слышно. Там, откуда я родом, считается признаком хорошего тона набраться мужества и показать свое лицо, когда готовишься нанести кому-нибудь удар в спину. — Голос ее сочился сладостью, но во взгляде сверкала холодная сталь.

— Польщен, мисс Лав. — Он улыбнулся, нимало не смутившись. — Я тоже много слышал о вас. Хотя, должен признаться, мои коллеги не оценили вас должным образом.

— Что-то подсказывает мне, что это не комплимент, — презрительно фыркнув, бросила пожилая женщина.

— Да нет, напротив. Уверяю вас, это самый настоящий комплимент, — ответил он с подкупающей искренностью. — Не хотите ли присоединиться к нам? Ваша подруга Линдсей и я как раз собирались сходить куда-нибудь выпить по чашечке кофе.

— Не понимаю, зачем вам куда-то идти, когда лучший в мире кофе подают прямо здесь, — заявила она, махнув рукой в сторону кафе, где в это самое время Олли подавал кусочек шоколадного торта какой-то девушке, в которой Линдсей узнала Анни Саксон, одну из его не таких уж и тайных обожательниц.

Керри-Энн управлялась с кофейным автоматом и выглядела так, словно была девицей не самого скромного поведения, заглянувшей сюда по ошибке.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, но, быть может, в другом месте нам будет спокойнее? — предложил Ллойд.

Мисс Хони растянула губы в безжизненной улыбке, а глаза ее под подведенными синим веками смотрели на него с холодностью арктического льда.

— Благодарю за приглашение, но я — пас. Кому-то же надо заниматься настоящей работой. — С этими словами она резко развернулась и направилась в другой конец магазина.

Когда Линдсей вошла в раздевалку в задней части магазина, чтобы взять свой жакет, мисс Хони поспешила ей на перехват.

— Ты уверена, что знаешь, что делаешь? Видишь ли, сладкая моя, я должна предупредить тебя, что я не просто чую неладное. Он заманит тебя в ловушку и уйдет оттуда с куском сыра в зубах. — Линдсей видела, что пожилая женщина обеспокоена, и понимала, что у той есть для этого основания.

— Что же, будем надеяться, что он подавится им, — с напускной храбростью отозвалась Линдсей. — Вы справитесь тут одна до моего возвращения?

— Безусловно, — заверила ее мисс Хони. — Кроме того, твоя сестра поможет мне, если я увижу, что зашиваюсь.

Линдсей заколебалась, вспомнив случившийся утром инцидент с Леоной Венейбл, школьной учительницей на пенсии, которая похвалялась тем, что читает одну лишь классику. Леону изрядно позабавил тот факт, что Керри-Энн не знает, кто такая Жорж Санд. И хотя в глубине души Линдсей считала Леону худшей разновидностью литературного сноба и понимала, что ошибку, допущенную Керри-Энн, может совершить любой, и для этого не обязательно быть неграмотным простофилей, стоило ли рисковать, допуская повторение этой оплошности с другими клиентами? Или, хуже того, скандала, как тот, что случился вчера вечером? — Полагаю, что один раз можно на это пойти, — с неохотой согласилась она, вновь осознав, что в самом скором времени ей предстоит принять решение относительно Керри-Энн.

Мисс Хони помогла Линдсей надеть жакет.

— Не волнуйся — мы чудесно справимся. А ты ступай и скажи мистеру Крысе, куда он может засунуть свой сыр.

* * *

Ближайшая кофейня с названием «Трудовые будни» работала, главным образом, на вынос, и присесть там можно было только у стойки, поэтому Линдсей предложила пройтись до кондитерской, что располагалась чуть ниже по улице, и там Ллойд Хейвуд заказал себе кофе и сэндвич с ростбифом, а Линдсей ограничилась диетической «пепси». Когда им принесли заказ, она стала смотреть, как он с наслаждением впивается зубами в свой сэндвич — с таким видом, словно и не было у него никаких забот и тревог, а они, как старые друзья, заглянули сюда лишь затем, чтобы перекусить, и ощутила невольное восхищение. Как он может излучать столь непоколебимую самоуверенность, зная, что ставки запредельно высоки? Линдсей обратила внимание и на «ролекс» в корпусе из нержавеющей стали у него на запястье — дорогие, но не вызывающе роскошные часы, которые вполне подходят человеку, не стремящемуся выставить свое богатство напоказ, — и подумала: «Как раз в его стиле». Ллойд Хейвуд мог ограбить вас до нитки и не выглядеть при этом жадным сукиным сыном, которым он, конечно же, являлся.

— Очень вкусно. Хрен придает мясу необыкновенный вкус, — заявил он, промокая уголки губ салфеткой. — Пожалуй, стоит порекомендовать это место моим коллегам. — Он улыбнулся ей через разделяющий их стол, покрытый клетчатой скатертью, словно это было невинное замечание, а не зловещее напоминание о том, что он и его люди останутся в этом месте, чтобы в обозримом будущем превратить ее жизнь в ад. — Вы часто здесь бываете?

— Не так часто, как мне того хотелось бы, — ответила Линдсей и сделала крохотный глоток «пепси», которая была бессильна унять нервные спазмы у нее в животе. — Обычно я беру с собой бутерброды из дому, которые и ем на работе.

Глаза его озорно блеснули — очевидно, он прекрасно понимал ее.

— Знаете поговорку: «Когда вы работаете на себя, то вместо босса у вас погонщик рабов»? Боюсь, это в самом деле так. — Он медленно покачал головой и печально улыбнулся, а потом потянулся за своей чашкой кофе. — Послушайте совета старика, моя дорогая, — надо учиться получать от жизни удовольствие. Она проходит слишком быстро.

— Боюсь, что для некоторых из нас это не так-то просто, — сухо ответила она.

— Ерунда, — возразил он тем же самым добродушным тоном. Он подул на свой кофе, прежде чем сделать осторожный глоток. — Исследования показывают, что у работников, которые отдыхают больше и делают частые перерывы, производительность труда намного выше, чем у тех, кто не следует этому правилу. Выходит, то, что вам представляется тяжелой и вдохновенной работой, на самом деле — лишь сокращение доходов и снижение отдачи. Вот почему я уделяю столько времени отдыху. Кстати, я предпочитаю гольф. А вы?

— Нет, я совсем не играю в него. И учиться не намерена. — В голосе ее прозвучали нетерпеливые нотки. — Так о чем вы хотели поговорить со мной, мистер Хейвуд?

Он снова откусил от своего сэндвича и принялся неторопливо жевать, с некоторой растерянностью глядя на нее.

— Хорошо, перейдем к делу, раз вы настаиваете, — проговорил он наконец. — У меня есть для вас предложение.

— Я уже неоднократно говорила вам, что моя собственность не продается.

— Да, вы дали это понять совершенно недвусмысленно, и я пришел не для того, чтобы стегать дохлую лошадь. У меня на уме нечто более интересное — и, надеюсь, привлекательное. — Глаза его вновь озорно блеснули, как у Деда Мороза, обещающего неслыханные подарки на Рождество.

— Что вы имеете в виду? — с опаской поинтересовалась она.

— Переходите работать ко мне.

Линдсей едва не упала со стула.

— Вы, должно быть, шутите.

— Прошу вас, выслушайте меня, — сказал он, выставив руку ладонью вперед, словно пытаясь этим снять все ее возражения еще до того, как они последуют. — Я предлагаю следующее. Мы перенесем ваш книжный магазин на территорию нашего курорта после того, как он будет построен. Вы продолжите управлять им так, как считаете нужным, — мы не станем вмешиваться. Единственная разница заключается в том, что вам больше не надо будет беспокоиться о накладных расходах, и вы будете получать приличную зарплату. Я также предоставлю вам помещение для жилья. А вы взамен продадите мне свой участок. За который, — быстро добавил он, вновь не дав ей раскрыть рта, — я готов предложить кругленькую сумму. — Он одарил ее обворожительной улыбкой. — Ну, что скажете, дорогая? Это ведь решит вашу дилемму, не так ли?

Линдсей не знала, что ответить. На первый взгляд все выглядело разумно и даже привлекательно: безупречное решение всех ее финансовых проблем. У нее по-прежнему будет свое дело и крыша над головой, да еще и приличный доход в придачу, так что она сможет и дальше заниматься любимым делом, не терзаясь опасениями. Плюс ко всему у нее даже появятся свободные деньги от продажи земли, которые она сможет во что-нибудь вложить. Единственный недостаток — но очень большой — заключался в том, что она лишится своего уединения, безмятежного спокойствия, царившего в ее райском уголке. Больше не будет ранних пробежек вдоль скал, когда компанию ей составлял лишь ее пес; ей придется примириться с гольф-мобилями, снующими взад и вперед, и любопытными туристами. Там, где сейчас растут полевые цветы и трава, появятся ровно подстриженные зеленые газоны. И вместо серенады прибоя и шума ветра, налетающего с океана, она будет слушать треск газонокосилок, щелчки ударов по мячам для гольфа и глухое шлепанье теннисных мячей.

Но самое главное, она окажется целиком и полностью во власти этого человека.

Все это лишь иллюзия, поняла она. Хитрая уловка, придуманная для того, чтобы заманить ее в ловушку. Каждое утро, просыпаясь, она по-прежнему будет видеть знакомый пейзаж, но он станет другим — искусной имитацией природы в духе Ральфа Лорена[40]. А книжное кафе? Посещать его станут исключительно постояльцы отеля, туристы, с которыми она не будет успевать заводить дружеские отношения. Большинство местных жителей, без сомнения, перестанут заглядывать к ней; их отпугнет местонахождение магазина и богатые клиенты. А самое главное то, что она попадет в полную зависимость от корпоративных маневров и манипуляций, какими бы обещаниями ни прельщал ее сейчас мистер Хейвуд.

Линдсей даже пожалела, что рядом нет сестры, которая, не стесняясь в выражениях, высказала бы этому человеку все, что думает о его предложении. Вместо этого она ответила вежливо, но твердо:

— Предложение очень заманчивое, но я вынуждена отклонить его.

Его лазерный взгляд не дрогнул.

— Быть может, вы все же обдумаете его?

— Какой в этом смысл? Я все равно не изменю своего решения.

Его улыбка увяла.

— Должен заметить, что вы совершаете большую ошибку.

— Может быть и так, но это будет моя ошибка.

— За которую вы очень дорого заплатите, — предостерег он ее. — Потому что этот курорт будет построен, уверяю вас, — это лишь вопрос времени. Разумеется, при реализации проекта подобного масштаба всегда возникает множество препятствий, но я не был бы тем, кем являюсь сейчас, если бы уступал требованиям каждого мелкого чиновника, размахивающего постановлениями муниципалитета, или местного жителя, упирающегося рогами и не желающего видеть дальше собственного носа. — Он помолчал, оттолкнув от себя пустую тарелку и потянувшись за чеком. — А теперь позвольте напомнить вам на прощание одну вещь: Панамский канал.

Линдсей нахмурилась.

— При чем здесь Панамский канал?

— Подумайте о грандиозности этого предприятия, — продолжал он, словно не слыша ее, — о том, сколь впечатляюще оно даже по нынешним меркам. Подумайте о том, во что обошлось его строительство — и не только в смысле человеческих ресурсов. Подумайте о чрезвычайно сложных переговорах, о торжестве инженерной мысли. И это не говоря уже о враждебном окружении, невыносимой жаре, москитах и постоянной угрозе эпидемических заболеваний. А потом спросите себя вот о чем. — Он подался вперед, и взгляды их встретились. — Если оказалось возможным осуществить столь невероятный проект, несмотря на колоссальные препятствия, то что может помешать мне построить всего лишь очередной курорт?

Линдсей вдруг поняла, что проиграла. Разумеется, он был прав. Что она такое для этого человека, как не мелкое недоразумение? Жалкий москит, если воспользоваться его собственным выражением, которого он непременно раздавит. Разве такие люди, как Ллойд Хейвуд, не добиваются в конце концов всего, чего хотят?

* * *

Линдсей настолько пала духом, что, вернувшись на работу, никак не могла сосредоточиться на том, что делает. Она улыбалась клиентам дежурной улыбкой, словно приклеенной к лицу, автоматически выполняя то, что от нее требовалось, пока — благодарение Богу — не подошло время закрывать магазин. Когда она запирала кассовый аппарат, а потом и двери, то поймала на себе напряженный взгляд Керри-Энн, который вновь напомнил ей еще об одной неприятной обязанности. Она собиралась сообщить своей сестре, что та не может переехать к ним. Это решение Линдсей приняла, возвращаясь после встречи с Хейвудом. И дело даже не в том, что они с сестрой оказались полными противоположностями, отчего скандалы и ссоры были бы неминуемы, как это случилось прошлой ночью, и не в том, что Керри-Энн волочила за собой такой багаж, который поместится не во всякий реактивный лайнер. Как могла Линдсей помочь сестре наладить ее жизнь, если не могла разобраться со своей собственной?

Как только они втроем вернулись домой, Линдсей исчезла в ванной, чтобы понежиться в горячей воде с минеральными солями. Когда же она наконец вышла оттуда, завернувшись в теплый махровый халат, в воздухе витали соблазнительные ароматы, расползающиеся из кухни. До сих пор ей было не до того, чтобы побеспокоиться об ужине, поэтому, просунув голову в дверь кухни, она вздохнула с облегчением, обнаружив Керри-Энн у плиты — та что-то жарила, — в то время как мисс Хони нарезала зелень для салата.

— Я нашла у тебя в холодильнике рубленые бифштексы, — заискивающим тоном произнесла Керри-Энн, прекрасно понимая, что ступает по тонкому льду, и оглянулась на нее. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против сэндвичей с говядиной?

— Нет, конечно. — На самом деле Линдсей настолько устала и вымоталась, что ей было все равно, что она будет есть и будет ли есть вообще.

Оставив сестру и мисс Хони заканчивать приготовление ужина, она пошла к себе, чтобы переодеться. Вернувшись, она обнаружила накрытый стол, на котором в баночке из-под варенья стоял букетик полевых цветов.

— Быть может, прочтем молитву перед едой? — предложила мисс Хони, когда они расселись по своим местам.

Линдсей с удивлением взглянула на нее. Вдвоем они никогда не читали благодарственные молитвы. Но потом она решила, что таким образом мисс Хони хочет торжественно отметить их первый совместный семейный ужин. Линдсей вновь ощутила угрызения совести, вспомнив о той неблаговидной роли, которую ей предстояло сыграть.

— Святой Боже, благослови пищу, которую мы собираемся съесть, — начала мисс Хони, склонив голову и сложив руки перед грудью в молитвенном жесте. — Благодарю тебя за то, что ты вернул домой мою дорогую девочку. Настоящее счастье то, что она вновь с нами, под одной крышей, спустя столько времени. — Линдсей заметила, что в глазах пожилой женщины блеснули слезы. — Прими мою благодарность и за то, что ты воссоединил эту бедную семью и свел двух сестер вместе как раз тогда, когда я уже начала думать, что не доживу до этого дня. Аминь.

Линдсей показалось, что вилка, когда она поднесла ее ко рту, весит целую тонну.

Они ели молча. Керри-Энн, словно чувствуя ее настроение, то и дело бросала на нее тревожные взгляды. Если бы не мисс Хони, которая стремилась вовлечь их в общий разговор своими беззаботными и веселыми репликами, Линдсей с сестрой можно было бы принять за совершенно чужих и незнакомых людей, случайно оказавшихся в соседних креслах в самолете. Когда с ужином было покончено, Керри-Энн вскочила и принялась убирать со стола, не дав Линдсей возможности помочь ей. Линдсей понимала, что сестра изо всех сил старается быть полезной в надежде, что она позволит ей остаться, и терзавшее ее чувство вины оттого, что она намеревалась сделать, лишь усилилось.

Линдсей убирала остатки ужина в холодильник, собираясь с силами для предстоящего неприятного разговора, когда раздавшийся за спиной громкий лязг заставил ее обернуться. Керри-Энн стояла у раковины, с отчаянием глядя на тарелку, разбившуюся на мелкие кусочки, которые разлетелись по полу во все стороны.

— Прости меня, — пролепетала она, встретившись взглядом с Линдсей. Она выглядела испуганной и потрясенной. — Она… она просто выскользнула у меня из рук.

— Не волнуйся, милочка. Такое может случиться с кем угодно. — Мисс Хони уже спешила ей на выручку с веником и совком в руках.

— Но это случилось не с кем-то другим, — голос у Керри-Энн поднялся и зазвенел, напряжение прошедших дней отразилось на ее лице. — Это случилось со мной — очередной облом. Разве не об этом вы думаете? — Ее синие глаза впились в Линдсей.

— Нет, конечно же нет. Это вышло случайно, — поспешила уверить ее Линдсей, но собственные слова показались ей неискренними.

А перед ее внутренним взором вдруг всплыл разбитый ангел из филигранного стекла с витой нитью, лежащий у ног маленькой испуганной девочки.

— Ну что ж, тогда я склонна к случайностям, — тем же самым уничижительным тоном продолжала Керри-Энн, стоя перед Линдсей. Лицо у нее раскраснелось, с рук капала мыльная пена. — В конце концов, я и здесь оказалась чисто случайно. Но эта случайность угрожает превратиться в закономерную катастрофу, тебе не кажется? Не поэтому ли ты не спешишь принять меня с распростертыми объятиями?

— Что за ерунду ты несешь? Мы — семья. Почему это мы не должны быть рады тебе? — Мисс Хони выпрямилась, перестав подметать осколки. — Разве не так, сладкая моя? — обернулась она к Линдсей, не выпуская веник из рук.

А Линдсей, растерявшись, никак не могла найти нужных слов.

— Конечно, — запинаясь, проговорила она. — Ты — всегда желанная гостья в нашем доме. — Ну, вот она и высказалась прямо и откровенно, подчеркнув слово «гостья».

— Но не тогда, когда мне нужна помощь? — Керри-Энн явно желала расставить все точки над «i». — Ты ведь это хочешь сказать?

— Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — пожелала узнать мисс Хони, уперев руки в бока.

Линдсей поняла, что сейчас не к чему ходить вокруг да около.

— Керри-Энн нужно где-то жить, и она спросила, не может ли переселиться к нам, — пояснила она мисс Хони, не сводя глаз с сестры.

— Только до тех пор, пока я не верну себе свою малышку, — поспешила уточнить Керри-Энн.

— Свою… у тебя есть дочь? — Мисс Хони повернулась к Керри-Энн, и на лице ее отразилось невероятное изумление.

Керри-Энн молча кивнула в ответ. В глазах у нее светилась глубокая, невысказанная боль, пока она излагала пожилой женщине сокращенный вариант истории, которую рассказала Линдсей прошлой ночью. Завершив свое повествование, она посмотрела сестре прямо в глаза, расправив плечи и гордо задрав подбородок, отчего стала похожа на маленькую девочку из их детства. Так она вела себя всегда, когда Линдсей пыталась заставить Керри-Энн слушаться ее, а та упрямо отказывалась. В ее взгляде вызов странным образом сочетался с мольбой. Казалось, глаза ее говорили: «Или помоги мне, или избавь меня от унижения».

И Линдсей поняла, что не может поступить так, как намеревалась. Оказывается, решение она приняла умом, а не сердцем. И какими бы недостатками не обладала Керри-Энн, она по-прежнему оставалась ее сестрой. «Я отвечаю за нее», — вновь подумала она, как в те времена, когда Керри-Энн была еще совсем маленькой. И хотя ее охватили дурные предчувствия, зловещие и назойливые, как стая ворон, она надела на лицо улыбку и сказала:

— Здесь твой дом. Можешь жить с нами столько, сколько захочешь.

* * *

В последующие дни у нее было множество поводов пожалеть о своем малодушии. Нельзя сказать, что сестра не старалась, просто слишком часто ее усилия были тщетны.

— Не все такие правильные, как ты, — заявила ей однажды Керри-Энн, после того как Линдсей сделала ей замечание, когда она бросила влажное полотенце на полу в ванной — в который уже раз.

Керри-Энн обвинила сестру в том, что та не помнит, сколько раз за ней приходилось вешать на крючки полотенце или одежду, которая частенько оказывалась разбросанной по ковру. Керри-Энн, похоже, не понимала, что дело не в том, чтобы проявлять внимание и уважение в некоторых случаях, — нужно вести себя так постоянно, не задумываясь.

Взять, к примеру, курение. По большей части Керри-Энн соблюдала договоренность и курила на улице, но несколько раз Линдсей возвращалась домой с утренней пробежки, и ее встречал красноречивый запах сигаретного дыма. Всякий раз она принималась укорять Керри-Энн, которая с глуповатозастенчивым видом признавалась в том, что ей было лень выйти наружу. А один раз она даже обвинила погоду, заявив:

— Ты что же, думаешь, что я должна была выйти под проливной дождь?

— Мне решительно все равно, где ты это будешь делать, — вспылила Линдсей, даже не стараясь скрыть раздражение, — лишь бы ты не провоняла весь мой дом.

Но стоило ей только пожалеть о своем решении позволить Керри-Энн остаться, она вспоминала о мисс Хони. Разве она смогла бы посмотреть пожилой женщине в глаза, если бы отказала сестре от дома? К тому же Керри-Энн стремилась быть ей полезной в книжном кафе, где, как они договорились, она будет помогать Линдсей до тех пор, пока не найдет себе оплачиваемую работу. Хотя, как подозревала Линдсей, этим решением она была обязана главным образом тому, что сдружилась с Олли, у которого был талант заставлять людей проявлять свои лучшие качества. Опять же, Керри-Энн недурно готовила. Так что Линдсей, по крайней мере, могла утешиться тем, что по возвращении домой ее ждал приличный ужин, хотя это означало и то, что раковина была завалена грязными кастрюлями и сковородками.

Через неделю после того, как Керри-Энн официально перебралась к ним — вместе с несколькими картонными коробками, доставленными с ее прежнего места жительства, — Грант позвонил Линдсей на работу и пригласил ее поужинать с ним вечером.

— Я развлекаю парочку клиентов из города, — сообщил он. — И было бы здорово, если бы мы поужинали вчетвером.

— Звучит соблазнительно, — соврала она. Они с Грантом не виделись с той самой злополучной вечеринки, но ужин с клиентами как-то не соответствовал ее представлениям о романтической встрече. — Увы, я вынуждена отказаться. Сегодня вечером мы проводим очередное заседание книжного клуба, на котором я председательствую. — Это, во всяком случае, ложью не было. — У мисс Хони свидание с ее новым поклонником, баскетбольным тренером на пенсии, которого она встретила на каких-то литературных чтениях, посвященных сбору средств, и я не могу оставить сестру одну на хозяйстве.

— Как она, кстати, поживает? — осторожно поинтересовался Грант.

Линдсей, сидя за столом в своей каморке, бросила взгляд на дверь, чтобы убедиться в том, что она закрыта, и только после этого откровенно ответила:

— Прекрасно, когда ведет себя подобающим образом, и совсем не так прекрасно все остальное время. — Она вздохнула. — Иногда она напоминает мне своевольного подростка в «трудном» возрасте. И не только потому, что частенько забывает убирать за собой. Она просто не думает. Сегодня утром я уже в третий раз за неделю была вынуждена принимать холодный душ, потому что она израсходовала всю горячую воду. Из-за нее я и на себя не похожа — все время ворчу, в общем, превратилась в старую клячу.

— Это что, предостережение? — со смешком полюбопытствовал он. Грант не оставлял попыток уговорить ее переселиться к нему и пользовался любой возможностью напомнить ей об этом.

Оставив его шпильку без внимания, Линдсей продолжила:

— Самое же плохое заключается в том, что мы с сестрой — полные противоположности, вроде воды и масла, которые, как известно, не смешиваются.

— Да, но зато из масла и уксуса получается заправка для салата.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что иногда противоположности дополняют друг друга.

— Поживем — увидим. А пока я только то и делаю, что пытаюсь не сорваться и приучить ее к порядку. — Линдсей вновь вздохнула и водрузила локти на стол, заваленный бумагами, большая часть которых представляла собой неоплаченные чеки и счета. Подавшись вперед, она прижала трубку к уху одной рукой, положив подбородок на ладонь другой. — Я не могу винить во всем только ее одну. А тут еще это проклятое разбирательство. Из-за него я чувствую себя как на пороховой бочке и готова взорваться в любой момент.

— А что там происходит? — спросил он, и нотки беспокойства в его голосе согрели ей сердце, прогоняя неприятные мысли о том, что его совершенно не интересует судебная тяжба, в которой она оказалась замешана.

Минуло уже несколько дней с того времени, как они разговаривали в последний раз, и она принялась посвящать его в последние новости.

— Совет окружных административных уполномоченных проголосовал два против одного в поддержку проекта, предложенного компанией «Хейвуд групп». — Ее адвокат звонил сегодня утром, чтобы передать ей это неприятное известие. — Если предположить, что на моей территории нет образцов флоры или фауны, которым грозит уничтожение и которые нуждаются в защите, то следующим шагом с их стороны станет принудительное отчуждение частной собственности для муниципальных нужд. — При мысли об этом она вновь запаниковала.

— Не расстраивайся раньше времени. — Его спокойный голос несколько остудил ее разгоряченное воображение. — Не забывай: даже если они и добьются своего в суде, это только половина дела — им все равно придется заручиться поддержкой штата, а это — планка намного выше. — Применить право отчуждения частной собственности ради увеличения налоговых отчислений, напомнил он ей, — это совсем не тот случай, который предусматривает закон, принятый, чтобы можно было освободить место для строительства железных дорог и автострад, дамб и акведуков.

— Может быть, и так, но даже если у них нет правовой опоры, то уж финансовых ресурсов — бездонные карманы плюс влияние самого Хейвуда — этого предостаточно, чтобы компенсировать нехватку юридических оснований. Иногда мне кажется, что моя позиция напоминает глас вопиющего в пустыне.

— Ты не одна, — подбодрил ее Грант. — У тебя есть Дуайт — и я.

— Можно подумать, это мне принесло много пользы, — проворчала она, но сразу же спохватилась и принялась извиняться: — Прости меня. В последнее время я вечно чем-то недовольна. Должно быть, сегодня я встала не с той ноги.

— А может быть, все дело в том, что вас слишком много в одной постели?

— Мы с сестрой делим комнату, а не кровать, — напомнила она ему.

Хотя временами ей и впрямь казалось, что она принимает участие во всех событиях, происходящих в жизни Керри-Энн. Начать следовало с частых и иногда отчаянных телефонных звонков сестры своему адвокату. Затем шли ее новые приятели по программе «Двенадцать шагов» — мускулистый байкер, уже начавший заплывать жирком, с вытатуированным на затылке черепом со скрещенными костями, и костлявый парень с конским хвостом, нечистой кожей и еще более отвратительными зубами, бывший любитель метамфетамина, — заезжавшие за Керри-Энн, чтобы отвезти ее на очередное собрание общества «Анонимных наркоманов», которые она начала посещать. Если они были провозвестниками того, что должно было за этим последовать, то Линдсей внутренне уже готовилась принимать парад байкеров, твикеров[41] и еще бог знает кого — совсем как те персонажи, которых затаскивала в их жилище Кристал. Одна только мысль об этом приводила Линдсей в ужас. «Это ненадолго», — в тысячный раз говорила себе она. Только до тех пор, пока сестра не станет на ноги.

Повесив трубку, она почувствовала себя лучше: иногда ей нужно было просто выпустить пар. И за работу она принялась с удвоенной энергией. Часом позже, когда она только-только закончила разговор с очередным коммивояжером, жизнерадостным человечком по имени Эд Гросгроув, в дверь ее каморки постучали.

— Войдите! — рассеянно откликнулась она.

Дверь со скрипом приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулась чья-то каштановая шевелюра, слегка посеребренная на висках. Она принадлежала поразительно симпатичному мужчине — лет сорока, с проницательными серо-голубыми глазами, кустистыми бровями и большим улыбающимся ртом, в уголках которого залегли глубокие складки. Он вдруг показался ей смутно знакомым, хотя Линдсей никак не могла вспомнить, кого же он ей напоминает.

— Я вам не помешаю, а? Леди за прилавком отправила меня сюда, но если вы заняты, то… — Но при этом он не спешил уходить, просто стоял на пороге и улыбался с видом человека, который привык к тому, что ему всегда рады.

— Нет, прошу вас, входите. — Она встала, чтобы поприветствовать его. — Чем могу служить?

— Рэндалл Крейг. — И он протянул ей руку — крепкую, загорелую, средний палец которой украшал серебряный перстень с какой-то надписью на кельтском. — Вы говорили, что если я буду проезжать мимо, то могу заглянуть к вам.

Линдсей поняла, почему он показался ей знакомым: она видела фото автора на обложке его книги. Но ее смутил тот факт, что в жизни он оказался намного симпатичнее.

— Разумеется. Просто… я не ожидала… то есть я думала… — запинаясь, бормотала она, сбитая с толку его неожиданным визитом. Наконец она собралась с мыслями и сказала: — Что ж, рада познакомиться с вами, пусть и с опозданием. Хотя, честно говоря, не ожидала, что вы примете мое приглашение. Представляю, как вы заняты. — Она решила, что Рэндалл лишь отдает долг вежливости, когда он позвонил на прошлой неделе, чтобы лично извиниться за отмену его встречи с читателями. Линдсей никак не рассчитывала, что услышит о нем вновь.

— Извинения принести никогда не поздно. Как и исправить то, что испортил. Надеюсь, я не причинил вам слишком много неудобств своим отказом приехать?

— Вовсе нет, — солгала она. — Это случается не в первый раз и, я уверена, не в последний. — Глаза его цветом походили на затянутое облаками небо, сквозь которое пробивались солнечные лучи, а губы, особенно полная нижняя губа, вызывали ассоциацию с сочной вишней. — Увы, я ничего не мог поделать. — Он не стал уточнять по телефону, чем вызван его отказ, сказав лишь, что дело безотлагательное и как-то связано с членами его семьи.

— Это из-за моей матери, — пояснил он. — С ней случился апоплексический удар. К счастью, без серьезных последствий, но ей пришлось провести несколько дней в больнице, пока делали необходимые обследования. Я решил, что должен быть рядом с ней.

— Разумеется. — Линдсей ощутила угрызения совести; она-то думала, что он бросил ее ради более выгодного предложения. — Надеюсь, ей уже лучше?

— Ее врач рассчитывает на полное выздоровление.

Ростом он превосходил ее всего на несколько дюймов, но казался намного выше, возможно, потому что находился в прекрасной физической форме. У этого человека не было гипертрофированных мускулов, как у тех, кто слишком много времени проводит в тренажерном зале.

Она вдруг поймала себя на том, что не может отвести от него глаз, и постаралась вернуть разговор в деловое русло.

— Ну, раз уж вы здесь, быть может, не откажетесь оставить свой автограф на нескольких книгах?

— С удовольствием — это самое меньшее, что я могу сделать. Просто ткните пальцем, где я должен расписаться. — Рэндалл сунул руку во внутренний карман своего поношенного спортивного пиджака из коричневого вельвета и вытащил оттуда авторучку, тоже далеко не новую: мраморно-синего цвета, с серебряным ободком, эмаль на которой местами стерлась.

Она провела его сквозь лабиринт книжных стеллажей туда, где на витрине у самого входа красовались несколько последних экземпляров его романа «Кровавые деньги».

— Как видите, мы продали уже довольно много экземпляров, — заметила она, показывая на внушительную брешь в некогда сплошном ряду книг. — Откровенно говоря, сейчас ваша книга — наш самый ходовой товар.

— Полагаю, вы сами не читали ее? — Он вопросительно выгнул бровь, глядя на нее и одновременно снимая колпачок с ручки.

— Как раз напротив, хотя, признаюсь, эта книга не из тех, каким я обыкновенно отдаю предпочтение, — ответила она. — Но, взявшись за ваш роман, я не смогла отложить его в сторону, пока не дочитала до конца, — и не спала потом до глубокой ночи. Самое интересное, что комментарии, которые до сих пор попадались мне на глаза, относились в основном к сюжету, что-то вроде «захватывающая погоня в угнанном автомобиле», как гласил анонс на обложке. Но меня прежде всего поразил язык. Он почти… книжный, литературный. Согласитесь, это совсем не то, чего можно ожидать от триллера.

Рэндалл выглядел страшно довольным, как школьник, получивший золотую звездочку от своего учителя.

— Спасибо за комплимент. Но у меня такое чувство, что вы все равно польстили бы мне, даже если бы книга вам не понравилась.

— Пожалуй, вы правы. Честность — не самая лучшая политика в моем бизнесе, — со смехом ответила она. — Хотя со своими покупателями я стараюсь быть честной. Если мне кажется, что кому-то книга может не понравиться, я прямо говорю об этом.

— Но самолюбие автора, голову которого уже вскружил успех, вы готовы пощадить? — поддразнил он ее, и его голубые глаза озорно блеснули.

— А вот теперь вы вкладываете свои слова в мои уста, — парировала она. — Разве я говорила, что у вас головокружение от успеха?

— Даже после того, как я только что самым бессовестным образом вынудил вас сделать мне роскошный комплимент?

Улыбнувшись, он взял в руки экземпляр своего романа, размашисто расписался на нем и протянул ей, держа раскрытым на титульной странице. Опустив глаза, она с удивлением отметила, что автограф адресован ей:

«Линдсей, вы согласитесь поужинать со мной сегодня вечером? Ваш покорный слуга, Рэндалл Крейг».

— За мой счет, — поспешил добавить он, когда она озадаченно посмотрела на него. — Книга, я имею в виду. Я хотел, чтобы у вас был свой собственный подписанный экземпляр. — Вытащив бумажник, он извлек оттуда две хрустящие купюры и протянул их ей — это были первые деньги, полученные ею непосредственно от автора. — А насчет ужина… — Он говорил преувеличенно небрежным тоном, словно намекая на то, что это всего лишь дружеское приглашение. — Я еду в Монтерей на конгресс и поэтому решил остановиться в вашем городе на ночь. Кроме того, я надеялся, что вы позволите мне искупить свою вину за то, что давеча подвел вас.

Из авторской биографии Рэндалла Линдсей знала, что он живет чуть выше по побережью, в Сан-Франциско. Не настолько далеко, чтобы не вернуться туда и без проблем успеть утром к началу конгресса в Монтерее. Она вдруг подумала: а не остался ли он специально для того, чтобы поужинать с ней? Перспектива выглядела заманчивой, пусть даже он таким образом лишь приносил свои извинения.

Но у нее было неотложное дело нынче вечером — заседание книжного клуба, на котором она председательствовала.

Впрочем, с этим вполне справится Керри-Энн, решила она. Сестре все равно придется присутствовать — они с Олли будут продавать кофе и булочки. Неужели она хочет слишком многого, ведь надо всего лишь приглядывать за порядком и, в крайнем случае, пробить несколько чеков? Не успев сообразить, что она делает, Линдсей услышала собственный голос:

— С удовольствием поужинаю с вами, мистер Крейг.

Она предложила сходить в небольшой итальянский ресторанчик за углом, куда часто водила заезжих авторов. Место было достаточно уединенное, но без излишней романтичности, так что она не будет особенно терзаться угрызениями совести из-за того, что приняла предложение Рэндалла, незадолго до этого отказав своему приятелю. Хотя у Гранта нет повода для обиды и возражений. «Это всего лишь бизнес», — сказала она себе. Знакомство с авторами являлось его неотъемлемой частью. Что же делать, если в данном конкретном случае автор оказался очаровательным и обаятельным мужчиной? Это не имело для нее особого значения.

* * *

Линдсей прибыла в заведение Паоло за несколько минут до назначенного времени, посему до появления Рэндалла ей удалось занять один из уютных столиков, притаившихся в задней части ресторанчика, у дровяной печи. И уже через полчаса, благодаря живительному воздействию бутылки красного вина, итальянской закуски «ассорти» и волшебных fettucine al limone[42] Паоло они были счастливы настолько, насколько это было возможно в подобной ситуации.

— Я и не подозревал, что такие спагетти подают за пределами Италии, — сказал Рэндалл, отламывая хлебный мякиш, чтобы собрать с тарелки остатки соуса. На лице его отражалось столь неподдельное удовольствие, что Линдсей ощутила, как в груди у нее зарождается теплое чувство к нему, которое при всем желании нельзя было посчитать проявлением делового интереса.

— То, что Паоло не может вырастить или купить здесь, он закупает на родине — даже муку, из которой готовят спагетти.

— Неудивительно, что у них такой божественный вкус. — Рэндалл сунул в рот последний кусочек пропитанного соусом хлеба и принялся медленно жевать, закрыв глаза, словно мысленно принимая причастие, прежде чем запить это удовольствие глотком вина. — Когда я был маленьким, мы каждое лето по целому месяцу проводили в Италии с семьей отца, — сообщил он ей. — Они жили в маленькой деревушке Монтепульчиано, к югу от Сиены. Для меня с братом это был рай на земле. Мы ели, как короли, целыми днями бегали по улице босиком, и нас безбожно баловали наши nonnas[43] и tias[44].

Линдсей вспомнила, как впервые ощутила дуновение соленого ветра на своих щеках и ласковое тепло волн, щекочущих ее босые ноги, когда брела по берегу океана здесь, в Лагуне Голубой Луны. Тогда она решила, что, наверное, умерла и попала в рай. — Ну, и как так вышло, что, имея отца-итальянца, вы обзавелись фамилией Крейг? — поинтересовалась она.

Он улыбнулся.

— Энтони — мой отчим.

— Ага, тогда понятно.

— Хотя я всегда относился к нему, как к родному отцу, и воспринимал соответственно, — продолжал Рэндалл. — Пожалуй, это одно из преимуществ того, что твоя мать выходит замуж второй раз, когда ты еще совсем мал. Впрочем, наверное, все-таки дело в том, что Энтони оказался славным малым. К тому же я практически не знал родного отца, пока не стал взрослым. — В его голосе прозвучали горькие нотки, и он печально улыбнулся ей. — Но, как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло. Полагаю, что все писатели — хорошие, во всяком случае, — вырастают из трудного детства, так что я должен быть благодарен ему хотя бы за это.

— Если это правда, то я непременно получила бы Пулитцеровскую премию, если бы решила попытать счастья на писательской стезе, — ответила она с коротким безрадостным смешком.

Он склонил голову к плечу, не сводя с нее глаз.

— Выходит, у вас тоже было нелегкое детство?

Линдсей почувствовала, что он спрашивает ее об этом не из простого любопытства. Тем не менее она уже жалела о том, что затронула эту тему. Вино и ненавязчивое общество Рэндалла внушили ей обманчивое чувство защищенности, и она рискнула углубиться на территорию, оказываться на которой обычно избегала.

— Мое детство было всяким, — сказала она. — Я думаю, что оно разделилось на две части, как летоисчисление — до нашей эры и после. Вот только в моем случае «до нашей эры» можно заменить на «до Калифорнии». Я переехала сюда с родителями, когда мне исполнилось тринадцать. До этого я жила в Рено с матерью и сестрой — моей настоящей матерью, я имею в виду. — Помолчав, она добавила, медленно покачав головой: — Странно называть ее так, потому что я никогда не думала о ней как о матери. Для меня она была просто Кристал.

— Все было так плохо?

Линдсей пожала плечами.

— Полагаю, нельзя винить в происшедшем только ее одну. Меня она родила, когда сама была еще совсем молоденькой — ей едва исполнилось семнадцать. Кроме того, теперь мне кажется, что она просто не была создана для того, чтобы быть матерью. Фактически ее никогда не было рядом. Она работала по ночам, а днем, естественно, спала, так что мне приходилось воспитывать себя самой. А потом, когда на свет появилась моя сестра, мне пришлось растить и ее. — Она поспешила добавить: — Не поймите меня неправильно. Я люблю свою сестру, но… — Линдсей умолкла, думая о том, что прошлое, в некотором смысле, совершило полный круг.

— Похоже, на вас свалилось слишком много.

— Да, мне было нелегко, — призналась она.

— И что было дальше?

— Когда мне исполнилось двенадцать, Кристал попала в тюрьму за торговлю наркотиками. А меня и сестру отдали в разные приемные семьи. — Голос ее звучал отстраненно и холодно, как если бы она рассказывала о людях и событиях, не имеющих к ней непосредственного отношения. Годы одиночества и безнадзорности научили ее дистанцироваться от подобных эмоций.

Рэндалл же был слеплен совсем из другого теста. На его лице, как на экране сейсмографа, отражались все переживаемые им чувства, и сейчас на нем читалось искреннее участие.

— Должно быть, для вас и вашей сестры это стало тяжелым ударом.

— Для Керри-Энн в большей степени, чем для меня. Меня отдали семейной паре, которая позднее удочерила меня. А вот моей сестре не повезло. В то время ей было всего три годика, а ее жизнь состояла из бесконечных переездов — приемные семьи часто менялись. Я даже потеряла ее из виду на долгие годы.

— Но ведь теперь это все позади, и она вновь с вами?

Линдсей кивнула и отпила глоток вина.

— В этом-то и заключается самое странное — я потратила полжизни на ее поиски, и внезапно, пару недель назад, она сама появилась на пороге. А ведь последний раз я видела ее, когда она была вот такой, — и Линдсей опустила руку на уровень столешницы, показывая, какого роста была в те времена Керри-Энн. — Для меня это стало настоящим шоком.

Рэндалл негромко присвистнул.

— Могу себе представить. Воссоединение получилось еще то.

— Да уж. Совсем не так, как в кино, когда все обнимаются, а потом экран гаснет. — Неожиданное появление сестры пробудило в душе Линдсей массу самых противоречивых чувств. — Разумеется, я счастлива, что она вновь вошла в мою жизнь, хотя в наших отношениях далеко не все гладко. И дело не только в том, что нас воспитывали совершенно по-разному — просто мы изначально полные противоположности.

— То есть?

Линдсей заколебалась, не зная, как выразить словами свои ощущения и при этом не выставить сестру в неприглядном виде — она не хотела, чтобы у него сложилось о ней неверное представление.

— Ну, во-первых, Керри-Энн не любит читать. Я не могу представить свою жизнь без книг, а моя сестра даже не знает, кто такой Достоевский. Кроме того, меня не так-то легко вывести из себя, а она… Стоит ее погладить против шерсти, как она взрывается, подобно римской свече[45]. — Линдсей умолкла и принялась задумчиво вертеть в пальцах ножку фужера, глядя невидящим взором куда-то перед собой. — Я знаю, что ей пришлось нелегко, поэтому пытаюсь проявить понимание, хотя мне не всегда хватает терпения при общении с ней. Я все время вынуждена напоминать себе о том, что она была лишена тех преимуществ, которые имела я.

— Уверен, со временем все наладится, — сказал он.

— Если только раньше мы не прикончим друг друга, — сухо рассмеявшись, отозвалась Линдсей и пояснила: — Керри-Энн живет со мной и мисс Хони. Временно, разумеется, пока она не найдет себе подходящее жилье.

Глаза его блеснули в озорной улыбке.

— Позволено мне будет поинтересоваться, кто такая мисс Хони?

— Вы видели ее — помните леди за прилавком? Полагаю, ее можно назвать моей приемной крестной матерью. Она жила с нами по соседству, когда я была еще совсем маленькой, и она присматривала за нами, когда Кристал не было поблизости. Собственно, она — единственная, кто у меня остался из моей семьи. Не считая Керри-Энн, естественно. Мне бы лишь хотелось, чтобы у нас с сестрой все складывалось так же легко и просто, как у меня с мисс Хони. Пока что мы чаще сталкиваемся лбами, чем укрепляем родственные узы.

Рэндалл с сочувствием закивал.

— Та же самая истории и у меня с моим братом, вот только мы росли под одной крышей. Он — республиканец, я — демократ. Он ревностный прихожанин, часто ходит в церковь, а я — никудышный католик. Но даже если мы частенько не находим общего языка, это не значит, что мы не заботимся друг о друге.

Линдсей отставила в сторону свой фужер, сообразив, что вино уже ударило ей в голову. По крайней мере, настолько, чтобы смотреть Рэндаллу прямо в глаза и иногда терять нить разговора. Она окинула его долгим взглядом, и то, что она увидела, ей понравилось.

— Спасибо вам, — проговорила она наконец. — Как приятно поговорить с тем, кто тебя понимает. И кто не считает меня исчадием ада оттого, что временами мне хочется придушить свою сестру.

— От этого вы не становитесь исчадием ада. Такие чувства свойственны любому человеку.

Он улыбнулся и перегнулся через стол, чтобы взять ее за руку. Жест выглядел бы вполне невинным и дружеским, если бы он не задержал ее пальцы в своих. Между ними проскочила искра, и не заметить этого было нельзя. Они пересекли границу, отделяющую сугубо деловые отношения от совсем иных, которых она боялась и жаждала одновременно. Линдсей почувствовала, как в ней поднимается жаркая волна, и, судя по тому, как он смотрел на нее, Рэндалл в этот момент думал о чем угодно, только не о делах.

«Что я делаю? У меня же есть близкий друг!» Она неохотно отняла руку и откинулась на спинку стула.

— Разумеется, не помогает делу и то, что ей негде остановиться, и это как раз в тот момент, когда я и сама могу остаться без крыши над головой. — И Линдсей, стараясь не испортить чудесную атмосферу вечера, в нескольких словах рассказала ему о том затруднительном положении, в котором оказалась.

Рэндалл внимательно слушал ее, и лицо его мрачнело все больше. Он явно симпатизировал жертвам несправедливости.

— Что вам известно об этом Ллойде Хейвуде? — спросил он.

— Только то, что о нем можно узнать в Интернете, — ответила она. — Плюс то, что он — негодяй, к тому же обаятельный.

— И это хуже всего, — пробормотал он и нахмурился еще сильнее.

— Не могу не согласиться с вами, — отозвалась она, вспоминая ловкую попытку Хейвуда одурачить ее и заманить в свои сети. — Но как можно бороться с таким человеком? У него практически все козыри на руках. И бездонные карманы, вдобавок. Он отправит меня в богадельню, если только ему не удастся выжить меня из собственного дома.

Рэндалл, все такой же мрачный, глубоко задумался, и она решила, что он вспоминает собственный горький, аналогичный этому опыт. Что-нибудь такое, что вынудило его покинуть мир Уолл-стрит на пике карьеры, променяв его на туманное будущее начинающего писателя, — быть может, сделка с нечистоплотным партнером, что-то, обо что он здорово обжегся? Но прежде чем она успела спросить его об этом, к ним подошел официант, чтобы убрать со стола грязную посуду. К тому времени, когда им принесли кофе и десерт — бесподобный torta di поппа[46], приготовленный по личному рецепту Паоло, — они уже перешли к другой теме. Рэндалл рассказал ей о своей матери, у которой, помимо нескольких апоплексических ударов, развивалась болезнь Альцгеймера. Он признался ей, что ему невыносимо тяжело наблюдать за тем, как постепенно исчезает облик некогда интеллигентной и остроумной женщины, которую он знал. Линдсей откровенно поведала ему о том, каково ей было потерять Теда и Арлен.

Когда официант принес счет, Рэндалл оплатил его, а потом обошел столик и предложил ей руку, чтобы помочь подняться. В этот момент они походили на самую обычную семейную пару, закончившую ужинать в ресторане и собирающуюся отправиться домой. Его присутствие приятно согревало ее, и она подметила завистливые взгляды, которыми проводили их несколько посетительниц, наверняка решивших, что они переживают романтический период влюбленности, и наверняка пожелавших себе того же. У дверей Рэндалл приостановился, чтобы поблагодарить Паоло, толстенького итальянца средних лет. — Последний раз такой итальянской вкуснотищей меня угощали в доме моей бабушки в Монтепульчиано, — сделал он комплимент шеф-повару и владельцу ресторана в одном лице, чью страсть к стряпне наглядно подтверждал его белый халат, заляпанный пятнами соуса и туго обтягивающий его объемистый животик. А потом добавил по-итальянски:

— Dal cuore mangiate l'alimento migliore.

Толстяк просиял и воскликнул:

— Esattamente[47]!

— Что вы ему сказали? — полюбопытствовала Линдсей, когда они вышли наружу.

— Это примерно означает: «Лучшая еда готовится с чистым сердцем».

— Я не знала, что вы говорите по-итальянски. — Линдсей была поражена. Что касается ее самой, то языки давались ей с трудом.

— Вы еще многого не знаете обо мне, — сказал он, предлагая ей опереться на его руку, когда они зашагали по тротуару. Голос его звучал приветливо и даже чуть насмешливо, но она заметила на его лице озабоченность.

Рэндалл предложил подвезти ее домой, и она не нашла в себе сил отказаться. Даже если бы она не отдала Керри-Энн ключи от своей машины, то была слишком навеселе, чтобы самой садиться за руль. Но дело не только в вине, думала Линдсей, держа его под руку, когда они направлялись к тому месту, где был припаркован его автомобиль. Близость Рэндалла кружила ей голову. Она чувствовала себя так, как бывало в школе с мальчиками, в которых она влюблялась. Она уже очень давно не испытывала ничего подобного.

Когда они подъехали к ее дому, Рэндалл заглушил мотор, а не оставил его работать на холостом ходу. «Ничего не будет», — сказала себе Линдсей. Ничего и не могло быть, пока они сидели не далее чем в десяти футах от ее дома, из окон которого струился яркий свет и доносился заливистый собачий лай. Тем не менее ее охватило радостное волнение. Все было так, как в школе, когда она возвращалась со свидания с мальчиком, который ей нравился, зная, что вечер не закончится без поцелуя. — Я чудесно провела время, — призналась она ему. — Еще раз большое вам спасибо за ужин… и за книгу. — Очень сдержанные слова, учитывая чувства, которые бушевали в ее душе.

— Взаимно. Надеюсь, мы сможем повторить этот вечер еще раз.

— С удовольствием.

— А пока — удачи вам.

Состояние расслабленности, в котором оба пребывали в ресторане, и у него сменилось стеснительной неловкостью. Она чувствовала, что он старается держать себя в руках. Может быть, из-за того, что во время разговора она упомянула о своем приятеле. Интересно, он просто проявляет тактичность? Или у него тоже кто-нибудь есть? Он и словом не обмолвился о том, что у него есть подружка, а в его биографии не было упоминания о супруге, и это означало, что он или свободен, или сознательно предпочитает держать ее в неведении. Если верно последнее, значит, у него есть планы на ее счет, и он лишь тянет время, прежде чем сделать первый шаг. При мысли об этом Линдсей вновь ощутила трепетный восторг.

А каковы ее мотивы? Разве не полагается ей быть влюбленной в Гранта? Что бы он подумал, если бы увидел ее сейчас?

Помедлив еще секунду, она, чтобы не показаться навязчивой или, хуже того, доступной, сказала:

— Что же… спокойной ночи.

Она подалась вперед, чтобы поцеловать Рэндалла в щеку, но каким-то непонятным образом коснулась его губ. Поцелуй вышел легким и невесомым, они едва соприкоснулись губами. В его дыхании улавливался легкий привкус лакрицы от анисовой настойки, которую он пил на десерт. Ощущения у нее тем не менее были как после страстных объятий. Линдсей почувствовала, как горячая волна прокатилась по ее телу, взорвавшись внизу живота, и если бы она в этот момент стояла, то ноги у нее наверняка бы подкосились.

Она дрожала всем телом, когда они оторвались друг от друга.

Рэндалл тоже явно не остался равнодушен к ее чарам.

— Да, спокойной ночи, — пробормотал он низким и хриплым голосом, не сводя с нее глаз.

Она на секунду-другую задержалась на ступеньках крыльца, и хотя его уже не было рядом, она дрожала в своем легком жакете, вслушиваясь в затихающий вдали рокот мотора его машины.

* * *

Рэндалл Крейг уже успел забыть, как темно бывает в таком медвежьем углу, где нет фонарей или сверкающих огнями витрин магазинов, которые бы освещали путь. Только два столба света от фар падали на дорогу впереди, когда его «ауди» с откидным верхом переваливалась с ухаба на ухаб, а он, вцепившись обеими руками в руль, глядел прямо перед собой. Мысленно же он, впрочем, перебирал события прошедшего вечера.

«Ты должен был сразу сказать ей об этом!» — бранил он себя.

Он не хотел иметь никаких тайн от Линдсей и несколько раз в течение вечера уже открывал рот, чтобы признаться ей во всем. Но они так славно посидели вдвоем, что было бы сущим безумием нарушить эту идиллию. А потом, в какой-то момент, он вдруг отчетливо осознал, что не хочет испортить не только этот вечер.

Откровенно говоря, в этот день у него все шло не так, как было задумано. Он ведь совсем не собирался приглашать ее в ресторан, когда остановился в городке, чтобы заглянуть к ней в магазин и извиниться. Но, болтая с ней о пустяках, он вдруг понял, что между ними установилась некая незримая связь, и это открытие застало его врасплох. Она не принадлежала к числу женщин, с которыми он привык иметь дело, но он сразу же отметил ее неброскую красоту и то, что она едва ли не специально старалась выглядеть как можно скромнее и проще. Но при этом было в ней что-то такое, что породило в нем желание узнать ее получше. И чувство это лишь окрепло за вечер. Вскоре он обнаружил, что Линдсей Бишоп, помимо красоты, ума и начитанности, обладала еще одним несомненным талантом: она умела слушать. Совсем не так, как те женщины, с которыми он встречался раньше, — те лишь демонстрировали вежливый интерес, одновременно подбирая такие реплики, которые бы представили их в наиболее выгодном свете и показали бы ему, какие они на самом деле внимательные и заботливые. Линдсей слушала с неподдельным вниманием человека, которому глубоко небезразлично все, что он говорил; она ловила каждое его слово, не сводя с него своих больших глубоких глаз, как будто кроме него в зале больше никого не было.

Вот так, например, как когда он рассказал о своей матери. Любое упоминание о болезни Альцгеймера, как он успел убедиться, заставляло людей неловко ерзать на стуле и поспешно менять тему разговора. Но эта его откровенность, похоже, ничуть не смутила Линдсей, и ее спокойное внимание действовало на него, подобно успокоительному, отодвигая на задний план тревогу, — а он не мог не тревожиться, зная, что худшее еще впереди. Не стала она говорить и всякие банальности, равно как и приводить примеры, рассказывая, чего пришлось натерпеться знакомому знакомых, чей родственник страдал той же напастью. Она дослушала его до конца, а потом мягко произнесла:

— Очень тяжело смотреть, как угасает кто-то из твоих родителей. Поверьте мне, я знаю, как это бывает. Иногда ты не в состоянии думать о чем-либо еще, кроме того, что скоро их не будет с тобой. Но можно вспоминать все хорошее, что было с ними связано, — от этого становится легче. Как только вы научитесь этому, то станете видеть в родителях тех, кем они были на самом деле, всегда, а не просто старых и больных людей, которых вам до боли страшно потерять. — Это был самый благоразумный совет, какой он до сих пор слышал — единственный совет, получив который, ему не захотелось вышвырнуть в окно одну из этих благонамеренных, но совершенно превратно все понимающих особ.

С нею он был не просто Рэндаллом Крейгом, вундеркиндом с Уолл-стрит, ставшим успешным писателем, но еще и сыном Барбары Крейг, а также вместилищем забот, тревог и сюжетов будущих историй. Может быть, так случилось потому, что она пережила собственную трагедию. Он вдруг вспомнил старинную поговорку: «В тихом омуте черти водятся». Линдсей Бишоп была самой тихой и спокойной женщиной из всех, кого он когда-либо встречал.

Нет, их совместный вечер не был скучным, а общение чересчур серьезным, отнюдь. Они смеялись веселым шуткам и анекдотам, но и сопереживали друг другу. Они обнаружили, что у них есть общие любимые авторы, даже такие, о которых большинство людей никогда не слышали. Она рассказала ему о том, что ее приемная мать любила музыку, и о ее бесценной коллекции грамзаписей, от Марио Карузо до «Би Джиз», а он признался в том, что и сам обожает виниловые пластинки — явный пережиток прошлого в нынешнюю цифровую эпоху. И еще оба сошлись во мнении, что если кто-нибудь якобы слышал сатанинское послание, проигрывая задом наперед «Белый альбом» «Битлз», то он или лжец, или ненормальный.

Неужели он знаком с ней всего двадцать четыре часа? Ему казалось, что намного дольше.

Ну, так почему же ты не сказал ей всего? Это был самый важный момент его жизни в том, что касалось Линдсей; тем не менее у него попросту не хватило на это духу. Внезапно тот факт, что он утаил от нее эти сведения, показался ему не просто попыткой предстать перед нею в более выгодном свете. Нет, он повел себя как трус и обманщик. Он сознательно позволил ей открыть ему душу, все это время понимая, что она не пожелает иметь с ним ничего общего, если узнает всю правду о Рэндалле Крейге.

Глава седьмая

Керри-Энн всегда и неизменно полагалась на свою находчивость, которая не раз помогала ей выпутаться из неприятностей. Как в тот раз, когда водитель-дальнобойщик попытался приласкать ее, а она сумела удрать. Сначала она показала ему свои груди, а потом изо всех сил ударила его в пах, пока он жадно пожирал их глазами. Или как тогда, когда полиция нагрянула в дом приятеля, у которого она покупала наркотики, и она успела сбежать через заднюю дверь, пока копы ломились в переднюю. Впрочем, случались и ситуации, разрешить которые с помощью сообразительности и находчивости не представлялось возможным. Например, когда у нее забрали ее маленькую девочку. Или как в последнем случае: Керри-Энн только что узнала о том, что Бартольды подали официальное заявление об удочерении Беллы.

Поначалу она была ошеломлена, а потом пришла в ярость. «Кем они себя возомнили, черт бы их подрал?» Но ярость быстро сменилась паникой. Она совершенно точно знала, кем были Бартольды: семейная пара выдающихся профессионалов, сделавших головокружительную карьеру, с милым и уютным домиком в зеленом пригороде, которые по чистой случайности оказались чернокожими — как и ее дочь, кстати. А что, если судья решит, что Белле лучше оставаться с представителями своей расы, а не с безмозглой белой курицей?

Эта мысль как ножом резанула ее по сердцу.

— Я нормально выгляжу? — повернулась она к Олли.

Было воскресенье, с того времени, как она переселилась к сестре, прошло уже две с половиной недели. Олли вез ее в Оуквью, пригород Сент-Луис-Обиспо, на свидание с дочерью — причем дорога только в одну сторону занимала четыре с половиной часа. Она регулярно ездила туда из Лос-Анджелеса раз в две недели на протяжении последних шести месяцев, но почему-то сегодня нервничала особенно сильно, как если бы ей предстояла аудиенция у Папы Римского. Она знала, что, начиная с этого момента, каждый ее шаг будет рассматриваться под микроскопом. Речь шла уже не о том, когда она сможет забрать свою дочь, а о том, сможет ли она вообще это сделать.

— Ты выглядишь отлично, — поспешил уверить ее Олли.

— Ты говоришь это не просто так, не для того, чтобы я отстала?

— Ты шутишь, наверное? — Он на мгновение оторвал глаза от дороги, чтобы окинуть ее полным выразительного недоверия взглядом. — Ты? Ты выглядишь на одиннадцать из десяти возможных. Разве ты можешь плохо выглядеть?

Он не понял, о чем она спрашивала, но Керри-Энн все равно улыбнулась. И вообще, находясь рядом с Олли, она не могла не улыбаться. Глядя в его большие карие глаза плюшевого медвежонка, ей было трудно поверить в то, что мир — дерьмовое место, в котором полно дерьмовых людишек, стремящихся причинить ей зло.

— Благодарю, — ответила она. — И не только за вотум доверия. Я уверена, что ты мог бы найти себе более приятное занятие, чем везти меня в воскресенье в Оуквью.

— Например? — поинтересовался он.

— Ну, не знаю. Например, посмотреть, как «Лейкерс» разделывают под орех «Уорриорз»[48].

Он презрительно фыркнул.

— Помечтай, сестренка. «Уорриорз» размажут этих пижонов по паркету.

— Вот как? И почему ты так в этом уверен, позволь спросить?

— Я скажу тебе только одно слово — Байрон Дэвис. Этого достаточно. Игра закончена.

— Это два слова, а не одно. И ты так и не ответил на мой вопрос, — заявила она, с вызовом глядя на него и скрестив на груди руки.

— Ты имеешь в виду, что бы я предпочел: провести день с тобой или слоняться по дому, ожидая, пока мать не найдет для меня какое-нибудь занятие? Да уж, трудный выбор, нечего сказать. — Олли потер рукой подбородок с видом глубочайшей задумчивости, другой рукой пуская «виллис» на обгон медленно ползущего грузовика.

Керри-Энн помимо воли рассмеялась. Она все еще нервничала, не зная, чего ожидать от поездки в Оуквью, — будет ли Белла рада видеть ее, как всегда, или Бартольды уже сумели заморочить ей голову разговорами о том, какая чудесная жизнь ожидает ее с новыми мамой и папой? Тем не менее она впервые сумела расслабиться с того момента, как они тронулись в путь.

— Тебе нравится жить со своими родителями? — поинтересовалась она.

— Конечно, — ответил он, но потом вздохнул. — Я все понимаю — поцелуй смерти[49], верно? У парней моего возраста, до сих пор живущих вместе с родителями, столько же шансов познакомиться с симпатичной девчонкой, как и у Квазимодо. Можешь мне поверить, я ничего так сильно не хочу, как иметь свое собственное жилье, но они рассчитывают на меня, понимаешь? У моего отца артрит, и ему нужна помощь в тех ситуациях, в которых он раньше обходился своими силами. Это значит, например, что я должен встать пораньше, чтобы помочь ему выгрузить улов и убрать сети перед тем, как уеду на работу. А по вечерам я торчу у плиты, занимаясь выпечкой, так что у меня остается совсем немного времени на развлечения.

— А как же твои братья и сестры — разве они не помогают родителям?

— Они делают то, что могут, но у каждого из них есть и собственная жизнь. А я — младший, и это значит, что я влип. Так что мне предстояло выбрать: или заботиться о номере первом, то есть о себе самом, и предоставить родителям доживать век в одиночку, или делать то, что должно. Я знаю, что не смог бы жить сам и наслаждаться жизнью, оставив их одних в трудный период. Вот почему в возрасте двадцати четырех лет, когда человек уже вполне самостоятельный, я по-прежнему живу со своими предками. — Он бросил на нее взгляд и горько рассмеялся. — Сожаления достойно, ты не находишь?

— Я думаю, что это очень мило с твоей стороны. — Впрочем, в ее жизни тоже была подобная ситуация: у взрослого парня, живущего со своими родителями, не было ни единого шанса залезть ей в трусики, в отличие, скажем, от того, кто уже успел отсидеть свой срок. — Однако же не мне судить. Ты только посмотри на меня: я живу со своей сестрой и при этом даже не знаю, помогаю я ей или совсем наоборот. Иногда у меня возникает такое чувство, что от меня больше вреда, чем пользы.

— Уверен, что это не так, — заявил Олли.

— Да? А как же насчет прошлого вечера? — напомнила ему Керри-Энн. — Все, что от меня требовалось, — присмотреть за сворой дамочек из книжного клуба в течение пары часов, но даже с этим я не справилась.

— Не забывай, что я тоже был там. И откуда нам было знать, что одна из них — воровка?

И впрямь, ни одна из женщин не выглядела даже отдаленно подозрительной. Возраст их колебался в пределах от тридцати до семидесяти лет, но все они выглядели респектабельными и достойными доверия, из тех людей, к которым вы без опаски повернетесь спиной в комнате, полной всяких ценных штучек. Но когда Керри-Энн именно так и поступила, одна из дамочек умыкнула книг на целых восемьдесят долларов. Хуже всего было то, что, поскольку в совершении преступления никто не признался, ожидать возмещения убытков не приходилось. Поговорив с несколькими женщинами, она заподозрила новенькую — особу, которая совсем недавно вступила в клуб, — молодую женщину, пришедшую на заседание с огромной хозяйственной сумкой. Ее подозрения лишь усилились от того, что дамочка удрала еще до окончания сборища, пробормотав что-то вроде того, что ей-де нужно подменить сиделку, оставшуюся с ее ребенком. Однако, не имея железных доказательств, Керри-Энн ничего не могла предпринять.

— Да, разумеется, вот только кому-то придется заплатить за это, и, если только не поймают вора, этим «кто-то» будет моя сестра. — Керри-Энн вздохнула, глядя в окно, — они проезжали через Кинг-Сити, двигаясь по главной улице, по обе стороны которой выстроились торговые центры, склады и магазины уцененных товаров. Ей вспомнилось утомленное выражение лица Линдсей, которое, казалось, говорило: «Так я и знала, что на тебя нельзя рассчитывать», — и это было намного хуже, чем если бы сестра просто накричала на нее. — Давай смотреть правде в глаза. Если бы мне платили за эту работу, то сейчас я бы уже оказалась на улице.

— Не суди себя слишком строго, — посоветовал Олли. — Ты еще не успела освоиться и понять, что к чему. На это нужно время.

— Глядя на мою сестру, этого кажется мало. — Или, говоря откровенно, она просто недостаточно старалась.

— Она успокоится. Я ее знаю. Просто она не может сразу привыкнуть к переменам, особенно таким крутым.

— Не думаешь же ты, что мне легко? — Керри-Энн метнула на него сердитый взгляд, воинственно задрав подбородок.

Она не стала откровенничать о том, что новая жизнь нравилась ей. Дом сестры стал для нее первым настоящим домом за всю сознательную жизнь. Она даже научилась ценить тишину и спокойствие деревенской жизни, от однообразия которой едва на стенку не лезла в первую неделю своего пребывания здесь. Да и работа, когда она умудрялась не напортачить, тоже казалась ей настоящим делом, а не просто отбыванием безрадостных обязанностей. Сейчас Керри-Энн хотела только одного — чтобы исчезло ощущение, будто она ступает по раскаленным углям под пристальным взглядом сестры.

Вчера, например, когда они одевались, чтобы ехать на работу, она вдруг заметила, что Линдсей исподтишка наблюдает за ней. Наконец, выйдя из себя, она обратилась к сестре:

— Что такое? У меня пятно на юбке или прыщ на подбородке? Или не хватает пуговицы на блузке?

Линдсей прикинулась невинной овечкой:

— Разве я что-нибудь сказала?

— А тебе и не надо ничего говорить. Ты всегда смотришь на меня так, словно тебе стыдно показаться со мной на людях или что-нибудь в этом роде.

— Не говори глупостей. Почему я должна стыдиться того, что нас видят вместе? — Линдсей наклонила голову, делая вид, что возится с неподатливой пуговицей на блузке, но Керри-Энн успела заметить предательский румянец на щеках сестры. «Лгунья ты никудышная», — подумала про себя Керри-Энн.

— Может, это потому, что, по твоему мнению, я одеваюсь, как бродяжка?

Линдсей медленно подняла голову и на этот раз не отвела глаз, встретившись с Керри-Энн взглядом.

— Я так не думаю. Но я действительно не понимаю, почему такая красавица, как ты, испытывает необходимость выставлять себя напоказ. Тебе это не нужно, и ты сама это понимаешь. Мужчины все равно будут смотреть тебе вслед, даже если ты не станешь носить одежду, которая не оставляет им простора для воображения. — И она многозначительно посмотрела на тесную майку и мини-юбку, которые надела Керри-Энн.

Теперь настал черед Керри-Энн покраснеть. Однако она не пожелала отвести взгляд, ведь сестра могла истолковать это как признание поражения. Она продолжала с вызовом глядеть на Линдсей, пока та не опустила глаза. Но слова сестры не пропали даром. Керри-Энн вдруг вспомнила, как в четырнадцать лет расцвела буквально за одну ночь, превратившись из худенькой, плоскогрудой девочки в настоящую женщину — и как странно и восторженно она себя чувствовала, оказавшись в центре внимания после долгих лет забвения, когда ее, что называется, в упор не видели, смотрели как на пустое место. Это дало ей ощущение власти, которого она еще никогда не испытывала. Этой властью она могла воспользоваться к своей выгоде в отношениях с противоположным полом. И, подобно подростку, только начинающему учиться водить машину, иногда она «ехала слишком быстро».

Одеваясь этим утром, она вполне отдавала себе отчет в том, какое впечатление хочет произвести. Социальная работница, ответственная за Беллу, будет, как обычно, наблюдать за ее сегодняшним визитом, и отсутствие плохих отметок в ее отчете было теперь особенно важно. Поэтому, вместо того чтобы машинально потянуться за одеждой, в которой она, бросая вызов миру, чувствовала себя наиболее комфортно, а иначе бы ощущала бы себя каким-то «мелким шрифтом», Керри-Энн принялась тщательно обдумывать, как должна выглядеть. Она остановила свой выбор на черных джинсах с чуть заниженной талией, свитере с длинными рукавами и замшевых сапожках до середины икры вместо своих излюбленных ковбойских сапожек. Единственными украшениями, которые она себе позволила, стали сережки-капельки в ушах и ожерелье, подаренное Иеремией, которое она не снимала никогда. Став перед зеркалом, она едва узнала себя. В столь консервативном (по ее меркам) наряде, с почти поблекшими розовыми прядями в волосах и минимумом губной помады и теней для век, она вдруг запаниковала. Ей показалось, что она стоит на краю высокого обрыва и смотрит вниз. «Кто ты такая?» — спросила она себя.

А теперь, глядя на Олли, она думала: «Я по-прежнему остаюсь сама собой». По крайней мере, с Олли. Он был единственным, кто, помимо мисс Хони, видел под внешней мишурой настоящую Керри-Энн.

— Полагаю, я должна радоваться уже тому, что сестра не решила, будто эти книги украла я, — сказала она.

Олли бросил на нее удивленный взгляд.

— Почему это она должна была так подумать?

— Ну, не знаю. Может, потому, что мне приходилось выслушивать и более тяжкие обвинения.

— Ну-ка, ну-ка, а в чем это более тяжком тебя обвиняли? — заинтересовался Олли.

— Ну, ты же знаешь, что если учеников исключают из школы, то, как правило, за то, что они списывали во время экзамена или сдали вместо своей чужую работу? А меня выгнали за то, что я трахалась с одним мальчиком в подсобке на большой перемене. — Она сделала паузу, чтобы понаблюдать за его реакцией, но на лице его не дрогнул ни один мускул, так что он и впрямь мог оказаться не такой уж невинной овечкой. — Нам бы все сошло с рук, если бы уборщица не открыла дверь подсобки как раз в ту самую минуту, когда мимо проходил директор школы. Как видишь, я знаю, что это такое — быть пойманным с поличным.

Она рассчитывала, что Олли смутится и покраснеет, но он лишь весело рассмеялся.

— Это ерунда, — заявил он. — На первом курсе меня с приятелями застукали, когда мы вломились в чужой дом.

— Серьезно? — Керри-Энн не могла представить себе, что Олли мог быть замешанным в уголовщине.

— Собственно, это была всего лишь хижина в лесу неподалеку от Бонни-Дун. Она выглядела так, словно ею уже давно никто не пользовался, потому что окна были заколочены. Как бы то ни было, мы сочли ее самым подходящим местом для вечеринки. Если не считать того, что гостями на этой вечеринке оказались мы и пара напуганных до полусмерти пижонов с пистолетами. Выяснилось, что хижина заколочена потому, что они использовали ее как подпольную лабораторию по производству метамфетамина. Хоть в этом нам повезло, потому как, сама понимаешь, вызывать копов они не собирались.

— Значит, вы тоже не стали сообщать в полицию?

— Нам не пришлось этого делать, потому что кто-то нас опередил и заложил их.

— Вот это да! — Она с изумлением всматривалась в его лицо. — Никогда бы не подумала, что у тебя такое темное прошлое.

— Это почему еще? Наверное, потому, что у меня внешность пай-мальчика?

— Собственно, нет, не поэтому.

— Ну, и какой же я на самом деле, по-твоему? — Олли одарил ее странным, непонятным взглядом, остановившись на красный свет.

Прямо перед ними затормозил белый пикап, тащивший прицеп для перевозки лошадей. Сквозь забранное решеткой окно она видела круп коня и то, как он лениво и размеренно помахивает хвостом.

— Я думаю, ты очень милый, — ответила она.

— Милый… — с отвращением повторил он. — Это худшее, что можно сказать о парне. А следующими фразами будут: «Давай останемся друзьями» и «Это не ты, а я во всем виновата».

Керри-Энн расхохоталась.

— Можешь мне поверить, это комплимент. — Она не могла сказать большего, дабы не внушать ему беспочвенных надежд.

А что в этом плохого?

Керри-Энн постаралась отогнать от себя эту мысль. Закрыв глаза, она стала думать о Белле. Будет ли дочь рада ее видеть? В последний раз, когда они разговаривали по телефону, она была очень сдержанна и застенчива. Но, вспомнив, как Белла буквально светилась от счастья, когда она приходила к ней, и как она цеплялась за нее, не желая отпускать, когда время посещения заканчивалось, Керри-Энн почувствовала, что снедавшее ее беспокойство немного поутихло. Она предвкушала, как расскажет дочке о том, что у нее теперь есть новый дом, работа, тетя и… Керри-Энн пока не знала, как представить ей мисс Хони, но она что-нибудь непременно придумает, а это означало, что, когда Белла наконец вернется домой, это будет настоящий дом.

Керри-Энн не открывала глаз, наслаждаясь редкими мгновениями внутреннего покоя. Она унеслась мыслями далеко-далеко, отстраненно ощущая, как ласково скользят по лицу солнечные лучи, как негромко и уже знакомо ворчит мотор «виллиса» и как в открытое окно стал наплывать запах свежескошенной травы, когда они выехали из промышленного района Кинг-Сити в пригород. Грубые и настойчивые мысли, которые обыкновенно не давали ей возможности сполна насладиться такими благословенными мгновениями, отступили на этот раз в самые дальние уголки сознания.

Должно быть, она все-гаки задремала, потому что, вновь открыв глаза, обнаружила, что машина въезжает на парковочную стоянку перед знакомым оштукатуренным зданием, частной клиникой Джорджа Бартольда, стоматолога, где каждое второе воскресенье и проходили встречи Керри-Энн с дочерью под бдительным наблюдением миссис Сильвестр.

— Увидимся через пару часов, — напутствовал ее Олли, когда она вылезала из джипа.

Керри-Энн приостановилась и обернулась, растерянно глядя на него. Как только что выяснилось, она даже не задумалась над тем, чем он будет заниматься большую часть дня в этом месте, где у него не было совершенно никаких дел.

— Ничего, что тебе придется немного побыть одному? — спросила она. — Здесь неподалеку, на Хайленд-авеню, есть торговый центр со стереокинотеатром «Киноплекс» — можешь посмотреть какой-нибудь фильм. Или, не знаю, пройдись по магазинам, что ли.

— Ничего, — заверил он ее. — Я подожду тебя здесь. Чтобы, если понадобится, ты знала, где меня искать.

Керри-Энн была тронута. Когда в последний раз парень ждал ее, столь явно проявляя заботу о ней? Разве что в те давние дни, когда они с Иеремией были вместе. Она быстро отвернулась, чтобы Олли не заметил благодарных слез, набежавших на глаза.

— Лучше не надо, — сказала она. — Пойди прогуляйся. Тебе надоест торчать здесь столько времени.

— Я все предусмотрел. — Он продемонстрировал ей iPod[50], который извлек из кармана своих рабочих брюк. — Кроме того, у меня есть что почитать. — С этими словами он лихо вытащил из-под своего сиденья целую стопку журналов «Кулинария и вина», «Приятного аппетита», «Поварское искусство в иллюстрациях».

Она бросила, смеясь:

— В таком случае расслабься и получай удовольствие.

Керри-Энн нажала на кнопку звонка. Когда она перешагнула порог, в лицо ей ударила волна ледяного воздуха — в стоматологической клинике доктора Бартольда кондиционер всегда работал на полную мощность, словно он и его коллеги стремились заморозить пациентов еще до того, как те получат анестезию. Керри-Энн подумала, что прямо сейчас и ей бы не помешал укол обезболивающего. Несмотря на холод, она вспотела, а сердце билось в такт стуку ее каблуков по выложенному плиткой полу, когда она направлялась мимо пустых операционных в комнату дневного ухода за детьми, благоразумно и предусмотрительно оборудованную для нужд пациентов и сотрудников стоматологической клиники.

Из открытой двери в конце коридора до нее долетали голоса — женский и детский. Как всегда, миссис Сильвестр и Белла прибыли сюда раньше нее. Керри-Энн почувствовала, что ее охватывает возбуждение. Вот уже несколько недель она не видела своей маленькой дочурки — в прошлое воскресенье ей пришлось отменить визит сюда из-за отсутствия средства передвижения — и так соскучилась по ней, что испытывала буквально физическую боль в сердце. Улыбаясь, она вошла в дверь.

Белла сидела за одним из низеньких столиков и что-то рисовала фломастерами на листе бумаги, а миссис Сильвестр стояла рядом, с восхищением качая головой. Они обе посмотрели на Керри-Энн, миссис Сильвестр — с приветливой улыбкой, а Белла — с выражением неприкрытого восторга, который, впрочем, быстро сменился застенчивостью.

Керри-Энн с трудом сдержалась, чтобы не кинуться к Белле и не сжать ее в объятиях. Она знала, что слишком бурное выражение чувств может испугать Беллу или даже заставит ее расплакаться. Их отношения стали настолько хрупкими, что ей приходилось взвешивать каждое свое слово и каждый жест. И причина была не только в том, что у Беллы началась новая жизнь с Бартольдами, — ее доверие к Керри-Энн пошатнулось. Мамочка, которая должна была заботиться о ней, подвела ее, обманула ее ожидания. Керри-Энн, как могла, постаралась объяснить дочери, что она «заболела» и что этого больше никогда не случится, и хотя Белла вроде бы приняла ее объяснения, девочке хотелось знать, почему они не могут быть вместе теперь, когда мамочке «стало лучше». Она была слишком мала, чтобы понять, почему мамочка не может сделать так, чтобы всем было хорошо, так что опять Керри-Энн была виновата. Мысль об этом, подобно занозе, сидела у нее в сердце, когда она шла через всю комнату к дочери.

Она присела на корточки рядом с Беллой, чтобы глаза их оказались на одном уровне, и в который уже раз умилилась тому чуду в виде этой малышки, которое сотворили они с Иеремией. С каждым годом Белла все больше и больше походила на своего отца. У нее была его кожа цвета растопленной карамели и вьющиеся черные волосы, его худощавая фигура и длинные тонкие пальцы, которые обретали текучую гибкость, когда он играл на гитаре. Синие глаза и форма губ — только это Белла унаследовала от Керри-Энн.

— Привет, маленькая. Что тут у тебя получилось?

Белла, стесняясь, показала ей рисунок. Похоже, она нарисовала нечто вроде большого аквариума, в котором резвились самые разные морские твари, включая осьминога.

— Это аквариум, — серьезным тоном сообщила ей дочка. — Здесь живут всякие рыбки. А киты и дельфины показывают разные фокусы.

— Бартольды водили ее в океанариум «Водный мир», — пояснила миссис Сильвестр и протянула свою маленькую, пухлую ручку Керри-Энн. Ее карие глаза, остро поблескивающие из-под нависших кустистых бровей, казалось, ухватили каждую деталь облика Керри-Энн за те несколько мгновений, что они приветствовали друг друга. Должно быть, Керри-Энн выдержала экзамен, поскольку улыбка социальной работницы была чуточку теплее обыкновенного. — Очевидно, выступление дельфинов произвело на Беллу неизгладимое впечатление.

Керри-Энн показалось, что ей в сердце вонзили еще один нож. Это она должна была сводить Беллу в «Водный мир»! Но она прикусила язык, сдержав язвительное замечание, и ограничилась тем, что пробормотала:

— Похоже, там и впрямь было весело.

— Ну, не буду вам мешать. Крикните, если я вам понадоблюсь, — сказала миссис Сильвестр перед тем, как отойти к столу в углу комнаты, на котором, подобно всевидящему оку, подмигивал огоньками ее портативный компьютер.

Общение с дочерью настолько увлекло Керри-Энн, что вскоре она забыла обо всем на свете. Сначала они вместе рисовали, а потом, когда Белле надоело это занятие, построили замок из кубиков «лето». Посадив куклу Барби в замок, Белла сообщила:

— Это принцесса. Ее заперла здесь злая колдунья, и теперь принц должен спасти ее.

— А где же принц? Я его не вижу! — воскликнула Керри-Энн, делая вид, что ищет его.

— Так и должно быть, мамочка. Он же невидим, — и Белла окинула ее выразительным взглядом с высоты своих шести лет.

В ярком свитере с высоким воротником и черной юбочке Белла как две капли воды походила на тех школьниц, которым когда-то отчаянно завидовала Керри-Энн.

— А почему он невидим?

— Потому что ведьма наложила на него заклятие.

— А для чего она это сделала?

— Чтобы принцесса не увидела его.

— Но если она не будет знать, что он здесь, как же он может спасти ее?

Белла захихикала.

— Мамочка! Разве ты не знаешь?

Керри-Энн улыбнулась.

— Пожалуй, я не такая умная, как ты.

— Сначала он должен поцеловать ее.

Белла увлеченно продолжала играть в принцессу и невидимого принца. Но в конце концов ей наскучило и это развлечение, и тогда они уселись рядом и разговорились о всяких-разных вещах: о том, что сейчас проходят в школе, и о том, чем девочка занимается после уроков. Например, ходит ли она до сих пор на занятия танцевального кружка, для которых Кэрол Бартольд купила ей розовое балетное трико. Как ни больно было признавать Керри-Энн, она отметила про себя, что, находясь на попечении Бартольдов, Белла расцвела и похорошела. А что, если судья тоже заметит это и примет решение в их пользу? Если бы речь шла только о том, кто может предоставить Белле больше материальных благ, то у нее не было бы ни единого шанса. Единственными и безусловными победителями стали бы тогда Бартольды.

У Керри-Энн в очередной раз защемило сердце, когда она спросила себя, а будет ли она рядом, когда придет пора покупать Белле ее первый бюстгальтер… или провожать ее на школьный бал… или вытереть ей слезы, когда ей разобьет сердечко какой-нибудь бесчувственный чурбан-мальчишка?

— Ой, чуть не забыла, я же привезла тебе кое-что! — сказала она, когда они уселись в бескаркасное кресло с любимой книжкой Беллы — «Элоиза в “Плазе”»[51]. Порывшись в кармане, Керри-Энн извлекла оттуда маленькую коробочку в яркой обертке. — Я купила это специально для тебя.

На лице Беллы отразилось робкое удовольствие.

— Что это?

— Разверни и узнаешь.

Внутри оказался небольшой позолоченный морской еж на серебряной цепочке. Керри-Энн заприметила его в сувенирной лавке, которая располагалась в нескольких кварталах от книжного кафе, и решила, что в качестве подарка он будет великолепен. Она не ошиблась — Белла пришла в восторг.

— Это настоящая ракушка? — благоговейным шепотом поинтересовалась девочка.

— Конечно. Вполне вероятно, что его выбросило волной на берег недалеко от моего нового дома.

Белла в растерянности уставилась на нее.

— А что случилось с нашим старым домом?

— Я переехала, родная, в другой город. Я собиралась рассказать тебе об этом по телефону, но потом решила приберечь хорошие новости, чтобы сообщить их тебе при встрече. Ты бы только видела, как там красиво! Дом стоит у самого океана. Из окон видно китов, только не тех, которые показывают всякие фокусы. А снаружи полно места для игр. А самое хорошее заключается в том… — Лицо Керри-Энн расплылось в широкой улыбке. — Твоя тетя Линдсей говорит, что я могу жить там столько, сколько захочу.

— А кто такая тетя Линдсей?

— Ты ее еще не знаешь. — Керри-Энн не стала говорить о том, что и сама она не подозревала о ее существовании до недавнего времени, — это привело бы Беллу в еще большее замешательство. — Но она очень хорошая и непременно понравится тебе. — Что касается мисс Хони, то о ней она расскажет дочке попозже.

— А я тоже буду там жить? — пожелала узнать Белла.

Керри-Энн оглянулась на миссис Сильвестр. Та стучала по клавишам своего портативного компьютера, делая вид, что не прислушивается к их разговору, но, судя по ее напряженной позе, пожилая женщина не пропустила ни слова.

— Конечно, — ответила Керри-Энн. — Но не сейчас. Сначала я должна получить разрешение судьи.

Белла посмотрела на нее снизу вверх своими огромными печальными глазами.

— А когда это случится?

Керри-Энн вздохнула.

— Скоро, я надеюсь.

— Но когда же?

— Пока не знаю, родная. Это не от меня зависит. Как бы мне хотелось, чтобы это было не так!

— Разве ты не можешь поговорить с судьей?

— Все не так просто. Но я делаю все, что могу. Мамочка старается изо всех сил.

Нижняя губка у Беллы задрожала.

— Ты говоришь так каждый раз.

— Я знаю. — Керри-Энн сама готова была расплакаться. — Но я обещаю: как только разрешит судья, я приеду и заберу тебя.

— Откуда мне знать, что ты говоришь не просто так? Как тогда, помнишь, когда ты должна была забрать меня после праздника у Кэти, но так и не приехала? — Белла прищурилась.

Собственное детство представлялось Керри-Энн неким большим белым пятном, а вот ее дочь обладала острым умом и памятью. Белла помнила практически все, что случалось с ней чуть ли не с самого рождения. История, о которой она упомянула, произошла, когда она еще ходила в детский садик. Пока Белла была на дне рождения у подружки, Керри-Энн, воспользовавшись возможностью, обкурилась и поймала кайф, преуспев в этом настолько, что напрочь забыла о Белле. И вот теперь на нее опять нахлынуло острое чувство вины. Как она могла поступить так с собственным ребенком? Она снова посмотрела на миссис Сильвестр, молясь про себя, чтобы та ничего не услышала. Меньше всего сейчас ей было нужно очередное черное пятно в своем деле.

— Тогда я была больна, но теперь мне стало лучше, — сказала она, стараясь проглотить застрявший в горле комок. — Обещаю, это больше не повторится. Теперь ты во всем можешь на меня положиться. — Она обняла Беллу и прижала ее к себе. — Договорились? Ты по-прежнему моя маленькая девочка, правда? А я — по-прежнему твоя мамочка?

Бела кивнула в знак согласия, но ее хрупкие плечи поникли.

— Я хочу поехать с тобой домой прямо сейчас, мамочка. Пожалуйста! — Голосок дочки зазвенел пронзительно-жалобно.

Керри-Энн метнула очередной взгляд на миссис Сильвестр, которая теперь смотрела прямо на нее. Очень осторожно она поинтересовалась:

— Разве тебе не нравится у Джорджа и Кэрол? — Она изо всех сил старалась, чтобы голос ее прозвучал ровно.

Белла передернула плечиками.

— Они хорошие. — Она предпочитала не вдаваться в подробности, словно не хотела показаться неблагодарной, но когда, несколько раз, Керри-Энн видела ее с приемными родителями, она была с ними нежна и покладиста.

— А твои подруги в школе? Они тебе тоже нравятся, не так ли?

Еще один убедительный кивок.

— А еще я слышала, что у тебя есть новый кукольный дом. Он очень красивый? — У Керри-Энн разрывалось сердце, когда она перечисляла все плюсы жизни с Бартольдами, но при этом понимала, что сейчас Белле с ними лучше.

Интуиция не подвела ее и на этот раз — личико дочки просветлело.

— Ой, мамочка, ты непременно должна посмотреть на него! В нем есть мебель и все прочее. А Кэрол сделала мне для него занавески. И еще они сказали, что я могу завести котенка.

Керри-Энн кивнула и улыбнулась, хотя в сердце у нее открылась свежая кровоточащая рана.

Вскоре пришла пора расставаться. К тому времени они расправились с ленчем, который Керри-Энн привезла с собой в большом пакете — сэндвичи с тунцом, яблоки и «объедение» от Олли — его знаменитое печенье с шоколадной крошкой, — и вволю покатались на качелях и других аттракционах игрового комплекса «джунгли» в дальней части комнаты. Она держала задремавшую дочку на коленях, ей не хотелось отпускать ее от себя, и с каждым разом сделать это становилось все труднее.

Наконец откладывать неизбежное стало невозможно. Миссис Сильвестр деликатно, но настойчиво покашливала и многозначительно поглядывала на часы.

— Пора идти, маленькая. А мамочке еще предстоит долгий обратный путь домой. — Она поцеловала дочку в макушку.

Белла вцепилась в нее обеими ручонками и захныкала:

— Я хочу поехать с тобой.

— Не сегодня, маленькая. Но это будет очень скоро, обещаю. — Керри-Энн смахнула с глаз подступившие слезы. Привыкнуть к сценам расставания с дочерью она так и не смогла.

Белла заплакала, и Керри-Энн почувствовала, что начинает терять терпение.

— Ну же, доченька, перестань. Довольно. Ты уже большая девочка. Слишком большая, чтобы вести себя так. — Она поймала колючий взгляд, брошенный на нее миссис Сильвестр, и быстро сменила тактику. — Ты сделаешь кое-что для мамочки, если я тебя попрошу? Ты нарисуешь мне еще одну картину? А отдашь ее мне в следующий раз. Я была бы очень рада.

Белла молча кивнула, соглашаясь, устремив на мать печальный взгляд полных слез глаз.

Керри-Энн боялась, что у нее вот-вот разорвется сердце. Обняв и расцеловав дочь напоследок, она вылетела из комнаты, чтобы не… Что? Не накричать, не выплеснуть свое отчаяние на миссис Сильвестр? Схватить Беллу в охапку и броситься с ней наутек? Одно она знала точно: если она не уберется отсюда как можно скорее, то непременно сделает что-нибудь такое, о чем сильно пожалеет впоследствии.

Оказавшись снаружи, сквозь слезы, застилавшие ей глаза, она увидела джип Олли. Она заспешила к нему, спотыкаясь на ходу, как вдруг заметила темно-синий «мерседес», въезжающий на стоянку. Автомобиль остановился, дверца со стороны водителя распахнулась, и оттуда выбрался высокий темнокожий мужчина. Джордж Бартольд. Мгновением позже со стороны пассажира показалась его супруга, Кэрол, стройная и изящная, как статуэтка, женщина. Ее волосы были заплетены в маленькие косички, уложенные на затылке в высокую прическу, похожую на корону какой-нибудь могущественной жрицы. Они или не рассчитали время, или же специально приехали за Беллой пораньше, намереваясь напомнить Керри-Энн, кто здесь главный. Решив, что верно последнее, она мгновенно вскипела от гнева.

Они тоже заметили ее и обменялись друг с другом настороженными взглядами, прежде чем приблизиться к ней. Джордж Бартольд даже любезно улыбнулся, пожимая ей руку.

— Здравствуйте, Керри-Энн. Рад вас видеть. А вы хорошо выглядите! — Он был высок и респектабелен, с едва наметившейся лысиной на макушке, и кожа у него была такого же цвета, кофе с молоком, как и у его супруги. Он был из тех дантистов, что внушают пациенту спокойствие и уверенность в том, что с корневым каналом его зуба будет все в порядке — и сейчас Керри-Энн чувствовала себя именно такой пациенткой. — Как все прошло? — поинтересовался он, кивнув в сторону клиники.

— Прекрасно, — процедила Керри-Энн сквозь зубы.

— Мы приехали чуточку раньше, чем обычно, — пояснила Кэрол Бартольд, словно это и так не было ясно. — У одной девочки из класса Беллы день рождения, она устраивает маленькое торжество, и я знаю, что Белла не хотела бы пропустить его ни за что на свете. — В ее голосе улавливалось дружелюбие, пусть даже минимальное, а вот высокомерный взгляд говорил совсем о других чувствах. Только потому, что ты родила этого ребенка, у тебя нет права разрушить его дальнейшую жизнь.

Керри-Энн душил гнев.

— Нет, конечно, мы бы страшно не хотели этого. Упаси ее Господь провести лишнюю минуту в обществе родной матери, когда она может объедаться тортом на дне рождения или играть в «прицепи ослу хвост»[52] с какой-нибудь дурочкой из ее класса.

Джордж попытался перевести все в шутку, он, натужно рассмеявшись, заметил:

— «Прицепи ослу хвост»? Мы тоже играли в нее в свое время. А сейчас детвора предпочитает клоунов, скачки на пони и залы игровых автоматов. — Но его любезная улыбка была бессильна скрыть внутреннее напряжение.

— Знаете что? Все это дерьмо собачье. Я не собираюсь стоять тут и любезничать с вами, делая вид, что не понимаю, что здесь происходит, — взорвалась Керри-Энн. — Вы что же, думаете, что можете отнять у меня дочь? Подкупить ее кукольным игрушечным домиком, котенком и походом в океанариум, чтобы она захотела остаться с вами? Я — ее мать. И она будет жить со мной, а не с вами, придурки вы этакие. Понятно?

Глаза Кэрол засверкали, и она судорожно вздохнула, отчего ноздри у нее раздулись, как у дракона. Джордж, по-прежнему не теряющий надежды уладить дело миром, повернулся к супруге и сказал:

— Почему бы тебе не подождать в машине, милая? А я пойду приведу Беллу.

Тон собственника, каким он говорил о ее дочери, был для Керри-Энн хуже удара исподтишка. Будь у нее в руках что-либо потяжелее сумочки, она непременно бы стерла ухмылку с его лица. А он смотрел на нее в упор и говорил своим хорошо поставленным голосом:

— Я понимаю, вы расстроены. Но мы должны забыть о своих чувствах и думать о том, что лучше для Беллы. Кэрол и я считаем, что ей лучше остаться с нами. Я знаю, вы с этим не согласны, вот почему последнее слово остается за судьей.

Керри-Энн так разъярилась, что на мгновение лишилась дара речи. И только когда доктор Бартольд отошел от нее на приличное расстояние, она вновь обрела способность говорить. Не соображая от злости, что делает, она громко, во всю силу своих легких, крикнула ему вслед:

— Вот, значит, как? Ну так поцелуй меня в зад!

И в это самое мгновение она увидела, как из дверей здания выходит миссис Сильвестр, держа за руку Беллу. Миссис Сильвестр замерла на месте, глядя на Керри-Энн, и на ее круглом лице отразились шок, изумление, впрочем быстро сменившееся хмурым неодобрением.

* * *

Олли прилагал все усилия, чтобы успокоить Керри-Энн, когда они ехали домой.

— Ты не виновата. Кто угодно вышел бы из себя, если бы у него попытались отнять ребенка. — И добавил еще более жестким тоном: — Если бы это был я, дело, скорее всего, закончилось бы тем, что пришлось бы вызывать полицию.

Представив, как на добродушного Олли копы надевают наручники, Керри-Энн рассмеялась сквозь слезы.

— Не обижайся, но такая картина как-то не укладывается у меня в голове, — сказала она ему.

— Ага, значит, ты все еще считаешь меня маменькиным сынком? — По-видимому, он не на шутку обиделся.

— Нет, не считаю, но и на бандита ты не похож и должен радоваться этому, — с некоторым раздражением парировала она. — В этом мире люди делятся на две категории, Олли. Одни — такие, как ты, несут в себе солнечный свет. А другие, такие, как я, превращают в дерьмо все, до чего могут дотянуться.

Олли направил «виллис» на левую полосу, чтобы избежать затора на выезде из города, к которому они приближались.

— Единственная вещь, которая мне не нравится в тебе, — это то, что ты не веришь в себя, — заявил он.

Она метнула на него яростный взгляд.

— Назови мне хоть одну причину, но которой я должна это делать.

— Ну, во-первых, потому что в тебя верю я. Я вижу, что ты стараешься изо всех сил. И не только в том, что касается твоего ребенка. Ты должна гордиться тем, чего добилась, а еще тем, что не собираешься сдаваться. Держу пари, оказавшись на твоем месте, этим могли бы похвастаться немногие.

Тут Олли прав, неохотно признала она. Хотя, подобно многим наркоманам, она всегда была в шаге от того, чтобы вновь сорваться в пропасть.

— Хотела бы я обладать твоей уверенностью! — буркнула она.

— Это вроде как печь торт, — продолжал он. — Не всегда обязательно строго следовать рецепту. Нужно учиться доверять своим инстинктам.

— Даже если это инстинкты неудачника?

— В глубине души ты всегда знаешь, как поступить правильно, даже если и не всегда поступаешь согласно этому знанию.

Керри-Энн ответила ему слабой улыбкой.

— А ты — умный парень, должна тебе сказать.

— На этот счет мне ничего не известно, — пробормотал он, краснея от смущения.

— И ко всему еще и очень симпатичный, — пустила она пробный шар.

Румянец на щеках Олли стал ярче. Когда он краснел, жар заливал не только его щеки, но и все лицо и шею, от адамова яблока до корней его непослушных волос.

— Рад, что ты так думаешь, — тихо произнес он, метнув на нее взгляд, в котором читалось отчаянное желание, и она тут же пожалела, что заговорила об этом.

Она села в калошу. Опять. Нет никакого смысла поощрять его. Разве что…

Прежде чем она успела додумать эту мысль до логического завершения, их подрезал какой-то засранец на черном БМВ, разогнавшийся до девяноста миль в час, который едва не зацепил их бампером, юркнув на полосу как раз перед ними. Керри-Энн послала ему вслед ругательство, и мысли ее вернулись к Бартольдам.

Ах, если бы только она сумела удержать язык за зубами! А теперь миссис Сильвестр наверняка составляет отчет о ее поведении, и Керри-Энн знала, что в нем будут присутствовать такие фразы, как «…трудности в социальном общении», «…неумение контролировать свои порывы», «…необходимо развивать умение владеть собой». Она уже столько раз видела их раньше в табелях успеваемости и характеристиках, составленных на нее за долгие годы.

Уже стемнело, когда они вернулись в Лагуну Голубой Луны. Еще через пятнадцать минут они остановились перед домом Линдсей. Олли припарковался на подъездной дорожке и выбрался из машины, чтобы проводить ее до дверей. Керри-Энн уже открыла рот, чтобы поблагодарить его и извиниться за то, что оказалась никудышной собеседницей на обратном пути, когда он сделал нечто совершенно неожиданное и совершенно ему не соответствующее.

Он поцеловал ее.

Керри-Энн опешила настолько, что даже не сопротивлялась. Еще более удивительным оказалось то, что она ответила на его поцелуй. Олли, конечно, не был секс-символом, но целоваться умел, уж в этом у нее не было никаких сомнений. Он властно накрыл ее губы своими, положил ей руку на затылок, прижал к себе, и она поняла, что растворяется в нем. Как давно ее в последний раз вот так целовал мужчина… так нежно прикасался к ней? Пожалуй, такого с ней не случалось со времен Иеремии.

На этот раз, когда они наконец оторвались друг от друга, жарким румянцем полыхали уже щеки Керри-Энн.

— Господи Иисусе! Это еще что за новости? — негромко и неуверенно пробормотала она.

Улыбаясь, Олли ответил, покачивая головой:

— Ума не приложу.

Она нисколько не сомневалась, судя по выражению его лица, что и для него происшедшее стало полной неожиданностью.

— На сей раз я тебя прощаю, — с притворной строгостью сказала она. — Но не смей вновь делать что-то подобное. — По крайней мере, не на виду у моей сестры. — Иначе в следующий раз кто-то все-таки вызовет полицию.

— Слушаюсь, мэм. — Он покорно отступил на шаг, но на его губах по-прежнему играла улыбка.

Мгновением позже он уже шагал к своему джипу, насвистывая какой-то веселый мотивчик, сунув руки в карманы и довольно улыбаясь.

Глава восьмая

Олли пек торт. Причем это был не просто торт, нет, это должно было стать его самым выдающимся произведением искусства. Завтра Керри-Энн праздновала свой день рождения, тридцатый по счету, и для него это был шанс преподнести ей что-то такое, что она могла бы увидеть, попробовать и чем могла бы насладиться. Этот подарок должен был показать, как Олли относится к ней.

Впервые за свои двадцать четыре года Олли влюбился. В прошлом у него, конечно, были девчонки, но теперь он понимал, что то была всего лишь разминка. Керри-Энн отличалась от них, как небо от земли, она была самой прекрасной и восхитительной из всех женщин, которых он когда-либо встречал. Она бывала в таких местах и делала такое, о чем он только слышал. Тем не менее в ней чувствовалась какая-то ранимость… даже надломленность. Несмотря на собственный небогатый опыт, Олли понимал, что должен защищать и оберегать ее. В присутствии Керри-Энн он превращался в рыцаря на белом коне, охраняющего свою прекрасную возлюбленную.

Вплоть до прошлого воскресенья он опасался, что его страсть неминуемо зачахнет, как несбыточная мечта. Но потом случилось нечто необыкновенное — поцелуй, который для него стал событием вселенского масштаба. И она не отпрянула, не замерла в напряжении, не отпустила какое-нибудь легкомысленное замечание, дабы охладить его пыл. Она поцеловала его в ответ. И поцелуй их длился целую минуту, не меньше. Она поцеловала его в ответ! Как если бы ей понравилось. Как если бы она была к нему неравнодушна.

Следует признать, впрочем, что с того момента она ничем не дала понять, что относится к нему не просто как к другу. На работе она по-прежнему отличалась свойственными ей живостью характера и насмешливой непочтительностью. Словом, Керри-Энн вела себя так, будто ничего необычного не произошло. Ей, наверное, просто нужно время, говорил он себе. Сейчас она слишком занята своей дочерью, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Он пытался увидеть в этом возможность для себя, а не препятствие. Он просто должен быть рядом с ней и помочь ей преодолеть временные трудности. Таким образом он покажет ей, что она всегда может на него рассчитывать. И когда-нибудь потом, через много лет, когда они станут уже совсем седыми и у них будут дети и внуки, оглядываясь назад, она улыбнется и скажет: «Именно тогда я и полюбила тебя».

«Итак, — одернул он себя, — теперь масло». Восемь столовых ложек или десять? А какую взять муку — кондитерскую или обычную? Или, может, испечь Настоящий Торт — из земляных орехов с пригоршней муки? В любом случае, это будет торт. Слоеный. С шоколадной стружкой и взбитыми сливками.

Доставая ингредиенты, Олли уже мысленно видел готовый торт. Впрочем, так он работал всегда: смутная идея, несколько ловких фокусов и набор продуктов, из которых в результате некоего процесса, суть которого, бывало, не понимал и он сам (для него рецепты были чем-то сродни музыкальной импровизации в джазе), — и вот из всего этого волшебным образом получалось то, что он затем выносил из кухни. И тогда он сам удивлялся произведению рук своих, не спеша приписывать себе успех, достигнутый не только по своей воле. За эти годы у него, разумеется, случались и неудачи, но он на них не зацикливался. «В каждом улове обязательно попадается сорная рыба», — говаривал его отец. Просто нужно набраться терпения и ждать своего шанса — именно так он вел себя с Керри-Энн.

Он уже заканчивал поджаривать лесные орехи, чтобы потом с помощью старого посудного полотенца снять с них шелуху, когда в кухню вошла его мать. Взгляд ее пробежался по столу, заваленному мисками, продуктами и всякими кухонными причиндалами, прежде чем остановиться на скорлупках от орехов, ровным слоем покрывавших потертый линолеум. Губы ее сложились в кривую улыбку, и она утомленно вздохнула. Фрида, «Фредди», Оливейра уже давно привыкла к тому, что кухня, после того как на ней покомандует ее младший сын, выглядит так, словно по ней прошелся ураган, а на полу рассыпано не меньше муки и сахара, чем содержится в том изделии, над которым он трудился. Она выдвигала только одно требование — убирать за собой. В течение тридцати лет занимаясь бизнесом, который вынуждал ее весь день оставаться на ногах, последнее, что ей было нужно, вернувшись домой, — это вооружаться веником и тряпкой и начинать уборку.

Все это, однако, не мешало ей питать слабость к своему младшему сыну.

— Тебе помочь? — поинтересовалась она.

Олли поднял голову и взглянул на нее с улыбкой, способной растопить полярные льды.

— Сам справлюсь, мам. Почему бы тебе не присесть и не отдохнуть? Я приготовлю тебе чай. Одну секунду, сейчас закончу и сразу поставлю чайник.

— Да, чаю я бы выпила с удовольствием. — Мать потянулась было за чайником, но Олли перехватил ее руку.

— Присядь, — распорядился он.

Улыбаясь, она откинула со лба прядь вьющихся рыжих волос, которые с возрастом обрели цвет старой меди, и присела на стул подле кухонного стола — тот самый, списанный со старого парохода. Этот стул пережил больше бурь и потрясений, когда на нем восседали ее шумные отпрыски, чем когда он плавал по морям и океанам.

— В тебе уже чувствуется большой начальник, — шутливо заметила она, с любовью глядя на него.

Олли ласково улыбнулся ей и смахнул горсть ореховых скорлупок в раковину.

— У меня была хорошая учительница. — У них в семье ходила шутка, что Фредди не может пройти спокойно даже мимо пустого стула, не объяснив тому, что тот должен делать.

Она рассмеялась.

— Не стану спорить. — С такой оравой ей поневоле приходилось быть не только экономной и умелой, но еще и властной хозяйкой, хотя всем ее отпрыскам всегда доставались равные порции объятий и поцелуев. — Но одному Богу известно, откуда у тебя талант к кулинарии, — уж точно не от меня. — Фредди называла себя «приличной стряпухой», но заниматься выпечкой у нее не было ни времени, ни желания. — И не от твоего отца. — Она коротко рассмеялась и покачала головой. — В тот единственный раз, когда я оставила его одного на кухне, как раз после рождения Теи, он чуть не спалил весь дом, пытаясь поджарить цыпленка.

— Скорее уж этого можно было ожидать от Теи, — откликнулся он: в их семье старшая сестра славилась тем, что с ней вечно случались всякие несчастья.

— Ну, ты же знаешь поговорку насчет яблока, которое падает недалеко от яблони.

Так оно, наверняка, и происходит, хотя Олли понятия не имел, недалеко от какой яблони упал он сам. Внешне он походил на обоих родителей, а во всем остальном… С таким же успехом он мог оказаться инопланетянином, случайно заброшенным в эту временами буйную, но тем не менее совершенно обычную семейку. Во-первых, он стал первым из мужчин рода Оливейра, кто предпочел сушу плаванию по морю. Пусть даже трое его старших братьев — слесарь-сантехник, офицер полиции и торговый представитель — тоже не стали продолжателями семейного бизнеса, но они, по крайней мере, в свободное время обожали рыбачить. Как, впрочем, и его сестры — Кэти однажды выгрузила с борта отцовской лодки на берег тридцатифунтового рифового окуня, а Тереза, которая жила в Айдахо с мужем и детьми, пристрастилась к ловле рыбы нахлыстом[53]. Олли был единственным в семье, кто не желал иметь ничего общего с рыбой, разве что любил ее есть.

Тем не менее по будням он каждое утро вставал ни свет ни заря, чтобы помочь отцу выгрузить на берег улов, а потом садился в семейный фургон и отвозил рыбу оптовым покупателям. Так что к тому времени, когда он появлялся в книжном кафе, приняв душ и переодевшись, он уже успевал переделать уйму работы.

— Должно быть, она — нечто особенное, — заметила мать, наблюдая за тем, как он орудует на кухне.

На лице у нее было написано многозначительное понимание, хотя о Керри-Энн он не рассказывал ей ничего, кроме того, что ему нравится работать с ней в паре. Значит, или в словах Фредди, когда она утверждала, что знает, чем занимаются ее отпрыски, даже не видя их, была доля истины, или же Линдсей просветила ее на этот счет.

— Видишь ли, я пообещал Линдс, что принесу десерт. Ну а поскольку это все-таки день рождения, то… — Он старался всем своим видом убедить мать в том, что у нее не может быть ни малейшего повода для беспокойства. Она знала лишь, что Линдсей устраивает дома маленькую пирушку, на которую был приглашен и ее сын. На плите засвистел чайник. Олли выключил газ и налил кипятка в заварочный чайник.

— Уверена, твой шедевр произведет неизгладимое впечатление. — Самая обыкновенная фраза, но в ней содержался скрытый намек.

— Ну, ты же понимаешь, все-таки круглая дата — тридцать лет. Это не совсем рядовая вечеринка, верно? — доставая кружку из шкафчика над раковиной, жизнерадостно откликнулся Олли, несмотря на предательский холодок в животе.

Мать улыбнулась и кивнула.

— Тридцать? И только? Я бы дала ей больше.

«Ага, начинается!» — подумал он.

— Это потому, что ты ее не знаешь.

— Почему же, она показалась мне довольно милой. — Это было универсальное замечание, которое мать отпускала в адрес как подружек его самого, так и его братьев, если они почему-либо ей не нравились.

Олли налил чаю матери, не сводя с нее внимательного взгляда, и поставил кружку перед нею. Ее лицо ничего не выражало, вот только морщинки в уголках губ стали глубже. Скорее всего, она размышляла, насколько серьезно он увлекся женщиной, для которой печет торт в субботу вечером, тогда как прочие молодые люди в его возрасте в это время развлекаются вовсю.

— Она действительно очень милая, — с некоторым вызовом произнес он. — Если хочешь знать, у нас с ней много общего.

— В самом деле? — Слегка изогнутая бровь и ничего более.

Он бесстрашно бросился в омут:

— Да, она очень даже ничего. Она меня заводит, если ты понимаешь, о чем я.

— Неужели? Никогда бы не подумала.

В голосе Олли проскользнули отчетливые нотки недовольства.

— Откуда тебе знать, какая она? Ты ведь виделась с ней один-единственный раз. — Несколько недель назад Фредди заглянула в книжный магазин, чтобы забрать книгу, которую заказывала.

Фредди ответила все тем же невозмутимым тоном:

— Я всего лишь хотела сказать, что ты и она — совершенно разные люди.

— Ну, она же не виновата в том, что ее так воспитывали, правда? — Он с такой силой опустил сахарницу на стол, что у той задребезжала крышечка.

— Нет, полагаю, не виновата. — Похоже, Фредди задумалась над собственными словами, насыпая себе в чай ложечку сахара и медленно размешивая его. — Но, сынок, если я чему-нибудь и научилась в этой жизни, так это тому, что большинству людей не удается убежать от своего воспитания. Я не хочу сказать, что у нее совсем нет достоинств, но, судя по тому, что рассказала мне Линдсей, в ее жизни неприятностей было больше чем достаточно.

На щеках у Олли заиграли желваки. Черт бы побрал Линдсей и ее длинный язык!

— Это все в прошлом, — сердито парировал он.

— Ты так уверен в этом? — поинтересовалась мать, поднося к губам дымящуюся кружку.

Он попытался найти нужные слова, чтобы она поняла. Он должен все сделать для этого.

— Ты забыла о том, каким я сам был в школе? Но ты и папа не поставили на мне крест. Вы дали мне возможность исправиться. Так почему же ты лишаешь Керри-Энн такого шанса?

— Я ничего не забыла. — Взгляд светло-голубых глаз Фредди скрестился с его взглядом поверх кружки с чаем. — Но тогда тебе было только шестнадцать, и тебе нужно было дать всего лишь хорошего пинка, чтобы выбить из тебя дурь. А вот с некоторыми все не так просто. Есть люди, которые борются всю жизнь, но у них ничего не получается.

Слова матери еще долго звучали у него в ушах, даже после того, как она допила чай и ушла спать.

* * *

— Олли, какая прелесть! — воскликнула Линдсей, открывая на следующий вечер коробку с тортом и глядя на то, что Олли считал на данный момент своим лучшим творением. Четыре коржа были проложены взбитыми сливками, глазированы сверху горьким шоколадом и посыпаны молотыми орехами. — На сей раз ты действительно превзошел самого себя.

— Ты уверен, что там, внутри, нет обнаженной леди, которая только и ждет, чтобы выскочить наружу? — С этими словами мисс Хони придвинулась поближе к торту.

— Неужели нам придется ждать окончания ужина, чтобы попробовать это чудо? — пошутил Грант и заработал ласковый шлепок ладонью от Линдсей, когда попытался подцепить пальцем шоколадную глазурь.

Единственная, кто лишился дара речи от изумления, была сама именинница. Керри-Энн смотрела на торт так, словно никогда не видела ничего подобного, а Олли изо всех сил старался не слишком откровенно пожирать ее глазами. Еще никогда она не казалась ему такой красивой. На ней были черные вельветовые джинсы и темно-синяя блузка с широкими рукавами из какой-то полупрозрачной ткани, расшитой золотой нитью, которая колыхалась на ней при каждом движении и сквозь которую угадывался контур черного бюстгальтера. На каждую руку она надела по нескольку цветных браслетов с отполированными до зеркального блеска брелоками, которые то и дело звенели и загадочно поблескивали. Он заметил, что на этот раз ее макияж был приглушенным и не портил природную красоту Керри-Энн и что розовые пряди в ее волосах почти совсем поблекли, открывая их естественный рыжеватый цвет. От нее приятно пахло — это был какой-то цитрусовый аромат.

Олли постарался напустить на себя небрежный и равнодушный вид, но сердце гулко билось у него в груди, а в голове неотвязно крутились мысли: «Не сочтет ли она, что это уж слишком? Не кажусь ли я ей чрезмерно назойливым? Быть может, стоило подарить ей открытку с поздравлением и флакон духов?»

— Мне еще никогда не дарили торты, испеченные специально по случаю моего дня рождения, — наконец разлепила губы Керри-Энн.

Куда-то подевалась ее самоуверенность крутой девчонки, которая служила ей маской. Она казалась мягкой и ранимой, как в тот день, когда он возил ее на свидание к дочери. В это мгновение он заметил в ней черты маленькой девочки, которой она была когда-то, грустной и одинокой, чьи дни рождения были скучными и обыденными, потому что никто не давал себе труда поздравить ее, вкладывая в это свое сердце. Она повернулась к Олли:

— Не стоило так стараться из-за меня.

Он вдруг смутился, сам не зная отчего.

— Эй, тридцать лет исполняется не каждый день, и эта дата заслуживает чего-нибудь большего, нежели дежурная поздравительная открытка, разве нет? — пробормотал он, стараясь перевести все в шутку.

Керри-Энн закатила глаза с таким видом, словно тридцать — это уже очень древний возраст.

— Не напоминай мне об этом.

Они обменялись взглядами, что не осталось незамеченным Линдсей, судя по тому, как пристально она посмотрела на них. Олли ощутил глухое недовольство. Он всегда относился к Линдсей как к старшей сестре. Пожалуй, это было недалеко от истины, поскольку его собственные, родные сестры, Тереза и Кэти, всегда с удовольствием совали нос в его личную жизнь.

Они перешли в гостиную, где принялись чинно потягивать напитки, отщипывая кусочки от канапе с сыром и крекеров. Когда наконец ужин был готов, Линдсей пригласила всех к столу, заранее принося извинения:

— Не могу обещать, что это будут самые вкусные блюда, которые вы когда-либо пробовали. Готовлю я намного хуже своей сестры, — и она жестом указала на Керри-Энн, опустившую голову, чтобы не выказать удовольствия, которое доставил ей неожиданный комплимент, — но, по крайней мере, ничего не подгорело, и выглядит все вполне съедобно.

Грант верноподданнически заметил:

— Я уверен, все это необычайно вкусно.

— Горячее не может быть сырым, так что — прочь сомнения. Я буквально умираю с голоду, посему всю эту свинину готова проглотить сама, в один присест, — заявила мисс Хони, жестом показывая на центр стола, где стояло большое блюдо с ветчиной. — Это все проклятая диета, — проворчала она, не обращаясь ни к кому конкретно и откидываясь на спинку своего стула, стоявшего во главе стола. — Тем, что мне можно, не накормишь и чихуахуа.

— Она вступила в Общество борьбы с лишним весом, — прошептала Керри-Энн на ухо Олли, на что тот благородно заметил:

— Да бросьте вы, мисс Хони! Вам совершенно ни к чему сбрасывать вес. Мужчинам нравятся женщины с выпуклостями в нужных местах.

Большего она и желать не могла.

— В таком случае я съем по две порции всего, а завершу пиршество большим куском этого замечательного торта. В конце концов, на диету я могу сесть и завтра.

— Или никогда, — подхватила Керри-Энн. — Я согласна с Олли. Вы выглядите безупречно, мисс Хони.

— Увы, ты — единственная в этом доме, кто придерживается такого мнения, — и мисс Хони послала Линдсей убийственный взгляд.

— Мне тоже кажется, что вы прекрасно выглядите, — поспешила отвести от себя все подозрения Линдсей. — Меня беспокоит ваше здоровье, только и всего. Помните, что сказал врач? Если вы не будете следить за своим давлением, придется прибегнуть к таблеткам и уколам.

Гримаса недовольства на лице мисс Хони сменилась раскаянием.

— Я знаю, сладкая моя. И я обещаю вести себя хорошо. Начиная с завтрашнего дня. А сегодня вечером я намерена насладиться каждым кусочком того объедения, которое ты приготовила.

Пока гости рассаживались за столом, Линдсей вернулась в кухню, чтобы вынуть из духовки булочки. Грант отправился за ней и принес недостающие тарелки, которые раздали по кругу. Было совершенно очевидно, что Линдсей постаралась на славу. Еда оказалась столь же вкусной, сколь и обильной. Помимо запеченного окорока, она приготовила картофельное пюре, глазированную морковь и отварную брюссельскую капусту.

— Должен сказать тебе, Линдс, что я потрясен. Наелся до отвала. Ты превзошла саму себя, — сказал ей Олли. Повернувшись к Керри-Энн, он добавил: — Видишь? Пришлось ждать, пока не появишься ты, чтобы она проявила свои таланты.

Керри-Энн улыбнулась, глядя на сестру.

— Я доставила тебе столько хлопот! Извини, пожалуйста.

— Какие хлопоты, о чем ты говоришь? — запротестовала Линдсей. — Последний раз мы вместе праздновали день рождения, когда ты была совсем маленькой. Уже только поэтому у нас сегодня особенный день. — В пляшущих огоньках свечей ее лицо буквально светилось радостью.

Мисс Хони ударилась в воспоминания. Обращаясь к Керри-Энн, она стала рассказывать:

— Каждый год на твой день рождения мы варили кучу сосисок для хот-догов, а я готовила кекс «Дункан Хайнс». — Она метнула извиняющийся взгляд на Олли. — Во всяком случае, нечто похожее на него.

— А где была в это время наша мать? — поинтересовалась Керри-Энн.

— Кто знает? Скорее всего, на работе, — небрежно откликнулась Линдсей, явно давая понять, что считает эту тему неподходящей для праздничного застолья.

Олли уже заметил, что она не любит вспоминать о своем детстве.

— Надеюсь, она не сбывала наркотики в то время, когда должна была приглядывать за своими детьми?

Реплика Керри-Энн была встречена мертвым молчанием. Но Олли догадался, что отравленную стрелу она направила, скорее, в себя, чем в свою мать. Правда, заметил он и то, что на скулах Линдсей выступили красные пятна.

— Не без этого, полагаю, — согласилась старшая сестра. — Кому-нибудь подложить еще картошки? — Она взяла в руки глубокую тарелку с картофельным пюре и обвела присутствующих деланно жизнерадостным взглядом. Но улыбка ее казалась приклеенной.

Грант поспешил ей на помощь.

— Не откажусь от добавки, — с жаром подхватил он и потянулся к тарелке. — Не помню уж, когда я ел такое вкусное пюре. В чем тут секрет?

— Пахта, — в один голос ответили Олли и Линдсей.

Напряжение спало, и все рассмеялись.

Когда с ужином было покончено и со стола убрали грязные тарелки, в гостиную внесли торт, уставленный горящими свечками. Присутствующие затянули «Happy Birthday», и Керри-Энн деланно нахмурилась, хотя все видели, что в глубине души она страшно довольна. К столу подтянулись даже кошки и собака: Фагин и Эстелла терлись о ноги и сновали между стульями, а Честер громко лаял, радуясь царящей суматохе. Потом торт разрезали на кусочки, и за столом воцарилось молчание, прерываемое восторженными охами и вздохами. Даже Олли понравился результат своего труда, и он надеялся, что Керри-Энн оценит его старания по достоинству.

После того как были вручены подарки — шарфик из набивной ткани яркой расцветки от мисс Хони, духи от Гранта и чудесный, пусть и простенький, свитер от сестры, — Линдсей предложила сыграть в «Монополию». Олли уже готов был плюхнуться в кресло у карточного столика в гостиной, как вдруг, к своему невероятному удивлению, он услышал собственный голос:

— Откровенно говоря, после столь обильного угощения я не прочь немного проветриться. — Он повернулся к Керри-Энн. — Что скажешь? Хочешь прогуляться?

— Конечно, почему нет? — согласилась она.

Олли заметил, как Линдсей метнула в их сторону встревоженный взгляд, но решил не обращать на это внимания. Разве он виноват в том, что для нее это проблема?

Не успели они выйти наружу, как он повернулся к Керри-Энн.

— Мне кажется или наступило таки некоторое похолодание? — Судя по его тону, он явно имел в виду не температуру на улице.

Керри-Энн пожала плечами и приостановилась, чтобы прикурить сигарету. Она набросила на плечи патагонскую парку, принадлежащую Линдсей, небрежно обмотав шею ярким шарфом из набивной ткани, который подарила ей мисс Хони. Сделав глубокую затяжку, она выдохнула струю дыма и сказала:

— А чего ты ожидал? Я — женщина с пестрым прошлым, а ты — наивный юноша с широко распахнутыми глазами. Во всяком случае, именно так видится положение вещей моей сестре. — В ее голосе прозвучала горечь, а не гнев, и это ему не понравилось.

— Я не столь наивен, как ты полагаешь, — с вызовом ответил Олли, когда они двинулись по тропинке вдоль отвесных скал.

— Я же не сказала, что это я так думаю. Кстати, кекс был просто изумителен.

— Это был торт, если на то пошло.

— Между ними есть разница?

— Кексы пекутся только из муки, а торт — из молотых орехов с капелькой муки. — Он с силой сунул руки в карманы своей штормовки, жалея, что не догадался надеть что-нибудь потеплее. Здесь по вечерам было холодно, намного холоднее, чем вдали от побережья, ведь с океана постоянно дул ветер. — Хлопот с ним, правда, немного больше, но мне хотелось подарить тебе на день рождения что-нибудь особенное.

— Твой подарок и получился особенным. — Немного помолчав, Керри-Энн добавила едва слышно: — Но давай на этом и остановимся, хорошо?

Он сразу же понял, что она имеет в виду, и сердито поинтересовался:

— Из-за Линдсей, что ли?

— И да и нет. Не то чтобы я чувствую, что должна отчитываться перед нею. Но она права, Олли. Я тебе не пара. У тебя впереди вся жизнь, а я до сих пор пытаюсь сложить вместе то, что осталось от моей. — Она покачала головой. — У нас ничего не выйдет. Я просто-на просто утяну тебя за собой вниз.

— Может быть, у меня тоже есть что сказать по этому поводу? — Олли уже надоело, что все остальные пытаются решать, что для него лучше, — мать, Линдсей, а теперь вот еще и Керри-Энн.

А Керри-Энн не стала отвечать. Она лишь тихонько вздохнула и вновь затянулась дымом, а потом сказала:

— Клянусь, это — моя последняя сигарета. Я всегда говорила, что когда мне исполнится тридцать, а я все еще буду курить, то тут же брошу. Так что никаких больше оправданий, верно? — Она бросила окурок на землю, раздавила его каблуком, а потом подняла то, что от него осталось, и сунула в карман парки Линдсей.

Дальше они шагали в молчании, и тишину нарушал лишь шелест высокой травы под ногами да приглушенный рев прибоя далеко внизу. По океанской глади до самого горизонта побежала лунная дорожка. Почему-то, глядя на нее, Олли вдруг вспомнил знаменитую композицию группы «Лед Зеппелин» «Лестница в небо».

Но подняться по ней с Керри-Энн у него не получалось.

По характеру Олли был жизнерадостным человеком — кое-кто даже называл его солнечным. Его было трудно рассердить, зато он легко прощал. Даже ребенком он практически никогда не устраивал истерик и редко впадал в отчаяние. Но сейчас в нем поднималась волна обиды и недовольства. Он был уверен, что Керри-Энн никогда не сказала бы этих жестоких слов, если бы не сестра. Кроме того, была еще и мать со своими мрачными пророчествами. «К черту их обеих!» — сказал он себе.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, Олли схватил Керри-Энн за плечи и развернул ее лицом к себе.

— Послушай, мне надоело, что каждый встречный и поперечный указывает, как мне жить. Я — взрослый человек, и мне не требуется разрешение твоей сестры, пусть даже она — мой босс. Кстати, я не думаю, что ты оказываешь на меня дурное влияние. Если хочешь знать, я считаю тебя замечательной женщиной.

— Вот как? — Керри-Энн запрокинула голову и смотрела на него с непонятным и непроницаемым выражением лица.

— Да. А что, тебе и это не нравится? — Олли почти кричал, обида и злость душили его.

Намек на улыбку.

— Ты говоришь это не только потому, что сегодня — мой день рождения?

Вместо ответа он привлек ее к себе, обнял и поцеловал. На этот раз Керри-Энн не только не сопротивлялась, она ответила на его поцелуй, обняв его руками за шею и еще крепче прижимая к себе, и губы ее податливо раскрылись ему навстречу. Они оказались такими мягкими, теплыми и страстными, что он едва устоял на ногах, хотя колени у него подгибались. От нее пахло сигаретным дымом, совсем чуть-чуть, и по какой-то причине это лишь еще сильнее возбудило его. А она таяла в его объятиях и отвечала на его ласки так, как ему виделось в своих фантазиях.

Если бы они были в помещении, за запертыми дверями, он нисколько не сомневался в том, что они зашли бы дальше. Но вместо этого он лишь крепче обнял ее, словно боялся, что следующий порыв ветра смахнет их обоих с утеса вниз. Они долго стояли так, Олли гладил ее по голове, а Керри-Энн спрятала лицо у него на груди, и ее волосы, которые трепал ветер, то и дело закрывали ему лицо.

— С днем рождения, — прошептал он ей на ухо.

* * *

Керри-Энн чувствовала себя растерянной и ошеломленной, возвращаясь домой после того, как проводила Олли. «Что происходит?» — спрашивала она себя. Поначалу Олли был для нее всего лишь юношей, с которым приятно общаться; она знала, что он неравнодушен к ней, но и представить себе не могла, что дело зайдет так далеко. Но все изменилось после их первого поцелуя. С тех пор она обнаружила, что думает о нем намного больше, чем следовало бы, причем воспринимает его не только как друга. На работе ей удавалось скрывать свои чувства под маской развязной отчужденности, но этим вечером, когда Олли вновь поцеловал ее, она вдруг поняла, что хочет большего. Конечно, Олли не был самым лучшим мужчиной на свете, но не был он и мальчиком. В том, как он обнимал ее, не было ничего ребяческого, а от его поцелуев по ее телу пробежала жаркая волна, смывшая последние доводы рассудка. Разумеется, ему, в отличие от нее, недоставало опыта, но он инстинктивно понимал, чего хочет женщина и как сделать ей приятное.

Но что это означало для нее и во что могло вылиться? Она подозревала, что дело не только в том, что она довольно долгое время была лишена сексуального удовлетворения. И это сильно ее беспокоило. Потому что последнее, чего бы ей хотелось, — это разбить ему сердце.

Она вошла в гостиную и обнаружила Линдсей, Гранта и мисс Хони сидящими вокруг карточного столика и увлеченно играющими в «Монополию». Линдсей подняла голову и поинтересовалась:

— А где Олли?

— Ему пора было возвращаться домой. Он попросил еще раз поблагодарить тебя за чудесный ужин. — Керри-Энн избегала взгляда сестры, вешая ее парку на крючок возле двери, так как опасалась, что по выражению ее лица та поймет, что ее вечерняя прогулка с Олли была не такой уж невинной. И по этой же причине Олли предпочел не возвращаться в дом Линдсей.

Линдсей, похоже, растерялась.

— В самом деле? Интересно, чем вызвана такая спешка?

Керри-Энн передернула плечами.

— Понятия не имею.

Но подобный ответ Линдсей не удовлетворил.

— Но он объяснил хоть что-нибудь? Это совсем не в духе Олли — уйти, не сказав ни слова. Надеюсь, ничего плохого не случилось.

— Он уже большой мальчик и может сам позаботиться о себе, — ответила Керри-Энн намного резче и суше, чем намеревалась и, подняв голову, увидела, что сестра смотрит на нее с раздражением и недоумением.

Линдсей предпочла промолчать, за что Керри-Энн была ей искренне благодарна. Сестра ограничилась лишь тем, что сказала:

— Хочешь присоединиться к нам?

Керри-Энн подошла к столу.

— Кто выигрывает?

— Твоя сестра, — добродушно улыбнулась мисс Хони. — У нее уже есть отель на площади Парк-плейс, а я не могу уйти с Балтик-авеню даже ради спасения собственной жизни.

Грант улыбнулся, глядя на Керри-Энн.

— «Монополия» пробуждает в ней дух соперничества и инстинкт завоевателя.

— Я вижу, — сказала Керри-Энн, глядя на стопку разноцветных фишек, лежавших перед Линдсей.

— Учти, внешность обманчива, — поддразнил ее Грант. — Под этой мягкостью скрывается железная воля.

— Это значит, что, как правило, выигрывает она, а нам остается лишь завидовать, — рассмеялась мисс Хони.

— Ах, если бы так же легко все было и в реальной жизни! — со вздохом обронила Линдсей. — Я могу построить отель на Парк-плейс, но не могу запретить его строительство на своей земле. Быть может, стоит предложить мистеру Хейвуду сыграть со мной в «Монополию»? Победитель получает все. Я выигрываю, и он отступает.

— А что будет, если ты проиграешь? — полюбопытствовал Грант.

— Предпочитаю не думать об этом.

Веселое праздничное настроение после этих слов покинуло собравшихся.

Керри-Энн извинилась и отправилась спать, как вдруг до нее донесся голос мисс Хони.

— Знаете что? Пожалуй, я тоже откланяюсь. Я съела сегодня столько, что теперь меня клонит в сон. Так что продолжайте без меня. А поскольку я уже знаю, чем все закончится, то и сожалеть мне не о чем.

Мисс Хони догнала Керри-Энн в коридоре.

— Ты еще не видела моего нового ангелочка. Его доставили мне со вчерашней почтой, — сообщила она, беря Керри-Энн под руку. Мисс Хони все еще питала бОльшую слабость к интернет-аукциону «eBay», чем к жирной пище. — Пойдем посмотрим. Он — просто прелесть. Самый красивый из всех, что у меня есть.

Оказавшись во владениях мисс Хони, Керри-Энн, как всегда, почувствовала себя Дороти[54], выходящей из своего черно-белого домика в многоцветный мир волшебной страны «Техниколор»[55]. Комната была такой же яркой и эксцентричной, как и сама мисс Хони. Такому количеству сверкающих украшений и безделушек могла бы позавидовать любая рождественская елка. С дюжину пирамидок, подвешенных на леске в оконном проеме, по утрам переливались в лучах солнца. На стенах висели картины, прославляющие домашний уют. В углу стояло старинное зеркало в человеческий рост, в позолоченной раме, будто перенесенное сюда прямиком из борделя на Диком Западе. В нем отражались яркие павлиньи перья, стоящие в медной урне напротив. На двуспальной кровати, покрытой стеганым небесно-голубым покрывалом, лежали подушки всевозможных форм и размеров, а посередине красовалась обшитая бахромой подушка из красного атласа в виде сердечка.

Но в первую очередь внимание к себе приковывал стеклянный выставочный шкаф, занимавший целую стену. В нем и находилась знаменитая коллекция ангелов мисс Хони, числом более сотни, от самых маленьких, размером с наперсток, до таких, что едва помещались на полках. Те же, что не поместились, выстроились в ряд на комоде. Сделаны они были из разных материалов, начиная с папье-маше и заканчивая тончайшим фарфором, и собраны со всех уголков земного шара. Оловянные фигурки из Мексики, раскрашенные деревяшки из России, филигранные стекляшки с витой нитью из Австрии и разноцветные керамические изваяния из Италии. Здесь был даже старинный бронзовый подсвечник из Ирландии с хороводом херувимов, которые начинали кружиться в танце после того, как зажигались свечи.

— Ну, смотри, какая прелесть! — с благоговением проговорила мисс Хони, осторожно вынимая из шкафа свое последнее приобретение — крошечную фарфоровую фигурку с изумительно живыми чертами лица — и вкладывая ее в руки Керри-Энн. — Она похожа на тебя, когда ты была совсем еще маленькой.

— Меня называли как угодно, только не «прелесть», — заметила Керри-Энн и застенчиво улыбнулась.

Она опустилась на кровать, рассматривая ангела, лежавшего у нее на ладони. Перед ее мысленным взором вдруг поплыли туманные видения из прошлого. Ей показалось или она действительно вспомнила, как уже держала похожую фигурку, только ладошка у нее тогда была совсем маленькой.

— Не обижайся, но ты была сущей обезьянкой, и ничто не могло заставить тебя усидеть на месте. Ничто, кроме вот этих ангелочков. Однажды у одной деревянной фигурки отломилось крыло, — мисс Хони жестом показала на группу ангелов, вырезанных из пробкового дерева и приклеенных к деревянным подставкам, — и ты расплакалась так горько, как будто настал конец света. Ты сказала мне, что тебе очень грустно, потому что «…он не сможет улететь обратно на небеса с одним крылом».

— Должно быть, я была совсем маленькой, раз еще верила в рай, — заметила Керри-Энн.

— А что, ты больше не веришь в него? — Лицо мисс Хони опечалилось.

Керри-Энн отрицательно покачала головой, возвращая фигурку пожилой женщине.

— Я даже сомневаюсь, что верю в Бога. Как мне представляется, если Господь действительно существует, он, должно быть, отвернулся от меня, устав от моих выходок.

— Господь никогда не отвернется от нас, детей своих, особенно от тех, кто нуждается в нем больше всего. — Мисс Хони заправила Керри-Энн за ухо прядку рыжих волос, упавших ей на щеку, как, наверное, делала еще в те времена, когда Керри-Энн была ребенком. — Мы все делаем вещи, о которых потом сожалеем. Но ты должна смотреть вперед. Если ты не веришь в Бога, то, по крайней мере, верь в себя.

Керри-Энн улыбнулась.

— Вы рассуждаете совсем как Олли.

— Что же, у этого мальчика есть голова на плечах, пусть даже ты так вскружила ее, что он позабыл обо всем на свете.

Керри-Энн виновато потупилась. Беспокоясь о том, что скажет или подумает ее сестра, она будто забыла, что у мисс Хони тоже есть глаза. И пусть в этих глазах с огромными накладными ресницами и голубовато-зелеными тенями на веках светились лишь понимание и участие, Керри-Энн все равно ощутила необходимость объясниться.

— Я не ловлю его на крючок, чтобы потешить свое самолюбие. Я знаю, что Линдсей думает именно так, но… но он на самом деле нравится мне.

— А кому бы он не понравился? Этот мальчик знает, как следует обращаться с леди.

Керри-Энн не могла не согласиться с пожилой женщиной.

— Что касается моих знакомых парней, я считала себя счастливой, если они вспоминали, что меня нужно поздравить с днем рождения, а уж о том, чтобы приготовить что-нибудь, и речи не было.

Мисс Хони понимающе улыбнулась.

— Вот такой он, наш Олли. И всегда был таким, сколько я его знаю. Хотя Линдсей рассказывала мне, что в школе он одно время связался с дурной компанией и совсем отбился от рук. Между нами говоря, я была рада услышать это, — с довольным смешком призналась она. — Небольшой бунт против правил в душе такого мальчика — это как щепотка перца на правильно приготовленное мясо, придает ему пикантности. Зато теперь мы знаем, из какого теста он слеплен.

Керри-Энн вспомнила, какую твердую позицию — в прямом и переносном смысле — он занял сегодня вечером. Да, обвинить Олли в излишней мягкости было нельзя.

— В его возрасте я даже не понимала, чего хочу от жизни. Единственное, чего мне хотелось, — это вырваться из замкнутого круга.

— Ну вот, теперь ты оказалась там, где нужна и где твое настоящее место. — На лице у мисс Хони отразились доброта и участие, и Керри-Энн, как в детстве, захотелось усесться старушке на колени и прижаться лицом к ее груди.

Но она была твердо уверена в том, что не будет знать ни минуты покоя до тех пор, пока Белла тоже не окажется там, где ее любят и ждут.

— Как бы мне хотелось, чтобы моя девочка была сейчас здесь, рядом со мной! — прошептала она, и глаза ее наполнились слезами.

Мисс Хони ласково похлопала ее по коленке.

— Будет, обязательно будет.

— Не знаю. Второго шанса мне могут и не дать.

— Об этом можешь не беспокоиться. Просто будь готова, когда придет время.

— Почему вы так уверены в том, что они дадут мне второй шанс?

Мисс Хони, на губах которой играла слабая улыбка, взглянула на ангелочка в руке и ответила вопросом на вопрос:

— Для чего же еще, по-твоему, Господь создал ангелов?

Глава девятая

— С тобой точно все в порядке? — Грант с беспокойством смотрел на Линдсей поверх доски с «Монополией».

— Конечно. Я ведь выиграла, не так ли? — И она подняла руку с горкой разноцветных фишек на ладони.

— Я имел в виду не это, — и он устремил многозначительный взгляд на темный коридор, в котором совсем недавно скрылась Керри-Энн.

В доме было тихо; слышалось лишь потрескивание поленьев в камине да негромкое сопение Честера, лежавшего у их ног.

— А-а… — Плечи у Линдсей поникли, и она тихонько вздохнула. — Ты думаешь, я расстроена из-за того, что моя сестра пошла прогуляться с Олли?

— Это ты сказала, а не я.

Она снова вздохнула и принялась раскладывать по отделениям розовые, голубые и желтые банкноты.

— Ладно, я, пожалуй, и впрямь немного расстроена. Я знаю, что Олли — уже большой мальчик и совсем не нуждается в няньках, но я не могу избавиться от чувства, что я до сих пор отвечаю за него. В некоторой степени, во всяком случае. В конце концов, это ведь я свела их вместе! А то, как моя сестра расхаживает повсюду полуодетая… — Линдсей сунула последние фишки в кармашки с бОльшей силой, чем требовалось. — Разумеется, при виде ее у него текут слюнки — да и какой мужчина вел бы себя иначе на его месте?

— Я могу назвать, по крайней мере, одного.

Линдсей подняла глаза на Гранта. Сейчас им впервые за весь вечер предоставилась возможность поговорить — шутливые реплики за столом или игрой были не в счет. С чувством вины она вдруг осознала, что за весь вечер ни разу не подумала о нем. Это было странно, учитывая, что долгое время она частенько жаловалась на то, что они видятся не так часто, как ей того хотелось бы. Она улыбнулась Гранту и взяла его за руку.

— Я ценю твою верность, — сказала она, — однако же мне известно, что моя сестра не в твоем вкусе.

Грант был истинным джентльменом и не мог позволить себе нелицеприятно отзываться о Керри, хотя о его чувствах нетрудно было догадаться по той изысканной любезности, с какой он с ней обращался, равно как и с мисс Хони и другими, кого он считал недостаточно культурными или интеллигентными людьми.

— А как может быть иначе, когда я замечаю только одну женщину? — сказал он, и его темно-синие глаза озорно засверкали.

Она решила подыграть ему.

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Представь себе, она как раз сидит напротив! — Он сплел свои пальцы с ее. — И, раз уж мы об этом заговорили, могу я тебе напомнить, что прошло уже довольно много времени с тех пор, как мы с тобой ночью делили не только глоток вина? — И он вновь многозначительно посмотрел на полутемный коридор.

— И как ты себе это представляешь, когда моя сестра спит в нескольких шагах от меня?

— У меня тоже есть квартира, — напомнил он ей.

Линдсей соблазнительно улыбнулась.

— Назови день.

— Как насчет следующих выходных?

— Годится.

Он нахмурился.

— Подожди — нет. В пятницу я лечу в Сиэтл для дачи показаний под присягой и, скорее всего, мне придется заночевать там.

— А в воскресенье ты свободен?

— Увы, нет. Ко мне приезжает мой кузен Дэрил из деревни.

— Ты не хочешь познакомить меня со своим кузеном?

Грант покачал головой, и на лице его отразилось страдание пополам с недовольством.

— Поверь мне, этим я делаю тебе одолжение. Дэрил — славный парень, но он способен обсуждать исключительно виды на урожай, цены на зерно и шансы «Грин Бэй Пэкерс» выйти в финал Суперкубка Национальной футбольной лиги. Он заговорит тебя до смерти.

Линдсей же подумала: «Почему бы не позволить мне самой судить об этом?» Но вслух она сказала:

— Значит, остаются выходные через неделю.

На лбу Гранта, под мальчишеской челкой, собрались морщинки.

— Ничего не получится. В следующий понедельник у нас начинается судебное разбирательство, так что я буду занят и все выходные.

Оба погрузились в молчание, глядя на языки пламени, пляшущие в камине. Наконец Линдсей встряхнулась, свернула полотнище «Монополии» и уложила игру в коробку:

— Нам с тобой надо сверить свое расписание. Уверена, мы что-нибудь придумаем.

Она злилась на него, хотя и не могла понять почему. Ей бы уже давно следовало привыкнуть к его перегруженному деловому графику. В конце концов, он же не бегает к другой женщине! Он делает важное и даже благородное дело. И что же, он должен бросить свое занятие ради нее?

— Я позвоню тебе завтра, как только доберусь до офиса, и тогда мы что-нибудь придумаем, — сказал он, когда подошло время уходить. Он привлек ее к себе, и она уткнулась носом ему в плечо, вдыхая знакомый запах его лосьона после бритья. Как же хорошо было стоять вот так, когда тебя обнимают сильные руки, и знать, что ничего плохого не может случиться — по крайней мере, сейчас! Но вот он пошевелился и с сожалением прошептал: — Мне пора. Поездка предстоит долгая.

У дверей они поцеловались. Она смотрела, как его высокая худощавая фигура тает в ночи, а мысли ее устремились к другому мужчине и к другому вечеру. С тех пор она больше не разговаривала с Рэндаллом Крейгом, но так часто вспоминала их поцелуй, что он обрел собственную жизнь, став олицетворением ключевого элемента, которого недоставало ее существованию. И тут Линдсей поняла, почему сестра сегодня вечером вызывала у нее такое раздражение. Дело было не только в том, что она хотела уберечь Олли от неприятностей; главным было то, как он смотрел на Керри-Энн: в его глазах сверкало такое желание, что оно могло воспламенить и испепелить все на своем пути.

Линдсей хотелось, чтобы и на нее кто-нибудь смотрел так же.

* * *

На следующее утро, встав с постели и собираясь на утреннюю пробежку, Линдсей заметила в окне какое-то шевеление. Подойдя ближе, она разглядела мужчину в ярко-оранжевом жилете из светоотражающего материала, он смотрел в какой-то приборчик, установленный на треноге у зарослей эвкалиптовых деревьев, обозначающих восточные границы ее землевладений. Еще не проснувшись окончательно, она поначалу решила, что он имеет какое-то отношение к исследованию окружающей среды. Тогда целая орава ученых топталась по ее участку и прилегающей территории, и это продолжалось большую часть прошлой недели. Но потом она сообразила, чем он занят, и едва не задохнулась от негодования. Он проводил геодезическую съемку — на ее земле!

— Что там такое? — сонно пробормотала со своей кровати Керри-Энн.

— Неприятности, вот что, — хмуро бросила в ответ Линдсей.

Еще через минуту она выскочила через заднюю дверь и чуть ли не бегом устремилась к мужчине. На ней были спортивные брюки, шлепанцы на босу ногу и синяя куртка из Патагонии, которую Линдсей сорвала с крючка, пробегая через гостиную в кухню. Честер, прикорнувший на своей подстилке у плиты, поднял седую морду, когда она промчалась мимо, и устремился следом, не отставая от нее ни на шаг, пока она бежала через двор и по заросшей травой лужайке. Линдсей двигалась столь быстро, что старенький пес с трудом поспевал за нею.

Добежав наконец до мужчины в оранжевом жилете, она запыхалась, изо рта у нее валил пар.

— Что вы здесь делаете? — требовательно спросила она.

Он медленно выпрямился и посмотрел на нее. Перед ней стоял мужчина средних лет с едва наметившимся животиком, и в его облике не было ничего угрожающего.

— Всего лишь выполняю свою работу, мэм. — Он нагнулся, чтобы почесать Честера за ушами. — Вот так, приятель, нравится? Ты ведь меня не укусишь, а? — В ответ Честер завилял хвостом.

— Вам известно, что вы вторглись в частные владения? — вспылила она.

— В самом деле? — улыбнулся он с таким видом, словно мог легко опровергнуть ее утверждение, но не хотел делать этого. — Мне очень жаль, мэм, если я потревожил вас, но именно для этого я и нахожусь здесь — чтобы в точности установить, где проходит граница вашего участка.

— Для этого такая штука не нужна, — Линдсей ткнула пальцем в прибор. — Я могу прямо сейчас сказать вам, что вы стоите на моей земле. И в качестве ее владелицы я требую, чтобы вы немедленно убрались отсюда. — Когда он даже не пошевелился, она сорвалась на крик: — Ну? Чего вы ждете?

На мужчине была темно-синяя бейсболка с логотипом его компании, он приподнял ее, чтобы почесать затылок, и только потом извлек сотовый телефон из карманчика с клапаном на жилетке.

— Позвольте мне позвонить начальству, хорошо? Это займет всего пару минут.

Линдсей едва сдерживалась, пока он звонил. Она ни на мгновение не поверила в то, что ошибка произошла непреднамеренно. Ллойд Хейвуд решил запугать ее и вывести из себя, считая, что для этого все средства хороши. Скорее всего, он полагал, что, забросав ее достаточным количеством дымовых шашек, в конце концов возьмет ее измором. Что ж, если так, это его большая ошибка.

Закончив разговор, мужчина сунул телефон в карман и сказал Линдсей:

— Мои извинения, мэм. Позвольте мне собрать инструменты, и я тут же уйду.

— Благодарю вас, — ледяным тоном отозвалась она, а потом стала ждать, уперев руки в бока, пока он складывал треногу и укладывал прочее оборудование в кожаный кофр.

Повернувшись, он поднял руку в прощальном жесте, перед тем как уйти, но она не ответила. «Сестра показала бы тебе средний палец», — подумала она.

Керри-Энн. Направляясь обратно в дом, Линдсей ощутила, как раздражение оттого, что ее утренний покой был столь грубо нарушен вторжением чужака, перекидывается на сестру. Она все еще злилась на Керри-Энн из-за того, что та заигрывала с Олли прошлым вечером, прекрасно осознавая, что поступает дурно. Она что, решила потешить свое самолюбие? Использует мальчика, чтобы поднять снизившуюся самооценку, а потом даст ему отставку, как только подвернется кто-нибудь более подходящий?

Линдсей приостановилась, делая глубокие вдохи, чтобы успокоиться. В такой день не стоило давать волю отрицательным эмоциям. Вокруг слышалось легкое шуршание — это разбегалась от ее пса мелкая живность, которую он распугал, прыгая по траве, как молоденький щенок, обнюхивая землю и приподнимая заднюю лапу под каждым кустиком. Над головой у нее лениво кружили чайки, и их пронзительные крики вплетались в гулкий рокот прибоя. День обещал быть чудесным; небо, на которое выплывал оранжевый шар солнца, цветом соперничало с нежной синевой океанских валов, накатывающихся на берег. В это время года утренние туманы были редкостью, да и воздух в начале лета прогревался еще не очень сильно.

Войдя в дом, Линдсей переобулась в поношенные кроссовки «Найк» и отправилась на пробежку, которая помогла ей сбросить накопившееся напряжение. Но, вернувшись получасом позже, мокрая от пота и предвкушающая горячий душ, она с разочарованием услышала плеск льющейся воды: Керри-Энн опять опередила ее. Линдсей обреченно вздохнула и негромко выругалась себе под нос.

Сунув руку в карман в поисках салфетки, чтобы вытереть пот со лба, Линдсей вдруг почувствовала, что пальцы ее наткнулись на какой-то бумажный цилиндрик: это был окурок сигареты, несомненно, принадлежащий Керри-Энн. Она поморщилась от отвращения. В этот момент он показался ей символом всего, с чем ей пришлось мириться в последнее время.

Следующие пятнадцать минут или около того она потратила на то, чтобы привести в порядок кухню, где до сих пор царил разгром после вчерашнего ужина. К тому времени, как Керри-Энн закончила наконец принимать душ, Линдсей перемыла и насухо вытерла все тарелки, приготовила кофе и накормила животных. Пока сестра одевалась, Линдсей успела юркнуть в ванную и принять душ, так что вскоре они уже садились в ее машину, чтобы ехать на работу, не обменявшись до этого и десятком слов.

В течение всей поездки Линдсей хранила молчание, и Керри-Энн, словно уловив ее настроение, не лезла к ней с разговорами. Керри-Энн оживленно болтала с мисс Хони, пока Линдсей мрачно размышляла о том, что они с сестрой делают один шаг вперед и два — назад. Они будто сходятся в странном танце, с подозрением глядя друг на друга. Какое-то время — весьма недолго — все шло хорошо; затем Линдсей говорила или делала что-нибудь такое, отчего Керри-Энн ощетинивалась, или, наоборот, после этого обе отступали каждая в свой угол зализывать раны, нанесенные собственному самолюбию. А вот с мисс Хони и Олли Керри-Энн чувствовала себя легко и свободно, имея возможность оставаться самой собой. Образовался уже целый клубок новых проблем, и одна из них имела отношение к Олли.

Судя по его вчерашнему поведению, он оказался в еще более щекотливом положении, чем она предполагала. А что, если Керри-Энн пожелает не только флиртовать с ним? Линдсей не забыла, что с ним было, когда он в последний раз связался с дурной компанией, — тогда он едва не распрощался с колледжем. А ведь он запросто мог вернуться к своему прежнему, саморазрушительному образу жизни, и до конца своих дней убиваться по Керри-Энн. Его сердце не выдержит и разорвется, когда Керри-Энн уедет отсюда, а что будет, если, упаси Господь, сестра забеременеет? От одной только мысли об этом Линдсей бросало в дрожь.

Пожалуй, нельзя пускать это на самотек, пока еще не поздно.

Линдсей выжидала удобный момент, чтобы перейти в наступление. Мисс Хони как раз предупреждала Керри-Энн о том, что каждый год примерно в это время — с приближением периода летних отпусков — резко увеличивается количество тех, кто ищет работу, когда Линдсей вмешалась в разговор:

— Кстати, пока не забыла — тебе не нужна помощь в составлении резюме? — Она искоса взглянула на Керри-Энн, стараясь, чтобы голос ее звучал легко и непринужденно. — Я дам тебе, разумеется, самые лучшие рекомендации, а вот над остальным придется тщательно поработать. Если хочешь, я с удовольствием помогу тебе.

— Ты хочешь сказать, что мне пора искать себе другую работу? — негромко поинтересовалась сестра, но в тоне, каким был задан вопрос, Линдсей уловила напряжение.

— Речь не о том, чего хочу я, а о том, что лучше для тебя. Кроме того, я уверена, что и лишние деньги тебе не помешают. — Линдсей платила Керри-Энн символическую зарплату, которой той хватало лишь на карманные расходы. Не давая сестре опомниться, она продолжила: — Если хочешь, я могу позвонить кое-кому и навести справки. Я знакома с большинством владельцев магазинов, и кому-нибудь из них могут понадобиться лишние рабочие руки. Например, совсем недавно Джинни Бил из «Спицы и нитки» — магазина вязальных принадлежностей, расположенного через три дома ниже по улице, — говорила мне, что ищет помощницу, которая могла бы подменять ее в выходные дни. Разумеется, сначала это будет временная работа, на неполную неделю, но со временем она может стать и постоянной. Кроме того, я уверена, что тебе понравится Джинни, — без умолку тараторила Линдсей, испытывая угрызения совести и одновременно злясь на себя оттого, что затеяла этот разговор.

— Я же совершенно не разбираюсь в вязании и тому подобном, — с сомнением протянула ошарашенная ее напором Керри-Энн.

«Можно подумать, ты разбираешься в книгах», — подумала Линдсей, но ограничилась тем, что сказала:

— Учиться никогда не поздно.

Керри-Энн пренебрежительно рассмеялась.

— Как-то я не могу представить себя в этой роли. Кроме того, мне нужно зарабатывать настоящие деньги. Я разговорилась с одним из парней, который ходит на наши собрания, и он сказал мне, что в средней школе три раза в неделю проводятся занятия для взрослых, что-то вроде вечерней школы. Я подумала и решила навести справки. Если там действительно все так хорошо, как он рассказывает, я, пожалуй, запишусь на курс. Представляешь, это может стать началом моей новой карьеры!

— Недурная идея. Но, — не унималась Линдсей, — я уверена, что деньги нужны тебе срочно, уже сейчас. Кроме того, твоя нынешняя работа изначально подразумевалась как временная.

Керри-Энн, прищурившись, в упор посмотрела на нее:

— Послушай, если ты намерена уволить меня, так и скажи.

— Я этого не говорила, — пошла на попятный Линдсей, которой не понравилось, что сестра разгадала ее уловку.

— Значит, ты не хочешь краснеть из-за меня перед покупателями? Отлично, — резко бросила Керри-Энн. — Только не вешай мне лапшу на уши насчет того, что поступаешь так ради моего же блага. Договорились?

С опозданием Линдсей сообразила, что, пожалуй, выбрала не лучший момент для того, чтобы заговорить об этом: за завтраком сестра объявила, что со вчерашнего вечера бросила курить, так что настроение у нее наверняка было подавленное. Но хотя какая-то часть Линдсей требовала прекратить разговор на эту тему, в глубине души она понимала, что должна расставить все точки над «i» раз и навсегда — и ради Олли, и ради себя самой.

Она сделала глубокий вдох, а потом медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы.

— Ну, хорошо, — начала она. — Я действительно думаю, что тебе пора искать другую работу. Нет, — поспешно добавила она, — совсем не потому, что ты плохо справляешься с нынешней. И не потому, что покупатели жалуются. Если хочешь знать, кое-кто из клиентов просил поблагодарить тебя за помощь. Но я не могу и дальше пользоваться твоим положением.

— Послушай, сладкая моя, тебе не кажется, что ты бежишь впереди паровоза? — вмешалась в разговор мисс Хони. — К чему такая спешка? Господь свидетель, нам нужна любая помощь. А если речь о деньгах, то я не стану возражать, если ты вычтешь их из моего жалованья. Ты все равно платишь мне больше, чем я того заслуживаю.

Линдсей понимала, что старушка лишь пытается помочь, но все равно ощутила, что ее раздражение усиливается.

— Я не собираюсь урезать чью-либо зарплату, — отрезала она. — Кроме того, скоро мы все можем остаться без работы, если мистер Хейвуд добьется своего. Так что было бы неплохо, если бы хоть кто-нибудь из нас крепко стоял на ногах.

— Мне кажется, я понимаю, в чем дело. — Керри-Энн говорила, не повышая голоса, но в ее ровном тоне ощущался назревающий ураган. — Это все из-за Олли, верно? Ты думаешь, что я плохо влияю на него.

— Никто так не думает, — вмешалась мисс Хони, но эти слова прозвучали неубедительно.

Внутри салона стало жарко и душно. Атмосфера накалялась, несмотря на свежий океанский бриз, задувавший в открытые окна.

— Нет, дело не в Олли. — Не только в нем, во всяком случае. — Но, раз уж ты заговорила об этом… нет, я не думаю, что ты дурно влияешь на него или что ты намеренно причиняешь ему боль, — осторожно подбирала слова Линдсей. — Но вы с ним играете в разных лигах. И хотя я уверена, что его внимание льстит тебе, мне бы очень не хотелось, чтобы ты разбила ему сердце.

— А почему это ты считаешь, что я разобью ему сердце? — взвилась Керри-Энн.

— Прошу тебя! — Линдсей театрально закатила глаза.

Олли, конечно, душка и прелесть, но он — не пара сестре. Пожалуй, Линдсей склонна была думать, что новые приятели Керри-Энн по программе «Двенадцать шагов» — Байкер и Татуированный, как она называла их про себя, — подошли бы ей больше.

Керри-Энн одарила сестру гневным взглядом.

— Мы не собираемся убегать, как наивные влюбленные, чтобы обвенчаться тайком и потом жить где-нибудь в шалаше, если ты этого боишься. Нам просто хорошо вместе. Или это преступление?

— Нет, разумеется, нет, — Линдсей изо всех сил старалась сдержаться, не выйти из себя. — Олли нравится всем. Но для него это — не просто развлечение, он принимает все близко к сердцу. Я всегда знала, что, когда он влюбится, то влюбится без памяти. Но я надеялась, что это будет женщина, которая полюбит его по-настоящему.

— Почему ты так уверена, что ею не могу быть я?

Линдсей поняла, что ее снова загнали в угол, и ей ничего не оставалось, как признаться:

— Мне почему-то так не кажется.

Керри-Энн медленно покачала головой. На лице ее было написано отвращение.

— С каких это пор ты стала экспертом в таких вещах, а? Ты ведь совсем меня не знаешь. — Стрела попала в цель, и Линдсей поморщилась. — Но я должна сказать тебе, что если ты намерена диктовать мне, как себя вести, то мне, пожалуй, действительно лучше съехать от вас.

Линдсей, которая до сих пор не пришла в себя после стычки с геодезистом, не сдержалась:

— Очень мудрое решение!

С заднего сиденья долетело испуганное оханье, за которым последовал щелчок расстегиваемого ремня безопасности. Линдсей, бросив взгляд в зеркальце заднего вида, смогла разглядеть лишь дрожащее облачко золотистых локонов.

— Девочки, так нельзя! — раздался увещевающий голос мисс Хони. Она так сильно подалась вперед, что Линдсей ощутила идущий из ее рта запах зубной пасты, смешивающийся с более сильным запахом духов. — Вы — семья, а члены семьи должны держаться друг за друга, что бы ни происходило. Одному Богу известно, как бы я жила без своей сестры Анни. — Анни, давно уже покойница, была единственной родственницей, которая поддерживала мисс Хони, именовавшуюся в те далекие времена Сью-Эллен Додлингер, когда на нее ополчился весь город — ее подвергли остракизму за то, что застали голой с сыном местного проповедника. Пожилая дама стала увещевать Керри-Энн: — Твоя сестра желает тебе добра. Она оберегает не только Олли, но заботится и о тебе тоже. — А Линдсей достался не слишком вежливый тычок в плечо, за которым последовало резонное замечание: — А ты, сладкая моя, полегче дави на педаль газа, иначе раньше времени загонишь нас в могилу.

Линдсей бросила взгляд на спидометр и досадливо поморщилась — она гнала машину на скорости в семьдесят пять миль в час там, где было разрешено всего пятьдесят. К счастью, дорожной полиции поблизости не было видно. Она немного отпустила педаль газа и с шумом выдохнула, чувствуя себя вымотанной до предела, — а ведь рабочий день еще даже не начался.

— Прости меня, — извинилась она перед сестрой. — Я не имела в виду ничего такого. Разумеется, мне не хочется, чтобы ты уезжала.

Но после того, как эти слова слетели с ее губ, Линдсей усомнилась в их искренности. Жить вместе с сестрой, как она недавно обнаружила, оказалось намного сложнее, чем она себе представляла. В памяти у нее всплыли строчки из давно забытого детского стихотворения: «…То была милым-мила, то таким исчадьем зла, что семья от ужаса дрожала».

— И ты прости меня, — неохотно проворчала Керри-Энн. — Бросить курить — это тебе не фунт изюму. Кажется, я превращаюсь в настоящую стерву. — И вдруг она криво улыбнулась Линдсей. — Кстати, еще раз спасибо. Вечеринка получилась что надо. А ты заметила, что я надела свитер, который ты мне подарила?

Линдсей заметила. Керри-Энн надела розовый хлопчатобумажный кардиган, в расстегнутом вороте которого виднелась ложбинка между грудями и краешек черного бюстгальтера. Больше под свитером ничего не было.

* * *

Слава Богу, работа позволила Линдсей отвлечься. Учитывая кипу бумаг, с которыми ей надо было разобраться, необходимость закончить как можно скорее инвентаризацию наличных запасов книг, назначенные встречи с торговыми представителями и постоянными клиентами, у нее просто не было времени предаваться бесплодным размышлениям по поводу ссоры с сестрой или инцидента с геодезистом. Тем не менее весь день она пребывала в дурном расположении духа, и настроение ее отнюдь не улучшилось после того, как она вернулась домой.

Когда в кухне зазвонил телефон — Линдсей с мисс Хони как раз заканчивали убирать со стола после ужина, — она недовольно схватила трубку, уверенная, что это очередной незваный коммивояжер: они, словно сговорившись, выбирали для звонков самое неудачное время, когда она буквально с ног валилась после тяжелого рабочего дня. Она рявкнула в трубку:

— Алло?

— Линдсей?

Восхитительная дрожь предвкушения пробежала по ее телу, тогда как она отчаянно старалась сделать вид, что не узнает знакомый мужской голос.

— Да, это я.

— Это Рэндалл. Рэндалл Крейг. Как поживаете?

Линдсей перенесла телефонный аппарат в соседнюю комнату, где могла свободно разговаривать.

— Отлично, — отозвалась она, — а вы? — Сердце стучало как сумасшедшее, а в комнате вдруг стало душно.

Со времени их последней встречи ее то и дело посещали мысли о Рэндалле Крейге, непрошеные и своевольные, как мальчишки, играющие в прятки. Причем она прекрасно понимала, как глупо с ее стороны предаваться бессмысленным фантазиям. Совсем как некоторые из ее читательниц, грезившие о рыцаре на белом коне из женских романов. Кроме того, нельзя сказать, что ей недоставало мужского внимания. В конце концов, у нее был приятель, и, пусть он не столь часто оказывался рядом, как ей того хотелось бы, он был мягким и добрым человеком. Он любил ее, причем, что немаловажно, был величиной известной. Тем не менее Линдсей вдруг обнаружила, что, пока одна рука прижимала трубку к уху, другая поспешно легла на грудь, словно в попытке унять непонятно отчего разошедшееся сердце.

— Измотан до предела и выжат как лимон, — со смехом ответил Рэндалл. — Объехав четырнадцать городов за две недели, я теперь могу с полным основанием утверждать, что поездки в рекламных целях — это особая, изощренная форма пытки, придуманная садистами-издателями.

— Вы считаете такими же извергами и продавцов ваших книг?

— Нет, конечно нет! Они — милосердие Господне и спасительная благодать. Особенно те, что кормят меня. — Последовала короткая пауза, после которой он заговорил уже более интимным тоном: — Я прекрасно провел время и отдохнул в вашем обществе. Я все собирался позвонить, но вплоть до этого момента мне и вздохнуть было некогда. Ни единой свободной минутки! А вернулся я только вчера, поздно вечером.

— Добро пожаловать домой! — Линдсей постаралась, чтобы это прозвучало легко и небрежно.

— Можете мне поверить, после двух недель постоянных разъездов лучшего места и не придумать.

— Так долго? Время промчалось незаметно, — солгала она. — Я была очень занята.

— Я хотел бы вновь увидеться с вами. Вы, надеюсь, не откажетесь принять приглашение поужинать в пятницу вечером?

— Не знаю, мне нужно уточнить свое расписание, — сказала она, чтобы выиграть время.

При мысли о том, что она вновь может увидеться с Рэндаллом, Линдсей ощутила радостное возбуждение, которое тут же исчезло, как только она вспомнила о Гранте. Она так и не договорилась с ним о встрече — из-за его занятости в ближайшие выходные, но понимала, что будет терзаться чувством вины, назначив свидание другому мужчине.

— Недалеко от меня есть чудесная траттория, — продолжал Рэндалл. — Там готовят фантастические блюда. Быть может, не столь замечательные, как у Паоло, но близко к тому. Самые вкусные у них spaghetti a la vongele[56], больше таких не подают нигде.

Линдсей недолго колебалась, прежде чем принять решение. То самое, которое, как она сознавала в глубине души, готова была принять, едва заслышав голос Рэндалла на другом конце линии. Отбросив сомнения, она ответила:

— Звучит заманчиво. Если мне не изменяет память, в пятницу вечером я свободна.

— Отлично! Почему бы нам не встретиться у меня часов этак в семь? А до траттории мы сможем прогуляться пешком. — Он продиктовал ей свой адрес в Ной-Вэлли, который она записала на клочке бумаги.

В пятницу, собираясь на свидание, Линдсей не мучилась угрызениями совести. Она знала, что черед для них наступит позже. А в этот момент она была слишком занята собой, прихорашиваясь перед зеркалом, как девчонка, собирающаяся на свой первый школьный бал. Она перемеряла и поочередно отвергла все наряды, висевшие у нее в шкафу, и уже начинала отчаиваться, как в комнату вошла Керри-Энн и приняла командование на себя, как опытный сержант на поле боя.

— Вот, примерь это, — приказным тоном сказала она, швыряя Линдсей свою длинную юбку и пеструю шелковую блузку.

Линдсей приподняла юбку, держа ее на вытянутых руках, и сухо заметила:

— Не знала, что у тебя есть что-нибудь ниже колен.

— Сначала примерь, а осуждать будешь потом.

Длина юбки оказалась делом второстепенным, поскольку сбоку у нее обнаружился разрез до середины бедра. Блузка была намного скромнее, но, благодаря глубокому вырезу, она все равно выглядела смелее и откровеннее всего, что еще оставалось в гардеробе Линдсей. Тем не менее она вынуждена была признать, что этот наряд ей очень идет. Крутясь перед зеркалом, где видела себя в полный рост, она вдруг подумала: «Неужели это в самом деле я? Кто бы мог вообразить, что под невзрачной внешностью замарашки из Края Земли[57] скрывается роскошная фигурка в обновках от «Викториа Сикрет»?» Вопрос, правда, заключался в том, какая из двух Линдсей предстанет перед Рэндаллом. В конце концов она пошла на компромисс, позаимствовав у сестры блузку и надев одну из своих юбок, прямую, черного цвета, длиной чуть выше колена.

Единственным, в чем Керри-Энн не намерена была уступать сестре, стал выбор обуви к комбинированному наряду. У них был одинаковый размер ноги, посему у Линдсей не нашлось причин отказаться примерить туфли, которые чуть ли не силой сунула ей в руки Керри-Энн, — черные, без задника, на пятидюймовых каблучищах и с ремешками, очень похожими на стремена.

— Никогда в жизни! — заявила Линдсей, сделав в них несколько неуверенных шагов. — Я буду выглядеть, как идиотка, на этих ходулях. То есть если слазу же не грохнусь и не сверну себе шею.

— Ничего, потренируешься, и все будет нормально. Смотри на меня. — Керри-Энн вступила в кожаные виннокрасные туфельки на умопомрачительном каблуке и прошлась по комнате с грацией участницы конкурса красоты.

Не успела Линдсей опомниться, как сестра схватила ее под локоть и вытолкнула на середину спальни. Это было удивительно, но спустя десять минут, в течение которых она клятвенно уверяла Керри-Энн, что не наденет эти туфли для самоубийц ни сегодня вечером, ни вообще когда-либо, она обнаружила, что вполне может передвигаться самостоятельно и даже без особого труда, разве что иногда покачиваясь при ходьбе.

— Не знаю, то ли я привыкаю к твоей обуви, то ли ноги у меня отнялись настолько, что я ничего не чувствую, — сделала она вывод.

— Какая разница? Зато ты выглядишь на десять миллионов долларов. Разве не это самое главное?

Линдсей подумала, что с большей охотой положила бы себе в карман эти самые десять миллионов долларов, но Керри-Энн казалась такой счастливой, что она не рискнула высказать свои мысли вслух. В конце концов, у нее попросту не хватило духу испортить Керри-Энн настроение, а та, похоже, считала, что ее старомодная сестрица в новых туфлях стала похожа на Золушку. «Теперь главное — не упасть и не разбиться насмерть», — решила Линдсей.

— Спасибо, — сказала она, взяв в руки флакончик с духами и встретившись взглядом с Керри-Энн в зеркале.

Но сестра лишь непонимающе пожала плечами:

— За что?

— Во-первых, за то, что проявила ко мне интерес. А во-вторых, за то, что не стала задавать мне кучу вопросов.

Керри-Энн красноречиво выгнула бровь.

— Ты имеешь в виду насчет того, почему ты прихорашиваешься ради парня, который не является твоим приятелем?

— Что-то в этом роде.

— Можешь не беспокоиться. Я буду нема, как могила.

— Собственно, мне нечего скрывать. — Линдсей закрыла флакон с духами и развернулась к сестре лицом. — Я продаю книги. И в моем деле знакомство с авторами может оказаться весьма полезным. — Она надеялась, что твердость ее голоса скроет охватившие ее сомнения в собственной правоте.

— Понятно, — фыркнула в ответ Керри-Энн. — Значит, ты наряжаешься вот так для всех своих авторов? — Она отступила на шаг, чтобы видеть Линдсей во всем ее вечернем великолепии, и на губах ее мелькнула понимающая улыбка.

Линдсей почувствовала, что краснеет.

— Нет, не для всех. Но ведь нет такого закона, который запрещал бы мне совмещать приятное с полезным.

— Значит, ты признаешь, что втрескалась в этого пижона?

— Он мне нравится, да. Он — приятный собеседник.

— А еще он чертовски красив. Я видела его фотографию.

Линдсей рискнула улыбнуться в знак согласия, но румянец на ее щеках стал жарче, когда она вспомнила, как они соприкоснулись губами и что она при этом чувствовала.

— Да, на него приятно смотреть, не стану отрицать очевидное.

— Что ж, желаю удачи. — Керри-Энн, скрестив руки на груди, с заговорщическим видом подмигнула Линдсей и направилась к двери. — И ради всего святого, не строй из себя герлскаута!

* * *

Линдсей катила по автостраде номер 1 на север, в сторону Сан-Франциско, под чарующие ритмы Брюса Спрингстина. Эта музыка из альбома «Рожденный бежать»[58], как всегда, помогла ей расслабиться. Да и непривычная одежда больше не казалась чужой. Спустя сорок минут она приткнула свой «вольво» примерно в квартале от жилища Рэндалла, находившегося в модном и удаленном от центра районе Ной-Вэлли, — у тротуара волшебным образом освободилось местечко. А вот найти его дом оказалось намного сложнее. Она несколько минут бесцельно вышагивала по тротуару вверх и вниз по улице, цокая каблучками взятых напрокат туфель, пока наконец не заметила его обиталище, притаившееся за одним из огромных викторианских особняков, выходивших фасадом на улицу.

Собственно, это была перестроенная мастерская художника; выкрашенная в белый цвет с синей отделкой, она располагалась в дальнем конце узкого кирпичного дворика, обсаженного олеандрами. Подойдя ближе, Линдсей замедлила шаг. Сквозь окна во всю стену, от пола до потолка, она видела, как внутри расхаживает Рэндалл. Он был одет небрежно — в брюки цвета хаки и рубашку, расстегнутую у ворота. Она смотрела, как он открыл бутылку вина, а потом замер, раздумывая о чем-то. Он постоял так несколько секунд, глядя прямо перед собой, и на лицо его набежала тучка. «Интересно, о чем он думает, ничего не замечая вокруг себя?» — задала себе вопрос Линдсей.

А потом он встречал ее у дверей, расплывшись в улыбке.

— Значит, вы все-таки добрались. Я правильно описал вам, как сюда попасть?

— Правильно. Мне даже удалось найти место для стоянки. — Она вошла в комнату, куда из кухни проникали умопомрачительные ароматы. Совершенно очевидно, что сегодня вечером они никуда не пойдут. Когда он протянул руки, чтобы принять у нее куртку, она одарила его деланно недовольным взглядом:

— Значит, это и есть тот «ресторанчик по соседству», о котором вы мне говорили?

В ответ Рэндалл лукаво улыбнулся.

— Заведение, на которое я рассчитывал, оказалось забронированным для проведения какого-то торжества, поэтому я решил сам угостить вас кое-чем, — пояснил он, вешая ее куртку в шкаф. — Никаких гарантий относительно качества блюд, зато вы сможете оценить местоположение. Хотя, честно говоря, мне стыдно, что я не покажусь с вами на людях. Выглядите вы потрясающе. — Он отступил на шаг, чтобы полюбоваться ею, и Линдсей почувствовала, как у нее заалели щеки. — Должен признаться, что не помню вас такой высокой.

Она опустила взгляд на свои ноги.

— Это все туфли. Их дала мне сестра, и, скажу откровенно, они меня убивают.

— В таком случае почему бы вам не снять их? Кроме меня об этом никто не узнает, а я никому не расскажу. — Он подвел ее к дивану, на который она и опустилась с благодарным вздохом, сбросив туфли. Из стереосистемы доносились звуки легкого джаза, а в подсвечниках дрожали огоньки свечей. — Ага, так-то лучше, верно? Знаете что? Пожалуй, я присоединюсь к вам. — И он снял свои коричневые замшевые мокасины. — По правде говоря, здесь я хожу босиком — это одно из преимуществ работы на дому. — Его дымчато-голубые глаза заискрились улыбкой, и он потянулся за бутылкой вина, стоявшей на кофейном столике. — Могу я предложить вам бокал вина? Если вы предпочитаете белое, то у меня есть в холодильнике бутылка «Пино Гриджио».

— Нет, красное вполне годится, — сказала она.

Рэндалл разлил вино по бокалам.

— У меня есть приятель, который владеет виноградниками в Санта-Инес, — сказал он. — Они там делают очень недурные вина. Вот это, например, — мое любимое.

Линдсей отпила маленький глоток и одобрительно поцокала языком, хотя в винах разбиралась слабо — одна из многих вещей, которые разделяли ее и Рэндалла. Она окинула комнату взглядом.

— Мне нравится ваше жилище. Здесь чувствуется характер.

— Пожалуй. — Он проследил за ее взглядом, по-новому воспринимая стены, обшитые деревянными панелями, и кипарисовые доски пола, делавшие его похожим на палубу судна, лениво покачивающегося на волнах.

Рядом со встроенными шкафами, полки которых ломились от книг, громоздились целые горы томов. В огромной китайской вазе у двери рос фикус. Стулья и диван были не новыми, но очень удобными.

— Я снимаю эту квартиру у леди, которая живет в большом доме, — ее зовут миссис Алдер. Ее супруг был художником. А эта комната когда-то служила ему мастерской. — Он махнул рукой в сторону искусно выписанного морского пейзажа на стене. — Это одна из его работ. Как видите, рисовал он весьма недурно.

Линдсей с восхищением рассматривала картину.

— И что с ним сталось?

— Он умер несколько лет назад. Его жена так и не смогла смириться с его смертью. Они прожили вместе больше пятидесяти лет.

Линдсей отпила глоток вина. Все эти разговоры о длительной привязанности вызывали у нее чувство вины перед Грантом, и она поспешила сменить тему, весело потребовав:

— Ну, расскажите мне о своей поездке. Много пришлось раздать автографов?

— По одному в каждом городе, и не спрашивайте, как они назывались, потому что все они слились для меня в сплошную пелену.

— Книги хорошо расходились?

— В основном да. За исключением одного места — по-моему, это было в Кливленде, — где на встречу со мной пришли всего два человека. — Он криво улыбнулся. — Должно быть, один из них пожалел меня, потому что все время крутился поблизости. Он оказался помешанным на электронике, и когда я сказал, что хочу купить новый портативный компьютер, он посоветовал мне модель и даже назвал фирму, куда обратиться, чтобы получить скидку. Пусть я продал всего пару книг, следует признать, что вечер закончился совсем неплохо.

— Жаль, что не все писатели похожи на вас, — заметила она. — Многие нормально относятся к тому, что продажи бывают не слишком впечатляющими, но несколько человек отреагировали просто ужасно. Я не стану называть имена, но однажды автор громко хлопнул дверью и ушел прямо посреди встречи с читателями. Он взбесился из-за того, что, по его мнению, я недостаточно активно разрекламировала это выдающееся событие. Как будто я виновата в том, что в тот вечер шел проливной дождь!

Рэндалл с сожалением покачал головой.

— Чертовски недальновидно с его стороны. Первое правило поведения во время рекламного тура — не стрелять по собственным войскам. Мы нуждаемся в вас точно так же, как и вы — в нас. Давайте я угадаю: вы наверняка не усердствовали сверх меры, восхваляя его книгу после того, как он бросил вас?

— Не стану утверждать, что советовала своим клиентам не покупать его книгу, но им было нелегко отыскать ее, — призналась она.

Рэндалл рассмеялся и рассказал ей о том, как в незапамятные времена, еще до того, как его роман стал бестселлером, он уговорил клерка компании «Барнс энд Нобл»[59] выставить «Кровавые деньги» на передней витрине, хотя в то время его книга не принимала участия в оплаченных промо- и рекламных акциях. Линдсей не стала спрашивать его о том, не был ли случайно этот клерк женщиной и ограничились ли его «просьбы» только экспонированием его книги. Эта мысль вызвала у нее легкий укол ревности. Ну, не смешно ли, сказала она себе, ведь в те времена она даже не была знакома с Рэндаллом, да и сейчас не имеет на него никаких прав. Кроме того, у нее есть бойфренд!

Линдсей вновь, на этот раз решительнее, отогнала от себя мысли о Гранте, и вскоре вино и приятное общество Рэндалла сделали свое дело. Он сидел напротив нее в кресле, водрузив ноги в носках на оттоманку, и ей было трудно представить его в роли финансового воротилы с Уолл-стрит.

— Разве вы не скучаете по Нью-Йорку? — поинтересовалась она.

Он пожал плечами.

— Кое-чего из прежней жизни мне иногда действительно не хватает. Ну, не знаю, например, копченого лосося у «Росс энд Дотерз», или живого джаза у «Блу Ноут», или постановки Шекспира в Парке в ясный летний вечер, когда светит полная луна. Но в целом, нет, я не скучаю по Нью-Йорку.

— Сколько вы там прожили?

— Почти пятнадцать лет. Я получил работу на Уолл-стрит сразу же после окончания колледжа.

— На вашем веб-сайте значится, что вы стали самым молодым компаньоном фирмы в истории Уолл-стрит.

— А, да, светловолосый мальчик с широко раскрытыми глазами. — Он поднял свой бокал, словно салютуя памяти того славного, но почившего в Бозе молодого человека. — Чего в моей биографии не написано, так это того, что мне пришлось вкалывать, как рабу на галерах, целых десять лет, чтобы попасть туда. И для чего? Чтобы зарабатывать еще больше денег, которыми я все равно не мог воспользоваться в свое удовольствие, поскольку был слишком занят?

— И что же, вы взяли и ушли оттуда? Вот так просто?

— Вот так просто. — Он помрачнел, и она вновь подумала, как тогда вечером в ресторане Паоло, не случилось ли в его жизни в тот период нечто такое, о чем он до сих пор не хочет рассказывать. Внезапно он резко сменил тему. — Но вы проделали такой путь вовсе не для того, чтобы я утомлял вас разговорами о финансах. Я хочу знать, чем вы занимались, пока меня не было. Как поживает ваша сестра? — спросил он и наклонился, чтобы подлить вина в бокалы.

Линдсей вздохнула.

— Нормально, как мне представляется… если не считать того, что мы иногда готовы вцепиться друг дружке в горло. — Она рассказала ему о ссоре, которая случилась между ними в начале недели, а также о своих тревогах относительно романа, начавшегося у Керри-Энн с Олли. — Разумеется, нельзя винить во всем ее одну. Она старается изо всех сил, конечно, как может. Отчасти в этом есть и моя вина — я все время склонна делать из мухи слона.

— Быть может, это оттого, что вы не можете выстроить отношения с ней с чистого листа.

— Что вы имеете в виду?

— Вы говорили, что в детстве все время присматривали за ней. И мне пришло в голову, что, не исключено, с тех пор вы вынашиваете обиду и недовольство.

Линдсей нахмурилась.

— С чего бы это я должна затаить обиду на свою сестру? В то время она была совсем еще ребенком.

— Но ведь так легко обвинять во всем того, кто рядом, если человека, на которого вы злы по-настоящему, просто нет поблизости.

Его слова попали в цель, и Линдсей медленно кивнула, признавая его правоту.

— Кристал, вы хотите сказать. Я очень долго была зла на нее. Полагаю, моя сестра и впрямь могла пробудить во мне те чувства. Мне неприятно говорить об этом, но она частенько напоминает мне мать. — Линдсей подобрала под себя ноги и откинулась на спинку дивана, глядя на Рэндалла. — А вы? — спросила она. — Как, по-вашему, вы сами перестанете когда-нибудь сердиться на своего отца?

Рэндалла, казалось, терзала нешуточная внутренняя борьба, поскольку он не спешил отвечать. Наконец он заговорил:

— Со мной другая история. Мой старик все еще находится в поле моего зрения и раздувает угли старого пожара. Хотя, должен признаться, мы с ним редко видимся. Время от времени, бывая в городе, он звонит мне и мы встречаемся, чтобы пообедать или пропустить по стаканчику, но в остальном он не вмешивается в мою жизнь.

— Как знать, быть может, он гордится вашими успехами.

Рэндалл пожал плечами и глотнул вина.

— Он не считает то, что я делаю, настоящей мужской работой. Он думает, что мне просто повезло. А вот когда я греб деньги лопатой на Уолл-стрит — да, тогда он относился ко мне с уважением.

Линдсей вдруг обнаружила, что ей несимпатичен этот старик, с которым она даже не была знакома.

— Везение тут ни при чем. Начать с того, что вы засели за книгу, не зная, будет ли она опубликована вообще, не говоря уже о том, станет ли она хитом продаж. Однажды кто-то из писателей сравнил такую ситуацию с выступлением перед пустым залом.

Рэндалл понимающе хохотнул.

— Скорее это похоже на выступление перед одним-единственным слушателем, вот почему я — самый яростный критик самого себя, если можно так выразиться. Полагаю, это издержки профессии, — добавил он, передернув плечами.

— Если не считать того, что большинство авторов далеко не так талантливы, как вы.

Он улыбнулся.

— Спасибо. Надеюсь, что мою стряпню вы оцените столь же высоко. Ну что, приступим? — Он встал и протянул руку Линдсей, помогая ей подняться на ноги. — Собственно, ужин практически готов. Остались лишь кое-какие мелочи.

Линдсей собралась было надеть туфли, но он остановил ее:

— Нет смысла снова издеваться над собой. Кроме того, так вы мне нравитесь больше. — Он окинул ее долгим взглядом, и глаза его выражали невысказанные чувства, а потом он повернулся и повел ее в альков рядом с кухней, где был накрыт на двоих маленький столик.

Линдсей обрадовалась, когда Рэндалл вышел в кухню. Это дало ей возможность собраться с мыслями и взять себя в руки.

Через несколько минут вернулся Рэндалл, держа в руках глиняный tagine[60] конической формы. Он приподнял крышку, под которой обнаружился благоухающий кускус[61] с курятиной под соусом карри, и положил ей на тарелку несколько кусочков. После того как она провозгласила, что блюдо восхитительно, он сказал:

— Отлично, потому как это практически единственное блюдо, которое я умею готовить. — Рэндалл пояснил, что однажды записался на курсы кулинарии, но посетил лишь одно занятие. Он лукаво подмигнул ей: — Только никому об этом не рассказывайте. Все мои друзья уверены в том, что я — заправский кулинар.

Линдсей улыбнулась.

— Не беспокойтесь, я сохраню вашу тайну.

Он протянул ей корзинку с теплой питой[62].

— Никогда не были в Марокко? Замечательное место.

Она отрицательно покачала головой.

— Собственно, я почти нигде не бывала. Я в основном лишь читаю о тех местах, которые мне хотелось бы посетить. — Она смущенно взглянула на него снизу вверх. — Должно быть, я кажусь вам ужасной провинциалкой.

— Ничуть, — откликнулся он. — У вас просто не было возможности путешествовать. Но все эти сказочные места никуда не денутся, вы еще успеете их посетить. А интересно, — он откинулся на спинку стула, — куда бы вы поехали в первую очередь, если бы могли выбирать?

Она не колебалась ни секунды.

— Мне всегда хотелось посмотреть Россию.

— A-а, страна Толстого и Достоевского!

Она улыбнулась.

— Что я могу сказать? «Анна Каренина» стала моим проводником в мир литературы, когда мне исполнилось пятнадцать. Тогда мне казалось, что это самый замечательный роман на свете. Пожалуй, я думаю так до сих пор.

— Пусть даже он заканчивается трагедией?

— Она предпочла любовь тому, что ожидало от нее общество. На мой взгляд, это — торжество мужества, а не трагедия.

— А я и не подозревал, что в душе вы такой романтик! — В голосе его звучала насмешка, но взгляд, устремленный на нее через стол, был ласковым и интимным, он как будто обнимал ее. Линдсей почувствовала, как по ее телу пробежала легкая дрожь.

— В этом виноват Толстой, — живо откликнулась она.

Добавить что-либо она не осмелилась. Учитывая ее настроение, подогретое вином и теплой компанией, она вполне могла, последовав примеру Анны Карениной, отбросить всякую осторожность.

Покончив с ужином и вымыв посуду, они вернулись в гостиную — наступил черед кофе и десерта: «эспрессо» в крошечных чашечках и миндального печенья. Она смаковала первую чашечку, но отказалась от второй, с неохотой заметив, что ей пора подумать о том, как она будет возвращаться домой. Но прежде чем она поднялась, он положил ей ладонь на запястье и попросил:

— Не уезжайте — вот так, сразу. — Он улыбнулся, увидев, что она нахмурилась. — Не волнуйтесь. У меня и в мыслях нет соблазнять вас, — поспешил заверить он ее, хотя глаза его говорили совсем иное. — Я хотел попросить вас об одолжении. Но вы можете отказаться, если сочтете меня слишком назойливым.

Ему удалось ее заинтриговать.

— Уверяю вас, подобная мысль не приходила мне в голову. Но вы должны объяснить мне, в чем дело, прежде чем я пообещаю вам луну с неба.

— Я тут подумал, что, быть может, вы взглянете на роман, над которым я сейчас работаю. Я написал всего несколько глав и пока не показывал его никому, даже своему редактору. Надеюсь, вы откровенно выскажете мне свое мнение.

— Почту за честь, — ответила она.

Через несколько минут она, удобно устроившись в его спальне, примыкавшей к кабинету, с головой погрузилась в печатный текст, который он ей дал. Это было совсем не то, чего она ожидала. В отличие от головокружительного триллера, каковым по праву считались «Кровавые деньги», новый роман оказался почти элегией. Но ее немедленно увлекла история мальчика-подростка, сбежавшего из дома и голосующего на обочине пустынной автострады под проливным дождем. Стиль изложения покорил ее. Он оказался настолько выразительным, что она буквально физически ощущала усталость мальчика и его страх перед тем, от чего он пытался убежать. Пронзительное одиночество пожилого мужчины, остановившегося на дороге, чтобы подвезти подростка, она уловила настолько отчетливо, как будто сама сидела с ним в машине, глядя на «дворники», не справляющиеся с потоками льющейся с неба воды. Закончив читать, она отправилась на поиски Рэндалла и обнаружила его заряжающим очередную порцию компакт-дисков в проигрыватель.

— Как здорово! — сказала ему Линдсей. — Я даже рада, что вы дали мне прочесть не весь роман, иначе я бы всю ночь не сомкнула глаз.

Выпрямившись, он подошел к ней и обнял.

— Может быть, вы останетесь и поможете мне скоротать ночь? — негромко предложил он. — Я не могу дать вам прочесть всю рукопись, но я знаком с автором, и его можно уговорить рассказать вам, чем закончится роман.

Рэндалл взял ее за руку и, поднеся ее к своим губам, поцеловал в раскрытую ладонь. Линдсей вздрогнула всем телом. Ей казалось, что это примерно то же, как если бы она стояла перед ним совершенно голая, — настолько восхитительно открытой и обнаженной она себя чувствовала. Она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть и вымолвить хотя бы слово. Мысли о том, что ей пора уходить и что у нее есть друг, вылетели у нее из головы. И когда он коснулся губами ее губ, в этом уже не было ничего случайного. Это касание оказалось электризующим. Еще никто и никогда не целовал ее так — наверное, подобные ощущения испытывала Анна, когда ее поцеловал Вронский. Инстинкт подсказывал ей: то, что он не торопится разрывать объятия, означало не конец вечера, а начало чего-то нового и доселе неизведанного. Линдсей ощущала это совершенно отчетливо, у нее участился пульс, в груди нарастало нетерпеливое предвкушение приближающейся кульминации, как бывало при чтении романов, когда она думала: «Ну вот, сейчас начнется».

Чувства захлестнули ее с головой, и она почти не отдавала себе отчета в том, что она и Рэндалл переместились в спальню и начали сбрасывать с себя одежду. У нее создалось впечатление, что все происходит само по себе, без ее участия. А потом, когда они сплелись в объятиях, невероятные ощущения затянули ее в свой водоворот, сменяя друг друга. Она осознавала лишь прикосновения рук и губ Рэндалла, когда он ласкал каждый дюйм ее тела, пробудившегося к истинному наслаждению и страсти. Она тоже гладила его, скользя кончиками пальцев по его широкой груди, густо поросшей волосами, и ниже, по загорелому животу и туда, где заканчивался загар… и еще ниже.

Когда он наконец вошел в нее, она подалась ему навстречу, чтобы принять его целиком. И они слились воедино, двигаясь в унисон. Для Линдсей это стало откровением. Да, с другими любовниками, даже с Грантом, ей было хорошо, но никогда еще она не испытывала такого почти болезненного наслаждения. Ей открылась иная Вселенная. Она знала, что ее связывает с Рэндаллом нечто более прочное, чем просто желание, и чувство это уходило корнями куда-то в самую глубь ее естества.

И вот она уже взлетела на самую вершину, ощущая головокружительное освобождение, а мгновением позже, зарычав от удовольствия, взорвался и он. Рэндалл не стал тут же выходить из нее. Он по-прежнему прижимал ее к себе, словно боялся, что она исчезнет навсегда, как только они разомкнут объятия. Она чувствовала на шее его жаркое прерывистое дыхание. Никто из них не произнес ни слова — в том не было нужды.

Наконец они разъединились, но по-прежнему лежали, глядя друг на друга, так близко, что почти соприкасались носами. В слабом свете, льющемся из коридора, она разглядела пятнышко едва заметной щетины, размером с мелкую монету, пропущенное им во время бритья.

— Ты почувствовала? — пробормотал он, и губы его сложились в легкую, сонную улыбку.

— Что?

— Как что? Девять баллов по шкале Рихтера.

Она негромко рассмеялась.

— Такой знаменитый автор, как ты, и всего лишь банальное сравнение с землетрясением?

— Тогда цунами. Так лучше?

— Совсем капельку.

— Что ж, в таком случае остановимся на эпитетах «волнующий, возбуждающий и потрясающий». Не слишком оригинально, согласен, но у меня в голове перегорели все предохранители.

Она придвинулась еще ближе и положила голову ему на грудь. Линдсей долго лежала так, наслаждаясь послевкусием любви и слушая, как постепенно успокаивается ритм его сердца.

— Расскажи мне о себе что-нибудь такое, чего я еще не знаю, — пробормотала она наконец.

— Что бы ты хотела узнать?

— Что-нибудь такое, после чего ты не будешь казаться столь безупречным, и я поверила бы в то, что ты — настоящий. Реальность, а не выдумка.

Она почувствовала, как он напрягся, и отодвинулась, чтобы взглянуть на него. Он нахмурился, как если бы ему в голову пришла неприятная мысль, но вскоре встряхнулся, и лоб его вновь разгладился.

— О, я — настоящий. Настолько настоящий, насколько это вообще возможно. Так что не стоит водружать меня на пьедестал. — В голосе его сквозила ирония.

— Как, у тебя есть что скрывать?

Линдсей улыбнулась ему, давая понять, что шутит. Но на этот раз он не улыбнулся в ответ. Он всматривался в ее лицо, и в глазах его читалось беспокойство. Потом он притянул ее к себе и крепко обнял обеими руками. Но она все равно вздрогнула, как будто в спальню ворвался порыв ледяного, враждебного ветра.

Глава десятая

— Как по-твоему, я нормально выгляжу? — Керри-Энн отвернулась от большого, в человеческий рост, зеркала. Когда Линдсей не ответила, она прикусила губу и нахмурилась. Так плохо, да? Я должна переодеться?

— Нет, ты выглядишь отлично, — Линдсей улыбнулась. Просто ты впервые поинтересовалась моим мнением.

— Ладно, выкладывай, что со мной не так? Я ведь не хочу, чтобы они подумали, что я не в состоянии позаботиться о собственном ребенке.

На сегодняшнем слушании должно было решиться, может ли Керри-Энн забирать к себе дочь на ночь. Окончательный вердикт по поводу опеки еще не был вынесен, но сегодня им предстояло сделать в этом направлении важный, если не решающий, шаг. Если судья сочтет, что Керри-Энн исправилась, а она, в свою очередь, ничего не испортит, то это может означать, что половина дела сделана. Тем не менее, зная, что в жизни «если» не обязательно означает «когда», Керри-Энн не строила на этот счет особых иллюзий.

— Ну, раз уж ты спрашиваешь… — Линдсей отступила на шаг, чтобы окинуть сестру критическим взором. — Я бы сняла браслеты — их звон в зале суда будет только мешать. И ожерелье тоже. Оно слишком…

— Яркое и безвкусное? — подсказала Керри-Энн.

Линдсей предпочла выразиться по-другому:

— У тебя найдется что-нибудь не такое… блестящее?

Керри-Энн погладила кончиками пальцев брелок в форме сердечка, который подарил ей Иеремия. Ей нравился его блеск, нравилось и то, что осколками циркония на нем были выложены ее инициалы. Кроме того, подарок вызывал в ней сентиментальные чувства.

— Не понимаю, что с ним не так, — сказала она, распрямив плечи и задрав подбородок.

Но Линдсей стояла на своем:

— Я могу одолжить тебе свой жемчуг.

— Чтобы я стала похожа на старушку? Нет уж, спасибо!

Но Линдсей даже не пошевелилась, глядя на нее с таким выражением, словно хотела сказать: «Сейчас не время шутить». В обычной ситуации это вызвало бы лишь очередное язвительное замечание с ее стороны, но на это раз Керри-Энн прикусила язык. Слишком многое было поставлено на карту.

— У тебя найдется что-нибудь более подходящее для меня? — смирив гордыню, поинтересовалась она.

Линдсей порылась в шкатулке со своими украшениями и вынула оттуда овальный медальон — опал в форме капельки в золотой оправе — на изящной золотой цепочке.

— По-моему, вот это вполне подойдет к твоему наряду, — сказала она, застегивая ожерелье на шее у Керри-Энн.

— Недурно, — вынуждена была согласиться та, оглядев себя в зеркале. — Спасибо.

— Не стоит благодарности. Теперь мы квиты, учитывая, что ты помогла мне с туфлями. Правда, я чуть не разбилась насмерть, — шутливым тоном произнесла Линдсей. — Честно, не представляю, как ты в них передвигаешься. Я сняла их сразу же, как только добралась до места.

Керри-Энн потянулась к своей косметичке.

— Разве они были единственным, что ты сняла? — Она метнула на сестру лукавый взгляд, накладывая на щеки румяна.

Ей удалось добиться от Линдсей лишь признания в том, что она «хорошо провела время», но это отнюдь не объясняло мечтательного выражения, которое не покидало ее лицо всю неделю, или непонятной смешливости, нападавшей на сестру всякий раз, когда ей звонил Рэндалл.

— Не твое дело, — парировала Линдсей, но жаркий румянец, выступивший у нее на щеках, лишь укрепил Керри-Энн в ее подозрениях.

Она бы не стала заострять на этом внимание, если бы не почувствовала, что Линдсей что-то беспокоит.

— Если тебя грызет чувство вины, наплюй, — посоветовала она. — Ты не из тех дамочек, которые наставляют рога своему дружку только для того, чтобы попробовать запретный плод. Я уверена, что случившееся имеет свои причины.

— И какие же? — с подозрением уставилась на нее Линдсей.

— Послушай, мне известно лишь, что ты отправилась на свидание к симпатичному парню, а домой вернулась какой-то обалдевшей, словно тебя… — Она оборвала себя на полуслове, заметив недовольный взгляд Линдсей. — Словом, я никогда не видела тебя такой с Грантом.

Линдсей в отчаянии всплеснула руками:

— Вы с мисс Хони словно сговорились!

Керри закрыла крышечку коробочки с румянами и развернулась на месте, в упор глядя на сестру.

— У меня может быть свое мнение на этот счет, не так ли? Кроме того, я ничего не имею против Гранта.

— Но?.. — Линдсей, уперев руки в бока, ожидала продолжения.

— Но и слепому видно, что ты с ним не получаешь того, что могла бы.

Румянец на щеках Линдсей стал жарче.

— Неужели все упирается исключительно в секс?

— Я не имею в виду один лишь секс. Но и он тоже имеет значение, и ты не буешь это отрицать. То есть я хочу сказать, что без него отношения вообще теряют смысл. С таким же успехом ты могла бы встречаться со своими подругами.

Линдсей сдалась и со вздохом опустилась на кровать.

— Как же все запуталось!

«Так ли это на самом деле, или сестра, по обыкновению, все усложняет?» — спросила себя Керри-Энн.

— Так что, вы с Грантом поссорились или что-то в этом роде?

— Нет, ничего подобного, — Линдсей снова вздохнула. — Ну, ты понимаешь, когда все идет вроде бы так, как надо, а потом ты встречаешь кого-то и… и внезапно все уже не настолько хорошо, как прежде? Именно так у меня и происходит после встречи с Рэндаллом. Грант ничего не знает, естественно, и от этого мне только хуже.

— Значит, ты готова порвать с ним?

— С кем, с Грантом?

— Нет, с Махатмой Ганди.

Линдсей пожала плечами и беспомощно развела руками.

— Еще слишком рано говорить о чем-то таком. Я до сих пор многого не знаю о Рэндалле — в некотором смысле он остается для меня загадкой. А что касается Гранта… в этом случае я, по крайней мере, знаю, что получу. Может быть, это не идеальный вариант, но меня устраивает. Или устраивал раньше. И что, я должна отказаться от этого только потому, что крышу моего дома пробил ослепительный метеор?

— Все зависит от размера метеора, — заметила Керри-Энн. Линдсей метнула на нее очередной колючий взгляд, и Керри-Энн поспешила добавить: — Разве у нас с тобой случилось не то же самое? В некотором роде я свалилась тебе на голову, как тот самый метеор.

— Это совсем другое. Ты — член моей семьи.

— Да, но ты меня совсем не знала. И, будем откровенны, я оказалась не такой, какой ты меня представляла. Но ты все равно дала мне шанс. Это говорит кое о чем, нет?

— Да… о том, что я не собиралась отказываться от собственной сестры. Это — не одно и то же.

От слов сестры на душе у Керри-Энн потеплело. Но значило ли это, что Линдсей понемногу начинала принимать ее такой, какая она есть?

— Может, это и не совсем одно и то же, но я хочу сказать, что надо больше доверять своим инстинктам. Да-да, знаю, иногда они могут завести тебя в такие дебри, что только держись, — как обыкновенно случалось с ней самой, — но и чрезмерные умствования тоже до добра не доведут.

— Ладно, пока нет смысла говорить об этом. Решение мне предстоит принять не сегодня. — Линдсей расправила плечи и встала. — А ты и вправду выглядишь классно, — заключила она, окинув Керри-Энн одобрительным взглядом. — Я рада, что ты остановилась на этом наряде.

Правда, это было не то, что выбрала Линдсей, когда они в начале недели отправились по магазинам, — женский брючный костюм, в котором Керри-Энн казалась себе монахиней в мирской одежде. Она остановила свой выбор на платье в горошек, с большим запахом, которое подчеркивало достоинства ее фигуры, не выставляя их напоказ чересчур откровенно.

— Ты не шутишь? — не поверила Керри-Энн.

Линдсей улыбнулась.

— Да, я действительно так думаю. — Протянув руку, она поправила выбившийся локон сестры. — Кроме того, мне кажется, что такой естественный цвет волос идет тебе намного больше, чем розовый.

Вчера, с помощью мисс Хони, Керри-Энн выкрасила волосы, убрав следы розового мелирования. Правда, кое-где розоватый оттенок еще можно было заметить, но только если присмотреться. Теперь она понимала, что не стоит демонстрировать судье непокорного ребенка, который до сих пор жил у нее внутри. Да и сделать это оказалось не так трудно, как бросить курить, — из-за этого она до сих мучилась, хотя ей здорово помогали никотиновые пластыри. Теперь Керри-Энн все чаще задумывалась над тем, а такие ли уж они разные с сестрой, если как следует разобраться?

Керри-Энн последний раз окинула себя взглядом в зеркале, разгладила обеими руками подол платья и сбрызнула волосы лаком для укладки. «Придется смириться с тем, что есть, потому что больше ничего нельзя сделать». Но вслух она произнесла:

— Полагаю, пора ехать. Нам предстоит долгий путь, а мне ни в коем случае нельзя опаздывать.

В суде ее ждали только к трем часам пополудни, но поездка на машине до Сент-Луиса-Обиспо занимала почти четыре часа, и она хотела иметь запас времени на случай пробок на дороге или проколотой шины. Это люди типа Линдсей могут позволить себе роскошь опоздать на судебное заседание — на их репутации это не сказалось бы, — но Керри-Энн лишилась этой привилегии одновременно с потерей дочери.

Линдсей наверняка понимала, что, даже если они проколют колесо, то шести часов им хватит за глаза, чтобы доехать до места, но она ограничилась тем, что сказала:

— Раз так, едем. Позови мисс Хони, пока я подгоню машину, хорошо? Встретимся у входа.

* * *

Программа «Двенадцать шагов» научила Керри-Энн не молиться о чем-либо конкретном. Молитва, говорилось в Большой книге, — это не список пожеланий на Рождество. Следовало молиться о том, чтобы как следует прожить наступающий день, а остальное предоставить высшим силам. Нельзя сказать, впрочем, что она знала или хотя бы подозревала, что представляют собой высшие силы. Взрослея и кочуя из одной приемной семьи в другую, она точно так же перебирала и религии — католицизм, протестантство, баптизм, иудаизм, пятидесятничество, — пока наконец, в возрасте тринадцати лет, у нее в голове не образовалась совершеннейшая каша из всевозможных постулатов, единственный общий смысл которых заключался в том, что она должна покориться. И только когда она присоединилась к программе «Двенадцать шагов», у нее появилось новое представление о вере. В голове у Керри-Энн часто звучали слова одного из «старожилов», нечесаного и неряшливого бывшего заключенного, Большого Эдда:

— Это необязательно должен быть Иисус Христос. Это может быть кто угодно — Бог, Мохаммед, Будда или даже этот чертов Рон Л. Хаббард[63]. Да хоть вон та дверная ручка! Но вся фишка в том, — продолжал Большой Эд, — что ты молишься себе, точнее, той части себя, которая помогла тебе стать тем, кто ты есть сейчас, и удерживает тебя на избранном пути. И кто может отрицать, что к этому приложил руку сам Господь Бог?

Словом, Керри-Энн молилась. Она пыталась не конкретизировать свои мольбы, но стоило ей сесть и сложить в молитвенном жесте руки перед грудью, как перед ее мысленным взором вставал образ ее маленькой доченьки. Она знала, что не может полагаться на одну только высшую силу. Каким-то образом она должна доказать судье, что заслуживает второго шанса. Ведь теперь, из-за вмешательства Бартольдов, ставки оказались запредельно высоки. Даже надев строгую одежду и стараясь говорить правильно, она все равно не могла соперничать с тем, что предлагали Белле они, со своим элитным образованием и успешной карьерой, замечательным дорогим домом и положением в обществе. Кроме того, они были темнокожими. Керри-Энн знала, что судьи предпочитают отдавать детей приемным родителям той же этнической группы. И это правило могло сработать и в данном случае.

А что могла предложить она? Только свои памятные значки — «90 дней» и «Шесть месяцев без наркотиков», которыми ее наградили в Обществе анонимных наркоманов. У нее не было ни образования, ни карьеры, ни заслуживающих упоминания сбережений, ни собственного дома, ни даже средства передвижения. Короче говоря, она была не в состоянии как следует воспитывать своего ребенка и хорошо заботиться о нем.

За исключением одного «но»…

— Кто бы что ни говорил, не забывай о том, что ты — мать Беллы, — напутствовал ее позавчера Олли, когда они прогуливались по берегу. — А дети должны жить со своими родителями.

При воспоминании об Олли на сердце у нее потеплело. В последние несколько недель он делал все, что было в его силах, чтобы отвлечь Керри-Энн от мыслей о приближающемся судебном процессе, и даже пошел на хитрость — все время угощал ее всякими вкусностями, так что она в шутку даже упрекнула его в том, что он кормит ее, словно на убой. Олли оказался мастером на разные выдумки. Как-то он отвез ее в парк Бордуок, что рядом с Санта-Крус, и там они катались на американских горках, визжа от страха и восторга, как парочка придурков, сбежавших из сумасшедшего дома. В другой раз он пригласил Керри-Энн в Биг-Бэйсин-Стейт-парк посмотреть на гигантские секвойи. А не далее как позавчера Олли угостил ее ужином в старомодной таверне, принадлежащей помешанному на кино чудику, в которой клиентам крутят старые черно-белые фильмы. В тот вечер они смотрели ленту 1940 года с Бет Дэвис в главной роли — она играла бессердечную роковую красотку и в конце концов получила свое: погибла в зрелищной автомобильной катастрофе. Остальные зрители порадовались такому финалу, но Керри-Энн не стала злорадствовать из-за столь страшного конца героини, пусть даже та заслуживала этого десять раз. Она знала, что жизнь — подлая штука и что ступить на скользкую дорожку очень легко, а вот сойти с нее — практически невозможно. Словом, она не считала себя вправе судить других.

Вчера после работы Олли отвез ее на мыс Мори-Пойнт, что находится к северу от Лагуны Голубой Луны, и там они пошли по едва заметной тропинке, вьющейся по самому краю болотистого плато, которое скалистыми уступами обрывалось в океан.

— Помнишь сцену из «Гарольда и Мод»[64], в которой «ягуар» Гарольда срывается со скалы? Они снимали ее на этом самом месте, — поведал ей Олли, когда они остановились на одном из скальных выступов, глядя вниз, где среди острых каменных клыков пенился прибой.

— По-моему, я не смотрела этот фильм, — призналась Керри-Энн.

Олли, не веря своим ушам, с изумлением уставился на нее.

— Ну, ты даешь! Просто кошмар!

— Что ты имеешь в виду — сам фильм или то, что я его не видела?

— И то и другое. — Он покачал головой. — Пожалуй, он должен стать обязательным для всеобщего просмотра.

— Ну, раз уж я его не видела, может, расскажешь мне, о чем он?

— Он об одном парне, Гарольде. Все считают его чокнутым. Типа, он тащится оттого, что ходит на похороны незнакомых ему людей. Как бы то ни было, но однажды на похоронах он встречает полоумную старушку, которую зовут Мод. Он совсем еще мальчишка, но они влюбляются друг в друга, а потом она умирает. — Керри-Энн презрительно фыркнула, а Олли отметил: — Нет, там нет ничего такого. Они — просто родственные души, понимаешь? Вот в чем вся фишка. Смысл в том, что когда два человека любят друг друга, все остальное, типа того, чего ждет от них общество, уже не имеет никакого значения.

— Ага, а ты подумал, что было бы, если бы они взяли и поженились? — попыталась вернуть его к реальности Керри-Энн. — И ему пришлось бы повсюду представлять ее как свою жену, и тогда люди решили бы, что он окончательно спятил.

— Ну и что?

— А то, что так можно поступать только в том случае, когда тебе нечего терять.

Олли повернулся к ней, жадно вглядываясь в ее лицо.

— Мы все еще говорим о Гарольде и Мод или уже нет?

Керри-Энн поняла, что нельзя и дальше откладывать неизбежное. С грустью она произнесла:

— Ты нравишься мне, Олли. И не только как друг. Так что, кто знает, может быть, в другое время и в другом месте… — Она неопределенно махнула рукой. — Но сейчас я не в том положении, чтобы раздражать своими выходками людей. Например, мою сестру. — Она выставила перед собой руку, не желая слушать его возражения. — Она нужна мне больше, чем ты. И это факт. Значит, мы должны притормозить и перестать встречаться.

Олли с тоской смотрел на нее. Но, поскольку ее желания для него всегда были важнее своих собственных, он ограничился тем, что сказал:

— Похоже, у меня нет выбора, верно? — А потом добавил, что расстаются они не навсегда, а только до тех пор, пока у нее все не наладится.

Отчего-то, вспомнив об этом, Керри-Энн немного успокоилась.

Голос мисс Хони вырвал ее из не слишком приятных размышлений.

— Не знаю, как вы, девочки, но мне мой желудок подсказывает, что наступило время обеда. Как насчет того, чтобы остановиться и перекусить?

Керри-Энн бросила взгляд на часы и увидела, что уже почти час дня — они провели в пути больше трех часов. Совсем скоро она предстанет перед судьей. При мысли об этом аппетит, который появился за время поездки, пропал окончательно. Слишком многое зависело от сегодняшнего заседания суда. Если судья сочтет ее не заслуживающей доверия даже в таком относительно простом деле, как визит с ночевкой, то будут ли у нее шансы победить, когда речь пойдет о том, кто сможет лучше позаботиться о Белле и воспитать ее?

Они остановились пообедать в Писмо-Бич, но все равно прибыли в Сент-Луис-Обиспо загодя. Адвокат Керри-Энн, который в новом темно-синем костюме с галстуком смотрелся весьма импозантно, приехал раньше их, и она переговорила с ним накоротке у входа в зал заседаний, тогда как Линдсей и мисс Хони прошли внутрь, чтобы занять места. Через несколько минут Керри-Энн миновала двойные двери и вступила в свой личный ад.

Заседание уже началось, и в зале яблоку негде было упасть. Здесь собрались люди, ожидающие рассмотрения своих дел, — адвокаты и их клиенты в сопровождении друзей и родственников, кое-кому из которых предстояло выступить в роли свидетелей. Но вместо знакомого судьи Никеля в мантию был облачен другой человек — худощавый чернокожий мужчина средних лет с коротко стрижеными пепельно-серыми волосами. Сердце у Керри-Энн упало.

«Мне конец», — подумала она.

Единственное, что было ей на руку, — ее адвокат тоже был чернокожим. Она метнула на Абеля панический взгляд, когда они с ним усаживались рядом с Линдсей и мисс Хони в заднем ряду. Он наклонился к ней и пробормотал:

— У судьи Никеля случился удар — совсем недавно, так что времени подать апелляцию, с тем чтобы отложить слушание, у меня просто не было. Но вам не стоит волноваться заранее. Мне сказали, что этот судья — честный человек. Он не станет давить на вас только потому…

— …что я — белая? — с раздражением закончила она фразу.

Абель мрачно кивнул, словно говоря: «Помимо всего прочего».

Его хмурое лицо отнюдь не прибавило ей спокойствия. Неужели ее стычка с Бартольдами вновь выйдет ей боком? Никаких репрессий не последовало — пока, — но Керри-Энн не сомневалась, что социальная работница сочла инцидент достаточно значимым, чтобы сообщить о нем.

Прежде чем она успела спросить об этом у своего адвоката, началось рассмотрение очередного дела: разводящиеся супруги не могли решить, кто из них будет опекать их двоих маленьких детей. Жена, тихая и забитая брюнетка, молча сидела на скамье с видом великомученицы, пока ее адвокат держала речь.

— Ваша честь, моя клиентка — мать-домохозяйка, которая посвятила всю свою жизнь детям, — начала адвокат, седовласая, представительная дама. Перечислив многочисленные добродетели своей подопечной, она добавила, имея в виду детей: — Им будет нанесена жестокая травма, если их вырвут из привычного окружения, заберут из единственного дома, который они знали, и отдадут отцу, настолько занятому своей работой, что у него просто нет на них времени.

Глядя на мужа брюнетки, Керри-Энн ни на секунду не усомнилась в том, что все, сказанное о нем, — правда до последнего слова. Этот человек с сальными, лоснящимися волосами производил очень неприятное впечатление, впрочем, его адвокат был еще неприятнее. Но вскоре она поняла, что внешность бывает обманчива.

— Да, мой клиент, мистер Гендерсон, слишком занят работой, чтобы проводить со своими детьми столько времени, сколько ему хотелось бы, но на это имеется веская причина, — парировал адвокат мужа обвинение в его адрес. Голос его сочился нескрываемым презрением. — Он пытается совместить две работы, чтобы покрыть долги, которые наделала его супруга в результате своего болезненного пристрастия к азартным играм. — Он ткнул обвиняющим перстом в сторону жены, которая еще сильнее съежилась на скамье. — Эта женщина не постеснялась отобрать у своих детей кусок хлеба, чтобы сделать ставку на тотализаторе в Интернете, пока их отец трудился в поте лица, дабы его семья не пошла по миру. Она утверждает, что посвятила свою жизнь детям? В таком случае позвольте спросить у вас, ваша честь, что для нее самопожертвование — любовь к детям… или к игре «в очко» по Интернету, пристрастием к которой она грешила?

Взгляд судьи устремился на покрасневшую до корней волос супругу.

— Я бы хотел выслушать миссис Гендерсон, — сказал он, жестом предлагая ей встать. Когда она поднялась, то тоном Моисея, призывающего фараона к ответу, судья задал ей вопрос: — Что вы можете сказать по поводу этих обвинений?

Запинаясь, она пробормотала:

— Ваша честь, я… я признаю, одно время у меня были проблемы с азартными играми, — она нервно оглянулась на своего супруга, — но с тех пор, как я вступила в Общество анонимных игроков, я воздерживаюсь от этой дурной привычки вот уже год. Для меня теперь нет ничего более важного, чем мои дети.

Но на судью ее слова, похоже, не произвели особого впечатления.

— Если это действительно так, то почему же эти соображения не помешали вам проигрывать их будущее? — пророкотал он, и глаза его сверкнули презрением.

Выслушав свидетелей обеих сторон, включая сестру жены, которая дала показания в пользу мужа, он распорядился, чтобы пара обратилась к назначенному судом посреднику, прежде чем будет определена дата окончательного слушания. Временно опека над детьми передавалась отцу.

Следя за разыгрывающейся перед ее глазами драмой, Керри-Энн почувствовала, что ее тревога перерастает в панику. Если судья оказался столь бесчувственным к женщине, единственным прегрешением которой была игра «в очко» в сети, то что он скажет матери, регулярно курившей «крэк» в присутствии своей пятилетней дочери?

Она оглянулась на сестру, и Линдсей ободряюще улыбнулась ей. Мисс Хони, сидевшая по левую руку от Линдсей, походила на медведицу, готовящуюся до последнего защищать своих детенышей: она выпрямилась на скамье, глаза ее горели свирепым огнем.

Когда началось слушание дела Керри-Энн, Абель Тоуссан выступил с краткой, но эмоциональной речью.

— Ваша честь, моя клиентка выполняет все решения суда. Как явствует из результатов ее анализов, она больше не употребляет наркотики. Три раза в неделю она посещает собрания участников программы «Двенадцать шагов». Кроме того, она живет вместе со своей сестрой, у которой имеется собственный дом и магазин, где моя подзащитная подрабатывает в данный момент. — Он сделал паузу, прежде чем продолжить: — Я твердо уверен в том, что мисс МакАллистер заслужила право встречаться со своей дочерью без присмотра социальных работников. Она — хорошая мать, ваша честь. Она просит лишь дать ей еще один шанс, и я полагаю, что она вправе на это рассчитывать.

Судья со своей дубовой скамьи вперил пронзительный взгляд в Керри-Энн, но лицо его ничего не выражало. Керри-Энн беспокойно заерзала на своем месте, бросая нервные взгляды на Бартольдов, которые сидели в первом ряду. Джордж Бартольд, в классическом костюме и галстуке, выглядел как человек, которому можно доверить не только пломбирование зуба, но и свою жизнь… А Кэрол Бартольд вполне подходила на роль руководителя штаба вашей избирательной кампании, ели бы вы вдруг пожелали баллотироваться в президенты.

Керри-Энн вдруг стало трудно дышать.

Когда Абель закончил свое выступление, судья вызвал назначенную судом поверенную, представляющую интересы Беллы, тощую и костлявую женщину с выпученными глазами и каштановыми кудряшками.

— Мисс Трэверс?

«Костлявая Минни»[65] отложила в сторону бумаги, которые перебирала, и встала.

— Ваша честь, по моему мнению, следует всесторонне оценить… э-э… надежность матери перед тем, как каким-либо образом менять нынешнее положение вещей, — высоким визгливым голосом заявила она.

— На чем основываются ваши рекомендации, мисс Трэверс? — пожелал узнать судья.

— Социальная работница, опекающая ребенка, выразила некоторую озабоченность, — и она жестом указала на миссис Сильвестр, сидевшую справа от нее. — Очевидно, имел место неприятный инцидент, — сухо закончила она.

— Миссис Сильвестр? — судья вопросительно приподнял бровь.

Керри-Энн со страхом смотрела, как миссис Сильвестр поднимается со своего места, чтобы ответить судье.

— Ваша честь, во-первых, я хотела бы отметить, что за прошедшие семь месяцев мисс МакАллистер добилась значительных успехов. И, судя по тому, что я видела, они с дочерью по-настоящему привязаны друг к другу. — Она послала Керри-Энн взгляд, не лишенный сострадания. — Но меня беспокоит ее неумение справляться со вспышками гнева. Инцидент, о котором идет речь, произошел во время ее последнего посещения. Меня не было поблизости, когда все это началось, но я заметила, что мисс МакАллистер очень возбуждена, и мне сказали, что она… — на щеках женщины выступил румянец, — выкрикнула оскорбление на расовой почве.

По рядам собравшихся прокатился ропот возмущения, и Керри-Энн вскочила на ноги.

— Это ложь! — выкрикнула она.

Судья пригвоздил ее тяжелым взглядом к месту, и она послушно опустилась на скамью. Слишком поздно Керри-Энн сообразила, что своим поведением лишь подлила масла в огонь и подтвердила выдвинутые против нее обвинения. Тем не менее ее буквально трясло от негодования. Оскорбление на расовой почве? Ее обвиняли в ужасных вещах, но в таком — еще никогда. Ее собственная дочь была мулаткой, представителем смешанной расы. Разве, черт возьми, она могла стать расисткой?

— Я хотел бы поподробнее узнать об этом предполагаемом инциденте, миссис Сильвестр, — сказал судья, мрачнея.

— Все произошло после того, как приехали приемные родители, чтобы забрать девочку. — Социальная работница повернулась и указала на Бартольдов, которые явно считали себя пострадавшей стороной. — Уходя, мисс МакАллистер столкнулась с ними на парковочной площадке. Очевидно, между ними возникла перепалка. Судя по тому, что мне рассказывали, атмосфера накалилась до предела. Когда впоследствии я говорила об этом с доктором Бартольдом, он сказал, что она крикнула ему… — Миссис Сильвестр умолкла и смутилась; ей явно не хотелось продолжать. — Она крикнула ему: «Можешь поцеловать меня в мою белую задницу!»

Взгляды всех присутствующих в зале суда были устремлены на Керри-Энн, а та сидела, мотая головой, не в силах поверить, что слышит это, и опасаясь окончательно похоронить свои надежды очередной вспышкой гнева.

— Соответствует ли действительности отчет об инциденте? — обратился судья с вопросом к доктору Бартольду.

Джордж Бартольд встал.

— Да, ваша честь, соответствует, — ответил он торжествующе и в то же время с горечью в голосе.

Судья переключил свое внимание на Керри-Энн.

— Что вы можете сказать по этому поводу, мисс МакАллистер? — Он смотрел на нее так, как смотрят на насекомое, выползшее на свет Божий из темного и вонючего угла.

— Я сказала ему, что он может поцеловать меня в задницу, да. Но я не использовала слово «белую»! — выпалила она.

До нее донесся сдавленный стон Абеля, сидевшего рядом, и Керри-Энн поняла, что вновь сморозила глупость. Она повернула голову и с вызовом уставилась на Джорджа Бартольда, надеясь взглядом пристыдить его и заставить признаться в обмане. Но по его напряженной позе и исполненному достоинства лицу она поняла, что он считает себя правым. Точно такое же выражение всегда появлялось на лице Иеремии, когда какой-нибудь белый бродяга обзывал его негром. В глубине души Керри-Энн осознавала, что во всем виновата сама.

Через несколько минут все было кончено. Судья провозгласил:

— Ходатайство отклоняется. Правила посещения остаются неизменными до следующего рассмотрения. — Полностью игнорируя Керри-Энн, словно она была существом недоразвитым, неспособным понимать обычную человеческую речь, он посоветовал ее адвокату: — А пока, мистер Тоуссан, предлагаю вашей клиентке пройти курс обучения умению владеть собой, прежде чем мы снова вернемся к этому вопросу.

Едва дождавшись, когда они выйдут из зала заседаний, Керри-Энн спросила прямо своего адвоката:

— Насколько плохи мои дела?

Абель устало взглянул на нее.

— Скажем так, сегодня вы предстали далеко не в лучшем свете.

Она поспешила внести ясность:

— Согласна, но вы должны знать, что я — не расистка. Ну да, я сказала то, чего не следовало, и это было глупо с моей стороны, но это не имеет никакого отношения к тому, что он чернокожий.

— Я понимаю. Но люди, — и Абель ткнул пальцем себе за спину, в сторону зала заседаний, — этого не знают. И уж, конечно, этого не знает судья. — Он сокрушенно покачал головой. — Словом, как я уже говорил, вы оказали себе медвежью услугу.

Он явно устал от ее выходок, и Керри-Энн не могла его винить за это.

— Я знаю, — сказала она, терзаясь угрызениями совести. — Но означает ли это, что я не получу право на опеку? Потому что если так, то мне лучше застрелиться прямо сейчас, и дело с концом. — Ей было настолько плохо, что она так и поступила бы, не колеблясь ни секунды, будь у нее пистолет.

Выражение лица Абеля смягчилось.

— Все не так страшно. Мы проиграли сражение, но не войну.

— Но Бартольды…

— Если хотите знать, то и для них все не так просто. Суд обычно принимает решение в пользу биологического родителя, особенно когда заявители не являются кровными родственниками. Но при этом, — добавил он суровым тоном, — мне приходилось сталкиваться и с противоположными решениями.

Эти слова ранили Керри-Энн в самое сердце.

— Скажите мне, что я должна делать. Я готова на все.

— На все? — Абель выразительно приподнял бровь.

— На что угодно.

— В таком случае научитесь держать язык за зубами.

* * *

Линдсей и мисс Хони, как могли, старались ее утешить по пути домой.

— Я сразу поняла, что этот человек лжет и не краснеет, — заявила мисс Хони. — Подумать только! И как у него язык повернулся! Обвинить тебя в расовых предрассудках!

— Это была не совсем ложь, — признала Керри-Энн.

— Ну, сделанного не воротишь. Теперь надо думать, как жить дальше, — обронила Линдсей. Взглянув на Керри-Энн в зеркальце заднего вида, она спросила: — Что говорит твой адвокат?

— Что я должна научиться держать язык за зубами.

— Дельный совет.

Раньше Керри-Энн, несомненно, вспылила бы, но теперь она понимала, что ее адвокат прав. Собственно говоря, она тут же последовала его совету и оставшуюся часть пути хранила молчание и уныло смотрела в окно, забившись в уголок на заднем сиденье, пока Линдсей и мисс Хони негромко о чем-то совещались.

— Я беспокоюсь об Олли. Как он там управляется? — вслух высказала свои опасения Линдсей.

— Ничего, он сможет удержать форт в течение одного дня. Ты же знаешь его — этого мальчика невозможно сбить с пути истинного, — откликнулась мисс Хони. — Если случится пожар, он последним выберется наружу, и то только удостоверившись, что все остальные уже в безопасности.

Керри-Энн вдруг пожалела о том, что Олли нет с ней рядом. Ей захотелось ощутить комфорт и успокоение, дать которые ей мог только он.

Домой они вернулись к полуночи, поскольку останавливались, чтобы наспех перекусить в придорожном кафе «Френдли». Керри-Энн очень устала, но сомневалась, что сможет уснуть сегодня ночью. В голове у нее звенело, а все тело чесалось так, как бывало раньше, когда ей срочно требовался «косячок».

Мне нужно что-нибудь, способное унять боль.

Мысль об этом тайком прокралась в ее сознание, когда Керри-Энн чистила зубы перед сном. Она оцепенела, зубная щетка замерла в воздухе над раковиной, а она глядела на свое отражение в зеркале, укрепленном на дверце шкафчика с лекарствами. Под глазами у нее залегли темные круги, а лицо было смертельно, безжизненно бледным, так что даже пена от зубной пасты стала незаметной на этом фоне. Сейчас Керри-Энн была так же далека от дружеских объятий программы «Двенадцать шагов», как апостол Павел — от Дамаска.

Ее всю трясло, когда она наконец добралась до своей кровати и укрылась одеялом с головой. И не только от холода. Она не могла предугадать, когда накатит на нее с неодолимой силой желание «вмазаться», — это могло случиться в самый неподходящий момент, особенно когда она уставала и была чем-либо расстроена. И сейчас Керри-Энн отчаянно старалась заглушить негромкий голос, настойчиво нашептывающий ей: «Всего одна затяжка. Что в этом плохого? Тем более что никто ничего не узнает».

Она заснула только около четырех часов утра. Когда же солнечные лучи разбудили ее, Керри-Энн ощутила себя настолько измученной и разбитой, что не смогла бы выбраться из постели, даже если бы дом загорелся с четырех сторон одновременно. Кроме того, ее мучило ощущение похмелья, как после бурной вечеринки накануне. Она со стоном сунула голову под подушку и зажмурилась.

Линдсей, которая только что вернулась после утренней пробежки, хватило одного взгляда на сестру, чтобы безапелляционно заявить:

— Сегодня ты останешься дома.

Керри-Энн чувствовала себя слишком слабой, чтобы протестовать. Она вновь провалилась в сон. Проснувшись через несколько часов, она обнаружила, что комнату заливают солнечные лучи, сверкающими зайчиками дробящиеся на оконных стеклах. Выглянув наружу, Керри-Энн увидела клочья голубого неба — вчерашний туман окончательно рассеялся. Она зевнула, потянулась и сбросила одеяло, отчего одна из кошек, пристроившаяся в его складках, с жалобным мяуканьем спрыгнула на пол. Керри-Энн направилась в кухню, чтобы приготовить себе кофе, когда раздался стук в дверь.

В их глуши к ним нечасто заглядывали незваные гости. Она вспомнила рассказы Линдсей о мошенниках, которые пытались обманом выдворить ее с участка, и занервничала, решив, что это может быть один из них. Но установить это можно было только одним способом…

Она осторожно приоткрыла дверь и выглянула наружу. Но это оказался всего лишь Олли, одетый в потертые джинсы и столь же потрепанную футболку с надписью «Харлей-Дэвидсон» на груди. В руках у него был пакет с логотипом книжного кафе. Он стоял перед порогом и смущенно смотрел на нее.

— Я тебя разбудил? — поинтересовался он.

— Нет, но ты явно выбрал не самый удачный момент, чтобы зайти в гости. Я, наверное, на черта похожа. — Она провела рукой по спутанным волосам. Помимо трусиков, на ней ничего не было, если не считать старой футболки Иеремии, да и та едва доходила ей до талии.

— Ну, только не для меня, — с чувством произнес он. Она заметила, что ему стоит больших усилий не опускать взгляд. Олли сунул ей в руки пакет. — Я привез тебе булочки. С черникой, твои любимые. Ты ведь еще не завтракала, я надеюсь?

— Я даже не успела выпить свой утренний кофе. — Она распахнула дверь, чтобы впустить его, после чего, зевая во весь рот, направилась в кухню. — Присоединишься? — спросила она, протягивая руку к чайнику. Керри-Энн, пожалуй, предпочла бы побыть одна, но Олли она была рада видеть.

— Нет, спасибо, — отказался он. — Собственно, сейчас у меня обеденный перерыв, так что я решил заглянуть, чтобы узнать, как у тебя дела.

— Уже так поздно? — Она, прищурившись, посмотрела на часы над плитой и застонала. Половина первого! — Уже не помню, когда последний раз спала до обеда. — Воспоминания о той поре, когда она принимала наркотики и время теряло всякое значение, а дни, сливаясь, тянулись унылой чередой, накатили на нее, подобно грязной волне.

— Наверное, тебе нужно было выспаться.

— Это Линдсей тебе сказала? — Рука у нее дрожала, когда она наливала себе кофе.

Он кивнул, и его беззаботная улыбка растаяла, лицо выражало сочувствие.

— Мне очень жаль. Знаешь, я хотел бы быть там, с тобой. Я бы точно поехал, если бы можно было обойтись без меня в магазине.

— Какая теперь разница? Ты все равно ничем не смог бы помочь.

— Что именно там стряслось?

— Я облажалась по полной программе.

Он подошел к ней сзади и обнял. На какое-то мгновение она замерла, вспомнив о своей сестре, но его руки были такими сильными и надежными, что она расслабилась и прильнула к нему. Так они стояли довольно долго, не говоря ни слова и лишь слегка покачиваясь в такт неслышимой мелодии сердец. Олли прижался щекой к ее уху.

— Все будет хорошо, — прошептал он наконец.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и все.

Она повернулась к нему лицом.

— Точно так же, как ты знал, что Мадонна никогда не разведется с Гаем Ричи?

Он усмехнулся и пожал плечами.

— Ладно, тогда я ошибся. Но теперь я чувствую, что прав. — Лицо его теперь выражало твердую уверенность, он провел костяшками пальцев по ее щеке. — Ты — мать Беллы. Они не могут отнять ее у тебя навсегда. Эй, я ведь не адвокат, но даже мне известно об этом. Если только эта мать — не убийца, бегающая по улицам с топором, или что-нибудь в этом роде, у нее не отнимут ребенка.

Керри-Энн знала, что так случается далеко не всегда, но слышать эти слова было очень приятно. Они успокаивали ее и внушали надежду. Она прижалась лбом к его лбу, и они вновь замерли, обнимая друг друга за талию. Она ощущала тепло дыхания Олли, к которому примешивался легкий запах гвоздики. Когда он наконец запрокинул ей голову, чтобы поцеловать в губы, в этом движении не было и следа нетерпеливой поспешности, как тогда вечером, на скалах. На этот раз их поцелуй получился долгим и нежным. Керри-Энн казалось, что она грезит наяву, мечтая о тех счастливых днях, которые еще непременно наступят, блаженствуя в крепком кольце его рук и послушно раскрываясь навстречу его губам, как цветок, тянущийся к солнцу.

Внутри нее что-то дрогнуло.

— Пойдем в постель, — прошептала она.

Олли изо всех сил постарался не выдать своего нетерпения.

— Ты уверена?

— Дома никого нет. Никто не узнает. — Она взяла его за руку и осторожно потянула за собой в спальню.

Ей не пришлось тащить его силой.

Если Керри-Энн ждала, что он набросится на нее с неуемной страстью двадцати-с-чем-то-летнего юноши, то была приятно разочарована. Несмотря на нехватку опыта, Олли отнюдь не был новичком в искусстве любви. Он не спешил, наслаждаясь каждым мгновением их близости. «Словно печет изысканный торт, — мелькнула у нее шальная мысль. — Сахар, немножко специй, и получается такая вкуснятина, что пальчики оближешь!» В памяти Керри-Энн всплыли строчки из давно забытой детской книжки, и она улыбнулась про себя, нежась в его объятиях, подставляя себя его легким и невесомым поцелуям, которыми он покрывал все ее тело.

Кончиком языка он провел по вытатуированной розе, которая вилась по ее плечу к шее, а потом склонился над ней и поцеловал в грудь, лаская сосок языком и касаясь ее рукой внизу. Дрожь удовольствия пробежала по ее телу до самых кончиков пальцев ног. Она негромко застонала и потянулась к нему, чтобы сделать и ему приятное, но он бережно отвел ее руку в сторону.

— Нет, — прошептал Олли, напоминая ей о том, что в этом смысле он оставался еще юнцом — чувствительным спусковым крючком со слабым нажатием. Но от этого она лишь ощутила прилив нежности к нему. Он не собирался жадничать и хотел получить свое только после того, как доставит удовольствие ей.

В памяти у Керри-Энн, подобно перетасованной колоде карт, всплыли обрывки воспоминаний о мужчинах, которые были у нее до Олли: недолгие романы или даже встречи на одну ночь, какой-нибудь безликий персонаж, которого она вела к себе домой после очередного обильного возлияния в барах. Их было слишком много, чтобы сосчитать, но в сумме они давали большой голый ноль. Нет, даже меньше ноля. Потому что после каждого бессмысленного совокупления ей казалось, что из некоего целого, каким она была когда-то, вычиталась еще одна частичка — частичка ее души, пока не осталось ничего. Пока она не стала чувствовать себя опустошенной, ненужной, как и этот небрежный и механический секс.

Олли же заставил ее ощутить себя рожденной заново. С ним она не чувствовала себя уцененным манекеном на дешевой распродаже. Уже по тому, как он прикасался к ней, трепетно и с вожделением, она поняла, как много значит для него.

Керри-Энн отплатила ему тем же, нежно целуя и гладя его. За мочками ушей. В изгибах локтей. В уязвимых местах, где подмышки соединялись с грудной клеткой и где кустились жесткие волосы, торча в разные стороны, как и на голове. В пятки. Она обратила внимание на то, что у него вытянутые ступни с длинными пальцами. У Олли было сложение бегуна на длинные дистанции, когда каждая четко очерченная мышца предназначена для достижения максимальной скорости и эффективности движения. Бегуна, который, однако же, никуда не торопится, не стремится первым пересечь финишную черту.

Сначала он вознес ее на вершину наслаждения с помощью пальцев. И этого она тоже никак не ожидала — того, что он окажется столь сведущим в таких вопросах. Она все еще взлетала на качелях удовольствия, когда он вошел в нее. Через несколько минут она кончила еще раз, на этот раз вместе с Олли.

А потом он скатился с нее, но не с удовлетворенным вздохом, а с каким-то мальчишеским всхлипом.

— Боже! О Боже! Невероятно. — Он улыбнулся, глядя на Керри-Энн. — Ты — просто чудо, и даже не догадываешься об этом.

Она вдруг ощутила себя уязвимой и ранимой, посему укрылась за примитивной шуткой:

— Ага, чудо. В перьях.

— Нет, ты и вправду так думаешь? Серьезно? — Он приподнялся, опираясь на локоть и глядя на нее с таким видом, словно не верил своим ушам.

— Ты хочешь убедить меня в обратном?

Она видела, как он пытается подобрать нужные слова, чтобы объяснить ей, что творится в его душе, — эмоции сменяли друг друга на его открытом лице, как перистые облака в бескрайнем небе, — и вот он наконец сдался и выдохнул:

— Ты — само совершенство.

И она поверила.

* * *

Собрания проводились по понедельникам, средам и пятницам в католической церкви, стоящей на углу улиц Уортер и Харборвью. Обычно Керри-Энн подвозил кто-нибудь из ее товарищей по программе «Двенадцать шагов». Чаще всего это был Большой Эд. На своем огромном «Харлее» он предпочитал ездить без шлема, так что концы его банданы трепетали на ветру вместе с волосами, завязанными в конский хвост. Иногда за ней заезжала ее спонсор, Луиза, или отставной флотский офицер по прозвищу Адмирал. На лице Керри-Энн всегда появлялась улыбка, когда он подруливал к ее крыльцу на своей ярко-желтой малолитражке, словно самый старый ребенок в мире на педальном автомобильчике. Рей, амфетаминщик, которому тоже случалось подвозить ее, сдался и пал жертвой своей порочной привычки, как и многие до него.

Войдя в церковь, Керри-Энн спускалась по короткой лестнице в подвал, в комнату с низким потолком, пол в которой был выстлан потертым зелено-коричневым линолеумом, а над головой трещали лампы дневного света. Здесь, на раскладном металлическом стуле, она проводила час или чуть больше в обществе нескольких десятков людей, потягивающих дрянной кофе и выслушивающих истории, которые рассказывали им незнакомцы.

Истории эти, впрочем, разнились только в деталях. Здесь была молодая мамаша, которая, накачавшись амфетаминами, выехала задним ходом на улицу и едва не задавила своего четырехлетнего сына, оставив его калекой на всю жизнь. А отставной пилот пассажирского авиалайнера променял на кокаин все — жену, детей, работу, сбережения, — пока в один прекрасный день не обнаружил, что у него не осталось ничего, кроме старенького «рейндж-ровера». Бывшая королева красоты пошла по стопам матери Керри-Энн: ее дети были переданы на попечение государства, когда ее упекли в тюрьму за торговлю наркотиками. Здесь собирались люди, на первый взгляд, очень разные, которых тем не менее соединяла незримая, но крепкая цепь — все они побывали на темной стороне жизни и сумели вернуться обратно.

В свои первые недели воздержания Керри-Энн старалась держаться в тени. Ей не хотелось рассказывать о себе перед собравшимися, но со временем она обнаружила, что исповедь дается ей все легче. Эти люди, при всей их внешней непохожести, стали для нее, в некотором роде, семьей, кланом. Она могла рассказать им то, чего никогда не рассказала бы никому другому, зная, что увидит лишь их понимающие кивки, а не осуждающие взгляды. В этой комнате она не боялась ни испытать стыд, ни натолкнуться на жалость. Здесь сочувствие приберегали для тех, кто сидел раньше на стульях, которые сейчас оставались пустыми.

Вечером следующего после судебного заседания дня, болезненные воспоминания о котором отчасти сгладил Олли, Керри-Энн встала и заняла свое место на подиуме перед группой из сорока с чем-то человек. Откашлявшись, она заговорила.

— Привет, меня зовут Керри-Энн. Я — наркоманка…

В сотый раз излагая свою историю, она вдруг поняла, что еще одна потерянная ею частичка себя вернулась на место. Не имело значения, как часто она выступала на таких вот собраниях. Всякий раз здесь появлялись новые люди, которые еще не слышали ее историю, и в их печальных и понимающих взглядах, равно как и в мудрости старожилов, она черпала так необходимые ей силы. «Ты не одна, — говорили эти глаза. — Мы с тобой». Родители, мужья, жены, братья, сестры — все те, кто стал чужим своим родным и близким из-за собственной страшной, пагубной привязанности. Иногда им удавалось воссоединиться со своими любимыми, иногда — нет. Но лозунг всегда оставался неизменным: «Никогда не бывает слишком поздно. Верь и сражайся».

На этот раз, когда она обвела взглядом разношерстную компанию, собравшуюся в комнате, ее вдруг охватило чувство, очень похожее на любовь. Здесь была самоуверенная и дерзкая рыжая Сью, которая не употребляла наркотики вот уже двадцать лет и которая считалась неофициальной хозяйкой этих собраний. Большой Эд в своей усеянной заклепками кожаной жилетке, с татуировками, покрывающими чуть ли не каждый дюйм его огромной туши весом в двести восемьдесят фунтов. Девон, бывшая администратор, способная одновременно рассмешить вас до колик и довести до слез своими рассказами о том, как пыталась выжить в корпоративном мире, совмещая работу с приемом наркотиков. Маленький, с лицом, похожим на свиной пятачок, Коротышка, потерявший во Вьетнаме ногу, но отнюдь не чувство юмора. А рассказанная спонсором Керри-Энн, Луизой, «футбольной мамашей» троих молодых отпрысков, история ее позора, когда заначка вывалилась у нее из сумочки прямо на родительском собрании на глазах у остальных мамочек, неизменно вызывала сдержанный смех и сочувственные восклицания.

Сегодня у них появился новичок. Она не могла разглядеть его лицо — он сидел в заднем ряду, спрятавшись за колонной, и ей видны были только его длинные ноги в некогда голубых джинсах, застиранных до снежной белизны, и ковбойских сапогах. И только когда собрание закончилось и все разбились на небольшие группы и, болтая, потянулись к выходу, он встал и подошел к ней.

Узнав его, Керри-Энн застыла как вкопанная.

Прошло все-таки много времени, и его прежде изможденное, худощавое лицо заплыло жирком. Но она все равно узнала бы его. Как и эту улыбку — улыбку, которая некогда освещала для нее весь мир.

— Иеремия! — ахнула она.

* * *

Он ничего не сказал, а просто стоял и смотрел на нее, как будто кроме них двоих в комнате никого не было. А потом он знакомым жестом приподнял руку.

— Привет.

Керри-Энн потеряла дар речи.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она наконец, когда к ней вернулась способность говорить. Не слишком оригинально. Но в таком состоянии на большее она оказалась не способна.

Его незамысловатый ответ потряс ее до глубины души.

— Я пришел, чтобы повидаться с тобой.

Теперь она видела его совершенно отчетливо, как если бы смотрела на него сквозь мутное увеличительное стекло и с каждым мгновением его размытое изображение становилось четче: раскосые глаза с вертикальными золотистыми зрачками, как у тигра, уголки которых приподнимались к вискам, придавая ему сходство с Киану Ривзом; гладкая, цвета коричного масла, кожа и высокие скулы, которыми можно было резать стекло; торчащие во все стороны темные кудри. Он постарел и чуточку обрюзг, но сквозь нынешние черты проглядывало его прежнее мальчишеское обличье, сводившее девчонок с ума.

— Как ты меня нашел? — с дрожью в голосе поинтересовалась она.

— Так, поспрашивал кое-кого. Твоя подруга Шошанна просила передать тебе привет, кстати.

— Стерва. — Но Керри-Энн уже смеялась.

Теперь, когда Иеремия стоял перед ней — живой и восстановленный «Техниколором», — она простила свою бывшую соседку по комнате, выдавшую ее нынешнее местопребывание. Она жалела только о том, что ее сердце закалилось недостаточно, чтобы она могла разозлиться на него.

Иеремия обвел взглядом комнату, в которой стояли, разбившись на кучки, недавние участники собрания. Большой Эд бережно облапил за талию Уизи, которая выглядела так, словно собиралась вот-вот расплакаться. Уизи только что потеряла сына из-за болезни, которая едва не свела в могилу и ее саму. В дальнем углу чему-то смеялись Луиза и Сью. А у стола с прохладительными напитками Адмирал оживленно беседовал с кем-то из новичков, бледным и нервным молодым человеком, в котором Керри-Энн безошибочно распознала амфетаминщика.

Иеремия вновь взглянул на нее.

— А ты замечательно выглядишь.

Она едва успела прикусить язык, чтобы не брякнуть: «Ты тоже». Вместо этого она лишь передернула плечами и сказала:

— Да, давненько мы с тобой не виделись.

— Так что, может, зайдем куда-нибудь? На чашечку кофе?

«Не так быстро», — подумала Керри-Энн. Иеремия возник перед ней, как чертик из коробочки, и уже рассчитывает на прощение? Нет, ему придется постараться, чтобы заслужить его.

— Кофе вон там. Угощайся. — И она показала на электрическую кофеварку на столе с прохладительными напитками.

— Благодарю покорно. Я уже угостился. — Он скривился, и она понимающе рассмеялась: на этих встречах кофе явно был не лучшим угощением.

Керри-Энн приняла решение.

— У тебя есть машина? — Он кивнул, и она сказала: — Хорошо. Ты можешь подвезти меня домой.

Они вышли наружу, в вечернюю прохладу; по улицам уже расползался туман. Городок походил на старинную литографию: верхушки домов и цвета дня тонули в сумрачной дымке, затягивающей все серыми красками ночи. И ей показалось, что она шагнула из настоящего в прошлое. Керри-Энн вдруг вспомнила прежние вечера, подобные этому, когда она сопровождала Иеремию на концерты. Даже его движения, когда он зашагал рядом с ней, были ей знакомы, как свои собственные: слегка косолапая подпрыгивающая походка — облагороженный вариант его обычных передвижений по сцене.

— Я все понимаю, — с горьким смешком сказал он, когда они подошли к его машине — огромному старому «кадиллаку» 82-го года выпуска, больше похожему на сухопутный крейсер, с позолоченными бамперами и плавниками хвостовых фонарей — кажется, на таком раскатывал Элвис, когда жил в Вегасе. — Он принадлежит моему приятелю, который сейчас мотает срок. Он разрешил мне покататься на нем до своего освобождения.

«Интересно, не следует ли расценивать упоминание о “приятеле” как намек на тех людей, с которыми он теперь водит дружбу?» — подумала Керри-Энн. Если так, это не есть хорошо. Но кто она такая, чтобы судить его? В свое время она сама не чуралась отбросов общества.

Вскоре они уже мчались в «кадиллаке» по автостраде номер 1. Когда они приблизились к повороту, ведущему к дому Линдсей, Иеремия нервно поинтересовался:

— Послушай, тебе действительно нужно возвращаться прямо сейчас? Я думал, мы куда-нибудь зайдем и поговорим. Я ведь понимаю, что должен все тебе объяснить.

— А почему ты думаешь, что я захочу тебя выслушать? — резко бросила она, но не стала протестовать, когда он проскочил поворот.

Они доехали до заповедника Бин-Холлоу-Стейт-Парк, где Иеремия припарковал машину. В этот час на берегу никого не было. «Еще бы!» — подумала она, дрожа от холода в своей тоненькой курточке, когда они зашагали по песку, а пронизывающий ветер с океана кусал ее за щеки и трепал волосы. Они шагали молча, и тишину нарушал лишь шум прибоя и скрип песка под ногами.

Когда они наконец укрылись за дюной, Керри-Энн продрогла до костей, и ей пришлось прижаться к боку Иеремии, чтобы окончательно не замерзнуть. Но она постаралась сделать так, чтобы они соприкасались лишь руками. Керри-Энн села на песок, поджав колени к груди. Ей не хотелось, чтобы у него вдруг зародились всякие фривольные мысли.

— Ты сказал, что вроде бы должен что-то объяснить? Ну так вперед! Я слушаю. — Ей хотелось закатить ему звонкую пощечину. Подумать только — исчезнуть на пять лет и не удосужиться даже позвонить за все это время! Но ее гнев куда-то испарился. Разве не были они родственными душами, она и Иеремия? Они оба не выдержали испытания жизнью. И он ничуть не более ее был виноват в том, что все так обернулось.

Он присел на корточки, по-прежнему не говоря ни слова. Она заметила, что он весь дрожит.

— Все та же старая история. Я просто вышел и задержался. Надолго. Очень надолго. — Он стал как бы коллективным голосом многих собраний, подобных сегодняшнему. — Какое-то время у меня не было даже крыши над головой. Я жил на улице, воровал, сутенерствовал и курил «крэк». Если бы не отец Том, сомневаюсь, что я выжил бы. — Иеремия пояснил, что отец Том — бывший священник, который заботится об уличных бродягах. — Он поместил меня в реабилитационный центр.

— Где, в Лос-Анджелесе? — Ей стало дурно при мысли о том, что в то время она могла запросто пройти мимо Иеремии на улице, скользнув взглядом по еще одному бездомному бедняге и даже не подозревая, что это мог быть он.

— Не-a, в то время я обитал в Фениксе. Но, как бы то ни было, отец Том потянул за нужные ниточки и пристроил меня в Хиллсдейл, государственный реабилитационный центр, что в Прескотте. Это, конечно, не номер «люкс», зато бесплатно, и там заправляют нормальные ребята. Через двадцать восемь дней я вышел оттуда новым человеком. — Он иронически рассмеялся, и она вполне понимала его, потому что то же самое произошло и с ней самой, только в другое время и в другом месте. Это было начало подъема на Эверест. — Я только что получил свой значок «90 дней». — Иеремия выудил из кармана монетку и положил ее на ладонь Керри-Энн.

— Поздравляю, — без намека на сарказм откликнулась она.

— Спасибо. — По его ровному, лишенному всякого выражения голосу она поняла, что он вполне отдает себе отчет в том, какой длинный путь ему предстоит.

— Ну, и чем ты теперь занимаешься?

— Ничего особенного — всего лишь стараюсь свести концы с концами. — Он выдернул жесткую травинку, пробившуюся сквозь слежавшийся слой песка. — Я работал на стройке, но недавно меня уволили. Пока я кантуюсь у приятеля в Эхо-Парке и пытаюсь найти работу.

— А как же твоя музыка?

Иеремия презрительно фыркнул.

— Моя музыка? Группа, ты хотела сказать. Давай посмотрим… Вейланд работает в «Офис Макс»[66], а Мазерски отбывает срок за торговлю наркотиками. Карлсон — единственный из нас, кому повезло. Его взяли в настоящую группу. Прошлым летом они работали на разогреве у «Бон Джови» на Голливудском бульваре. Впрочем, он всегда был единственным из нас, кто мог на что-то рассчитывать.

— Ты тоже был хорош! — Старые привычки умирают медленно — она непроизвольно встала на его защиту.

Он смотрел на нее, и губы его кривились в сардонической ухмылке.

— Неужели? Должно быть, именно поэтому ни один из агентов, которые приезжали послушать нас, ни разу даже не заговорил со мной. Эй, все нормально — все эти годы в глубине души я понимал, что мне не стать знаменитостью. Так что за мечтой я перестал гоняться довольно давно.

— Значит, ты проделал такой путь, чтобы рассказать мне все это?

— Нет. Я приехал, чтобы попросить прощения. И… — Он глубоко вздохнул. — Я знаю, что не заслуживаю этого, но я хочу увидеть Беллу.

Керри-Энн крутила в пальцах монетку. Теперь она понимала, что это — не просто символический значок общества «Анонимных наркоманов». Это был входной билет. Входной билет Иеремии в ее жизнь и жизнь Беллы. И она испугалась. Откуда ей знать, может ли она доверять ему? А что будет, если он завоюет сердечко Беллы только затем, чтобы потом снова бросить ее? Только этого недоставало их маленькой девочке, особенно сейчас!

Посему она ответила с большой осторожностью:

— Это не так легко устроить, как тебе представляется.

Он кивнул:

— Да, я понимаю.

Она поморщилась, сожалея о том, что Иеремия присутствовал сегодня на собрании, когда она рассказывала о своей жизни. С другой стороны, поскольку он не имел никакого права осуждать ее, она была избавлена от презрительных взглядов и реплик, которых привыкла ожидать от других.

— Но ведь это только на время, ведь так? И она скоро вернется домой?

Наивные вопросы Иеремии вновь задели ее за живое. Как ей объяснить ему, что на это могут уйти месяцы или даже годы? И что она вообще может больше никогда не увидеть Беллу?

— На это понадобится некоторое время, — сказала она. — В данный момент все зависит от судьи.

— Значит, мы пойдем в суд. Покажем им, что у нее есть мать и отец, которые смогут позаботиться о ней. — Он явно ничего не соображал. Для него это дело представлялось столь же простым, как, к примеру, забрать потерявшегося щенка из приюта Общества любителей домашних животных.

— Все не так просто.

И Керри-Энн рассказала ему всю историю: как она боролась, чтобы вернуть дочь… как узнала, что у нее есть сестра… как Линдсей взяла ее к себе… и о том, что приемные родители Беллы хотят удочерить ее. Лицо его потемнело, когда она описала ему Бартольдов.

— Чертовы засранцы! Они что же, думают, что могут просто так прийти и забрать нашу девочку? Мы — ее родители, ради всего святого!

«Таких родителей, как мы, врагу не пожелаешь», — подумала она. Парочка проходящих реабилитацию наркоманов, нерадивая мамаша и пропащий папаша, вспомнивший о дочери через столько лет.

— Мы облажались, Иеремия. И на этот раз по-крупному, — напомнила она ему. — Если дело касается ребенка, второй шанс выпадает не всегда.

— Значит, мы сделаем то, что должны сделать. Мы будем бороться — вдвоем. — Иеремия метнул на нее полный надежды взгляд. — Собственно, я разговорился с одним парнем на собрании, и он сказал мне, что здесь запросто можно найти работу, если не слишком привередничать. Вот я и подумал, почему нет? Чем это место хуже других? А так я буду поблизости, на тот случай, если вдруг тебе понадоблюсь.

Керри-Энн старалась ничем не выдать своих чувств. Душа ее пребывала в смятении. Чего он добивается — хочет снова жить с ней или на сей раз речь идет только о Белле? Как бы то ни было, ее терзали дурные предчувствия. Она не знала, что именно ждет ее за дверью, которую он просил ее открыть. Поэтому она ограничилась лишь тем, что пожала плечами и сказала:

— Конечно. Нет проблем.

Ее ответу явно не хватало воодушевления, но, похоже, на большее Иеремия пока и не рассчитывал. Он расплылся в улыбке.

— Вот и отлично.

Они поднялись с песка, чтобы идти обратно, как вдруг Керри-Энн обнаружила, что по-прежнему держит в ладони его монету. Она протянула ему кругляш со словами:

— Не забудь забрать.

— Пусть она побудет у тебя, хорошо? — Он сжал ее пальцы в кулак и накрыл своей ладонью, заглядывая ей в глаза. — Так ты будешь знать, что я вернусь.

Керри-Энн, поколебавшись, опустила монету в карман.

Глава одиннадцатая

— Хотела бы я знать, почему задерживается твоя сестра, — обеспокоенно произнесла мисс Хони. Она смотрела по телевизору свое любимое шоу «Маркет Манор», но при этом почти не сводила глаз с часов на стене.

Керри-Энн уже давно должна была вернуться со своего собрания. Она даже не позвонила, чтобы сказать, что задержится. Просто уму непостижимо, как это один человек способен причинить столько беспокойства, сколько не под силу целой стае домашних животных.

— Думаю, что волноваться не из-за чего. Скорее всего, они с друзьями заглянули куда-нибудь после собрания. — Не успели эти слова слететь с губ Линдсей, она тут же сообразила, что понятия не имеет, как связаться с этими друзьями. Она даже не знала их фамилий.

— На ночь глядя? — Мисс Хони можно было не напоминать о том, что в Лагуне Голубой Луны в это время были открыты одни лишь бары.

— Она могла зайти к кому-нибудь в гости.

— Разве она не позвонила бы в таком случае? Насколько я помню, когда мы виделись в последний раз, указательный палец, которым набирают номер, у нее не был сломан.

Мисс Хони потянулась к коробке шоколадных конфет «Сиз», лежавшей на приставном столике у дивана. В общем-то, ей без особого труда удавалось придерживаться диеты, но по вечерам она по-прежнему баловала себя всякими вкусностями. Она выбрала конфету и сунула ее в рот, а потом нахмурилась и принялась задумчиво жевать ее. В своем розовом атласном халате и со сверкающей сеточкой, накинутой на золотистые кудри, она очень походила на одного из своих ангелочков — личного ангела-хранителя Керри-Энн. Хотя Линдсей всей душой надеялась, что дни, когда за сестрой нужен был глаз да глаз, давно миновали.

Она опустила глаза на раскрытую книгу, лежавшую у нее на коленях. Весь день она ждала возможности свернуться калачиком в кресле с новым романом T. С. Бойла в руках, но, похоже, приятное времяпрепровождение опять откладывалось.

— Керри-Энн — взрослая женщина, — напомнила Линдсей мисс Хони. — Она не обязана постоянно отчитываться перед нами, где она и что делает. Разве я звоню вам всякий раз, когда поздно возвращаюсь домой?

— Это совсем другое дело. Что касается тебя и твоего приятеля, я знаю, что с вами ничего не может случиться по определению.

Линдсей сдалась и со вздохом закрыла книгу.

— Мы с Грантом встречаемся долгое время. Теперь у нас уже не захватывает дух, когда мы видим друг друга. Но это очень удобно.

— Старая пара шлепанцев тоже удобна.

— Вы же знаете, что я всегда предпочту овчину атласу, — парировала Линдсей, всовывая ноги в свои шлепанцы и выразительно глядя на отделанные перьями марабу домашние туфли без задников, в которых щеголяла мисс Хони.

— Ну да, еще бы, — проворчала мисс Хони и потянулась за очередной конфетой.

Она вновь сосредоточилась на своем любимом древнем шоу, которое, очевидно, занимало ее намного больше, нежели интимная жизнь Линдсей.

Если бы она только знала…

В последнее время Линдсей чувствовала себя так, словно жила двойной жизнью. На поверхности царили мир и покой, а внутри у нее кипели страсти. И все из-за Рэндалла Крейга. Она частенько грезила им наяву, причем ощущения при этом были настолько яркими, что иногда она буквально чувствовала, как его руки касаются ее тела, а его губы ласкают кожу… Она видела, как сплетаются в порыве страсти их пальцы. В магазине доселе казавшиеся нудными занятия, как, например, расставить книги по полкам или оформить выставку в витрине, превратились в самые любимые, поскольку не требовали особого внимания, и она спокойно могла предаваться приятным воспоминаниям. Дошло до того, что в разговоре с одним из торговых представителей, совершенно обычным, ничем не примечательным мужчиной, Линдсей вдруг обнаружила, что настолько взволнована видом золотистых волос у него на запястье, так похожих на те, которые она видела у Рэндалла, что совершенно потеряла нить разговора. Покраснев, как маков цвет, она была вынуждена попросить его повторить названия новых книг.

Пока Грант ни о чем не подозревал, но она не знала, сколько еще это продлится. Однако Линдсей была твердо уверена в том, что не готова расстаться с ним. Грант был, что называется, надежной синицей в руках, тогда как Рэндалл во многом оставался для нее загадкой. Стоило ей проявить настойчивость и попытаться узнать побольше о его прошлом, как он отделывался шутками и переводил разговор на другое. Или у него имеется еще одна любовница, или он попросту прячет от нее жену, подобно мистеру Рочестеру в «Джейн Эйр». Или же ему стыдно признаться в каком-либо недостойном поступке, совершенном во времена Уолл-стрит?

Все вышеупомянутое заставляло ее держать Рэндалла на некотором расстоянии, ссылаясь на загруженность работой. Они регулярно разговаривали по телефону, а однажды он заявил, что не сможет больше прожить ни минуты без того, чтобы не увидеть ее, и приехал к ней, тогда они вместе пообедали.

Но вскоре все должно было измениться. Недавно Рэндалл разговаривал с редактором газеты «Сан-Франциско Кроникл», и тот дал ему зеленый свет в отношении статьи о неравной борьбе, которую вела Линдсей. Это была та самая гласность, в которой она теперь отчаянно нуждалась, поскольку результаты экологического исследования оказались для нее обескураживающими. Но благодаря этому ее отношения с Рэндаллом должны были обрести некий налет благопристойности. В следующее воскресенье Линдсей пригласила его на обед, чтобы он как следует осмотрелся и сделал несколько фотографий. При этом Линдсей прекрасно понимала, что стоит мисс Хони положить на него глаз, и она не будет знать покоя до тех пор, пока не даст отставку Гранту в пользу Рэндалла, — а этого не случится, по крайней мере, в ближайшее время. Мысль об этом заставляла ее содрогнуться.

Отложив книгу в сторону, она встала с кресла и подошла к камину. Честер, прикорнувший у ее ног, заворочался и недовольно зарычал, после чего обиженно поплелся в коридор.

— Я иду спать, — заявила Линдсей. — Если вы намерены ждать ее, отлично, но если я не высплюсь, то завтра от меня не будет никакого толку.

Мисс Хони поднялась с дивана и, цокая каблучками своих туфелек, подошла к Линдсей, чтобы обнять, поцеловать ее и пожелать доброй ночи. От старушки пахло шоколадом и кремом для лица «Пондз». Линдсей вдруг почувствовала, как снедавшая ее тревога ослабевает. Мисс Хони, конечно, не всегда была лучиком света, но ее объятия неизменно согревали.

— Покойной ночи, сладкая моя. Приятных тебе сновидений, — пожелала она.

Спустя какое-то время Линдсей вырвал из объятий сна легкий скрип приоткрывшейся двери спальни. В тусклом свете, падавшем из коридора, она разглядела очертания фигуры своей сестры, на цыпочках крадущейся к кровати. Керри-Энн выглядела растрепанной и слегка покачивалась из стороны в стороны, как если бы…

Линдсей вдруг резко села на постели, и остатки сна у нее улетучились моментально.

— Ты что, пьяна?

Керри-Энн резко остановилась.

— Господи, ну и напугала же ты меня!

— Ты не ответила!

— И что ты сделаешь? Вышвырнешь меня на помойку? — Керри-Энн фыркнула. — Нет проблем.

— Такими вещами не шутят. — Линдсей завозилась в темноте, нащупывая выключатель ночника у себя на прикроватном столике.

Керри-Энн прикрыла глаза рукой, защищаясь от яркого света. Глядя на нее, можно было подумать, что она побывала в мясорубке: волосы торчали в разные стороны, макияж размазался и потек, а по всей длине штанины ее белых джинсов тянулась черная жирная полоса.

— Разве я сказала, что пьяна? Господи, Линдсей, уймись! Почему ты всегда склонна предполагать самое худшее? К твоему сведению, я всего лишь встретила старого… друга на собрании. Мы поехали покататься на его машине, и я совсем потеряла счет времени.

— Это, случайно, не твой прежний ухажер, а? — Линдсей понимала, что ее это не касается, но любая новая морщина на уже и так изрядно скомканной жизни сестры неизбежно затрагивала и ее саму. И она не хотела очередных осложнений.

— Можно и так сказать, — Керри-Энн с усталым вздохом опустилась на кровать. Теперь-то Линдсей видела, что сестра трезва. Но при этом что-то явно было не в порядке. — Это отец Беллы. Последний раз я видела его, когда она была совсем еще маленькой, и вдруг он, живой и здоровый, нарисовался передо мной. Это был шок, должна тебе сказать.

— Могу себе представить. Надеюсь, ты, сказала ему, чтобы он убирался куда подальше?

— Не совсем так. — Керри-Энн села на кровати, прижав колени к груди и обхватив себя обеими руками.

Ее всю трясло: как обычно, она была одета не по погоде. На ней была легкая курточка персикового цвета, надетая поверх футболки, без рукавов и с круглым вырезом, да джинсы с низкой талией, выше пояса которых виднелась полоска загорелой кожи. Пальцы ног с алыми ногтями выглядывали из босоножек на пробковой подошве.

— Значит ли это, что ты простила его? — не веря своим ушам, поинтересовалась Линдсей.

— Я этого не говорила. — Керри-Энн метнула на нее недовольный взгляд. — Но не все так просто, как тебе представляется.

— Может, ты попробуешь мне объяснить?

— Хорошо, но сначала ты оставишь этот высокомерный тон. Серьезно, я не могу с тобой разговаривать, пока ты смотришь на меня так.

Линдсей глубоко вздохнула и оперлась спиной о подушки.

— Ну хорошо. Я слушаю.

Керри-Энн взяла вязаный шерстяной платок, лежавший в ногах ее кровати, и набросила его себе на плечи.

— Послушай, я не виню тебя за то, что ты считаешь Иеремию негодяем. Я тоже практически вычеркнула его из своей жизни и постаралась о нем забыть. Но он изменился. Теперь он чист — целых девяносто дней. Я понимаю, тебе это ни о чем не говорит, но, можешь мне поверить, это кое-что значит.

— Это не отменяет того факта, что он попросту бросил тебя и Беллу.

— Да, равно как и не оправдывает его. Но ведь он не собирался делать этого. Он просто тогда обкурился. А когда ты под кайфом, то вытворяешь такое, чего никогда не сделал бы в нормальном состоянии. — Было совершенно очевидно, Керри-Энн исходит из собственного опыта.

— Он, по крайней мере, мог бы помогать вам.

Керри-Энн смотрела на сестру так, словно та свалилась с другой планеты и объяснить ей, что значит жить в наркотическом угаре, не представляется возможным.

— Он потерял себя на очень долгое время. Я действительно имею в виду, что он потерял себя. Он даже был бездомным и тогда попал в реабилитационный центр. А когда он пришел в себя настолько, что смог понять, в какой кошмар превратилась его жизнь, то стал искать меня. Он хочет общаться со своей дочерью. Стать частью ее жизни.

— А как насчет тебя? Он хочет стать частью и твоей жизни?

— Может быть, но кто говорит, что я готова принять его обратно?

Тем не менее Линдсей не могла не спросить:

— А ты готова?

Керри-Энн долго молчала, сидя на кровати, привалившись спиной к стене и уронив голову на грудь, и Линдсей решила, что та заснула. Но потом из складок шерстяного платка донесся приглушенный голос:

— Я не знаю.

Линдсей успела прикусить язык до того, как с него сорвалась очередная колкость. Сейчас сестре нужен был не совет, а передышка.

— Ну, я уверена, что ты сама во всем разберешься, — сказала она.

Керри-Энн подняла голову, бросила на Линдсей благодарный взгляд, а потом поднялась на ноги. Когда она направилась в ванную, Линдсей окликнула ее:

— Я оставлю свет включенным!

— Ты думаешь, что я уже не смогу найти дорогу в темноте? — Керри-Энн повернулась, глядя на нее.

Линдсей улыбнулась ей.

— Нам всем иногда нужна помощь.

* * *

Когда наконец наступило воскресенье, опасения Линдсей по поводу того, как ее семья отнесется к Рэндаллу, несколько поутихли. Кто знает, быть может, эта встреча станет тем самым толчком, который вынудит ее принять окончательное решение. Она вспомнила совет, который когда-то дала ей Керри-Энн: «Чрезмерное умствование тоже вредно». В общем-то следовало признать, что на этот раз сестра была права: Линдсей знала за собой привычку погрязать в рассуждениях. Нарастающая неуверенность вселяла в нее страх перед переменами. Но разве нет надежды на то, что она сможет искоренить этот недостаток?

Утром Большого Дня он позвонил и сказал, что задержится.

— Отец хочет видеть меня, — пояснил он. — Говорит, дело очень срочное. — В голосе Рэндалла не чувствовалось радости.

— Разумеется, ты должен повидаться с ним, — сказала она. — Он — твой отец.

— Только по крови.

— Семья есть семья. От этого никуда не денешься.

— Да, кстати… — Рэндалл откашлялся. — Линдсей, ты должна знать кое-что. Я бы сказал тебе об этом раньше, но… — Голос у него сорвался, и он не закончил фразу. — Мы поговорим об этом, когда я приеду, хорошо? Я позвоню, если пойму, что сильно задерживаюсь.

Линдсей положила трубку, теряясь в догадках, откуда такая таинственность. Впрочем, он ведь намекнул, что это как-то связано с его семьей. Какой-нибудь скелет в шкафу? Или он и впрямь женат, как она того и опасалась? Не исключено, что у него есть дети. Но потом она отнесла свои страхи на счет своего чересчур богатого воображения и решила, что у нее хватает реальных проблем, чтобы добавлять к ним еще и надуманные.

В любом случае, возможности поразмыслить на эту тему у нее не было. Через несколько минут после разговора с Рэндаллом к ним неожиданно пожаловал бывший приятель Керри-Энн. Накануне Иеремия возил Керри-Энн на свидание с дочерью в Оуквью, а сейчас он привез свитер, который она забыла в машине.

Линдсей уже мысленно настроилась на то, что бывший ухажер сестры не вызовет у нее симпатии, но он обезоружил ее своим видом. Иеремия оказался вовсе не чванливым рокером, каким она его себе представляла. К тому же он из кожи вон лез, чтобы снискать их расположение, показывал им фотографии Беллы, которые сделал своим мобильным телефоном.

— Она похожа на меня, верно? — с гордостью сказал он, прокручивая снимки на экране. — И на Керри-Энн тоже, конечно, — вы только взгляните на ее улыбку. Она вырастет настоящей красавицей, совсем как ее мать.

Линдсей и мисс Хони согласились: Белла была самым красивым ребенком, которого обе они видели в жизни.

— Жду не дождусь, когда смогу познакомиться с ней, — с грустью произнесла Линдсей. Едва узнав о существовании Беллы, она стала с нетерпением ждать того дня, когда девочка сможет приехать к ним в гости.

— Вы с ней подружитесь. Она такая милашка! И умненькая вдобавок. Представляете, она направилась прямо ко мне и спросила: «Ты — мой папа?» — Иеремия заулыбался во весь рог. — Уму непостижимо!

— Ум здесь ни при чем. Я называю это ЭСВ, экстрасенсорным восприятием. Ведь она вас в сознательной жизни не видела, — заметила мисс Хони со свойственным ей сарказмом.

У Иеремии достало такта напустить на себя пристыженный вид.

— Я знаю. Я был никудышным отцом. Но я исправлюсь и обязательно наверстаю упущенное. Она — моя девочка, понимаете? Моя вторая девочка, так будет правильнее. — Он обернулся к Керри-Энн, и та покраснела.

Линдсей и мисс Хони обменялись встревоженными взглядами.

— Кофе? — предложила Линдсей, чтобы сменить тему. Ей не хотелось думать о том, что могло случиться во время вчерашней поездки в Оуквью.

— Нет, спасибо. Мне пора ехать — у меня встреча с одним парнем насчет работы, — сообщил он им. — Пожелайте мне удачи, ладно? — Он метнул многозначительный взгляд на Керри-Энн, прежде чем повернуться к Линдсей и мисс Хони. — Был чертовски рад познакомиться с вами обеими. Уверен, мы увидимся еще не раз. — Он пожал руку Линдсей, а потом и мисс Хони, когда та с большой неохотой протянула ее.

Керри-Энн вскочила с места, чтобы проводить его, и Линдсей не могла не заметить, как Иеремия жестом собственника положил руку сестре на ягодицы, когда они направились к выходу.

«Ну хорошо, этот Иеремия не оказался дьяволом во плоти, — подумала она. — Но он все равно может дурно влиять на сестру. Даже если он не таит злых помыслов, он все-таки может пробудить в Керри-Энн прежние инстинкты саморазрушения. Или он сам может приняться за старое и увлечь ее за собой на дно».

Кроме того, нельзя было забывать и об Олли. Он будет чувствовать себя униженным и уничтоженным.

Будьте осторожнее со своими желаниями… Поначалу Линдсей мечтала о том, чтобы кто-нибудь отвлек сестру от Олли, но она и представить себе не могла, что это произойдет таким образом.

Без четверти час позвонил Рэндалл и сообщил, что уже выехал. Через двадцать минут он заруливал на подъездную дорожку, а Линдсей как раз пыталась выгнать Честера с клумбы, где тот старательно вынюхивал сусличью норку. Рэндалл подошел к ней и присел рядом на корточки. Он негромко свистнул, и Честер кинулся к нему, поджав хвост, чтобы лизнуть его руку. Очевидно, соблазняющее очарование Рэндалла распространялось и на животный мир тоже.

— Как это тебе удается? — поинтересовалась она, с изумлением глядя на него.

— Не знаю, — ответил он, гладя пса по седой морде. — Должно быть, собаки просто любят меня.

Рэндалл повернулся к ней. Лицо его озаряли солнечные лучи, отчего его голубые глаза казались еще голубее. В их уголках были видны сеточки мелких морщинок, углубившихся, когда его губы дрогнули в улыбке. Линдсей с трудом удержалась, чтобы не поцеловать его.

— Ты встретился с отцом? — спросила она, когда они зашагали к дому.

На лицо Рэндалла набежала тучка.

— Да. Встреча прошла на высшем уровне, так можно сказать.

— О чем он хотел с тобой поговорить?

— Ни о чем особенно важном. Так, небольшое семейное дело. — Он выглядел озабоченным, хмуро разглядывая тропинку под ногами и сунув руки в карманы своих летних, оливкового цвета брюк из бумажного твила. Линдсей поняла, что он что-то недоговаривает. Когда же он наконец поднял голову, чтобы посмотреть ей в глаза, на его лице отразилась боль. — Собственно говоря, именно об этом мне нужно поговорить с тобой…

Но не успел он закончить свою мысль, как мисс Хони высунула голову из задней двери и крикнула:

— Сладкая моя, ты пасешь этого молодого человека уже очень долго. Веди же его внутрь, чтобы он мог познакомиться с остальными членами клана!

Линдсей с улыбкой повернулась к Рэндаллу.

— Позволь представить тебе мисс Хони Лав, — сказала она.

Рэндалл и мисс Хони моментально нашли общий язык. Прошло лишь несколько минут, а они уже болтали так, словно были знакомы всю жизнь. За обедом, состоявшим из лазаньи, чесночного хлеба и салата с помидорами и огурцами, она развлекала его историями из своей жизни.

— В мое время нас не называли стриптизершами. Мы были экзотическими танцовщицами, — сказала она, отвечая на его вопрос о том, чем она занималась в молодости. — О, это была совсем не та дешевка, которую вам преподносят сегодня. Теперь они прыгают зрителям на коленки и Бог знает что еще творят. Мы были настоящими исполнительницами. — Она гордо вскинула подбородок. — Я знаю, люди много чего об этом говорят, но нужно было постараться, чтобы каждый парень в зале поверил, будто он остался наедине с тобой в твоей спальне, и ты нашептываешь ему на ухо всякие милые глупости, не сняв при этом с себя ни единой детали одежды. Кроме того, мы не раздевались до конца, — презрительно фыркнув, добавила она. — В чем тут веселье? Нужно сделать так, чтобы они терялись в догадках.

— Согласен с вами целиком и полностью! — восторженно воскликнул Рэндалл.

— Она права. Однажды я была на нудистском пляже — ну просто конец всему, — поделилась впечатлениями Керри-Энн. Поняв, что сказала двусмысленность, она рассмеялась. — Нет, там, конечно, было много роскошных грудей и… прочих частей тела. Просто это не выглядело сексуально. Никто из парней даже не смотрел на соблазнительных цыпочек. Совсем не так, как если бы мы были в бикини.

— Что это за секс, если в нем нет маленькой тайны? — сказала Линдсей, и этим немало удивила в первую очередь себя.

Обычно она испытывала неловкость, обсуждая отношения полов. Ей не хотелось лишний раз вспоминать о тех временах, когда она знала о птичках и пчелках намного больше, чем любой ребенок в ее возрасте.

— Аминь. — Мисс Хони подцепила вилкой дольку помидора и переложила ее себе на тарелку. — Как, по-вашему, мне удавалось заставлять их возвращаться, в моем-то возрасте? Это ведь не танцы голышом при ярком дневном свете, верно? Любой мужик, который сумел бы все хорошо рассмотреть и у которого еще оставались мозги в башке, бежал бы куда глаза глядят. Но, черт побери, чего он не знает, то ему не повредит, правильно?

Ответом ей послужил дружный смех, и когда Линдсей украдкой взглянула на Рэндалла, то увидела, что он совершенно очарован.

Даже Керри-Энн, выглядевшая немного рассеянной после ухода Иеремии, похоже, пришла в себя и развлекалась от души. К тому времени, когда наступило время подавать кофе и десерт, они вчетвером болтали, как старые друзья.

— Где ты нашла этого юношу? — обратилась мисс Хони к Линдсей, перекладывая на свою тарелку еще один кусочек кекса. — Его-то как раз нам здесь и не хватает. Он — тот самый человек, который может расшевелить нас и вдохновить на подвиги. — Она выразительно посмотрела на Линдсей, после чего обратила взгляд своих сияющих глаз на Рэндалла. — Надеюсь, вы заглянете к нам еще не раз. Не стесняйтесь и приезжайте в любое время, когда вам будет удобно.

Прежде чем он успел ответить, в разговор вмешалась Линдсей:

— Рэндалл работает над своей новой книгой, так что, полагаю, какое-то время он будет очень занят.

— Ерунда, — взмахнула унизанной кольцами рукой мисс Хони. — Никто не может быть настолько занят, чтобы не посидеть с друзьями за чашечкой кофе с кусочком торта. — Чтобы придать своим словам значимость, она угостилась еще одной порцией замечательного круглого кекса с бананами и ореховой прослойкой, который испек Олли.

Линдсей вымученно улыбнулась Рэндаллу.

— Полагаю, ты сталкиваешься с этим постоянно. Люди склонны думать, что творчество — это как взмах волшебной палочки, тогда как на самом деле это, в первую очередь, ежедневная рутинная работа.

Рэндалл улыбнулся, откидываясь на спинку стула. Он, похоже, веселился от души, как, впрочем, и мисс Хони. Пожилая женщина явно увидела в Рэндалле катализатор, способный взбаламутить их тихий омут и вбить клин между Линдсей и Грантом. «Если бы действие происходило на страницах романа Джейн Остин, — подумала Линдсей, — то мисс Хони уже наверняка выдала бы меня замуж».

— Это правда, — согласился он, — но если пахать слишком долго, не поднимая головы, то результат творчества черствеет, лишается свежести. К тому же, как знать, вдруг я решу сделать героиней своего очередного романа экзотическую танцовщицу в отставке — очаровательную леди неопределенного возраста, которая не растеряла ни капельки своего очарования. — И он подмигнул мисс Хони, которая, как с изумлением отметила Линдсей, сохранила способность краснеть.

— Если вам захочется узнать что-либо о жизни на обочине, смело обращайтесь ко мне. Я поделюсь с вами парочкой историй, — откровенно произнесла Керри-Энн, что изрядно удивило Линдсей: обычно сестра избегала разговоров о своей прежней жизни с теми, кто не участвовал в программе «Двенадцать шагов». — Ну, например, вам никогда не приходило в голову, почему в программе целых двенадцать шагов, а в Библии всего десять заповедей? Это потому, что нам обычно требуется еще парочка лишних ударов по голове. И все равно, многие из нас так и не понимают что к чему.

— Спасибо за совет, — коротко рассмеявшись, отозвался Рэндалл. — А пока вы не будете возражать, если я позаимствую у вас это выражение?

— Ничуть. Пользуйтесь на здоровье. — Керри-Энн выглядела очень довольной.

«Неужели я — единственная, кто смог не потерять голову?» — подумала Линдсей. Хотя нельзя было сказать, что и она обладает стойким иммунитетом. Рядом с Рэндаллом она ощущала себя пассажиром автомобиля, мчащегося с бешеной скоростью. Одна часть ее наслаждалась поездкой, а другая требовала притормозить и даже остановиться.

— Хочешь, я покажу тебе окрестности? — воспользовалась она первой же возможностью увести его от остальных. — Если ты собираешься сделать несколько снимков, то нам следует поспешить, пока еще достаточно светло.

— Дамы, вы позволите мне отлучиться? — осведомился Рэндалл, явно не желая расставаться с мисс Хони и Керри-Энн. — Надеюсь, мы продолжим наш содержательный разговор в другой раз.

— Вы теперь нам не чужой, слышите? — с этими словами мисс Хони обняла Рэндалла и прижала его к своей пышной груди.

— Я приготовлю вам на ужин что-нибудь вкусненькое, — пообещала Керри-Энн.

Кажется, даже Честер сожалел о том, что Рэндалл уходит. Он стоял у дверей, помахивая хвостом, и печально посмотрел на Линдсей, когда та заявила ему:

— Нет, приятель. Ты останешься дома. Мы с тобой прогуляемся чуть позже. А сейчас я занята делом. — Она выделила голосом слово «делом».

Они вышли наружу, и Рэндалл бегом бросился к своей машине за фотоаппаратом. Когда он вернулся, она сухо заметила:

— Ты произвел настоящий фурор. Ты так любезен со всеми женщинами?

— Только с теми, которые мне нравятся, — растягивая слова в подражание техасскому выговору мисс Хони, ответил Рэндалл.

Он взял Линдсей за руку, едва они отошли от дома на такое расстояние, что их нельзя было увидеть.

Вскоре ухоженная часть ее владений закончилась, и они вышли на обширную равнину, на которой росли полевые цветы, пятная зеленую траву яркими разноцветными брызгами: розовые чертополох и волчий боб, оранжево-красные маки и ярко-желтые одуванчики. День клонился к закату, и небо чистотой соперничало с океаном, гладь которого сверкала, теряясь вдали. В этом прозрачном куполе кружили чайки, выписывая петли, как завзятые воздушные акробаты, а шальные облачка, осмелившиеся запятнать его своим появлением, тут же уносил легкий ветерок. Линдсей полной грудью вдыхала солоноватый воздух, думая о том, что если ей когда-нибудь придется уехать отсюда, то она не выдержит и умрет, подобно кипарисам, которые не выживали в другом климате.

Они все шли и шли по равнине. Рэндалл останавливался время от времени, щелкая затвором фотоаппарата. Наконец они подошли к дренажной трубе, отмечающей границу ее владений. По другую сторону лежали поля, голые и вспаханные, — еще недавно здесь была ферма.

— Перед тобой восемь лунок из восемнадцати, именно на такое количество рассчитанно поле для гольфа, — сказала Линдсей, показывая на глубокие борозды в земле. — Можешь себе представить, как счастливы дельцы «Хейвуд групп» — ведь я осталась единственным очагом сопротивления. Зато моя земля располагается в самом центре их обетованной Занаду[67].

— Вполне уместная аналогия. — Заметив, что она недоуменно смотрит на него, Рэндалл пояснил: — Насколько я помню, Занаду упоминается в поэме Кольриджа о Кубла Хане, внуке Чингисхана и основателе династии монголов. Этот человек не останавливался ни перед чем, завоевывая чужие земли.

— Нужно быть писателем, чтобы сразу провести такую аналогию, — улыбнулась она, хотя и отмела, что он кое-что упустил. — Боюсь, я принимаю происходящее слишком близко к сердцу, чтобы смотреть на это с точки зрения перспективы, пусть даже исторической. Для меня это в первую очередь, дело личное. — Она постаралась объяснить, что имеет в виду. — До того как переехать сюда, я видела океан лишь в кино и по телевизору. А когда увидела его живьем, меня поразили его необъятные просторы, необузданный нрав и его магия. Глядя на него, я всегда ощущаю его опасность и красоту и чувствую, что живу полной жизнью. Ты понимаешь, о чем я?

— Безусловно. — Рэндалл с восхищением оглядел окрестные поля, на которых кланялись ветру и океану высокие, по пояс, стебли гречихи. А потом он привлек Линдсей к себе и легонько поцеловал в губы. — Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Ты ведь знаешь это, не так ли? — Она молча кивнула, не доверяя своему голосу. И откуда взялся на ее голову этот мужчина? — Ты не одна. И потом, у меня есть средства и я знаком с нужными людьми.

— Спасибо. Я лишь надеюсь, что этого будет достаточно. — Она была уверена, что у одного Хейвуда больше влияния, чем у всех «нужных людей» Рэндалла, вместе взятых. — И я очень ценю то, что ты делаешь, — поспешила она добавить. — Как правило, я верю в силу пера. Но я сомневаюсь, что в данном случае оно окажется могущественней меча.

Рэндалл нахмурился, глядя куда-то мимо нее. Когда же он перевел взгляд на Линдсей, морщинки у него на лбу так и не разгладились.

— Линдсей, ты должна знать кое-что. Но сначала я хочу сказать тебе, что…

Однако закончить он не успел — его голос заглушил рев автомобильного мотора. Линдсей обернулась и увидела, что по подъездной дорожке к дому пробирается черный внедорожник «мерседес», вздымая вокруг себя клубы пыли.

— Интересно, кто бы это мог быть? — пробормотала она. — Не может быть, чтобы это были головорезы Хейвуда. Неужели они пали так низко, что решились явиться ко мне в воскресенье? — Ее вдруг охватило какое-то странное предчувствие. «Господь, конечно, на седьмой день отдыхал от трудов праведных, — подумала она, — но дьявол-то ни на миг не прекращал работы!» — Пожалуй, мне лучше взглянуть, кто к нам пожаловал.

Рэндалл схватил ее за руку.

— Не ходи.

Она высвободилась от его хватки.

— Я должна. Не могу же я оставить сестру и мисс Хони одних!

— В таком случае позволь мне все уладить.

— Я очень ценю твой рыцарский порыв, — сказала Линдсей, — но если это тот, о ком я думаю, он не удовлетворится моим представителем.

Когда они подошли к дому, «мерседес» уже стоял у входа. Не успела Линдсей шагнуть к автомобилю, как дверца со стороны водителя распахнулась и оттуда выбрался Ллойд Хейвуд, одетый с иголочки — в кремовые брюки и модный льняной пиджак. Взгляд его упал на Рэндалла, и он раздвинул в улыбке губы, за которыми блеснул ряд безупречно белых и ровных фарфоровых зубов.

— Рад тебя видеть, сынок, — приветствовал он Рэндалла.

Глава двенадцатая

Линдсей, не веря своим ушам, уставилась на него.

— Этот человек — твой отец?

На мгновение ей показалось, что сейчас Рэндалл с размаху врежет кулаком по самодовольной и улыбающейся физиономии пожилого мужчины. Но он лишь повернулся к ней с выражением боли и отчаяния на лице.

— Это не то, что ты думаешь. Я сейчас все тебе объясню…

— Нет. — Она выставила перед собой руку, а сама попятилась. — Боже мой! Значит, ты лгал мне все это время? Пытался обманом заставить меня сдаться?

Линдсей резко развернулась на каблуках и оказалась лицом к лицу с Ллойдом Хейвудом, отцом Рэндалла. Теперь она видела, что они очень похожи: одинаковое телосложение, одинаковая форма носа и губ. То же самое очарование, под которым скрывался безжалостный, холодный расчет. А она-то поверила, что на самом деле небезразлична Рэндаллу! Какой же дурой она была!

— Линдсей, пожалуйста, выслушай меня… — Он шагнул к ней, чтобы взять за руку, но она отпрянула от него. Лицо Рэндалла исказилось от боли, но он продолжал с мужеством отчаяния: — Именно об этом я и хотел поговорить с тобой с самого начала… о своей семье. Да, я знаю, что должен был рассказать тебе все раньше. И единственная причина, по которой я не сделал этого, заключается в том, что я знал, какой будет твоя реакция. Я не хотел, чтобы ты думала, будто меня с ним связывает хоть что-нибудь, — и Рэндалл метнул убийственный взгляд на своего отца.

— Избавь меня от своего присутствия, пожалуйста. Я, конечно, бываю наивной, но я не идиотка. — Линдсей сделала еще один шаг назад. — Теперь я все понимаю. Ты рассчитывал, что я растаю… — и ты затащишь меня в свою постель — и соглашусь на то, чего добивался от меня он, — она пронзила Ллойда гневным взглядом, — поставлю свою подпись под договором.

На лице Рэндалла отразилось смятение.

— Нет, все было совсем не так. Ты должна мне верить.

— Почему, позволь спросить?

— Потому что ты мне не чужая, черт побери! — На щеках у него заалели яркие пятна, а в глазах полыхнуло бешенство. Это был совсем не тот Рэндалл, с руки которого все ее семейство ело совсем недавно.

Линдсей горько рассмеялась.

— И ты полагаешь, я этому поверю? О, я признаю, ты одурачил меня. Должно быть, я показалась тебе легкой добычей — бедная наивная Линдсей, запертая в башне слоновой кости вместе со своими книгами. И все, что от тебя требовалось, — подъехать ко мне на белом коне.

— Все было совсем не так! — запальчиво воскликнул он. — Я не участвовал ни в каком обмане.

Но Линдсей была слишком зла на него, чтобы и дальше выслушивать его оправдания.

— Ладно, теперь, когда ты от души повеселился, я прошу тебя уйти. И если кто-нибудь из вас ступит на мою землю, я добьюсь запретительного судебного постановления. — Она повернулась и вперила в старшего Хейвуда ледяной взгляд. — С этого момента все, что вам вздумается сказать мне, будете передавать через моего адвоката. Что касается тебя… — Линдсей вновь обернулась к Рэндаллу. — Между нами все кончено.

Если Рэндалл был потрясен, то его отец оставался совершенно невозмутимым.

— В таком случае не смею более отнимать у вас время, дорогая моя, — тоном доброго и заботливого дядюшки, словно ничего не случилось, заявил он. — Но вы несправедливы к моему сыну. Мы с ним, как вы, похоже, предполагаете, не действуем заодно. — Он подмигнул Рэндаллу, и жест этот явно противоречил его словам.

Рэндалл ответил ему ничего не выражающим, холодным взглядом.

Голова у Линдсей шла кругом, ее подташнивало. «Я ничуть не лучше своей сестры», — думала она. По крайней мере, Керри-Энн имела основания полагать, что появление Иеремии стало ответом на мольбы Линдсей. Он был отцом ее ребенка. А с Рэндаллом у нее были лишь медоточивые разговоры и надежда, что он пробудит в ней то, чему никогда не суждено было сбыться.

Линдсей душили слезы, и она поперхнулась гневными словами, уже готовыми сорваться с языка.

— Уходи. — Это прозвучало уже как просьба, а не приказание. Она больше не могла его видеть. Ей было слишком больно.

Рэндалл сделал последнюю попытку:

— Я могу позвонить тебе попозже? Я прошу всего лишь пять минут твоего времени. Столько ты мне уделишь? Пожалуйста. Ты же ничего не знаешь.

Линдсей отрицательно покачала головой.

— Ты только напрасно потратишь время.

— Вам следует прислушаться к тому, что он говорит, — тем же добродушным тоном посоветовал старший Хейвуд. — Если вы собираетесь и дальше держаться за все это, — он сделал широкий жест рукой, — то мой сын — ваш лучший и последний шанс. Тогда все это останется в семье. — Он оценивающе посмотрел по сторонам. — Должен заметить, что лучшего места для свадьбы не найти.

— Замолчи, ублюдок! — Рэндалл метнул на него угрожающий взгляд.

— Спокойнее, спокойнее! Разве можно разговаривать таким тоном с собственным отцом? — Ллойд надел маску оскорбленного достоинства. — А ведь я хочу помочь, только и всего. Чтобы потом никто не смог бы упрекнуть меня в том, что я встал на пути твоей любви. Так о чем я говорил? Ах да. — Из внутреннего кармана пиджака он извлек длинный конверт и протянул его Линдсей. — Это вам, моя дорогая. Нет-нет, это не очередное предложение, — поспешил пояснить он, наткнувшись на ее полный презрения взгляд. — Это чек. На внушительную сумму, вы в этом убедитесь, если заглянете внутрь. Все, что от вас требуется, — это подписать акт отказа от права собственности, который сейчас готовит мой адвокат. — Линдсей сделала движение, чтобы вернуть ему конверт, но старший Хейвуд проворно шагнул назад и выставил перед собой обе руки. — Если вы решите не обналичивать его — что ж, это ваше право, и мы поступим так, как вы того пожелаете. Но, по крайней мере, обдумайте мое предложение. Это ведь решение всех ваших денежных затруднений, в конце концов, вы сможете сохранить свой бизнес.

Линдсей захлебнулась воздухом.

— Что вам известно о моем бизнесе?

— Достаточно, — ответил он. — Например, я знаю, что вам придется заложить дом, чтобы выплатить банковский кредит. Мне также известно, что в конце года у вас истекает договор аренды и что вас, скорее всего, ждет существенное повышение арендной платы. Ну, ну, не возмущайтесь, — он улыбнулся. — Неужели вы всерьез полагаете, что я не смог бы узнать о вас все, что мне нужно? Если я всегда получаю то, чего хочу, так это потому, что я хорошо делаю домашнее задание.

На этот раз Рэндалл бросился на него, сжав кулаки, но пожилой мужчина оказался столь же быстр в движениях, как и в своих сделках. Прежде чем сын успел добраться до него, он развернулся и нырнул в свой сверкающий черный внедорожник. Еще через мгновение он уже выезжал задним ходом с подъездной дорожки.

Слезы застилали Линдсей глаза, когда она, спотыкаясь, как в тумане, побрела к дому.

* * *

При других обстоятельствах она постаралась бы сделать хорошую мину при плохой игре, но, перешагнув порог, поняла, что это бесполезно. Ее сестра и мисс Хони стали свидетелями унизительной сцены — выражение их лиц красноречиво свидетельствовало об этом. Мисс Хони поспешила к ней и бережно обняла.

— Бедняжка! Ах, если бы у меня было ружье, я бы застрелила этого негодяя, не раздумывая!

«Которого негодяя из двух?» — подумала Линдсей.

— Она хотела высказать ему все, что о нем думает, но я убедила ее, что от этого будет только хуже, — отозвалась Керри-Энн.

— Ты права, конечно. — Линдсей была благодарна сестре за то, что в кои-то веки та продемонстрировала наличие выдержки. Высвободившись из объятий мисс Хони, она ласково потрепала старушку по руке, как будто это мисс Хони нуждалась в утешении. — Не беспокойтесь, я выживу. Не зря же говорят: что ни делается, все к лучшему. Я хочу сказать, только представьте, что было бы, если бы я ни о чем не узнала. Я могла и дальше думать, что мы с Рэндаллом… что он и я… — Она всхлипнула и крепко зажмурилась, отчаянным усилием воли стараясь взять себя в руки. Наконец Линдсей расправила плечи и дрожащим голосом произнесла. — Со мной все в порядке. Это для меня был шок, конечно, но я справлюсь. Мы ведь еще не успели… — Она сделала паузу и вновь всхлипнула, давясь слезами.

— Стать любовниками? — пришла ей на помощь Керри-Энн.

Линдсей уставилась на нее отсутствующим взглядом.

— Да ладно тебе, — не унималась сестра. — Можешь не делать вид, будто не понимаешь, о чем я. Мы-то знаем, что к чему, не вчера родились на свет. — Она кивнула мисс Хони, и та ответила ей согласным кивком.

Линдсей моментально ощетинилась.

— Это что, заговор? А я-то думала, что вы на моей стороне.

— Так оно и есть. — Керри-Энн подошла к ней вплотную, на лице ее читалась озабоченность. — Послушай, сестренка, я понимаю, что ты привыкла носить все в себе, но только не поступай так на этот раз. Возьми себя в руки и успокойся.

— Твоя сестра хочет сказать, — вмешалась мисс Хони, — что мы любим тебя и не оставим одну валяться в грязи.

— Кто говорит, что я валяюсь в грязи? — Но голосу Линдсей недоставало убежденности.

Говоря по правде, ее охватило такое чувство, будто она не валяется, а тонет в грязи. Нетвердой походкой она подошла к креслу возле камина и рухнула в него. Долгое время она просто сидела молча, качая головой. Наконец мертвым голосом она произнесла:

— Скажите мне, что ничего этого на самом деле не было. Мне приснился дурной сон.

Мисс Хони присела на низенькую табуреточку у ног Линдсей.

— От этого неприятности не исчезнут сами собой. Ты должна взглянуть правде в глаза.

— И в чем же состоит эта правда? В том, что Рэндалл — грязный лгун? Думаю, это не требует доказательств, — с горечью констатировала Линдсей, и при мысли об этом невидимый нож полоснул ее по сердцу.

— Я не имею в виду его. У тебя есть проблемы и поважнее.

— Какие же?

— А вот какие. Что ты намерена делать, если настоящий негодяй добьется своего? Он прав в одном — ты можешь потерять все, а не только ранчо. Ты должна подумать, что для тебя лучше в долгосрочной перспективе.

— И что вы предлагаете? — спросила Линдсей.

— Ты можешь продать свою землю. — Мисс Хони сочувственно взглянула на нее. — Я все понимаю. Эта идея мне нравится ничуть не больше, чем тебе. Но иногда бывает лучше сдаться.

— Это мой дом! — вскричала Линдсей. — Я не могу просто взять и уехать отсюда!

— Почему же, можешь, и еще как! — отозвалась пожилая женщина со свойственным ей прагматизмом. — Ты можешь сделать почти все, что задумаешь. И всегда могла, даже когда была вот такой. — Она опустила руку на полметра от пола, показывая, какого роста тогда была Линдсей. — Глядя на то, как ты заботилась о своей сестре и ухаживала за ней, можно было подумать, будто ты приходишься ей матерью. А ведь ты была настолько маленькой, что едва могла позаботиться о себе. И небольшая неудача, подобная этой, не в силах ничего изменить. Пройдет совсем немного времени, и ты опять встанешь на ноги.

Линдсей была тронута столь искренней поддержкой, несмотря на то что случившееся вряд ли можно было назвать «небольшой неудачей». Пожалуй, правильнее было бы сказать «настоящая катастрофа».

— Я уверена, что справлюсь, даже если лишусь всего, — сказала она. — Но, черт возьми, — руки ее сжались в кулаки, — я не сдамся без борьбы!

— Вот что я подумала… — Мисс Хони опустила глаза на кошку, которая забралась к ней на колени, и стала рассеянно почесывать ее за ушами. — Благодаря тебе я смогла отложить немного денег. Учитывая страховку, на жизнь мне вполне хватит. Я могла бы снять квартиру в городе, где-нибудь неподалеку, чтобы пешком ходить на работу. Пожалуй, будет лучше, если тебе не придется беспокоиться еще и обо мне.

Линдсей решительно отказалась от такого предложения.

— Вы никуда не уедете — никто из вас. — Она строго взглянула на Керри-Энн, на лице которой читалось беспокойство. — Я рассчитываю, что вы обе мне поможете пройти через это. А если мы проиграем… — Она вздохнула. — Давайте реагировать на неприятности по мере их поступления. Нечего тревожиться заранее.

Мисс Хони кивнула; в глазах ее блестели непролитые слезы. Она хрипло прошептала:

— Я надеялась, что твой ответ будет именно таким.

Обе они посмотрели на Керри-Энн, которая хранила молчание. Было время, когда Линдсей могла бы решить, глядя на выражение ее лица, что сестре просто наплевать, но за последние недели она поняла, что это — всего лишь маска, скрывающая ураган эмоций. Наконец Керри-Энн, пожав плечами, сказала:

— Что бы вы ни задумали, я с вами. Да у меня, собственно, и нет особого выбора. — Уголки ее губ дрогнули и приподнялись в несмелой улыбке. — Есть, правда, еще одна вещь… — Она опустила глаза на конверт, в котором лежал чек и который Линдсей, не отдавая в том себе отчета, все еще держала в руках. — Ты не хочешь взглянуть, на какую сумму он выписан?

Линдсей, оказывается, напрочь забыла о чеке и теперь, вскрывая конверт, сказала:

— Все это решительно ни к чему. Можно подумать, от этого что-нибудь изменится.

— Но, по крайней мере, ты должна знать, каковы ставки в игре, — возразила сестра.

Линдсей вынула чек из конверта, и мисс Хони с Керри-Энн придвинулись, чтобы взглянуть на него. На мгновение они лишились дара речи.

Наконец Керри-Энн с благоговением проговорила:

— В жизни не видела столько нулей на чеке.

Мисс Хони посмотрела на Линдсей.

— Должно быть, он уверен, что для человека в твоем положении сумма будет чертовски соблазнительной.

— И он прав. — Керри-Энн по-прежнему не сводила с чека широко раскрытых глаз, но вдруг спохватилась и покаянно посмотрела на Линдсей. — Я не имела в виду ничего такого. Это же твои деньги. Можешь сделать с ним все, что тебе заблагорассудится.

— Это не мои деньги, — Линдсей сунула чек обратно в конверт. — У меня нет ни малейшего желания принимать и обналичивать его. Если эти два мошенника решили, что меня можно купить, то они не знают, с кем связались!

— Ого! — Мисс Хони протестующим жестом выставила перед собой руку. — Мне представляется несправедливым стричь обоих под одну гребенку. Мы не можем утверждать с уверенностью, что наш мальчик замешан в этом деле. — Линдсей про себя поразилась тому, как быстро Рэндалл успел стать «нашим мальчиком». Неужели им не ясно, что он оказался таким же врагом, как и его любимый папочка? — Тебе не кажется, что ты должна хотя бы выслушать его? Он не произвел на меня впечатления человека, стремящегося пустить пыль в глаза. Особенно с той, к кому он неровно дышит.

Линдсей на мгновение заколебалась, но тут же взяла себя в руки.

— Но именно так он и поступил — он солгал мне.

— Линдсей права, — вмешалась Керри-Энн.

— Спасибо, — Линдсей с благодарностью взглянула на сестру.

— Я всего лишь хочу сказать, что не стоит спешить с окончательными выводами, — посоветовала мисс Хони. — Помни о презумпции невиновности.

— Это правило справедливо только в суде, — возразила Линдсей. — И даже если он ни при чем, то почему не признался мне во всем сразу? — Она вспомнила, что он как раз и собирался открыть ей нечто важное, перед тем как приехал его отец, но отогнала от себя эту мысль, решив, что намерение — это все же не поступок. — Все то время, что я жаловалась на злодея Ллойда Хейвуда, он не проронил ни слова о своих родственных связях. Ни единого слова. И даже если это не было ложью, с его стороны это было нечестно.

— Уж кому, как не тебе, знать, каково это, когда ты не желаешь иметь ничего общего со своими родственниками, — мрачно обронила мисс Хони.

Ее слова заставили Линдсей призадуматься. Она действительно не желала иметь ничего общего с Кристал; она даже отказывалась писать ей письма, когда та сидела в тюрьме. Однако же она никогда никого не вводила в заблуждение относительно своей матери. А Рэндалл не просто ввел ее в заблуждение; он заставил ее поверить, что заботится о ней, а это было во много раз хуже. Она чувствовала себя обманутой вдвойне. Разве она сможет когда-нибудь простить такое?

* * *

— Она знает о том, что ты — мой сын? — поинтересовался отец Рэндалла, когда они утром того злополучного дня встретились в отеле за завтраком.

Они сидели на террасе, с которой открывался вид на гавань. Утреннее солнце с трудом пробивалось сквозь туман, и хотя было еще довольно прохладно — прохладно настолько, что остальные гости отеля предпочли застекленный холл открытой террасе, — пожилой мужчина, казалось, чувствовал себя вполне комфортно в легких летних брюках и полотняном спортивном пиджаке, потягивая кофе и отщипывая кусочки от пирожного из слоеного теста. Он выглядел так, словно собирался отправиться на летний матч в поло. Рэндалл, напротив, откровенно мерз в своей довольно-таки теплой куртке с начесом и брюках из хлопчатобумажного твила.

— Нет. Я жду подходящего момента, чтобы сообщить ей об этом. — Рэндалл нахмурился, уткнувшись в свою чашку с кофе, которую он баюкал обеими руками, согревая их.

— На твоем месте я не стал бы тянуть с этим, — посоветовал сыну Ллойд. — Ты же не хочешь, чтобы она услышала об этом от кого-нибудь еще?

Рэндалл ничего не ответил; он давно научился тому, что в разговоре с отцом стоит держать свои мысли при себе. Все это началось, еще когда он учился в школе. Он позвонил Ллойду, чтобы сообщить ему потрясающую новость: он поступил в Принстон. Отец называл это «упражнение по закалке характера» — он согласился оплачивать счета за обучение только при одном условии: Рэндалл будет работать на него во время летних каникул. А поскольку у матери и приемного отца таких денег не было, юноше не оставалось ничего иного, кроме как согласиться.

Следует отметить, что в то время двое детей Ллойда от второй жены и она сама ни в чем не нуждались.

Нет, Рэндалл не обижался. Отец намеревался закалить его характер, и он преуспел в этом. Закончив колледж, Рэндалл пошел работать в единственное место, где мог добиться успеха и обыграть отца на его собственном поле. Правда, в конце концов получилось так, что Уолл-стрит вчистую обыграл его самого. Сколько бы денег он ни зарабатывал, ему всегда было мало. Он стал похож на людей, с которыми работал: они всегда ждали своего главного, единственного и неповторимого шанса, не обращая внимания на жизнь за пределами Уолл-стрит. И вот однажды, положив трубку после телефонного разговора с клиентом, которого он убедил приобрести акции компании сомнительного происхождения, которые он с коллегами агрессивно проталкивал на рынок, Рэндалл испытал отвращение к себе, поскольку понял, что он не превзошел отца — он стал таким же, как отец. И тогда он ушел, отказавшись от всего: от дохода, исчислявшегося семизначными цифрами, шикарных двухуровневых апартаментов в фешенебельном районе, костюмов от Алана Флассера по три тысячи долларов и бесконечной череды дорогих женщин, привлеченных запахом денег. Впрочем, наверняка нашлись те, кто счел это хорошим ходом в молодежном бизнесе, в котором те, кому исполнилось сорок, считались уже древними стариками, но для него этот шаг был единственным выходом.

Однако старик был прав в одном. Рэндалл давно должен был рассказать Линдсей всю правду о себе. Он жестоко корил себя за то, что до сих пор не сделал этого, однако отцу сказал совсем другое:

— От кого она может услышать об этом? Я не говорил этого даже своему издателю. Единственные люди, помимо мамы и Энтони, которые знают о том, что мы с тобой родственники, — это те, с кем я вырос. — Достигнув совершеннолетия, он взял себе девичью фамилию матери. — А, да, и твоя семья, конечно. Но они со мной никак не пересекаются, и я сомневаюсь, что им есть до меня дело.

Рэндалл не смог устоять перед искушением отпустить шпильку в адрес жены отца, которая была намного моложе его, и их детей — сводного брата и сестры, остававшихся для него совершенно чужими людьми. В газетных и журнальных статьях, посвященных отцу, Рэндалл, если о нем вообще заходила речь, упоминался как «старший сын от первого брака».

— Чепуха. Викки всегда говорит, что хотела бы видеть тебя почаще, — не согласился Ллойд, аккуратно отправляя в рот последний кусочек пирожного и отряхивая крошки с пиджака. — Не понимаю, почему ты избегаешь нас. Теперь, когда Бретт и Тамара учатся в колледже, для нас двоих в доме слишком много места. Так что мы будем рады, если ты составишь нам компанию. — У отца и его второй жены был обширный участок с особняком в Вудсайде, к югу от Сан-Франциско, но Рэндалл мог пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он бывал там за последние годы.

— Хорошо. Посмотрим, может, мне и удастся выкроить время. Но предупреждаю, я очень занят.

Теперь отец настойчиво зазывал его в гости, тогда как в молодости он часто слышал всякие отговорки. Запланированные встречи отменялись снова и снова, то из-за срочных дел, вдруг возникших у отца, то из-за кризисной ситуации, в которую попадал кто-либо из «детей». Он чувствовал себя дальним родственником, перед которым они имели некие туманные обязательства, и не более того. Для Ллойда и его нынешней супруги он был досадным напоминанием о первом браке отца, а для Бретта и Тамары — сводным старшим братом, возраст которого вызывал лишь любопытство. И вот теперь, спустя столько лет, от него ожидают, что он все еще чувствует себя членом семьи? Рэндалл прилагал титанические усилия, чтобы не расхохотаться отцу в лицо.

— Давай ты позвонишь Викки, и мы что-нибудь придумаем.

Его отец явно не собирался принимать отказ в качестве ответа. Но ведь это совершенно в его духе, разве нет? Он подавлял волю к сопротивлению тех, с кем сталкивался, с непреклонностью асфальтоукладчика. «Должно быть, он вне себя от бешенства, — подумал Рэндалл, — ведь Линдсей оказала ему такое сопротивление!» Он даже вздрогнул от неожиданности, когда отец, словно прочитав его мысли, невозмутимо предложил:

— Да, и захвати с собой свою подружку. Мы хотя бы познакомимся с нею. Начнем с чистого листа, так сказать. Боюсь, до сих пор наши с ней отношения складывались не слишком удачно.

Рэндалл немедленно отклонил это предложение.

— Она никогда не согласится. — Он так резко опустил чашку на блюдце, что кофе выплеснулся на столик. Рэндалл сделал вид, что озабоченно смотрит на часы. — Послушай, мне надо бежать. Я и так опаздываю.

Он уже начал вставать из-за стола, когда отец накрыл рукой его запястье.

— Присядь на минутку, сынок. — Синие глаза, точная копия его собственных, пронзительно смотрели на него с покрытого морщинами, но все еще симпатичного лица Хейвуда-старшего. — Если бы ты не был столь чертовски упрямым, то уже понял бы, что мое предложение крайне выгодно и для тебя.

Рэндалл холодно уставился на него.

— Говоря откровенно, отец, я что-то не припоминаю, чтобы ты заботился о чьих-то интересах, кроме своих собственных.

— Можешь презирать меня, если хочешь, — ответил пожилой мужчина, — но стоит ли выкалывать себе глаз, чтобы у твоей тещи зять был кривой? Подумай, Рэндалл. Какой будет ее реакция, когда ты расскажешь ей обо мне? Она решит, что ты участвуешь в заговоре против нее. Да и почему она не должна так думать? — Он отпустил руку сына и откинулся на спинку стула, не сводя глаз с Рэндалла. — Но вдруг я не враг ей? Если бы ты привел ее к нам домой, чтобы она познакомилась с нами, дал бы ей шанс узнать нас поближе и увидеть, что я — не такой монстр, каким меня представляют, тогда, я уверен, мы могли бы прийти к какому-нибудь компромиссу. — Синие глаза Ллойда впились в лицо сына. — Я — не враг вам обоим, сынок. И пусть даже ты так считаешь, если бы мы объединили наши усилия в этом вопросе, то все разрешилось бы к обоюдной выгоде.

— Хочешь знать, папа, почему я не стану приглашать ее? — ответил Рэндалл, и голос его буквально сочился сарказмом. — Я еду к ней прямо сейчас и постараюсь как можно мягче сообщить ей, что ты — мой отец. А потом поинтересуюсь, как она отнесется к тому, чтобы провести славный уик-энд в Вудсайде и заодно познакомиться с моими родственниками.

В глазах отца сверкнул торжествующий огонек. Рэндалл наверняка заметил бы и распознал опасный симптом, если бы гнев и сорок лет родственной вражды не затуманили его разум.

И только теперь, возвращаясь от Линдсей, Рэндалл увидел происшедшее в истинном свете. Он вновь и вновь прокручивал в голове слова отца: «Если бы мы объединили наши усилия в этом вопросе, то все разрешилось бы к обоюдной выгоде». Ллойду нужна была земля Линдсей, а Рэндаллу — сама Линдсей. Оба они готовы были пойти на что угодно, только бы добиться своей цели. В этом смысле они и впрямь были достойны друг друга, отец и сын.

На первом же светофоре Рэндалл вынул из кармана сотовый телефон и набрал номер. После третьего гудка в трубке послышался звонкий девичий голос.

— Виктория? Привет, это Рэндалл. Согласен, давненько не виделись. — Он поднял глаза на светофор, на котором красный только что сменился зеленым. — Собственно, поэтому я и звоню. Хотелось бы узнать, когда у тебя с папой предвидится свободный уик-энд…

Глава тринадцатая

Весь день Олли, хотя и безуспешно, пытался улучить момент, чтобы остаться с Керри-Энн наедине. Дела в книжном кафе пошли на лад после поступления последней партии книг из серии «Охотники на драконов» — автора которых сравнивали с Дж. К. Роулинг, — и для всех без исключения сотрудников магазина наступили горячие деньки, особенно после того как Линдсей объявила, что количество подписанных экземпляров ограничено. Дети и подростки в сопровождении родителей сплошным потоком шли в магазин. В результате в кафе яблоку негде было упасть, и булочки и кексы Олли, испеченные, как дань моде, в форме драконов, расходились «на ура». И дело было не только в детях — Олли и Керри-Энн работали сверхурочно, снабжая утомленных родителей новыми порциями кофеина.

Да, нельзя было выбрать менее удачный момент, решил Олли. Сегодня он твердо вознамерился выяснить, что происходит — если вообще происходит хоть что-нибудь — между Керри-Энн и ее бывшим парнем. С тех пор как на сцену вышел Иеремия, она стала избегать Олли, он виделся с ней только на работе. Поначалу он поверил ей на слово, когда она сказала ему, что Иеремия приехал только для того, чтобы быть рядом с дочерью. Тем не менее Олли не мог не заметить, что стоило этому Иеремии позвонить, как Керри-Энн с