Король-Демон (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Крис БАНЧ КОРОЛЬ-ДЕМОН

Посвящается Дэнни Барору и семейству Стадвеллов:

Крэгу, Джан, Гиллиану, Мэттъю и Меган

Глава 1 ЗОЛОТОЙ ТОПОРИК

Мы с Маран остались живы только благодаря тонкому слуху мальчншки-форейтора. Услышав треск, он резко натянул поводья. Стоявший у дороги раскидистый дуб начал падать. Перепуганные лошади резко осели, сползая в ров. Огромный ствол рухнул прямо перед нашей каретой.

Маран, вскрикнув, слетела со своего места и угодила прямо в мои объятия. Меня, в свою очередь, откинуло назад. Экипаж опасно накренился, потеряв разлетевшееся в щепки колесо. Кто-то пронзительно закричал; исступленно ржали обезумевшие лошади. Выбравшись из-под Маран, я ногой распахнул дверцу кареты и выкатился наружу, инстинктивно выхватывая меч, с которым никогда не расставался.

Но сражаться было не с кем. Мой роскошный экипаж завалился набок, восьмерка лошадей рвалась в разные стороны, пытаясь вырваться из упряжи. Всадники, сопровождавшие меня, сбились в беспорядочную растерянную кучу.

Вдалеке на склоне холма я увидел облачко пыли: неизвестный гнал своего коня галопом, унося ноги.

Послышались крики: «колдовство», «магия», «догнать сукиного сына!». Легат Балк стал спешно собирать добровольцев, чтобы броситься в погоню за неудавшимся убийцей, но его остановили я, капитан Ласта и, что было грубым нарушением устава, Карьян, мой ординарец.

Моя жена выбралась из толпы причитающих фрейлин и служанок, высыпавших из кареты, ехавшей следом за нашей.

— Ты не ушиблась? — спросил я.

— Нет, — улыбнулась Маран. — Только тряхнуло немножко. Что случилось?

— Судя по всему, — сказал я, — каллианцы, прослышав о нашем приезде, таким образом выразили свое отношение к нему.

— Но...

— Пойдем со мной, посмотрим, быть может, нам удастся это выяснить.

Я помог супруге выбраться из просторного экипажа, в течение последних восьми лет бывшего мне домом в большей степени, чем любой из моих дворцов, и мы подошли к огромному дереву, перегородившему дорогу. Никакого сомнения даже быть не могло: колдовство. Толстый ствол, не тронутый гнилью, не расколовшийся, был аккуратно срезан. Увидев в траве что-то блестящее, я нагнулся и подобрал крошечный золотой топорик размером не больше дюйма. В этот момент ко мне подбежал командир 17-го Юрейского Уланского полка.

— Домициус Биканер, вышли дозорный отряд на тот холм, — сказал я. — Скажи своим людям, пусть ищут дубовую ветку, перерезанную пополам.

Биканер молодцевато отсалютовал.

— Слушаюсь!

Я продолжил осмотр упавшего дуба.

— Взгляни сюда, — указал я на то место, где сочился соком ровный свежий срез.

Маран провела пальцем по символам, вырезанным в коре.

— Похоже, все произошло вот как, — сказал я. — Колдун сделал на стволе зарубку, вставил в нее свой заколдованный топорик, а затем отпилил ветку и забрал ее с собой. Вырезанные на стволе символы должны были обеспечить, как сказал бы император Тенедос, влияние части на целое.

Колдун пропустил головной отряд улан, выбрав в качестве мишени нашу карету — самый большой и роскошный экипаж во всем кортеже. Он перерезал ветку, и, как только она переломилась надвое, дерево рухнуло. На наше счастье, мошенник неверно рассчитал время.

— Не понимаю, как ты можешь быть таким легкомысленным, — изумилась Маран. — Этот ублюдок мог нас убить!

— После первой дюжины неудачных попыток, — небрежно заметил я, — «мог меня убить» звучит ничуть не хуже, чем «даже не думал об этом».

— Почему ты не позволил всадникам броситься в погоню?

— Потому что, готов поспорить, за ближайшим холмом мошенника поджидала сотня дружков. Колдуны всегда обеспечивают себе надежное прикрытие.

— Трибун Дамастес, ты слишком умен, — усмехнулась Маран, — А теперь скажи... ты перестал на меня злиться?

Постоялый двор, в котором мы провели прошлую ночь, был просто отвратительным — с этим не поспоришь. Хозяин грубил, в комнатах было грязно, а ужин оказался совершенно несъедобным, так что нам пришлось довольствоваться солдатскими пайками, которыми поделились с нами уланы. Вызвав к себе хозяина, Маран подробно объяснила ему, какая же он бестолковая свинья, добавив, что, будь ее воля, эту забегаловку стерли бы с лица земли как представляющую угрозу для жизней постояльцев, а его самого, отъявленного прохвоста, хорошенько бы выпороли. Хозяин, бестолковый осел, все же понимал, что, если бы дело происходило на землях, принадлежащих моей супруге, она действительно приказала бы спалить его заведение. Гордая фамилия Аграмонте уходила в прошлое Нумантии глубже, чем самые древние законы.

На мой взгляд, Маран вела себя как сварливая, заносчивая стерва, и, когда хозяин убрался прочь, я так ей прямо об этом и сказал. Что с моей стороны было весьма глупо. Если человек рождается, чтобы унаследовать неисчислимые богатства, а все остальные люди существуют только для того, чтобы ему прислуживать, едва ли он будет спокойно терпеть дураков. К тому же у моей жены характер почти такой же вулканический, как у меня.

— Мадам, я перестал на вас злиться, — улыбнулся я. — А ты укоротишь свой острый язычок?

— Возможно.

Вокруг упавшего экипажа суетились люди. Послышались громкие крики, и карету подняли и вытащили изо рва. В обозе нашлось запасное колесо, и слуги стали устанавливать его на место.

— По-моему, здесь и без нас разберутся, — заметила Маран. — Не желает ли благородный трибун составить мне компанию, чтобы прогуляться в роще и размять ноги?

— Желает.

— Не желает ли благородный трибун отойти от установленного порядка и оставить охрану на дороге?

— Будет ли мадам чувствовать себя в безопасности? В конце концов, сейчас мы находимся в Каллио, и нам только что довелось быть свидетелями отношения к нам местных жителей.

— Но у тебя ведь меч при себе? Кого мне бояться, если рядом со мной такой храбрый мужчина?

— Тебе не кажется, что ты несколько переусердствовала?

Маран хихикнула.

— Мне просто хотелось узнать, долго ли я смогу нести эту чушь, прежде чем ты начнешь ворчать.

Она увлекла меня в небольшую рощицу у самой дороги. Карьян последовал было за нами, но я приказал ему остаться у кареты. Сезон Жары был в самом разгаре; воздух был знойным и сухим. Как только мы спустились с дороги, наступила полная тишина, нарушаемая лишь шарканьем нашей обуви, шелестом длинного шлейфа платья Маран по сухой траве и сонным жужжанием пчел. Подойдя к каменной глыбе, торчащей из земли под углом, жена прижалась к ней спиной.

— Обожаю это время года, — сказала она. — Когда я так потею, мне кажется, что все тело смазано маслом.

Ее верхняя губа покрылась тонкой пленкой испарины, и Маран медленно слизнула ее.

— Разве это не моя задача? — хрипло произнес я.

— Я ничего не имею против.

Склонившись к Маран, я поцеловал ее, и наши языки переплелись друг с другом. Ее корсаж, застегивающийся с двух сторон наподобие армейского колета, упал, открывая торчащую упругую грудь с твердыми налившимися сосками. Медленно раздвинув ноги, Маран задрала платье, обнажая стройные бедра. Нижнего белья на ней не было. Откинув голову назад, на камень, она подняла ноги, обвивая ими мои бедра.

— Да, Дамастес. Вперед, я жду!

Мы вернулись к экипажу с самым невинным видом, не обращая внимания на смятую одежду. Отведя Карьяна в сторону, я напомнил ему, что командирам очень не нравится, когда нижние чины отменяют их распоряжения, — а именно так он только что поступил с легатом Балком.

— Так точно, господин! Надо было позволить этому щенку броситься в погоню, чтобы его там пристукнули, а с ним в придачу еще много достойных воинов. Покорнейше прошу прощения. Если такова будет воля трибуна, пусть он снимает с меня лычки, и я снова стану простым всадником.

Выругавшись, я заверил Карьяна, что, хоть я и трибун, ничто не помешает мне отвести его за конюшни и вернуться оттуда одному, — раз он хочет перевести наши отношения на такой уровень. Похоже, мои угрозы не произвели на него никакого впечатления. Карьян, служивший мне спустя рукава в мирное время и буквально преображающийся в тяжелую годину — он уже с полдюжины раз спасал меня от верной гибели, — относился с презрением к чинам, кто бы их ни носил, другие или он сам. Произведенный в капралы, он при первой же возможности впутывался в какую-нибудь историю и тотчас бывал разжалован. Я уже семь раз вручал ему лычки и восемь раз снимал их.

Но я считал Карьяна частью атрибутов, которыми я обладал как первый трибун. Кроме того, мошенник приносил мне удачу. Кое-кто называет меня Дамастесом Прекрасным, что меня весьма смущает, хотя, вынужден признать, я действительно люблю яркие наряды и иногда даже сам их придумываю. Всем известен также отряд моих отборных телохранителей, Красных Уланов, бывалых вояк, закаленных в бесконечных стычках на границе, добровольно изъявивших желание служить мне верой и правдой. Седла и сбруи лошадей, а также сапоги и шлемы отделаны красным. Древки пик также выкрашены в красный цвет, и даже латы с помощью колдовства тоже приобрели красноватый оттенок. В бою Красные Уланы снискали себе славу, как нельзя лучше отвечающую их прозвищу.

Кроме того, у меня есть 17-й Юрейский Уланский полк, который я считаю «своим», поскольку именно его мне доверили, когда только назначили легатом. Император ворчал, когда я попросил его позволения отвести 17-й полк от границы. Однако порученное мне дело было настолько важным и сложным, что я мог воспользоваться для достижения цели любыми средствами, какие только считал нужными.

Сейчас я попросил Маран сопровождать меня не только потому, что слишком большую часть нашей супружеской жизни мы проводили далеко друг от друга. Моя жена обладает несомненным дипломатическим даром. Я надеялся, что смогу сохранить в Каллио мир и спокойствие, дав Маран возможность воспользоваться своим талантом.

Когда мы с императором пробудили демоническое чудовище, расправившееся с Чардин Шером и его черным колдуном Микаэлом Янтлусом, пламя восстания погасло. Это поняли все — все, кроме каллианцев.

Снова и снова жители Каллио восставали против своего справедливого императора. Иногда эти выступления носили организованный характер, но по большей части все ограничивалось стихийным бунтом толпы. Что хуже, каждый, похоже, считал себя душой повстанцев. Каллианцы исстари кичились своим превосходством над всеми остальными жителями Нумантии, но при этом раньше они всегда отличались законопослушанием. Увы, теперь это осталось в прошлом.

Не имело никакого значения, является глава провинции, назначенный императором, тираном-самодуром или безвольной тряпкой; правит он, подчиняясь здравому рассудку и закону, или же опирается на силу меча, ублажая свои капризы; уроженец он Каллио или же чужак в здешних краях. Как только он потребовал от каллианцев присягнуть на верность императору, сидящему в далекой Никее, снова пролилась кровь.

В крупных городах пришлось разместить военные гарнизоны, основные дороги патрулировали отряды всадников, а гонец, отправлявшийся со срочным донесением, был вынужден брать с собой вооруженную охрану, если не хотел очутиться во рву с перерезанным горлом. Даже купцов и мирных путешественников, которым не было никакого дела до правителей, выяснявших отношения друг с другом, безжалостно убивали или захватывали в плен с целью выкупа.

Четыре сезона назад император назначил своего брата Рейферна принцем-регентом Каллио, рассчитывая, что эта провинция отнесется с уважением к фамилии Тенедос и успокоится.

Его надеждам не суждено было сбыться, и вот сейчас я направлялся в Каллио в качестве военного наместника, имея приказ императора любыми средствами не допустить, чтобы его брат потерпел неудачу, как случилось со всеми предшественниками, и выставил на посмешище гордую фамилию Тенедос.

Рейферн Тенедос был старше своего венценосного брата Лейша и внешне совершенно на него не похож. Он был высокий, в то время как император не отличался большим ростом, худой, тогда как Провидец вечно боролся с маленьким брюшком. Его овальное вытянутое лицо обладало своеобразной красотой. Круглолицый император еще совсем недавно был по-мальчишески привлекателен, но бремя власти быстро его состарило. Сейчас казалось, что разница в возрасте в пять лет, бывшая у нас с императором тогда, когда я с ним впервые встретился, увеличилась по меньшей мере вдвое.

Но самое разительное отличие было в глазах. Горящие жарким пламенем могущества глаза императора приковывали взгляд собеседника, в то время как глаза Рейферна были блеклые и какие-то линялые и все время смотрели куда-то в сторону.

Мы с Маран раза три-четыре встречались с Рейферном при дворе, обмениваясь лишь парой учтивых фраз. Если бы он не носил фамилию Тенедос, уверен, я бы уже на следующее утро не вспомнил, как он выглядит и о чем мы с ним говорили.

И репутацию вот такого «вождя» я должен спасать.

Но я давно привык к тому, что император бросал меня в самое пекло. В последнее время покой мне только снился.

Одиннадцать лет назад я, двадцатилетний легат, торчал в захудалом гарнизоне на дальней границе. Через три года, став первым трибуном, заняв высшую ступень в воинской иерархии, я в кафедральном соборе Никеи, столицы Нумантии, провозгласил Лейша Тенедоса императором всей Нумантии, возведя на престол сильного и мудрого правителя и положив этим конец бредовым капризам Совета Десяти.

Но почему страна так и не обрела мира и спокойствия? Почему, вместо того чтобы командовать гарнизоном всадников в какой-нибудь глуши, охраняя границы своей родины от набегов воинственных хиллменов, я вот уже восемь лет мотался по всей империи, усмиряя голодный бунт тут, ловя разбойников там, подавляя крестьянские волнения в третьем и четвертом месте, расправляясь с мятежом в полку... Мне пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы составить полный перечень всех мест, где пришлось побывать, провозглашая себя «слугой императора» и требуя немедленного повиновения, угрожая в противном случае холодной сталью стоящих за моей спиной воинов.

Я повидал выжженные поля, обезлюдевшие разоренные города, которые не могла оживить даже задорная строевая песня. Прошлое оставило на мне свои неизгладимые отметины. Я непроизвольно дотронулся до точки между ребрами, куда вошла нацеленная колдовством стрела. Прошло уже почти два года, но рана так до сих пор и не затянулась окончательно. Она осталась зримым напоминанием о том страшном кошмаре, когда меня направили во главе трех полков усмирить так называемые «незначительные волнения» в отдаленной западной провинции Кхох, возглавляемые якобы какой-то деревенской ведьмой, выучившейся двум-трем заклинаниям. Как выяснилось, нам пришлось иметь дело с настоящей опытной колдуньей, умеющей удерживать души в телах смертельно раненных воинов, заставляя их продолжать сражаться.

Мерзкие подручные этой колдуньи рассеяли два моих полка. Меня самого вынес с поля битвы один из Красных Уланов, а потом долго выхаживала деревенская знахарка. Затем я несколько недель валялся в лихорадке в своем шатре, слушая близкое поскрипывание Колеса.

Но все же мне удалось выкарабкаться. Оправившись от ран, я вернулся с дюжиной полков, и колдунья вместе со своими чудовищами встретила жуткую смерть.

Но мои душевные раны доставляли мне больше страданий: Нумантия остро нуждалась в мире, но никак не могла его получить.

Пожав плечами, я отмахнулся от черных мыслей. Такие премудрости не для моего ума.

Эх, если бы я проявил упорство, заставил себя думать... Возможно, мне удалось бы что-нибудь изменить.

Быть может, я смог бы отвратить злой рок, стремительно надвигавшийся на меня и мою Нумантию.

Глава 2 СМЕРТЬ ИМПЕРАТОРУ!

Золотым летним вечером мы въехали в Полиситтарию. Этот древний город заслуженно славится своей красотой. Много столетий назад здесь возвел свой замок какой-то воинственный феодал. Одинокая цитадель, сложенная из прочного камня на вершине высокой горы, должна была выдерживать набеги каких-то врагов, о которых уже и память стерта. Постепенно замок разрастался; когда наступили мирные времена, он превратился в город и спустился в долину к реке.

Поднявшись на последний холм, откуда открывался живописный вид на Полиситтарию, мы остановились на несколько минут, чтобы стряхнуть с себя дорожную пыль и принять хоть сколько-нибудь приличный вид.

Нам можно было бы и не беспокоиться. При нашем приближении ворота распахнулись — домициус Биканер выслал вперед всадников. Восторженной толпы встречающих не было — зловещий знак. Больше того, не было вообще никакой толпы. Музыканты маленького военного оркестра дули в трубы и рожки изо всех сил. Все они были нумантийцами, как и часовые и горстка государственных чиновников, встретивших нас немногочисленными приветственными криками, отражающимися от каменных стен.

Так или иначе, мы совершили торжественный въезд в город — и тотчас же последовала довольно неприятная заминка, когда целый полк конницы, семьсот всадников, две сотни Красных Улан, а также пятьдесят с лишним экипажей и повозок, моя свита и слуги попытались втиснуться в узкую кривую улочку.

Я услышал голос Карьяна, устроившегося на крыше нашей кареты: «Когда выезжаешь из города, это похоже на то, как птица исторгает из себя помет. А теперь мы пытаемся засунуть дерьмо обратно».

Мы с Маран рассмеялись, но тут процессия остановилась. Командиры выкрикивали приказания, вольнонаемные ругались, рекруты что-то бурчали себе в бороды. Надев украшенный перьями шлем, я открыл дверцу кареты. Форейтор, спасший нас, спешился и, несомненно, рассчитывая увеличить свое вознаграждение, поспешил ко мне.

Вдруг откуда-то сверху донесся крик: «Смерть императору!», и здоровенный камень, размером с мою грудь, сорвался с крыши ближайшего дома. Я бы не успел увернуться, но камень пролетел в каких-то дюймах от меня — и раздавил форейтора, раскроив ему голову и проломив ребра. Парень вернулся на Колесо, не успев даже понять, что случилось.

— Схватить негодяя! — воскликнул я, указывая на крышу.

Четыре Красных Улана, соскочив с коней, загромыхали сапогами по лестнице, но Карьян, перепрыгивая через две ступеньки, опередил их и оказался у дверей первым. Упершись спиной в перила крыльца, он со всей силы ударил в створку каблуком, и дверь упала внутрь. Выхватив из ножен кривую саблю, Карьян ворвался в дом. Уланы последовали за ним.

Ко мне подскочил капитан Ласта.

— Сэр, я успел его разглядеть, после того как вы крикнули. Мерзавец пробежал по крыше и перепрыгнул на соседний дом. Едва не сорвался, но сумел удержаться, накажи его слепотой! Молодой парень, темные, коротко остриженные волосы. На нем были голубые штаны в обтяжку, довольно грязные, и белая рубаха. При следующей встрече я его обязательно узнаю.

Кивнув, я преклонил колено перед трупом форейтора и мысленно прочел молитву, прося Сайонджи дать мальчишке в следующей жизни все то, что я не успел дать ему в этой.

Из дома, в котором скрылись Карьян и Красные Уланы, донесся какой-то шум, и в дверях появились мои люди, толкающие перед собой старика и двух женщин средних лет.

— Вот все, кого мы там нашли, — сказал Карьян. — Подлец успел улизнуть. Лестница на чердак была завалена барахлом, а дверь наглухо заколочена. Потребовалась целая вечность, чтобы выбраться на крышу.

— Солдат, мы разберемся с этими людьми, — послышался чей-то крик.

К уланам подбежали десять человек, почему-то одетых в мундиры никейских стражников. Тут я вспомнил, что городская стража Полиситтарии отказалась выполнять свои обязанности, поэтому имперскому правительству пришлось приглашать стражников из столицы.

Стражники, в шлемах и кирасах, были вооружены пиками, кинжалами и тяжелыми дубинками и больше походили на солдат, приготовившихся усмирять бунт, чем на блюстителей правопорядка. Тот, кто кричал, имел значок сержанта и размахивал мечом.

— Будем только рады избавиться от этих бродяг, — бросил один из уланов.

— Сэр, мы все видели! — гаркнул сержант, обращаясь ко мне. — Не будем тратить ваше драгоценное время. Мы сами наведем здесь порядок. Вот у этой стены место ничуть не хуже любого другого.

Трое стражников грубо подтащили задержанных к кирпичной стене. Остальные, достав из сумок на поясе пузырьки с бесцветной жидкостью, направились в дом.

Старик застонал, одна из женщин взмолилась о пощаде.

— Ты будешь первой, сука, — сказал сержант, обращаясь к ней. — Пользуясь властью, данной мне... — торопливо начал он стандартную фразу, занося меч.

— Сержант! — Услышав мой зычный голос, привыкший греметь в казармах, сержант застыл на месте. — Во имя Исы, черт побери, что ты собираешься сделать?

— Как я только что сказал, сэр, наводить порядок. Приказы принца-регента четкие и понятные. Любой, посягнувший на жизнь нумантийца или чиновника имперского правительства, является виновным в государственном преступлении, а за это может быть только одно наказание.

— Извини, сержант, — остановил его я, — но эта троица не имеет к случившемуся никакого отношения. Человек, пытавшийся меня убить, пришел и ушел по крышам.

— Не важно, сэр. У меня есть четкий приказ. Пособничество и укрывательство также являются тяжкими преступлениями, виновные должны заплатить за это жизнью и имуществом. Казнив этих мошенников, мы сожжем их дом. Я уже послал человека за пожарной командой. Огнеборцы проследят за тем, чтобы пожар не перекинулся на соседние здания, — хотя, была б моя воля, я бы спалил дотла весь этот проклятый богами город. Эти распоряжения исходят непосредственно от принца-регента.

Я застыл в нерешительности. Приказ — это приказ; вне всякого сомнения, отменить распоряжение вышестоящего начальника — не лучший способ начать службу на новом месте. Но дело, начавшееся с несправедливости, редко приводит к добру. К тому же, какой мир пытается поддержать Рейферн? Безмолвное спокойствие могилы? Маран ждала, что я буду делать дальше.

— Сержант, я знаю, что такое приказ. Но я трибун Дамастес а'Симабу, новый военный наместник Каллио и, следовательно, твой начальник. Здесь и сейчас я отменяю полученный тобой приказ; кроме того, я прослежу за тем, чтобы уже к завтрашнему утру этот приказ был аннулирован на всей территории провинции. Освободи этих людей и возвращайся к исполнению своих обязанностей. А их дом останется целым и невредимым.

Поколебавшись, сержант упрямо выпятил вперед нижнюю челюсть.

— Прошу прощения, трибун. Но, как вы сами сказали, приказ есть приказ. Будьте любезны посторониться, сэр.

Он снова обнажил меч. Женщина, в глазах которой затеплилась было надежда, жалобно всхлипнула.

— Курти!

— Я здесь, сэр!

— Если этот стражник шевельнет хоть одним пальцем, пристрели его на месте!

— Слушаюсь, сэр!

— Капитан Ласта, отправь в дом взвод солдат, пусть они выведут из него стражников. Если понадобится, разрешаю применить силу.

— Будет исполнено, сэр!

Сержант с опаской посмотрел на Курти. Тот изогнул лук, подтянув тетиву к самому уху, и твердой рукой направил острие стрелы стражнику прямо в горло. На лице лучника играла едва уловимая усмешка. Оба противника носили форму, оба состояли на службе государства, но армия никогда не питала особой любви к полицейским, и те отвечали солдатам взаимностью. Возможно, причина тому кроется в обилии пьяных ссор, в которых стражники и солдаты неизменно сражаются по разные стороны. А может быть, армия считает, что полицейские только делают вид, что их служба сопряжена с опасностями, а на самом деле преспокойненько проводят время в теплых уютных пивных, уговаривая хозяев угощать их в долг.

Залившись краской, сержант разжал руку, и меч со звоном упал на мостовую. Шагнув вперед, я подобрал оружие и вложил его стражнику в ножны.

— А теперь, как я уже сказал, возвращайся к своим обязанностям.

Сержант начал было салютовать, но, спохватившись, стремительно развернулся и стал протискиваться сквозь толпу глазеющих солдат. Стражники последовали за своим начальником, стараясь ни с кем не встречаться взглядами.

Послышался было смешок, тотчас же оборвавшийся. Только сейчас все вспомнили о мертвом теле, распростертом на мостовой, — о пареньке, всего несколько недель назад покинувшем свою деревню и убитом трусливым псом.

— Мы похороним его с почестями, полагающимися Красному Улану, — объявил капитан Ласта. Достав из седельной сумки плащ, он прикрыл труп.

Вернувшись в карету, я закрыл за собой дверцу.

— Мне это совсем не нравится, — заметила Маран.

— И мне тоже, — согласился я. — Ладно, давай доедем до замка и посмотрим, не ждет ли нас кое-что похуже.

— Полицейский сержант предупредил тебя, что он действовал в соответствии с моим личным приказом? — Голос принца-регента едва заметно дрожал, но он пытался держать себя в руках.

Кроме нас двоих, в небольшой комнате для личных аудиенций, примыкающей к большому тронному залу, никого не было.

— Предупредил, ваше высочество.

— Но ты все равно отменил мое распоряжение?

— Так точно, мой господин. Вы позволите мне объяснить?

— Говори.

— Ваше высочество, я назначен к вам военным наместником. То есть именно мне придется отвечать за обеспечение порядка. Как известно, император хочет, чтобы жизнь в Каллио как можно быстрее возвратилась в нормальное русло.

— Мы все желаем того же самого, — сказал Рейферн Тенедос.

— Но если закон, установленный в Каллио, отличен от того, по которому живет, исключая случаи чрезвычайных обстоятельств, остальная Нумантия, разве здесь когда-нибудь воцарится спокойствие? Мы не можем вести себя как орда захватчиков.

— Уже и сейчас находятся такие, кто так утверждает, — сказал регент. Подавив зевок, он вымученно хихикнул. Получилось очень неубедительно. — Полагаю, я должен находить это забавным.

— Что, мой господин?

— То, что ты здесь. Дамастес-кавалерист. Дамастес Прекрасный — я слышал, тебя так зовут. Герой тысячи сражений, лучший солдат императора.

— Это весьма спорное утверждение, ваше высочество. Я могу назвать тысячу более достойных воинов и указать на тысячу других, имена которых мне так и не удалось узнать, но зато я знаком с их героическими деяниями. Однако что вы находите в этом смешного?

— Сегодня на твою жизнь покушались дважды; к счастью, обе попытки оказались неудачными. Но ты тем не менее остаешься в полной безмятежности. Быть может, тебе лучше стать Дамастесом Добрым и служить не такому жестокому богу, как Иса, бог войны.

В голосе принца прозвучало не столько добродушное веселье, сколько едкая желчь.

Я промолчал, оставаясь в почтительном ожидании. Регент долго смотрел в окно на просторный внутренний дворик, где выстроились 17-й Уланский полк и мои Красные Уланы, готовые к смотру. Наконец он снова повернулся ко мне.

— Дамастес — именно так я хочу звать тебя, поскольку надеюсь, что нас свяжет самая теплая дружба, — возможно, ты прав. Но все же позволь считать сегодняшнее недоразумение чем-то из ряда вон выходящим. Надеюсь, впредь ты не собираешься оспаривать все мои распоряжения.

— Ваше высочество, я вообще не собираюсь оспаривать никакие ваши распоряжения, — твердо заявил я. — Вы правите согласно воле императора Тенедоса, а я принес ему клятву верности на своей крови. Честь и гордость моего рода состоит в том, что мы никогда не нарушали своего слова.

— Очень хорошо. — Принц опять вздохнул. Как я уже успел понять, это свидетельствовало о том, что ситуация стала слишком запутанной — а такое бывало нередко. — Давай обо всем забудем. Поговорим о хорошем. Я с нетерпением жду возможности возобновить знакомство с твоей очаровательной женой, графиней. Не пройти ли нам в тронный зал, а оттуда спуститься во двор, чтобы я смог приветствовать твое весьма впечатляющее воинство?

Я поклонился, и мы вышли.

— Каким был мой брат, когда ты с ним виделся в последний раз? — поинтересовался регент.

— Пребывал в полном здравии. Чувствовал себя отлично. Работал без устали. — Я не стал добавлять, что больше всего Тенедоса тревожила неспособность его брата успокоить Каллио.

— Лейш такой же, как всегда. Ну, а сестры?

Я постарался подобрать правильные слова. У принцесс тоже не было ни одной свободной минуты. Дални и Лея, соответственно на десять и двенадцать лет моложе своего брата-императора, похоже, преисполнились решимости добиться того, чтобы весь город Никея говорил о них больше, чем о любом другом члене императорской семьи, в том числе и о самом императоре. Для того чтобы добиться этого, они вступали в любовные связи без разбора, не делая различия между молодыми красавцами-военными, отпрысками знатных родов, и дипломатами, посланниками отдаленных провинций. Большая часть их возлюбленных были мужчины женатые. Как говорила мне Маран, по крайней мере половина благородных дам Никеи молила богов о том, чтобы резвые сестры поскорее вышли замуж и перестали рыскать по чужим владениям, хотя даже самому заклятому врагу нельзя было пожелать такой жены, какими, судя по всему, должны были стать Дални и Лея.

— Я с ними практически не виделся, — чистосердечно признался я. — Но, по словам моей жены, их высочества весьма преуспели в искусстве помогать другим достигать желаемых результатов.

Рейферн гневно взглянул на меня, и я понял, что моя шутка оказалась чересчур смелой. В конце концов, принц ведь принадлежит к семье Тенедосов и не может быть абсолютно глуп.

Замок, возвышающийся над Полиситтарией, оказался огромным. Даже бесчисленной свите, которую привез с собой из Никеи принц Рейферн, не удалось целиком его заполнить. Чиновники из числа местных жителей бесследно исчезли, а те, кого все-таки удалось разыскать, отказались вернуться к своим обязанностям.

Я считал, что, принимая в расчет ту ненависть, с которой относятся в Каллио к нам, чужакам, принц должен был столкнуться с большими трудностями, набирая слуг. Однако замок кишел подобострастно улыбающимися каллианцами, готовыми услужить самому последнему никейцу. Решив, что, по-видимому, в Полиситтарии невозможно найти другую работу, я пожал плечами и выбросил эту мысль из головы.

Принц предложил мне подыскать апартаменты по своему усмотрению. Мне, домициусу Биканеру и Маран пришлось потратить целый день, чтобы найти подходящее место. Мы остановили свой выбор на обособленной части замка, отходящей вбок от цитадели на каменистый гребень. Эта шестиэтажная многоугольная башня соединялась с центральной цитаделью переходом с толстыми каменными стенами. Там размещались казармы, идеально подходившие для моих Красных Уланов и 17-го полка. Путь в «мою» часть крепости даже преграждали отдельные ворота, у которых я поставил часовых. Я обособился от Рейферна потому, что хотел показать всему Каллио: провинцией управляют принц-регент и император Тенедос, а я со своими солдатами нахожусь здесь лишь временно, для того чтобы обеспечить соблюдение законов Нумантии.

Мы с Маран разместились в просторных покоях с огромными переплетчатыми окнами, откуда открывался величественный вид на город и реку, извивающуюся к самому горизонту, теряющуюся на плато, по которому проходила восточная граница Каллио. Холодные каменные стены были завешаны толстыми гобеленами; каждая комната была оборудована отдельным камином, и в сырые промозглые дни специальный служитель заботился о том, чтобы поддерживать в них огонь.

И, ко всему прочему, в моей башне при необходимости было очень легко держать оборону. У меня не было ни малейшего желания проверять на собственной шкуре справедливость старинного пророчества насчет того, что третье покушение бывает удачным.

Помимо слуг и вельмож, приехавших с принцем из Никеи, в замке было довольно много представителей каллианского дворянства, в том числе тех, кто носил самые древние и уважаемые фамилии провинции.

Самым благородным среди них был ландграф Молис Амбойна, в жилах которого текла настоящая голубая кровь. Высокий и стройный, он выделялся своей густой седой шевелюрой и окладистой бородой. Умный и проницательный, ландграф обладал редким даром всецело уделять свое внимание собеседнику. Маран как-то предположила, что он не столько слушает, что ему говорят, сколько обдумывает свою очередную блистательную реплику. Недавно Амбойна овдовел во второй раз; его сын и маленькая дочь жили практически безвыездно в сельском поместье неподалеку от Ланвирна.

Не веря в чудеса, я решил пристально наблюдать за ландграфом, особенно после того как узнал, что принц Рейферн ему полностью доверяет и бывает с ним, на мой взгляд, излишне откровенен, — хотя Молис Амбойна и производил впечатление абсолютно лояльного подданного императора.

Самая большая проблема состояла в том, что в Каллио не действовали никакие законы. Я вовсе не имею в виду, что в провинции царила полная анархия, — все было гораздо хуже. Принц Рейферн правил, повинуясь минутному капризу. Сегодня виновный в каком-нибудь преступлении приговаривался к смертной казни; завтра человек, совершивший то же самое, отпускался на свободу, выслушав лишь замечание; послезавтра у преступника конфисковывали все имущество, а его самого продавали в рабство.

Я спросил принца, как он определяет, виновен или нет представший перед ним. Рейферн самоуверенно заявил, что обладает особым чутьем на искренность, позволяющим понять, кто перед ним: преступник или честный человек.

— Дамастес, в невиновном есть что-то такое, что очень легко разглядеть. Я способен видеть в человеке правду. Просто последи за мной, быть может, ты тоже сможешь этому научиться.

На это возразить было трудно, поэтому я перевел разговор на другую тему.

Вскоре я пришел к заключению, что, только если в Каллио установится торжество закона, закона милосердного, справедливого, можно будет надеяться на возвращение мира и спокойствия. И я был уверен, что мне по силам кое-что для этого предпринять. Я предложил использовать армию, хотя сама мысль об этом может вызвать презрительные насмешки. Но у меня по этому поводу есть свое объяснение.

Войска трудно считать миротворцами. Иса, бог войны, недаром считается одним из проявлений Сайонджи-Разрушительницы. Но солдаты — существа весьма любопытные. Они могут быть безжалостными и жестокими и оставлять за собой дымящиеся развалины, единственным украшением которых являются горы человеческих черепов, и в то же время никто лучше профессиональных военных не может способствовать установлению царства справедливости.

Большинство из нас становятся солдатами потому, что мы живем в мире, где существуют добро и зло, а между добром и злом практически ничего нет. По самой своей сущности армия дает нам свод непререкаемых законов, определяющих всю жизнь. По большей части солдаты молоды, а никто не жаждет с такой силой абсолютной правды, как молодость. Только с возрастом приходят проницательность и мудрость, позволяющие принимать иной образ мыслей и поведения.

Дайте солдату законы, прикажите ему обеспечить их соблюдение всеми, независимо от титула и толщины кошелька, и пристально приглядывайте за ним, чтобы его не развратило сознание собственной власти... Что ж, возможно, у этой системы есть свои недостатки, но она ничуть не хуже большинства других и значительно лучше некоторых, действие которых мне пришлось испытать на себе. И уж, по крайней мере, она была бы не хуже того, что именовалось законом в Каллио.

В рамках режима военного времени я и так имел полное право делать практически все, что считал нужным.

В пограничных районах Нумантии мы уже применяли передвижные трибуналы. Солдаты переходили от деревни к деревне, выслушивали жалобы и или решали их на месте, или, в случае серьезного преступления, доставляли обвиняемых, обвинителей и свидетелей в суд, где чародеи устанавливали истину. Члены этих трибуналов принимали решения достаточно беспристрастно; к тому же они старались изо всех сил. Свой первый — и самый ценный — опыт командира я приобрел, разъезжая с этими патрулями правосудия.

Под моим началом было больше семисот человек, шесть эскадронов и штабная рота 17-го полка. Каждый эскадрон был разделен на четыре колонны. Мы с Биканером и командирами эскадронов обсудили кандидатуры всех командиров колонн полка и в конце концов отобрали пятнадцать легатов и уоррент-офицеров, которым, на наш взгляд, можно было доверить военно-полевое правосудие, — больше, чем я рассчитывал. Для этих пятнадцати командиров в моем штабе были устроены двухдневные курсы интенсивного обучения юриспруденции.

Когда все было готово, я предложил свой план принцу Рейферну — разумеется, сделав вид, будто я лишь подробно проработал мысль, высказанную им самим. Регент нашел мой замысел превосходным и выразил надежду, что проклятые бунтовщики немного угомонятся, если будут видеть на каждом углу нумантийского солдата. Принц также порадовался, что теперь с каждым предателем быстро разберутся мои солдаты. Я возразил, что, хотя мои воины и будут обеспечивать законность и порядок в Каллио, тяжкие преступления, такие как изнасилования, убийства и измена, не будут входить в их компетенцию. Обвиненные в этих грехах будут доставляться в Полиситтарию, чтобы предстать перед судом под председательством меня или самого принца. Рейферн пробормотал что-то вроде «самый последний нумантийский солдат без труда разберется, когда чертов каллианец заслуживает виселицы». Однако при этом он отвернулся в сторону, в открытую не отменив моих распоряжений. Я только что не вздохнул от облегчения: если позволить восемнадцатилетнему рекруту рубить голову человеку, виновному только в том, что он недостаточно почтительно высказался об императоре, в провинции вряд ли когда-либо наступит мир.

На следующий день с рассветом герольды выехали из ворот замка. В каждой деревне они сзывали жителей и объявляли о том, что в течение ближайшей недели у них состоится выездная сессия мирового суда. Обязательно присутствие тех, кто хочет сообщить об известных ему преступлениях, пожаловаться на совершенную несправедливость, уладить споры. На стенах и деревьях развешивались плакаты, после чего герольды отправлялись в следующее поселение.

Но у каллианцев тоже были кое-какие мысли.

Первой жертвой стал молодой новобранец из Юрейского полка, которому, как мы потом решили, подмигнула какая-то красотка. Пара слов, многообещающая улыбка — и парень откололся от своих. Его нашли в глухом переулке, раздетого донага и изуродованного до неузнаваемости. Уланы ворчали, грозя невидимому противнику, но в горах им приходилось видеть кое-что похуже, поэтому я не опасался погромов.

Через три дня едва не попал в засаду патруль. Виноват в этом был легат, командовавший отрядом, — убаюканный обманчивым спокойствием, он возвращался в казармы той же дорогой, по которой выехал. К счастью, ехавший первым капрал почувствовал что-то неладное и вовремя остановился. Каллианцы примерялись к нам.

Надо было что-то делать. Конечно, я мог бы поступить так же, как мои предшественники: оцепить какой-нибудь квартал и согнать в тюрьму всех мужчин, чья внешность пришлась мне не по вкусу. Но мы хотели положить конец подобным дикостям, а не продлевать их до бесконечности.

Каким бы стихийным по своей сути не было народное возмущение, у него обязательно должны были существовать зачинщики. Так же и лесной пожар имеет свои очаги возгорания, которые необходимо загасить в первую очередь. Но я не знал, кто эти люди и где они находятся. От информации, поставляемой стражниками и шпионами принца Рейферна, не было никакого толку.

Что касается колдовства, с помощью которого, как уверено большинство людей, можно узнать всё и даже больше, в данном случае и оно оказалось практически совершенно бесполезным. Император отдал принцу-регенту одного из самых одаренных прорицателей Никеи, веселого, жизнерадостного мужчину средних лет по имени Эдви. Я спросил этого колдуна, каких результатов ему удалось добиться с помощью своей магии, и он признался, что пока все его усилия тщетны. Изумившись, я поинтересовался у него, в чем дело, и Эдви смущенно объяснил, что его заклинания здесь «не работают». Возможно, все дело было в том, что ему до сих пор еще не удалось определить, какие методы будут действенными и что для этого требуется. И все же колдун ума не мог приложить, почему магия, эффективная в Никее, не действовала в Каллио.

Я засадил за работу свою личную предсказательницу, уроженку Варана по имени Девра Синаит, хотя и не знал, чего от нее можно ожидать, поскольку она появилась у меня совсем недавно.

Мой предыдущий чародей довольно неплохо знал свое дело, и за последние пять лет я успел привыкнуть к его постоянному ворчанию. Но старик Мариньнам просчитался, предсказывая, с чем мне придется столкнуться в Кхохе. Он сказал, что с одной жалкой ведьмочкой я разберусь без особых хлопот. К счастью для него, он погиб во время беспорядочного бегства моего войска от живых мертвецов этой «ведьмочки».

Именно Маран посоветовала мне взять на место Мариньнама женщину, совершенно серьезно заявив, что женщина может обманывать мужчину, но не другую женщину — по крайней мере если и сможет, то очень редко.

Синаит была четвертой, кого я просматривал. Поговорив с ней, я не увидел причин продолжать поиски дальше. Синаит поставляла товары одной из самых преуспевающих модисток Никеи. Каким-то образом ей не только удавалось точно рассчитывать объемы поставок на следующий год, но и предвидеть, что именно будут считать модным богатые столичные щеголихи. Синаит даже не помышляла о том, чтобы заняться колдовством, до тех пор, пока с правлением Тенедоса не подули новые ветры. Кто-то предположил, что женщина, способная предсказать, что именно будут предпочитать в следующем сезоне глупые вельможи, должна уметь предсказывать всё — или делать так, чтобы желаемое становилось действительным.

Я достаточно быстро заметил, что Синаит обладает честолюбием, что очень хорошо для человека, находящегося на службе у высокопоставленного придворного. Она также прекрасно владела своим ремеслом, хотя колдовское дарование обнаружила только тогда, когда ей уже было за тридцать, и до сих пор никак не могла добиться стабильности в работе. Иногда Синаит удавалось наложить заклятие, от которого, на мой взгляд, пришел бы в восторг сам император; в другой раз она терялась, словно неопытный новичок.

Я мог бы найти колдуна-мужчину зрелых лет, но вряд ли у него было бы больше опыта по части военной магии, чем у провидицы Синаит. С воцарением на троне Провидца Тенедоса магия изменилась и продолжала меняться, и слишком часто оказывалось, что пожилые степенные колдуны не могут принять новые идеи — начиная с того основополагающего принципа, что волшебство является одним из важнейших видов военного искусства, а не второстепенной чепухой, годной лишь на то, чтобы наслать ливень на вражеское войско.

Но пока Синаит осваивалась на новом месте, я оставался совсем беспомощным.

Я понял, что помочь мне сможет только сам император.

Перед тем как я покинул Никею, Тенедос сказал мне, что у него есть кое-какие мысли насчет того, если у меня вдруг возникнет необходимость связаться с ним напрямую, минуя гонцов, перевозящих зашифрованные послания, и не прибегая к гелиографу.

Император хотел воспользоваться Чашей Ясновидения. Давным-давно, когда я еще жил в Кейте, именно этот магический ритуал стал первым проявлением сверхъестественного, с которым мне довелось столкнуться. Тенедос заверил меня, что эта магия определяется не столько оборудованием, сколько подготовкой. Он сам не мог сказать с определенностью, удастся ли наше предприятие, поскольку на одном конце Чаша будет находиться в руках не колдуна. И все же попробовать следовало.

— Я надеюсь на то, — добавил император, — что наша с тобой близость позволит добиться отличных результатов. Ты достаточно много времени находился рядом со мной, с моей магией. Можно рассчитывать, что семена дали всходы.

— Я в этом сомневаюсь, — возразил я. — Самый глупый человек, которого я только знал, провел полжизни в одном из лучших университетов, вытирая грифельные доски.

— Молчи, неверующий. Магии не нужны сомневающиеся. Вспомни, как ты с помощью моего заклинания породил во дворе замка... ну, ту тварь, что уничтожила Чардин Шера. Тогда ведь у тебя получилось, разве не так? К тому же, что мы теряем? Если нам будет сопутствовать удача, мы сохраним жизнь десяткам гонцов, которых в противном случае подстерегли бы в засаде эти проклятые повстанцы.

Дав точные подробные указания, Тенедос заставил меня повторить их десяток раз. Дважды Чаша оживала, но я все равно продолжал сомневаться, поскольку оба раза Провидец стоял у меня за спиной. А что будет, когда нас разделит тысяча миль?

У меня в замке была отдельная комната, перед дверью которой стояли часовые, имеющие приказ не впускать туда никого, кроме меня. Так распорядился сам император. Никто — ни провидица Синаит, ни даже принц Рейферн — не должен был знать об этой комнате до особого приказания Тенедоса. Я спросил, почему нельзя посвящать в тайну принца-регента. Император ответил не сразу.

— Буду искренним, Дамастес, — наконец сказал он. — Я хочу, чтобы мой брат научился править. Но если он будет знать, что может в трудную минуту рассчитывать на мою мудрость, — что ж, я с тем же успехом могу лично отправиться в Каллио усмирять тамошних мерзавцев.

И еще добавлю, хотя, надеюсь, в этом нет необходимости, что данное предостережение относится и к тебе. Ты способен принимать решения самостоятельно, без моей помощи, так что Чашей пользуйся только в случае крайней необходимости.

— Еще неизвестно, получится ли у меня, — буркнул я.

— Дамастес!

— Прошу прощения, ваше величество. Впредь я не подвергну сомнениям чудодейственность Чаши.

Однако я совершенно не чувствовал уверенности, доставая из сундука завернутую в черный бархат Чашу. Я расстелил на полу переливающуюся ткань, покрытую причудливо вытканным узором, и поставил на нее Чашу, представлявшую собой довольно широкий сосуд с высоким узким горлышком с вытянутым носиком. Затем я налил в нее из бутыли ртуть так, чтобы жидкий металл полностью покрыл дно сосуда.

Расставив вокруг Чаши три светильника, я плеснул в каждый строго отмеренное количество благовоний, после чего зажег их от небольшой свечки. Затем поставил рядом с каждым светильником по толстой свече, тоже зажженной. Развернув свиток, я прочитал первые слова, начертанные вверху, затем отложил его в сторону. Наконец я простер руки вперед, ладонями над сосудом, и начал водить ими так, как научил меня император.

Ничего не произошло.

Я повторил движения. На дне сосуда по-прежнему тускло блестела серая ртуть. Я выругался вполголоса, ничуть не удивляясь тому, что магия оказалась мне неподвластна, и все же злясь на собственную никчемность. Разумеется, у меня ничего не получилось. И не должно было получиться. Дамастес а'Симабу воин, а не чародей, черт побери!

Я уже начал было собирать все принадлежности обратно в сундук, но тут вспомнил последнее напутствие Тенедоса.

— Если в первый раз у тебя не получится, — сказал он, — попробуй повторить ночью. В час или в два пополуночи. Небеса будут чистыми, а это по какой-то неведомой причине благоприятствует магии.

— Я все равно не буду спать, — продолжал император. — В последнее время мне удается заснуть с большим трудом. — На мгновение мне послышалось, что в его голосе прозвучала жалость к себе, но Тенедос тотчас же взял себя в руки и усмехнулся. — Разумеется, если я буду не один, то вряд ли даже замечу, что ты пытаешься со мной связаться, — настолько буду занят.

И я снова подумал, что ничего не потеряю, если сделаю еще одну попытку. Когда замок затих, погрузившись в сон, я вернулся в комнату. Снова зажег свечи, наполнил светильники свежими благовониями, произнес слова и поводил руками определенным образом. Один раз, два раза — по-прежнему ничего! — и вдруг зеркальная поверхность ртути словно озарилась внутренним сиянием, и я увидел самого императора!

Он сидел за столом, погруженный в чтение бумаг. Мне нередко доводилось видеть, как он проводит так ночи напролет. Судя по всему, Тенедос почувствовал мое появление, если так можно выразиться, ибо, оглянувшись, он вскочил с кресла и улыбнулся.

— Дамастес! Получилось!

Сначала его голос звучал несколько глуховато, но вскоре он стал таким отчетливым, словно мы находились в одной комнате.

— Да, ваше величество.

— Смею предположить, — сказал Тенедос, — это не просто пробная работа с Чашей Ясновидения. У тебя какие-то проблемы?

— Да, ваше величество. Я погряз в них с головой.

— Виной тому мой брат?

— Его высочество старается изо всех сил.

— И все же у него не получается? Я промолчал. Тенедос нахмурился.

— Значит, положение дел очень серьезно, как мне и докладывали. Можно ли как-то его исправить?

— Полагаю, можно. Пока что еще не все безнадежно испорчено.

Губы императора тронула едва заметная улыбка.

— Одним из твоих главных достоинств, Дамастес, является неиссякаемый оптимизм. Хорошо, верю тебе на слово, что положение можно исправить. Тогда вот следующий вопрос: можно ли сделать это, оставив моего брата у власти?

— Да, ваше величество, думаю, можно. Но мне нужна помощь.

Лицо Тенедоса просветлело.

— В Каллио должен воцариться мир, и в самое ближайшее время. Итак, чем я могу облегчить стоящую перед тобой задачу?

Я рассказал ему о том, что мне было нужно: сотня опытных соглядатаев, способных найти ответы на интересующие нас вопросы. Тогда мы смогли бы нанести удар в самое сердце безумия.

— Я дам тебе даже больше, чем ты просишь, — мрачно произнес Тенедос. — Я пришлю в Каллио Кутулу со своими людьми.

От него не укрылось мое изумление.

— Я же сказал, что в Каллио необходимо навести порядок, — повторил он. — Времени осталось в обрез.

— Что-нибудь случилось? — встревожился я, решив, что со времени моего отъезда в Никее произошли какие-то значительные события.

— На твой вопрос ответить прямо я не могу, — сказал император. — Разговор одних волшебников могут подслушать другие. Но я дам тебе подсказку: судьба Нумантии лежит за Спорными Землями. И мы должны быть готовы встретить ее.

Я начал было что-то говорить, но Тенедос остановил меня, подняв руку.

— Достаточно. Кутулу отправится из Никеи, как только будет готов. Я распоряжусь, чтобы быстроходное судно доставило его вверх по реке до Энтотто. Оттуда он со своим отрядом поспешит верхом, без обоза.

— Я прикажу двум эскадронам Юрейских Улан встретить его на границе Каллио и сопровождать до Полиситтарии.

— Не надо, — сказал император. — Расставь их вдоль главной дороги для отвлечения внимания. У Кутулу будет собственное войско. Завтра с рассветом я пошлю гелиограмму в Ренан; 10-й Гусарский полк отправится на юг и присоединится к Кутулу в Энтотто. Прибыв в Каллио, гусары поступят в твое распоряжение.

Я ошеломленно заморгал. Как и Юрейские Уланы, 10-й полк считался элитой в войсках Нумантии. То, что император оголял Юрей, где гусары несли службу, защищая провинцию от набегов воинственных горцев, подкрепляло его слова о серьезности положения.

— Дожидаясь прибытия Кутулу, ты должен непременно сделать одно дело, — продолжал император. — Разыщи кого-нибудь из местных колдунов, кто занимал высокую должность в совете Чардин Шера. Спроси у него, почему нашей магии не удается предсказывать то, что должно произойти в Каллио. Я хочу получить ответ на этот вопрос, и меня не интересует, в мягкой или грубой форме ты его задашь. Ты понял, что я имею в виду?

— Да, император.

Я услышал, как отворилась и закрылась дверь, и император посмотрел «мне за плечо», куда-то за Чашу. На мгновение его брови взметнулись вверх, выражая удивление, но он тотчас же совладал с собой.

— Что-нибудь еще, Дамастес?

— Нет, ваше величество.

— В таком случае, прошу меня извинить. Сейчас я должен отправиться на одно очень важное заседание.

Покачав головой, я встал, вытягиваясь в струнку. Серебряное зеркало затянулось серой пленкой, но, несмотря на огромное расстояние, я успел услышать негромкое хихиканье.

Я никогда не слышал, чтобы супруга императора, баронесса Розеина, хихикала. Если быть точнее, у нее был очаровательный, чувственный грудной смех, которым я прямо-таки наслаждался. По всей вероятности, я ошибся, потому что лишь очень злой человек может считать, что мужчина, встречающийся в столь поздний час в своих личных покоях с женщиной, не являющейся его женой, не может не помышлять о разврате. С другой стороны, я вспомнил об одержимости Лейша Тенедоса, когда он еще был холостым, затаскивать в свою кровать всех окрестных красавиц. Меня восторгало то, как успешно баронесса Розеина справлялась с подобными наклонностями своего супруга, особенно после того, как он взошел на престол. Правда, в последнее время до меня стали доходить слухи, что Тенедос недоволен своей женой, не принесшей ему наследника, но лично я ничего подобного не замечал.

Впрочем, не имело никакого значения, была ли та женщина, чей смех я услышал, Розенной или кем-то еще — император вправе вести себя так, как ему заблагорассудится, и мне не было до этого никакого дела.

Я задержался на этой мелочи, к тому же, возможно, объяснявшейся просто игрой моего воображения, потому, что не хотел думать о главном.

Судьба Нумантии находится за Спорными Землями. К югу от Кейта раскинулся Майсир, вотчина великого короля Байрана. Испокон веков Нумантия и Майсир жили в мире, но Тенедос однажды сказал мне:

— Короли всегда смотрят дальше границ своих владений. Лично я так поступаю; почему же мне ждать иного от других?

Но Майсир огромен, по площади почти в полтора раза больше Нумантии, его населяют миллионы людей разных национальностей, у него могучая регулярная армия. Я не знал, что хуже — виды короля Байрана на Нумантию или же стремление императора Тенедоса расширить границы своих земель.

Вдруг все предстало передо мной в мрачных тонах. Во-первых, император изменяет своей супруге, далее, со стороны Майсира надвигается какая-то беда... Оставалось только надеяться, что я ошибаюсь.

Фи! — как говорит Тенедос в минуты крайнего недовольства. Иногда нужно думать, а иногда лучше отключать рассудок, не давать хода мыслям.

Маран спала, устроившись на своей половине просторной кровати под высоким балдахином, украшенной бронзой. Во сне она выбросила ногу из-под одеяла, и я задержал восторженный взгляд на восхитительных изгибах щиколотки и бедра, лежащих на шелковой простыне и освещенных двумя горящими свечами. Дверь приглушенно захлопнулась, и Маран перекатилась на спину, опуская руку вниз. На ее губах заиграла улыбка.

Я вспомнил игру, в которую мы с женой играли время от времени. Этой игре научила меня Маран, а она, в свою очередь, узнала ее от своей лучшей подруги Амиэль, графини Кальведон.

Бесшумно раздевшись, я прокрался к одному из наших сундуков, так и не разобранных после приезда. Отыскав в нем четыре длинных шарфа, я сделал на конце каждого по петле и накинул их на запястья и щиколотки спящей.

Сначала я осторожно развел ей руки. Если Маран и проснулась, то не показала виду. Правда, ее улыбка стала еще шире.

Быстро привязав запястья к стойкам кровати, я схватил одну ногу и поднял ее так, что ягодицы Маран приподнялись над простыней. Обмотав шарф вокруг верхней части спинки, я ловко затянул узел.

Тут уж Маран соизволила проснуться. Она начала сопротивляться, вырываясь из моих рук, но я схватил другую ногу и так же стремительно привязал ее к противоположной стороне спинки кровати.

Маран широко раскрыла глаза.

— Теперь ты полностью в моей власти, — прошипел я, подражая злодею со сцены.

Она открыла было рот.

— Только попробуй крикнуть, и я буду вынужден заткнуть тебе рот кляпом!

Высунув язык, Маран медленно провела им по губам, дразня меня.

— Ты ведь не можешь пошевелиться, так?

— Не могу, — прошептала она. — Ты можешь делать со мной все, что пожелаешь.

— Правда?

— Правда. Я заслужила наказание и приму его в том виде, в каком ты захочешь.

Забравшись на кровать, я ущипнул Маран сначала за один сосок, потом за другой. Она ахнула, вжимая свою грудь мне в руку. Опустившись на колени у нее между ног, я провел языком по узелку страсти, а потом проник внутрь. Застонав, Маран стиснула бедрами мою голову.

Мой язык входил и выходил из ее чрева, и дыхание жены учащалось и становилось громче. Ее бедра начали двигаться в такт.

— О да, о да, пожалуйста, о да! — стонала Маран, но я не обращал внимания на ее призывы.

Ее тело взметнулось вверх, она вскрикнула и забилась в судорогах. Мой язык не останавливался до тех пор, пока дрожь не прекратилась, после чего я лег на Маран.

— А вот теперь, — сказал я, — теперь ты познаешь истинное наслаждение.

Погрузив свое естество в ее влажное чрево, я неподвижно застыл. Маран попыталась было двигаться, но я ей не позволил.

— Пожалуйста, возьми меня! — взмолилась она. — Возьми меня так, чтобы дух захватило!

«Вот так?» Обхватив руками бедра Маран, я потянул ее на себя, доставая до самых глубин, и она снова вскрикнула. Я отпрянул назад, опять подался вперед, двигаясь резко, жестоко, и каждый раз Маран выкрикивала что-то бессвязное, то называя меня по имени, то произнося грязное ругательство. Я держался, пока мог, но в конце концов дал себе волю и с громким криком выплеснулся внутрь Маран, почувствовав, что где-то совсем неподалеку вращается Колесо.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу на жене, опираясь на локти Маран медленно открыла глаза.

— А теперь дай мне попробовать тебя на вкус. Выскользнув из нее, я прополз вперед. Повернув голову, Маран высунула язычок и лизнула головку моего члена.

— Великий трибун, я по-прежнему твоя пленница, — прошептала она. — Я требую более сурового наказания, — добавила она, раскрывая рот и принимая меня в себя.

С этого момента и до рассвета у меня в голове успела промелькнуть лишь одна связная мысль: что-то насчет императоров и королей.

Выполнить приказ императора найти и допросить высокопоставленного чародея оказалось совсем непросто. Большинство каллианских прорицателей погибли или в пламени гражданской войны, или при разгроме последнего оплота Чардин Шера, стертого с лица земли демоном. Те, кто уцелел, насколько мне удалось выяснить, бежали из провинции или спрятались. Я подозревал, что пытаться отыскать колдуна, который этого не хочет, все равно что искать черную кошку в безлунную ночь.

И все же в конце концов мне удалось найти одного мага. К своему стыду, я выяснил, что все это время он сидел у меня — точнее, у принца Рейферна в тюрьме. Согласно его досье, это оказался не столько практикующий чародей, сколько философ и наставник. И все же в моих руках оказался друг Микаэла-Повелителя духов, Микаэла Янтлуса, главного волшебника Чардин Шера. Возможно, с его помощью мне удастся понять, кто собирается восстать против законного правителя.

Этого чародея звали Аримонди Хами; он был очень уважаемым человеком в кругу каллианской интеллигенции. Его взяли под стражу, потому что он отказывался признать власть Нумантии и, что гораздо хуже, заявлял об этом во всеуслышание.

Меня всегда мучил вопрос, как можно держать в плену волшебника, даже не самого могучего. Хами сидел не в сыром темном подземелье, а в очень светлой и чистой камере, находящейся прямо под гауптвахтой цитадели; помещение постоянно подвергалось тщательным обыскам, происходившим с непредсказуемой периодичностью не реже раза в неделю. Хами разрешалось иметь в камере перо, бумагу и любые книги, за исключением тех, что имели отношение к колдовству. К нему допускались посетители из списка, одобренного лично принцем-регентом. Еду пленному чародею готовил его собственный повар, а одежда состояла из новых шерстяных и хлопчатобумажных балахонов без каких-либо украшений. Каждая просьба Хами тщательно изучалась провидцем Эдви, следившим за тем, чтобы заключенному не удалось собрать все необходимое для заклятия побега.

Пусть мне предстояло иметь дело не с великим чародеем, а с книжным червем, и все же я поставил за его креслом двоих охранников с обнаженными мечами, получившими приказ хватать его, если что-то пойдет наперекосяк, а если это окажется невозможно, убить Хами на месте.

Когда ученого-колдуна ввели в комнату, он бросил взгляд на солдат и вздрогнул. Я пригласил его садиться и спросил, не желает ли он вина.

— Не откажусь, трибун а'Симабу, — произнес мой гость приятным голосом прирожденного оратора.

Наполнив кубок, я протянул его Хами.

— Вы не выпьете со мной?

— Вино я употребляю крайне редко, — честно признался я. — Мне так и не удалось полюбить вкус спиртного; к тому же оно оказывает на меня не очень приятное воздействие.

Колдун окинул меня недоверчивым взглядом.

— Не знаю, можно ли вам верить.

— Я вас не понимаю, — удивился я.

— Два солдата с обнаженными мечами... вы не желаете разделить со мной угощение... можно подумать, вам удалось распутать узел, над которым бился принц Рейферн и те, кто был до него.

— Провидец Хами, ученик из меня выдался никудышный, — сказал я. — Мои наставники постоянно сбивали меня с толку своими вопросами, причем нередко делали они это не для того, чтобы научить меня уму-разуму, а просто ради забавы. Мне это не нравилось тогда, а сейчас нравится еще меньше. Будьте добры, объяснитесь.

Ученый муж пристально взглянул на меня.

— Когда стражники привели меня сюда, я решил, что вы хотите меня убить.

— Зачем мне лишать вас жизни? Хоть вы и изменник, но, помимо пустых разговоров, от вас нет никакого вреда.

— Чего, по моему разумению, в нынешние времена вполне достаточно, чтобы укоротить человека на длину головы.

— Ко мне это не относится, — заверил его я. — А также к тем, кто служит под моим началом. Нет, мне нужно от вас другое. Но с чего вы взяли, что я собираюсь вас убить? О каком запутанном узле шла речь?

Осушив кубок, Хами улыбнулся.

— Вино превосходное, трибун. Вы позволите мне еще?

Я снова наполнил его кубок.

— Запутанный узел, в который сплелась моя судьба. Только задумайтесь: я отказался признать власть Провидца Лейша Тенедоса, провозгласившего себя императором. Я считаю законным органом правления Нумантии Совет Десяти.

— Этих бестолочей? - изумился я. — Доведших страну до бесчинств сторонников Товиети, разжегших пламя гражданской войны? Почему вы хотите вернуть власть этим людям? Еще никогда прежде власть в стране не принадлежала столь бездарным правителям. Ни один из них не догадался бы вылить из сапога случайно зачерпнутую воду, если бы наставление, как это делать, было написано на подошве!

— Но это была законная власть.

— Вы считаете, Нумантии следовало идти по той дорожке, куда они ее завели, до тех пор, пока она окончательно не развалилась бы на части?

— Мне, как уроженцу Каллио, мало дела до того, что будет с остальной Нумантией. Я считал правление Чар-дин Шера динамичным и прогрессивным.

— Странно слышать от вас подобные слова. Чардин Шер был здесь таким же диктатором, каким, по вашему утверждению, является в Нумантии император.

Аримонди Хами слабо усмехнулся.

— Наверное, вы правы. Но если воспользоваться армейским языком, возможно, Чардин Шер был сукин сын, но он был наш сукин сын.

— Но сейчас он мертв, и мертвее не бывает, — заметил я. — Насколько мне известно, он не оставил после себя ни преемников, ни близких кровных родственников. Вы бы предпочли, чтобы вами управлял первый встречный болван?

Ученый муж рассмеялся. Я с горечью осознал, что мои слова можно было бы применить и к тому, кто не так давно пробил себе дорогу к престолу Нумантии.

— Не стану вас больше смущать, продолжая распространяться на эту тему, — успокоил меня Хами. — Позвольте только добавить, что, на мой взгляд, Каллио нужно дать возможность самой разобраться со своими проблемами — впрочем, это относится ко всему человечеству. Возможно, вы правы, и в конечном счете мы попадем под пяту какого-нибудь кровожадного деспота. Согласен, ваш император далеко не самый несправедливый человек из всех тех, о ком мне доводилось слышать или читать.

Я восстал против него потому, что мне хочется узнать, каким станет будущее, если устранить от власти военных. Быть может, в этом случае страной будут управлять люди мира — поэты, ученые, святые.

— Сомневаюсь, что такое когда-либо произойдет, — печально усмехнулся я. — Похоже, самой судьбой предопределено, чтобы люди с мечом брали верх над людьми мира. Императору Тенедосу тоже понадобилось войско, чтобы взойти на престол.

Но мы отклонились от темы. Продолжайте свое объяснение насчет того узла, который, по-вашему, я собирался разрубить.

— Приношу свои извинения. Вы правы. Я нахожусь в решительной оппозиции к вашему императору и не собираюсь молчать о том, что думаю о его правлении. Поэтому, согласно вашим законам, я изменник, и меня надлежит предать смерти.

Однако у тех, кого император присылал в Каллио, хватало ума понимать, что из казненного ученого получится великолепный мученик, который может стать знаменем сопротивления. Вот почему мне позволили жить и не предали суду.

Когда меня привели сюда и я увидел этих двоих (и он кивнул в сторону охраны), мне показалось, что вы подошли к решению проблемы как настоящий солдат: сегодня разбираться с сегодняшними заботами, а с завтрашними тогда, когда они возникнут.

— По-моему, провидец, — возразил я, — вы судите о военных чересчур упрощенно — по крайней мере о командирах.

— Возможно, — согласился Хами, и в его голосе мне послышалось безразличие. — Я не имел возможности с ними общаться.

Осушив свой кубок, он встал и, не спрашивая у меня разрешения, в третий раз наполнил его. Я ничего не имел против. Если мне удастся его напоить, возможно, у него развяжется язык. Я прекрасно понимал, что имел в виду император, говоря, что для получения ответа на его вопрос я могу использовать любые средства. В подвалах замка находились комнаты пыток, и у меня не было недостатка в людях, как каллианцах, так и никейцах, умеющих пользоваться страшными приспособлениями, ржаво-бурыми от крови.

— Значит, я ошибся, — улыбнулся Хами. — Кстати, позвольте признаться, что я не слишком-то жалуюсь на свою участь. Меня неплохо кормят, мне не нужно беспокоиться о том, как расплатиться с домовладельцем и сборщиком податей. В моем распоряжении есть практически любая интересующая меня книга, за исключением тех, что связаны с колдовством; впрочем, мои изыскания уже давно превзошли все то, что можно найти в трактатах о прикладной магии. Мне уже не доставляет удовольствия шататься по тавернам или искать наслаждения в объятиях красотки, так что от этого я тоже не испытываю неудобства. В таком случае, что же вам от меня понадобилось? Смею предположить, это как-то связано с тем обстоятельством, что мы, каллианцы, не желаем пресмыкаться перед вашим императором, как вам того хотелось бы.

— Знаете, — продолжал он, не дожидаясь моего ответа, и я понял, что на него начинает действовать вино, — я был другом Микаэла Янтлуса, главного чародея Чар-дин Шера, — по крайней мере в той степени, в какой Микаэл был способен на дружбу. Этого человека интересовали только власть и магия; общение с теми, кто не мог ничего добавить к его знаниям по этим двум вопросам, он считал пустой тратой времени.

Я считал его величайшим магом всех времен и народов. Но я ошибался. Провидец Тенедос оказался сильнее его, хотя остается только гадать, какая цена была за это заплачена.

— Цена?

— Я читал сообщения о том, что произошло во время осады последней крепости, и даже говорил с воинами, чудом оставшимися в живых после той ночи, когда появившийся демон уничтожил Чардин Шера и Микаэла. Как вы полагаете, откуда появился этот демон?

— Мне не нужно гадать, я знаю наверняка, — сказал я. — Его призвал Провидец Тенедос.

— И чем он за это расплатился? — по-совиному широко раскрыл глаза Хами, глядя на меня.

Сам Тенедос ответил мне на этот вопрос, когда я вызвался пробраться в замок Чардин Шера с неким снадобьем. Я решил рассказать Хами о том, что в ту грозовую ночь сказал мне Лейш Тенедос — Император сказал, что та сила, демон, просит его доказать свою искренность. Человек, которого он любит, должен выполнить одно поручение, — сказал я. — И этим человеком, как решил император, являюсь я. Поэтому я исполнил то, о чем он меня просил.

— И больше он вам ничего не объяснил? — недоверчиво спросил Хами.

— Тенедос также сказал, что это еще не все, но окончательная расплата наступит не скоро. — Возможно, мне не следовало говорить об этом Хами, но тем не менее я не удержался.

— И как вы думаете, о чем шла речь? — усмехнулся искусный спорщик.

— Понятия не имею, — честно признался я. — В демонах я разбираюсь так же плохо, как вы в военных.

— Справедливое замечание, — согласился Хами. — Кстати, я настоятельно не рекомендую вам посвящать человека, провозгласившего себя императором, в суть нашего разговора. Вне всякого сомнения, Провидцу Тенедосу пришлось дорого заплатить за услуги демона, а чародеи, заключившие подобные сделки, не любят, когда им об этом напоминают.

Но я опять увлекся, а ведь вы пригласили меня не для этого.

Я передал ученому мужу вопрос императора: что мешает имперской магии действовать в Каллио, преграждая ей путь, словно облако тумана лучам света?

Почесав подбородок, Хами поднял было кубок, но снова поставил его, не сделав ни одного глотка.

— Война Каллио и Нумантии потрясла до основания как этот мир, так и тот, другой. Люди призывали на помощь магию такой разрушительной силы, подобной которой еще не было в истории человечества. Это чувствую даже я, кого Ирису обделил талантом.

После окончания войны, в тот короткий промежуток времени до моего ареста и водворения в тюрьму, я обнаружил, что мне с огромным трудом даются даже самые простые заклинания. Полагаю, это объяснялось побочным действием разрушительных энергий, не подвластных мне, — если хотите, отголосками столкновения Микаэла Янтлуса и Провидца Тенедоса. Я ощущаю их до сих пор.

— Вот мое самое вероятное объяснение, — продолжал ученый-колдун, переходя на нудную монотонную речь профессора, втолковывающего очевидные истины тупым ученикам. — Возможно и другое предположение, которое не придется по нраву вашему императору, состоящее в том, что существует другой всемогущий чародей, желающий Тенедосу зла. Этот неизвестный до сих пор волшебник может находиться как в Нумантии, так и за ее пределами. Пока что я ничего не могу сказать, — добавил Хами, — но если вы не побоитесь предоставить мне доступ к определенным вещам, я могу поэкспериментировать. Я рассмеялся.

— Прорицатель Хами, я все-таки не такой желторотый птенец, каким кажусь. Можете не сомневаться, я ни за что не позволю вам творить какие-либо заклинания. — Я встал. — Благодарю за то, что уделили мне время.

Улыбнувшись, ученый муж тоже поднялся с места. Я заметил, что его слегка пошатывает.

— Мы можем продолжить наш разговор. Вы прекрасно разбираетесь в винах.

Вопреки настоятельному совету каллианского чародея, я передал императору все, о чем мы с ним говорили. Где-то в середине сеанса ртутное зеркало подернулось рябью, и я испугался, что связь прервалась. Однако через мгновение лицо императора снова появилось.

Когда я замолчал, Тенедос долго сидел не шелохнувшись. Его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, не выдержав, я тихо кашлянул, и император пришел в себя.

— Гм, любопытно, — задумчиво произнес он. — Значит, в Каллио действительно что-то есть. Любопытно, очень любопытно. И все же я готов поспорить, что суть происходящего надо искать в настоящем, а не в прошлом.

— Ваше величество, у вас есть какие-то предположения?

— Разумеется. Но это никак не связано с Каллио, так что ты можешь не беспокоиться. Предоставь мне разбираться с будущим. С самым ближайшим будущим.

Поколебавшись, я набрался смелости и сказал:

— Мой господин, позвольте еще вопрос... Лицо императора окаменело.

— Полагаю, тебя интересует цена, о которой упоминал каллианский прорицатель?

— Да, ваше величество.

— Нет, ответа не будет. Ни сейчас, ни когда-либо потом. Дамастес, ты хороший солдат и отличный друг. Второе определяется тем, что ты никогда не выходишь за рамки первого. К тому же этот книжный червь все равно не знает, как себя вести, чем расплачиваться в реальном мире.

Резко встав с кресла, император вышел из комнаты.

Возможно, мне следовало проявить настойчивость — если не в этот раз, то в другой. Нумантия была родиной не только Тенедоса, но и моей тоже. Как командующему армией мне нужно было знать ответы на такие вопросы. Но вместо этого, смутившись, я постарался не думать о зловещих словах Хами.

В тот момент боги отвернулись от меня: и Ирису-Хранитель, и Паноан, бог-покровитель Никеи, и Танис, бог-хранитель моего рода, и Вахан, божество в виде обезьянки, мой личный бог мудрости, — все повернулись ко мне спиной.

Осталась только Сайонджи, и сейчас, оглядываясь назад, я вижу ее злорадные ужимки: она предвкушала грядущий ужас.

Глава 3 СТЫЧКИ

Я отправился по деревням с одним из отрядов «выездного правосудия». Мне очень понравилось, как вел дела молодой легат, хотя он поначалу немного нервничал, стесняясь такого высокопоставленного наблюдателя.

Путь назад в Полиситтарию был неблизкий. Вдыхая жаркий пыльный воздух, я мечтал о горячей ванне, трех фунтах бифштекса с кровью и шести часах сна. На ванну и мясо я еще мог рассчитывать, но скопившиеся бумаги, требующие моего скорейшего рассмотрения, должны были задержать меня в кабинете минимум до полуночи, поэтому я был в отвратительном настроении.

В замке меня ждали два сюрприза. Первым был ландграф Амбойна, вальяжно развалившийся в кресле у меня в приемной с кубком вина и любезно болтающий с моей женой; вторым же была громадная картина, прислоненная к стене. При моем появлении Амбойна встал и поклонился. Маран же торопливо чмокнула меня в губы.

— Господин ландграф принес нам подарок, — сказала она, — и оказал любезность, скрасив мое одиночество. — Обернувшись, Маран указала на полотно. — Разве это не прекрасно?

По-моему, «прекрасно» было не самым удачным словом. Несомненно, картина внушала благоговейный ужас. Огромный холст размером десять на восемь футов был заключен в массивную деревянную раму, украшенную затейливой резьбой. Наверное, мне нужно было радоваться тому, что теперь, благодаря Провидцу Тенедосу и своей супруге, я стал весьма состоятельным человеком, владельцем нескольких дворцов с достаточно просторными комнатами — и прочными стенами, чтобы там можно было повесить этот шедевр живописи.

На переднем плане бурлило человеческое море: тщательно прорисованные сценки изображали жизнь подданных Нумантии, от простых крестьян до высокопоставленных вельмож, от джунглей на западе до гористых пустынь на востоке. За всем этим вращалось Колесо — неумолимое, вечное. С одной стороны от него находился Ирису, оценивающий поступки людей; с другой стороны Сайонджи проводила пальцами с длинными когтями по земле, собирая для Колеса свежую жатву смерти — и возрождения.

А за всем этим наблюдал задумчивый бородатый старик, который мог быть только Умаром-Творцом. Быть может, он восторгался делом рук своих, а может быть, наоборот, собирался все уничтожить и предпринять новую попытку. Вокруг этих главных богов толпились их многочисленные проявления: хранители, среди которых выделялся Ахархел, Бог, Разговаривающий с Владыками, затем боги и богини Огня, Земли, Воздуха и Воды, а также многие другие.

Я не мог не восхищаться теми месяцами, а может быть, и годами, которые потратил на работу художник. Однако этот холст, как и другие картины и скульптуры, не имел для меня почти никакой ценности. Для того чтобы произведение искусства мне понравилось, оно должно изображать что-нибудь знакомое, например бытовую сценку из жизни деревни, затерявшейся в джунглях Симабу, или, что еще лучше, карту одной из моих боевых кампаний. Подобным признанием я, вне всякого сомнения, ставлю на себя несмываемое клеймо простолюдина — но что делать, если я действительно сердцем был и остаюсь крестьянином. Из всех видов искусства лишь музыка обладает способностью трогать меня.

Я смотрел на картину, а у меня в душе тем временем шевелились мрачные мысли. Наконец я обернулся к своему гостю.

— Это очень впечатляющее полотно, ландграф Амбойна. Что побудило вас подарить его нам?

Прежде чем наш гость успел что-либо ответить, заговорила Маран.

— Эта картина называется «Судилище», и ее написал один из самых знаменитых художников Каллио, человек по имени Мулугета, умерший больше ста лет назад. В Ирригоне уже есть две его работы. Дамастес, разве это не прелесть? Она будет великолепно смотреться в Ирригоне рядом с двумя другими полотнами Мулугеты... или, быть может, лучше будет повесить ее в Водяном Дворце?

Я набрал полную грудь воздуха, призвав на помощь всю свою решимость.

— Прошу прощения, дорогая, но я так ничего и не понял. Господин ландграф, откуда эта картина?

— Раньше она находилась в поместье лорда Тасфая Бирру, — ответил Амбойна.

— Я с ним не знаком, — сказал я. — Когда этот человек умер и почему он соизволил завещать мне эту картину? Разве у него не было родственников и наследников?

Амбойна неуверенно рассмеялся, словно я неудачно пошутил, но, увидев, что я говорю серьезно, осекся. Я пришел к выводу, что ландграф мне определенно не нравится.

— Лорд Бирру еще жив, граф Аграмонте.

— Прошу вас, обращайтесь ко мне «трибун», а не «граф», потому что именно этот титул является основным, особенно в Каллио, при сложившихся обстоятельствах.

— Приношу свои извинения, трибун. Как я уже сказал, лорд Бирру еще жив, хотя, смело могу предсказать, в течение ближайших двух недель он вернется на Колесо. В настоящее время он находится в подземелье этого замка, куда заточен по обвинению в измене. Ему может быть вынесен только один приговор.

— Понятно. И эта картина принадлежит ему? — спросил я.

— Принадлежала. Картина, а также вся остальная собственность лорда Бирру перейдет государству. После того как определенный процент будет отправлен императору, остальное будет распродано. Следить за этим будет человек, назначенный принцем Рейферном. В последнее время его высочество возложил эту обременительную задачу на меня.

— Простите, если мой вопрос покажется вам глупым, — сказал я, — но разве закон Нумантии не гласит, что у человека нельзя отобрать собственность: земли, рабов или, скажем, картину, до тех пор, пока ему не вынесен обвинительный приговор?

Амбойна самодовольно улыбнулся.

— Закон гласит именно это, но, как я уже говорил, приговор не вызывает сомнения: лорд Бирру был одним из ближайших сподвижников Чардин Шера. После гибели Шера Бирру удалился в одно из своих поместий и неизменно отвечал отказом на неоднократные приглашения принца Рейферна вернуться в Полиситтарию.

— Это говорит о том, что лорд Бирру глуп, — заметил я. — Кроме того, ему, возможно, надоело жить. Но при чем тут измена? Есть ли против него какие-нибудь серьезные улики?

— Я могу быть искренним?

— Мне бы этого очень хотелось.

— Лорд Бирру владеет... владел обширными поместьями. Принц Рейферн пришел к выводу, что для блага Нумантии будет гораздо лучше, если эти поместья перейдут в нужные руки.

— В руки принца-регента?

— Полагаю, принц Рейферн действительно имеет виды на некоторые из них. Остальные будут распределены среди наиболее преданных придворных.

— Таких, как вы?

Слегка покраснев, Амбойна промолчал.

— Отлично, — сказал я, чувствуя, что в моем голосе зазвучали резкие нотки. — Благодарю вас за подарок. Но я вынужден от него отказаться. Не соблаговолите ли сделать так, чтобы картину забрали отсюда?

— Но я ее уже приняла, — удивленно промолвила Маран.

Я начал было читать ей отповедь, но вовремя остановился.

— Приношу вам свои извинения, господин ландграф, — сказал я — По-видимому, моя жена не подумала о последствиях. Мы не можем принять этот подарок.

— Принцу Рейферну это очень не понравится, — пригрозил ландграф — Поскольку я сомневаюсь, что затея с подарком была его идеей — скорее, это придумали вы сами, — предложу в ваших же собственных интересах не сообщать принцу-регенту о случившемся. Ландграф, вам следует уяснить две вещи, и хорошенько уяснить. — Чувствуя, как во мне вскипает злость, я дал ей волю. Слишком долго мне приходилось сдерживаться, общаясь с этими напыщенными дураками. — Ни я, ни моя жена не занимаемся мародерством. Далее, на эту должность меня назначил сам император. Разве этого не достаточно для того, чтобы вы навсегда забыли об этом недоразумении?

Поспешно кивнув, Амбойна развернулся, торопливо поклонился моей жене и быстро вышел. Подойдя к окну, я сделал шесть глубоких вдохов и выдохов.

— Как ты смеешь! - прошипела у меня за спиной Маран.

Это переполнило чашу моего терпения. Я стремительно развернулся.

— Как я смею что, моя дорогая?

— Как ты смеешь так оскорблять меня? Сперва ты отказываешься от фамилии Аграмонте, которая была древней уже тогда, когда твои предки валили деревья в джунглях, добывая себе средства к существованию, затем позоришь меня лично, заявляя этому благородному ландграфу, что считаешь его подлым грабителем!

Я мог бы попытаться воззвать к голосу разума, объяснить, что ландграф, обратившись ко мне как к официальному лицу, попытался польстить мне, назвав графом Аграмонте. Но я очень устал, и с меня было довольно этого вздора.

— Графиня Аграмонте, — ледяным тоном произнес я. — Это вы переступаете всякие границы. Позвольте напомнить, что в Каллио у вас нет ни обязанностей, ни чина. Вы здесь находитесь в качестве моей жены. И только. Поэтому впредь в подобных случаях будьте любезны подчиняться власти, возложенной на меня императором.

И я добавлю еще две вещи личного характера.

Во-первых, как смеешь ты вести себя так безответственно? Ведь ты не настолько глупа, чтобы наивно полагать, будто Амбойна преподнес нам этот подарок, потому что считает нас милейшими людьми! Тебе прекрасно известно, что он хочет втянуть нас в компанию продажных подхалимов, приближенных принца-регента.

Во-вторых, да, моя семья действительно валила деревья в джунглях и, вероятно, какое-то время жила этим. Признаю, что я солдат и недалеко ушел от крестьянина.

Но, видят боги, графиня Аграмонте, мы честные люди! Что далеко не всегда можно сказать о гораздо более древних родах, достигших положения и богатства, слетаясь на падаль!

Маран сверкнула глазами.

— Ах ты... ублюдок!

Развернувшись, она бросилась из комнаты. Шагнув было за ней следом, я вдруг осознал, что и так сказал более чем достаточно. Но я был слишком разгорячен, чтобы приносить извинения, — если сейчас было до извинений. Вместо того чтобы идти за Маран, я отправился проверить посты. Боюсь, я рявкнул на часовых, заставив их испуганно гадать, не будут ли они наказаны за какой-нибудь неведомый проступок.

Мне потребовалось много времени, чтобы остыть. Оглядываясь назад, я вижу, что на самом деле втайне для себя злился на многое: на бестолкового принца, к которому меня приставили нянькой, на таких наглых, самоуверенных павлинов, как Амбойна, на то, что вынужден находиться в мрачном болоте придворной дипломатии, чему я с превеликой радостью предпочел бы простодушную прямоту казарм или, что еще лучше, постоянные стычки на границе Спорных Земель.

В конце концов я все же успокоился. Было уже поздно. Больше всего мы с Маран гордимся тем, что наши ссоры не только редки, но и неизменно быстро улаживаются. Мы никогда не позволяем злости укореняться глубоко в душе.

Вернувшись в наши апартаменты, я постучал в дверь спальни. Тишина. Я нажал на ручку. Дверь была заперта. Я постучал громче. И снова никакого ответа. Почувствовав, как во мне снова вскипает ярость, я вынужден был признать, что не могу ничего поделать.

Поэтому, поднявшись в кабинет, я проработал до самого рассвета, а затем лег на походную кровать. У меня хватило ума отложить отдельно бумаги, вышедшие из-под моего пера этой ночью, чтобы можно было заново просмотреть их, когда я приду в себя. Мне удалось заснуть на часок, но тут горнист затрубил подъем. Выйдя на балкон, я посмотрел, как во дворе солдаты, назначенные в патруль, седлают коней. Размеренная неизменная армейская рутина, сознание того, что подобное происходит в казармах и гарнизонах по всей Нумантии, успокоили меня. Существовало нечто более значительное, чем мои мелочные проблемы, и именно этому я посвятил свою жизнь.

Я решил на один день забыть о политике и бумагах и провести его с солдатами. Но я не мог появиться перед ними небритым и растрепанным. У двери любого помещения, в котором я поселялся хотя бы временно, всегда была наготове походная скатка со свежим комплектом формы. Умывшись в казарме, я приказал полковому цирюльнику побрить меня. Меня нисколько не беспокоило, что говорят и думают обо мне мои солдаты, — о происшедшем между мной и женой весь полк узнал в ту же минуту, когда сменились обруганные мной часовые.

Проходя мимо двери в нашу спальню, я протянул было руку и тотчас же покачал головой, дивясь собственной глупости. Но, к моему удивлению, ручка повернулась. Открыв дверь, я вошел в комнату. Маран сидела у окна спиной ко мне, кутаясь в черную шелковую шаль.

— Могу я войти? — учтиво поинтересовался я.

— Будьте любезны, проходите.

Закрыв за собой дверь, я остался молча стоять на месте, не зная, как себя вести.

— Дамастес, — вдруг сказала Маран, — я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

— Мы не должны ссориться.

— Нет.

— Только не из-за глупой картины, которую все равно бы не довезли целой до Никеи.

Я ответил не сразу. Маран прекрасно понимала, что мы повздорили совсем не из-за этого. Я хотел ее поправить, но потом передумал.

— Ты права, не стоит ругаться из-за таких пустяков, — согласился я. — Извини меня.

— И ты меня тоже прости. Я всю ночь глаз не сомкнула.

— И я тоже совсем не спал, — сказал я, практически не солгав.

Маран поднялась с места, роняя шаль на пол.

— Дамастес, возьми меня прямо сейчас. Быть может, мне станет легче, и я забуду о... о разных вещах.

Не дожидаясь ответа, она подошла ко мне и начала медленно раздевать. Оставшись совсем обнаженным, я подхватил ее на руки и отнес к кровати.

Маран была возбуждена гораздо больше меня. Даже когда я проник в ее чрево, какая-то частица моего рассудка продолжала гадать, не следовало ли мне ответить по-другому, настоять на том, чтобы обсудить истинную причину вчерашней стычки. У меня мелькнула мысль о том, что между нами существует стена по имени Аграмонте, год от года становящаяся все выше и толще. Но, отмахнувшись от этой мысли как от совершенной глупости, я полностью отдался утехам любви.

Через два дня прибыл Кутулу со своими людьми. Их сопровождали гусары 10-го полка, закаленные в боях на границе солдаты. Было странно и забавно наблюдать, с какой заботой они охраняли своих подопечных.

Кутулу с момента нашей последней встречи практически не изменился: маленький человечек, у которого от волос остался лишь жиденький полумесяц, окружающий сверкающую лысину. Но у него был тот же цепкий проницательный взгляд полицейского, прекрасно помнящего лица всех преступников и прочих людей, с кем ему приходилось иметь дело. В остальном во внешности Кутулу не было ничего примечательного, и в толпе на него никто не обратил бы внимания, что, как я уже успел узнать, было основным достоинством тайного агента.

Теперь Кутулу был руководителем разветвленной шпионской сети империи и обладал огромной властью. Если кто-то осмеливался дурно отзываться об императоре, его действиях или намерениях, этого человека навещали агенты полиции и делали предостережение. Как правило, этого оказывалось достаточно, но все же находились глупцы, продолжающие критиковать Тенедоса. Они представали перед тайным трибуналом по обвинению в «поведении, враждебном интересам империи», и получали наказание: от нескольких дней до нескольких лет тюремного заключения. Специально для этой цели были возведены две тюрьмы, обе в самом сердце дельты реки Латаны. Из уст в уста передавались жуткие истории о том, что в них творилось.

В личном подчинении Кутулу находилось почти столько же человек, сколько во всей полиции Никеи, хотя точное их число было никому не известно, поскольку они не носили формы и не отчитывались ни перед кем, кроме своего начальника. Среди них были и бывшие преступники, и честные горожане, и даже представители высших слоев общества.

За глаза Кутулу именовали «Змеей, Которая Никогда Не Спит», и, хотя я находил несколько странным называть змеем тихого маленького человечка с беспокойным взглядом, начальник тайной полиции столь рьяно служил своему императору, что, возможно, у него действительно не оставалось времени на сон. Но если Кутулу когда-нибудь все же и ложился в кровать, то исключительно один. Насколько мне было известно, у него не было никакой личной жизни.

С собой Кутулу привез семьдесят пять человек, как мужчин, так и женщин. Про некоторых можно было сразу же сказать, что это служители закона; но большинство ничем не отличались от обычных крестьян и ремесленников, бродяг и проституток. Многие закутались в плащи и низко опустили капюшоны, желая скрыть свои лица. Кто-то ехал верхом, но в основном люди передвигались в закрытых повозках. В массе своей уроженцы городов, они радовались, вернувшись под защиту городских стен, покинув открытые просторы, грозящие неведомыми опасностями.

Я приготовил жилье для Кутулу и его людей в своем крыле замка, напротив казарм, где разместились уланы.

— Хорошо, — одобрительно заметил повелитель шпионов. — Поскольку мимо твоих часовых каллианцы не пройдут, мои агенты могут надеяться, что сохранят свое инкогнито. Но мне также будут нужны комнаты в подземелье, доступ в которые будет закрыт для всех, за исключением моих людей. Еще мне понадобятся помещения для хранения моих архивов, которые будут охраняться круглосуточно.

И наконец, существует ли способ тайно входить и выходить из замка?

Я о таком не знал, а если бы и узнал, то приказал бы немедленно заложить его кирпичами.

— Жаль, — вздохнул Кутулу. — Было бы очень неплохо иметь какой-нибудь крысиный лаз для моих терьеров, чтобы они могли незамеченными покидать замок в любое время дня и ночи. А уж крыс они наловят, можешь не сомневаться.

Он спросил, подумал ли я о Квадрате Молчания. Я ответил, что провидица Синаит позаботилась о том, чтобы ни один колдун не смог подслушать разговоры в моем кабинете, и сотворила там соответствующее заклинание, как только мы разместились в замке.

— Отлично, — сказал Кутулу. — Что ж, предлагаю пройти туда. У меня есть к тебе кое-какие вопросы.

Мы стали подниматься по широкой лестнице туда, где располагались мои апартаменты. На полдороге Кутулу остановил меня, положив руку на плечо.

— Извини, — застенчиво произнес он, — иногда я забываю о правилах вежливости. Я очень рад тебя видеть, друг мой.

Я удивленно взглянул на него. Однажды, после того как я спас ему жизнь во время столкновения с демоном-хранителем Товиети, Кутулу уже называл меня своим другом, но с тех пор он больше ни разу не произносил этого слова. Смутившись, я пробормотал слова благодарности и поспешил обратить все в шутку, сказав, что, как только он убедится, какой бардак царит в Каллио, он переменит свое мнение.

— Нет, — серьезно ответил Кутулу. — Я говорил искренне. Я знаю, что сейчас нахожусь рядом с одним из двух людей, которым могу полностью доверять.

Вторым был тот, кого он считал своим богом, — император Тенедос.

— Я рад, что уехал из столицы, — продолжал Кутулу. — Боюсь, в последнее время Никея нравится мне все меньше и меньше.

— Почему?

— Император подобен блюдцу с медом, — сказал он, — а рядом с ним кружится рой мух, пытающихся урвать как можно больше, пачкающих все своим прикосновением. Иногда мне становится страшно, что император обращает на этих людей слишком много внимания, забывая о тех, кто поддерживал его в трудную годину.

Я постарался скрыть свое изумление: мне всегда казалось невозможным, что Кутулу способен критиковать поступки императора Тенедоса — даже в такой мягкой форме.

— Не сомневаюсь, император прекрасно понимает, кто чего стоит, — поспешил сказать я. — Не забывай, что ему, как и тебе, для достижения своих целей иногда приходится пользоваться весьма сомнительными средствами.

Молча оглядев меня с ног до головы, Кутулу коротко кивнул.

— Надеюсь, ты прав, — наконец произнес он. — Ну конечно, ты должен быть прав. Я беспокоился напрасно. — Маленький человечек попытался изобразить улыбку, на его лице выглядевшую очень странно. — Как я уже говорил, ты мой друг. Ладно, пойдем заниматься нашими делами.

Когда мы прошли в мой кабинет, я придвинул два стула к столу, стоявшему в центре Квадрата Молчания, и сказал, что здесь мы можем говорить спокойно.

— В первую очередь я хочу передать тебе слова императора, — начал Кутулу. — Но у меня к тебе тоже есть кое-какие вопросы.

— На которые я должен отвечать правдиво, в противном случае меня будут преследовать по всей строгости закона.

— Что? — озадаченно переспросил Кутулу.

— Извини. Я попробовал пошутить. Ты сейчас говорил так, словно вел допрос.

— О, прости. Боюсь, у меня все мысли заняты предстоящей работой.

— Ничего страшного.

Шутить с Кутулу было все равно что мочиться против ветра — толку практически никакого, а брызги весьма неприятны. И все же по какой-то необъяснимой причине я питал глубокую симпатию к этому маленькому человечку — в той мере, в какой можно любить того, чьи работа и страсть заключаются в том, чтобы знать все про тебя и про всех остальных.

— Начну со своих вопросов. Есть ли в Каллио активные сторонники Товиети? В твоих отчетах о них ничего не было.

Я раскрыл рот от изумления. Товиети, культ террора, был основан в Кейте, одной из провинций Спорных Земель. У истоков его стоял неизвестный чародей, вероятно умерший; он указал своим последователям на хрустального демона Тхака, которому они должны были поклоняться и повиноваться. Постепенно сторонники террора распространились по всей Нумантии, неся с собой смерть. Они поставили цель сокрушить основы общества и установить господство своего страшного культа. Последователи Товиети забирали у богатых и знатных не только жизнь, но также золото, земли и женщин. Однако Тенедос расправился с Тхаком, а Кутулу и я при помощи меча и петли уничтожили всех служителей этого культа. Это случилось больше девяти лет назад.

Наверное, кому-то удалось спастись от наших чисток и бежать из страны. Но, насколько мне было известно, мы уничтожили всех главарей, и теперь я считал Товиети не более чем кошмарным сном.

— Я в своем уме, — заверил меня Кутулу. — Товиети снова поднимают голову. Помнишь их эмблему?

Помнил ли я? Зловещий знак был нарисован или нацарапан на стенах всех домов Сайаны, столицы Кейта: красный круг, символ погибших вожаков, которых Товиети считали мучениками, а в нем гнездо с поднимающими головы гадюками. Кутулу кивнул.

— Мы обезглавили много гадин, но, по-видимому, остались и другие.

— Но кому они служат? Тхак мертв, по крайней мере я так считал.

— Ни один колдун, в том числе и сам император, не смог найти ни малейших следов присутствия этого демона, — согласился Кутулу. — Но Товиети изменились.

Мне удалось схватить десятка два последователей культа в Никее. Во время допросов они до самой смерти продолжали утверждать, что у них больше нет повелителя. Гибель Тхака и высшего руководства организации показали простым членам, что они выбрали себе не ту путеводную звезду.

Теперь все Товиети сплочены в небольшие группки, где каждый имеет равные права. Они должны убивать сильных мира сего, по-прежнему по возможности желтым шелковым шнурком. Им позволяется красть то, чем можно поделиться с другими членами братства.

Товиети говорят, что, возможно, настанет день, когда объявится новый вождь, но это будет уже не демон, а человек. Этот человек поведет их вперед, ко всеобщему равенству людей, и тогда можно будет забыть о кровавом прошлом. — Кутулу недовольно поморщился. — Насколько я могу судить, пока их немного. Но они доставляют немало хлопот. Мне известно по меньшей мере о двенадцати задушенных, и, готов поспорить, втрое больше жертв было убито другими способами. До сих пор мне не удалось найти никого, похожего на вождя. Уничтожив одного главаря, можно лишить гидру сразу всех ее голов. Возможно, Товиети говорят правду, хотя на моей памяти мне еще ни разу не приходилось сталкиваться с собачьей сворой, не имеющей вожака.

— Для меня все это внове, — сказал я. — Ты знаешь, каковы стражники здесь, в Каллио: они годятся только на то, чтобы ходить ночью по улицам с погремушкой. Как от тайных агентов от них толку столько же, сколько от крестьян, всю жизнь разводивших цыплят. До меня не доходило никаких слухов о Товиети. Быть может, следует попросить мою провидицу сотворить заклинание? Вдруг ей удастся что-либо узнать?

— Сомневаюсь, чтобы у нее хоть что-нибудь получилось, — угрюмо произнес Кутулу. — По моему распоряжению лучшие чародеи Никеи творили заклятия, но все безрезультатно. Я заставил работать даже членов Чарского Братства, усилиями императора превращенных из ископаемых старцев, способных только распространяться насчет теории магии, в настоящую силу.

Он оглянулся, словно опасаясь, что нас могут подслушивать, и вдруг перешел на шепот:

— У тебя есть какие-либо свидетельства усиления активности Майсира? Хотя бы подозрения?

— Никаких, — ошеломленно ответил я, но тут вспомнил слова Тенедоса.

— Император хочет знать, не удалось ли кому-нибудь из бесследно исчезнувших каллианских чиновников пройти через Спорные Земли и найти убежище у короля Байрана.

— Об этом не может быть и речи, — решительно произнес я. — Возможно, кое-кто и пытался, но я ни за что не поверю, что какой-то чиновник или придворный колдун, даже одетый в жалкие лохмотья, прикрывающие наготу, смог убедить горцев пропустить его к границе Майсира.

— Согласен. Лично я уверен, что все, кто остался в живых, или легли на дно, или бежали в другие провинции Нумантии. Но император считает иначе. — Кутулу покачал головой. — Великие мира сего изрекают истину, а нам, жалким созданиям, остается только втискивать то, что мы видим, в рамки этих видений.

Ладно, посмотрим, что мне удастся разузнать.

Сезон Жары закончился, и наступил Сезон Дождей. После первых дней унылой измороси в полную силу заявили о себе муссонные ливни. По-прежнему было тепло, но серая сырая погода как нельзя лучше подходила для начавшихся грязных дел.

Кутулу и его агенты без лишних слов приступили к работе. Странные личности входили и выходили из замка в любое время дня и ночи, иногда по одному, чаще небольшими группами. Куда они направлялись, чем занимались, я не знал и не хотел знать.

Другие сотрудники Кутулу также трудились не покладая рук. Мне пришлось перевести караульное помещение на другой этаж и застелить полы толстыми коврами, но все равно крики из камеры пыток доносились и туда.

Мне это совсем не нравилось, но именно так в моей стране правоохранительные органы ведут следствие. Принц Рейферн, наоборот, похоже, был очень рад и приставал к Кутулу с просьбами разрешить ему присутствовать на допросах. Тот неизменно отвечал отказом, объясняя, что появление постороннего может нарушить отлаженный механизм «беседы» с задержанными.

Мне оставалось утешать себя мыслью, что моя служба не требует подобных жестокостей. Деятельность выездных судов, прилагавших все силы для возвращения законности на эту истерзанную землю, продолжалась безостановочно.

Неизвестный ввалился в городские ворота средь бела дня. Резкие порывы ветра носили по небу косые струи дождя. Часовым этот человек, одетый в изорванную форму улана, показался сумасшедшим.

Как оказалось, это был рядовой Второй колонны эскадрона Леопарда, 17-го Юрейского Уланского полка.

Его спешно провели в лазарет замка. Там в нем узнали рядового Габрана. В тот день рано утром он выехал из города в составе патруля правосудия под командованием легата Или. Услышав бредовые всхлипывания Габрана, дежурный офицер немедленно послал за мной. Несчастный бормотал что-то о змеях, огромных змеях, о людях, превратившихся в змей, пытавшихся его убить, но он от них бежал, бежал, бежал... Внезапно Габран умолк, и его взгляд остекленел.

— Они убили всех нас, — спокойным голосом произнес он. — Всех лошадей, всех воинов. Они и меня пытались убить. Но я оказался слишком проворным. Я убежал в поле, потом переплыл реку. Они не смогли меня догнать.

Теперь они идут сюда. Идут за мной. Но я ведь здесь в безопасности, правда? Правда? Правда?!

Его голос перешел на крик. Двое солдат схватили Габрана под руки, третий просунул сквозь стиснутые зубы ложку с лекарством. Несчастный снова затих.

— Это позволит мне заснуть, да? Хорошо, я усну. Когда я сплю, меня ведь не смогут найти. А если и найдут, мне будет все равно. Да, мне будет все равно. Мне будет...

Габран рухнул на пол, подкошенный усталостью и действием успокоительного.

Выбежав из лазарета, я закричал, поднимая по тревоге отряд специального назначения. Срочно вызвав в караульное помещение домициуса Биканера, я отправил гонца предупредить Кутулу и провидицу Синаит, чтобы они немедленно собирались в дорогу. Если в словах Габрана есть хоть доля правды, нам понадобится магия. Я собирался двигаться быстро, гораздо быстрее, чем могли ждать от нас каллианцы.

Биканер ворвался в просторный зал, на ходу застегивая портупею. Капитан Рестеннет, его адъютант, уже рассказал ему о случившемся с Габраном. Домициус много лет служил вместе со мной и без лишних слов понял, что я замыслил.

— Легат Или со своим отрядом выступил на рассвете, имея приказ провести выездное заседание суда вот здесь, — сказал Биканер, указывая точку на карте.

Деревня, называющаяся Неверн, раскинулась на отрогах гор. От Полиситтарии до нее два часа верхом.

— Отлично, — сказал я. — Я отправлю туда дежурный отряд...

— Эскадрон Тигра, сэр.

— Эскадрон Тигра, а также своих Красных Уланов. Кроме того, распорядись, чтобы одна рота гусар была готова выступить через десять — нет, через пятнадцать минут.

— Слушаюсь, сэр. Я лично возглавлю...

— Нет, — спокойно остановил его я. — Командовать буду я. Но ты, если хочешь, можешь поехать с нами.

— Так точно, сэр. Благодарю вас, сэр.

Не успел Биканер выйти, как в караульное помещение вбежал запыхавшийся Кутулу. Я быстро ввел его в курс дела и поделился своими предположениями.

— У нас нет достоверной информации, — заметил он.

— Согласен, — подтвердил я. — Но если мы будем торчать здесь, дожидаясь подробностей, скоро под нашим началом никого не останется. Ты едешь со мной или нет?

— Еду.

— Хорошо. Я прикажу оседлать для тебя коня. Карьян с моими доспехами уже ждал в дверях. Сам он был в шлеме, латах и наколенниках.

— Лукан оседлан, сэр.

— Хорошо. Проводи этого человека на конюшню и проследи, чтобы ему дали быстрого и надежного коня. Еще одну лошадь оседлай для провидицы Синаит. Ступай!

Карьян бегом отправился выполнять мое приказание. В караульное помещение торопливо вошел капитан Ласта, громыхая саблей. Дав ему указания, я начал надевать доспехи.

— Сэр, позвольте один вопрос!

— Говори, капитан.

— А что, если это западня? Что, если нам устроили ловушку?

Я задумался. Нет. Противник не может ожидать такого быстрого ответа. Он наверняка думает, что мы не предпримем никаких шагов до завтрашнего утра, когда у нас впереди будет целый световой день, ибо никто не рискует выезжать на дороги Каллио на ночь глядя.

— Если так, пусть молят Ису о пощаде. Потому что от нас им ее ждать бесполезно.

Провидица Синаит ждала нас во внутреннем дворе. Подоткнув юбки, чтобы было удобнее ехать верхом, она держала в руках свиток с магическими заклинаниями. Отряд построился. Я вкратце изложил солдатам то немногое, что мне было известно. Офицеры принялись выкрикивать отрывистые команды.

— Трибун, — спокойно промолвила Синаит, — быть может, нам следовало бы задержаться, чтобы постараться более подробно узнать о случившемся. Однако, как я вижу, вы решительно настроены отомстить тем, кто напал на ваших людей, кем бы — или чем бы — они ни были.

— Ты права.

Ее слова застигли меня врасплох. Я задумался. Чем бы они ни были?

— Может, это действительно демон? — осторожно сказал я.

Синаит пожала плечами.

— Мне еще ни разу не приходилось сталкиваться с демоном, только что напившимся крови. Будет очень любопытно попробовать.

Я натянуто улыбнулся. Одна из причин, по которой я остановил свой выбор на провидице Синаит, заключалась в том, что ей был абсолютно неведом страх. Она была таким же воином, как и мои солдаты.

— Сэр! — окликнул меня Биканер. — Отряд готов выступить!

Ко мне подъехал Карьян, ведя в поводу Лукана. За ним ехал Кутулу верхом на гнедой кобыле, очень резвой лошадке, которую тем не менее можно было доверить и ребенку. Я вскочил в седло.

— Уланы! — разнесся по двору мой зычный голос. — Вперед!

Ворота распахнулись, и отряд рысью выехал в главный внутренний двор замка. Внизу в сырых сумерках зажигались первые огни Полиситтарии.

Оглянувшись, я увидел на внутреннем балконе Маран. На один краткий миг боевой задор покинул меня, и я подумал, каково любить мужчину, избравшего для себя такую жизнь, какую выбрал я, когда каждое расставание может стать последним. Однако у меня не было времени предаваться досужим размышлениям. Перейдя на галоп, отряд нырнул в надоедливый дождь, покидая город.

У всех на уме было только одно: кровь.

Дождь ненадолго прекратился, и умирающее солнце высветило деревню Неверн. Она раскинулась на вершине холма, и, хотя не была обнесена стеной, защищать ее было бы очень легко. Всего полдюжины улочек, петляющих между древними домами из камня. Из одного донесся плач ребенка, быстро смолкший. Но наше внимание было приковано не к деревне.

На расставленных вдоль дороги треногах, на каких мясники закрепляют для разделки говяжьи туши, виднелось двадцать пять обнаженных трупов, подвешенных на крюки за ребра. Это было все, что осталось от отряда легата. Я осмотрел его труп. Помимо жуткой раны на груди, других следов насилия на нем не было. Но умер легат в страшных мучениях: его лицо, как и лица остальных солдат, было искажено гримасой страха.

Вспомнив бессвязный лепет рядового Габрана о людях, превратившихся в змей, я представил себе, как всего несколько часов назад отряд легата Или въехал в деревню на центральную площадь, приготовившись выслушивать жалобы и просьбы. И вдруг прямо на глазах у солдат толпящиеся вокруг крестьяне стали валиться на землю, извиваться, превращаясь в змей...

Отлично. Посеявший террор сам пожнет свои плоды. Подозвав к себе капитана Пелыма, командира эскадрона гусар, я приказал ему выделить сотню своих людей и окружить деревню. Не щадить никого — ни мужчин, ни женщин, ни детей. Отсалютовав, капитан увел своих людей.

— Ваши намерения, трибун? — официальным тоном спросил подъехавший ко мне Кутулу.

— Жители этой деревни повинны в смерти двадцати пяти своих сограждан-нумантийцев. Согласно закону военного времени, они заслуживают смерти.

От меня не укрылось, как у провидицы Синаит округлились глаза. Я вспомнил полицейского сержанта, собиравшегося расправиться с тремя невиновными стариками, но быстро взял себя в руки.

— Хорошо, — одобрительно заметил Кутулу. — Император справедлив — но бывает очень суров к злодеям.

— Трибун, — обратилась ко мне провидица. — Соблаговолите уделить мне минуту, прежде чем отдавать приказание.

Спешившись, она развернула свиток и достала тонкий кинжал с серебристым лезвием и позолоченной рукояткой.

— Сейчас я хочу попробовать то, что никогда раньше не делала.

Синаит прикоснулась лезвием к своему лбу, затем к сердцу. Подойдя к трупу Или, она провела кончиком по ужасной ране у него на груди, затем вернулась к свитку и достала моток бечевки, блеснувшей в свете заходящего солнца. Пробормотав какое-то неразборчивое заклинание, провидица обмотала эфес кинжала двойной петлей и подняла его в воздух. Идеально сбалансированный клинок застыл в горизонтальном положении. Синаит стала распевать:


Вот кровь,

Здесь была кровь.

Ищи убийцу,

Найди мужчину,

Найди женщину,

Найди ребенка.

Кровь ищет кровь.

Укажи в нужную сторону,

Не ошибись.

Кровь ищет кровь.


Сначала кинжал висел неподвижно; вдруг он крутанулся, указав острием на деревню.

— Так я и думал... — начал было я.

Но тотчас же лезвие снова пришло в движение, начало рыскать из стороны в сторону, словно гончая, пытающаяся унюхать след. Наконец оно остановилось, отвернувшись градусов на десять от деревни.

— Что это значит? — спросил я.

— Подождите, — сказала провидица. — Дайте убедиться наверняка. — Она снова пропела свою песнь, и опять кинжал вел себя как в предыдущий раз. — Этих солдат убили не жители деревни. Кинжал показывает в ту сторону, где находятся настоящие убийцы.

Полагаю, крестьяне знали о том, что должно будет случиться, но побоялись предупредить солдат. Нож показывает, что на них также лежит какая-то вина. Я это сразу почувствовала, — продолжала она, — но я не вижу в деревне ни врагов, ни опасности. Правда, я не вполне уверена в своих ощущениях, но все же предлагаю задуматься над моими словами.

— Ты сказала, на жителях деревни также лежит часть вины, — решительно заявил Кутулу. — Этого достаточно.

Промолчав, Синаит выжидательно посмотрела на меня. Я снова вспомнил кровожадного стражника, и мой гнев чуть поостыл.

— Трибун, — сказал Кутулу, видя мое колебание, — несомненно, эти люди виновны и должны понести наказание. Неужели мы должны забыть о них и гоняться за призраками, скрывшимися в горах?

— Провидица, — сказал я, — в словах главного полицейского империи есть смысл. Можно ли схватить истинных виновных?

— Не знаю, — честно призналась Синаит. — У вас есть карта этих мест?

— Домициус Биканер, будь добр, принеси карту!

— Слушаюсь, сэр!

Достав из седельной сумки свиток пергамента, капитан Ласта передал его Биканеру, и тот поспешил к нам.

— Вы не могли бы... привязать ее к местности — кажется, это так называется? — спросила Синаит.

Спешившись, я расстелил карту на земле и, ориентируясь по деревне и возвышавшемуся неподалеку гребню холма, без труда определил наше местонахождение.

— Где именно мы находимся?

Опустившись на колено, я указал пальцем. Присев на корточки рядом со мной, Синаит взяла в руку пригоршню мокрой земли и прикоснулась к нужной точке на карте.


Ты тот, кого изображаешь,

Ты тот, кого представляешь.

Скажи мне правду,

И да помогут тебе

Джакини, богиня Земли,

Лимакс, бог этой страны,

И та, которую нельзя упоминать вслух,

Но которая знает, знает,

Которая знает, что я чту ее.

Превратись в то, что ты изображаешь.


Я готов был поклясться, что на мгновение карта превратилась в уменьшенную копию окружающей местности. Крошечные черные точки Неверна стали домами, окрестные холмы поднялись, покрываясь зеленой щетиной лесов. Но тотчас же видение исчезло. Снова взяв кинжал, Синаит подвесила его над картой на золотистом шнурке, бормоча неразборчивые заклинания. Повисев горизонтально, лезвие вдруг повернулось вниз. Провидица медленно опустила руку так, чтобы острие прикоснулось к карте.

— Те, кого вы ищете, находятся здесь.

Подозвав капитана Ласту, я показал ему на карту.

— На мой взгляд, около часа езды верхом, — сказал он. — Можно двигаться по этой тропе... вот. Она должна быть неплохой, если только карта не лжет или тропу не размыли дожди.

Я встал.

— Улан Карьян, догони капитана Пелыма и передай ему мой приказ возвращаться.

— Слушаюсь, сэр. Кутулу нахмурился.

— Трибун, можно тебя на пару слов? Мы отошли в сторону.

— Ты веришь в колдовство этой женщины?

— Не до конца, — признался я. — Но мне чертовски хорошо известно, что толпе крестьян не справиться с двадцатью пятью опытными уланами даже с помощью магии. Они слишком трусливы.

— Но они знали о засаде, — упрямо произнес Кутулу. — Даже твоя провидица это подтвердила.

— Подтвердила, и виновные не избегут суровой кары. Однако помимо смерти и тюрьмы существуют другие виды наказания. Я мог бы приказать спалить Неверн дотла, но как ты думаешь, много людей в окрестных деревнях прониклись бы после этого любовью к Нумантии?

Эти люди будут наказаны, Кутулу, можешь не сомневаться. Вероятно, я прикажу закрыть в деревне рынок на целый год, чтобы продавцам и покупателям пришлось ездить куда-то в другое место. Надо будет подумать.

— В законе нет места для слабости, — упрямо стояла на своем Змея, Которая Никогда Не Спит.

— Можешь называть это слабостью, — сказал я, — но я употребил бы другое слово: милосердие. Мой приказ окончательный и не подлежит обсуждению. Прошу выполнять, сэр.

Опустив голову, Кутулу направился к своей лошади.

Как и предсказывал капитан Ласта, примерно через час мы добрались до места, где, как сказала Синаит, должны были находиться те, кого мы ищем. Совсем стемнело, и дождь возобновился, правда, теперь он был не таким сильным, как днем.

Пока колонна ехала по лесу, я отдал необходимые распоряжения Биканеру, Ласте, Пелыму и командиру эскадрона Тигра легату Танету. Дальше нам предстояло идти пешком. По одному солдату из каждой четверки должны были остаться с лошадьми. Уланам пришлось отказаться от своего основного оружия. Если бы я предполагал, что нам предстоит сражаться в пешем строю, я приказал бы им захватить короткие палаши и кинжалы. Сейчас же им придется воспользоваться саблями.

Сам я был во всеоружии. Много лет назад мой отец научил меня, что сабля — оружие, которым хорошо сражаться только всаднику. Поэтому я никогда не расставался с прямым обоюдоострым мечом.

Я шел впереди, домициус Биканер замыкал отряд. От меня не отставал ни на шаг Карьян, за ним шли Кутулу и провидица Синаит Нас окружали лучники и капитан Ласта с Красными Уланами. Перед тем как тронуться, я спросил у колдуньи, не чувствует ли она присутствия магии. Колдун, расправившийся с отрядом легата Или, мог расставить еще одну западню. Синаит сотворила два заклятия и ничего не обнаружила, что ее очень удивило: неужели неведомый чародей был настолько уверен в себе?

Я отметил, что как раз в той стороне, куда нам предстояло идти, на фоне потемневшего неба выделялся гребень горы. Мы двинулись вперед, не прибегая к помощи компаса. Пройдя некоторое расстояние, я увидел слабые отблески костра, отражающиеся от нависших над вершиной холма облаков, и повел отряд на них. Нам приходилось постоянно подниматься вверх. Немного не доходя до гребня, я поднял руку. Солдаты распластались на земле, держа оружие наготове.

Я знаками предложил Карьяну, провидице и Кутулу следовать за мной. Мы осторожно взобрались на вершину холма. Я поражался, глядя на Синаит, — не имевшая подготовки солдата, не в лучшей физической форме, она двигалась почти так же бесшумно, как мы, и совсем не запыхалась.

За холмом естественным амфитеатром раскинулась небольшая долина. Дымили костры, сложенные из сырых дров. Демонов нигде не было видно, но у огня сидело с полсотни вооруженных мужчин. Кто-то жарил мясо, другие кутались в одеяла и шкуры. Они оживленно переговаривались, не обращая внимания на дождь; время от времени до нас доносился раскатистый смех. Я не заметил, чтобы неизвестные позаботились выставить часовых.

Некоторое время мы следили за ними. Я уже собирался возвращаться к солдатам, но тут Кутулу поднял руку. Несомненно, он чего-то ждал. Вдруг один из сидевших у костра встал и выкрикнул три имени. К нему подошли трое, и они отошли в сторону и начали вполголоса о чем-то совещаться.

Кутулу бесшумно приблизился ко мне.

— Эта четверка, — шепнул он. — по крайней мере тот, что в середине, — это предводитель, — нужны нам живыми.

— Попробуем, — скептически отозвался я.

В рукопашной схватке, да еще ночью, ни в чем нельзя быть уверенным.

— Никаких «попробуем». У меня есть кое-какие вопросы, на которые я должен получить ответ.

В его глазах блеснул отраженный свет костров. Кутулу натянул на руки перчатки с длинными крагами, свое излюбленное оружие — на костяшки пальцев и ладони были нашиты мешочки с песком. Идеальное средство мгновенно оглушить противника. В левой руке главного полицейского появился кинжал, который он достал из ножен на спине.

Мы вернулись назад, и я шепотом отдал последние распоряжения капитану Ласте. Тот передал их уоррент-офицерам. Я хотел, чтобы эскадрон Тигра обошел долину слева, а гусары 10-го полка — справа. Солдатам предстояло занимать свои позиции, медленно считая про себя до двух тысяч. По моему крику все разом должны были броситься на врага.

Два отряда бесшумно скрылись в темноте. Я вел отсчет времени. Досчитав до тысячи, я подал знак, и мои Красные Уланы, рассыпавшись цепочкой, поползли к гребню холма.

У меня пересохло во рту, губы скривились в зловещую усмешку.

Пора. Выждав еще несколько секунд, я поднялся с земли. И тут Кутулу, не дожидаясь моего сигнала, бросился вниз. Сначала мне показалось, у него сдали нервы или он чего-то не понял; затем, догадавшись, что он замыслил, я выругался.

— Уланы... вперед! — крикнул я во всю глотку.

Перевалив через гребень, мы обрушились на врага. Кутулу бежал впереди всех. Я увидел, как он пушечным ядром налетел на одного из бандитов, сбив его с ног.

Послышались отчаянные крики застигнутых врасплох. Разбойники вскакивали, поспешно хватаясь за оружие. Кто-то попытался спастись бегством, но с противоположного склона навстречу спускались еще две волны солдат. Мои кавалеристы, превратившись в пехотинцев, врезались в беспорядочную толчею бандитов стройной шеренгой. В свете костров сверкнули сабли; недоуменные крики сменились предсмертными воплями. Часть каллианцев попыталась прорваться сквозь кольцо уланов, но мои лучники, выстроившись по периметру долины с интервалом в тридцать шагов, встретили их дождем оперенных стрел.

Передо мной возник человек, попытавшийся броситься на меня с голыми руками. Мой меч глубоко вошел ему в грудь. Уперевшись в убитого ногой, я вытащил из него клинок и стремительно развернулся, отражая выпад алебарды. Перерубив деревянное древко, я погрузил меч в горло нападавшего.

На меня набросились двое с дубинками. Отскочив вбок, я рассек одному из них руку и, дав ему время взвыть от боли, выпотрошил его дружка, а затем взмахнул мечом и снес первому голову с плеч.

Неизвестно откуда взявшийся бродяга резко выбросил вперед короткий обоюдоострый палаш. Отразив удар, я, в свою очередь, рубанул изо всех сил, но бродяга отпрыгнул в сторону. Он взмахнул палашом, но я, поймав своим мечом эфес его клинка, резко поднял руку вверх. Наши тела столкнулись. От бродяги пахло чесноком и страхом.

Прежде чем он успел отпрянуть назад, я изо всех сил ударил коленом ему в пах. Вскрикнув, бродяга согнулся пополам. Ударив рукояткой меча по затылку, я проломил ему череп, а потом добил его, воткнув лезвие в спину.

Оглянувшись вокруг, я увидел, что стоять остались только мои солдаты.

— Домициус!

Слегка прихрамывая, ко мне подбежал Биканер. Я увидел на его бедре темное пятно.

— Кажется, я становлюсь старым, сэр. Один из негодяев упал, а я не стал задерживаться, чтобы добить его наверняка, и этот ублюдок имел наглость пустить мне кровь. Какими будут ваши приказания, сэр?

— Отруби убитым головы. Завтра утром мы украсим ими стены Полиситтарии.

Биканер сверкнул белоснежными зубами.

— У горожан будет над чем подумать, сэр.

Им предстоит думать не только об отрубленных головах. Вся провинция будет скорбеть по погибшим уланам. Конечно, я прекрасно понимал, что втайне каллианцы будут злорадствовать, но мне хотелось, чтобы они скорбели о других вещах: о временном запрете всех праздников, закрытии всех таверн и публичных домов. Раз не удается воззвать к чувству справедливости, будем действовать другими методами.

Кутулу стоял шагах в двадцати от меня. У его ног стонал поверженный бродяга; второму удалось подняться на четвереньки. Я подошел к ним.

— Сперва я решил, что ты сошел с ума, — сказал я.

— Вовсе нет. — Оглянувшись вокруг, Кутулу убедился, что никто его не услышит, и тихо добавил: — Мой друг, просто мне показалось, что ты не можешь обеспечить безопасность тех, кто был мне нужен, поэтому я решил поторопиться. Один из этих двоих — тот, кто отдавал приказания. Другой — ну, наверное, один из его помощников. Посмотрим, что они расскажут о себе, когда мы вернемся в замок. У меня к ним очень много вопросов, и, не сомневаюсь, я на все получу ответы.

Кутулу не улыбался, не злился; его слова были лишь констатацией факта. Я понял, что палачи будут беспощадны.

Мелкие стычки закончились; пришла пора готовиться к настоящему сражению.

Глава 4 ЗАБРАСЫВАЯ НЕВОД

— Так я и знал, нечего мне соваться в политику, — проворчал бандит по прозвищу Проломи-Нос, выплевывая окровавленные зубы. — Воровство — чистая, пристойная профессия, и худшее, что может тебя ждать, — это смерть на виселице.

— Смерть от тебя никуда не денется, — заверил его Кутулу. — Ты умрешь — после того как все нам расскажешь и мы убедимся, что это правда.

— Мне больше нечего вам говорить, — пробормотал пленник. — Этот тип пообещал расплатиться с нами червленым золотом, и он сдержал свое слово. Мы должны были только повесить этих солдат.

— Кто он?

— Повторяю вам, как я уже говорил тому ублюдку, что вытряс из меня всю душу: не знаю. Он пришел к нам в логово — понятия не имею, откуда он про него проведал. Он знал нас, знал мое прозвище и был готов хорошо платить. Ребята из Осви уже дали свое согласие, но ему требовались еще люди. Не хотел выпускать ни одну живую душу. Я спросил своих орлов, что они об этом думают. С тех пор как началась война, наши заработки упали. У людей в карманах не осталось даже медяков, не говоря уж о серебре и золоте.

Мы уже подумывали о том, чтобы перебраться на восток, в Вайхир, и попытать счастья там. А вместо этого... — Сплюнув кровь, Проломи-Нос вытер губы, огорченно глядя на свои разбитые руки. — Полагаю, эти пальцы никогда больше не смогут держать нож, да?

Меня тошнило от зловония камеры и от зрелища того, что сделали с несчастным вором палачи. Я едва сдержался.

— К тому же я всегда недолюбливал вас, проклятых богами никейцев. Такие надменные, вечно ходите задрав нос, вот я и подумал, что было бы неплохо отправить несколько человек в долгое путешествие к Сайонджи.

При этих словах палач взялся за кнут, но я поднял руку, останавливая его.

— Пусть говорит.

— Кроме того, убивать солдат — хорошая работенка.

— Почему? У нас редко бывают большие деньги.

— Когда убиваешь солдат, ковыряющиеся в земле начинают думать, что ты на их стороне. Понимаете, ты становишься для них чем-то вроде героя, и они уже не выдадут тебя, польстившись на награду.

Удовлетворив свое любопытство, я отошел назад. Кутулу нахмурился — я не имел права ломать ход допроса.

— Этот человек называл свое имя?

— Нет.

— Как он был одет?

— Богато. Темно-коричневые панталоны, туника. Поверх был наброшен плащ, тоже темно-коричневый. Должно быть, заговоренный, потому что с виду он был вроде как шерстяным, но дождь стекал с него, как с промасленной ткани. С ним были два крепыша. Телохранители.

— Значит, он вам заплатил, и вы сделали так, как он просил?

— Точно.

— Жителям деревни он тоже заплатил?

— Черта с два. Просто сказал, чтобы все мужчины убирались вон, прятались в лесу до самого вечера. Наверное, бедолаги вообразили, мы разграбим деревню и позабавимся с их женами. Мы были бы не прочь, но колдун нас остановил. Думаю, он наложил на нас какое-то заклятие, потому как солдаты приняли нас за обыкновенных крестьян. Колдун сказал, что даст нам знак; так он и сделал.

Кутулу вопросительно посмотрел на меня.

— Ты хочешь услышать подробности о том, что было дальше?

— Каково быть змеей? — вдруг совершенно не к месту спросил я.

Лицо Проломи-Носа растянулось в зловещей ухмылке.

— Это было просто замечательно. Ведь все наши мысли остались при нас, не то что мы превратились в настоящих глупых змей. Мы двигались с молниеносной быстротой, уворачиваясь от сабель. Наверное, — криво усмехнулся он, — когда настанет время и я вернусь на Колесо, богиня сочтет, что для такого бродяги, как я, лучшее наказание — превратиться в змею. Право, я буду совсем не против.

Увидев, как Кутулу кивнул, палач опустил кнут на исполосованную окровавленную спину бандита. Сдавленно вскрикнув, Проломи-Нос потерял сознание. Палач вылил на бандита ведро воды, приводя его в чувство.

— Веди себя пристойно, когда разговариваешь с трибуном, — с укором сказал он.

— Больше чародей ничего от вас не хотел? — спросил Кутулу.

— Вы уже задавали мне этот вопрос, — переводя дух, отозвался Проломи-Нос.

— Верно. И может быть, я еще десять раз его повторю, чтобы убедиться, что ты говоришь правду. Отвечай!

— Он сказал, что для нас будет и другая работенка.

— Как он должен был связаться с вами?

— Он сказал, когда придет пора, он обязательно что-нибудь придумает.

— Ты можешь его найти?

Поколебавшись, Проломи-Нос покачал головой, и снова хлыст оставил рубец у него на спине.

— Нет, — простонал бандит. — Ну, то есть не напрямую.

— Объяснись.

— У меня был перстень, который отнял ублюдок с кнутом...

Палач начал было что-то рычать, но Кутулу повел бровью, и он испуганно умолк.

— Продолжай.

— Колдун подержал мой перстень, потом его вернул, сказав, что наложил на него заклятие. Якобы, если мне нужно будет с ним связаться, достаточно будет поднести перстень ко лбу и подумать о нем. Тогда он придет сам или пришлет своего человека.

Кутулу встал.

— Ты, — ткнул он пальцем в палача. — Мне нужно с тобой переговорить. Если не возражаешь, давай выйдем отсюда.

Глаза верзилы округлились от страха. Последовав за ними, я плотно закрыл за собой дверь камеры, успев услышать злорадный смешок бандита.

Палач, на голову выше Кутулу и вдвое шире его в плечах, трусливо съежился перед своим господином.

— Перстень, — тихо промолвил Кутулу.

Палач начал было все отрицать, но маленький человечек пристально взглянул на него, и рука палача как бы сама собой залезла в карман и достала массивный серебряный перстень.

— Я не думал... — залепетал палач, но Кутулу его остановил.

— Вот именно, ты не думал. Йигерн, я впервые вынужден делать тебе замечание. Второго раза не будет. Если ты снова украдешь у меня, у государства, я отправлю тебя в Никею одного, пешком, предварительно приказав выжечь у тебя на лбу твою профессию!

Йигерн побледнел. Если Кутулу выполнит свою угрозу, ему вряд ли удастся добраться живым хотя бы до ворот Полиситтарии.

Кутулу повернулся ко мне.

— Я полагаю, трибун, мы вытянули из него все, что было ему известно. Впрочем, быть может, ты хочешь продолжить допрос?

Нет, только бы скорее выбраться из этого сырого каменного подвала, убраться подальше от гремящих ржавых цепей и отчаянных криков! Я покачал головой. Поднявшись по бесконечной лестнице, на каждой площадке перегороженной решетками, у которых дежурили часовые, мы наконец вышли во внутренний двор. Вдохнув полной грудью свежий воздух, я возблагодарил своего фамильного бога Таниса за дождь, ударивший мне в лицо и смывший воспоминания о том, что осталось внизу.

Кутулу внимательно осмотрел перстень.

— И что мы будем с ним делать? — задумчиво произнес он.

— Ничего, — решительно ответил я. — Мы не будем пока его трогать. Если этот колдун действительно такой осторожный, как я предполагаю, он обязательно наложил какое-нибудь специальное заклятие, так что, если перстнем попытается воспользоваться посторонний, чародей об этом узнает, а может быть, даже нашлет на нас демона. Спрячь перстень в надежное место. Не носи его, не пытайся ничего с ним делать до тех пор, пока я обо всем не доложу императору. Возможно, нам понадобится более сильная магия, чем имеется у нас в распоряжении.

— Вынужден согласиться с твоей мудростью, хотя мне не по душе, что нам приходится просить помощи у Никеи, — подумав, сказал Кутулу. — И мне подготовить донесение, которое повезет гонец?

— Нет, — сказал я. — Мы воспользуемся более быстрым, хоть и менее надежным средством связи.

Император строго приказал никому не рассказывать про Чашу Ясновидения, но иногда приходится нарушать приказы. Сообщая о Чаше Кутулу, я вдруг понял, что мне придется посвятить в эту тайну еще двоих.

— Нам придется рискнуть тем, что колдун может подслушать наш разговор с императором, ибо мы должны действовать быстро, пока он не успел узнать о том, что его убийцы схвачены и все рассказали.

— Хорошо, — согласился Кутулу. — С помощью императора мы приготовим этому чародею настоящий сюрприз. Ему придется столкнуться с другим змеем.

Он улыбнулся, и я рассмеялся, так как не ожидал, что Кутулу знает о своем прозвище.

Ночью, лежа в постели, я передал Маран несколько подправленное изложение того, что произошло в подземной тюрьме.

— Ты думаешь, вам удастся найти этого колдуна?

Спокойствие и тишину спальни нарушали лишь капли дождя, барабанившие в стекло, да доносившиеся изредка оклики часовых, вселявшие в душу спокойствие. Положив голову мне на плечо, Маран ласкала меня рукой.

— Не знаю, — наконец сказал я. — По-моему, тут одной магии будет противостоять другая, а я в этом ничего не смыслю.

— Но император примет участие в этом поединке?

— Надеюсь.

— В таком случае, этому чародею от нас никуда не деться, — уверенно заявила Маран. — Быть может, император скажет тебе, как найти и других людей.

— Например?

— Ну, всех лордов, графов и прочую знать, пропавшую неизвестно куда. Ты не находишь это очень странным?

— Нахожу. Но ведь была война, наши войска захватили Каллио. Возможно, у тех, кому удалось пережить смуту, есть веские причины не привлекать к себе внимания.

— Разумеется, есть. И готова поспорить, я могу тебе ответить, какие именно. Уж что-что, а повадки высшего света мне хорошо известны.

— Продолжай.

Внезапно мой сон как рукой сняло. Маран была права: в ее жилах текла голубая кровь многих поколений знати.

— Начнем с очевидного, — сказала моя жена. — Влиятельному вельможе нравится быть влиятельным вельможей.

— Никогда в этом не сомневался.

— Я хочу сказать, очень нравится Так почему эти люди внезапно попрятались по норам, вместо того чтобы просто переметнуться к новому хозяину, присягнуть ему в верности и остаться при дворе? — Маран уселась в кровати. Даже в полумраке я увидел, что ее лицо озарилось возбуждением. — Единственная причина, по которой лорд Такой-то и леди Такая-то зарылись в землю, словно спасаясь от гончих псов, вместо того чтобы урвать кусок пирога, предложенного принцем Рейферном, — им приказали затаиться. Или их запугали, или им что-то пообещали.

— Но кто мог запугать или подкупить всю знать Каллио?

— Быть может, этот ваш чародей?

— Гм.

Маран упала на подушки.

— Но наверное, я несу полную чушь.

Моя жена такая — внезапный приступ проницательности, и тотчас же накатывается волна сомнения. Первое время я думал, что из Маран выбил всю душу тот мерзавец, за которым она была замужем до меня, но потом я начал подозревать, что в этом, вероятно, виновата ее семья. Пообщавшись с отцом и братьями Маран, я понял, что в мире Аграмонте к мыслям, высказанным женщиной, относятся пренебрежительно.

— Не говори так о себе! — строго заметил я, шлепая жену по ягодицам.

Шутливо вскрикнув, она крепче прижалась ко мне.

— Слушай, у меня есть одна мысль. Мы этим еще не занимались!

— По-моему, мы уже перепробовали все, — сказал я.

— Нет, вот послушай... я лежу лицом вниз, привязанная шелковыми веревками к кровати так, что не могу пошевелиться, — начала Маран, заводясь от собственных слов. — У меня завязаны глаза, а во рту кляп, поэтому я совершенно беспомощна. Под мои бедра подсунута подушечка, твой член находится глубоко во мне. Я чувствую твои яички — У нее участилось дыхание. — В руке ты держишь хлыст, тоже шелковый. Сначала ты меня им гладишь, а потом бьешь, и мне больно. Тут ты начинаешь двигаться, а затем бьешь хлыстом, снова, снова и снова...

Мое естество окаменело в готовности, и вдруг я вспомнил другой хлыст, которым пользовались не в пылу страсти, изуродованное лицо бандита, зловоние подземной темницы — и мое возбуждение мгновенно прошло.

— Хорошо, — сказал я. — Добавь это в свой список. У нас был воображаемый перечень того, что мы еще не пробовали в постели, — для некоторых утех потребовалось бы больше приспособлений, чем при осаде неприступной крепости. Мы время от времени делились друг с другом своими безумными фантазиями.

Вслушавшись в дождь, я зевнул, призывая сон.

— Дамастес, — сказала Маран, — можно задать тебе один вопрос?

— Сколько угодно, только если мне будет позволено заснуть в самое ближайшее время.

— Долго у нас с тобой будет так продолжаться?

— Ты имеешь в виду, что мы постоянно занимаемся любовью? Надеюсь, вечно.

— Нет, дурак. Я имела в виду, что тебя, как военачальника, постоянно не бывает дома.

— Таков удел солдата, — сказал я. — Я отправляюсь туда, куда прикажет император, и тогда, когда прикажет император. Я принял присягу.

— И так будет всегда?

— О, полагаю, когда-нибудь я устану. Простуженные кости и суставы будут так болеть, что я не смогу выходить из дома. — Я начал было говорить о ранах, но вовремя сдержался. — Тогда у меня будет более чем достаточно времени, чтобы тебе надоесть.

— Надеюсь, — вздохнув, прошептала Маран. — Спокойной ночи, любимый.

— Спокойной ночи, — ответил я, целуя ее в макушку. Некоторое время я лежал, пытаясь понять смысл ее последних слов. Я знавал женщин, выходивших замуж за солдат, не имея понятия о том, что представляет из себя военная служба, и потом проклинавших себя за это. Маран была не из их числа. Она была слишком умна, а члены ее семьи много лет служили Нумантии в качестве посланников и глав провинций. Учитывая характер моего призвания, было крайне маловероятно, что я доживу до ухода в отставку. Рано или поздно стрела какого-нибудь варвара избавит меня от беспокойства насчет старости. Я заснул, обретя странное успокоение в мысли, что мне суждено умереть в расцвете сил, красивой смертью, лучше всего в бою, во главе своих солдат, и, когда я вернусь на Колесо, сам Иса замолвит за меня словечко Сайонджи — хоть я не представлял себе лучшей жизни.

На следующее утро я поделился с Кутулу предположениями Маран насчет исчезнувшей знати.

— Ум баронессы превосходит ее красоту, — ответил тот.

— Уж я-то это знаю. А ты как дошел до этого?

— Одной из моих первоочередных задач по прибытии сюда было изучение архивов Каллио. Конечно, на эту работу у целой армии писцов уйдет вечность. Но я посадил трех человек разбирать записи последних десяти лет; они до сих пор копаются в бумагах. Возможно, поняв прошлое этой истерзанной провинции, мы сможем управлять ею более эффективно. То, что нашли мои люди, впечатляет не так, как то, чего они не нашли. Кто-то тщательно прошелся по архивам, уничтожив практически все, что имело хоть какое-то отношение ко двору Чардин Шера. Полагаю, со временем мы сможем найти дубликаты; вероятно, кое-какие бумаги имеются в центральном архиве в Никее. Но вот времени-то у нас как раз нет. Любопытно, но мои следователи считают, что архивы перетрясли сразу же после того, как Чардин Шер потерпел первое поражение у реки Имру и начал отступать в глубь провинции.

— Это же какая-то бессмыслица, — изумился я. — Получается, после первой битвы Чардин Шер понял, что проиграл войну, и позаботился о том, чтобы его приближенные ушли в подполье и продолжили борьбу.

— Чардин Шер... или кто-то другой, — поправил меня Кутулу.

— Например?

— Быть может, ответ на это знает наш таинственный чародей. Мне очень хочется с ним побеседовать, ибо догадка твоей жены подтверждает то, на что намекают своим отсутствием исчезнувшие записи: в Каллио мы имеем дело с двумя противниками. Один из них — это толпа, стихийные выступления.

Другой — значительно серьезнее. Это оставшиеся в живых представители правящей верхушки Каллио, затаившиеся до поры до времени в ожидании сигнала, чтобы восстать и свергнуть имперское правление. Вот этот заговор по-настоящему меня пугает.

— Поднеси этот предмет так, чтобы я его увидел, — распорядился император. — И тотчас же убирай — вдруг за нами следят. — Подчинившись, я покрутил перстень Проломи-Носа перед Чашей Ясновидения. — Полагаю, ваш разбойник сказал правду, — сказал император. — В этом предмете нет ничего изначально магического. Вероятно, грабитель отобрал перстень у какой-то жертвы, а тот, кого мы ищем, произнес заклинание, превратив его в талисман. А теперь, будь добр, отойди в сторону, чтобы я поговорил с твоими провидцами.

Я знаком предложил Синаит и Эдви приблизиться к Чаше. Оба были заметно взволнованы. Эдви, состоявшему в свите принца Рейферна, вероятно, уже приходилось лично встречаться с Тенедосом, но Синаит, я был точно уверен, виделась с ним впервые.

— Мы с вами попробуем сделать вот что, — начал Тенедос тоном дотошного наставника, каковым он и был. — Мне пришло в голову одно заклятие, которому я выучился еще в детстве, у себя в деревне, у женщины, называвшей себя «ищущей ведьм». — Развернув свиток, император поднес его к Чаше. — Быстро перепишите то, что написано на этом пергаменте. Я не должен ничего произносить вслух, чтобы нас никто не подслушал.

Колдуны поспешно заводили перьями, беззвучно шевеля губами. Синаит закончила первой, Эдви чуть отстал. Увидев, что они подняли головы, император Тенедос скатал свиток.

— Теперь прочтите про себя то, что вы только что записали. Я постарался изложить наставления как можно понятнее.

Чародеи склонились над своими свитками.

— Тут есть одно слово, — проговорила Синаит. — «Меверин». По-моему, должно быть «маверн».

— Нет, — возразил Тенедос. — Это слово применяется для того, чтобы звать, а не посылать. Ты хочешь направить заклинание в обратную сторону.

— Я не знаю, — сказал Эдви, — что произойдет, если у нас все получится как надо.

Тенедос вздохнул, став при этом похожим на профессора университета, пытающегося втолковать очевидную истину не слишком сообразительному студенту. Но тотчас же взял себя в руки.

— Вас потянет в определенном направлении, к тому, кто сотворил заклятие с перстнем.

— Мы станем чем-то вроде стрелки компаса, Эдви, — пояснила Синаит.

Она, судя по всему, прекрасно поняла Тенедоса. Эдви, смутившись, кивнул.

— Произнесите заклинание, которому я вас только что научил, запишите то, что у вас получится, и немедленно разрывайте заклятие, — продолжал император. — Эти чары представляют собой открытый канал. Не позволяйте неведомому воспользоваться им во зло вам.

— Что касается меня, — улыбнулась Синаит, — я буду быстра как ветер.

— Прочтите заклинание один раз, — сказал Тенедос. — Затем трибун а'Симабу с отрядом солдат проводит вас в другое место, удаленное от того, где вы сейчас находитесь, не меньше чем на пятьдесят миль. Там вы снова сотворите заклятие. Перенесите два направления на карту...

— ...и точка пересечения укажет, где находится злодей! — восторженно воскликнула Синаит.

— Совершенно верно, — одобрительно улыбнулся Тенедос.

Провидица покраснела, словно девушка, услышавшая первый в жизни комплимент.

— А теперь я хочу переговорить с трибуном наедине, — сказал император.

Колдуны и Кутулу откланялись.

— Не знаю, получится ли у них что-нибудь, — сказал Тенедос, когда мы остались одни. — Тот, кого мы ищем, очень осторожен. В случае неудачи я уже готовлю другой план.

— А если получится, что нам делать дальше?

— Схватите его живым, — сказал император.

— Раньше мне не приходилось заниматься ничем подобным, — мрачно усмехнулся я. — Насколько я понимаю, заманивать колдунов в ловушки — все равно что ловить ядовитую змею голыми руками. Ты тешишь себя мыслью, что поймал его, но весь вопрос в том, кто на самом деле у кого в руках.

Император улыбнулся.

— Я подготовлю соответствующие заклинания, которые твои чародеи наложат на ваше оружие. Этим мы вырвем гадине ядовитые клыки, и она от вас не выскользнет. Но, повторяю, этого колдуна надо взять, и живым. Я чувствую, он является душой заговора, ключом к тем бедам, что терзают Нумантию. С такой заразой надо покончить раз и навсегда!

С наступлением ночи заклятие было сотворено в комнатке одной из башен замка. В пустом помещении стояло по кругу лишь семь жаровен на высоких кованых чугунных ножках, а между ними семь таких же подсвечников. На всех стенах были нарисованы полуокружности диаметром около трех футов каждая. На них нанесли мелом различные символы. В середине комнаты выложили большой треугольник, углы которого были стянуты дугами. Вдоль сторон незнакомым мне алфавитом были начертаны какие-то слова. Чародеи насобирали травы: желтокорень, иссоп, шиповник, гаультерию, белую иву и другие, которые предстояло сжечь в жаровнях.

Как сказала мне Синаит, само заклинание было достаточно простым. По словам императора, его успех определялся в основном не длительностью, а числом повторений.

Эдви облачился в темную мантию, расшитую серебряными и золотыми узорами в виде созвездий, магических символов и тому подобного, перетянутую поясом с золотой пряжкой, — наряд придворного чародея. Синаит, как всегда, была во всем коричневом.

Меня очень беспокоило предостережение Тенедоса насчет опасности. Синаит заверила меня, что наша помощь им вряд ли понадобится, но Эдви, испуганно озираясь по сторонам, сказал, что лучше будет держать наготове солдат, поэтому десять уланов, в том числе Карьян, в легких доспехах стояли на узкой винтовой лестнице. Я понятия не имел, что мы сможем противопоставить сверхъестественному противнику. Но все же это было лучше, чем ничего не предпринимать.

Массивная дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком, и мы остались снаружи. Ждать нам пришлось долго. Никто не роптал, но всем было не по себе. Беспокойство нарастало. Услышав усиливающееся завывание ветра, я выглянул в бойницу, но с удивлением увидел, что на улице царило полное безветрие. Скоро должно было рассветать. Ветер ревел все громче и громче, и вдруг из комнаты донесся мужской крик, полный изумления, переходящего в боль. Я услышал испуганное восклицание Синаит и выхватил меч. Я толкнул дверь, но чародеи заперли ее изнутри на засов. Я навалился плечом, но крепкое дерево не поддавалось. Тут меня довольно бесцеремонно отстранил гигант Свальбард. Он что есть силы дважды обрушил на дверь булаву, вверху и внизу; петли лопнули, и дверь упала внутрь.

В одном из углов треугольника в огромной луже крови навзничь лежал Эдви. Провидица Синаит забилась в угол. На нее медленно надвигался громадный воин, ростом гораздо выше меня, облаченный в доспехи каллианской армии девятилетней давности. Услышав шум, он обернулся, и на его черном лице двумя кострами вспыхнули глаза.

Брошенный топор, просвистев мимо меня, со звоном ударился в доспехи твари. По крайней мере, она не оказалась бестелесной. Оставив в покое Синаит, призрак или демон бросился на меня, выставив свой длинный меч вперед, словно копье. Отразив удар, я почувствовал, как сталь ударилась о сталь. Вскинув меч, тварь рубанула изо всех сил, и мне с трудом удалось отвести лезвие его меча.

Я полоснул демона по бедру, но мой меч отскочил от его доспехов, словно они были в фут толщиной. Но тут он — или оно — снова опустил клинок. Я едва успел увернуться, и стальное лезвие обрушилось на каменные плиты пола, высекая сноп искр.

Вспомнив, чему учил меня Тенедос, я, вместо того чтобы атаковать демона, рубанул по стороне треугольника, рассекая меловую черту.

Внезапно твердая материя словно превратилась в дым; сквозь чудовище я увидел Синаит, прижавшуюся к каменной стене. И тут же в комнате не осталось никого, кроме солдат, Синаит и трупа Эдви.

— Значит, колдун все же поставил сторожей, — промолвил я, констатируя очевидное.

Синаит вздрогнула.

— Но заклятие императора сработало до того, как... как появилось это - чем бы оно ни было, — сказала она. — У меня не было времени записать, но одна зацепка у нас все-таки есть.

Провидица указала на труп Эдви. Возможно, колдун при жизни был ничем не примечательным, но своей смертью он отлично послужил Нумантии: его вытянутая рука показывала приблизительно на восток.

— Именно оттуда, — пояснила Синаит, — пришла эта тень. Еще одно заклинание — и мы найдем колдуна.

В ее голосе не было дрожи, и я снова восхитился мужеством провидицы. Но вряд ли мы сможем сотворить второе заклинание. Таинственный чародей обнаружил нашу первую попытку и теперь поджидает нас.

На следующий день мы устроили Эдви погребальную церемонию и предали его тело огню. Я приказал трем отрядам улан быть готовыми сопровождать провидицу Синаит, решившую второй раз произнести заклинание в городе Камбон, расположенном милях в семидесяти к юго-западу от столицы.

Я попробовал воспользоваться Чашей Ясновидения, чтобы доложить императору о случившемся, но неудачно. Синаит высказала предположение, что противник, прознав о наших замыслах, сотворил заклинания, призванные помешать нашей магии.

— Не знаю, насколько могуществен этот колдун, — сказала она. — Несомненно, сила у него есть. А для того чтобы помешать вам воспользоваться Чашей, много энергии ему не потребуется. У вас ведь очень ограниченные способности и нет специальной подготовки. Я бы посоветовала на время отложить дальнейшие попытки.

Я был весьма встревожен. Тенедос обещал предоставить дополнительные заклинания, которые помогли бы поймать чародея, а теперь мы вынуждены были идти в бой без них.

До отправления Синаит в дорогу оставалось меньше часа, когда Кутулу отыскал меня в столпотворении казармы.

— Думаю, теперь мы сможем обойтись без магии, — сказал он. — Пойдем, я кое-что тебе покажу.

Мы быстро прошли к нему в кабинет, где было темно, хотя на дворе выдался на редкость солнечный денек. Плотные черные шторы не пропускали свет с улицы. Шпионы и тайные агенты ненавидят окна, если только сами в них не подглядывают.

Всю стену кабинета занимала огромная карта Каллио. Она была утыкана булавками с клочками бумаги, пронумерованными красными цифрами. Протянутая нить отходила от замка на восток, в том направлении, которое мы смогли установить благодаря смерти Эдви.

— Я буду очень краток, — властно произнес Кутулу. Мне стало смешно. Сейчас он находился в своей стихии и чувствовал себя главным.

— Мы вычислили нашего злодея, — продолжала Змея, Которая Никогда Не Спит. В спокойном, обыкновенно бесстрастном голосе Кутулу прозвучали торжествующие нотки.

— Во-первых, вот эта нить отображает направление, определенное с помощью заклятия.

— Вижу.

— Вчера вечером один из писцов, по моему приказу рывшихся в бумажных руинах империи Чардин Шера, нашел вот это. — Кутулу взял листок пожелтевшей бумаги. — Можешь сам ознакомиться, но в этом нет необходимости. Это просьба выделить повозки и солдат для того, чтобы сопровождать Микаэла Янтлуса, придворного колдуна Чардин Шера, в лагерь каллианской армии на дальнем берегу реки Имру. Судя по дате, документ был составлен незадолго до того, как наше войско потерпело сокрушительное поражение, пытаясь переправиться через реку в мятежную провинцию.

— Казалось бы, этот документ представляет интерес только для интендантов, — продолжал Кутулу. — Однако я нашел его в высшей степени интересным, поскольку в нем приводились имена трех ближайших помощников Микаэла — Повелителя духов. Первый оказался нам совершенно не знаком, как и второй, но зато у третьего очень известная фамилия: Амбойна. Имя — Джалон. Единственный сын ландграфа Молиса Амбойны, ближайшего друга принца Рейферна.

— Сукин сын! — выругался я.

— Точно, — согласился Кутулу, — особенно если учесть, что ландграф Амбойна ни словом не обмолвился о пристрастиях своего сбежавшего сынка. Все это показалось мне настолько увлекательным, что я решил задать кое-какие вопросы твоему дружку философу Аримонди Хами. Сделал я это в присутствии Йигерна, который, согласись, одним своим видом заставляет заговорить и немого.

Я вспомнил, что сделал палач с Проломи-Носом.

— Первым делом я сообщил этому Хами, что, в отличие от прочих нумантийцев, у меня нет ни малейшей заинтересованности в его благополучии, после чего сказал, что хочу знать все о семействе Амбойна и их отношениях с Чардин Шером и Микаэлом Янтлусом. Я объяснил ему, что изображать неведение и строить из себя героя глупо и бесполезно. Рано или поздно говорить начинают все, особенно если тот, кто спрашивает, знает, какие именно вопросы задавать.

Мудрец проявил благоразумие и рассказал мне все, что я хотел знать. Вкратце, семейство Амбойна служило Чардин Шеру, его отцу и отцу его отца или непосредственно в качестве придворных чародеев, если данный член семьи обладал соответственным дарованием, или посредником в отношениях с другими колдунами, призывавшими для осуществления своих замыслов темные силы зла. Девушки рода Амбойна также выходили замуж за провидцев — если им это удавалось и если у них была хоть крупица таланта. В противном случае для женщины с фамилией Амбойна считалось вполне допустимым стать сожительницей какого-нибудь чародея. Две девушки, дочери Молиса Амбойны от первого брака, бежали вместе с Микаэлом Янтлусом в замок, где тот был в конце концов уничтожен, и, очевидно, погибли вместе с ним.

Кстати, Хами, по-моему, даже гордился тем, что семейство Амбойна с такой готовностью поставляет наложниц колдунам.

Еще он сказал, что Джалон обладал большими способностями и, возможно, стал бы первым придворным магом Чардин Шера, если бы с предателем Микаэлом Янтлусом что-нибудь случилось. Я спросил у него, обладает ли сверхъестественными способностями ландграф Молис. Хами ответил, что не обладает, но, сколько они знакомы, он постоянно проявлял интерес к магии.

У меня мелькнула мысль, не в этом ли кроется истинная причина того, почему изменник Хами не был отправлен на виселицу. Вполне вероятно, ландграф Молис замолвил за него словечко принцу-регенту.

Я смутился, вспоминая свою беседу с ученым-чародеем, в ходе которой мне так ничего и не удалось выяснить, — и тотчас же успокоился. В конце концов, именно поэтому я солдат, а Кутулу полицейский.

— Получив известие о том, что удалось установить нашим провидцам, я сразу же нанес на карту вот это.

Взяв длинную указку, Кутулу провел ею по красной нити, обрывавшейся милях в пятидесяти от Полиситтарии.

— А вот здесь находится главная резиденция семейства Амбойна, большой загородный особняк Ланвирн, где, предположительно, сейчас и проживает Джалон Амбойна. Как видишь, он расположен как раз на этой линии. Кстати, ее направление установил по компасу один из твоих офицеров, перед тем как труп прорицателя Эдви тронули с места.

Еще одна любопытная деталь. Взгляни на карту. Красные булавки указывают места выступлений против императора. Ты обратил внимание, что в окрестностях Ланвирна их нет? Амбойна очень умны и позаботились о том, чтобы их земли и люди были вне подозрения. Но, как видишь, такое странное отсутствие активности не могло не привлечь моего внимания.

Я посмотрел на Кутулу с восхищением — действительно, он по праву считался лучшим шпионом Тенедоса и возглавлял тайную полицию империи.

— Полагаю, нам следует без промедления трогаться в путь, — продолжал он. — Людей с собой возьмем немного: десятка два твоих Красных Улан и шесть-семь моих агентов, умеющих обращаться с оружием. Поедем ты, я, твоя провидица. Чем меньше народу, тем больше надежды сохранить все в тайне. Надеюсь, внезапность компенсирует недостаток сил.

— Хорошо. Мы будем готовы выступить через несколько минут, — воскликнул я, горя жаждой действовать. — Но как насчет отца Джалона Амбойны, ландграфа? Мы вынуждены исходить из предположения, что он поддерживает связь со своим сыном. Поэтому Молис Амбойна должен оставаться в полном неведении.

— Согласно полученному приказу, я уже рассказал принцу-регенту о своих открытиях, — сказал Кутулу. — Я попросил его арестовать ландграфа Амбойну и поместить в тюрьму. Принц Рейферн пришел в ужас и сказал, что не может пойти на подобное, не получив доказательств причастности ландграфа Молиса к заговору. Я пытался спорить, но... — Кутулу глубоко вздохнул. — Вместо этого мы придумали для ландграфа важное поручение. Два часа назад Амбойна выехал из замка в сопровождении отряда солдат принца. Командир получил приказ позаботиться о том, чтобы ландграф по крайней мере два дня не возвращался в Полиситтарию. Для этой цели он может применять любые средства. Мне такое не по душе, но это максимум, на что согласился принц Рейферн.

Похоже, Кутулу подумал обо всем. Но тут я кое о чем вспомнил.

— А как быть с Аримонди Хами? Не лучше ли взять его с собой? Возможно, по дороге он нам еще что-нибудь расскажет о Джалоне Амбойне.

— К несчастью, — опустил глаза Кутулу, — в ходе нашей беседы ученый муж скоропостижно скончался. — Увидев выражение моего лица, полицейский поднял руку. — Нет-нет, не под пыткой. Ни Йигерн, ни я до него пальцем не дотронулись. Судя по всему, Хами умер от страха. Просто у него не выдержало сердце. Я уже распорядился, чтобы жрец, которому я доверяю, позаботился о его бренных останках.

Я пристально посмотрел на Кутулу. Лицо Змеи, Которая Никогда Не Спит, оставалось непроницаемым и бесстрастным. До сих пор я так и не знаю, было ли сказанное правдой.

— Это становится интересным, — заметила провидица Синаит, почесывая подбородок. — Схватить колдуна живым и при этом самим не погибнуть. Действительно очень интересно. Итак, давайте предположим, что он более сильный маг, чем я; по крайней мере, он лучше меня знаком с обстановкой, как с действительной, так и с потусторонней. Полагаю, на то есть все основания, потому что лично я еще ни разу не натравляла духа-мстителя на чародея, попытавшегося наложить на меня заклятие. Кутулу прав. Мы должны как можно быстрее напасть на нашего противника, используя внезапность как самое главное оружие. Ни в коем случае нельзя говорить солдатам, что им предстоит. И дело не в том, что я опасаюсь, как бы Амбойна или какой-нибудь другой чародей не прочел наши мысли; но если столько людей будут о нем думать, замышляя зло, это породит... ну, наверное, волнами это вряд ли можно назвать... в общем, чародей это почувствует и будет начеку.

— Это похоже на то, как олень чувствует присутствие охотника, когда тот смотрит на него из густой чащи чересчур пристально? — предположил я.

— Хороший пример. Итак, считаю, в первую очередь нам необходимо подойти к этому колдуну как можно ближе. Наверное, дальше его надо будет полностью лишить свободы действий. Связать ему руки и ноги. Заткнуть рот кляпом, чтобы он не смог читать заклинания. Завязать глаза, лишив возможности определить, где он находится, и как можно скорее увезти его подальше от знакомых мест.

Быть может, я смогу почувствовать его заклятия и вовремя их отразить. Думаю, неплохо было бы сразу же оглушить чародея и привести его в чувство только тогда, когда мы будем далеко от Ланверна.

Я криво усмехнулся.

— Непростую задачу ты перед нами поставила, провидица Синаит. Ворваться в хорошо охраняемый замок так, чтобы этого не заметил никто, в первую очередь сам Амбойна, затем треснуть его по башке, а потом на цыпочках удалиться, прежде чем поднимется переполох.

— Задача действительно сложная, — согласилась Синаит. — Но, как я уже не раз имела возможность убедиться, грабители проделывают и не такое. Поскольку мы, надеюсь, умнее подобных преступников, с этой задачей мы справимся без труда.

То была единственная шутка, которую я услышал за весь день.

— И ты, разумеется, сам возглавишь этот отряд, — надула губки Маран.

— Естественно.

Покачав головой, она попробовала улыбнуться.

— Когда ты предложил сопровождать тебя к новому месту службы, я очень обрадовалась, поскольку мы с тобой почти все время были в разлуке. Но наверное, я ошиблась. Раньше, когда нас разделяли сотни миль, я воображала себе самое худшее и все время боялась за тебя.

Теперь я узнала, что в действительности все гораздо страшнее. Дамастес, любимый мой, меня беспокоит, что ты очень миролюбивый человек.

Я удивленно поднял брови.

— Я что-то не понимаю. Не многие назовут миролюбивым того, кто избрал для себя военное поприще.

— И все же это так. Другой на твоем месте отправил бы в Ланвирн оба полка и приказал разрушить особняк до основания и не брать пленных: ни крестьян, ни господ.

— Император распорядился, чтобы Амбойна был схвачен живым.

— Император, хоть я и почитаю его почти как бога, — возразила Маран, — сам не полезет в логово чародея. Иногда, говоря словами моего отца, кровожадность является добродетелью.

— Бывает и такое, — согласился я. — Но только не в данном случае. Не сейчас. Я искренне верю, что пожар недовольства не затихает в Каллио потому, что мои предшественники чересчур поспешно хватались за меч и веревку.

Встав с кровати, Маран подошла к окну.

— Мы уже обо всем этом говорили, и не раз, — сказала она. — У меня нет ни малейшего желания снова ввязываться в спор. Особенно теперь, когда меньше чем через час ты должен меня покинуть.

Дамастес, иди ко мне. Давай займемся любовью. Дай мне вместе с семенем частицу своего мужества. И что-нибудь такое, о чем я буду вспоминать с радостью, пока ты будешь далеко.

На ней было простое шелковое платье. Быстро стащив его с себя через голову, Маран скинула нижнюю рубашку и улеглась на ближайший диван.

— Оставь свою тунику, — сказала она. — Я хочу отдаться солдату, чтобы навсегда запомнить, кто ты такой. Иди же ко мне, Дамастес, я тебя так хочу!

Через несколько минут я покинул нашу спальню. У дверей меня ждали невозмутимый Карьян и взбешенный посланник в ливрее с гербом принца-регента.

— Этот пустомеля говорит, что принц хочет вас видеть, — сказал Карьян. — Я ему сказал, что вы приказали вас не беспокоить. Он все равно хотел пройти, поэтому мне пришлось врезать ему как следует.

— Как ты смеешь! - прошипел посланник. — Я явился сюда по приказанию принца!

— Молчать! — рявкнул я. — Тебя прислал ко мне принц?

— Да. Да, разумеется. Как и говорил этот придурок.

— Тогда прекращай болтать и веди меня скорее к принцу Рейферну.

— Но разве вы никак не накажете этого... этого... Правильно прочтя выражение моего лица, посланник внезапно умолк и быстро засеменил ногами, стараясь не отстать от моих широких шагов.

— Я предупредил твоего домициуса, что желаю сопровождать тебя в этом походе, — сказал принц. — Он очень удивился, а потом ответил, что мне нужно поставить тебя в известность. — Рейферн поджал губы. — Порой мне кажется, что я управляю провинцией не больше последнего заключенного в подвалах этого чертова замка! Проклятие, я обещал брату делать все, что в моих силах, и я стараюсь! У меня нет желания быть павлином, сидящим на троне!

Принц сверкнул глазами, но я выдержал его взгляд. Странно, Рейферн не отвел глаза, а, наоборот, выпятил подбородок. Я увидел отблески той внутренней силы, которой был наделен с избытком его брат.

— Приношу свои извинения, ваше высочество, — искренне попросил я прощения. — Мы были настолько заняты, что не учли ваши чувства. Впредь такого не повторится.

— На самом деле я не слишком огорчен, — поспешил заверить меня принц. — Забудь об этом. Я всегда гордился тем, что правильно подбираю себе слуг и помощников и потом не вмешиваюсь в их дела.

Главное вот что: я хочу отправиться вместе с вами. Не беспокойся, я знаю, что полководец из меня аховый, поэтому не собираюсь тебе мешать. Но народ Каллио никогда не проникнется ко мне уважением, если я буду просиживать штаны в замке в окружении лизоблюдов, дураков и шлюх, в то время как делами за меня будут заниматься другие.

— Простите, ваше высочество..

— Молчи! — рявкнул Рейферн. — Трибун Дамастес, я сказал, что я замыслил, и я это сделаю Считай, ты получил приказ. Изволь его выполнять, или я кликну стражу и прикажу тебя арестовать!

Клянусь сморщенными яйцами Умара, в этом человеке тоже горел огонь!

— Ваше высочество, я не могу выполнить этот приказ, — сказал я. — Если хотите, арестовывайте меня, но я бы хотел объясниться.

— У меня нет желания выслушивать твои объяснения! Мой брат рассказывал, как ты однажды попытался отговорить его сопровождать тебя. Это случилось в том дерьмовом городишке на границе, где вас чуть не укокошили! Но брат настоял на своем и пошел с тобой. Сейчас я поступлю так же. Я хранил молчание.

— Ну?

— Я попросил у вас позволения объясниться. В противном случае поступайте так, как считаете нужным.

Краска отхлынула от лица Рейферна. Он с силой стукнул кулаком по столу.

— Ну хорошо, — наконец сказал он. — Я слушаю.

— Благодарю вас, мой господин. Тогда, в Сайане, ваш брат действительно настоял на том, чтобы сопровождать меня, и он был прав. Но нам предстояло иметь дело с магией, а он чародей. Сейчас все обстоит иначе.

— Пусть я не колдун, — сказал Рейферн. — Но я умею обращаться с мечом, трибун, и в седле сижу не хуже любого из твоих уланов. Разве ты не понимаешь, — в его голосе прозвучала мольба, — во имя Ирису, я должен чувствовать себя хоть на что-то способным! Тебе этого не понять. Лейш мой младший брат, и в детстве я о нем заботился.

Теперь все переменилось. Теперь вся сила у него, а я порой ощущаю себя бесполезным прихлебателем, которого держат скорее из жалости, чем за способности. Порой, — его голос понизился до шепота, — порой я задумываюсь, а не лучше было бы, если бы все осталось как прежде?

Едва не поддавшись состраданию, я все же решительно взял себя в руки.

— Ваше высочество, нам снова предстоит сразиться с чародеем. И с очень могущественным, которому известно все, что происходит в Полиситтарии. Я задам вам один вопрос, мой господин, и, прошу вас, ответьте на него искренне. А потом, если вы сочтете это разумным, мы вместе отправимся в поход.

Не кажется ли вам, что Джалон Амбойна практически тотчас же узнает о том, что принц Рейферн Тенедос, правитель Каллио, покинул свой дворец, причем никого не предупредив заранее, да еще в сопровождении отряда солдат? Не кажется ли вам, что это его по крайней мере насторожит, а может быть, он даже подготовит для нас какой-нибудь сюрприз?

Последовало долгое молчание. Наконец принц вздохнул, опустив голову. Я ощутил прилив облегчения — похоже, проницательность, позволявшая Рейферну быть удачливым купцом, на сей раз его не покинула.

— Ты прав, Дамастес, — неохотно признался он. — Но говорю эти слова, не испытывая к тебе теплых чувств. Я останусь в замке, как ты и хотел. Но не жди, что я просто улыбнусь и пожму плечами, забыв о своем минутном капризе. Я отвечаю за каждое свое слово. Можешь идти. Желаю тебе удачно поохотиться, трибун.

Не дожидаясь ответа, принц вышел, громко хлопнув дверью.

Подождав немного, я вышел следом за ним, погруженный в раздумья. Принц Рейферн оказался лучше, чем я о нем думал, и я в который раз напомнил себе не делать поспешных выводов. Возможно, император был прав, назначив своего брата принцем-регентом.

Мы выехали ближе к вечеру, небольшими группами по три-четыре человека. Впереди были штатские, за ними следовали солдаты, тоже переодевшиеся в темное гражданское платье и спрятавшие оружие. Ветреная, промозглая погода как нельзя лучше соответствовала нашему предприятию. Мы встретились в условленном месте, на холме в пяти милях за городом. Как только стемнело, мы спустились на пустынную в это время главную дорогу и направились к Ланвирну.

Мы впятером распластались в грязи на вершине холма, глядя на раскинувшийся внизу Ланвирн: капитан Ласта, Синаит, Кутулу, Карьян и я. Остальные спрятались в ветхой лачуге неподалеку. Только что рассвело. Мы ехали всю ночь, остановившись ненадолго лишь для того, чтобы подкрепиться сухим пайком, запивая еду вином из фляжек. Провидица Синаит хоть как-то скрасила эту убогую трапезу, прочтя над фляжками небольшое заклинание и нагрев их, поэтому мы продолжили путь, наполнив тела теплом.

Подобно Полиситтарии, Ланвирн был обнесен высокой крепостной стеной. Сама крепость представляла в плане квадрат. В углах и по обе стороны от ворот возвышались четырехугольные башни высотой по семьдесят пять футов. Небольшая речка, перегороженная запрудой, заполняла водой ров, выкопанный вдоль трех стен крепости; за четвертой простиралось непроходимое болото. Шло время, и за пределами крепостной стены, с другой стороны моста в три пролета, перекинутого от ворот через ров, образовался небольшой городок. Повсюду в раскисших от ливней полях копошились крестьяне; по грязным дорогам со скрипом тащились телеги. Если только это была не тщательно подстроенная ловушка, Джалон Амбойна не догадывался о нашем появлении.

Мы по очереди осмотрели раскинувшийся внизу замок. Над главной башней реял флаг, говоривший о том, что хозяева дома.

Синаит неуверенно предложила сотворить небольшое заклятие, но тут же заметила, что лучше этого не делать, чтобы Джалон ничего не почувствовал. Я согласился: мы справимся с чародеем грубой силой оружия.

Первым делом нам нужно проникнуть в крепость. Конечно, два-три человека смогли бы забраться по стене; мы захватили с собой веревки с крюками. Но нас-то интересовало нечто большее, чем фамильное серебро. У меня возник план. Подозвав к себе капитана Ласту, я указал ему место, где, на мой взгляд, Ланвирн был наиболее уязвим.

— Рискованно, — шепнул он. — Очень рискованно. Я так понимаю, нам придется ждать, пока кто-то откроет путь?

— Именно.

— Мм. Четыре — нет, шесть человек, — задумчиво произнес Ласта. — А остальные где спрячутся... в одном из этих сараев? В том, что ближе всего ко рву?

— Нет, — сказал я. — Лучше в другом. Не надо подходить слишком близко к мосту.

— Очень рискованно, — повторил Ласта. — Но ничего лучше я предложить не могу.

Переглянувшись, мы пожали плечами. Решение было принято.

Тоненький серп луны то и дело заслоняли мечущиеся по небу облака. Выбравшись из хлева, мы всемером проскользнули ко рву. Мы — это Свальбард, несший веревки, чтобы скрутить чародея, заткнуть ему рот и завязать глаза; другой такой же великан по имени Элфрик, один из людей Кутулу; двое лучников (Маных и мой давнишний боевой товарищ, лучший стрелок из всех, каких я только знал, улан Курти); Кутулу; я и, наконец, моя тень Карьян.

Все — кроме лучников — были вооружены мечами, но мы спрятали ножны за спиной. Мечи понадобятся нам тогда, когда мы проникнем в Ланвирн, но не раньше. По крайней мере, я на это надеялся. Главным нашим оружием были длинные кинжалы и мешочки с песком, призванные заставить умолкнуть всех, кто нам помешает. Мы с Карьяном захватили четырехдюймовые свинцовые болванки, которые, зажатые в кулаке, существенно увеличивают силу удара. При желании их можно также использовать в качестве метательного оружия: именно так я убил каллианского ландграфа Эллиаса Малебранша. Лучники обмотали тетивы луков лентами, чтобы они не зазвенели при выстреле.

На улицах городка было пустынно, и у запертых ворот замка не дежурили часовые. Однако в окнах башен рядом с воротами мерцали огни: значит, стража, не желая мокнуть под дождем, предпочитала нести службу в более уютной обстановке.

Бесшумно, пригибаясь, мелкими перебежками мы приблизились ко рву. Наполненный проточной водой реки, он не источал зловония болота, что свойственно большинству крепостных рвов, но вода в нем была ледяной. Я пошел первым. Не успел я сделать и полдюжины шагов, как дно резко ушло вниз, и я поплыл. Течение попыталось затянуть меня под мост, но я стал грести сильнее и добрался до первой опоры. Качаясь на волнах, ко мне приблизились еще шесть голов. Напор воды вжал нас в грубую каменную кладку.

Перебираясь от одной опоры к другой, мы наконец добрались до осклизлых кирпичных стен крепости. Трое проплыли в пролет на противоположную сторону моста, трое остались со мной. В стене прямо у поверхности воды имелся небольшой выступ, и мы присели на него, переводя дыхание.

Достав из-за пояса стальные колышки, я вбил их в щели в стене, используя вместо молотка свинцовую чушку. Свальбард подсадил меня, и я вбил новые колышки. Так мы продолжали до тех пор, пока у нас не была готова примитивная лестница почти до самого парапета моста. До меня доносились глухие удары, позвякивание и шарканье ног по камням, указывающие на то, что Кутулу со своими людьми делает то же самое.

Потом наступило ожидание. Онемевший от холода, я пытался разобраться, какая моя часть замерзла больше: верх, промокший насквозь и открытый пронизывающему ветру, или низ, остававшийся под водой. Наверное, мы так просидели час или два, хотя нам показалось, что это длилось целую вечность.

Наконец сквозь нежный шелест реки послышался топот копыт. Железные подковы зазвенели по камням моста. Всадники приблизились к воротам. Их было не меньше полудюжины, слишком много, чтобы мы могли с ними быстро расправиться. Из замка донесся окрик, прибывшие назвали пароль, и под аккомпанемент раздраженного ворчания заскрипела лебедка. Массивные ворота раскрылись, и всадники въехали в Ланвирн. Ворота захлопнулись, и снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды.

Прошло еще сколько-то времени, и мы снова услышали, как к замку приближаются всадники. На этот раз, судя по звукам, их было двое, от силы трое. Я полез наверх; Карьян и Свальбард последовали за мной. Опять послышался окрик, на который прибывшие ответили паролем. Отголоски крика еще не замерли в ночи, как я уже перекатился через парапет, сжимая в руке кинжал.

Всадников оказалось трое. Один еще сидел в седле; двое других спешились. Они стояли ко мне спиной, но услышали топот. Один из них, обернувшись, раскрыл рот от изумления, но тут эфес моего кинжала ударился о его ребра, а лезвие на пядь вылезло из спины. Второй собрался было крикнуть, но рухнул словно подкошенный, получив по голове мешочком с песком. Всадник, который еще оставался в седле, осадил коня, но кто-то схватил его за ногу, вырывая из седла, а Элфрик довел дело до конца: он навалился всем своим весом на упавшего, и в полумраке я разглядел, как его кинжал поднялся и опустился — один раз, другой, третий. Ворота начали открываться. Схватив створку обеими руками, Свальбард что есть силы рванул ее на себя, вытаскивая опешившего стражника на мост. Карьян оглушил часового мешочком с песком, и мы оказались внутри замка.

Из темноты появились Красные Уланы, и среди них провидица Синаит. Мы вбежали во двор замка. В чрево башни уходила винтовая лестница. С нее донесся грохот сапог — второй стражник спешил вниз. Курти натянул лук, и, как только стражник появился в дверях, тетива глухо загудела, выпуская стрелу. Пронзив стражнику горло насквозь, стрела звякнула стальным наконечником о камень стены.

Свальбард и Элфрик бросились вверх по лестнице. Их не было меньше минуты; затем они снова спустились вниз. Покачав головой, Свальбард показал пустые ладони. Дорога дальше была свободна.

Я подивился беспечности Амбойны. Неужели он был настолько уверен в своем колдовстве, что даже не мог себе представить, что кто-нибудь его отыщет?

— Кутулу, — спросил я, — дальше командовать будешь ты?

— Нет, — прошептал в ответ главный шпион империи. — Пусть предателя схватит военная власть. В этом случае у него будет меньше шансов подать протест на наши действия.

Я с восхищением посмотрел на человека, способного при таких обстоятельствах заботиться о юридических формальностях.

— Провидица, — обратился я к Синаит, — ты чувствуешь какие-нибудь ловушки?

— Не чувствую, — ответила та, и в ее голосе прозвучала тревога. — Или этот Амбойна гораздо более могущественный колдун, чем я полагала, и способен ставить заклятия, не поддающиеся обнаружению, или он невероятно самоуверен.

— Что ж, давай выясним, какое из этих предположений вернее, — усмехнулся я, давая своим людям знак двигаться вперед.

Огромными серыми крысами мы побежали по коридору к двустворчатым дверям, ведущим в крепость. Сделанные из толстых дубовых досок и окованные железом, они смогли бы выдержать удар приличного тарана. Но двери оказались незапертыми, и их никто не охранял. Выхватив мечи, мы побежали дальше.

В огромной зале смогли бы отпраздновать уборку урожая жители большой деревни, но сейчас за длинным столом сидело около дюжины мужчин и женщин, завершавших поздний ужин, вокруг которых суетилось такое же количество слуг.

Во главе стола сидел человек, которого я сразу же узнал, хотя никогда раньше не видел. Джалон Амбойна был копией своего отца. У него было лицо беззаботного мечтателя, поэта.

Рядом с ним сидела девушка лет четырнадцати, не больше, судя по всему, его сестра. Хами говорил Куту-Лу, что ее зовут Симея. Оба, сестра и брат, как и их гости, были в богатых одеждах.

— Джалон Амбойна, — крикнул я, — у меня есть приказ императора!

Служанка, испуганно взвизгнув, швырнула в Карьяна супницу. Тот ударом кулака сбил ее с ног. Выхватив меч, я побежал вокруг стола. Один из гостей вскочил с места, но я на бегу ударил его в висок свинцовой чушкой, зажатой в левой руке, и он упал на колени к своему соседу.

Кутулу бежал следом за мной. Еще один гость преградил ему дорогу своим стулом, размахивая столовым ножом. Перчаткой, утяжеленной песком, Кутулу ударил его в подбородок, и несчастный упал лицом в свою тарелку.

Седовласый господин, сидевший рядом с сестрой Амбойны, вскочил с места, выхватывая из ножен тонкую шпагу. Я сделал выпад, он его отразил и в свою очередь нанес рубящий удар. Отбив его шпагу, я, забыв о правилах приличия, бесцеремонно пнул его ногой в живот, а потом насадил на свой меч.

Но седовласый господин позволил Джалону Амбойне выиграть несколько секунд, а только это и требовалось колдуну. Когда между нами оставалось не больше десяти ярдов, из прозрачного воздуха возникла тень, превратившаяся в страшного воина, с которым я сражался в замке в Полиситтарии. На этот раз у него было по мечу в каждой руке, а глаза горели огнем.

Призрак обрушился на меня. Мне удалось парировать его удар, но я не смог удержать меч в руке. Тварь снова занесла над головой сверкающие клинки, и мне пришлось упасть на каменные плиты пола, уворачиваясь от них. Подобрав свой меч, я сделал кувырок назад и вскочил на ноги.

Прячась за чудовищем, Джалон Амбойна пятился в глубь залы, к лестнице. Я услышал, как он поспешно пробормотал слова заклинаний, и призрак снова пошел на меня в атаку.

Вдруг прилетевшая из ниоткуда стрела попала Амбойне в глаз. От резкого удара голова его дернулась назад. Пошатнувшись, он постоял немного, потом упал. Демон взвыл в смертельной агонии: вторая стрела торчала у него из глазницы.

Вскрикнув, Симея Амбойна бросилась к телу брата. Чудовище, призванное чародеем на помощь, исчезло, словно его не было и в помине.

— Всем оставаться на своих местах, — крикнул Кутулу. — Именем императора Лейша Тенедоса, вы все арестованы по обвинению в убийстве и государственной измене!

Послышались испуганные восклицания; кто-то попытался было схватиться за меч, но рухнул на пол, оглушенный Элфриком.

Я не обращал внимания ни на тех, чью трапезу мы нарушили своим внезапным появлением, ни на слуг, ворвавшихся в залу и нерешительно застывших на пороге, увидев труп своего господина.

У меня перед глазами было лишь распростертое на полу тело Джалона Амбойны и его сестра, опустившаяся в лужу крови и безмолвно причитающая над убитым.

Глава 5 МЕСТЬ

Труп Джалона Амбойны, привязанный к спине жеребца, привыкшего к запаху крови, мерно покачивался у меня за спиной. Лицо его, с зияющей раной на месте выбитого глаза, ничем не прикрытое, было выставлено на всеобщее обозрение, как и его связанные руки и ноги. Кроме того, в рот мертвому был засунут большой кляп, а легат Балк получил приказание пристально следить за трупом.

Так распорядилась провидица Синаит. После того как мы захватили замок Ланвирн, она прочла небольшое заклинание и установила, что заклятия Амбойны по-прежнему остались в силе, — ее магия не помогла, и провидица продолжала чувствовать присутствие злых чар.

— Это какая-то бессмыслица, — изумилась Синаит. — Амбойна мертв, значит, его магия должна была исчезнуть вместе с ним. Если только, конечно, он не был могущественным колдуном, обладавшим небывалой силой. Так что надо быть готовыми ко всему. Поэтому я хочу, чтобы мне сразу же дали знать, если труп подаст какие-то признаки возвращения к жизни.

Мы взяли в плен семь человек — тех, кто остался в живых после прерванного ужина, в том числе сестру Джалона. Хотя сейчас девочке еще не было и четырнадцати, уже чувствовалось, что ей суждено было стать ослепительной красавицей. Увы, не было никакой надежды на то, что Симея доживет до своего следующего дня рождения. Впрочем, и у остальных присутствовавших за столом в замке Ланвирн не было перспектив спокойно умереть в своей кровати. Возможно, у Джалона Амбойны просто собрались его приятели, чтобы обсудить весеннюю охоту. Но я сомневался, что правосудие, творимое принцем Рейферном под наблюдением его брата-императора, проявит хоть капельку милосердия. Мне не хотелось думать о том, что будет с Симеей, когда она попадет в руки к Йигерну и другим мясникам Кутулу.

Слуг Амбойны, даже тех, кто сражался против нас с оружием в руках, я отпустил на все четыре стороны. Кутулу пытался возражать, но я решительно заявил, что только очень плохой слуга не будет защищать своего господина, даже если тот и предатель.

Наши потери оказались минимальными: один улан сломал себе руку, а у двоих человек Кутулу были порезы.

Сам Кутулу ехал вместе с пленниками, тщательно к ним приглядываясь, определяя, кого следует допросить первым, кто окажется самым слабым. Симея бросила на него один взгляд, сверкнув ледяными зелеными глазами, и я почему-то почувствовал, что Кутулу ничего не добьется от нее.

Странно, я не ощущал эйфории от победы. Я пытался объяснить свое мрачное настроение серой дождливой погодой. Чтобы отделаться от невеселых мыслей, я начал извечный спор с Карьяном, заявив, что он произведен в уоррент-офицеры, и на этот раз, да будет свидетелем меч Исы, он получит свои лычки или же отправится обратно в полк Но Карьян, вместо того чтобы огрызнуться, лишь буркнул что-то нечленораздельное. Вероятно, отвратительная погода действовала не на меня одного.

Принц Рейферн сказал, что через два дня состоится открытое заседание военного трибунала. Граждане Каллио увидят, как быстро император Тенедос разбирается с теми, кто желает ему зла.

— Я бы предложил не торопиться, — своим обычным бесстрастным голосом произнес Кутулу.

— Почему? Я хочу, чтобы с этими свиньями расправились как можно скорее! — воскликнул принц, но тотчас же на его устах заиграла недобрая улыбка. — Приношу свои извинения, мой друг. Я сказал не подумав. Возможно, в заговоре участвовали и другие. Больше того, я в этом уверен.

— А я ни в чем не уверен, ваше высочество. Именно поэтому я и хочу прежде тщательно допросить пленных.

— Даю тебе полную свободу действий, — сказал Рейферн. — Можешь пользоваться любыми методами, которые сочтешь подходящими. Даже если... во время допросов мы потеряем некоторых пленных, я не буду на тебя гневаться.

— Не беспокойтесь, никто не умрет, — заверил его Кутулу. — Я им не позволю.

У меня по спине поползли мурашки.

— Ваше высочество, — спросил я, — а как быть с ландграфом Молисом Амбойной? Он уже возвратился в Полиситтарию?

— Нет. Но как только изменник вернется, он сразу же отправится в темницу к своим друзьям, — ответил принц. — Я очень огорчен, что приблизил к себе этого велеречивого подлеца. — Рейферн покачал головой. — Я полагал, что, когда я был торговцем, мне довелось повидать всяких мерзавцев. Но такого, как Амбойна, способного лгать, лгать, лгать... я не встречал! Наверное, он попытается убедить меня в том, что не имеет понятия о кознях своего сына — или же что он сам подпал под его влияние.

Но я обещаю вам, трибун Дамастес и Кутулу, что изменник понесет такое же суровое наказание, как остальные. Я еще не знаю, какую казнь для них выбрать. Однако можете не сомневаться, десять поколений каллианцев будут вздрагивать от ужаса, слушая рассказ о том, в каких мучениях умерли эти собаки!

— Я чувствую себя полной дурой! — пожаловалась Маран. — Переполненная тревогой, я соблазняю тебя перед тем, как ты отправишься в поход, словно нам не суждено больше свидеться, а ты возвращаешься назад, гордо гарцуя на коне, свалив всех злодеев в мешок!

— По крайней мере, соблазняла ты меня не зря.

— Ты просто огромный кусок вожделения, вот ты кто!

— Ну, я все же не такой большой, — ответил я, вращая глазами, словно сексуальный маньяк.

— Достаточно большой, — сказала Маран. И тотчас же у нее переменилось настроение. — Дамастес, быть может, нам стоит снова попробовать завести ребенка?

Когда мы поженились, Маран уже вынашивала под сердцем моего ребенка, но вскоре у нее случился выкидыш. Мы оба хотели детей и консультировались и у врачей, и у знахарей. Последний целитель, чьей помощью мы воспользовались, — он содрал с нас дороже всех — выразил сомнение, что у нас когда-нибудь будут дети. Он сказал, что выкидыш отнял у Маран способность к деторождению.

Я был расстроен, но не сокрушен. Избрав для себя военное поприще, я не сомневался, что умру на поле боя, поэтому продолжать наш род предстояло моим сестрам.

Но для Маран эта новость была ужасной. Я подозревал, что отец и братья требовали от нее наследника, но мы избегали разговоров на эту тему. Так или иначе, Маран сказала мне, что абсолютно не верит этому чародею. Колдунам свойственно ошибаться, а лично она не желает опускать руки.

— Разумеется, стоит, — согласился я. — Прямо сейчас?

— Фу, дурак! Я хотела сказать... ты сам все прекрасно понимаешь. Я разговаривала с провидицей; она считает, что ближайшие несколько дней будут идеальными для зачатия.

— Гм, — хмыкнул я. — В следующий раз ты пригласишь ее к нам в спальню, чтобы она давала советы, каким именно образом нам удовлетворять друг друга.

— Лично мне к этому не привыкать, — сказала Маран. Я вопросительно поднял брови; она ответила мне тем же. — Посмотрим, что ты скажешь, когда сегодня вечером придешь ко мне в спальню.

Выпрямившись, провидица Синаит покачала головой. Серое зеркало ртути оставалось непроницаемым.

— Опять ничего, — вздохнула Синаит. — И я просто чувствую, как кто-то блокирует все мои попытки.

Отчаявшись что-либо добиться от Чаши Ясновидения, я решил попробовать связаться с императором, попросив прочесть нужные заклинания опытного чародея.

— Так кто же нам мешает?

— Не знаю. Кто... или что... А может быть, все дело в расположении звезд, — печально усмехнулась Синаит.

Я понял, что она сама не верит своим словам.

Ближе к вечеру я решил проверить посты. Домициус Биканер получил приказ удвоить количество часовых; поскольку с минуты на минуту в столицу должен был возвратиться Молис Амбойна, я хотел быть уверен, что все пройдет без запинки. Старшим на дежурство заступал помощник Биканера, капитан Рестеннет; мы же с домициусом наблюдали за тем, как во дворе строился караул, рассеянно слушая знакомые слова команд.

Вдруг за воротами замка затрубили фанфары.

— Это возвращается Амбойна. Надо позаботиться о том, чтобы он от нас не улизнул, — сказа Биканер. — Капитан Рестеннет! Приготовьтесь арестовать изменника!

— Слушаюсь, сэр!

Покинув нашу цитадель, я проехал через внутренний двор главного замка к открытым воротам, у которых стояли два горниста, приготовившиеся трубить торжественный сигнал. Но вместо ландграфа и сопровождавших его людей принца-регента я увидел стройные ряды солдат в имперской форме, приближающихся к замку. Солдат было не меньше тысячи, целый полк. По-видимому, император пришел к выводу, что нам необходимы подкрепления, и направил в Каллио еще одну воинскую часть, хотя я не представлял себе, как ему удалось так быстро перебросить сюда такое количество солдат.

Я всмотрелся в сгущающиеся сумерки, стараясь рассмотреть значки на флажках, чтобы понять, какой это полк, но вдруг услышал крик. Ко мне бежала провидица Синаит, подобрав длинный подол платья.

— Нет! — кричала она. — Это враги! Это каллианцы!

Протерев глаза, я снова посмотрел на приближающихся солдат. Да нет же, Синаит ошибалась — я ясно видел знакомую форму. Впереди шли офицеры в парадных мундирах, подчиняясь равномерному ритму дюжины барабанщиков. Грянул военный оркестр, и я узнал имперский марш. Я повернулся к провидице, собираясь попрекнуть ее в том, что она не знает цвета имперских знамен, но она схватила меня за руку.

— Трите глаза что есть сил, — приказала Синаит, — до тех пор, пока не появятся слезы!

Поколебавшись, я подчинился. Она провела пальцем по моему лбу, судя по всему, рисуя какой-то символ, и начала петь:


Смотри пристально,

Смотри во все глаза.

Увидь правду,

Увидь то, что есть на самом деле,

Проникни взглядом

Сквозь покрывало.

Увидь правду,

Смотри пристально...


Мой взор затянуло пеленой. Я заморгал и вдруг отчетливо увидел, что вместо нумантийских войск к нам приближалась толпа каллианцев: горожан, ремесленников, крестьян, знати, вооруженных чем попало — начиная от лопат и кончая шпагами. По краям толпы шли люди в доспехах с мечами. Заговорщики, которых так опасался Кутулу, выбрали именно этот момент для всеобщего восстания!

Вместо имперского гимна толпа скандировала:

Смерть нумантийцам! Смерть их приспешникам! Убивайте всех, Убивайте всех, Убивайте всех до одного!

Во главе заговорщиков с высоко поднятым копьем ехал ландграф Молис Амбойна, кричавший громче всех. У него на копье трепетал маленький флажок. Приглядевшись, я узнал эти цвета, знакомые мне еще с времен гражданской войны, — это был флаг Чардин Шера!

— Закрыть ворота! — заорал я, бросаясь к лебедке. Один горнист, опешив, остался стоять на месте; другой побежал за мной.

— Синаит! — крикнул я. — Выводи уланов во двор! Провидица молнией пересекла двор и вбежала во двор крепости, криком подзывая домициуса Биканера. Я изо всех сил навалился на рычаг лебедки, и она медленно, неохотно, со скрипом пришла в движение.

— Помоги! — крикнул я горнисту.

Тот нажал на другой прочный деревянный рычаг и тотчас же пронзительно вскрикнул. Из его из груди торчала стрела. Корчась от боли, несчастный схватился за рану и рухнул на землю. Выхватив меч, я перерубил канат в руку толщиной, но было уже слишком поздно — волна нападавших хлынула в замок. Рядом со мной звякнуло о каменные плиты копье, затем другое, и я побежал в крепость к своим уланам.

Отделившийся от толпы человек бросился ко мне, размахивая алебардой. Резко обернувшись, я опустился на колено, выставив вперед меч, и нападавший с разбегу наскочил на лезвие. Отпихнув его ногой, я пригнулся, уворачиваясь еще от одного копья.

— Схватить его! — крикнул ландграф. — Это чертов трибун!

Побежав что есть духу, я проскочил в ворота, отделявшие нашу часть от остального замка. За мной бежала разъяренная толпа, жаждавшая крови. Во внутренний дворик крепости выбегали растерянные люди, похожие на муравьев, которых выгоняет из муравейника поток кипятка.

Убрав меч в ножны, я подобрал лук у убитого лучника и перебросил через плечо колчан. Положив стрелу на тетиву, я окинул взглядом толпу, выбрал в ней человека в богатых доспехах и, тщательно прицелившись, выстрелил. Стрела до половины вошла ему в живот, и он с криком забился в конвульсиях. Рядом со мной запели другие тетивы, и на каллианцев обрушился град стрел и дротиков. Мужчины и женщины падали на землю; кто оставался лежать неподвижно, кто корчился в судорогах. Но крики раненых, казалось, лишь еще больше раззадоривали нападавших. Отыскав взглядом Амбойну, я выстрелил в него, но промахнулся. Когда я достал из колчана вторую стрелу, предатель уже скрылся в толпе. Вместо него мне пришлось убить какого-то великана, громко отдававшего приказания.

В главный внутренний двор замка выбегали солдаты, с ходу вступавшие в бой. Одни были полностью облачены в доспехи, другие успели лишь схватить щиты и мечи. Я увидел в дверях принца Рейферна в заметной пурпурной тунике, с длинным мечом в руке, окруженного дюжиной солдат. Принц не раздумывая бросился в самую гущу сражения.

Но тут каллианцы навалились на нас, и я мог думать только о том, как первым убить того, кто пытается убить тебя. Кто-то замахнулся на меня цепом. Ткнув его в лицо луком, я пригнулся, уворачиваясь от удара, а затем толкнул плечом на двух его дружков. Это дало мне время выхватить меч. Уложив одного мятежника, я краем глаза заметил, как другой сделал выпад вилами. Я отпрянул назад, а крестьянин, ахнув, обернулся — Кутулу хладнокровно вынул кинжал у него из спины. Сам тайный агент был покрыт кровью, хлеставшей из рваной раны на боку.

Он что-то крикнул мне, но вдруг какая-то торговка с грязным лицом ударом дубинки повалила его на колени. Достав из-за пояса нож мясника, она собралась прикончить Кутулу, но тут мой меч отсек ей голову. Торговка рухнула на Кутулу, придавив его своим весом.

Нападавшие неудержимой приливной волной накатывались во двор замка. Сзади послышался громкий крик:

— Назад! Отойти назад и сомкнуть ряды!

Это был голос Биканера; другие офицеры подхватили его команду. Отбив выпад копьем, я уложил нападавшего и, схватив Кутулу за шиворот, потащил его назад к крепости. Трое каллианцев, заметив мое беспомощное положение, попытались было этим воспользоваться, но появившиеся из ниоткуда Карьян и еще один улан расправились с негодяями.

— Берегись!

Вслед за этим криком послышался скрежет железа, и стальная решетка, стремительно упав вниз, проткнула своими острыми зубцами огромную крестьянку, вооруженную ножницами для обрезки деревьев.

Следом за решеткой опустились окованные железом ворота, и наступила тишина. Но лишь временная; из внутреннего двора донеслись крики и стоны наших раненых. Снаружи им вторили завывания разъяренных нападавших.

Биканер машинально отер со лба кровь, вытекшую из огромной ссадины. Домициус никак не мог отдышаться; его меч был алым по самую рукоятку.

— Из цитадели в тот двор выходят окна, — начал Биканер. — Поставим туда лучников и отгоним негодяев от ворот. Потом укрепим ворота бревнами и...

— Нет, — резко оборвал его я. — Они прекрасно понимают, что мы в ловушке. Сначала они прикончат тех, кто остался в замке, а потом начнут осаду.

Подумав, Биканер мрачно кивнул.

— Да, так они и поступят.

— Поэтому, домициус, мы не пойдем у них на поводу. Оттащи раненых с дороги, и пусть солдаты готовятся к вылазке. Прямо сейчас. В пешем порядке, впереди пойдут уланы, затем гусары. Позаботься о том, чтобы у тех, кто пойдет в первых рядах, были по крайней мере доспехи. И мне будут нужны горнисты. Все, кого ты сможешь найти!

— Будет исполнено, сэр!

Нас окружили другие офицеры.

— Все слышали мой приказ, — сказал я. — Выполняйте!

Офицеры разбежались по своим отрядам.

Разбираться с ранеными прямо сейчас не было времени. Увидев Кутулу, лежащего без движения на каменных плитах, я воззвал к богам, чтобы его рана оказалась не смертельной. Нам здорово досталось. Человек тридцать — сорок лежали на земле; еще столько же раненых продолжали оставаться в строю. Превозмогая боль, они занимали свои места в боевом порядке. Вот когда сыграла свою роль беспощадная дисциплина полка, много времени находившегося на границе: солдат лишался права стонать и умирать.

Посмотрев наверх, я увидел на балконе Маран. Моя жена была в темных кожаных брюках и куртке; она держала в руке небольшой арбалет, из которого мы иногда ради забавы стреляли по мишеням. У нее за спиной стояла одна из горничных. Увидев, что я смотрю на нее, Маран помахала рукой и указала вниз. Я увидел каллианца, упавшего навзничь, с торчащей из горла короткой толстой стрелой. Отлично! Возможно, представители семейства Аграмонте порой бывают чересчур резки, но свои земли они завоевали благодаря своему мужеству и умению владеть мечом. А в жилах моей жены текла истинная кровь Аграмонте.

Меня отыскала провидица Синаит.

— Теперь нам все известно, — запыхавшись, сказала она.

Она была права. Магия, создавшая всеобщую иллюзию того, что каллианцы были нумантийскими солдатами, была творением рук могущественного колдуна. Уже не вызывало сомнений, что оба они — отец и сын — были чародеями, но сын в основном служил лишь прикрытием таланта своего отца. Заклинаниям Синаит и императора мешали не отголоски чар мертвого Микаэла Янтлуса, а козни живого мага, обитавшего среди нас.

Если мы сейчас погибнем, изменник Молис сможет продолжить свой маскарад, изображая безоговорочную преданность трону. Когда император лично двинется в Каллио, чтобы подавить восстание, он приблизит к себе Амбойну, сохранившего верность в час испытаний, и тот доведет до конца свой черный замысел.

Действительно, план был дьявольски хитрый. Если ландграф Молис сможет заслужить доверие Тенедоса, каллианцы обойдутся без посторонней помощи. Сейчас на карту были поставлены не только наши жизни: речь шла об императоре и всей Нумантии!

— Согласен, — ответил я. — Ты не можешь наложить на него какое-нибудь заклятие?

— Я уже приготовила парочку, — подтвердила Синаит. — Но, боюсь, его чары сильнее моих. Я бы предпочла подождать, чтобы он сделал шаг первым, а потом, поняв, что к чему, ответить ему контрзаклинанием.

— Делай, как считаешь нужным. Магия — не моя стихия.

Солдаты перестроились в боевой порядок, и я выбежал к ним.

— Уланы' Гусары! Противник нас обманул и теперь тешит себя надеждой, что мы в его руках. Но от нас зависит определить, кто попал в чей капкан!

— Солдаты! — крикнул я, обращаясь к тем, кто стоял у лебедки. — Поднимайте ворота! Горнисты! Трубите атаку!

В главном дворе замка царило безумное смятение. Из окружающих его зданий еще доносились крики и шум боя, а толпа, оставшаяся на улице, уже праздновала победу. Кто-то выкатил из винных погребов бочки, и нескольким из них уже вышибли донья. Одни каллианцы волокли кричащих полуобнаженных женщин, на ходу срывая с себя одежду, другие тащили тюки с награбленным.

И вдруг они увидели нас, тысячу отборных солдат, чей яростный боевой клич перекрыл звуки труб. Нам ответил вой изумления и страха. Мы врезались в толпу, кромсая противника мечами и топорами, осыпая его стрелами. Высыпавшие из замка каллианцы бросились кто куда: одни попытались спастись бегством, другие были готовы сражаться, и мы предоставили им такую возможность. Я отдал четкие приказания, и гусары окружили толпу со всех сторон. И мне показалось, что дело сделано.

Но тут я услышал какой-то странный звук, низкий и мелодичный, но отозвавшийся дрожью у меня в костях. Воздух озарился свечением, и Молис Амбойна, появившись из ниоткуда, вырос к небу на добрых пятьдесят футов. Ветер растрепал его волосы и бороду. Лицо ландграфа было забрызгано кровью, его руки превратились в когти хищного зверя. Перед нами был уже не благородный вельможа, а кровожадный, смертельно опасный колдун, более страшный, чем любой демон, которого он мог бы призвать на помощь. Его слова, произнесенные на незнакомом языке, громовым эхом отражались от стен, и мне показалось, что от этих звуков вот-вот начнут крошиться камни.

На колдуна обрушилась туча стрел, но все они пролетали сквозь него, не причиняя никакого вреда. А он, не обращая на них внимания, воздел руки к темнеющему небу, сгибая пальцы, и перед нами вдруг оказалась уже не толпа людей, а море извивающихся, шипящих змей. Они нахлынули на нас зелеными, коричневыми и черными волнами. Амбойна воспользовался тем же самым заклятием, с помощью которого уничтожил отряд легата Или. Я перерубил одну змею пополам, и она превратилась в окровавленный труп, но на меня уже ползли десятки, сотни других. Часть солдат продолжала сражаться, но остальные застыли в оцепенении, готовые обратиться в бегство. Кто-то падал, и в их тела тотчас же вгрызались острые змеиные клыки. Злорадно шипя, каллианцы наползали на нас.

Сзади послышался рев ветра. Я оглянулся, и у меня замерло сердце. Завершая наше уничтожение, Амбойна наслал второе заклятие. Во дворе крепости появилась другая фигура, такая же высокая, как и Амбойна. Но мне она показалась чем-то знакомой.

Когда я был еще совсем маленький, у нас в деревне, затерявшейся в джунглях провинции Симабу, жил ловец крыс. Эти серые твари частенько донимали нас, особенно в сезон дождей, когда, спасаясь от сырости, они приходили в лачуги крестьян и даже в дома местных землевладельцев. Ловец крыс знал несколько простых заклинаний, с помощью которых сводил крыс с ума, после чего они бежали к ближайшему пруду и топились в нем. Взрослые считали, что у него не все дома, и, возможно, были в чем-то правы, но для нас, для детей, он был настоящим героем. Ловец крыс всегда обращался с нами как с равными, к огромной нашей радости, уводил нас в джунгли, где просил сидеть спокойно и молчать, а сам начинал свистеть. Мы никогда не могли предугадать, какой зверь явится на его зов. Чаще всего приходил олень, один раз из соседнего ручья приполз крокодил, иногда прибегало семейство полевок или прилетала стая птиц, кружившихся над нами и рассаживавшихся среди нас, словно мы были их друзья. Ловец крыс строго-настрого запрещал нам трогать зверей, потому что человеческий запах сделает их изгоями среди собственных братьев и сестер. Но мы смотрели на них, запоминали, как они себя ведут, ибо все мы суть живые твари.

Так вот, сейчас я видел перед собой ловца крыс. Но как выяснилось позднее, всем предстали разные образы. Кто-то видел няньку, прогонявшую детские кошмары, другой — торговца, убившего собаку, напугавшую этого человека в детстве. Карьян утверждал, что это был крестьянин-сосед, выбежавший в поле и спасший его от разъяренного быка.

Мой ловец крыс поднял с земли одну змею, вдруг выросшую до трех футов в длину. При этом, казалось, он разом поднял всех змей. Ловец крыс подержал змею, глядя, как она злобно шипит и извивается, потом отбросил ее в сторону. Но гадина не упала на землю; она просто бесследно исчезла, а вместе с ней и все остальные, и каменные плиты двора стали чистыми.

Взревев от ярости, Амбойна начал водить руками, читая новое заклинание. Меня затошнило. В небе над головой столкнулись могучие ветры. Ловец крыс, пошатнувшись, схватился за бок, стараясь удержаться на ногах. Вздрогнув, словно от невидимого удара, он попятился назад, и уланы застонали: мы были обречены.

Но в это мгновение ловец крыс распрямил плечи и заговорил мягким голосом провидицы Синаит:


О коротышка,

Полный ненависти!

Ты не признаешь закона,

Ты служишь злу.

Есть ли кто-нибудь,

Кто замолвит за тебя слово?


Ловец крыс остановился, словно вслушиваясь в ответ, хотя я ничего не услышал. Затем он продолжал:


Умирающий голос,

Мертвый голос -

Это осталось в прошлом.

Нет никого, Жалкий коротышка.

Я спрашиваю Ахархела,

Но нет никого.

Ни Варума,

Ни Шахрийи,

Ни Джакини,

Ни Элиота,

Ни Воды,

Ни Огня,

Ни Земли,

Ни Воздуха.

Нет никого.

Нет никого, кроме Нее.

Я не могу называть Ее по имени.

Она встретит тебя с распростертыми объятиями,

Она укроет тебя,

Она примет тебя к себе,

Она вернет тебя на Колесо.


Ловец крыс взял ландграфа Молиса Амбойну двумя пальцами, и тот вдруг снова стал обычного размера. Воплощение Синаит поднесло каллианца к лицу, с любопытством разглядывая его, как будто перед ним было какое-то неизвестное насекомое. Амбойна ругался и вырывался, но ничего не мог поделать. Наконец ловец крыс презрительно бросил его. Но ландграф не растаял в воздухе; перевернувшись в полете несколько раз, он ударился о каменные плиты, и его тело лопнуло, словно перезрелая дыня.

Какое-то мгновение каллиоты стояли, затаив дыхание; наконец из сотен глоток вырвался стон отчаяния.

— В атаку! — крикнул я.

Мои нумантийцы бросились вперед, сметая все на своем пути. Лишь немногие из каллианцев пытались сопротивляться, да и то когда оказывались припертыми к стене. Большинство обратилось в беспорядочное бегство. Обезумевшие люди неслись, спотыкаясь и отталкивая друг друга. Мы убивали, убивали, убивали, пока наконец убивать уже было больше некого.

Я стоял в комнате, в которой никогда раньше не бывал, расположенной где-то в глубине замка, над трупом человека, пытавшегося защищаться с помощью сабли, но не имевшего понятия, как с ней обращаться, и не понимал, как я сюда попал. Убедившись, что мой противник мертв, я отправился назад в центральный двор.

Встретивший меня капитан Ласта, командир моих уланов, вытянулся в струнку.

— Замок полностью очищен, сэр.

— Хорошо, — сказал я. — Теперь мы должны найти принца Рейферна.

Ласта начал было что-то говорить, но осекся.

— Сэр, пойдемте со мной.

Труп принца Рейферна был распростерт на полу у входа в тронную залу. Возле его правой руки валялся меч, а вокруг лежали тела пятерых убитых каллианцев. Следом за мной подошли Синаит и домициус Биканер.

— Он храбро сражался и умер достойно для торговца, — заметил домициус.

— Он умер достойно, — поправил его я.

Но после случившейся катастрофы слова были бесполезны.

— Хорошо, — сказал император, выслушав мой доклад. Его голос звучал ровно, лицо, глядевшее на меня из Чаши Ясновидения, оставалось спокойным. — Ты будешь замещать принца-регента.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Вопрос о том, можно ли было спасти жизнь моего брата, отложим на будущее. Я пришлю тебе дальнейшие строгие и четкие указания, а также войска, чтобы обеспечить их выполнение.

Но три задачи требуют незамедлительного решения. Во-первых, ты сказал, что, воспользовавшись всеобщим смятением, дочь Амбойны и остальные, захваченные в логове сына этого ублюдка-изменника, бежали. Я хочу, чтобы их всех поймали и предали смерти. Я определю способ казни и сообщу о нем через того, кого пришлю на смену Кутулу. Надеюсь, мой верный страж будет жить?

— По крайней мере, так меня заверила провидица Синаит. От раны в голову он все еще находится в бреду, но со временем обязательно поправится. А ножевое ранение залечивается с помощью заклинания.

— Береги Кутулу как зеницу ока, — сказал император. — Как только он сможет тронуться в путь, пусть немедленно возвращается в Никею. Лучшие знахари страны позаботятся о том, чтобы его выздоровление было полным и как можно более быстрым.

А теперь вернемся к этим подлым каллианцам. Они сделали мне очень больно, и я хочу дать им понять всю глубину их проступка. Пусть твои отряды правосудия вновь пройдут по провинции. Они будут усилены пехотными подразделениями, которые прибудут в Каллио со дня на день. Я хочу, чтобы в каждом селении, в каждой деревне были казнены по два самых уважаемых человека. Если этих людей не удастся найти или каллианцы откажутся выдавать их, вместо них будут казнены по двадцать мужчин и женщин, а деревню предадут огню.

И последний приказ касается Полиситтарии, города, где свили свое логово змеи. Полиситтария перестанет существовать. Я пришлю специальный отряд рабочих, чтобы от города не осталось камня на камне. Земля будет перепахана и посыпана солью.

Каждый десятый житель будет казнен. Один из каждых десяти — мужчина, женщина или ребенок — будет убит. Способ казни не имеет значения. Всех остальных продадут в рабство. Ни одна семья не должна остаться ненаказанной. Те, кого раньше знали как жителей Полиситтарии, будут рассеяны по всем уголкам моего королевства, а их имена, как и название их родины, будут забыты.

Таковы мои приказания, трибун Дамастес а'Симабу. Приступай к выполнению.

Я предвидел, что император захочет наказать мятежную провинцию, но не ожидал от него такой жестокости. Я сделал глубокий вдох, собираясь с силами.

— Нет, мой император, я их не выполню.

— Что? — голос Тенедоса напомнил шипение разъяренной гадины.

— Эти приказания противоречат законам богов и людей. Я не могу подчиниться.

— Ты дал мне клятву в верности!

— Дал, — подтвердил я. — Девиз моей семьи: «Мы служим верно». Но ваши приказания исходят не от головы, а от сердца и по сути своей есть зло. А мой долг — по возможности хранить вас от зла. Вы сами давали клятву править мудро, на благо своего народа и не быть жестоким с подданными. После того как вы произнесли эти слова, я сам возложил вам на голову корону.

— Трибун, ты забываешься! Я император!

— Да, вы император, - сказал я. — Я подчинюсь любой вашей прихоти, даже если вы прикажете мне покончить с собой. Но эти приказания я выполнять не буду. Прошу прощения, ваше величество.

На висках императора забились жилки, а сжатые губы побелели.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Раз ты отказываешься мне повиноваться, я найду кого-нибудь более послушного. Ты освобожден от всех своих обязанностей, трибун Дамастес а'Симабу; я приказываю тебе немедленно возвращаться в Никею. Ты больше не имеешь права отдавать распоряжения никому из тех, кто был у тебя в подчинении. Это понятно?

— Так точно, мой государь.

Император еще раз пристально посмотрел на меня, и его черные глаза сверкнули демоническим огнем. Затем изображение в Чаше Ясновидения исчезло.

Со мной все было кончено.

Глава 6 ВОДЯНОЙ ДВОРЕЦ

Соблазнительно расхохотавшись, нимфа нырнула в бурлящий бассейн. Подплыв к каскадам водопада, она взобралась по низвергающимся потокам воды, словно по лестнице. Нимфа была очень красивая, совершенно обнаженная, с длинными золотистыми волосами. У нее было лицо Маран. Поднявшись к вершине водопада, нимфа перешла на едва различимый выступ скалы, поросший мхом, и, игриво поманив меня пальцем, скрылась в своей пещере.

Эту нимфу, точнее сотворенный колдовством образ высотой около фута, подарила мне Маран в ознаменование того, что мы прожили вместе два года, сезон и сорок два дня. Я спросил, в честь чего праздник, а она ответила: «Так просто». Мне показалось, праздновать так просто - это замечательно, и родилась новая традиция.

Я сидел на каменной скамье, не обращая внимания на надоедливую изморось, нависшую над садом. Весьма непристойные ужимки нимфы, никогда не повторяющиеся, как правило, меня веселили. Но сейчас ничто не могло поднять мое настроение, остававшееся мрачным и пустым, как погода.

Мы покинули Полиситтарию через пять дней после того, как я был отстранен от должности, — как только Синаит пришла к выводу, что Кутулу сможет перенести долгое путешествие.

До прибытия смены мои обязанности, а также обязанности принца-регента должен был исполнять домициус Биканер. Он дважды пытался заговорить о том, что произошло, но я ему не отвечал. Мы оба были солдатами, принесшими присягу. Домициус приказал Красным Уланам сопровождать нас с Маран, а также нашу свиту до самой Никеи. По прибытии в столицу я терял право как на телохранителей, так и на свиту, выделенную мне императором. Однако Карьян заявил, что, несмотря ни на что, останется со мной. Я пытался убедить его, что это невозможно: он числился в списках Юрейских Уланов и должен был вернуться в полк, к своей обычной службе.

— Я свое слово сказал и повторять не буду, — твердо произнес Карьян. — Солдатом ли, дезертиром — я останусь с вами. Мне наплевать.

И снова решение нашел Биканер. Карьян был отряжен ко мне для «выполнения специальных поручений».

Тело принца Рейферна, обработанное бальзамирующим заклинанием, было обернуто в черные шелка. Траурный катафалк ехал во главе нашей колонны, следом за дозором. За ним двигался экипаж, в котором везли еще не оправившегося от ран Кутулу.

Я хотел уехать скромно, без торжественного прощания, но это оказалось невозможно. 17-й Юрейский Уланский полк и 10-й Гусарский полк в парадной форме выстроились во внутреннем дворе замка, и, когда мы с Маран появились на крыльце, нас встретили торжествующими криками, словно была одержана важная победа. Солдаты долго не могли успокоиться.

Сглотнув подступивший к горлу комок, я подошел к домициусу Биканеру. Мне казалось, что сейчас должны были прозвучать торжественные возгласы в честь императора. Поджав губы, тот кивнул и отдал соответствующее приказание. Солдаты повиновались, однако в их криках не было искренности.

Наши кареты и повозки направились к городским воротам. Улицы Полиситтарии словно вымерли. Каллианцы прятались по домам, предчувствуя неизбежную расправу.

Быстроходный пакетбот «Таулер», на борту которого мне приходилось бывать в лучшие времена, ожидал нас в Энтотто. Вместо обычных пестрых флажков на нем были подняты черные траурные знамена. Мы были единственными пассажирами. Как только тело принца Рейферна было внесено на борт, «Таулер» поднял паруса и взял курс на север, спускаясь по реке Латане к Никее.

У причала в Никее тело брата императора встречала скорбная процессия. Вся столица была одета в траур. А что касается нас с Маран — мы оказались никому не нужны. Не было ни посланника от императора, ни почетного караула, полагающегося трибуну, ни друзей, которых, как нам казалось, у нас было много.

В городе у нас было два дворца: один у самого берега реки, принадлежащий Маран, — подарок от семейства Аграмонте к ее первому замужеству, и огромный Водяной Дворец, пожалованный мне Тенедосом после того, как я возложил на его чело императорскую корону. Я собирался обосноваться в загородном особняке, но Маран решительно покачала головой.

— Ни в коем случае, — сказала она. — Возможно, кто-то считает, что мы опозорены, но мерзавцы не посмеют отобрать у нас подарок императора! Мы отправляемся в Водяной Дворец!

Я не стал обращать ее внимание на то, что одним из «мерзавцев» является сам император Тенедос, — Маран сама это прекрасно знала. Какое имело значение, что она предпочитала думать иначе?

На улицах столицы было непривычно пустынно. Все таверны были закрыты; редкие прохожие торопились укрыться в домах. Вообще Никея — город красок, смеха и музыки. Но сейчас она была не похожа на себя.

Раз скорбел император Тенедос, все королевство должно было быть в трауре.

Сперва, когда мы только приехали в Водяной Дворец, мне показалось, что Маран была права. Многочисленные слуги встретили нас как героев, вернувшихся с победой. Если кто-то и слышал о том, что я впал в немилость, то не подавал виду. Но через несколько дней я пришел к выводу, что Маран совершила ошибку.

Водяной Дворец имеет чудовищные размеры. Он был построен для того, чтобы в нем развлекался Совет Десяти. Вода из протекающей поблизости реки Латаны закачивалась насосами в искусственное озеро, устроенное на вершине соседнего холма, а затем стекала сотней с лишним ручейков, струй и потоков, низвергаясь водопадами, взмывая вверх из фонтанов, и наконец заканчивала свой путь в прудах, окруженных обширными садами Эти сады были засажены самыми разнообразными травами, кустами и деревьями, привезенными отовсюду, начиная с высокогорных джунглей на границе со Спорными Землями и до оранжерейных орхидей из Гермонассы и речных растений Никейской дельты. Растения, чужие для наших мест, поддерживались с помощью магических заклинаний, убеждавших их, что они находятся в своих родных краях. Повсюду в тенистых аллеях и на открытых лужайках стояли скульптуры всех стилей и направлений, от величественных изваяний богов до непристойностей, от которых глаза лезли на лоб.

Во дворце постоянно толпились разодетые дамы и кавалеры из высших слоев нумантийского общества, жаждущие мир посмотреть и себя показать. Но сейчас он казался пустынным. На извивающихся между деревьями дорожках можно было изредка наткнуться на слугу или садовника, поддерживающего в садах безукоризненный порядок. Безлюдный в хмурую осеннюю погоду, огромный дворец был идеальным местом для того, чтобы предаваться грусти.

Если быть честным, Маран приходилось гораздо хуже, чем мне. Скучая в бескрайних поместьях Аграмонте, она приехала в Никею в поисках знаний, свободы и новых мыслей. Поскольку ее семейство принадлежало к самым древним родам Нумантии, а Маран обладала как ослепительной красотой, так и незаурядным умом, скоро о ней заговорила вся столица. Но сейчас никто не навещал нас в Водяном Дворце, а когда она сама отправлялась в гости, то или хозяев не оказывалось дома — по крайней мере, так докладывали слуги, — или визиты проходили в атмосфере неловкости и были краткими. Даже лучшая подруга Маран, Амиэль Кальведон, тоже, по слухам, покинула столицу, перебравшись вместе с супругом в одно из поместий на берегу Латаны. Жена высказала предположение, что Амиэль, прознав о нашей опале, отвернулась от нас подобно остальным. Я ответил, что этого не может быть: Амиэль живет сама по себе, не обращая внимания на то, что говорят и делают окружающие. Но, по-моему, я не переубедил Маран.

Отчасти я разделял ее боль, и не только из чувства солидарности. Я сам был огорчен подозрительным отсутствием своих былых боевых друзей. Порой мне приходили мысли, как долго нам суждено оставаться в этом сером мире за гранью существования. Сезон? Год? Вечность?

Высунувшись из своей пещеры, нимфа улыбнулась. Улыбнувшись в ответ, я вдруг ощутил, что промок насквозь. У меня за спиной послышался смех — не соблазнительные колокольчики нимфы, а резкий скрежещущий хохот. Вскочив на ноги, я схватился было за меч, которого не было. Но тут из-за большого декоративного папоротника вышел смуглый мужчина. Его борода была всклокочена, непокорные кудри торчали во все стороны, а нос, кривой от рождения, впоследствии был еще больше обезображен в бесчисленных драках. Одет он был как разбойник с большой дороги. На боку у него висел меч в ножнах, а рядом — большой кинжал.

— А, симабуанец, — проворчал мужчина. — Сидишь тут, предаваясь жалости к самому себе, да? Поделом тебе, черт побери, — не доверяй королям и прочему дерьму.

Это был Йонг, наверное старейший из трибунов. Уроженец Кейта, он был наемным солдатом, охранявшим наше посольство в Сайане. Там я и провидец Тенедос познакомились с ним. Подобно большинству хиллменов, Йонг был прирожденным убийцей, но, в отличие от многих, он умел командовать и, что очень важно, подчиняться.

— Я слышал, все твои собратья по оружию наложили в штаны от страха. Ни у кого не хватило смелости заглянуть к тебе в гости. Они боятся, как бы император, усомнившись в их верности, не нашлепал им по заднице, а? Давным-давно я как-то сказал, что хочу узнать больше о чести. Но сейчас, наверное, я уже узнал все, чему можно было научиться в Нумантии. Наверное, пришла пора возвращаться в родные горы. А ты что скажешь, симабуанец? Может, лучше бросить все это дерьмо, повернуться к Нумантии задницей и стать хорошим воином в моей шайке?

Йонг избрал для себя нелегкий путь узнать, что такое честь. Он отступал вместе с нами во время того страшного бегства из Сайаны, потом занимался тем-сем в Никее вместе с такими же сомнительными дружками до тех пор, пока не началось восстание Товиети и не взбунтовалась провинция Каллио. Вот тогда оказались востребованы его своеобразные дарования. Йонг возглавил штурмовые отряды, постоянно беспокоившие противника. Вскоре он был произведен в генералы, а затем, после победы над Чардин Шером, Тенедос провозгласил его одним из первых трибунов.

Высокое положение нисколько не повлияло на его характер. Как и положено трибуну, Йонг получил дворец, но отказался от подарка, не желая никому показывать, что он чем-то связан с этим проклятым тропическим болотом, именуемым Никеей. По его словам, рано или поздно ему все равно предстояло вернуться в горы. Йонг жил в казармах вместе со своими солдатами, но проводил под крышей так же мало времени, как и они. Штурмовые отряды не знали покоя: если они не ловили каких-нибудь бандитов, то участвовали в стычках на границе.

Во время своих редких непродолжительных пребываний в Никее Йонг попадал из одного скандала в другой. Почему от этого с виду неотесанного мужлана женщины буквально сходили с ума, ответить не мог никто — в том числе и несчастные мужья, отцы и братья. Йонг не меньше десятка раз сражался на дуэлях и за все это время не получил ни одной серьезной раны. Теперь уже никто не осмеливался мешать ему в любовных похождениях. Никейцы предпочитали рога погребальному костру. Если бы Йонг не был лучшим из лучших, его бы уже давно разжаловали. Но он оставался на военной службе и продолжал занимать самые высокие должности.

Улыбка на моем лице, вызванная проделками нимфы, растянулась шире. Как всегда, я был рад видеть своего друга.

— Ты часом не пьян?

— Дамастес, ты же прекрасно знаешь, что я никогда не пьянею. Я просто пью.

— Как ты попал во дворец? Он ведь охраняется.

— Охраняется? Я мог бы напялить розовую рубаху и подойти к воротам, трубя в горн и колотя в барабан, но даже в этом случае совиные глазки твоих стражников меня бы не заметили. Охраняется! У тебя крыша поехала. Тебе нужно срочно выпить!

Проводив Йонга в одну из библиотек, я попросил его подождать. Он плюхнулся в кожаное кресло, не заботясь о том, не испачкает ли чего-нибудь его мокрый и грязный мундир, и предложил мне лучше приказать принести бутылку, ибо всем известно, что хиллмены становятся очень нервными, если их лишают простых удовольствий. Я спросил, не желает ли он умыться и переодеться.

— Зачем? — радостно прыснул Йонг. — Я в этом году уже ходил в баню.

Я понял, что вечер обещает быть длинным.

Отыскав Маран, я спросил у нее, не хочет ли она к нам присоединиться, заранее зная ответ. Жена нашла какие-то вежливые отговорки. И дело было не в том, что Маран недолюбливала Йонга, — по-моему, он ее просто пугал. Обычно в обществе военных она чувствовала себя спокойно. Но, как я уже говорил, Йонг принадлежал к породе простых убийц. В конце концов Маран согласилась, по крайней мере, зайти поздороваться.

Эриван, мой мажордом, принес запечатанную бутылку любимого напитка Йонга — чистого бренди из кожуры винограда, который делали только в провинции Варан. Я, как всегда, довольствовался бутылкой холодной минеральной воды. Слуга принес поднос с маринованными овощами, несколькими сортами оливок, брынзой и острыми специями.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Йонг проворчал:

— Дамастес, мне не по душе то, что сейчас происходит.

— Я сам от этого не в восторге, — согласился я.

— Все понимают, что ты был прав. Не удивляйся. Разумеется, о случившемся в Каллио говорит вся армия, и не только. Давно уже в столице не было такой темы для сплетен. По-моему, император спятил. Наверное, он теперь в состоянии думать только о том, что ему никак не удается обзавестись наследником престола.

— Ты поосторожнее, — предостерег его я, прекрасно зная, что по крайней мере один, а то и несколько моих слуг были шпионами Кутулу.

— Мочиться я хотел на осторожность! Я говорю, что император ведет себя так, словно растерял остатки своих мозгов и думает задницей, — и готов повторить это ему в лицо!

Йонг говорил правду.

— Полный идиот, — продолжал он, — или первобытный варвар, спустившийся с гор. Вроде ахима Ферганы. Кстати, тебе известно, что мерзавец до сих пор сидит на троне в Сайане?

Фергана, правитель Кейта, удерживал власть с помощью хитрости и жестокости. Именно он выгнал нас из своей столицы, заставив пройти дорогой смерти через Сулемское ущелье.

От Йонга не укрылся блеск моих глаз.

— Задумайся, это работа для дюжины, максимум двух дюжин крепких ребят, — сказал он. — Император даже не узнает о том, что ты куда-то отлучался. Почему бы нам с тобой не набрать надежных людей и не проскользнуть через границу, чтобы нанести визит Фергане? Во-первых, мы расквитаемся с ним за давнишние долги, а там как знать — может быть, захватим его земли. И разве не будет большим ударом для этого мелкого чародеишки, которому ты служишь, что ему придется разговаривать с тобой на равных, как с другим суверенным монархом? — Йонг невесело заржал. — Симабуанец, не смотри на меня такими глазами. Знаю, что ты будешь хранить верность присяге, даже если Тенедос на веки вечные оставит тебя гнить в этом болоте, которое ты считаешь дворцом.

Поднявшись с кресла, Йонг отломил ломоть брынзы и запихал его себе в рот, снова наполняя кубок.

— Я уже говорил: Дамастес, мне не по душе то, что здесь происходит, и речь идет не только о том, как относится к тебе император.

— А в чем дело? Что у вас тут случилось? В последнее время я был очень занят.

— Тебе следовало бы взглянуть на самодовольных павлинов, которыми кишмя кишит двор Тенедоса. Мне никогда не доводилось видеть такое огромное количество разодетых бездельников, озабоченных только тем, как бы лизнуть императору задницу, запустив при этом руку в его казну. Но больше всего меня тревожит то, что это им удается.

Мне вспомнилось, что Кутулу говорил приблизительно то же самое.

— И это еще не все, — продолжал Йонг. — Посмотри на армию. Ты встречался с новыми военачальниками? Например, с Нильтом Сафдуром, получившим твою конницу? Дурак и пустобрех, который не сможет справиться с самой смирной кобылой. Тенедос приближает к себе офицера, отличившегося лишь победой над шайкой бандитов, и производит его в генералы. Что хуже, из числа этого сброда он назначил не меньше десятка новых трибунов, а то и больше. Я на них плюю, но для них это лишь божья роса. Дамастес, эти люди не такие, как мы.

Под «мы» подразумевались первые шестеро, назначенные императором трибунами после разгрома Чардин Шера: я; Йонг; Эрн, которого я не очень-то любил за его честолюбие, но уважал за способности; Кириллос Линергес, выслужившийся из рядовых, а потом бросивший военную службу и ставший торговцем; Мерсия Петре, не понимающий шуток строгий педант, автор реорганизации армии, позволившей Тенедосу одержать победу над каллианскими повстанцами и получить корону; и Мирус Ле Балафре, драчун, пьяница, отличный фехтовальщик и храбрейший из храбрых.

В последующие годы трибунами стали многие другие; одних я хорошо знал лично, других только понаслышке.

— Чего он хочет добиться? Найти работу для золотых дел мастеров? — жаловался Йонг. Он понизил голос до шепота. — Боюсь, Тенедос готовится отправиться на войну, и ему нужны те, кто с криками «Вперед!» бросится в бой.

— Полагаю, мы оба прекрасно понимаем, — после некоторой паузы все так же тихо продолжал Йонг, — с кем нам придется воевать. — Он передернул плечами, и его лицо исказилось от ужаса. — По ту сторону гор, за Кейтом, простирается бесконечный Майсир. В его бескрайних лесах запросто затеряется вся провинция Дара.

Болота кишат тварями, о которых мы даже не слышали, — и нет недостатка в чародеях, способных повелевать этими тварями. Равнины уходят к самому горизонту, такому далекому, что начинают болеть глаза. Боюсь, если именно туда обращен взор императора, мы обречены.

Надеюсь, мне удалось сдержаться и не выдать себя, потому что я отчетливо помнил слова Тенедоса: «Судьба Нумантии находится за Спорными Землями».

Взяв оливку, Йонг покрутил ее в пальцах и положил назад. Вместо этого он осушил свой кубок.

— Помнишь ли ты, Дамастес, — вдруг произнес он, казалось, без всякой связи с предыдущим, — как после Дабормиды я завалился к тебе в шатер, пьяный в стельку?

Разумеется, я помнил.

— Помнишь ли ты, что я сказал? Я подозревал, и сказал об этом, что моих людей бросили на верную смерть. Зачем, я не знал тогда — и не знаю сейчас.

— Да.

— Задумайся над этим, Дамастес, — внезапно помрачнел Йонг. — Если мы двинемся в поход на юг, в необъятные владения этого короля, как там его?..

— Байрана.

— Черт с ним... если мы пойдем на него войной, что случится?

— Тенедос станет повелителем обоих государств, — уверенно заявил я.

— Возможно, — согласился Йонг. — Но где окажемся мы с тобой? Боюсь, от нас останутся одни кости, забытые всеми, обглоданные волками.

Мое сердце обдало тоскливым холодом. Я деланно рассмеялся.

— Каким еще может быть удел солдата?

— Особенно, — усмехнулся Йонг, — настолько глупого, что он верит королям или провидцам. Вдвойне глупого, если он верит человеку, совместившему в себе оба этих качества!

— Йонг, я хочу искренне поблагодарить тебя за то, что ты наведался ко мне в гости и так меня развеселил, — язвительно заметил я.

Прежде чем Йонг успел что-либо ответить, раздался стук в дверь, и в библиотеку вошла Маран.

— А, красавица, — приветствовал ее уроженец Кейта. — Графиня, вы появились в самый подходящий момент.

— У вас кончился бренди, и вам наверняка хочется еще.

— Ну, пока не кончился, но дно уже видно. Но вы пришли вовремя. Нам пора поговорить о чем-нибудь другом, кроме как о войнах и тому подобном, и, надеюсь, вы будете направлять беседу в нужное русло.

Маран недоверчиво посмотрела на него, не в силах определить, не пытается ли он над ней подшутить, но поняла, что Йонг совершенно серьезен. Вызвав Эривана, она распорядилась насчет новой бутылки бренди и добавила:

— И принеси бутылку варанского зеленого, весеннего урожая. — От нее не укрылся мой недоуменный взгляд. — Поскольку мои знакомые не считают нужным навещать нас, Дамастес, придется мне обхаживать твоих. Йонг, по-моему, нам пора перейти на «ты».

— Ага! Отлично, Маран. Ты совершенно права, что ищешь себе таких друзей, как я. Мы не только очаровательны и красивы; нам можно полностью доверять.

Маран улыбнулась.

— До меня доходили разные слухи.

— В основном лживые. Должен вам сказать, графи... Маран, хиллмену можно доверять во всем и всегда, если только в дело не замешаны женщина, резвый скакун, честь или просто скука. Вот тогда никто не сможет сказать наперед, чего от нас ждать.

Маран звонко рассмеялась, и я поймал себя на мысли, что вот уже несколько дней не слышал этих счастливых серебристых переливов.

Через два дня к нам в гости приехала Амиэль. Как выяснилось, она действительно была в отъезде, и все страхи Маран оказались безосновательными. Графиня Кальведон, моя ровесница, отличалась необыкновенной красотой — высокая, ладно скроенная, с упругими мышцами танцовщицы и черными волосами, ниспадающими на плечи. Бросившись друг другу на шею, подруги залились слезами. Я благоразумно удалился в библиотеку, поскольку, подобно большинству мужчин, недостаточно понимал женщин и не обладал мастерством разрешать их проблемы.

Но в тот вечер мне удалось выяснить, в чем дело. Амиэль покидала на время Никею, чтобы решить одну проблему: Пелсо, ее муж, завел себе любовницу. Признаться, я был весьма озадачен, поскольку в браке супруги особенно не стесняли друг друга и ложились в постель с каждым, кто им приглянулся, не испытывая никаких угрызений совести Но, как объяснила мне Маран, взаимопонимание Кальведонов было основано на уговоре: любовников можно было выбирать каких угодно, не допуская, однако, в отношениях сердечной привязанности. Пелсо нарушил это соглашение, безумно влюбившись в свою очередную пассию. Эта девушка оказалась сестрой главы приморской провинции Бала-Гиссар, находящейся на дальнем западе. Она была не замужем, а родословная ее нисколько не уступала графам Кальведон.

Амиэль и Пелсо провели вместе две недели. Тучи сгущались, и наконец грянула яростная ссора. Пелсо вернулся в Никею и направился прямиком домой к своей возлюбленной. Подруги попытались обратить случившееся в шутку, убеждая друг друга, что блудный муж вскоре обязательно одумается, и поспешили сменить тему разговора. Большую часть времени, пока Амиэль была у нас в гостях, они обсуждали, как лучше отомстить никейским ублюдкам, отвернувшимся от Маран. Я не мог ими не восхищаться: на меня всегда производят огромное впечатление люди, способные забыть о собственных проблемах, чтобы помочь ближнему.

Вскоре Амиэль стала у нас частым гостем. Нередко она оставалась в Водяном Дворце на ночь. Я был искренне рад, поскольку возобновившаяся дружба, казалось, улучшала настроение Маран. Так или иначе, к моей жене снова вернулась улыбка, а ее задорный смех звучал все чаще и чаще.

— Будь я проклят, если, подобно вам, пущу труса к себе в дом, — проворчал трибун Мирус Ле Балафре.

— Едва ли вас можно назвать этим обидным словом, сэр.

Ле Балафре прибыл в Водяной Дворец в карете, как нельзя лучше соответствовавшей его характеру: практичном просторном экипаже на высоких колесах, но только украшенном позолотой и эмалью. Он приехал вместе со своей супругой Нечией, тихой некрасивой женщиной маленького роста, которую запросто можно было принять за продавщицу тканей на городской ярмарке.

Ле Балафре лично повязал мне через плечо ленту, символ моего чина, когда я был произведен в домициусы и назначен командиром 17-го Корейского Уланского полка. Этот храбрый и талантливый генерал командовал правым крылом нашей армии во время Каллианской войны, а затем возглавлял экспедиционный корпус, действовавший против неугомонных грабителей-хиллменов.

— И все же я трус, — продолжал Ле Балафре. — Вы вернулись в Никею, хромая и со свернутыми знаменами, император не обращает на вас никакого внимания, а я? Я слушаю своих проклятых богами советников, твердящих, что навестить вас было бы неразумно, так как этим можно прогневать императора. Пошел он к черту, этот император, мать его! Я его слуга, но не раб, черт побери!

Маран опешила.

— Мирус, — с мягким укором произнесла его жена. — В приличном обществе так не выражаются.

— К тому же такие слова могут быть опасными, — добавил я, пытаясь сдержать улыбку.

Мне вспомнились резкие высказывания Йонга, сделанные несколько дней назад. Похоже, лучшие слуги императора не преуспели в искусстве подобострастно гнуть спины.

— Опасными? Ха! В своей жизни я меньше всего думал о безопасности. Ну что, молодой трибун, так и будем стоять на пороге? Раз я не трус, приглашайте же нас в дом!

Через несколько минут мы уже сидели в одном из соляриев, выходящем на небольшой пруд, подернутый рябью, а суетящиеся слуги обносили нас карамелью и чаем из трав. Пока Маран болтала с женой Ле Балафре, захватившей с собой рукоделие, трибун отвел меня в сторону.

— Дамастес, как я уже говорил, мне стыдно. Принимаете ли вы мои извинения?

— В чем вы провинились? — солгал я. — Я просто решил, вы были заняты.

— Да, я был занят, — подтвердил Ле Балафре. Он умолк, дожидаясь ухода слуг. — Мы все очень заняты. Император увеличивает численность гарнизонов в Юрее и Чалте; а полсезона назад он отправил вашего друга Петре обследовать ущелье, ведущее в Кейт.

Это объясняло, почему я до сих пор не видел Мерсию, — наверное, я был единственным другом угрюмого стратега. И я не сомневался, что ему было глубоко наплевать, кто у кого в милости.

— У нас пять миллионов человек уже призваны в армию или готовятся принести присягу.

Я присвистнул. Это вдвое превосходило те силы, которыми мы располагали в разгар гражданской войны в Каллио.

— Но все же позвольте мне вернуться к тому, о чем я уже говорил, — продолжал Ле Балафре. — К вопросу о трусости. Мне совсем не нравится, что я так долго не решался приехать к вам. Наша армия переменилась, Дамастес. Она стала такой... такой политизированной, черт возьми! Теперь мы не столько солдаты, сколько болтуны-ораторы!

Перебрав в уме свои поручения за последние восемь лет, я пришел к выводу, что лишь немногие из них действительно имели отношение к настоящей войне, хотя большинство оканчивалось большим кровопролитием. Но пахарь всегда последним замечает весенние цветы.

— Вы правы, — согласился я. — Но я не вижу, как армия может быть не политизированной.

— Я вас не понимаю.

— Ведь это мы возвели Тенедоса на престол, не так ли?

— Пусть лучше он, чем те придурки, что распускали нюни до него!

— Не возражаю, — сказал я, понятия не имея, куда иду, поскольку политика всегда оставалась для меня неразрешимой загадкой. — Но, Мирус, боюсь, мы потеряли политическую девственность, оставшись после сражения в Ургоне и поддержав императора в борьбе против Совета Десяти.

— Возможно, вы правы, — неохотно согласился Ле Балафре.

— Уверен в этом. И еще одно. Я помню, какой была армия до Тенедоса. Когда грянуло восстание Товиети, я служил в Никее в одной из отборных частей, пригодных только для парадов. Вспомните, тогда в первую очередь имело значение, начищен ли у тебя шлем и в каких отношениях ты с каким-нибудь толстозадым аристократом. Боевые качества никого не интересовали! Не забыли, как армия выступала в поход, а наши генералы тащили в обозе своих шлюх, лакеев, слуг, поваров и цирюльников? Подумайте, как сильно мы изменились с тех пор.

— По-моему, вы плохо представляете себе, до чего опустилась наша армия сейчас, — угрюмо буркнул Ле Балафре. — По крайней мере, части, расквартированные в Никее.

Разумеется, это была правда.

— Все вернулось на круги своя, к тому, что было раньше. Парады и смотры устраиваются все чаще, все больше и больше солдат умеют только надраивать до блеска шлемы и щелкать каблуками, стоя на карауле у входов в многочисленные имперские канцелярии, не нуждающиеся в охране. В последнее время наш император проникся страстью к блеску и мишуре. — Ле Балафре помолчал. — И на это чутко среагировали облепившие его прохвосты.

— И еще одно, — продолжал он, — внимательно глядя на меня. — Известно ли вам, что после того, как император сместил вас за неповиновение, он предложил мне вашу должность в Каллио? Знаете, что я ему ответил? Я сказал, что вы поступили совершенно правильно, а у меня тоже нет ни малейшего желания становиться мясником. Конечно, он может назначить меня на эту должность, но ему придется сразу же искать мне замену, если я получу такой же приказ. Император залился краской, а потом приказал мне возвращаться к исполнению своих обязанностей.

— И кто же в конце концов получил этот раскаленный уголек?

— Не военный. Главный шпион императора Кутулу, к превеликому сожалению, полностью оправившийся от ран, предложил императору некоего Лани, заведовавшего полицией Никеи. По слухам, этот Лани отправился в Каллио, получив совершенно иной приказ Ему предписано искать пути к примирению, а не безжалостно расправляться со всеми, кто попадется под руку Любопытно, кто открыл глаза нашему императору? Уж конечно, не Кутулу, черт бы его побрал! Но кто?

Я никогда не замечал за главным тайным агентом императора ни тени милосердия.

— В любом случае, — сказал Ле Балафре, — вы особенно не переживайте Наш император не дурак; рано или поздно он достанет свою голову из задницы и поймет, что вы спасли его от него самого.

— Очень на это надеюсь, — искренне заверил я храбреца-трибуна.

В этот момент Маран радостно вскрикнула. Мы с Ле Балафре поспешили посмотреть, в чем дело. На коленях у Нечии лежал диск размером с две ладони. Но это была не застывшая картинка, а живой лесной пейзаж. Я увидел крохотного тигра, скрывающегося в кустах, трех газелей, мирно щиплющих траву и не подозревающих о подкрадывающейся смерти. Присмотревшись внимательнее, я разглядел крохотных обезьян, молчаливо следящих за разворачивающейся драмой, и услышал щебет невидимых птиц.

— Я... я могу продержать заклятие еще пару секунд, — сказала Нечия.

И вдруг у нее в руках остались лишь пяльцы с натянутым куском коричневой ткани. На материи были выведены таинственные символы, а между ними виднелись кусочки волос, шерсти и листьев.

— Это новая игрушка, — сказала Нечия. — Наш сын — странствующий священник, и он присылает нам разные диковинки. Он написал, что видел нечто подобное во время своих путешествий, и прислал клочок шерсти тигра, зацепившийся за колючки, волосы обезьян, землю из-под дерева, о которое терлись газели, цветы и так далее.

Я был поражен.

— Это напомнило мне то, что я видел в детстве в джунглях своего Симабу, — сказал я, внезапно охваченный тоской по родине.

— Когда я научусь управлять отдельными маленькими заклятиями, — продолжала Нечия, — я наложу общее заклятие на всю картинку, и тогда ее можно будет повесить на стену. Запечатленная на ней сцена будет повторяться снова и снова. У меня уже есть уличные сценки, потом виды реки, лодок, но сейчас я впервые попыталась изобразить то, чего сама не видела. Естественно, — серьезно добавила она, — тигру не видать газели. Обезьяны поднимут тревогу, и они убегут. Тигр порычит на обезьян и уйдет несолоно хлебавши.

Я снова подивился на Нечию, которую никак нельзя было принять за супругу трибуна; на сына Ле Балафре, о котором я впервые услышал, но если бы и слышал раньше, то ни за что бы не подумал, что он может быть странствующим священником, живущим подаяниями. Воистину все мы не те, кем кажемся.

Гости засиделись у нас допоздна, но разговор дальше велся на отвлеченные темы. Проводив чету Ле Балафре, я позволил себе искорку надежды, что старый трибун прав и мое изгнание не будет продолжаться вечно.

Один гость задержался у нас во дворце совсем недолго. Молодой домициус по имени Оббия Трошю навестил меня, сказав, что служил под моим началом капитаном в сражении при Дабормиде. Я вынужден был признаться, что совершенно его не помню. Меня всегда восхищали великие полководцы, которые, как гласит история, останавливали на улице прохожего, узнав в нем рядового, с кем двадцать лет назад во время похода ели из одного котла. Я восхищался, но не верил, что такое возможно...

Так или иначе, я пригласил этого Трошю к себе в кабинет. Таинственно оглядевшись по сторонам, молодой домициус плотно прикрыл дверь.

— Я решил нанести вам визит, трибун Дамастес, потому что просто взбешен тем, как с вами обошелся император.

— Император?

Трошю утвердительно кивнул.

— Сэр, — холодно произнес я, — я считаю, ни вы, ни я не вправе подвергать сомнению поступки императора. Мы оба принесли присягу.

— Сэр, не сочтите мои слова за дерзость, но вы все же оспорили приказ Тенедоса, разве не так?

Я промолчал. Трошю был прав.

— Я пришел к вам от имени группы... скажем так, от группы обеспокоенных граждан, — продолжал он. — Некоторые из них служат в армии, другие входят в число самых светлых умов Никеи и всей Нумантии. Мы пристально следили за тем, что происходило с вами.

— Это еще с какой целью? — спросил я, чувствуя неприятный холодок.

— Разумеется, мы всецело преданы императору; мы были в числе первых, кто поздравил его, когда он взошел на престол Но нас все больше и больше тревожат события последних двух лет.

— Вот как?

— Временами начинает казаться, что политика императора определена не так четко, как раньше, и претворяется в жизнь весьма нерешительно.

— Я ничего подобного не замечал, — ответил я, вспоминая, как быстро отреагировал Тенедос на события в Каллио.

— Ну разумеется, — поспешил загладить резкость своих слов Трошю. — Вы были его разящей правой рукой, постоянно находились в гуще событий. Но когда отходишь от повседневных забот, появляется возможность увидеть происходящее как бы со стороны.

— Верно, — согласился я.

— Группа, чьи интересы я представляю, считает, что ей пора предложить свои услуги императору. Мы надеемся, что он прислушается к нашим советам. Не надо забывать старинную пословицу, гласящую, что ум хорошо, а два лучше.

— Есть и другая про семерых нянек и дитя без глаза, — возразил я.

— По-моему, в нашем случае это исключено, — смутился Трошю.

— А чем я могу быть полезен этой группе великих мыслителей? — насмешливо поинтересовался я.

— Если честно, — взволнованно произнес Трошю, — среди нас почти нет известных людей, мы почти не появляемся на широкой публике. Мы понимаем, что толпе нужен свой идол — кого она будет уважать, за кем пойдет. И вот тут вы могли бы послужить Нумантии.

Его слова меня заинтересовали, но я сохранял на лице безучастное выражение.

— Позвольте в таком случае задать еще один вопрос, — сказал я. — Предположим, ваша группа предложит какие-то действия, а император с вами решительно не согласится. Что тогда?

— Надеюсь, у нас окажется достаточно мужества, чтобы, подобно вам, настоять на том, что, по нашему разумению, будет исключительно во благо Нумантии. И здесь на нашей стороне будет то преимущество, что нас много. Вы были героем-одиночкой, и император с легкостью от вас отмахнулся. Но если ему придется иметь дело с десятком, с сотней решительных людей...

Я вскочил. Во мне бурлила ярость, но я постарался сдержаться, впрочем, не слишком успешно.

— Домициус, придержите язык. Позвольте еще раз напомнить о том, что вы принесли присягу. Вы предлагаете мне подлость. Смысл нашей жизни состоит в том, чтобы служить императору. Не «давать советы» и не ставить ему палки в колеса, если у него появятся какие-то собственные мысли. От ваших слов попахивает изменой; ваше поведение бесчестно. Я вынужден попросить вас немедленно покинуть мой дом и впредь больше не осквернять его своим присутствием.

Возможно, мне следовало бы сообщить соответствующим органам о вас и вашей группе. Впрочем, я вряд ли опущусь до этого, потому что глубоко презираю доносительство. К тому же я не считаю, что ваша горстка глупцов угрожает империи и императору. Больше всего вы напоминаете мне тех сопливых беспомощных бездельников, свергнутых Тенедосом с моей помощью, — чем я очень горжусь.

А теперь убирайтесь отсюда, или я прикажу слугам вышвырнуть вас за дверь!

Как это ни странно, Трошю отнесся к моим словам совершенно спокойно. Встав, он поклонился и не спеша удалился. Дав своему гневу улечься, я отправился к Маран и рассказал ей о неожиданном госте. Она взорвалась, и мне пришлось ее успокаивать. К тому же своей яростью она и во мне разбудила задремавший было гнев.

— Мерзкая крыса! Надо немедленно связаться с подручными Кутулу и донести на этого домициуса, которому моча в голову ударила, и его полоумных дружков! У императора хватает забот и без их козней!

Несмотря на благородное происхождение и соответствующее воспитание, моя жена умеет ругаться не хуже заправского солдафона. Я повторил ей то, что сказал незваному посетителю насчет своего отношения к стукачам.

Маран поджала губы.

— Знаю. Я сама ненавижу наушничество. Но в данном случае речь идет об императоре! — Вдруг она, высвободившись из моих объятий, посмотрела на меня как-то странно. — Дамастес, мне только что пришла в голову одна мысль. Возможно, очень глупая. Я выскажу ее медленно, чтобы ты не разозлился. Так вот, слушай. Сейчас император страшно зол на тебя, верно? Возможно, он даже начал сомневаться в твоей преданности.

Она умолкла, судя по всему, ожидая от меня вспышки негодования.

— Продолжай, — только и сказал я.

— Похоже, тебе пришли в голову те же мысли. Итак, если бы я была императором и у меня имелся бы такой человек, как Змея, Которая Никогда Не Спит — по слухам, насовавший своих соглядатаев во все таверны, кабаки и притоны Нумантии, да еще позаботившийся о том, чтобы за каждым шпионом присматривал другой, — так вот, быть может, я попросила бы его проверить, нельзя ли подтолкнуть моего опального трибуна на какую-нибудь глупость?

— Например, предложить ему примкнуть к несуществующему заговору? — спросил я.

— Быть может, заговор действительно существует, но только для того, чтобы лучше следить за потенциальными изменниками? — уточнила Маран.

Я покачал головой, выражая не столько несогласие, сколько растерянность.

— Не знаю, Маран. Право, не знаю.

— И я не знаю. Но Лейш Тенедос и Кутулу достаточно хитры, чтобы устроить тебе такую проверку.

— И все же как нам быть? Даже если этот Трошю подсадная утка, сама идея доносительства мне претит.

— Нам надо хорошенько подумать, — сказала Маран.

Но мы были избавлены от этой необходимости. На следующий день Кутулу лично пожаловал к нам в гости.

Он стеснялся еще больше обычного и сидел, забившись в угол экипажа, крепко вцепившись в обернутый бумагой пакет. Маран провела его в зеленый кабинет и сказала, что присоединится к нам позже. Это был условный сигнал: в зеленом кабинете имелся тайный альков, куда можно было проникнуть из соседней комнаты. Я или Маран пользовались им, когда хотели услышать то, что в нашем присутствии сказано бы не было.

Кутулу отказался от угощений, заявив, что заглянул ко мне лишь на несколько минут.

— Насколько я вижу, твои раны зажили, — сказал я.

— Да, по крайней мере, затянулись, — подтвердил Кутулу. — Правда, в боку до сих пор что-то болит. Но голова вернулась в рабочее состояние. Долгое время я то и дело проваливался в облака тумана. Теперь я не могу точно вспомнить, что со мной было, о чем я говорил. Полагаю... надеюсь... больше такого не повторится. Моя память, способность складывать вместе разрозненные детали — это мой единственный настоящий талант.

Наверное, точнее было бы назвать это словом «оружие».

— Всякое может быть, — осторожно произнес я. — Большинство людей заблуждаются, считая, что удар по голове лишь на время лишает человека сознания. На самом деле требуется довольно много времени, чтобы полностью прийти в себя.

— Кто меня оглушил?

— Какая-то женщина, попытавшаяся затем перерезать тебе горло.

— Надеюсь, ты с ней расправился.

— Если быть точным, снес ей голову с плеч.

— Хорошо. А я все не мог успокоиться, гадал, что со мной произошло. Мне рассказали, что ты перетащил меня в цитадель, но никто не знал, что сталось с тем, кто на меня напал. Собственно говоря, за этим я и пришел к тебе, — продолжал Кутулу. — Для того чтобы снова поблагодарить тебя за то, что ты спас мне жизнь. По-моему, это уже входит в привычку.

Я был изумлен.

— Кутулу, ты начинаешь шутить?

— А? Да. Наверное, я только что сострил, правда? Не выдержав, я рассмеялся вслух. На лице Кутулу появилась и тотчас же исчезла мимолетная улыбка.

— В любом случае, — успокоившись, сказал я, — мне очень приятно снова видеть тебя. Но я удивлен, что ты приехал ко мне.

— Почему? Ты один из немногих моих друзей. Мне ужасно неудобно, что из-за раны я столько времени не мог к тебе выбраться. Не понимаю, чему ты удивлен.

— Ну, во-первых, теперь император обо мне не слишком лестного мнения.

— И что с того? Я не сомневаюсь — кстати, как и император, — что ты ничем не угрожаешь его власти, несмотря на некоторые расхождения во взглядах по поводу положения дел в Каллио.

— Не думаю, что Тенедос обрадуется, узнав о твоем посещении человека, попавшего в немилость.

— Возможно, ты прав. Но император правит, исходя не из минутных капризов. Как только он успокоится и взглянет на случившееся с точки зрения логики, все встанет на свои места.

— Что ж, в таком случае... — Помолчав, я сменил тему разговора. — Император по-прежнему заставляет тебя гоняться за пока что призрачными майсирицами?

Нахмурившись, Кутулу кивнул.

— Удалось ли тебе найти доказательства злокозненных планов короля Байрана?

— Нет. Но император продолжает упорствовать в своих подозрениях. — Кутулу покачал головой. — Получается, я только что опроверг свои собственные слова насчет точки зрения логики?

— Как ты однажды выразился, мысли императора движутся путями, которые нам не дано постичь, — сказал я.

— Вот как? Я так говорил? — Кутулу замялся. — Знаешь, на самом деле я навестил тебя по другой, более важной причине. И хотя разговор будет не слишком-то приятным, полагаю, твоя жена должна знать то, что я сейчас собираюсь сказать.

Я направился к двери.

— Не трудись, — едва заметно усмехнулся Кутулу. — Я сам ее позову.

Подойдя к картине, изображающей водопад, за которой находился глазок, он громко произнес, обращаясь к ней:

— Графиня Аграмонте, не соблаговолите ли присоединиться к нам?

Ошеломленная Маран громко вскрикнула. Я залился краской. Лицо моей жены, вошедшей в кабинет через минуту, было похоже на свеклу.

Кутулу покачал головой.

— Почему вы смущаетесь — это выше моего понимания. Что такого в том, что вы имеете и используете подобное приспособление? На вашем месте я поступил бы так же.

— Потому что, — с трудом вымолвила Маран, — подслушивать считается верхом неприличия.

— Только не в моем мире, — поправил ее Кутулу. — Не в моей профессии. Так или иначе, — продолжал он, — мне не известно, говорил ли вам Дамастес о том, что наши друзья Товиети снова зашевелились.

— Нет... Постойте-ка, говорил, — вдруг вспомнила Маран. — Еще когда мы были в Каллио. Но я не придала его словам никакого значения. Мы... если не ошибаюсь, у нас тогда были более неотложные дела.

— Что ж, Товиети действительно подняли голову — еще до того, как император направил меня в Полиситтарию, — сказал Кутулу. — Если честно, их активность постоянно возрастает. Вот что в первую очередь беспокоит императора. Он приказал мне отложить в сторону все остальные дела и полностью сосредоточиться на последователях этого страшного культа. Первым делом я должен узнать, не получают ли Товиети деньги из Майсира.

Опять этот Майсир! От Кутулу не укрылось выражение моего лица.

— Император хочет знать, не заказывает ли сейчас музыку король Байран, как в свое время это делал Чардин Шер. Кстати, все, что я сейчас говорю, не должно выйти за пределы этой комнаты. Пока что у меня нет никаких доказательств. Но с точки зрения логики все сходится.

— Не понимаю, какое нам до этого дело, — заметил я.

— Две недели назад мы арестовали вожака ячейки. Эта женщина знала о структуре организации и ее планах больше, чем все, кого я допрашивал раньше. Она рассказала, что наступательная политика Товиети сосредоточена в двух основных направлениях. Первое, имеющее дальний прицел, заключается в продолжении террора в надежде, что император закрутит гайки и примет карательные законы. Это пробудит гнев самых широких слоев населения, что, в свою очередь, приведет к усилению репрессий — и так будет продолжаться до тех пор, пока чаша терпения не переполнится и не начнется новое массовое восстание.

Вторым направлением, призванным решить непосредственные задачи, является физическое устранение приближенных императора, но не всех, а лишь некоторых. Я пытался выбить из этой женщины имена предполагаемых жертв, но она ответила, что этот план еще находится в стадии обсуждения. Однако у нее вырвалась фраза, что целями Товиети станут, цитирую дословно, «люди вроде этого проклятого богами золотоволосого дьявола Дамастеса Прекрасного, один раз уже нанесшего нам сокрушительный удар, а затем помогшего императору расправиться с Тхаком. В первую очередь мы расправимся с ним и — да простит меня графиня — с его стервой-женой».

— Но... но почему? Мы здесь ни при чем! Чем, например, виновата я? — спросила Маран, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Быть может, потому, что вы лучше, богаче, умнее их? Не знаю. Почему чернь ненавидит тех, кто стоит над ней?

— Вовсе не обязательно, — возразил я, вспоминая крестьян, рядом с которыми рос и трудился бок о бок еще мальчишкой.

— У моих родителей была торговая лавка, и я не помню, чтобы нас кто-нибудь ненавидел или мы сами кого-то ненавидели, — задумчиво произнес Кутулу. — Но это к делу не относится. Я счел своим долгом вас предупредить. Лично мне очень хотелось бы, Дамастес, чтобы император пересмотрел свое отношение к тебе и вернул Красных Уланов. Если что, оборонять этот дворец будет очень нелегко.

— У нас есть стража.

Кутулу начал было что-то говорить, но я покачал головой.

— Так или иначе, будьте осторожны — это относится к обоим, — сказал Кутулу, поднимаясь с кресла. Только теперь он вспомнил, что продолжает сжимать пакет. — Ах да, это подарок. Для вас двоих. Нет, пожалуйста, разверните его после моего ухода.

Казалось, маленький человечек торопится уйти. Мы проводили его до дверей. Как оказалось, Кутулу приехал в сопровождении лишь двух стражников.

— Кутулу, — заметил я, — наверное, мне тоже следует тебя предостеречь. Ты для этих безумцев еще более желанная цель, чем я.

— Естественно, — безмятежно согласился он. — Но кто знает, как я выгляжу? Кто помнит меня в лицо?

— Еще один вопрос, — сказал я. — Тебе когда-нибудь приходилось слышать о некоем домициусе Оббии Трошю?

И я описал своего вчерашнего гостя.

Кутулу наморщил лоб, погружаясь в раздумья.

— Нет, — наконец решительно заявил он. — Никогда. А я должен его знать?

— Нет, — сухо произнес я. — Не должен, если ты сам этого не хочешь.

Кутулу не стал спрашивать у меня разъяснений и забрался в экипаж.

— Мне у тебя очень понравилось, — сказал он на прощание. — Быть может, когда-нибудь, если император сочтет возможным...

Неоконченная фраза повисла в воздухе. Кучер тронул поводья, и экипаж загромыхал по извилистой улочке.

— Странный человечек, ты не находишь? — сказала Маран.

— Очень странный, — согласился я. — Ну что, давай посмотрим, что такой может преподнести в подарок?

Развернув бумагу, мы увидели дорогую резную деревянную шкатулку. В ней лежала дюжина кусков мыла, благоухающих разными ароматами.

— Вот это да! — воскликнула Маран. — Он что, совсем не знает правил приличия? Насколько мне известно, за подобные оскорбления вызывают на дуэль!

— Кто бросит вызов Змее, Которая Никогда Не Спит? — спросил я. — К тому же, как знать, быть может, он прав и нам давно стоит принять ванну.

Маран пристально посмотрела на меня.

— Сэр, подозреваю, вами движут какие-то корыстные цели.

Я сделал круглые глаза, притворяясь невинным младенцем.

В одном из самых уединенных закутков Водяного Дворца находится каскад водопадов, ручьев и запруд, пересекающий зеленые влажные лужайки. В одних прудах вода ледяная, над другими в прохладном вечернем воздухе висели клубы пара. Все они были подсвечены изнутри разноцветными лампами в стеклянных колпаках, опущенных под воду.

— Почему ты хочешь начать здесь, а не в тепле? — недовольно спросила Маран. — Тут же жуткий холод!

— Сибаритка! Ты всегда ищешь самый легкий путь?

— Естественно.

На Маран был тонкий хлопчатобумажный халат. Я обернул торс полотенцем.

— Ах, любимый, ты у меня такой аскет, — томно произнесла она. — У меня груди скоро льдом покроются, а у тебя нет ничего, кроме полотенца. — Маран распахнула халат, и я увидел, что ее темно-бурые соски действительно затвердели и торчат. — Вот видишь?

Быстро нагнувшись, я укусил ее за сосок. Вскрикнув, Маран достала из кармана халата один из кусков мыла, подаренных Кутулу. По ее приказу горничная проделала в нем отверстие и пропустила шелковый шнурок.

— Итак, грязное создание, тебе придется потрудиться, чтобы принять ванну.

С этими словами она прыгнула в пруд и тотчас же вынырнула на поверхность.

— Черт, да здесь еще холоднее, чем на берегу, — жалобно вскрикнула Маран.

Я нырнул к ней. Вода оказалась холодной, просто ледяной, такой, какая течет в горных ручьях Юрея. Вынырнув, я отфыркался и стал равномерными гребками приближаться к Маран.

— Ага, я разгадала твой предательский замысел! — воскликнула она и скрылась под водой.

Я нырнул и последовал за ней, ориентируясь на пену и пузыри, поднятые ее ногами. Но когда я уже приготовился поймать Маран за щиколотку, до меня дошло, что она заманила меня к водопаду. Сильное течение увлекло меня, и, пролетев вниз футов пять, я упал в другой пруд, вода в котором была теплой.

Опустившись до самого дна, я лениво поплыл к поверхности. Маран лежала на спине, глядя на ночное небо, усыпанное холодными бриллиантами звезд. Над горячей водой белыми извивающимися змейками поднимался пар.

— Мне кажется... по большому счету... наш мир не так уж и плох, — тихо произнесла Маран.

— Могло быть и хуже, — согласился я.

— Как ты думаешь, мы правильно поступаем? — спросила она.

— Нет, но сейчас мы займемся тем, чем нужно.

— Я серьезно. Быть может, мы напрасно безвылазно торчим тут с тех пор, как вернулись из Каллио, и дуемся на весь свет?

— В том же самом меня обвинил Йонг. У тебя есть какие-нибудь предложения?

— На следующей неделе начинается Сезон Бурь. Не устроить ли нам грандиозный бал? Пригласить всех и вся — в том числе и императора?

Я задумался.

— Не знаю. Но это единственный способ перенести боевые действия на территорию противника.

— В таком случае, давай попробуем. Какие же все-таки глупые эти военные, — добавила Маран. — Не могут найти других сравнений, кроме того как лучше протыкать друг друга мечами.

— Неправда. У меня для этого есть кое-что поинтереснее меча.

— О?

Маран подплыла ко мне, и мы начали целоваться, сначала по-дружески, но вскоре наши языки переплелись. Наконец я оторвался от нее и, подплыв к торчащей из пруда скале, взобрался на нее так, чтобы вода доходила до середины груди. Маран лениво приблизилась и положила голову мне на плечо, качаясь на волнах.

— Порой мы обращаем слишком много внимания на окружающий мир, — прошептал я.

— Знаю. Я тебя люблю, Дамастес.

— Я тебя люблю, Маран.

Эти слова, повторявшиеся бесчисленное количество раз, все равно звучали по-новому.

— Ну же, давай, — подзадорила она меня. — А то мы будем торчать здесь до посинения и ты меня так и не возьмешь.

Я поплыл следом за ней. Мы скользнули по узкой протоке в небольшую лагуну с мягким мшистым дном, вода в которой была нагрета до температуры человеческого тела. Маран протянула мне подарок Кутулу, и я стал ее намыливать, сначала спину, потом ноги. Затем она повернулась, и я принялся медленно растирать ей живот, грудь. Учащенно дыша, Маран улеглась на дно, призывно раздвигая ноги.

Перевернув жену на бок, я поставил ее правую пятку себе на правое плечо. Намылив свой член, я проник в ее чрево. Маран вздохнула, и я начал двигаться, не спеша, доставая далеко вглубь, а руки мои тем временем ласкали ее скользкие от мыла груди и спину. Маран выгнулась дугой, ногами увлекая меня на себя.

Она перевернулась на живот, положив лицо на руки, а я склонился над ней, ощущая движение ее нежных ягодиц. Закинув ноги на берег, Маран приподнялась, и мы слились в едином ритме, все убыстрявшемся до тех пор, пока разноцветные фонарики по краям лагуны не расцвели в мириады ярких солнц.

Глава 7 ЖЕЛТЫЙ ШЕЛКОВЫЙ ШНУРОК

На карточке было написано:

Уважаемые барон Дамастес и графиня Аграмонте!

Благодарю вас за столь любезное приглашение. Увы, неотложные дела первостепенной важности лишают меня возможности посетить ваш праздник. Приношу свои самые искренние извинения.

Т.

Маран внимательно изучила послание.

— Ну? — наконец не выдержал я.

— Не знаю, — неуверенно сказала Маран. — Плохо, что император не обращается к тебе «трибун» или просто «Дамастес», но, с другой стороны, хорошо, что он не называет тебя графом и употребляет титул, пожалованный тебе государством, даже несмотря на то что произошло это во время правления Совета Десяти. Плохо, что карточка отпечатана, но хорошо, что он, похоже, лично подписал ее. — В последнее время Тенедос повадился подписывать свои послания первой буквой фамилии. — Но вот что действительно плохо, так это то, что император тянул до последнего и прислал карточку, когда до начала бала осталось всего два часа.

Я покачал головой. Эти тонкости этикета были выше моего понимания.

— По крайней мере, император не проигнорировал наше приглашение, как будто его не было и в помине, — задумчиво продолжала Маран. — С другой стороны, вряд ли можно было ожидать, что он проигнорирует любое послание любого человека, носящего фамилию Аграмонте. Полагаю, нам остается только ждать, что будет дальше.

Я чувствовал себя полным дураком, стоя в главной зале Водяного Дворца в окружении слуг с каменными лицами, облаченных в парадные ливреи цветов рода Аграмонте: темно-зеленые камзолы и панталоны, ярко-красные жилеты, золотые галуны, пряжки и пуговицы. Я был в парадном мундире, при всех знаках отличия, но без оружия.

На Маран были надеты белая кружевная блуза с широким вырезом, шитая жемчугом, и черная шелковая юбка, отделанная черным жемчугом. Ее волосы были уложены в высокую прическу и покрыты черной вуалью. Единственным украшением было ожерелье, усыпанное драгоценными камнями, сверкавшими всеми цветами радуги. Окинув взглядом просторную залу, Маран нахмурилась.

— Пока все предвещает полную катастрофу, — сказала она.

— Еще рано, — попытался успокоить ее я. — Прошло не больше часа со времени официального начала бала. Ты сама твердила мне, что только неотесанные мужланы, старики и безмозглые идиоты приходят вовремя.

Маран попыталась улыбнуться, но это получилось у нее плохо. Пока что гостей была всего горстка: те, кто готов прийти куда угодно, лишь бы получить дармовое угощение, а также завсегдатаи подобных мероприятий, оценивающие их важность исключительно по значимости устроителя, — и больше никого.

К моей жене подбежала Амиэль. Совершенно не разбирающийся в портновском искусстве, я было решил, что платье подруги Маран состояло из двух независимых частей. Обе половины плотно облегали ее стройное тело и строго закрывали верх до самой шеи и опускались до щиколоток. Однако наряд графини Кальведон никак нельзя было назвать скромным. Первое, внутреннее, платье было из темно-красного шелка со вставками из прозрачного газа. Второе, наружное, было цвета морской волны и также со вставками из газа. Вообще-то эти вставки не совпадали друг с другом, но под платьем у Амиэль ничего не было, и при каждом ее движении сквозь них мелькала блестящая загорелая кожа. Как и Маран, Амиэль брила треугольник между бедрами, но, в отличие от моей жены, она подкрасила помадой соски. Если бы у меня было другое настроение и Амиэль не была подругой моей жены, у меня наверняка возникли бы интересные мысли.

— Кто сотворил эту иллюзию? — спросила Амиэль.

— Наша провидица Синаит, — чуть оживилась Маран. — Разве это не великолепно?

Иллюзия была просто потрясающей. Маран не рассталась с мыслью устроить бал в честь начала Сезона Бурь. Погода ей подыграла: с севера, со стороны моря, налетел тропический муссон. Дополняя его, Синаит сотворила бурю в главной зале: мечущиеся тучи, нависшие свинцовой тяжестью дождя или взмывающие вверх, предвещая ураган; отблески вспышек молний и отдаленные раскаты грома. Но только в зале эта волшебная буря разыгрывалась невысоко от пола, поэтому гости воображали себя парящими в облаках второстепенными богами или посланниками кого-нибудь из главных богов.

— Особенно мне приглянулась...

Амиэль умолкла, увидев своего мужа Пелсо. Натянуто улыбнувшись, она извинилась и направилась к чаше с пуншем. Было очевидно, что супруги пришли сюда исключительно потому, что хорошо относились к Маран и ко мне. Если бы не это, оба предпочли бы оказаться на противоположных концах города, а то и света, подальше друг от друга.

Граф Кальведон учтиво поклонился.

— Дамастес, ты позволишь похитить твою жену? Надеюсь, она согласится потанцевать со мной.

Не дожидаясь ответа, он взял Маран за руку и увел ее. В центре залы кружились в танце с полдюжины пар.

Решив, что любое занятие лучше бессмысленного торчания у входа, я отыскал провидицу Синаит. Она, как всегда, была в коричневом, но теперь ее платье было сшито из кожи тончайшей ручной выделки. Мы протанцевали один танец, и я похвалил ее за иллюзию.

— Мне бы хотелось сделать еще что-нибудь, — призналась Синаит. — Например, произнести какое-то заклинание, чтобы никейская знать слетелась сюда как пчелы на мед. Не могу видеть, как ваша супруга страдает.

— И я не могу, — согласился я. — У тебя есть какие-нибудь предложения?

— Только одно, но оно неосуществимо без участия одного человека, ведущего себя, словно капризный избалованный ребенок. Не стану мучить ваш слух, упоминая его имя.

— Спасибо.

— Не за что.

Я потанцевал с двумя дамами, затем пригласил Амиэль. Танцевать с ней было одно удовольствие. Мы двигались как одно целое; она прижималась ко мне всем телом. Пелсо уже исчез — судя по всему, решив, что выполнил все, чего от него требовали правила приличия.

— Жаль, что этот мерзавец ушел, — шепнула мне на ухо Амиэль.

— Да?

— Если бы он все еще был здесь, быть может, я бы попыталась заставить его ревновать.

— Как? И к кому?

— Не знаю, — призналась Амиэль. — Возможно, к тебе. Вспомни, в Никее и так полно народу, убежденного, что у нас с тобой роман. — Еще когда я только ухаживал за своей будущей женой, Амиэль оказала нам неоценимую услугу, сыграв роль так называемой «ширмы» и заставив всех поверить, что я волочусь за ней. — Например, я стала бы танцевать с тобой... вот так. — Скользнув одной ногой мне между колен, она принялась покачивать бедрами. — Рано или поздно кто-нибудь обратил бы на это внимание.

— Прекрати!

— Почему? — улыбнулась Амиэль. — По-моему, это так хорошо.

— Возможно, слишком хорошо, — сказал я, чувствуя, как начинает шевелиться мой член.

Натянуто рассмеявшись, Амиэль тем не менее выполнила мою просьбу.

— Бедный Дамастес, — сказала она. — Он безумно влюблен в собственную жену и к тому же свято чтит данную им клятву. Ты не пьешь, не балуешься травкой... вполне вероятно, в конце концов ваш брак окажется самым прочным во всей Никее.

— Надеюсь, — сказал я.

— Как невыносимо скучно! — надула губки Амиэль. — Но, полагаю, каждому приходится нести свою ношу.

Я был благодарен ей за попытку развеять мои мрачные мысли, но ее усилия были тщетны. Я был готов сказать какую-нибудь очередную глупость, но в это мгновение оркестр смолк. Во внезапно наступившей тишине по всей зале раскатился презрительный смех. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что за осел забрел к нам. Смех мог принадлежать только графу Миджуртину — вероятно, самому бесполезному существу, какое когда-либо возвращала с Колеса Сайонджи.

В свое время семейство Миджуртин считалось одним из самых благородных в Никее; за несколько столетий два его представителя успели побывать членами Совета Десяти. Но это осталось в далеком прошлом. Нынешний граф был последним отпрыском угасающего рода. Он женился на женщине из низов — по слухам, на своей собственной прачке, — чтобы не оплачивать счета за стирку белья. Эта парочка жила в нескольких комнатах родового особняка, находившегося в районе у реки, когда-то считавшемся самым фешенебельным в Никее, но теперь превратившемся в трущобы. Остальные помещения огромного особняка пустовали, предоставленные крысам, шнырявшим среди гниющих фамильных реликвий.

Впрочем, к опустившемуся графу никто не питал ни капли сострадания. Заносчивый до такой степени, что он мог бы принадлежать к семейству Аграмонте, Миджуртин считал себя умным, в то время как на самом деле был просто грубым. Кроме того, он обожал сплетни и наушничество. Его уже давно никто и никуда не приглашал, но тем не менее Миджуртин неизменно являлся на любое мало-мальски значительное событие в наряде, сшитом по моде десятилетней давности, причем приходил он первым, а уходил на рассвете, провожаемый зевками последних держащихся на ногах слуг.

Сейчас по всей зале разносился скрипучий голос Миджуртина, такой же мерзкий, как его смех.

— Знаете, это все равно что Колесо. В прошлом году они были на вершине, а в этом... Что ж, быть может, это хоть немного усмирит их гордыню...

Внезапно осознав, что его тирада слышна всем присутствующим, Миджуртин испуганно осекся, затравленно оглядываясь по сторонам. Из пирожного, забытого в руке, потекла струйка повидла.

Мое терпение лопнуло, но, прежде чем я успел подойти к негодяю, перед ним уже очутилась Маран. Ее лицо было бледным от бешенства, глаза сузились в щелочки.

— Убирайтесь! Убирайтесь немедленно! Миджуртин что-то залепетал в свое оправдание.

Я решительно направился к нему. Увидев меня, он взвизгнул, широко раскрыв глаза от ужаса, и бросился к выходу, словно кабан, учуявший приближение охотника.

Оркестр поспешно заиграл какую-то мелодию, но Маран подняла руку. Сразу же снова наступила полная тишина.

— Обращаюсь ко всем. Вон! Бал закончен!

Ослепленная яростью, Маран схватила обеими руками белую льняную скатерть, на которой стояла ваза с пуншем, и что есть силы рванула ее на себя. Тяжелый хрустальный сосуд с трудом несли двое слуг, но ярость моей жены сделала его невесомым, словно пушинка. Скользнув по полированному столу, ваза рухнула на пол и взорвалась тысячью осколков. Красный пунш кровью расплескался по блестящему паркету. Немногочисленные гости торопливо поспешили к выходу. Буря на улице не шла ни в какое сравнение с той, что бушевала в зале.

Маран развернулась к музыкантам.

— Все, хватит! Вы тоже можете идти. Те стали быстро собирать инструменты. Я поднял руку, останавливая их.

— Подождите, — тихо произнес я, но мой голос разнесся по всей зале. — Сыграйте «Речка кружится, речка извивается».

Эту песню играл оркестр на увеселительном речном корабле в ту ночь, когда мы с Маран впервые познали друг друга. Впоследствии мне потребовалось много времени и много золота, чтобы установить название песни, но все окупилось с лихвой в день первой годовщины нашей свадьбы, когда те же самые музыканты с корабля исполнили ее для нас с Маран.

Музыканты растерянно переглянулись. Сначала заиграл один, потом к нему присоединился другой, третий. Маран неподвижно стояла у красной лужицы. Слуги с полотенцами наготове застыли рядом, не решаясь приблизиться.

— Графиня Аграмонте, — сказал я, — окажите честь потанцевать со мной.

Она молча шагнула ко мне. Мы закружились в танце. Сначала было слышно, как уходили последние гости; потом не осталось ничего, кроме музыки и шелеста скользящих по паркету ног.

— Я тебя люблю, — прошептал я.

И тут плотину прорвало. Уронив голову мне на грудь, Маран забилась в истерике. Я подхватил ее на руки — она оказалась невесомой. Я вынес Маран из залы, поднялся по лестнице и зашел в нашу спальню. Стащив покрывало с огромной кровати, я уложил свою жену и медленно раздел ее. Она лежала совершенно неподвижно, не отрывая от меня взгляда. Я тоже быстро скинул с себя мундир.

— Сегодня ночью ты хочешь мне отдаться?

Ничего не ответив, Маран раздвинула ноги.

Опустившись на колени, я провел языком по сокровенному треугольнику. Ее дыхание участилось, но это было единственной реакцией на мои ласки. Я поцеловал Маран в губы, в грудь. Она оставалась неподвижной.

Понятия не имея, что делать дальше, едва возбудившись, я проник в ее чрево. С тем же успехом я мог бы насиловать спящую. Я вышел из нее, и она снова не сказала ни слова, только перекатилась на бок, спиной ко мне, и подобрала колени к груди.

Осторожно укрыв ее одеялом, я забрался в кровать и неуверенно обнял Маран за талию. Она по-прежнему оставалась бесчувственной.

Наверное, через какое-то время я заснул.

Проснувшись, я обнаружил, что уже светает. В окно барабанил дождь, в комнате было холодно. Маран стояла у окна, уставившись на улицу. Она была раздета, но, похоже, не замечала холода. Не оборачиваясь, она почувствовала, что я проснулся.

— Пусть убираются к чертовой матери, — тихо прошептала Маран. — Пусть все убираются к чертовой матери. Мне... нам они не нужны.

— Не нужны.

— С меня достаточно, — рассеянно произнесла она. — Я возвращаюсь в Ирригон. Ты можешь ехать со мной, можешь оставаться — поступай как тебе угодно.

Странно, но это заявление успокоило Маран. Она позволила мне уложить себя обратно в постель и сразу же заснула. Но ко мне сон больше не вернулся. Я ворочался в постели до тех пор, пока комната не наполнилась серым светом. Следует ли мне отправляться вместе с женой в Ирригон, величественный замок на берегу реки, протекающей по обширным владениям Аграмонте? При одной этой мысли я пришел в ярость. Ни в коем случае! Я еще никогда не бежал от сражения и не хочу начинать сейчас. Клянусь Исой, клянусь Ваханом, клянусь Танисом, я никуда отсюда не уеду! Рано или поздно император одумается. Обязательно одумается.

Одевшись, я спустился в обеденный зал. Судя по всему, слуги работали всю ночь напролет, потому что не осталось никаких следов вчерашнего разгрома.

Проснувшись около полудня, Маран позвала слуг и приказала немедленно собирать вещи. Поцеловав меня на прощание, она сказала, что я дурак, и посоветовала ехать вместе с ней. Однако ее слова показались мне неискренними. Может быть, оно и к лучшему, что мы какое-то время пробудем вдали друг от друга. Возможно, Маран винит меня в случившемся.

Проводив взглядом ее карету, скрывшуюся в пелене дождя, я попытался убедить себя, что все эти проблемы вскоре разрешатся сами собой, как это уже бывало прежде. Но мысли мои были невеселы, а в груди царила пустота, как и в огромном дворце.

Сначала я подумал о том, чтобы написать лично Тенедосу, попросив встречи или аудиенции. Я попробовал составить послание, но отбросил с десяток вариантов. Давным-давно отец научил меня одному из главных правил солдата: никогда не оправдываться, никогда не жаловаться. Поэтому я так ничего и не написал императору.

Однако я не предавался праздному безделью. Поскольку скука нередко является уделом военного, ему неплохо знать сотню способов занять себя. Во время пребывания в Каллио я с недовольством пришел к выводу, что нахожусь не в лучшей форме, поэтому после отъезда Маран я взял себе за правило вставать за час до рассвета, проделывать комплекс упражнений, после чего еще целый час бегать. Завтракал я фруктами и кашами, потом час занимался тем или иным видом боевого искусства, не важно каким — стрелял из лука, упражнялся с палицей, кинжалом, фехтовал на мечах и шпагах. Карьян ворчал, но занимался со мной.

После этого я поднимался к себе в кабинет, разворачивал на столе планы великих битв и снова их повторял, сражаясь обычно на стороне проигравшего. Я ненавидел это занятие, как ненавистно мне все, что разрабатывает гибкость не тела, а ума. Но поскольку я оставался трибуном, мне нужно было и мыслить так, как подобает трибуну.

В полдень я обедал едва прожаренным мясом или рыбой, обычно сырой, а также свежими овощами из своих теплиц. После обеда я оседлывал Лукана или Кролика и час-два скакал верхом, доезжая от Водяного Дворца до болота Манко-Хит, где пускал коня галопом. Топот копыт прочищал мой мозг, отвлекая меня от насущных забот. После того как темнело, я с час плавал, затем мне подавали простой ужин — обычно я заказывал хлеб, сыр и соленья. Прогулявшись для улучшения пищеварения, я ложился спать.

Если я занимался напряженно, сон приходил ко мне незамедлительно. Но порой случалось, что я часами ворочался и крутился в постели. Раньше меня никогда не мучила бессонница. Больше того, как истинный кавалерист, я гордился тем, что могу спать где угодно, в том числе и в седле. Сейчас я отчаянно страдал от одиночества, но не мог заставить себя бежать в Ирригон. Пока не мог.

Так прошло несколько недель. У меня бывали гости — дважды заглядывал Йонг, один раз Кутулу, а один раз ко мне пожаловал незнакомец.

Эриван, мой мажордом, доложил о том, что некий барон Кваджа Сала имеет честь меня навестить. Многие полагают, что главная обязанность мажордома заключается в том, чтобы управлять обширным домашним хозяйством так, чтобы его господин не замечал работы этого бесшумного слаженного механизма; кроме того, мажордом должен отваживать надменным холодом нежеланных гостей. Однако хороший мажордом должен обладать третьим, самым главным талантом: знать практически все. Скажем, если гость захочет отведать какой-нибудь экзотический фрукт со своей родины, мажордом должен располагать сведениями, на каком рынке этот фрукт можно купить. Или лучший пример: мажордом должен знать, кто такой, черт побери, этот барон с именем, о которое язык сломаешь.

— Это майсирский посол ко двору императора.

Я вопросительно поднял брови, не боясь показать свою неосведомленность, а также любой другой недостаток человеку, вероятно, знающему мои слабости лучше меня.

— Барон отказался назвать мне цель своего визита, сэр.

— Пожалуйста, проводи его в зеленый кабинет, спроси, не желает ли он чего-нибудь отведать, и скажи, что я скоро подойду.

Так до сих пор не раскрытому шпиону Кутулу будет проще подслушивать; я не собирался встречаться с майсирцем без свидетелей.

— Хорошо, сэр.

— Тебе еще известно что-нибудь об этом человеке?

— Я только знаю, что о нем ходит молва как о самом умном советнике короля Байрана.

— Понятно, — сказал я, хотя на самом деле ни черта не понял, и задумчиво направился в зеленый кабинет.

Барон Сала оказался высоким, практически одного роста со мной, и очень худым. Ему было лет под шестьдесят. Он носил длинные усы, а в его глазах застыла печаль, словно ему довелось повидать все зло, все предательство на свете и теперь ничто уже не могло его удивить. Покончив с любезностями, я спросил, чем обязан столь неожиданному визиту.

— Я представляю не только своего короля, но и высшее руководство нашей армии, — сказал барон. — Свое первое назначение вы получили в королевство Кейт, где в то время провидец Тенедос был послом Совета Десяти, я прав?

— Это всем известно.

— Мой повелитель и его военачальники хотели бы знать все, что вы знаете о Кейте. Эти бандиты беспокоят не только Нумантию, своего северного соседа, но также совершают вылазки на юг, в Майсир. Король Байран решил раз и навсегда положить этому конец. Вот почему он попросил меня навестить вас и поинтересоваться, как вы относитесь к идее установления мира в этих краях.

— В каком виде, — спросил я, — король Байран хотел бы получить от меня совет? Я не летописец и не историк, и для меня составить отчет о случившемся, не говоря уж о том, чтобы упомянуть все, как того желает его величество... боюсь, к тому времени как эта работа будет завершена, мы успеем состариться.

Барон Сала улыбнулся.

— Получив доставленное гонцом письмо от моего повелителя, я подумал то же самое, поэтому попросил у короля более подробных предписаний. Его величество был бы очень рад, если бы вы смогли принять участие в совещании нашего высшего военного руководства, посвященном этой проблеме.

— Где? В Майсире?

— Сомневаюсь, — сухо заметил Сала, — что ваш император придет в восторг, если весь наш генералитет нагрянет сюда, в Никею.

— Остаются другие проблемы, — сказал я. — Начнем с самой простой. Как мне попасть в Майсир? Кратчайшая дорога лежит через Кейт, но, поскольку кровожадный ублюдок ахим Бейбер Фергана до сих пор сидит на троне в Сайане, он будет очень рад видеть меня предпочтительнее всего насаженным на кол. Так что этим путем я вряд ли смогу воспользоваться.

— Как вы верно подметили, это наиболее простая проблема. Существует более длинная дорога в Майсир, о которой уже знает ваша армия, — она проходит через Каллио, а потом пересекает одно из Приграничных государств. Эта дорога давно заброшена, идет через пустыню, кишащую бандитами, но небольшой отряд сможет ее преодолеть. Мы позаботимся о том, чтобы на границе вас встретил отряд негаретов — из воинов этого племени мы набираем солдат, охраняющих Дикие Земли.

— Что ж, одна проблема решена, — сказал я. — Теперь давайте перейдем к другой, главной. Как вы полагаете, император Тенедос отпустит одного из своих трибунов за границу?

— Не знаю. Но позвольте быть искренним. Мне кажется, что ваша звезда при дворе несколько потускнела, поэтому, полагаю, император не будет возражать слишком сильно. Если хотите, я могу ненавязчиво выяснить этот вопрос.

Это предложение было очень заманчивым — не в последнюю очередь тем, что давало мне возможность вырваться из дворца, этой золотой клетки, и отделаться от перешептываний и ухмылок, сопровождающих падение высокопоставленного вельможи. Кроме того, у меня появлялось время осмыслить, что пошло наперекосяк в наших с Маран отношениях, и попытаться определить, как это можно исправить.

Снова вдохнуть свежий ветер бескрайних полей, убраться прочь от этих слов и зданий, вернуться в суровую чистоту дикой природы, к людям, говорящим то, что думают... Я печально улыбнулся. Барон вежливо ждал моего ответа.

— Я просто подумал, — наконец сказал я, — как я завидую вашим офицерам, ведь им предстоит такая кампания. У ахима Ферганы передо мной один должок, который мне бы хотелось получить сполна.

— Как интересно, — улыбнулся барон. — В своем послании король Байран особо подчеркнул, что идеальным решением проблемы было бы ваше участие в кампании. Мы позаботимся о надлежащем вознаграждении как вам за ваши труды, так и вашему императору за то, что он лишится возможности пользоваться вашими услугами в течение, скажем, года — быть может, чуть дольше. Разумеется, в нашей армии вы займете должность, равноценную вашей нынешней, — например, станете раури, командующим передовым отрядом.

— О таком развитии событий я даже не думал, — сказал я. — Больше того, вероятно, я подошел опасно близко к нарушению присяги, даже просто обсуждая это предложение.

— Приношу вам свои извинения, — сказал барон, вставая. — Я очень рад знакомству с вами, Дамастес. Если честно, я мало что ожидал от этой встречи и даже немного опасался прогневить вас. Рад, что, по крайней мере, заинтересовал вас. Следует ли мне просить аудиенции у императора Тенедоса?

— Не торопитесь, — остановил его я. — Мне нужно время, чтобы обдумать ваше предложение.

— Не беспокойтесь, я все понимаю, — улыбнулся Сала. — Я не стану предпринимать никаких действий, предварительно не заручившись вашим согласием. Не стесняйтесь, вы можете обсудить предложения моего повелителя с женой и друзьями. Пусть ни у кого не возникнет даже мысли, что король Байран замышляет что-то, хоть сколько-нибудь неприемлемое для вашего императора.

— Я вас понял.

После ухода барона Салы я заглянул в потайной альков зеленого кабинета — из чистого любопытства, чтобы узнать, кто из моих слуг является шпионом Кутулу. Альков оказался пуст, но, потрогав стену у отверстия, я ощутил, что она теплая, словно к ней кто-то долго прижимался лбом.

Вернувшись в библиотеку, я дословно восстановил всю беседу с майсирским посланником, пока она еще была свежа в памяти.

Затем я взял чистый бланк со своим гербом и написал:

Императору Лейшу Тенедосу, в собственные руки.

От его самого преданного слуги, Дамастеса а'Симабу.

Приветствую Ваше величество и заверяю в своем глубочайшем уважении.

Я докладываю Вам о встрече, состоявшейся сегодня между мной и майсирским посланником ко двору Вашего величества бароном Кваджей Салой...

Поскольку я не мастер излагать свои мысли на бумаге, но в то же время мне хотелось, чтобы мой отчет императору был как можно более точным и полным, наступил вечер, когда я наконец отослал его с нарочным во дворец. Подумав об ужине, я пришел к выводу, что нисколько не проголодался. У меня в голове кружился водоворот вопросов и догадок. Я выпил стакан теплого молока, рассчитывая, что это поможет мне уснуть, но мои надежды не оправдались.

Я долго слушал завывание ветра в вершинах деревьев, окружавших дворец, смотрел за тем, как судорожно мечутся их длинные ветви. Наконец я решил лечь. Вдруг близость подушек, мягких простыней, теплых одеял принесет спокойствие? Но я понимал, что обманываю себя и сегодня ночью сна мне придется ждать долго.

Бессонница спасла мне жизнь.

Убийце следовало бы расправиться со мной самым быстрым способом. Давным-давно меня научили высокому искусству убивать врага с помощью любого подручного средства. Наставник, покрытый шрамами капрал-пехотинец, говорил, что слишком много солдат влюбляются в единственное оружие. Это может быть какой-то конкретный тип оружия, а может даже единственный меч. Ей-богу, я знавал тех, кто приходил в ужас, столкнувшись с необходимостью использовать шпагу вместо своего любимого палаша или кинжал вместо алебарды.

Воспользовавшись шумным порывом ветра, неизвестный откинул щеколду окна моей спальни. Чуть приоткрыв его, он проскользнул внутрь. Если бы у него был меч, нож или даже дротик и он действовал без промедления, мне пришлось бы худо. Но незваный гость вместо этого снял с шеи длинный желтый шелковый шнурок, который так любят душители-Товиети, и стал медленно подкрадываться к неподвижно лежащей на кровати фигуре.

У него было мгновение, чтобы понять, что эта неподвижная фигура — на самом деле лишь торопливо накрытые одеялом подушки Я быстро подошел к нему сзади и, сплетя руки, что есть силы ударил его по затылку. Неизвестный, обмякнув, повалился навзничь, исторгая перед смертью содержимое своего мочевого пузыря.

Я отскочил в сторону, давая ему упасть, и бросился к висящему на стене мечу в ножнах. Это спасло мне жизнь второй раз, ибо я не заметил, что в комнату успел проникнуть второй убийца. Это оказалась женщина, гибкая и проворная. Тонкое лезвие ее кинжала обожгло мне кожу на груди. Оправившись от неожиданности, она прыгнула на меня.

Женщина знала свое дело и двигалась быстро, возможно быстрее меня. Но искусство единоборств она постигала в школе, а не в беспощадных драках на темных улицах. Я пнул стул, и она, с разбегу налетев на него, вскрикнула, падая на пол. Тотчас же послышался звук моего меча, покидающего ножны. Я сделал выпад, женщина его отбила. Придя в себя, мы закружили по комнате. Наши взгляды и мысли были прикованы к клинкам друг друга, сверкавшим в отблесках света трепещущих на ветру факелов с улицы.

Я услышал крики, шум, вопли, доносящиеся из других частей дворца, но у меня не было времени отвлекаться на это.

Мы кружились, кружились. Женщина выбросила руку с мечом вперед. Отбив его, я рубанул наотмашь и ранил ее в бедро. Беззвучно выругавшись, женщина ткнула острием меча мне в лицо, и я едва успел отпрянуть назад. Она снова сделала выпад, и я, чтобы не быть насаженным на вертел, низко пригнулся.

Обмениваясь ударами, мы ходили по кругу, выискивая друг в друге слабое место. Услышав невнятное бормотание, я не обратил на него внимания, но тут темный силуэт женщины замерцал, расплываясь, и я понял, что в дело вмешалась магия. Стройная фигура стала почти невидимой, но я помешал женщине полностью сосредоточиться, рубанув сплеча. Заклятие прекратило свое действие, и передо мной снова материализовалось гибкое тело, непрерывно движущееся.

Женщина сделала обманный выпад, но я, опытный фехтовальщик, не купился на него и, снова низко пригнувшись, проскочил под лезвием ее меча и выбросил вперед свой клинок. Его острие встретило сопротивление, вонзившись женщине под нижнее ребро.

— Ой! — удивленно произнесла она, роняя меч. Он звякнул, упав на пол. Я выдернул свой клинок. Женщина провела рукой по боку, и даже в тусклом полумраке стало видно, что ее пальцы испачканы кровью.

— Ой! — повторила женщина, но на этот раз таким голосом, словно поняла что-то очевидное.

Ее колени подогнулись, и она стала медленно падать, но, прежде чем тело с глухим стуком ударилось об пол, Сайонджи уже увела женщину назад к Колесу.

С грохотом раскрылось окно, и в спальню прыгнули еще двое, одетые в черное. Увидев меня, они с криком бросились вперед. Оба были вооружены короткими рапирами. Отбив своим мечом выпад первого нападавшего, я подставил плечо, и он, наткнувшись на него, налетел на своего дружка. От удара убийцы на мгновение потеряли равновесие, и я воспользовался этим, пронзив первому грудь.

У меня за спиной с треском вылетела сорванная дверь, и я понял, что обречен. Но времени у меня было только на то, чтобы разобраться со вторым убийцей. Он умер, получив удар клинком между глаз, а я, высвободив свой меч, обернулся, чтобы встретить новую угрозу. Поздно, слишком поздно...

В дверях стоял Карьян, а у него за спиной виднелись с десяток слуг, вооруженных чем попало, начиная от бронзовых канделябров до абордажной сабли, которую я никогда раньше не видел у себя дома.

— Товиети, мать их, — крикнул Карьян.

— Сколько их? — спросил я, стараясь успокоиться.

— А черт их разберет, — задыхаясь, выдавил Карьян. — Поднимаясь по лестнице сюда, сэр, мы убили человек пять-шесть. Понятия не имею, сколько еще осталось.

— Срочно идем в оружейную комнату, — решил я. — Во-первых, там найдется достаточно хорошего оружия. К тому же все окна забраны толстыми решетками, и это помещение будет легко оборонять.

Схватив со стены кольцо с ключами, я выбежал в коридор. Там валялись четыре трупа, а у лестницы стояли Эриван и еще один слуга. Сзади послышались крики, и я понял, что новые нападавшие влезли в окно спальни.

— Идите одни, — приказал я Карьяну. — Здесь я сам разберусь.

— Я останусь вместе с вами, — предложил Эриван. Карьян начал было возражать, но я крикнул:

— Чего стоишь, живо в оружейную комнату! Встречаемся там!

Кивнув, мой верный ординарец во главе отряда слуг побежал к лестнице.

Мы остались вдвоем с Эриваном. Мажордом вооружился старинным мечом, взятым из коллекции оружия, развешанного на стенах главной залы.

— Теперь посмотрим, кто кого, — сказал я.

— Посмотрим, — подхватил Эриван, и я удивился, услышав в его голосе ликование.

Мне показалось это очень странным для человека, начисто лишенного кровожадности профессионального воина. Заглянув в спальню, чтобы узнать, со сколькими Товиети нам придется иметь дело, я увидел, что комната пуста. Только до меня дошло, что я снова столкнулся с проявлением магии, как у меня на шее затянулся желтый шелковый шнурок, и я ощутил над ухом жаркое дыхание Эривана.

Лучший способ удушить человека, находящегося настороже, — воспользоваться тонкой леской или стальной проволокой. Такая удавка или переломит шейные позвонки, или перережет гортань; жертва мгновенно потеряет сознание и быстро умрет. Но Товиети обожают свой священный шнурок толщиной с палец, убивающий медленно. Они с наслаждением смотрят, как смерть неторопливо расправляется со своей добычей.

Я был сильный и тренированный и ожидал нападения. Эривану следовало бы туго затянуть петлю у меня на шее, а затем, повернувшись ко мне спиной, перекинуть шнурок себе через плечо, отрывая меня от земли, как поднимает мешок муки грузчик.

Мой кулак молотом вонзился Эривану в пах. Предатель-мажордом попытался было вскрикнуть, но воздух стремительно, как ураган за окном, покинул его легкие. Я развернулся. Не желая воспользоваться мечом, я схватил Эривана за горло и начал трясти его, как трясет крысу терьер. Мне хотелось убить его голыми руками, загрызть его. Я снова и снова колотил его по ребрам и по животу.

Отшатнувшись от меня, Эриван отпрянул к балюстраде. Он был крупного телосложения, почти такой же большой, как я, но я без труда схватил его за пояс и волосы и перегнул через перила. На мгновение лицо Эривана оказалось рядом с моим; я увидел округлившиеся от ужаса глаза. Сломав изменнику спину, словно это была тростинка, я швырнул его вниз, и обмякшее тело покатилось по лестнице, будто тряпичная кукла, выброшенная ребенком.

Схватив меч, я побежал вниз по лестнице, ища Карьяна. Теперь, во всеоружии, мы могли сворой гончих охотиться за Товиети, травить их до смерти. С улицы донеслись крики, слова команд, топот ног. По-видимому, Товиети догадались, что дичь ускользнула от них. Теперь настала их очередь умирать.

Мы не заставили фанатиков долго ждать. Потребовалось несколько мгновений, чтобы раздать оружие и разделить на отряды слуг-мужчин и большое количество женщин, разъяренных вторжением в их жилище.

Не успели мы выбежать во двор, как на дороге появился несшийся во весь опор эскадрон всадников, закаленных в боях воинов из личной охраны императора. Подъехав ко мне, капитан доложил, что эскадрон готов выполнять любые мои приказания.

В течение часа к нам на подмогу прибыли несколько отрядов стражников Кутулу в форме. Дворец и прилегающие к нему территории были полностью оцеплены.

Затем мы начали методично обходить комнату за комнатой, строение за строением. Мои приказания были просты: перебить нападавших всех до одного. Возможно, мне следовало бы распорядиться взять несколько человек живыми, но я был взбешен не меньше своих слуг тем, что негодяи посмели вторгнуться в мой дом. К тому же почему-то я не сомневался, что предводителями были женщина, едва меня не убившая, и изменник Эриван.

Мы обнаружили лишь четырех Товиети, прятавшихся в глухих чуланах, — одну женщину и троих мужчин. Они были сразу же убиты, и их тела вытащили во двор, к трупам тех, кто погиб во время первого столкновения.

Никто из нас не чувствовал холодных порывов ветра и струй дождя, хлеставшего в лицо.

С рассветом буря утихла. Наступил серый, сырой, унылый день. На плитах двора лежало четырнадцать трупов. Тела девятнадцати моих людей с почестями уложили на столы в главной зале. Мои слуги погибли, защищая меня — и, по большому счету, защищая Нумантию. Их смерть была не менее геройской, чем смерть солдат на поле брани. Я дал себе слово принести щедрую жертву Сайонджи, богам Никеи, личным богам и божкам погибших. Оставалось надеяться, что богиня Разрушения и Созидания в следующей жизни сполна вознаградит их за этот подвиг.

Послышался конский топот. В ворота дворца въехал второй отряд всадников, снова из личной охраны императора. За ними следовали четыре длинные черные кареты с узенькими щелочками-окнами, вне всякого сомнения, предназначенные для пленных Товиети. Им придется вернуться в тюрьму пустыми.

Впереди скакали Кутулу и женщина, в которой я с трудом узнал одну из своих служанок. А я считал, что мозгов у нее хватает только на то, чтобы начищать бронзовые канделябры! Несмотря на переполнявшие меня горе и гнев, я мысленно отметил, что ни в коем случае нельзя судить о человеке по его внешности и поведению. Наверное, Кутулу внутренне ликовал, заставляя свою шпионку строить из себя дурочку. Теперь эта женщина выглядела такой, какой была на самом деле, — умной, проницательной. Поймав на себе мой взгляд, она улыбнулась, и я кивнул в ответ. Если честно, я не был на нее зол, не чувствовал, что меня предали, — Кутулу и император шпионили за всеми. К тому же, несомненно, именно она вызвала подмогу.

— Доброе утро, друг мой, — приветствовал меня Кутулу. — Рад видеть тебя живым и здоровым.

— Как и я.

Он легко соскочил с коня.

— Когда-нибудь я обязательно придумаю какой-то способ, чтобы больше не ездить верхом, — усмехнулся тайный агент. — Не животное, а прямо-таки кровожадная тварь!

Словно поняв его, лошадь фыркнула. Кутулу прошелся вдоль уложенных в ряд трупов, внимательно вглядываясь в лица, сопоставляя увиденное с тем, что хранилось в его обширной памяти. Четырежды он кивнул, узнав лица, даже искаженные маской смерти. Вернувшись, он отвел меня в сторону.

— Очаровательно, — тихо произнес он. — Кое-кого я узнал.

— Я так и понял.

— Один из них был грабителем, похищал драгоценности из богатых домов. Полагаю, именно он провел остальных во дворец.

Но остальные — это уже любопытно. Эти люди давно выступали против существующих порядков. Они ненавидели Совет Десяти и ухитрились перенести свою ненависть на императора. Все они родом из приличных семей, но с детства приобщились к вольномыслию.

Знаешь, если бы эти люди не были изменниками, можно было бы уважать их за преданность делу.

— Будь они прокляты, — огрызнулся я. — Я не могу чувствовать никакого уважения к тем, кто пытается пырнуть меня ножом в спину.

Кутулу пожал плечами.

— Ты бы хотел, чтобы они надели мундиры и встретились с тобой в открытом бою? Это было бы глупо, а Товиети никак нельзя назвать дураками.

Он был прав, но у меня не было настроения мыслить логически.

— А сейчас, трибун Дамастес а'Симабу, — вдруг произнес Кутулу официальным тоном, — мой долг отдать вам следующий приказ, одобренный императором. Вам предписывается покинуть этот дворец так быстро, как только вы сможете собрать свои вещи.

Мне показалось, меня стукнули по голове мешком с песком. Только что я был на волосок от гибели, и вот уже император решает усугубить мой позор, приказывая мне освободить этот дворец, свой собственный подарок? Конечно, это его право, но едва ли можно считать данный поступок совместимым с честью. Во мне снова начала вскипать ярость.

Вдруг я услышал голос:

— Это мой личный приказ, трибун, и ты должен незамедлительно его выполнить.

Стремительно обернувшись, я увидел у дверей одной из карет императора Лейша Тенедоса!

Мои слуги, ахнув от изумления, зашелестели одеждой, опускаясь на колени. Я низко поклонился.

— Встань, Дамастес, друг мой, — сказал император, и мое изумление превзошло удивление моих слуг. — Мы отдали этот приказ, — продолжал Тенедос, — потому что ты лучший и самый преданный из моих слуг, и я не смогу обойтись без твоей помощи, особенно в эти смутные времена.

— Значит, моя опала закончилась.

— Пойдем, трибун, — приказал император. — Прогуляемся по саду. Нам с тобой надо многое обговорить.

Не оправившись от потрясения, я повиновался. Дождавшись, когда мы окажемся одни, Тенедос провел меня через калитку на небольшую лужайку.

— Как я говорил, наступают смутные времена, — спокойно произнес он.

— Кажется, сегодня ночью мне это тоже бросилось в глаза, — попытался пошутить я.

У него дрогнули уголки губ.

— Не сомневаюсь. Во-первых, относительно дворца. По словам Кутулу, он уже предупреждал тебя о его слабой защищенности, и, полагаю, Товиети доказали это на практике. Когда мы полностью с ними разберемся, ты, разумеется, сможешь вернуться. Я собираюсь стереть их в порошок, перебить всех до одного, а потом изъять из архивов все документы с упоминаниями о них. Эта заразная ересь не должна сохраниться даже в научных трактатах, в которые может заглянуть разве что какой-нибудь книжный червь. Но сначала мы должны расправиться с главным врагом.

— С Майсиром?

— Разумеется. В последнее время на наших границах участились... скажем так, необычные происшествия. Мне постоянно доносят о том, что майсирские разъезды вторгаются на территорию Приграничных государств и следят за нашими постами. Шпионы и диверсанты проникают в Юрей и оттуда движутся дальше на север, в Никею. До сих пор Кутулу не удалось схватить ни одного майсирского шпиона, но, не сомневаюсь, рано или поздно ему улыбнется удача, и тогда мы узнаем замыслы короля Байрана.

На меня произвела огромное впечатление его попытка тебя подкупить. Я прочитал твой доклад сегодня утром, сразу же после того, как узнал о нападении. Я не сомневался, что ты правильно истолкуешь смысл слов барона Салы: король Байран, зная твои способности, влияние на массы, задумал таким образом вывести тебя из игры.

— Благодарю вас, ваше величество, — сказал я. — Как бы мне ни хотелось расквитаться с этим проклятым Ферганой, я сразу понял — что-то здесь нечисто.

— Дамастес, я восхищаюсь тем, как ты относишься к данному тобой слову.

— Так проще жить, мой государь. Тенедос усмехнулся.

— А в последнее время жизнь стала чересчур запутанной, не так ли?

Эти слова были единственными, которые можно было бы считать извинением за наше с Маран унижение.

— Да, ваше величество.

— А теперь обратимся к будущему. Я не зря упомянул о том, что у меня для тебя очень важная задача.

— В чем она состоит?

— Точно определить ее я не могу. Но в первую очередь я хочу, чтобы ты отправился куда-нибудь в безопасное место... например, в загородное поместье своей жены. Сомневаюсь, что у Товиети хватит дерзости посягнуть на владения Аграмонте.

— Да, ваше величество.

— В этих каретах бумаги, карты и донесения, с которыми ты должен будешь ознакомиться. Все они имеют отношение к Майсиру. Не позволяй никому постороннему заглядывать в них, даже не говори о том, что они существуют. Внимательно изучи все документы, потому что в ближайшем будущем они станут твоим самым главным оружием. Ибо Майсир — могучий противник, самый сильный из всех, с кем когда-либо приходилось сталкиваться Нумантии.

— Вы считаете войну неизбежной? Император мрачно кивнул.

— Боюсь, да. А если это произойдет, Сайонджи будут принесены такие обильные кровавые жертвоприношения, о которых не смеет мечтать даже богиня.

Глава 8 ИРРИГОН

Я едва не проехал мимо двух человек, выглядывающих из кустов, но глаз солдата, как и глаз охотника, натренирован улавливать малейшее движение. Оба они заросли густой бородой, а их головы венчали остроконечные шапки из выделанной кожи. Я щелкнул языком, и Карьян, дремавший в седле, тотчас же очнулся. Сначала я решил, что это простые охотники, но их поведение заставило меня изменить свое мнение. Только что они были здесь, но вот уже в кустах никого не видно.

Я пустил Лукана сквозь заросли по склону холма. Мой эскорт, запоздало очнувшись, поскакал следом. Я увидел двух человек, бежавших к вершине, петляя между деревьями. Оба были вооружены, один луком, другой коротким копьем. Я успел заметить, как у одного из них на поясе сверкнула сабля. Никто не охотится ни на какого зверя, в том числе и на тигра, с саблей.

Меня догнал Карьян.

— За ними! — крикнул я, и мы пришпорили коней, обнажая мечи.

Спасаясь от веток, хлеставших в лицо, нам пришлось пригнуться к самым лошадиным шеям. Расстояние до лжеохотников сокращалось, но, когда до них оставалось меньше тридцати ярдов, они скрылись в густых зарослях. Остановив Лукана, я спрыгнул на землю и побежал следом за неизвестными. Возможно, я поступил опрометчиво, но почему-то мне показалось, что это не западня.

Один каменистый склон невысокого холма сплошь зарос кустарником. Я пристально всмотрелся, но так ничего и не увидел. Я кивнул подоспевшему Карьяну, и он осторожно двинулся влево вдоль зарослей. Мы прекрасно понимали друг друга без приказов и обсуждений — уже много раз нам приходилось охотиться за вооруженными людьми, и теперь все осуществлялось на уровне мышечных рефлексов. Прочесав кустарник, мы стали осторожно взбираться к вершине. К этому времени подтянулись остальные Красные Уланы, присоединившиеся к поискам.

Никто так ничего и не нашел — ни людей, ни следов, вообще никаких признаков того, что по этой земле кто-то когда-то ходил. Я услышал чей-то шепот:

— Магия.

Возможно, это было и так. А может быть, эти люди прекрасно знали здешние места и воспользовались заранее подготовленным путем отступления, не оставив никаких следов.

Вскочив на коней, мы вернулись на дорогу. Через час тракт, ведущий из Никеи, вывел нас на берег реки Пеналли, и мы последовали вдоль извилистой водной ленты, подернутой рябью. Оставалось всего несколько миль пути до Ирригона.

До Ирригона и Маран.

Ирригон бронированным кулаком возвышался посреди обширных поместий, которыми семья Аграмонте владела уже в течение нескольких поколений. Замок был построен как опорный пункт на скале, возвышающейся над рекой Пеналли, омывающей ее с двух сторон. Он имел пять этажей в высоту, а под крышей была устроена навесная галерея с бойницами. На крыше находились каменные очаги и чугунные котлы для смолы, которые хозяева замка использовали в качестве последнего средства обороны. Со стороны реки поднимались две четырехугольные башни, а на берег смотрели две круглые башни. Перед одной из этих башен расстилался зеленый парк, а невдалеке виднелись сараи и конюшни. Дорога, подходя к замку, извивалась и шла дальше, к соседней деревне.

Ирригон перешел к Маран после кончины ее отца, то есть формально он принадлежал и мне. Однако мне никогда не было уютно среди этих старинных камней. Как-то, размышляя над этим, я подумал, не виной ли всему моя глупая ревность к богатству Маран, во много раз превосходящему сокровища Товиети, подаренные мне императором Тенедосом и его крошечным демоном.

Но нет, сейчас я пришел к выводу, что зависть тут ни при чем. Мне было слишком хорошо известно, что за небрежной надменностью Аграмонте скрывались дарованные Ирису права других людей, отобранные у них за прошедшие столетия. Я неоднократно замечал, как глядят простые крестьяне на своих господ: на двух братьев Маран и менее значительных, но тоже достаточно могущественных представителей семейства. В их взглядах сквозили скрытые ненависть и страх. Только Маран была удостоена искреннего уважения, к которому, на мой взгляд, все же примешивалась доля опасения, словно крестьяне ждали, когда и она станет такой, как остальные.

Во время нечастых визитов в Ирригон мне всегда бывало как-то не по себе Особенно плохо все было раньше, пока еще был жив отец Маран. Но и сейчас я с трудом сдерживался, когда приезжали в гости ее братья, Праэн и Момин. К счастью, у них неподалеку были собственные замки, и они редко наведывались в родовое гнездо.

Как-то раз у меня мелькнула мысль, не мучают ли их в Ирригоне мрачные отголоски былых кровавых преступлений их предков, но я нашел ее совершенно глупой. Эту парочку заботило лишь удовлетворение собственных прихотей. Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, почему Маран бежала в Никею. Мужчины семейства Аграмонте, а также другие провинциальные дворяне, с которыми мне доводилось встречаться, хоть и не были совершенно тупыми, но интересовались лишь тем, что имело непосредственное отношение к их собственным персонам А жены и дети считали такое поведение за образец.

Поближе узнав братьев Маран, я со временем сделал очевидный вывод: они не любили Ирригон, потому что этот унылый, сырой замок походил скорее на тюрьму. Став новыми хозяевами Ирригона, мы с Маран должны были бы перебраться в покои господина, но нам такая перспектива внушала ужас. Маран заявила, что будет чувствовать себя там как будто виновной в кровосмешении, а я добавил, что бесчисленные поколения давно умерших предков Аграмонте будут стоять у нас за спиной, охая и ахая от возмущения и отвращения при виде того, как мы с Маран предаемся ласкам в самых нетрадиционных формах.

Поэтому мы выбрали для себя одну из башен, смотрящих на реку. Каменные стены имели в толщину пятнадцать футов, и в них не было видно ни одного железного прута или скобы. Судя по всему, замок возводили с помощью колдовских чар лучшие каменщики Нумантии. Комнатки были крохотные, с высокими сводчатыми потолками, как строили раньше. Арки окон сходились друг с другом плавной галочкой. Мы приказали заменить старое мутное стекло на новые двойные светлые рамы. Каждая рама имела сложную систему рычагов и блоков, чтобы ее было удобно открывать.

Мы решили устроить на верхних этажах спальни, оставив нижние для кухни, кладовки и крохотной оружейной комнаты. Каменщики снесли внутренние стены, оставив только арки сводов, поддерживающих здание, и превратили штук двадцать с лишним крохотных клетушек в полдюжины просторных комнат. По моему приказу каменные стены во всех помещениях были обшиты деревянными панелями, а пространство между камнем и деревом толщиной дюймов в шесть было заполнено обрезками шерсти. Все находили это очень странным, но я посчитал, что, раз меня согревает шерсть, покрывающая мое тело, почему то же самое не будет верно и в отношении комнат? Как выяснилось, я был прав. Особенно это стало заметно после того, как я поставил перед каминами железные экраны, отражающие тепло.

Пока велись эти работы, мне постоянно приходилось бывать в отъезде, выполняя поручения императора, так что каждый раз, возвращаясь в Ирригон, я обнаруживал что-нибудь новенькое.

Я пришел к выводу, что от Ирригона можно получать удовольствие два раза в году: зимой, когда было холодно и вокруг нашего теплого уютного убежища деревья гнулись и стонали от ветра; а затем в самые жаркие, изнуряющие дни Сезона Жары, когда я радовался, что испепеляющие лучи солнца не проникают сквозь толстые каменные стены.

Еще одна перемена, происшедшая с Ирригоном, сделала замок более обитаемым. Аграмонте по-прежнему правили, опираясь исключительно на кнут и дубину, на что имели полное право; но ходили слухи, что иногда происходило кое-что пострашнее, о чем никто не ставил в известность имперский суд. Я не сомневался в их справедливости, хотя и не имел никаких доказательств, ибо по всей Нумантии в провинциях царит полный произвол местных властей. Особенно это верно в отношении поместий потомственной знати, где единственным законом является слово сюзерена.

Вступив во владение Ирригоном, мы первым делом предупредили всех надсмотрщиков, что настали новые времена и отныне ударить человека можно, только защищаясь. Мы отобрали пестрые бамбуковые палки, знаки власти, и быстро избавились от тех надсмотрщиков, кто не воспринял наши слова всерьез.

Работников и крестьян, посчитавших эти перемены глупой барской прихотью и попытавшихся обратить их себе на пользу, постигла такая же участь. В определенном смысле это было гораздо более суровое наказание, чем дюжина палочных ударов, потому что на многие мили вокруг найти работу можно было только у Аграмонте. Правда, порой у меня мелькали сомнения, не лучше ли было бы оставить все как прежде; пару раз Маран ругалась со мной по этому поводу, хотя на самом деле она была таким же страстным поборником перемен, как я. Но я такой, какой есть, и не могу терпеть, когда кто-то ведет себя грубо и жестоко только потому, что сильнее или занимает более высокое положение в обществе и считает себя вне закона.

Давным-давно, впервые увидев в музее картину, изображавшую Ирригон, я задался вопросом, сколько народу требуется для поддержания порядка в этом огромном замке. Теперь мне был известен точный ответ: триста сорок семь человек, включая садовников, поломоек на кухне, стражников, музыкантов и даже девочку, чья единственная задача состояла в том, чтобы ежедневно украшать замок свежими цветами, и двух молчаливых слуг, переходивших из комнаты в комнату и подкидывающих дрова в камин, чью работу никто и никогда не удостаивал даже кивком. Я знал это так хорошо потому, что дважды в год я выплачивал этим людям жалованье. В нашем с Маран услужении состояли четыре банкира, занимавшиеся исключительно нашими финансовыми делами. Как-то раз мне пришла мысль поинтересоваться у них, сколько именно денег мы расходуем каждый сезон, но я тотчас же осознал, что мое сердце не выдержит такого удара. К тому же, как говорила Маран, ни один человек, даже самый расточительный, не мог проделать ощутимую брешь в сокровищах Аграмонте, так что к чему забивать себе голову ненужными мыслями?

Вот с какими размышлениями я подъезжал к Ирригону. Нас было двадцать четыре человека: я, провидица Синаит и двадцать один солдат из спешно сформированного заново отряда Красных Улан во главе с легатом Сегаллом. Капитан Ласта, мой верный помощник, остался в Никее, чтобы возродить Красных Улан и помочь им обрести свою былую силу. Разумеется, от меня ни на шаг не отставал Карьян. Я решил применить новую тактику, и теперь он косо смотрел на новые лычки отрядного проводника, украшающие его мундир. Я был полон решимости через сезон произвести Карьяна в полковые проводники и одержать окончательную победу в этом поединке воли, продолжающемся уже больше девяти лет. Правда, в глубине души я опасался, что в этом раунде борьбы надежд победить у меня ничуть не больше, чем во всех предыдущих.

Следом за нашим небольшим отрядом ехали три кареты, перевозившие документы. Я приходил в ужас от мысли, что мне придется проштудировать все эти книги. Но возможно, теперь учение пойдет проще, ибо я решил прибегнуть к помощи магии. По моей просьбе провидица Синаит подготовила заклинание, использовав отрывки материала, который мне предстояло изучить. Это заклинание должно было стать расширенной версией обычного Заклятия Учебы. Я уже умел читать на шести майсирских языках и, что гораздо важнее, бегло говорить на девятнадцати (из сорока с лишним) диалектах этого обширного королевства. Теперь, если сбудутся опасения императора насчет войны с Майсиром, я смогу обойтись без переводчика.

Наш маленький отряд, миновав излучину реки, выехал на длинный прямой участок дороги, ведущей к замку, и я увидел у ворот закутанную в плащ фигуру, которой могла быть только моя возлюбленная жена Маран.

Мои мысли тут же вернулись к настоящему.

Медленно, очень медленно я спускался со звезд.

— О великие боги Нумантии, — наконец с трудом вымолвил я, — где ты этому научилась?

Маран оглянулась через плечо. Мы оба были мокрые от пота, несмотря на холодный зимний ветер, завывающий за стенами замка.

— Ни за что не признаюсь, — прошептала Маран. — Давай остановимся на том, что, пока меня не было, ты разработал определенные мышцы, — и то же самое можно сказать про меня.

— Лучше говори все начистоту. А то я сойду с ума от ревности.

— О, ну хорошо. Амиэль во время последнего приезда привезла с собой кое-какие... устройства. Одним из них был пузырь, который нужно было надуть, засунуть туда, где ты сейчас находишься, и попытаться выдавить из него воздух, сокращая мышцы. Амиэль сказала, это упражнение нужно проделывать по меньшей мере двадцать раз в день. После ее отъезда развлечений никаких не осталось, вот я и занималась... Тебе понравилось?

— Мм, — произнес я, уткнувшись носом ей в затылок и нежно его покусывая. — Я считаю, графиня Кальведон определенно оказывает на тебя дурное влияние.

— О, это да, это да, — прошептала Маран.

На следующий день я пригласил к себе шерифа. На эту должность я назначил бывшего разбойника по имени Вакомаги, с ног до головы покрытого шрамами, одного из немногих надсмотрщиков, оставшихся со времен отца Маран. Объяснялось это не тем, что он был не таким жестоким, как остальные. Просто Маран заметила, что Вакомаги справедлив до мелочей и не свирепствует без причины; кроме того, он работал так же усердно, как те, кто был у него в подчинении, особенно во время заготовки сена и сбора урожая. Маран предложила его оставить, и я согласился.

Мною же отчасти двигали корыстные мысли: я считал, что неплохо будет иметь под рукой козла отпущения, на которого при случае можно свалить любую жестокость, обелив доброго и справедливого господина. Правда, порой меня терзали угрызения совести, не меняюсь ли я, не начинаю ли вести себя так же, как те грубые звери-аристократы, которых я презирал.

Я спросил Вакомаги, кем могли быть те, кто скрывался в кустах.

— Мы называем их «кончеными людьми», — ответил шериф. — Среди них есть довольно много женщин, попадается и молодежь. Думаю, всего их наберется с полсотни, может и больше.

— Кто они?

— В основном те, кого мы выгнали со службы, а также бродяги, беглые преступники. У одних совсем нет крыши над головой, другие ищут постоянное место, что-нибудь получше, чем сезонные работы на сенокосах. До меня даже доходили слухи...

Осекшись, Вакомаги с опаской оглянулся вокруг.

— Продолжай.

Он колебался, и мне пришлось настоять, чтобы он продолжал.

— Среди «конченых людей» могут быть Товиети, — тихо произнес шериф.

— Товиети? Здесь? Во владениях Аграмонте?

— Я только повторяю чужие слова, — испуганно промолвил Вакомаги. — Люди боятся говорить о таких вещах во весь голос. По крайней мере те, с кем я общаюсь.

— На их счету есть загубленные жизни?

— Вы хотите знать, были ли у нас задушенные? Я слышал, мерзавцы затягивают своим жертвам на шее шелковые шнурки? Нет, сэр. Пока что ничего похожего, хвала богам. Но на дорогах бесследно исчезают путники. Правда, только простые люди. Благородных господ боги милуют. Так, какой-нибудь бродячий торговец выходит из деревни и больше нигде не появляется, или у кого-то хватает глупости выехать безоружным, без свиты. Но вам не о чем беспокоиться. «Конченые люди», даже если это Товиети, ведут себя очень трусливо. — Вакомаги презрительно сплюнул. — Вот только, похоже, с каждым годом их становится все больше и больше. Как-нибудь надо будет устроить на них облаву, как мы травим лисиц и барсуков. Пройтись по всем лесам и тех, у кого не хватит ума бежать отсюда, предать огню и мечу. Не беспокойтесь, мой господин. Аграмонте знают, как расправляться с подобным сбродом. Уже по одному названию понятно, что эти люди конченые, сломанные, перегнившая в навозе солома. Из них давно выбили всю душу, и теперь они боятся из леса нос высунуть.

На этом для Вакомаги вопрос был решен.

А для меня — нет. Мне слишком часто доводилось видеть, как «конченые люди» поднимаются из грязи, вооруженные ножами, вилами, дубинками или камнями, и я не мог так просто отмахнуться от этих бродяг.

К тому же меня беспокоило то обстоятельство, что их, как сказал Вакомаги, год от года становилось все больше. В правление императора всем слоям общества стало жить лучше, чем во времена Совета Десяти, разве не так? А Товиети, по крайней мере так говорил Кутулу, теперь больше не пользовались таким влиянием, как прежде.

«Конченые люди» здесь, там, во всех уголках империи, где мне приходилось усмирять волнения и беспорядки. Что происходит в Нумантии?

На эти вопросы у меня не было ответов, поэтому я задвинул их в дальний угол сознания.

Я приступил к занятиям, надеясь, что мне никогда не придется применять на практике полученные знания.

Королевство Майсир существует очень давно и имеет богатую историю. Его гербом является черный дракон с двумя львиными головами на золотом фоне. Население Майсира, по некоторым оценкам — ибо даже правители еще не до конца исследовали свое королевство, — составляет более ста пятидесяти миллионов человек, то есть на двадцать пять миллионов больше, чем жителей в Нумантии. Однако в моей стране плотность населения значительно выше. Майсир имеет площадь более шести миллионов квадратных миль — повторяю, это приблизительные данные; Нумантия же, которую я еще совсем недавно считал огромной, занимает не больше миллиона квадратных миль.

Нумантия простирается почти от самого экватора до умеренных областей; Майсир, начинаясь в южной умеренной зоне, доходит до безлюдных земель, где царит вечная мерзлота. Самой характерной чертой ландшафта являются обширные пустыни, носящие название «суэби», — бескрайние дикие пространства, со сменой времен года превращающиеся из ледяной тундры в непроходимые топи, затем высыхающие в пыль и снова становящиеся морем грязи.

Эти пустыни, как я читал, действительно очень большие, настолько огромные, что у одного путешественника заболели глаза, когда он попытался проникнуть взглядом за горизонт. Он ощутил себя крошечной мышкой, за которой охотится орел.

Дороги в Майсире ужасные. За пределами крупных городов они или превращаются в разбитую колею, или исчезают вовсе. В непогоду раскисшая земля становится непролазной грязью. От судоходных рек нашей армии нет никакой пользы, потому что все они текут с запада на восток, поперек королевства.

Столицей Майсира является город Джарра, расположенный в трехстах лигах к югу от границы, затерявшийся в глубине густых лесов Белайя, защищенных с запада суэби, а с севера обширными Киотскими болотами. В королевстве есть и другие города, о которых нам ничего не известно, кроме того, что ни один из них не может сравниться размерами с Джаррой.

Огромные пространства сильно затрудняют сообщение между столицами наших двух государств. Зашифрованные послания передаются из Никеи по гелиографу в Ренан, город на южной границе Нумантии. Затем гонцы в сопровождении вооруженного эскорта преодолевают Сулемское ущелье и пересекают Кейт. На границе Кейта и Майсира послания передают негаретам, охраняющим северные границы Майсира, и те провозят их через Дикие земли. И только там послания снова попадают в руки обычных курьеров, доставляющих их до Джарры.

Престол Майсира занимает король Байран, и он считается хорошим правителем, по крайней мере по майсирским меркам.

Читать тысячелетнюю историю правящей династии занятнее, чем скабрезные романы. Как гласит старинная поговорка королевской семьи: «Майсирцу можно позволять выбирать лишь между кнутом и петлей». Монархи Майсира строго придерживались не духа, но буквы этой поговорки. Среди предков Байрана встречались настоящие кровожадные демоны из преданий. Так, один, оскорбленный тем, что какая-то провинция не выказала ему должного почтения, когда он по ней проезжал, приказал своим колдунам вызвать демонов, и те безжалостно расправились со всеми встречными мужчинами. Не довольствуясь этим, разъяренный монарх наслал другую кару на всех женщин провинции. С детьми — теми, кто не страдал от недоедания, — обошлись более милосердно: войска получили специальный приказ собрать их всех и отправить на рынки рабов. В довершение ко всему провинция получила другое название и была заселена крестьянами, насильно перегнанными на новое место из других областей.

Другой рассказ — в который я, признаться, поверил с трудом — повествовал о королеве, ненасытной в блуде. Отобрав сотню самых красивых и сильных воинов своей армии, она развлекалась с ними непрерывно в течение недели, а затем приказала вернуть всех на Колесо, ибо «тот, кто испытал подобное наслаждение, не захочет жить дальше на этом свете».

Байран, напротив, считается правителем мудрым и справедливым, хотя и жестоким. Правда, до сих пор за ним не числилось неоправданных зверств — по крайней мере, о них не упоминалось в тех книгах, что имелись у меня в распоряжении. Придворная знать нынешнего короля ничуть не лучше и не хуже, чем окружение других монархов, но Байран, в отличие от своего отца, похоже, выбирает себе друзей и советников, исходя из их способностей, а не из умения гнуть спину.

Я недоумевал, как Майсиру удалось существовать столько времени, имея на троне таких злодеев. Объяснение предложил один философ, проведший в Майсире десять лет в качестве наставника отпрысков королевской семьи. До конца это объяснение я не понял тогда, не понимаю его и сейчас.

«В Майсире, по сути дела, только два класса, — писал этот философ. — Есть класс угнетателей, и есть класс угнетенных. Угнетенные не имеют абсолютно никаких прав, но даже аристократия, вплоть до самых высших слоев, обладает лишь теми правами, которые ей временно пожаловал король. Никому не позволяется выйти за границы своего сословия. Таким образом, жизнь превращается в борьбу за сохранение этих прав. Вся государственная власть принадлежит королю, и, следовательно, только он один может ею распоряжаться. Никому даже не приходит в голову винить в пороках общества короля, так как очевидно, что его устами говорят боги».

В другом месте философ написал: "Хотя в обоих государствах одна и та же господствующая религия, эта общность является кажущейся. Про нас, нумантийцев, говорят, что мы чересчур стоически относимся к действительности, всецело полагаясь на то, что наши благодеяния и грехи, оставшиеся незамеченными при жизни, будут соответственно вознаграждены и наказаны, когда мы вернемся на Колесо. Но если в Нумантии в это только верят, то в Майсире считают незыблемой истиной. Таким образом, майсирец считает, что нет ничего зазорного в том, чтобы высечь простолюдина, так как он, несомненно, страшно грешил в предыдущей жизни — в противном случае он родился бы, имея более высокое общественное положение. С другой стороны, дворянин не просто имеет право — он обязан вкушать все прелести бытия в награду за благочестие в прошлом. Если же он все же переусердствует — что ж, ему не избежать наказания в будущей жизни.

Мало того что майсирцы поклоняются богам более истово, чем самые рьяные нумантийские монахи, — они возводят огромные храмы и отмечают религиозные праздники, неведомые нам. Майсирская магия по природе своей мрачная и основана на поклонении смерти. Я старался по возможности избегать общения с местными чародеями".

Колдовство в Майсире считается задачей первоочередной государственной важности. Юноши и девушки, проявившие способности, отбираются в молодом возрасте и направляются на обучение в закрытые монастыри, а затем избирают свое дальнейшее призвание — или же это делают за них, точного ответа я не нашел. Судя по всему, майсирские колдуны организованы по военному образцу. У нас в Нумантии на это больше всего походило Чарское Братство, но и оно по сути было не более чем обществом взаимной помощи. Верховный маг Майсира, окруженная покровом тайны личность, известен под названием «азаз», то есть церемониймейстер. Никто не знает даже его имени, не говоря о возможностях.

Что касается армии, отзывы о ней в изучаемых мною материалах были весьма противоречивы. Майсирское войско численностью вдвое превосходит наше. Однако это еще не повод для беспокойства. Большинство воинских частей не могут покинуть места своей дислокации, так как они поддерживают порядок в областях или защищают границы. По преданию, в далеком прошлом Майсир был завоеван государствами, лежащими к востоку и западу от него, до сих пор не известными Нумантии; поэтому майсирцы до смерти боятся новых нашествий.

Конница и гвардия, элитные части, набираются из дворян, но их мало, и используются они преимущественно для парадов. Пехотой командуют некомпетентные офицеры, относящиеся к простым солдатам как к быдлу. Малограмотные и необразованные, эти офицеры не знают другой тактики, кроме как массированная атака в лоб. В сражении майсирцы или сражаются храбро, или обращаются в бегство и сдаются в плен.

Я мысленно отметил это обстоятельство.

Другой загадкой была их боевая магия. Вот уже много десятилетий Майсир не вел крупных войн, так что информация на этот счет носила полулегендарный характер. Но зато с избытком хватало самых жутких преданий, позволявших предположить, что майсирские маги имели власть даже над более могущественными силами, чем те, которыми повелевал император Тенедос.

Между Нумантией и Майсиром есть одно существенное отличие. Мы нанимаем солдат, платя им жалованье, обещая золото, добычу, славу. Майсирская армия набирается по возрастному признаку. Каждый подданный короля обязан прослужить десять полных лет. Однако быть или не быть призванным в армию — каждому конкретному человеку определяется исходя из насущных потребностей короля. Одни отслуживают полный срок, других же отпускают домой после краткой подготовки. Система эта действует весьма неуклюже, что неудивительно вследствие огромных размеров государства, погодных условий, делающих дороги непроходимыми в течение полугода, а также коррупции и вполне объяснимого стремления подданных любыми средствами уклониться от выполнения этой почетной обязанности.

Я также взял это на заметку.

Я читал о городах Майсира, построенных из камня и дерева, пестрых и ярких; об острой майсирской кухне; о шумной музыке; я даже бегло ознакомился с поэзией и легендами.

Мне хотелось отправиться в Майсир, узнать больше об этой загадочной увлекательной стране — но не во главе армии, ибо по мере того, как я читал, у меня в груди росла щемящая тоска Столкновение с Майсиром означало конец Нумантии.

Другой причиной, по которой я бежал к своим книгам и отчетам, была Маран. Что-то в наших отношениях испортилось. Кто был виноват — я, она или мы оба, — я не знал. Мне даже было непонятно, какие задавать вопросы и как. Несколько раз я спрашивал Маран, счастлива ли она, все ли в порядке. Она неизменно отвечала, что довольна жизнью.

Мы спали в одной кровати, по-прежнему бывали интимно близки, но наши тела неистово переплетались между собой, словно пытаясь найти что-то утраченное.

Я заметил, как стала смотреть на меня Маран, особенно когда она считала, что я не обращаю на нее внимания. В ее взгляде не было ни любви, ни нежности, а лишь холодная пристальность, словно она изучала человека, с которым только что познакомилась, и пыталась определить, друг он или враг.

Мне казалось, между мной и любимой женщиной возникла стеклянная стена. Я отчаянно искал ответа, но не находил его.

Зима близилась к концу. Уже наступил последний сезон года, Сезон Туманов. Однажды около полудня в ворота Ирригона въехал отряд всадников. Их было десятеро, и каждый вел в поводу свежую лошадь. Воины были в мундирах землистого цвета и зеленых шляпах, и я сразу узнал в них разведчиков Йонга. Командир отряда, молодой офицер, чье смуглое ястребиное лицо выдавало в нем уроженца Пограничных территорий, представился капитаном Сендракой. Он протянул мне конверт, скрепленный тремя печатями. Я пригласил его пройти в замок и отдохнуть с дороги, но Сендрака покачал головой.

— Нет, господин трибун. Я выполняю приказ, а он гласит, что я должен проследить, чтобы вы немедленно вскрыли конверт.

Такое приказание мог отдать только один человек. Я вскрыл конверт и достал единственный лист бумаги, тотчас же покрывшийся капельками тумана. На нем было написано от руки:

Приезжай немедленно. Т.

Как только я дочитал послание, лист бумаги скрутился и из него пошел дым. Я бросил письмо на мокрую от дождей землю, и оно, вспыхнув, превратилось в ничто.

— Мы по пути оставляли свежих лошадей, сэр. Для того, чтобы вернуться без промедления. Когда вы будете готовы тронуться в...

— Мы будем готовы через час, — вмешалась подошедшая Маран. — Мы возвращаемся в Никею?

— Да, миледи. Но только, баронесса, император ни словом не обмолвился о том...

— Есть какие-либо причины, что помешают супруге трибуна сопровождать своего мужа?

Капитан Сендрака буквально сник под ее взглядом.

— Никак нет, баронесса. По крайней мере... Но мы поедем быстро, и... ну, я не знаю, сможет ли женщина...

Он растерянно умолк.

Я едва не рассмеялся вслух. Молодому капитану придется пересмотреть свои представления о женской выносливости. Обернувшись, я встретился взглядом с Маран. Какое-то мгновение ее глаза оставались холодными и оценивающими, такими, какие я терпеть не мог, затем быстро смягчились.

— Дамастес, можно я поеду с тобой? Пожалуйста!

— Разумеется.

Через тридцать минут мы по приказу императора покинули Ирригон.

Глава 9 ТЕНИ ВО ДВОРЦЕ

Капитан Сендрака предупреждал, что мы поедем быстро, и он ничуть не преувеличивал. Я тешил себя уверенностью, что поддерживал хорошую физическую форму, но мне пришлось в который раз усвоить урок, что к тяготам походной жизни можно привыкнуть, только живя походной жизнью. Моя задница заболела уже через полдня, и чем дальше, тем становилось хуже.

Во время первой остановки, в придорожном постоялом дворе на границе владений Аграмонте, один солдат остался, а его свежего коня взяла Маран.

Разведчики смотрели на мою жену с восхищением. С ее уст не сорвалось ни одной жалобы. Поймав на себе чей-то взгляд, Маран, какой бы усталой, какой бы перепачканной грязью ни была, обязательно отвечала приветливой улыбкой.

Мы ехали в соответствии с порядком движения во время длинных переходов: час лошади бежали рысью, час шли шагом, еще полчаса мы шли пешком, ведя лошадей в поводу, после чего устраивался короткий привал на полчаса, затем цикл начинался сначала. Поскольку мы находились не на территории, занятой врагом, трогались мы за час до рассвета, а останавливались приблизительно час спустя после захода солнца. Приблизительно, потому что, учитывая мое звание, мы заканчивали каждый дневной переход на постоялом дворе, где нас ждала смена лошадей. Все постоялые дворы находились в тихих уединенных местах. Поскольку император не хотел привлекать внимание к моему приезду, мы ужинали в номерах или в отдельном зале, если такой имелся на постоялом дворе.

Во время первой же остановки я увидел на стене трактира листовки, заголовки которых объяснили мне причину такой спешки со стороны императора.


Зверское убийство нумантийских солдат! Майсирцы устроили засаду!

ПОДЛОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО

НА ПРИГРАНИЧНЫХ ТЕРРИТОРИЯХ!

ОСТАВШИХСЯ В ЖИВЫХ НЕТ!

Двести доблестных всадников из лучшего конного полка безжалостно убиты!

ИМПЕРАТОР ТРЕБУЕТ ОБЪЯСНЕНИЙ!

Королю Байрану направлена резкая нота протеста.

НУМАНТИЯ ТРЕБУЕТ ОТМЩЕНИЯ!


Я пробежал взглядом листовки в поисках подробностей. Но помимо того, о чем трубили заголовки, в листовках почти ничего не было. Лишь в одной по крайней мере сообщалось, что трагедия произошла «неподалеку от города Занте». Мне потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить, где находится Занте. Я бы не удивился, если бы трагедия случилась где-нибудь в Кейте или в районе нагорья Урши, где постоянно происходили какие-то стычки. Но Занте находился далеко на западе от Кейта, у самой границы пустынной майсирской провинции Думайят. Чем там занимались наши солдаты?

Мне не давал покоя еще один вопрос. Если спасшихся не было, откуда стало известно, что нападавшими были майсирцы? На Пограничных территориях хватает и своих бандитов. В конце концов я пришел к выводу, что император узнал ответ с помощью магии.

Я подумал еще вот о чем. Конный эскадрон (а не взвод, как обычно указывается в информационных листках) состоит из ста всадников. В данном же случае численность подразделения была зачем-то увеличена вдвое. Я тщетно пытался найти этому объяснение. Конечно, все можно было свалить на редакторов листовок, не придавших значения такому пустяку, или ленивых переписчиков, не потрудившихся исправить вкравшуюся ошибку.

Но если факты были скудные, слухов, повторяемых в трактирах, было предостаточно: разумеется, это дело рук майсирцев... несомненно, они пытали раненых... Кто-то с полным знанием дела утверждал, что, для того чтобы захлопнуть ловушку, негодяи воспользовались черной магией... что это как раз в духе майсирцев, коварных ублюдков... Императору, вместо того чтобы посылать дипломатические писульки, следует немедленно двинуть армию через границу... надо убить десять — нет, сто человек за каждого нашего погибшего парня... Громкие торжествующие крики, после чего все присутствующие выпивали еще по кружке эля... Вероятно, такие же разговоры, точнее бессмысленная болтовня, происходили сейчас во всех трактирах Нумантии.

Я спросил капитана Сендраку, что он знает о трагедии. Ему также было известно очень немногое: их полк был поднят по тревоге, а его самого тотчас же отправили в Ирригон.

Маран полюбопытствовала, почему нас не вызвали гелиографом, но Сендрака ответил, что в окрестностях Никеи стояла слишком неустойчивая погода, чтобы можно было полагаться на эти устройства.

— И что дальше? — спросила Маран.

— Не могу сказать... — ответил Сендрака. — Но когда мы покидали Никею, весь гарнизон уже был поднят по тревоге.

— Неужели это война?

Сендрака покачал головой. Я опасался худшего, и Маран прочла по лицу мои мысли. И тут мне показалось, я понял, почему она настояла на том, чтобы поехать со мной. Раз мне снова суждено отправиться на войну, моя жена хотела возродить нашу погасшую любовь, заставить ее вспыхнуть с новой силой. При этой мысли меня захлестнула теплая волна.

По мере приближения к столице нам стали все чаще и чаще попадаться военные посты. Солдаты были в полной боевой готовности; ворота охранялись не парой часовых, а целым дежурным взводом. На плацах отрабатывались приемы рукопашного боя.

В Никею мы въехали уже за полночь. На улицах Города Огней, как всегда, было оживленно. В разные стороны непрерывно проносились отряды всадников, и на нас никто не обратил внимания.

Мы сразу же подъехали к тайному входу в Императорский Дворец, где нас встретил ординарец императора Тенедоса, еще совсем недавно капитан, а теперь домициус Амер Отман. Тепло распрощавшись с капитаном Сендракой, мы с Маран пошли следом за Отманом по пустынным коридорам в отведенные для нас апартаменты.

Для нас был уже накрыт богатый стол, на котором лежала записка:

Добро пожаловать. Пожалуйста, подождите. Вас позовут.

Т.

Как будто у нас был выбор! Маран направилась к гардеробу, переживая вслух по поводу того, что ей с дороги не во что переодеться. Открыв дверцу, она ахнула. В шкафу висели ее любимые платья. В ящиках лежало нижнее белье и все остальное, необходимое для того, чтобы появиться при дворе.

В другом шкафу была одежда для меня: форменные мундиры. Мне не придется представляться бароном Аграмонте.

— Откуда он узнал, что выбрать? — недоуменно произнесла Маран, перебирая развешанные платья.

— Он же волшебник.

— Но в первую очередь он мужчина, — возразила она. — А мужчины в таких вещах совершенно не разбираются.

— Быть может, к мужчинам-императорам это не относится?

Покачав головой, Маран направилась в ванную комнату. Вскоре оттуда послышался плеск воды. Я стал поднимать крышки с мисок и кастрюль и наконец остановился на маленьком пирожке с мясом, обильно сдобренном специями. Заморив червячка, я прогулялся по нашему новому жилищу. Все вокруг сверкало золотом, серебром, обработанными драгоценными камнями и полированным красным деревом. В этих просторных комнатах без труда разместился бы целый эскадрон. Меня не покидала мысль о том, сколько времени нам придется провести здесь в заточении. Увидев книжные шкафы, я изучил их содержимое. Все фолианты имели отношение к Майсиру, и у меня больше не оставалось никаких сомнений, зачем император вызвал меня в Никею.

Мы провели в апартаментах четверо суток, никуда не выходя, не видя никого, кроме улыбающихся молчаливых слуг. Мы ели и спали, и наше беспокойство нарастало. Наконец рано утром на пятый день домициус Отман попросил нас быть готовыми к аудиенции у императора, назначенной на полдень. Я должен был быть в парадном мундире, со всеми знаками отличия. Мы были готовы по меньшей мере за час до назначенного срока. Нас проводили к главному входу во дворец, словно мы только что приехали.

Затрубили фанфары, церемониймейстер громко произнес наши имена и титулы, и мы вошли в тронный зал. В этом просторном круглом помещении собрался цвет знати Нумантии. Нам навстречу хлынула пестрая толпа. Улыбки держались на их лицах так же хорошо, как пудра и румяна. Несомненно, мы с Маран снова были в фаворе у императора. Церемониймейстер выкрикнул «просьбу» императора: нашим «друзьям» предлагалось повременить здороваться с нами, ибо с минуты на минуту к нам выйдет сам Тенедос.

Гул голосов, ненадолго затихнув, возобновился с новой силой: придворные принялись обсуждать, чем это вызвано. Я увидел в толпе майсирского посланника, барона Кваджу Салу. Его лицо оставалось непроницаемым.

Кроме того, я заметил также сестер императора, Дални и Лею. Одна была в обществе смазливого молодого офицерика, которому не исполнилось и двадцати лет; другая держала под руку бородатого вельможу, успевшего уже четырежды побывать в браке, причем каждый раз при этом повышая свой общественный статус или поправляя финансовые дела. Обе молодые женщины были в черном. Однако эти обтягивающие платья с откровенными вырезами так же мало напоминали траур по брату Рейферну, как если бы сестры пришли совершенно обнаженными, насурьмив соски.

Судя по всему, событие, окрещенное информационными листками «майсирской провокацией», никак не повлияло на настроения придворных хлыщей. Вспомнив, с каким презрением я относился к пустобрехам, вившимся вокруг Совета Десяти, я подумал, что теперь те же самые люди слетелись на императора Тенедоса, еще более огромную бочку меда. Неужели ради этого мы совершили государственный переворот и свергли десятерых бестолковых правителей?

Маран склонилась к моему уху.

— Если нас доставили в Никею в такой тайне, к чему все это? — шепнула она.

Я не знал, что ей ответить. Но наверное, у императора, человека в высшей степени предусмотрительного и расчетливого, были на то причины. Снова затрубили фанфары, на этот раз вдвое громче и вдвое дольше. Придворные, поняв, что сейчас к ним выйдет сам монарх, умолкли на полуслове и как один повернулись к трону. Отворилась дверь, и в зал вошел император.

Провидец Лейш Тенедос был одет во что-то, отдаленно напоминающее военную форму: простую тунику из чистого шелка темно-зеленого цвета, черные широкие бриджи и черные сапоги до колен. Вместо той простой старинной диадемы, которую я возложил на его чело почти девять лет назад, у него на голове была новая корона затейливой формы, украшенная разноцветными драгоценными камнями. Возможно, императору понадобился этот более внушительный символ, поскольку за годы его правления могущество Нумантии возросло многократно.

Возможно.

Сев на трон, Тенедос взял длинный скипетр, также новый, и трижды ударил им. Затем он встал, и до самых отдаленных уголков просторного зала докатился его голос, усиленный магией.

— Всем вам известно о коварном злодействе, совершенном отрядом майсирской армии, зверски расправившимся с подразделением нумантийских солдат, патрулировавших границу.

Я уже говорил, что направил резкую ноту королю Байрану, правителю Майсира, выражая протест против действий его армии и требуя извинений, а также компенсации за пролитую кровь храбрых сынов нашей родины.

Сегодня утром я получил ответ, настолько оскорбительный, что мне пришлось провести несколько часов, размышляя, как поступить дальше. В своем послании король Байран насмехается надо мной и Нумантией, заявляя, что ему ничего не известно о таком происшествии, но даже если бы действительно случилось нечто подобное, несомненно, майсирские солдаты воздали по заслугам нумантийцам, в последнее время ведущим себя чересчур воинственно.

Голос Тенедоса был пропитан ядом издевки. Я увидел потрясенное лицо посланника Салы, но не понял, в чем дело.

— Нумантия ведет себя чересчур воинственно?! — воскликнул Тенедос — Этот человек — подлый низкий злодей! Сколько раз я приказывал нашим солдатам не обращать внимания на провокационные действия майсирцев! Я даже скрывал от вас, своих подданных, неоспоримые доказательства подрывной деятельности шпионов Майсира на наших землях!

Приношу за это свои извинения и прошу понять, что поступал я так, не желая омрачать вас лишними заботами, так как надеялся сохранить мир и спокойствие на границах. Увы, теперь эти надежды остались в прошлом. Последние трагические события поставили наши государства на грань войны.

Размышляя о том, как мне поступить, я вспомнил, что один из наших лучших воинов, первый трибун Дамастес а'Симабу, барон Дамастес Газийский, граф Аграмонте, недавно вернулся из своих поместий. Я немедленно вызвал его во дворец. Мы провели несколько часов, обсуждая сложившуюся ситуацию, и пришли к полному согласию.

Я... мы... желаем Нумантии мира. Но мирный щит охраняет нас от нападения, только если его держит сильная рука. Поэтому я приказал нашей армии перейти в состояние боевой готовности, чтобы иметь возможность отреагировать на любое развитие событий. Решительные времена требуют решительных действий.

Я назначил первого трибуна а'Симабу верховным главнокомандующим. Сейчас я не могу рассказать подробно о стоящих перед ним задачах, но с этого дня он занимает высшую должность в нашей армии. Первый трибун а'Симабу имеет право отдавать приказания любому подразделению, любому офицеру и солдату, исходя из требований обстановки.

Я был признателен императору, что его первая фраза дала мне несколько секунд, чтобы совладать с собой. Теперь, когда со всех сторон посыпались поздравления, мне оставалось только отвечать поклонами.

— Я приготовил ответ на наглое послание короля Байрана, — продолжал император. — Сейчас оно будет вручено майсирскому посланнику.

Прошу трибуна а'Симабу пройти в мой кабинет, поскольку только что поступила новая информация, имеющая стратегическую важность. На этом все!

Затрубили фанфары, и толпа восторженно взревела. Некоторое время Тенедос стоял, обводя взглядом зал, и на его устах играла странная улыбка. Затем, резко развернувшись, он вышел.

Дверь в кабинет императора распахнулась, и оттуда выскочил барон Сала с перекошенным от гнева лицом. Увидев меня, он взял себя в руки и, кивнув, прошел мимо, не сказав ни слова.

Ординарец императора встал из-за стола, но тут дверь снова открылась, и появился сам Тенедос.

— Заходи, друг мой, — радушно пригласил меня он. — Заходи.

Закрыв за мной дверь, император указал на диван, расположенный в противоположном конце огромного кабинета, и сел рядом. На столике перед диваном стояли графин с бренди и стаканы. Покрутив в руках пробку, Тенедос вздохнул.

— Бывают времена, когда лучше не пить, правда? — Он хитро улыбнулся. — Иногда я завидую твоей выдержке.

— Выдержка тут ни при чем, ваше величество. Просто для меня что спиртное, что дерьмо — одно и то же.

Тенедос рассмеялся.

— Полагаю, — сказал он, — мне следует извиниться за небольшую фальсификацию во время аудиенции.

— Вам ни в чем не надо оправдываться.

— Не надо, — усмехнулся император. — Мне не надо извиняться, да? Значит, вместо извинения я должен перед тобой объясниться?

— Я буду очень рад.

— Я вызвал тебя сразу же после того, как отправил ноту королю Байрану, так как заранее знал, что его ответ будет очень резким. Только так он и мог ответить на мое послание. Если честно, мы до сих пор еще и не получили ответа. Вот почему барон Сала ураганом вылетел отсюда, предварительно использовав все дипломатические синонимы слова «лжец». — Он пожал плечами. — Ложь, направленная на благо своей страны, едва ли можно считать грехом. Я знал наперед, что ответит Байран, и поэтому решил не томить народ в ожидании.

— Не понимаю, — признался я.

— Внимание простолюдина очень недолго приковано к какой-то определенной теме, — пояснил Тенедос. — Сейчас крестьяне возмущаются по поводу случившегося. Пройдет неделя, и их гнев несколько остынет. Еще через неделю бешеная ярость перейдет в глухое недовольство. А через три недели они благополучно обо всем забудут, увлекшись подробностями какого-нибудь очередного скандала в столице.

— Очень циничный подход, ваше величество.

— Ну да, черт побери. Но только я называю его реалистическим. — Вскочив с дивана, император принялся расхаживать по комнате. — А теперь я расскажу о том, что в действительности произошло на Пограничных территориях, — но это предназначается только для твоего слуха. В последнее время мое беспокойство постоянно росло, так как Майсир начал заселять пустующие земли рядом с границей. Туда завозятся крестьяне из других провинций, создаются новые отряды так называемых негаретов, пограничных стражей... или шпионов, готовящих почву для будущего вторжения.

Майсирские солдаты атаковали усиленный эскадрон 20-го полка Тяжелой Кавалерии, переброшенного по моему приказу из Юрея. На самом деле вместе со штатным составом в полку находились маркитанты, фуражиры и картографы, поскольку эти края еще очень плохо изучены. — Вот почему людей было так много. — Отряд подчинялся непосредственно мне, поэтому между нами была установлена связь с помощью магии. Почувствовав, что где-то на юге случилась беда, я с помощью Чаши Ясновидения исследовал весь этот район и обнаружил жуткую картину.

Мое видение показало мне одни только трупы. Мертвые тела и слетевшихся на них стервятников. Отряд расположился в лощине у ручья. Не знаю, что стряслось, — или солдаты начисто забыли про бдительность, или противнику удалось расправиться с часовыми, прежде чем те успели поднять тревогу. Судя по всему, некоторые солдаты все же проснулись и вступили в бой. Они уложили кучу майсирцев, но силы были слишком неравными. Эскадрон был полностью вырезан. Над ранеными перед смертью долго издевались. Когда "я" прибыл на место, солдаты были мертвы уже два или три дня.

С помощью магии я осмотрел окрестности, ища убийц. В одном дне пути к югу «мое всевидящее око» обнаружило следы, тянущиеся к границе, к лагерю майсирцев. Поскольку над трупами наших солдат надругались, несомненно то, что регулярные части были усилены рекрутами из числа хиллменов.

— Призвав духов, — продолжал император, — я сжег тела своих солдат на священном погребальном костре. Затем я наслал в те края смерч, так что сейчас там не осталось никакого напоминания о случившемся — одни песчаные барханы.

Я приказал принести щедрые жертвы Сайонджи, так что, когда наши солдаты попадут на Колесо, их встретят с почестями, потому что они отдали свои жизни за Нумантию. И в следующей жизни к ним будут относиться с особым почтением.

Тенедос умолк, ожидая моей реакции. Я смог только поблагодарить его за заботу о погибших.

— И что было дальше? — спросил я.

— Сейчас мы ждем ответ короля Байрана, — сказал Тенедос. — А пока будем наращивать силы нашей армии и выдвигаться к границе с Майсиром. Если неприятель первым нападет на нас, полагаю, он воспользуется караванным путем с севера на юг, проходящим через Кейт, Сулемское ущелье и дальше в Юрей.

Что подводит нас к разговору о твоей задаче. Надеюсь, ты изучил все то, что я тебе дал?

— Проштудировал от корки до корки, мой государь.

— Как ты считаешь, война с Майсиром неизбежна?

— Не знаю, — честно сказал я. — В книгах я не нашел никаких указаний на то, что Майсир хочет — точнее, хотел в прошлом — вторгнуться в нашу страну. По крайней мере, так обстояли дела до тех пор, пока Байран не унаследовал престол.

— Я чувствую какую-то перемену, — сказал Тенедос — Боюсь, как бы Байран не пришел к выводу, что сейчас самое время собирать на наших землях богатый урожай. Возможно, он до сих пор считает, что страной управляют так же отвратительно, как это было во времена правления Совета Десяти. — Император натянуто улыбнулся. — Если так, его ждет глубокое разочарование.

— Каковы аналитические прогнозы Кутулу? — спросил я.

Император нахмурился, поджал губы. У него на виске задергалась жилка. Он посмотрел мне в глаза испепеляющим взором.

— Кутулу, — хрипло произнес Тенедос, — занимается другими, внутренними проблемами. Чтобы лучше понять происходящее в Майсире, я прибегнул к помощи других, более компетентных людей.

Если бы я не был знаком с императором столько лет и не считал бы его не только своим повелителем, но и другом, я бы остановился на этом.

— Если позволите, ваше величество, — спросил я, — что произошло с Кутулу?

— Кутулу слишком много возомнил о себе, — сказал император. — Я отвечу на твой вопрос, но, надеюсь, ты удовольствуешься моим объяснением и не будешь возвращаться к этой теме, а также никому не станешь повторять мои слова. Кутулу в опале, хотя, полагаю, со временем я успокоюсь, он одумается и снова займет свое важное положение. Не так давно в личной беседе я похвалил Кутулу и сказал, что он может рассчитывать на любую награду. Наглец дерзнул заявить, что желает стать трибуном.

— Глупец! — Император снова принялся расхаживать взад и вперед, гремя каблуками по выложенному паркетом полу. — Шпионы не становятся генералами, не становятся трибунами. Никогда!

Я вспомнил, как Кутулу с восхищением оглядывался по сторонам, когда приезжал ко мне в Водяной Дворец, как он начал с тоской: «Быть может, когда-нибудь, если император сочтет возможным...», но так и не договорил. Первой моей мыслью было: «Ну ты и дурак!» Как Кутулу только посмел подумать, что полицейская ищейка достойна получить высший армейский чин? Но мое заносчивое негодование быстро прошло. А собственно говоря, что тут такого? Разве я, кавалерийский офицер, не достиг вершины? Разве Кутулу не служит императору так же преданно, как и я, — а может быть, даже лучше? И какое кому до этого дело? Возможно, семь-восемь старых идиотов будут ворчать, что узурпатор снова нарушил вековые традиции. Но кто слушает этих нудных ископаемых чудовищ в наши дни, когда над империей дуют свежие ветры?

У меня мелькнула было мысль встать на защиту Кутулу, но осторожность взяла верх, и я промолчал.

— А теперь у нас есть гораздо более важные дела, — сказал император. — Начнем с твоего нового назначения, значимость которого я не преувеличил. — На его лице снова появилась хитрая усмешка. — Но я не собираюсь говорить тебе, в чем дело.

— Прошу прощения, ваше величество?

— Ты не ослышался. Кстати, я передумал. Налей-ка мне из другой бутылки, той, что в виде вставшего на дыбы демона. Она на письменном столе. В ящике внизу ты найдешь минеральную воду по своему вкусу.

Я выполнил его просьбу. Тенедос опустился на диван, перекинув ногу через боковую спинку. Не переставая улыбаться, он смотрел на меня. Я решил, что у меня выдержки больше, и победил.

— Ты так и не будешь спрашивать, да? — наконец сказал Тенедос.

— Нет, мой государь. Полагаю, вы сами расскажете мне то, что я должен знать.

Император рассмеялся.

— Порой я начинаю подозревать, что ты знаешь меня лучше, чем я сам. Дамастес, ты когда-нибудь жалеешь о прошлом? О том времени, когда у нас еще не было ни золота, ни власти? Когда мы ничего не имели и только хотели иметь?

— Если честно, нет, — признался я. — Не могу вспомнить, чтобы я хоть раз хотел оказаться в другом месте или в другом времени. Если только не брать совсем дерьмовые ситуации, как, например, то, что было в Сулемском ущелье. Вот тогда я мечтал оказаться в любом другом месте.

— Да, это было ужасно, - согласился император. — Но, с другой стороны, мы покрыли себя славой. Помню, один пехотный капитан... как его звали?

— Меллет, ваше величество. Каждую годовщину их подвига я приношу жертву за него и его солдат.

Я был поражен тем, что император смог забыть капитана Меллета и остальных солдат полка Куррамской Легкой Пехоты, чей героизм позволил нам, а также мирным жителям — нумантийцам, которых мы сопровождали, избежать страшной участи, уготовленной нам хиллменами.

— Да, — продолжал Тенедос, — я прекрасно помню его и всех остальных. Наверное, это хорошо, что мы не забыли наших героев и даже храбрых животных вроде того умирающего слона, который тем не менее пытался откликнуться на зов боевой трубы, — помнишь, это случилось, когда мы с тобой впервые встретились в Гази? Эта сторона войны делает нас великими, достойными гордо предстать перед лицом богов.

Но меня передернуло при мысли о реках крови, о выжженной пустыне, остающейся там, где прошла война. Мне следовало бы обратить внимание на то, что говорил император, но я подумал, что это лишь романтичные фразы человека, привыкшего почти всегда побеждать и плохо представляющего себе, что такое настоящая война. К счастью, император, похоже, не ждал от меня ответа.

— Да, — после некоторого молчания произнес он. — Люди должны стремиться к славе, в противном случае они обленятся, станут слабыми и подпадут под пяту более сильных и более жестоких.

Отпив бренди, император пристально взглянул на меня. Как это ни странно, мне показалось, он смотрит сквозь меня или же видит меня во главе великой армии, идущей в решающее сражение. Я молчал, выжидая, когда у него пройдет мечтательное настроение.

— То были великие времена, — наконец задумчиво произнес Тенедос. — Но впереди нас ждут еще более великие свершения. — Он осушил стакан. — И все же я не скажу, в чем будет состоять твоя новая задача. Правда, я намекну, кто тебе это скажет. Ищи своего друга трибуна Петре. Ибо хотя идея принадлежала мне, все остальное его рук дело.

Я познакомился с Мерсией Петре, когда мы оба по ошибке получили назначение в полк Золотых Шлемов, расквартированный в Никее. Истовый вояка, он интересовался только армией и ее историей. Неделя за неделей мы занимались строевой муштрой, готовясь к бесчисленным парадам и смотрам, а вечерами, как и все молодые офицеры, предавались мечтам о коренной реформе армии. И вдруг провидец Тенедос дал нам возможность воплотить в жизнь свои задумки, и неповоротливые, раздутые дивизии превратились в стремительные кавалерийские полки, молнией пронесшиеся по Каллио и положившие конец гражданской войне.

В той войне Петре командовал драгунами; затем, произведенный в трибуны, получил номинальную должность командующего Центральным флангом армии. Но после победы над Чардин Шером наша армия не участвовала ни в одном крупном сражении, поэтому Петре посвятил себя проблемам реформирования процесса подготовки солдат, давным-давно безбожно устаревшего. Для того чтобы не загнить на своем посту, трибун время от времени совершал «инспекционные поездки» на границу, где с жаром, достойным свежепроизведенного легата, жаждущего славы, бросался в самую гущу мелких стычек. Каким-то образом ему удавалось отделываться одними царапинами, точно так же, как трибун Ле Балафре был известен тем, что всегда одерживал победы, проливая при этом свою кровь.

Наверное, я был единственным другом Мерсии Петре, если, конечно, наши отношения можно было считать дружбой. Но ближе он к себе вообще никого не подпускал. Точнее, подпустил одного человека, с которым я познакомился, отправившись к Петре в гости.

После окончания войны мы были постоянно заняты, выполняя поручения императора, и за все это время встречались не больше полудюжины раз, в основном в крохотных, забытых богами гарнизонах. Мне ни разу в жизни не доводилось бывать у Петре дома. Я представлял себе, что жилище трибуна окажется скромным, ибо его хозяин отличался весьма невзыскательным вкусом: что-то вроде квартиры офицера-холостяка, вероятно с библиотекой, которой позавидовал бы хороший университет.

Особняк Петре раскинулся на склоне холма в самом престижном районе Никеи. Здание оказалось неописуемо красивым: плавно переходящие друг в друга изгибы, каменная кладка, облицованная мрамором нежной расцветки. Ни одного угла, ни одной прямой линии. Ничего резкого, ничего бросающегося в глаза. Даже тропические растения в саду были как на подбор раскидистые и спокойные. Два улыбающихся конюха в скромных ливреях неярких тонов приняли у меня поводья Лукана и увели коня. Вышедшая навстречу изысканно одетая женщина, лет на десять старше меня, поздоровавшись, сказала, что трибун Петре ждет в библиотеке. Все слуги, в основном молодые мужчины, были одеты в такие же ливреи, что и конюхи.

Библиотека размещалась в просторном, светлом, открытом помещении с большими окнами. Бесконечные полки были заставлены книгами и завалены рулонами карт.

Сам Петре ничуть не изменился. На нем был простой темно-серый мундир без орденов, небрежно перевязанный лентой, символом его чина. Похоже, форму трибун получил вместе с рядовыми солдатами на складе, причем каптенармус дал ему не тот размер. Кроме того, Мерсия снял кавалерийские сапоги и ходил босиком.

— Итак, чем же мне предстоит заняться? — спросил я. — Что ты задумал на сей раз? Да, кстати, можешь чем-нибудь меня угостить. На улице холодно.

— О, — спохватился Петре. — Ах, да. Э... может быть, чаю? Да, мы будем пить чай.

— Замечательно, — согласился я.

Вместо того чтобы вызвать слугу, Петре подошел к двери и что-то сказал. Через некоторое время дверь отворилась и стройный, красивый молодой офицер с женственными чертами лица принес поднос.

— Это мой... адъютант, — сказал Петре, и, наверное, никто, кроме меня, не заметил бы небольшой паузы перед словом «адъютант». — Легат Филлак Гертон.

Трибун с вызовом посмотрел на меня. Но если он ожидал увидеть неодобрение, его ждало разочарование.

Если Гертон для него больше чем адъютант, что с того? Быть может, в каких-то отношениях моя родная провинция Симабу является отсталой, но, в отличие от Никеи, у нас не обращают внимания на то, кто с кем «дружит». Я только надеялся, что молодой красавец-легат сделает жизнь Петре не такой одинокой, хотя, наверное, мой странный друг не знал значения этого слова. Подав нам чай, Гертон, не спрашивая разрешения, по-кошачьи свернулся на диване, не отрывая взгляда от Петре.

— Нам с тобой предстоит создать отборные соединения, — начал трибун. — Я называл их ударными силами; император предпочел именовать их Имперской гвардией и дать им порядковые номера. Сначала у нас будет всего полдюжины корпусов, затем, по мере того как мы будем подготавливать новых людей, количество соединений станет увеличиваться. Соединения будут крупными, по крайней мере по десять тысяч человек в каждом, может быть больше.

Подойдя к стене, Петре раздвинул занавески, открывая таблицу: два полка тяжелой кавалерии по тысяче человек в каждом; два полка легкой кавалерии — улан, по семьсот человек; четыре драгунских полка — то есть посаженная на коней пехота — по тысяче человек; один полк егерей и разведчиков, пятьсот человек; один саперный полк, чтобы наводить переправы, оборудовать дороги и так далее, пятьсот человек; одно совершенно новое подразделение, которое Петре назвал «почтовыми голубями», — эти курьеры должны будут помогать командиру корпуса управлять своими солдатами на марше, а в бою с их помощью он станет получать хоть какое-то представление о происходящем — двести пятьдесят человек; один нестроевой полк состоял из квартирмейстеров, фуражиров, ветеринаров и так далее — тысяча человек; затем то, что я называю рогами и копытами, — военная полиция, музыканты, операторы гелиографа, санитары, врачи — триста — пятьсот человек; и, наконец, штабные работники. По оценкам Петре, на каждое соединение их должно было быть от пятидесяти до ста, не меньше. Я присвистнул. Он покачал головой.

— Нет. Боюсь, как бы и этого не было мало. В бою командир не должен отвлекаться на мелочи, чтобы иметь полную картину происходящего, поэтому штабным работникам придется основательно потрудиться.

— Ну хорошо, — сказал я. — У меня сложилось кое-какое представление о том, каков будет из себя гвардейский корпус. Но как он станет действовать в бою? В чем принципиальное отличие от современной тактики?

— Ни в чем, — улыбнулся Петре. — Наша конница и так готовится к тому, чтобы нанести удар неприятелю в самое сердце. Гвардия же будет делать то же самое, только в других масштабах. Сколько времени сейчас может сражаться наш кавалерийский полк в отрыве от главных сил?

— Если будет все время находиться в движении — недели две-три, — предположил я. — Значительно меньше — если он ввяжется в сражение и будет оставаться на месте.

— Имперская гвардия будет придерживаться той же тактики, но даже если корпус столкнется с превосходящими силами противника, он все равно сможет продолжать наступление. Целью гвардии будет то, на что сейчас в первую очередь направлены удары нашей конницы, — крепости, командование армии противника, столица. Но только корпуса смогут дольше действовать в отрыве от главных сил. По сути дела, это будет отдельная самостоятельная армия, так что во время войны в суэби гвардии не придется беспокоиться о том, когда ее догонят тыловые подразделения — квартирмейстеры, колдуны, повара. При необходимости корпус сможет захватить вражеский город и удерживать его, устроив в нем зимние квартиры. Вот только мы не можем обречь свою армию на ведение боевых действий в условиях майсирской зимы.

— Как ты заметил, — добавил Петре, — я полностью отказался от боевых слонов. Они очень медлительны в походах, требуют обильной еды, которую в суэби будет очень трудно обеспечить, несут сравнительно небольшой груз, и с ними может справиться любой пехотинец, увернувшийся от хобота и бивней. К тому же сейчас слон может напугать разве что зеленого новобранца.

— Хорошо, — согласился я. — Кроме того, они пугают лошадей.

Я еще раз внимательно посмотрел на таблицу.

— Мне многое в этом нравится, — наконец произнес я. — Но хотелось бы добавить еще два подразделения. Во-первых, лучников. Дай мне, скажем, пять рот по сто человек. Пусть они учатся вместе, привыкают друг к другу, а потом их снова можно будет разбить на отдельные подразделения.

— Согласен, — заметил Петре, делая пометку.

— И еще одно подразделение, совсем малочисленное. Колдуны. Нам необходимы чародеи, имеющие опыт военных действий, способные уловить присутствие неприятельской магии и ответить на нее собственными заклятиями.

Настал черед Петре изумиться.

— И какой бог заставит колдунов терпеть друг друга ради общего блага? — скептически поинтересовался он. — Ахархел? Этот бог умеет разговаривать с королями, но, боюсь, уломать колдунов окажется даже ему не по зубам.

— Этим богом будет император Тенедос, — спокойно произнес я. — Раз ему по силам вести в бой меня и тебя, черт побери, он умеет запрячь в эту телегу и своих собратьев по ремеслу.

— Отличная мысль, — обрадовался Петре. — С удовольствием доложу императору о твоем предложении. Какие ты видишь трудности?

— Во-первых, — начал я, — потребуется много времени, чтобы научить эту огромную массу людей действовать согласованно. К тому же будут нужны обширные территории для обустройства полигонов.

— Император уже приказал начать строительство учебного лагеря в Амуре, — сказал Петре. — Там хватит места для того, чтобы проводить маневры целой армии.

Провинция Амур, пустынная и малонаселенная, находилась недалеко от реки Латаны, что обеспечивало относительно быстрое сообщение с Никеей. Кроме того, этим бедным землям придется очень кстати золото, которое потратит там наша армия.

— А как насчет времени? Петре пожал плечами.

— Как только ты доложишь императору, что готов приступить к воплощению в жизнь моего... то есть его замысла, немедленно будет издан декрет, и мы разошлем офицеров, будущих командиров частей, по всем гарнизонам набирать добровольцев. Если же навербовать быстро достаточное количество народа не удастся или же к нам будут в первую очередь проситься лентяи, действуя в соответствии с императорским вердиктом, мы станем набирать рекрутов.

Подумав, я снова кивнул.

— Быть может, твое предложение сможет хоть как-то облегчить беспокойство, не оставляющее меня при мыслях о бескрайних просторах Майсира.

— Таким образом, остается только одна серьезная проблема, — сказал Петре, и мне показалось, в его глазах сверкнули веселые искорки. — Для новых частей нам понадобится новая форма. Надеюсь, ты найдешь время что-нибудь придумать?

Я пристально посмотрел на него, но его взгляд оставался по-детски невинным. Гертон внимательно разглядывал висящий на стене гобелен. Сказать по правде, я снискал себе определенную... известность — наверное, это будет самое подходящее слово — своим весьма экстравагантным вкусом. Иногда в создании моих нарядов принимала участие Маран, но в основном они являлись плодом моей фантазии.

— Ты шутишь? — спросил я.

— Вовсе нет, — заверил меня Петре. — Эта мысль пришла в голову императору, и, закончив смеяться, он попросил меня дословно передать тебе свой приказ.

— Спасибо, Мерсия, — сказал я. — Наверное, сперва надо будет попросить у него разрешения пересмотреть полевую форму моих собратьев-трибунов. Думаю, неплохо будет смотреться что-нибудь в красных и зеленых тонах. До пят. Из бархата.

Мы с Маран не стали возвращаться в Водяной Дворец, а поселились на берегу реки в пятиэтажном особняке, который мог использоваться в качестве блокгауза. У меня не было времени тревожиться насчет Товиети, поэтому я приказал возрожденным Красным Уланам разместиться здесь же. В двух танцевальных залах устроился рядовой состав, для офицеров же нашлось достаточно пустующих комнат. Маран, похоже, уже свыклась с тем, что у нас дома располагается военный гарнизон. Она только заметила, что этот особняк настолько просторный, что для солдат можно полностью отвести первый этаж, а самим довольствоваться тем, что выше.

Покончив с хлопотами обустройства на новом месте, я тотчас же вместе с Мерсией вторично приступил к созданию армии для императора Тенедоса.

— А, — с удивлением произнес Кутулу, — все перевернулось. Я навестил тебя, когда ты был в опале, теперь ты платишь мне тем же. Ты настоящий друг.

Взяв коробку с желтоватыми карточками, в которых, по-моему, содержались все тайны каждого гражданина Нумантии, он собрался было убрать ее в шкаф, но, помедлив, достал один листок.

— Надо не забыть разобраться с этим человеком, — пробормотал Кутулу, обращаясь к самому себе. — И все же я сомневаюсь, что тебя привела ко мне исключительно вежливость, — добавил он, поворачиваясь ко мне.

На самом деле все обстояло именно так. У меня действительно была к Кутулу пара вопросов, и все же я не знал, как ему сказать, что я не забыл его визита, очень растрогавшего меня.

— Я хочу знать, — начал я, — удалось ли тебе обнаружить прочные связи Майсира и Товиети.

— Нет, и это является одной из причин гнева императора.

Внезапно лицо маленького человечка скривилось, губы задрожали. Я вспомнил лица своих друзей, которых предавали возлюбленные. Одно неосторожное слово напоминало им о катастрофе, и они полностью теряли над собой контроль. Для Кутулу император Тенедос олицетворял солнце, луну и звезды, и неожиданное полное затмение было не менее ужасно, чем разбитая любовь.

Я отвел взгляд в сторону, и главный тайный агент взял себя в руки.

— Прошу прощения. Наверное, я перетрудился. Жизнь Кутулу состояла из одной работы, но я молча кивнул, соглашаясь с ним.

— Кстати о Товиети, — продолжал я, меняя тему разговора. — По каким подвалам теперь шныряют эти крысы? Или теперь это уже не твоя задача?

— Я до сих пор гоняюсь за ними, и время от времени мне удается схватить одну — двух. По-моему, их становится все больше — я все чаще и чаще встречаю следы их деятельности. Но мне до сих пор не удается найти вожаков Товиети, ядро их организации. Возможно, император прав и я действительно не справляюсь со своими обязанностями.

— Ну уж это вряд ли, — заверил его я. — Успокойся, дружище. В свое время ты говорил мне, что император образумится и перестанет дуться на меня, — так оно и произошло. Надеюсь, так будет и на этот раз. Просто сейчас у императора слишком много важных дел. В первую очередь он должен думать о Майсире.

Кутулу начал было что-то говорить, но тотчас же осекся.

— Да?

— Не обращай внимания, — поспешно сказал он. — То, что я собирался сейчас сказать, можно было бы истолковать как призыв к неповиновению. — Я недоверчиво фыркнул. — Когда-то мне казалось, — тихим голосом продолжал Кутулу, — что я могу служить двум хозяевам. Судя по всему, я ошибался.

— Ты говоришь загадками.

— Мне следовало бы на этом остановиться, но все же я добавлю, что стал сыщиком, так как хотел служить правде. Возможно, она стала для меня своеобразным божеством.

Внезапно догадавшись, что могли означать таинственные слова Кутулу, я поспешил переменить тему разговора.

— Вернемся к Товиети. Приходилось ли тебе слышать о таком явлении, как «конченые люди»?

— Приходилось, — подтвердил Кутулу. — В Нумантии извечно существует проблема безземельных, какими бы именами их ни называть. Полагаю, так обстоят дела в любом государстве, обладающем жесткой системой землепользования.

Однако меня беспокоит то обстоятельство, что в последнее время их численность, похоже, растет. Что самое страшное, мне удалось обнаружить связь этих бродяг с Товиети.

— Следует ли нам этого опасаться?

— Тебе — нет, — успокоил меня Кутулу. — А вот мне следует, потому я должен беспокоиться по поводу всего, что угрожает стабильности Нумантии. Как ты сказал, в подвалах королевства шныряет много разных крыс.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Должен ли я по-прежнему считать себя мишенью душителей?

— Вне всякого сомнения, — не раздумывая ответил Кутулу. — Особенно если учесть, что император назначил тебя командующим своей Имперской гвардией.

— Пусть ты и в немилости, — усмехнулся я, — но слух твой от этого не стал менее чутким.

— Естественно, — улыбнулся Кутулу. — Я же еще не умер.

— Хорошо. Полагаю, твои способности потребуются Нумантии в самом ближайшем будущем. — Я встал. — На самом деле я навестил тебя в первую очередь ради того, чтобы передать приглашение моей жены отужинать у нас. Как насчет завтра?

Казалось, Кутулу опешил, и у меня мелькнула мысль, приглашали ли его хоть раз на чисто светское мероприятие.

— Ну... обычно я работаю допоздна... Фу, что я говорю! Разумеется, я приеду. Когда?

— Лучшее время — через два часа после захода солнца.

На дорожке перед крыльцом нашего особняка стояло больше десяти роскошных экипажей. На одном я заметил герб Аграмонте. Гадая, что бы это могло предвещать, я бросил поводья Кролика Карьяну и поспешил в дом.

У дверей меня встретил мой новый мажордом. В библиотеке наверху собрались человек пятнадцать дворян, среди которых был брат Маран. Сняв плащ, шлем и портупею с мечом, я прошел в круглую гостиную, чтобы встретить гостей.

Праэн, старший брат Маран, ждал меня в дверях. Было как-то странно сознавать, что этот огромный грубоватый мужчина является ближайшим родственником моей нежной, изящной жены. Точнее, трудно было поверить, что Маран принадлежит к семейству Аграмонте, потому что Праэн и его брат Момин были точной копией своего покойного отца.

Остальные гости были старше Праэна, но, откормленные, самоуверенные, гордые своей властью, в дорогих, но безвкусных одеждах, они также были типичными представителями провинциальной знати.

Среди присутствующих Маран была единственной женщиной. Поцеловав ее в щеку, я удивленно поднял брови, безмолвно спрашивая, что здесь происходит.

— Извини, Дамастес, — сказала она. — Но Праэн прислал мне записку только сегодня утром, когда ты уже уехал в Военный Дворец. Я отправила гонца, но он так и не смог тебя отыскать.

— У меня были дела за пределами дворца, — объяснил я.

— Праэн сказал, что дело не терпит отлагательств. Ему и этим господам необходимо как можно скорее переговорить с тобой, — сказала Маран. — Я предупредила их, что ты обычно возвращаешься домой в это время, и предложила подождать. Праэн рассказал мне, в чем дело, и я согласна, что это очень важно.

Я повернулся к Праэну.

— Как всегда, рад приветствовать вас у себя дома. С некоторыми из присутствующих здесь господ я не знаком. Будьте любезны, представьте нас.

Праэн познакомил меня со своими друзьями. Граф такой-то, барон такой-то, лорд такой-то и так далее. Кто-то принадлежал к древним родам, кто-то был из новоиспеченных дворян. Большинство имен были мне знакомы. Провинциальная знать консервативных убеждений, долго колебавшаяся перед тем, как принять сторону императора Тенедоса. Я отметил, что практически никто не дотронулся до спиртного, хотя кувшинов и бутылок было предостаточно.

— Господа, — начал я. — Насколько я понял, дело у вас весьма срочное, так что предлагаю отставить в сторону любезности. Прошу вас прямо сказать, чем я могу быть вам полезен.

— Будьте добры, прикажите слугам покинуть зал, — попросил меня Праэн.

Я выполнил его просьбу.

Один из гостей, лорд Драмсит, встал и раскрыл кожаную переметную суму. Достав оттуда четыре небольшие иконки, он расставил их на равномерном расстоянии по периметру круглого помещения.

— Сегодня утром мой чародей наложил на них заклятие, — объяснил лорд Драмсит. — Он заверил меня, что иконы не позволят подслушать наш разговор никому, в том числе членам Чарского Братства и даже самому императору.

Я тревожно встрепенулся. Неужели эти люди собираются предложить мне нечто такое, что не понравится императору?

Кашлянув, Праэн начал:

— Дамастес, мы пришли к вам, чтобы обсудить серьезную опасность, нависшую над Нумантией. Времена сейчас бурные, и нам показалось, что в наших силах помочь императору, занятому другими проблемами.

Я молчал.

— Слышали ли вы о безземельных бродягах? — продолжал Праэн. — В разных местах их именуют по-разному, но мы в Ирригоне называем их «кончеными людьми».

— Я встретил двоих по дороге в замок.

— От этих ублюдков сплошные проблемы, — поддержал Праэна один из его друзей. — Они не признают ни закона, ни богов. В основном это беглые рабы.

— Граф прав, — подтвердил Праэн. — И ситуация становится только хуже. Этим негодяям уже недостаточно скрываться в пещерах и густых лесах. Теперь они вооружаются и объединяются в банды.

— Мерзавцы имели наглость захватить одну из моих деревень, — подхватил еще один дворянин. — Выгнали моих надсмотрщиков, спалили их дома и пригрозили, что, если они не уберутся отсюда подобру-поздорову, их тоже бросят в костер.

Присутствующие встретили его слова громким ропотом.

— Всем хорошо известно, — сказал Праэн, — что императора больше заботят... ну, скажем, дела заграничные. Но надо что-то делать с этими проклятыми преступниками, причем без промедления. Если позволить сброду возомнить, что он может поднять голову, потом сам Умар не сможет привести его в чувство.

— Будет то же самое, что произошло десять лет назад, — запальчиво произнес один из лордов. — Когда нам пришлось иметь дело с Товиети или как там они себя называли.

— Дамастес, вы в этом разбираетесь лучше нас, — сказал Праэн. — Это ведь вы... и император... усмирили бунт.

— В этом участвовали многие другие, — сухо заметил я.

— Но вы были сердцем сопротивления, — настаивал Праэн. — Вот почему мы обратились именно к вам.

— Я до сих пор не могу понять, что вы от меня хотите, — сказал я.

— Ровным счетом ничего, сэр, — ответил лорд Драмсит. — Но вы первый трибун. Мы хотим, чтобы вы выслушали наши предложения и потом, когда настанет подходящий момент, объяснили все императору.

— Я вас внимательно слушаю.

— Что происходит, если кого-нибудь из «конченых людей» ловят на наших землях? — спросил Праэн. — Как правило, его просто прогоняют прочь, иногда доставляют в ближайший город, где с ним занимается мировой судья.

— Но и тогда дело ограничивается несколькими ударами кнута, после чего бродяга отправляется в другую деревню и так далее, — проворчал какой-то барон. — Тут он украдет курицу, там прирежет теленка, еще где-то заметит незапертую дверь и войдет в дом. Рано или поздно ему встретится молодая девушка или ребенок — и что тогда? Я говорю, что с этими людьми, хотя на самом деле это скорее звери, нужно разбираться как можно быстрее и решительнее.

— Да, — подтвердил Праэн, заливаясь краской возбуждения. — Ключевое слово — «быстро». Ибо наши крестьяне, насмотревшись на выходки этих сукиных сынов, увидев, что им все сходит с рук, начинают задумываться, как хорошо жить без обязанностей и забот, брать что захочешь, когда захочешь и не вспоминать о плуге и мотыге. Дамастес, мы предлагаем самостоятельно разбираться с этими чудовищами, как только они будут схвачены на наших землях.

— Без участия закона?

— Закон! — презрительно бросил Драмсит. — Закон, настоящий закон, известен нам лучше, чем какому-то мировому судье, еще недавно месившему навоз на ферме. Проклятие, трибун, оглянитесь вокруг! Согласитесь, именно мы представляем настоящий закон Нумантии. Точно так же, как мы являемся становым хребтом страны.

Послышались возгласы одобрения. Я посмотрел на Маран. Поджав губы, она кивнула, соглашаясь с таким суждением.

— Позвольте выяснить, правильно ли я вас понял, — сказал я, чувствуя, как у меня учащается пульс — Вы хотите создать отряды, скажем так, частных стражей порядка? Где вы собираетесь набирать людей?

— Мы привлечем наших самых преданных арендаторов. Тех, кто не боится решительных действий. Если нам понадобятся еще люди, всегда можно будет найти бывших солдат, умеющих выполнять приказ.

— Хорошо, — продолжал я. — И что будет, когда ваши стражи поймают одного или десяток этих «конченых людей»?

— Первым делом мы их обыщем, — сказал Праэн. — Если у них обнаружат краденые вещи или же у окрестных жителей будут жалобы, с виновными разберутся на месте.

— Но даже если у них ничего не найдут, — со злостью добавил другой дворянин, — мы прогоним бродяг с обжитых земель в безлюдные районы, где их место. Пусть они там живут и размножаются — или подыхают, как им будет угодно, но только подальше от нас, подальше от наших крестьян, которых мы должны защищать, согласно данной клятве.

— Ну, а служители закона — стражники, мировые суды — они останутся в стороне?

— Они нам не нужны! — резко воскликнул Праэн. Послышался гул одобрения.

Отыскав взглядом лицо Маран, я так и не смог что-либо прочесть на нем. Я выждал какое-то время — из чистой вежливости, так как я мог дать только один ответ.

— Господа, — как можно более спокойным голосом произнес я. — Благодарю вас за то, что вы прямо изложили мне суть вашего дела. Отвечу вам тем же. Нумантия является государством, где правит закон. Если кто бы то ни было перестанет соблюдать законы — не важно, «конченые люди» или граф, — мы скатимся к анархии.

Разумеется, я сказал глупость, ибо едва ли я был настолько невинен, что полагал, будто закон для раба или крестьянина такой же, как и для дворянина.

— Позвольте высказаться кратко, — продолжал я. — На земле, находящейся под моей ответственностью, не будет позволено создание никаких отрядов «поддержания порядка». Если таковые будут обнаружены, я арестую всех их участников, а также всех тех, кто этими отрядами командует. Задержанные предстанут перед судом по обвинению в государственной измене, а подобные преступления караются исключительно строго.

Я не стану докладывать о нашей встрече императору. Как вы верно заметили, у него и без того забот хватает. Я также не предприму никаких мер, если обстоятельства не вынудят меня к этому.

Это все, что я хочу и могу сказать вам по поводу вашего нелепого предложения. Советую вам выбросить из головы эту глупость — ради вашего же блага. Благодарю вас за то, что обратились ко мне за советом, и желаю вам всего хорошего.

Я обвел комнату взором, желая посмотреть своим визитерам в глаза. Только Праэн попытался выдержать мой взгляд, но через мгновение тоже потупился. Лишь Маран невозмутимо смотрела на меня. Мужчины медленно встали и, разобрав плащи и шляпы, вышли. Последним уходил Праэн. Он задержался было на пороге, словно желая что-то сказать, но передумал и поспешил догнать своих товарищей.

Маран не двинулась с места. Я ждал, что она скажет. Шли минуты, но жена молча смотрела на меня. Выражение ее лица оставалось непроницаемым. Наконец она тоже встала и вышла. Меня внезапно прошиб холодный пот. Мне вдруг показалось, что я чужой в этом доме, по крайней мере в этот вечер.

Вернувшись в Военный Дворец, я съел миску супа в караульном помещении и лег спать на походную койку, разложенную в моем кабинете.

На следующий день Маран вела себя так, как будто ничего не произошло.

Вечером к нам в гости приехал Кутулу. На этот раз он предпочел воспользоваться экипажем. Не знаю, как внутри, но снаружи это была обычная карета для перевозки преступников.

Маран, решив стать сводницей, пригласила свою знакомую, очень симпатичную блондинку с куриными мозгами по имени Бридей д'Кеу. Но Бридей, обыкновенно щебетавшая без умолку, пришла в ужас, оказавшись в обществе Змеи, Которая Никогда Не Спит. Кутулу обращал на нее внимания не больше, чем на слуг.

Мы с Маран безуспешно пытались поддерживать разговор, но только когда я догадался заговорить о преступлениях, Кутулу оживился. Он рассказал нам о знаменитых делах, с которыми был знаком. Рассказчик из него вышел неважный: скорее это выглядело так, будто тайный агент давал показания в суде, перечисляя голые факты. Хвала Танису, к тому моменту, как Кутулу начал рассказывать, мы уже кончили ужинать, ибо говорил он исключительно о жестоких и кровавых убийствах.

Маран и Бридей, слушая его жуткие рассказы, незаметно для себя выпили лишнего, да и сам Кутулу дважды наполнял свой бокал вином. Главный сыщик, как и я, воздерживается от спиртного, ибо оно оказывает на него мгновенное действие, заливая краской впавшие щеки и развязывая язык.

Вдруг Кутулу резко умолк.

— Уже поздно, — сказал он, — а мне завтра предстоит много работы. Я должен идти.

Бридей заявила, что ей тоже пора уходить. Подали их экипажи. Бридей подошла было к своей карете, но вдруг спохватилась.

— О любезный, — обратилась она к своему кучеру, — я обещала Камланн, что после ужина загляну к ней, но сейчас уже слишком поздно. Господин Кутулу, не сочтите за труд, отвезите меня домой, а я отошлю свой экипаж к подруге предупредить ее, чтобы она меня не ждала.

— Мм... ну да, разумеется, — ответил опешивший Кутулу.

Бридей снова повернулась к своему кучеру.

— Вот и отлично. Передай Камланн, что я заеду к ней завтра. А потом возвращайся домой.

У кучера был такой ошеломленный вид, точно он не имел понятия, о чем идет речь. Придя в себя, он кивнул.

— Хорошо, миледи д'Кеу. Будет исполнено.

Подойдя к карете Кутулу, Бридей выжидательно остановилась. Тому потребовалось какое-то время, чтобы понять, чего она ждет. Наконец, опомнившись, он подал руку, помогая девушке сесть в экипаж. Кутулу собрался последовать за ней, но в самый последний момент обернулся.

— Благодарю вас, графиня Аграмонте.

— Не забыли, меня зовут Маран?

— Да, — повторил Кутулу, — Маран. Прекрасное имя, которое носит прекрасная женщина.

Я не находил слов от изумления.

— Дамастес, друг мой, — продолжал Кутулу. — Позволь предложить тебе пищу для размышлений. Возможно, в будущем это тебе пригодится. Ты помнишь, что случилось в окрестностях города Занте?

Разумеется, я помнил — там был зверски истреблен эскадрон Имперской кавалерии.

— Предлагаю тебе подумать вот о чем, — сказал Кутулу. — Ограничусь намеком. Если помнишь, в информационных бюллетенях говорилось, что данное событие произошло «неподалеку» от Занте? Однако в первых сводках выражение «неподалеку» уточнялось, — продолжал он. — Трупы были обнаружены более чем в десяти днях пути к югу от города.

Не дожидаясь ответа, Кутулу уселся в карету. Кучер взял в руки вожжи, и экипаж тронулся.

— О чем это он? — с любопытством спросила Маран.

Я не знал, что ей ответить.

Пожав плечами, она обернулась, провожая взглядом карету Кутулу.

— Я боялась, что все окончится провалом, — сказала Маран. — Но... как ты думаешь, неужели рассказы о кровавых убийствах открыли дорогу к сердцу Бридей?

Я на время выбросил из головы загадку, заданную Кутулу.

— Не знаю, кто чье сердце пленил.

— Хвала Джаен, Бридей не умеет молчать, — улыбнулась моя жена. — Ибо Кутулу никогда не признается нам в том, что произойдет этой ночью.

Хихикнув, она взяла меня под руку, и мы направились в дом.

— Как ты думаешь, какой рассказ больше всего понравился Бридей? Про женщину, которая отравила трех своих мужей, а затем любовника? Или про топор, живший собственной жизнью?

— Скорее всего, про того бедолагу, которого избили до смерти его собственным членом.

Маран рассмеялась.

— А вот лично я нисколько не возбуждена. Но если ты не поленишься подняться ко мне, надеюсь, мы сможем это исправить.

— С удовольствием, любимая. Но только дай мне пять минут.

Мы поцеловались, и Маран стала подниматься по лестнице. При других обстоятельствах я бы провожал взглядом ее покачивающиеся бедра, но сейчас мои мысли были заняты другим. Поспешив в библиотеку, я развернул карту и, поискав к западу и к югу от Никеи, наконец нашел городок Занте, затерявшийся в Пограничных территориях. Я сдвинул вместе пальцы руки — примерно такую дистанцию проходит за день кавалерийский отряд. Затем я десять раз отложил это расстояние на юг. Меня прошиб холодный пот. Я сверился с масштабом карты. Нет, мои приблизительные расчеты верны. Точка, расположенная в десяти днях пути к югу от Занте, находилась на территории Майсира!

Во имя всех богов, зачем дозор нумантийской конницы нарушил соглашение о границах? Майсирцы имели полное право напасть на тех, кто вторгся в пространство их королевства.

Что происходит в этих отдаленных пустынных областях? Почему Тенедос лжет всем, и мне в том числе?

Вторым вопросом, оставшимся без ответа, было то, что произошло между Бридей и Кутулу. Подруга сказала Маран лишь то, что она очень, очень благодарна ей за приглашение на ужин.

Два дня спустя я отдал последние распоряжения относительно образования Имперской гвардии на подпись императору.

Нумантия сделала еще один шаг к войне.

Глава 10 ПЕРЕМЕНЫ В СЕЗОН ТУМАНОВ

Наступающий новый год шептал о грядущих переменах, и к этим голосам прислушивались многие.

В первую очередь следует упомянуть об императоре. Тенедос разошелся со своей женой Розенной. Развод не был официально оформлен, но император приказал своей супруге отправиться в продолжительное путешествие по Внешним провинциям.

У императора не было наследника ни мужского, ни женского пола. Уже давно ходили слухи, что Тенедос пытается разрешить эту проблему с помощью первой встречной женщины, правда, разумеется, достаточно благородного происхождения, чтобы можно было доверить ей вынашивать ребенка императора. Я не забыл женский смешок, прозвучавший во время разговора с Тенедосом посредством Чаши Ясновидения. Теперь эти слухи подтвердились: императора навещало в спальне просто скандально большое количество самых разных женщин.

Судя по слухам, первая забеременевшая должна была стать новой императрицей. У меня мелькнула мысль, не придет ли в голову какой-нибудь дурехе выдать за ребенка императора работу какого-то другого мужчины. Я содрогнулся. Несомненно, Лейш Тенедос воспользуется всеми колдовскими чарами, проверяя, что ребенок действительно зачат им, и несчастную, попытавшуюся его обмануть, будет ждать самая страшная кара.

Еще одна перемена произошла на следующий день рано утром. Моя домашняя гвардия занималась строевой подготовкой во внутреннем дворике особняка, а я только что закончил утреннюю гимнастику. Маран нежилась в кровати, наблюдая из-под полуопущенных век за моими упражнениями. С улицы донесся стук подкатившего экипажа. Обмотавшись полотенцем, я подошел к окну. Дверца кареты открылась, и Амиэль Кальведон поспешно взбежала на крыльцо. Я изумился столь раннему визиту. Подруга моей жены еще больше Маран любила веселиться всю ночь напролет и редко просыпалась раньше полудня.

В коридоре послышались торопливые шаги, и не успел я накинуть халат, как дверь распахнулась и в спальню ворвалась Амиэль. Она была в теплом плаще, без косметики, ее глаза распухли от слез. Увидев Маран, Амиэль подбежала к кровати, содрогаясь в рыданиях, и бросилась в объятия подруги, не обращая внимания на мою едва прикрытую наготу. Я отчаянно гадал, что же произошло, чувствуя себя неловко, как это всегда бывает с мужчиной в присутствии плачущей женщины. Я попытался было незаметно выскользнуть из спальни, но Амиэль не оставила без внимания мое трусливое движение.

— Нет, Дамастес, пожалуйста, останься. Не уходи. И я остался. Надев халат, я смущенно опустился в кресло, ожидая, когда Амиэль возьмет себя в руки.

— Он выставил меня за дверь, — наконец, запинаясь, выдавила та сквозь слезы. — Выгнал из собственного дома. Ублюдок! Лживый, изворотливый сукин сын!

Маран принялась утешать подругу, и постепенно, в промежутках между рыданиями и приступами ругательств, Амиэль поведала нам, что Пелсо явился домой на рассвете, пьяный в стельку, и, заявив, что супружеской жизни настал конец, предложил жене в течение часа убраться из дома. Он сказал, что она может забирать с собой все, что ей захочется, но он «больше не может терпеть этот фарс и хочет соединиться с той, кого любит».

Я частенько задумывался, возможно ли длительное существование такого брака, какой был у Амиэль и Пелсо, и цинично приходил к выводу, что невозможно. Больше того, я недоумевал, зачем эти двое, готовые спать с кем угодно, вообще связали себя брачными узами. Однажды я задал этот вопрос Маран, и та ответила, что им приятно бывать вместе и вообще они лучшие друзья. Судя по всему, этой «дружбе» пришел конец.

Амиэль начала немного успокаиваться. Я сходил за нюхательными солями, а когда вернулся, узнал о последнем ударе, нанесенном подруге моей жены: брат любовницы Пелсо, глава провинции Бала-Гиссар, заявил во всеуслышание, что хочет выдать свою сестру замуж и дает за ней большую сумму золотом.

— Вот этот подонок меня и бросил. Так что у меня осталось только то, что он соблаговолил мне отдать, — проскрежетала Амиэль, переходя от отчаяния к ярости. — Все то, что дал за меня в качестве приданого отец, все то, что мы заработали, удачно помещая капитал, — все это мерзавец присвоил себе и не собирается делиться. У меня не осталось ни гроша.

— Думаю, это поправимо, — сказала Маран. — У меня есть кое-какие знакомые, и они поговорят по душам с твоим Пелсо. Я сама уже обращалась к ним за помощью, когда разводилась с первым мужем. Сомневаюсь, что Пелсо заинтересован в крупном скандале, который я запросто могу ему устроить.

Амиэль снова залилась слезами, причитая, что теперь она никому не нужна и ей некуда идти.

— Не говори глупостей, — оборвала ее Маран. — Сейчас ты останешься здесь. У нас. Ты не возражаешь, Дамастес?

Определенно, жене не требовалось спрашивать моего согласия. Я еще не забыл, какой верной подругой была Амиэль. Подсев к ней, я ласково погладил ее по плечу.

— Теперь это твой дом, — тихо прошептал я. — Если хочешь, оставайся здесь до самой смерти.

Вот так Амиэль, графиня Кальведон, поселилась у нас дома.

Император неподвижно сидел за письменным столом, крышка которого, инкрустированная ценными породами дерева, изображала карту Нумантии. У него за спиной на стене висел меч, украшенный чеканкой и драгоценными камнями, а рядом красовался такой же роскошный жезл. Два светильника в человеческий рост выбрасывали к высокому потолку языки красноватого пламени. Этот огонь не давал ни дыма, ни тепла.

Лицо императора было суровым, осунувшимся.

— Садись, — приказал он, и я повиновался. На огромном письменном столе лежала стандартная гелиограмма размером в несколько страниц. — Вот, прочти. Я получил это вчера перед самым закатом от короля Байрана.

Я прочитал послание один раз, затем второй, более внимательно. Это был поразительный документ. Начал Байран с приветствия, перечислив все титулы императора Тенедоса. Далее говорилось, что король только что получил известие с границы насчет в высшей степени печального происшествия — вооруженного столкновения подразделений наших армий. Байран утверждал, что ему было предложено несколько объяснений случившегося, ни одно из которых его не удовлетворило. Для расследования всех обстоятельств создана специальная королевская комиссия, но полный и правдивый отчет будет готов только через сезон-два. Тем временем король спешит принести самые искренние извинения императору Тенедосу и нумантийской армии. Подразделение майсирской армии, участвовавшее в стычке, будет расформировано. Трое офицеров, командовавших им в тот злосчастный день, повешены как простые преступники. Что касается наемников из числа местных жителей, в настоящее время их ищут.

Кроме того, Байран приказал всем сторожевым частям отойти от границы на расстояние двух суточных переходов, гарантируя, что жуткая трагедия больше не повторится. Он обещал сделать щедрые выплаты вдовам и детям погибших нумантийцев, добавив, что вряд ли будет возражать, если Нумантия потребует компенсации на государственном уровне.

Я присвистнул.

— Ваше величество, несомненно, вы обладаете несравненным дипломатическим даром. Мне еще не доводилось слышать, чтобы какой-либо монарх проявлял подобное смирение.

— Значит, вот как ты думаешь, да? — холодно спросил император.

— Разве я ошибаюсь?

— Внимательно перечти конец послания.

В последних двух абзацах говорилось, что король устал от постоянных приграничных стычек между Нумантией и Майсиром и предлагает организовать встречу двух правителей, чтобы четко провести границы. Кроме того, пора обсудить вопрос относительно Пограничных территорий, давно беспокоящий оба государства, и найти решение, удовлетворяющее все заинтересованные стороны, в том числе, быть может, даже обитающих в тамошних краях разбойников. Послание заканчивалось фразой, что настало время «установления царства вечного мира».

— Примите мои поздравления, ваше величество, — сказал я.

— И ты веришь во все это? — насмешливо спросил Тенедос.

— Ну... я не вижу никаких причин сомневаться... Да, мой государь, верю. Разве я ошибаюсь?

— Вот теперь понятно, — продолжал император, — почему искусство магии дается лишь немногим избранным, способным проникнуть за покрывало слов и увидеть правду.


Я заморгал, недоумевая, чем вызывала такая отповедь.

— Король Байран прислал нам подобное послание. Он буквально готов ползти на коленях от самой границы. Он унижается перед нами, — сказал Тенедос. — Почему?

— Быть может, он опасается спровоцировать вас?

— Возможно, — холодно согласился император. — А может быть, он тянет время, чтобы успеть создать могучую армию. Или замышляет застать нас врасплох неожиданным нападением. Моя магия ощущает что-то непонятное, надвигающееся с юга. Впрочем, быть может, собака зарыта в болтовне насчет встречи на высшем уровне. Как часто в прошлом под знаменем мира в государство вторгалась война?

Тенедос едва сдерживал кипящую внутри ярость.

— История содержит немало примеров подобного предательства, ваше величество, — подтвердил я.

— Отлично, — сказал император. — Байран предпочитает нарядиться в шелковую тогу миротворца. Мы последуем его примеру. Дамастес, надеюсь, ты не забыл, что должность верховного главнокомандующего всех наших армий вакантна со времени смерти генерала армии Протогенеса?

Разумеется, я ничего не забыл. Об этом судачили в офицерских клубах по всей Нумантии. Все сходились во мнении, что император оставил эту должность для себя. Бывалые офицеры недовольно ворчали, что она гораздо важнее, чем кажется, добавляя, что у короля, пытающегося руководить всем, в результате ни до чего не доходят руки. Я не обращал на эти разговоры никакого внимания — император и так повелевал всей армией, занимая или не занимая эту должность, ибо мы, военные, дали ему клятву верности. Среди людей в форме было очень мало глупцов, желавших вернуться к пустозвонству недалекого прошлого.

— Завтра утром будет оглашен декрет о твоем назначении на эту должность, — сказал император. — Я еще внимательнее займусь проблемами Майсира, и для того, чтобы изучить их досконально, мне придется часто бывать в других мирах и временах. Я хочу, чтобы армия оставалась четким, отлаженным механизмом. Не сомневаюсь, что ты как первый трибун это обеспечишь. Я преклонил колено.

— Поднимись с пола, дурак! — воскликнул император, улыбаясь. — На самом деле я лишь наградил тебя дополнительными хлопотами... Но все же я хочу, чтобы ты в первую очередь продолжал заниматься созданием Имперской гвардии. Не сомневаюсь, рано или поздно она нам потребуется. И более мощная, чем я предполагал первоначально.

Послушно встав, я отсалютовал императору. Тот рассеянно кивнул, отпуская меня. Пятясь, я отошел к двери и, пошарив за спиной, нащупал ручку. Выходя из кабинета, я обернулся и успел увидеть, как помрачнело лицо императора. Он держал гелиограмму в обеих руках.

— Ублюдок! — бормотал Тенедос. — Трусливый ублюдок! Ты хочешь все испортить!

Вероятно, дилова — единственный сорт колбасы, запрещенный за непристойный вид. Лет за сто до моего рождения Совет Десяти, вечно некомпетентные правители Нумантии, предмет постоянных насмешек населения всей страны, оглянулся вокруг, ища, на чем бы выместить свою злость. Внимание бездарных глупцов привлек новогодний праздник.

Нумантия испокон веку отмечала Новый год с первым пробуждением весны. На целый день прекращались все работы, приостанавливалось действие почти всех законов. Господа переодевались в простых крестьян, крестьяне в господ. Мужчины становились женщинами, женщины мужчинами, и нередко новая одежда начинала диктовать новый образ поведения.

Одним из символов праздника была дилова. Увидев эту колбасу, сразу становится понятно, что Совет Десяти не был начисто лишен мозгов. Она приготовляется из мяса цыплят, яичного желтка, хлебных крошек, соли, перца, петрушки, лука-резанца, тимьяна и специй. Все составляющие хорошенько перемешиваются, после чего осторожно набиваются в оболочку длиной десять дюймов и два дюйма в диаметре. С одной стороны оболочка перетягивается бечевкой, другой конец чуть приплющивается и тоже перевязывается так, чтобы содержимое слегка торчало. В результате получается нечто очень похожее на мужской член. Колбаски варятся, затем немного коптятся, после чего их жарят на углях уличные торговцы. Сходство усиливается специальной булочкой в виде кренделька, закрученного с двух сторон, с которой подается дилова. Для вкуса колбаска поливается адски жгучим белым соусом из гермонасского перца, после чего ее можно есть.

Совет Десяти попытался запретить не только новогодний праздник, но и все его символы. В результате стражники и чиновники разогнали благородных господ по домам, а тем временем толпы простолюдинов подняли бунт, разгромив все вокруг. На следующий год о запрете уже никто не вспоминал, и снова наступала полная анархия.

— До Нового года остается три дня, — объявила как-то вечером после ужина Маран. — В этом году мы будем отмечать его так, как никогда прежде.

Губы Амиэль тронула улыбка, чему мы очень обрадовались. Молодая женщина старалась изо всех сил вернуть свою былую веселую беззаботность, но удавалось ей это редко.

Маран сдержала свое слово, и служители закона набросились на Пелсо стаей назойливых хорьков. Похоже, ловелас оказался к этому не готов, так как он поспешил вместе со своей дамой сердца покинуть столицу и временно укрыться в Бала-Гиссаре.

— Полностью с тобой согласен, — тотчас же заявил я, но сразу опомнился: — Однако возникнут определенные проблемы.

— Проблемы существуют только для того, чтобы их решать, — величественным тоном промолвила Маран.

— Превосходно. Разбирайся вот с этой: в Никее существует достаточно людей, не питающих к нам добрых чувств.

— Ты имеешь в виду Товиети, — догадалась Маран.

— Да. Так что, если мы выйдем на улицу, за нами будет тащиться, гремя оружием, длинная свита телохранителей. Извини.

— Гм, — задумчиво произнесла моя жена. — Ну, а ты что предлагаешь?

— Почти ничего, — признался я. — Во-первых, думаю, мне придется работать до темноты. А потом можно будет пригласить с десяток самых близких друзей на ужин. С балкона нам будут видны река, праздничный фейерверк и магические явления.

— Как заманчиво! Графиня Кальведон, — обратилась Маран к Амиэль, — будь свидетелем, что мой супруг, когда-то весельчак и балагур, с годами превратился в скучного зануду.

— В скучного зануду? — насмешливо переспросил я. — Умоляю, о чем это ты?

— Взгляни на себя в зеркало, — презрительно бросила Маран. — Пойдем, Амиэль. Как всегда, спасать положение придется нам, женщинам.

Она взяла Амиэль под руку, и подруги величественно удалились.

Я взгрустнул, думая о предстоящем празднике и о том, что всего один раз отмечал Новый год в Никее вместе со своей женой. С другой стороны, никто никогда и не говорил, что быть военачальником — это лишь значит принимать парады и получать ордена.

Ночью Маран самодовольно заявила, что решила все проблемы. Но каким образом, она не желала признаваться. Я решил совершить обходной маневр, выведав все у Амиэль, но подруга жены в ответ лишь хихикала, заверяя меня, что я сам все увижу и праздник будет даже лучше, чем предсказывает Маран.

— О вы, у кого нет веры в истинную магию, — произнесла нараспев провидица Синаит, — пришел ваш черед пролить горькие слезы.

— А потом куролесить до самого рассвета, — вставила Маран.

Подруги стояли за провидицей, пытаясь сохранить серьезные лица. Синаит держала в руках небольшой саквояж с магическими инструментами и крошечный флакончик. Положив саквояж на стол, она достала кусок мела и принялась чертить что-то на полу библиотеки.

— Это не заклинание, — пояснила провидица Синаит, рисуя загадочные символы внутри странного треугольника с волнистыми сторонами, — а скорее контрзаклинание. Мы воспользуемся иссопом, скользким вязом, диким плющом, желтым щавелем, желтокорнем и другими травами. Как правило, они применяются при видениях, но мы сейчас попробуем сотворить заклятие противоположностей. Прошу вас встать в углах этого треугольника...

Мы повиновались. Синаит встала в центре.

— Слова, которыми я воспользуюсь, обладают силой, — принялась распевать она, — силой, заключенной в них самих, силой, предназначенной, чтобы отдавать, силой, предназначенной, чтобы брать. Пусть ваши уши не слышат то, что я скажу, ибо в противном случае мои слова подействуют и на вас.

Не успела провидица произнести эту фразу, как я полностью оглох. Я видел, как шевелятся ее губы, но не слышал ни звука. Пропал гул толпы, собравшейся на берегу реки. Я пробыл глухим несколько мгновений, затем Синаит достала из сумочки на поясе маленькую веточку, покрытую зелеными листьями, и по очереди махнула ею в сторону каждого из нас. Слух тотчас же вернулся.

— А теперь подойдите сюда, позвольте прикоснуться к вам этой заколдованной веткой. Сначала вы, Дамастес.

Я подчинился. Затем провидица попросила приблизиться женщин.

— Вот и все, — наконец улыбнулась она.

— Что это было? — спросил я.

— Мое защитное заклинание, — довольно произнесла Синаит. — И весьма неплохое. Для того чтобы увидеть сквозь него, нужно быть хорошим чародеем и при этом полностью сосредоточиться. Надеюсь, вы останетесь довольны. Теперь даже близкие друзья, увидев вас, не узнают. У них мелькнет смутная мысль, что вы отдаленно напоминаете кого-то знакомого, но кого именно, они так и не поймут. А чужого человека вы просто не заинтересуете; он поспешит перевести взгляд на что-нибудь более любопытное. Чего, не сомневаюсь, в эту ночь будет предостаточно, — продолжала она. — Однако, если вы захотите быть узнанными, достаточно будет лишь прошептать: «Пра-реф-вист», желательно не рассмеявшись над этими глупыми словами, и тот, на кого вы смотрите, тотчас же вас узнает.

— Дамастес, я говорила тебе, — торжествующе воскликнула Маран, — что я найду способ обойтись без телохранителей!

Я просиял.

— На одну ночь мы снова станем детьми, которых родители оставили одних дома.

— Вот именно, — подтвердила Маран. — Но я придумала еще кое-что. Провидица, творите ваше второе чудо.

Подойдя к столу, Синаит взяла флакончик.

— Мне нужно по три капли крови от каждого из вас.

— Что сделает это заклятие?

— Им я особенно горжусь, — сказала Маран. — На эту мысль меня навела случайная фраза Амиэль. Как-то раз она мне призналась, что очень жалеет, что ты непьющий.

— Что меня вполне устраивает, — заявил я. — Вино на вкус похоже на навоз, а на следующее утро у меня голова словно навозом набита.

— И все же надо сказать несколько слов в защиту вина, — вставила Амиэль. — Оно раскрепощает рассудок и смягчает чувства. Некоторые чувства. Другие, наоборот, обостряются.

— А потом тебя выворачивает наизнанку, — проворчал я.

— Поэтому мы хотим сделать так, — закончила Маран, — чтобы ты, насладившись всеми прелестями вина, избежал неприятных последствий. Я переговорила с Деврой Синаит, и она сказала, что изготовить подобное снадобье возможно. Амиэль предложила и нам пить то же самое, чтобы мы чувствовали себя совершенно одинаково.

— Что это за снадобье? — подозрительно спросил я.

— В нем всякого понемногу, — ответила провидица. — Никакой магии, если не считать того, что, приготавливая снадобье, я прочла заклинание, призванное повысить его действенность, — так повар для большего эффекта бормочет, бросая в суп специи. Что касается состава, большинство трав с Внешних островов. Возможно, кое-что покажется вам знакомым, например карлинский чертополох, любисток, водяной синеголовник, гвоздичник, корень сладкого касатика, три или четыре вида грибов — другими словами, обыкновенное ведьмино варево.

— Мы будем его пить или ему молиться? — скептически поинтересовался я.

— Сперва дайте ваш палец, — остановила меня Синаит, и у нее в руке сверкнула иголка.

На кончике моего пальца выступила капелька крови. Провидица поднесла флакончик и подождала, пока капля туда упадет. Мутная жидкость изменила цвет.

— Вот это, а также кое-какие мои предварительные действия позволят приготовить необходимое снадобье.

Провидица проделала ту же операцию с Маран и Амиэль.

— А теперь пейте, — приказала она. — И пусть каждому достанется равная часть.

Мы послушно повиновались. Снадобье оказалось терпким, жгучим, но довольно приятным на вкус.

— И что дальше? — спросила Маран.

— Делайте что хотите, — заверила нас Синаит. — Снадобье будет иметь свою силу по крайней мере до завтрашнего утра.

— Когда оно начнет действовать? — спросила Амиэль, слегка нервничая.

— Вы это сразу почувствуете, — решительно заявила Синаит. — Могу сказать определенно: бояться вам нечего. Я воспользовалась только натуральными природными средствами.

— То же самое можно сказать про дурман и бледную поганку, — пробормотала Амиэль, все же несколько успокаиваясь.

— Желаю вам хорошо повеселиться, — поклонившись, произнесла на прощание Синаит.

Готов поклясться, она хотела добавить «дети мои», но вовремя сдержалась.

— Ну вот, все готово, — радостно произнесла Маран. — Подождите, а что мы наденем? У меня не было времени подумать насчет костюмов.

Подойдя к окну, я распахнул ставни. В кои-то веки чародеи смогли правильно предсказать погоду. Я ощутил нежное дуновение теплого весеннего ветерка, тянущего с реки. Мне показалось, я даже уловил запах моря, начинающегося в нескольких милях к северу, готового вот-вот пробудиться от ласкового прикосновения Джакини.

Маран и Амиэль переглянулись.

— Пошли, — сказала моя жена, — пошарим в моем гардеробе. Дамастес, встречаемся внизу через два часа.

Одевайся со вкусом, ибо мы сегодня ночью разрядимся в павлинов.

Я послушно кивнул. Сегодняшний праздник всецело принадлежал Маран.

Я остановил свой выбор на просторной шелковой тунике темно-синего цвета, черных рейтузах и сапогах до колен. Памятуя о том, как изменчива никейская погода, я захватил плащ, с помощью магии сделанный водонепроницаемым. Несмотря на заверения Синаит, что в этом не будет никакой необходимости, я надел простую черную маску. Зайдя в оружейную комнату, я подумал с минуту, а затем все же решил, что сегодня ночью мне можно будет забыть об опасности. Я попытался вспомнить, сколько раз за последние несколько лет выходил из дома безоружным, но тотчас же поспешил прогнать эту грустную мысль.

Всего через несколько минут после назначенного срока женщины спустились вниз. Обе были одеты очень просто. Амиэль выбрала бледно-лиловое шелковое платье с лифом на пуговицах. Оно было без бретелек, к тому же Амиэль расстегнула две верхние пуговицы, и поэтому, как платье держалось на ней, едва прикрывая гордо торчащую вперед грудь, оставалось выше моего понимания. Ноги Амиэль украшали сандалии с кожаными ремешками, оплетающими икры. Ткань платья была очень тонкой, и мне были видны подкрашенные помадой соски. Шею Амиэль повязала шелковым платком, а лицо закрыла простой маской.

Маран надела красную вязаную юбку, облегающую ее тело от пояса до щиколоток словно чехол. Через левое плечо был переброшен треугольный кусок материи такого же цвета, схваченный на талии золотой пряжкой. Правое плечо и ключица оставались открытыми. На ногах у Маран были сандалии без каблука; завершала ее наряд красная маска, украшенная перьями. У обеих женщин через руки были переброшены плащи.

— По-моему, мы выглядим просто бесподобно, — заявила Амиэль. — Самая прекрасная троица во всей Никее. — Внезапно ее настроение изменилось, и на лицо набежало облачко грусти. — Жаль, что, когда нас было четверо, мы почти никуда не выходили вместе, правда? Быть может... — Спохватившись, она тряхнула головой. — Прошу прощения, я несу чушь, да? Нам больше никого не нужно.

— Да, — тихим серьезным голосом произнесла Маран. — Не нужно.

Мы отправились на праздник.

Весь берег реки был заполнен смеющимися, пьющими, едящими людьми. Кто-то был в карнавальных костюмах, но большинство — нет. Нам особенно понравились мужчина и женщина, одетые в рясы с капюшонами, изображающие демонов. Должно быть, им потребовался целый год, чтобы сшить эти наряды, после чего они заплатили кругленькую сумму чародею, оживившему костюмы. Вместо зловещих, уродливых рыл у них под низко опущенными капюшонами блестели зеркала, но прохожие, заглядывавшие в них, видели свои лица, причудливо искаженные в страшные, злобные физиономии.

Мы направились в квартал художников, где праздник отмечался особенно рьяно.

Оркестр из десяти музыкантов с жаром исполнял песню, бывшую у всех на слуху целый год. Перед каждым музыкантом стояла большая кружка, но вместо денег там было налито вино, и всем прохожим предлагалось добавить туда часть своей выпивки. Представив себе, какой должна быть на вкус эта постоянно меняющаяся адская смесь, я сморщился от отвращения.

Рядом с музыкантами кружились десятка два танцоров. Время от времени один из них срывал с себя какой-нибудь предмет одежды. Кое-кто уже успел раздеться донага.

— Что они будут делать минут через двадцать? — полюбопытствовала Маран. — К тому времени все останутся голыми, как новорожденные.

— Наверное, снова оденутся, а затем начнут все сначала, — предположил я.

— А может быть, найдут себе более приятное времяпрепровождение, чем танцы, — высказала догадку Амиэль.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь как идиот, хотя на то не было абсолютно никаких причин. По всему моему телу разлилось приятное тепло, ночь наполнилась восхитительными запахами. Нас окружали замечательные люди, независимо от того, были они бедные или богатые, красивые или уродливые. Посмотрев на Амиэль и Маран, я понял, что двух таких прекрасных женщин не сыскать во всей Нумантии, да мне они и не нужны. Все вокруг было мягким, нежным, приятным. От всех моих забот, от тревоги по поводу Майсира не осталось и следа. Мой рассудок оставался ясным, незатуманенным, но в настоящий момент меня волновало только то, чтобы это мгновение, когда все дозволено и никто не желает ближнему зла, тянулось бесконечно долго.

Поймав взгляд улыбающейся Амиэль, я понял, что она думает о том же самом.

Маран стиснула меня в своих объятиях.

— По-моему, — тихо произнесла она, — в этом снадобье было еще что-то.

Почувствовав голод, мы отыскали ряды лотков и попытались установить, у кого самые вкусные диловы. Остановив свой выбор на одной торговке, мы дождались, когда она снимет с жаровни три нарумяненные колбаски и вставит их в булочки непристойного вида. Полив диловы острым белым соусом, торговка торжественно вручила их нам.

Рядом продавали напитки. Ни Амиэль, ни Маран не хотели вина, поэтому мы купили три бокала с фруктовым пуншем и, отыскав укромный уголок, уселись на каменном парапете.

Маран вытащила колбаску из кренделя.

— Я всегда начинаю так, — сказала она, высовывая язык и слизывая соус.

Не отрывая от меня взгляда, она принялась водить языком по толстой красной колбаске.

— А я предпочитаю сразу переходить к делу, — заявила Амиэль, с хрустом кусая колбаску и булочку.

— Ох! — шутливо воскликнул я. — Куда запропастилась чувственность!

— Никуда.

Амиэль слизнула соус, вытянула язык, показывая его мне, а затем спрятала.

— Просто одни предпочитают делать это до, а другие после, — пояснила она.

Почувствовав, как ожил и зашевелился мой член, я сосредоточился на своей колбаске. Мы находились на площади, в центре которой росли деревья. Почки еще не распустились, но все вокруг уже было наполнено благоуханием. Неподалеку уличный чародей поставил свой лоток, и вокруг него быстро собралась внушительная толпа.

— Идите сюда, идите сюда, — стал зазывать чародей. — Позвольте перенести вас из этого времени, из этого места. Позвольте показать красоты и ужасы другого государства, королевства зла Майсира.

Он взмахнул волшебной палочкой, и из ее кончика вырвался сноп красного пламени, погасший, не успев долететь до земли. И вдруг над нами нависли чужие небеса, мы увидели бескрайние заснеженные пустыни, простирающиеся до самого горизонта равнины и, наконец, гигантский город, не похожий ни на один из тех, что мне приходилось до сих пор видеть. Город был выстроен из дерева, раскрашенного в тысячи различных цветов. Повсюду возвышались башни, одни остроконечные, другие с вытянутыми макушками-луковицами. Я сразу узнал этот город по прочитанным книгам: Джарра!

— Это сердце зла, майсирская столица, — объявил чародей. — Взгляните на ее богатства.

Мы вдруг оказались перед огромным дворцом. Чародей взмахнул палочкой, и одна его стена исчезла. Мы увидели, что внутри дворец набит золотом, серебром, драгоценными камнями.

— Кажись, этот перезрелый овощ пора срывать! — крикнул кто-то в толпе.

Появилось еще одно изображение. Перед нами предстала молодая девушка в простом шерстяном платьице, кричащая от страха в руках разбойника, выносящего ее из горящего дома. Затем мы снова увидели ее, на этот раз практически совершенно обнаженную, прикрытую лишь тончайшим прозрачным шелком. На лице девушки по-прежнему был страх. Она не отрывала взгляда от жирного мужчины в фантастической одежде. Мужчина кивком подозвал ее, но девушка покачала головой. Он снова сделал ей знак приблизиться, и на этот раз она медленно пошла к нему, борясь с ужасом.

— Вот как обращается король Майсира с непорочными девственницами! — снова крикнул кто-то, и я понял — возможно, причиной тому стало обострение чувств, вызванное снадобьем Синаит, — что оба раза это был один и тот же человек.

Присмотревшись внимательнее к чародею, я узнал его. Мне потребовалось какое-то время, чтобы вспомнить его имя. Это был Годжам; последний раз я видел его, когда он перед битвой при Дабормиде обращался с воззванием к нашим солдатам.

Годжам был таким же уличным чародеем, как и я; сейчас он занимался тем, что привлекал внимание толпы к проблеме Майсира. Интересно, чье золото он клал себе за это в карман — Кутулу, императорское или, быть может, Чарского Братства? Но в эту праздничную ночь мне было не до таких мыслей.

Никея прозвана Городом Огней благодаря огромным запасам природного газа, расположенным под скалами. Этот газ по специальным трубам был выведен на поверхность, и самый убогий домишко получил бесплатный свет — достаточно только чиркнуть спичкой. По большим праздникам все запорные клапаны полностью открываются, и вся Никея от края до края заливается морем огней. Но между разливами света остаются заводи темноты. Кто-то ищет одного... кто-то ищет другого.

За резным столиком стоял предсказатель судьбы, старик с седой бородой по колено. Мы подошли к нему, восхищаясь великолепной резьбой по дереву. Старик внимательно посмотрел на нас, но ничего не сказал.

— Я уже знаю свою судьбу, — сказал я.

Это действительно было так. Когда я только родился, моя мать обратилась к колдуну, и тот сказал:

— Сначала мальчишка будет ездить верхом на тигре, затем тигр сбросит его с себя и попытается разорвать на части. Я вижу много боли, много горя, но я также вижу проходящую через все это нить его жизни. Правда, как далеко она будет виться, я сказать не могу, поскольку, как только я приближаюсь к этой точке, мой рассудок окутывает туман.

Из этого предсказания ни мои родители, ни я сам ничего не поняли, однако эти мрачные загадочные слова глубоко засели у меня в памяти, и у меня больше не возникало желания обратиться к другому прорицателю.

Амиэль также покачала головой.

— Я не хочу знать, что ждет меня завтра, — сказала она. — Если мне будет хорошо, я буду приятно удивлена; если плохо, я не желаю заранее мучиться беспокойством.

Маран попросила у меня серебряную монетку.

— Провидец, что ты будешь изучать? — поинтересовалась она. — Мои ладони?

— Я уже изучил все, что нужно, — спокойно ответил старик.

— И что меня ждет?

Провидец открыл было рот, но, посмотрев на нас, покачал головой и вернул монетку.

— Только не во время праздника, — быстро проговорил он.

— Что это значит? — возмутилась Маран Но провидец молчал, уставившись в землю. Маран помрачнела.

— Проклятие, разве можно так зарабатывать деньги? — воскликнула она. — Это же пустая трата времени!

Она быстро пошла прочь. Мы с Амиэль, переглянувшись, последовали за ней.

Через несколько минут к моей жене вернулось хорошее настроение. Возможно, причиной тому было волшебное снадобье, но, вполне вероятно, все объяснялось смехом и громкой музыкой, исполняемой всеми — от имперских оркестров до уличных музыкантов и пьяного мужика, весело дующего в свирель.

Один человек стоял на пустынной площади, размахивая руками так, словно он дирижировал большим оркестром. Перед ним не было ни одного музыканта, но торжественные звуки музыки разносились по всей округе.

Мимо прошла вереница самых разных медведей — черных медведей с гор, бурых медведей из тропических джунглей, было даже одно громадное рыжее чудовище из Юрея. Но мы не заметили ни дрессировщиков, ни цепей. Медведи спокойно прошли по улице и скрылись в ночи.

Наконец мы вышли на берег реки. Народу было очень много. Все лодки, ялики и катера Никеи, украшенные цветами, пестрыми лентами и разноцветными факелами, скользили вверх и вниз по водной глади реки Латаны. В небе над ними плыли другие корабли, сделанные из невесомой бумаги. Установленные на них масляные светильники горели разноцветными огнями. Потоки горячего воздуха поднимали эти небесные корабли все выше и выше. Время от времени пламя добиралось до бумаги, и тогда огненный метеор, срываясь, падал вниз.

Мы двигались в направлении Императорского Дворца, где должно было состояться настоящее представление.

Новогодний праздник — лучшая пора для нумантийских волшебников продемонстрировать свое мастерство. По мере того как мы приближались к дворцу, все отчетливее становились видны образчики магии, заполнившие небо В этом году, похоже, чародеи превзошли все то, что было раньше Темнота расцвечивалась лучами яркого света, исходящими неизвестно откуда. По улицам разгуливали невиданные звери, на глазах росли деревья, одеваясь убором зеленой листвы и покрываясь цветами. Огромные рыбины, которых не встречали даже бывалые рыбаки, выпрыгивая из воды, подскакивали высоко в воздух. Толпа громким смехом встретила появление сказочного создания, наполовину льва, наполовину осьминога, прошедшего вразвалочку по набережной и вдруг бесследно растворившегося, — разволновавшийся чародей потерял контроль над своим созданием, и оно исчезло.

Постепенно все образы один за другим пропали, и на ночном небе остались только звезды. Сейчас должно было начаться Большое представление. Долгое время ничего не происходило; вдруг Маран, ахнув, указала пальцем. Медленно, очень медленно звезды, подмигивая на прощание, стали гаснуть. Толпа, увидев происходящее, затихла. Восторженные восклицания сменились почтительным шепотом. Наконец наступила полная темнота. Заплакали дети. Где-то пронзительно вскрикнула женщина.

Затем высоко в небе родился новый крошечный источник света. Он становился ярче, больше, превращаясь в разноцветный вихрь, простирающийся от горизонта до горизонта. Потом все краски слились, и в вышине возникло гигантское лицо бородатого старика, спокойно взирающего сверху вниз на происходящее, без удовольствия и гнева.

— Умар! — воскликнул кто-то.

И это действительно был он, творец Вселенной. Появилась огромная рука, держащая мир. Мир начал вращаться, и рука положила его в пустоту.

Появился второй бог, чернобородый, длинноволосый. Это был Ирису-Хранитель. Он встал за вращающимся миром, защищая его руками.

Мы смотрели на мир и видели все, большое и маленькое, далекое и близкое. Мы видели горы, моря, реки, равнины и населяющих их животных и людей. Один лишь император Тенедос обладал талантом — и безрассудством — воспроизвести перед богами копию их собственного творения.

Лицо Умара потускнело, затем исчезло. В небе остались только наш мир и Ирису. Но с миром что-то случилось. По его поверхности стремительно расползалась зловещая плесень, и я понял, что наш мир стареет, умирает. Я услышал завывание ветра, хотя вокруг все было тихо и лишь ласковый весенний ветерок ласкал новогоднюю ночь.

Из ниоткуда прискакала лошадь, бледная, призрачная. На ней свежей кровью алели седло и сбруя из красной кожи. Верхом на лошади сидела женщина, обнаженная по пояс, с ожерельем из человеческих черепов на груди. У нее было четыре руки: одна сжимала меч, другая нож, третья копье, а в четвертой был изуродованный человеческий труп. Длинные растрепанные волосы женщины развевались на ветру; ее глаза горели безумным огнем.

Это была Сайонджи, богиня Смерти, Разрушительница, Созидательница, божество, которому больше всего поклонялся Тенедос, чье имя многие боялись произносить вслух.

Объятые ужасом, люди кричали, падая ниц и вознося к небу мольбы. Но это продолжалось одно мгновение.

Развернув коня, Сайонджи пронзила Ирису копьем, и тот упал. Затем богиня рассекла мечом мир, наш мир, и болезненная плесень исчезла. Мир озарился новыми красками; все снова начало расти, жить. Сайонджи ускакала прочь, и тотчас же видение растаяло.

Остались только тихий шелест волн, мягкий ветерок и усыпанное звездами небо. Послышались редкие хлопки.

Эта иллюзия была слишком величественной, чтобы ей аплодировать. Если, конечно, подумал я, это вообще была иллюзия.

Часовой подозрительно всмотрелся мне в лицо, и я, спохватившись, прошептал контрзаклинание. Солдат поспешно вытянулся в струнку.

— Прошу прощения, господин трибун, но здесь так темно, и я, наверное, устал, поэтому...

Я махнул рукой, останавливая его, и мы вошли во дворец. Пиршество у императора было в разгаре. Из главной залы приемов доносилась громкая музыка. Двое пьяных счастливо храпели на полу в длинном коридоре, еще один примостился в объятиях изваяния демона, высившегося у входа.

У дверей должно было дежурить не меньше двух часовых, но сейчас не было ни одного. Увидев приоткрытую дверь соседнего караульного помещения, я попросил женщин немного подождать, а сам, солдат до мозга костей, пошел взглянуть, в чем дело, и накрутить кое-кому хвоста.

К счастью, прежде чем начать свою гневную тираду, я приоткрыл дверь чуточку пошире. На столе лежала распростертая молодая женщина, на которой уцелела только верхняя часть наряда. Один часовой, спустив штаны до щиколоток, поместился у нее между ногами, обвивающими его за талию; двое других ждали своей очереди. Четвертый часовой, тоже полуодетый, стоял, повернувшись ко мне голой задницей, а женщина держала его член у себя во рту. Он вытащил его на мгновение, чтобы подразнить женщину, и я узнал в ней улыбающуюся Лею, сестру императора.

Я тихо прикрыл за собой дверь. В конце концов, на самом деле не важно, охраняется ли внутренний пост. И даже первые трибуны не имеют иммунитета от клеветы принцесс, которым помешали получать удовольствие.

Амиэль спросила, что я увидел, но я лишь молча покачал головой, и мы прошли в главную залу. Там собрался весь цвет нумантийской знати. Здесь последствия праздничного веселья были гораздо заметнее. Оркестр продолжал играть, и немногочисленные танцоры умело маневрировали между распростертыми телами павших на поле пьянства. Кто-то нашел себе другое занятие в укромных альковах, окружавших просторную залу.

— Немного пошловато, — заметила Маран, оставаясь при этом невозмутимой.

Я тоже был совершенно спокоен. Снадобье позволило мне взирать на происходящее хладнокровно и безмятежно. Я отыскал взглядом императора, стоявшего в нише балкона, с которого он обращался с важными заявлениями к толпе, собравшейся во внутреннем дворе. Его лицо раскраснелось от упоения своей успешной иллюзией, говорил он громче обыкновенного. Рядом с ним стояла миниатюрная светловолосая женщина, прикрытая лишь тончайшей шелковой вуалью. Она была мне знакома, к счастью, не слишком близко. Это была леди Иллетцк, вдова лорда Махала, одного из членов Совета Десяти, девять лет назад убитого Товиети во время безумств гражданской войны. До брака будущая леди Иллетцк была дочерью простого торговца; лорд Махал взял ее в жены, восторгаясь небывалым чувством патриотизма — а также другими ее талантами.

Я познакомился с леди Иллетцк, еще когда был жив ее муж, а меня только что произвели в капитаны нижней половины. Меня пригласили в незнакомый дом — как выяснилось, принадлежащий лорду Махалу. У входа меня встретила хозяйка. Ее безукоризненное тело не было ничем прикрыто, и она была пьяна. По-детски улыбнувшись, леди Иллетцк спросила, не желаю ли я пощупать ее груди. Несколько ошеломленный, я поспешно ретировался.

После временного затишья, обусловленного трауром, леди Иллетцк снова вернулась к светской жизни в том смысле, в каком ее понимала.

Ну да ладно! Новогодний праздник считается временем вседозволенности. Наверное, именно исходя из этих соображений, Тенедос выбрал себе спутницу на вечер. Окинув взглядом залу, император остановился на нас. Сперва он было нахмурился, но затем его магия преодолела заклятие Синаит, и он нас узнал.

Я учтиво поклонился, Амиэль и Маран присели в реверансе. Ответив на наше приветствие кивком, император снова повернулся к леди Иллетцк.

— Следует ли нам подойти к ним? — спросил я. Амиэль покачала головой.

— Не думаю, если только в этом нет крайней необходимости. Как там говорится у моряков? Догонять при попутном ветре очень непросто. Судя по всему, для того чтобы сравняться с остальными гостями, нам нужно будет очень много выпить.

— А лично я сейчас пить совершенно не хочу, — сказала Маран. — Мне и так хорошо. Давайте найдем более веселую компанию.

— Замечательно... Только подождите, — остановила ее Амиэль. — Я знаю одно место. Совсем недавно узнала о нем; оно совсем рядом. Пошли.

Амиэль провела нас назад по коридорам, охраняемым часовыми, во дворцовый сад. Уже стало довольно прохладно, и в саду почти никого не осталось. Маран, поежившись, развернула плащ.

— Там, куда мы направляемся, будет тепло, — заверила ее подруга.

Мы направились по петляющей тропинке, углубляясь в обширный сад. Вокруг нас были пышные экзотические растения, наливающиеся весенними соками.

— Так, дайте-ка сообразить, — пробормотала под нос Амиэль, останавливаясь. — Вот от этого белого камня... сюда.

Она свернула с тропинки, казалось, в сплошные заросли. Однако, как оказалось, густые ветви образовывали свод, под которым можно было пройти.

— По-моему, садовники даже не догадываются о его существовании, — сказала Амиэль. — Я нашла этот проход совершенно случайно, недели две назад. Уронив браслет, я нагнулась, чтобы его подобрать, и увидела просвет среди кустов.

Мы пошли следом за ней по узкому зеленому коридору. Он привел нас к изумительному естественному гроту. От него вниз к небольшой полянке уходили каменные ступени. Мы стали спускаться, утопая по щиколотку во мху. По сторонам лежали большие валуны. Струйка воды, выбивающаяся из расселины в скале, превращалась в тоненький ручеек, бегущий от запруды к запруде и скрывающийся под землей.

Казалось, здесь должно было быть темно и сыро, но на ковре зеленого мха дрожали отблески газовых светильников, спрятанных за деревьями. На поляне, полностью защищенной от ветра, царила приятная прохлада. Это был крохотный обособленный мирок, отрезанный от окружающей действительности.

— Разве здесь не чудесно? — спросила Амиэль. — Здесь уютно, если мы захотим пить, тут есть вода, здесь светло и даже слышна музыка.

До нас доносились слабые звуки оркестра, играющего во дворце. Я расстелил на земле наши плащи, и мы уселись рядом, молча наслаждаясь ночью, наслаждаясь друг другом. Амиэль положила руку на мое плечо, и мне стало тепло и уютно. Маран прижалась к подруге. Так мы и сидели, не произнося ни звука, чувствуя, как ласковыми волнами разливается по нашим телам и душам чудодейственное снадобье.

— Я хочу танцевать, — вдруг объявила Амиэль.

Не прибегая к помощи рук, она грациозно поднялась и вышла на середину полянки. Я уже упоминал о том, что у нее было тело профессиональной танцовщицы; и действительно, до брака Амиэль занималась хореографией.

Повернувшись к нам лицом, она поклонилась, проводя руками по своему телу, а затем протягивая их вперед, предлагая себя. Затем Амиэль начала двигаться в такт отдаленным звукам музыки.

Постепенно ее тело слилось с мелодией, превратившись в кружащийся пурпурный вихрь.

У Маран участилось дыхание.

Поднеся руки к груди, Амиэль медленно пробежала пальцами по цепочке пуговиц. Сбросив платье, она осталась в одних сандалиях и продолжала танцевать, неторопливо, изящно.

Мое естество налилось так, что мне стало больно. Маран провела по нему ногтем и, улыбнувшись, отвернулась, наблюдая за танцем подруги.

Амиэль кивком подозвала ее к себе, и Маран шагнула к ней, грациозная, словно молодой олень. Юные женщины начали двигаться вместе, не касаясь друг друга.

Мое сердце бешено колотилось; я чувствовал, что сам тоже сливаюсь с мелодией, с танцем.

Амиэль дотронулась до Маран, и та остановилась. Закрыв глаза, она стояла совершенно неподвижно и ждала. Амиэль провела по ее спине, по лицу кончиками пальцев. Никогда в жизни мне не доводилось видеть такое прекрасное зрелище. Рука Амиэль скользнула к пряжке на платье Маран, и моя жена тоже осталась обнаженной.

Амиэль выпрямилась, протягивая вперед руки. Маран подошла к ней вплотную, и подруги слились в долгом страстном поцелуе. Затем Маран прошлась губами по шее Амиэль, спустилась к груди, дразня соски зубами.

Маран опустилась на колени, скользнув языком и губами по животу своей подруги, отыскивая треугольник страсти. Обхватив руками ягодицы Амиэль, она, помяв, раздвинула их, проникая в образовавшуюся расселину пальцами, а ее язык очутился между ног подруги.

Амиэль сдавленно застонала. У нее подогнулись колени, и она осела на мох, раздвигая ноги.

— Дамастес, — едва слышно прошептала Маран, но ее слова прозвучали так отчетливо, будто она стояла рядом, — Дамастес, дорогой, раздевайся.

Я подчинился, уверенно разбираясь с застежками и пуговицами.

— А теперь, любимый мой, радость моя, иди сюда. Иди к нам. Возьми нас — сделай то, о чем мы с тобой так часто мечтали.

Медленно ступая по густому мху, я направился к ним.

Глава 11 ТРИО

Амиэль поднялась на колени и, лаская одной рукой мошонку, обхватила другой мой член, а затем, подавшись вперед, поцеловала его в головку. Ее язык, скользнув по крайней плоти, спустился к основанию.

Я тоже опустился на колени и, поцеловав Амиэль в губы, проник языком ей в рот, сплетаясь с ее языком. У меня в голове мелькнула странная мысль: «Если не считать моей жены, больше чем за девять лет это первая женщина, которую я целую». Гортанно вскрикнув, Амиэль обвила меня руками. Уложив ее на мох, я снова поцеловал ее в губы, потом в нежную шею.

Маран легла рядом с ней с другой стороны.

— Я столько мечтала об этом, — повторила она, приподнимаясь на локтях и целуя меня.

Ее язык, стремительно ворвавшись мне в рот, тотчас же убрался назад. После чего Маран поцеловала Амиэль так же, как целовал ее я, — в губы, в шею, а затем прошлась поцелуями по упругому животу подруги к нежному треугольнику, покрытому вьющимися волосами.

Застонав, Амиэль раздвинула ноги. Сняв с подруги сандалии, Маран улеглась на нее, раздвигая пальцами ее чрево. Ее язык, поласкав наружные губы, проник внутрь. Амиэль обвила Маран ногами, привлекая ее к себе, а ее руки тем временем ласкали пряди моих волос.

Я продолжал целовать ее страстно, пылко, а поцелуи Амиэль стали совсем неистовыми. Ее тело, откликаясь на язык Маран, выгнулось дугой и задрожало. Влажный рот широко раскрылся, жадно ловя воздух. Поднявшись с земли, я прикоснулся головкой члена к опущенным векам Амиэль, а затем погрузил его ей в рот.

— Давай, — простонала Маран. — Давай, муж мой. Возьми ее!

Встав, она взяла ноги Амиэль за щиколотки, раздвигая их и приподнимая так, что ягодицы графини оторвались от мягкого зеленого ковра.

Проникнув Амиэль между ног, я на мгновение застыл, глядя на прекрасную женщину, мечущуюся на подушке собственных волос. Приоткрыв глаза, она посмотрела на меня. Я резко подался вперед, и Амиэль, вскрикнув, прижала меня к себе.

Я отпрянул назад, почти покинув ее чрево, и снова погрузился в него. Амиэль дрожала, пытаясь повернуться, вырваться, но Маран крепко держала ее. Руки Амиэль вцепились в густой мох. Я судорожно дернулся, разряжаясь у нее внутри, и через миг она тоже застонала, познавая блаженство.

Маран отпустила ноги подруги, роняя их на землю. Я бессильно рухнул на Амиэль, извергая в нее семя.

Маран улеглась рядом, не отрывая от нас серьезного задумчивого взгляда.

— Я тебя люблю, — прошептала она.

— И я тебя люблю, — ответил я.

— Я люблю и Амиэль.

— В таком случае, я тоже должен научиться ее любить, — сказал я.

— О Дамастес, я очень на это надеюсь! — воскликнула Маран. — Ну а теперь полюби меня так, как я только что ее любила.

Амиэль тихо застонала, протестуя против того, что я выскользнул из нее. Маран раздвинула ноги, встречая влажным чревом мой язык. Лизнув ее клитор, я проник двумя пальцами во влагалище, а третьим в задний проход и начал синхронно двигать ими. Маран попыталась перекатиться под меня, но я перевернулся вместе с ней, укладываясь на спину и водружая ее на себя. Громко вскрикивая, она стала ритмично двигаться, прижимаясь ко мне промежностью.

Амиэль попросила меня достать из кармана ее плаща маленький флакончик. Я вытащил пробку, и воздух над полянкой наполнился сочным ароматом клубники. Масло во флаконе также имело вкус этой сладкой ягоды.

Маран лежала рядом со своей подругой, обессилевшая после любовных утех. Плеснув каплю масла на ладонь, я принялся растирать ей голени, затем бедра.

Содержимое крошечного флакончика не иссякало, и я предположил, что Амиэль наложила заклятие, сделав его бездонным. На мгновение никогда не дремлющий во мне солдат, встрепенувшись, задумался, нельзя ли с помощью этого же средства иметь всегда полные армейские котелки. Усмехнувшись, я прогнал прочь эти мысли, скользя ладонями по нежной коже Маран. Ее дыхание снова участилось.

Затем я натер Амиэль, и тела женщин заблестели в отблесках пламени от газовых рожков. Перекатившись на живот, Маран начала сначала покусывать, а затем впилась зубами в соски Амиэль, затвердевшие и торчавшие маленькими пальчиками. Та выгнулась дугой, вжимаясь грудью Маран в рот. Маран ввела ей в чрево сначала два, потом три пальца, лаская его изнутри. Застонав, Амиэль выдохнула имя своей подруги.

Зайдя к Маран сзади, я раздвинул ее ноги и проник в нее своим естеством.

— Аи! — вдруг вскрикнула Амиэль. — Больно!

— И... извини, — с трудом выдавила Маран. — Я не хотела кусать. Но ты не представляешь, что он со мной делает. О Дамастес!

Мой член ритмично задвигался у нее во влагалище, и ее пальцы стали двигаться быстрее. У меня в висках застучала кровь, и я, высвободившись, упал Амиэль на живот. Маран, учащенно дыша, поднялась на колени. Ее мокрые от пота волосы слиплись на лбу. Обмакнув палец в капельке семени, она нарисовала рогатый круг, древний символ единения.

— Вот этот знак, — объявила Маран, — скрепит навеки наш союз.

Растерев мое семя по животу Амиэль, она улеглась на нее. Их губы, встретившись, слились. Обхватив Маран за бедра, Амиэль стала ритмично раскачиваться вверх и вниз. Высвободившись, Маран легла на подругу, проникая языком глубоко ей в чрево, а Амиэль ответила ей тем же.

Снова почувствовав себя в полной готовности, я отыскал флакон и намазался маслом. Затем я осторожно перевернул женщин, и они, не переставая двигаться, подняли ноги.

Раздвинув Амиэль ягодицы, я обмакнул в масло два пальца и вставил их в нее. Вскоре ее тело откликнулось, выделяя соки.

Я вставил свой член в розовый бутончик и, встречая лишь слабое сопротивление, проник дальше в тесную теплоту. Я начал двигаться медленно, равномерно, каждый раз погружаясь все глубже и глубже, вызывая сдавленные крики. Маран принялась ласкать языком мои яички, а я, обвив Амиэль руками, продолжал ритмичные движения, вжимаясь ей в грудь. Затем ее тело поглотило мою душу, и дальше я уже ничего не помнил.

Уже начинало светать, когда мы, валясь с ног от усталости, добрели до особняка у реки. Я был очень признателен Синаит за заклятие, сделавшее нас неузнаваемыми, поскольку мне совсем не хотелось, чтобы часовые заметили наше состояние. Поднявшись наверх, мы разделись и вымылись, после чего улеглись все втроем в просторную кровать, стоявшую у нас в спальне, и тотчас же крепко уснули.

Я проснулся около полудня, предчувствуя головную боль и слабость. Но мой рассудок был совершенно ясным, и я ощущал себя отдохнувшим, счастливым, умиротворенным. Действие снадобья закончилось так же быстро, как и началось.

Рядом лежала Маран; ее пальцы ласкали мою мошонку. На губах моей жены витала счастливая улыбка маленькой девочки накануне своих именин.

С другой стороны от нее спала Амиэль, обвив рукой подругу за талию. Я уселся в кровати, и Амиэль, приоткрыв глаза, улыбнулась мне и тотчас же снова заснула.

Осторожно соскочив на пол, я потянулся, размышляя о том, что произошло. Наверное, мне должно было быть стыдно, как будто я совершил какой-то грех. По крайней мере, из нас троих кто-то точно согрешил. Но чувства вины не было. Я не знал, какими будут последствия случившегося для нашего брака, но сейчас мне не хотелось ни о чем думать. Я решил отложить все заботы на потом.

Зевнув, я лениво побрел в ванную комнату. Давным-давно я решил установить у себя такую же роскошную ванну, какая была в императорском дворце, но до сих пор никак не мог найти для этого время. Но и то, чем мы располагали, производило впечатление. Две ванны из зеленого нефрита, чуть сужавшиеся к одному краю, имели по семь футов в длину. Мы с Маран могли париться в горячей воде, беседуя друг с другом, или, как это нередко случалось, забираться в одну ванну. Я почистил зубы, присвистнул, взглянув на длинные непокорные волосы, спутанные после ночных приключений, и тщательно их расчесал, дожидаясь, пока обе ванны наполнятся водой. Забравшись в одну из них, я намылился, смыл мыло и вытерся, намереваясь сполоснуться в чистой воде другой ванны.

В комнату вошла обнаженная Амиэль. Она лениво потянулась, и ее упругая грудь поднялась. Я почувствовал, как откликается мое тело.

— Доброе утро, — сказала Амиэль.

— Скорее добрый день.

— И что с того? — улыбнулась она. — Какие у тебя на сегодня планы?

У меня не было никаких мыслей, так как я прекрасно понимал, что сегодня вся Нумантия или отсыпается после буйства вчерашнего празднества, или продолжает гулять, или замаливает в разных храмах свои грехи, и это будет продолжаться еще два или три дня.

Почистив зубы, Амиэль сполоснула их специальным настоем.

— Наверное, — сказала она, не делая ни шага к двери, — мне следует одолжить у Маран халат и отправиться к себе, чтобы принять ванну.

— Можно и так, — согласился я, чувствуя, что у меня пересохло во рту. — Но кто в таком случае потрет тебе спинку?

— Ага! Похоже, возникнут определенные проблемы. Подойдя к полке, где лежали разные сорта мыла, Амиэль, понюхав куски, выбрала один из них.

Подойдя к той ванне, где сидел я, она решительно шагнула в воду.

— Но сперва ты должен будешь вымыть меня спереди.

Подчинившись, я принялся медленно, лениво водить мочалкой по ее груди, по налившимся соскам, затем по животу. Мимоходом я мизинцем почесал ей пупок, и Амиэль улыбнулась.

— Скажи мне, — томным голосом произнесла она, — почему мне сейчас так приятно?

— Возможно, потому, что ты думаешь о том, к чему это приведет.

— Значит, сейчас ты больше не Дамастес Прекрасный, а Дамастес Мудрый?

Именно Амиэль дала мне это прозвище, к моему смущению, попавшее в информационные листки.

— К чему это приведет, — повторила она. — Как интересно!

Мои пальцы, опустившись ниже, на мгновение проникли в нее. Тело Амиэль откликнулось на это прикосновение; по мышцам живота пробежала сладостная дрожь.

— А теперь... а теперь моя очередь, — прошептала она.

— Но я уже вымылся.

— Я вижу, одно место ты пропустил. Неторопливо намылив мне грудь и живот, Амиэль взялась за мой член. Покрыв его слоем пены, она сжала большой и указательный пальцы, окольцовывая меня.

— В самый раз, — обрадовалась Амиэль. — Быть может, он чуть длинноват, но зато таким можно достать... до самой сути. А теперь, сэр, позволяю вам потереть мне спинку, а также все остальное, что сочтете нужным.

Она развернулась, и я стал намыливать ей спину. Когда я опустился ниже, Амиэль раздвинула ноги и подалась вперед, опираясь руками о край ванны. Ее идеальная попка, гладкая и скользкая, поднялась над водой. Я засунул в нее покрытый пеной палец, и Амиэль заерзала в сладостной истоме.

— Вижу, — прошептала она, — ты позаботишься о том, чтобы я стала чистой во всех местах.

— Это моя обязанность.

— А ты, насколько мне известно, всегда очень прилежно выполняешь свои обязанности, не так ли, граф Аграмонте?

Я ввел в нее два пальца. Ее мышцы, на мгновение расслабившись, тотчас же крепко их стиснули.

— Верно, — сказал я. — Но для этого места у меня есть специальная чистящая принадлежность.

— Будь любезен, продемонстрируй мне ее.

— Пожалуй, я удовлетворю твою просьбу, — согласился я, намыливая член.

Едва я прикоснулся к ней, как Амиэль, расслабившись, раскрылась предо мной. Я проник в нее, и она, ахнув, подалась на меня. Мы стали двигаться вместе; при этом я ласкал ей грудь, а Амиэль удерживала меня в себе. Вдруг она застонала и, дернувшись пару раз, обмякла. Я, еще не разрядившись, продолжал движения, медленные, нежные, и Амиэль снова возбудилась. Подавшись вперед, она распласталась животом на скамейке возле ванны и раздвинула руками свои ягодицы.

— А теперь, Дамастес, — простонала она, — возьми меня. Возьми быстро, грубо. Разорви меня.

Я повиновался, пронзая ее твердым как сталь членом, погружая его по самое основание. Амиэль вскрикнула, и мы одновременно достигли вершин наслаждения.

Нам потребовалось какое-то время, чтобы отдышаться.

— Мне так очень понравилось, — наконец прошептала Амиэль. — Иногда бывает немного больно... но зато я чувствую все гораздо острее. Порой так мне нравится даже больше, чем наоборот. — Она прижалась ко мне. — Но и наоборот тоже очень хорошо. Наверное, нет ни одного плохого способа заниматься любовью. Бедная Маран, — вдруг едва слышно прошептала Амиэль, и я понял, что она не собиралась посвящать меня в свои сокровенные мысли.

Притворившись, что я ничего не услышал, я выскользнул из нее и начал торопливо менять воду в ванне. Мне вспомнился первый муж Маран, то, с каким презрением он к ней относился, как мало любви в жизни она видела. Но это оставалось в прошлом; отбросив печальные мысли, я повернулся к Амиэль, грациозно выбравшейся из одной ванны и погрузившейся в другую.

Мы нежились в теплой воде, умащенной благовониями, когда в комнату вошла сонная Маран, протирая глаза.

— Вы так шумели, — недовольно пробурчала она. — Вы меня разбудили.

— Не думала, что тебя может хоть что-то разбудить, — усмехнулась Амиэль. — Ты храпела так, словно пыталась проглотить собственный нос.

— Я никогда не храплю!

Я рассмеялся. Изящно опустившись на край ванны, Маран плеснула водой мне в лицо и, высунув язык, повернулась к Амиэль.

— Ты мне что-нибудь оставила? — спросила она.

— Тебе придется самой проверять, — ответила Амиэль. — Если нет, я постараюсь выплатить щедрую компенсацию.

— Хорошо, — хрипло произнесла Маран — Да, так мне нравится.

Опустив в воду ногу, она нащупала мой поникший член.

— Там какая-то вареная макаронина, — нахмурилась Маран, не обращая внимания на мои возражения. — Придется тебе решать мои проблемы.

Расстелив на полу полотенце, она растянулась на нем животом вверх. Амиэль, блестящая, словно от масла, вылезла из ванны и принялась поглаживать моей жене бедра изнутри. Обе не отрывали от меня глаз, ожидая увидеть одобрение или потрясение теперь, когда действие снадобья завершилось.

— Знаешь, — сказала Маран, — мы с Амиэль уже бывали близки. Такое случается нечасто, но когда ты в отъезде...

Умолкнув, она раздвинула свое влагалище. Амиэль стала ласкать ей клитор большим пальцем.

— Впервые увидев Маран, я ее захотела, — призналась Амиэль. — Это было еще до того, как она познакомилась с тобой. Но тогда ничего не произошло.

— Почти ничего, — поправила ее Маран. — Кажется, я позволила Амиэль поцеловать себя пару раз, а затем притворилась, что была пьяной и ничего не помню. Мне было страшно. Первый раз мы по-настоящему занялись любовью после того, как я потеряла... как я потеряла нашего ребенка. Ты тогда отправился на войну.

Я сразу все понял. В течение нескольких недель после выкидыша я получил от жены всего две короткие записки, а затем внезапно последовало длинное письмо с извинениями, и мне очень хорошо запомнились слова Маран, что она «всегда будет в долгу перед своей лучшей подругой Амиэль», утешившей ее после смерти нашего сына.

Вероятно, мне следовало рассердиться, испугаться. Я так бы и поступил, если бы моя жена завела себе любовника. Но сейчас я был рад за Маран, и рад за ее подругу.

— Знаешь, — продолжала Маран, — Амиэль второй человек на свете, кто способен затронуть мне душу, подарить верх блаженства. С тех самых пор, как мы с ней стали близки, мы постоянно говорили о том, чтобы затащить тебя в постель с нами обеими. Мы мечтали об этом. Если честно, отправляясь к провидице Синаит за снадобьем, мы надеялись, что произойдет именно это. Каждый раз, занимаясь любовью с Амиэль, я чувствовала себя так, словно изменяю тебе, и мне хотелось с этим покончить. И я воспользовалась единственным выходом. Я знаю, что не могу отказаться от Амиэль.

— И я тоже не смогла бы без тебя жить, Маран, — добавила Амиэль. Она хихикнула. — Не говоря уж о том, что с тех пор нам удалось заняться любовью всего три — может быть, четыре раза. Мне этого никак не хватает.

— Да, — подтвердила Маран, — этого совсем недостаточно. Теперь я это хорошо понимаю. О Амиэль, не останавливайся. Ни в коем случае не останавливайся!

Опустив голову, Амиэль снова провела языком по бритой промежности Маран, проникая внутрь. Маран, схватив ее за колени, приподняла ноги, раздвигая их.

— Позволь заняться этим мне, — сказал я. Выбравшись из ванны, я опустился на колени перед Маран и, взяв ее ноги, сделал с ними то же самое, что она сделала с ногами Амиэль.

Маран стонала и извивалась, наслаждаясь ласками подруги. Мой член, налившись силой, уткнулся ей в губы.

— Положи мне его в рот, — с трудом выдавила Маран. — Я хочу испить твое семя. О Дамастес...

Так мы провели весь день. Отлично вышколенные слуги с непроницаемыми лицами приносили нам еду.

Когда стемнело, мы снова забрались в широкую кровать. На полу валялись беспорядочно разбросанные подушки и одеяла, на столиках стояли открытые флаконы с мазями и благовониями. Голова Амиэль лежала у меня на животе; Маран устроилась у подруги между ног.

— Я могла бы оставаться так целую вечность, — произнесла Амиэль.

— В таком случае, так оно и будет, — объявила Маран.

— Нет, — сказала Амиэль. — Наверное, нам следует подумать о том, чтобы не было скандала.

Я рассмеялся.

— Что тут такого смешного? — возмутилась Амиэль.

— Мне только что пришло в голову, — сказал я, — несомненно, весь город знает, что ты перебралась жить к нам.

— Естественно, — подтвердила Амиэль. — Все говорят о том, что мой брак расстроился; кто-то упоминал о том, что я нашла приют у вас дома.

— Ну, и что, по-твоему, о нас думают?

— А! — нахмурилась Амиэль.

— У меня уже давно репутация сумасшедшего, — продолжал я. — Так что мне на все наплевать. Маран, ты что скажешь?

Маран уселась в кровати.

— Мы не можем... — Она осеклась. — Кто сказал, что мы не можем? Почему не можем? Мне плевать на то, что думают обо мне все, кроме, быть может, моих родственников, но они не читают информационных листков. Дамастес прав. Наверное, на людях нам надо будет продолжать соблюдать приличия. В той или иной степени. Но здесь мы у себя дома. Здесь мы будем заниматься тем, чем хотим, тогда, когда хотим, и так, как хотим. Амиэль, отныне эта кровать и твоя. Уж какая она, не обессудь, — усмехнулась она, глядя на смятое белье.

Вещи Амиэль были перенесены из ее спальни к нам. Маран освободила для подруги одну из своих туалетных комнат, и дело было сделано. Никто из прислуги не произнес ни звука. Однажды я поймал на себе озабоченный взгляд провидицы Синаит. Я спросил у нее, в чем дело, но она поспешила заверить меня, что все в порядке.

Несмотря на решительные слова, я все же не мог не задумываться над тем, что готовит для нас будущее, как случившееся отразится на нашем браке. Но ответов на эти вопросы у меня не было.

У Амиэль прошло ее мрачное настроение, она была довольна нашей взаимной страстью. Теперь я узнал, почему ее считали несравненной любовницей, — Амиэль вела себя так, словно для нее не существовало ничего, кроме любви и тех, кого она любит.

Произошла и другая перемена: Маран снова стала веселой, улыбающейся. Я больше не замечал за ней холодных, оценивающих взглядов.

Так что я тоже был счастлив.

Но никакая идиллия не может длиться вечно.

Глава 12 ИМПЕРСКИЕ ИГРЫ

Мои служебные обязанности отнимали у нас все больше времени. В казармы Никеи прибывали потоки новых людей, которых затем срочно направляли на юг, в новый учебный центр, в провинцию Амур.

Среди них были как закаленные в боях ветераны, так и новобранцы, обладающие, с точки зрения вербовщиков, достаточным рвением для службы в гвардии. Естественно, кое-кто из командиров частей, действуя в соответствии с древними армейскими традициями, сплавил нам самых неспособных и ленивых. Такое пополнение быстро выявляли и без долгих церемоний отсылали назад.

Много беспокойства мне доставлял офицер, назначенный командовать Первым полком Имперской гвардии. Он был выходцем из конной пехоты, домициус по имени Агин Гуил. Я опасался, что император выбрал его не столько за его способности, сколько за то, что Гуил ухаживал за принцессой Дални, причем был встречен настолько благосклонно, что сестра императора разогнала всех остальных своих ухажеров. По словам Мируса Ле Балафре, Гуил отличался личной храбростью, но в сложных ситуациях терял самообладание.

По крайней мере, в Майсире, несмотря на подозрения императора, было тихо. Король Байран сдержал свое слово и отвел солдат на расстояние двухдневного перехода от границы. Наши шпионы, засылаемые на территорию соседнего государства, не замечали никаких признаков военных приготовлений.

Не то чтобы на границах было спокойно. Император приказал половине разведчиков Йонга разделиться на небольшие отряды и направил их в провинцию Думайят патрулировать границы. Остальные подразделения 20-го полка Тяжелой Кавалерии также передислоцировались к Думайяту и разбили полевой лагерь к северу от границы, готовые оказать помощь разведчикам, если те подвергнутся нападению. Не проходило ни дня без вооруженных стычек, но нашим солдатам приходилось иметь дело не с регулярной майсирской армией, а с отрядами хиллменов.

Лани, выдвинутому по предложению Кутулу на должность регента Каллио, удавалось поддерживать мир и порядок в этой беспокойной провинции, поэтому император отозвал 10-й Гусарский полк и мой 17-й Уланский полк, усиленный элитными подразделениями Баранской гвардии, назад, в лагерь в Юрее. Восстановившим силы частям было приказано держать в постоянном напряжении нашего южного соседа, Кейт.

Формально император стремился усмирить хиллменов и обеспечить безопасный проход по Сулемскому ущелью, исконному торговому пути из Нумантии в Майсир. Отчасти это было так. Но были и другие причины. Караванная дорога являлась единственным возможным путем вторжения в Майсир. Только таким образом большая армия могла быстро перевалить через горы, пройти пустыню и осадить Джарру. На меня не произвели особого впечатления попытки императора скрыть свой истинный замысел — несомненно, король Байран быстро догадается, с какой целью в Юрее наращиваются военные силы.

Другое действие, предпринятое против Майсира, было более тонким, поскольку я не смог разгадать его истинный смысл. К западу от нагорья Урши располагалось приграничное отсталое государство, королевство Эбисса.

У Нумантии там не было практически никаких интересов, поскольку большую часть Эбиссы занимают бесплодные горы, а низменные равнины покрыты непроходимыми джунглями. Давным-давно Эбисса славилась своими свирепыми воинами. Однажды они вторглись глубоко в пределы Майсира, но потом все же были изгнаны назад в свои горы. Но до сих пор Эбисса предъявляла притязания на территории, которыми владела лишь несколько лет. В действительности это было не больше чем заносчивое бахвальство карликового государства, на которое никто не обращал внимания. Но вдруг император Тенедос неожиданно объявил, что собирается внимательно изучить этот вопрос, так как, по его мнению, претензии Эбиссы имеют под собой веские основания. В том случае, если он найдет их законными, Тенедос был готов защищать интересы маленького королевства. Я видел в этом заявлении лишь попытку разозлить короля Байрана. Но император был дипломат, а я — лишь солдат, выполняющий его приказы.

В те дни я часто встречался с Тенедосом. Я был очень занят, но он был занят еще больше. Тенедос избрал башню, в которой мы укрывались во время восстания Товиети, местом своего колдовского уединения. Башня была обнесена высокой каменной стеной, сверху утыканной битым стеклом, и охраняла ее стража из солдат, отобранных лично императором. Кроме того, Тенедос наложил также самые сильные защитные заклятия. Иногда, возвращаясь домой поздно ночью, я проезжал мимо этой башни. Однажды я увидел рядом с ней бушующий огонь. Языки пламени, поднимавшиеся выше башни, имели такой цвет, какой невозможно описать словами; при этом, находясь рядом, я различал на самом верху башни, на крыше, крохотную точку, громогласно взывающую к небесам. С расстояния в полмили я отчетливо слышал каждое слово императора, произнесенное на незнакомом мне языке. Этот обряд жрецы называют «Призыв и ответ»: на каждое размеренное песнопение императора приходил еще более громкий, зычный ответ, исходивший, казалось, от самой земли.

Лукан заржал от страха, пускаясь вскачь, и мне с большим трудом удалось его сдержать.

Если Нумантии предстоит воевать, на нашей стороне будут сражаться еще более страшные демоны, чем те, кого призвал император, борясь с Чардин Шером. Я вздрогнул, вспоминая оживший лес, вцепившийся в каллианских солдат, и демона, поднявшегося из-под последнего оплота Чардин Шера, — и снова задумался над вопросом, заданным прорицателем Хами: какую плату запросил за свои услуги этот демон?

Я лежал в кровати и смотрел на то, как Амиэль расчесывает Маран волосы, наслаждаясь отблесками пламени в камине, танцующими на черном прозрачном шелковом платье моей жены, и предаваясь ленивым сладострастным размышлениям о том, что произойдет, когда через несколько минут женщины присоединятся ко мне.

Амиэль почувствовала на себе мой взгляд.

— Знаешь, Дамастес, — сказала она, — после новогоднего праздника меня больше ни к кому не тянет. Твой капитан Ласта, например, замечательный парень. Еще совсем недавно я бы подмигнула, заманила его в укромное место, и пусть бы он думал, что соблазнил меня. Но сейчас у меня больше не возникает никаких желаний. Мне достаточно того, что происходит между нами. Почему?

— Наверное, главное — это шестнадцатидюймовый язык, — предположила Маран.

— Ты меня опередила, — пожаловался я. — Я хотел сказать то же самое.

— У вас, сэр, есть другая, не менее длинная штуковина, которой вы можете гордиться, — возразила моя жена. — А на мои достоинства прошу не посягать.

— Успокойтесь, — серьезным тоном остановила нас Амиэль. — Неужели из этого следует, что Пелсо просто не мог дать мне все необходимое — с самого первого и до последнего дня моего замужества? Или это означает, что я полюбила впервые в жизни — полюбила вас обоих?

Маран задумчиво посмотрела на подругу.

— Не знаю, — сказала она. — Но одно могу сказать точно: я тебя люблю. И хочу поцеловать.

Их губы встретились, слились воедино. А я, в свою очередь, подумал о том, какие чувства испытываю к Амиэль. И к своей жене.

Как-то вечером Маран вошла ко мне в кабинет со свертком в руках.

— К Амиэль это не относится, — сказала она. — Это касается только нас двоих. Сегодня утром я получила эту посылку от своего брата Праэна. — Маран вывалила все из свертка мне на стол. Сверток содержал один исписанный листок и три шелковых шнурка, которые я сразу же узнал, — такими душат свои жертвы Товиети. — Праэн обнаружил это в наших владениях, — продолжала моя жена. — Своим бывшим хозяевам эти шнурки больше не понадобятся. Праэн добавил, что кроме этой троицы еще двенадцать их дружков также были вознаграждены по заслугам.

Я ощутил прилив злости. Значит, Праэн не внял моим предостережениям и вместе со своими друзьями создал собственную полицию.

— Дамастес, по-моему, ты никак не можешь взять в толк одну простую вещь, — продолжала Маран. — Да, я частенько злюсь на своих братьев. Да, порой своими выходками они меня просто бесят. Но из этого не следует, что я не одна из Аграмонте.

— Я в этом не сомневался, — заверил ее я.

— Вот и отлично. В таком случае, ты понимаешь, что для меня означает присутствие этого отребья на моих землях, да? Ведь мерзавцы подстрекают к неповиновению моих людей.

Ее щеки заалели, глаза вспыхнули.

В кои-то веки я подумал, прежде чем заговорить.

— А тебе не приходило в голову, — произнес я как можно мягче, — что Праэн мог совершить ошибку? Что один, а то и несколько человек из тех, которых он судил и предал казни, не виновны? В этом случае Праэн поступил как самый настоящий тиран, поправ их права.

— Права! — воскликнула Маран. — У меня тоже есть права. У меня есть право на спокойствие, право на жизнь, у меня есть право на свою землю. И каждого, кто попытается лишить меня этого... извини, я врежу ему изо всех сил. И так же поступают мой брат и его друзья.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Не ответила, — согласилась Маран. — Возможно, Праэн и ошибся, хотя как, по-твоему, поступил бы с этим сбродом мировой судья? В конце концов, у этих пятнадцати человек были обнаружены жуткие шелковые шнурки. Разве имперское правосудие обошлось бы с ними более милосердно?

Я вспомнил патрули, переходившие от дома к дому, от квартала к кварталу и без жалости расправлявшиеся с мужчинами, женщинами и даже с детьми на основании единственной улики: желтого шелкового шнурка или какой-нибудь вещи, возможно ворованной. Именно так Тенедос усмирял Никею.

— Нет, — честно признался я. — Но имперское правосудие — это система, система работоспособная, подкрепленная текстом законов, а не основанная на чьей-то прихоти. И с этой системой согласно большинство граждан Нумантии. В противном случае Тенедос не то что не смог бы так долго удерживать власть — он даже не взошел бы на престол, какая бы многочисленная армия, какое бы сильное колдовство его ни поддерживали.

— Дамастес, — продолжала настаивать Маран, — мы, Аграмонте, столетиями управляли своими землями как суверенные монархи, пока Совет Десяти спотыкаясь брел неизвестно куда. Неужели ты думаешь, что мы доставляли преступников в Никею и предавали их суду? Помню, отец вершил правосудие на площади перед Ирригоном в окружении своей дружины. Иногда виновных наказывали кнутом, иногда высылали с нашей земли. Иногда, очень редко, человека уводили в неизвестном направлении, и больше я его никогда не видела. Какая разница между этим и тем, чем занимается Праэн?

Разницы не было никакой, что я и пытался доказать. Но ссориться мне не хотелось.

— Маран, — осторожно произнес я. — Если честно, больше всего меня выводит из себя не то, что делают Праэн со своими дружками. Но почему он так настойчиво старается втянуть меня во всю эту грязь? Он что, действительно хочет, чтобы я, как и грозился, пошел жаловаться императору?

— Разумеется, нет, — поспешила заверить меня Маран. — Быть может, черт побери, он просто хочет, чтобы ты раскрыл наконец глаза и увидел, кто ты есть на самом деле. Дамастес, ты не просто мой муж, ты граф Аграмонте. Рано или поздно у нас появятся сыновья, и ты будешь рассказывать им, почему этим нужно гордиться.

Тебе придется учить их, что они принадлежат к сильным мира сего и вольны распоряжаться жизнью и смертью своих людей, что бы там ни говорили законы далекой Никеи. Праэн пытается показать тебе, чем ты должен стать!

Посмотрев на свою жену, я увидел огромную пропасть, пропасть идей, воззрений, жизненных ценностей, обусловленную нашим несоизмеримым общественным положением, властью, богатством. Эту разделяющую нас пропасть я никогда не смогу понять, признать, преодолеть. От моего гнева не осталось и следа, и внезапно я, к своему изумлению, поймал себя на том, что мне хочется плакать.

По столице ходило все больше слухов насчет майсирцев: как они жестоко обращаются с бедными; как под каблуком солдатского сапога стонут покоренные земли; как они осквернили нашу единую религию человеческими жертвоприношениями и надругательством над девственницами; каким порокам и разврату предается правящий класс Майсира, в первую очередь король Байран, — и так далее, и так далее. Не имеет смысла повторять и пересказывать эти глупые вымыслы, обычную попытку очернить перед началом войны будущего врага.

На густонаселенную приморскую провинцию Гермонасса, расположенную к западу от Дары, обрушилась беда: эпидемия чумы. Человек просыпался утром, терзаемый приступами кашля. Затем у него начиналась лихорадка, сопровождаемая резкими болями в области живота. Далее следовали кровотечение, конвульсии, и к вечеру жертва умирала. Все, общавшиеся с заболевшим, также заражались и, как правило, умирали. Считанным единицам удавалось выздороветь, но, оправившись от болезни, они жалели о том, что остались в живых.

Сегодня чума наносила свой удар здесь, на следующий день в десяти шагах отсюда, а еще через день в противоположном конце провинции. Ничто не могло остановить болезнь. Гермонассу охватила паника, быстро перебросившаяся через границу в соседнюю Дару и докатившаяся до Никеи. Все со страхом ожидали прихода чумы. Многие бежали из столицы, спасаясь от неизлечимой напасти. Но чума так и не перекинулась за границы Гермонассы; по-видимому, с нее хватило разорения одной провинции.

Следом за ней пришла еще более страшная болезнь — эпидемия глупости и некомпетентности. Глава провинции Гермонассы вместе со всем своим окружением умер в первые дни чумы. Пришедшие на смену случайные люди оказались не готовы взвалить себе на плечи такой груз ответственности за управление провинцией. Лекарства, направленные в провинцию по приказу Тенедоса, расхищались или исчезали бесследно. Колдунов и лекарей задержали дожди, размывшие дороги, и караванщики, отказывавшиеся ехать в Гермонассу, несмотря на самые щедрые посулы и самые страшные угрозы.

Нумантия всем сердцем откликнулась на беду, направив в пострадавшую провинцию провиант, одежду и рабочих. Но до Гермонассы, похоже, не доходило абсолютно ничего. Зерно гнило на складах или портилось в дороге. Одежда посылалась куда-то в другую сторону, где ее следы терялись. Даже императорские декреты игнорировались или выполнялись спустя рукава, и Тенедос бесился от собственного бессилия.

Гермонассу захлестнули беспорядки и массовые волнения, и я был вынужден ввести в провинции чрезвычайный режим. Даже армия оказалась поражена этим бичом некомпетентности, и закаленные в боях части рассыпались, словно нестройные ряды новобранцев, впервые увидевших неприятеля. Офицеры неправильно истолковывали приказы, подчинялись им скрепя сердце или вовсе отказывались повиноваться.

Отобрав лучших домициусов — старых служак с сердцами твердыми как камень, — я направил их в войско с приказом любыми средствами восстановить порядок. Безудержная жестокость принесла свои плоды, и пришедшие в себя армейские части были переброшены в Гермонассу.

Постепенно эпидемия прекратилась, осталась в прошлом. Однако чума унесла жизни более полумиллиона нумантийцев. Мы принесли жертвы всем богам, в том числе внушающей ужас Сайонджи, но ни одному прорицателю не удалось выяснить, кто наслал на нас это проклятие, чем Нумантия и Гермонасса заслужили такую страшную кару.

Никто не знает этого и по сей день. Никто, кроме меня; и мне потребовалось много времени, чтобы найти разгадку ужасной тайны.

Наконец из Майсира пришло кое-что более достоверное, чем слухи. Король Байран выслал из страны трех членов нумантийского посольства в Джарре за шпионскую деятельность. В ответ император Тенедос закрыл все майсирское посольство, и его сотрудников сопровождала до границы вооруженная охрана.

Охваченный любопытством, я поехал посмотреть на отъезд майсирцев. Последним уезжал сам посол, барон Сала.

Подойдя к небольшому флагштоку, он лично спустил флаг Майсира. Его подчиненные склонили головы. Аккуратно свернув флаг, как поступают с армейскими знаменами, посол направился к своей карете.

Увидев меня, он остановился. Наши взгляды встретились. У барона был усталый, измученный вид. Ни он не поздоровался со мной, ни я с ним. Барон Сала сел в карету, лакей, закрыв за ним дверцу, вскочил на запятки, и экипаж тронулся.

Литавры войны звучали все громче.

— Я жду, — весело заметил император, — что твоя гвардия произведет на меня впечатление, но не слишком потрясающее.

Было тепло. Сезон Туманов подходил к концу, вот-вот должен был начаться Сезон Пробуждения. Ласковый ветерок трепал бороду Тенедоса и мои распущенные волосы.

Мы стояли на носу только что спущенного на воду быстроходного корабля «Канан», несущегося на всех парусах к Амуру, где нам с императором предстояло присутствовать на первых полномасштабных боевых учениях Первого корпуса Имперской гвардии.

— Моя гвардия? — переспросил я.

— Разумеется, сейчас это твоя гвардия, — сказал Тенедос. — Я готовлюсь к худшему. Вот если все пройдет хорошо, если корпус будет действовать как отлаженный часовой механизм, он станет моей гвардией. Разве ты еще не знаком с армейской иерархией, не разбираешься, в какую сторону течет дерьмо?

— Кстати, а кто будет играть роль противника? — спросил император.

— Новобранцы, прошедшие курс начальной подготовки, объединенные во временные части, — объяснил я. — Офицеров и уоррент-офицеров я набрал из двух полков разведчиков Йонга.

— Не представляю себе, как этот необученный сброд сможет оказать серьезное сопротивление элитным частям.

— Если честно, ваше величество, от новобранцев никто ничего и не ждет.

— Вот как?

— Впервые объезжая коня, опытный всадник не рвет ему рот в кровь уздечкой, — сказал я. — Я хочу, чтобы гвардейцы ушли с первых маневров, гордые сознанием того, что чему-то научились. Ну, а потом наставники Петре покажут, чему им еще предстоит выучиться.

— Хорошо. Очень хорошо, — усмехнулся император. — Тогда настоящее сражение научит их, что они, в конце концов, абсолютно ничего не знают.

Грустно усмехнувшись, я кивнул.

— В таком случае, через три дня твоя гвардия станет моей гвардией, — сказал император.

Рассмеявшись, он лениво потянулся.

— О Дамастес, друг мой, и мне, и тебе очень полезно на время вырваться из пустой суеты Никеи. Клянусь, в последнее время я только и делал, что отбивался от придворных, копошащихся вокруг меня, словно крысы, и слушал свой собственный монотонный голос, денно и нощно читающий заклинания. Иногда я задумываюсь, ради чего мы приказали Совету Десяти посыпать задницы перцем и уносить отсюда ноги?

Этой шуткой Тенедос напомнил мне того очаровательного плута, которому уже столько лет назад я поклялся служить верой и правдой.

— Значит, все ваше время занято придворными и заклинаниями? — постарался как можно более невинным тоном произнести я. — О боги, по ночами вам, должно быть, просто ужасно скучно.

Император вопросительно поднял брови.

— Первый трибун, тебе не подобает заглядывать в окна чужих спален. Во-первых, глаза наливаются кровью. Кроме того, если судить по дошедшим до меня слухам, — хитро добавил он, — у тебя нет оснований ханжески относиться к тому, чем занимается человек, удалившийся в свои покои.

Значит, император проведал о нашей тройственной связи. Я пожал плечами, и Тенедос похлопал меня по спине.

— Кстати о дворе, — снова заговорил он, теперь уже совершенно серьезным тоном. — Насколько я понимаю, кое-кто считает, что в моем дворце царствуют раболепство и разврат. Да, я приблизил к себе слишком много проходимцев в золотом шитье и шлюх в шелках. Но я знаю, что делаю. Простой народ любит зрелища, и я считаю, очень важно в этом его ублажать. К тому же мне принадлежит огромная империя, равной которой никогда не было; по-моему, величие и внешний блеск являются неотъемлемой частью власти. Неужели нам следует обитать в лачугах и носить одежду из грубой домотканой холстины?

— Нет, — ответил сам себе император. — Знатные вельможи, живущие в роскоши, подают вдохновляющий пример всем, в первую очередь тем, с кем судьба обошлась не так благосклонно. В этом отношении их можно сравнить с размеренным барабанным ритмом и грохотом армейских сапог. Человек, чья кровь не закипает при виде марширующих на параде солдат, мертв душой и должен с нетерпением ждать той минуты, когда вернется на Колесо.

К счастью, нас прервал домициус Отман, адъютант Тенедоса, обратившийся к императору с каким-то неотложным вопросом, иначе я мог бы ответить на эту тираду. Пусть я воин, но мне прекрасно известно, что большинство простых людей слушают барабанную дробь со страхом и ужасом, мысленно представляя реки крови, поднимающиеся к небу языки пламени на месте мирных городов и деревень, жен, оставшихся без мужей, и детей, оставшихся без родителей, — все то, что приносит бог войны Иса, воплощение Сайонджи.

Мне стало страшно, что мой император, потеряв связь с действительностью, как и подобает истинному поклоннику Сайонджи, полюбил войну.

Учения окончились полным провалом — для гвардии. План маневров был прост: гвардейский корпус должен был наступать тремя колоннами и войти в боевое соприкосновение с «противником». Обычная тактика требовала, чтобы первая колонна завязала бой, сковывая неприятеля, а вторая и третья обошли его с флангов и полностью уничтожили.

Но я разработал другую стратегию, более подходящую для стремительной, подвижной войны на бескрайних просторах Майсира. Первой колонне по-прежнему предстояло сковывать неприятеля, но вторая и третья, заходя противнику в тыл, должны были наносить удар по обозам и ставке. В этом случае неприятель или складывал оружие, или вынужден был организовывать круговую оборону. Ударные отряды получали возможность беспрепятственно двигаться дальше, оставляя уничтожение очагов сопротивления регулярным частям, идущим следом.

На практике первая колонна вместо того, чтобы стоять на месте, попятилась назад. Вторая наткнулась на первую, а третья все-таки совершила обходной маневр, но отклонилась так далеко в сторону, что заблудилась и не смогла принять участия в сражении.

Мы с императором, стоя в шатре командира корпуса Агина Гуила, наблюдали за тем, как генерал теряет контроль над пятнадцатью тысячами солдат. Безнадежно устаревшие карты были покрыты никому не понятными значками; бестолково суетились ординарцы; перебивая друг друга, кричали вестовые; а генерал Гуил растерянно стоял посреди шатра, беззвучно шевеля губами.

Ему следовало бы рявкнуть на своих подчиненных, заставив их замолчать, а самому минут на пять выйти из шатра, подышать свежим воздухом и успокоиться. Тогда он смог бы представить себе поле боя, мысленно увидеть, где находятся его войска и где они должны были бы находиться, после чего вернуться в шатер и навести порядок.

Но Гуил беспомощно стоял на месте, открывая и закрывая рот, словно вынутая из воды рыба. Мне неудержимо хотелось вмешаться, но я понимал, что делать это нельзя. Если Гуил хочет стать настоящим полководцем, он должен научиться принимать решения, не рассчитывая на то, что я приду на помощь в трудную минуту, когда ситуация выйдет из-под контроля, — что неизбежно случится через пять минут после начала сражения.

Однако император этого не понимал.

— Тихо! — гаркнул он, и тотчас же умолкли все, кроме одного капитана, бормотавшего еще несколько мгновений и лишь потом осознавшего, что звучит только его голос. — А теперь, — продолжал Тенедос, — мы должны попытаться исправить положение дел. Позовите сюда... Как зовут домициуса, командующего Первой колонной?

— Домициус Танагра, ваше величество.

— Отлично. Вестовые! Вот ты, скачи во весь дух по дороге до тех пор, пока не увидишь знамена домициуса Танагры. Передай ему...

Мы так и не узнали, что хотел приказать Танагре император. Послышались громкие крики, топот копыт, и в ставку ворвались с саблями наголо полсотни всадников. Перепуганные часовые бросились врассыпную. Соскочив с коня, предводитель всадников ворвался в шатер и крикнул:

— Вы взяты в плен! Сдавайтесь, или умрете!

Я узнал в нем одного из легатов Йонга. Вбежавшие следом за офицером «противника» три лучника направили на нас тупые стрелы.

— Черта с два я сдамся! — взревел Гуил, выхватывая меч.

Ему в грудь с глухим ударом ткнулась стрела.

— Прошу прощения, сэр, — сказал легат, но в его голосе не чувствовалось сожаления, — вы убиты. — Он повернулся к нам с императором. — А теперь вы двое... — узнав монарха, ошеломленный легат осекся. Он чуть было не пал пред ним ниц, но тут вспомнил свою роль. — Ваше величество! Не двигаться! Вы взяты в плен.

Тенедос побагровел. Его глаза сверкнули.

— Это, — начал он, и его голос прозвучал словно раскат грома, — переходит все границы! Я...

Я непроизвольно покачал головой, и император, судя по всему, увидел мое движение. Он мгновенно взял себя в руки. Гневный оскал превратился в улыбку; раздался смех. Вероятно, я один понял, насколько он фальшивый.

— Это переходит все границы, — повторил император. — Отлично сработано, легат! Похоже, ты одержал победу в этом сражении и, полагаю, во всей войне. Черт побери, мало какая армия сможет продолжать воевать, если ее император попадает в плен. Ты именно этого добивался?

— Так точно, мой государь.

— С этого дня ты капитан. Верхней половины. Мы проиграли это сражение, но победа в тот день осталась за императором.

— Гвардейцы, слушайте своего императора! — разнесся над полем зычный голос Тенедоса.

Император стоял на небольшой трибуне, возвышавшейся на десять футов над выстроенным Первым гвардейским корпусом.

— Я пришел посмотреть, какие из вас вышли солдаты, — продолжал император. — Вы считаете, у вас получилось отвратительно, и в какой-то степени это так. Но кровь, пролитая сегодня, не была настоящей. Погибшие не отправились к Сайонджи.

Если мы пожелаем, то сможем переиграть это сражение и одержать победу. Главное, за последние несколько дней вы осознали, кто вы есть. Вы молоды, вы сильны, вы учитесь. Все мы — и вы, и я — не можем обойтись без ошибок. Вчера была допущена большая ошибка. Посмейтесь над ней, ибо она того стоит. Но также учитесь на ней, ибо это хороший вам урок.

Вы первые, кто будет носить гордое имя Гвардия. За вами последуют другие. Теперь вы должны заниматься упорнее, работать усерднее. Отныне, доколе в Нумантии будет армия, доколе в армии будет Гвардия, каждый солдат будет знать, что высшая честь, которую он может заслужить, — это сражаться так доблестно, как сражаетесь вы. Я приветствую вас, гвардейцы Нумантии. Вы мои дети... а я ваш отец.

Сегодняшний день — это только начало. А впереди нас ждут слава и честь.

Император приветственно поднял руку, и гвардейцы ответили несмолкаемым восторженным ревом. Они кричали так громко, что я начал опасаться, как бы у них не разорвались легкие, — словно позор можно было похоронить в неистовых криках.

Я понял императора: он рассчитывал, что это глупое поражение во время маневров в пустынной провинции должно было закалить Первый гвардейский корпус прочнее, чем победа.

— Мне следовало бы превратить этого безмозглого кретина в жабу, — проворчал император.

— Не знал, что вы обладаете подобной властью, — заметил я.

— Не обладаю. Но ради такого случая я подыщу подходящее заклинание.

— Кстати, о ком мы говорим? О легате?

— И о нем тоже. Но я имел в виду Гуила. Надеюсь, Сайонджи, призвав его назад на Колесо, поджарит ему шкуру на очень жарком пламени.

— Вы хотите снять его с должности? — спросил я. Последовало долгое молчание. Наконец император вздохнул.

— А как, по-твоему, следует поступить?

— Не знаю, — сказал я. — В этом сражении Гуил потерял полководческое чутье. Но я не знаю ни одного человека, с кем бы этого не происходило. К несчастью для него, произошло это при весьма постыдных обстоятельствах.

— Вот уж точно, постыдных, клянусь своими яйцами, — буркнул император. — Мерзавец опозорил меня, выставил на всеобщее посмешище.

— В первую очередь он опозорил меня, — поправил его я. — Впредь буду умнее и не стану заходить в шатер следом за вами.

Император вспыхнул, но тотчас же у него переменилось настроение, и он расхохотался.

— Ладно, не будем его снимать, — решил он. — Моя сестра перед тобой в долгу. Но проследи за тем, чтобы этот Гуил хорошенько усвоил урок. Я не хочу, чтобы подобное повторилось.

— Не повторится, — заверил его я. — Ни с Гуилом, ни с его проклятой Гвардией. Я попрошу Мерсию Петре и его наставников гонять их до тех пор, пока у них кровь не начнет сочиться из глаз и из-под ногтей на ногах. Соответствующий приказ я отдам, как только мы прибудем в Никею.

— Ты туда не прибудешь, — сказал император. — С сегодняшнего дня ты отправляешься в двухнедельный отпуск.

— Зачем? Я еще не успел устать от предыдущего.

— Перед нашим отъездом ко мне пришла одна дама. Некая графиня Аграмонте. У нее была ко мне просьба. Она сказала, что на ее землях окончание сева кукурузы отмечают праздником. По ее словам, обычай этот восходит к тем временам, когда еще в помине не было Аграмонте, и простые люди считают дурным знаком, если их господин не может присутствовать на празднике.

Маран впервые в жизни о чем-то просила императора.

— Моя жена сказала правду, ваше величество, — подтвердил я. — Но с тех пор, как мы поженились, я уже трижды отсутствовал на празднике, по вашему приказу отправляясь в горячие места.

— Просто ужасно, — возмутился император. — Такие традиции крепче всего привязывают крестьянина к своему господину. В этом году ты не пропустишь праздник.

— Если вы так прикажете, ваше величество.

— К тому же я дал слово Маран. Видит Джаен, у тебя очень красивая жена, а я еще никогда не нарушал обещание, данное красивой женщине. — Тенедос посмотрел на воды реки Латаны, и его настроение снова переменилось. — Выходит, Первому гвардейскому корпусу, вопреки моим ожиданиям, еще очень далеко до боевой готовности, — мрачно промолвил он. — А это значит, остальным частям нечего даже и думать об участии в крупных маневрах.

— Боюсь, вы правы, мой государь, — признался я. Тут император произнес очень странные слова:

— Хвала Сайонджи, мне удалось выиграть для нас немного времени.

— Прошу прощения, ваше величество?

— Не обращай внимания, — поспешил переменить тему Тенедос. — Посмотри вон туда. Эта девочка плывет на самом крошечном в мире плоту или же идет по воде, из чего следует, что мы должны срочно начать ей поклоняться?

Когда наш корабль причалил, Амиэль и Маран встречали нас на берегу — о нашем отплытии из Амура в столицу было сообщено по гелиографу. Несмотря на плохую погоду — промозглая весенняя морось вот-вот грозила перейти в дождь, — подруги приехали в открытом экипаже с небольшим тентом над головой. Маран сияла от радости; Амиэль была чем-то разгневана. Мне стало любопытно, что у них произошло. Присмотревшись внимательнее, я разглядел на лице Амиэль бисеринки пота.

— Вот, — улыбнулась Маран, протягивая мне сверток.

Развернув его, я увидел женские трусики.

— Твоя жена, — прошипела Амиэль, — настоящая стерва.

— Не спорю, — согласился я. — Что навело тебя на это открытие?

Маран хихикнула.

— Пока тебя не было, мы вели себя, как полагается порядочным девочкам, — сказала она. — Целых две недели не трогали друг друга и даже себя.

— Раз ты обходился без этого, мы должны были поступать так же, — добавила Амиэль. — И мы держались. До сегодняшнего утра.

На подругах были самые соблазнительные наряды, в каких только можно показаться за пределами опочивальни. Маран надела кричащую юбку, едва опускающуюся до промежности и открывающую трусики из тончайшего шелка, и черную жилетку, застегивающуюся на одну пуговицу, расположенную чуть выше пупка. Под жилеткой у нее ничего не было.

На Амиэль было платье, наглухо застегнутое до самого подбородка, но со смелым вырезом в форме полумесяца чуть ниже ключиц. Крепко стягивая талию, платье от бедра раскрывалось разрезом.

Маран объяснила, что на случай непогоды захватила в экипаж легкий дождевичок.

— Лгунья, — оборвала подругу Амиэль, продолжая рассказ. — Не успели мы отъехать от дома, как она набросила дождевик нам на колени, а потом запустила руку мне под платье и начала меня ласкать. Я... э... ну... не стала ей мешать. Ведь мы действительно держались почти две недели. Каким-то образом Маран удалось стащить с меня трусики, и она запустила пальцы... ну, ты понимаешь куда?

Я думала только о том, как бы не закричать, как бы не застонать и как бы не дать догадаться этому чертову кучеру, что происходит у него за спиной. Я просила Маран прекратить, но она меня не слушала. Тогда я сказала, чтобы она довела дело до конца. Но как раз когда я была готова кончить, она остановилась. Сучка!

— Я прочла в одной из тех книг, что ты мне одолжила, — стала оправдываться Маран, — что сексом всегда лучше заниматься тогда, когда ты уже заведен. Я просто оказала тебе маленькую услугу, позаботилась о том, чтобы ты не разочаровала нашего дорогого Дамастеса.

— В таком случае, во имя Джаен, поспешим домой, а то я взорвусь, — взмолилась Амиэль.

По обеим сторонам нашей просторной кровати мерцали свечи. Амиэль полулежала на спине, подложив под спину подушки, приподняв и раздвинув ноги. Маран лежала на спине у нее между ног, и Амиэль с силой массировала ее груди. Ноги Маран покоились у меня на плечах, а я поддерживал ее за ягодицы.

Вскрикнув, Маран дернулась и обмякла. Ее ноги, сорвавшись с моих плеч, упали на кровать. Я по-прежнему оставался внутри нее. Осторожно вытянувшись рядом, я подложил под руку подушку.

— Наверное, — вымолвил я, когда мое сердцебиение чуть затихло, — это лучшая встреча, какой я только удостаивался.

— Я бы пожелала тебе уезжать почаще, — прошептала Амиэль. — Вот только нам без тебя совсем плохо.

— Как же мы будем жить, когда начнется война? — спросила Маран. — Тебе придется контрабандой взять нас в действующую армию. Быть может, если я коротко подстригусь, мне удастся сойти за мальчишку-барабанщика. Но как быть с Амиэль? Куда ей спрятать свою пышную грудь?

— Не сомневаюсь, вы что-нибудь обязательно придумаете, — сказал я, зевая. — Не могу выразить словами, как же хорошо быть дома.

— Это ненадолго, — напомнила Маран. — Приближается Праздник Кукурузы. Завтра мы уезжаем в Ирригон.

— Маран, — неуверенно произнесла Амиэль, — наверное, я не смогу поехать с вами.

— В чем дело? — удивленно воскликнула моя жена. — Как можно! Мы же несколько недель готовились к этому!

— Как там говорится в пословице? — сказала Амиэль. — Человек предполагает, Джаен располагает, так? Вчера знахарка подтвердила то, что я и так уже знала. Я беременна.

Глава 13 ПРАЗДНИК КУКУРУЗЫ

Развернувшись, Маран села. Я выскочил из нее, но она этого не заметила.

— Ты беременна? — потрясенно переспросила она.

— Вот уже сезон и тридцать дней. Мы со знахаркой посчитали, и у нас получилось, что это произошло в новогодний праздник, когда мы впервые провели время втроем.

Маран пристально посмотрела на свою подругу, и на мгновение ее лицо исказилось от бесконечной ненависти. Но это продолжалось так недолго, что я не могу сказать с уверенностью, не померещилось ли мне это в мерцающем свете свечей. Маран набрала полную грудь воздуха.

— Вот это сюрприз!

— Я надеялась, у меня просто задержка, — сказала Амиэль. — Но на самом деле все было уже давно ясно. Разве не странно, Дамастес, — ведь мы с Пелсо столько раз пробовали завести ребенка, и все неудачно. А у тебя получилось с первой же попытки. Наверное, у тебя очень сильное семя.

Я с трудом сдержался, чтобы не поморщиться от боли. Амиэль сказала именно то, что нельзя было говорить: ведь мы с Маран тщетно пытались продолжить наш род.

— Вот почему, — после непродолжительного молчания заключила она, — я не смогу поехать с вами в Ирригон.

— Ничего не понимаю, — недоуменно произнес я. — Твоя беременность еще на начальной стадии. Разве знахарка предупредила, что могут быть осложнения?

— Нет-нет, — грустно усмехнулась Амиэль. — Здоровье у меня великолепное. Но мне бы хотелось отдохнуть несколько дней, прийти в себя после операции.

— Что? - воскликнула Маран.

— Я и так вас стесняю, — сказала Амиэль. — А это только ухудшит положение дел. — Она пожала плечами. — Так что я разберусь со своей проблемой так, как уже поступала однажды, еще в юности.

— Ты хочешь сказать.. что собираешься сделать аборт? — встрепенулась Маран.

Амиэль молча кивнула Я начал было что-то говорить, но тотчас же осекся.

— Ты не хочешь этого ребенка? — резко спросила Маран.

Амиэль печально улыбнулась.

— Разумеется, хочу. Ребенок Дамастеса Прекрасного? Мужчины, радушно приютившего меня у себя дома, всегда считавшего меня своим другом, любившего меня так, как до этого никто не любил? Знахарка убеждена, что это девочка. Как можно не хотеть этого ребенка? Последние несколько лет я изо всех сил старалась забеременеть, так как сознавала, что времени у меня осталось мало.

— В таком случае, ты родишь этого ребенка, — решительно заявила Маран. Казалось, только тут она заметила мое присутствие. — Прости меня, супруг мой. Мне даже не пришло в голову посоветоваться с тобой.

— В этом не было необходимости, — искренне произнес я.

У нас будет ребенок, которого страстно желали мы оба, и мне наплевать, кто что скажет или подумает. К тому же выбора у меня все равно не было.

— Амиэль, однажды мы уже говорили, что рады принять тебя у себя, — сказал я. — Оставайся с нами, оставайся навсегда. Мы будем жить вместе. Втроем.

Я взял Маран за руку. Амиэль стиснула наши руки, и у нее из глаз хлынули слезы.

— Спасибо... я не смела даже надеяться... спасибо. И вам спасибо, Джаен, Ирису!

— Император соединил меня и Дамастеса брачными узами, — сказала Маран. — Он взывал к богам и богиням, чтобы те благословили наш союз. Теперь я возношу молитву к тем же богам, чтобы они благословили нас троих.

— Я присоединяюсь к тебе, — хрипло промолвил я.

— И я тоже, — прошептала Амиэль.

— В таком случае, скрепим наш тройственный союз, — сказала Маран.

Нежно обхватив руками голову Амиэль, она с чувством поцеловала ее в губы. Молодые женщины улеглись на кровати, переплетясь ногами, и стали ласкать друг друга, возбуждая страсть.

Наконец Маран оторвала губы от подруги.

— Дамастес, иди к нам. Возьми нас обеих. Извергни в нас свое семя. Отныне мы навсегда будем втроем.

Женщины ехали следом за мной, оживленно обсуждая то, как устроить детские комнаты в наших трех дворцах — оформить ли их одинаково или каждую в своем стиле, чтобы малыш с детства привыкал к разнообразию.

Карьян ехал бок о бок со мной, а замыкали кавалькаду два десятка моих Красных Улан, как всегда, под началом легата Сегалла.

Я немного проголодался, здорово мучился жаждой и поэтому с нетерпением ждал полуденной трапезы. Мы были в пути уже несколько дней и два часа назад въехали во владения Аграмонте. У нас с Маран вошло в привычку заезжать в деревню Каэвлин, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Эта живописная деревенька дворов в двадцать находится в нескольких днях пути от Ирригона. В Каэвлине есть только одна лавка, где торгуют всем, начиная от гороха до заморских пряностей, преимущественно в кредит под будущий урожай, деревенская ведьма и великолепный постоялый двор, славящийся домашней ветчиной, свежевыпеченным хлебом, местным пивом и салатами, приправленными травами, выращенными хозяйкой. В свое время мы помогли ей развести у себя в саду экзотические растения, привезенные из столицы, которые теперь буйно разрослись.

Мне следовало бы забеспокоиться, как только мы завернули за последнюю группу деревьев и впереди открылась деревня. Не было видно играющих ребятишек, не слышалось мычания коров и гогота гусей. Но частично мои мысли были заняты пустым желудком, а все остальное крутилось вокруг того, как укрепить гвардейские части.

И тут мы въехали в царство опустошения. Деревня была буквально стерта с лица земли. От аккуратных остроконечных крыш не осталось и следа, и дома пустыми каменными коробками стояли под открытым небом. В Каэвлине, видимо, бушевал страшный пожар, но затем проливной дождь загасил огонь. Все окна в таверне были выбиты, сорванная с петель дверь валялась на земле. Кто-то сломал красиво расписанную ограду садика, и лошади безжалостно вытоптали все растения. Повсюду валялись трупы — иногда животных, в основном же человеческие. По моим оценкам, все эти люди умерли приблизительно с неделю назад; трупы успели раздуться и почернеть, так что теперь, благословение богам, их было невозможно узнать.

Амиэль вскрикнула, Маран пробормотала проклятие, но, быть может, это была молитва.

Мои солдаты держали наготове копья, но сражаться им было не с кем. Безмолвие смерти нарушалось только жужжанием бесчисленных мух.

— Кто... — Амиэль умолкла, затем повторила с новой силой: — Кто это сделал? И почему?

Легат Сегалл указал на окруженное каменной скамьей развесистое дерево, возле которого по особым случаям собирались жители деревни. К дереву была прибита изуродованная, распухшая голова, едва напоминающая человеческую. Непонятно, принадлежала она женщине или длинноволосому мужчине. Под головой в дерево был глубоко всажен кинжал, а на его рукоятке болтался затянутый узлом желтый шелковый шнурок.

— Это дело рук Товиети! — воскликнул Сегалл.

— Нет, — возразил я. — Как раз наоборот. Кто-то принял жителей деревни за Товиети. Подозреваю, мне известно имя убийцы — точнее, того, по чьему приказанию были совершены эти зверства.

Маран отвела было взгляд, но тут же смело посмотрела мне в глаза.

— Если эти люди Товиети, — с вызовом произнесла она, — они получили по заслугам.

— Товиети, госпожа? — вмешался Карьян. — Вы думаете, и она была Товиети?

Он показал на труп маленькой девочки, лежавший ничком в пыли рядом с деревом. У ребенка был раскроен череп, а на стволе темнело большое пятно.

Маран побагровела от ярости.

— Молчать! — крикнула она Карьяну, затем резко повернулась ко мне. — Ты не можешь справиться с собственными слугами?

Я многозначительно посмотрел на детский труп, затем перевел взгляд на Маран. Не выдержав, она потупилась.

Мы молча тронулись дальше.

Остаток пути резко отличался от первой половины. Мы с Маран говорили только в случае крайней необходимости; Амиэль тоже предпочитала молчать. Остановившись на постоялом дворе, мы провели ночь каждый в своей комнате. Дорога казалась бесконечной, но все же через пару дней пути, свернув к излучине реки, мы увидели впереди Ирригон.

У коновязи перед главным зданием стояло тридцать лошадей. Все они были оседланы и, судя по виду, только что совершили дальний переход. Я узнал одного породистого гнедого жеребца. На седлах висели колчаны с луками и стрелами, к стременам были прикреплены копья. Большинство лошадей было увешано переметными сумами с награбленной добычей.

Моему терпению пришел конец.

— Легат!

— Я здесь, сэр!

— Уланам спешиться и приготовиться к бою! Убивайте всех, кто будет вести себя враждебно! Пусть четверо заберут этих лошадей.

— Слушаюсь, сэр!

Два человека в боевых доспехах, высунувшись в дверь, увидели нас и, криками поднимая тревогу, бросились вперед, обнажая мечи.

— Легат!

— Стреляйте! — крикнул Сегалл.

Запели тетивы, и оба нападавших, получив по оперенной стреле в грудь, кубарем скатились по ступеням. Из дверей с криками выбежали другие.

Мой голос перекрыл общий шум.

— Тихо! — Наступила полная тишина. — Вы, — приказал я, обращаясь к нашему противнику, — бросьте оружие, иначе вас перебьют всех до одного! Считаю до пяти! Раз...

— Это мои люди, — прогремел другой голос, и на пороге появился Праэн, брат Маран.

Он был в кольчуге, в высоких ботфортах, с мечом в ножнах на поясе.

— Я приказал всем молчать, — крикнул я. — Граф Аграмонте, не мешайте моим людям, в противном случае будьте готовы к последствиям. Два! Три!

Мечи со звоном упали на землю; приспешники Праэна стали торопливо расстегивать пояса.

— Поднимите руки вверх! — рявкнул я. — Выше!

— Дамастес! — воскликнула Маран.

— Я приказал всем молчать! Она послушно умолкла.

— Легат, отведи задержанных в тот каменный сарай. Отбери у них все, что можно считать оружием, и освободи сарай от живности. Заколоти досками все ворота и двери, а до тех пор расставь везде часовых.

— Будет исполнено, сэр!

— Я сказал, эти люди находятся в моем распоряжении! — крикнул Праэн. — Вы не имеете права...

— Граф Аграмонте, — прервал его я, — я состою на службе у императора. Эти люди повинны в многочисленных страшных преступлениях, и я намереваюсь доставить их под конвоем в ближайший город, передать в руки правосудия и выдвинуть против них соответствующие обвинения. Я уже предупреждал вас об этом.

— И какие обвинения им предъявят? В том, что они расправились со зловредной мразью?

— В убийствах, сэр.

— Вы не посмеете!

— Уверяю вас, именно так я и поступлю, — сказал я. — Кроме того, возможно, я сочту необходимым выдвинуть обвинения против их предводителя.

— Черта с два! Эти доблестные солдаты помогли мне очистить землю от предателей! От Товиети! Вы не понимаете, сколько хорошего они сделали для нашей страны? Или вы сами один из убийц с желтыми шелковыми шнурками?

— Легат, — спокойно произнес я, — этот человек, судя по всему, не в себе. Он находится во владениях, куда доступ ему открыт только с моего разрешения. Возьми двух улан и выдвори его за пределы этих земель.

Легат Сегалл, поколебавшись, отсалютовал мне.

— Слушаюсь, сэр.

— Граф, у вас есть выбор, — продолжал я. — Вы покинете Ирригон по своей воле — или связанным и переброшенным через седло своего коня!

— Сукин сын! — воскликнул Праэн.

Однако, быстро сбежав вниз по ступеням, он взял у одного из солдат поводья гнедого жеребца. Вскочив в седло, брат Маран обернулся.

— Симабуанец, ты об этом еще пожалеешь! — бросил он. — Ты даже не представляешь себе, какое осиное гнездо растревожил!

Не дожидаясь ответа, он пришпорил коня, пуская его с места в галоп.

— Легат, помоги своим людям, — распорядился я и, спешившись, вошел в дом, не оглядываясь на Маран и Амиэль.

Маран отыскала меня в библиотеке.

— Я не могла поверить своим глазам! — воскликнула она. — Ты обращался с моим братом... с моим родным братом, словно с обыкновенным преступником!

— А он и есть преступник, — ответил я, стараясь сохранить спокойствие.

— Значит, ты забыл все клятвы и обеты и теперь считаешь себя вольным поступать так, как тебе заблагорассудится, — огрызнулась Маран.

Это переполнило чашу моего терпения.

— О каких клятвах вы говорите, миледи? — взорвался я. — Неужели вы полагаете, что я, женившись на вас, теперь обязан лизать задницу любому, кто носит фамилию Аграмонте? И должен закрывать глаза на преступления, совершенные вашим братцем? О каких клятвах идет речь? Я помню только клятву верности, данную императору, и брачный обет, который принес, беря вас в жены.

Эти клятвы я не нарушал и даже не помышлял нарушать. Напомню наш фамильный девиз: «Мы служим верно». А какой девиз семейства Аграмонте? «Мы поступаем так, как нам хочется»? Я прав, графиня? Именно это вы называете честью? В таком случае, если вы считаете, что фамилия Аграмонте каким-то образом дает вам право убивать невинных людей, я плюю на вашу честь, на ваше достоинство.

Маран, ты помнишь ту девочку? Вспомни и ребенка, которого потеряла. Как ты думаешь, дали ли несчастной матери погоревать, поплакать, прежде чем ей перерезал глотку твой ублюдок-брат?

Глаза Маран зажглись жестким холодом.

— Праэн назвал тебя сукиным сыном, — прошипела она. — Он был прав!

С этими словами она вихрем покинула библиотеку.

Мне пришлось подняться в нашу башню, чтобы переодеться. Дверь в спальню оказалась заперта. Амиэль притулилась на кровати в коридоре. Ее лицо осунулось, глаза распухли от слез. Мы не сказали друг другу ни слова. Зайдя в комнату, я взял все, что мне нужно, и вернулся в коридор. Амиэль посмотрела на запертую дверь спальни, потом на меня, и у нее снова навернулись слезы. У меня за спиной громко хлопнула дверь.

На следующий день начался Праздник Кукурузы. Крохотная деревенька рядом с Ирригоном была переполнена; вокруг нее было раскинуто множество шатров. Каждая деревня во владениях Аграмонте прислала по крайней мере по одному своему представителю; к тому же на праздник съехались сотни торговцев и лоточников. Собственно торжества начинаются на второй день; к танцам и затейливым блюдам переходят только после того, как завершится сев кукурузы. До тех пор пока зерна не брошены в борозды, есть можно только пресный хлеб и свежие овощи без соли; мясо и рыба запрещаются.

Только после того как зерна упадут в землю и прорицатели сотворят заклинания, извещая колдунов в других деревнях о том, что можно начинать сев, начнется настоящее веселье: пять дней застолий, танцев и праздника.

Что бы там ни думал император, наши обязанности были достаточно простыми. Мы должны были только прочесть молитву, прося богатого урожая, а затем нам предстояло стоять с важным и торжественным видом, пока уважаемый прорицатель приказывал девушке, выбранной за красоту и благочестие, бросить в землю первое зерно. Согласно вековой традиции, представители семейства Аграмонте весь первый день праздника проводили вместе со своими вассалами, поэтому через два часа после рассвета мы покинули Ирригон и направились в деревню.

Маран вела себя так, словно меня не существует, я отвечал ей тем же, а убитая Амиэль шла позади. Мы были в нарядных одеждах и без оружия. Однако было бы глупо идти навстречу толпе совершенно безоружным, поэтому я спрятал в рукаве кинжал, а в сумке на поясе страшную маленькую штуковину, подарок Кутулу. С виду это была одна рукоятка, однако при нажатии большим пальцем на кнопку из нее выскакивало длинное тонкое лезвие. Кроме того, со мной были Карьян, Свальбард, воин гигантского роста, не расстававшийся со мной с Кейта, и еще двое Красных Улан. Я подумал было о том, чтобы одеть их в ливреи Аграмонте, но у меня в душе все перевернулось при мысли о том, что честные солдаты облачатся в наряды убийц, поэтому уланы были в повседневной форме. Каждый спрятал за поясом кинжал.

Мы подошли к первым шатрам. Остановившись у одного торговца, я стал разглядывать игрушку — вырезанную из корня модель замка Ирригон. Вдруг послышались крики. Я вытянул шею, чтобы увидеть, в чем дело. Это был Праэн в сопровождении двух своих слуг! Я выругался вслух — мне казалось, у Праэна хватит ума не показываться в толпе в такой день. Но нет — он надменно восседал на породистом жеребце, пышно разодетый, с презрительной усмешкой на лице. И поблизости не было ни одного солдата.

Крики стали громче, в них явно слышалась злость, но Праэн, казалось, не замечал ничего вокруг. Он направил своего коня на толпу, намереваясь, как я понял, проехать через ярмарку прямо к полю. Гнилая дыня, взвившись в воздух, раскололась о зеленый шелковый колет Праэна Только сейчас заметив настроение крестьян, он, как истинный Аграмонте, сделал как раз то, чего никак нельзя было делать.

— Ах вы грязные свиньи! — крикнул Праэн, потрясая кулаком.

Послышался взрыв смеха, и в Праэна полетел камень. Он вскрикнул от боли, и тотчас же другой камень попал в его коня. Заржав, благородное животное осело на задние ноги. Праэн схватился за меч, но не успел он вытащить оружие из ножен, как один из крестьян, бросившись вперед, схватил его за ногу. Праэн попытался отбросить нападавшего, но не смог. Чтобы удержать равновесие, он взмахнул руками, роняя при этом меч. Обступившая толпа стащила его с коня. Озверевшие крестьяне взревели от восторга, размахивая кулаками и палками.

— Надо ему помочь! — воскликнула Маран, бросаясь вперед.

Я остановил ее, хватая за руку.

— Нет! Мы ничего не сможем сделать. Возвращаемся в Ирригон! — приказал я. Маран продолжала вырываться. — Карьян! — крикнул я. — Забери ее! Нужно срочно уходить отсюда!

Вокруг упавших на землю Праэна и его слуг бушевало людское море, но мне не было до этого никакого дела. Рядом с нами, совсем близко, тоже были злобные лица. У меня в руке с быстротой молнии появился кинжал Я пнул лоток какого-то торговца, опрокидывая его на надвигавшихся на нас крестьян. Бедняга широко раскрыл глаза от ужаса. Отпихнув его в сторону, я побежал к шатрам. Уланы и женщины следовали за мной по пятам. В следующем ряду шатры стояли вплотную друг к другу, образуя запутанный лабиринт растянутых веревок и сложенного кипами товара. Я быстро перерезал веревки ближайшего шатра, и он, безвольно обмякнув, сложился, задержав на какое-то время наших преследователей.

Мы побежали вдоль шатров, перепрыгивая через растяжки. Амиэль разорвала юбку, чтобы она ей не мешала, и Маран последовала ее примеру. По крайней мере, сейчас она осознавала всю опасность нашего положения. Мы добежали до конца ряда шатров, и я поднял руку.

— А теперь выходим на открытое место, — сказал я. — Идем спокойно, как ни в чем не бывало. Возможно, волна безумства еще не докатилась до замка.

Учащенно дыша, мы всемером не спеша направились к Ирригону, пытаясь делать вид, будто ничего не произошло. Все взгляды были прикованы к орущей толпе, обступившей тела Праэна и его слуг, и сначала никто не обратил на нас внимания. Мы вышли на дорогу, ведущую к замку.

Оглянувшись, я увидел коня Праэна, перепачканного кровью, пробирающегося сквозь толпу, высоко вскидывая копыта. Человек в фартуке мясника выждал подходящий момент и, взмахнув окровавленным топором, погрузил его глубоко в шею животного. Породистый жеребец, вскрикнув словно человек, завалился на бок.

— А теперь бегом, — приказал я.

Мне не нужно было объяснять, чьей кровью был выпачкан топор мясника. Убийцы скоро начнут искать новые жертвы.

Несколько драгоценных мгновений за нами не было погони. Впереди уже показался Ирригон, но тут я увидел направляющуюся к замку группу лесорубов. Увидев нас, они взревели от ярости, хватаясь за топоры и крючья.

Началась гонка за право первыми достичь зияющих впереди открытых ворот замка. Мы опередили лесорубов на считанные секунды. Часовой, бросив копье, побежал к подъемному механизму ворот и завозился с узлами веревок.

— В башню! — крикнул я, созывая уланов.

Один из лесорубов, здоровенный детина в рваных штанах из домотканой материи и без рубахи, вбежал в не успевшие опуститься ворота, размахивая древним ржавым мечом. Увидев меня, он торжествующе вскрикнул, нанося рубящий удар. Я подставил свой кинжал, и его лезвие обломилось у самой гарды. Взревев от ярости, лесоруб снова поднял меч, надвигаясь на меня. Я присел, уворачиваясь от удара, а затем ударил лесоруба в челюсть рукояткой кинжала — подарком Кутулу. Лезвие кинжала выскочило вперед, и я перерезал опешившему противнику горло. Теперь у меня уже был меч.

Двое крестьян набросились на солдата, возившегося с веревками подъемного механизма. Тот растерялся, не зная, что делать: защищаться или опускать ворота. Один из лесников ударил солдата ребром лопаты по шее, отрубив ему голову.

Из казармы высыпали уланы. Кое-кто из них не успел даже одеться. Закрывать ворота было уже поздно: во двор ворвалась целая толпа крестьян. Один лесоруб замахнулся на меня крюком, но я перерубил древко пополам. Пока лесоруб недоуменно таращился на зажатый в руках обрубок, я пронзил его мечом и, пнув ногой труп другого крестьянина, развернулся и побежал назад.

Маран и Амиэль уже скрылись в нашей башне, выходящей на реку; Карьян, Свальбард и двое солдат ждали у двери.

— Отходите назад! — крикнул я уланам. — Отходите в башню у реки!

Я стремглав бросился к двери. Наша единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы забаррикадироваться внутри, разобрать оружие из небольшого арсенала и приготовиться к осаде. Не знаю, или Сегалл неправильно истолковал мой приказ, или у него возникли какие-то свои мысли, но, когда я добежал до двери башни, у меня за спиной никого не было. Вместо этого уланы выстроились в шеренгу посреди двора. Быть может, Сегалл рассчитывал, что эта жиденькая цепочка сможет остановить толпу, после чего ему удастся очистить весь замок. Возможно, это ему бы и удалось, если бы у него была сотня улан вместо какой-то дюжины. Пятьдесят, сто, двести крестьян ворвались во внутренний двор и, увидев горстку солдат, бросились на них, ревя от ярости. Мои уланы были отличными солдатами, опытными, хорошо обученными, закаленными в боях. Но четырнадцать человек и один офицер не смогут устоять против сотни. Накатившая волна разделила шеренгу на отдельные группы сражающихся, и вот я уже не видел больше красных мундиров — весь двор заполнила орущая толпа.

— Живо внутрь! — приказал я.

Карьян и остальные уланы не заставили себя просить дважды. Изнутри на двери были два толстых дубовых засова. Мы вставили их в массивные кованые скобы, вмурованные в каменные стены, и единственный доступ в башню оказался закрыт. Затем мы загородили внутренние проходы дровами, и это позволило нам немного передохнуть. На первом этаже окон не было, а окна наверху были забраны толстыми железными прутьями. Подбежавшие бунтовщики заколотили в дверь; послышались крики бессильной ярости.

— Одному караулить здесь, — приказал я, и один из уланов кивнул.

Мы поднялись по винтовой лестнице на второй этаж. Здесь находилась небольшая кухня и кладовая с продуктами. Рядом был арсенал. Отыскав в спальне ключи, я отпер его, и мы, прихватив луки, стрелы и мечи, поднялись в жилые покои.

Маран, раздобыв где-то кинжал, держала его наготове. Амиэль, дико озиравшаяся по сторонам, была близка к панике.

— Все в порядке, — постарался как можно спокойнее произнести я. — Мы в полной безопасности. Негодяям ни за что не удастся пробить каменную стену в пятнадцать футов толщиной.

Женщины кивнули, пытаясь взять себя в руки.

Забрав у Свальбарда лук и стрелы, Маран натянула тетиву. Подойдя к окну, она распахнула ставни, и в комнату тотчас же влетел камень. Маран отпрянула назад.

— Откройте все окна, — приказал я. — И разбейте стекла. Если в стекло попадет камень, осколками можно поранить глаза.

Все окна быстро были разбиты, и с улицы донеслись злорадные крики.

Весь внутренний двор замка был заполнен бурлящим морем народа, кричащего, улюлюкающего, смотрящего задрав головы наверх. Мимо просвистела стрела, и я отошел от окна. К счастью, в башне были также узкие бойницы, в которые можно было наблюдать за происходящим, не становясь мишенью врагов.

Толпа взвыла от восторга. На внутренней лестнице главного здания появилось пятеро крестьян. Они тащили двух вырывающихся обнаженных девушек. Я их узнал — этих молодых крестьянок Маран готовила в горничные. Негодяй поднял одну девушку и бросил ее в толпу; орущая орда тотчас же сомкнулась вокруг нее. Следом за первой жертвой отправилась вторая. Их душераздирающие крики прорвались сквозь рев обезумевшей от жажды крови толпы. Я отвел взгляд. Оставалось надеяться, что несчастные девушки быстро вернулись на Колесо.

Я заметил в толпе троих человек — двух мужчин и женщину, — выкрикивающих приказания, старающихся навести порядок. У всех троих на шее висели желтые шелковые шнурки. Вдруг в грудь женщины вонзилась стрела; пронзительно вскрикнув, она упала.

— Умри, проклятая сука, — крикнула Маран.

Я улыбнулся. Но в толпе были и другие Товиети; держась за спинами других, они пытались успокоить крестьян.

Однако бунтовщики распалялись все больше и больше. Люди слонялись по замку, собирая добычу или круша все, что попадется под руку. Одни слуги погибли, другие благоразумно предпочли присоединиться к восставшим. Взломав запертый сарай, толпа вытащила оттуда приспешников Праэна. Крестьяне, узнав этих людей, буквально разорвали их на части. Надеюсь, смерть этих мерзавцев была медленной и мучительной. Через несколько минут из главного здания выволокли Вакомаги, нашего шерифа. Бедняге очень долго не давали вернуться на Колесо.

Воспользовавшись небольшой передышкой, я провел смотр нашим силам. Времени это заняло немного, и результаты оказались неутешительными. Помимо Амиэль, Маран, Карьяна, Свальбарда и двух улан в башне находились судомойка и лакей, зажигавший свечи. Оба слуги понятия не имели, что такое оружие, так что от них не было никакого толку.

— И что дальше? — спокойно произнесла Маран, вновь показывая, что она истинная Аграмонте.

— У нас есть еда, — сказал я, — и оружие.

— Надолго нам этого хватит?

— Придется расходовать запасы бережно.

— Чего можно ждать от этих негодяев? — спросила Амиэль.

— Скорее всего, они найдут лестницы, — сказал я. — Мы будем стрелять из луков в тех, кто полезет наверх.

— Ну а потом? — настаивала Амиэль.

— Потом они предпримут еще одну попытку, и мы снова их отбросим.

— Но в конечном счете верх одержат они? Подумав, я решил, что лучше быть честным.

— Возможно, — признал я. — Все зависит от того, есть ли до нас кому-нибудь дело. Если про наше существование вспомнят, нам пришлют помощь. А может быть, происходящее увидят с борта проплывающего мимо судна.

Я выглянул в окно, выходящее на реку. Водная гладь оставалась пустынной. Судомойка застонала.

— Пройдет два-три дня, прежде чем кто-то спохватится. Да к тому времени от нас останутся одни обглоданные косточки!

— Я им не дамся, — сказала Маран, поглаживая рукоятку кинжала. — Если дело дойдет до худшего, я отправлюсь на Колесо без посторонней помощи.

— Отлично, — подхватил я. — Мы не доставим мерзавцам этой радости.

Подойдя к Маран, я обнял ее за плечи. Она внутренне напряглась, и я поспешно отдернул руки.

С улицы донеслись громкие крики, и я осторожно выглянул в бойницу. Посреди двора стоял здоровенный верзила.

— Эй, Аграмонте! — крикнул он. — Смотрите, что у нас есть!

Он поднял руку, размахивая чем-то. Маран подошла к бойнице, но я оттолкнул ее назад, так как успел разглядеть, что держал в руке негодяй: мужской член и мошонку.

— Полагаю, теперь граф больше не сможет бесчестить наших женщин, а? — продолжал верзила. — Теперь все будет наоборот. Интересно, скольких мужчин сможет удовлетворить наша сухопарая графиня, прежде чем сойдет с ума? Ну а ее грудастая подружка — та, наверное, сможет принять всех!

Стоявший у соседнего окна Свальбард грубо выругался, и в воздухе просвистел дротик. Верзила попытался увернуться, но он оказался слишком неповоротливым — дротик попал ему в спину и пронзил насквозь. Я мог бы добить негодяя стрелой, но не стал мешать ему мучиться.

— А теперь они пойдут на приступ, — мрачно сказал я.

Но я ошибся. Негодяи пришли с огнем.

Первый пожар, возможно, возник совершенно случайно. Но как только Ирригон загорелся, никто не предпринял попыток бороться с огнем. Смех и злорадные крики только усилились, и я увидел, как бунтовщики бросают в костер все, что подвернется под руку.

Кое-что из этого «всего» еще шевелилось...

Рано или поздно огонь должен был навести кого-то на одну мысль. Так это и произошло. Первым увидел их Свальбард — крестьян, подтаскивающих к воротам замка связки хвороста. Мы перестреляли их из луков, но появились другие, осторожно крадущиеся вдоль стен.

Вскоре мне пришлось устыдиться своего высокомерного отношения к судомойке.

— Я не хочу сгореть заживо! — взвыла служанка и побежала на лестницу.

Подумав, что она хочет найти какое-то укромное местечко, я мысленно пожелал ей удачи. Возможно, когда двери прогорят насквозь и толпа ворвется в башню, бедную женщину не найдут.

Спустившись вниз, судомойка окликнула лакея, и тот неохотно побрел к ней. Через несколько минут слуги снова поднялись к нам. Они притащили с собой огромный котел. В котле что-то кипело и бурлило, и я вспомнил, как в старину осажденные поливали лезущего на стены врага кипящим маслом.

— Они нас поджарят, — весело воскликнула судомойка, — но сначала мы сварим их в кипящем щелоке, в котором я стираю белье!

Подойдя к окну, выходящему на ворота башни, служанка осторожно выглянула на улицу, а затем они с лакеем подняли котел на подоконник и опрокинули. Сгущающиеся сумерки огласилась пронзительными криками, и судомойка просияла от счастья.

— Это их остановит.

Остановило. На какое-то время. Но вскоре мне стало жарко; я почувствовал себя муравьем, на которого жестокий мальчишка направил солнечный луч, сфокусированный увеличительным стеклом. Сначала я унюхал дым, затем увидел его — в очаге, где заготовленные дрова вдруг начали чернеть, обугливаться, источать дым. Потом потянуло дымом откуда-то сверху; загорелись резные деревянные украшения на стенах, деревянные подсвечники и, наконец, балки перекрытий. Судя по всему, бунтовщики разыскали колдуна, и теперь он своим заклинанием обрушился на все деревянное, что было в башне.

Я крикнул улану, дежурившему снизу у двери, чтобы он поднимался к нам, и мы стали выбрасывать деревянную мебель на лестничную клетку.

— Знаете, сэр, — скорчил гримасу Карьян, — я мог бы остаться с полком в Юрее, и тогда ничего этого не произошло бы. По крайней мере со мной.

— Прохвост, ты никогда не теряешь присутствия духа, — заметил я.

Подойдя к Амиэль, я потрепал ее по плечу. Она приняла мои знаки внимания спокойно.

— У нас есть надежда?

— Разумеется, — заверил ее я. — Нет ничего, предопределенного заранее.

Я посмотрел на Маран, но ее глаза оставались холодными, в них не было прощения. Но я все же должен был предпринять последнюю попытку. Я подошел к ней.

— Если случится худшее, — тихим голосом спросил я, — неужели мы отправимся на Колесо врагами?

Маран начала было что-то говорить, но, умолкнув, глубоко вздохнула.

— Нет, Дамастес, — наконец сказала она. — Ты мой муж. Мы умрем вместе. — Помолчав, она закашлялась. Дым становился все гуще. — Быть может, в следующей жизни, когда мы вернемся...

Она осеклась, не договорив. Я подождал, но Маран, молча покачав головой, отвернулась к окну.

Амиэль намочила в воде носовые платки, и мы повязали ими лица.

— Камень не горит, — мой голос прозвучал приглушенно, — а магия колдуна не настолько сильна, чтобы делать огонь из воздуха Мы дождемся, пока прогорит дверь, и, когда негодяи поднимутся наверх, посмотрим, кто кого.

Надеюсь, мои слова показались остальным не такими пустыми, как мне самому.

Но тут мне пришла в голову другая мысль.

— Кто умеет плавать? — спросил я. Разъяснять мой замысел не было необходимости.

Маран плавала как рыба, а солдаты еще лучше, поскольку занятие плаванием входило в обязательную подготовку.

— Ну, я тоже кое-как умею, — сказала Амиэль.

— Не беспокойся, — заверила ее Маран, — я поплыву рядом с тобой.

— И я тоже, — подхватил Свальбард. — Все будет в полном порядке.

— Наверное, я тоже смогу, — сказала судомойка. — Все равно это лучше, чем жариться на огне.

Лакей молча кивнул.

— Отлично, — сказал я. — Маран, поройся в гардеробе, поищи что-нибудь темное. Всем надеть штаны и рубашки. Обувь снять. Как только мы будем готовы, прыгаем в воду. Если считаете, что у вас хватит сил держать оружие, возьмите нож. Но если он будет мешать, немедленно его выбрасывайте. Прыгайте ногами вниз, руки держите над головой. Река у стены замка глубокая, и в воде вы ни на что не наткнетесь.

Вынырнув, сразу же плывите к противоположному берегу. Я прыгну последним и, если что, помогу тому, у кого возникнут какие-то проблемы. Постарайтесь не поднимать много брызг и не привлекать внимания.

Мы торопливо переоделись, стараясь не думать о прыжке с большой высоты и том, что нас может ожидать внизу.

— Лично мне, — сказала Амиэль, — хочется прочесть молитву. Не желаете присоединиться ко мне?

Мы помолились, все, кроме Карьяна и судомойки. Я обращался не только к своим богам, но и к Варуму, богу Воды, и всем тем, кто, я надеялся, меня услышит.

Дым стал удушливым, на лестнице показались языки пламени. Мы кашляли, несмотря на мокрые платки у лица. Выглянув в окно, выходящее на реку, я не увидел внизу ничего подозрительного.

— Пошли! — приказал я.

Двое улан прыгнули первыми и чисто вошли в воду. Вынырнув, они поплыли к противоположному берегу, до которого было не больше ста футов.

Маран, взяв Амиэль за руку, подвела ее к окну.

— Готовы? — спросил я, целуя в губы сначала ее, затем Амиэль.

— Вперед! — отрывисто бросила моя жена, и женщины прыгнули в темноту.

Услышав негромкий крик, я поморщился. Но, по-видимому, кроме меня, его никто не услышал. Потом прыгнула судомойка, а затем Карьян со Свальбардом. В этот момент с лестницы донеслись торжествующие крики, послышался рев пламени. Должно быть, внешняя дверь рухнула, и поток воздуха раздул пожар.

Я сосчитал до трех, дав время всем, кто прыгнул передо мной, вынырнуть, и затем прыгнул сам. Я долго летел, затем погрузился в холодную темноту и поплыл прочь от башни. Зарево над Ирригоном превратило воду в черное зеркало, на поверхности которого качались точки, направляющиеся к противоположному берегу.

Я был уже на середине реки, когда увидел, что из воды на берег выбрался темный силуэт. Я догадался, что это один из солдат. Мы спасены! Но тут послышался крик, и все мои надежды испарились. Из темноты выбежали двое. Сверкнули мечи, и улан, вскрикнув, упал.

— Вниз по течению! — крикнул я.

Мой маленький отряд, услышав меня, повернул от берега назад к стремнине. Оба берега реки озарились пятнами факелов. Я старался плыть так, чтобы над водой была видна только голова. Быстрое течение увлекло меня.

Не знаю, что подумали крестьяне, но по свету факелов можно было догадаться, что они оставались на одном месте, не предпринимая попыток бежать ни вверх, ни вниз по течению реки. Вскоре свет факелов слился с заревом пожара, бушевавшего над Ирригоном. Какое-то время нам вслед летели стрелы, дротики, камни, поднимавшие безобидные всплески.

Приблизительно в полумиле ниже по течению река сузилась. В этом месте был брод. Выбравшись на берег, мы могли бы пойти на восток, держась густых зарослей, и дня через четыре оказаться в безопасности, покинув владения Аграмонте. Я умел хорошо ориентироваться в лесу и смог бы уйти от любых преследователей, в том числе даже от охотников и лесорубов. К тому же с ними можно будет разобраться с помощью ловушек.

Я подумал, что, быть может, сегодня не всем из нас суждено вернуться на Колесо. Делая уверенные гребки, я оглядывался вокруг, ища глазами остальных. Я держался середины реки и наконец увидел два кирпичных островка, построенные у противоположных берегов. Дно между ними было углублено, чтобы дать возможность проходить к этим причалам небольшим судам. Если же кому-то было нужно переправиться через реку, с обеих сторон виднелись штабеля прочных досок, из которых можно было соорудить временные мостки.

По мере того как река сужалась, течение становилось все более быстрым. Повернув к берегу и нащупав дно, я направился к отмели и, когда вода стала доходить только до пояса, всмотрелся в ночную темноту. Увидев качающуюся на волнах голову, я поспешил туда и вытащил на берег судомойку. Бедная женщина совсем обессилела; еще немного — и она пошла бы ко дну. Служанка сказала, что пыталась помочь лакею, но тот, вскрикнув, вдруг начал барахтаться и скрылся под водой, и больше она его не видела. С трудом выбравшись на берег, судомойка рухнула на гальку. Затем подплыли Карьян и Свальбард. Они больше никого не видели.

Услышав всплески и слабые призывы о помощи, я поплыл на звуки.

— Помогите! Помогите!

Это была Маран. Вода накрывала ее с головой, но мне в том месте она не доходила до подбородка. Маран держала обмякшую Амиэль.

— Хвала Танису, — задыхаясь, выдавил я. Ко мне уже спешили Карьян и Свальбард.

Я поискал взглядом второго улана, но никого не увидел. Не знаю, погиб он вместе со своим товарищем или утонул.

Взяв Амиэль на руки, я побрел к берегу следом за своей женой.

— Осторожнее, — сказала Маран. — С ней что-то случилось.

Я обхватил Амиэль рукой, и она сдавленно вскрикнула от боли. Мои пальцы нащупали у нее справа в груди сломанный наконечник стрелы. Мы вынесли Амиэль на берег и уложили в кусты, на покрытую густым слоем мха землю. Расстегнув рубашку, я даже в тусклых сумерках увидел рану с торчащим обломком, из которой медленно сочилась кровь.

— Дамастес, — прошептала Амиэль, — мне больно.

— Все будет хорошо, — постарался я успокоить ее.

— Дамастес, я не хочу умирать.

— Ты будешь жить.

Однако в моем голосе не было уверенности.

— Я не хочу, чтобы мой ребенок умер. Пожалуйста, помоги мне.

— Сэр, я сейчас же тронусь в путь, — предложил Свальбард. — Если повезет, я доберусь до границы ваших земель за два дня. И вернусь с подмогой. А вы двигайтесь не спеша, в основном ночью, и все будет в порядке.

Ничего лучше я предложить все равно не мог.

— Будьте осторожны, сэр, — продолжал он. — Берегите себя.

Впервые за много лет, что я знал Свальбарда, я слышал от него такие слова. Затем, не теряя времени, он скрылся в темноте.

— Амиэль, — прошептала Маран, — я вспомнила, здесь неподалеку живет одна колдунья. В одной из окрестных деревень. Уверена, она не присоединится к этим ублюдкам. Как только рассветет, я пойду за ней.

— Хорошо, — одобрительно произнес я. — Тебя будет сопровождать Карьян.

— А я останусь с несчастной госпожой, — заверила Маран судомойка. — Мы с господином трибуном позаботимся о ней.

У Амиэль задрожали губы.

— Все в порядке, — едва слышно промолвила она. — Я чувствую, что все хотят мне помочь. Теперь я знаю, что не умру. И мой ребенок тоже будет жить, правда, Дамастес?

— Конечно.

— Хорошо, — снова прошептала Амиэль.

Она уронила руку, и я стиснул ее.

— Маран, возьми меня за другую руку, — прошептала Амиэль. Моя жена опустилась на колени рядом с раненой с другой стороны. — Я вас люблю, продолжала Амиэль. — Люблю вас обоих.

— И я тебя люблю, — прошептал я. Маран эхом повторила за мной эти слова.

— А сейчас, наверное, мне лучше поспать, — сказала Амиэль. — Когда я проснусь, надеюсь, колдунья уже будет здесь, и она сделает так, чтобы мне не было больно.

Она закрыла глаза.

Маран начала беззвучно плакать.

— Ну почему проклятые боги допускают такое? — с жаром прошептала она.

Я беспомощно покачал головой: у меня не было ответа на этот вопрос.

Графиня Амиэль Кальведон скончалась за час до рассвета, больше не приходя в сознание.

Языки пламени с ревом взлетали высоко к небу, затянутому мечущимися тучами, заключая в свои объятия бренные останки Амиэль. Рядом трещал второй погребальный костер, расправляясь с тем немногим, что осталось от тела Праэна.

На площадке стояли триста солдат, в боевых доспехах, с оружием наготове. Свальбарду повезло: недалеко от реки он наткнулся на военный патруль. Тотчас же были отправлены гонцы за основными силами. Дождавшись подкрепления, отряд двинулся по дороге вдоль реки и через полтора дня встретился с нами.

Мы возвратились в Ирригон, и солдаты тщательно прочесали окрестности замка. Всех пленных согнали в наспех обнесенный изгородью загон; каждый день приводили все новых и новых. Мне было на них наплевать, я с радостью освободил бы их всех до одного, осыпав каждого золотом, если бы это вернуло нам Амиэль.

Мы с Маран стояли у догорающих погребальных костров. У нас за спиной дымились развалины Ирригона.

— Все кончено, — прошептала моя жена.

— Что? — спросил я.

— Дамастес а'Симабу, — ее голос прозвучал решительно, не дрогнув. — Объявляю, что отныне между нами все кончено. Того, что было, больше нет и никогда не будет.

— Все кончено, — через некоторое время еще раз прошептала она.

Глава 14 ГОВОРИТЬ ОТ ИМЕНИ ИМПЕРАТОРА

Конечно, нас еще ждала процедура официального развода, но Маран сказала правду. Не оставалось никакой надежды спасти наш брак, нашу совместную жизнь. По крайней мере, у меня остались честь и долг солдата. Вернувшись в Никею, я первым делом забрал из особняка на набережной реки те немногие пожитки, что хотел оставить у себя. Я вернулся в Водяной Дворец. Меня посетил посланник Кутулу, сообщивший о том, что Товиети стали как никогда активны, и посоветовавший перебраться в более безопасное место. Одарив его жесткой натянутой улыбкой, я сказал, что приглашаю негодяев еще раз пожаловать ко мне в гости. Посмотрев на меня, на висящие у меня на поясе меч и кинжал, посланник молча откланялся.

Придя к Кутулу, я рассказал ему о случившемся, в том числе о встрече с Праэном и его дружками и последовавшем за этим созданием отрядов смерти.

— Я подозревал, что речь идет не об обычных шайках наемников, собранных землевладельцами, — нахмурился Кутулу. — Но ты предоставил мне первые свидетельства того, что эти шайки подчиняются единому центру. Очень жалею, что ты не посоветовался со мной после визита твоего шурина — прошу прощения, бывшего шурина.

— Я не доносчик.

Склонив голову набок, Кутулу промолчал.

— А что насчет «конченых людей»? — спросил я. — Теперь у нас есть доказательства того, что ими заправляют Товиети.

— За последний месяц я уже не раз получал подтверждения этой информации, — сказал главный тайный агент. — Во многих районах империи происходят беспорядки, разумеется, с виду спонтанные.

— Но это же очень серьезная проблема.

Я молчал, ожидая ответа. Наконец Кутулу поморщился.

— Всем надо платить, — сказал он. — Даже соглядатаям и убийцам. Быть может, им-то как раз в первую очередь, потому что лучше всего они трудятся за золото.

Но теперь всякое финансирование расследования деятельности Товиети прекращено. Все деньги, получаемые секретной службой, уходят на активный сбор сведений о Майсире. Все до последнего гроша.

— Согласно приказу императора, — нахмурился я.

— Разумеется, — подтвердил Кутулу, и в его глазах сверкнула бессильная ярость.

Я пытался делать вид, что в моей жизни никогда не существовало Маран и мы с ней не были женаты, поэтому избегал появляться в никейском высшем свете, где мог бы встретить ее или ее знакомых. До меня доходили слухи о том, что Маран говорит, что делает, но я старался не обращать на это внимания, хотя меня так и тянуло узнать, как она живет. Хвала Ирису, Джаен и Вахану, не было никаких сведений о том, что она завела себе любовника. В противном случае я вряд ли смог бы совладать с собой.

Но сейчас меня интересовало только одно: армия, в первую очередь молодой гвардейский корпус. Я часто поднимался вверх по реке к Амуру, чтобы лично наблюдать за ходом подготовки. Кроме того, у меня была масса работы с бумагами, в том числе анализ донесений нашей разведки, действующей в Майсире.

Теперь мы с императором встречались гораздо чаще. Тенедос ни разу не заводил разговора о моем разводе, за что я ему был очень признателен. Два-три раза я ловил на себе его сочувствующий взгляд, но этим все и ограничивалось.

Как-то незаметно прошел Сезон Пробуждения, и наступил Сезон Жары. Я пытался убедить себя, что моя душевная рана затягивается, но стоило кому-нибудь случайно упомянуть при мне имя Маран, или я случайно натыкался в информационном листке на рассказ о планах графини Аграмонте на предстоящий светский сезон — и едва затянувшийся шрам снова начинал кровоточить. Маран не вернулась к своей прежней жизни, когда она презирала беспечно порхающих светских мотыльков, всецело отдавая себя наукам и искусству. Сейчас ни одно придворное событие или бал не обходились без графини, ее поклонников, описания последнего, необыкновенного платья и так далее.

Я сознавал, что лишь время залечит боль.

Как только стало известно о том, что Дамастес Прекрасный снова свободен, мне стали поступать всевозможные предложения — как тонкие намеки, так и весьма откровенные признания.

Еще отвратительнее были недвусмысленные заявления отцов и братьев, готовых на все ради того, чтобы породниться с такой высокопоставленной персоной — или через законный брак, или менее официальным путем. Я оставался непреклонен. У меня не было никаких желаний, никаких стремлений на этот счет. Мои чувства сгорели вместе с Ирригоном, умерли вместе с Амиэль, зачахли, когда от меня ушла Маран.

Плохие новости принес в Ренан маленький, дружелюбно настроенный майсирец. Он был одним из агентов Кутулу и действовал под прикрытием мелкой торговли, в основном контрабандным спиртным. Это позволяло ему путешествовать по стране, переходя от одного армейского гарнизона к другому. Его открытие было настолько важным, что он рискнул лично отправиться через границу по смертельно опасному Сулемскому ущелью, не полагаясь на курьеров.

Король Байран призвал три «класса», то есть возрастные группы, служить полный срок в армии — такого на нашей памяти не случалось по крайней мере лет тридцать. Кроме того, нынешним военным было предписано вместо увольнения в запас оставаться на службе. Для мобилизации армии могла быть только одна причина — у королевства имелся лишь один потенциальный враг.

Через день поступили новые, еще более тревожные сведения. На этот раз их прислало наше посольство в Джарре. Король Байран созвал на совещание в столицу всех наиболее могущественных чародеев Майсира. Самым зловещим было то, что цель совещания была провозглашена государственной тайной.

Я приказал Петре ускорить подготовку гвардейских частей. Теперь занятия должны были проходить непрерывно; отменялись все отпуска и увольнения. Кроме того, вербовщики стали набирать новых рекрутов, завлекая их более щедрыми обещаниями.

Война надвигалась все ближе.

Однажды всю ночь в небе барабанной дробью гремела гроза, словно конница небожителей проносилась над землей парадным строем. Засверкали молнии, сначала отдаленными зарницами, затем сплошным заревом, не уютным белым свечением, а красными, зелеными, багряными сполохами, каких никто никогда не видел. Надвигалась страшная гроза, но в ту долгую ночь на землю не упало ни капли дождя.

Через день после этого, около полуночи, меня срочно вызвали во дворец к императору. Я уже давно обнаружил, что заснуть гораздо легче, если предварительно уработаться до изнеможения, поэтому прибывший гонец застал меня за письменным столом. Надев портупею с мечом и шлем, я галопом поскакал во дворец, без труда оторвавшись на Лукане от своего эскорта.

Император Тенедос выглядел так, словно он вел долгую борьбу с демонами. Судя по всему, в последнее время спал он очень мало и во сне ему являлась не действительность, а царство зла.

— Дамастес, эта встреча должна навсегда остаться в строжайшей тайне, — без обиняков начал император.

— Как прикажете, ваше величество.

— Повторяю, навсегда, что бы ни случилось. Я почувствовал раздражение.

— Мой государь, если мое слово недостаточно крепкое, разве будет лучше, если я повторю его дважды?

Тенедос вспыхнул, но тотчас же взял себя в руки.

— Ты прав. Приношу свои извинения.

Даже сейчас, после всего того, что случилось, после предательств и измен мне все равно очень трудно продолжать, нарушая данное слово. Но я обязан это сделать.

Император принялся расхаживать взад и вперед, прижимая руку к сердцу, словно произнося клятву.

— Гроза прошлой ночью была результатом моей магии, — начал он. — Я не стану... я не могу... я не скажу тебе, кого или что я призвал на помощь. Я пытался проникнуть в будущее, получить хоть какой-то намек на то, какая судьба уготована Нумантии. Как правило, ничего хорошего такие попытки не дают. Демоны... или боги... обладающие способностью заглянуть за пределы настоящего, не слишком радуются, когда их донимают просьбами такие ничтожества, как мы.

Естественно, будущее не является высеченным в камне. Все может измениться за одно мгновение, вследствие самых малозначительных событий. Например, ребенок, направляющийся за покупками на рынок, изберет другой путь и вместо того, чтобы увидеть какое-то чудо, которое распалит его любопытство, что в конечном счете сделает из этого ребенка великого мага, не увидит ничего, кроме пыльной дороги и пустых, скучных людей, и, когда вырастет, станет всего лишь одним из них.

Я терпеливо ждал, понимая, что император пытается собраться с духом. Словно прочтя мои мысли, Тенедос пристально посмотрел на меня.

— Отлично, — сказал он. — Перехожу прямо к делу. Мы не должны начинать войну с Майсиром.

— Ваше величество? — изумленно ахнул я.

— Мы оба считали, что это предначертано судьбой, что у нашего народа нет иного пути, — сказал Тенедос. — Но если мы объявим Майсиру войну, Нумантия обречена. Майсир безжалостно расправится с нами. Вот что ответили мне демоны, духи — все те, у кого я просил совета.

Нам по-прежнему предопределено столкнуться с Майсиром, потому что в этом мире может быть только одна великая держава. Но мы не должны воевать с нашим южным соседом по крайней мере еще пять лет, пока наше государство не окрепнет и наша армия не станет могучей и непобедимой.

— Ваше величество, вы позволите говорить откровенно? — спросил я.

— Разумеется.

— Все было бы гораздо проще, если бы вы узнали это еще тогда, когда король Байран прислал ответ на ваше первое послание — он извинялся за инцидент с уничтожением эскадрона 20-го Кавалерийского полка.

— Знаю, — сказал Тенедос, сдерживая внутреннюю ярость. — Я перешагнул дозволенные рамки. Толку от этого не больше, чем от скорби по поводу совершенных в прошлом ошибок. Сейчас вопрос стоит так: что делать дальше? Как нам себя вести, чтобы выиграть время?

— Король Байран предложил устроить личную встречу двух монархов, — после некоторого раздумья сказал я. — Быть может, следует напомнить ему об этом? Или вам стоит сначала отправиться в Ренан, а затем обратиться к Байрану, приглашая его на совещание?

— На это я пойти не могу, — резко ответил император. — Создастся впечатление, что я о чем-то упрашиваю Майсир. Байран сразу же увидит нашу слабость и без промедления нанесет удар. Впрочем, поправлюсь: я не могу идти на это, предварительно не прощупав почву. Вот для чего ты мне и нужен. Дамастес, с тех пор как мы вместе, я уже не раз посылал тебя выполнять самые необычные поручения. Сейчас предстоит наиболее опасное из них.

— Неужели что-нибудь может быть хуже приказа проникнуть в замок Чардин Шера с волшебным снадобьем и куском мела? — усмехнулся я. — В тот раз у меня не было никаких шансов остаться живым.

— Может, — сказал Тенедос. — Это поручение гораздо хуже. Потому что сейчас я прошу тебя выполнить задачу, не имеющую никакого отношения к навыкам и искусству солдата. Я хочу, чтобы ты отправился ко двору короля Байрана в качестве моего полномочного посланника.

— Мой государь, я же не дипломат!

— Именно поэтому я посылаю тебя. У меня есть не меньше полусотни говорунов, способных за час убедить тебя, что ты никакой не Дамастес а'Симабу, а горный козел. И у короля Байрана предостаточно таких же гладкоречивых политиков. Но если в Джарру отправишься ты, Байран поймет всю серьезность моих намерений. Если его самый знаменитый военачальник прибыл ко мне с переговорами о мире, я обязательно бы его выслушал.

Я задумался. Тенедос был прав.

— Но что я скажу, что смогу предложить?

— В твоей власти делать все, что ты посчитаешь нужным, для предотвращения войны. Иди на любые уступки. Если придется, уступи Майсиру часть или даже все Спорные Земли. Если король Байран вспомнит о давнишних притязаниях Майсира на часть Юрея — пусть получит его. Дамастес, иди на всё! Мы должны любой ценой сохранить мир, не допустить развязывания войны.

— Мне понравилось твое предложение насчет Ренана! — взволнованно продолжил Тенедос. — Как только переговоры будут завершены и забрезжит надежда на мир, скажи королю Байрану, что я встречусь с ним в Ренане... или даже за границей Нумантии, на территории Майсира, если мне будут даны гарантии безопасности.

Дамастес, отправляйся в Джарру и принеси мне мир. Я прошу нет, приказываю тебе выполнить самую важную задачу, с которой столкнулась Нумантия с тех пор, как я взошел на престол.

Взгляд императора жег меня насквозь; я прочел в нем искренность.

— Хорошо, ваше величество. Я поеду в Майсир... и сделаю все, что в моих силах.

Тенедос как-то весь обмяк.

— Хвала Сайонджи, — прошептал он. — Ты только что спас наше государство.

Но как, черт побери, мне добраться до Джарры? Единственная известная мне дорога проходила через Сулемское ущелье, мимо столицы Кейта Сайаны, а затем через границу в Майсир — именно там пролегал караванный путь в Джарру.

Но в Сайане, столице Кейта, до сих пор сидел на троне ахим Бейбер Фергана. Услышав обо мне, он прикажет всем солдатам своего королевства обнажить мечи, а всем колдунам-джакам в горах твердить заклинания, призванные поразить меня молнией.

Я никак не мог выбрать наиболее безопасный и быстрый способ путешествия — взять в качестве эскорта целый кавалерийский полк, скорее всего Юрейских Улан, или же двигаться без сопровождения, инкогнито, как я уже не раз делал в прошлом.

Я приказал принести мне карты, что было большой ошибкой. Не успел я посидеть над ними и двух часов, как ко мне пришел гость. Трибун Йонг, настоявший на том, чтобы я принял его без промедления. Торопливо прикрыв карты, я бросил сверху первую попавшуюся папку с документами. Войдя в комнату, Йонг кивнул и сразу же прошел к столу с картами.

— Симабуанец, ты считаешь себя очень умным? — криво усмехнулся он.

Я недоуменно молчал.

— Как ты собираешься пересечь Кейт? — продолжал Йонг.

— Проклятие, как ты узнал? — с трудом выдавил я.

— Хоть ты и произведен в трибуны, ты все равно остался дураком, — ухмыльнулся Йонг. — Ты забыл, что я уроженец Кейта. Я служу Нумантии — в настоящий момент, — но родом я из Кейта. Я знаю все, что можно знать о моей стране и о том, кто ею интересуется. Когда мне случайно становится известно, что первый трибун, генерал армии, запрашивает карты Сулемского ущелья и караванного пути от Сайаны к майсирской границе, что, по-твоему, я должен подумать?

— Йонг, в хитрости тебе нет равных.

— Ха! — ответил мой гость. — Но из того, что ты, варвар, не научился пить огненную воду, еще не следует, что ты не можешь быть радушным хозяином.

— Третий шкаф от окна, — сказал я. — Там и стаканы.

Перебрав бутылки, Йонг остановился на одной из них и, сорвав восковую печать, вытащил зубами пробку и выплюнул ее на пол.

— Я так понимаю, ты собираешься выпить ее в одиночку.

— Естественно, — улыбнулся он. — Чем еще ты сможешь расплатиться с человеком, который собирается спасти тебе жизнь? — Налив себе стакан, Йонг осушил его залпом и удовлетворенно крякнул. — Хорошо. Помои тройной очистки. Этой мочой можно очищать мечи от ржавчины. — Он снова наполнил стакан. — Бедняжка, — промурлыкал Йонг, подходя к столу и снимая с карт покрывало. — Пытаешься решить, как пересечь мою родину, — на цыпочках или с развернутыми знаменами под бой барабанов, да?

— Ну, не дают мне иметь свои маленькие тайны! — пожаловался я.

— Куда тебе с такой тупой, покорной рожей! Я считаю оба плана чистейшим козьим дерьмом, — сказал он. — Если ты пойдешь с солдатами, тебе придется взять всю нумантийскую армию, черт возьми, в противном случае ахим Бейбер Фергана будет охотиться на тебя. Я прекрасно его понимаю, потому что я научил себя мыслить, как мыслит свинья. Как мыслит умная свинья, вроде Ферганы, а? Твой старый знакомый костьми ляжет, чтобы посадить тебя в железную клетку на окраине Сайаны и наблюдать за тем, как ты будешь там гнить заживо.

— Итак, первый план глуп, — закончил Йонг. — Ха! — Он выпил. — Правда, второй еще глупее. Ты вспомнил, как мы забрались в пещеру к этому чертову демону Тхаку и перебили всех его Товиети. И сейчас ты собираешься нарядиться сельским дурачком и в таком виде пересечь весь Кейт, да?

Я угрюмо кивнул.

— Ха! — снова с чувством воскликнул Йонг, презрительно смахивая карты на пол. — А теперь слушай, симабуанец, что ты будешь делать. Ты пересечешь границу, но в Кейт ты даже ногой не ступишь.

— Я полечу по воздуху, — усмехнулся я.

— Нет. Ты отправишься туда, где у горных баранов от страха кружится голова. Ты поднимешься над облаками и сможешь мочиться на них, но твоя моча будет замерзать, не достигая земли. Я, Йонг, знаю другой путь. Тайную тропу, которая доставит тебя прямо в самое сердце Майсира.

Его лицо озарилось злорадным торжеством.

— Ну а теперь я могу оставить себе эту бутылку?

Солнце взошло меньше часа назад, и набережные были пусты. Остановив своего коня, я оглянулся на пятиэтажное здание, бывшее моим домом.

На верхнем этаже, в окне за балконом, в той комнате, где была наша спальня, едва заметно шелохнулась занавеска.

Мне показалось, я увидел за ней чей-то силуэт.

Утренний ветерок снова колыхнул занавеску и утих. Наступила полная тишина. Никто так и не вышел на балкон.

Подождав, я тронул коня. Тот, фыркнув, медленно застучал копытами по мостовой. Я ни разу не оглянулся.

Час спустя я уже был на корабле, поднимавшемся по реке к майсирской границе.

Глава 15 ТРОПА КОНТРАБАНДИСТОВ

Канан быстро поднялся по реке к Ренану. Опередив нас, туда уже отправились зашифрованные гелиограммы; дальше в Джарру известие о моем прибытии понесут гонцы, так что в условленном месте меня встретят негареты, майсирская пограничная стража.

Я взял с собой пять человек. Моим помощником и командиром отряда был назначен капитан Ласта. Я подумывал о том, чтобы взять провидицу Синаит, но Тенедос сказал, что это будет нарушением протокола. Сейчас, оглядываясь назад, я ломаю голову, сказал император правду или же им двигали иные побуждения.

Из чистого злорадства я произвел Карьяна в проводники, однако меня ждало разочарование. Верный ординарец лишь смерил меня презрительным взглядом и, пробормотав что-то насчет того, что всему придет свой срок, отправился в казарму собирать вещи. Кроме того, со мной отправились в путь сержант Свальбард, угрюмый верзила; лучник Курти, еще один улан, к чьему мастерству я относился с огромным уважением; и рядовой Маных, чье умение обращаться с луком я помнил еще по Каллио. К огромному изумлению Маныха, я произвел его в сержанты. Впрочем, осознав, что он все равно остался «нижним чином», Маных пожаловался на это Карьяну.

Тот усмехнулся.

— Поскольку ты среди нас все равно младший по званию, нам не придется долго выбирать, кого отправить за дровами, когда объявят привал. Ну а почему тебе дали очередной чин — скоро ты сам все поймешь. Мой господин хоронит всех тех, кому вешает лычки. И не только их. Ничего, твоя вдова будет получать большую пенсию. Мой господин — человек очень добрый.

Прежде чем Карьян заметил, что я случайно подслушал его монолог, я бесшумно удалился.

Нам предстояло взять в Ренане лошадей и отправиться на юг, а затем на запад, пересечь Спорные Земли к западу нагорья Урши и выйти на тайную тропу Йонга.

Мы с Йонгом провели вместе четыре дня, снова и снова повторяя в мельчайших подробностях этот путь, используя не только довольно приблизительные карты нагорья, но и весьма точные, хотя и своеобразные указания Йонга: «Свернешь с тропы, когда дойдешь до третьей излучины ручья. У этой излучины растет высокое дерево; влево у него торчит ветка, почти такая же толстая, как ствол. Ты без труда узнаешь это дерево, потому что на ветке сохранились остатки веревки. Когда-то я повесил на ней своего давнишнего приятеля за нечистоплотность в делах. Быть может, под деревом еще валяются его кости, если только их не растаскали шакалы».

Йонг очень неохотно поделился со мной секретами этой тропы. Он собирался сам отправиться с нами, утверждая, что жители равнин ни за что не смогут найти начало тропы, не говоря уж о том, чтобы не потерять ее в горах. Я ответил ему решительным и категоричным отказом; Йонг спорил, убеждал, угрожал, даже умолял. Но я твердо стоял на своем. Уж он-то должен был понимать, что я ни за что не позволю трибуну, тем более предводителю всех разведчиков и диверсантов империи отправиться со мной в неизвестность — каким бы важным ни считал император мое поручение.

Наконец Йонг, сверкнув глазами, кивнул.

— Нумантиец, я услышал твой приказ. Хорошо.

Я решил, что разговор на эту тему окончен. Увы, я плохо знал Йонга.

После отплытия из Никеи я двое суток не выходил из своей каюты, так как мне предстояло изучить и подписать около трех пудов всевозможных документов. Но всему приходит конец. Когда у меня не осталось ничего, напоминающего о Никее, письменном столе и бумагах, я поднялся на палубу. Моросил мелкий, нудный дождик. Ощутив лицом влагу, я почувствовал, как вода омыла мое тело, мысли, душу.

«Канан» до сих пор не вышел из дельты Латаны, и порой берега сходились почти вплотную, хотя выкопанный судоходный канал был достаточно глубок. Я разглядывал пеструю водоплавающую птицу, восхищаясь ее ярким оперением, и совершенно не обращал внимания на моряка, стоящего поблизости спиной ко мне.

— Этой птице повезло, симабуанец. Если бы ты встретил ее на берегу, имея лук и стрелы, ее перья украсили бы одну из твоих шляп.

Разумеется, это был Йонг.

Я начал было задавать вопросы, но вовремя опомнился. Это лишь усилит злорадство уроженца Кейта. Вспомнив те дни, когда я муштровал новобранцев на плацу, я придал лицу гневное выражение.

— Трибун Йонг, как ты посмел нарушить мой приказ!

— Посмел, — ухмыльнулся Йонг.

— Я могу приказать взять тебя под арест и доставить обратно в Никею закованным в цепи.

— Ты можешь попробовать, — зловещим голосом подтвердил Йонг. — А можешь смириться со случившимся и угостить меня выпивкой.

Наконец-то я смог с ним расквитаться.

— На борту нет ни капли спиртного, — сказал я. — Поскольку я алкоголь не употребляю и мы выполняем приказ императора, я особо ук