Шардик (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Ричард Адамс Шардик

Моей бывшей подопечной АЛИСЕ ПИНТО с любовью посвящается

От автора

Вот, я посылаю Ангела Моего…
Но кто выдержит день Его пришествия
И кто устоит, когда Он явится?
Ибо Он — как огонь расплавляющий.
Книга пророка Малахии, глава 3

Суеверие и случай суть проявления Божьей воли.

К. Г. Юнг

После успеха «Обитателей холмов» передо мной открылось широкое поле для литературного творчества. По правде говоря, для своей следующей книги я мог выбрать абсолютно любую тему. Как-то сама собой пришла идея изобразить персонаж, подобный герою античной трагедии, который приносит обществу великое благо, но расплачивается за свои достижения жестокими личными страданиями. Я стал продумывать трагический событийный фон для моей истории, масштабный и бурный. Постепенно в воображении возникла картина огромного леса, охваченного губительным пожаром, и панического бегства лесных обитателей. Я понял, что это станет отправной точкой моей истории, и однажды ночью, когда я лежал без сна, мысленно представляя животных, убегающих от ужасного, неистового огня, мне вдруг явился образ гигантского медведя, объятого пламенем, который прыгает в реку, поскольку больше спасения искать негде.

Но как он потом выбрался из реки? Не мог же он долго оставаться в воде, еле живой. Внутренним взором я увидел, как зверь выкарабкивается на остров ниже по течению и бессильно падает в какой-то лощине, откуда у него уже не хватает сил выбраться. И вот медведь лежит там, страшно израненный, при последнем издыхании, пока его случайно не обнаруживает охотник Кельдерек.

Кельдерек человек необычный, единственный в своем роде. Хотя и будучи членом большого племени, он вырос в одиночестве и всячески сторонится участия в племенной жизни. Он ведет замкнутое существование, зарабатывает на хлеб одиноким охотничьим промыслом и достаточно искушен в своем ремесле, чтобы всегда возвращаться из леса с добычей — убитыми животными, чьи туши и шкуры можно продать.

Здесь мои мысли потекли по другому руслу. Мне представилось общество, в котором такой охотник жил. В далеком прошлом некая религия сложилась вокруг образа жуткого гигантского медведя, внушающего одновременно страх и благоговение, и среди всего прочего религия эта говорила, что божественный медведь однажды умрет, но в неопределенном будущем непременно возродится. Детей сызмала учили молиться о Благой ночи, когда медведь вернется на землю.

В ходе одной из своих одиноких вылазок в чащу Кельдерек случайно натыкается на медведя, реального медведя, который, весь в ранах и ожогах, лежит в ложбине на острове, куда его пригнал лесной пожар. Зверь совсем плох, явно при смерти, и внезапно Кельдерек, исполнившись благоговейного страха и трепета, ясно понимает, что перед ним, не иначе, новое воплощение божественного медведя, Шардика. Он делает все возможное, чтобы спасти зверю жизнь, и преуспевает в своих стараниях. Медведь начинает выздоравливать, и Кельдерек неотступно следует за ним на безопасном расстоянии, когда Шардик медленно бредет через остров.

Затем воображение подсказало мне, что на острове обитает группа или племя людей, страшащихся появления медведя. У дальней оконечности острова находится поперечная отмель, своего рода брод, по которому можно перебраться на Большую землю с другой стороны реки. Медведь переходит через реку, и Кельдерек тоже, за ним следом. Такое вот начало истории я придумал, а потом остановился и дал волю своей фантазии.

В «Шардике» исследуются феномены религиозного подъема и самой веры. Затронутые в романе темы сегодня так же насущны, как и всегда: власть, политика, коррупция и природа религиозного поклонения. Сюжетные идеи не являлись сами собой, легко и просто: мне приходилось усердно их выискивать. Источниками служили мои сны, мое воображение и огромное количество литературы, взахлеб прочитанной. На написание романа у меня ушло почти три года — тогда я еще состоял на государственной службе и часто писал после рабочего дня и ужина, порой засиживаясь до полуночи.

«Шардика» нужно было извлечь из себя, вырыть, выкопать часть за частью, но только тяжелым трудом и творческими муками. Бывало, я целыми неделями не писал ни строчки, занятый неотложными служебными делами. Вдобавок ко всему к нашей семье тогда присоединился ребенок, находившийся под опекой суда: проблемная тринадцатилетняя девочка, которой пришлось уделять столько же внимания, как и нашим собственным детям.

Труднее всего писалось о муках Кельдерека в его одиноких блужданиях и о страшном одиночестве, одолевавшем моего героя до встречи с Мелатисой. Ибо грубая мужская сила легко поддается описанию — вот почему мы видим столько насилия в современной литературе. Однако, дабы читатель не подумал, будто я сильно напрягал воображение, измышляя зверства работорговца Геншеда, сразу скажу, что о подобных проявлениях жестокости я знаю не только понаслышке, но и по собственному опыту. Еще сложнее писать о моментах нравственного выбора. Ведь Кельдерек долго не понимал, какие ценности следует отстаивать и к чему надо стремиться. В «Шардике» изложены мои моральные принципы, и выразить их на бумаге было ох как непросто. Но наконец настал момент, когда история завершилась и нуждалась теперь лишь в редакторской обработке. Именно тогда я принял решение посвятить свою жизнь литературе и уволился с государственной службы.

В этом издании книги история о Шардике рассказывается во второй раз. Могу только сказать, что я не счел необходимым вносить какие-либо изменения в первоначальный текст, и надеюсь, многие читатели теперь откроют для себя Шардика. Для меня он навсегда останется великим антропоморфным героем Ортельги.

Роман как жанр имеет определенные особенности. Во-первых, в любом романе должна рассказываться история с началом, серединой и концом. Во-вторых, в нем обязательно должен быть положительный герой или героиня, а также главный злодей, впрочем зло может воплощаться и не в человеке, а в некой отвратительной ситуации, которую необходимо исправить. «Шардик» отвечает всем этим требованиям. Я считаю «Шардика» самым удачным своим произведением, потому что, согласно приведенному выше определению, это лучший из написанных мной романов.

Ричард Адамс 2 июня 2014 г.

ЧАСТЬ I. Ортельга

1. Огонь

Даже в сухую жару последних дней лета большой лес никогда не безмолвствовал. По земле — мягкой голой почве, хворосту и валежнику, пепельно-черным гнилым листьям — текли непрерывные потоки звуков. Как неумолчно гудит пламя костра, потрескивая свилеватыми поленьями и постреливая угольками, так при мерклом свете дня на лесной подстилке не стихали шумы и шорохи, легкие вздохи ветра, быстрое шуршание грызунов, змей, ящериц, а нет-нет да и слышалась мягкая поступь какого-то животного покрупнее. Выше, в сумеречной зелени ползучих растений и древесных ветвей, находилось иное царство, населенное мартышками и ленивцами, хищными пауками и бесчисленными птицами — существами, всю свою жизнь проводящими высоко над землей. Здесь звуки были громче и резче: щебет, внезапные квохтанья и пронзительные крики, гулкие дробные перестуки, колокольчатые трели и шелест потревоженной листвы. Еще выше, в самых верхних ярусах, где солнце озаряло поверхность леса, подобную сплошной пелене зеленых облаков, шумливый полумрак сменялся безмолвным сиянием, в котором огромные бабочки порхали среди тонких веток в полном одиночестве и ничей глаз не восхищался великолепием радужных крыльев, ничье ухо не улавливало мельчайших шорохов, ими производимых.

Обитатели лесной подстилки — словно уродливые слепые рыбы океанских глубин — населяли, того сами не ведая, низший ярус мира, простиравшегося вверх от ровного сумрака без теней к однородному ослепительному свету. Ползающие или бегающие своими укромными путями, они редко удалялись за пределы своего жизненного пространства и почти никогда не видели солнце или луну. Заросли колючего кустарника, лабиринт подземных ходов среди древесных корней, усыпанный валунами и камнями склон — вот, собственно, и все, что знали насельники подобных мест о земле, на которой они жили и умирали. Рожденные там, они какое-то время продолжали существование, досконально познавая каждый вершок своей территории. Время от времени кто-то из них выходил за ее границы — в погоне за добычей, в поисках корма или, реже, под воздействием некой неведомой силы извне привычного мира.

Воздух между деревьями почти не двигался. От жары он загустел так, что крылатые насекомые оцепенело сидели на листьях, под которыми таились богомолы и пауки, слишком сонные, чтобы собраться с силами и накинуться на жертву. Вдоль подножия красноватого скального выхода пробежал дикобраз, треща иглами и взрывая когтями землю. Он разворошил крохотное укрытие из веточек, и какое-то тощее круглоухое существо, лупоглазое и тонконогое, метнулось прочь по камням. Не обратив на него внимания, дикобраз уже приготовился сожрать жуков, снующих среди разметанных веток, но внезапно остановился, вскинул голову и прислушался. Пока он стоял неподвижно, похожий на мангуста бурый зверек стремительно прошмыгнул через кусты и исчез в норе. Немного поодаль сердито загомонили птицы.

В следующий миг дикобраз тоже ринулся прочь. Он почувствовал не только страх других животных, находящихся поблизости, но и нечто более существенное: сотрясение, вибрацию лесной подстилки. Где-то неподалеку по лесу шел кто-то невообразимо тяжелый, и земля гудела как барабан под грузными шагами. Вибрация почвы все усиливалась, и вскоре даже человеческое ухо сумело бы различить звуки медленного, неуклюжего движения в сумраке. По устланному сухой листвой склону скатился камень, громко затрещал подлесок, а чуть погодя на откосе за красной скалой задрожала сплошная масса ветвей и лиан. Одно молодое деревце вдруг нагнулось вперед, с резким хрустом сломалось, повалилось на землю и еще несколько секунд мелко подпрыгивало на упругих ветках, как будто не только звук падения, но и само движение породило эхо, постепенно затухающее в пустынном полумраке.

В образовавшейся бреши, едва видной средь спутанных ползучих стеблей, густой листвы и сломанных цветов, появился наводящий ужас зверь, чудовищный даже по меркам такого дикого дремучего леса. Громадный, просто исполинских размеров: в два с половиной человеческих роста, когда поднялся на дыбы. Серповидные когти на косматых лапах — с палец толщиной, и на них болтались клочья папоротниковых листьев и ошметки коры. Разверзлась дымящаяся пасть, обнажив частокол острых белых зубов. Мохнатая морда вытянулась вперед, принюхиваясь, а налитые кровью глаза подслеповато всмотрелись в незнакомую местность внизу. Несколько долгих мгновений зверь стоял на задних лапах, тяжело дыша и утробно порыкивая, а потом неуклюже опустился на все четыре, вломился в подлесок, скрежеща по камням длинными изогнутыми когтями — они не втягивались, — и, круша кусты, двинулся вниз по склону к красной скале. Это был медведь — медведь, каких земля не видела вот уже добрую тысячу лет: сильнее носорога и весом с десяток здоровенных мужиков. Достигнув прогалины у скалы, он остановился, тревожно повертел головой, потом снова встал на дыбы и издал низкий, отрывистый рык. Медведь был испуган.

Этот могучий сокрушитель деревьев — и вдруг испуган? Чего он может бояться? Дикобраз, забившийся в неглубокую нору под скалой, с недоумением ощутил страх огромного зверя. Что заставило его пуститься в путь по незнакомому краю, через глухой лес, чужой для него? Со стороны, откуда пришел медведь, потянуло странным запахом — едким мускусным запахом страха.

Стайка желтых гиббонов, перехватывая ветки длинными руками и широко раскачиваясь, с воем и воплями пронеслась по деревьям. Потом из подлеска выскочили две виверры, пробежали рядом с медведем, даже не взглянув на него, и исчезли так же быстро, как появились. Дохнул странный, ненатуральный ветер, шевельнув густую листву наверху откоса, и из нее с разноголосым встревоженным гомоном выпорхнули птицы — попугаи, бородатки, разноцветные зяблики, лазурные и зеленые танагры-медососы, галки и лесные зимородки. Мимо проковылял армадил, явно раненный; промчался пекари, стремительно проскользила длинная изумрудная змея. Дикобраз выбрался из норы, почти у самых медвежьих лап, и пустился наутек. Но медведь продолжал стоять на дыбах, возвышаясь над плоской скалой, и неуверенно принюхиваться. Потом усилившийся ветер принес звук, источник которого, казалось, тянулся через весь лес, от края до края. Звук, похожий на шум сухого водопада или дыхание великана. Звук, порождающий запах страха.

Постепенно он усилился до рева, и количество животных, убегающих от него, стало бессчетным. Многие совсем уже выбились из сил, но все равно тащились вперед, с раззявленной оскаленной пастью и остекленелыми, ничего не видящими глазами. Тех, кто падал, затаптывали насмерть. Из подлеска поплыли тонкие струйки зеленого дыма, а чуть погодя там и сям на сизоватых листьях размером с человеческую ладонь запрыгали блики яркого света, какой никогда прежде не пронизывал лесную полумглу. Воздух раскалялся все сильнее, и вскоре ни одного живого существа — ни ящерки, ни мошки — не осталось на прогалине у скалы. А потом наконец появился гость, еще более ужасный, чем гигантский медведь. Длинный язык пламени выстрелил из-за завесы лиан, исчез, снова выстрелил и быстро замелькал туда-сюда, точно змеиное жало. Ярко заполыхали сухие зубчатые листья на кусте зельтазла, отбрасывая зловещее зарево на пелену дыма, что теперь заволакивал прогалину как туман. Мгновением позже огненный клинок рассек снизу доверху стену листвы на откосе, и тотчас же огонь побежал по стволу молодого дерева, поваленного медведем. В считаные секунды этот уголок леса — со всеми чертами и свойствами, делавшими его единственным и неповторимым для обоняния, осязания и зрения, — был навсегда уничтожен. Громадное мертвое дерево, последние полгода опиравшееся на другое, поменьше, рухнуло, охваченное пламенем, на красную скалу, расчертив ее черными полосами на манер тигровой шкуры. В свой черед загорелась и поляна, как горел на протяжении многих лиг большой лес, чтобы принести огонь в такую даль. А когда она перестала гореть, фронт пожара уже находился от нее в миле по ветру и продолжал двигаться дальше.

2. Река

Исполинский медведь неуверенно брел через лес, часто останавливаясь, чтобы обследовать свирепым взглядом незнакомое окружение, и переходя на грузную шаркающую рысцу всякий раз, когда его опять настигал мерзкий запах горящих лиан и гул приближающегося огня. Страх и растерянность порождали в нем угрюмую злость. Со вчерашнего вечера он безостановочно шел, гонимый опасностью, но все никак не мог от нее скрыться. Еще никогда прежде ему не приходилось обращаться в бегство, и вот уже много лет ни одно живое существо не осмеливалось противостоять ему. А сейчас, с чувством сердитого стыда, он брел и брел вперед, спотыкаясь о невидимые во мраке древесные корни, томимый жаждой и готовый при первой же благоприятной возможности повернуться и вступить в схватку с этим грозно сверкающим врагом, не ведающим страха и удержу. Один раз, на дальнем краю болотца, медведь решительно остановился, введенный в заблуждение минутной заминкой в наступательном движении противника, и только чудом спасся от огня, вдруг стремительно выбежавшего с обеих сторон и едва не взявшего его в кольцо. Один раз, в приступе безумия, он и впрямь бросился вспять и яростно бил пламя, пока на опаленных подушках лап не вздулись полоски ожогов. Даже тогда он отступил не сразу, но какое-то время лишь слегка пятился и кидался из стороны в сторону, выбирая удобный момент для нападения. Потом все же развернулся и устремился прочь, мощными ударами когтей полосуя стволы деревьев и с корнем вырывая кусты.

Теперь он дышал тяжело и шагал все медленнее, вывалив язык и щурясь от дыма, все гуще наползающего сзади. Зацепившись обожженной лапой об острый камень, огромный зверь упал и грузно перекатился на бок, а когда встал — принялся слепо бродить взад-вперед параллельно стене наступающего огня, задыхаясь в едком дыму. Вконец изнуренный, он потерял ориентацию и уже даже не видел, с какой стороны подступает пламя. Рядом с ним вспыхнул сухой клубок квиановых корней, и огненный язык лизнул переднюю лапу. В следующий миг воздух вокруг сотрясся от страшного рева, словно бы знаменующего готовность врага к смертельной схватке. Но еще страшнее и громче прозвучал бешеный рев самого медведя, наконец решившего принять бой. Мотая головой и нанося чудовищные удары по брызжущему искрами пламени, он встал на дыбы во весь свой гигантский рост и топтался взад-вперед, утрамбовывая мягкую почву, которая, казалось, даже стала проседать под непомерной тяжестью громадного тела. Длинный язык огня с треском взбежал по косматой шкуре, и мгновение спустя пламя полностью объяло зверя, продолжавшего мотать головой и раскачиваться в жутком, гротескном ритме. Охваченный болью и яростью, медведь шатко подошел к краю крутого обрыва и, качнувшись вперед, на краткий миг увидел внизу другого медведя, мерцающего, гримасничающего и протягивающего к нему огненные лапы. Потом он кинулся вперед и исчез, а секунду спустя раздался тяжелый всплеск и глухое бултыхание глубокой воды.

Подступая к обрыву, пламя слабело, опадало и угасало, и вскоре лишь отдельные участки густого кустарника продолжали гореть или тлеть там и сям. Огонь, выжегший на своем пути многие лиги сухого леса, остановился наконец на северном берегу реки Тельтеарны.

Молотя всеми четырьмя лапами в тщетных поисках опоры, медведь всплыл на поверхность и не увидел ни проблеска ослепительного света. Он находился в сумрачной тени — тени крутого обрыва и дугообразных лиственных ветвей, которые свисали с него, образуя подобие длинного тоннеля вдоль кромки реки. Медведь грузно ворочался и елозил по откосу передними лапами, пытаясь выбраться из воды, но откос поднимался слишком круто, и рыхлая земля осыпалась под когтями, вдобавок бурное течение неуклонно сносило его все дальше вдоль берега. Потом в лиственном пологе над ним замерцали, запрыгали оранжевые язычки огня, добравшегося наконец до последних ветвей. В воду с шипением посыпались искры, горящие листья, тлеющие хлопья пепла. Устрашенный нападением этого жуткого дождя, медведь оттолкнулся от берега и неуклюже поплыл прочь из-под пылающих деревьев.

Солнце уже садилось и сейчас светило прямо вдоль русла, окрашивая в багровый цвет клубы дыма, медленно ползущие над ним. Обугленные стволы деревьев, тяжелые, как тараны, во множестве плыли по реке, рассекая скопления мелкого плавника, комковатого пепла и спутанных лиан, постоянно сталкиваясь с глухим стуком и треском, погружаясь и выныривая, замедляя и ускоряя движение. Медведь выгреб в этот дымный хаос и поплыл наискось по течению, изо всех сил работая лапами, с трудом удерживая голову над водой, захлебываясь и шумно отфыркиваясь. В бок ему врезалось толстенное бревно — лошади такой страшный удар раздробил бы ребра. Зверь повернулся и забросил на него передние лапы — то ли вцепился в отчаянии, то ли ударил в ярости. Бревно ушло под воду, потом перевернулось, и медведя накрыло все еще дымящейся ветвью, которая медленно опустилась на него, точно рука с растопыренными пальцами. Задние лапы в чем-то запутались, и, пока он бешено брыкался, пытаясь освободиться, речной поток подхватил бревно и унес прочь. Огромный зверь задыхался, глотая воду, пепельную пену и крутящиеся листья. Мимо проплывали мертвые животные — полосатый макати с оскаленными зубами и закрытыми глазами, терриан брюхом вверх, муравьед с длинным хвостом, мотающимся туда-сюда в струях течения. Медведь пускался вплавь со смутным намерением добраться до противоположного берега — темной полосы деревьев, едва видной над водой вдали. Но сейчас бурлящий стремительный поток унес это намерение прочь, как уносил все остальное, и медведь опять, как недавно в лесу, превратился в смертельно испуганное животное, движимое единственно инстинктом выживания.

Он слабел с каждой минутой. Усталость, голод, жгучая боль ожогов, тяжесть намокшей косматой шкуры, частые удары проплывающих бревен подтачивали его силы, как непогода истачивает скалы. Сгущалась вечерняя мгла, и дымные клубы постепенно рассеивались над пустынными лигами мутной реки. Поначалу могучая спина медведя поднималась высоко над водой, и он постоянно смотрел по сторонам, не переставая загребать передними лапами. Теперь же виднелась одна только голова, резко запрокинутая, чтобы нос оставался над поверхностью. Зверь едва шевелился, влекомый течением, и уже почти ничего не видел и не осознавал. Не видел он и темной полоски суши, смутно замаячившей в сумраке впереди. Течение разделилось на два потока, помощнее и послабее, расходящиеся в разные стороны. Задние лапы медведя коснулись дна, но он даже не попытался встать. Вода так и несла его, точно покинутый командой корабль, пока на пути не выросла столбообразная скала, которую он обхватил лапами, нелепо и неуклюже, как насекомое обхватывает прутик.

Медведь долго стоял там в темноте, сам подобный скале, но наконец медленно разжал хватку, соскользнул на все четыре лапы, с шумным плеском пересек отмель и добрел до леса, где рухнул без чувств среди сухих волокнистых корней квиановых деревьев.

3. Охотник

Вытянутый остров длиной около восьми лиг разделял реку на два рукава; верхняя его оконечность рассекала срединное течение Тельтеарны, а нижняя лежала близко к невыжженному берегу, до которого не удалось добраться медведю. Здесь, у нижней, восточной оконечности, поток бурливо перекатывался через длинную и узкую поперечную отмель, изрытую коварными глубокими ямами, — остатки насыпной дороги, построенной давно сгинувшими людьми в незапамятные времена. Остров опоясывали широкие полосы тростника, и в бурю ветер и волны не налетали на каменистые берега всей мощью, а незаметно ослабевали в сотрясающихся густых зарослях. На восточной оконечности, чуть поодаль от берега, над лесом поднималась скалистая гряда, тянувшаяся до середины острова, точно спинной хребет.

У подножия этой гряды, среди усыпанных зелеными цветами квианов, спал мертвым сном громадный медведь. В прибрежных тростниковых зарослях и на нижних склонах горы было не счесть животных, принесенных сюда рекой. Многие умерли, обгорев в огне или захлебнувшись в воде, но многие, особенно водоплавающие — выдры, лягушки, змеи, — выжили и уже приходили в себя и начинали искать пищу. Тысячи птиц, прилетевших на остров с горящего берега, с возбужденным гомоном сновали в кронах ночных деревьев, выбитые из привычного ритма. Несмотря на смертельную усталость и голод, ни одно животное не смыкало глаз, боясь оказаться чьей-нибудь добычей. Здесь, в незнакомой местности, никто не знал, где искать безопасное укрытие, и подобно тому, как холодная земля порождает туман, общее ощущение потерянности порождало тревожную, напряженную атмосферу — резкие испуганные крики, шорохи беспорядочной возни, внезапные птичьи вспорхи, — совершенно нехарактерную для ночной жизни леса, тихой и осторожной. Один только медведь, недвижный, как скала в море, продолжал спать, ничего не слыша, ничего не чуя, даже не чувствуя боли там, где огонь выжег огромные проплешины на мехе и обуглил кожу.

На рассвете подул легкий ветер, принося из-за реки запах тлеющего лесного пожарища, простершегося на много лиг. Над скалистой грядой поднялось солнце, но лес под западным ее склоном оставался в тени. Здесь и укрывались спасшиеся от пожара животные, растерянные и смятенные, не осмеливаясь выйти на яркий свет, теперь заливающий открытые берега и сверкающий на воде.

Из-за ослепительного солнечного света и всепроникающего запаха обугленных деревьев животные не заметили приближения человека, который шел через отмель по колено в воде, пригибая голову ниже пушистых метелок тростника. Он был в холщовых штанах и кожаном жакете, сшитом грубыми стежками на плечах и по бокам. На ногах — уродливое подобие башмаков: кожаные мешки, туго перевязанные на щиколотках. На груди у него висело ожерелье из острых изогнутых клыков, на поясе болтался длинный нож и колчан со стрелами. Оснащенный лук он нацепил на шею, чтоб не намочить. В руке человек держал палку, к ней за лапы были привязаны три мертвые птицы — журавль и два фазана.

Достигнув западного мыса острова, он остановился, осторожно поднял голову и пристально всмотрелся поверх зарослей в лес. Потом медленно двинулся к берегу, раздвигая перед собой тростник с шорохом, похожим на свист серпа в высокой траве. Пара уток взлетела перед ним, но он не обратил на них внимания: стреляя в птицу на лету, недолго и стрелу потерять. Добравшись до суши, он затаился на корточках в высоких кустах болиголова.

Там он просидел два часа, неподвижно и настороженно; солнце тем временем поднялось выше и уже ползло над склоном горы. Дважды человек выстрелил, и обе стрелы попали в цель — одна в гуся, другая в кетлана, маленького лесного оленя. В обоих случаях он из укрытия не вышел, а оставил добычу лежать, где упала. Повсюду вокруг ощущалось тревожное возбуждение, и ветер приносил запах гари, поэтому человек почел за лучшее сидеть тихо и ждать, когда еще какое-нибудь из растерянных и испуганных животных, покинувших обжитые места, случайно приблизится на расстояние выстрела. И вот он неподвижно сидел на корточках, весь зрение и слух, как эскимос над прорубью, и шевелился лишь изредка, отгоняя мошкару.

Завидев леопарда, человек не шелохнулся, только быстро закусил губу и крепче сжал лук. Леопард шел среди деревьев прямо на него, медленно ступая и озираясь по сторонам. Было видно, что он не просто встревожен, но также голоден и готов к нападению, — опасный зверь, с таким одинокому охотнику лучше не встречаться. Он подошел ближе, остановился и несколько мгновений пристально смотрел прямо перед собой, потом повернулся и на мягких лапах направился к месту, где лежал кетлан с торчащей из шеи оперенной стрелой. Когда леопард вытянул голову вперед, принюхиваясь к запаху крови, человек бесшумно выбрался из укрытия и двинулся по широкой дуге вокруг него, останавливаясь за каждым деревом и проверяя, не переместился ли зверь. Он отворачивал голову на каждом тихом выдохе и переставлял ноги осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки или россыпи камешков.

Охотник уже находился примерно в половине полета стрелы от леопарда, когда вдруг из ближних кустов трусцой выбежал кабан, наткнулся на него и с визгом метнулся обратно в тенистые заросли. Леопард встрепенулся, повел пристальным взглядом и чуть погодя тронулся в сторону, откуда раздался шум.

Охотник быстро зашагал прочь, подавляя паническое желание пуститься бегом. Оглянувшись, он увидел, что леопард перешел на легкую рысцу, и только тогда швырнул на землю палку с птицами и побежал со всей мочи, направляясь к скалистой гряде в надежде уйти от ужасного преследователя в густом подлеске на нижних склонах. У подножия скалы, где начинались заросли квиана, мужчина повернулся и вскинул лук. Он хорошо понимал, каково иметь дело с раненым леопардом, но сейчас решил, что последний отчаянный шанс спастись — это попытаться ускользать от погони среди кустов и ползучих растений достаточно долго, чтобы успеть всадить в зверя несколько стрел и таким образом либо обездвижить его, либо обратить в бегство. Он прицелился и отпустил тетиву, но руки у него дрожали от страха, и стрела лишь вспорола шкуру на боку леопарда, несколько мгновений болталась там, а потом выпала. Леопард оскалил клыки, с рычанием кинулся вперед, а охотник понесся вверх по склону, не разбирая пути. Под ногой у него крутанулся шаткий камень, и он кубарем скатился обратно. Резкая боль обожгла левое плечо, проткнутое острым суком, а потом от страшного удара у него перешибло дыхание. Он со всего маху врезался в какую-то громадную косматую груду и лежал пластом на земле, судорожно хватая ртом воздух, ничего не соображая от ужаса. Лук мужчина потерял при падении, а когда он с трудом поднялся на четвереньки — увидел, что вся левая рука у него в крови.

На крутом откосе, с которого он скатился, появился леопард. Охотник замер и задержал дыхание, стараясь не издавать ни звука, но из спертых легких вырвался шумный выдох, и зверь по-птичьи быстро повернул к нему голову. Прижав уши, хлеща хвостом, дикая кошка припала к земле перед прыжком. Мужчина ясно увидел изогнутые верхние клыки и на несколько долгих мгновений завис над смертью, как над головокружительной пропастью, на дне которой его жизнь разобьется вдребезги.

Внезапно он почувствовал сильный толчок, а секундой позже обнаружил, что лежит навзничь, уставившись вверх. Над ним, подобно могучему кипарису, стоял на задних лапах зверь — так близко, что явственно слышался запах косматой шкуры. Зверь столь громадный, что оглушенный охотник не сразу понял, что это вообще такое. Подобно тому как солдат, вынесенный без чувств с поля боя, ошеломленно озирается вокруг, когда приходит в сознание, и, заметив сначала кучу мусора, потом двух женщин с вязанками хвороста, потом растопленный очаг, догадывается наконец, что находится в деревне, — так же и охотник увидел сначала когтистую лапу больше своей головы, потом высоченную мохнатую стену в проплешинах глубоких, до мяса, ожогов, потом огромное клиновидное рыло, четко очерченное на фоне неба, и только тогда сообразил, что это, не иначе, какое-то животное. Леопард оставался на прежнем месте, но теперь испуганно съежился, неотрывно глядя снизу вверх на жуткое существо, наверняка буравившее его свирепым взглядом. В следующую минуту исполинский зверь одним ударом передней лапы смахнул леопарда с откоса, и тот, кувыркаясь в воздухе, отлетел далеко в сторону и с треском рухнул в квиановые заросли. С хриплым ревом, поднявшим тучу птиц, косматое чудовище повернулось, чтобы напасть снова. Опускаясь на все четыре лапы, оно задело левым боком о дерево и отпрянуло прочь, рыча и скалясь от боли. Потом услышало, как леопард продирается сквозь подлесок, двинулось на шум и в два счета скрылось из виду.

Охотник медленно поднялся на ноги, держась за раненое плечо. От страха, сколь угодно сильного, порой опоминаешься мгновенно, как пробуждаешься от глубокого сна. Мужчина отыскал свой лук и вскарабкался на откос. Он точно знал, что ему ничего не пригрезилось, но ум его недоверчиво кружил вокруг несомненного факта, будто челн в водовороте. Он видел медведя. Но что это за медведь такой? Откуда здесь взялся? Находился ли уже на острове, когда он пришел сюда по отмели утром, или явился как ответ на его молитву? А может, он сам — когда в полубеспамятстве стоял на четвереньках под откосом — проделал отчаянное иллюзорное путешествие в потусторонний мир, чтобы вызвать оттуда ужасного зверя? Так или иначе, в одном сомневаться не приходилось: откуда бы он ни появился, этот громадный медведь, одним ударом подкинувший в воздух взрослого леопарда, теперь он принадлежит этому миру, облеченный плотью и кровью. И уже не сгинет с лица земли, как не сгинет вон тот воробышек на ветке.

Охотник медленно похромал обратно к реке. Убитый гусь исчез вместе со стрелой, но кетлан никуда не делся. Мужчина выдернул стрелу, сунул под мышку здоровой руки и направился к тростниковым зарослям. Здесь-то его и настиг запоздалый шок. Тихо всхлипывая и дрожа всем телом, он бессильно опустился на землю и долго лежал ничком у самой воды, забыв о всякой осторожности. И постепенно — как разгорается костер, понемногу становясь все ярче и жарче, — к нему пришло понимание, что именно — кого именно — он видел недавно.

Как путешественник в какой-нибудь далекой дикой местности случайно подбирает горсть камней, рассеянно рассматривает, а потом, со все возрастающим волнением, сначала предполагает, затем все тверже укрепляется в догадке и наконец исполняется уверенности, что это алмазы; или как капитан в далеких водах огибает незнакомый мыс, всецело сосредоточенный на управлении кораблем, и лишь спустя добрый час мало-помалу осознает, что он — он, и никто иной! — вышел в неисследованный, легендарный океан, доселе известный лишь по сказкам и слухам, — так же сейчас к этому охотнику постепенно пришло ошеломляющее понимание, очевидцем чего он стал сегодня. Тогда он разом успокоился, поднялся с земли и стал расхаживать взад-вперед среди деревьев на берегу. Спустя время он остановился, повернулся лицом прямо к солнцу и, воздев к небу здоровую руку, долго молился — бессловесной молитвой благоговейного молчания. А потом, все еще потрясенный, взвалил на плечо кетлана и стал пробираться через тростник. Вернувшись по отмелям к плоту, утром оставленному в зарослях поодаль от берега, он вытащил его на открытую воду и поплыл вниз по реке.

4. Верховный барон

День начинал клониться к вечеру, когда охотник — его звали Кельдерек — увидел впереди ориентир, который уже давно высматривал: огромное зоановое дерево, росшее неподалеку от западной оконечности острова. Длинные ветви с серебристыми с изнанки листьями, по форме похожими на папоротниковые, низко нависали над водой, образуя подобие водной беседки у берега. Тростник перед ней был вырублен, чтобы изнутри открывался хороший обзор пролива. Кельдерек не без труда направил плот к суше, взглянул на зоан и поднял весло, словно приветствуя старого друга. Ответа не последовало, но Кельдерек и не ожидал его. Подогнав плот к крепкому столбу, врытому в дно, он взялся за привязанный к нему канат и, перехватывая его руками, стал подтягиваться к берегу.

Через несколько секунд плот проскользил сквозь завесу висячих ветвей зоана. Внутри природной беседки находился короткий дощатый причал, и на нем сидел мужчина, смотревший сквозь листву на реку. Другой мужчина чинил сети позади него. У причала стояло четыре-пять плотов. Дозорный скользнул глазами по единственному кетлану да нескольким рыбинам, лежащим у ног Кельдерека, и остановил взгляд на самом охотнике, еле живом от усталости и перепачканном в крови.

— Так-так, Кельдерек Играй-с-Детьми. Сегодня твоя добыча невелика и меньше, чем обычно. Куда ты ранен?

— В плечо, шендрон. Рука болит и не сгибается.

— У тебя ошалелый вид. Ты чем-то встревожен?

Охотник не ответил.

— Я спросил: ты встревожен?

Он помотал головой.

— Откуда рана?

Кельдерек поколебался, потом снова помотал головой и промолчал.

— По-твоему, я спрашиваю праздного интереса ради, дурень? Я должен знать все — сам знаешь. Тебя ранил человек или зверь?

— Я упал и сам поранился.

Шендрон ждал.

— За мной гнался леопард.

— Ты сейчас что, сказки детишкам рассказываешь на берегу? — раздраженно взорвался шендрон. — Я должен все время спрашивать: «Ой, а что было дальше»? Живо рассказывай, что произошло! Или тебя отправить к верховному барону, чтобы ты с ним объяснялся?

Кельдерек сидел с опущенной головой на краю дощатого причала и болтал палкой в темно-зеленой воде. После долгой паузы шендрон произнес:

— Кельдерек, я знаю, что ты слывешь недоумком со своими «кот-поймай-рыбку» и прочей чушью. Дурак ты на самом деле или прикидываешься, мне непонятно. Но так или иначе, ты прекрасно знаешь: каждый охотник по возвращении должен рассказать обо всем, что видел и слышал. Таков приказ Бель-ка-Тразета. Леопарда пригнал на Ортельгу пожар? Ты встретил чужаков? Что творится на западной оконечности острова? Вот что мне нужно знать.

Кельдерек задрожал, но рта не раскрыл.

— Да ладно тебе, — впервые подал голос мужчина, чинивший сети, — ты же знаешь, он у нас дурачок, Кельдерек Зензуата — Кельдерек Играй-с-Детьми. Пошел на охоту, поранился, вернулся с ничтожной добычей. Может, оно и ладно? Кому охота тащиться с малым к верховному барону?

Шендрон — мужчина постарше — нахмурился:

— Я здесь не для того, чтоб со мной шутки шутить. На острове может быть полно всякого дикого зверья. Да и людей тоже — почему нет? А этот твой дурачок запросто может нас обманывать. С кем он разговаривал сегодня? Не заплатили ли ему, чтоб держал язык за зубами?

— Если бы он хотел нас обмануть — явился бы с подготовленным рассказом. Будь уверен, он…

Охотник вскочил на ноги и напряженно переводил взгляд с одного на другого:

— Я никого не обманываю. Но не могу сказать, что я видел сегодня.

Шендрон с товарищем переглянулись. В вечерней тиши от легкого дуновения ветра заплескалась вода под причалом, и откуда-то издалека донесся еле слышный крик: «Яста! Дрова!»

— Что значит «не могу»? — рассердился шендрон. — Ты осложняешь жизнь мне, но сильнее, гораздо сильнее, осложняешь жизнь себе.

— Я не могу сказать, что видел сегодня, — с отчаянием повторил охотник.

Шендрон пожал плечами:

— Ну что ж, Тафро, поскольку эта глупость явно неизлечима, придется тебе отвести парня в синдрад. Но ты и впрямь полный дурак, Кельдерек. Гнев верховного барона подобен буре, и далеко не всем удается выйти из нее живыми.

— Знаю. Но я должен исполнить божью волю.

Кельдерек примирительно положил руку на плечо шендрону, но тот раздраженно стряхнул ее и молча вернулся к наблюдению за рекой. Тафро, теперь хмурясь, знаком велел охотнику следовать за ним и стал подниматься вверх по откосу.

Город, расположенный на узкой восточной оконечности острова, со стороны суши был защищен сложной системой укреплений, природных и рукотворных, тянувшейся от одного берега до другого. К западу от огромного зоана, на дальнем краю города, подступ по берегу и опушке леса перекрывали четыре ряда длинных острых кольев. В глубине острова непролазная чаща образовывала препятствия, не требующие дополнительного укрепления, хотя даже здесь ползучие растения были подрезаны и сплетены человеческими руками в почти непроходимые заградительные завесы, следующие один за другим. Более разреженные участки были засажены колючими кустарниками — тразадой и ужасной анкотлией с крючковатыми шипами, чей яд жжет и палит огнем, пока ты не сдираешь с себя ногтями кожу с клочьями мяса. Крутые склоны человек подкопал, чтобы сделать еще круче, а в устье одного болота поставил запруду, и там образовалось мелкое озеро (в это время года усыхающее) — в него выпустили молодых аллигаторов, отловленных на Большой земле, которые быстро выросли и превратились в кровожадных чудищ. По внешнему краю оборонительной линии тянулся так называемый мертвый пояс шириной около ста шагов, куда не заходил никто, кроме людей, которым предписывалось следить за ним. Здесь на каждом шагу подстерегали веревочные растяжки, привязанные к подпоркам под громадными бревнами; замаскированные ямы с кольями, а в одном случае еще и со змеями; спрятанные в траве железные острия; а две-три открытые, безобидные с виду тропы вели к надежно огороженным прогалинам, на которые можно было обрушить град стрел и прочих снарядов с помостов, сооруженных на деревьях вокруг. «Мертвый пояс» перегораживали грубые частоколы, чтобы затруднять наступающему врагу фланговое движение и вынуждать его выходить в места, где ждет засада. Все элементы оборонительной линии настолько сливались с лесом, что люди пришлые, даже замечая там и сям следы человеческой деятельности, не могли составить ни малейшего представления о ее ширине и протяженности. Эта замечательная система укреплений, придуманная и за несколько лет созданная верховным бароном Бель-ка-Тразетом, еще ни разу не проверялась на прочность. Однако — как и предвидел Бель-ка-Тразет — самим фактом своего существования она внушала ортельгийцам чувство уверенности и безопасности, что, пожалуй, было не менее важно, чем сами укрепления. Оборонительная линия не только защищала город, но и сильно затрудняла возможность покинуть его без позволения верховного барона.

Повернувшись спиной к «мертвому поясу», Кельдерек и Тафро зашагали к городу по узкой тропе между конопляными полями. Там и сям женщины несли воду с реки или унавоживали уже сжатые поля. Однако работниц в этот час было мало: близилось время ужина. Над деревьями впереди поднимались в вечернее небо струйки дыма, и вместе с ними, из какой-то окраинной хижины, взмывал вверх чистый девичий голос, поющий песню:

Сегодня ночью он придет ко мне.
Я красные цветы воткнула в косы
И запалила лампу на окне,
Горит она, горит.
Сенандрил на кора, сенандрил на ро.

В голосе слышалась неприкрытая нежность и удовлетворение. Кельдерек взглянул на Тафро, мотнул головой в сторону, откуда доносилась песня, и широко улыбнулся.

— Ты что, совсем не боишься? — сердито спросил Тафро.

Лицо Кельдерека вновь приняло серьезное, озабоченное выражение.

— Предстать перед верховным бароном и сказать, что ты наотрез отказался сообщить шендрону то, что знаешь? Да ты совсем спятил, верно! Зачем дурость-то творить?

— Просто тут дело не такое, чтоб скрывать или обманывать. Ведь бог… — Он осекся.

Тафро не ответил, лишь протянул руку, требуя отдать оружие — нож и лук. Кельдерек молча подчинился.

Они подошли к первым хижинам, из которых плыли запахи стряпни, дыма и помоев. Мужчины уже возвращались с дневной работы, и женщины стояли в дверях, клича детей или болтая с соседками. Хотя иные из них с любопытством взглядывали на Кельдерека, неохотно плетущегося за посыльным шендрона, никто с ним не заговорил, никто не окликнул и не спросил, куда они направляются. Внезапно к Кельдереку подбежал мальчонка лет семи-восьми и схватил за руку. Охотник остановился.

— Ты сегодня придешь играть, Кельдерек? — спросил ребенок.

Кельдерек заколебался:

— Ну… не знаю. Нет, Сарин, сегодня вряд ли приду.

— Почему? — разочарованно протянул мальчонка. — Ты поранил плечо — поэтому, да?

— Мне нужно пойти и рассказать кое-что верховному барону, — просто ответил Кельдерек.

Подошедший к ним мальчик постарше расхохотался:

— А я должен до рассвета встретиться с правителем Беклы — вопрос жизни и смерти. Не дурачься, Кельдерек. Разве ты не хочешь поиграть сегодня?

— Пойдем уже, а? — раздраженно буркнул Тафро, переступая с ноги на ногу в пыли.

— Нет, я правду говорю, — заверил Кельдерек, не обращая на него внимания. — Я иду к верховному барону. Но скоро вернусь: либо сегодня вечером, либо… ну, завтра, наверное.

Он повернулся и зашагал по дороге, но мальчики трусцой побежали рядом.

— А мы сегодня играли, — доложил младший. — В «кот-поймай-рыбку». Я два раза поймал.

— Молодец! — улыбнулся охотник.

— А ну, брысь отсюда! Пошли вон! — рявкнул Тафро, притворно замахиваясь. И добавил, обращаясь к Кельдереку, когда ребятишки прыснули прочь: — Ах ты, дурень великовозрастный! В твои-то годы — и играть с детьми малыми.

— Благой вам ночи! — крикнул Кельдерек вслед мальчикам. — Благой ночи, о какой вы молитесь…

Они помахали ему и скрылись среди дымных хижин. Какой-то встречный заговорил с Кельдереком, но тот не ответил — прошел мимо, рассеянно глядя себе под ноги.

Миновав длинные ряды канатных мастерских, двое мужчин подошли наконец к скоплению хижин побольше, выстроенных неровным полукругом неподалеку от восточного мыса и разрушенной насыпной дороги. Между ними росли деревья, и плеск реки смешивался со вздохами вечернего ветра и шелестом листвы, принося ощущение бодрящей свежести после знойного сухого дня. Здесь трудились не только женщины. Несколько мужчин — судя по внешнему виду и роду работы, одновременно слуги и мастера — выстругивали стрелы, затачивали колья, чинили луки, копья и топоры. Могучий кузнец, закончивший на сегодня, выбирался из кузницы, устроенной в открытой неглубокой яме, а два его помощника тушили огонь в горниле и складывали на место инструменты.

Кельдерек остановился и повернулся к Тафро:

— Криво выструганная стрела может попасть в невинного человека. Тебе незачем болтать про меня с мастерами.

— Да какая тебе разница?

— Не хочу, чтоб они знали, что у меня есть секрет.

Тафро коротко кивнул и подошел к мужчине, мывшему точильное колесо, с которого при вращении разлетались по спирали водяные струйки.

— Посыльный шендрона. Где Бель-ка-Тразет?

— Он-то? Ужинает. — Мужчина ткнул большим пальцем в сторону самой большой хижины.

— Мне нужно поговорить с ним.

— Если дело может подождать, тебе лучше подождать. Ты попроси Нумиса, когда он выйдет, рыжий такой парень. Он тебя позовет, когда Бель-ка-Тразет освободится.

Неандертальцы, бородатые ассирийцы, мудрые греки, горластые викинги, татары, ацтеки, самураи, рыцари, антропофаги и даже люди с головой, растущей ниже плеч, — объединяет их по меньшей мере одно: всем приводилось смиренно ждать, когда их изволит принять какая-нибудь важная шишка. Нумис, жующий кусок сала, оборвал Тафро на полуслове и указал пальцем на лавку у стены. Там они с Кельдереком и уселись. Солнце опускалось все ниже, ниже — и вот уже коснулось горизонта. Назойливо жужжали мухи. Почти все мастера разошлись. Тафро клевал носом. Стало совсем тихо: только журчание реки да приглушенное бормотание голосов в большой хижине. Наконец вышел Нумис и потряс Тафро за плечо. Двое мужчин встали и проследовали за слугой через дверь, на которой была нарисована эмблема Бель-ка-Тразета: золотая змея.

Хижина делилась на две неравные части. В глубине находилась спальня Бель-ка-Тразета и прочие жилые помещения. А большая часть хижины — так называемый синдрад — служила одновременно совещательным залом и трапезной для баронов. Все бароны собирались здесь редко — только когда созывался полный совет. Они постоянно предпринимали охотничьи и торговые экспедиции на Большую землю, поскольку на острове не было железа и вообще никаких металлов, кроме тех, что привозили из Гельтских гор, выменивая на шкуры, перья, полудрагоценные камни и всякие ремесленные изделия вроде стрел или канатов… да собственно, на любые предметы, имеющие меновую ценность. Помимо баронов и их личных слуг, никто из охотников и торговцев не мог покинуть деревню без разрешения. По возвращении из путешествий бароны, как и простой люд, были обязаны докладывать все свои новости. Находясь на острове, ужинали они обычно в синдраде с Бель-ка-Тразетом.

Пять или шесть лиц повернулись к вошедшим. Ужин уже закончился, на полу вокруг стола валялись кости, огрызки и корки. Один мальчишка-прислужник собирал отбросы в корзину, другой брызгал водой на песчаный пол. Четыре барона все еще сидели со своими винными рогами на лавках, опираясь локтями на стол. Но двое стояли около двери, поближе к меркнущему дневному свету, и приглушенно переговаривались, склонив голову над счетной доской с каменными шариками и покрытым письменами куском коры. Похоже, то была какая-то опись: когда Кельдерек проходил мимо, один из них сказал: «Нет, двадцать пять канатов, не больше», а другой передвинул указательным пальцем шарик на счетах и уточнил: «Значит, двадцать пять точно есть?»

Кельдерек и Тафро остановились перед очень высоким молодым человеком с серебряным браслетом на левой руке повыше локтя. Когда они вошли, он сидел на столе спиной к двери, но сейчас повернулся к ним, с винным рогом в руке, чуть покачиваясь и упираясь ногами в лавку. Слабо улыбаясь, он смерил взглядом Кельдерека, но ничего не сказал. Кельдерек в замешательстве потупил глаза. Молодой барон продолжал молчать, и охотник, чтобы не потерять присутствия духа, попытался сосредоточить все внимание на огромном столе, который он знал по рассказам, но видел впервые. Старинный этот стол был украшен резьбой, выполненной с мастерством, каким не владел ни один плотник или столяр из ныне живущих на Ортельге. Все восемь ножек имели форму пирамиды, крутые грани которой поднимались к вершине ступеньками. Из двух углов столешницы, видных Кельдереку, выступали резные медвежьи головы с вытянутым вперед рылом и разинутой оскаленной пастью. Прямо как живые. Охотник невольно содрогнулся и быстро вскинул глаза.

— Н-ну и какую еще работу ты пришел задать н-нам? — весело спросил молодой барон слегка заплетающимся языком. — Н-небось, х-хочешь, чтоб н-насыпную дорогу восстановили?

— Нет, мой повелитель, — негромко промолвил Нумис. — Он отказался сообщить свои новости шендрону.

— Во как? — Молодой барон опорожнил рог и знаком велел мальчику налить еще. — З-значит, у н-него есть башка на плечах. Разговаривать с шендронами без толку. Тупые м-малые. Все шендроны болваны, правда? — обратился он к Кельдереку.

— Поверьте, мой повелитель, — ответил Кельдерек, — я не имею ничего против шендрона, но… просто такое дело…

— Ты ум-мешь читать? — перебил молодой барон.

— Читать? Нет, мой повелитель.

— И я не ум-мею. А пос-сотри на старого Фассел-Хасту. Что он там читает? Как знать. С ним н-нужно держать ухо востро: возьмет да и з-заколдует тебя.

Барон с куском коры в руке повернулся и хмуро зыркнул на весельчака, словно желая сказать, что он, по крайней мере, не болтает глупости во хмелю.

— А уж кто писать ум-меет… — Молодой барон соскользнул со стола на лавку, дрогнувшую под ним. — Про н-них я все скажу одним словом…

— Та-Коминион, — раздался скрипучий, резкий голос из глубины хижины, — я хочу поговорить с ними. Зельда, приведи их сюда.

Другой барон поднялся с лавки напротив и властно поманил Кельдерека с Тафро. Они проследовали за ним из синдрада в дальнюю комнату, где сидел в одиночестве верховный барон. Оба в знак почтения и покорности склонили голову, поднесли ко лбу сложенные ладони и выжидательно замерли с опущенными глазами.

Кельдерек, никогда прежде не представавший перед Бель-ка-Тразетом, заранее постарался подготовиться к этому моменту. От одного взгляда на верховного барона мороз подирал по коже, ибо лицо его (если слово «лицо» здесь вообще применимо) было страшно обезображено и выглядело так, будто когда-то расплавилось и застыло. Лоб пересечен уродливым белым рубцом; левый глаз, вылезший из глазницы на щеку, наполовину скрыт под длинным мясистым бугром, тянущимся от переносицы до самой шеи. Челюсть перекошена вправо, и рот вечно приоткрыт в кривой гримасе; на подбородке — синевато-багровый шрам, по форме напоминающий молот. Чудовищная эта маска хранила выражение сардоническое, проницательное, гордое и отчужденное — выражение, изобличающее в верховном бароне человека несокрушимого, которого не убьет ни предательство, ни осада, ни знойная пустыня, ни потоп.

Бель-ка-Тразет сидел на круглом табурете, похожем на барабан, и пристально смотрел на охотника. Несмотря на жару, он был в толстом меховом плаще, скрепленном на шее медной цепью, и видом своим вызывал в воображении образ черного шатра с установленной на верхушке отрубленной вражьей головой. Несколько долгих мгновений в комнате висела тишина — тишина напряженная, как натянутая тетива. Потом Бель-ка-Тразет произнес:

— Как твое имя?

Голос у него тоже был искаженный: резкий, низкий, со странным скрежетом, подобным скрежету острого камня, ударяющего об лед.

— Кельдерек, мой повелитель.

— Зачем ты здесь?

— Меня прислал шендрон, что несет дозор у зоана.

— Это мне известно. Почему он тебя прислал?

— Я не захотел рассказать ему, что со мной приключилось сегодня.

— Почему твой шендрон отнимает у меня время? — грозно осведомился Бель-ка-Тразет у Тафро. — Неужто он не мог развязать язык этому малому? Ты хочешь сказать, что вы вдвоем не сумели ничего из него вытянуть?

— Он… охотник, мой повелитель, — заикаясь, забормотал Тафро. — Он сказал нам… то есть отказался говорить. Шендрон спросил про… про рану. А он ответил… мол, за ним гнался леопард, но больше не добавил ни слова. А когда мы на него насели, он заявил, что не может ничего рассказать, и все тут.

Последовала пауза.

— Он отказался говорить, мой повелитель, — упорствовал Тафро. — Мы ему сказали…

— Помолчи!

Бель-ка-Тразет нахмурился, прижал два пальца к уродливому бугру под глазом и надолго задумался. Наконец он поднял взгляд:

— Похоже, лжец из тебя никудышный, Кельдерек. Зачем сочинять про леопарда? Почему бы не сказать, что ты свалился с дерева?

— Я сказал правду, мой повелитель. Там действительно был леопард.

— А рана твоя… — Бель-ка-Тразет схватил Кельдерека за левое запястье и легонько подергал, всем своим видом показывая, что может дернуть гораздо сильнее, если пожелает. — Рана пустяковая. Верно, ее нанес тебе человек, огорченный скверной новостью, которую ты сообщил? Верно, ты ему сказал: «Шендроны смотрят в оба, застигнуть врасплох не получится» — и он разозлился?

— Нет, мой повелитель.

— Ладно, посмотрим. Значит, за тобой гнался леопард, и ты упал. Что было потом?

Кельдерек молчал.

— Он полудурок, что ли? — спросил Бель-ка-Тразет, поворачиваясь к Зельде.

— Я его почти не знаю, мой повелитель. Но вроде бы он слывет дурачком. Над ним все смеются… он играет с детьми…

— Что-что?

— Играет с детьми, мой повелитель. На берегу.

— Что еще?

— А вообще он держится особняком, как многие охотники. Живет один, зла никому не чинит, насколько мне известно. Его отец обладал правом охотника на свободное перемещение, каковое право Кельдереку было позволено унаследовать. Если прикажете, мы пошлем кого-нибудь разузнать больше.

— Так и сделай, — кивнул Бель-ка-Тразет, потом взглянул на Тафро. — А ты ступай прочь.

Тафро быстро приложил ладонь ко лбу и исчез, как свечное пламя, задутое ветром. Зельда последовал за ним, стараясь не ронять достоинства.

— Итак, Кельдерек, — медленно проговорил кривой рот, — ты человек честный, как ты утверждаешь, и мы с тобой остались наедине. Теперь ничто не мешает тебе рассказать, что с тобой произошло сегодня.

На лбу у Кельдерека выступила испарина, он беззвучно пошевелил дрожащими губами.

— Почему ты сказал шендрону несколько слов, а дальше говорить отказался? — спросил верховный барон. — Что за глупость такая? Обманывать нужно с умом. Если ты хотел что-то скрыть — почему не придумал правдоподобную историю, которая удовлетворила бы шендрона?

— Потому что… на самом деле… — Охотник поколебался. — Потому что я боялся и сейчас боюсь. — Он немного помолчал, а потом вдруг выпалил: — Разве можно лгать богу?

Бель-ка-Тразет смотрел на него, как ящерица на мошку.

— Зельда! — внезапно крикнул он.

Барон тотчас вырос в дверном проеме.

— Отведи парня в синдрад, дай ему перевязь для руки и накорми. Через полчаса приведи обратно. И тогда, Кельдерек, клянусь этим ножом… — Бель-ка-Тразет вонзил свой кинжал в золотую змею, изображенную на крышке сундука, стоявшего рядом, — ты расскажешь мне все, что знаешь.

О непредсказуемости верховного барона ходили легенды. Подталкиваемый в спину Зельдой, Кельдерек побрел обратно в синдрад и там уселся сгорбившись на лавке. Мальчики-прислужники принесли еду и кожаную перевязь.

Когда он вновь предстал перед Бель-ка-Тразетом, за окнами уже сгустилась темнота. В синдраде было тихо: все бароны, кроме двоих, разошлись по домам. Зельда сидел у горящего очага, внимательно разглядывая стрелы, принесенные оперяльщиком. Фассел-Хаста, низко наклонясь над столом, медленно писал тонкой кисточкой на коре при свете коптящей глиняной лампы. Горящая лампа стояла и на сундуке Бель-ка-Тразета. В темной глубине комнаты кружили, мерцая и поблескивая, два светлячка. В дверном проеме опустили занавес из деревянных бусин, и они тихонько постукивали при дуновениях вечернего ветерка.

Обезображенное лицо Бель-ка-Тразета казалось порождением игры света и тени: уродливые черты жутче дьявольской маски в каком-нибудь спектакле, мясистый бугор спускается от межбровья к шее подобием чудовищного, свернутого набок носа, черные тени под челюстью ритмично пульсируют, точно жабье горло. А ведь им и впрямь придется сейчас разыгрывать спектакль, подумал Кельдерек, ибо все происходящее не имеет ничего общего с привычной для него жизнью. Простой человек, довольствующийся лишь хлебом насущным и не стремящийся ни к богатству, ни к власти, был таинственным образом избран и превращен в орудие противодействия воле Бель-ка-Тразета.

— Ну что ж, Кельдерек, — начал верховный барон. Имя он произнес с легким нажимом, в котором угадывалось презрение. — Пока ты набивал брюхо, я разузнал все, что только можно разузнать про малого вроде тебя. То есть все, кроме того, что ты сейчас расскажешь мне, Кельдерек Зензуата. Ты знаешь, что у тебя такое прозвище?

— Да, мой повелитель.

— Кельдерек Играй-с-Детьми. Одинокий молодой человек, обходящий стороной таверны и проявляющий противоестественное безразличие к женскому полу — слывущий, однако, искусным охотником, который часто приносит дичь и разные диковины купцам, торгующим в Гельте и Бекле.

— Коли вам все известно, мой повелитель…

— Поэтому ему позволяется уходить из деревни одному, ни у кого не спрашиваясь. Иногда он уходит на несколько дней, так?

— При необходимости, мой повелитель, если зверь…

— Почему ты играешь с детьми? Молодой холостой парень… что за чушь?

Кельдерек ненадолго задумался.

— Дети часто нуждаются в друзьях. Иные дети, с которыми я играю, очень несчастливы. Иных бросили родители…

Он осекся, смешавшись под пристальным взглядом уродливого глаза, устремленным на него поверх мясистого бугра. А минуту спустя неуверенно пробормотал:

— Огни божьи…

— Что? Что ты сказал?

— Огни божьи, мой повелитель. Дети… их глаза и уши все еще открыты… Они говорят правду…

— И ты тоже скажешь правду, Кельдерек, прежде чем распрощаешься с жизнью. Недалекий малый, возможно придурковатый, не охочий до выпивки и девок, играющий с детьми и постоянно болтающий о боге, — никто ведь нипочем не заподозрит такого человека в измене и соглядатайстве, в том, что он передает сведения и ведет переговоры с врагами во время своих одиноких охотничьих вылазок…

— Мой повелитель…

— Но вот в один прекрасный день он возвращается раненый и с почти пустыми руками из мест, где предположительно полно дичи. И в таком душевном смятении, что даже не в состоянии придумать правдоподобную историю…

— Мой повелитель! — Охотник повалился на колени.

— Ты его рассердил, да, Кельдерек? Этого разбойника из Дильгая или гнусного работорговца из Терекенальта, прирабатывающего переносчиком секретных сведений во время своих гнусных путешествий? Его раздосадовало твое сообщение? Или тебя не устроила плата?

— Нет, мой повелитель, нет!

— Встань!

Деревянные бусины дробно щелкнули в порыве ветра, от которого распласталось пламя лампы и тени метнулись по стене, точно вспугнутые рыбы в глубоком пруду. Верховный барон помолчал, восстанавливая самообладание с видом человека, исполненного решимости так или иначе преодолеть препятствие, внушающее ему омерзение. Потом заговорил более спокойным тоном:

— По моему суждению, Кельдерек, ты вполне похож на честного малого, хотя и выглядишь дурак дураком со своей болтовней про детей и бога. У тебя есть хотя бы один друг, готовый явиться сюда и засвидетельствовать твою честность?

— Мой повелитель…

— Похоже, нет у тебя такого друга, иначе ты бы уже давно о нем вспомнил. Но давай допустим, что ты не лжешь и что сегодня произошло некое событие, о котором ты и не умолчал полностью, и не рассказал ничего толком. Если бы ты пошел на обман и вообще ни словом не обмолвился о случившемся, тебя не препроводили бы ко мне и ты сейчас не стоял бы здесь. Значит, ты, вне всякого сомнения, ясно понимаешь, что рано или поздно правда все равно откроется. А следовательно, утаивать произошедшее бессмысленно и глупо.

— Да, мой повелитель, правда всенепременно откроется, — без малейших колебаний ответил Кельдерек.

Бель-ка-Тразет вытащил из ножен кинжал и принялся раскалять острие на огне лампы со скучающим видом человека, ждущего, когда подадут ужин или появится приглашенный товарищ.

— Мой повелитель, — внезапно сказал Кельдерек, — вот если бы человек вернулся с охоты и заявил шендрону или своим друзьям: «Я нашел звезду, упавшую с неба на землю», кто бы ему поверил?

Бель-ка-Тразет не ответил, но продолжал поворачивать острие кинжала над огнем.

— Но если человек и впрямь нашел звезду, мой повелитель, что тогда? Как ему быть? Кому принести находку?

— Ты допрашиваешь меня, Кельдерек, да еще загадками? Я на дух не переношу фантазеров с их пустым словоблудством, так что не зли меня.

Верховный барон стиснул кулак, но потом, решив все-таки проявить терпение, медленно разжал пальцы и еще несколько долгих мгновений смотрел на Кельдерека неподвижным скептическим взглядом.

— Ну? — наконец промолвил он.

— Я боюсь вас, мой повелитель. Боюсь вашей силы и вашего гнева. Но звезда, мною найденная, она от бога, и это тоже пугает меня. Пугает даже больше, чем вы. Я знаю, кто должен узнать про нее… — Охотник говорил сдавленным, прерывистым голосом. — Я расскажу о ней… только тугинде!

Бель-ка-Тразет молниеносным движением схватил его за горло и рывком опустил на колени. Кельдерек резко откинул голову назад, прочь от раскаленного клинка, поднесенного вплотную к лицу.

— Одно движение — и готово! Клянусь Медведем, тебе не придется выбирать себе занятие, когда я выколю твой прицельный глаз! Ты закончишь в Зерае, дружок!

Кельдерек судорожно вцепился в черный плащ, который нависал над ним, заставляя откидываться все дальше назад, опираться на раненую руку. Глаза он зажмурил от жара раскаленного кинжала, и казалось, вот-вот лишится чувств, придушенный железными пальцами верховного барона. Но когда наконец Кельдерек пошевелил дрожащими губами — Бель-ка-Тразет низко нагнулся к нему, чтоб разобрать слова, — он прошептал:

— Я должен исполнить божью волю. Это дело огромной важности — даже важнее вашего раскаленного ножа.

В дверном проеме сухо перестукнули деревянные бусины. Не отпуская Кельдерека, Бель-ка-Тразет оглянулся через плечо. Из темноты за пределами освещенного лампой круга раздался голос Зельды:

— Мой повелитель, прибыли посыльные от тугинды. Она желает срочно с вами увидеться. Требует вас на Квизо сегодня же ночью.

Бель-ка-Тразет шумно выдохнул и выпрямился, отшвырнув прочь Кельдерека — тот растянулся во весь рост и неподвижно замер. Кинжал выскользнул из руки верховного барона и воткнулся в пол, проколов валявшуюся там засаленную ветошку, которая тотчас начала тлеть, распространяя мерзкую вонь. Белька-Тразет быстро наклонился, поднял нож и затоптал мерцающий огонек. Потом спокойно сказал:

— На Квизо? Сегодня же ночью? С чего бы вдруг? Храни нас бог! Ты уверен, что правильно все понял?

— Да, мой повелитель. Изволите сами поговорить с посланницами?

— Да… впрочем, нет. Она не стала бы призывать меня без крайней… Вели Анкрею и Фарону приготовить челн. И распорядись взять на борт этого человека.

— Этого человека, мой повелитель?

— Взять на борт.

С этими словами верховный барон вышел из комнаты — снова рассыпчато перестукнули деревянные бусины, — стремительно прошагал через синдрад и скрылся за дверью хижины. Спеша к жилищу слуг, Зельда разглядел в свете четвертной луны темный конус длинного мехового плаща, нетерпеливо расхаживающий взад-вперед по берегу.

5. Ночное путешествие на Квизо

Кельдерек стоял на коленях в носу челна, то напряженно вглядываясь в темноту впереди, то зажмуриваясь и опуская голову в очередном приступе страха. За спиной у него молча сидел могучий Анкрей, слуга и телохранитель Бель-ка-Тразета. Челн легко скользил по течению вдоль южного берега Тельтеарны, но время от времени Анкрей опускал весло, чтобы замедлить ход или изменить направление, и Кельдерек каждый раз испуганно вздрагивал: а вдруг громкий плеск воды привлечет внимание врагов, затаившихся во мраке? Бель-ка-Тразет сидел в узкой корме, обхватив руками колени, и не произносил ни слова с самого момента, как скомандовал трогаться.

Не раз, когда весла разом опускались, бурление вскипающей под ними воды вспугивало какое-нибудь животное поблизости, и Кельдерек резко поворачивал голову на внезапное хлопанье крыльев, всплеск от нырка или треск подлеска на берегу. Закусив губу и вцепившись в борта челна, он напоминал себе, что это обычные птицы и звери и нет средь них ни одной твари, какую он не узнал бы при свете дня. Но, опасливо прислушиваясь к разнообразным звукам, производимым встревоженными животными, охотник каждую секунду с замиранием сердца ожидал, что вот-вот раздастся другой шум, не в пример страшнее, и взору вновь явится гигантский зверь, для которого лиги дикого леса и широкая река — не препятствия. Когда же Кельдерек усилием воли прогонял мысли о нем, он всякий раз оказывался лицом к лицу с иным страхом — извечным страхом перед островом, куда они направлялись. Зачем барона призвали на Квизо и как это связано с событием, о котором он, Кельдерек, отказался рассказывать?

Они долго плыли под нависающими над водой деревьями, но наконец слуги увидели какой-то знакомый ориентир. Левое весло снова опустилось в воду, и челн замедлил бег, разворачиваясь к середине реки. Выше по течению еле брезжили вдали тусклые огоньки Ортельги, а справа от них, далеко и высоко в темноте, появился еще один огонек: мерцающая красная точка, то пропадающая, то вновь вспыхивающая. Слуги налегли на весла изо всех сил, направляя челн поперек реки: поодаль от берега течение заметно усилилось и лодку сносило. Кельдерек чувствовал, как нарастает тревога в спутниках позади, теперь гребущих быстро и вразнобой. Челн врезался носом в невидимое бревно, проплывающее во мраке, и Бель-ка-Тразет отрывисто рыкнул при встряске, как человек, раздраженный до крайности.

— Мой повелитель… — начал Анкрей.

— Помолчи! — отрезал Бель-ка-Тразет.

Словно дети в темной комнате, словно путники, проходящие ночью через кладбище, четверо мужчин в челне населяли темноту страхами, порожденными собственным воображением. Они приближались к острову Квизо, владениям тугинды и возглавляемого ею культа, — месту, где мужчины теряли свои имена (по слухам, во всяком случае), оружие не действовало и любая физическая мощь иссякала в противостоянии непостижимой потусторонней силе. Всеми овладело чувство одиночества и беззащитности, усиливавшееся с каждой минутой. Кельдереку представлялось, будто он лежит на черной воде, беспомощный, как прозрачная мошка гилон, эфемерные мириады которых каждую весну роятся над рекой; инертный, как поваленное дерево в лесу, как бревно на лесном складе. А вокруг них в темноте толпились незримые зловещие дровосеки, безжалостные разрушители, вооруженные топором и огнем. И вот уже бревно горело, рассыпаясь искрами и хлопьями золы, уплывая прочь из знакомого мира, где есть день и ночь, голод, труд и отдых. Красный огонь становился все ближе, поднимался все выше, и Кельдерек повалился вперед, с размаху ударившись лбом о нос челна.

Боли он не почувствовал, но словно бы оглох и больше не слышал плеска воды. Лишенный ощущений, воли и личности, он понял, что перестал существовать как целое, распался на части. Он стал никем, но все же сохранял сознание. Будто подчиняясь чьему-то приказу, Кельдерек закрыл глаза. В следующий миг слуги прекратили грести и опустили голову на грудь, а челн медленно повлекло течением к невидимому острову.

В распавшемся сознании Кельдерека понемногу стало оживать все, что он знал и слышал о тугинде, начиная с самого детства. Дважды в год она приплывала на Ортельгу. Ранним утром сквозь речной туман доносились удары далекого гонга, и жители острова собирались и безмолвно ждали на берегу. Мужчины простирались ниц и оставались недвижимы, пока тугинду со свитой встречали и отводили к новой хижине, построенной к ее прибытию. Исполнялись ритуальные танцы, проводилась церемония цветов, но на самом деле тугинда посещала Ортельгу только с двумя целями: во-первых, провести совещание с баронами; во-вторых, поговорить о тайнах женской природы на секретном собрании ортельгийских женщин и выбрать из них двух-трех для пожизненного служения на острове Квизо. Темным вечером, когда тугинда отбывала при свете факелов, хижину сжигали дотла и пепел развеивали над рекой.

Лицо она всегда скрывала под головной накидкой, но на совещание с баронами являлась в медвежьей маске. Никто не знал, как она выглядит и кем была раньше. Девушки, которых она забирала на свой остров, никогда не возвращались. По слухам, там они получали новые имена, — во всяком случае, старые никогда больше не произносились на Ортельге. Умерла ли тугинда, отреклась ли от власти, кто ей наследовал, как выбрали преемницу, да и вообще, не разные ли каждый раз женщины посещают Ортельгу — этого никто не ведал. Однажды, еще мальчиком, Кельдерек принялся расспрашивать про нее отца — с нетерпеливым любопытством, какое часто возбуждают в детях вещи, к которым старшие относятся очень серьезно, а потому предпочитают не обсуждать. Вместо ответа отец смочил хлебный мякиш, слепил из него грубую мужскую фигурку и поставил на край очага.

— Держись подальше от женских тайн, дружок, — сказал он, — и в глубине души всегда опасайся женщин, ибо они могут уничтожить тебя. Смотри… видишь? — Хлебная фигурка засохла, побурела, почернела и обуглилась до золы. — Ты все понял?

Кельдерек, притихший при виде отцовской серьезности, кивнул и ничего больше не сказал. Но он хорошо запомнил наставление.

Что вселилось в него сегодня в комнате за синдрадом? Что заставило пойти против воли верховного барона? Как посмел он вымолвить дерзкие слова и почему Бель-ка-Тразет не убил его на месте? Одно Кельдерек знал точно: поскольку он видел медведя, он уже не властен над собой. Поначалу он думал, что им движет божья сила, но сейчас оказался во власти хаоса. Сознание и тело расползлись по швам, как ветхая одежда, а остатками своего существа охотник покорился сверхъестественной силе, исходящей от таинственного острова, окутанного ночной мглой.

Голова Кельдерека по-прежнему покоилась на носу челна, и одна рука вяло болталась в воде. Весло выпало из рук Анкрея и уплыло по течению, когда челн врезался в отмель недалеко от берега и все четверо мужчин от толчка дернулись вперед и вновь неподвижно застыли, погруженные в транс, опутанные чарами, в полном оцепенении ума и воли. Вот уже зашла четвертная луна, и наступила глубокая темнота, освещаемая лишь красным огнем, пылавшим высоко над деревьями в глубине острова, а они всё оставались там — прибитый к берегу мусор, обломки кораблекрушения, грязная пена прибоя.

Шло время, течение которого отмечалось лишь медленным перемещением звезд на небе. Мелкие суетливые волны плескали о борта челна, и раз или два ночной ветер с нарастающим шелестом раскачивал ветви ближайших деревьев, но ни один из четверых мужчин, похожих в темноте на огромных нахохлившихся птиц, даже не шелохнулся.

Наконец неподалеку показался мерно колеблющийся зеленоватый огонек, который спускался к воде. Когда он достиг галечного берега, послышался хруст шагов и приглушенные голоса. К челну приближались две женщины в длинных плащах, несущие между собой на шесте круглый плоский фонарь размером с точильный круг, под колпаком из оплетенных тростником железных прутьев, сквозным, но достаточно плотным, чтобы защищать горящие под ним свечи.

Женщины подошли к кромке воды и остановились, прислушиваясь. Чуть погодя они уловили шлепанье воды о борта челна — звук, различимый лишь чутким слухом, знающим наизусть все модуляции ветра и волн на этом берегу. Тогда женщины опустили фонарь на землю, одна из них вытащила из кольца шест и, шумно плеща им в мелкой воде, пронзительно выкрикнула:

— Очнитесь!

Голос достиг слуха Кельдерека, резкий, как крик камышницы. Открыв глаза, он увидел пляшущие зеленые блики на возмущенной воде у самого берега. Он больше не боялся. Подобно тому как слабейший из двух псов, прижавшись к стене и замерев в униженной позе, точно знает, что теперь соперник не нападет на него, — так же и Кельдерек, полностью покорившись таинственной силе острова, утратил страх перед ним.

Он услышал, как позади заворочался верховный барон. Бель-ка-Тразет что-то неразборчиво проворчал, плеснул в лицо пригоршню воды, но с места не сдвинулся. Кельдерек коротко глянул через плечо: барон ошеломленно таращился на тускло мерцающую беспорядочную зыбь у берега.

— Сюда! — громко приказал женский голос.

Бель-ка-Тразет медленно вылез из челна в воду, едва достигавшую коленей, и побрел по направлению к свету. Кельдерек последовал за ним, неуклюже ступая по скользкому заиленному дну. Добравшись до берега, он остановился перед высокой женщиной в плаще с широким капюшоном, скрывавшим лицо. Она стояла совершенно неподвижно, и охотник тоже застыл на месте, не смея нарушить молчание. Он услышал, как позади него вышли на берег слуги, однако высокая женщина не обратила на них ни малейшего внимания, но продолжала пристально смотреть на Кельдерека, словно силясь проникнуть взором в самое нутро его души. Наконец — спустя, казалось, целую вечность — она слегка кивнула, после чего повернулась и продела шест в железное кольцо фонаря. Затем женщины подняли фонарь и направились прочь, уверенно ступая по рассыпчатой гальке. Никто из мужчин не пошелохнулся, пока женщины не отошли шагов на десять. Потом высокая, не оборачиваясь, властно промолвила: «За нами!» — и Кельдерек послушно двинулся следом, держась от них на почтительном расстоянии, как слуга.

Вскоре они стали подниматься по крутому склону к лесу. Кельдереку приходилось цепляться за кусты и траву, но женщины шагали легко и скоро: высокая шла сзади, держа свой конец шеста над головой, чтобы фонарь висел ровно. Все выше поднимались они, все более пологим становился склон, и наконец земля под ногами выровнялась — Кельдерек решил, что теперь уже, наверное, до вершины острова рукой подать. Деревья здесь росли густо, и он больше не видел света впереди. Ощупью пробираясь среди папоротников и наносов сухой листвы, охотник услышал шум водопада, становившийся все громче и громче с каждой минутой, а потом деревья расступились, и он оказался на скалистом выступе над ущельем. На другой стороне, посредине выложенной каменными плитами площадки, рдели угли костра. Этот самый костер, понял Кельдерек, они и видели с реки: зажженный для них путеводный огонь. За ним поднималась в темноту отвесная скальная стена — хорошо различимая, потому что по краям мощеной террасы стояло пять треножников с бронзовыми чашами, над которыми плясали языки прозрачного пламени, желтые, зеленые и голубые. Дыма почти не было, и в воздухе разливался сладкий, смолистый аромат.

Еще большее волнение и трепет, чем пустая терраса с горящими светильниками, вызывало прямоугольное отверстие в скале за ней. Над ним нависал резной фронтон, подпертый двумя колоннами, и Кельдереку почудилось, будто черный проем пристально смотрит на него, как смотрело затененное капюшоном лицо высокой женщины на берегу. Он беспокойно отвел глаза, но все равно — как арестант в переполненном суде — кожей чувствовал, что за ним внимательно наблюдают. Однако, переведя взгляд обратно, он опять увидел лишь пустую террасу, озаренную огнем треножников, и черное отверстие в скальной стене.

Кельдерек приблизился к краю обрыва и заглянул в ущелье. В мерцающей темноте справа он разглядел водопад, низвергающийся не отвесно, а крутым каскадом и исчезающий в глубокой расселине. Рядом с водопадом, в облаках водяной пыли, мокро блестело перекинутое через расселину бревнышко — не толще мужского бедра и грубо стесанное сверху. По нему сейчас шли две женщины, ступая легко и уверенно, как по твердой земле. Бревнышко прогибалось и пружинило под их тяжестью, фонарь раскачивался на шесте, но они двигались с медлительной грацией деревенских девушек, идущих вечером от колодца с полными кувшинами.

Кельдерек осторожно спустился с крутого склона к этому ненадежному мосту и опасливо двинулся по нему, неуклюже переставляя ноги. Бурный водопад обдавал его холодными мелкими брызгами; рев невидимой воды внизу разносился в воздухе дрожащим эхом. Через несколько шагов Кельдерек опустился на колени и пополз по колеблющемуся бревнышку, опираясь на здоровую руку. Он не смел поднять глаза и глянуть перед собой, но неподвижно смотрел на свои судорожно растопыренные пальцы и, кроме них, не видел практически ничего — только текстуру древесины, свиль за свилью, медленно пересекающие поле зрения. Дважды охотник останавливался и напряженно замирал на ходящем ходуном бревнышке, впиваясь ногтями в кору сбоку и тяжело дыша.

Перебравшись через расселину, Кельдерек еще долго полз ощупью на четвереньках; только когда в пальцах у него хрустнули мясистые листья ползучей локаталанги и в ноздри ударил острый аромат, он наконец пришел в себя и осознал, что больше не болтается на шатком бревнышке над глубокой расселиной. Женщины уже подходили к середине мощеной террасы, по-прежнему следуя одна за другой. Приблизившись к россыпи тлеющих углей, подернутых пушистой золой, они не замедлили шага, а пошли прямо по ней, подобрав плащи, как если бы переходили вброд реку. Когда шедшая позади женщина приподняла подол, Кельдерек мельком увидел босые ступни. Искры и пепел взметнулись в воздух тонкой пылью, точно мякина из-под ног мельника. В круге угасающего костра за женщинами остался мерцающий тускло-красный след.

Кельдерек со стоном повалился на землю, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

В таком вот жалком виде явился он к Верхнему храму Квизо, священного острова Ступеней, откуда должна изойти великая весть, которую тщетно ждали многие поколения: приполз на карачках, раненый, мокрый до нитки, на грани истерики, исполненный странной решимости отказаться от последних крупиц воли, оставленных ему островом. Когда Бель-ка-Тразет и слуги в свою очередь шатко проковыляли по прыгающему под ногами бревну и приблизились к террасе, Кельдерек лежал там ничком, заходясь резким, визгливым смехом, более жутким, чем смех глухонемого.

6. Жрица

Когда Кельдерек успокоился и словно бы заснул, в черном отверстии в скале забрезжил свет. Он становился все ярче и ярче, и вскоре на террасу вышли две молодые женщины с факелами. То были крепко сбитые деревенские девушки, с простыми, грубоватыми лицами, босоногие и в длинных прямых платьях из сурового полотна, но ни одна жена барона не могла похвастаться и половиной украшений, что были на них надеты. В ушах побрякивали длинные подвески из нанизанных на нити кусочков кости, покрытых резьбой. Тройные ожерелья из бусин, выточенных из пенапы и зильтата, мерцали розовым и желтым блеском в свете огней. Пальцы были унизаны деревянными кольцами со сквозным плетеным орнаментом, окрашенными в малиновый цвет. У обеих талию перехватывал широкий пояс из бронзовых пластин, с пряжкой в виде медвежьей головы, а на левом бедре болтались пустые кинжальные ножны из зеленой кожи, спирально завитые наподобие раковины, — символ пожизненного девства.

За плечами у девушек висели ивовые корзины, наполненные катышками застывшей древесной смолы и кусочками черного топлива, твердыми и мелкими, как каменная крошка. Они останавливались у каждого треножника, зачерпывали друг у друга из корзин пригоршни сыпучего топлива и кидали в чашу, отзывавшуюся тихим протяжным звоном с нежными обертонами. Занятые своим делом, девушки обращали на мужчин не больше внимания, чем на каких-нибудь цепных зверей.

Они уже заканчивали и террасу заливал яркий свет, когда из темноты пещеры медленно выступила третья женщина — в ниспадающем складками одеянии из белой ткани, тоньше и мягче любой из тех, что ткались на Ортельге; с распущенными за спиной черными волосами. На ней не было никаких украшений, кроме золотого кольчатого воротника больше пяди шириной, который полностью закрывал плечи. При виде нее девушки сбросили со спины корзины и встали рядом у погасшего костра.

Бель-ка-Тразет поднял глаза на молодую женщину, но не произнес ни слова, когда она ответила таким бесстрастным, отстраненным взглядом, словно все мужчины для нее были на одно лицо и ничем друг от друга не отличались. Спустя несколько мгновений она мотнула головой через плечо, и одна из девушек тотчас отошла от костра и повела обоих слуг прочь, куда-то в темноту под деревьями у моста. В следующую минуту охотник пошевелился и с трудом поднялся на ноги. Оборванный и грязный, он стоял перед прекрасной жрицей с видом человека не столько растерявшегося в новой обстановке, сколько вообще не понимающего, где он находится и как выглядит.

Как и высокая женщина на берегу, жрица пристально смотрела на Кельдерека, будто взвешивая на мысленных весах. Наконец она серьезно кивнула, узнавая и признавая, затем опять повернулась к верховному барону и промолвила:

— Да, это он. Кто он?

— Человек, которого я привез к вам, сайет, — коротко ответил Бель-ка-Тразет, словно желая напомнить жрице, что он тоже важная особа.

Жрица нахмурилась. Потом подошла к верховному барону и, изобразив на лице детское удивление и любопытство, вытащила у него из ножен меч и принялась разглядывать. Барон даже не попытался ей помешать.

— Что это? — спросила она.

— Мой меч, сайет, — ответил Бель-ка-Тразет с легким раздражением.

— А, ваш… — жрица на миг замялась, как если бы слово было для нее новым, — меч. Прелестная вещица этот ваш… меч. Так… так… так… — Она три или четыре раза с нажимом провела лезвием по своей руке. На коже не осталось ни пореза, ни вообще хоть какого-то следа. — Шельдра, — обратилась она к оставшейся девушке, — верховный барон привез нам… меч.

Девушка приблизилась, взяла меч обеими руками и, держа горизонтально, подняла на уровень глаз, словно восхищаясь остротой клинка.

— А, теперь поняла! — весело воскликнула жрица.

Прижав лезвие плашмя к горлу и знаком велев девушке держать меч покрепче, она поджала ноги и повисла, опираясь подбородком на режущую кромку. Потом снова стала ногами на землю и опять повернулась к Бель-ка-Тразету.

— Ой, а это что такое? — Она выхватила у него из-за пояса кинжал.

На сей раз верховный барон промолчал. Недоуменно вскинув брови, жрица вонзила клинок себе в левый локоть, пару раз повернула и выдернула — без пятнышка крови.

— Ну-ну… игрушки. — Покачав головой, она отдала кинжал девушке и холодно воззрилась на Бель-ка-Тразета. — Как ваше имя?

Барон открыл было рот, но мгновение спустя перекошенные губы сомкнулись, и он продолжал неподвижно смотреть на нее, словно не услышав вопроса.

— Как твое имя? — таким же тоном спросила жрица Кельдерека.

Точно во сне, охотник внезапно почувствовал, что существует одновременно в двух реальностях. Когда человеку снится, будто он делает что-то сверхъестественное — скажем, летает, — он даже во сне понимает, что такого быть не может; однако полностью принимает и проживает иллюзию, а потому воспринимает как реальные все сопряженные с нею впечатления. Так и Кельдерек сейчас услышал и понял слова жрицы, но одновременно осознал, что они не имеют ни малейшего смысла. С таким же успехом женщина могла спросить: «Как звучит луна?» Более того, Кельдерек знал, что она это знает и вполне удовольствуется молчанием вместо ответа.

— Ступайте за мной! — после паузы велела жрица и резко повернулась кругом.

Двое мужчин — угрюмый изуродованный барон и растерянный молодой охотник — проследовали за ней через каменную террасу, освещенную голубым огнем треножников, и вошли в черный проем в скале.

7. Ступени

Темноту здесь рассеивал лишь отраженный свет огней, горевших на террасе, но этого Кельдереку хватило, чтобы разглядеть: они находятся в прямоугольном помещении, вырубленном в сплошной скале. Пол под ногами был каменный, дрожащие тени скользили по гладкой стене. На ней Кельдерек мельком увидел рисунок, изображающий какого-то гигантского зверя на дыбах. Еще через несколько шагов темнота вокруг них сгустилась до черноты.

Ощупью двигаясь за жрицей, охотник нашарил боковой край проема в стене и, опасаясь удариться головой, поискал рукой верхний край, но не нашел. Расщелина, даром что высокая, оказалась узкой — ровно в ширину мужских плеч, — и Кельдерек, чтобы не потревожить раненую руку, пролез в нее правым боком вперед. Он не видел ничего — только таинственные, бледно окрашенные облачка и дымчатые пелены, что всегда плавают в темноте перед глазами, подобные испарениям собственной нашей незрячести и сродни туманам, поднимающимся над болотом.

Пол под ногами круто уходил вниз. Спотыкаясь и оступаясь, Кельдерек ощупью пробирался вдоль стены, плавно изгибавшейся вправо. Наконец он различил впереди звездное небо, на фоне которого вырисовывался силуэт жрицы. Подойдя к ней, охотник огляделся по сторонам.

Судя по звездам, времени было немного за полночь. Он стоял на просторной пустой площадке на большой высоте — на широком каменном уступе, плоском как стол, но с такой шероховатой поверхностью, что ступни ощущали все рельефные неровности. Уступ, имевший форму правильной дуги в четверть круга, тянулся влево на расстояние брошенного камня и заканчивался среди деревьев и ползучих кустов плюща. Прямо под ним находился точно такой же уступ, а под ним — еще целая череда уступов, похожих на ступени для великанов или богов. Гигантская лестница уходила вниз очень круто: упадешь — не поздоровится. Тускло блестящие концентрические террасы спускались к самому подножию горы, и нижние Кельдерек уже не мог разглядеть в слабом свете звезд. Далеко внизу едва различалось мерцание черной воды, как в глубине колодца, и Кельдерек предположил, что там замкнутая бухта. С обеих сторон от террас поднимались могучие деревья — сквозистый лес, не заглушенный лианами. Ночной ветер повеял сильнее, и шелест листвы стал громче и резче: в нем чудилось настойчивое «здесссь!.. здесссь!.. здесссь!», за которым следовало постепенно замирающее «ищщщи… ищщщи… ищщщи…». К шепоту деревьев примешивался еще какой-то звук, тоже протяжный и текучий, но не меняющий высоты, пониже тоном и слегка журчащий. Прислушавшись, Кельдерек распознал шум струящейся и капающей воды — он разносился повсюду вокруг, как и шелест листвы. Но где же источник звука? Юноша осмотрелся кругом.

Они со жрицей стояли на правом конце самого верхнего уступа. Поодаль, слева от них, из недр горы на террасу изливался ручей — вероятно, тот самый, что бежал в расселине, через которую недавно перебирался Кельдерек. Из-за незаметного уклона каменных плит он растекался далеко в разные стороны, превращаясь в тонкую пленку воды, и спадал нитями, стекал каплями, сбегал струйками с одного уступа на другой, расползаясь все шире, струясь по ним, как дождь по скатам крыш. Вот почему террасы тускло блестели в звездном свете, вот почему повсюду вокруг слабо сверкали мельчайшие текучие звуки — мириады звуков, как на вересковой пустоши в ветреную погоду или на вечернем лугу, полном сверчков.

Изумленный и потрясенный, Кельдерек понял, что огромные ступени на склоне горы созданы человеческими руками. Он задрожал, но не от страха, а от благоговейного трепета. Вернее, он вдруг исполнился дикой, безудержной радости, подобной радости зажигательного танца или буйного празднества, и словно бы воспарил над смертельной усталостью и болью в раненом плече.

— Ты никогда прежде не видел Ступени? — спросила у него жрица. — Мы должны спуститься по ним — сумеешь?

Будто по приказу, Кельдерек тотчас же двинулся вниз по мокрым каменным уступам, шагая уверенно, как по ровной земле. Барон резко окликнул его, и он остановился возле одинокого ползучего куста, улыбаясь двоим наверху, как товарищам по какой-то занимательной детской игре. Когда жрица и барон стали осторожно спускаться за ним следом, охотник услышал разговор между ними.

— Он без царя в голове — убогий умом, мне сказали. Не ровен час, упадет или даже нарочно бросится вниз, — промолвил Бель-ка-Тразет.

— Нет, здесь ему ничего не грозит, барон, — возразила женщина. — И раз вы привезли его сюда, вы наверняка знаете почему.

— Понятия не имею, — последовал короткий ответ.

— Не надо его удерживать, — сказала жрица. — Говорят, здесь, на Ступенях, ноги должны слушаться сердца.

При этих словах Кельдерек повернулся и ловко запрыгал с уступа на уступ. Опасный спуск казался забавой, приятно будоражащей кровь, как ныряние в глубокую воду. Смутное пятно бухты внизу разрасталось, обретая отчетливость очертаний, и теперь уже ясно различался трепетный огонек костра на берегу. Дуги террас постепенно укорачивались, и последние ступени были лишь немногим шире проезжей лесной дороги. Спустившись к подножию горы, Кельдерек огляделся по сторонам в ночной мгле. Тут и впрямь как на дне колодца, подумал он, разве только воздух теплый да камень под ногами теперь сухой. Он напряг слух, но никаких шагов выше на склоне не услышал и немного погодя пошел в ту сторону, где горел костер и тихо плескала вода.

Берег здесь был необычный — выложенный такими же каменными плитами, как террасы на склоне, и обустроенный наподобие сада. На незамощенных участках росли декоративные кустарники, фруктовые деревья и цветы. Кельдерек подошел к зеленой беседке из тендриона и почуял запах зрелых плодов, скрытых в листве. Он сорвал один, снял с него тонкую кожуру и съел на ходу.

Перебравшись через низкую ограду, охотник оказался на краю ручья не больше шести-семи шагов в ширину. В почти недвижной воде у самых его ног густо цвели кувшинки и стрелолисты, но срединный поток катился плавно и быстро, — по всей вероятности, здесь снова собирался в русло ручей, стекавший по Ступеням. Кельдерек перешел через узкий пешеходный мостик и увидел круглую площадку, выложенную темными и светлыми плитами в шахматном порядке. В самом центре лежал плоский валун, на котором был вырезан символ, похожий на звезду.

Усталость и страх вновь навалились на охотника. Берег и костер неосознанно представлялись ему концом ночного путешествия. Чем именно оно закончится, Кельдерек не знал, но ведь где горит костер, там всегда рассчитываешь найти людей — и все остальное. Он поступил глупо и непочтительно, поддавшись побуждению сбежать со склона горы первым. Жрица не говорила ему идти сюда; возможно, она направлялась совсем в другое место. И вот теперь он стоит в пустынном саду, залитом звездным светом, наедине со своей болью в плече. Кельдерек подумал, не воротиться ли обратно, но почти сразу отказался от этого намерения. Наверное, они все-таки сейчас подойдут. Дохромав до камня, охотник уселся на него, подпер рукой голову и закрыл глаза.

Скоро он погрузился в беспокойную, слегка лихорадочную дремоту, и в уме у него стали проплывать события сегодняшнего длинного дня, все перепутанные и искаженные. Кельдереку привиделось, будто он опять сидит съежившись в челне и прислушивается к плеску воды во мраке. Только высадился он не на берег острова, а на причал к шендрону и снова отказался рассказывать, что видел. Шендрон рассвирепел, рывком швырнул его на колени и угрожал выколоть глаз раскаленным кинжалом, а потом складки длинного мехового плаща задрожали, пошли рябью и превратились в косматую шкуру громадного зверя, темного и волнообразно колышущегося, как кипарис на легком ветру.

— Клянусь Медведем! — прошипел барон. — У тебя не осталось выбора!

— Я буду говорить только с тугиндой! — выкрикнул вслух охотник и тотчас же вскочил на ноги, с открытыми глазами.

Перед ним стояла женщина лет сорока пяти, с грубоватыми чертами лица, одетая как служанка или крестьянка — в домотканое платье с рукавом по локоть. В руке она держала деревянный половник. Ее обыденный, домашний вид приободрил Кельдерека. По крайней мере, на этом волшебном острове готовят пищу, и занимается стряпней простая деревенская баба. Может, она даже покормит его.

— Крендо, — произнесла женщина разговорное ортельгийское приветствие. (Я тебя вижу.)

— Крендо, — откликнулся охотник.

— Ты спустился по Ступеням?

— Да.

— Один?

— Жрица и верховный барон идут следом… надеюсь. — Спохватившись, Кельдерек поднес ко лбу ладонь. — Прошу прощения. Я устал, и у меня болит плечо.

— Сядь! — велела женщина, и он подчинился.

— Зачем ты здесь, на Квизо?

— Этого я не могу сказать. У меня сообщение… сообщение для тугинды. Я буду говорить только с ней.

— Ты сам? А не твой верховный барон?

— Да. Я должен самолично рассказать тугинде чрезвычайно важную новость. — Потом, во избежание дальнейших расспросов, Кельдерек полюбопытствовал: — Что за камень такой?

— Он очень древний — упал с неба. Хочешь поесть? И я позабочусь о твоем плече.

— Благодарю, вы очень добры. Но тугинда… мое сообщение…

— Все успеется. Пойдем со мной.

Она взяла Кельдерека за руку, а в следующий миг на мосту показались жрица и Бель-ка-Тразет. При виде немолодой женщины верховный барон остановился, почтительно наклонил голову и приложил ладонь ко лбу.

8. Тугинда

Охотник молча проследовал за женщиной через круглую площадку и мимо железной жаровни, где уже угасало пламя. Поддерживать костер явно никто не собирался, и Кельдерек заключил, что он тоже служил путеводным огнем и теперь выполнил свое назначение. Нагнавший их барон не промолвил ни слова, но снова поднес ладонь ко лбу. Рука у него слегка дрожала, и дышал он часто и неровно, хотя и старался сдерживать дыхание, — видимо, спуск по крутым скользким ступеням утомил Бель-ка-Тразета сильнее, чем ему хотелось показать.

Миновав жаровню, они поднялись по ступенькам и остановились перед дверью каменного дома, снабженной не обычной ручкой, а висячим железным кольцом в виде двух борющихся медведей. Кельдерек, никогда прежде не видевший подобного устройства, с изумлением наблюдал, как диковинное кольцо поворачивается и тяжелая дверь плавно отворяется внутрь, не задевая пола.

Навстречу им вышла служанка, одетая так же, как молодые женщины, что подпитывали огонь в треножниках на вершине горы. Она несла на деревянном подносе четыре зажженные лампы, которые раздала вошедшим. Кельдерек, хоть и взял лампу, все равно почти ничего вокруг не видел, поскольку боялся замедлить шаг или покрутить головой по сторонам. В воздухе потянуло запахом стряпни, и он снова осознал, что страшно голоден.

Минуту спустя они вошли в освещенное очажным огнем помещение с каменным полом, обставленное как кухня: грубо сколоченный длинный стол и лавки. В стенном очаге, оснащенном зольником и дымовой трубой с колпаком, пыхтели три или четыре котелка — за ними присматривала вторая служанка. Тихо перекинувшись несколькими словами, девушки принялись хлопотать у стола и очага, искоса поглядывая на барона со своего рода зачарованным отвращением.

Охотник холодел от ужаса при мысли о своем святотатстве. Камень, на котором он недавно сидел, вне сомнения, священный. А как иначе? Ведь он упал с неба! Ну а женщина — эта простая, невзрачная женщина с половником — явно не кто иная, как…

Услышав позади шаги, Кельдерек испуганно повернулся и бухнулся на колени, дрожа всем телом:

— Сайет… я не знал…

— Не бойся, — успокоила тугинда. — Поди ляг на стол: я посмотрю твое плечо. Мелатиса, принеси теплой воды. А вы, барон, сделайте милость, посветите мне.

Когда оба ее распоряжения были выполнены, тугинда расшнуровала кожаный жакет Кельдерека и стала смывать водой запекшуюся кровь с глубокой дыры в плече. Осторожно и неторопливо она промыла рану, нанесла на нее жгучую мазь с горьким запахом и наконец перевязала плечо чистой тканью. Уродливое лицо барона смотрело из-за лампы с таким выражением, что Кельдерек предпочел закрыть глаза.

— Ну вот, а теперь давайте утолим голод и жажду, — наконец сказала тугинда, помогая охотнику слезть со стола. — Вы можете идти, голубушки. Да-да, — с легким раздражением добавила она, обращаясь к девушке, которая сняла с котелка крышку и замешкалась у очага. — Я сама в состоянии разложить тушеное мясо по мискам, хочешь верь, хочешь не верь.

Служанки убежали прочь, а тугинда помешала половником во всех котелках и наполнила четыре миски. Кельдерек отошел в сторонку и ел стоя; хозяйка дома не пригласила его присоединиться к ним. Сама же она сидела на лавке у очага и ела медленно, с расстановкой, словно стараясь закончить не раньше и не позже своих сотрапезников. Миски были деревянные, но вот вино Мелатиса налила в бронзовые шестигранные кубки с плоским дном, которые, в отличие от питьевых рогов, стояли на столе без всяких подпорок и из них не проливалось ни капли. Охотнику было непривычно прикасаться губами к холодному металлу.

Когда мужчины покончили с едой, Мелатиса принесла воды для омовения рук, унесла посуду и подбросила топлива в очаг. Барон сидел лицом к тугинде, привалясь спиной к столу, а Кельдерек по-прежнему стоял в тени поодаль.

— Я посылала за вами, барон, — начала тугинда. — Просила прибыть ко мне сегодня же ночью.

— Вы подвергли меня унижению, сайет, — прорычал барон. — Зачем на нас напустили магический страх? Зачем заставили оцепенело сидеть во мраке? Почему…

— Разве с вами не было чужака? — перебила она таким тоном, что Бель-ка-Тразет мигом прикусил язык, хотя и продолжал буравить ее взглядом. — По-вашему, почему вам не удалось добраться до причала? И разве вы не были вооружены?

— Я очень спешил. Про оружие совсем из головы вылетело. В любом случае откуда вы могли знать, сайет?

— Не важно. Так или иначе, ваше, как вы выражаетесь, унижение уже закончилось. Не будем ссориться. Мои посланницы — о них позаботились должным образом?

— Добраться до Ортельги против течения нелегко. Девушки совсем выбились из сил. Я велел уложить их спать.

Тугинда кивнула.

— Мое приглашение стало для вас неожиданностью, полагаю, и в ответ вы поступили равно неожиданно, привезя ко мне раненого мужчину, которого я застала сидящим в одиночестве на Теретском камне.

— Он охотник, сайет. Недалекий умом парень по прозванию… — Он осекся и нахмурился.

— Я знаю, кто он такой, — сказала тугинда. — На Ортельге его кличут Кельдерек Играй-с-Детьми. Но здесь у него нет имени, пока я не выбрала какое-нибудь.

Бель-ка-Тразет продолжил:

— Его привели ко мне сегодня вечером, так как по возвращении с охоты он отказался рассказать шендрону, что видел. Сперва я расспрашивал терпеливо, но ничего от него не добился. А когда начал допытываться настойчивее, он ответил, как малый ребенок. «Я нашел звезду, — говорит. — Кто ж поверит, что я нашел звезду?» А потом заявил: «Я буду говорить только с тугиндой!» Тогда я стал угрожать раскаленным кинжалом, но он сказал лишь: «Я должен исполнить божью волю». А в следующую минуту мне передали вашу просьбу, сайет, ну я и подумал: «Раз парень заявил, что станет говорить только с тугиндой — слыханное ли дело? — давай-ка поймаем его на слове и вправду отвезем на Квизо, где он примет смерть, которую сам на себя навлек». А потом неразумный малый берет и садится на Теретский камень, спаси нас бог! И мы застаем его наедине с вами, лицом к лицу! Нет, ему нельзя возвращаться на Ортельгу! Он должен умереть!

— Это мне решать, а пока он останется на Квизо. Вы многое видите, барон, и охраняете ортельгийцев, как орлица своих птенцов. Вы увидели этого охотника и исполнились гнева и подозрений, потому что он осмелился выказать вам неповиновение. Но разве на днях вы не видели еще кое-чего из своего орлиного гнезда на Ортельге?

Бель-ка-Тразет был явно возмущен допросом, но ответил все же довольно учтиво:

— Лесной пожар, сайет. Большой лесной пожар.

— Огонь истребил лес за Тельтеарной на многие лиги. Вчера весь день на Квизо дождем сыпался пепел. За ночь на берег вынесло течением множество животных — иных из них никогда прежде здесь не видели. Макати, ручной, как кот, приходит к Мелатисе просить еды. Она его кормит, идет за ним к воде и видит зеленую змею, обвившуюся кольцами вокруг Теретского камня. Чье пришествие они предвозвещают? На рассвете ручей в верхнем ущелье повернул в сторону и потек по Ступеням, но у подножия горы вернулся в свое русло, не причинив никакого ущерба. Зачем? Для кого были омыты Ступени, барон? Для вас? Для меня? Или для кого-то еще? Что означают эти таинственные знамения, что предрекают?

Барон облизнул рваную губу, потеребил мех своего плаща, но ничего не ответил. Тугинда повернула лицо к огню и погрузилась в молчание. С минуту она сидела, сложив руки на коленях, недвижная, как дерево при полном безветрии. Потом наконец снова заговорила:

— И вот я размышляю, молюсь и призываю на помощь все скудные знания, обретенные мной за долгие годы, потому что смысл этих явлений я понимаю не лучше, чем Мелатиса, или Ранзея, или любая другая из моих девушек. В конце концов я послала за вами. Мне кажется, вы можете сообщить мне что-то важное, дать ключ к разгадке тайны… Однако в каком виде надлежит мне встречать божьего посланника, если он явится? Не в блеске власти, нет, но в обличье смиренной служанки. Ибо кто я такая перед ним? Поэтому на случай его пришествия я оделась как бедная невежественная женщина, какой и видит меня бог. Я пребываю во тьме неведения, но, по крайней мере, умею стряпать. А управившись со стряпней, я выхожу к Теретскому камню — молиться и ждать.

Она вновь умолкла.

— Может статься, верховный барон знает больше, чем рассказывает нам, — прошептала Мелатиса.

— Я ничего не знаю, сайет.

— Но мне даже в голову не приходило, — продолжила тугинда, — что прибывший с вами незнакомец… — Она не закончила фразы и устремила взгляд на Кельдерека, одиноко стоявшего поодаль от очага. — Так, значит, охотник, даже под угрозой раскаленного кинжала ты настаивал, что твоя новость предназначена единственно для моих ушей?

— Да, это правда, сайет, — подтвердил Кельдерек. — Верно и то, что говорит про меня верховный барон: я человек низкого звания, добывающий пропитание охотничьим ремеслом. Но я точно знал и сейчас знаю без тени сомнения, что вы должны первой услышать новость.

— Так расскажи мне то, что ты не счел возможным рассказать шендрону и верховному барону.

И вот Кельдерек поведал сначала об утренней охотничьей вылазке, о великом множестве испуганных и растерянных животных, спасшихся от пожара. Затем про леопарда и свою глупую попытку скрыться от него в глубине острова. Рассказывая о неудачном выстреле, паническом бегстве и падении с откоса, он задрожал всем телом и схватился за стол, чтоб удержать равновесие. В одной лампе выгорело все масло, но жрица даже не шелохнулась, и фитиль еще долго тлел и дымился.

— А потом, сайет, — продолжал охотник, — потом я смотрю, а он стоит надо мной на дыбах, медведь — громадный медведь, каких свет не видывал: ростом с дом, шкура что косматый водопад, рыло клином — полнеба заслоняет. Лапы у него что твои молоты, и леопард перед ним навроде куска железа на наковальне. Даже нет, не железа! Вот ей-ей, когда медведь ударил, леопард отлетел в сторону, как щепка из-под топора. Кувыркался в воздухе, чисто подстреленная птица, и в кусты рухнул. Это он меня спас, медведь. Один раз ударил лапой — и ушел. — Охотник медленно приблизился к очагу. — Мне не привиделось, сайет, не померещилось со страху. Медведь самый настоящий, из плоти и крови. На боку у него ожоги — и видать, болят сильно. Медведь на Ортельге, сайет, — медведь в два с половиной человеческих роста! — Кельдерек немного поколебался и чуть слышно добавил: — Если бы бог был медведем…

Тугинда затаила дыхание. Барон резко встал, чуть не опрокинув лавку, и схватился за пустые кинжальные ножны.

— Говори прямо, — спокойным, обыденным тоном сказала тугинда. — К чему ты клонишь? Что за медведя ты видел, по-твоему?

Охотник почувствовал себя так, словно наконец скинул с плеч тяжелую ношу, которую тащил много лиг в темноте и одиночестве к месту назначения. Одновременно он с новой силой испытал все то же недоверчивое изумление, что владело им сегодня утром на безлюдном западном берегу Ортельги. Да неужто же здесь — то самое место, сейчас — то самое время, а он — тот самый человек? Выходит, что так. Иначе быть не может. Он встретил напряженный, пристальный взгляд тугинды и ответил:

— Сайет, это владыка Шардик.

На несколько долгих секунд наступила мертвая тишина. Потом жрица осторожно заговорила:

— Ты понимаешь, что ошибиться — ввести в заблуждение себя и других — значит совершить чудовищное кощунство? Встретить в лесу медведя может каждый. Если ты видел просто медведя, о играющий с детьми охотник, ради всего святого, так и скажи сейчас — и возвращайся с миром домой, целый и невредимый.

— Я человек темный, сайет. Не мне выносить суждение, а вам. Но сам я совершенно уверен, что спасший меня медведь — не кто иной, как владыка Шардик.

— В таком случае, — промолвила тугинда, — я знаю, что нам делать, независимо от того, прав ты или нет.

Жрица стояла с закрытыми глазами, простерев кверху руки, и беззвучно молилась. Барон медленно прошагал до дальней стены, повернулся и зашагал обратно, хмуро глядя в пол. Когда он поравнялся с тугиндой, та дотронулась до его запястья, и он остановился, вперясь в нее одним полузакрытым и одним вытаращенным глазом. Тугинда улыбнулась с таким безмятежным видом, словно не ждала от будущего ничего, кроме спокойствия и безопасности.

— Я расскажу вам одну историю, — сказала она. — Жил да был на свете мудрый и хитрый барон, обязавшийся защищать Ортельгу и ортельгийцев от всякой угрозы: установщик коварных ловушек, копатель ям-западней. Он распознавал врагов еще прежде, чем они сами осознавали свои намерения, и подозревал в злом умысле даже ящериц на каменных стенах. Чтобы не стать жертвой обмана, он не доверял ни единой живой душе — и правильно делал. Правитель, как и купец, должен быть хитрее хитрого и подвергать сомнению более половины того, что слышит, — иначе он все потеряет… Но вот перед ним встает задача потруднее. «Это владыка Шардик», — утверждает охотник, и правитель, привыкший ничего не принимать на веру, отвечает: «Вздор». Однако все мы знаем, что однажды владыка Шардик вернется. Предположим, это действительно произошло сегодня и правитель ошибается. Возможно ли представить ошибку страшнее? Такую ошибку не искупить и долгими годами упорного труда.

Бель-ка-Тразет хранил молчание.

— Вдруг охотник прав, а мы ошибаемся? Тогда наше бездействие окажется величайшим святотатством. Поэтому нам остается только одно: мы должны выяснить наверное, истинна ли новость, сообщенная нам. И если мы лишимся жизни, значит такова божья воля. В конце концов, на свете много других баронов, а тугинда бессмертна.

— Вы говорите так спокойно, сайет, будто рассуждаете об урожае тендриона или предстоящих дождях, — сказал барон. — Но помилуйте, возможно ли поверить…

— Долгие годы, барон, вы жили в трудах: сегодня укрепляя «мертвый пояс», завтра собирая налоги. А я… я тоже жила в трудах: пророчествуя о Шардике и отправляя ритуалы Ступеней. Много раз я воображала, как мне сообщают о пришествии владыки Шардика, и обдумывала, что делать в таком случае. Вот почему я говорю вам сейчас: «Возможно, охотник прав» — и сохраняю полное спокойствие.

Барон потряс головой и пожал плечами, явно не желая вступать в спор.

— Хорошо, и что же нам делать?

— Лечь спать, — неожиданно ответила тугинда. — Девушки вас проводят.

— А завтра?

— Завтра мы поднимемся вверх по реке.

Она открыла дверь и один раз ударила в бронзовый гонг. Потом подошла к Кельдереку и положила руку ему на плечо:

— Благой ночи — и давай надеяться, что это будет поистине Благая ночь, о какой молятся дети.

9. Рассказ тугинды

Узкий пролив между замкнутой бухтой и Тельтеарной изгибался так круто, что челн еле-еле впишется в поворот. Скалистые утесы по сторонам пролива, заходящие один за другой, загораживали природную гавань подобием стены.

Вытянутая бухта с мощеными берегами заканчивалась среди разноцветных кувшинок в устье ручья около Теретского камня. Стоя рядом с Мелатисой в ожидании, когда служанки нагрузят челны, Кельдерек смотрел поверх пешеходного мостика на Ступени — очертаниями лестница походила на гигантский наконечник стрелы, лежащий острием вниз на лесистом склоне горы. Ручей по ней больше не стекал: верно, за ночь вернулся в свое обычное русло. Высоко наверху охотник различал фигуры девушек, которые склонялись над своими корзинами и мотыгами, выпалывая сорняки между камнями.

Когда погрузка только началась, солнечные лучи еще не достигли северного берега острова, но сейчас солнце взошло над Ступенями, и пронизанная светом вода залива из свинцово-серой и словно бы недвижной сделалась прозрачно-зеленой и текучей. На мощеной земле лежали резкие тени от каменных домиков, стоявших там и сям по берегам бухты — в окружении деревьев или на открытых цветочных лужайках.

Видать, построены они давным-давно, подумал Кельдерек. На Ортельге ни одного такого нет. Да и все здесь, понятное дело, создано руками людей, живших в далеком прошлом. Что же за люди то были — великие строители, соорудившие Ступени?

Моргнув, он отвернулся от солнца и стал наблюдать за серьезными, молчаливыми девушками, нагружавшими челны. На Ортельге женщины чесали бы языками да перекидывались шутками-прибаутками, чтоб работа шла веселее. А эти двигаются неторопливо, размеренно и лишь при необходимости обмениваются одним-двумя словами. Не иначе, молчание предписано здешним обычаем и законом, решил Кельдерек. Ох, поскорее бы убраться с этого сумрачного чародейного острова, полного тайн и загадок, смущающих ум! Но потом он вспомнил, куда они собираются, и у него опять свело живот от страха.

Седая старуха, руководившая служанками, отошла от челнов и приблизилась к Мелатисе.

— Погрузка закончена, сайет, — доложила она. — Не желаете проверить, все ли на месте?

— Нет, я тебе доверяю, Фула, — рассеянно ответила жрица.

Старуха положила ладонь ей на руку:

— Мы не знаем, куда вы направляетесь, голубушка, и надолго ли. Может, скажете мне? Помните, как я утешала вас в детстве, когда вам снились страшные сны про работорговцев и войну?

— Я прекрасно знаю, куда мы направляемся, — ответила Мелатиса, — но понятия не имею, когда вернусь.

— Значит, путь предстоит долгий? — не унималась старуха.

— Долгий или короткий, — с нервным смешком сказала Мелатиса, — могу заверить тебя в одном: если кого из нас и поджидает смерть, уж я-то всяко постараюсь выжить.

Наклонившись, она сорвала красный цветок, на секунду поднесла его к ноздрям собеседницы, а потом бросила в воду.

Старуха со сдержанным раздражением повела рукой, как позволительно доверенным слугам, имеющим право выказывать свои чувства.

— Так, значит, вам грозит опасность, дитя мое? — прошептала она. — Почему вы говорите о смерти?

Мелатиса немного помолчала, кусая губу, потом расстегнула свой широкий золотой нашейник и отдала его старухе.

— Он мне все равно не понадобится. А в случае опасности без него мне будет легче бежать. Больше ни о чем не спрашивай, Фула. Нам пора трогаться в путь. Где слуги барона?

— Барон сказал, что его слуги должны вернуться на Ортельгу. Они уже сели в свой челн и отплыли.

— Тогда пойди и скажи барону, что мы готовы. До свидания, Фула. Поминай нас в своих молитвах.

Мелатиса прошла по каменным плитам, шагнула в ближайший из четырех челнов и знаком велела охотнику занять место позади нее. Две девушки, сидевшие в корме, разом погрузили весла в воду, и челн отплыл от берега. Они пересекли бухту и начали медленно продвигаться по узкому проливу между скалистыми утесами.

Челн задел носом свисающие со скалы ветви багроволистой тразады, и Кельдерек, хорошо знавший, как язвят и жалят острые шипы, быстро наклонил голову и прикрыл лицо здоровой рукой. Жесткие листья прошуршали по борту челна, потом повеяло свежим ветром, и охотник открыл глаза. Они выплыли из протоки и покачивались на слабых струях течения в небольшом заливе у северного берега острова. Зеленая тень лесистой горы лежала наискось на поверхности реки, а за ней вода сияла голубизной, блестела на солнце, зыбилась рябью и крохотными пенными гребешками. Вдали виднелась черная полоса выжженного левого берега. Кельдерек оглянулся через плечо, но уже не различил в зеленой путанице ветвей проход, через который они выплыли. Потом из-за лиственной завесы показался нос второго челна. Мелатиса, проследив за взглядом охотника, холодно улыбнулась:

— Это единственное на острове место, где челн может пристать к берегу. Повсюду кругом либо отвесные скалы, либо широкие отмели вроде той, где вы вчера высадились.

— А тугинда? — спросил Кельдерек. — Разве она не едет с нами?

Жрица, наблюдая за последними двумя челнами, выплывающими в залив, ничего не ответила. Однако немного погодя промолвила:

— Ты знаешь легенду об Инанне?

— Конечно, сайет. Она сошла в подземный мир просить воскрешения умершего, и у каждых ворот, через которые она проходила, у нее забирали один за другим предметы одежды, украшения и все прочее, что при ней было.

— В стародавние времена обычай предписывал тугинде, отправляющейся на поиски владыки Шардика, покидать остров совершенно нагой и с пустыми руками. — Немного помолчав, Мелатиса добавила: — Тугинда не хочет, чтобы на Квизо знали о ее отъезде. Ко времени, когда станет известно, что она покинула остров…

— Но ведь здесь единственная пристань, — перебил Кельдерек.

Жрица обратилась к девушкам на веслах:

— Нита! Нилита! Плывем вдоль берега до каменоломен.

С запада залив ограничивался высоким лесистым мысом, и вода под ним стояла спокойно, но, как только они обогнули мыс, девушкам пришлось налечь на весла, поскольку дул крепкий встречный ветер и течение с северной стороны острова было сильным. Челны медленно поднимались вверх по реке, качаясь и подпрыгивая на мелких волнах. Наконец Кельдерек увидел, что далеко впереди крутые зеленые склоны острова сменяются отвесными серыми скалами, в которых вырублены несколько прямоугольных отверстий, похожих на громадные окна. Под самым нижним из них охотник заметил некое подобие подоконника — плоский скальный выступ, поднимавшийся над водой на три или четыре человеческих роста. Когда они подошли ближе, Кельдерек разглядел в недрах скалы глубокую выработку, на дне которой там и сям валялись каменные глыбы и вытесанные плиты. Но место это казалось пустынным и заброшенным.

Мелатиса повернула к нему голову:

— Здесь добывали камень для строительства Ступеней.

— Кто добывал, сайет? И когда?

Жрица задумчиво уставилась на волны, шлепающие о подножие скалы, и опять ничего не ответила. В следующий миг Кельдерек вздрогнул так сильно, что челн накренился и одна из девушек резко ударила по воде веслом плашмя, чтобы его выровнять. На плоском скальном выступе над ними стояла голая женщина с распущенными по плечам волосами. Она шагнула вперед, переступила ногами на самом краю обрыва, выбирая опору получше, и без колебаний прыгнула в глубокую воду.

Когда она вынырнула, охотник узнал в ней не кого иного, как тугинду. Женщина неторопливо поплыла к третьему челну, уже направлявшемуся прямо к ней. Лодка барона круто повернула в сторону. Смущенный охотник сначала зажмурил глаза, а потом для пущей верности закрыл лицо ладонями.

— Крендо, Мелатиса! — крикнула тугинда, и Кельдерек услышал, как она рассмеялась, забираясь в челн. — Я думала, что не взяла с собой ничего, кроме легкого сердца, но сейчас вспомнила: у меня ведь есть еще кое-что — два имени, которые надлежит вернуть нашим гостям. Бель-ка-Тразет, вы меня слышите или уже удалились за пределы не только видимости, но и слышимости?

— Вы застигли нас врасплох, сайет, — раздраженно откликнулся барон. — А разве я не должен уважать вас как женщину?

— Ширина Тельтеарны — вот это уважение так уважение. Ваши слуги с вами?

— Нет, сайет, я отправил своих людей обратно на Ортельгу.

— Храни их бог. И Мелатису, чьи красивые руки поцарапала тразада. Охотник — робкий, застенчивый охотник, — как твое имя?

— Кельдерек, сайет. Кельдерек Зензуата.

— Ну вот, теперь мы точно знаем, что покинули Квизо. Вне сомнения, девушкам понравится наше неожиданное путешествие. Кто тут с нами? Шельдра, Нита, Нилита…

Тугинда принялась шутливо болтать со служанками, которые, судя по бойким репликам, пребывали в полной уверенности, что у нее прекрасное настроение.

Немного погодя они нагнали первый челн и пошли с ним борт о борт. Тугинда тронула Кельдерека за руку:

— Как твое плечо?

— Лучше, сайет. Боль почти прошла.

— Хорошо, потому что нам понадобится твоя помощь.

Хотя тугинда держала свой отъезд в секрете, кто-то еще на острове явно знал, куда она направляется, и положил к ней в челн необходимые для такого путешествия вещи. Сейчас она была в охотничьей тунике из двух кожаных полотнищ, сшитых внахлест, и в сандалиях с кожаными поножами. Мокрые волосы, заплетенные в косу, она уложила короной и перехватила тонкой серебряной цепочкой. Как и у служанок, на поясе у нее висел кинжал.

— Мы обойдем Ортельгу стороной, Мелатиса, — сказала тугинда. — Иначе шендроны нас увидят, и уже через час весь город будет гудеть слухами.

— Но как же тогда, сайет? Нам ведь нужно высадиться на западной оконечности острова.

— Безусловно. Мы проплывем вдоль северного берега реки за Ортельгу, а потом вернемся к ней.

Путешествие, продленное таким образом, затянулось до самого вечера. При движении поперек течения их сильно сносило, особенно когда они замедляли ход, пропуская тяжелые коряги и целые деревья, все еще проплывающие там и сям. Ко времени, когда челны достигли дальнего берега Тельтеарны, окутанного запахом гари и пепла, служанки уже изрядно устали. Растительности, чтоб давала хорошую тень, там не осталось, и девушкам пришлось отдыхать либо прямо в лодках, либо в воде — все они плавали, как выдры. Одна только Мелатиса, молчаливая и задумчивая, осталась сидеть на месте, не обращая внимания на жару. Они подкрепились орехами сельты, козьим сыром и бледно-розовыми тендрионами, а потом несколько долгих часов медленно двигались вверх по реке вдоль мертвого берега. Путь давался тяжело: на всех плесах приходилось пробираться через скопления плавника — обгорелых деревьев, сучьев и спутанных веток, подтопленных или частично торчащих над поверхностью. В воздухе летала тонкая черная пыль; на борта челнов налипала пепельная пена, подергивавшая стоячую воду.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда тугинда наконец велела повернуть налево и снова идти поперек потока. Кельдерек, знавший непредсказуемость и коварство переменчивых течений Тельтеарны, пришел к заключению, что тугинда опытный и искусный лоцман. Во всяком случае сейчас она все рассчитала правильно, ибо река подхватила суденышки и — без дальнейших усилий со стороны изнуренных служанок — принесла их прямо к столбообразной скале у западной оконечности Ортельги.

Они вброд добрались до берега, волоча лодки через тростниковые заросли, и разбили стоянку на сухой земле среди мягких волокнистых корней квианов. Когда на реке погасли последние блики заката и костер разгорелся так, что очертания стволов задрожали в нагретом воздухе, Кельдерек опять, как и вчера, явственно почувствовал странное беспокойство и волнение леса.

— Сайет, — наконец решился он, — и вы, мой повелитель… если мне позволено будет дать совет… Нам лучше не отходить от костра ночью, а коли у кого возникнет такая надобность, пускай идет на берег, но ни в коем случае не в лес. Здесь полно зверей, растерянных и разъяренных от страха, которые и сами чужаки в этой местности.

Бель-ка-Тразет молча кивнул. Браня себя за излишнее многословие, Кельдерек подкатил к костру бревно и принялся очищать от грязи, чтоб тугинда на него села. По другую сторону от костра Шельдра раздавала распоряжения служанкам и обустраивала ночлег. За весь день она не сказала Кельдереку ни слова, и молодой человек, не зная толком своих обязанностей, уже собирался предложить свою помощь, когда тугинда окликнула его и попросила нести дозор в первую ночную стражу.

Но охотник оставался на посту добрую половину ночи. Спать ему совсем не хотелось. Да и какие из них дозорные, спрашивал он себя, из этих молчаливых, замкнутых девушек, привыкших к уединенной тишине острова Квизо? Однако в глубине души Кельдерек прекрасно понимал, что он просто пытается — и безуспешно — обмануть себя: на служанок вполне можно было положиться и бодрствовал он вовсе не из-за них. На самом деле он никак не мог избавиться — весь день не мог — от страха смерти и от ужаса перед Шардиком.

Сидя там в темноте, он вновь исполнился самых дурных предчувствий, когда подумал сперва о верховном бароне, потом о Мелатисе. Они оба боялись, вне всякого сомнения; боялись умереть, понятное дело, но также — и здесь они от него отличались — боялись потерять то, что каждый из них успел приобрести в жизни. Именно поэтому оба они втайне от тугинды и всех прочих надеялись, что охотник ошибается и поиски ничем не увенчаются: ведь оба полагали, что ничего не выгадают в случае, если он окажется прав.

Кельдереку подумалось, что верховный барон просто не в состоянии понять вещи, для него самого совершенно очевидные, и от этой мысли у него тревожно сжалось сердце и чувство одиночества усилилось. На память пришел старый скаредный купец, пару лет назад живший по соседству. Всю жизнь ожесточенно торгуясь из-за каждой мелочи, человек этот сумел сколотить приличное состояние. И вот однажды ночью кичливый молодой наемник, бурно праздновавший свое возвращение на Ортельгу из похода под знаменами Беклы и возжелавший продолжить кутеж до утра, предложил купцу три огромных изумруда в обмен на кувшин вина. Старик, заподозрив мошенничество, отказался от сделки и впоследствии громко похвалялся своей смекалкой и проницательностью: мол, он таких пройдох насквозь видит.

Бель-ка-Тразет, подумал Кельдерек, потратил долгие годы на то, чтобы превратить Ортельгу в неприступную крепость, и теперь рассчитывает пожать плоды своих трудов — спокойно состариться в безопасности, обеспеченной частоколами, ямами-западнями, природным крепостным рвом в виде реки и шендронами, несущими дозор на берегу. В его мире нет места необычному и неведомому. Из всех ортельгийцев он последний, у кого может затрепетать и воспылать восторгом сердце при известии о том, что возвратился Шардик по прозванию Сила Божья. Что же до Мелатисы, она и так вполне довольна своей участью жрицы и своим чародейным искусством. Может статься, она надеется сама стать тугиндой однажды. Сейчас она подчиняется тугинде потому лишь, что иначе нельзя. Но в душе не разделяет ни ее страстной надежды, ни глубокого чувства ответственности. Пожалуй, нет ничего удивительного, что она боится. Смышленая молодая женщина, достигшая влиятельного положения и заслужившая высокое доверие. Когда ты столького добился, умирать особенно страшно. Кельдерек вспомнил, как прошлой ночью, на освещенной огнями террасе, Мелатиса показала свою сверхъестественную силу, мгновенно распознав, кто из прибывших ортельгийцев хранит в сердце неизреченную тайну. Вспомнил — и ощутил прилив горького разочарования: ведь невероятную весть, им принесенную, Мелатиса предпочла бы не знать вовсе.

«Они оба люди высокого звания, — думал Кельдерек, медленно шагая через квиановую рощу и прислушиваясь к неумолчному кваканью лягушек у воды. — Но все же я, безродный охотник, ясно вижу, как они цепляются — пытаются цепляться — за то, что боятся потерять теперь. А у меня таких мыслей нет, поскольку мне терять нечего. К тому же я видел владыку Шардика, а они — нет. Но даже если нам удастся найти его и остаться в живых, они все равно наверняка станут убеждать всех, что он никакой не Шардик».

Резкий крик какого-то животного, донесшийся из леса, заставил охотника вспомнить о своих обязанностях, и он повернул обратно, пересек прогалину и осторожно прошел между спящими девушками.

Тугинда стояла у костра. Она знаком подозвала Кельдерека и улыбнулась такой же искренней, проницательной улыбкой, какой улыбалась при первой их встрече у Теретского камня, когда он еще не знал, кто она на самом деле.

— Твоя стража давно закончилась, Кельдерек, разве нет?

— Мне все равно не спится, сайет, — так почему бы не посторожить?

— Плечо ноет?

— Нет… сердце, сайет. — Он улыбнулся. — Мне немного не по себе. Оно и понятно.

— Хорошо, что ты не спишь, Кельдерек Играй-с-Детьми. Нам с тобой нужно поговорить наедине. — Тугинда отошла от спящих людей подальше в темноту, повернулась к последовавшему за ней охотнику и прислонилась спиной к стволу квиана. — Я сказала Мелатисе и барону, что нам следует действовать так, как если бы твое сообщение соответствовало действительности. Но тебе, Кельдерек, я скажу вот что: когда бы я не умела распознать правду, изливающуюся из человеческого сердца в слова, я бы не была тугиндой острова Квизо. Я нимало не сомневаюсь, что ты и в самом деле видел владыку Шардика. — Кельдерек не нашелся что ответить, и после паузы она продолжила: — Из несметных тысяч людей, ждавших его пришествия, избраны мы с тобой — ты и я.

— Да. Но вы так спокойны, сайет, а я… я помираю от страха, как самый обычный трус. Конечно, я полон трепета и священного ужаса, но больше всего я боюсь, что медведь разорвет меня на куски. Они звери очень опасные. А вы разве не боитесь?

Вместо ответа тугинда спросила:

— Что ты знаешь о владыке Шардике?

Немного подумав, Кельдерек сказал:

— Ну, он от бога… бог пребывает в нем… он божья сила… он ушел и должен вернуться. Нет, сайет, человеку всегда кажется, что он все знает, пока его не попросят рассказать словами. Как все дети, я сызмалу молился о Благой ночи, когда вернется Шардик.

— Однако порой мы получаем больше, чем ожидаем. Молятся-то многие. Но многие ли задумывались, что будет, если наши молитвы исполнятся?

— Чем бы все ни обернулось, сайет, я нисколько не жалею, что он вернулся. Несмотря на весь свой страх, я не хотел бы прожить жизнь, так и не увидев пришествия божественного медведя.

— И я тоже — несмотря на весь свой страх. Да, я тоже боюсь, но я, по крайней мере, благодарю бога за то, что никогда не забывала о наипервейшем долге тугинды: в суровой обыденности будней денно и нощно быть готовой к возвращению Шардика. Часто выходила я ночью одна на Ступени и думала: «Будь сегодня та самая ночь — ночь возвращения Шардика, — что я стала бы делать?» Я точно знала, что мне будет страшно, но сейчас я боюсь… — она улыбнулась, — меньше, чем ожидала. Теперь тебе надобно знать о Шардике больше, потому что мы с тобой избранные сосуды, ты и я. — Тугинда медленно покивала, не сводя с Кельдерека пристального взгляда. — А что это означает, мы узнаем с божьей помощью в определенный богом срок.

Кельдерек хранил молчание. Тугинда скрестила руки на груди, снова прислонилась к дереву и продолжила:

— Речь ведь идет не просто о людях, падающих ниц, а о вещах гораздо, гораздо более важных.

Охотник по-прежнему молчал.

— Ты слышал про Беклу, великий город?

— Конечно, сайет.

— А бывал там?

— Я? Нет, что вы, сайет! Кто ж позволит человеку вроде меня отправиться в Беклу? Но торговцы часто покупали у меня шкуры и перья для продажи на тамошнем рынке. До Беклы три или четыре дня пути, насколько мне известно.

— А ты знаешь, что в давние времена — в незапамятном прошлом — в Бекле правили ортельгийцы?

— Мы были правителями Беклы?

— Да, правителями Бекланской империи, что простиралась на север до берегов Тельтеарны, на запад — до Палтеша и на юг — до Саркида и Икет-Йельдашея. Мы были великим народом — воины, купцы, но прежде всего строители и мастера. Мы, ныне ютящиеся в тростниковых хижинах на речном острове и добывающие скудное пропитание плугом и мотыгой на жалком клочке каменистой земли… Именно мы построили Беклу — и она по сей день подобна танцующему каменному саду. Дворец Баронов красотой превосходит озеро лилий, над которым кружат стрекозы. В те далекие времена на улицу Строителей со всех уголков империи стекались толпы посыльных от знатных господ, предлагавших целые состояния мастерам, согласным работать у них в поместьях. И мастера, соизволявшие принять приглашение, любой путь преодолевали быстро, поскольку из Беклы во все концы страны пролегали широкие безопасные дороги… Тогда Шардик пребывал с нами, как сейчас пребывает тугинда. Он не умер — просто переселился из одной телесной оболочки в другую.

— Шардик правил в Бекле?

— Нет, не в Бекле. Шардик принимал поклонение и даровал благословение в уединенном священном месте на границе империи, куда его просители и почитатели совершали смиренное паломничество. Как ты думаешь, где оно находилось?

— Не знаю, сайет.

— На острове Квизо, где по сей день сохранились скудные обрывки Шардиковой силы, подобные тряпичным лоскутам, запутавшимся в живой изгороди, продуваемой ветром. Именно бекланские мастера превратили весь остров в храм Шардика. Они же построили насыпную дорогу на ваш остров, ныне разрушенную. По ней паломников, собравшихся на берегу Тельтеарны между Двусторонними Камнями, отводили сначала на Ортельгу, а уже оттуда они совершали ночное путешествие на Квизо, как вы прошлой ночью. Наши мастера тоже потрудились: выровняли и замостили террасу, где вас встречала Мелатиса, и перекинули через ущелье так называемый Мост Просителей — узкий-преузкий железный мост, по которому нужно было пройти всякому, кто не хотел покинуть остров ни с чем. Но мост этот давным-давно обрушился — задолго до нашего с тобой рождения. За террасой, как тебе известно, находится Верхний храм, вырубленный в скале. Как он выглядит внутри, ты не видел из-за темноты. Это очень высокое помещение размером двадцать на двадцать шагов — оно на протяжении тридцати лет вырубалось, вытесывалось, выскабливалось в сплошной скале. И помимо всего прочего, наши мастера воздвигли…

— Ступени!

— Ступени — величайшее сооружение в мире. Четыре поколения каменотесов и строителей трудились над Ступенями более сотни лет. Первые из них так и не дожили до окончания работ. Наши же мастера вымостили берега бухты и построили жилища для жриц и прислужниц.

— А Шардик, сайет? У него было свое жилище?

— Нет. Он свободно разгуливал по всему острову — иногда ночевал в лесу, иногда на Ступенях. Но жрицы приглядывали за ним, кормили и обихаживали. Так они совершали таинство служения.

— Неужто он никого не убивал?

— Иногда убивал — жрицу во время Песнопения, коли такова была божья воля, или безрассудного просителя, который подошел слишком близко либо чем-нибудь рассердил его. Кроме того, Шардик зрил правду в людских сердцах и сразу распознавал своих скрытых врагов. Убивал он всегда по своей воле, без всякого подстрекательства с нашей стороны. Наше тайное искусство именно и заключалось в умении ухаживать за ним так, чтобы он не совершал убийств. Тугинда и жрицы гуляли и спали рядом с Шардиком — в этом состояло чудо, привлекавшее на Квизо толпы паломников; чудо, принесшее Бекле удачу и могущество.

— А его спаривали?

— Иногда спаривали, но необходимости в этом не было. Появление нового Шардика всегда зависело от знаков и знамений, от божьей воли, а не человеческого умысла. Да, время от времени тугинда понимала, что ей с девушками надо покинуть Квизо и найти в горах или лесу медведицу для Шардика. Но обычно он просто доживал до своей видимой смерти, а они находили и приводили на священный остров возрожденного Шардика.

— Но как?

— Древние жрицы знали способы, которые знаем и мы — вернее, надеемся, что знаем, ведь они уже очень давно не применялись: дурманные зелья и разные тайные приемы, позволяющие усмирить Шардика, хотя и ненадолго. Но ни одно из средств не было верным. Божью силу, воплощенную в земном теле, не погоняешь туда-сюда, как покорную корову, иначе разве внушала бы сила эта восторг и благоговейный трепет? Когда имеешь дело с Шардиком, всегда остается неизвестность, опасность и угроза смерти — вот единственное, в чем можно не сомневаться. Владыка Шардик требует от нас все, что у нас есть, а у тех, кто не желает отдать по доброй воле, может и силой отобрать.

Тугинда умолкла и устремила отсутствующий взгляд в темноту, словно вспоминая былое могущество и величие Шардика, обитателя Ступеней. Наконец Кельдерек нарушил молчание:

— Но… те славные времена закончились, сайет?

— Увы, да. Подробности произошедшего мне неведомы. Свершилось святотатство столь гнусное, что о нем избегали говорить и даже думать. Знаю лишь, что тогдашняя тугинда предала Шардика, предала свой народ и себя саму. Там был один человек — нет, он недостоин зваться человеком, ибо только отверженный богом дерзнул бы пойти на такое! — один странствующий работорговец. И она… с ним… ах!..

Тугинда задохнулась и несколько мгновений молчала, крепко прижимаясь к стволу квиана, дрожа от ужаса и отвращения. Немного успокоившись, она продолжила:

— Он… он убил Шардика и вместе с ним многих священнослужительниц. А остальных взял в рабство, и женщина, прежде звавшаяся тугиндой, уплыла с ним вниз по Тельтеарне. В Зерай они сбежали или в какие другие края — я не знаю, да это и не важно. Бог видел все, что они сотворили, но у него дней много, и с мщением он порой не торопится… Потом враги Бекланской империи восстали и напали на нас, но у нас не осталось отваги и мужества сражаться с ними. Они захватили столицу. Верховный барон погиб от руки неприятеля, а немногие уцелевшие подданные бежали через равнину и Гельтские горы к берегам Тельтеарны в надежде спасти хотя бы свою жизнь, укрывшись на островах. Они переправились на Ортельгу и разрушили за собой насыпную дорогу. Враги оставили их там копаться в земле да рыскать по лесу, поскольку уже завладели Беклой и всей империей и не считали нужным тратить время на штурм последней твердыни, последнего прибежища отчаявшихся людей. Захватчики отдали нам и Квизо, потому что остров — даже оскверненный и опустошенный — вселял в них страх. Но они поставили одно условие: Шардик никогда впредь не должен вернуться — и долгое время, пока не отпала необходимость, пристально следили, чтобы такого не произошло.

С течением лет мы превратились в невежественный, бедный народ. Многие ортельгийские ремесленники в поисках лучшей жизни подались в края побогаче, а оставшиеся утратили мастерство за неимением добротных инструментов и состоятельных заказчиков. Теперь мы совершаем осторожные вылазки на Большую землю и обмениваем единственные наши товары — канаты да шкуры — на все, что удается выторговать. А бароны роют ямы и расставляют по берегу шендронов, чтобы выжить на клочке леса, никому и даром не нужном. И все же тугинда на своем пустом острове трудится изо дня в день — поверь мне, Кельдерек, у нее тоже есть работа, и очень тяжелая. Ее работа — ждать. Каждое мгновение быть готовой к возвращению Шардика. Ибо все знаки, приметы и знамения, известные тугинде и ее жрицам, снова и снова предсказывали со всей ясностью: однажды Шардик вернется.

Кельдерек с минуту молчал, глядя на озаренные луной тростниковые заросли, потом спросил:

— А сосуды, сайет? Вы сказали, что мы сосуды.

— Много лет назад меня научили, что бог благословит всех людей, открыв великую истину через Шардика и два избранных сосуда, мужчину и женщину. Но сосуды эти он сначала разобьет вдребезги, а потом воссоздаст для своей цели.

— Как это понимать?

— Не знаю. Но в одном можешь быть уверен, Кельдерек Зензуата. Если тебе и впрямь предстал владыка Шардик, значит есть веская причина, почему именно ты, и никто другой, избран, чтобы найти его и служить ему, — да-да, пускай сам ты ведать не ведаешь, что это за причина такая.

— Но ведь я не воин, сайет, а…

— Нам никогда не предрекалось, что с возвращением Шардика ортельгийцы непременно вернут былое могущество и господство. Недаром поговорка гласит: «Бог не повторяется».

— Тогда, сайет, что мы будем делать, если найдем Шардика?

— Просто исполнять волю божью, — ответила тугинда. — Если наши глаза и уши будут отверсты, он подскажет нам, как поступить. Посему приготовься, Кельдерек, и внемли велению свыше с сердцем смиренным и чистым: от этого может зависеть осуществление божьего замысла. Он не скажет нам ничего, коли мы не будем слушать. Если мы с тобой правы, скоро наша жизнь перестанет принадлежать нам.

Тугинда медленно двинулась обратно к костру, и Кельдерек зашагал с ней рядом. Внезапно она схватила охотника за руку:

— Ты умеешь выслеживать медведя?

— Это очень опасно, сайет, поверьте…

— Нам остается лишь положиться на веру. Твоя задача — найти медведя. Что же до меня, я долгие годы постигала тайные искусства тугинды, но ни я сама, ни какая-либо другая женщина из ныне живущих никогда не применяла свои умения в присутствии владыки Шардика. Да исполнится божья воля.

Тугинда говорила шепотом, поскольку они уже обошли костер и стояли возле спящих женщин.

— А сейчас тебе надо хорошенько выспаться, Кельдерек. Завтра нам предстоит трудный день.

— Как скажете, сайет. Наверное, лучше разбудить сразу двух девушек? В одиночестве скорее поддаешься страху.

Тугинда посмотрела на ровно дышащих во сне служанок, чье спокойствие казалось нездешним, мимолетным и зыбким, как спокойствие чутких рыб, недвижно зависших в толще воды.

— Пусть бедняжки спят, — промолвила она. — Я сама посторожу.

10. Шардик найден

Когда солнце поднялось выше и сместилось к югу от скалистой гряды, блеск воды в тростниковых зарослях, слабо отражавшийся на стволах прибрежных деревьев, просочился вверх сквозь листву, чтобы наконец встретиться с прямыми солнечными лучами, пронизывающими кроны, и раствориться в них. Бледный зеленый свет, дважды отраженный, исходил от изнанки листьев, испещряя размытыми бликами голую землю между стволами, намечая чуть видные тени под каждой хворостинкой и веточкой, тускло поблескивая на макушках мелких окатышей. Из-за пляшущих отсветов воды чудилось, будто листья шевелит легкий ветер, но на самом деле в воздухе не было ни дуновения, деревья не шелохнутся под знойным солнцем, и все вокруг словно застыло — кроме реки, несущей свои воды мимо острова.

Кельдерек стоял неподалеку от берега, прислушиваясь к звукам леса. С момента приключения, произошедшего с ним два дня назад, — и даже с момента их высадки накануне вечером — волнение в лесу заметно стихло и тревожная сумятица улеглась. Реже раздавались испуганные крики, реже взметывали всполошенные птицы, реже проносились по деревьям мартышки. Несомненно, многие из животных-беженцев уже стали добычей хищников. Большинство выживших, скорее всего, двинулись в глубину острова, на восток, в поисках пищи и безопасности. Некоторые, похоже, пустились вплавь через пролив, к южному берегу Тельтеарны: там и сям охотник видел отпечатки лап у самой воды и узкие дорожки, проложенные в тростниковых зарослях. «А что, если он тоже покинул остров? — мелькнуло у него в голове. — Что, если его здесь нет?.. Тогда мы останемся целы и невредимы, — подумал Кельдерек. — И моя жизнь, как река после ливня, вернется в прежнее русло, по которому текла до позавчерашнего дня. — Он покосился на тугинду, стоявшую поодаль среди деревьев, рядом с Бель-ка-Тразетом. — Но мне никогда уже не стать тем человеком, что совсем недавно убегал от леопарда. Всего два дня прошло, а я будто два года прожил. Даже если бы я точно знал, что Шардик убьет меня, — а он наверняка убьет, — я бы все равно не стал молиться о том, чтобы его здесь не оказалось».

Чем дольше Кельдерек размышлял, однако, тем больше склонялся к мысли, что медведь где-то поблизости. Он вспомнил, какой неуклюжей усталой поступью зверь шел через кусты и как весь дернулся от боли, когда задел боком за дерево. Несмотря на чудовищные размеры и грозный вид, он почему-то вызывал жалость. Если медведя действительно мучает боль, приближаться к нему не просто опасно, а смертельно опасно. Пока что лучше оставить всякие мысли о Шардике — силе божьей и заняться трудным делом, которого вполне довольно для нынешнего дня: поисками Шардика-медведя.

Вернувшись к тугинде и барону, охотник истолковал им знаки леса и предложил для начала отыскать место, где он видел медведя два дня назад. Он показал, где выходил на берег из тростниковых зарослей, где пытался незаметно проскользнуть мимо леопарда и куда направился, спасаясь от него. Они медленно пробирались через кусты вглубь острова, Мелатиса и Шельдра следовали за ними.

С той минуты, как они покинули стоянку, Мелатиса и пары слов не сказала. Оглянувшись, Кельдерек увидел ее напряженное лицо, очень бледное, несмотря на жару, и дрожащую руку, поднятую, чтобы стереть со лба испарину. Сердце у него сжалось от жалости. Ну подобает ли молодой красивой женщине таскаться по лесу в поисках раненого медведя? Надо было оставить Мелатису на стоянке, а с собой взять вторую служанку, такую же суровую и бесстрастную, как Шельдра, чей вид наводит на предположение, что она не обратит внимания на медведя, даже если тот наступит ей на ногу.

У подножия горы Кельдерек повернул и повел спутников через густой подлесок к месту, где ранил леопарда. Там он подобрал свою стрелу и наложил на тетиву лука, взятого на стоянке. Слегка натянув тетиву, охотник недовольно нахмурился: негодный лук, не сравнить со своим. Лук принадлежал одной из девушек — слишком легкий и гибкий, толку от него никакого. Интересно, куда угрюмый болван Тафро дел его лук? «Если мы когда-нибудь вернемся на Ортельгу, — подумал Кельдерек, — я попрошу барона, чтоб приказал вернуть мне оружие».

Они осторожно продвигались вперед.

— Вот здесь я упал, сайет, — прошептал охотник. — Видите отпечатки кошачьих лап?

— А медведь? — спросила тугинда, тоже шепотом.

— Он стоял вон там, сайет. — Кельдерек указал вниз. — Но ему даже не пришлось тянуться, чтобы достать до леопарда. Он ударил его сбоку — вот так.

Измерив взглядом высоту крутого откоса, тугинда резко втянула в себя воздух и посмотрела сначала на Бель-ка-Тразета, потом опять на охотника.

— Ты ничего не путаешь?

— Большая кошка, припавшая к земле, глядела на медведя снизу вверх, сайет. Я ее и сейчас вижу как воочию — пятнистую морду и белую шерсть под подбородком.

Тугинда с минуту молчала, словно пытаясь представить гигантского зверя с оскаленной рычащей пастью и вздыбленной шерстью, который, вскинувшись на задние лапы, ростом превысил высоту откоса. Наконец она повернулась к Бель-ка-Тразету:

— Возможно ли такое?

— По-моему, нет, сайет, — пожал плечами барон.

— Ладно, давайте сойдем вниз, — сказала тугинда.

Кельдерек предложил ей руку, но она знаком велела ему помочь Мелатисе. Молодая жрица дышала часто, прерывисто и ступала неуверенно, тяжело опираясь на подставленную руку. Когда они спустились с откоса, она бессильно привалилась спиной к дереву, закрыв глаза и кусая губы. Кельдерек собрался было заговорить с ней, но тут тугинда положила ладонь ему на плечо:

— После того как медведь ушел отсюда, ты больше его не видел?

— Нет, сайет. Он направился вон туда, через кусты. — Охотник приблизился к дереву, за которое медведь задел обожженным боком. — И обратно не возвращался. — Он немного помолчал, а потом спросил, стараясь говорить спокойным тоном: — Мне пойти по следу?

— Мы должны найти медведя, Кельдерек. Для чего еще мы сюда приплыли?

— Тогда, сайет, лучше мне одному пойти. Медведь может быть близко, и красться нужно тихо-тихо.

— Я с тобой, — сказал Бель-ка-Тразет.

Он расстегнул цепь на шее и скинул наземь свой меховой плащ. Левое плечо у него, как и лицо, было изуродовано: горбатое и шишковатое, словно торчащий из земли древесный корень. «Он носит плащ, чтобы это скрыть», — подумал Кельдерек.

Уже через несколько шагов охотник заметил отпечатки леопардовых лап, частично затоптанные медведем. Леопард, судя по всему, был сильно ранен, но пытался убежать, а медведь гнался за ним. Скоро они наткнулись на труп большой кошки, наполовину съеденный грызунами и насекомыми. Никаких свидетельств борьбы вокруг не наблюдалось, а медвежий след вел через густой кустарник в редкостойный лес с усыпанной камнями землей. Здесь впервые стало видно на десяток-другой шагов вперед между деревьями. Двое мужчин остановились на границе подлеска, прислушиваясь и всматриваясь, но ничто вокруг не шевелилось, и тишину нарушал лишь стрекот длиннохвостых попугаев.

— Ничего страшного, если женщины сюда придут, — шепнул Бель-ка-Тразет на ухо Кельдереку и мгновение спустя бесшумно скользнул обратно в кусты.

Оставшись один, Кельдерек попытался сообразить, в какую сторону направился медведь, но так и не сумел, поскольку никаких следов на каменистой лесной почве не было видно. Барон все не возвращался, и охотник гадал, уж не случилось ли чего с Мелатисой — не занемогла ли от страха, не лишилась ли чувств. Наконец, устав ждать, он отсчитал сто шагов вправо и медленно двинулся по широкой дуге, высматривая на земле хоть какие-нибудь следы — отпечатки лап, царапины от когтей, клочки шерсти.

Преодолев уже половину намеченного пути, но так ничего и не обнаружив, Кельдерек наткнулся на очередную полосу подлеска, не особо широкую: сквозь нее проглядывало открытое пространство. Подчиняясь безотчетному порыву, он бесшумно пробрался через кусты и очутился наверху травянистого косогора, с двух сторон окаймленного лесом. Склон отлого спускался к северному берегу острова и Тельтеарне. Неподалеку Кельдерек заметил глубокую продолговатую впадину — ложбину шириной в бросок камня, окруженную кустарником и бурьяном. Откуда-то с той стороны доносилось слабое журчание воды. Неплохо бы напиться перед возвращением, решил охотник. Скорее всего, поиски медвежьих следов окажутся делом трудным и долгим.

Он двинулся на шум воды и уже через несколько шагов увидел, что за впадиной по склону стекает ручеек. Яма находилась чуть в стороне от пути, но из чистого любопытства Кельдерек повернул и заглянул в нее — а в следующий миг упал на четвереньки и спрятался за густыми зарослями бурьяна.

Он ощущал частое биение пульса под коленом — казалось, будто чей-то палец дергает сухожилие, — и сердце у него колотилось так сильно, что стук отдавался в ушах грохотом. С минуту охотник напряженно ждал, но из ямы не доносилось ни звука. Потом он осторожно поднял голову и снова посмотрел вниз.

Хотя весь лес вокруг был высушен жарой, в ложбине сочно зеленела растительность. Рядом с боковым откосом рос дуб, чьи нижние ветви находились вровень с краем ямы и простирались по земле возле него. В тени дуба, окруженного короткой травой, блестело крохотное мелкое озерцо — бессточное, с неподвижной зеркальной гладью, в которой отразились две утки, пролетевшие под облаком в форме щита, описавшие круг в небесной синеве и скрывшиеся из виду. Противоположный откос впадины покрывали спутанные ползучие заросли трепсиса — разновидности дикой тыквы, с жесткими листьями и трубчатыми алыми цветами.

Среди стелющихся кустов трепсиса лежал на боку медведь — с бессильно вытянутой к воде головой, закрытыми глазами и вываленным из пасти языком. При виде зверя, его громадных плеч и гигантского туловища, охотника вновь охватило головокружительное чувство нереальности, какое он испытал два дня назад; однако на сей раз вместе с ним пришло ощущение избранности, причастности к великой тайне, лежащей за пределами обыденной жизни. Таких медведей просто не бывает — однако вот он, перед ним. Нет, он не ошибался: это не мог быть никто иной, кроме Шардика — Силы Божьей.

Теперь ни малейших сомнений не оставалось, и он, Кельдерек, все сделал правильно. Исполненный мучительного облегчения, страха и трепета, охотник исторг из сердца молитву: «О Шардик, о мой владыка, прими мою жизнь! Я, Кельдерек Зензуата, навеки предаюсь тебе, владыка Шардик!»

Когда первое потрясение ослабело, охотник понял, что не ошибался также и в предположении, что медведь болен или ранен: он явно находился в глубоком забытьи, не имеющем ничего общего со сном здорового животного. И было еще что-то странное — что-то противоестественное и тревожное. Но что именно? Да, зверь лежит на открытом месте, но странно не только это. Потом до Кельдерека дошло: плети трепсиса растут очень быстро — с рассвета до заката вытягиваются на высоту дверного проема. На тело медведя там и сям наползали вьющиеся стебли, с листьями и алыми цветами. Так сколько же времени Шардик неподвижно пролежал здесь, подле озерца? День? Два? Охотник вгляделся пристальнее, и страх его сменился жалостью. На мохнатом боку виднелись голые проплешины — темные, почти черные. Но ведь даже засохшая кровь не бывает такой темной, верно? Кельдерек немного спустился по откосу и присмотрелся. Да, кровь действительно есть, но раны кажутся темными потому, что они покрыты — сплошь облеплены — сонными мухами. Охотник вскрикнул от ужаса и отвращения. Шардик — убийца леопардов, Шардик — обитатель Ступеней, владыка Шардик, вернувшийся к своему народу через бессчетные годы, — и заживо разлагается, пожираемый мухами, в заросшей сорняком яме!

«Он умрет, — подумал Кельдерек. — Не дотянет и до завтра, если только мы не отведем от него смерть. Что касается меня, я без колебаний спущусь вниз, чтобы помочь Шардику, невзирая ни на какую опасность».

Он повернулся и бегом бросился обратно: с треском проломился через кустарник и помчался по лесу к месту, где расстался с бароном. Внезапно охотник зацепился за что-то ногой и плашмя растянулся на земле — от удара у него помутилось в голове и перешибло дыхание. Он перекатился на спину, судорожно хватая ртом воздух, и сквозь застилающий зрение туман различил над собой лицо Бель-ка-Тразета, подобное уродливо оплывшей свече с гневно горящим глазом вместо пламени.

— В чем дело? — прорычал перекошенный рот. — Какого дьявола ты носишься по лесу, производя больше шума, чем коза в рыночном загоне?

— Я запнулся… мой повелитель… — сдавленно проговорил Кельдерек.

— Да это я подножку тебе поставил, трусливый дурень! За тобой что, медведь гонится? И ты ведешь его прямо к нам? Где он, говори живо!

Кельдерек кое-как поднялся с земли. При падении он рассек скулу и больно ушиб колено, но, по счастью, раненая рука не пострадала.

— Я не от медведя бежал, мой повелитель. Я нашел его — нашел владыку Шардика, но он вот-вот заснет смертным сном. Где тугинда?

— Я здесь, — раздался голос позади него. — Далеко ли идти, Кельдерек?

— Нет, он совсем близко, сайет… еле живой от увечий, насколько я могу судить. Он лежит без движения уже больше суток. И непременно умрет…

— Не умрет, — отрезала тугинда. — Если это действительно владыка Шардик — не умрет. Веди нас к нему, скорее!

Подойдя к краю ложбины, Кельдерек молча указал рукой и стал пристально наблюдать за своими четырьмя спутниками. Бель-ка-Тразет невольно вздрогнул и отвел глаза, словно устрашенный представшим взору зрелищем, — во всяком случае, так казалось. Если он и впрямь испугался, то быстро совладал с собой и присел на корточки за зарослями бурьяна, уставившись на исполинского зверя напряженным, настороженным взглядом, каким смотрит вперед лодочник, гребущий через бурную реку.

Мелатиса, едва глянув вниз, закрыла глаза и прижала ладони к бескровным щекам. Потом повернулась кругом и упала на колени, точно пораженная в самое сердце ужасным известием.

Шельдра и тугинда остановились на краю впадины, не обнаруживая страха и не пытаясь укрыться. Девушка с совершенно бесстрастным лицом стояла позади и чуть слева от своей госпожи, твердо упираясь в землю широко расставленными ногами, свободно опустив руки. Ничего похожего на позу испуганного человека. Несколько мгновений она неподвижно смотрела вниз, а потом, словно вспомнив о своих обязанностях, вскинула голову и выжидательно уставилась на тугинду.

Тугинда сцепила руки на животе и не шевелилась, лишь плечи слегка поднимались и опускались в такт дыханию. Вся ее фигура производила странное впечатление невесомости: казалось, она вот-вот воспарит на землей и плавно слетит в ложбину. Голова у нее была чуть наклонена набок, по-птичьи настороженно; однако, несмотря на видимое напряжение, тугинда казалась не более испуганной, чем стоявшая рядом служанка.

Бель-ка-Тразет поднялся с корточек; тугинда повернулась и серьезно, внимательно посмотрела на него. Кельдереку снова вспомнилось, как позапрошлой ночью Мелатиса молча вглядывалась в лица мужчин, с трудом достигших Верхнего храма, и как сам он стал в своем роде избранным и посвященным. Вне сомнения, тугинда тоже обладала даром прозревать людские сердца, не задавая вопросов.

Чуть погодя она отвернулась от Бель-ка-Тразета и спокойно промолвила:

— Шельдра, ты видишь, что это владыка Шардик?

— Да, это владыка Шардик, сайет, — ответила девушка ровным тоном, каким произносят литургические ответы.

— Следуй со мной вниз, — велела тугинда.

Две женщины уже спустились с откоса на несколько шагов, когда Кельдерек спохватился и тронулся за ними следом. Бель-ка-Тразет схватил его за руку:

— Не будь дураком, Кельдерек! Медведь их убьет. А даже если нет, тебе не обязательно лезть в это бессмысленное дело.

Кельдерек изумленно взглянул на барона. Потом, без тени презрения к этому седому покалеченному воину, но с новым, незнакомым ощущением неподвластности его воле, он сказал:

— Господин, владыка Шардик при смерти.

Быстро наклонив голову и дотронувшись ладонью до лба, охотник повернулся и стал спускаться вниз по крутому откосу.

Тугинда со спутницей уже достигли дна ложбины и проворно шагали вперед с той же спокойной решительностью, с какой позапрошлой ночью две жрицы с фонарем прошли по тлеющим углям костра. Кельдерек, посчитавший за лучшее не бежать, чтоб не разбудить шумом медведя, нагнал женщин, только когда они остановились у ближнего края озерца. Трава под ногами была сырая, — видимо, почва здесь увлажнялась и озерцо наполнялось водой из того же подземного источника, что питал ручей на открытом склоне за ложбиной.

С другой стороны озерцо — глубиной по колено и чуть шире, чем способен преодолеть прыжком мужчина, — окаймляли алые трубчатые цветы, полускрытые под ворохами лапчатых ворсистых листьев. В воздухе стояло жужжание мух и разносился тошнотворный запах гнили и разложения. Медведь не пошелохнулся, и они слышали его затрудненное дыхание — тяжелые булькающие хрипы. Нос у него был сухой, шерсть — встопорщенная и тусклая. Под одним приоткрытым веком виднелся налитой кровью белок. Вблизи размеры зверя казались поистине чудовищными. Могучее плечо поднималось над Кельдереком подобием стены, резко очерченной на фоне неба. Пока он стоял в растерянности, медведь, не открывая глаз, на миг приподнял голову и опять бессильно уронил на землю. Так и человек в тяжкой болезни сначала ворочается и мечется в поисках облегчения, но потом, поняв, что от этого становится только хуже, затихает и лежит недвижно.

Не думая об опасности, Кельдерек с плеском вошел в озерцо, торопливо сдернул повязку со своего раненого плеча, намочил ее в воде и принялся увлажнять запекшиеся губы и язык медведя. Громадные челюсти конвульсивно задвигались. Увидев, что зверь пытается жевать ткань, охотник снова хорошенько намочил повязку и выжал из нее воду в приоткрытую пасть.

Тугинда склонялась над боком медведя с зеленым листом папоротника в руке, обследуя одну из ран, уже очищенную от мух. Покончив с этим делом, она принялась внимательно осматривать все туловище, раздвигая мех пальцами или черенком папоротникового листа. Судя по всему, она вытаскивала из шерсти мушиные яйца и опарышей, но в лице ее не проскальзывало ни тени отвращения — оно хранило точно такое же заботливое, сосредоточенное выражение, с каким женщина недавно перевязывала плечо Кельдереку.

Наконец тугинда выпрямилась и знаком подозвала охотника, стоявшего по колено в озерце. Кельдерек стал взбираться по крутому откосу; полые стебли трепсиса с тихим треском лопались у него под ногами. Ища, за что бы уцепиться, он случайно схватился за кривые когти передней лапы, каждый длиной с его кисть и толщиной с его палец, и тотчас отдернул руку. Забравшись наверх, он встал рядом с Шельдрой и окинул взглядом исполинского зверя.

Брюхо и бока медведя были покрыты длинными подпалинами, черными или грязно-серыми, какие оставил бы факел или раскаленный железный прут. В нескольких местах мех в четыре пальца длиной сгорел полностью, и голая кожа под ним, сморщенная и изборожденная глубокими складками, растрескалась и кровоточила. Там и сям в шерсти висели гроздья мушиных яиц или личинок, не замеченные тугиндой. Из уже загнивших ран сочилась зеленая блестящая жидкость, от которой мех слипался и, высыхая, торчал жесткими остриями. Примятая масса пожухлых желтоватых стеблей свидетельствовала, что беспомощное животное мочилось прямо под себя. Наверняка задница у него вся в дерьме и опарышах, подумал Кельдерек, но он не чувствовал отвращения — только жалость и готовность сделать все от него зависящее, чтобы помочь Шардику.

— Придется изрядно потрудиться, чтобы его спасти, — произнесла тугинда. — Нельзя терять ни минуты. Но сначала мы вернемся, поговорим с бароном, и я объясню жрице, что нам потребуется.

Когда они уже выбирались из ложбины, она сказала Кельдереку:

— Мужайся, искусный охотник. Благодаря своему мастерству ты нашел Шардика, и бог поможет нам уберечь его от смерти, не бойся.

— Да дело вовсе не в моем мастерстве, сайет… — начал Кельдерек, но тугинда знаком велела ему молчать и, повернув голову в другую сторону, тихо заговорила с Шельдрой:

— …Понадобятся и тессик, и тельтокарна, — расслышал охотник, а чуть погодя до него донеслось: — Если он придет в чувство, попробуем Песнопение.

Бель-ка-Тразет стоял на прежнем месте. Мелатиса, бледная как луна, уже поднялась с колен и неподвижно стояла поодаль, уперев взгляд в землю.

— У него много ран, — сказала тугинда. — Некоторые из них гниют и заражают кровь. Должно быть, он приплыл по реке, спасаясь от пожара. Впрочем, это я поняла сразу, как только услышала рассказ Кельдерека.

Бель-ка-Тразет помолчал, словно мысленно советуясь сам с собой. Потом, явно приняв какое-то решение, поднял взгляд и заговорил:

— Сайет, давайте постараемся понять друг друга. Вы — тугинда, а я — верховный барон Ортельги, пока кто-нибудь не убьет меня. Люди повинуются нам, поскольку верят, что мы с вами в силах обеспечить им безопасность, каждый своими средствами. Старые сказки, старые мечты — с их помощью людьми можно повелевать и властвовать, покуда они верят в них и в тех, кто извлекает из них силу и тайное знание. Ваши женщины ходят по огню, стирают у мужчин из памяти собственные имена, втыкают ножи себе в руки без всякого вреда для себя. Это все замечательно, ибо народ трепещет и повинуется. Но какой нам прок от истории с медведем? Какую пользу вы предполагаете извлечь из нее?

— Не знаю, — ответила тугинда, — и сейчас не время обсуждать такие вопросы. Мы должны действовать быстро во что бы то ни стало.

— И все же выслушайте меня, сайет, потому что вам понадобится моя помощь, а я на основе долгого жизненного опыта научился предвидеть последствия тех или иных поступков. Мы нашли огромного медведя — возможно, самого большого из всех когда-либо живших на свете. Должен признаться, я бы нипочем не поверил, что медведь может быть таких размеров, когда бы не увидел своими глазами. Но если вы исцелите зверя — что дальше? Если вы останетесь рядом с ним, он убьет вас и ваших женщин и будет наводить ужас на всю Ортельгу, пока нашим охотникам не придется устроить на него облаву и уничтожить, рискуя собственной жизнью. Даже если предположить, что медведь вас не убьет, в лучшем случае он покинет остров, и тогда вы, потерпев неудачу в попытке использовать его для своих целей, утратите влияние на умы. Поверьте мне, сайет, вы ничего не приобретете, только потеряете. Как память прошлого и легенда, Шардик обладает великой силой, и сила эта принадлежит нам, но из попытки убедить людей, что он вернулся, не выйдет ничего хорошего. Послушайтесь моего совета: возвращайтесь на свой остров, сейчас же.

Тугинда терпеливо выслушала барона, а когда он умолк, знаком подозвала жрицу и распорядилась:

— Живо отправляйся обратно на стоянку, Мелатиса, и вели девушкам доставить сюда все необходимое. Будет лучше, если они пройдут на челнах вдоль берега и высадятся вон там. — Она указала поверх ложбины на берег под длинным косогором.

Без единого слова жрица повернулась и быстро зашагала прочь.

— А ты, Кельдерек, — обратилась тугинда к охотнику, — скажи мне: станет ли владыка Шардик есть в таком состоянии?

— Нет, сайет. Но он будет пить воду, а возможно, и кровь — или даже поест тщательно пережеванной пищи, какой иногда кормят младенцев.

— Хорошо, если бы так. Я знаю одну лекарственную траву, которая поможет Шардику, но она при смешивании с водой теряет целебные свойства.

— Я пойду подстрелю какую-нибудь дичь, сайет. Эх, мне бы сюда мой лук…

— Его забрали у тебя в Верхнем храме?

— Нет, сайет. — И охотник пояснил, в чем дело.

— Будет тебе твой лук. Мне в любом случае потребуется послать кого-нибудь в Ортельгу с несколькими поручениями. А сейчас ступай и сделай все, что в твоих силах.

Охотник повернулся прочь, почти ожидая услышать сердитый оклик Бель-ка-Тразета. Но барон хранил молчание, и Кельдерек зашагал в обход ложбины к ручью, где наконец напился вволю перед тем, как тронуться дальше.

Охота затянулась на несколько часов — отчасти потому, что Кельдерек, памятуя о встрече с леопардом, двигался по лесу очень осторожно, но главным образом потому, что беспокойные звери и птицы держали ухо востро, а сам он сильно волновался и нервничал. Да и лук подводил: не раз и не два охотник промахнулся с близкого расстояния. Он вернулся только под вечер, с четырьмя утками и пакараной — добычей ничтожной по обычным меркам, но давшейся ох как нелегко.

Девушки разложили костер с подветренной стороны от ложбины. Три или четыре из них носили хворост из леса, остальные сооружали шалаши из ветвей, переплетенных лианами. Мелатиса сидела у костра и растирала пестиком в ступе какую-то пахучую траву. Кельдерек отдал уток Нилите, выпекавшей хлебцы на раскаленном камне, а пакарану отложил в сторону, чтобы освежевать и выпотрошить самому. Но сначала он подошел к ложбине.

Медведь по-прежнему лежал среди алых цветов трепсиса, но выглядел уже не так плачевно, как раньше. Страшные ожоги у него на боку были покрыты какой-то желтой мазью. Одна из девушек отгоняла мух от косматой морды опахалом из папоротниковых листьев, а другая, с горшочком мази в руке, обрабатывала спину зверя и — где могла достать — бок, на котором он лежал. Еще две посыпали песком пропитанную мочой землю под ним, предварительно расчищенную и взрыхленную острыми палками. Тугинда подносила к пасти медведя обильно намоченную тряпицу, как недавно делал сам охотник, только окунала ее не в озерцо, а в глиняную посудину, стоявшую у ног. Спокойная неторопливость женщин, ухаживавших за чудовищным израненным зверем, казалась противоестественной. Кельдерек увидел, как они все разом выжидательно замерли, когда медведь беспокойно пошевелился. Жуткая пасть разинулась, одна задняя лапа слабо дернулась и опять неподвижно застыла среди трепсиса. Вспомнив слова барона, Кельдерек впервые задался вопросом: «Действительно, что будет, если нам удастся исцелить Шардика?»

11. Рассказ Бель-ка-Тразета

Внезапно проснувшись среди ночи, Кельдерек увидел сначала россыпи звезд, а потом черную взъерошенную фигуру на фоне ночного неба. Над ним стоял человек. Кельдерек резко приподнялся на локте.

— Ну наконец-то! — прорычал Бель-ка-Тразет, еще раз пихнув его ногой в бок. — Впрочем, скоро ты заснешь куда более крепким сном.

Кельдерек неуклюже встал с земли.

— Мой повелитель? — Теперь он разглядел за спиной барона одну из служанок с луком в руке.

— Ты нес дозор в первую стражу, Кельдерек. Кто караулил во вторую?

— Жрица Мелатиса, мой повелитель. Я разбудил ее, как было велено.

— Как она выглядела? Что говорила?

— Ничего, мой повелитель… то есть насколько я помню. А выглядела она так же, как вчера. Мне кажется, она напугана.

Бель-ка-Тразет кивнул:

— Сейчас уже начало четвертой стражи.

Кельдерек взглянул на звезды:

— Да, я вижу, мой повелитель.

— Эта девушка сама проснулась и пошла заступать в дозор, но не нашла ни единой бодрствующей души, кроме двух служанок, что сидят возле медведя. Девушку, которая должна была караулить в предыдущую стражу, никто не разбудил, а самой жрицы нигде нет.

Кельдерек поскреб комариный укус на руке и ничего не сказал.

— Ну? — рявкнул Бель-ка-Тразет. — Я что, должен стоять тут и смотреть, как ты чешешься, будто шелудивая обезьяна?

— Может, она спустилась к реке, мой повелитель?

— Я тоже так подумал. — Барон повернулся к девушке. — Где вы оставили челны?

— Вытащили на берег, мой повелитель, и спрятали там под деревьями.

— Не надо будить тугинду. Заступай в дозор и жди нашего возвращения.

— Наверно, нам следует вооружиться, мой повелитель? — спросил Кельдерек. — Мне взять с собой лук?

— Этого будет вполне достаточно.

Барон выхватил нож у девушки из-за пояса и широко зашагал прочь в свете звезд.

Спуститься к реке, следуя вдоль ручья по сухому травянистому косогору, не составляло труда. Бель-ка-Тразет опирался на посох с развилкой наверху, который выстругал вечером. Вскоре они услышали слабый шелест ветра в тростниковых зарослях. Барон остановился и огляделся по сторонам. Около воды росла высокая трава, и девушки, выволакивая на берег лодки, протоптали в ней дорожку. Бель-ка-Тразет и Кельдерек прошли по следу к деревьям и обнаружили там только три челна, аккуратно уложенные рядком и прикрытые нижними ветвями. От них обратно к реке тянулась единственная борозда. Кельдерек присел на корточки. От взрыхленной земли и примятой травы шел свежий запах, а некоторые листочки все еще шевелились, медленно расправляясь.

Бель-ка-Тразет, опираясь на посох, как козий пастух, пристально всматривался в реку. Ветер приносил запах пепла, но видно ничего не было.

— В здравом смысле этой особе не откажешь, — наконец промолвил он. — Не нужен ей ваш медведь.

Кельдерек, вопреки очевидности надеявшийся, что ошибается, почувствовал горькое разочарование: мучительное сожаление, с каким ограбленный путник размышляет о том, до чего легко было избежать несчастья; и острую душевную боль, какую причиняет предательство человека, еще недавно вызывавшего глубокое восхищение и почтение. Однако у него хватило ума не показывать свои чувства барону. Ну почему Мелатиса не обратилась к нему за помощью? На поверку, печально подумал Кельдерек, она оказалась подобна великолепному церемониальному мечу, сверкающему драгоценными инкрустациями, но неуравновешенному и незаточенному.

— Куда же она отправилась, мой повелитель? Обратно на Квизо?

— Нет. И не в Ортельгу, ибо знает, что там ей несдобровать. Мы больше никогда ее не увидим. Она закончит в Зерае. Очень жаль: у нее лучше, чем у меня, получилось бы убедить девушек вернуться домой. Ладно, мы просто потеряли один челн, ну и еще пару вещей, полагаю.

Они двинулись обратно вдоль ручья. Барон шагал медленно, тяжело втыкая посох в дерн, явно погруженный в сосредоточенное раздумье. Немного погодя он заговорил:

— Кельдерек, ты наблюдал за мной, когда я впервые посмотрел в ложбину вчера. Безусловно, ты видел, что я испугался.

«Он что, убить меня хочет, что ли?» — подумал охотник.

— Когда я впервые увидел медведя, мой повелитель, я повалился наземь со страху. И…

Бель-ка-Тразет поднял ладонь, останавливая его:

— Я испугался вчера и сейчас боюсь. Да, боюсь за себя — в самой смерти, может, и нет ничего страшного, но кому нравятся предсмертные муки? — но также боюсь за людей, поскольку среди них найдется много дурней вроде тебя и глупых баб вроде них. — Он указал посохом в сторону стоянки.

После короткой паузы барон неожиданно спросил:

— Ты знаешь, как я стал таким раскрасавцем? — И, не дождавшись от Кельдерека ответа, повторил: — Так знаешь или нет?

— Вы про шрамы, мой повелитель? Нет… откуда мне знать?

— Откуда мне знать, какие сказки рассказывают в тавернах Ортельги?

— Я по тавернам не ходок, мой повелитель, как вам известно. Если там и рассказывают какую-то историю про вас, я ее не слышал.

— Сейчас услышишь. Много лет назад, совсем еще юным пареньком, я часто уходил из Ортельги с охотниками, то с одним, то с другим: отец мой был человеком влиятельным и отказаться брать меня с собой они не смели. Он хотел, чтобы я научился всему, чему учит охота, и всему, чему могут научить охотники; и я сам был вполне готов учиться на свой страх и риск. Я уходил далеко от Ортельги. Переваливал через Гельтские горы и охотился на длиннорогого оленя на юго-западных равнинах Кебина. Добирался до Дильгая и часами стоял по шею в воде в озере Кламсид, чтобы на рассвете поймать сетью золотого журавля.

Барон с Кельдереком достигли водоема, в который ручей стекал небольшим водопадом, чуть выше человеческого роста. По обе стороны от них поднимались крутые откосы, а рядом с озерцом рос меликон, простиравший над водой нарядные ветки с курчавыми листьями. В народе это дерево называют «лживая красотка». Яркие сочные ягоды, появляющиеся после цветения, непригодны в пищу, и пользы от них никакой; к концу лета они меняют цвет на матово-золотой и сами собой опадают даже при полном безветрии. Бель-ка-Тразет наклонился над водой и напился из пригоршни, а потом сел на землю, привалившись спиной к откосу и поставив посох промеж поднятых коленей. Кельдерек опасливо присел рядом. Мысленно возвращаясь к той ночи впоследствии, он всегда вспоминал скрипучий голос, медленное движение звезд по небосводу, шум воды и редкие тихие всплески от ягод, падающих в озерцо.

— Я ходил на зверя с Деракконом и Сенда-на-Сэем. Я был вместе с баронами Ортельги тридцать лет назад, когда мы, охотясь в Катрийском Синелесье как гости правителя Терекенальта, убили громадного леопарда по прозвищу Молотобоец. Правил там в ту пору король Карнат — высоченный могучий мужчина, почти великан. Веселясь после удачной охоты, мы поставили его на весы против Молотобойца, и леопард перевесил. В награду за мое умелое участие в охоте бароны отдали мне верхние клыки Молотобойца, но я позже подарил их одной девушке. Да, — задумчиво произнес Бель-ка-Тразет, — подарил девушке, находившей мое лицо привлекательным.

Впрочем, не важно, что я видел и знал, хоть я и сижу тут, похваляясь перед древними звездами, видевшими все на свете и знающими, где правда, а где ложь. Уже через несколько лет на Ортельге не было ни одного охотника или барона, который не почитал бы за великую честь охотиться со мной. Я ходил на охоту лишь с лучшими из них, по своему выбору, и отказывался иметь дело с остальными, не желая унижать громкое имя, что я себе создал. Я был… да что это я, право слово! — Барон стукнул посохом по земле. — Ты ведь небось не раз слышал, как морщинистые старухи, собираясь у очага, хвастаются своими прежними любовниками да былой красотой?

И вот однажды к моему отцу пожаловал с дарами знатный вельможа из Беклы, некто Зилькрон Меткая Стрела. Этот Зилькрон прослышал о моем отце, собравшем вокруг себя искуснейших охотников, и о непревзойденном мастерстве и отваге его сына. Он преподнес отцу золотые слитки и тонкие ткани, вслед за чем изъявил страстное желание отправиться с нами на охоту. Родитель мой, как и все завшивленные бароны Ортельги, с первого взгляда невзлюбил холеного бекланского вельможу, но отказаться от золота не смог, разумеется. Вот он и сказал мне: «Давай-ка, дружок, переправимся с ним через Тельтеарну да найдем для него огромную дикую кошку. Чтобы малому было что рассказать по возвращении домой».

Но дело в том, что отец знал про больших кошек меньше, чем полагал, — про кошек, которые весят вдвое больше взрослого мужчины, дерут скот и аллигаторов, ударом лапы разбивают панцири черепах, выползающих на берег для кладки яиц. Ходить на них смертельно опасно, таких зверей только в западню ловят. К тому времени я уже хорошо знал, что человеку по силам, а что — нет, и мне не было нужды доказывать, что я не трус. Но я не хотел давать отцу понять, что знаю больше его, а потому принялся втайне прикидывать, как бы так повернуть дело, чтоб спасти нашу жизнь.

Мы переправились через Тельтеарну и для начала стали охотиться на черно-зеленых водяных змей — убийц леопардов, — вырастающих до длины в четыре-пять человеческих ростов. Ты на таких охотился?

— Ни разу, мой повелитель, — ответил Кельдерек.

— Ловят водяных змей по ночам, около рек. Они свирепы и очень опасны; ядовитых зубов у них нет, они удавливают жертву, сжимая кольцами своего тела. Днем мы отдыхали; я проводил много времени за праздной болтовней с Зилькроном и хорошо изучил нашего нового знакомца — его спесь и тщеславие, его великолепное оружие и снаряжение, которыми он не умел толком пользоваться, и его манеру на каждую охотничью историю отвечать несуразной байкой, где-то услышанной. Я все время исподволь внушал Зилькрону, что большие кошки не стоят его внимания и лучше поохотиться на какого-нибудь другого зверя. Но малый не был ни трусом, ни полным дураком, и вскоре я понял, что заставить его передумать будет очень и очень непросто, поскольку он приехал с твердым намерением купить себе опасное приключение, которым сможет хвастаться по возвращении в Беклу. Наконец я завел речь о медведях. Какой охотничий трофей, вопрошал я, сравнится с медвежьей шкурой, головой, когтями и всем прочим? Я понимал, разумеется, что медвежья охота тоже дело весьма опасное, но я, по крайней мере, знал, что медведи не всегда свирепы, что у них слабое зрение и что порой их можно привести в замешательство. Кроме того, в гористой или холмистой местности к зверю при удаче можно подкрасться сверху и поразить его копьем или стрелой прежде, чем он тебя заметит. Словом, в конечном счете Зилькрон решил, что хочет охотиться именно на медведя, о чем и сообщил моему отцу.

Отец долго колебался: ведь нам, ортельгийцам, нельзя убивать медведей. Поначалу он даже думать об этом боялся, но мы находились далеко от дома, тугинда никогда не узнала бы, а особой набожностью ни он, ни я не отличались. В конце концов мы двинулись к Шардра-Мейн, Медвежьим горам, и добрались до них за три дня.

Поднявшись в горы, мы наняли в деревне нескольких проводников, и те отвели нас еще выше, на скалистое плато, где было страшно холодно. Они сказали, мол, медведи обитают здесь, но часто спускаются, чтоб совершать набеги на фермы и охотиться в лесах на нижних склонах. Несомненно, эти мужики кой-чему научились у медведей: они украли у нас все, что плохо лежало. Один из них стащил черепаховый гребень, подаренный мне Зилькроном, но я так и не узнал, кто именно.

На второй день мы нашли медведя — крупного медведя, увидев которого вдали, на фоне неба, Зилькрон так и закудахтал от восторга, возбужденно тыча пальцем. Мы осторожно двинулись за зверем: я не сомневался, что он уйдет вниз по противоположному склону, коли почует преследование, и тогда ищи-свищи. Когда мы достигли места, где его видели, медведь уже скрылся с глаз долой, и нам ничего не оставалось, как подняться выше в надежде высмотреть его сверху. Однако поиски наши ничего не дали, и ближе к ночи мы расположились стоянкой высоко в горах, в лучшем укрытии, какое сумели отыскать. Холод там был собачий, скажу тебе.

На следующее утро, едва забрезжила заря, я проснулся от странного шума: треск веток, шорохи волочения, стук опрокинутого котелка. Не звуки борьбы, а будто бы смертельно пьяный человек бродит туда-сюда, пытаясь найти свою постель. Я лежал в маленькой расселине, защищавшей от ветра, ну и теперь, разумеется, высунулся наружу посмотреть, в чем там дело.

Дело оказалось в медведе. Бекланский дурень заснул на посту, костер притух, и никто не увидел медведя, шаркающей поступью приближавшегося к стоянке. Он разворошил наши съестные припасы, часть уже сожрал и сейчас мотал по земле мешок с сушеными тендрионами. Проводники лежали пластом, окаменев от ужаса. Пока я смотрел, медведь легонько похлопал одного из них лапой, словно призывая не бояться. Я подумал: если мне удастся забраться куда-нибудь повыше, где зверь меня не достанет, я смогу подождать, когда он отойдет от стоянки, а потом пустить в него стрелу, нельзя же ранить медведя, пока он находится рядом с людьми, не знающими о моем намерении. Я тихонько отступил назад, взял лук и вскарабкался по стенке расселины. Подкравшись к краю скалы, я увидел прямо под собой нашего славного друга, который уже засунул голову в мешок и громко чавкал, помахивая куцым хвостом, точно ягненок, сосущий матку. Наклонившись, я бы достал рукой до мохнатой спины. Заслышав шорох, медведь вытащил голову из мешка и встал на дыбы, а потом — хочешь верь, хочешь не верь, Кельдерек, — он посмотрел мне прямо в глаза и поклонился, сложив вместе передние лапы. А еще мгновение спустя опустился на все четыре и неспешно потрусил прочь.

Пока я стоял, ошеломленно глядя вслед зверю, на скалу взобрались Зилькрон и двое его слуг, полные решимости броситься в погоню. Я пресек их намерение под каким-то предлогом — видимо, не слишком убедительным, ибо Зилькрон пожал плечами, а слуги украдкой переглянулись. Я не почел нужным вдаваться в объяснения: пускай себе думают что хотят. Тогда я был таким же, как ты, Кельдерек, и как любой другой ортельгиец, полагаю. Встретившись лицом к лицу с медведем, я вдруг ясно понял, что не стану его убивать и Зилькрону не позволю. Но я не знал, как мне поступить, ведь не скажешь же просто: мол, ну все, хватит, возвращаемся домой.

Выслушав рассказ Зилькрона, отец незаметно отвел меня в сторонку и спросил, уж не испугался ли я. Я попытался объяснить свои чувства, но он ни разу в жизни не смотрел медведю в глаза, а потому так и остался в недоумении.

В тот же день я подкупил вожака наших проводников, чтобы он сделал вид, будто ведет нас по следу медведя, а в действительности отвел нас в такое место, где вероятность встретиться с ним мала. Мужик даже спрашивать ни о чем не стал, настолько ему было наплевать на наши дела, — просто ухмыльнулся и взял плату. До наступления темноты мы ничего особенного не заприметили, и я отошел ко сну, задаваясь вопросом, что же мне делать дальше.

Меня разбудил Зилькрон. Полная луна уже садилась, и скалы блестели от инея. «Он здесь, приятель!» — прошептал Зилькрон торжествующе и, как мне показалось, насмешливо. В руке он держал свой большой расписной лук, с зелеными шелковыми кисточками на концах и рукоятью из полированного гагата. Удостоверившись, что я проснулся, он двинулся прочь, а я встал и, спотыкаясь, побрел за ним следом. Наши проводники боязливо жались за скалой, но мой отец и двое слуг Зилькрона стояли на виду.

Медведь и впрямь приближался к нашей стоянке — часто перебирая ногами и нетерпеливо облизываясь, точно деревенский парень, спешащий на ярмарку. Он увидел костер и почуял запах съестного. Тогда я подумал: «До вчерашнего дня он ни разу не сталкивался с людьми и понятия не имеет, что мы собираемся его убить». Костер горел довольно ярко, но зверь не выказывал страха. Он перелез через кучу камней и принялся обнюхивать землю под ними. Видимо, слуги оставили там какую-то пищу.

Зилькрон положил руку мне на плечо; я ощутил прикосновение золотых перстней к ключице. «Не бойся, приятель, — сказал он. — Я всажу в него три стрелы прежде, чем он успеет хоть подумать о том, чтобы напасть». Он двинулся вперед, я за ним. Медведь повернулся и увидел нас.

Один из слуг Зилькрона — старик, состоявший при нем с самого детства, — тревожно крикнул: «Ближе не надо, повелитель!» Зилькрон, не оборачиваясь, отмахнулся, а потом натянул тетиву.

В следующий миг медведь опять поднялся на дыбы, посмотрел на меня, наклонив голову и сложив перед собой передние лапы, и тихо проворчал: «Ар-р! Ар-р!» Когда Зилькрон отпустил тетиву, я толкнул его под руку, и стрела вонзилась в костер, взметнув сноп искр.

Зилькрон повернулся ко мне, очень спокойно, словно ожидал чего-то подобного. «Жалкий трус, — сказал он, — поди прочь отсюда». Я выступил вперед и зашагал к медведю — медведю, который просил человека из Ортельги спасти его от этого спесивого болвана.

«Отойди в сторону!» — крикнул Зилькрон. Я оглянулся, чтобы ответить, и тут медведь набросился на меня. Я почувствовал сокрушительный удар в левое плечо, а потом зверь обхватил меня и прижал к брюху, грызя и кусая мое лицо. Последнее, что я запомнил, — сладковатое влажное дыхание, вырывающееся из жуткой пасти.

Очнулся я через три дня в горной деревне. Зилькрон со слугами покинул нас, поскольку мой отец слышал, как он обозвал меня трусом и между ними вышла жестокая ссора. Мы оставались там два месяца. Отец целыми днями сидел у моей постели, держа меня за руку, и разговаривал со мной, рассказывал разные старые истории; временами он надолго умолкал, со слезами на глазах глядя на то, что осталось от его распрекрасного сына. — Бель-ка-Тразет усмехнулся. — Отец был раздавлен горем. Он знал о жизни меньше, чем знаю я сейчас, когда мне столько лет, сколько было ему тогда. Впрочем, это не важно. Как ты думаешь, почему я отослал своих слуг с Квизо и явился сюда без сопровождения? Я скажу тебе, Кельдерек, и запомни мои слова хорошенько. Будучи ортельгийцем, ты не можешь не чувствовать огромную страшную силу этого медведя. И все люди Ортельги ее почувствуют, коли мы с тобой не позаботимся о том, чтобы такого не случилось. Если мы ничего не предпримем, вся Ортельга будет сокрушена и изуродована, как мое тело и лицо. Медведь — это тупость, ярость, коварство и непредсказуемость; неистовая буря, которая внезапно налетает и топит тебя, когда ты думаешь, что плывешь по спокойной воде. Медведю нельзя доверять, Кельдерек, ни в коем случае. Он сулит тебе божью силу и предает, обрекая на муки и страдания.

Бель-ка-Тразет умолк и резко вскинул голову. Тяжкая неверная поступь сотрясла землю, да так, что с ветвей меликона градом посыпались в озерцо ягоды. Потом прямо над ними, на фоне ярких звезд, выросла громадная сгорбленная фигура. Вскочив на ноги, Кельдерек уставился в немигающие, мутные глаза Шардика.

12. Уход барона

Не вставая и не отводя взгляда от медведя, Бель-ка-Тразет нашарил в воде у себя за спиной камень и швырнул в темноту за откосом. Когда зверь повернул голову на глухой стук, раздавшийся позади, барон вскочил на ноги, с шумным плеском перешел озерцо и укрылся между завесой водопада и стенкой обрыва. Кельдерек не сдвинулся с места, и медведь снова посмотрел на него сверху. Глаза у него были тусклые, голова подергивалась, передние лапы подрагивали. Внезапно могучие плечи зверя сотрясла сильная конвульсия.

— Скорее сюда, Кельдерек! — произнес Бель-ка-Тразет тихим, резким голосом.

В следующий миг охотник, опять испытавший непостижимое сопереживание, без всякого страха разделил с медведем его ощущения и восприятия. Все они, понял Кельдерек, притуплены болью. Почувствовав боль, он ощутил также побуждение пойти-побрести куда глаза глядят, ища облегчения в непрестанном движении. Когда бы он мог ударить, убить, растерзать, он получил бы еще большее облегчение, но боль обессиливала тело и туманила сознание. Теперь Кельдерек понимал, что медведь его не видит. Он смотрел не на него вовсе, а на откос и, в немощи своей, не решался спуститься.

— Кельдерек! — снова позвал Бель-ка-Тразет.

Громадный зверь заскользил по откосу и грузно рухнул наземь. Падение его было подобно обрушению моста при половодье. Словно помутненным взором медведя, Кельдерек увидел летящую навстречу землю и инстинктивно дернулся в сторону от внезапно возникшей перед ним человеческой фигуры — себя самого. Он стоял по колено в воде, когда Шардик, с тяжелым шумом, подобным шуму кораблекрушения, подкатился к самому краю озерца, взрывая когтями дерн. Охотник смотрел на него, как малый ребенок смотрит на дерущихся мужчин — напряженно, все ясно сознавая, но при этом нисколько не боясь за себя. Наконец медведь неподвижно замер. Глаза у него были закрыты; одна из ран на боку отворилась, из нее на траву медленно потекла кровь, густая, как сливки.

Уже светало, и Кельдерек слышал первые хриплые крики птиц в пробуждающемся лесу. Бель-ка-Тразет молча шагнул вперед сквозь завесу водопада, выдернул из-за пояса нож и опустился на одно колено рядом с бездвижной исполинской тушей. Голова зверя была опущена на грудь, и длинная челюсть прикрывала мягкое горло. Когда барон передвинулся вбок, приноравливаясь для удара, Кельдерек подскочил к нему и вырвал нож из руки.

Бель-ка-Тразет резко повернулся, в холодной ярости, столь ужасной, что слова замерли на губах охотника.

— Да как ты смеешь! — прошипел барон сквозь зубы. — Живо отдай нож!

Второй раз почувствовав всю силу гнева верховного барона Ортельги, Кельдерек пошатнулся, как от удара. Для него, человека без рода и звания, безропотное подчинение воле вышестоящего было второй натурой. Он опустил глаза, переступил с ноги на ногу и что-то невнятно пролепетал.

— Отдай нож! — грозно повторил Бель-ка-Тразет.

Неожиданно для себя самого Кельдерек развернулся и обратился в бегство. Сжимая нож, он с плеском и брызгами пересек озерцо и лихорадочно вскарабкался на противоположный откос. Оглянувшись, охотник увидел, что Бель-ка-Тразет не пустился за ним в погоню, но подхватил обеими руками здоровенный булыжник и сейчас стоял рядом с медведем, держа его высоко над головой.

С истерической отвагой человека, прыгающего с высоты для спасения своей жизни, Кельдерек подобрал камень и швырнул со всей силы. Камень попал Бель-ка-Тразету в шею под затылком. Когда барон повалился на колени, откинув голову назад, булыжник выскользнул у него из рук и упал за спину, придавив правую голень. Несколько мгновений он неподвижно стоял на коленях, с запрокинутой головой и разинутым ртом, а потом неторопливо высвободил ногу и посмотрел на Кельдерека сосредоточенным, пристальным взглядом, еще более страшным, чем недавний гнев.

Чтобы остаться в живых, понял охотник, он должен сейчас же спуститься обратно и убить Бель-ка-Тразета, но у него на такое не хватит духу. Тихо вскрикнув, он закрыл лицо ладонями и слепо бросился вверх вдоль ручья.

Он пробежал шагов пятьдесят, наверное, когда кто-то схватил его за плечо.

— Кельдерек, — раздался голос тугинды, — что стряслось?

Не в силах вымолвить ни слова, растерянный и ошеломленный не меньше самого медведя, охотник смог лишь указать трясущейся рукой в сторону водопада. Тугинда тотчас поспешила туда, сопровождаемая Шельдрой и четырьмя-пятью девушками, вооруженными луками.

Кельдерек напряг слух, но ничего не услышал. Все еще полный страха и смятения, он судорожно соображал, как бы спастись от Бель-ка-Тразета: может, пока схорониться в лесу, а потом найти способ переправиться на Большую землю? Охотник уже собирался припустить дальше, когда вдруг до него дошло: ведь он теперь не одинок и не беззащитен против барона, как было три дня назад. Он посланник Шардика, принесший на Квизо божью весть. Конечно же, тугинда, узнав о предотвращенном убийстве, не останется в стороне и не позволит Бель-ка-Тразету разделаться с ним.

«Мы сосуды божьи, она и я, — подумал охотник. — Она спасет меня. Сам Шардик спасет меня — не из любви ко мне и не потому, что я сослужил ему службу, а просто потому, что он во мне нуждается, а значит, мне назначено остаться в живых. Бог разобьет сосуды вдребезги и воссоздаст заново для своей цели. Что бы это ни означало, ясно одно: я не погибну от руки Бель-ка-Тразета».

Он встал с земли, прошлепал через ручей и вернулся обратно к водопаду. Внизу верховный барон, опираясь на посох, разговаривал с тугиндой. Ни он, ни она не подняли головы, когда Кельдерек появился над ними. Одна из девушек разделась по пояс и сейчас промокала своей рубахой кровь, текущую из открытой раны медведя. Остальные стояли поодаль, тихие и настороженные, как коровы перед незнакомыми воротами.

— Ладно, я сделал все, что в моих силах, сайет, — угрюмо промолвил барон. — Да, я бы убил вашего медведя, кабы смог, но такому не суждено было случиться.

— Уже одно это должно заставить вас задуматься, — ответила она.

— Мое мнение по поводу этой истории не переменится. Я не знаю ваших намерений, сайет, но честно скажу вам, каковы мои намерения. Пожар пригнал на остров огромного медведя. Медведи — злобные, опасные животные, и люди, считающие иначе, терпят от них жестокий вред. Покуда зверь остается в этом диком лесу, рисковать жизнью людей не имеет смысла, но, если он перейдет на другой конец острова и начнет совершать набеги на Ортельгу, клянусь, я велю своим охотникам убить его.

— У меня нет иных намерений, кроме как ждать изъявления божьей воли, — отозвалась тугинда.

Бель-ка-Тразет пожал плечами:

— Остается лишь надеяться, что божья воля не потребует вашей смерти, сайет. Но возможно, теперь, когда вам известно, что я собирался сделать, вы думаете приказать вашим женщинам убить меня? Само собой, я целиком в вашей власти.

— Поскольку бог еще не подсказал мне, что делать дальше, а убить владыку Шардика вам помешали, вы не представляете для нас никакой угрозы.

Она повернулась и двинулась прочь с самым равнодушным видом. Но барон зашагал за ней следом:

— Еще два вопроса, сайет. Во-первых: раз вы оставляете мне жизнь, так, может, и вернуться на Ортельгу позволите? Если вы дадите мне челн, я вам возвращу его тотчас же, не сомневайтесь. Во-вторых, что касается этого ничтожного охотника, о чьем поступке я вам сейчас рассказал. Он мой подданный, а не ваш. Полагаю, вы не станете препятствовать мне найти и прикончить наглеца.

— Я посылаю двух своих девушек на Квизо. Они доставят вас в Ортельгу. Охотника я вам не отдам. Он мне нужен.

С этими словами тугинда отошла прочь и принялась отдавать распоряжения служанкам, всецело сосредоточенная, указывая рукой сначала вверх по склону, потом вниз к реке. Барон снова было двинулся за ней следом, но потом пожал плечами, взобрался по откосу, прошел мимо Кельдерека, даже не взглянув на него, и направился к стоянке. Он старался не хромать, и ужасное, изуродованное лицо его казалось таким бледным и изможденным, что Кельдерек, уже приготовившийся защищаться до последнего, задрожал и отвел глаза в сторону, будто при виде жуткого призрака. «Он боится, — подумал охотник. — Теперь он знает, что не может взять верх над владыкой Шардиком, а потому боится!»

Неожиданно для себя самого он рванулся вслед на ним и вскричал:

— Мой повелитель! О мой повелитель, простите меня!

Но барон, словно ничего не услышав, продолжал шагать дальше, и Кельдерек долго стоял, глядя ему вослед — на багровый синяк на шее под затылком да тяжелую черную шкуру, мотающуюся туда-сюда над травой.

Больше он никогда не видел Бель-ка-Тразета.

13. Песнопение

Все утро, пока солнце поднималось к зениту, Шардик пролежал подле озерца, в тени откоса и ветвей меликона. Две девушки, сидевшие около медведя, повели себя разумно, когда тот вдруг с трудом поднялся на ноги, тяжело развернулся и полез вверх по крутому склону. Сперва они решили, что зверь слишком слаб, чтобы взобраться наверх, но когда он все-таки взобрался и, еле переступая лапами, направился вниз к ручью, старшая из них, Муни, последовала за ним, а другая пошла разбудить тугинду. Муни находилась совсем рядом, когда Шардик снова бессильно рухнул наземь, но не заметила Кельдерека, бросившись назад, за своей госпожой.

Девушки, отправленные на Квизо, вернулись еще до полуночи, так как прямой путь вверх по реке занял гораздо меньше времени, чем окольный, каким они сюда добирались. Они привезли запас очистительной мази вместе с другими лекарствами и дурманной травой. Последнюю тугинда тотчас сама дала медведю вперемешку с тонкими сочными ломтиками тендриона. Первые несколько часов снадобье не оказывало почти никакого действия, но к утру Шардик заснул крепким сном и не шевелился, пока девушки снова обрабатывали его ожоги.

На следующий день, возвращаясь из леса, где он ставил ловушки, Кельдерек наткнулся на Шельдру, стоявшую на открытом склоне в стороне от лагеря. Проследив за ее взглядом, охотник увидел поодаль необычайно высокую женщину в плаще с капюшоном, широким шагом поднимавшуюся вдоль ручья, и узнал в ней одну из жриц, встречавших их ночью с фонарем на берегу Квизо. Еще шесть или семь женщин с ношей шли за ней следом, направляясь к стоянке от реки.

— Кто это? — спросил Кельдерек, указывая рукой.

— Ранзея, — ответила Шельдра, не глядя на него.

Кельдерек по-прежнему чувствовал себя неловко со всеми девушками. Даже между собой они почти не разговаривали, лишь по необходимости перекидывались одним-двумя словами за работой. Однако эта серьезная молчаливость смущала и обескураживала охотника не потому, что свидетельствовала о презрении к нему, а ровно по обратной причине: в ней чувствовалось почтительное уважение, невольно внушающее Кельдереку ощущение собственной значимости и даже избранности, для него непривычное. Они смотрели на него не так, как ортельгийские девушки смотрят на молодого парня, но так, как смотрели вообще на все на свете: с точки зрения культа, которому себя посвятили. Всем своим поведением они показывали, что полагают Кельдерека человеком очень важным: ведь он первый увидел и узнал владыку Шардика, а потом, рискуя жизнью, приплыл на Квизо, чтобы сообщить новость тугинде. Вот и сейчас Шельдра не имела ни малейшего намерения унизить охотника. Так же коротко она ответила бы любой своей товарке; возможно даже, девушка просто забыла, что он, в отличие от них, не знает жриц по именам. В сущности, Шельдра оставила вопрос Кельдерека без ответа, но не из пренебрежения, а по невнимательности. Точно так же она — невзирая на свою деловитость и опытность — могла бы по недосмотру набрать слишком мало воды в ведро или положить недостаточно хвороста в костер. Уверенный хотя бы в этом, Кельдерек собрался с духом и твердо промолвил:

— Объясни, кто такая Ранзея и зачем она прибыла сюда с этими женщинами.

Несколько мгновений Шельдра молчала, и охотник подумал: «Она не собирается со мной разговаривать». Однако потом девушка сказала:

— Из приплывших сюда с тугиндой жрицей была только Мелатиса. Все остальные — новообращенные или служанки.

— Но Мелатиса по виду не старше любой из вас.

— Мелатиса родом не с Ортельги. Ее спасли из невольничьего питомника во время Бекланской гражданской войны — распрей с хельдрилами — и привезли в храм Ступеней совсем ребенком. Многие тайны она постигла еще в детстве.

Девушка умолкла, и Кельдерек нетерпеливо промолвил:

— Ну и?..

— Когда тугинда поняла, что Шардик действительно вернулся и нам нужно остаться здесь, дабы ухаживать за ним, она послала за жрицами Антредой и Ранзеей, а также за девушками, которых они обучают. Когда Шардик оправится, они понадобятся для Песнопения. — Шельдра снова погрузилась в молчание, но чуть погодя неожиданно произнесла: — Женщинам, служившим Шардику в давнем прошлом, приходилось проявлять чудеса храбрости и решимости.

— Охотно верю, — откликнулся Кельдерек, устремляя взгляд вниз, где медведь все еще лежал в наркотическом сне, подобный утесу над озерцом.

В следующий миг сердце его исполнилось бурного восторга и непоколебимой уверенности, что никому больше, кроме самой тугинды, не дано столь глубоко и остро чувствовать божественную природу Шардика, яростную и таинственную. Шардик для него дороже жизни: ослепительный огонь, в котором он готов — не просто готов, а жаждет — сгореть дотла. Именно поэтому, знал охотник, Шардик не уничтожит, но преобразит его. Он задрожал под знойным солнцем, на миг охваченный священным страхом, а потом развернулся и направился к стоянке.

Поздно вечером тугинда опять долго разговаривала с ним, медленно прогуливаясь взад-вперед вдоль откоса у водопада, при свете того самого плоского фонаря под зеленоватым тростниковым колпаком, за которым недавно он полз по шаткому бревнышку в темноте. Ранзея, ростом превосходившая охотника на целую голову, шла с другой стороны от тугинды. Заметив, как она из уважения к верховной жрице и к нему самому умеряет свой широкий шаг, Кельдерек с внутренней усмешкой вспомнил, как ощупью карабкался за ней следом по крутому лесистому склону. Они вели речь о Шардике, и высокая сухопарая жрица внимательно слушала, не произнося ни слова.

— Раны уже очистились, — сказала тугинда. — Весь ядовитый гной из них вытек. При первом применении сонное зелье и лекарственные снадобья всегда действуют сильно на любое живое существо — человека ли, зверя ли. Теперь можно почти не сомневаться, что он выздоровеет. Найди ты Шардика хотя бы несколькими часами позже, Кельдерек, мы бы уже ничем не смогли ему помочь.

Кельдереку показалось, что сейчас наконец настало время задать вопрос, который последние три дня постоянно мелькал у него в уме, появляясь и исчезая, точно светлячок в темной комнате.

— А что мы будем делать, сайет, когда он выздоровеет?

— Я знаю не больше, чем ты. Надо ждать указания свыше.

— Но вы собираетесь отвезти Шардика на Квизо? — не унимался охотник. — На Ступени?

— Я собираюсь? — Тугинда уставилась на него холодным взглядом, каким смотрела на Бель-ка-Тразета, но после короткой паузы ответила отрывистым, ровным тоном: — Ты должен понимать, Кельдерек, что не нам строить и воплощать планы, касающиеся владыки Шардика. Да, действительно, в далеком прошлом, бывало, тугинда почитала своей обязанностью доставить Шардика на Ступени. Но тогда мы правили в Бекле, и все происходило в согласии с заведенным порядком и обычаем. Сегодня же мы не знаем ничего, кроме того, что владыка Шардик вернулся к своему народу. Его замысел и цель пока недоступны нашему разумению. Наша задача сейчас — просто ждать в полной готовности постичь и исполнить божью волю, какой бы та ни была.

Они повернулись и двинулись обратно к водопаду.

— Но это не означает, что мы не должны мыслить здраво и действовать осмотрительно, — продолжала тугинда. — Уже послезавтра медведь очнется от сонного забытья и начнет восстанавливать силы. Ты охотник, Кельдерек. По-твоему, что он тогда будет делать?

Кельдерек впал в замешательство. Несмотря на случайно услышанный разговор тугинды с Бель-ка-Тразетом, охотнику даже в голову не приходило, что у нее нет никакого плана относительно доставки Шардика на Квизо. Ему вот уже три дня не давал покоя вопрос, как они собираются справиться с этой задачей, казавшейся непосильной даже в случае, если бы медведь оставался в сонном забытьи. А сейчас Кельдерек с потрясением осознал, что тугинда намерена просто спокойно ждать, когда громадный дикий зверь оправится и восстановит свои природные силы. Если смирение и вера в бога и впрямь требовали такого поведения, для Кельдерека оно находилось за пределами всякого понимания и опыта. Впервые за все время он усомнился в тугинде.

Она прочитала его мысли.

— Мы не канат на рынке покупаем, Кельдерек, и не шкуры купцу продаем. Не ямы в лесу роем по распоряжению верховного барона и даже не жену выбираем. Мы вверяем нашу жизнь богу и владыке Шардику в смиренной готовности принять любую участь, какую он соблаговолит послать нам. Я спрашиваю, как поведет себя медведь, когда пойдет на поправку?

— Шардик находится в чужой для него местности, сайет, и после болезни будет голоден. Он отправится на поиски пищи и, вполне возможно, будет разозлен.

— Он покинет окрестности стоянки?

— Мне кажется, в скором времени всем нам придется покинуть стоянку. У нас вышли почти все запасы съестного, а охотой мне в одиночку столько ртов не прокормить.

— Поскольку верховный барон наверняка откажется прислать нам продуктов из Ортельги, мы должны сделать все, что в наших силах. В реке вдоволь рыбы, в тростниковых зарослях полно уток, а у нас есть сети и луки. Выбери шесть девушек и возьми с собой на охоту. Возможно, поначалу пользы от них будет немного, но они быстро всему научатся.

— Долго нам все равно не продержаться, сайет…

— Тебе не терпится вернуться домой, Кельдерек? Кто тебя ждет в Ортельге?

— Никто, сайет. Мои родители давно умерли, и я не женат.

— А девушка?

Он помотал головой, но тугинда не сводила с него серьезного взгляда.

— Здесь много девушек. Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас! — ибо наименьшим из зол, коими за него воздастся, будет наша смерть.

— Сайет, как вы могли подумать!.. — возмущенно выпалил Кельдерек.

Но тугинда еще несколько долгих мгновений пристально смотрела на него, пока они медленно шагали дальше под звездами. И перед внутренним взором охотника вдруг возникла Мелатиса — Мелатиса на террасе перед храмом, темноволосая, в белом одеянии и золотом кольчатом воротнике, закрывающем шею и плечи; Мелатиса, забавляющаяся с мечом и кинжалом; Мелатиса, дрожащая и потеющая от страха на краю ямы с медведем. Где она сейчас? Что с ней сталось? И все возражения замерли на устах Кельдерека.

На следующий день началась жизнь, которую охотник часто вспоминал в последующие годы. Жизнь чистая, простая и непосредственная, как дождь. Если он по-прежнему изредка сомневался в тугинде и задавался вопросом, к чему приведет ее смирение и вера в бога, то не успел запечатлеть это в памяти за недостатком времени. Поначалу неуклюжесть и тупость девушек приводила Кельдерека в совершенное отчаяние, и он неоднократно собирался заявить тугинде, что с ними каши не сваришь, как ни старайся. В первый день, когда они гнали кетлана на открытое место, Зильфея — совсем еще ребенок, самая юная из охотниц, выбранная за резвость и живость, — заметив движение Кельдерека в зарослях и вообразив, будто там дичь, выпустила стрелу, которая пролетела у него между рукой и боком. Тогда они вернулись со столь скудной добычей, что ему пришлось провести всю ночь за ловлей рыбы. На озаренной звездным светом отмели они поймали в сеть крупную брамбу, с колючими спинными плавниками, светящуюся, как опал. Он уже замахнулся острогой, когда плохо закрепленный колышек унесло течением, и рыбина, тяжело нырнув, утащила половину сети на глубину. Нита закусила губу и ничего не сказала.

К вечеру второго дня все ходили голодные, а исхудалого, изнуренного медведя держали в полузабытьи и подкармливали ошметками рыбы да испеченными на углях лепешками, которых и самим-то едва хватало.

Но отчаянная нужда и самых неуклюжих превращает в ловких да сноровистых. Несколько девушек хотя бы сносно стреляли, и на третий день им посчастливилось убить пять или шесть гусей. Вечером они пировали у костра, рассказывая древние предания о Бекле, о герое Депариоте, освободителе Йельды и основателе Саркида, о Флейтиле, бессмертном творце Тамарриковых ворот, и хором выводили мелодии со странными гармониями, незнакомыми Кельдереку, слушавшему с трепетным смятением сердца, как голоса кружат, сплетаются вокруг него, а потом спускаются один за другим все ниже и ниже, подобно самим Ступеням на лесистом склоне Квизо.

Вскоре Кельдерек забыл обо всем и стал жить настоящей минутой, в которой для него существовала только непосредственная действительность: росистая трава на рассвете, когда он молился, обратившись лицом к реке и воздев руки; запах трепсиса, когда они искали под листьями маленькие тыковки, созревшие накануне; зеленый знойный сумрак лесной чащи и напряженные переглядывания девушек, сидящих в засаде с луками наготове; вечерний аромат жасмина и мерное, как плеск мельничного колеса, шлепанье весел по воде, когда они поднимались вверх по реке, чтобы поставить сеть в каком-нибудь затоне. Уже через считаные дни девушки вполне овладели необходимыми навыками, и Кельдерек смог посылать своих подопечных по двое и по трое: одних — ловить рыбу, других — выслеживать зверя или сторожить птицу в тростниках. Он ежедневно тратил уйму времени на изготовление новых стрел взамен потерянных, пока не научил Муни мастерить их даже лучше, чем получалось у него самого. Всякие мысли об Ортельге и мести Бель-ка-Тразета он гнал прочь. Поначалу Кельдереку постоянно снился верховный барон, который вырастал из земли со страшным лицом из колотого камня и манил его за собой в лес, где ждал чудовищный медведь; или шел навстречу по берегу и откидывал капюшон, открывая мерцающее огнем, дышащее жаром лицо, уже наполовину сгоревшее, красно-серое, как тлеющее в костре полено, подернутое хлопьями пепла. Но скоро сновидения изменились, превратившись в туманные, мимолетные образы цветов и звезд, отраженных в темной воде, или облаков, плывущих над руинами крепостных стен средь пустынной равнины; а порой он будто въявь слышал печальный голос тугинды, обвиняющий его в каком-то еще не совершенном злодеянии, но точных слов по пробуждении никогда не помнил. Кельдерек не то чтобы перестал бояться за свою жизнь или поверил, что будущее не сулит никакой опасности, а просто отбросил все страхи и тревоги и начал жить от часа к часу, как все прочие обитатели леса и реки, сосредоточивая чувства на запахах и звуках, занимая ум единственно мыслями об охоте. Спал он урывками, как лесной зверь, во всякое свободное время дня и ночи, и просыпался обычно, разбуженный запыхавшейся серьезной девушкой, которая сообщала о своре обезьян, несущейся по деревьям к их стоянке, или о стае уток, севшей на воду поодаль от берега. Вся добыча на стоянке сваливалась в общую кучу, и часто, когда Нилита накладывала Кельдереку из железного котла, висящего над костром, он понятия не имел, какое там мясо, и лишь радовался, что кто-то из девушек успешно поохотился без его помощи.

На пятый или шестой день после того, как Шельдра вернулась из Ортельги с его луком (судя по всему, изъятым у Тафро без ведома Бель-ка-Тразета), Кельдерек стоял вместе с Зильфеей в лесу недалеко от опушки, примерно в полумиле от лагеря. Они укрылись в зарослях рядом с еле заметной звериной тропой, ведущей к реке, и поджидали какое-нибудь животное. Был вечер, и солнце уже окрашивало багрянцем ветви над ними. Внезапно издалека донеслось женское пение. Кельдерек прислушался, и по спине у него поползли мурашки. Он вспомнил песни без слов, исполнявшиеся у костра. В них чудились преображенные, но все же узнаваемые звуки: шелест ветра в листве, ропот речных волн, плеск челнов на неспокойной воде, ровный гул дождя. То же, что он услышал сейчас, напоминало многовековое движение природных творений, которые кажутся человеку вечными и неизменными оттого лишь, что собственная его жизнь слишком коротка: движение деревьев, растущих и умирающих; далеких звезд, меняющих свое положение в небе друг относительно друга; могучих гор, стирающихся в пыль под воздействием жары, холода и ветра в течение тысячелетий. Это походило на строительство великого города. Громадные отесанные глыбы перекликающихся созвучий поднимались, тяжело раскачиваясь, и опускались каждая на свое место, становясь одна на другую, все выше и выше, — и в конце концов сердце Кельдерека осталось далеко-далеко внизу и смотрело оттуда на бесконечные гряды облаков, ползущие над темной громадой завершенной крепостной стены. Зильфея стояла с закрытыми глазами и простертыми вперед руками. Кельдерек, хотя и скованный страхом, вдруг словно вознесся в иные, вышние пределы, где больше не было нужды в молитве, поскольку гармония, вечно пребывающая в разуме божьем, стала слышна его смиренной душе, исполненной благоговения. Он упал на колени со страдальчески искривленным ртом и услышал, как многоголосое пение постепенно стихает, а затем резко ныряет в безмолвие, точно рыба в глубину.

Спустя минуту Кельдерек поднялся на ноги и медленно двинулся к опушке с таким ощущением, будто он, бодрствующий, наблюдает за собой, погруженным в сон наяву. Сном этим была его собственная жизнь, где есть время и чувственное восприятие, голод и жажда, — жизнь, на которую сейчас он смотрел с сияющих высот тишины. Он заметил у себя на руке царапину от шипов тразады и ощутил где-то далеко-далеко в своем существе слабое эхо боли. Медленно, очень медленно он поплыл вниз, чтобы воссоединиться со своим телом. Они вновь стали одним целым — так собираются воедино раздробленные отражения в пруду, когда всколыхнутая вода вновь успокаивается, — и Кельдерек обнаружил, что стоит на опушке, глядя на открытый склон и почесывая оцарапанную руку.

По освещенному закатом косогору приближался Шардик, неуверенно петляя, часто останавливаясь и переводя взгляд с реки на лес и обратно. Поодаль за ним двигались широким полукругом восемь или девять женщин, включая Ранзею и тугинду. Когда медведь нерешительно замирал на месте, они тоже останавливались и стояли на равном расстоянии друг от друга, покачиваясь в такт своему напеву; вечерний ветер шевелил их распущенные волосы, слабо колыхал бахрому на туниках. Когда медведь трогался дальше, они следовали за ним — так, что он всегда оставался впереди и в центре. Никто не выказывал никаких признаков волнения или страха. Слаженное движение женщин напомнило Кельдереку инстинктивные одновременные повороты птичьей стаи в небе или рыбьего косяка в прозрачной воде.

Шардик явно находился в помраченном состоянии, но объяснялось оно остаточным действием сонного зелья или гипнотическими свойствами пения, было непонятно. Женщины позади него ритмично раскачивались из стороны в сторону, точно колеблемые ветром ветви, лучами расходящиеся от ствола дерева. Внезапно Кельдерека охватило неодолимое желание присоединиться к их опасному и прекрасному танцу, вверить свою жизнь Шардику, стать одним из тех, кому во всей полноте явлена сила Шардика и через кого она может излиться в мир. И с желанием этим пришла твердая уверенность, что Шардик не причинит ему вреда (хотя даже если он и ошибался, это не имело ни малейшего значения). Кельдерек вышел из-под деревьев и зашагал по направлению к огромному зверю.

Ни медведь, ни женщины, казалось, не замечали его, пока он не приблизился к ним на расстояние в половину броска камня. Тогда Шардик, начавший было отклоняться от леса к реке, остановился и медленно повернул опущенную голову в сторону охотника. Кельдерек тоже остановился, с приветственно вскинутой рукой. Заходящее солнце слепило его, но он этого не знал. Глазами медведя охотник увидел себя самого, стоящего на широком косогоре.

Шардик неуверенно всмотрелся поверх озаренной закатом травы и медленно направился к одинокой фигуре. Он подступал все ближе и ближе, надвигаясь на ослепленного солнцем охотника темной громадой; Кельдерек уже слышал тяжелое дыхание медведя и глухой стук когтей по земле. Смрадный запах зверя накатил на него волной, но он чувствовал лишь собственный запах, обоняемый Шардиком, растерянным и оторопелым в своем пробуждении от навеянного зельем сна, испуганным своей телесной немощью, устрашенным незнакомым окружением. Медведь подозрительно обнюхал человека, но признаков беспокойства не проявил, поскольку тот стоял совершенно неподвижно и страха не выказывал. Потом снова донеслись голоса, раздававшиеся то с одной стороны, то с другой, перекликавшиеся потоками звуков, приводившие в замешательство, усыплявшие природную свирепость, и зверь двинулся дальше, в единственном направлении, откуда не доносилось никаких непривычных шумов. А в следующий миг человек, не вызывавший у него враждебных чувств, повернулся и пошел вместе с ним к сумеречному, безопасному лесу.

По знаку тугинды женщины остановились и застыли каждая на своем месте, глядя вслед медведю и охотнику, которые, шагая бок о бок, вошли на опушку и скрылись за деревьями.

14. Владыка Кельдерек

Той ночью Кельдерек заснул на голой земле рядом с Шардиком, не думая ни о костре и пище, ни о леопардах, змеях и прочих опасностях, таящихся в темноте. Не думал он ни о Бель-ка-Тразете, ни о тугинде, ни о том, что там происходит в лагере. Как Мелатиса не боялась пораниться мечом, приставленным к горлу, так же и Кельдерек не боялся медведя, подле которого лежал. Проснувшись среди ночи, он увидел могучую спину, подобную крыше хижины на фоне звездного неба, и тотчас снова погрузился в безмятежный сон. Когда забрезжил серый, холодный рассвет и в деревьях защебетали птицы, охотник открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть Шардика, бредущего прочь через кусты. Он неуклюже поднялся на ноги и с минуту стоял, дрожа от холода, потягиваясь, поводя плечами и потирая лицо ладонями, словно его изумленная душа только сейчас вернулась наконец в тело. В каком-то другом краю, знал Кельдерек, в каком-то другом мире, незримом, но близком, невещественном, но более реальном, чем этот лес и эта река, они с Шардиком были единым существом, целым и частью, — так алый трубчатый цветок является частью жестколистой ползучей лозы трепсиса. Поглощенный такими мыслями, охотник смотрел вслед медведю, не пытаясь последовать за ним, а когда Шардик окончательно скрылся из виду, он повернулся и отправился на поиски женщин.

Почти сразу Кельдерек наткнулся на Ранзею — закутанная в плащ, она стояла на прогалине, опираясь на посох. При виде его жрица низко наклонила голову и прикоснулась ладонью ко лбу. Рука у нее дрожала — то ли от холода, то ли от страха.

— Почему вы здесь? — осведомился он спокойным, повелительным тоном.

— Владыка, мы по очереди всю ночь сторожили здесь, рядом с вами, ибо не знали… не знали, что может произойти. Вы оставляете владыку Шардика?

— На время. Велите двум или трем девушкам повсюду следовать за ним, не теряя из виду. В полдень одна из них пускай вернется и сообщит, где он. Шардика нужно будет накормить, если он сам не сумеет раздобыть пропитание.

Ранзея снова дотронулась ладонью до лба, подождала, когда Кельдерек пройдет мимо, и двинулась за ним по пятам. Тугинду он в лагере не застал — та совершала омовение в реке — и поел в одиночестве. Нилита подавала ему еду и питье, стоя на одном колене и не произнося ни слова. Когда наконец показалась тугинда, Кельдерек встал и зашагал ей навстречу. Девушки, сопровождавшие верховную жрицу, тотчас отошли прочь, и они двое снова долго разговаривали наедине у водопада. Теперь, однако, вопросы задавал охотник, а тугинда слушала со всем вниманием и отвечала, тщательно подбирая слова, но ничего не утаивая, как женщина отвечает мужчине, от которого ждет наставления и помощи.

— Ваше Песнопение, сайет… — начал Кельдерек. — Что оно значит и в чем его смысл?

— Это одна из древних тайн служения, сохранившаяся до наших дней со времен, когда владыка Шардик обитал на Ступенях, — ответила тугинда. — Издавна женщины, совершавшие Песнопение, показывали тем самым, что вверяют владыке Шардику свою жизнь. Вот почему ни одна женщина на Квизо никогда не становилась певчей по приказу. Каждая приходит к Песнопению лишь по движению своей души — и хотя мы можем научить новообращенную тому, что сами знаем, в существе своем Песнопение всегда остается таинством взаимодействия воли божьей с ее волей. Это искусство постигают не ради собственной выгоды и не ради удовольствия других, но единственно для того, чтобы утолить свое страстное желание полностью предаться владыке Шардику. Поэтому если духовный пыл певчих ослабнет, сила Песнопения ослабнет тоже, — во всяком случае, так меня учили. До вчерашнего дня ни одна женщина из ныне живущих не возносила Песнопение владыке Шардику, и я возблагодарила Бога, когда увидела, что оно не утратило силу.

— А в чем его сила?

Тугинда удивленно взглянула на собеседника:

— Да ты и сам знаешь, владыка Кельдерек Зензуата. Зачем тебе опираться на слова-костыли, когда ты ощутил в сердце своем биение и горение этой силы?

— Я знаю, что Песнопение сотворило со мной, сайет. Но ведь вчера оно возносилось не мне.

— Что происходит в сердце владыки Шардика, мне неведомо. На самом деле теперь я думаю, что ты знаешь об этом больше, чем я. Но как мне объяснили много лет назад, через Песнопение мы приближаемся к нему и к богу. Служа владыке Шардику таким образом, мы перекидываем узкий, шаткий мостик через пропасть, разделяющую его звериную природу и нашу человеческую, а потому со временем сможем пройти твердой поступью сквозь священный огонь его присутствия.

Кельдерек ненадолго задумался, потом спросил:

— А можно ли Песнопением усмирить его, а потом подчинить своей воле?

Тугинда покачала головой:

— Нет, владыку Шардика нельзя подчинить человеческой воле, потому что он — божья сила. Но Песнопение, возносимое с искренней верой и бесстрашием, сродни той власти, какую мы имеем над оружием. Оно на время подавляет его природную свирепость, а когда Шардик привыкает к нему, он благосклонно принимает Песнопение как должное поклонение, нами воздаваемое. Тем не менее, Кельдерек… — она улыбнулась, — владыка Кельдерек, не думай, что благодаря одной силе Песнопения любой человек смог бы сделать то, что сделал ты вчера. Шардик опаснее молнии и непредсказуемее Тельтеарны в пору дождей. Ты — его избранный сосуд, иначе он убил бы тебя, как того леопарда.

— Сайет, почему вы отпустили барона? Ведь он ненавидит владыку Шардика.

— По-твоему, мне следовало убить Бель-ка-Тразета? Ответить на его жестокосердие еще большим жестокосердием? Что хорошего вышло бы из этого? Он не дурной человек, а бог видит все. И разве сам ты не просил у него прощения, когда он уходил?

— Но неужели вы верите, что он оставит владыку Шардика в покое?

— Я верю, как верила всегда, что ни барон, ни кто-либо другой не в силах помешать владыке Шардику исполнить то, что он пришел исполнить, и возвестить то, что он пришел возвестить. Но повторю еще раз: нам не дано предугадать последствий и остается лишь смиренно ждать. Измышлять собственные цели и использовать владыку Шардика для их достижения было бы святотатством и безумием.

— Я внял вашим словам, сайет, но позвольте теперь и мне дать вам совет. Служить владыке Шардику надлежит с таким усердием, с каким мужчина готовит оружие, которым ему предстоит сражаться за свою жизнь. Поклонение ничего не дает небрежным и нерадивым. Мне доводилось встречать людей, чья вера, будь она крышей, ими настланной, не выдержала бы и получасового дождя; и у них даже не хватало ума задуматься, почему вера оставляет их сердца холодными и не дает им ни силы, ни утешения. Владыка Шардик поистине сила божья, но его почитатели пожнут лишь то, что посеют. Сколько всего у нас женщин, здесь и на Квизо, искушенных в Песнопении и способных служить владыке Шардику без страха, как в стародавние времена?

— Пока точно не знаю — вероятно, не больше десяти-двенадцати. Как я уже говорила, дело здесь не только в умении и отваге, ибо сам владыка Шардик может принять одних и отвергнуть Других. Ты же знаешь, как оно порой бывает: какая-нибудь девочка в Ортельге сызмалу учится ремеслу танцовщицы и мечтает покорять сердца знатных бекланцев, но потом вырастает нескладной, толстой или слишком высокой — и на том все кончается.

— Нам необходимо выяснить, кто годен, а кто нет, сайет. Певчие Шардика должны быть надежными, как ортельгийские канаты в бурю; охотницы Шардика должны быть бдительными и неутомимыми. Сейчас он будет бродить по лесу, и пока он бродит, мы сможем выполнить нашу работу, если только хватит времени.

— Времени? — переспросила тугинда, останавливаясь и поворачиваясь к нему; Кельдерек вновь увидел перед собой рассудительную простую женщину, которая встретила его под Ступенями с половником в руке. — Если хватит времени, Кельдерек?

— Да, сайет. Потому что рано или поздно Шардик доберется до Ортельги — или Ортельга доберется до него. Тогда он либо одержит победу, либо будет уничтожен, но в любом случае исход дела будет зависеть единственно от нас с вами.

15. Та-Коминион

Кельдерек сидел на корточках в темноте, напряженно прислушиваясь. Ночь была безлунная, а свет звезд сквозь древесную сень не пробивался. Охотник услышал медведя неподалеку и попытался понять, не удаляется ли тот. Но мгновение спустя опять наступила тишина, нарушаемая лишь гортанным кваканьем лягушек в отдалении. Немного погодя его настороженный слух уловил приглушенное ворчание. «Успокойся, владыка Шардик! Успокойся, мой повелитель!» — призвал Кельдерек и распластался ниц на земле в надежде, что медведь умиротворится, почувствовав его спокойствие. Вскоре он осознал, что впивается пальцами в мягкую землю и напрягает все мускулы, готовый в любую минуту вскочить на ноги. Охотник боялся не только владыки Шардика, растерянного и подозрительного; он испытывал страх еще и потому, что знал: сам Шардик тоже боится — непонятно чего.

Последние четыре дня медведь бродил по лесу и открытым прибрежным склонам: иногда шумно плескался среди тростниковых зарослей у южного берега, иногда уходил вглубь острова и забирался на гряду, но все время понемногу перемещался на восток, в сторону Ортельги, укрытой за защитной полосой леса, полной ловушек и частоколов. День и ночь почитатели Шардика следовали за ним. В душе у всех горел страх насильственной смерти, преодолеваемый исступленной надеждой и верой — надеждой неизвестно на что и верой в силу владыки Шардика, вернувшегося к своему народу через огонь и воду.

Сам Кельдерек постоянно оставался рядом с медведем: наблюдал за всеми его действиями, изучал настроения и повадки — наводящее ужас обыкновение раскачиваться всем телом в возбуждении или ярости; ленивое любопытство; медлительную силу, подобную мощному напору воды, переворачивающей валуны, уносящей тяжелые бревна и выкорчевывающей молодые деревья; глухое ворчание, похожее на собачье, в настороженном состоянии; стремление держаться подальше от раскаленных скал в ослепительный знойный полдень и привычку спать около воды ночью. Каждый вечер на закате женщины совершали Песнопение, выстраиваясь возле медведя полукругом — иногда ровным и симметричным, на открытом участке, но часто кривым и неправильным, среди деревьев или на скалистых склонах гряды. В первые дни почти все женщины, в экстатическом восторге от возвращения Шардика, вызвались служить ему Песнопением, жаждая показать, что преданность божьей силе в них превыше страха, и проверить действенность древнего искусства, которое они постигли на Ступенях, но даже не помышляли когда-нибудь применить на практике. На четвертый вечер, когда певчие выстроились широкой дугой вокруг рощицы на берегу, медведь неожиданно проломился сквозь кусты и повалил наземь жрицу Антреду страшным ударом, едва не разорвавшим ее тело надвое. Она умерла мгновенно. Песнопение прекратилось, Шардик скрылся в лесу, и только в середине следующего дня Кельдерек, после долгих и трудных поисков, обнаружил громадного зверя у подножия скалы на противоположном берегу острова. Когда охотник привел туда тугинду, она бесстрашно выступила вперед и возносила молитвы, пока не стало ясно, что Шардик на нее не нападет. Тем вечером она совершала Песнопение одна, двигаясь неспешно и по-девичьи грациозно всякий раз, когда медведь направлялся к ней.

Через день или два Шельдра, оступившись на крутом склоне, упала и сильно ударилась головой. Однако Шардик даже не покосился на оглушенную падением девушку, простертую среди камней, когда проходил мимо шаркающей поступью. Поднявшись на ноги с помощью Кельдерека, Шельдра без единого слова вернулась на свое место.

В конце концов Шардик, как и предсказывала тугинда, привык к присутствию женщин и другой раз будто бы даже принимал участие в происходящем: вскидывался на дыбы и пристально смотрел на них или подступал совсем вплотную, точно проверяя, достаточно ли хорошо они владеют своим искусством. Трое или четверо певчих — в том числе Шельдра — оказались способны сохранять полное спокойствие при приближении медведя. Остальные же, включая нескольких женщин, проведших в служении на Квизо многие годы и освоивших все модуляции и каденции, уже через несколько дней стали обнаруживать страх. Таким певчим Кельдерек позволял по очереди делать передышки, заменяя выбывших то одной, то другой женщиной. Когда Песнопение начиналось, охотник пристально следил за всеми ними, ибо Шардик чутко распознавал страх и приходил от него в заметное раздражение: он вперялся сердитым, почти осмысленным взглядом в ту или иную девушку и не отводил от нее глаз, покуда несчастная не лишалась последних остатков мужества и не обращалась в бегство, плача от стыда. Кельдерек старался по возможности предупреждать такие приступы раздражения, отзывая певчих из круга прежде, чем они привлекут недовольное внимание медведя. Собственной жизнью охотник рисковал каждый день, но Шардик ни разу даже не заворчал на него и лежал совершенно спокойно, когда он приближался к нему, чтобы накормить или осмотреть почти зажившие раны.

На самом деле с течением времени вновь нахлынувшие мысли об Ортельге и верховном бароне начали тревожить Кельдерека куда больше, чем владыка Шардик. Добывать достаточное для пропитания количество дичи изо дня в день становилось все труднее, и охотник понимал, что в своем постепенном движении на восток они уже истребили почти всю обитавшую на острове живность, и без того немногочисленную. Каждый раз, когда они в своих беспорядочных блужданиях выходили на южный берег острова, пролив между ним и Большой землей становился все уже. Далеко ли они от Ортельги? Следит ли за ними Бель-ка-Тразет и что будет, когда они наконец приблизятся к «мертвому поясу», где повсюду подстерегают коварные западни и ловушки? Даже если бы он мог каким-нибудь образом побудить Шардика повернуть назад — что ждало их там, кроме голодной смерти? Изо дня в день под взглядами женщин Кельдерек и тугинда вставали перед медведем и громко молились: «Яви свою силу, владыка Шардик! Укажи нам, что делать!» Оставаясь наедине с тугиндой, Кельдерек делился своими тревогами, но неизменно сталкивался с безмятежной, незыблемой верой, которая, исходи она от любого другого человека, уже давно вывела бы его из терпения.

Сейчас Кельдерек, распластанный на земле в темноте, был полон сомнений и дурных предчувствий. Впервые с момента, когда он нашел полумертвого Шардика в ложбине, охотник ясно сознавал, что боится его. В течение дня они не подстрелили никакой дичи, и на закате громадный зверь проявил такую свирепость, что Песнопение скомкалось и оборвалось, нескладное и бессильное. С наступлением темноты Шардик побрел в чащу леса, и Кельдерек, взяв с собой Шельдру, все шел и шел по следу, каждую минуту ожидая нападения медведя. Только спустя долгое время (неизвестно какое, поскольку звезд не было видно) он наконец уловил звуки беспорядочного движения Шардика где-то поблизости. Вернется ли зверь, чтобы напасть на них, уляжется ли спать или пойдет дальше в лес, было непонятно, и Кельдерек, уже изрядно утомленный, решил затаиться и ждать.

Немного погодя Шельдра заснула, но сам он лежал, напряженно прислушиваясь к мельчайшим шорохам в темноте. Порой ему казалось, будто он слышит дыхание медведя или шорох палых листьев, потревоженных его когтями. А по прошествии времени Кельдерек интуитивно почувствовал, что настроение Шардика переменилось с угрюмо-агрессивного на тревожное. Он еще ни разу не видел и даже представить не мог владыку Шардика таким испуганным. В чем же дело? Может, поблизости таится какое-то опасное животное — большая кошка, переплывшая на остров с северного берега Тельтеарны, или гигантская ночная змея, о каких рассказывал Бель-ка-Тразет?

Кельдерек поднялся на ноги и снова призвал:

— Успокойся, владыка Шардик! Твоя сила — сила божья!

Внезапно где-то в темноте послышался человеческий посвист.

Охотник неподвижно застыл на месте. Кровь бешено застучала в висках — пять, шесть, семь, восемь… Человек тихо насвистывал припев песни: «Сенандрин на кора, сенандрил на ро».

В следующий миг Шельдра схватила Кельдерека за запястье:

— Что это, владыка?

— Не знаю, — прошептал он. — Подождем.

Девушка почти бесшумно натянула на лук тетиву, а потом положила руку охотника на рукоять ножа, висевшего у нее на поясе. Он вытащил нож и крадучись двинулся вперед. Совсем рядом слева от него зарычал и закашлял медведь. Представив владыку Шардика, пронзенного стрелами незримых врагов, Кельдерек исполнился лихорадочного волнения и гнева. Он начал пробираться через кусты быстрее, и тотчас же из темноты справа от него раздался негромкий голос:

— Кто здесь?

Кто бы ни скрывался там во мраке, по крайней мере теперь Кельдерек находился между ним и Шардиком. Напряженно вглядевшись, он различил лишь густо-черные стволы деревьев на темном фоне открытого неба над рекой. Слабый ветер шевелил листву, сквозь которую проглядывала мерцающая звездочка.

Теперь послышались такие же звуки движения, какие производил он сам: треск веток, шорох листьев. Наконец Кельдерек увидел то, что высматривал: между двумя стволами стремительно мелькнула тень, да так близко, что он вздрогнул.

Десять шагов? Восемь? «Уж не сам ли Бель-ка-Тразет прячется здесь в темноте?» — подумал охотник и тут же вспомнил хитрый прием, каким барон отвлек внимание медведя у озерца с водопадом. Пошарив под ногами, камня он не нашел, но зачерпнул горсть влажной земли, смял в ком и швырнул между деревьями. Как только ком упал, прошуршав в кустах, Кельдерек ринулся вперед и с размаху врезался в спину мужчины — настоящего великана: лбом охотник угодил ему чуть выше лопаток. Мужчина пошатнулся, Кельдерек обхватил его рукой за шею, рванул со всей силы, опрокидываясь вместе с ним наземь, а потом стремительно вывернулся из-под тяжелого тела и занес для удара нож Шельдры.

Мужчина не издал ни звука. «Он здесь один», — понял Кельдерек, и у него немного отлегло от сердца: Бель-ка-Тразет не стал бы посылать одного-единственного человека против владыки Шардика и его вооруженных ревностных почитателей. Он приставил нож к горлу неизвестного и уже собирался позвать Шельдру, когда мужчина наконец заговорил:

— Где владыка Шардик?

— Какое тебе дело? — осведомился Кельдерек и толчком повалил обратно на землю попытавшегося было сесть верзилу. — Кто ты такой?

К великому его удивлению, мужчина рассмеялся:

— Я-то? О, я славный малый из Ортельги, который пробрался через «мертвый пояс» и явился сюда в надежде быть зарезанным за насвистывание в темноте. Это владыка Шардик научил тебя душить человека сзади на манер дильгайских разбойников?

Действительно он не боялся или просто умело скрывал страх, но убраться восвояси он явно не спешил.

— Ты пробрался через «мертвый пояс» ночью? — невольно изумился Кельдерек. — Да ты брешешь!

— Думай как хочешь, — ответил мужчина. — Это все не важно. Но на случай, если ты не знаешь: ты сам находишься буквально в нескольких шагах от «пояса». Если ветер переменится, ты унюхаешь дым Ортельги. Крикни погромче — и тебя услышит ближайший шендрон.

Так вот в чем причина тревоги и угрюмого страха Шардика! Должно быть, он уже почуял деревню впереди. А вдруг он забредет в «мертвый пояс» до наступления утра? «Бог упасет его, — подумал Кельдерек. — Может, завтра на рассвете он повернет обратно. Но если нет, я сам последую за ним в „мертвый пояс“».

Еще у него мелькнуло в уме, что к утру медведь будет страшно голоден, а потому более свиреп и опасен, чем обычно; но он отогнал эту мысль и снова обратился к незнакомцу:

— Зачем ты пришел? Что тебе надо?

— Ты — тот самый охотник, который первым увидел владыку Шардика?

— Меня зовут Кельдерек, а иногда кличут Зензуатой. Это я принес тугинде весть о возвращении владыки Шардика.

— Значит, мы с тобой уже встречались — в Синдраде, той ночью, когда ты отправился на Квизо. Я Та-Коминион.

Кельдерек вспомнил высокого молодого барона, который сидел на столе, пьяный, и добродушно подшучивал над ним. Тогда он отчаянно робел и терялся, простой человек в окружении знатных особ, один перед лицом больших неприятностей. Но с тех пор многое изменилось.

— Так Бель-ка-Тразет послал вас убить меня? — спросил Кельдерек. — Но я оказался не таким беспомощным, как вы ожидали?

— Ну, отчасти ты прав, — ответил Та-Коминион. — Бель-ка-Тразет действительно жаждет твоей смерти, и я здесь действительно именно поэтому. Но послушай меня внимательно, Кельдерек Играй-с-Детьми. Если ты думаешь, что я в одиночку пересек «мертвый пояс», рассчитывая случайно наткнуться на тебя в огромном лесу и убить, значит ты, не иначе, считаешь меня волшебником. Нет, я пришел потому, что хочу поговорить с тобой. И пришел по суше, под покровом ночи, поскольку не хочу, чтобы Бель-ка-Тразет знал об этом. Я понятия не имел, где тебя искать, но мне повезло — если можно назвать везением вывих шеи и здоровенный синяк на локте. Так скажи мне, здесь ли владыка Шардик?

— Он в половине полета стрелы от нас. Но если вам дорога жизнь, Та-Коминион, не вздумайте говорить о нем плохо.

— Тебе следовало бы соображать получше, Кельдерек. Я здесь как враг Бель-ка-Тразета и друг владыки Шардика. Давай-ка я расскажу, что происходило в Ортельге после твоего отбытия.

— Погодите! — Кельдерек схватил Та-Коминиона за руку.

Оба напрягли слух и различили шум, производимый громадным медведем, бредущим по лесу.

— Шельдра! — крикнул охотник. — В какую сторону он направляется?

— В обратную, владыка. Мне вернуться и предупредить тугинду?

— Да, только постарайся не потерять его, если он пойдет дальше на запад.

— Так, значит, они подчиняются тебе, владыка Кельдерек? — чуть погодя промолвил Та-Коминион. — Ну, если все, что я про тебя слышал, — правда, то ты этого заслуживаешь. Бель-ка-Тразет сказал баронам, что ты поднял на него руку.

— Да нет, камнем швырнул. Он хотел убить владыку Шардика, когда тот лежал совсем беспомощный.

— Ага, он так и сказал. А потом долго толковал нам о том, сколь глупо и опасно позволять людям верить в возвращение владыки Шардика. «Эти бабы со своим полудохлым обгорелым медведем всех нас погубят, — заявил он. — Бог знает, какой суеверный вздор выйдет из всего этого, если их не спровадить обратно на Квизо. Это положит конец всякому закону и порядку». Бель-ка-Тразет послал людей на западную оконечность острова с приказом разыскать вас, но вы, похоже, уже давно ушли оттуда. Один из них выследил вас здесь, но по возвращении в Ортельгу он явился не к Бель-ка-Тразету, а ко мне.

— Почему?

Та-Коминион положил ладонь Кельдереку на колено:

— Люди всегда знают правду. Одна из девушек тугинды наведалась в Ортельгу и все рассказала — но даже не случись такого, правда всегда пробивается светом сквозь листву и протекает водой между камнями. В глубине души Бель-ка-Тразет понимает это и потому боится.

— Вот почему я видел страх в его глазах в то утро, когда он покинул тугинду, — откликнулся Кельдерек. — Тогда я пожалел барона и сейчас жалею, но он восстал против владыки Шардика. А если человек становится на пути огня, может ли огонь сжалиться над ним?

— Верховный барон считает…

— Так от меня-то чего вам надо? — перебил Кельдерек.

— Бель-ка-Тразет — это одно, а люди — совсем другое. Они знают, что владыка Шардик вернулся к ним. Я видел простых ортельгийцев, плакавших от радости и надежды. Они уже готовы подняться против Бель-ка-Тразета и последовать за мной.

— За вами? Куда?

В глубокой тишине ночного леса Та-Коминион понизил голос почти до шепота:

— В Беклу. Чтобы вернуть то, что по праву принадлежит нам.

Кельдерек так и ахнул:

— Вы всерьез собираетесь напасть на Беклу?

— С великой силой владыки Шардика мы не можем потерпеть поражение. Но присоединишься ли ты к нам, Кельдерек? Говорят, ты не боишься Шардика и он тебя слушается. Это правда?

— Только отчасти. Волею бога я стал сосудом, погруженным в колодец Шардика, и факелом, зажженным от его огня. Медведь терпит мое присутствие, но все же находиться с ним рядом всегда опасно.

— Ты можешь привести его в Ортельгу?

— Ни мне и ни кому другому на свете не дано повелевать владыкой Шардиком, ибо он — сила божья. Если это предначертано свыше, он сам придет в Ортельгу. Только как он пройдет через «мертвый пояс»? И какой у вас план действий?

— Мои люди уже готовы напасть на верховного барона. Они проложат для Шардика путь через «пояс» — вдоль этого берега, здесь проще всего. Если владыка Шардик придет в Ортельгу, все до единого люди присоединятся к нам — да-да, присоединятся к нам с тобой, Кельдерек! А как только это случится, мы сразу двинемся на Беклу, пока весть о возвращении медведя не дошла до столицы.

— На словах-то все просто получается, но повторю еще раз: я не могу гонять владыку Шардика туда-сюда, точно корову. Он подчиняется божьей воле, а не моей. Если бы вы хоть раз видели его лицом к лицу, вы бы понимали, о чем я говорю.

— Так отведи меня к нему! Я встану перед ним и буду молить о помощи. Я нисколько не боюсь. Говорю тебе, Кельдерек, вся Ортельга готова служить владыке Шардику. Он подаст мне знак, коли услышит мои мольбы.

— Хорошо, пойдемте со мной. Вы поговорите с тугиндой и предстанете перед владыкой Шардиком. Но если он убьет вас, Та-Коминион…

— Кто много отдает, тот много и получает. Я пришел предложить Шардику свою жизнь, и если он ее заберет — что ж, значит, я умру молодым, не успев познать разочарований. А если он оставит мне жизнь, я посвящу ее преданному служению владыке.

Вместо ответа Кельдерек поднялся на ноги и двинулся через подлесок. Однако ночь была такая темная, что он не мог взять в толк, в какой стороне находится лагерь. Ощупью пробираясь через заросли, они то и дело спотыкались и оступались, а один раз Та-Коминион едва не лишился глаза, напоровшись на острый сук. Кельдерек не понимал, идут они по прямой или по кругу и какое расстояние преодолели: но наконец, спустя долгое время, он различил далеко впереди огонек костра и крадучись направился к нему, каждую минуту ожидая услышать оклик одной из девушек или даже натолкнуться на Шардика, голодного и злого, рыскающего по лесу в поисках добычи. Но они никого не встретили, и вскоре Кельдерек, недоуменно озираясь вокруг, сообразил, что они уже достигли лагеря. Плечом к плечу мужчины вышли на прогалину, где валялись срубленные ветки и предметы одежды, и приблизились к угасающему костру.

Недоумение Кельдерека переросло в замешательство. Стоянка казалась покинутой: ни души вокруг.

— Ранзея! Шельдра! — позвал он и, не получив ответа, крикнул: — Где вы?

Эхо замерло, и несколько долгих мгновений охотник не слышал ничего, кроме кваканья лягушек да шелеста листвы. Потом наконец раздался ответ.

— Владыка Кельдерек! — донесся со стороны берега резкий голос Ранзеи. — Идите скорее сюда, владыка!

Он никогда еще не слышал такого волнения в голосе жрицы. Бегом бросившись на зов, Кельдерек осознал: уже занимается заря и слабого серого света вполне хватает, чтобы различать путь к реке. Вскоре он разглядел челны на берегу, а чуть погодя и сбившихся в кучу женщин в плащах — иные из них стояли по колено в воде. Все вытягивали шеи вперед, показывали пальцами и крутили туда-сюда головами, напряженно вглядываясь в тростниковые заросли. В женщине, стоявшей рядом с долговязой Ранзеей, Кельдерек опознал тугинду и подбежал к ней:

— В чем дело, сайет? Что стряслось?

Она молча взяла его за руку и повела через высокий — выше человеческого роста — тростник, густо растущий на отмели. В зарослях кто-то проломил дорожку, в конце которой виднелась Тельтеарна. Небо постепенно светлело, и над рекой разливался ровный серый сумрак без теней. Стояло полное безветрие: деревья на противоположном берегу не шелохнутся, на глади потока ни легчайшей зыби. Тугинда решительно двигалась вперед, и Кельдерек послушно следовал за ней, дивясь непонятной спешке. По пояс в воде, осторожно нащупывая ногами дно, они наконец достигли края зарослей, и перед ними открылась панорама реки. Положив одну руку на плечо охотнику, другой тугинда указала вниз по течению, где на зеркальной поверхности воды широким клином расходилась рябь. В острие клина — единственное живое существо в пределах видимости — плыл Шардик, вытянув рыло к небу. Плыл, влекомый течением, в сторону Ортельги.

16. Мыс и насыпная дорога

Без малейшего колебания Кельдерек бросился в глубокую воду, и, еще прежде, чем его плечи рассекли водную гладь, мощный поток подхватил его и понес с собой. Несколько мгновений он отчаянно барахтался, чувствуя себя беспомощным, но потом неуклюже поплыл, вытягивая шею, чтоб голова оставалась над водой, и изо всех сил молотя руками и ногами. Сквозь водяную пелену, застилавшую глаза, он смутно различал далеко впереди медведя, похожего на темный стог, смытый паводком с прибрежного луга.

Вскоре Кельдерек осознал, что по какому-то капризу реки его постепенно сносит к стрежню, где течение еще быстрее. Даже если бы он вдруг почувствовал под собой намывную косу или отмель, какие постоянно возникали и исчезали вдоль берегов Ортельги, он не сумел бы встать на ноги в столь стремительном потоке. Кельдерек уже выбивался из сил. Он лихорадочно покрутил головой по сторонам в поисках плавучей коряги, бревна, чего угодно, за что можно было бы ухватиться, но ничего такого поблизости не увидел. Его ноги, вяло болтающиеся под водой, запутались в клубке узловатых гибких стеблей; он резко дернулся, высвобождаясь, и колено обожгло болью — точно язык пламени лизнул. В следующую минуту Кельдерека закружило в водовороте, потянуло ко дну, а когда он с трудом вынырнул, то обнаружил, что его развернуло кругом и влечет по течению ногами вперед. Женщины в тростниковых зарослях были уже далеко — неясные фигуры, возникающие и пропадающие перед глазами беспомощно бултыхающегося в воде охотника. Он попытался развернуться лицом по течению, и тут услышал прерывистый крик:

— Кельдерек! Давай к берегу!

Та-Коминион, плывший следом за Кельдереком, находился примерно посередине между ним и берегом. Хотя он держался на воде гораздо увереннее, было ясно, что ему не хватает дыхания. Он резко махнул рукой в сторону тростника, а потом опять поплыл со всей мочи. Кельдерек видел, что молодой барон пытается догнать его, но не может, поскольку ближе к берегу течение значительно слабее. На самом деле расстояние между ними неуклонно увеличивалось. Та-Коминион поднял голову и, похоже, снова что-то прокричал, но Кельдерек не слышал ничего, кроме собственного тяжелого дыхания да плеска и бульканья воды. Потом, на секунду вынырнув, он с трудом разобрал слова: «…берегу перед мысом!».

Поняв, что имеет в виду барон, Кельдерек похолодел от ужаса. Его несло вдоль юго-восточного берега Ортельги со скоростью шага. Оставаясь в стремнине реки, он вряд ли сумеет выбраться на затопленную насыпную дорогу, соединяющую восточную оконечность острова с Большой землей. Скорее всего, мощная струя течения, в которой он сейчас барахтается, протащит его над насыпью, крутя и переворачивая, и повлечет дальше. А если поток унесет его за Ортельгу, тогда уж точно пиши пропало.

Кельдерек отчаянно замолотил руками и ногами, задыхаясь и растрачивая последние силы. Далеко ли еще до мыса? Правый берег Тельтеарны теперь казался даже ближе, чем берег острова, — но возможно ли такое? Потом он узнал место: пространство открытой воды, расчищенное от тростника, а за ним — высокое зоановое дерево на берегу. И до чего же далеким оно казалось сейчас! Совсем не то, что в прошлый раз, когда он возвращался на плоту в Ортельгу. Кельдерек подумал о шендроне, который, вероятно, сию минуту смотрит на реку сквозь серебристые лапчатые листья. Но шендрон при всей своей бдительности не заметит его, крохотную точку на серой глади воды в сером свете раннего утра.

Однако в следующий миг Кельдерек вдруг увидел нечто такое, чего шендрон ну никак не мог не заметить. Чуть позади, но прямо между ним и зоаном, подобный туче в бледном небе, плыл по течению Шардик — не оставляя за собой ни малейшей зыби, погрузив длинное клиновидное рыло в воду до самых ноздрей, как аллигатор. Словно почувствовав взгляд охотника, медведь неспешно повернул голову и пристально посмотрел на него.

И внезапно Кельдерек, уже потерявший всякую надежду, опять ощутил прилив отваги, как в ту минуту, когда бросился в реку вслед за Шардиком. Шардик призвал его для какой-то своей цели. Шардик защитит и возвысит каждого, кто отдает ему все, без сомнений и колебаний. Только бы добраться до Шардика — и Шардик непременно спасет его, не даст утонуть. Собрав остатки сил, Кельдерек погреб наискось по течению и медленно, очень медленно стал приближаться к медведю. Он понемногу отклонялся от быстрого стрежня, течение становилось все слабее, расстояние между ним и Шардиком мало-помалу сокращалось — и вот они уже плыли совсем рядом, всего в нескольких локтях друг от друга.

Кельдерек совершенно выдохся и в своем изнуренном состоянии сознавал лишь, что под ним глубина, что он вот-вот пойдет ко дну и что Шардик где-то рядом, но за пределами досягаемости. Он не видел ни неба, ни берега. «Возьми мою жизнь, владыка Шардик! Я не жалею ни о чем, что сделал ради тебя». Уже ни о чем не думая, погружаясь под воду, вскинув руки и судорожно вцепляясь пальцами в смертную темноту, охотник вдруг нащупал грубую косматую шерсть на боку медведя — того самого медведя, с которым он в недавнем прошлом уходил в лес на закате дня, а потом спал рядом, чувствуя себя в полной безопасности.

Темнота разорвалась перед глазами, когда он вынырнул, судорожно хватая ртом воздух. Первые лучи солнца поблескивали и зыбко мерцали на воде. Кельдерек обеими руками цеплялся за бок Шардика и вяло болтался вверх-вниз в такт движению огромной задней лапы, ходящей в воде с размеренностью мельничного колеса. Поначалу он даже не соображал, что случилось, понимал только, что еще жив и может добраться до берега прежде, чем деревня останется позади.

Медведь не повернул головы, не попытался стряхнуть с себя Кельдерека и словно бы даже вообще не замечал его. Безразличие зверя озадачило охотника, однако, когда зрение и мысли немного прояснились, он понял, что Шардик всецело сосредоточен на какой-то своей цели. Медведь начал медленно разворачиваться в сторону берега и заработал лапами сильнее. Сперва Кельдерек ничего не видел над гребнем могучей спины, но чуть погодя из-за за плеча зверя показалась суша. Уже в следующую минуту Шардик шел бродом. Кельдерек опустил ноги, нащупал каменистое дно и встал по горло в воде.

Они выходили на берег вместе, медведь и человек, неподалеку от скопления хижин, где размещались кухни и продуктовые кладовые верховного барона. Шардик напористо шагал через отмель, с шумным плеском рассекая плечами воду, охваченный возбуждением, словно в погоне за добычей. Внезапно Кельдерек все понял. Голодный, смертельно голодный медведь отчаянно нуждался в пище. Что-то отпугнуло его от «мертвого пояса», но позже ночью, лежа в лесу, он почуял запах съестного — вот почему и бросился в реку. Кельдереку вспомнились слова Бель-ка-Тразета, сказанные тугинде: «Если медведь начнет совершать набеги на Ортельгу, клянусь, я велю своим охотникам убить его».

Пошатываясь и задыхаясь от усталости, он полез следом за Шардиком по береговому откосу, но споткнулся и растянулся во весь рост. Несколько мгновений Кельдерек лежал неподвижно, потом приподнялся на локте и увидел, как из ближайшей хижины выходят двое мужчин с железным котлом и направляются к реке за водой — кухонные работники, сонные и взъерошенные, вставшие спозаранку и приступившие к своим повседневным обязанностям. Медведь подошел к ним уже почти вплотную, когда они наконец подняли глаза и увидели его. Железный котел с грохотом упал на камни, пару секунд мужчины ошарашенно таращились на громадного зверя, застыв в гротескных позах, свидетельствующих о крайнем потрясении и ужасе. Потом хором заорали и обратились в бегство. Один из них влетел обратно в хижину, а другой, ослепленный страхом, с размаху врезался в стену рядом с дверью и попятился, покачиваясь и оглушенно мотая головой. Шардик, пустившийся в погоню, вскинулся на дыбы и ударил мужчину лапой — отброшенный страшным ударом, несчастный проломил телом огромную рваную дыру в стене из плетеного ивняка, обмазанного глиной. Шардик ударил еще раз, и стена рухнула вместе с частью крыши. Взметнулась пыль, заклубился дым от только что растопленного очага, погребенного под развалинами. Женщины истошно визжали, мужчины беспорядочно бегали и вопили. Здоровенный детина в кожаном фартуке, с молотом в руках, выступивший из дымно-пыльной мглы, остолбенело застыл на месте, выпучив глаза, а мгновение спустя ринулся прочь. Шум, гвалт и крики перекрывал хриплый рев Шардика, подобный тяжкому грохоту камнепада.

Кельдерек, все еще не вставший с земли, оцепенело смотрел вслед медведю, неуклюже побредшему прочь, в дым и сумятицу. Внезапно кто-то подхватил его сзади под мышки и прокричал в ухо:

— Вставай, Кельдерек! Давай же, приятель! Нельзя терять ни минуты! Следуй за мной!

Та-Коминион, с чьих длинных волос ручьями стекала вода, потянул Кельдерека вверх, помогая подняться на ноги. В левой руке он сжимал длинный узкий кинжал.

— Живее! У тебя есть оружие?

— Только это. — Охотник вытащил из-за пояса нож Шельдры.

— Сойдет для начала. Скоро раздобудешь что-нибудь получше.

Они бросились бегом вокруг горящей разрушенной хижины. За ней лежал мертвый мужчина, чей спинной хребет походил на переломленный лук. Медведь выволакивал баранью тушу из-под развалин соседней хижины. Немного поодаль стояли, в ужасе уставившись на чудовищного зверя, четверо или пятеро парней, готовых в любой момент пуститься наутек.

Та-Коминион запрыгнул на груду бревен и прокричал: «Шардик! Владыка Шардик пришел!» Переполох охватил уже всю деревню, разбуженную паническим шумом. Судя по всему, многие ждали возвращения молодого барона: вокруг него постепенно собирались мужчины — одни в полном боевом снаряжении, другие полуодетые, вооруженные длинными вертелами, топорами, дубинками и всем прочим, что подвернулось под руку.

Та-Коминион выдернул из руин хижины толстую жердь, горящую с одного конца, и принялся размахивать ею над головой. Вторая хижина тоже занялась огнем, и утренний свет померк от дыма. Когда жар и шум усилились, медведь начал выказывать признаки раздражения. Сначала он, словно бросая вызов незнакомому окружению, просто свирепо ворочал глазами во все стороны, по-кошачьи припав к земле и продолжая рвать зубами кровавое мясо. Когда дымный воздух заколыхался от жара и из огромного костра полетели частицы раскаленной золы, зверь оскалился, злобно зарычал и тяжело прихлопнул лапой искру, упавшую на мохнатое ухо. А еще минуту спустя, когда центральный опорный столб хижины рухнул с треском, подобным треску поваленного дерева, медведь повернулся и двинулся обратно к реке, держа в зубах баранью ногу.

Теперь, окруженный возбужденно гудящей толпой, Та-Коминион указал кинжалом вослед зверю и прокричал, перекрывая шум:

— Вы сами видите! Владыка Шардик вернулся к своему народу! Сразимся же за Шардика!

— Он уходит! — провопил голос из толпы.

— Уходит? Конечно он уходит! — проорал в ответ Та-Коминион. — Уходит туда, куда и мы пойдем за ним следом, — к Бекле! Он знает, что Ортельга уже, почитай, захвачена для него! И пытается сказать нам, что нельзя терять ни минуты! За мной!

— Шардик! Шардик! — исступленно выла толпа.

Та-Коминион бегом повел людей к синдраду. Кельдерек услышал, как гул толпы перерастает в громовый рев. К небу поднялись новые столбы дыма, в воздухе разнеслись звуки сражения — отрывистые команды, лязг и стук оружия, проклятия и вопли раненых. Подхватив кусок прочной плетеной изгороди, валявшийся у груды бревен, Кельдерек принялся привязывать его к левой руке вместо щита. Дело не ладилось, и он опустился на колени, лихорадочно возясь с упругими ивовыми лозами.

Вскинув взгляд, он увидел рядом тугинду. Одежда на ней была сухая, но на лице темнели разводы копоти, и волосы припорашивала черная зольная пыль, кружившая повсюду вокруг. Хотя на плече у нее висел снаряженный лук и колчан со стрелами, тугинда не проявляла ни малейшего интереса к битве, яростный шум которой уже заполонил весь город. Она не произносила ни слова, просто стояла и смотрела на Кельдерека.

— Я должен сражаться, сайет, — задыхаясь, проговорил он. — Молодой барон посчитает меня трусом. Может, ему сейчас туго приходится… я не знаю.

— Владыка Шардик покидает Ортельгу, — наконец разомкнула уста тугинда.

— Сайет, но как же…

— Здесь его миссия выполнена — в чем бы она ни состояла.

— Но вы же слышите, что это не так! Не задерживайте меня, сайет, умоляю вас!

— Это работа для других, не для нас.

Кельдерек недоуменно вытаращился на нее:

— Но какая еще у нас может работа, если не сражаться за владыку Шардика?

— Повсюду следовать за посланником божьим.

Тугинда повернулась и зашагала обратно к реке. Все еще полный колебаний, Кельдерек увидел, как она останавливается у сгоревших руин хижины, нагибается и поднимает что-то с земли. Несколько мгновений женщина стояла, взвешивая в руке предмет, а когда тронулась дальше, Кельдерек разглядел, что это деревянная поварешка. Потом тугинда, в клубящейся дымной мгле, стала спускаться по откосу к воде и в считаные секунды скрылась из виду. Кельдерек бросил свой плетеный щит, заткнул нож за пояс и последовал за ней.

На берегу, возле вытащенного на гальку челна, ждали Ранзея и Шельдра. Они пристально всматривались в реку и не обратили внимания на подошедшего Кельдерека. Проследив за взглядом женщин, охотник увидел Шардика, бредущего по затопленной насыпной дороге к Большой земле. Поблизости, на плоском, грубо отесанном камне на отмели, стояла тугинда, прикрывая ладонью глаза от ослепительного блеска воды. Кельдерек подошел к ней, взял за руку, и они двинулись через пролив следом за владыкой Шардиком.

ЧАСТЬ II. Гельт

17. Дорога в Гельт

В тот же вечер ортельгийское войско, возглавляемое Та-Коминионом, начало переправляться на Большую землю: чумазая орущая толпа численностью в несколько тысяч, одни вооружены копьями, мечами и луками, другие мотыгами, топорами и кольями; одни — преимущественно слуги — двигаются стройными отрядами, под командованием своих хозяев, другие сбиваются в крикливые компании собутыльников или беспорядочные шайки головорезов, с дубинками да винными флягами в руках; но все одинаково воодушевлены предстоящим походом и готовы биться не на жизнь, а на смерть, все свято убеждены, что Бекла падет перед явленной силой всемогущего бога, по чьей воле впредь они станут жрать от пуза и навсегда забудут о тяжком труде. Многие в примитивных доспехах, представляющих собой закрепленные на груди пластины, выструганные из закаленного в огне дерева или отлитые из металла, и почти у всех где-нибудь да нарисовано или нацарапано грубое изображение медвежьей головы.

На опасных участках затопленной дороги по приказу Та-Коминиона были натянуты канаты, перекинутые между прочно вбитыми шестами или заякоренными плотами, и здесь люди перебирались полувплавь-полувброд, а время от времени кого-то смывало и уносило прочь бурным потоком. С наступлением темноты мужчины, все еще остававшиеся на острове, стали хлестать вино и горланить песни в ожидании лунного восхода, а доверенные слуги Та-Коминиона в последний раз обошли город, убеждая и воодушевляя тех, кто все еще колебался или склонялся к мысли, что, отправившись в поход, потеряет больше, чем приобретет.

На южном берегу Тельтеарны собирались также жители окрестных краев: отряд дровосеков и лесовиков, вооруженных топорами, мотыгами и ломами; барон Гед-ла-Дан, наживший состояние на продаже цветного кварца — топаза и аквамарина, — который его подданные добывали в скалистых бухтах ниже по течению; купец со своими носильщиками, недавно вернувшиеся из гельтской фактории с грузом железной руды, — у этих оборотливых малых хватило смекалки тотчас же наняться проводниками к предводителям войска, предложившим наивысшую цену.

Многие ортельгийские женщины тоже переправились через пролив, тяжело нагруженные оружием, тюками с одеждой и мешками с провизией, торопливо собранной по собственным закромам или где-нибудь выпрошенной, одолженной, а то и украденной. Иные из них, ошеломленные шумом и сумятицей огромного лагеря, бродили в озаренных факелами сумерках, выкликая имена своих мужей и отбиваясь по мере сил от домогателей и воров.

Та-Коминион приказал Фассел-Хасте пересчитать войско и разбить на подразделения, а сам отправился обратно на остров, не обращая внимания на неодобрительные гримасы и угрюмое ворчание старших баронов. Он основательно промок еще ранним вечером, когда стоял по пояс в воде посередине потока и надзирал за работами по наведению канатов через опасные участки насыпной дороги — не столько для того, чтобы подбадривать и подгонять мужиков, в большинстве своем и без него пребывавших в приподнятом настроении, сколько для того, чтобы утвердить свой авторитет и удостовериться, что они признают в нем командира. Страшно уставший за последние насыщенные событиями сутки, Та-Коминион собирался провести еще одну ночь без сна. Он добрался вброд до берега Ортельги, занял ближайшую хижину, жадно проглотил принесенную еду, а потом два часа проспал как убитый. Когда слуга по имени Нумис разбудил молодого барона, луна уже взошла и через реку переправлялись последние ортельгийцы, поддавшиеся на всяческие уговоры и посулы. Та-Коминион нетерпеливо ерзал на месте, пока Нумис менял повязку на глубокой рваной ране у него на локте, а потом быстро вышел из хижины и направился к посту шендрона под зоановым деревом.

Сейчас там не было не то что шендрона, но даже какой-нибудь местной женщины или старика — Та-Коминион не считал нужным оставлять дозорных на Ортельге. Однако под лиственным навесом он обнаружил, как и ожидал, двух девушек тугинды с челном. Еще утром, сразу по окончании битвы, молодой барон отправил Нумиса и еще одного слугу на Большую землю с приказом отыскать тугинду и попросить, чтобы она прислала кого-нибудь к зоану после восхода луны.

Когда челн наискось пересек поток и поплыл по медленной воде у противоположного берега, сидящий в корме Та-Коминион увидел слева от себя тусклое посверкивание оружия, несомого высоко над водой, услышал редкие всплески, каждый из которых доносился до него мгновением позже короткого слабого проблеска в лунном свете, и различил в темноте ползущую вереницу черных теней — последних своих сторонников, переправляющихся через реку. Выйдя на берег, он споткнулся, ударился раненой рукой о ствол дерева и на миг замер на месте, прикусив губу от боли. Весь день Та-Коминион не обращал внимания на рану, но сейчас, когда одна из девушек распустила кожаный ремень своего колчана, чтобы сделать для него перевязь, он покорно стоял с опущенной головой, пока она завязывала узел у него на шее.

Девушки явно хорошо ориентировались в темноте. Идут они по протоптанной тропе или каким-то своим путем, Та-Коминион не понимал, да и знать не хотел в своем лихорадочном состоянии. Вся рука болезненно пульсировала, в ушах шумело, и слух то обострялся, то притуплялся. Он молча шел за своими проводницами, напряженно соображая, что еще предстоит сделать сегодня. Наконец барон увидел впереди между деревьями пляшущий костер и решительно направился прямо к нему — лишь раз остановился, пока его сопровождающие отвечали на оклик девушки, несущей дозор. Потом он вступил в круг света, и к нему приблизился Кельдерек.

Несколько мгновений мужчины молча стояли глаза в глаза, думая одно и то же: как странно, что, несмотря на все последние события, они до сих пор не знали друг друга в лицо. Потом Кельдерек опустил взгляд на костер, наклонился и подбросил в огонь ветку.

— Крендо, Та-Коминион, — неуверенно заговорил он. — Я рад, что вы захватили Ортельгу, но сожалею, что вы ранены. Надеюсь, служанки тугинды прибыли вовремя?

Та-Коминион кивнул и сел на оплетенное плющом бревно, а Кельдерек остался стоять, опираясь на длинную палку, которой чуть раньше ворошил в костре.

— Рана тяжелая?

— Да это не важно. Другим повезло больше, а значит, они не побоятся снова пойти в бой.

— Вы долго сражались?

— Ну уж всяко дольше, чем потребовалось тебе, чтобы переправиться через пролив.

Та-Коминион отколупнул щепку от бревна. Ветер переменился, и в лицо ему пахнуло едким дымом костра, но он даже не поморщился. Кельдерек пошевелил палкой в огне, неловко переступил с ноги на ногу и после долгой паузы произнес:

— Почти все снаряжение тугинды осталось на острове. Женщины ничего не взяли с собой, когда пустились через реку за нами следом.

Снова наступило молчание.

— Меня вот что удивляет, — наконец сказал Кельдерек. — Прошлой ночью, несмотря на лютый голод, владыка Шардик не пошел напрямик через лес. Он наверняка почуял запах пищи, доносившийся из Ортельги, но все же повернул прочь от «мертвого пояса» и предпочел плыть по реке.

Та-Коминион равнодушно тряхнул головой, явно не заинтересованный поворотом разговора.

— Что случилось с Бель-ка-Тразетом? — спросил Кельдерек.

— О, он тоже обратился в бегство, как и ты. Правда, не так быстро.

Кельдерек резко втянул в себя воздух и стиснул палку в руке. А немного погодя промолвил:

— Куда он направился?

— Вниз по реке.

— Вы пошлете за ним погоню?

— В этом нет необходимости. Он не трус, но теперь представляет для нас не больше опасности, чем если бы был распоследним трусом. — Та-Коминион поднял глаза. — Где владыка Шардик?

— Там, поблизости от дороги. Он дошел до нее сегодня днем, но потом повернул обратно в лес. Я оставался рядом с ним до восхода луны, но возвратился, чтобы встретить вас.

— Что за дорога?

— Гельтский тракт. Мы сейчас недалеко от нее.

Та-Коминион поднялся с бревна и встал прямо напротив Кельдерека, пристально глядя на него сверху вниз. Он стоял спиной к костру, и лицо его, обрамленное длинными спутанными волосами, казалось черной маской, сотканной из густых теней, на которой горели суровые, холодные глаза. Не поворачивая головы, молодой барон произнес:

— Вы можете оставить нас, Нумис.

— Но куда нам идти, мой повелитель?

Та-Коминион не ответил, и мгновение спустя рыжеволосый парень и его товарищ бесшумно скрылись за деревьями. Не дав барону открыть рот, Кельдерек выпалил:

— Я должен неотступно находиться рядом с владыкой Шардиком, повсюду следовать за ним и служить ему! Это моя работа! Я не трус!

— Так я и не говорил ничего подобного.

— Я хожу бок о бок с владыкой Шардиком, сплю рядом с ним, возлагаю на него руки! Ужели трус способен на такое?

Та-Коминион закрыл глаза и устало провел ладонью по лбу:

— Я здесь не для того, чтобы обвинять тебя или ссориться с тобой, Кельдерек. У нас есть более важные предметы для обсуждения.

— Вы считаете меня трусом. И ясно дали понять это.

— Если я чего и сболтнул, это не имеет никакого отношения к нашим насущным делам. Ты бы выкинул из головы всякие личные обиды, Кельдерек. Все мужчины Ортельги, способные держать в руках оружие, переправились через Тельтеарну и готовы идти на Беклу. Войско скоро выступит в путь, еще до рассвета. Я последую за ним прямо отсюда — мне нет надобности возвращаться в лагерь. Мы достигнем Беклы через пять дней, а возможно, и раньше. Но дело не только в том, что нам нужно напасть неожиданно. И даже не в том, что запасов продовольствия у нас хватит всего на три дня, не больше. Наши люди должны взять Беклу прежде, чем иссякнет сила, питающая их сердца сейчас. Чья это сила, как думаешь?

— Мой повелитель? — невольно вырвалось у Кельдерека.

— Именно сила Шардика взяла сегодня Ортельгу. Нам повезло: многие успели увидеть медведя прежде, чем он ушел с острова. Бель-ка-Тразета обратили в бегство только потому, что он слывет врагом Шардика. Сегодня люди воочию убедились, что Шардик вернулся. Они верят, что нет ничего такого, чего он не сделал бы для своих почитателей, — и ничего такого, чего они не смогли бы сделать во имя его.

Та-Коминион, пошатнувшись, отступил назад, тяжело опустился на бревно и несколько секунд сидел неподвижно, борясь с внезапным приступом головокружения. Зубы у него застучали, и он подпер подбородок ладонью.

— Шардик послан, чтобы вернуть Беклу ортельгийцам — равно крестьянам и баронам. Простому люду ничего больше знать не нужно. Но я… я должен найти верный способ одержать победу через посредство Шардика. И вот что я думаю: если мы не захватим Беклу в течение недели, то уже никогда не захватим.

— Почему?

Та-Коминион помолчал, словно подбирая слова.

— Простолюдины могут петь песню, только когда пляшут, пьют или занимаются каким-то делом, — тогда она сама собой изливается из уст. Но попроси научить тебя песне — и она мигом вылетит у них из головы. Пока Шардик владеет их сердцами, наши люди сделают невозможное — протопают хоть сто лиг без сна и отдыха, побегут по воздуху, как по земле, сокрушат стены Беклы. Но в сердце простолюдина такая сила сродни туману. Солнце, ветер — любая непредвиденная трудность — развеют ее в течение часа. — Он ненадолго умолк, потом медленно продолжил: — И надо учитывать еще одно. С глаз долой — из сердца вон. Мне говорили, ты понимаешь детей. Значит, ты знаешь, как быстро малые дети забывают все, что не видят изо дня в день.

Кельдерек непонимающе уставился на барона.

— Шардик должен находиться с нами, когда дело дойдет до битвы, — сказал Та-Коминион. — Крайне важно, чтобы люди видели его там.

— Под стенами Беклы — через пять дней? Но как?

— Вот ты и скажи мне.

— Владыка Шардик и ста шагов не сделает не по своей воле — а вы говорите о пятидневном пути!

— Бекла — город прекрасней и изумительней, чем гора из драгоценных камней. Он по праву принадлежит нам, и Шардик пришел, чтобы вернуть ортельгийцам древнюю столицу. Но сделать это он может только нашими руками. Чтобы взять Ортельгу сегодня, ему потребовалась моя помощь. Теперь ему требуется твоя помощь, чтобы дойти до Беклы.

— Но это невозможно! А взять Ортельгу не было невозможно!

— Ну разумеется, раз плюнуть для тех, кому не случилось там находиться. Ладно, не бери в голову. Кельдерек, ты хочешь перестать быть деревенским дурачком, играющим на берегу с малолетними сиротами? Хочешь увидеть, как Шардик приходит к Бекле во всем своем могуществе? Чтобы завершить великое дело, начатое тобой тем вечером, когда ты не сробел перед раскаленным кинжалом Бель-ка-Тразета? Какой-то способ должен быть! Либо ты найдешь его, либо мы сорвемся с крутой скалы в пропасть. Ты, я и владыка Шардик — мы карабкаемся наверх, и обратного пути нет. Если нам не удастся захватить Беклу — ужели ты думаешь, что бекланские правители дадут нам уйти подобру-поздорову? Нет, они пустятся за нами в погоню. И в два счета расправятся с тобой и твоим медведем.

— Моим медведем?

— Твоим медведем. Ибо именно твоим станет он, владыка Шардик, обитатель Ступеней, который в настоящую минуту готов положить к нашим ногам огромный город, богатый и могущественный, если только мы изыщем способ привести его туда. Иначе медведь превратится в ничтожный предмет суеверия, из-за которого шайка головорезов на Ортельге подняла бучу и прогнала верховного барона. Вину за любое промедление возложат на него — и на тебя.

Огромная летучая мышь выскользнула из темноты, бесшумно порхнула к костру и, опаленная потрескивающим жаром, сиганула прочь.

— Кельдерек, вот ты говоришь, что я считаю тебя трусом. А не сам ли ты так считаешь? Тебе еще не поздно доказать обратное, Кельдерек Играй-с-Детьми: поступить, как подобает мужчине. Приведи Шардика на Бекланские равнины — и сразись за него там. Только подумай, какая награда ждет тебя — поистине бесценная награда! Сделай это, и никто никогда впредь не назовет тебя трусом.

— Я никогда не был трусом. Просто тугинда сказала…

Впервые за все время разговора Та-Коминион улыбнулся:

— Я знаю, что ты не трус. Когда мы возьмем Беклу, как ты думаешь, какими почестями воздастся тому, кому первому явился Шардик и кто первым принес весть о нем на Квизо? Да уже сейчас нет ни одного ортельгийца, который не знал бы твоего имени и не славил бы его.

Кельдерек поколебался, хмуря брови.

— Когда мы приступаем к делу?

— Сейчас же, без малейшего промедления. Нельзя терять ни минуты. Для предводителя повстанцев наиболее важны две вещи: первое — чтобы его последователи горели воодушевлением, простого послушания здесь недостаточно; и второе — чтобы сам он действовал быстро и решительно. Последнее в моих силах. Но вот первое зависит только от тебя.

— Может, у меня и получится, но для этого мне понадобятся все ортельгийские кузнецы, колесные мастера и плотники. Пойдемте обсудим все с тугиндой.

Когда Та-Коминион поднялся с бревна, Кельдерек хотел было поддержать его, но барон сначала досадливо отмахнулся, сделал пару неверных шагов, а потом все-таки тяжело оперся на руку Кельдерека и выпрямился, восстанавливая равновесие.

— Вам худо? — спросил охотник.

— Ничего страшного, лихорадит немного. Сейчас пройдет.

— Вы устали. Вам нужно отдохнуть.

— Потом.

Кельдерек повел Та-Коминиона прочь от костра. В густой тени деревьев они остановились, ослепленные темнотой, а мгновение спустя кто-то осторожно подергал охотника за рукав:

— Мне проводить вас, владыка? Вы возвращаетесь к владыке Шардику?

— Ты сейчас стоишь в дозоре, Нилита?

— Уже отстояла, владыка. Я шла разбудить Шельдру, но если вам нужна моя помощь…

— Нет, иди спать. Кто сторожит владыку Шардика?

— Зильфея, владыка.

— А где тугинда?

Девушка указала рукой:

— Там, в папоротниках.

— Она спит?

— Пока нет, владыка. Она молится, уже не первый час.

Мужчины двинулись дальше, ступая уже уверенно, поскольку глаза привыкли к темноте. Деревья постепенно редели, в разрывах лиственного полога над головой там и сям проглядывало лунное небо. На луну время от времени набегали облака, и тогда серебристые лучи между ветвями меркли, а потом вновь загорались. Густой лесной зной, лежавший единым пластом плотного воздуха, теперь начали истачивать, рассекать, вспарывать дуновения легкого ветерка и прохладные воздушные потоки, которые накатывали и отступали, как первые мелкие волны прилива, плещущие вокруг пересохшей отмели. Когда листва и блики света затрепетали под наплывом ветра, вся масса горячей душной тьмы колыхнулась медленно и тяжело, точно слой водорослей под водой, уже ощущая на своих границах первые движения неотвратимо нарастающей стихийной силы, которая скоро разорвет ее вспышками грозовых молний.

Та-Коминион остановился и, подняв голову, принюхался к посвежевшему воздуху:

— До дождей всего ничего осталось.

— День-другой, — откликнулся Кельдерек.

— Вот главная причина, почему нам нужно поторопиться. Либо сейчас, либо никогда. В ненастье особо не повоюешь. Даже в Бекле жизнь замирает в дождливый сезон. Меньше всего они ожидают нападения в эту пору года. Если бекланцев никто не предупредит и нам удастся добраться туда до начала дождей, мы застанем их совершенно врасплох.

— Разве у них нет шпионов?

— Да мы недостойны того, чтобы за нами шпионить, приятель. Ортельга? Сборище голодранцев, ютящихся на жалком клочке дикого острова.

— Но стоит ли так рисковать? Если дожди польют прежде, чем мы достигнем Беклы, нам конец. Вы уверены, что мы успеем?

— Владыка Шардик нам поможет.

Неожиданно кусты расступились перед ними, и мужчины вышли к громадному камню, вертикально торчащему из земли подобием стены. Он был плоский, с человеческое тело толщиной, с изломанными краями, наклонно поднимавшимися к усеченной верхушке на высоте вытянутой руки. В бледном лунном свете поверхность камня казалась почти гладкой, но когда Кельдерек провел по ней пальцами, он нащупал мелкие выщербины, крохотные наросты мха и лишайника. Глубоко сидящий в мягкой лесной почве, камень этот походил на гигантский клин, в незапамятные времена воткнутый и вколоченный здесь каким-то великаном. За ним мужчины разглядели еще один, тоже плоский, но повыше, слегка накрененный и других очертаний. Приблизившись, они увидели, что с одной стороны камень наполовину покрыт ржаво-красным лишайником, похожим на пятно засохшей крови. Озираясь вокруг, Кельдерек и Та-Коминион бродили среди исполинских плоских камней — иные из них были длинные, как ограды, и высотой по плечо, другие вырастали из земли острыми треугольниками или поднимались в темноту ступеньками, но все до единого были гладко обтесаны с двух сторон до одинаковой толщины и даже у самого основания не расширялись ни на малость. Среди диковинных камней в изобилии росли папоротники, упомянутые Нилитой: одни величиной с дерево, с раскидистыми лапчатыми листьями, с которых свисали длинные космы мха; другие совсем маленькие, с нежными перистыми листочками, дрожавшими в недвижном воздухе, как осиновые. Даже в такую засушливую пору из торфяной почвы сочились там и сям слабые струйки воды, нигде не собиравшиеся в лужицу больше мужской пригоршни, но тускло поблескивавшие в лунном свете под камнями и влажными папоротниковыми кустами.

— Ты здесь впервые? — спросил барон Кельдерека, задравшего голову и зачарованно смотревшего на высоченный камень, который словно падал прямо на него, темная громада на фоне плывущих облаков. — Это Двусторонние Камни.

— Один раз, очень давно, я был тут. Но тогда по малолетству даже не задумался, каким образом эти глыбищи были сюда доставлены — и зачем.

— Насколько мне известно, камни стояли здесь испокон веков. Но как иные подстригают живые изгороди и деревья, так мастера, сооружавшие Ступени на Квизо, обтесали каждый из камней с двух сторон, дабы поразить изумлением сердца паломников, направляющихся к Ортельге. Ведь именно здесь в давние времена собирались паломники, чтобы в сопровождении проводников перейти по насыпной дороге на остров.

— Значит, это место, как и Квизо, принадлежит владыке Шардику — вот почему он привел нас сюда.

Поодаль, на прогалине между папоротниками, вполоборота к мужчинам стояла тугинда, сцепив перед собой руки, слегка наклонив голову набок и неподвижно глядя в лунную даль. В такой же позе, вспомнил Кельдерек, она стояла у глубокой впадины на прибрежном склоне Ортельги, уже ясно понимая, что не кто иной, как Шардик, лежит там внизу, среди ползучего трепсиса. Тугинда казалась не отрешенной, а, наоборот, поглощенной восторженным созерцанием окружающего мира. Но было ясно, что смотрит она не на папоротниковые заросли, а куда-то сквозь, как смотрела бы сквозь толщу воды, чтобы постичь, хотя бы частично, скрытую под ней жизнь, безмолвие глубины. Кельдерек вдруг осознал, что его собственный взгляд всегда скользит по зыбким отражениям на поверхности, которую тугинда свободно проницает взором, прозревая потаенное. Сейчас она завороженно смотрела в знойную мглу так, словно видела там какое-то восхитительное зрелище, танец цветов и света. Однако при этом сохраняла все тот же вид здравомыслящей и бесхитростной простолюдинки, что ввел в заблуждение и одновременно успокоил Кельдерека при первой встрече у Теретского камня на Квизо. Глядя на такую женщину, легко представлялось, что молится она о хлебе, дровах да удачной охоте — и ни о чем большем.

Та-Коминион перестал опираться на руку Кельдерека и тяжело привалился к ближайшей скале, уткнувшись лбом в прохладный камень.

— Это тугинда?

— Кто же еще? — В первый момент Кельдерек удивился, но потом вспомнил, что Та-Коминион никогда прежде не видел тугинду без маски, а возможно, и вообще ни разу не видел.

— Точно?

Кельдерек не ответил.

— Девушка сказала, что она молится.

— Так она и молится.

Та-Коминион пожал плечами и выпрямился, оттолкнувшись от камня. Они двинулись дальше, и тугинда, заслышав шаги, повернулась к ним. Ее лицо, озаренное луной, дышало спокойной, безмятежной радостью — порожденной не отрешенностью от настоящей действительности, но решимостью принять и благословить темный лес, опасности и неизвестность, окружающие всю Ортельгу. Кельдереку показалось, что тугинда излучает веру, как фонарь — свет.

«Не я, а именно она, — неожиданно осознал охотник, — станет проводником Шардиковой силы, ниспосланной нам свыше. Ее смиренная вера и властная суровость суть одно и то же. Я человек слабый и невежественный. А она сильна, как ростки лилии, которые пробиваются даже сквозь камень».

Мужчины остановились перед ней, и Кельдерек поднес ладонь ко лбу. Ответная улыбка тугинды была сродни встречному шагу в каком-то счастливом танце, где партнеры обмениваются знаками взаимного уважения и доверия.

— Мы помешали вам, сайет?

— Нет, все мы делаем одно дело, в чем бы оно ни заключалось. Я пришла сюда, потому что среди папоротников немного прохладнее. Но мы вернемся к костру, Кельдерек, коли тебе угодно.

— Ваши желания для меня закон, сайет, и так будет всегда.

Она снова улыбнулась:

— Ты уверен?

Кельдерек кивнул, тоже улыбаясь.

— Это верховный барон Ортельги, лорд Та-Коминион. Он пришел поговорить о владыке Шардике.

— Похоже, вам нездоровится. — Тугинда взяла барона за запястье. — Что с вами?

— Ничего страшного, сайет. Я говорил Кельдереку, что время не терпит. Владыка Шардик должен пойти…

Внезапно где-то неподалеку раздался душераздирающий крик — крик ужаса и боли, повергший в оторопь всех, кто находился в пределах слышимости, словно громовый раскат, грянувший среди ясного неба. Наступила короткая тишина, а затем последовал еще один вопль, резко оборвавшийся, как обрывается при ударе о землю отчаянный вопль несчастного, упавшего с большой высоты.

Кельдерек встретился взглядом с Та-Коминионом, и оба подумали одно и то же: «Это предсмертный крик человека».

Из-за деревьев стремглав выбежали Нумис и его товарищ с обнаженными мечами в руках.

— Слава богу, повелитель! Мы уж подумали…

— Успокойтесь! — отрывисто промолвил Та-Коминион. — За мной, живо!

Он пустился бегом, петляя между кустами папоротника и огромными камнями. Двое слуг бросились за ним по пятам, но Кельдерек пошел рядом с тугиндой, приноравливаясь к ее быстрому шагу и на ходу уговаривая держаться подальше от опасности.

— Будьте благоразумны, сайет! Подождите здесь, и я дам вам знать, что стряслось. Вы не должны рисковать своей жизнью.

— Сейчас моей жизни ничто не угрожает, — ответила она. — И что бы там ни произошло, этого уже не поправить.

— Но вдруг там…

Помоги-ка мне перебраться через эти камни, дай руку. В какую сторону направился молодой барон? Подлесок здесь непроходимый, но будем надеяться, они проложат для нас путь.

Вскоре Кельдерек и тугинда нагнали Та-Коминиона и слуг, прорубавшихся сквозь густой кустарник, переплетенный лианами.

А нет ли здесь где-нибудь пути полегче? — пропыхтел Нумис, выдергивая из руки шипы тразады. Он явно собирался разразиться проклятиями, но прикусил язык при виде тугинды.

— Скорее всего, где-нибудь да есть, — ответил Та-Коминион, — но нам нужно двигаться прямиком к месту, откуда раздался крик, иначе мы не найдем беднягу до рассвета.

Чуткий слух Кельдерека вдруг уловил звуки, доносящиеся откуда-то поблизости: нечто среднее между рыданиями и испуганным хныканьем.

— Зильфея! — крикнул он.

— Владыка! — отозвалась девушка. — Ах, идите сюда скорее!

Нумис первым пробился сквозь заросли. Пробравшись следом за Та-Коминионом по узкому проходу в кустарнике, Кельдерек увидел перед собой открытую лощину; лес на другом краю казался черным и сухим, точно просоленная шкура, вывешенная на просушку. На дне лощины он различил темную расселину ручья, а далеко справа смутно вырисовывались на небе Гельтские горы.

Прямо под ними пролегала дорога в Гельт — широкая тропа, протоптанная среди кустов под склоном, на которой там и сям темнели пни от давно поваленных деревьев и бугристые заплаты из крупных голышей, натасканных из русла ручья и беспорядочно набросанных в глубокие рытвины и вымоины с расчетом, что с течением времени камни осядут и сровняются с землей.

У обочины дороги неподвижно лежала темная фигура, и над ней склонялась Зильфея, припав на одно колено. Пока Кельдерек смотрел, девушка поднялась на ноги, повернула голову и взглянула в их сторону, но явно никого не увидела в тени деревьев.

Последней из кустов выбралась тугинда. Кельдерек молча указал рукой, и они все вместе принялись спускаться вниз по склону. Та-Коминион, знаком велев слугам держаться позади, пробормотал: «Труп… но где же убийца?» Остальные хранили молчание.

Когда они приблизились, Зильфея отступила от тела. Оно лежало в черной луже крови, ровно блестевшей в лунном свете. Череп был разворочен страшным ударом сбоку; из-под левого плеча, сквозь прорехи в разодранном плаще, все еще сочилась кровь. Вытаращенные глаза остекленело смотрели в небо; разинутый рот и оскаленные зубы частично прикрывала рука, вскинутая для защиты. Подкованные сапоги изобличали в мужчине посыльного; биясь в агонии, он изрыл, избороздил пятками твердую землю.

Тунинда обняла Зильфею за плечи, отвела в сторонку и присела с ней рядом. Кельдерек последовал за ними. Девушка плакала, охваченная ужасом, но говорить могла.

— Владыка Шардик, сайет, он спал. А потом вдруг проснулся и пошел обратно к дороге тем же путем, каким шел днем. Да так решительно, будто у него там дело какое-то. Я последовала за ним, но немного погодя он наддал ходу, словно гнался за добычей, и я отстала. А когда достигла вон тех деревьев, — она указала на верх склона, — владыка Шардик уже был здесь внизу и сторожил, притаившись за валунами. Потом, почти сразу, я услышала шаги и увидела человека на дороге. Я выбежала из-за деревьев, чтоб закричать, предостеречь, но споткнулась и упала. А когда вскочила, владыка Шардик уже выходил из-за валунов. Мужчина при виде его заорал, повернулся и припустил со всей мочи, но владыка Шардик догнал его и сбил с ног. Он… он… — Заново переживая страшную минуту, девушка наотмашь ударила в пустоту вытянутой рукой с растопыренными скрюченными пальцами. — Я могла спасти его, сайет… — Она опять разразилась рыданиями.

Подошедший к ним Та-Коминион со свистом втянул воздух сквозь зубы, поправляя раненую руку на перевязи.

— Ты узнал этого парня, Кельдерек?

— Нет. Он из Ортельги?

— Да. Некий Нарон, он был слугой.

— Чьим?

— Фассел-Хасты.

— Слуга Фассел-Хасты? Что же он здесь делал?

Та-Коминион поколебался, оглядываясь на Нумиса и его товарища, которые перенесли труп на другую обочину дороги и пытались привести его хоть в сколько-нибудь приличный вид. Потом он раскрыл кожаную суму, забрызганную кровью, и показал тугинде две широкие полосы коры, испещренные письменами.

— Вы можете прочитать послание, сайет?

Тугинда взяла жесткие, изогнутые листы и, держа перед собой в вытянутой руке, пробежала глазами сначала один, потом другой. Кельдерек и Та-Коминион внимательно наблюдали за ней, но на лице у нее не дрогнул ни один мускул. Наконец она встала с земли, положила листы обратно в суму и молча отдала ее барону.

— Вы прочитали, сайет?

Она кивнула с видимой неохотой, словно предпочла бы не открывать содержание послания.

— Стало ли понятно, что этот человек делал здесь? — упорствовал Та-Коминион.

— Он направлялся в Беклу с известиями о событиях, произошедших сегодня на Ортельге. — Тугинда отвернулась и обвела взглядом лощину внизу.

— О боже! — воскликнул Та-Коминион, и двое слуг, возившихся на другой стороне дороги, вскинули головы и уставились на него. — Там говорится, что мы переправились по насыпной дороге и собираемся идти на Беклу?

Тугинда снова кивнула.

— Да как же я не догадался поставить своих людей вдоль дороги?! Этот гнусный предатель…

— Но за дорогой тем не менее наблюдали для нас, — сказал Кельдерек. — Безусловно, Зильфея не случайно упала, не успев предупредить Нарона. Владыка Шардик — он знал, что нужно делать!

Все ошеломленно переглянулись. Черная тень леса уже сползла чуть ниже по склону.

— Но Фассел-Хаста… почему он так поступил? — наконец проговорил Кельдерек.

— Почему? Да ради богатства и власти, разумеется. Мне следовало предвидеть это. Ведь именно он всегда поддерживал сообщение между Ортельгой и Беклой. «Да, мой повелитель», «Я напишу от вашего имени, мой повелитель». Клянусь Медведем, я напишу кое-что раскаленным кинжалом у него на роже сегодня утром! И это только для начала. Нумис, можешь оставить труп на растерзание стервятникам — если они не побрезгуют.

Громкий голос барона, разнесшийся вокруг эхом, вспугнул трех или четырех голубей из расселины ручья внизу. Когда птицы, шумно плеща крыльями, взмыли ввысь и устремились к лесу, Та-Коминион, следивший за ними глазами, вдруг указал пальцем.

Наверху склона стоял Шардик, глядя в лощину. На мгновение все ясно увидели силуэт громадного медведя, густо-черный на фоне темного леса, точно открытые ворота в крепостной стене. Потом, когда Кельдерек вскинул руки, приветственно и молитвенно, зверь повернулся и исчез во мраке.

— Благодарение богу! — вскричал Та-Коминион. — Владыка Шардик спас нас от этого дьявола! Вот… вот он знак свыше, Кельдерек! Наша воля есть воля Шардика — и у нас все получится! С твоими детскими играми на берегу покончено раз и навсегда, приятель! Мы будем править Беклой, ты и я! Что тебе нужно сейчас? Только скажи — и уже через час после рассвета у тебя все будет.

— Тише! — Тугинда положила ладонь на руку барона.

Из леса слабо доносились голоса, кричавшие: «Сайет! Владыка Кельдерек!»

— Нилита наверняка разбудила Ранзею, когда услышала вопль, — сказал Кельдерек. — И теперь они ищут нас. Зильфея, поди и приведи их сюда. Или ты боишься?

Девушка улыбнулась:

— Теперь уже нет, владыка.

Когда она начала подниматься по склону, тугинда повернулась к Кельдереку:

— Что значит «все получится»? О чем говорил барон?

— Та-Коминион поведет людей на Беклу, сайет, дабы вернуть то, что принадлежит нам по древнему праву. Они переправились через Тельтеарну…

— А сейчас уже выступили в поход, — вставил Та-Коминион.

— И наша с вами задача, — горячо продолжил Кельдерек, — доставить туда владыку Шардика. Барон найдет мастеров, которые соорудят клетку на колесах, и прикажет своим людям тащить ее…

Встретив недоверчивый взгляд тугинды, охотник умолк, но через несколько секунд, поскольку она не проронила ни слова, заговорил снова:

— Мы усыпим медведя, как усыпляли в первые дни. Знаю, дело это непростое и даже опасное, но я не боюсь. Ради нашего народа…

— В жизни не слыхала такого вздора, — отчеканила тугинда.

— Сайет!

— Даже пытаться не вздумайте! Совершенно очевидно, что вы ничего не знаете ни о владыке Шардике, ни об истинной природе его силы. Он не какое-нибудь оружие или инструмент, чтобы служить суетной человеческой алчности. Нет! — Тугинда подняла ладонь, останавливая открывшего было рот Та-Коминиона. — И даже для процветания ортельгийского народа нельзя медведя использовать. Все, что бог соизволит дать нам через Шардика, мы должны принять со смиренной благодарностью. Вера людей в Шардика есть благословение. Но благословение это даруем не мы с вами, и не нам решать, в чем оно будет заключаться. Я усыпляла владыку Шардика, чтобы спасти ему жизнь. Но не стану усыплять для того, чтобы его притащили в клетке под стены Беклы.

Та-Коминион помолчал, легко постукивая себя по левому боку пальцами раненой руки, висящей на перевязи. Наконец он заговорил:

— Позвольте поинтересоваться, сайет, а как в давние времена Шардика доставляли на Квизо, если не усыпленным и помещенным в клетку?

— Бог наделяет слуг Шардика возможностями для преданного служения. Вы хотите превратить медведя в орудие кровопролития ради собственного возвышения.

— Сейчас дорога каждая минута. У меня нет времени на споры.

— Нам с вами не о чем спорить.

— Не о чем, — повторил Та-Коминион тихим, твердым голосом. Шагнув вперед, он крепко схватил тугинду за запястье. — Кельдерек, я пришлю мастеров в твое распоряжение через два часа. Правда, для того, чтобы доставить железо и достаточно толстые бревна, может потребоваться больше времени. Помни, все зависит от нашей решительности. Мы не подведем людей, ты и я.

Барон пристально посмотрел на Кельдерека, словно спрашивая: «Кто ты — мужчина или великовозрастное дитя под башмаком у бабы?» Потом, не отпуская руки тугинды, он кликнул своих слуг. Парни неохотно вышли из низкорослого кустарника на другой стороне дороги и приблизились.

— Нумис, — промолвил Та-Коминион, — сайет возвращается вместе с нами к войску, уже выступившему под началом господина Зельды. — Он вытащил раненую руку из перевязи. — Возьми этот ремень и свяжи ей руки за спиной.

— По… повелитель… — пролепетал Нумис. — Я боюсь…

Стиснув зубы от боли, Та-Коминион сам завел тугинде руки за спину и крепко стянул кожаным ремнем. Потом вложил свободный конец ремня Нумису в ладонь. Все это время он держал в зубах нож и явно был готов пустить его в ход, но тугинда не оказала сопротивления: молча стояла с закрытыми глазами, лишь плотно сжала губы, когда ремень врезался в запястья.

— Пойдемте, — сказал Та-Коминион. — Поверьте, сайет, я глубоко сожалею, что приходится оскорблять ваше достоинство. Мне бы очень не хотелось затыкать вам рот кляпом, поэтому прошу вас: никаких криков о помощи.

В темноте, едва рассеиваемой закатной луной, тугинда повернулась и посмотрела на Кельдерека. На краткий миг он встретился с ней взглядом, а потом опустил глаза в землю и не поднимал, пока не услышал, как она трогается с места и начинает удаляться медленным, неуверенным шагом. Когда наконец он все-таки вскинул взгляд, тугинда, Та-Коминион и двое слуг уже отошли на значительное расстояние. Кельдерек бросился вдогонку, и молодой барон резко повернулся с ножом в руке.

— Та-Коминион! — задыхаясь, выпалил охотник. — Только не причиняйте ей вреда! Не обижайте ни словом, ни делом! С ней ничего не должно случиться. Пообещайте мне!

— Даю тебе слово, верховный жрец владыки Шардика.

Кельдерек нерешительно потоптался на месте, в глубине души надеясь, что хотя бы сейчас тугинда заговорит. Но она так и не разомкнула губ, и скоро все четверо исчезли в предрассветном тумане и мраке долины. Один раз до него донесся голос Та-Коминиона, а потом все стихло, и охотник остался один-одинешенек.

Он повернулся и побрел прочь по дороге, мимо мертвого мужчины, завернутого в окровавленный плащ, мимо громадных валунов, за которыми Шардик сидел в засаде. Слева, над угрюмым лесом, уже показались первые проблески утренней зари. Война еще толком не началась, но Кельдерека одолевали опасения, одиночество и тяжелое чувство, что он ввязался в безумное предприятие, которое в случае неудачи неминуемо обернется разорением и гибелью Ортельги. Он обвел взглядом пустынную сумрачную долину, со своего рода недоуменным удивлением, какое испытывает маленький сорванец, когда подносит горящий факел к скирде или тростниковой крыше и обнаруживает, что та занимается медленно, а не вспыхивает разом, как он ожидал. Неужто погружение в пучину отчаяния — дело такое долгое?

Со склона донесся голос: «Владыка Кельдерек!» Он обернулся и увидел высокую фигуру Ранзеи — жрица широким шагом спускалась вниз в сопровождении шести или семи девушек.

— Зильфея рассказала нам, как владыка Шардик убил предателя из Ортельги. Все ли в порядке? Где тугинда и молодой барон?

— Они… они вместе пошли через долину. Войско уже выступило, и они спешат присоединиться к нему. Владыка Шардик желает участвовать в походе на Беклу. Мы с вами должны выполнить его волю, не теряя времени даром.

— Что от нас требуется?

— У вас в лагере еще осталось сонное зелье, которое вы использовали при лечении владыки Шардика?

— Да, и другие снадобья тоже, владыка, но все в небольшом количестве.

— Возможно, этого хватит. Нужно разыскать владыку Шардика и одурманить до полного бесчувствия. Как это лучше сделать?

— Если повезет, он съест зелье с пищей. В противном случае придется дождаться, когда он заснет, и сделать надрез на теле. Это очень опасно, но попробовать можно.

— Вам нужно управиться до заката. Хорошо бы исхитриться и привести медведя поближе к дороге. На самом деле, если он заснет в густой чащобе, у нас ничего не выйдет.

Ранзея нахмурилась и покачала головой — мол, задача слишком уж трудная. Она уже собиралась заговорить, но Кельдерек опередил ее:

— Попытаться необходимо, Ранзея. Если такова божья воля — а она именно такова, я точно знаю, — у вас все получится. Владыку Шардика во что бы то ни стало нужно усыпить до заката.

Внезапно до них донесся откуда-то издалека слабый, невнятный гул, приглушенный расстоянием и слышный только между порывами рассветного ветра. Они прислушались: гул постепенно нарастал, и скоро в нем уже различались человеческие голоса, звон металла, командные крики, обрывки песни. Наконец в бледном свете занимающегося утра, они увидели далеко внизу темную людскую вереницу, медленно ползущую вперед, точно струйка пролитой воды по каменному полу. Через долину двигались передовые отряды армии Та-Коминиона.

— Только отбросьте все сомнения, Ранзея, — быстро заговорил Кельдерек, — и действуйте с полной уверенностью в успехе — тогда все будет хорошо. Я спущусь в долину, чтобы встретиться с повелителем Та-Коминионом, а потом вернусь, и вы найдете меня здесь. Шельдра, Нилита, идемте со мной.

Когда Кельдерек, сопровождаемый двумя безмолвными девушками, широким шагом двинулся вниз, навстречу беспорядочному шуму походного движения, он вновь невольно обратил свои молитвенные мысли на себя самого. Прав он или нет, покажет только исход дела. Но Та-Коминион твердо убежден, что высшей волей Шардику предначертано привести ортельгийскую армию к победе. «Мы будем править в Бекле, ты и я». «А когда этот день настанет, — подумал Кельдерек, — тугинда непременно поймет, что все было к лучшему».

18. Ранзея

На краю леса Ранзея опустилась на колени, разглядывая еле заметные следы на твердой почве. Они вели на запад, в густой подлесок, и терялись около дерева кальмет, на коре которого, высоко над землей, белели глубокие царапины от медвежьих когтей. Ранзея знала, что со времени, когда Шардик умышленно затаился в засаде и убил человека, еще не прошло и двух часов. В таком настроении он вполне может убить снова — подстеречь в засаде и убить людей, идущих за ним по следу, или пройти по лесу кругом, скрытно и бесшумно, чтобы оказаться позади своих преследователей и самому начать преследование.

Напряжение последнего месяца все сильнее сказывалось на общем состоянии жрицы. Она была самой старшей из женщин, прошедших за Шардиком через всю Ортельгу и переправившихся на Большую землю; и хотя ее вера в божественную силу медведя ни разу не поколебалась, Ранзея с течением дней все больше и больше уставала от тягот походной жизни и постоянного страха смерти. Молодые рискуют жизнью беспечно, зачастую просто из азарта, но люди пожилые, даже достигшие высот смирения и самоотверженности, научаются вдобавок ко всему благоразумию и умению дорожить своей жизнью — немногими оставшимися днями, за которые они надеются создать что-нибудь, что не стыдно принести в дар богу за последней чертой. Ранзея, новая хозяйка и хранительница Ступеней, в отличие от Мелатисы, не была застигнута врасплох неожиданным возвращением Шардика. Когда известие от тугинды достигло Квизо, она сразу поняла, что от нее потребуется. С тех пор день за днем Ранзея принуждала свое стареющее костлявое тело карабкаться по скалистым склонам и продираться сквозь дремучие чащи острова; она усилием воли подавляла собственный страх, когда успокаивала какую-нибудь девушку на грани истерики, уговаривая снова принять участие в Песнопении, а порой сама занимала ее место и опять ощущала непроизвольные сокращения своих напряженных мышц в ответ на каждое плавное, непредсказуемое движение медведя. Антреда — женщина, убитая Шардиком в роще на берегу, — была сначала ее служанкой, потом ученицей и наконец ближайшей подругой. Однажды во сне она увидела Антреду своей родной дочерью, и вдвоем они выкорчевали из прошлого и сожгли дотла тот далекий день дождливого сезона, когда отец Ранзеи, напуганный ее частыми припадочными состояниями, обмороками и странными голосами, исходившими у нее из горла во время приступов, отправился к верховному барону и предложил отдать на Ступени свою тощую как жердь, уродливую дочь, на которую не позарится ни один мужчина. Пожилая жрица вспомнила тот давний сон, когда совершала ритуальное сожжение лука, колчана и деревянных колец Антреды на ее могиле на берегу Тельтеарны.

Как же выманить Шардика на открытую местность и одурманить до бесчувствия? Если она выберет неверный способ — сколько жизней будет потеряно понапрасну? Ранзея вернулась к девушкам, стоявшим кучкой поодаль и глядевшим в долину.

— Когда он ел в последний раз?

— Со вчерашнего утра никто не видел, чтобы он ел.

— Значит, сейчас он, скорее всего, ищет пищу в лесу. Тугинда и владыка Кельдерек велели одурманить его.

— Может, нам разыскать Шардика, госпожа, и оставить для него мясо или рыбу со спрятанным внутри тессиком? — спросила Нита.

— Владыка Кельдерек говорит, что он должен уснуть где-нибудь здесь, а не в чаще.

— Он вряд ли вернется сюда, госпожа, — сказала Нита, кивая в сторону дороги внизу.

У подножия склона уже загорались первые костры, и доносился шум, производимый множеством людей за работой: повелительные окрики и предупреждающие возгласы; звонкие удары молота о наковальню и гудение огня, раздуваемого мехами; визг пилы, дробный стук долота и киянки. Женщины видели Кельдерека, который переходил от одной группы к другой, обсуждая, советуясь, указывая рукой и кивая по ходу разговора. Пока они смотрели, Шельдра отошла от него и стала проворно подниматься по откосу к ним. Она преодолела подъем, даже не запыхавшись, и хранила, по обыкновению, бесстрастный вид, когда остановилась перед Ранзеей и поднесла ладонь ко лбу.

— Владыка Кельдерек спрашивает, далеко ли Шардик и что вам нужно для дела.

— Охотник-то у нас он. Неужто он думает, что Шардик останется рядом с этим грохотом и вонючим дымом?

— Владыка Кельдерек приказал отогнать наверх пару коз и привязать на опушке. Если вы не дадите владыке Шардику утолить голод в лесу, возможно, он спустится к ним, и тогда вы, госпожа, изыщете способ его усыпить.

— Скажи владыке Кельдереку так: все, что в человеческих силах, мы сделаем с божьей помощью. Зильфея, Нита, ступайте обратно в лагерь, принесите мне все запасы мяса, какие найдете, и весь тессик, что у нас остался, — и свежий, и сушеный. Да, и обязательно возьмите еще одно снадобье — тельтокарну.

— Но ведь тельтокарна только для наружного применения, госпожа, для наложения на раны. Она губительна, когда растворяется в крови.

— Без тебя знаю! — резко сказала Ранзея. — Но раз я велела принести тельтокарну, значит так надо. В деревянном ящичке с запечатанной крышкой хранятся шесть или семь желчных пузырей, набитых мхом. Смотри поосторожнее с ними: пузыри не должны порваться. Я пришлю одну из девушек, чтобы встретила тебя здесь и отвела туда, где мы будем находиться.

Долгие и опасные поиски Шардика, в ходе которых женщины неуклонно двигались на запад, продолжались до середины дня, и, когда наконец из-за деревьев выбежала Зильфея и сказала, что видела медведя у ручья поблизости, Ранзея уже еле держалась на ногах от усталости и нервного напряжения. Следом за девушкой она пробралась через миртовые заросли и вышла на солнечную поляну с высокой желтой травой, гудящей насекомыми. Зильфея указала на берег ручья.

Не обращая на них внимания, Шардик ловил рыбу: с плеском бродил в воде и время от времени стремительным ударом лапы выбрасывал на берег рыбину, которая прыгала и билась на камнях, пока он не придавливал ее и не съедал в два-три приема. У Ранзеи упало сердце: приблизиться к медведю у нее не хватит смелости. Девушки, конечно, подойдут к нему, если она прикажет. Ну а дальше что? Даже если им вдруг удастся отпугнуть Шардика от ручья — что потом? Как они заставят или побудят зверя повернуть обратно на восток?

Ранзея отступила назад и легла на живот между деревьями, подперев подбородок ладонями. Собравшиеся вокруг девушки ждали, когда она заговорит, но она все молчала. Тени двигались по земле у нее перед глазами; в уголках губ садились мошки. Жара стояла нещадная, но пожилая жрица словно не замечала палящего зноя. Каждые несколько минут она поднималась на ноги, смотрела на медведя, а потом снова ложилась на землю.

Наконец Шардик отошел от ручья и растянулся среди высоких кустов болиголова неподалеку от места, где лежала Ранзея. Она услышала треск полых стеблей и увидела, как содрогаются, клонятся и падают белые зонтичные соцветия, когда медведь перекатился с боку на бок. Опять установилась тишина, и Ранзея почувствовала, как теряет последние остатки решимости перед лицом невыполнимой задачи. Растерянная и изнуренная, она почти позавидовала своей погибшей подруге, теперь свободной от всякого бремени — от трудного служения на Ступенях, от постоянной усталости и непреходящего страха последних недель. Если бы прошлое можно было изменить… Ранзея часто предавалась таким фантазиям, но никогда ни с кем не делилась ими, даже с Антредой. Если бы она могла изменить прошлое, в какую его точку она вернулась бы? Перенеслась бы на месяц назад — в ту памятную ночь на берегу Квизо? На сей раз она не повела бы ночных гостей — вестников Шардика — вглубь острова, а сразу отправила бы обратно.

Темная ночь. Они с Антредой опять стоят на каменистом берегу в свете плоского зеленого фонаря и плещут посохами в мелкой воде.

— Плывите прочь! — кричит она в темноту. — Убирайтесь восвояси! И никогда впредь не возвращайтесь сюда! Я, именно я есть глас божий и послана к вам с таким повелением!

Антреда хватает ее за руку, но она отталкивает подругу. Их окружает безветренная, безлунная тьма, лишь далеко на западе тают в небе последние отблески света. Громадный черный зверь вырастает перед ней во мраке, ворочает опущенной головой, разевает пасть, обдает смрадным дыханием. Она властно смотрит ему в глаза. Как только они разойдутся каждый своим путем… ах, тогда она вместе с Антредой возвратится в свое отрочество и повернет течение своей жизни далеко в сторону от Квизо. Она поднимает руку и вновь собирается заговорить, но чудовищный медведь, мягко шлепая по камням мокрыми косматыми лапами, проходит мимо нее и скрывается в лесу.

В глаза ударил ослепительный свет, в уши ворвался бранчливый птичий гомон. Ранзея ошеломленно огляделась вокруг. Она стояла по колено в сухой темно-желтой траве. Солнце заволакивала тонкая облачная дымка; внезапно где-то далеко-далеко прокатился по краю неба долгий раскат грома. Какое-то насекомое ужалило ее в шею, и, когда она потрогала болезненный волдырь, на пальцах осталась кровь. Она была одна. Антреда умерла, а сама она стояла в угрюмом, иссушенном зноем лесу к югу от Тельтеарны. Ранзея наклонилась вперед, тяжело опираясь на посох, и слезы потекли по ее пыльному изможденному лицу.

Спустя несколько секунд она больно укусила себя за руку, с усилием выпрямилась и медленно посмотрела по сторонам. Нита опасливо выглянула из-за деревьев поодаль, потом приблизилась, недоверчиво уставившись на нее.

— Госпожа… что вы… медведь… что вы такое сделали? Вы целы? Погодите… обопритесь на меня. Я… ох и испугалась же я… прямо душа в пятки…

— Медведь? — промолвила Ранзея. — А где медведь?

Только сейчас она заметила рядом с собой широкую полосу примятой травы с отпечатками огромных Шардиковых лап на ней. Жрица нагнулась и почуяла свежий медвежий запах. Шардик явно прошел здесь совсем недавно — уже после того, как повалялся в зарослях болиголова, где она видела его в последний раз. Ничего не понимая, она поднесла руку к лицу и уже собиралась спросить Ниту, что здесь произошло, когда вдруг обнаружила еще одно прискорбное свидетельство своей телесной немощи. Слезы снова хлынули у нее из глаз — слезы стыда и унижения.

— Нита, я… мне надо спуститься к ручью. Поди скажи девушкам немедленно идти за владыкой Шардиком. А потом воротись и подожди меня здесь. Мы с тобой нагоним их.

Раздевшись в воде, Ранзея тщательно вымылась и выстирала запачканную одежду. На Квизо было проще: Антреда почти всегда замечала приближение припадка и так или иначе помогала ей сохранить достоинство и авторитет. Теперь рядом с ней не осталось ни одной девушки, которую она могла бы вообразить своей подругой. Оглянувшись, Ранзея мельком увидела Ниту, бродящую между деревьев. Она знает, что случилось, и непременно всем разболтает.

Сейчас им надо поторопиться. Предоставленные самим себе, девушки в случае чего не проявят должной стойкости, и даже если каким-то чудом Шардик и впрямь вернется обратно к дороге, без нее они не смогут сделать все, что в их силах, — умереть при необходимости, — чтобы выполнить приказ тугинды.

Они с Нитой отошли совсем недалеко от ручья, когда Ранзея осознала, что припадок совершенно ее обессилил: в голове мутилось, перед глазами все плыло, одолевала сонливость. Может быть, Шардик остановится или свернет в сторону до вечера, подумала она, и тогда Кельдереку придется дать им еще один день. Но каждый раз, когда Ранзея с Нитой настигали одну или другую из девушек, поджидавшую их, чтобы указать направление, они узнавали, что медведь по-прежнему медленно бредет на юго-восток, в сторону холмистой местности под Гельтом.

Близился вечер. Ранзея уже не шла, а кое-как ковыляла от дерева к дереву, но все равно поминутно призывала Ниту смотреть в оба, чтоб не отклониться от нужного направления, и почаще кричать в надежде услышать ответный крик впереди. Пожилая жрица смутно сознавала, как сгущаются сумерки, потом наступает темнота, а позже восходит луна; как где-то вдали погромыхивает гром и как по лесу проносятся короткие, резкие порывы ветра. Один раз она увидела Антреду, стоящую между деревьями, и уже хотела заговорить с ней, но подруга улыбнулась, приложила к губам палец, украшенный резным кольцом, и исчезла.

Наконец где-то около полуночи, в ясном свете луны, Ранзея огляделась по сторонам и поняла, что догнала девушек. Они стояли кучкой поодаль и перешептывались, но когда жрица приблизилась, опираясь на руку Ниты, все разом повернулись к ней и умолкли. Ранзее показалось, что их молчание исполнено неприязни и возмущения. Если она надеялась найти сочувствие и поддержку в конце этого долгого, мучительного пути, то ее явно ждет разочарование. Отдав свой посох Ните, пожилая женщина с трудом выпрямилась и чуть не вскрикнула от боли, когда перенесла всю тяжесть тела на сбитые в кровь ноги.

— Где владыка Шардик?

— Здесь неподалеку, госпожа, — в половине полета стрелы от нас. Он спит с самого восхода луны.

— Кто это? — Ранзея пригляделась. — Шельдра? Я думала, ты с владыкой Кельдереком. Как ты здесь оказалась? Где мы находимся?

— Мы на краю леса, госпожа, рядом с долиной, чуть дальше того места, откуда вы уходили утром. Зильфея спустилась в лагерь, чтобы доложить владыке Кельдереку о возвращении Шардика, но бедняжка падала с ног от усталости, и он отправил назад меня вместо нее. Он говорит, что владыку Шардика необходимо усыпить сегодня ночью.

— Вы уже предприняли хоть одну попытку?

Никто не ответил.

— Так да или нет?

— Мы сделали все, что могли, — наконец сказала другая девушка. — Приготовили два куска мяса с тессиком и положили настолько близко к нему, насколько осмелились подойти, но он к ним не притронулся. Мы истратили все запасы тессика. Теперь остается лишь ждать, когда владыка Шардик проснется.

— Перед самым моим уходом из лагеря, госпожа, прибыл посыльный из Гельта, от повелителя Та-Коминиона, — сказала Шельдра. — Барон сообщает, что собирается вступить в бой послезавтра и что Шардика нужно доставить туда любой ценой. «Время сейчас дороже всех сокровищ мира» — вот его точные слова.

Над далекими холмами на юге сверкнула молния. Ранзея прохромала несколько шагов до дороги и окинула взглядом долину. В воздухе разносился журчащий шум ручья. Слева она увидела костры лагеря, где Кельдерек с тугиндой ждали известий от нее. Жрица вспомнила громадного черного зверя, прошедшего мимо нее в полдневной тьме по мелководью сухой травы, и стоявшую между деревьями Антреду, чьи пальцы были унизаны резными деревянными кольцами, которые она, Ранзея, самолично сожгла на берегу. Знамения эти представлялись очевидными. Да и сама ситуация не вызывала никаких вопросов. Единственное, что сейчас требовалось, — это жрица, знающая свой долг и способная исполнить его без малейших колебаний.

Ранзея вернулась к девушкам. Они немного попятились, испуганно таращась на нее.

— Вы сказали, владыка Шардик здесь поблизости. Где именно?

Кто-то указал рукой.

— Подите и убедитесь, что он все еще спит, — приказала Ранзея. — Вам не следовало оставлять медведя без присмотра. Вина лежит на всех вас.

— Госпожа…

— Молчите! — сурово промолвила Ранзея. — Нита, принеси ящичек с тельтокарной.

Она вытащила из-за пояса нож и опробовала его. Лезвие легко рассекло древесный лист, зажатый между большим и указательным пальцем, а острие едва не прокололо кожу у нее на запястье, стоило надавить самую малость. Нита уже стояла перед ней, протягивая деревянный ящичек. Ранзея бесстрастно посмотрела на дрожащие пальцы девушки, а потом на нож, зажатый в собственной твердой руке.

— Ты пойдешь со мной. И ты тоже, Шельдра. — Она взяла ящичек.

Ранзея вспомнила, как они с Антредой в последний раз шли через костер на террасе Верхнего храма той ночью, когда привели Кельдерека к Мосту Просителей. Воспоминание казалось далеким и нереальным, словно принадлежало не ей, а какой-то другой женщине. Жрице чудилось, будто ночные звуки постепенно усиливаются вокруг нее. Шепот сухого леса отдавался эхом в пещерах с капающей водой, и она ощущала свое тело чем-то вроде сыпучей массы горячего песка. Знакомые симптомы. Придется поторопиться. Страх остался где-то позади, искал ее среди деревьев, нагонял мало-помалу.

Медведь мирно спал на боку среди молодых зарослей сенчулады; пару деревец он придавил к земле и сломал, устраиваясь на ночлег. В паре локтей от него валялся шмат мяса. Девушка, положившая его сюда, явно не робкого десятка. Громадное тело зверя испещряли блики лунного света, просеянного сквозь листву деревьев. Косматый бок ровно вздымался во сне и, покрытый подвижными узорами света и тени, походил на темную травянистую равнину. Под приоткрытой, мерно дышащей пастью трепетали и поблескивали листья обломленной ветки. Изогнутые когти вытянутой передней лапы торчали вверх. Несколько мгновений Ранзея стояла неподвижно, словно на обрывистом берегу глубокой бурной реки, в которую она должна прыгнуть — и утонуть. Потом, знаком позвав девушек за собой, жрица решительно шагнула вперед.

Теперь она стояла у самой хребтины Шардика и смотрела поверх исполинской туши, подобной мощному крепостному валу, на колеблемые ветром деревья. Над холмами в отдалении глухо проворчал гром, и Шардик пошевелился, дернул одним ухом, а потом снова затих.

Ранзея запустила левую руку глубоко в мех. Добраться до кожи она не смогла, а потому принялась срезать ножом космы свалявшейся маслянистой шерсти, кишащей паразитами. Теперь руки у нее дрожали, и она работала торопливо, захватывая пальцами, осторожно приподнимая, отсекая и отбрасывая прочь пучки длинного жесткого волоса.

Вскоре она выстригла широкую щетинистую проплешину на плече медведя. Там проглядывала серая кожа в солевых разводах, пересеченная двумя-тремя венами — самая толстая из них зримо пульсировала в такт медленному биению сердца.

Ранзея повернулась, наклонилась к ящичку, стоявшему на земле рядом, и левой рукой осторожно извлекла из него два маленьких промасленных пузыря. А мгновение спустя вонзила нож в плечо медведя и резко дернула на себя, прорезав глубокую рану длиной с локоть. И тотчас же одним плавным движением всунула в нее сушеные пузыри, а потом прищипнула края раны пальцами, протолкнув пузыри поглубже, и почувствовала, как они лопаются там внутри.

Шардик зарычал, запрокинул голову и тяжело поднялся на дыбы, сбив с ног Ранзею. Однако она живо вскочила и встала перед ним во весь рост. На миг показалось, что сейчас зверь нанесет страшный удар лапой, но он качнулся вперед, схватил женщину в сокрушительные объятия и пронес несколько шагов, обмякшую, как старая тряпичная кукла. Потом медведь разжал хватку, и жрица безжизненно распласталась у него под ногами, точно ветхая рубаха, сдутая ветром с бельевой веревки. Опустившись на все четыре лапы, Шардик неверной поступью выбрел из леса на склон, повалился на бок и стал кататься по земле, яростно взрывая когтями дерн, роняя хлопья пены из оскаленной пасти.

Шельдра первая подбежала к жрице. Та лежала с неестественно вывернутой шеей и вываленным языком, как у повешенного; левая ладонь у нее была глубоко рассечена ножом. Когда Шельдра подсунула руку ей под плечи и попыталась приподнять, в раздавленном теле жутко хрустнули переломанные кости. Девушка осторожно опустила Ранзею обратно на землю, и та на мгновение открыла глаза:

— Скажи тугинде… выполнила приказ…

Изо рта у нее хлынула кровь, а чуть погодя ее длинное тощее тело задрожало слабо-слабо, как дрожит поверхность воды, возмущенная крылышками тонущей мухи. Еще через несколько секунд Ранзея неподвижно застыла. Поняв, что она испустила дух, Шельдра сняла у нее с пальцев деревянные кольца, подобрала с земли ящичек с тельтокарной и нож и вышла из леса на склон, где лежал без чувств Шардик.

19. Ночные вестники

На изготовление крепкой клетки ушел целый день (хотя достаточно ли она крепкая, еще предстояло выяснить). Выслушав все распоряжения, Балтис, главный кузнец, презрительно пожал плечами. Он ни во что не ставил Кельдерека — глуповатого молодого парня без семьи, достатка и ремесла (охоту кузнец ремеслом не считал). Балтис и его подручные, вооруженные превосходным оружием, намеревались принять самое деятельное участие в разграблении Беклы или, по крайней мере, Гельта и страшно возмутились, когда их отозвали из войска и заставили заниматься привычной работой. Кельдерек, потерпев неудачу в попытке объяснить здоровенному неуклюжему мужику всю важность порученного ему дела, пошел обратно к Та-Коминиону, уже выдвигавшемуся со своим передовым отрядом. Раздраженно чертыхаясь, Та-Коминион вызвал Балтиса к дереву, на котором висел труп Фассел-Хасты, и пообещал вздернуть рядом с бароном, если к наступлению темноты клетка не будет готова. Такой язык кузнец понимал достаточно хорошо — и тотчас же попросил удвоить количество работников, поступающих под его начало. Не имея времени на споры, Та-Коминион согласился дать Балтису пятьдесят человек, в том числе двух канатчиков, трех колесных мастеров и пятерых плотников. Когда войско потянулось по извилистой дороге под палящим утренним солнцем, Кельдерек и Балтис взялись за дело.

На Ортельгу отправили посыльных, и еще до полудня женщины и мальчики перетаскали в долину все оставшиеся на острове запасы топлива, почти весь пиленый лес и все до единого бруски железа. Бруски были разной длины и толщины; многие из них, по причине малого размера, годились разве что для сварки. Балтис велел своим мастерам выковать три колесные оси и возможно больше железных прутьев одинаковой длины и толщины, заостренных и с отверстиями на обоих концах. Тем временем плотники сработали из сухих выдержанных досок, иные из которых еще сегодня были частью стен, крыш и столов Ортельги, массивный помост с подкосами и с помощью рычагов водрузили его на шесть толстых цельнодеревянных колес.

К вечеру мастера выковали, сварили или нарезали шестьдесят квадратных прутьев — кривоватых, с неровными краями, но вполне пригодных для того, чтобы воткнуть их острым концом в дыры, пробуравленные по краям помоста, а потом закрепить железными штырями.

— Крыша тоже будет деревянная, — сказал Балтис, глядя на торчащие из досок прутья и широко поводя туда-сюда вскинутой рукой. — Железа больше не осталось, приятель, и взяться ему неоткуда, так что переживать по этому поводу нет смысла.

— Но деревянную крышу медведь разнесет в щепки, коли захочет, — сказал главный плотник.

— Такая работа не делается за день, — проворчал Балтис. — И за три не делается. Клетка для медведя? Я один из первых увидел владыку Шардика, когда он вышел из реки вчера утром и напал на бедного Лукона и его товарища…

— Но как мы затащим медведя в клетку? — перебил плотник.

— Ну, это нам неведомо…

— Твое дело — выполнить приказ повелителя Та-Коминиона, — сказал Кельдерек. — Богу угодно, чтобы владыка Шардик завоевал Беклу, и в этом ты убедишься собственными глазами. Сколоти крышу из досок, если иначе никак, и туго обвяжи клетку канатом.

Наконец, уже при свете факелов, работа была закончена, и Кельдерек, отпустив людей поесть, остался наедине с Шельдрой и Нилитой. Он обошел клетку, внимательно разглядывая, пробуя на прочность решетку, стуча ногой по колесам, ощупывая крепежные штыри, и наконец обследовал каждый из шести железных прутьев, которыми впоследствии предстояло заделать открытый торец.

— А как владыка Шардик выйдет из клетки? — спросила Шельдра. — Разве здесь не будет двери?

— У нас нет времени на изготовление двери, — ответил Кельдерек. — Когда настанет час выпустить медведя, мы найдем способ с божьей помощью.

— Он должен оставаться в бесчувствии возможно дольше, владыка, — сказала Шельдра, — потому как ни одна клетка на свете не удержит владыку Шардика, если он пожелает выйти на волю.

— Знаю, — кивнул Кельдерек. — Мы с таким же успехом могли бы соорудить для него обычную телегу. Знать бы только, где он сейчас…

Он осекся при виде Зильфеи, которая, тяжело хромая, вышла из темноты на свет факелов, поднесла ладонь ко лбу и тотчас бессильно опустилась на землю.

— Простите меня, владыка, — проговорила она, снимая с плеча лук и кладя рядом с собой. — Мы весь день шли следом за владыкой Шардиком, и я еле жива — даже не столько от усталости, сколько от страха. Он ушел очень далеко…

— Где он?

— Владыка, он спит на опушке леса, меньше чем в часе пути отсюда.

— Хвала господу! — воскликнул Кельдерек, молитвенно складывая руки. — Я знал, что такова его воля!

— Это Ранзея привела Шардика обратно, владыка. — Зильфея уставилась на него неподвижным взглядом, даже сейчас полным страха. — Мы нашли его в полдень. Он ловил рыбу в ручье, а потом лег на берегу, и мы не смели к нему приблизиться. Но спустя долгое время, когда уже казалось, что ничего нельзя сделать, Ранзея вдруг поднялась на ноги и без единого слова вышла на открытое место неподалеку от владыки Шардика. Она позвала его. Уму непостижимо, владыка, но она его позвала — и он подошел к ней! Мы все бросились прочь в ужасе, но Ранзея заговорила с ним странным, жутким голосом — стала сурово отчитывать, мол, он не должен был уходить так далеко, и велела возвращаться. И Шардик послушался, владыка! Он прошел мимо нее, совсем рядом! И направился обратно к долине, как она приказала.

— Воистину такова божья воля, — благоговейно произнес Кельдерек, — и мы все сделали правильно. Где сейчас Ранзея?

— Не знаю, владыка. — Зильфея чуть не плакала. — Нита отправила нас следом за владыкой Шардиком и сказала, что Ранзея нас нагонит. Но она так и не нагнала, хотя уже прошло много часов.

Кельдерек уже собирался послать Шельдру к лесу выше по долине, когда вдруг со стороны дороги донесся окрик часового и ответ. Вскоре послышались шаги, и из темноты появился Нумис. Он тоже еле держался на ногах от усталости и тяжело опустился на землю, не спросив у Кельдерека позволения сесть.

— Войско уже за Гельтом, я пришел оттуда, — сказал он. — Гельт мы взяли легко — и предали огню. Обошлось почти без боя, но мы убили правителя, а все остальные сразу изъявили готовность делать все, что прикажет повелитель Та-Коминион. Он поговорил с несколькими из них наедине — не иначе, расспрашивал насчет Беклы, ну там каким путем до нее лучше добираться и все такое прочее. Так или иначе…

— Если он велел передать мне что-то — говори! — резко перебил Кельдерек. — Меня не интересуют твои домыслы и догадки.

— Повелитель Та-Коминион велел сказать вам следующее, господин. «Я предполагаю сражаться послезавтра. Дожди вот-вот начнутся, и время сейчас дороже всех сокровищ мира. Любой ценой доставь к нам владыку Шардика».

Кельдерек вскочил на ноги и принялся взволнованно расхаживать взад-вперед около клетки, кусая губы и ударяя кулаком по ладони. Наконец, овладев собой, он приказал Шельдре пойти разыскать Ранзею, а если Шардик уже усыплен — тотчас же вернуться и доложить. Потом он взял пару головней, чтоб разжечь костер, и уселся ждать новостей рядом с Нумисом и двумя девушками. Все молчали, и Кельдерек чуть не каждую минуту хмуро взглядывал на небо, отмечая медленное течение времени по движению звезд.

Когда Зильфея встрепенулась и положила ладонь ему на руку, он ничего не услышал. Кельдерек повернулся к ней, и она неподвижно уставилась на него, затаив дыхание, с бледным лицом, наполовину освещенным огнем. Он тоже напряг слух, но различил только треск костра, шум порывистого ветра да покашливание, доносящееся откуда-то из лагеря позади. Он покачал головой, но девушка уверенно кивнула, встала и знаком велела следовать за ней к дороге. Провожаемые взглядами Нумиса и Нилиты, они двинулись в темноту, но буквально через несколько шагов Зильфея остановилась и, сложив рупором ладони, крикнула:

— Кто здесь?

— Нита! — слабо, но вполне отчетливо долетело издалека.

А чуть погодя Кельдерек наконец расслышал легкую поступь и быстро пошел навстречу девушке. По ней было видно, что в крайнем своем волнении и спешке она где-то по пути упала — возможно, не раз. Вся перепачканная в пыли, растрепанная, с расцарапанными коленями и локтем, она сдавленно всхлипывала, и по щекам у нее текли слезы. Кельдерек крикнул Нумиса, и они вдвоем отвели Ниту к костру, поддерживая под руки.

В лагере царило возбуждение. Мужчины каким-то образом прознали о приближении вестницы. Несколько из них уже ждали около клетки, один постелил на штабель досок свой плащ, усадил на него девушку и принес кувшин воды, чтобы промыть кровоточащие ссадины у нее на коленях. От прикосновения холодной воды Нита вздрогнула и поморщилась, но потом, словно спохватившись, подняла глаза на Кельдерека и заговорила:

— Шардик лежит без чувств меньше чем в полете стрелы от дороги, владыка. Его одурманили тельтокарной… такой дозы хватило бы, чтобы убить здорового, сильного мужчину. Одному богу ведомо, когда он проснется.

— Тельтокарной? — недоверчиво переспросила Нилита. — Но ведь…

Нита опять расплакалась:

— А Ранзея умерла… умерла! Вам уже рассказали, владыка Кельдерек, как она разговаривала с Шардиком у ручья?

Зильфея кивнула, ошеломленно уставившись на нее.

— Когда Шардик прошел мимо нее и скрылся в лесу, Ранзея с минуту стояла в полном оцепенении, точно дерево, пораженное молнией, которую она же сама и вызвала. Потом мы с ней вдвоем пошли через лес, изо всех сил стараясь нагнать остальных. Я видела… ясно видела, что она готова… просто полна решимости умереть. Я уговаривала Ранзею отдохнуть хотя бы немного, но она и слушать не хотела. И вот два часа назад, даже меньше, мы наконец добрались до окраины леса Все девушки сразу увидели смертную тень, что лежала на ней, окутывала навроде плаща. От жалости и страха никто не мог слова вымолвить. После всего, что мы видели днем у ручья, любая из нас без колебаний отдала бы жизнь вместо нее, но она уже словно уплывала прочь по течению, оставив нас на берегу. Мы стояли рядом, и она разговаривала с нами, но уже была далеко от нас. Потом по ее приказу я принесла ящик с тельтокарной, и Ранзея подошла к Шардику, да так спокойно, словно то был спящий бык, а не свирепый медведь. Она сделала разрез у него на плече и засунула туда тельтокарну, чтоб распустилась в крови. Шардик проснулся, вздыбился в ярости, а она снова встала перед ним, так же бесстрашно, как в прошлый раз. Тут он схватил ее, и так она умерла. — Девушка огляделась вокруг. — А где тугинда?

— Привяжи к клетке длинные канаты, — велел Кельдерек Балтису, — и поставь всех мужчин тянуть ее. И всех женщин тоже, кроме тех, что понесут факелы. Нельзя терять ни минуты. Возможно, мы еще успеем к повелителю Та-Коминиону.

Через три часа без малого бесчувственное тело исполинского медведя (чью голову защищал капюшон, наспех сшитый из плащей) с помощью канатов стащили вниз по склону и заволокли в клетку по отлогой насыпи из земли и камней, покрытой досками. Последние железные прутья забили молотами на место, и громадная клетка, влекомая спереди и толкаемая сзади, медленно, тряско покатила по долине в сторону Гельта.

20. Гел-Этлин

Через день, самое большее через два, зарядят дожди, подумал Гел-Этлин. Вот уже много часов кряду предгрозовая духота усиливалась, и крепчающий горячий ветер гонял пыль над Бекланской равниной. Сантиль-ке-Эркетлис, командующий северным сторожевым войском, занемог от нестерпимой жары и два дня назад отбыл прямой дорогой в столицу, приказав своему заместителю, Гел-Этлину, довести войско сначала до Кебина Водоносного, потом до Тонильды, а оттуда двинуться обратно в Беклу. Задача стояла простая: починить укрепления здесь, собрать налоги там, возможно, уладить пару споров, ну и, разумеется, выслушать сообщения местных шпионов и агентов. Все это были дела не срочные, а поскольку войско уже на день или два запаздывало с возвращением в Беклу, Сантиль-ке-Эркетлис велел Гел-Этлину отложить все до лучших времен и кратчайшим путем вернуться назад, как только польют дожди.

«Да и пора уже, — подумал Гел-Этлин, стоя под своим знаменем с изображением сокола и глядя на проходящую мимо колонну. — Люди устали за долгий поход. Половина из них еле на ногах держится. Чем скорее они вернутся в зимние казармы, тем лучше. Если сейчас войско поразит болотная лихорадка, они начнут валиться рядами, проклиная все на свете».

Он посмотрел на север, где равнина упиралась в предгорья могучих крутых хребтов, возвышающихся над Гельтом. Свинцовое небо с темными облаками, заволакивающими горные вершины, вселяло надежду — надежду на скорый отдых. Если повезет, они уже в Кебине с чистой совестью прервут свои дела и, подгоняемые дождем и мыслями о доме, ускоренным маршем благополучно дойдут до Беклы за пару дней.

Две бекланские охранные армии — северная и южная — обычно проводили в походах все лето, когда вероятность мятежа или чужеземного вторжения возрастала. Каждая армия дважды проходила вдоль охраняемой границы, тянувшейся неровным полукругом примерно на семьдесят лиг. Порой отряды вступали в бой с шайками разбойников или налетчиков, а изредка войско получало приказ совершить карательный набег на соседние территории, дабы показать, что у Беклы есть зубы и она умеет кусаться. Но бо́льшую часть времени они занимались всякой рутиной: проводили учения и маневры, разведывали обстановку, собирали налоги, сопровождали посланников или торговые караваны, чинили мосты и дороги, но в первую очередь просто напоминали о своем существовании тем, кто боялся их лишь немногим меньше, чем вражеского нападения или анархии. С наступлением дождливого сезона северная армия возвращалась на зимовку в Беклу, а южная — в Икет-Йельдашей, расположенный в двадцати лигах к югу от столицы.

Южное войско уже наверняка вернулось в Икет, с завистью подумал Гел-Этлин. Южному войску вообще приходилось легче: путь его следования пролегал по сравнительно ровной местности, и сухой сезон в тридцати-сорока лигах к югу был не таким жарким. Но дело было не только в изнурительных тяготах похода и погодных условиях. Хотя Бекла, конечно, не имела себе равных среди городов, прошлой зимой Гел-Этлин нашел вескую причину (самую почетную и привлекательную причину для солдата, пускай и несколько затратную) отдать предпочтение Икету.

Сейчас мимо тащился отряд тонильданцев, имевший совсем уже плачевный вид; Гел-Этлин подозвал к себе их капитана и осведомился, почему солдаты у него такие грязные и с неухоженным оружием. Капитан принялся объяснять, что он поставлен командовать всего два дня назад, вместо офицера, получившего приказ вернуться в Беклу с Сантиль-ке-Эркетлисом, и все время, пока он говорил, Гел-Этлин, по своему обыкновению, сурово смотрел мужчине в глаза, думая о совершенно посторонних вещах.

По крайней мере этим летом им не пришлось переваливать через Гельтские горы и продираться сквозь дремучие леса. Один раз, несколько лет назад, еще в свою бытность младшим офицером, он принимал участие в экспедиции к южному берегу Тельтеарны и до сих пор с содроганием вспоминал это мучительно трудное предприятие: ночевки в мрачной лесной глуши или постой в кишащих вшами хижинах какого-то полудикого племени островитян, живущих в речных туманах, как лягушки. К счастью, в последнее время уже не возникало необходимости посылать бекланские войска к Тельтеарне, поскольку донесения с острова — как он там называется? Итильга? Катальга? — теперь поступали регулярно и вполне заслуживали доверия. Один из баронов, имевших более или менее человеческий облик, тайно работал на Беклу, да и сам верховный барон охотно соглашался на небольшой дипломатический подкуп, требуя взамен лишь показного уважения к своему званию, пускай и ничтожному. За минувший месяц к Сантиль-ке-Эркетлису поступило два донесения с острова, которые он положенным порядком отправил начальству в Беклу. По получении первого штаб сообщил, что по-прежнему не видит нужды посылать войска в столь далекие, негостеприимные края. Собственно, там говорилось всего лишь об огромном лесном пожаре, опустошившем северный берег Тельтеарны. Во втором донесении рассказывалось о новом племенном культе и выражалось опасение, как бы он не привел к вспышке фанатизма, хотя верховный барон и уверен, что не допустит такого. Реакция Беклы на него еще не успела дойти до северного войска, но в любом случае, слава богу, теперь уже слишком поздно, чтобы отправлять через Гельтские горы хотя бы разведывательный патруль. Дожди начнутся со дня на день — с часу на час.

Офицер закончил говорить и молча смотрел на него. Гел-Этлин нахмурился, презрительно фыркнул, давая понять, что он в жизни не слышал такого вздора, и резко сказал, что завтра самолично произведет смотр отряда. Офицер отдал честь и поспешил следом за своими людьми.

В следующую минуту появился посыльный из Кебина, расположенного в пяти лигах к востоку. Губернатор волновался, что вот-вот пойдут дожди и войско вернется в Беклу, так и не добравшись до Кебина. За последние десять-двенадцать дней уровень Кебинского водохранилища, откуда по каналу длиной двадцать лиг вода поступала в столицу, снизился настолько, что обнажились нижние плиты стен и несколько из них треснули от жары. Чтобы предотвратить катастрофические последствия, необходимо срочно провести ремонтные работы, пока дожди опять не подняли уровень воды, но своими силами кебинцы за день-два с таким делом не управятся.

Гел-Этлин умел отличать реальную опасность от воображаемой. Он тотчас же послал за своим самым надежным старшим офицером и неким капитаном Хан-Глатом, уроженцем Терекенальта, который больше всех знал о мостах, плотинах и движениях грунта. Как только они явились, Гел-Этлин сообщил о случившемся и приказал офицерам по своему усмотрению отобрать людей — вплоть до половины от общей численности армии — для ускоренного ночного марша к Кебину. Достигнув города, они должны немедленно приступить к ремонтным работам, а он с остальным войском присоединится к ним завтра во второй половине дня.

Ближе к вечеру отряды выдвинулись в путь. Солдаты недовольно ворчали, но по крайней мере не бунтовали; шли они медленным шагом, многие хромали. Это еще ладно — но в каком состоянии они будут, когда наконец доберутся до Кебина? Впрочем, скорее всего, Хан-Глату потребуется пара часов, чтобы обследовать водохранилище и решить, что нужно сделать, а значит, люди получат небольшую передышку. В любом случае штабное командование вряд ли сочтет действия Гел-Этлина неправильными. С наступлением темноты Гел-Этлин обошел дозорные посты и биваки — на что теперь, когда у него осталась только половина войска, потребовалось гораздо меньше времени, чем обычно, — выслушал доклады о положении дел и приказал отправить горстку по-настоящему больных солдат в Беклу на воловьей телеге; потом поужинал, сыграл со своим квартирмейстером три партии в вари (проиграв пятнадцать мельдов) и отправился на боковую.

Утром он поднялся ни свет ни заря и имел удовольствие самолично разбудить нескольких из офицеров. Но вот подавленное настроение людей никакого удовольствия Гел-Этлину не доставило. Солдаты узнали, что им предстоит не только совершить ускоренный марш к Кебину, начнутся дожди или нет, а еще и тяжело поработать там. Даже самое лучшее войско впадает в уныние, когда получает какой-нибудь трудный приказ после того, как уже вздохнуло с облегчением, и Гел-Этлин намеренно оставил при себе своего заместителя. Сам он — выносливый, энергичный мужчина, стойко переносящий любые неприятности, — так и кипел раздражением на тупых солдат, не понимающих всей серьезности новостей, пришедших из Кебина. Лишь с большим трудом трем-четырем старшим офицерам удалось убедить Гел-Этлина, что на понимание солдат в данную минуту рассчитывать не стоит.

— Любопытная штука, господин, — сказал Каппарах, крутой нравом пятидесятипятилетний вояка, всю сознательную жизнь проведший в военных походах и благоразумно вложивший все вырученные за награбленное добро деньги в покупку земельных угодий на границе с Саркидом. — Мне всегда казалась любопытной вот какая вещь: когда просишь солдат поднапрячься еще немного — насколько они смогут выложиться, зависит от причины. Если речь идет о необходимости защищать свои дома, к примеру, или сражаться за то, что они считают своим по праву, люди найдут в себе силы сделать даже невозможное. Да стоит заговорить о любых боевых действиях, они почти всегда готовы выложиться полностью. Видите ли, такие вещи они понимают, и никто не хочет прослыть трусом, бежавшим с бранного поля, или слабаком, отказавшимся идти вперед со своими товарищами. Подобные мысли сродни ключу к секретному арсеналу. Человек сам не ведает, какие в нем скрыты силы, пока не подступишь к нему с таким вот ключом. Но ремонтировать водохранилище в Кебине — нет, важности этого дела солдатам нипочем не понять, то бишь этот ключ к замку не подходит. Здесь дело не в «не хочу», господин, а в «не могу».

Войско уже снялось с биваков и построилось походным порядком, уже и дозорные были отозваны со своих постов, когда начальник стражи привел к Гел-Этлину прихрамывающего, перепачканного в крови горца. Совсем юный, почти мальчишка, он ошеломленно озирался по сторонам и постоянно подносил руку ко рту, слизывая кровь с рассеченных костяшек. Два солдата держали его под мышки, чтоб не удрал.

— Беженец с гор, господин, — доложил начальник стражи, салютуя на бекланский манер. — Говорит, в Гельте что-то стряслось, господин. Больше я ничего толком не понял.

— Мне сейчас не до этого, капитан, — сказал Гел-Этлин. — Отпустите малого и поставьте своих людей в строй.

Едва солдаты разжали хватку, горец повалился на колени перед Каппарахом, по всей видимости приняв того за главного из присутствующих старших офицеров. Он пролопотал несколько слов на ломаном бекланском, что-то про «плохих людей» и «огонь», но Каппарах перебил его, заговорив на горном наречии. Последовал быстрый диалог из вопросов и ответов, столь напряженный и отрывистый, что Гел-Этлин почел за лучшее не вмешиваться. Наконец Каппарах повернулся к нему:

— Думаю, нам следует хорошенько расспросить этого парня, прежде чем выступать к Кебину, господин. По его словам, Гельт был захвачен и сожжен каким-то войском, которое сейчас двигается к Бекле.

Гел-Этлин вопросительно развел руками с насмешливо-снисходительным видом, и остальные офицеры, недолюбливавшие Каппараха, льстиво заулыбались.

— Вы же знаете, какие у нас неприятности в Кебине, Каппарах. Сейчас не время… — Он оборвал фразу и начал снова: — Перепуганный деревенский мальчишка несет всякий вздор…

— Дело как раз в том, господин, что он не простой деревенский мальчишка. Он сын гельтского вождя, спасшийся бегством. Говорит, вождя убили фанатики, затеявшие какую-то религиозную войну.

— Откуда нам знать, что он действительно сын вождя?

— У него родовые татуировки на руках, господин. Он не посмел бы сделать такие для того лишь, чтоб обманывать людей.

— И откуда же явились захватчики?

— Он говорит, с Ортельги, господин.

— С Ортельги? — переспросил Гел-Этлин. — Но в таком случае мы бы знали…

Каппарах ничего не ответил, и Гел-Этлин быстро обдумал ситуацию — весьма затруднительную, ничего не скажешь. Несмотря на недавние донесения с Ортельги, нельзя исключать вероятность, что ортельгийское племя и впрямь собирается совершить набег на Бекланскую равнину. Если сейчас он поведет войско к Кебину, не вняв предупреждению, сделанному в присутствии старших офицеров, а набег все-таки состоится и здесь погибнут люди… Гел-Этлин направил свои мысли в другое русло. Если сейчас он поведет войско к Гельту, поверив истерическим словам какого-то деревенского юнца, произнесенным в присутствии старших офицеров, а Кебинское водохранилище с наступлением дождей разрушится из-за того, что для ремонтных работ не хватило рабочей силы… Эту мысль он тоже не стал додумывать до конца. Все выжидательно смотрели на него.

— Отведите малого туда, под навес, — распорядился Гел-Этлин. — Распустите строй, но проследите, чтоб люди не разбредались.

Получасом позже он понял, что это дело никак нельзя оставить без внимания. Умытый и накормленный, юноша овладел собой и, с достоинством сдерживая скорбь о собственных своих потерях, настойчиво заговорил об опасности, грозящей бекланцам. То была странная, но убедительная история. Громадный медведь, сказал он, появился на Ортельге — не иначе, приплыл, спасаясь от пожара на северном берегу Тельтеарны. Островитяне решили, что медведь этот предвещает исполнение древнего пророчества о том, что Бекла однажды падет перед непобедимым войском Ортельги, и под началом одного молодого барона подняли мятеж, в ходе которого обратили в бегство верховного барона и поубивали всех его сторонников. Если это правда, подумал Гел-Этлин, тогда понятно, почему бекланская армия не получила сообщений от своего осведомителя. Вчера вечером, продолжал юноша, ортельгийцы неожиданно появились в Гельте, предали его огню и убили правителя прежде, чем тот успел организовать оборону. Фанатичные и недисциплинированные, они легко захватили город и полностью подчинили жителей своей воле. На самом деле многие гельтцы, лишившись своих домов и средств к существованию, вступили наемниками в ортельгийское войско за ту плату, какую сумели выторговать. По словам юноши, свет еще не видывал людей, столь яростно рвущихся убивать и разрушать, как ортельгийцы. Они верили, что медведь — воплощение божьей силы, что он днем и ночью незримо следует вместе с ними, что он может появляться и исчезать по своему желанию и что в должный срок он уничтожит их врагов, как огонь уничтожает стерню. По приказу своего молодого командира — а он явно и отважен, и умен, вот только выглядел очень больным — ортельгийцы выставили вокруг Гельта часовых, чтобы новости не вышли за пределы города. Однако юноша под покровом тьмы спустился с отвесной скалы, отделавшись лишь глубокой ссадиной на руке, а потом за шесть часов ночи и раннего утра преодолел около десяти лиг через горы, которые знал как свои пять пальцев.

— Вот проклятье! — выругался Гел-Этлин. — Как он думает, каким путем они пойдут и когда здесь появятся?

Молодой человек не сомневался, что ортельгийцы пойдут кратчайшим путем и со всей возможной скоростью. Скорее всего, они уже выдвинулись. Помимо того что они рвутся в бой, у них с собой мало съестных припасов, поскольку в Гельте изымать было практически нечего. Если они не вступят в сражение в ближайшее время, то разбредутся в поисках пропитания.

Гел-Этлин кивнул. Он по собственному опыту знал, что с повстанческими и крестьянскими войсками всегда так: они либо сразу начинают боевые действия, либо бесславно распадаются.

— Похоже, далеко от Гельта они не уйдут, господин, — сказал Балаклеш, командир лапанского отряда. — Может, нам просто двинуться к Кебину и предоставить ортельгийскому войску благополучно развалиться с наступлением дождей?

Как часто бывало, неразумный совет мигом прояснил мысли Гел-Этлина и заставил принять решение.

— Нет, так не годится. Разрозненные разбойничьи шайки еще много месяцев будут бродить повсюду вокруг, убивая и грабя. Они не обойдут стороной ни одну деревню, и в конце концов все равно придется послать против них армию. Вы все считаете, что парень говорит правду?

Офицеры кивнули.

— В таком случае мы должны разбить повстанцев сейчас же, иначе жители деревень скажут, что бекланская армия не выполнила свою работу. И нам надо встретить ортельгийцев прежде, чем они дойдут горной дорогой до равнины, — отчасти для того, чтобы предотвратить разграбление деревень, отчасти потому, что, достигнув равнины, они смогут двинуться в любом направлении. Мы запросто можем вообще потерять их след, а наши люди слишком утомлены, чтобы ходить кругами в поисках неприятеля. Сейчас нам нужно действовать даже быстрее, чем если бы мы выступали к Кебину. Каппарах, присмотрите за этим малым: он понадобится в качестве проводника. А вы все ступайте и скажите своим солдатам, что уже к середине дня нам необходимо достичь гор. Балаклеш, возьмите сотню надежных копьеносцев и трогайтесь в путь без малейшего промедления. Найдите для нас хорошую оборонительную позицию в предгорьях, пришлите к нам проводника, а потом двигайтесь дальше и постарайтесь разведать, что там делают ортельгийцы.

Через час все небо от горизонта до горизонта заволокли тяжелые облака, и с запада дул устойчивый крепкий ветер. Рыжая пыль забивала глаза, уши и ноздри солдат, проникала под одежду, смешиваясь с потом и натирая кожу. Они шагали, закрыв тряпичными или кожаными повязками рты и носы, напряженно щурясь, но не в силах различить горы впереди, — отряд за отрядом, сквозь густые клубы пыли, которая, как снег, налипала с наветренной стороны на скалы и камни, на редкие деревья и лачуги, встречавшиеся по пути, и на самих людей. Пыль просачивалась в мешки с провизией и даже в бурдюки с водой. Гел-Этлин шел в самом хвосте, под ветром от колонны, чтобы перехватывать и отправлять обратно в строй отставших солдат. Через два часа он отдал приказ остановиться и перестроил войско уступами: теперь каждый батальон двигался с подветренной стороны от следующего за ним. Однако и эта мера не принесла людям особого облегчения, так как трудности создавал не столько ветер, дующий по всей равнине, сколько пыль, ими же поднимаемая. Они шагали все медленнее, и только через три часа после полудня головной отряд наконец достиг края равнины и, разведав местность в радиусе тысячи шагов, нашел дорогу в Гельт, которая вилась вверх через миртовые и кипарисовые рощи предгорий.

На высоте около семисот локтей дорога выходила на ровный зеленый луг, где слабое подобие водопада стекало со скалы в горное озерцо. Здесь подтянувшиеся следом подразделения рассыпались, солдаты напились вволю и прилегли отдохнуть на траве. На равнине внизу бушевала пыльная буря, и все немного воспрянули духом при мысли, что хотя бы одна напасть осталась позади. Гел-Этлин, недовольный задержкой, поторопил офицеров поднять и построить людей. Сгущались сумерки, и ветер на равнине понемногу стихал. Они устало побрели дальше; тяжелые шаги, звон оружия и редкие командные возгласы отражались эхом от скал.

Вскоре армия подошла к узкому ущелью, где ждали два офицера из передового отряда. Балаклеш, доложили они, нашел отличную оборонительную позицию в миле отсюда, за ущельем, а его разведчики уже час с лишним назад ушли дальше по дороге. Гел-Этлин отправился вперед, чтобы встретиться с Балаклешем и самолично осмотреть выбранное место. Оно вполне отвечало необходимым требованиям: горное плато примерно в тысячу шагов шириной, с выгодными особенностями рельефа, которые позволят дисциплинированному войску держать оборону, не нарушая строя. Впереди, к северу, дорога круто спускалась вниз, огибая лесистый отрог. Справа темнел густой лес, а слева тянулась глубокая долина с отвесными склонами. Наступающему неприятелю всяко придется пройти через это дефиле. У подножия отрога местность становилась открытой — лишь разбросанные там и сям кусты да валуны — и отлого поднималась к гряде, через которую пролегала дорога в ущелье. Балаклеш сделал правильный выбор. Войско, занявшее позицию здесь, на откосе, рядом со скалами, представляющими собой превосходные природные укрепления, получит значительное преимущество над противником. Вряд ли неприятелю удастся пробиться хотя бы к гряде, но пока они не прорвутся к ней, у них не останется надежды продолжить путь вниз, к равнине.

Гел-Этлин выставил первую линию обороны на открытом склоне, перед крутым поворотом дороги. Его усталым солдатам не придется ломать строй и идти в наступление, пока вражеское войско не рассыплется, наткнувшись на передовые оборонительные позиции бекланцев.

Они долго ждали в липких душных сумерках, под густеющими облаками, нижние слои которых клубились низко над ними. Время от времени в отдалении громыхал гром, и один раз в полумиле от них ударила молния, прочертив длинную красную линию на фоне серых скал, похожую на рубец от плети. Каким-то образом люди прознали о сверхъестественном медведе. Йельдашейские копейщики уже распевали нескладную балладу о его фантастических подвигах (приобретавших все более и более похабный характер), а на другом фланге оборонительного порядка какой-то полковой шут, пользуясь случаем повеселить народ, скакал и рычал, наряженный в старую воловью шкуру, с надетыми на пальцы наконечниками стрел вместо когтей.

Наконец со своего командного пункта на дороге посередине склона Гел-Этлин заметил разведчиков, спускающихся с поросшей деревьями горы. Уже через пару минут к нему подбежал запыхавшийся Балаклеш. Они неожиданно наткнулись на передовой отряд неприятельского войска, доложил старший офицер, которое двигается с такой скоростью, что сами они, уже изрядно уставшие, едва сумели добраться досюда первыми. Пока он говорил, Гел-Этлин и все вокруг услышали нарастающий шум и гул, возвещающий о приближении толпы ортельгийского сброда. Указав напоследок на необходимость держаться строем до приказа о наступлении, Гел-Этлин отпустил офицеров.

Стоя там в ожидании, он уловил тихий, редкий стук дождевых капель по шлему, но когда вытянул вперед руку ладонью вверх, сначала ничего не почувствовал. Потом слева над дальним краем долины показалась, затягивая весь горизонт, колышущаяся волнистая пелена дождя. А минутой позже она застлала местность внизу, и по рядам солдат прокатился тяжелый рычащий вздох. Гел-Этлин сделал пять-шесть шагов вперед, напряженно вглядываясь в дождевую мглу. А в следующий миг из-за поворота дороги с топотом вышла ватага косматых мужиков полудикарской наружности, вооруженных кто чем, и остановилась как вкопанная при виде бекланской армии, преградившей путь.

21. Переход через Гельтские горы

Сжигать Гельт не входило в намерения Та-Коминиона. И он не сумел выяснить, кто запалил город: все бароны хором заявили, что понятия не имеют, как и где начался пожар. Когда молодой барон со своим отрядом добрался до убогой крохотной площади в центре Гельта, дома с двух сторон уже вовсю пылали, тело вождя с копьем в спине валялось на земле и орущие толпы ортельгийцев предавались пьянству и грабежу. Та-Коминион и Зельда с горсткой наиболее надежных людей с трудом привели распоясавшихся солдат в порядок и — поскольку единственными источниками воды в Гельте были два полувысохших колодца да обмелевший горный ручей — остановили пожар, разрушив хижины на подветренной стороне площади и оттащив подальше бревна и солому. Именно Зельда сказал, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из горожан добрался до равнины с новостями. На всех дорогах и тропах, ведущих из города, были выставлены пикеты, а молодой командир по имени Джурит, под начало которого Та-Коминион утром отдал полк Фассел-Хасты, повел разведывательный отряд на юг по дороге, круто идущей под гору.

Та-Коминион сидел на лавке в полутемной, гудящей мухами хижине, пытаясь убедить четверых или пятерых онемелых от страха городских старейшин, что он не причинит им вреда. Время от времени он умолкал и хмурился, подбирая слова; стены плыли у него перед глазами, а доносившиеся снаружи звуки то усиливались, то ослабевали, словно кто-то постоянно открывал и закрывал дверь. Та-Коминион постоянно ерзал на месте с таким ощущением, будто его тело завернуто в жесткие воловьи шкуры. Раненую руку дергало, под мышкой вздулась мягкая опухоль. Открыв глаза, он увидел лица стариков, смотревших на него с боязливым любопытством.

Верховный барон заговорил о владыке Шардике, о возвещенном через него предназначении ортельгийского народа, о неминуемом поражении Беклы — и увидел в глазах старейшин тупое недоверие и нескрываемый страх наказания, страх смерти. Наконец один из них — производивший впечатление самого сметливого и явно просчитавший возможные последствия своих слов — сообщил Та-Коминиону о северной охранной армии под командованием генерала Сантиль-ке-Эркетлиса, которая, если он не ошибается (а он вполне может ошибаться, торопливо добавил старик, придавая своему хитрому крестьянскому лицу смиренное и почтительное выражение), в настоящее время должна Пересекать равнину, направляясь к Кебину и дальше. Молодой повелитель намерен вступить в сражение с этой армией или постарается избежать встречи с ней? В любом случае ортельгийцам вряд ли стоит задерживаться в Гельте, ведь вот-вот начнутся дожди и… он осекся с видом человека, знающего свое место и не смеющего давать советы командующему столь могучим войском.

Та-Коминион серьезно поблагодарил старейшину, притворившись, будто не понимает, что стоящим перед ним людям совершенно все равно, вперед или назад он двинется, когда покинет Гельт. Если старик хотел напугать его, он не принял в расчет страстную веру в Шардика, горевшую в сердце каждого ортельгийского солдата. Вероятно, старейшины предполагали, что Та-Коминион намеревается всего лишь совершить набег на одну-две деревни на равнине, а потом пуститься обратно через горы с добычей — оружием, скотом и женщинами, — не опасаясь преследования под проливными дождями.

Та-Коминион, однако, с самого начала не имел иных намерений, кроме как разыскать и уничтожить все неприятельские войска, сколь угодно многочисленные, которые могут встать между ним и Беклой. Его сторонники, знал он, не удовольствуются меньшим. Они рвались в бой, уверенные в своей победе. Сам Шардик показал, какая участь ждет его врагов, а Шардик одинаково беспощаден ко всем своим врагам, будь то вероломные ортельгийские бароны или солдаты бекланской охранной армии.

При мысли о бекланской армии, упомянутой хитрым старейшиной с расчетом вселить в него смятение и трепет, Та-Коминион исполнился лишь свирепой, жгучей радости и твердой решимости идти вперед, совладав со своим больным телом и воспаленным лихорадкой умом.

Поклонившись старикам, он вышел из хижины и стал медленно расхаживать взад-вперед по улице, не обращая внимания на помойную вонь и тощих мальчишек с гнойными глазами и обметанными коростой губами, клянчивших еду у солдат. Та-Коминиону ни на миг не пришло в голову задуматься, стоит или нет сражаться с бекланцами. Владыка Шардик и он сам уже приняли решение. Но на нем, как на генерале Шардика, лежала задача решить когда и где. Впрочем, даже этот вопрос недолго занимал мысли верховного барона, ибо все раздумья приводили к одному и тому же заключению: они должны двигаться прямиком к Бекле и биться с врагом на открытой равнине, где бы с ним ни встретились. Продовольствием в Гельте особо не разживешься, а сегодняшние события показали, сколь мало власти он имеет над своими солдатами. Дожди могут начаться с часу на час, и, несмотря на выставленные Зельдой кордоны, весть о захвате Гельта ортельгийцами в ближайшее время распространится далеко окрест. Все эти соображения побуждали к незамедлительным действиям, но прежде всего Та-Коминиона подстегивало собственное самочувствие: он понимал, что не сегодня завтра окажется не в состоянии возглавлять войско. Как только они разобьют врага, его болезнь не будет иметь значения, но, если он свалится до сражения, люди исполнятся дурных предчувствий и суеверного страха. Кроме того, командовать боем должен именно он — иначе ему не стать правителем Беклы.

Где сейчас находится бекланская армия и как скоро они с ней встретятся? По словам старейшин, от Гельта до равнины около дня пути, и следует ожидать, что неприятель пустится на поиски ортельгийского войска сразу, едва о нем узнает. Бекланцы будут рваться в бой не меньше их. А значит, по всей вероятности, сражение состоится на равнине не позднее чем послезавтра. Вот и план действий. Ничего лучшего ему не придумать, и он может лишь предложить владыке Шардику свою отвагу и рвение, чтобы тот распорядился ими по своему усмотрению. Шардику же остается задержать наступление дождей и привести к ним бекланцев.

Где сейчас Шардик и что успел сделать Кельдерек (если вообще сделал хоть что-то) за минувший день? Парень трус, нечего и говорить, но это не важно, только бы он сумел доставить медведя к войску до сражения. Если они победят — а они непременно победят — и если они действительно возьмут Беклу, какое положение займет Кельдерек? И что делать с тугиндой — этой никчемной, но все же не вполне безопасной женщиной, которую он отправил обратно на Квизо под стражей? У него не должно быть соперников, не признающих его власти. Может, избавиться от них обоих и как-нибудь изменить культ Шардика? Ладно, у него еще будет время решить эти вопросы. Сейчас главное — предстоящая битва.

Внезапно почувствовав слабость, Та-Коминион присел на груду булыжника у порога сгоревшей хижины. Если через пару дней ему не станет лучше, после сражения он пошлет за тугиндой и пообещает восстановить ее в должности верховной жрицы на том условии, что она его вылечит. А пока остается лишь положиться на Кельдерека, осуществляющего власть от имени тугинды. Но парня нужно поторопить, чтобы он поскорее управился с делом.

Та-Коминион поднялся на ноги, держась за обугленный дверной косяк, немного постоял в ожидании, когда пройдет приступ головокружения, и потащился обратно к своей хижине. Старейшины уже ушли. Молодой барон кликнул Нумиса и заставил его несколько раз повторить краткое сообщение, которое следует передать Кельдереку, сделав упор на то, что он, повелитель Та-Коминион, предполагает вступить в сражение послезавтра. Убедившись, что слуга запомнил все слово в слово, Та-Коминион велел Зельде провести посыльного через сторожевые заставы, потом приказал старшим офицерам подготовить войско к выступлению на рассвете и улегся спать.

Он спал тяжелым крепким сном, не слыша криков и гогота солдат, которые после полуночи опять принялись грабить, насиловать и пьянствовать, не встречая никакого противодействия: ни один из баронов даже не попытался положить конец бесчинству, опасаясь за свою жизнь. По пробуждении Та-Коминион сразу понял, что он не просто болен, а болен тяжелее, чем когда-либо. Рука распухла, и повязка глубоко врезалась в кожу, но он не сомневался, что лишится чувств от боли, если попробует распороть ее. Зубы у него стучали, в горле так пересохло, что не сглотнуть, а когда он сел, за глазными яблоками мучительно запульсировало. Та-Коминион с трудом встал и добрел до двери. С запада налетали порывы теплого ветра, все небо заволакивали низкие плотные облака. Солнца видно не было, но оно явно стояло уже высоко. Он тяжело привалился к стене, собираясь с силами, чтобы пойти и разбудить людей, не выполнивших приказа, отданного накануне.

Только за час до полудня войско наконец выступило из Гельта. Они двигались черепашьим шагом, поскольку многие солдаты тащили с собой награбленную добычу: горшки, мотыги, табуреты — жалкие, нищенские пожитки людей, еще более бедных, чем они сами. Чуть ли не каждый второй мучился головной болью и дурнотой с похмелья. Та-Коминион, уже не находивший сил скрывать свое состояние, шел в тревожном горячечном бреду. Он почти не помнил, что происходило утром и каким образом ему удалось поднять на ноги солдат. Смутно помнил лишь, как возвратился Нумис с известием, что Шардика усыпили ценой жизни одной из жриц. Кельдерек, сообщил слуга, рассчитывает нагнать их до наступления ночи. Последней ночи перед уничтожением бекланской армии, подумал Та-Коминион.

Узкая дорога вилась по краю глубоких лесистых ущелий, вдоль крутых скал, где никли в ожидании дождя бурые кусты папоротника. Уже долгое время шум невидимого потока доносился снизу сквозь туман, который плавал клубами внизу, но не рассеивался, как и густые облака над головой. Пустынная горная глушь, населенная одним лишь эхом, производила гнетущее впечатление, и вскоре люди перестали горланить песни, перебрасываться шутками и даже переговариваться негромкими голосами. Какой-то оборванец подстрелил из лука сарыча, устремившегося вниз с высоты, и, гордый своей меткостью, повесил добычу на шею, но, когда с остывающего трупа поползли паразиты, он разразился проклятьями и швырнул птицу в пропасть. Два-три раза далеко впереди, в просветах между лесистыми вершинами, проглядывала равнина, по которой, среди пылевых облаков, бежали крохотные стада каких-то животных. Охваченные суеверным страхом перед угрюмыми дикими горами, солдаты зашагали быстрее, тревожно озираясь по сторонам и держа оружие наготове.

Беспорядочное полчище растянулось на три четверти лиги, и передавать приказы можно было только из уст в уста по всей колонне. Однако между двумя и тремя часами пополудни, спустившись с окутанных туманом вершин в редколесье, где рассыпался и расположился на привал передовой отряд, войско остановилось без всякого приказа. Та-Коминион словно во сне ходил между людьми, разговаривая и шутя с ними не столько для того, чтобы подбодрить, сколько для того, чтобы самому показаться на глаза и узнать настроение солдат. Теперь, когда пустынные сумрачные кручи, вселявшие в сердца тревогу и уныние, остались позади, люди заметно воспрянули духом и, похоже, опять горели воинственным пылом. Однако Та-Коминион — который еще семнадцатилетним пареньком сражался бок о бок с Бель-ка-Тразетом под Клендерзардом, а тремя годами позже командовал отрядом, что послал его отец в баронское войско, шедшее в Йельду на Войну за отмену рабства, — ясно понимал, сколь незрел и скоротечен этот пыл. С одной стороны, знал барон, оно и неплохо: в первый свой бой солдаты идут с воодушевлением, каким, возможно, уже никогда больше не исполнятся, а потому в первом бою все — даже те, для кого он не последний, — обычно показывают себя наилучшим образом. Но воинственный задор неопытных солдат, скорее всего, обернется большими потерями. От такого недисциплинированного, необученного войска нельзя ожидать слаженных маневренных действий или стойкого сопротивления атаке, а значит, нужно просто поскорее довести его до равнины, чтобы оно обрушилось на врага всей своей яростной мощью на открытой местности.

Очередная волна дурноты накатила на него, и деревья перед глазами расплылись и закружились желтыми, зелеными и бурыми пятнами. Где-то далеко застучал по листьям дождь. Та-Коминион напряженно прислушался, но потом осознал, что стучит у него в ухе, наполненном болью, как яйцо — желтком. На миг у барона возникло безумное желание всадить в ухо нож и посмотреть, как густая желтая боль вытекает на землю.

Кто-то заговорил с ним. Он с трудом открыл глаза и поднял голову. Перед ним стоял Кавас, стрелодел его отца, — славный простодушный мужик, в детстве обучавший его стрельбе из лука. С ним были четверо или пятеро товарищей, которые, насколько понял Та-Коминион, убедили Каваса обратиться к командующему с просьбой разрешить спор, вышедший между ними. Высокий, ростом с него самого, стрелодел смотрел с почтительным сочувствием и жалостью. Та-Коминион болезненно поморщился, но потом выдавил кривую улыбку.

— Лихорадит маленько, да, господин? — спросил Кавас.

Все в нем — поза, выражение лица, тон голоса — говорило о том, что он безусловно признает в Та-Коминионе своего господина и повелителя, но при этом хорошо понимает, что телесная-то природа у всех смертных одинаковая.

— Похоже на то, Кавас, — ответил барон. Слова гулко громыхнули у него в голове, но он не понял, громко или тихо он говорит на самом деле. — Не беда, скоро пройдет. — Изо всех сил стиснув зубы, чтоб не стучали, Та-Коминион пропустил мимо ушей вопрос Каваса и уже собрался повернуться прочь, когда вдруг осознал, что все ждут от него ответа. Он пристально уставился на Каваса, словно ожидая пояснений, и тот заметно смешался.

— Ну, я просто хотел спросить, господин… со всем почтением, уверяю вас… вот когда он вышел на берег утром и когда вы были там с ним, пообещал ли он вам, что снова явится… что будет с нами, чтоб мы уже наверняка победили.

Та-Коминион продолжал неподвижно смотреть на Каваса, пытаясь сообразить, о чем идет речь. Мужчины беспокойно переглянулись.

— Ему нет до нас дела, — пробормотал один из них. — Я ж говорил, медведю нет никакого дела до нас.

— Я вот о чем, господин, — продолжал Кавас. — В то утро я ведь с самого начала был рядом с вами, и когда владыка Шардик пошел по воде, вы сказали, мол, он знает, что Ортельга уже, почитай, взята, и теперь направляется к Бекле — ну вроде как путь нам показывает. А товарищи мои спрашивают, будет ли он с нами, когда дойдет до сражения, поможет ли взять верх над врагом.

— Мы ведь непременно победим, правда, господин? — спросил второй. — Такова воля Шардика — воля божья.

— Да тебе-то откуда знать? — подал голос угрюмый чернозубый мужик, с чьего лица не сходило скептическое выражение. Он сплюнул себе под ноги. — По-твоему, медведи умеют разговаривать? Прямо так и разговаривают, да?

— Не с тобой, — презрительно ответил Кавас. — Разумеется, медведь не станет разговаривать с таким, как ты, да и с таким, как я, коли на то пошло. Я толковал тебе о том лишь, что владыка Шардик повелел нам идти к Бекле и сказал, что сам направляется туда. А значит, он явится, когда мы пойдем в бой. Если ты не полагаешься на владыку Шардика — зачем вообще ты здесь?

— Ну, оно все понятно, — усмехнулся чернозубый. — Медведь может явиться, а может и не явиться. Я всего лишь сказал, что Беклу так просто не возьмешь. Там такое войско…

— Хватит болтать! — выкрикнул Та-Коминион. Стараясь ступать твердо, он подошел к мужчине и схватил его за подбородок, силясь сосредоточить взгляд на лице. — Ты, нечестивый болван! Владыка Шардик сейчас слышит тебя — и видит! Но ты не увидишь его до назначенного свыше срока, ибо он испытывает твою веру.

Мужик, который был по меньшей мере на двадцать лет старше Та-Коминиона, мрачно уставился на него.

— Знай одно, — продолжил Та-Коминион так, чтобы все вокруг слышали, — владыка Шардик будет сражаться за тех, кто верит в него. И он явится, когда они пойдут в бой, — явится всем, кто этого заслуживает! Но не жалким ничтожествам, заслуживающим разве что мокрицу в качестве бога.

Он повернулся и пошел прочь неверной поступью, задаваясь вопросом, скоро ли Кельдерек их нагонит. Если все сложится удачно, они с Кельдереком, пока войско спит, смогут обсудить, как лучше использовать Шардика. Какие бы секреты ни выдали впоследствии Балтис и остальные работники, Шардик должен предстать перед противником во всей своей ужасающей мощи, но никак не одурманенным до бесчувствия. И лучше вообще не показывать медведя людям прежде срока, который наступит непосредственно перед схваткой. Однако Та-Коминион понимал, что сам он не сумеет пройти и трети лиги назад по дороге нынче ночью. Если Кельдерек не появится до наступления темноты, придется отправить к нему навстречу Зельду, чтобы поговорил с ним. Что же до него самого, он не продержится на ногах долго, если не отдохнет хорошенько. Нужно лечь пораньше и выспаться — вот только сумеет ли он встать утром?

Войско снялось с привала и двинулось дальше — через лес и вниз по склону. Та-Коминион пошел в середине колонны, понимая, что безнадежно отстанет, если поплетется в хвосте. Какое-то время он опирался на руку Нумиса, а когда бедолага совсем выбился из сил, послал за Кавасом.

Они шли и шли в душных, жарких сумерках. Та-Коминион прикинул, далеко ли вперед ушел головной отряд. До равнины теперь оставалось лиги полторы, не больше. Пожалуй, нужно отправить к ним посыльного с приказом остановиться на самом подходе к равнине. Он уже собирался подозвать ближайшего солдата, когда вдруг споткнулся, резко дернул раненой рукой и едва не упал от дикой боли. Кавас помог ему отойти на обочину.

— Я не доберусь до равнины, — прошептал Та-Коминион.

— Не беспокойтесь, господин, — ответил Кавас. — После того, что вы сказали парням, они будут сражаться не щадя живота своего, даже если вы не сможете принять участие в битве. Ваши слова разлетелись по всему войску, господин. Большинство ведь не видело владыку Шардика, когда он вышел на берег Ортельги, и солдаты рвутся в бой хотя бы для того, чтобы увидеть, как Шардик снова явится. Они знают, что он придет. Поэтому, даже если вы ненадолго сляжете…

Внезапно слуха Та-Коминиона достиг отдаленный беспорядочный шум, отражавшийся эхом от лесистых крутых склонов внизу: знакомые гортанные вопли ортельгийцев и ясно различимые крики множества других голосов, повыше и позвонче, дружно раздававшиеся через равные промежутки времени. А фоном шел нестройный глухой топот взбудораженной толпы.

Та-Коминион понял, что у него начался бред: он уже не мог отличить явь от галлюцинаций. Однако Кавас тоже прислушивался.

— Ты слышишь, Кавас? — спросил барон.

— Да, господин. Похоже, у нас неприятности. Там не только наши парни орут.

Смятение распространялось по колонне подобно паводковой воде, устремляющейся из реки вверх по руслу притока. Мужчины пробегали мимо них, оглядываясь на товарищей, следующих позади, что-то крича и тыча пальцами вперед. Та-Коминион попытался призвать солдат к порядку, но никто не обращал на него внимания. Кавас бросился наперерез бегущему парню, схватил за грудки и не отпускал, пока тот возбужденно тараторил, размахивая руками, а потом отшвырнул малого в сторону и вернулся к Та-Коминиону.

— Толком не понял, господин, но там внизу началось какое-то сражение, во всяком случае, он так сказал.

— Сражение? — тупо повторил Та-Коминион, не сразу вспомнив, что означает это слово.

Все перед ним затуманилось, и у него возникло странное ощущение, будто глаза растаяли и потекли по щекам, сохраняя при этом частичную способность к зрению. Он поднял руку, чтобы стереть с лица струйки жидкости. Ну вот, теперь он вообще ничего не видит. Кавас орал ему в ухо:

— Дождь, господин, дождь!

И верно, то дождь застлал все вокруг мглистой пеленой и наполнил лес шорохом листвы, который он поначалу принял за шум в голове. Та-Коминион вышел на середину дороги и попытался разглядеть, что там происходит у подножия холма.

— Помоги мне спуститься, Кавас! — выкрикнул он.

— Успокойтесь, господин, успокойтесь, — проговорил стрелодел, снова подхватывая его под руку.

— Да какое «успокойтесь»! — проорал Та-Коминион. — Там внизу бекланцы — бекланцы! — а наши придурки прут на них разрозненной толпой, даже не пытаясь выстроиться в боевой порядок! Дожди… это все жрица, тварь такая… она прокляла нас, пропади она пропадом! Помоги мне спуститься туда!

— Успокойтесь, господин, — повторил Кавас, крепко держа своего хозяина под локоть.

Хромая, спотыкаясь и оступаясь, Та-Коминион торопливо заковылял вниз по крутому склону. Шум битвы становился все громче, и вскоре барон уже ясно различал лязг оружия и пронзительные вопли раненых. Лес, видел он, заканчивался у подножия холма, и сражение происходило на открытой местности чуть дальше, все еще недоступной для взора. Солдаты с обнаженными мечами бежали вспять между деревьями. Та-Коминион увидел, как здоровенный белокурый парень падает ничком наземь и из раны у него на спине хлещет кровь.

Внезапно из-за деревьев выскочил Зельда, выкрикивая команды своим людям и показывая мечом вниз по склону. Та-Коминион заорал и рванулся к нему, но в следующий миг по всему телу проползла острая, цепкая судорога, а следом за ней прокатилась стремительная и сокрушительная ледяная волна. Он наткнулся на ствол дерева и упал навзничь на обочине дороги. Тяжело перевалившись на бок, он понял, что не может встать — и никогда уже не сможет. Все заградительные шлюзы тела сокрушены, и очень скоро мощный поток раз и навсегда накроет зрение, слух и речь.

Над ним смутно замаячило лицо Зельды, залитое дождем.

— Что там творится? — спросил Та-Коминион, еле ворочая языком.

— Бекланцы, — ответил Зельда. — Там бекланцы, уступающие нам по численности, но стоящие стеной. У них выгодная позиция, и они просто перегораживают дорогу.

— Ублюдки… как они вообще здесь оказались? — прошептал Та-Коминион. — Послушайте… все должны пойти в наступление разом.

— Хорошо бы, конечно! Но там полная неразбериха… люди кидаются на врага вразнобой, даже не пытаясь построиться. Некоторые уже решили, что с них хватит, и пустились наутек, но многие еще остаются там. Меньше чем через час стемнеет, да еще этот дождь…

— Отзовите… всех назад, в лес… постройтесь боевым порядком… атакуйте снова… — прохрипел Та-Коминион, с огромным усилием выговаривая каждое слово.

Сознание у него туманилось, мутилось. Без всякого удивления он обнаружил, что Зельда исчез, а сам он опять стоит на дороге в Гельт, напротив тугинды, чьи руки связаны заскорузлым от крови ремнем. Храня молчание, женщина неподвижно смотрела мимо него, на горы, и поначалу Та-Коминион решил, что она вообще его не замечает. Но потом тугинда перевела на него скептический, оценивающий взгляд, каким смотрит расчетливая крестьянка на рынке, и приподняла брови, словно спрашивая: «Ну что, теперь ты доволен, сынок?»

— Сука! — прорычал Та-Коминион. — Придушу!

Он яростно рванул повязку на руке, и глубокая гнилая рана, уже больше двух суток отравлявшая кровь, отворилась и истекла зловонным гноем на изрытую дождем пыльную дорогу. Та-Коминион рывком вскинул голову, но тотчас уронил обратно на землю, а потом открыл глаза и выкрикнул:

— Зельда!

Но над ним склонялся не Зельда, а Кельдерек.

22. Клетка

Всю вторую половину ночи люди Балтиса медленно тащили клетку через горные леса над Тельтеарной. Наконец за тяжелыми кучевыми облаками, громоздившимися на востоке, забрезжила серая заря. Позади и внизу на много лиг простиралась чаща; сквозь верхушки древесных крон — уединенное светлое царство огромных бабочек — порывами пролетал ветер, и казалось, будто по поверхности леса прокатываются длинные пологие волны. Далеко вдали тускло, как меч, поблескивала в пасмурном свете река; выжженный северный берег смутно чернел в туманной дымке.

Медведь лежал неподвижно, точно мертвый. Глаза закрыты, сухой язык вывален, голова мелко подпрыгивает от тряски — так вибрирует каменная глыба на полу каменоломни, когда рядом с грохотом падают огромные скальные обломки. Несколько запыленных девушек со сбитыми в кровь ногами изо всех сил удерживали с двух сторон грубо сработанную клетку, чтоб не раскачивалась, а другие шли впереди, убирая с дороги булыжники, засыпая землей рытвины и ямы. Позади повозки шагал колесный мастер Сенкред, внимательно следя за колесами: когда те начинали вихлять и оси проседали, он отдавал приказ остановиться и подтягивал крепления.

Кельдерек тащил клетку вместе с остальными, но когда они наконец остановились передохнуть и девушки подложили под колеса большие камни вместо тормозных колодок, он вместе с Балтисом отошел от мужиков и вернулся к клетке, подле которой стояли Сенкред и Зильфея. Зильфея просунула руку между железными прутьями и гладила переднюю лапу медведя со страшными изогнутыми когтями, длиннее ее ладони. Прижимаясь потным лбом к прохладному металлу, она тихонько пела:

Проснись, проснись, чтоб Беклу уничтожить,
Проснись, владыка Шардик, на кора, на ро.

Внезапно охваченный дурными предчувствиями, Кельдерек уставился на громадное тело, недвижное, как труп. Косматый бок не вздымался от дыхания ни чуть-чуть; вокруг носа и ушей копошились мухи.

— Чем вы его опоили? Зелье не убило Шардика?

— Да нет, он живехонек, владыка, — улыбнулась Зильфея. — Вот, смотрите!

Она вытащила из-за пояса нож и, подавшись вперед, поднесла к ноздрям медведя. Лезвие слегка запотело, потом очистилось, снова запотело и опять очистилось. Зильфея повернулась и приложила теплое влажное лезвие плашмя к запястью Кельдерека.

— Тельтокарна — сильное зелье, владыка. Но та, которая погибла, лучше всех знала, как использовать эту траву. Шардик не умрет.

— Когда он проснется?

— Вероятно, сегодня вечером, ну или ночью. Точно сказать не могу. Для многих животных мы знаем и дозу, и время действия сонного зелья, но Шардик превосходит размерами всех известных животных, а потому нам остается только гадать.

— Он будет есть или пить, когда очнется?

Звери, приходящие в чувство после тельтокарны, всегда очень опасны. Зачастую они становятся еще свирепее и кровожаднее, чем были до дурманного сна, и тогда нападают на всех и всякого, кто встречается на пути. Я видела однажды, как олень разорвал веревку толщиной вот с этот железный прут, а потом насмерть забодал двух волов.

— Когда? — с любопытством спросил Кельдерек.

Зильфея пустилась рассказывать про Квизо и ритуалы весеннего равноденствия, но Балтис перебил:

— Если ты говоришь правду, значит стенки клетки для Шардика не преграда.

— Да и крыша недостаточно прочная, — добавил Сенкред. — Стоит медведю встать на дыбы, и она рассыплется, точно корка пирога.

— Только время зря потеряли, — проворчал Балтис, сплевывая в пыль. — В клетке он или не в клетке — все одно. Он проснется и пойдет куда захочет. Только вот что я скажу вам: сперва все мы отправимся к праотцам.

— В таком случае нам придется снова одурманить Шардика, — сказал Кельдерек.

— Но это точно убьет его, владыка, — возразила Зильфея. — Тельтокарна — яд. Такое сильное зелье нельзя использовать дважды подряд — даже дважды в течение десяти дней нельзя.

Остальные девушки хором подтвердили ее слова.

— Где тугинда? — спросила Нита. — Она с повелителем Та-Коминионом? Может, она знает, что делать?

Ничего не ответив, Кельдерек вернулся обратно к мужикам и велел двигаться дальше.

Через час идти стало легче: местность немного выровнялась и теперь дорога поднималась в гору не так круто. Насколько Кельдерек мог судить по мрачному облачному небу, было около полудня, когда они наконец вошли в Гельт. Усыпанная мусором площадь выглядела как после буйного мятежа. Город словно вымер, в воздухе висел смрадный запах гари, гнилых отбросов и нечистот. Поодаль маячил одинокий оборванный мальчишка, наблюдая за ними с безопасного расстояния.

— Воняет, что стая мерзких обезьян, — пробормотал Балтис.

— Скажи своим людям, чтоб поели и отдохнули, — распорядился Кельдерек. — А я попробую узнать, давно ли ушло войско.

Он пересек площадь и остановился, растерянным взглядом обводя хижины с закрытыми дверями и пустынные проулки. Внезапно мочку левого уха обожгло болью, как будто шершень ужалил. Кельдерек схватился за ухо, и на пальцах осталась кровь. В следующий миг он заметил, что царапнувшая его стрела торчит в дверном косяке напротив, и резко повернулся — но увидел лишь еще один безлюдный проулок, тянущийся между лачугами с плотно закрытыми дверями и оконными ставнями. Кельдерек медленно отступил на середину площади и встал там, пристально шаря глазами по безмолвным хибарам в попытке высмотреть хоть малейшее движение.

— Что стряслось? — спросил Балтис, подошедший сзади.

Кельдерек снова дотронулся до уха и показал испачканные кровью пальцы. Балтис присвистнул:

— Скверное дело. Камнями швыряются, да?

— Стрела, — ответил Кельдерек, кивая в сторону дверного косяка; Балтис снова присвистнул.

Неожиданно дверь ближайшей хижины с глухим скрипом отворилась, и на пороге показалась изможденная старуха с ребенком на руках, шатающаяся под тяжестью ноши. Когда она подошла ближе, Кельдерек с содроганием увидел, что ребенок мертв. Старуха неверной поступью приблизилась и положила ребенка наземь у ног охотника. Это была девочка лет восьми, со слипшимися от крови волосами и корками засохшей желтой слизи вокруг открытых глаз. Что-то бормоча, старуха застыла перед ним в поклоне.

— Что тебе надо, мать? — спросил Кельдерек. — Что здесь случилось?

Старуха подняла на него красные слезящиеся глаза, изъеденные дымом костров за долгую жизнь.

— Думают, никто не видит. Они думают, никто не видит, — прошептала она. — Но бог видит. Бог видит все.

— Что здесь случилось? — повторил Кельдерек, перешагивая через тело девочки и хватая старуху за тощее запястье под драным рукавом.

— Вот-вот, ты лучше у них и спроси… спроси у них, что случилось, — прошамкала старуха. — Ты их нагонишь, коли поторопишься. Они не успели уйти далеко… они ушли недавно.

Тут из-за угла появились двое парней. Они шагали плечом к плечу, глядя прямо перед собой, с напряженным и решительным видом людей, сознательно идущих навстречу опасности. Не обращая внимания на Кельдерека, они подхватили старуху под руки и потащили прочь.

— Это же чиновник из Беклы! — истошно заверещала она, пытаясь вырваться. — Чиновник из Беклы! Я говорила господину…

— Пойдем, мать, пойдем с нами, — сказал один из парней. — Нечего тебе здесь делать. Пойдем домой…

Они закрыли за собой дверь, и секунду спустя прогремел тяжелый засов.

Оставив труп девочки на земле, Кельдерек с Балтисом двинулись обратно через площадь. Мужчины выстроились кольцом вокруг девушек и тревожно озирались по сторонам.

— По-моему, нам не стоит здесь задерживаться, — сказал Сенкред. — Нас слишком мало, чтобы так рисковать.

В дальнем конце улочки, ведущей от площади, собралась толпа мужиков. Они возбужденно переговаривались и жестикулировали, некоторые из них были вооружены.

Кельдерек снял кожаный пояс, положил лук и колчан на землю и направился к толпе.

— Поосторожнее там! — крикнул Балтис ему вслед, но Кельдерек не обратил внимания.

Он остановился шагах в тридцати от мужиков, опустив по бокам руки ладонями вперед, и прокричал:

— Мы не причиним вам вреда! Мы ваши друзья!

Последовал взрыв насмешливого хохота, потом вперед выступил дюжий верзила с сивыми волосами и перебитым носом:

— Вы уже достаточно натворили. Убирайтесь подобру-поздорову, пока мы всех вас не поубивали.

Кельдерек почувствовал не столько страх, сколько отчаяние.

— Ну так давайте убейте нас, болваны несчастные! — проорал он. — Давайте попробуйте — и посмотрите, что будет!

— Ага, и чтоб ихние дружки вернулись обратно, — подал голос другой мужик. — Эй, почему бы вам не отправиться вдогонку за своим войском? Они свалили меньше часа назад.

— Я бы послушался совета, — промолвил Балтис, подходя сзади и становясь плечом к плечу с Кельдереком. — Нет смысла ждать, когда они рассвирепеют и бросятся на нас.

— Но наши люди еле живы от усталости, — раздраженно возразил охотник.

— Если мы не уберемся отсюда, сынок, они вообще живы не будут, — ответил Балтис. — Пойдем-пойдем… Я не трус, да и ребята мои не робкого десятка, но оставаться здесь совершенно ни к чему. — Потом, пока Кельдерек колебался, он крикнул мужикам: — Покажите нам дорогу, и мы уйдем!

При этих словах все они разом, точно свора бродячих псов, сделали несколько осторожных шагов по направлению к ним, а потом шумно загалдели, показывая руками на юг. Выяснив дорогу, Кельдерек прочертил ногой линию на пыльной земле и предупредил, чтобы они не вздумали зайти за нее, пока ортельгийцы не покинут город.

— Ладно, найдем путь без вашей помощи! — крикнул Балтис, берясь за один из канатов, чтобы своим примером подбодрить усталых людей.

Они медленно потащились прочь. Гельтцы глазели им вслед, наперебой восклицая и тыча пальцами в исполинского бурого зверя, неподвижно лежащего в клетке.

За городом дорога пошла под гору — да так круто, что вскоре мужчинам пришлось уже не тянуть повозку, а изо всех сил удерживать, чтоб не покатилась вниз сама собой. Выйдя на широкий ровный участок над длинным склоном, они развернули клетку и теперь взялись за канаты сзади. По крайней мере, сухая твердая земля служила надежной опорой для ног, и какое-то время они двигались гораздо быстрее, чем утром. Примерно через лигу, однако, дорога сузилась и начала петлять вдоль скалистого обрыва — здесь они спускались медленно, шаг за шагом, с трудом удерживая тяжеленную клетку на туго натянутых канатах, а Сенкред с двумя или тремя своими людьми направлял в нужную сторону передние колеса, подсовывая под них крепкие палки. На одном очень уж крутом повороте им пришлось остановиться и расширить дорогу: они дробили скалу молотами, железными прутьями и всеми прочими попавшими под руку орудиями, покуда наконец не сумели отколоть здоровенную глыбу, которую столкнули в пропасть, откуда лишь через несколько долгих секунд донесся тяжкий грохот падения. Немного погодя двое мужчин одновременно поскользнулись, и всех остальных резко дернуло вперед, да с такой силой, что они еле устояли на ногах, хором заорав от ужаса.

Еще через какое-то время Кельдерек заметил, что колеса стали вихлять сильнее и что вся клетка перекосилась и держится на основании непрочно. Он посовещался с Балтисом.

— Не стоит и пытаться исправлять, — махнул рукой кузнец. — Все равно через час-другой чертова махина рассыплется на куски от тряски. Остов повозки перемалывается между дорогой и тяжестью медведя, как зерно между жерновами. Даже тщательно сработанная колымага такого рода не выдержала бы долго, а с изготовлением этой пришлось поторопиться, как со свадьбой распутной девицы. Ну так что скажешь, парень? Мы продолжаем путь?

— У нас нет другого выбора, — ответил Кельдерек.

И действительно, несмотря на все трудности и смертельную усталость, ни один из мужчин не жаловался и не пытался усомниться в необходимости догнать войско. Но когда наконец опасные скалистые ущелья и крутые склоны остались позади и они расположились на короткий привал в месте, где дорога расширялась на подходе к редкому лесу, Кельдерек впервые позволил себе задаться вопросом, чем же закончится дело. Кроме девушек, посвященных в тайну и готовых беспрекословно выполнить любой его приказ, никто здесь не имел ни малейшего представления о лютой силе и ярости Шардика. Если медведь очнется посреди ортельгийского войска и в бешенстве вырвется из хлипкой клетки — сколько людей будет убито? И сколько, увидев гибель товарищей, придет к убеждению, что Ортельга навлекла на себя гнев и немилость Шардика? Однако, если сейчас он отошлет прочь Балтиса и остальных ради их собственной безопасности, что сам он скажет Та-Коминиону, приказавшему доставить Шардика любой ценой?

Кельдерек решил двигаться дальше, пока они не подойдут к войску совсем близко. Потом, если Шардик по-прежнему будет в бесчувствии, он отправится вперед, чтобы доложиться Та-Коминиону и получить дальнейшие распоряжения.

Сейчас самое важное — найти мужчин, у которых еще остались силы тянуть канаты. После двенадцати часов изнурительного пути иные из них едва волочили ноги. Однако, невзирая ни на что, страстная вера в великое предназначение Шардика заставляла людей брести вперед, шатаясь и спотыкаясь. Время от времени кто-то падал, откатывался в сторону, чтоб не попасть под колеса, и просил товарищей помочь ему встать. Несколько человек толкали клетку сзади, но всякий раз, когда повозка немного набирала скорость, они теряли равновесие и валились ничком на дорогу. Сенкред вырезал костыль из толстой ветки с развилкой и ковылял рядом с разваленными колесами. Они двигались не быстрее дряхлого, немощного старика, но все же двигались — так медленно оттепель ползет по долине, так медленно поднимается паводковая вода, чтобы наконец вырваться из берегов и широко разлиться по пойменным лугам. Многие просовывали руки между прутьями клетки и дотрагивались до Шардика, чтобы напитаться силой, в нем воплощенной, и от прикосновения к медведю и впрямь испытывали прилив сил.

В этот дурной сон хлынул дождь, смешиваясь с обильным потом, стекая солеными струйками по распухшим губам, обжигая натертые кровоточащие ссадины, зловеще шипя в листве, прибивая пыль к земле. Балтис поднял голову к небу, оступился и тяжело натолкнулся на Кельдерека.

— Дождь! — прохрипел он. — Дождь, приятель! Что нам теперь делать?

— Что? — промычал Кельдерек, словно пробуждаясь ото сна.

— Дождь, говорю, дождь! Что теперь с нами будет?

— Бог его знает. Надо идти вперед… просто идти вперед.

— Но… но ведь они не смогут пробиться к Бекле под дождем. Может, повернем назад, пока не поздно, — спасем нашу жизнь, а?

— Нет! — гневно выкрикнул Кельдерек. — Нет!

Балтис хмыкнул и ничего больше не сказал.

Много раз они останавливались передохнуть и столько же раз снова трогались с места. Кельдерек попытался пересчитать людей, которых становилось все меньше и меньше, но сбился со счета и от дальнейших попыток отказался. Из девушек пропали Нита, Муни и еще две-три. Оставшиеся по-прежнему плелись рядом с клеткой, с головы до пят забрызганные грязью, летящей из-под колес. Дневной свет угасал. Меньше чем через час стемнеет, а войска и близко не видно. Кельдерек с отчаянием осознал, что его измученному одинокому отряду придется ночевать без костра в этих диких предгорьях. Ему не удержать людей в повиновении. К утру все они — мокрые до нитки, хворые, истерзанные страхом — просто откажутся выполнять приказы. И к утру, если Зильфея права, Шардик проснется.

К нему опять подошел Балтис.

— Плохи наши дела, парень, — процедил он сквозь зубы. — Скоро стемнеет, и нам придется остановиться. Ну и что потом? Лучше нам с тобой вдвоем пойти вперед — разыскать молодого барона и попросить, чтоб прислал подмогу. Но по моему разумению, если он хочет остаться в живых, ему следует сейчас же поворотить обратно. Ты же знаешь, что такое дожди. Через два дня здесь и крыса шагу не пройдет, не говоря уже о людях…

— Тихо! — перебил Кельдерек. — Что там за шум такой?

Дорога перед ними, круто изгибаясь, спускалась по длинному склону, густо поросшему деревьями. Мужчины на канатах остановились, двое бессильно плюхнулись в грязь. Поначалу они не слышали ничего, кроме ровного шороха дождя в листве. Потом Кельдерек снова различил шум: приглушенный расстоянием крик, резкий и короткий, как вспышка искр, крик множества голосов, беспорядочных и разнобойных, как волны ряби на поверхности озерца. Он медленно обвел глазами мужчин. Все напряженно смотрели на него в ожидании, подтвердит ли он догадку, пришедшую в голову всем одновременно.

— Войско! — воскликнул Кельдерек.

— Ага, но чего они орут-то? — спросил Балтис. — Сдается мне, там что-то неладно.

Подбежавшая Шельдра схватила Кельдерека за руку.

— Владыка! — прокричала она, указывая назад. — Гляньте! Шардик просыпается!

Кельдерек повернулся к клетке. Медведь, все еще с закрытыми глазами, лежал на расшатанном дощатом полу в неестественной скрюченной позе, какую могло бы принять нелепое гигантское насекомое: спина круто выгнута, лапы подвернуты под тело. Дышал зверь затрудненно и прерывисто; в уголках пасти пузырилась пена. Через несколько секунд он беспокойно пошевелился и неуверенным, шарящим движением поднес лапу к рылу. Громадная голова на миг приподнялась, беззвучно оскалив клыки, и снова тяжело упала на пол клетки.

— Он что, сейчас очнется… прямо сейчас? — спросил Кельдерек, невольно отшатываясь, когда медведь снова пошевелился.

— Не сию минуту, владыка, — ответила Шельдра. — Но скоро — в течение часа.

Медведь грузно перекатился на бок. Железные прутья клетки задребезжали, точно высыпанные на стол гвозди, и колеса с одной стороны затрещали и вывернулись наружу под сокрушительной тяжестью исполинского тела. Шум сражения теперь слышался отчетливо, и сквозь вопли ортельгийцев до них долетали мерные, слаженные крики: «Бек-ла! Бек-ла!» — мощные и короткие, как удары тарана.

— Вперед! — проорал Кельдерек, едва себя помня. — Вперед! Шардика в бой! Становитесь позади клетки — и бегом вниз!

Мужчины с лихорадочной поспешностью перевязали мокрые канаты к разболтанным задним прутьям, потом толкнули клетку вниз по склону и придержали, едва та начала набирать скорость. Уже через минуту Кельдерек понял, что сражение происходит ближе, чем он предполагал. Похоже, в битве участвовало все войско: крики, топот и звон оружия доносились и справа и слева. Он пробежал немного вперед, но так ничего и не разглядел в сумерках за густыми деревьями. Внезапно из-за поворота дороги навстречу ему вылетели пять-шесть солдат и помчались вверх по склону, оглядываясь через плечо; только двое из них были вооружены. Рыжеволосого костлявого парня, несшегося впереди, Кельдерек узнал и крепко схватил за плечо. Парень завопил от боли, выругался и неловко ткнул в него кулаком. Кельдерек отпустил его и вытер испачканную в крови руку о штаны.

— Нумис! Что случилось?

— Все кончено — вот что случилось! Там внизу вся чертова бекланская армия — тысячи их! Спасайтесь, пока не поздно!

Кельдерек взял Нумиса за горло:

— Где повелитель Та-Коминион, черт подери! Где?

Слуга указал вниз:

— Там… валяется посреди дороги. При последнем издыхании! — Он вывернулся из хватки и опрометью пустился прочь.

Клетка, катившая вниз с холма, уже почти нагнала Кельдерека.

— Погодите! — крикнул он Балтису. — Остановите повозку и ждите здесь, пока я не вернусь!

— Не получится! — проорал Балтис. — Спуск слишком крутой!

— Так заклиньте колеса! — уже на бегу выпалил Кельдерек. — Здесь рядом Та-Коминион…

— Слишком крутой спуск, говорю тебе! Слишком крутой!

Спустя считаные секунды Кельдерек разглядел между деревьями открытый каменистый склон, по которому бежали вниз беспорядочные толпы отступающих ортельгийцев. Из отдаления доносились слаженные крики неприятеля, мерные, как барабанный бой. Уже через несколько десятков шагов Кельдерек увидел впереди Та-Коминиона, лежащего навзничь поперек дороги. Потоками дождевой воды, стекающими с холма, к недвижному телу, точно к бревну, прибивало палые листья, прутья и прочий мусор. Рядом с бароном, растирая ему руки, стоял на коленях высокий седой мужик — стрелодел Кавас. Внезапно Та-Коминион провопил несколько бессвязных слов и яростно рванул повязку на локте. Когда Кельдерек подбежал и склонился над ним, в ноздри ударил тошнотворный гангренозный запах.

— Зельда! — выкрикнул Та-Коминион.

Его мертвенно-бледное лицо, искаженное судорогой, походило на обтянутый кожей череп, а оттого что в глазах еще теплилась жизнь, оно казалось только страшнее. Та-Коминион уставился на Кельдерека, но ничего больше не сказал.

— Мой повелитель, ваш приказ выполнен, — доложил охотник. — Владыка Шардик здесь.

Та-Коминион издал невнятный звук, подобный раздраженному шиканью матери на капризного ребенка, подобный шороху дождя в листве. В первый момент Кельдереку показалось, будто барон зашипел, приказывая замолчать.

— Ш-ш-ш!.. Ш-ш-шардик!..

— Шардик здесь, мой повелитель.

Неожиданно под темными сводами деревьев прокатился хриплый рев, перекрывший даже шум битвы. Потом послышался лязг и скрежет железа, резкий треск ломающихся досок, панические вопли людей и глухие звуки волочения. «Да отпустите ее, болваны!» — проорал голос Балтиса. А миг спустя снова раздался оглушительный рык, полный дикой, свирепой злобы. Кельдерек вскочил на ноги. Клетка стремительно катила вниз по дороге, раскачиваясь и подпрыгивая; грубо сплоченные дощатые колеса месили грязь, оставляя глубокие колеи, и громыхали, наскакивая на камни. Крыша развалилась, и металлические прутья торчали в разные стороны — одни волочились по земле, другие метались в воздухе, точно гигантские цепы. Шардик стоял на дыбах среди груды расколотых в щепы досок; по плечу у него стекала кровь, из пасти летели хлопья пены. Передними лапами он бил по железным прутьям со страшной силой, с какой не били и самые тяжелые молоты Балтиса. Обломок толстого кола, острием воткнувшийся глубоко в шею, покачивался вверх-вниз в ране, и медведь ревел от боли и ярости. Косматая голова с налитыми кровью глазами и вспененной пастью крушила нижние ветви деревьев, нависающие над дорогой, по которой Шардик несся к месту сражения, подобный грозному апокалиптическому зверю. Кельдерек едва успел отпрыгнуть на обочину; раскисшая от дождя почва просела под ним, и он рухнул навзничь в слякоть. Полуразрушенная клетка прогрохотала мимо, глубоко взрыв землю в том самом месте, где пару секунд назад он стоял на коленях, и три колеса толщиной с мужскую руку переехали тело Та-Коминиона, перемалывая в кровавое месиво плоть и кости. Еще какое-то время повозка неслась вниз, рассекая толпы бегущих вспять ортельгийцев, точно колесница демона, но на повороте врезалась в дерево, высоко подпрыгнула и рассыпалась на куски. Несколько мгновений Шардик, опрокинутый на спину, молотил лапами в поисках опоры, а потом перевалился на бок, неуклюже встал и — с торчащим в шее обломком кола — ринулся через лес вперед, на поле боя.

23. Сражение в Предгорье

Гел-Этлин посмотрел сквозь сумеречный дождь в одну и другую сторону. Строй нигде не сломался. Уже почти полтора часа бекланские отряды просто стояли на своих позициях, отражая яростные, но разрозненные атаки ортельгийцев. В ходе первой атаки, в которую с фанатичной отвагой без колебаний бросилось не более двух-трех сотен человек, Гел-Этлин с облегчением заключил, что имеет дело с незначительными силами противника. Однако, когда ортельгийцы, продолжавшие валом валить из леса, начали с шумом и толкотней выстраиваться в неровную, но грозную боевую линию, которая постепенно растягивалась налево и направо, покуда почти не сравнялась в длине с оборонительным порядком бекланцев, — тогда Гел-Этлин понял, что молодой гельтец говорил чистую правду. Перед ними было целое вооруженное племя, слишком многочисленное на его вкус. Одна атака за другой разбивалась о незыблемую стену бекланских солдат, и вскоре склон усеивали убитые ортельгийцы и вопящие, ползущие прочь раненые. Спустя непродолжительное тревожное время стало ясно, что у неприятеля, захваченного врасплох, как Гел-Этлин и рассчитывал, нет единого командования, — они кидались в наступление отдельными беспорядочными ватагами, каждая со своим вожаком, следуя несогласованным приказам баронов. Гел-Этлин несколько успокоился: хотя вражеское войско раза в полтора превосходит по численности бекланцев, оно не сумеет взять верх над ними, покуда действует столь бестолково и неслаженно. Нужно просто держать оборону и ждать. Такая тактика, с учетом всех обстоятельств, остается наилучшей. У него сейчас только половина армии, причем половина слабейшая; солдаты, утомленные последним многодневным переходом по жаре, совсем выдохлись сегодня утром, когда пробивались сквозь пылевую бурю, а склон перед ними с каждой минутой становится все более слякотным и скользким. Пока ортельгийцы предпринимают разрозненные точечные атаки по всей длине оборонительной линии, бекланским подразделениям, не попадающим под удар, ничего не стоит быстро перемещаться к месту нападения и помогать товарищам отбивать врага. С наступлением темноты — а стемнеет уже скоро — атаки, вероятнее всего, прекратятся, но его последующие действия будут зависеть от того, в каком состоянии находится каждая из сторон. Разумнее всего, конечно, увести армию обратно на равнину. Вряд ли это неорганизованное полчище сможет последовать за ними или хотя бы просто продолжить сражение теперь, когда зарядили дожди. Съестные припасы у ортельгийцев наверняка на исходе, а у него еще осталось какой-никакой провизии на два дня, и он, в отличие от неприятеля, сможет пополнить запасы продовольствия, если отступит на свою территорию.

Твердо стоять в обороне до темноты, подумал Гел-Этлин, — вот наша задача. Совершенно ни к чему идти в наступление, рискуя сломать строй. А потом мы уйдем и предоставим дождю закончить дело. Наблюдая за вражескими солдатами, которые под командованием смуглого чернобородого барона с золотым браслетом на плече перестраивались среди деревьев внизу для очередной атаки, Гел-Этлин еще раз хорошенько обдумал принятое решение и не нашел доводов против — а если он не нашел, то и начальство в Бекле, скорее всего, не найдет. Не стоит подвергать опасности половину армии, бросаясь в наступление без особой необходимости или дольше нужного задерживаясь в Предгорье под дождем. Командующий должен действовать трезво и взвешенно: никакой безрассудной удали.

И все же… мысли Гел-Этлина потекли в другом направлении. Когда они вернутся в Беклу, Сантиль-ке-Эркетлис, этот отъявленный лицемер, наверняка сочувственно улыбнется: мол, он хорошо понимает, почему Гел-Этлину пришлось отступить, так и не разбив вражеского войска, — а потом непременно укажет, каким образом было можно и нужно уничтожить противника. «Да какой из тебя главнокомандующий, Гел-Этлин? — добродушно спросил Сантиль-ке-Эркетлис однажды, когда они вместе возвращались с попойки. — Дружище, ты же точь-в-точь убогая старушонка на рынке: „Ой, я ведь, пожалуй, могла бы сбить цену еще на мельд… или если бы сразу подошла вон к тому торговцу за углом, у него, не иначе, дешевле…“ Хорошая армия всегда нападает как большие кошки: стремительно и наверняка. Это как работа колесного мастера: просто в какой-то момент ты говоришь: „Все, в точку“. Генерал, неспособный ухватить этот момент и воспользоваться им, не заслуживает победы». Сантиль-ке-Эркетлис, одержавший победу в десятках сражений и самолично ставивший условия по завершении Войны за отмену рабства, мог позволить себе быть великодушным и участливым. «Ну и что же нужно, чтоб ухватить этот момент?» — заплетающимся языком спросил Гел-Этлин, в то время как оба они ухватились за нечто совершенно иное — за стену, в которую вдруг уперлись. «Да просто не задумываться о возможных плохих последствиях», — беззаботно ответил Сантиль-ке-Эркетлис.

Ортельгийцы пошли в очередную атаку, на сей раз нацеленную прямо на центр позиции. Солдаты тонильданского контингента — это сборище оборванцев — сломали строй, охваченные нервным возбуждением, и нерешительно двинулись вниз по склону навстречу противнику. Гел-Этлин выскочил вперед с криком «Стоять на месте! На месте стоять, тонильданцы!». Уж что-то, а команды отдавать он умел: его мощный голос расколол общий гул, как молот раскалывает кремень. Тонильданцы неохотно отступили и снова построились под дождем. Через несколько секунд ортельгийцы с разбегу ударили в центр оборонительной линии, точно таран в крепостную стену. Зазвенели мечи, и люди порывисто задвигались взад-вперед, задыхаясь и хватая ртом воздух, словно пловцы в бурной воде. Раздался вопль, и какой-то солдат шатко выбрел из строя, схватившись за живот, повалился ничком в грязь и судорожно задергался, похожий на рыбину с перебитым хребтом, выброшенную на берег умирать. «Стоять на месте, тонильданцы!» — снова проорал Гел-Этлин. Рыжеволосый костлявый ортельгиец проскочил в образовавшуюся в строю брешь и неуверенно пробежал несколько шагов, озираясь вокруг и размахивая мечом. Один из офицеров бросился на него, пытаясь нанести колющий удар в грудь, но парень отпрянул в сторону, и лезвие полоснуло по локтю. Ортельгиец завопил от боли и, круто развернувшись, ринулся прочь.

Гел-Этлин, сопровождаемый знаменосцем, трубачом и слугой, побежал позади линии войска в сторону левого фланга. Удалившись от места атаки на порядочное расстояние, он протолкнулся сквозь переднюю шеренгу дильгайских наемников и стал наблюдать за боем, происходившим справа от него. Шум сражения заглушал все прочие звуки — рокот дождя, голоса мужчин рядом, крики неприятельских солдат в лесу внизу. Ортельгийцы, теперь научившиеся защищать свои фланги — или нашедшие наконец достаточно разумного командира, — прорвали строй тонильданцев клином шириной шагов пятьдесят. Они дрались все с той же слепой яростью, не щадя своей жизни. Истоптанный в грязную кашу участок склона, занятый противником, был усеян мертвыми телами. Потери бекланцев, ясно видел Гел-Этлин, тоже быстро росли. Среди убитых он узнал нескольких своих солдат, в том числе сына одного из арендаторов Каппараха — славного паренька, который прошлой зимой в Икете служил посыльным между ним и его возлюбленной. События приняли опасный оборот: атаку нужно немедленно остановить и отбить, пока не подоспело подкрепление. Гел-Этлин повернулся и быстро направился к ближайшему командиру в строю — Крит-Лиссу, замкнутому и молчаливому капитану дильгайских наемников. Крит-Лисс, хотя и далеко не трус, всегда был не самым удобным подчиненным, ибо внезапно переставал понимать даже самый простой бекланский всякий раз, когда приказы его не устраивали. Он выслушал Гел-Этлина, прокричавшего ему чуть не в самое ухо распоряжение отойти назад, переместиться к центру обороны и контратаковать ортельгийцев, а потом проорал в ответ:

— Да, да! Плохие там дела — без нас не обойтись, верно?

Трое или четверо чернокудрых молодых баронов, стоявших рядом, с ухмылкой переглянулись, выбили ладонями часть воды из своих перепачканных ярких камзолов и отправились строить людей. Когда дильгайцы отступили с позиции, Гел-Этлин замахал руками, пытаясь привлечь внимание Шельтнекана, командира ближайшего слева отряда, чтобы отдать приказ подтянуться и закрыть образовавшуюся брешь. В густеющих сумерках Шельтнекан не замечал знаков, и Гел-Этлин отправил к нему слугу, а уже секундой позже подумал: «Сантиль-ке-Эркетлис наверняка послал бы дильгайцев вперед, чтобы они ударили по неприятелю с тыла и отрезали путь к отступлению». Да, но если у дильгайцев не хватит сил для такой задачи, ортельгийцы просто разобьют отряд наголову и благополучно отойдут обратно к лесу. Нет, так рисковать нельзя.

Молодой Шельтнекан и его солдаты шагали к нему, низко опустив головы, чтобы дождь не хлестал в лицо. Гел-Этлин плотно провел обеими ладонями по груди, отжимая воду из одежды, и двинулся навстречу.

— Может, все-таки сломать строй и пойти в атаку, господин? — спросил Шельтнекан, не дав своему командиру открыть рот. — Моим ребятам страшно надоело стоять в обороне против кучки блохастых дикарей. Один решительный натиск — и они бросятся врассыпную.

— Ни в коем случае! — отрезал Гел-Этлин. — Откуда нам знать, какие вспомогательные силы у них там в лесу? Наши люди и пришли-то сюда еле живые от усталости, а стоит только сломать строй, и они станут легкой добычей для противника. Нам ничего не остается, как держать оборону. Мы перекрываем единственный путь на равнину, и они сами отступят, когда поймут, что наши позиции не прорвать.

— Как скажете, господин, — ответил Шельтнекан. — Просто парням совсем уже невмоготу торчать тут, когда мы уже давно могли бы гнать этих ублюдков по горам, точно паршивых коз.

— Ну и где же ваш медведь? — выкрикнул один из солдат.

То были первые слова недавно сочиненного стишка, и пятьдесят голосов дружно подхватили:

— Нам бы только углядеть!

— Мы б его поймали… — продолжал заводила.

— И бока намяли!

— Настроение у них по-прежнему отличное, сами видите, господин, — сказал Шельтнекан, — но все равно эти речные лягушки убили сегодня пару-другую наших товарищей, и мои ребята здорово расстроятся, если не получат разрешения пустить кровь ублюдкам.

— Я сказал, стоять в обороне! — рявкнул Гел-Этлин. — Эй, ты, живо в строй! — проорал он шуту, изображавшему медведя. — Выровнять переднюю шеренгу — на длину меча друг от друга!

— Ну да, стой тут и мерзни к чертовой матери, — проворчал кто-то.

Гел-Этлин стремительно прошагал назад за линию войска, чувствуя, как мокрая одежда липнет к телу. Сумерки сгущались, и несколько мгновений он напряженно шарил взглядом, прежде чем заметил Крит-Лисса и бегом бросился к нему. Уже в следующую минуту дильгайцы пошли в наступление. Слаженный, ритмичный крик «Бек-ла! Бек-ла!», подхваченный сотнями голосов, загремел по всей цепи бекланских отрядов, прерываясь лишь в середине, где дильгайцы сошлись в схватке с ортельгийцами. Было ясно, что ортельгийцы готовы заплатить любую цену, лишь бы удержать брешь, пробитую в строю неприятеля. Трижды они отражали атаку наемников, стоя стеной над телами павших товарищей и испуская яростные вопли. Многие размахивали мечами и щитами, забранными у убитых солдат сильно поредевшего тонильданского полка, и каждый ортельгиец, поражая противника, быстро наклонялся и хватал чужеземное оружие, с уверенностью полагая, что оно лучше его собственного, хотя и выковано из того же самого гельтского железа.

Неожиданно на правый фланг ортельгийцев обрушилась еще одна бекланская атака, и вновь мерный, мощный крик «Бек-ла! Бек-ла!» поднялся к небу, перекрывая шум сражения. Гел-Этлин, только было собравшийся отдать Крит-Лиссу приказ об очередном наступлении, напряженно вгляделся в сумрак, пытаясь понять, что там происходит. Внезапно кто-то дернул его за рукав. Повернувшись, он увидел Шельтнекана.

— Там мои ребята атакуют, господин, — доложил офицер.

— В нарушение приказа?! — гневно проорал Гел-Этлин. — Как это понимать? Сейчас же возвращайтесь!

— Насколько я могу судить, дикари вот-вот обратятся в бегство, господин, — сказал Шельтнекан. — Теперь-то вы разрешите нам пуститься в преследование?

— Даже не вздумайте! — отрезал Гел-Этлин.

— Господин, если мы позволим ортельгийцам отступить хотя бы в слабом подобии порядка, что мы скажем по возвращении в Беклу? Мы же никогда не отмоемся от позора. Их нужно разгромить наголову — истребить полностью. И теперь самое время сделать это, иначе они уйдут под покровом темноты.

Атака, предпринятая по приказу Шельтнекана, смяла правый фланг ортельгийцев, и они уже бежали вспять. Солдаты Крит-Лисса устремились за ними следом, на ходу добивая вражеских раненых. Через несколько минут оборонительная линия бекланцев была восстановлена, и Гел-Этлин, напрягая взор, различал ближе к левому флангу брешь в строю — там, откуда ушел отряд Шельтнекана. Нельзя отрицать, что инициатива молодого командира оказалась успешной. Нельзя отрицать также, что доводы, им приведенные, звучат весьма убедительно: столичное начальство, скорее всего, останется недовольным, если неприятельское войско, нанесшее бекланской армии огромные потери, спасется бегством. С другой стороны, полностью разбив ортельгийцев, Гел-Этлин упрочит свою репутацию и избежит возможной критики со стороны Сантиль-ке-Эркетлиса.

Бекланские офицеры, подчиняясь приказу, остановили своих людей на первоначальном оборонительном рубеже и не стали преследовать ортельгийцев, которые бежали вниз по склону, кто поддерживая раненых, кто таща с собой трофейное оружие. Внезапно с земли рядом с ним донесся слабый голос. Опустив глаза, Гел-Этлин увидел знакомого паренька, сына арендатора с Каппараховой фермы под Икетом. Приподнявшись на локте, тот пытался заткнуть плащом зияющую рану на шее и плече.

— Давайте, господин, не медлите! — прохрипел мальчик. — Добейте их! А я завтра отправлюсь в Икет с письмом, как в старые добрые времена, правда? Благослови господь вашу даму, она даст мне целый кошель золота!

Он повалился лицом в землю, и двое солдат Шельтнекана оттащили его назад за линию войска. Приняв решение, Гел-Этлин повернулся к трубачу.

— Ладно, негоже тебе стоять здесь без дела, Волк! — промолвил он, обращаясь к мужчине по прозвищу. — Сломать строй! Начать общее преследование! А ты, Волк, труби погромче, чтобы все слышали!

Едва зазвучала труба, все бекланские отряды разом бросились вниз по склону; фланговые подразделения широко рассыпались, устремляясь к дороге. Каждый солдат надеялся опередить товарищей и первым захватить любую добычу, какая найдется. Вот ради чего они шагали сквозь пыльный ветер равнины, противостояли атакам и послушно мерзли под дождем. Разумеется, взять у этих дикарей особо нечего, разве только блох да вшей, но за пару рабов в Бекле можно выручить хорошие деньги, ну и всегда остается неплохой шанс захватить барона с золотыми украшениями или даже женщину из обоза.

Гел-Этлин тоже бежал в первых рядах, между знаменосцем и Шельтнеканом. Достигнув подножия склона, среди деревьев впереди он разглядел ортельгийцев, выстраивающихся в боевой порядок. Они явно решили сражаться до последнего. Впервые за все время Гел-Этлин обнажил меч. Возможно, придется нанести пару-другую ударов, прежде чем с делом будет покончено.

Вдруг где-то неподалеку, в лесу, раздался скрипучий грохот, который стал быстро приближаться, превращаясь в треск древесины и лязг железа. А миг спустя из-за деревьев донесся дикий рев, заглушающий все прочие звуки, подобный реву громадного зверя, охваченного болью. Потом завеса ветвей перед ним разорвалась, и Гел-Этлин встал как вкопанный, напрочь утратив способность ощущать что-либо, кроме панического страха. Естественный порядок вещей, знакомый и понятный; пять чувств, определяющих картину мира; бездумная человеческая уверенность в возможности одних событий и решительной невозможности других, лежащая в основе всякой рациональной действительности, — все улетучилось в мгновение ока. Если бы из-за деревьев выступил скелет в истлевших лохмотьях, не видимый никому, кроме него, и направился к нему, болтая головой и скаля зубы, Гел-Этлин не впал бы в такое ошеломление, не испытал бы такого всепоглощающего ужаса. Всего в нескольких шагах перед ним стоял на дыбах исполинский зверь в два с половиной человеческих роста, явно не из числа земных тварей. Он походил на медведя, но на медведя, сотворенного в аду и призванного одним своим присутствием мучить грешников, осужденных на вечные страдания. Уши плотно прижаты к голове, как у разъяренной кошки, глаза мерцают красным огнем в полумраке, коричневато-желтая пена густо пузырится между клыков, подобных дильгайским кинжалам. Из шеи у него торчал толстенный окровавленный кол, при виде которого Гел-Этлин окончательно обезумел от страха, уверившись в неземной природе чудовища. Окровавлены были и когти передней лапы, вскинутой вверх, словно в жутком приветствии Смерти. Налитые кровью глаза — глаза бешеного зверя, обитающего в мире жестокости и боли, — вперились в Гел-Этлина с почти осмысленным выражением, свидетельствующим о сосредоточенности на одной-единственной цели. Встретив этот пристальный взгляд, Гел-Этлин выронил меч, а в следующий миг зверь нанес страшный удар, раздробивший ему череп и вогнавший голову глубоко в плечи.

Еще мгновение спустя на тело Гел-Этлина рухнул труп Шельтнекана с развороченной грудной клеткой, сплющенной в лепешку, как раздавленный барабан. Крит-Лисс, поскользнувшись на мокром склоне, сделал единственный выпад мечом и отлетел в сторону с разорванным горлом, из которого фонтаном била кровь. Колющий удар клинком привел медведя в лютую, кровожадную ярость, и бекланцы с истошными криками бросились врассыпную, когда он, взрывая когтями землю, двинулся вверх по склону, готовый растерзать в клочья всякого, кто попадется на пути. Люди на флангах, остановившиеся и заоравшие, мол, что там происходит, едва не обделались со страху при известии, что на поле боя действительно появился бог-медведь, более ужасный, чем любое порождение лихорадочного бреда и кошмара, и умышленно убил генерала и двух командиров, опознав в них бекланских военачальников.

Над колыхающимся строем ортельгийского войска взмыл торжествующий рев. Кельдерек, еле стоящий на ногах от усталости, первым выступил из-за деревьев с криком «Шардик! Шардик Сила Божья!». А потом с дружными воплями «Шардик! Шардик!», которые стали последним звуком, услышанным Та-Коминионом в этой жизни, ортельгийцы хлынули вверх по склону и мощным ударом прорвали сломанный строй бекланцев. Через несколько минут Кельдерек, Балтис и два десятка солдат достигли входа в ущелье за хребтом и заняли там позицию, чтобы преградить неприятелю путь к отступлению. Шардика, исчезнувшего в вечерней тьме, нигде не было видно и слышно.

Спустя полчаса, когда ночь положила конец кровопролитию, сопротивление бекланцев было полностью подавлено. Ортельгийцы, следуя примеру свирепого зверя, спасшего их от поражения, никому не дали пощады: они перебили всех до единого вражеских солдат и, забрав у них мечи, щиты и доспехи, превратились в хорошо снаряженное войско — самое грозное из всех, что когда-либо спускались с гор на Бекланскую равнину.

Под мглистой луной закурился белый дым костров, разожженных победителями, чтобы приготовить ужин из продуктов, добытых у неприятеля. Но еще до полуночи войско, построенное Зельдой и Кельдереком с такой поспешностью, что они даже не успели похоронить своих мертвецов, продолжило путь к Бекле, дабы опередить известие о своей победе и полном истреблении армии Гел-Этлина.

Двумя днями позже, потеряв треть состава в ходе мучительного ускоренного марша, ортельгийцы подошли по мощеной дороге к стенам Беклы; за четыре часа, ценою пятисот жизней, выбили тараном резные золоченые Тамарриковые ворота — уникальный шедевр, созданный мастером Флейтилем век назад; разгромили гарнизон и ополчение, героически сражавшиеся под командованием больного Сантиль-ке-Эркетлиса, заняли город и тотчас же принялись укреплять оборону на случай, если с окончанием дождей будет предпринята контратака.

Так, в ходе одной из самых удивительных и непредсказуемых военных кампаний в истории, пала Бекла, столица великой империи площадью две с половиной тысячи квадратных лиг, состоящей из провинций. Наиболее удаленные от столичного города провинции откололись и стали враждовать с новыми правителями. Ближайшие же к нему, опасаясь грабежей и кровопролития, сразу отдались под покровительство ортельгийцев: их генералов Зельды и Гед-ла-Дана и их таинственного короля-жреца Кельдерека по прозвищу Крендрик, то есть Божье Око.

ЧАСТЬ III. Бекла

24. Эллерот

О Бекла, овеянный легендами город, укрытый в глубине веков, как Тиуанако за твердыней Андов, как Петра среди Эдомских гор, как Атлантида под толщей океана! Город загадок и секретов, погруженный в религиозную тайну глубже, чем Элевсин Хлебородный, чем каменные гиганты острова Пасхи или Кереитское царство пресвитера Иоанна. Полуразрушенные серые стены, по чьим дозорным путям гуляют лишь облака, в чьих проломах гудит ветер, точно Краковский трубач или колосс Мемнона в пустыне; отраженные в прудах и каналах звезды; благоухающие сады цветов — все обратилось в подобие слов, услышанных в чудесном сне, который не вспомнить, как ни старайся. Самая история Беклы лежит погребенная под землей, по сей день неизведанная: монеты, четки и игральные доски, улица под улицей, черепки под черепками, очаг под очагом, прах под прахом. Давно раскопаны Троя и Микены, вырублены джунгли в Зимбабве, исследованы и нанесены на карты бессчетные мили диких степей вокруг Урумчи и Улан-Батора. Но кто рассеет лунный мрак, окутывающий Беклу, или раздвинет завесу тьмы, дабы выглянуть из глубин более пустынных и далеких, чем океанские бездны, где в черном безмолвии плавают бассогигас и этуза? Лишь изредка в древних преданиях мы находим обрывочные, смутные сведения о могущественной столице, принесенные из незапамятного прошлого потоком Времени подобно тому, как несколько веков назад атлантические течения принесли из Америки к берегам Испании и Португалии обломки резного дерева; или видим летучие образы великого города во снах — с палуб вечного и неизменного флота богов, что плавает по ночам, доставляя своих безгласных пассажиров в те же самые запредельные области, кои в свое время посещали жена Пилата, Иосиф Прекрасный и мудрая Пенелопа Итакская со своими двадцатью гусями.

На юге городская стена поднималась по склону горы Крэндор и дугой в две лиги длиной огибала вершину с крепостью, расположенной на отвесном срезе огромной каменоломни. Головокружительная лестница восходила по срезу скалы на высоту шестидесяти локтей и исчезала в тоннеле, что тянулся вверх сквозь каменную толщу и приводил в громадный полутемный подвал, где хранилось зерно. Единственным другим входом в крепость были так называемые Красные ворота в южной стене — низкая арка, через которую протекал железистый ручей, ниже по отлогому южному склону Крэндора образовывавший цепь водопадов под названием Белые Девы. В давние времена люди расширили и углубили русло перед Красными воротами, но оставили в нем узкую и извилистую скальную дорожку, пролегающую на глубине полутора локтей. Все, кто знал хитрые изгибы подводной тропы, могли спокойно перейти бродом рукотворный пруд и — коли пустят — подняться в крепость по лестнице, известной как Жерло.

Однако взор человека, впервые оказавшегося в Бекле, привлекала прежде всего не гора Крэндор, а Леопардовый холм под ней, с террасированными склонами, засаженными виноградом, цветами и цитрусовым тендрионом. На гребне холма, в окружении пышных садов, возвышался Дворец Баронов, чьи стройные круглые башни, слегка сужающиеся кверху, блестели в свете, лившемся с розовых мраморных балконов. Башен насчитывалось ровно двадцать, по восемь на длинных сторонах здания, по четыре на коротких; и столь ровно, столь гладко были выложены их круглые стены, что под отвесными лучами солнца ни единый камень не отбрасывал ни тончайшей полоски тени на соседний снизу, и темнели на них лишь оконные проемы в форме замочных скважин, освещавшие винтовые лестницы внутри. Высоко над землей, вровень с макушками могучих деревьев, каждую башню опоясывал балкон, издали похожий на капитель колонны и достаточно широкий, чтобы два человека могли свободно прогуливаться по нему плечом к плечу. Все мраморные балконные парапеты имели одинаковую высоту и строение, но вот вырезанные на них барельефы с леопардами, лилиями, птицами или рыбами ни разу не повторялись, так что нередко какой-нибудь вельможа говорил своему приятелю: «Сегодня я выпью с тобой на Брамбовой башне» — или предлагал даме своего сердца: «Давайте встретимся вечером на Трепсисовой башне и полюбуемся закатом перед ужином». Над этими великолепными «вороньими гнездами» поднимались изящные ажурные шпили — красные, синие и зеленые — с медными колоколами, звучащими наподобие гонгов. Когда начинали звонить все колокола разом, по четыре на каждую ноту, их переливчатые металлические голоса смешивались с собственным эхом, отраженным от крутых склонов Крэндора, наслаивались друга на друга и широко разносились над городом, оповещая жителей о начале праздника, гулянья или иного общественного торжества, — и люди весело смеялись оттого, что звуки бесконечно множились, смущая слух, подобно тому как бесконечно множатся, смущая зрение, отражения в зеркалах, поставленных одно против другого.

Стены самого дворца отступали от подножия башен на несколько шагов. Однако — и ах, как красиво это смотрелось! — под самой кровлей часть стены за каждой башней косо выступала вперед, подпертая массивными консолями, и обхватывала ее широким кольцом так, что все они со своими острыми навершиями выглядели гигантскими вертикальными копьями, пронизывающими стены и поддерживающими крышу огромного шатра. На мраморных парапетах были рельефно вырезаны округлые листья и бутоны лилии и лотоса, похожие на языки пламени, а к ним мастера-камнерезы добавили там и сям изображения насекомых, травянистых лиан и капель росы — все во много раз больше натуральной величины. Жесткий свет полуденного солнца не придавал красоты этим искусным орнаментам, скорее подчеркивал выразительность затененного северного фасада, который возвышался над оживленными улицами, торжественно-суровый, как судья в судебном заседании. Но вечером, когда жара спадала и резкие тени размывались, косые красные лучи смягчали очертания стен, башен и являли взору все великолепие затейливой каменной резьбы — так что в закатную пору дворец походил на изнеженную красавицу, убравшую себя цветами и драгоценностями в предвкушении радостной встречи или долгожданного возвращения в родной дом. А на утренней заре, когда гонги двух городских водяных часов ударяли один за другим, возвещая о наступлении нового дня, дворец опять принимал иной облик и походил на тихое озеро, полное полураскрытых кувшинок, среди которых кружат стрекозы и стремительно носятся ласточки, зачерпывая клювом воду.

Над новым каменным карьером, немного поодаль от Леопардового холма, стоял Королевский дом: прямоугольное здание с огромным залом посередине и коридорами с рядами комнат по периметру — в прошлом оно служило казармой, но сейчас предназначалось для других целей и для другого обитателя. Рядом, к северу от кипарисовых садов и озера Крюк, находилось многочисленное скопление каменных зданий, напоминавших дома на Квизо, но более крупных. В иных из них жили высокопоставленные ортельгийцы, другие отводились для заложников или делегаций из разных провинций, прибывавших с петициями к королю или генералам чуть не каждый день в это тревожное время, когда империя вела войну за спорные приграничные территории. Обнесенная каменной оградой дорога вела за кипарисовые сады к Павлиньим воротам, единственному проходу в крепостной стене, отделяющей нижний город от верхнего.

Бекла в период правления ортельгийцев

Нижний город — собственно город, со своими мощеными улицами и пыльными переулками, днем заполоненный шумом и всевозможными, часто неприятными, запахами, а ночью озаренный луной и напоенный жасминовым ароматом; со своими калеками и попрошайками, с разной живностью и всяким товаром, с повсеместными следами боев и грабежей, с изрубленными дверями и почерневшими от огня стенами — вернется ли и он тоже из тьмы забвения? Вот здесь проходила улица менял, а дальше, по обеим сторонам падубовой аллеи, стояли дома торговцев драгоценностями — с зарешеченными высокими окнами и парой крепких парней у ворот, чтоб допрашивать каждого незнакомца, по какому он делу. Сонные мухи на открытых прилавках со сластями; запахи кожи, навоза, пряностей, пота и трав; пестрые ряды корзин на фруктовом рынке; загоны для рабов и аукционные помосты на невольничьем рынке, где повсюду пригожие мальчики, продувные чужестранцы и иноземные наречия; сапожники, деловито орудующие молотком и шилом среди шумной толкотни; куртизанки, неторопливо идущие своей особой плавной походкой, звеня драгоценностями, и искоса поглядывающие по сторонам; разноцветные лепестки в воде; летящие над улицей громкие голоса, сообщающие о продаже или ценовом предложении загадочными словами, понятными лишь адресату; перебранки, вранье, посулы, мелкие воришки, протяжные крики разносчиков, превращенные временем в песни; улицы каменщиков, плотников, ткачей, астрологов, лекарей и гадателей. Юркие ящерицы, крысы и собаки, куры и утки в вольерах, певчие птицы в клетках. Скотный рынок был сожжен дотла в ходе сражения, и на одной из перекошенных дверей храма Крэна кто-то грубо намалевал медвежью голову: два круглых уха, два глаза и клыкастая пасть. Разрушенные Тамарриковые ворота — рукотворное чудо, уступавшее в великолепии лишь Дворцу Баронов, — не подлежали восстановлению: ничего не осталось от золотых концентрических кругов филигранной работы; и от солнечного диска с фаллическим гномоном; и от спирали с часовыми делениями, украшенной изображениями юных дев, чьи прекрасные лики выглядывали из-за зеленых ветвей сикомора, листьев папоротника и синих бород лишайника; и от воздушной арфы, и от серебряного барабана, который бил сам собой, когда священные голуби слетали с высоты за кормом. Искореженные обломки великого творения мастера Флейтиля, созданного столетие назад, когда никто и помыслить не мог, что в Беклу придет война, убитые горем горожане тайно собрали среди развалин ночью накануне того дня, когда солдаты генерала Гед-ла-Дана пригнали туда подневольных работников, чтобы заложили огромную брешь в городской стене. Двое оставшихся ворот — Синие и Лилейные — были очень крепкими и вполне устраивали Беклу, оказавшуюся в опасном положении города, окруженного явными и скрытыми врагами.

Этим облачным весенним утром поверхность Крюка, подернутая рябью от южного ветра, напоминала тускло блестящую глазурь с мелким рельефным узором. У пустынного юго-восточного берега, от которого отлого поднимались вверх по склонам Крэндора городские пастбища, бродили по отмелям журавли, сварливо перекликаясь, изгибая длинные шеи и вороша клювами водоросли в поисках пищи. А на противоположном берегу в кипарисовом саду прогуливались парами и группами или сидели в зеленых беседках люди. Иные из них держались важно, ступали чинно, и слуги несли за ними плащи, бумаги и писчие принадлежности. Другие же — косматые грубоголосые мужики, сущие разбойники с виду, — часто разражались громким хохотом и хлопали друг друга по плечу, изображая непринужденность, но явно чувствуя себя скованно в незнакомом, непривычно опрятном окружении. Некоторые, желая указать на свою принадлежность к военному сословию, но не имея возможности явиться сюда с оружием, приказали слугам нести за ними пустые ножны, так чтобы все видели. Многие мужчины, похоже, не знали друг друга: при встрече они обменивались сугубо формальными приветствиями — поклоном, серьезным кивком, парой ничего не значащих слов. Спустя время все собравшиеся в кипарисовом саду начали обнаруживать признаки нетерпения, даже легкого раздражения. Очевидно, они чего-то ждали и были недовольны задержкой.

Наконец кто-то заметил вдали женскую фигуру в алом плаще, с серебряным посохом, шагающую к саду со стороны Королевского дома. Все потянулись в направлении ворот, и к моменту, когда женщина приблизилась, там уже собралось человек сорок-пятьдесят. Когда она вошла, одни столпились вокруг нее, а другие с делано безразличным видом стояли или прохаживались взад-вперед на расстоянии слышимости. Женщина обвела всех суровым, бесстрастным взглядом, приветственно подняла руку, украшенную алыми деревянными кольцами, и начала говорить. Говорила она на бекланском, но было ясно, что это не родной ее язык. Медленные, плавные модуляции речи изобличали в ней уроженку провинции Тельтеарна, и она, как все знали, была жрицей завоевателей, родом с Ортельги.

— Мои повелители, король рад приветствовать и видеть вас в Бекле. Он благодарен каждому из вас, ибо вы радеете о могуществе и безопасности империи. Как всем вам известно…

Тут жрицу перебил прерывистый, возбужденный голос, принадлежавший коренастому мужчине с прямыми жидкими волосами — судя по акценту, жителю западной провинции Палтеш.

— Госпожа Шельдра… сайет… скажите нам… король… владыка Крендрик… с ним ничего не стряслось?

Шельдра без тени улыбки повернулась к нему и одним своим взглядом заставила умолкнуть. А затем продолжила:

— Как всем вам известно, он намеревался принять вас нынче утром во дворце и провести первое собрание Совета во второй половине дня. Однако ему пришлось изменить планы.

Она сделала паузу, но никаких реплик не последовало. Все выжидательно смотрели на нее; стоявшие поодаль мужчины переглянулись, вскинув брови, и подошли поближе.

— Генерал Гед-ла-Дан должен был прибыть в Беклу вчера вечером с представителями восточного Лапана. Однако их задержали непредвиденные обстоятельства. На рассвете к королю явился посыльный с сообщением, что они будут здесь только сегодня вечером. Посему король просит вас набраться терпения и подождать еще один день. Аудиенция состоится завтра в это время, а Совет соберется после полудня. Пока же вы гости города, и король будет рад всем, кто пожелает отужинать с ним во дворце через час после захода солнца.

Высокий, гладко выбритый мужчина в лисьем плаще, надетом поверх белого складчатого килта и пурпурного жакета с вышитым гербом в виде трех пшеничных снопов, изящной поступью приблизился откуда-то со стороны и устремил взор на толпу с таким видом, будто только сейчас заметил. Он остановился, выдержал паузу, а потом обратился к Шельдре поверх голов учтивым, почти извиняющимся тоном благовоспитанного господина, допрашивающего чужого слугу:

— Хотелось бы знать, что именно задержало генерала. Не будете ли вы так добры объяснить мне?

Шельдра не ответила и, похоже, сделала над собой известное усилие, чтобы сохранить самообладание. Казалось, она не столько обдумывала вопрос, сколько надеялась, что он улетучится сам собой, словно докучливое насекомое. Заметного замешательства она не выказала, но через несколько секунд отвернулась, избегая встречаться с пристальным взглядом высокого мужчины, точно гувернантка или дуэнья в богатом доме, поставленная перед неприятной необходимостью благосклонно принять нежелательные знаки внимания от какого-нибудь друга семейства. Она уже собиралась удалиться, когда господин в лисьем плаще, сохраняя любезный и снисходительный вид, быстро прошел к ней через толпу.

— Видите ли, мне чрезвычайно важно знать, поскольку, если я не ошибаюсь, армия генерала в настоящее время находится в провинции Лапан, а если у него там какие-то неприятности, значит неприятности и у меня тоже. Уверен, при данных обстоятельствах вы извините мою назойливость.

Шельдра промямлила ответ, приличествовавший не королевской посланнице, а какой-нибудь неотесанной угрюмой кухарке в фермерском доме:

— Он остался с войском, кажется… я так слышала. Скоро прибудет.

— Благодарю вас. Несомненно, у него были на то причины? Вы же не станете скрывать от меня, коли вам что-то известно?

Шельдра мотнула головой, как кобыла, осаждаемая мухами:

— Наш враг в Икете… генерал Эркетлис… генерал Гед-ла-Дан хотел убедиться, что все в полном порядке, прежде чем выступить в Беклу. А теперь, господа, я должна вас покинуть… до завтра…

Чуть ли не расталкивая мужчин, она двинулась прочь с неловкой и более чем неподобающей поспешностью.

Господин в пурпурном жакете с геральдическими снопами неторопливо направился к обсаженному кустарником берегу озера, задумчиво глядя на бродящих в воде журавлей вдали и поигрывая подвешенным к его поясу на тонкой золотой цепочке круглым серебряным футлярчиком с ароматическим шариком. Поежившись от ветра, он плотнее закутался в плащ, приподняв полы над мокрой травой нарочито изящным жестом, напоминающим плавные движения танцовщицы. Потом остановился полюбоваться точечным розовато-лиловым узором, льдисто блестевшим на лепестках первоцветного сальдиса, а в следующий миг кто-то дернул его за рукав сзади, и он обернулся через плечо. Рядом с ним стоял, широко ухмыляясь, мужчина грубой и слегка потрепанной наружности, имевший скептический вид человека, который много повидал на своем веку, тяжелым трудом добился положения и благосостояния, а теперь относился к первому и второму с философическим равнодушием.

— Молло! — воскликнул знатный господин, раскрывая объятия. — Дорогой мой, какая приятная неожиданность! Я думал, ты в Терекенальте… за Врако… в заоблачных высях… где угодно, только не здесь. Когда бы не уныние, навеваемое на меня этим поганым городом, я бы сумел выказать всю радость от встречи с тобой, а не малую лишь часть оной.

С этими словами он крепко обнял Молло, несколько смущенного, но ничуть не раздосадованного таким проявлением чувств, а потом отступил от него на шаг, по-прежнему держа за руку, словно в некоем церемонном придворном танце, и смерил оценивающим взглядом, медленно качая головой и продолжая говорить на йельдашейском — языке Икета и южных провинций:

— Да, сдаем, сдаем понемногу! Небось весь издырявлен дикарскими стрелами и насквозь пропитан дрянным пойлом приграничных казарм. Интересно, почему через дыры от первых не вытекает хотя бы часть последнего? Но расскажи же, каким ветром тебя сюда занесло — и как там Кебин и все ваши расчудесные водосмотрители.

— Я теперь губернатор Кебина, — ухмыльнулся Молло. — Так что город, почитай, пропал.

— Дружище, поздравляю! Значит, водяные крысы поступили на службу к волку? Весьма, весьма благоразумно.

Он полупроговорил-полупропел пару строчек:

Однажды старый конокрад
Сказал жене своей
(Сан-тан-теннерферре):
Хочу, мол, я в спокойствии
Провесть остаток дней…

— Вот-вот, — ухмыльнулся Молло. — После войны, в которой мы с тобой поучаствовали…

— Когда ты спас мне жизнь…

— Ага, не иначе, в помрачении рассудка, помоги мне бог. Так вот, после той войны я не захотел возвращаться в Кебин. Что меня там ждало? Подслеповатый папаша, днями напролет сидящий у камина, да старший братец, из кожи вон лезущий, чтобы ни Шрейну, ни мне не досталось ни клочка поместной земли. Шрейн собрал отряд в сорок мужиков и вступил в бекланскую армию, но я не горел таким желанием и решил пойти дальше. Дикарские стрелы и дрянное пойло — вот именно, ты все правильно понял.

— Налетай, убивай, добычу загребай, да?

— Ага, если не можешь украсть — возьми силой. Я сделался полезным человеком и дослужился до губернатора дильгайского короля — честная работа разнообразия ради…

— В Дильгае-то? Да брось, Молло…

— Ну, сравнительно честная, во всяком случае. Куча забот и хлопот, слишком большая ответственность…

— Представляю, каково тебе пришлось, когда ты оказался единоличным начальником форта Ужасный за Тельтеарной.

— Дело было в провинции Кламсид. Тоже, кстати, неплохой способ набить себе карманы, если, конечно, выживешь. Именно там я узнал о смерти Шрейна — он погиб пять лет назад, во время битвы в Предгорье, когда Гел-Этлин потерял свою армию. Бедняга! В общем, с полгода назад является ко мне один дильгайский купец за разрешением на поездку — мерзкий тип по имени Лаллок. Когда мы остаемся наедине, он спрашивает: «Вы повелитель Молло из Кебина Водоносного?» — «Я губернатор Молло, — отвечаю, — и на дух не переношу елейных льстецов». — «Нет-нет, мой повелитель, — говорит малый, — никакой лести».

— Лэсты, ты хочешь сказать.

— Ну да, лэсты. Так и не научился изображать их дурацкий говор. «Я только что вернулся из Кебина, где провел дождливый сезон, — говорит он, — у меня для вас новости. Ваш брат умер, все имущество перешло к вам, но никто понятия не имеет, где вас искать. По закону у вас три месяца, чтобы заявить о своих правах на наследство». «На черта мне это надо?» — подумал я в первый момент, но потом поразмыслил хорошенько и понял, что хочу вернуться домой. И вот я по собственному почину назначил губернатором своего заместителя, отправил к королю сообщение о своем самовольном уходе с должности — и был таков.

— Жители провинции, небось, объявили траур? Свиньи рыдали навзрыд в своих почивальнях?

— Возможно… я не заметил. В любом случае первых от вторых не отличить. Путешествие было чертовски трудным, в такое-то время года. Я чуть не утонул, переправляясь через Тельтеарну ночью.

— А почему ночью-то?

— Я здорово спешил.

— Чтоб не догнали?

— Ага, вот именно. Я перешел горы по Гельтскому тракту — хотел увидеть место, где погиб Шрейн, — помолился за упокой души, совершил жертвоприношение, все как положено. Господи, что за жуткое место! Даже рассказывать не хочется — призраки там, должно быть, толще болотных жаб. Я бы и за все золото Беклы не согласился провести там ночь. Во всяком случае, Шрейн покоится с миром — об этом я позаботился. Когда я спустился к равнине — причем на выходе из гор с меня содрали пошлину, это что-то новенькое, — так вот, тогда уже смеркалось, и я подумал: «Сегодня мне до Кебина не добраться, пойду-ка я к старому Смарру Торруину, который разводил племенных быков при жизни моего отца». А когда дотащился дотуда с парой попутчиков, так и обалдел: дом просто не узнать — слуг тьма-тьмущая, все кругом из серебра, все бабы в шелках да драгоценностях. Впрочем, сам Смарр нисколько не изменился, и он меня хорошо помнил. Когда мы с ним выпивали после ужина, я сказал: «Да, похоже, разведение быков дело прибыльное». — «О, разве ты не знаешь? — говорит Смарр. — Меня ж назначили губернатором Предгорья и смотрителем Гельтского тракта». — «Как так вышло, интересно знать?» — спросил я. А он отвечает: «Главное — вовремя сделать решительный шаг; тут дело такое: либо все потеряешь, либо всего добьешься. Узнав подробности о битве в Предгорье, я сразу понял, что ортельгийцы возьмут Беклу: здесь двух мнений быть не могло, они просто должны были победить. Я это ясно понимал, но больше никто. Ну, я помчался прямиком к их генералам — нагнал, когда они шли через равнину к Бекле, — и пообещал оказать всю посильную помощь. Видишь ли, за день до сражения лучшую половину своей армии Гел-Этлин отправил в Кебин чинить плотину — и что это, спрашивается, если не знак свыше? Дожди уже начались, но все равно бекланское войско, остававшееся в Кебине, находилось у них в тылу, а такое положение вещей не может радовать ни одного генерала. Я отрезал бекланцам путь к столице — взял своих парней и разрушил три моста, потом послал в Кебин ложные сведения, перехватил их гонцов…» — «Боже, — говорю я Смарру, — ведь это страшно рискованно — сделать ставку на ортельгийцев!» — «Вовсе нет, — говорит Смарр. — Во время грозы я всегда могу предсказать, когда ударит молния, и мне совершенно не важно знать, куда именно она ударит. Говорю тебе, ортельгийцы должны были победить. Та половина войска бедолаги Гел-Этлина просто распалась в конечном счете — никогда больше не сражалась. Они выступили из Кебина под проливным дождем, потом вернулись обратно, перешли на голодный паек — ну а потом мятеж и повальное дезертирство. Ко времени, когда посыльный Сантиль-ке-Эркетлиса добрался наконец до Кебина, там уже заправляла мятежная группировка, так они его чуть не вздернули. В их успехе была большая моя заслуга, каковое обстоятельство я, разумеется, не преминул довести до сведения этого их короля Крен дика. Вот так и вышло, дружище, что ортельгийцы назначили меня губернатором Предгорья и смотрителем Гельтского тракта — доходная должность, скажу тебе». Потом вдруг Смарр прищуривается этак и спрашивает: «А ты что, вернулся, чтоб заявить о правах на семейное имущество?» — «Так точно», — отвечаю. «Знаешь, — говорит он, — я на дух не переносил твоего братца — скряга, каких поискать, руки загребущие, глаза завидущие, — но ты славный малый. У них в Кебине сейчас нет губернатора. До недавних пор должность отправлял один чужеземец — некто Оркад, раньше состоявший на службе у бекланцев. Он хорошо знал водохранилище, ортельгийцы-то вообще понятия не имеют, как за ним смотреть, но его на днях убили. Ты из местных, так что тебя не тронут, и ортельгийцы предпочитают ставить правителями местных жителей, покуда могут им доверять. После всего случившегося мне они, разумеется, доверяют, и, если я замолвлю словечко генералу Зельде, тебя, скорее всего, назначат на должность». Короче говоря, я согласился, чтобы Смарр поговорил насчет меня с генералом Зельдой, и вот так я заделался губернатором Кебина.

— Понятно. И ты общаешься с водохранилищем, привлекая на помощь свои глубочайшие познания в водяном деле?

Я и близко не представляю, как за ним смотреть, но рассчитываю найти здесь, в Бекле, какого-нибудь сведущего человека и забрать с собой.

— А он будет на собрании Совета, твой славный старый приятель-быковод?

— Смарр-то? Ну уж нет — он прислал своего помощника. Он не дурак.

— И давно ты губернатор Кебина?

— Три дня. Говорю же, все произошло совсем недавно. Генерал Зельда как раз проводил набор в войско в тех краях, и Смарр увиделся с ним назавтра после нашего разговора. А уже на следующий день после моего возвращения в Кебин генерал прислал ко мне офицера с сообщением о моем назначении и приказом явиться в Беклу собственной персоной. И вот я здесь, Эллерот, и сразу натыкаюсь на тебя!

— Бан Эллерот — поклонись трижды, прежде чем ко мне обратиться.

— Да уж, мы с тобой заделались важными птицами, ничего не скажешь. Саркидский бан? И давно ли ты ходишь в банах?

— Вот уже несколько лет, со смерти моего бедного отца. Но расскажи-ка лучше, что тебе известно о новой, современной Бекле и ее милосердных и просвещенных правителях.

В этот момент их нагнали двое других делегатов, серьезно разговаривавших на катрийском наречии хистоль — диалекте восточного Терекенальта. Один из них, проходя мимо, повернул голову и несколько мгновений хмуро смотрел на Эллерота через плечо, а потом продолжил беседу.

— Ты следи за языком-то, — сказал Молло. — Здесь лучше так не высказываться, тем более при посторонних.

— По-твоему, эти высокородные болваны понимают йельдашейский? За нарядами да внешними манерами умственного убожества не скроешь. У них на лбу написано, что они тупые.

— Наружность зачастую обманчива. Осторожность прежде всего — это я накрепко уяснил себе, вот почему до сих пор жив.

— Ну хорошо, коли ты желаешь уединиться, мы доставим тебе такое удовольствие, хотя и с риском продрогнуть на ветру. Вон там парень с лодкой — йо-хо-хо! — и он, несомненно, имеет свою цену, как и все в этом мире.

Обратившись к лодочнику на великолепном бекланском с чуть заметным йельдашейским акцентом, Эллерот дал ему десятимельдовую монету, застегнул на шее лисий плащ, поднял ворот и вступил в лодку. Молло последовал за ним.

Парень погреб на середину озера, и мелкие суетливые волны размеренно заплескались о носовые борта. Эллерот хранил молчание, пристально осматривая пастбищные угодья, что начинались через дорогу от Королевского дома, тянулись вдоль западного берега и простирались до северных склонов Крэндора вдали.

— Пустынное место, а? — наконец промолвил он на йельдашейском.

— Пустынное? — отозвался Молло. — Да я бы не сказал.

— Ну ладно, сравнительно редко посещаемое. И луга такие ровные… ни единого препятствия. Замечательно. — Встретив недоуменный взгляд Молло, он улыбнулся. — Впрочем, вернемся к нашему разговору, который был возмутительнейшим образом прерван. Что ты знаешь о Бекле и помешанных на своем медведе дикарях с Тельтеарны?

— Да почти ничего. Не было времени разузнать.

— Тебе известно, например, что после битвы в Предгорье, пять с половиной лет назад, они даже не похоронили мертвецов — ни своих, ни чужих? Бросили на съедение волкам да стервятникам.

— Оно и неудивительно. Говорю же, я был на поле боя — и ниоткуда еще я не убирался с такой радостью. Два моих попутчика чуть не спятили со страху, а ведь дело происходило средь бела дня. Я сделал все, что положено, для упокоения души Шрейна и быстренько сделал ноги.

— А ты видел что-нибудь?

— Нет, просто нас всех жуть одолевала. О, ты имеешь в виду останки убитых? Нет — мы не сходили с дороги, знаешь ли, а с нее вскоре после сражения все трупы убрали гельтцы, я так слышал.

— Ну да. Ортельгийцы, разумеется, не стали утруждаться. Впрочем, было бы странно ожидать от них уважения к павшим, верно?

— Ко времени, когда они разбили армию Гел-Этлина, зарядили дожди и уже стемнело, разве нет? Они отчаянно спешили добраться до Беклы.

— Да, но и после падения Беклы ни один ортельгиец ничего не предпринял, хотя они наверняка постоянно шастали туда-сюда между Беклой и своим речным островом. Ужасно скучный предмет для размышлений, ты не находишь? Смертельно скучный.

— Я как-то не думал об этой стороне дела.

— Ну так подумай.

Повернув, лодка проплыла сначала вдоль южного берега Крюка, потом пошла вдоль восточного; при ее приближении журавли взлетели шумной белокрылой стаей. Эллерот, слегка перегнувшись через борт, лениво обводил пальцем в воде зыбкий контур собственной тени, скользящий по поверхности.

Немного погодя Молло сказал:

— Я так и не понял, почему Бекла пала. Ортельгийцы появились неожиданно и выбили Тамарриковые ворота. Ну ладно, Тамарриковые ворота оказались никуда не годными с военной точки зрения. Но чем занимался Сантиль-ке-Эркетлис? Почему не попытался удержать крепость? Ведь там можно обороняться вечно. — Он указал на отвесную стену каменоломни и вздымавшуюся над ней вершину Крэндора.

— Так он и удерживал, — ответил Эллерот, — весь дождливый сезон и еще какое-то время — четыре месяца в общей сложности. Все надеялся, что придет подкрепление из Икета или даже войско из Кебина — то самое, о котором позаботился твой замечательный приятель-быковод. Ортельгийцы долго его не трогали — думаю, прониклись к нему глубоким уважением, — но когда дожди закончились, а Сантиль-ке-Эркетлис по-прежнему оставался там, они начали беспокоиться. Видишь ли, им нужно было выдвинуть армию к Икету, и они не собирались оставлять здесь ни одного подразделения для присмотра за Сантилем, чтоб не высовывался из крепости. А потому они от него избавились.

— Избавились — так вот взяли и избавились? О чем ты говоришь? Каким образом?

Эллерот легко ударил по воде ребром ладони, посылая тонкий веер брызг вдоль борта.

— Да, Молло, похоже, во время своих странствий ты мало чего узнал о способах ведения военных действий. В Бекле было много детей, пускай далеко не все они приходились родней солдатам и офицерам крепостного гарнизона. Каждый день ортельгийцы вешали двух ребятишек в каменоломне под крепостью. Разумеется, не было недостатка и в матерях, которым разрешалось подниматься наверх и умолять Эркетлиса заключить соглашение, пока ортельгийцы не прибегли к еще более изощренным мерам. Через несколько дней генерал заявил, что готов покинуть цитадель, если только войску позволят выйти в полном вооружении и беспрепятственно дойти до Икета. Ортельгийцы приняли условия. Тремя днями позже они атаковали Эркетлиса на марше, но он ожидал чего-то подобного и весьма успешно отразил нападение. Собственно говоря, бой происходил неподалеку от моего поместья в Саркиде.

Молло открыл было рот, но Эллерот, сидевший за спиной лодочника, продолжил все тем же спокойным тоном:

— Сейчас мы наткнемся на огромное бревно, которое наверняка проломит нос лодки.

Лодочник тотчас перестал грести и быстро обернулся.

— Где оно, господин? — спросил он на бекланском. — Я ничего не вижу.

— А я вижу, что ты прекрасно понимаешь меня, когда я говорю на йельдашейском, — ответил Эллерот, — но это не преступление. Сдается мне, похолодало, да и ветер усилился. Отвези-ка нас обратно, братец, пока мы не подхватили тельтеарнскую лихорадку. Ты хорошо потрудился — вот тебе еще мельд. Уверен, ты не любитель потрепать языком.

— Благослови вас господь, — сказал парень, налегая на правое весло.

— И куда мы сейчас? — спросил Молло, когда они вышли на берег в саду. — Ко мне или к тебе? Здесь нам нельзя разговаривать.

— Да брось, Молло, там же во всех стенах уже давно продырявлены отверстия для подслушивания, Ох уж эти твои дильгайцы — ну ничему тебя не научили! Мы с тобой прогуляемся по городу — прячь лист в лесу, как говорится. Слушай, а жрица, что разговаривала с нами сегодня, лицом на козодоя похожая, — тебе не кажется, что она…

Мужчины неторопливо прошли по огороженной дороге к Павлиньим воротам. Невидимый стражник налег на ворот подъемного механизма, и тяжелая дверь скользнула вверх, открывая маленькое замкнутое помещение в толще стены, известное как Лунный притвор, потом опустил и таким же образом открыл ворота с другой стороны. Это был единственный проход между верхним и нижним городом, и привратники, бдительные и необщительные, как сторожевые псы, не пропускали ни единого человека без соответствующего распоряжения сверху. Когда Эллерот и Молло вышли в нижний город, тяжелые гладкие ворота с окованными железом боковыми краями, заходящими на каменные стены, медленно опустились за ними. Несколько секунд мужчины стояли над шумными улицами, с ухмылкой переглядываясь, точно мальчишки, собирающиеся одновременно прыгнуть в озеро с обрывистого берега.

Улица Оружейников круто спускалась по склону к украшенной колоннадой прямоугольной площади под названием Караванный рынок, где таможенники проверяли и взвешивали все привозимые в город товары. С одной стороны площади находились городские товарные склады с погрузочно-разгрузочными помостами и громадными бронзовыми весами Флейтиля, на которых взвесить телегу с двумя волами не сложнее, чем обычный мешок муки. Пока Молло наблюдал, как на весы укладывают разновесные гири против сорока болванок гельтского железа, к нему, опираясь на костыль, подковылял чумазый оборванный мальчишка, отвесил неуклюжий кособокий поклон и затянул плачущим голосом:

— Ни отца у меня, господин, ни матери… жизнь тяжкая, хоть вешайся… два мельда — сущий пустяк для господина вроде вас… лицо у вас доброе… и сразу видать, вы человек удачливый… не желаете провести время с хорошенькой девушкой… остерегайтесь жуликов… в Бекле полно жуликов… полно воров… хотя бы один мельд… а не угодно ли к гадалке наведаться… или, может, вам по душе азартные игры… так я встречу вас нынче вечером на этом самом месте… помогите горемычному сироте… с утра крошки во рту не было…

Левая нога у него была отрублена по середину голени, и обмотанная грязным тряпьем культя висела в полулокте над землей. Когда он качнулся вбок, перенося тяжесть тела на костыль, искалеченная нога безжизненно качнулась, словно все мышцы в ней отмерли. Один передний зуб у мальчишки отсутствовал, и, пока он шепелявил свои предложения и мольбы, красная от бетеля слюна стекала по подбородку. Вид он имел хитрый и настороженный; правую руку со скрюченными, как когти, пальцами чуть выставлял вперед ладонью вверх.

Внезапно Эллерот быстро шагнул к нему, схватил за подбородок и рывком поднял ему голову, чтоб посмотреть в глаза. Мальчишка пронзительно вскрикнул, дернулся назад и разразился потоком слов, звучащих невнятно теперь, когда челюсть еле двигалась, стиснутая железной хваткой Эллерота.

— Бедный сирота, господин… никакого дурного умысла… знатный господин не обидит убогого калеку… работы не найти… времена страсть тяжелые… рад услужить, чем могу…

— И давно ты ведешь такую жизнь? — сурово осведомился Эллерот.

— Не знаю, господин… — пролепетал мальчишка, отводя взгляд. — Года четыре или пять… не сделал ничего плохого, господин… ну или шесть, как вам будет угодно…

Свободной рукой Эллерот задрал рукав попрошайки. За широкий кожаный ремень, обхватывающий худое предплечье, был заткнут превосходный нож с серебряной рукоятью. Эллерот вытащил его и отдал Молло.

— Ты ведь и не почувствовал ничего, верно? Вот чем плох обычай носить ножи в ножнах на бедре. Хватит выть, парень, или я выпорю тебя на глазах у смотрителей рынка…

— Да я сам его выпорю, воет он или нет! — перебил разгневанный Молло. — Да я ему…

— Погоди, дружище. — Эллерот, по-прежнему державший оборвыша за подбородок, повернул его голову в сторону, а другой рукой откинул назад спутанные грязные волосы. В мочке уха у него была дырка размером с апельсиновую косточку. Эллерот дотронулся до нее пальцем, и мальчишка беззвучно заплакал.

— Геншед у аркон лоут та? — спросил Эллерот на терекенальтском языке, незнакомом Молло.

Давясь слезами, мальчишка кивнул с пренесчастнейшим видом.

— Геншед варон, шу варон иль пекеронта?

Паренек снова кивнул.

— Слушай, — сказал Эллерот, снова переходя на бекланский, — сейчас я дам тебе пару монет, но при этом громко выругаюсь и сделаю вид, будто ударил тебя, иначе сюда со всего рынка слетятся стервятниками десятки других горемык. Ничего не говори, быстро спрячь деньги и ступай восвояси — ты понял? Убирайся к черту! — заорал он, хватая мальчишку за плечо и отталкивая от себя. — Пошел вон! Спасу нет от этих грязных попрошаек.

Он резко повернулся и зашагал прочь.

— Какого дьявола… — начал Молло, устремляясь за ним, и тут же осекся. — Что бы там ни было, Эллерот, но ты же… ты же не плачешь, надеюсь?

— Дорогой Молло, если ты не в состоянии уследить за собственным ножом, висящим в ножнах у тебя на бедре, то можно ли ожидать, что ты уследишь за сменой выражений на каком-нибудь глупом лице, вроде моего, и правильно их истолкуешь? Пойдем-ка лучше выпьем — я не прочь пропустить глоточек, да и солнце начинает припекать. Самое время посидеть где-нибудь.

25. «Зеленая роща»

Ближайшая на площади таверна под вывеской «Зеленая роща» стояла в укрытом от ветра месте за колоннадой, но все равно обогревалась в это раннее время года угольной жаровней, достаточно низкой, чтобы ноги не мерзли в гуляющих по полу сквозняках. Столы были все еще влажные после утренней помывки, и обращенная к площади длинная скамья со спинкой была застлана яркими коврами, несколько поношенными, но чистыми и тщательно выбитыми. Похоже, заведение посещали в основном люди высшего разбора, из тех, кто работал на рынке или оказывался там по деловой надобности: зажиточные покупатели, домоправители, начальники караванов, купцы и таможенные чиновники в форменных зеленых плащах и круглых кожаных шляпах. На стенах висели сетки с тыквами и сушеными тендрионами, на столах стояли блюда с солеными баклажанами, сырами, орехами и изюмом. За открытой задней дверью виднелся кусочек двора с белыми голубями и фонтаном. Эллерот и Молло уселись с краю длинной скамьи и стали спокойно ждать.

— Эй, Смерть, ты уж пока не приходи за мной! — воскликнул молодой длинноволосый караванщик, отбрасывая назад плащ, чтоб высвободить из-под него руку. Он поднес к губам кожаный стакан и отпил несколько глотков, глядя поверх него с таким выражением, словно ожидал, что вот-вот из-за угла появится упомянутый непрошеный гость. — Мне нужно еще малость поднажиться на юге и опустошить еще несколько кувшинов здесь — верно, Тариса? — добавил он, обращаясь к миловидной девушке с длинной черной косой и серебряным монистом, которая поставила перед ним тарелку крутых яиц в сметане.

— Да, пожалуй, — весело откликнулась она. — Только смотри, как бы тебя не убили на юге в одном из путешествий. Барыши, барыши… не ровен час, придется отправиться в Зерай за барышами.

— Ой, не ровен час, придется! — шутливо передразнил парень и протянул несколько чужеземных монет на раскрытой ладони, по одной под каждым пальцем, чтобы Тариса сама взяла, сколько с него причитается. — Вот, держи. А может, возьмешь меня вместо денег?

— Я еще не настолько отчаялась, слава богу, — игриво отпарировала девушка, беря три монеты и направляясь к Эллероту и Молло.

Веки у нее были покрашены в сине-фиолетовый цвет; на груди был приколот букетик красных тектронов. Она неуверенно улыбнулась мужчинам, не вполне понимая, как с ними держаться: с одной стороны, они незнакомцы, причем явно благородного звания, но с другой — они только что видели, как она кокетничает с караванщиком.

— Доброго утра, милая девица, — промолвил Эллерот таким добродушно-покровительственным тоном, словно приходился ей дедом, но одновременно разглядывая красавицу с неприкрытым восхищением, которое еще больше ее смутило. — Нет ли у вас какого-нибудь настоящего вина, из южных провинций — из Йельдашея, например, или даже из Лапана? В такое утро хочется напиться солнечным светом.

— Нет, господин, давно уже не поставляли, к великому сожалению, — ответила Тариса. — Война, вы ж понимаете. Южного вина нынче не достать.

— Уверен, ты умаляешь возможности этого превосходного заведения, — сказал Эллерот, незаметно вкладывая ей в руку две Двадцатимельдовые монеты. — И совсем не обязательно, чтобы все знали, что именно ты наливаешь в кувшин. Поди спроси У отца. Просто принеси лучшее вино из ваших запасов — только непременно… э-э… домедвежьего года изготовления, знаешь ли, Домедвежьего. Если оно с юга, мы сразу распробуем.

Двое парней вошли в таверну, раздвинув занавес из цепочек, с улыбкой поприветствовали девушку на хистольском.

— Небось, тебе пришлось выучить много наречий, с таким-то количеством поклонников, — заметил Молло.

— Нет уж, пускай они учатся говорить на моем, иначе я с ними и словом не перемолвлюсь. — Тариса улыбнулась и кивнула Эллероту, давая понять, что сделает все, как он просил.

— Ладно, полагаю, жизнь по-прежнему идет своим чередом. — Эллерот взял кусочек соленого баклажана с блюда и забросил в рот, откидываясь на спинку скамьи. — Какая жалость, что стольким неистовым ребятам все неймется! Ты не против, если мы продолжим беседу на йельдашейском? Болтать на бекланском мне надоело, а дильгайским, увы, я не владею. Одно из достоинств этого заведения в том, что никто здесь особо не удивится, если вдруг мы начнем разговаривать, кашляя друг другу в плечо или постукивая по столу огромными зубочистками. Немножко йельдашейского они потерпят, пускай и поморщатся.

— Тот мальчишка… — сказал Молло. — Он украл у меня нож, а ты дал ему денег. И что за дырка у него в ухе? Ты ведь явно знал, чего ищешь.

— Неужто ты и понятия не имеешь, господин губернатор?

— Ни малейшего.

— Желал бы тебе и дольше оставаться в неведении. Ты же говорил, что водил знакомство с этим Лалло в Дильгае. Разве он никогда не рассказывал тебе про некоего Геншеда?

— Нет.

— Ну так будь она проклята, эта война! — вскричал один из недавно пришедших парней — очевидно, в ответ на какие-то слова хозяина таверны, который стоял перед ним, пожимая плечами и разводя руками. — Принеси нам хоть что-нибудь, только живо. Мне через полчаса снова выступать на юг.

— Какие там последние новости о войне? — громко спросил Эллерот.

— О, сейчас по весне опять начнутся заварухи, господин, — ответил парень. — Но с юга пока никто не появится — в ближайшие месяцы уж точно. Генерал Эркетлис двинулся в поход — скорее всего, на восток Лапана, я так слышал.

Эллерот кивнул. Тариса вернулась с простым глиняным кувшином, двумя кожаными стаканами и тарелкой со свежей редиской и жерухой. Эллерот наполнил оба стакана, отхлебнул из своего и уставился на нее с приоткрытым ртом, изображая на лице преувеличенное удивление и восхищение. Девушка смущенно хихикнула и убежала прочь.

— Лучше, чем можно было ожидать, — сказал Эллерот. — Ладно, Молло, забудь о бедном мальчишке. Отнеси все на счет моей чудаковатости. Потом как-нибудь расскажу. В любом случае это не имеет отношения к нашему разговору, начатому на озере.

— Но как они умудрились заполучить обратно своего медведя? — спросил Молло, с хрустом жуя редиску и вытягивая ноги поближе к жаровне. — Насколько я слышал, медведь прорвался сквозь линию бекланского войска и убил Гел-Этлина, словно зная наверное, кто он такой. Если это правда, то мне страшновато, как и всем до единого, с кем мне довелось разговаривать на эту тему. В Дильгае каждый расскажет тебе эту историю, поскольку в бекланской армии был большой отряд дильгайцев и медведь убил их командира — вырвал глотку ударом когтей. Согласись, странное дело.

— И что дальше?

— Ну, тогда ведь медведь исчез с наступлением темноты. Однако ты же знаешь, где он сейчас — там, наверху. — Молло ткнул большим пальцем через плечо.

— Этот Крендрик, король, все следующее лето разыскивал его, — сказал Эллерот. — Как только закончились дожди, он со своими жрицами, или как там они называются, прочесал всю местность от Кебина до Терекенальта и от Гельта до Тельтеарны. Раньше он был охотником, я слышал. Так или иначе, в конечном счете парень нашел медведя где-то в глубине гор, на труднодоступной вершине, — и выжег весь склон вместе с двумя несчастными деревнями, чтобы заставить зверя спуститься на равнину. Потом он обездвижил его каким-то зельем, стреножил цепями…

— Стреножил? — перебил Молло. — Да разве можно стреножить медведя?

— Они поняли, что никакая клетка его не удержит, а потому, пока он оставался в бесчувствии, привязали лапы к удушающему ошейнику — так что чем сильнее он брыкался, тем туже затягивал цепь на шее. Потом медведя довезли до Беклы на открытой колесной платформе, преодолев около двадцати лиг меньше чем за два дня. Повозку тащили тягловые команды, часто сменяющие друг друга, и они двигались без остановок. И все равно зверь чуть не сдох, уж больно не по душе пришлись ему цепи. Но это, дорогой Молло, свидетельствует лишь о том, сколь огромное значение ортельгийцы придают медведю и на какие подвиги готовы пойти ради него. Может, они и речные дикари, но медведь явно вселяет в них невероятное воодушевление.

— Они называют его Силой Божьей, — сказал Молло. — Может, так оно и есть?

— Как тебя понимать, дорогой Молло?.. Дай-ка я наполню кожаную штуковину, что стоит перед тобой. Интересно, у них осталось еще такое вино?

— Просто иначе я никак не могу объяснить произошедшее. И старый Смарр такого же мнения — он сказал, что победа ортельгийцев была делом предрешенным. Сначала бекланцы не получают никаких известий о мятеже на Ортельге и захвате Гельта, потом делят армию на две части, потом начинаются дожди, потом медведь убивает Гел-Этлина, уже обратившего противника в бегство, и никто в Бекле ведать ничего не ведает, пока ортельгийцы не появляются под стенами города… Ты действительно считаешь, что все это просто совпадения?

— Да, считаю, — ответил Эллерот, переходя на серьезный тон и подаваясь вперед, чтобы в упор посмотреть на Молло. — Высокоразвитый народ исполнился сытого самодовольства и беспечности и оставил свои двери открытыми для племени фанатичных дикарей, которые благодаря удаче, вероломству и гнуснейшей жестокости за несколько лет узурпировали всю власть.

— Несколько? Уже пять лет прошло.

— Пять лет — это и есть несколько. В безопасности ли они сейчас? Ты сам знаешь, что нет. Ортельгийцам противостоит блестящий генерал с опорным пунктом не далее чем в Икете. Бекланская империя сократилась вдвое против прежнего. Южные провинции откололись — Йельда, Белишба, вероятно Лапан. Палтеш рад бы отделиться, но не осмеливается. Дильгай и Терекенальт открыто враждуют с Беклой, когда представляется возможность отвлечься от внутренних проблем. Ортельгийцев можно свергнуть уже летом. Этот Крендрик закончит в Зерае, попомни мои слова.

— Но они, в общем-то, процветают — в Бекле оживленная торговля.

— Торговля? Да, но какого рода торговля, спрашивается? И тебе стоит только оглядеться вокруг, чтобы увидеть, в какой упадок пришел город за последние годы. Что раньше приносило Бекле основной доход? Строительство, каменное дело, камнерезное искусство, прочие подобные ремесла. Все они зачахли: рабочей силы нет, крупные мастера потихоньку перебрались в другие края, а эти варвары совершенно несведущи в таких предметах. Что же до окраинных провинций и соседних королевств, сейчас оттуда очень мало кто посылает в Беклу за товаром. Оживленная торговля, говоришь? Какого рода торговля, Молло?

— Ну, из Гельта привозят железо, пригоняют скот…

— Какого рода торговля, Молло?

— Ты про работорговлю, что ли? Так рабами везде торгуют. Солдаты побежденной армии попадают в плен…

— Мы с тобой однажды сражались за то, чтобы этим все и ограничивалось. Ортельгийцы отчаянно нуждаются в торговле, чтобы содержать свое войско и кормить подчиненные провинции, отчаянно нуждаются в любой торговле. Так что теперь дело не ограничивается одними солдатами. Еще раз спрашиваю: какого рода торговля, Молло?

— Ты про детей, что ли? Ну, если хочешь знать мое мнение…

— Прошу прощения, господа. Не знаю, интересно ли вам, но сюда приближается король. Он вот-вот прошествует через рынок. Я подумал, раз вы гости города…

Около них стоял хозяин таверны, подобострастно улыбаясь и указывая рукой на дверь.

— Благодарю тебя, — ответил Эллерот. — Очень любезно с твоей стороны. Возможно… — он незаметно вложил в ладонь хозяина еще одну золотую монету, — если бы ты сумел найти для нас еще кувшин этого превосходного напитка… дочь у тебя просто очаровательная… ах, племянница?.. замечательно… мы вернемся через пару минут.

Они вышли в колоннаду. На площади стало жарче и многолюднее; рыночные работники с плетеными корзинами и кропилами ходили взад-вперед, посыпая землю блестящей песочной пылью. На вершине холма вдали виднелся затененный северный фасад Дворца баронов; стоящее за ним солнце отбрасывало яркие блики на мраморные балюстрады балконов и кроны деревьев на террасах внизу. Пока Молло в очередной раз дивился красоте великолепного здания, гонги городских часов пробили час. Через несколько мгновений с улицы, по которой они с Эллеротом спустились утром, донеслись звуки другого гонга, более мягкие, низкие и гулкие. Люди расступались, многие вообще уходили с площади или исчезали в дверях домов за колоннадой. Другие, однако, с нетерпением ждали, прислушиваясь к мерным ударам гонга, раздававшимся все ближе и ближе. Молло протиснулся вперед через толпу и, вытянув шею, посмотрел поверх коромысла Больших весов.

Медленно шагая по разным сторонам улицы, с холма спускались две колонны солдат. Они были вооружены на бекланский манер — в шлемах, с короткими мечами и щитами, — но темные глаза, черные волосы и грубый, неряшливый вид изобличали в них ортельгийцев. Мечи они держали обнаженными и бдительно поглядывали по сторонам. Впереди посередине улицы выступал человек с гонгом, в сером плаще с золотой отделкой и голубом балахоне с вышитой на груди красной головой медведя. Тяжелый гонг он нес в вытянутой левой руке, а в правой сжимал жезл, которым мерно ударял в гонг, возвещая о приближении короля и одновременно задавая ритм шага. Но то был не строевой шаг, а неспешная поступь торжественной процессии или часового, в одиночестве расхаживающего взад-вперед по крепостной стене.

За мужчиной с гонгом следовали шесть жриц Медведя, одетых в алые плащи и убранных тяжелыми дикарскими украшениями — ожерельями из зильтата и пенапа, инкрустированными бронзовыми поясами и множеством деревянных колец, столь толстых, что пальцы сложенных рук у них растопыривались. У них были невзрачные лица крестьянских девушек, понятия не имеющих об изящных манерах и привычных к тяжелому повседневному труду, однако держались они с суровым, отчужденным достоинством, не обращая ни малейшего внимания на толпы глазеющего народа. Посередине между ними одиноко шел король-жрец.

Молло даже помыслить не мог, что могущественный Крендрик будет передвигаться на своих двоих, а не в паланкине или повозке, влекомой золоторогими быками, покрытыми богатыми попонами. И он изумился до крайности, увидев, как человек, облеченный высшей властью, запросто идет пешком по усыпанной пылью рыночной площади, огибает моток каната, оказавшийся у него на пути, встряхивает головой и щурится, на миг ослепленный солнечным бликом, отраженным от ведра с водой. Разбираемый любопытством, Молло взобрался на цоколь ближайшей колонны и, с трудом там удерживаясь, уставился поверх голов проходящих мимо солдат.

Две жрицы несли за королем шлейф длинного плаща из широких полос синей и зеленой ткани. На каждой синей полосе была вышита золотом голова Медведя, а на каждой зеленой — символическое изображение солнца в виде глаза с расходящимися лучами: Око Божье. В руке Крендрик сжимал длинный полированный посох из зоанового дерева, увитый золотой филигранью; с пальцев грубых кожаных перчаток свисали серебряные изогнутые когти. С виду он не походил ни на правителя, ни на воина, однако весь его облик дышал таинственной властной силой, суровой и аскетичной мощью пустынника и анахорета. Смуглое лицо, изможденное и отрешенное, казалось лицом человека, привыкшего трудиться в одиночестве: охотника, поэта или философа. Молодой летами, он выглядел значительно старше своего возраста — из-за преждевременной седины и скованности в движениях одной руки, видимо когда-то поврежденной и плохо вылеченной. Взгляд у него был обращен внутрь, на некую безотрадную мысленную картину, и даже когда он озирал толпы народа, поднимая руку в торжественном приветствии, он казался поглощенным какими-то беспокойными мыслями, словно носил в себе одинокую мучительную тревогу, бесконечно далекую от повседневных забот своих подданных — от богатства и нищеты, болезни и здравия, голода, желания и наслаждения. Король-жрец шагал по пыльной площади в свете утра как простой смертный, но от всех собравшихся здесь людей его отделяло нечто большее, чем колонны солдат и безмолвные жрицы: таинственное одиночество избранника, призванного свыше к невыразимо великой миссии. Глядя на него, Молло вдруг вспомнилась старая песенка:

Что крикнул зубилу камень?
Мне страшно — немедля бей!
Что плугу земля сказала?
Изрежь уж меня скорей!

Последние солдаты скрылись из виду в другом конце площади, и, когда звуки гонга замерли в отдалении, рынок вернулся к своей обычной жизни. Молло отыскал Эллерота, и они возвратились в «Зеленую рощу», на прежнее свое место на скамье. До полудня оставалось меньше часа, и народу в таверне прибавилось, каковое обстоятельство, впрочем, как часто бывает, лишь поспособствовало уединенному разговору.

— Ну и как тебе показался наш царственный юноша? — спросил Эллерот.

— Честно говоря, я ожидал совсем другого, — ответил Молло. — По мне, так он нисколько не похож на правителя империи, ведущей войну.

— Это все потому, дорогой друг, что ты не понимаешь образа мыслей, господствующего на реке, где вечно шумит тростник. Там все вопросы решаются с помощью разных фокусов-покусов, бормотаний-лопотаний и даже, насколько мне известно, фиглей-миглей — в этих тонкостях трудно разобраться, ты ж понимаешь. Одни дикари вспарывают брюхо животным и видят знамения в дымящихся потрохах, ням-ням. Другие напряженно высматривают в небе птиц или грозовые предвестия. Черные облака, бог ты мой! Подобные методы можно назвать кроваво-драматическими. Ну а тельтеарнские ребята обзавелись медведем. В конечном счете это то же самое: избавляет людей от необходимости думать своим умом, а они и так не особо сильны по этой части, честное слово. Славные косолапые зверюги — а среди моих друзей много натуральных медведей, грубых и неуклюжих, — теперь становятся таким же предметом истолкования, как кишки, вывалившиеся из вспоротого брюха, или птицы в небесах, и непременно найдется какой-нибудь кудесник, который истолкует каждое движение косолапого. Этот Крендрик… ты верно заметил: он не может ни командовать армией, ни вершить правосудие. Он деревенщина — или, во всяком случае, человек низкого происхождения. Удивительный Невесть-Кто, сошедший к нам с радуги, — знакомая фигура, ей-ей! Его власть носит магический характер: он выступает в роли посредника, через которого в народ нисходит сила медведя — сила божья, как они свято верят.

— А чем конкретно он занимается?

— Хороший вопрос. Я рад, что ты его задал. Действительно — чем? Да всем, чем угодно, только не думает головой, уж в этом можно не сомневаться. Я понятия не имею, какие методы он использует, — возможно, медведь мочится на пол, а он прозревает знамения в дымящейся моче. Откуда мне знать? Но без какого-то магического кристалла дело явно не обходится. Про этого парня мне известно одно — и это похоже на правду: он обладает удивительной способностью ладить с медведем; по слухам, он даже прикасался к нему и спал с ним рядом, а зверь на него не нападал. Покуда он сохраняет такую способность, ортельгийцы будут верить в его силу, а следовательно, и в свою собственную. И это, дорогой Молло, объясняет, почему в целом у него вид человека, который оказался в дырявом челне посреди реки, прекрасно зная, что плавать-то он не умеет.

— Как это?

— Ну, рано или поздно медведь непременно проснется в скверном настроении, так ведь? Рык-рык. Бац-бац. Ай-ай-ай. Принимаются прошения о поступлении на интересную должность. Такова неизбежная участь любого короля-жреца. А что, все справедливо. Работать он не работает, воевать не воюет — должен же малый как-то заплатить за такую вольготную жизнь.

— Если он король — почему ходит по улицам пешком?

— Признаться, точно не знаю, но мне думается, Крендрику важно показать, что он отличается от других правителей. Обычно дикари считают и самого жреца наместником бога на земле. Время от времени они убивают одного-другого — так, на всякий случай, чтобы не расслаблялись. У нас здесь имеется божественный медведь, и покуда господин, которым мы минуту назад любовались, продолжает тесно с ним общаться, он служит наглядным доказательством, что посланник божий желает ему — а следовательно, и всему народу — только добра. Свирепость зверя работает на них и против их врагов. Ортельгийцы загнали медведя в угол, а теперь медведь в известном смысле загнал в угол Крендрика. Иные вполне могут предположить, что последний, при явной своей уязвимости, до сих пор жив-здоров единственно благодаря каким-то магическим фокусам. Вот парень и прогуливается каждый день по городу, стараясь показать, что на деле-то он самый обычный человек.

Молло отхлебнул из стакана и глубоко задумался. Потом наконец сказал:

— Как многие икетцы, ты…

— Я родом из Лапана — из Лапана, дружище. Из Саркида, если быть точным, но уж никак не из Икета.

— Ну ладно: как многие южане. Вы всегда всё продумываете до конца и полагаетесь лишь на свой разум, и ни на что больше. Но здесь люди не такие. Ортельгийцы установили свою власть в Бекле…

— Не установили.

— Установили — и главным образом по одной причине. Дело не только в том, что они доблестно сражались и что многие бекланские девушки уже повыходили замуж за ортельгийцев, — все это просто следствия самой важной причины, а именно помощи Шардика. Могли ли они, вопреки всякому вероятию, достичь своей цели, не будь Шардик и впрямь силой божьей? Ты только посмотри, что он для них сделал. Посмотри, чего они добились во имя его. Все, кто знает о произошедших событиях…

— А красивая выдумка не становится хуже от повторения…

— Сейчас все убеждены в том, в чем с самого начала был убежден Смарр: победа ортельгийцев была предопределена. В отличие от тебя, мы ничего не обдумываем, не раскладываем по полочкам. Мы просто видим то, что у нас перед глазами, а перед глазами у нас Шардик, вот и все дела.

Эллерот подался вперед, положив локти на стол, наклонил голову и произнес настойчивым, тихим голосом:

— Тогда, Молло, я скажу кое-что, чего ты явно не знаешь. Известно ли тебе, что культ Шардика, отправляемый здесь, в Бекле, умышленно превращен в полную противоположность ортельгийского традиционного культа, главой которого Крендрик не является и никогда не являлся?

Молло вытаращился на него:

— Что?!

— Ты мне не веришь, да?

— Я не собираюсь с тобой ссориться, Эллерот, все-таки мы с тобой через многое прошли вместе. Но ортельгийцы поставили меня губернатором — облагодетельствовали, если хочешь, — а ты пытаешься убедить меня, что они…

— Послушай внимательно. — Эллерот быстро огляделся по сторонам, а потом продолжил: — Этот народ не впервые правит в Бекле. Они стояли здесь у власти в далеком прошлом и тогда тоже поклонялись медведю. Однако содержался зверь не в столице, а на тельтеарнском острове Квизо. Культом руководили женщины — никакого короля-жреца, никакого Ока Божьего. Но враги, захватившие Беклу и забравшие власть в свои руки, от медведя избавились. Верховной жрице и прочим женщинам разрешили по-прежнему обретаться на острове, но без медведя.

— Ну так медведь вернулся наконец. Это ли не знамение свыше?

— Погоди, старина Молло, я еще не закончил. Когда медведь вернулся, как ты выражаешься, — когда они получили в свое распоряжение нового зверя, — должность верховной жрицы на острове отправляла одна женщина, далеко не глупая по всеобщему мнению. О болезнях и врачевании она знает больше любого лекаря, обитающего к югу от Тельтеарны — да и к северу тоже, думаю. Нет никаких сомнений, что она исцелила великое множество тяжелейших недугов.

— Сейчас припоминаю, я что-то о ней слышал, но не в связи с Шардиком.

— Пять или шесть лет назад, когда медведь впервые появился, она была признанной и бесспорной главой культа, каковая должность переходила от одной жрицы к другой на протяжении бог знает скольких веков. Эта женщина не имела никакого отношения к нападению на Беклу. Она всегда утверждала, что захват Беклы произошел не по божьей воле, а по воле людей, извративших медвежий культ для своих целей. Поэтому с тех пор ее, можно сказать, держат в заточении на тельтеарнском острове вместе с несколькими другими жрицами, хотя медведь — ее медведь — находится в Бекле.

— Почему же ее не убили?

— Ах, дорогой Молло, проницательный практик, всегда зрящий в корень! И верно, почему же верховную жрицу не убили? Не знаю, но смею предположить, что они боятся ее, поскольку почитают за могущественную волшебницу. Что она сохранила в полной неприкосновенности, так это репутацию великой целительницы. Вот почему мой зять прошлым летом проделал путь в пятьдесят лиг, чтобы обратиться к ней за помощью.

— Твой зять? Значит, Аммар-Тильзе вышла замуж?

— Да, Аммар-Тильзе вышла замуж. Ах, Молло, неужто я вижу тень печали, скользнувшую по твоему лицу при воспоминании о старых добрых днях? Сестрица моя тоже тепло вспоминает тебя и не забыла, как ухаживала за тобой после ранения, которое ты по дурости своей получил, спасая меня. Сильдайн парень умный и трезвомыслящий — я его уважаю. С год назад у него загнила рука, и ни один лапанский лекарь ничего не мог поделать, так что в конечном счете он твердо решил отправиться к этой женщине. Сильдайн приложил немало усилий, чтобы попасть на остров, — похоже, ей всячески препятствуют общаться с людьми извне. Но в конце концов он добился разрешения — отчасти потому, что подкупил чиновников, отчасти потому, что ребята поняли, что он помрет, коли не пойти навстречу. К тому времени дела его были совсем уже плохи. Она исцелила малого, все в порядке, всего-то-навсего приложив какую-то плесень к ране. Вот в чем беда с обычными лекарями: они всегда вливают тебе в глотку какую-нибудь тошнотворную гадость типа крысиной крови — тебе подлить, кстати? Но за время своего пребывания на острове Сильдайн узнал кое-что — совсем немногое — о том, до какой степени ортельгийцы извратили медвежий культ. Я говорю «совсем немногое», поскольку ортельгийцы явно боятся, что жрица самым фактом своего существования может посеять волнение среди них, а потому за ней постоянно следят и наблюдают. Но Сильдайн рассказал примерно то же, что я сейчас рассказал тебе: она умная, достойная и отважная женщина; она является законной главой культа; согласно ее толкованию тайных знамений, ни одно из них не указывало на то, что ортельгийцам предначертано свыше захватить Беклу; а этот Крендрик и другой парень — Миньон, Пиньон или как его там — силой присвоил медведя для собственных целей, и все происходившее впоследствии нельзя назвать иначе чем богохульством.

— Тем более странно, почему ее не убили?

— Очевидно, они в ней нуждаются и еще не потеряли надежду убедить ее перебраться в Беклу. Несмотря на все свои поступки, этот Крендрик по-прежнему глубоко уважает ее, но хотя он уже неоднократно посылал к ней людей с просьбой переселиться в Беклу, она каждый раз отказывалась. В отличие от тебя, Молло, она не желает принимать участие в разбое и кровопролитии.

— Но это не меняет того факта, что они добились поразительного успеха и сражались мужественно. У меня есть все основания поддерживать ортельгийцев. Они назначили меня губернатором Кебина, и я готов разделить их участь, что бы ни случилось.

— Меня они оставили баном Саркида, коли на то пошло. Тем не менее мне на них плевать с высокой горы. Думаешь, я продам честь Саркида за несколько паршивых мельдов этим грязным, кровожадным…

Молло положил ладонь Эллероту на руку и стрельнул глазами по сторонам, не поворачивая головы. Прямо за скамьей стоял хозяин таверны, с сосредоточенным видом подрезая фитиль лампы на стене.

— Не принесешь ли нам хлеба и сыра? — спросил Эллерот на йельдашейском.

Хозяин таверны, казалось, не понял ни слова.

— Нам пора, любезный, — сказал Эллерот на бекланском. — Мы должны тебе еще что-нибудь?

— Ничего, господа хорошие, ровным счетом ничего. — Хозяин таверны расплылся в улыбке и вручил каждому из них маленькую железную копию Больших весов. — Примите, прошу вас… скромный подарок в память о вашем посещении «Зеленой рощи». Один сосед изготавливает… мы держим их для особых гостей… большая честь для нас… надеюсь, мы будем иметь удовольствие видеть вас снова… в моем бедном доме… всегда премного рады…

— Скажи Тарисе, чтобы купила себе какую-нибудь безделицу, — промолвил Эллерот, кладя на стол десятимельдовую монету.

— Ах, господин, вы слишком добры… чрезвычайно щедры… она будет в восторге… очаровательная девушка, верно? Если вам угодно, она…

— Всего доброго, — кивнул Эллерот, и они с Молло вышли в колоннаду. — По-твоему, малый считает нужным скрывать свои языковые познания от посетителей? — спросил он, когда они снова неторопливо двинулись через рынок.

— Хотелось бы знать, — ответил Молло. — Вот интересно, зачем он подрезает фитили в полдень? Да и вообще почему подрезает сам, когда это женская работа, а у него есть помощница?

Эллерот повертел в руках маленькие уродливые весы.

— Я так и думал… так и думал. Должно быть, он принимает нас за полных дураков. Неужто полагает, что мы не узнаем гельтское клеймо на железе? Вот тебе и сосед-рукомесленник — взвешен на весах великого Флейтиля и признан несуществующим.

Он поставил вещицу на первый попавшийся подоконник, а потом, словно спохватившись, купил две виноградные грозди у ближайшего прилавка. Аккуратно положив по ягоде в каждую чашу миниатюрных весов, Эллерот отдал одну гроздь Молло, и они зашагали дальше, жуя виноград и выплевывая косточки.

— Но какая, собственно, разница, понимал тебя парень или нет? — спросил Молло. — Да, я предостерег тебя, когда увидел, что он стоит рядом, но это просто по привычке, выработавшейся за долгие годы. Вряд ли тебя смогут обвинить на основании его показаний, а тем паче осудить. В любом случае это будет его слово против моего, а я, разумеется, не помню, чтобы ты высказывался об ортельгийцах непочтительно.

— Я не боюсь ареста за вольные разговоры, — ответил Эллерот. — Тем не менее у меня есть причины скрывать от ортельгийцев свои подлинные чувства.

— Тогда тебе следует быть поосторожнее.

— Ты прав, конечно. Но я же горячая голова — такой безрассудный малый!

— Да уж знаю, — ухмыльнулся Молло. — Совсем не изменился с годами, а?

— Нисколько. Ага, теперь я сообразил, где мы находимся. Этот ручей вытекает из Крюка и течет к месту, где прежде стояли Тамарриковые ворота. Если мы пойдем вверх вдоль него по этой живописной дорожке, она приведет нас обратно к Павлиньим воротам, через которые нынче утром нас пропустил угрюмый страж. Позже я хочу прогуляться с тобой за озеро, до стен на восточном склоне Крэндора.

— Зачем, скажи на милость?

— Потом объясню. А пока давай поболтаем о старых добрых временах. Аммар-Тильзе будет рада узнать, что мы с тобой встретились снова. Если тебе вдруг придется покинуть Кебин, ты всегда можешь рассчитывать на радушный прием в Саркиде и оставаться там сколько пожелаешь.

— Покинуть Кебин? Едва ли я сумею выбраться в ближайшие год-два, но все равно спасибо за приглашение.

— Как знать, как знать… Вопрос в том, с чем ты готов мириться. Смотри-ка, дым поднимается прямо вверх и стрижи летают высоко. Возможно, в ближайшие дни погода будет лучше, чем я смел надеяться.

26. Король Беклы

Огромный пустой зал, прежде служивший солдатской столовой, слабо освещался и плохо проветривался, поскольку изначально предназначался для использования преимущественно вечером, после наступления темноты, и окна здесь находились под самым потолком. Прямоугольный, с аркадами по периметру, он размещался в центре казарменного здания и был окружен внутренней галереей, по другую сторону которой располагались цейхгаузы и арсеналы, арестантские камеры, уборные, лазарет, спальные помещения и так далее. Почти все арки ортельгийцы заложили четыре года назад, и неряшливая кирпичная кладка между каменными колоннами усугубляла не только уродливый вид зала, но и общее впечатление несообразности, если не надругательства, какое всегда производит здание, неуклюже приспособленное для неких целей, отличных от первоначальных. Один поперечный ряд плит в полу посередине зала ортельгийцы выломали, врыли в землю решетку из толстых железных прутьев с дверью в одном конце и залили все известковым раствором. Высокие, в два человеческих роста, прутья сверху были заострены и загнуты крюками. Широкие стяжные перекладины, соединенные внахлест и установленные в три ряда, дополнительно крепились цепями к металлическим кольцам, прочно вделанным в стены и пол. Полную меру Шардиковой силы никто не знал, но Балтис, имевший в своем распоряжении достаточно времени и все запасы гельтского железа, подошел к делу со всей основательностью.

Центральную арку в одной торцовой стене закладывать не стали и галерею за ней перегородили двумя поперечными стенами — короткий проход между ними вел к железным воротам в наружной стене здания, а от них в каменный карьер спускалась покатая земляная насыпь.

Весь пол между воротами и решеткой был устлан толстым слоем соломы, и в воздухе висел густой запах помета и мочи. Последние несколько дней Шардик не выходил наружу, почти ничего не ел и выглядел вялым, но время от времени вдруг принимался беспокойно бродить взад-вперед, словно мучаясь болью и ища, кому бы отомстить за нее. Кельдерек, наблюдавший за ним, безостановочно молился теми же словами, что и пять с лишним лет назад в ночном лесу: «Успокойся, владыка Шардик! Засни, владыка Шардик! Твоя сила — сила божья. Ты неуязвим».

В смрадном полумраке огромного зала он, король-жрец, тревожно наблюдал за медведем и ждал известий о прибытии в город Гед-ла-Дана. Без него Совет не начнется, ибо представители провинций собрались в Бекле, во-первых, для того, чтобы удовлетворить требования ортельгийских генералов о помощи войсками, деньгами и припасами, необходимыми для летней кампании, а во-вторых, для того, чтобы узнать в общих чертах о планах по разгрому неприятеля. Сам Кельдерек об этих планах пока ничего не знал, хотя Зельда и Гед-ла-Дан, при содействии нескольких подчиненных командиров, уже наверняка их разработали. Однако перед началом Совета и уж всяко прежде, чем приступить к осуществлению своих замыслов, генералы обратятся к нему, чтобы он дал добро от имени владыки Шардика; и если Кельдерек, предавшись молитвам и размышлениям, сочтет что-то неправильным или сомнительным, он от имени Шардика повелит изменить намеченный порядок военных действий.

КОРОЛЕВСКИЙ ДОМ

Со дня, когда Шардик убил главных бекланских военачальников и исчез в дождливом сумраке Предгорий, Кельдерек обрел власть и влияние, даже и не снившиеся Та-Коминиону. В глазах армии именно он сотворил чудо победы, именно он первым возвестил волю Шардика, а потом всегда поступал в покорном согласии с ней. Балтис и его люди повсюду рассказывали об упорстве, с каким он, казалось бы вопреки всякому здравому смыслу, сначала настоял на необходимости построить клетку, а потом возглавлял мучительный переход через горы, к концу которого они растеряли больше половины людей. Едва ли ортельгийцы сумели бы выломать Тамарриковые ворота и одолеть такого блестящего полководца, как Сантиль-ке-Эркетлис, когда бы не фанатичная вера каждого из них в незримое присутствие Шардика, мистическим образом воплощенное в Кельдереке, — слепая вера, сломившая дух и сопротивление бекланцев. Кельдерек же с самого начала знал без тени сомнения, что именно он, и никто иной, является избранником Шардика и должен доставить божественного зверя в город своего народа. С наступлением теплых дней он своею властью приказал Шельдре и другим девушкам отправиться вместе с ним на поиски медведя. Ортельгийские бароны, хотя и безоговорочно признававшие власть Кельдерека, решительно высказались против того, чтобы он лишал Беклу своего магического присутствия, покуда Сантиль-ке-Эркетлис остается в крепости на Крэндоре; и раздраженный задержкой Кельдерек подавил отвращение и негодование, вызванные в нем методами, с помощью которых Зельда и Гед-ла-Дан вынудили бекланского генерала покинуть крепость. Подобные чувства, рассудил Кельдерек, хотя и вполне естественные для обычного человека, каким он был раньше, совершенно недостойны короля, который во имя своего народа должен относиться к врагу презрительно и безжалостно — иначе как бы одерживались победы в войнах? В любом случае дело находилось вне его компетенции: он король магический и религиозный, призванный постигать и толковать божественную волю, а решение Гед-ла-Дана каждый день вздергивать на виселице под крепостью двух бекланских детей, пока Сантиль-ке-Эркетлис не согласится уйти, конечно же, не имело никакого отношения к религиозным вопросам. Только когда Гед-ла-Дан потребовал, чтобы Кельдерек присутствовал на казнях от имени Шардика, он наконец проявил свою волю и резко ответил: мол, именно он, Кельдерек, а не Гед-ла-Дан назначен богом, чтобы судить о том, где и когда имеется необходимость в присутствии короля-жреца, облеченного силой Шардика. Гед-ла-Дан, втайне побаивавшийся этой силы, настаивать не решился, и Кельдерек, со своей стороны, только выгадал от произошедшего, сам не став свидетелем никаких ужасов. Через несколько дней бекланский генерал согласился отступить на юг, и Кельдерек получил возможность заняться поисками Шардика в горах к западу от Гельта.

Из долгих, трудных поисков и медведь, и король вернулись уже другими. Шардика, который ревел и бился в цепях, пока не свалился без сил, полузадушенный, ввозили в город глубокой ночью, после объявления комендантского часа, дабы люди не увидели того, что могли истолковать как унижение Силы Божьей. От цепей на шее и левой передней лапе у него остались глубокие раны — они заживали медленно, и впоследствии медведь стал прихрамывать и держать как-то набок свою громадную голову, которой сейчас тяжело ворочал на ходу, словно по-прежнему ощущая давление цепи. В первые месяцы он часто впадал в бешенство и со страшной силой бил лапами по решетке и стенам, производя шум, подобный грохоту кузнечного молота. Однажды новая кирпичная кладка в одном из арочных проемов треснула и обрушилась под неистовыми ударами, и какое-то время он бродил по внутренней галерее, с ревом кидаясь на стены, пока не выбился из сил. Кельдерек увидел в этом предзнаменование успешного похода на Икет; и действительно, ортельгийцы, воодушевленные пророчеством, заставили Сантиль-ке-Эркетлиса отступить на юг через Лапан, до самой границы Йельды.

Меньше чем через год, однако, Шардик впал в тоску и апатию, заразился глистами, заболел лишаем и, непрестанно чешась, разодрал в клочья одно ухо, впоследствии сросшееся уродливо. Поскольку ни Ранзеи, ни тугинды рядом не было, а замкнутое пространство клетки и непреходящая угрюмая злоба зверя внушали опасения, Кельдерек в конце концов оставил надежду возобновить Песнопение. На самом деле все девушки — хотя они продолжали кормить Шардика, усердно за ним ухаживать и следить за порядком в здании, ставшем его жилищем, — теперь испытывали такой страх перед медведем, что постепенно исключили из своего служения обычай приближаться к нему, покуда он не огражден от них прочной решеткой. Один только Кельдерек по-прежнему знал в глубине души, что должен подходить и вставать перед ним, бескорыстно предлагая свою жизнь и повторяя снова и снова молитву всецелой преданности: «Сенандрил, владыка Шардик! Прими мою жизнь. Я принадлежу тебе и ничего не прошу взамен». Но все же, произнося молитву, он всякий раз мысленно добавлял: «Ничего — кроме твоей свободы и моей силы».

Во время долгих поисков Шардика, в ходе которых умерли две девушки, Кельдерек подхватил малярийную лихорадку; теперь болезнь время от времени возвращалась, и он по нескольку дней кряду лежат в поту и ознобе, не в силах съесть ни крошки, и часто — особенно когда по деревянной крыше стучали дожди — видел в спутанных горячечных снах, как он выбегает вслед за Шардиком из леса, чтобы разбить наголову потрясенное, объятое ужасом бекланское войско, или звездной ночью несется вниз по Ступеням в надежде найти Мелатису у костра впереди, но костер удаляется от него все дальше и дальше, а из-за деревьев раздается голос тугинды: «Не вздумай совершить святотатство — особенно сейчас!»

Кельдерек научился определять дни, когда к Шардику можно приближаться без всякой боязни, — дни, когда он мог стоять рядом с погруженным в унылую апатию медведем и подолгу разговаривать с ним о городе, окруженном бесчисленными опасностями и нуждающемся в божественном покровительстве. Иногда, совершенно неожиданно, к нему возвращалось знакомое чувство, будто он вознесся в некие высшие области, бесконечно далекие от обыденной человеческой жизни. Только теперь он поднимался не к безмятежным высотам сияющего безмолвия, с которых некогда смотрел на опушку ортельгийского леса, но оказывался рядом с владыкой Шардиком на вершине ужасной дикой горы, окутанной вихревыми облаками, пустынной и далекой, как луна. Из темноты и ледяного тумана, с черного неба в сверкающих звездах доносились глухие раскаты грома, резкие птичьи крики, еле слышные голоса — невнятные крики предостережения или злобного торжества. И Кельдерек, скорчившийся на самом краю воображаемой бездонной пропасти, терпел невыносимые муки, от которых не было спасения. Во всем мире, от полюса до полюса, не оставалось ни единой живой души, кроме него, и он страдал в совершенном одиночестве, всегда бессильный пошевелиться, — возможно, уже и не человек вовсе, а камень, погребенный под снегом или расколотый молнией, своего рода наковальня под сокрушительными ударами жестокой холодной силы, властвующей в областях, непригодных для человеческой жизни. Обычно жуткое ощущение выброшенности за пределы человеческого мира притуплялось и даже отчасти подавлялось обрывочными воспоминаниями о своем реальном существовании, подобными зыбким отражениям на подернутой рябью глади реки: он король Беклы, в ногу ему впиваются острые соломинки, открытые ворота в Каменную Яму видятся прямоугольником света в дальнем конце темного зала. Однако несколько раз Кельдерек оказывался наглухо заперт, точно рыба во льду, между бескрайними потоками времени, где горы проживали свою жизнь и рассыпались в прах, а звезды загорались и гасли в течение тысячелетий, и тогда он падал как подкошенный и часами лежал в полном беспамятстве рядом с косматым телом Шардика, а потом, очнувшись с чувством безысходного горя и отчаяния, брел наружу и долго стоял на солнце с чувством усталого, нетребовательного облегчения, какое испытывает человек, вынесенный волнами на сушу после кораблекрушения.

Хотя и не в силах постичь истину, скрывавшуюся в жутких призрачных высях, куда его, точно стрелка компаса, постоянно направляла непоколебимая преданность Шардику, Кельдерек все равно добросовестно старался извлечь из страданий, там претерпенных, какой-то смысл, какое-то божественное послание, имеющее отношение к судьбе народа и города. Порой он понимал в глубине души, что все его предсказания и пророчества — выдумка и обман, пустая болтовня шарлатана. Но многие из них, кое-как состряпанные из неразумения, угрызений совести и простого чувства долга, впоследствии сбывались или, по крайней мере, принимались ортельгийцами за несомненную правду, тогда как любая честная, пускай и невнятная, попытка облечь в слова то, что ускользало из памяти, как полузабытый сон, и не поддавалось словесному описанию, вызывала лишь недоуменные хмыканья и пожимания плечами. Хуже всего на людей действовало честное смиренное молчание.

Шардик денно и нощно занимал мысли Кельдерека. Все богатства Беклы — сами по себе являвшиеся важной и желанной целью для баронов, солдат и даже для Шельдры — не представляли для него ни малейшего интереса. Он принимал почести, полагающиеся королю, и исполнял роль, ободрявшую и укреплявшую дух баронов и народа, с чувством глубокой веры в такую необходимость и в собственную богоизбранность. Но все же, размышляя в сумрачном гулком зале и наблюдая за медведем, охваченным приступами ярости или апатии, Кельдерек исполнялся уверенности, что в конечном счете все, чего он добился (и что казалось почти божественным чудом в человеческом разумении), совершенно ничтожно по сравнению с успехами предстоящими.

Раньше, когда он заботился лишь о том, как бы заработать на хлеб охотничьим промыслом, он думал единственно о вещах, необходимых для достижения этой ограниченной цели, — так крестьянин оставляет без внимания весь мир, лежащий за пределами своего клочка земли. Потом на него низошла сила Шардика, и в глазах всех окружающих, да и в своих собственных, он стал избранником божьим, носителем сокровенного знания, который со всей ясностью видит, в чем заключается его миссия и что требуется для ее осуществления. Как орудие Шардика, он обрел не доступное никому другому понимание, независимое и свободное от всяких сомнений. В свете этого своего понимания он оценивал все суждения и поступки окружающих, расставлял все и вся по местам. Верховный барон Ортельги оказался фигурой малозначащей; первостепенную важность имела, казалось бы, самоубийственная решимость Кельдерека доставить на Квизо известие о пришествии Шардика. Однако теперь, хотя Шардик стал владыкой Беклы, Кельдерек чувствовал недостаточность своего понимания. Его неотвязно преследовало ощущение, что все произошедшее едва затронуло границу божьего замысла, что сам он по-прежнему пребывает во тьме неведения и что какое-то великое откровение еще предстоит искать и найти, вымолить и получить — откровение высшего мира, с точки зрения которого положение и власть Кельдерека значат для него самого не больше, чем для лежащего в клетке зверя с грязной торчащей шерстью и вонючим пометом. Однажды во сне он увидел себя в парадных одеяниях и короне, словно бы направляющегося на торжество по случаю годовщины победы, но на самом деле гребущего на охотничьем плоту вдоль южного берега Ортельги. «Кто такой Шардик?» — крикнула прекрасная Мелатиса, неторопливо идущая по опушке леса. «Не знаю! — крикнул он в ответ. — Я ведь простой, невежественный парень». Звонко рассмеявшись, она сняла свой широкий золотой нашейник и кинула ему через тростниковые заросли; он хотел было поймать украшение, но в следующий миг сообразил вдруг, что оно ведь ничегошеньки не стоит, и опустил руку, дав нашейнику упасть в воду. Очнувшись ото сна и опять увидев медведя, бродящего взад-вперед за решеткой, Кельдерек поднялся на ноги и долго молился в тусклом свете наступавшего утра: «Забери у меня все, владыка Шардик. Забери у меня власть и королевство, коли тебе угодно. Но даруй мне новое понимание, чтобы постичь твою истину, пока для меня недосягаемую. Сенандрил, владыка Шардик. Возьми мою жизнь, если хочешь, но только позволь, чего бы мне это ни стоило, найти то, что я по-прежнему ищу со всем усердием».

Именно благодаря своей аскетичной преданности служению, а даже не готовности приближаться к медведю, не пророчествам и не прочим сопутствующим вещам Кельдерек удерживал власть над городом и внушал благоговейный трепет не только простому люду, но даже баронам, прекрасно помнившим, что в недавнем прошлом он был обычным ортельгийским охотником. Все ясно понимали, что он заложник своей вседовлеющей честности и не находит удовольствия в роскоши и вине, девушках и цветах, торжествах и празднествах Беклы. «Он разговаривает с владыкой Шардиком! — говорили люди, когда он медленно шагал по улицам и площадям под мерные удары гонга. — Мы живем на солнечном свету, потому что он забирает себе всю тьму города». «Меня от него в дрожь бросает», — сказала куртизанка Гидраста своей очаровательной подруге, выглядывая вместе с ней из окна жарким днем. «Его-то небось от тебя в дрожь не бросит», — откликнулась подруга, кидая спелую вишенку проходящему внизу юноше и высовываясь из окна чуть дальше.

Сам Кельдерек полагал честность совершенно естественным требованием для него, движимого необходимостью постичь истину, что не имела бы никакого отношения к благополучию, которое он принес ортельгийцам, и к собственной роли короля-жреца. В своих пророчествах и толкованиях он не столько изменял своей честности, сколько вынужденно подчинялся обстоятельствам до того времени, пока не найдет искомое: так врачеватель, вплотную подошедший к разгадке подлинной причины болезни, продолжает лечить пациентов общепринятыми методами — не из лукавых или своекорыстных намерений, а потому лишь, что ничего лучшего нет и не будет, пока он не достигнет своей великой цели. Кельдерек мог бы одурманивать Шардика, чтобы безбоязненно приближаться к нему в назначенные дни при большом скоплении народа, мог бы ввести человеческие жертвоприношения или иные изощренные формы принудительного поклонения, и никто не сказал бы и слова против — таким глубоким почтением пользовался король-жрец; однако вместо этого он подвергал себя смертельной опасности в полутемном пустом зале, где каждодневно подолгу молился и размышлял о непостижимой тайне. О сокровенной истине, которой еще предстояло овладеть, но заплатив дорогой ценой, о той единственной истине, достойной познания, рядом с которой все прежние религии покажутся жалкими суевериями, мудреной чепухой, имеющей не больше значения, чем шепотные детские секреты. Именно эта истина станет величайшим даром Шардика людям. И жреческое служение Кельдерека — в глазах всех остальных уже обладающее всей полнотой знания, а значит, имеющее неизменный, сугубо обрядовый характер и состоящее только в своевременном отправлении ритуалов — на самом деле является непрерывным мучительным поиском, в ходе которого он никогда не направляет свои шаги вспять и не проходит дважды одними и теми же путями. В свете всеобъемлющей истины, явленной через него миру, получат объяснение — и даже оправдание — все прежние неблаговидные поступки, все прегрешения против правды и даже… даже… здесь нить его мыслей всякий раз обрывалась, и перед внутренним взором возникал Гельтский тракт под поздней луной и сам он, безмолвно глядящий вслед Та-Коминиону и его пленнице. Тогда Кельдерек испускал стон и принимался расхаживать взад-вперед вдоль решетки, стуча кулаком по ладони в попытке отвлечься от тяжелых воспоминаний и мотая головой, точно больной Шардик.

Ибо мысли о тугинде не давали ему покоя, хотя весь ход событий показал, что Та-Коминион поступил правильно, что она помешала бы чудесной победе над бекланским войском и последующему захвату столицы. После того как Шардика доставили в Беклу и все провинции, кроме южных, примыкающих к Икету, признали власть завоевателей, бароны при полном согласии Кельдерека решили, что с их стороны будет и великодушно, и разумно послать к тугинде вестников с сообщением, что прежние ее заблуждения прощены и теперь ей настало время занять место среди них, поскольку, несмотря на все влияние, обретенное Кельдереком, ни один ортельгиец не утратил мистического благоговения перед Квизо, привитого с раннего детства, и многих беспокоит, что предводители народа в нынешнем своем благоденствии словно бы забыли о тугинде. Все знали, что в промежуток времени между пришествием Шардика и битвой в Предгорье погибли две жрицы; и покуда провинции в большинстве своем отказывались подчиниться новым правителям Беклы, бароны могли говорить подданным, что они попросили тугинду оставаться на Квизо ради ее же собственной безопасности. Многие ожидали, что Шардика, как в былые времена, поселят на Квизо, когда найдут. Однако Кельдерек, пускаясь на поиски медведя, даже в мыслях такого не имел: ведь, отправившись с Шардиком на остров тугинды, он лишился бы верховной жреческой власти, а оставшись в Бекле без Шардика, утратил бы положение правителя. Сейчас, когда Шардик находился в Бекле и северные провинции покорились ортельгийцам, убедительно объяснить отсутствие тугинды больше нельзя было ничем, кроме как ее собственным нежеланием явиться в столицу. Поэтому посланницам — в число которых входила Нилита — велели в обращении к ней особо подчеркнуть, что она ослабит веру народа и боевой дух войска, коли не признает превосходства Кельдерека в умении толковать волю Шардика и выкажет мелочную зависть и злобу, скрываясь на Квизо и тем самым лишая ортельгийцев всего, что она для них значит.

— Теперь мы можем высказываться в самых решительных выражениях, — заявил Гед-ла-Дан остальным участникам баронского Совета. — Не забывайте, тугинда уже не та могущественная фигура, перед которой мы трепетали во дни Бель-ка-Тразета. Она ошиблась в толковании воли владыки Шардика, тогда как Та-Коминион и Кельдерек все поняли правильно. Мы проявляем к ней ровно столько уважения, сколько она заслуживает, по нашему мнению, и в дальнейшем мера нашего уважения будет зависеть от того, насколько тугинда окажется нам полезна. Но так как многие ортельгийцы по-прежнему глубоко ее почитают, представляется разумным для пущей нашей безопасности доставить ее в Беклу. На самом деле, если она не явится добровольно, я самолично приволоку ее сюда.

Кельдерек не сказал ни слова против резкого заявления Гед-ла-Дана, поскольку был уверен, что тугинда с радостью примет предложение о восстановлении в высокой должности — и тогда он поможет ей вернуть репутацию в глазах баронов.

Посыльные возвратились без Нилиты. Там, на Квизо, она вдруг прервала свою заготовленную речь и пала к ногам тугинды, вся в слезах, умоляя о прощении и страстно заверяя, что никогда впредь не отступится от нее. Выслушав послание баронов до конца, тугинда просто напомнила девушкам, что ее отправили обратно на Квизо в качестве пленницы. Сейчас, сказала она, у нее не больше свободы действий, чем у Шардика, которому отказано в праве решать, где находиться и куда направляться.

— Но можете передать вашим хозяевам в Бекле, — добавила тугинда, — когда владыка Шардик вновь обретет свою свободу, я обрету свою. И еще скажите Кельдереку, что он точно так же связан по рукам и ногам, пускай и воображает себя свободным, и однажды он это поймет.

С таким вот ответом посланницы и вернулись.

— Чертова сука! — выругался Гед-ла-Дан. — Да в таком ли она положении, чтобы пытаться скрывать свое угрюмое разочарование за наглыми речами, когда она явно не права, а мы явно правы? Я сдержу свое обещание, причем незамедлительно.

Гед-ла-Дан отсутствовал целый месяц, что стоило войску значительных тактических потерь в Лапане. Вернулся он без тугинды и ничего не стал объяснять, но в скором времени бароны выпытали у его слуг историю, превратившую генерала в посмешище. Оказалось, он предпринял две безуспешные попытки высадиться на остров. Оба раза при приближении к нему на Гед-ла-Дана и находившихся с ним людей нападало оцепенение, и челн уносило вниз по течению от Квизо. Во второй раз лодка налетела на скалу и затонула, и он со своими спутниками спасся только чудом. Сам генерал не испытывал недостатка ни в гордости, ни в храбрости, но для второй попытки ему пришлось взять новых гребцов, так как прежние решительно отказались плыть с ним. Кельдерек, с содроганием вспоминавший свое собственное ночное путешествие на Квизо, мог лишь дивиться упрямству барона. Вне всякого сомнения, оно дорого обошлось Гед-ла-Дану: на протяжении многих последующих месяцев он даже в полевых условиях шел на любые уловки, только бы не ночевать в одиночестве, и никогда больше не путешествовал по воде.

Не для того ли, чтоб хоть как-то искупить свою вину перед тугиндой, Кельдерек вел самую непритязательную жизнь, хранил целомудрие и предоставлял другим наслаждаться роскошью, по всеобщему мнению подобающей особе королевского звания? Он часто думал, что дело действительно в угрызениях совести, и в тысячный раз задавался вопросом: а мог ли он тогда как-нибудь помочь тугинде? Заступиться за нее значило бы выступить против Та-Коминиона. Но несмотря на свое глубокое уважение к верховной жрице, он горячо поддерживал Та-Коминиона и был готов пойти за ним в огонь и в воду. Суждения тугинды о божественном предназначении Шардика он никогда не понимал, а вот суждение Та-Коминиона казалось понятным. И все же в глубине души Кельдерек сознавал, что он просто хотел доказать Та-Коминиону свою смелость, когда связал судьбу с самой безнадежной войной из всех, что когда-либо выигрывались. Да, Кельдерек стал королем-жрецом Беклы, и теперь он вместо тугинды толковал волю Шардика. Однако какова истинная мера его понимания и в какой мере ортельгийцы обязаны своими успехами именно ему, как избраннику Шардика?

Мысли о тугинде неотвязно преследовали Кельдерека. Подобно тому как после нескольких лет супружества бездетная женщина не может избавиться от разочарования, о чем бы ни думала («Какое чудесное утро… но я бездетна» или «Завтра мы пойдем на праздник вина… но я бездетна»), так же и Кельдерек постоянно возвращался к воспоминанию, как он безмолвно стоял посреди дороги, глядя вслед тугинде, которую Та-Коминион уводил прочь со связанными руками. В отличие от него, эта женщина не знала сомнений: он обманывал себя, когда думал, что рано или поздно она согласится присоединиться к людям, удерживающим Шардика в плену в Бекле. Иногда Кельдерек был готов отречься от короны, возвратиться на Квизо и, подобно Нилите, умолять тугинду о прощении. Однако тогда он утратил бы и свою силу, и возможность продолжать поиски великого откровения, близость которого он порой явственно ощущал. Вдобавок Кельдерек подозревал, что, отважься он на такое путешествие, бароны покарают его смертью за предательство.

Единственное спасение он находил в общении с Шардиком. Здесь не было никаких незаслуженных наград в виде роскоши, лести, нижайших прошений, шепотных ночных наслаждений, богатства и преклонения — только одиночество, неведение и смертельная опасность. Пока Кельдерек служил владыке Шардику, в вечном страхе, в телесных и душевных муках, он, по крайней мере, не мог обвинять себя в том, что предал тугинду ради собственной выгоды. Иной раз король-жрец почти надеялся, что Шардик положит конец всем его страданиям, забрав у него жизнь, которую он постоянно предлагал. Но медведь напал на него лишь однажды: внезапно ударил лапой, когда он входил в клетку, и переломил ему левую руку, точно сухой прутик. От страшной боли Кельдерек лишился чувств, но Шельдра и Нита, стоявшие поодаль, мгновенно бросились к нему и оттащили прочь. Рука срослась криво, но действовать не перестала. Оставив без внимания мольбы девушек и предостережения баронов, Кельдерек снова начал подходить к Шардику, едва только оправился, но медведь никогда больше не проявлял агрессии. На самом деле он почти не реагировал на приближение Кельдерека — лишь приподнимал голову, словно желая убедиться, что это именно он, и никто иной, а потом снова опускал и продолжал неподвижно лежать на соломе, вялый и ко всему безучастный. Кельдерек вставал рядом с ним и молился, утешаясь мыслью, что, несмотря на все произошедшее, он по-прежнему остается единственным человеком, владеющим даром общения с божественным зверем. Это странное чувство безопасности и порождало в нем ужасные видения беспредельного одиночества — вместе с уверенностью, что он еще далек от цели, но в конечном счете Шардик непременно явит великое откровение.

Однако, сколько бы времени Кельдерек ни проводил в уединении и какую бы аскетичную жизнь ни вел, он отнюдь не был просто затворником, вечно размышляющим о невыразимом. В течение всех четырех лет, прошедших с его возвращения в Беклу с Шардиком, он принимал деятельное участие в собраниях Совета и держал не только целый штат тайных агентов, но и группу собственных советников, обладающих особым знанием о разных провинциях — чертах местности, денежных и людских ресурсах и тому подобном. Бо́льшая часть сведений, доходивших до него, имела военное значение. Год назад Кельдерек получил предупреждение о дерзком плане уничтожения железоплавильных мастерских в Гельте, и Гед-ла-Дан сумел арестовать йельдашейских агентов, направлявшихся на север через Теттит под видом лапанских торговцев. А совсем недавно, меньше трех месяцев назад, из Дарай-Палтеша поступили тревожные новости: двухтысячное дильгайское войско, чьи предводители, очевидно, поняли, что перейти через горы по надежно охраняемому Гельтскому тракту не удастся, прошло по северному берегу Тельтеарны далеко на запад, переправилось в Терекенальт (не встретив никакого сопротивления со стороны тамошнего короля, не иначе щедро подкупленного), а потом быстрым маршем пересекло Катрию и Палтеш и благополучно достигло мятежной провинции Белишба, власти которой не располагали достаточными силами, чтобы воспрепятствовать проходу неприятеля, и двинулось дальше, к Икету. Ортельгийские военачальники сокрушенно качали головой, видя в этом наглядное свидетельство влияния и изобретательности Сантиль-ке-Эркетлиса и гадая, каким образом он собирается использовать подкрепление, полученное столь ловким маневром.

Кельдерек довольно скоро понял, что в вопросах, связанных с торговлей, таможней и налогами, он, несмотря на свою темноту и неопытность, разбирается гораздо лучше баронов. В отличие от них, он ясно понимал первостепенную важность торговли для империи — возможно, именно потому, что сам никогда не был ни бароном, ни наемником, живущим на жалованье и за счет военных грабежей, а зарабатывал на хлеб тяжким трудом охотника и прекрасно знал, сколь необходимы железо, кожа, дерево и бечева для изготовления орудий ремесла. На протяжении многих месяцев он убеждал Зельду и Гед-ла-Дана, что для поддержания жизни города и успешного ведения войны с южными провинциями недостаточно одних только награбленных богатств: надо сохранить основные торговые пути открытыми и не следует насильно вербовать в армию всех до единого молодых ремесленников, купцов и караванщиков в империи. Кельдерек доказывал, что уже через год два преуспевающих скотовода со своими работниками — тридцатью дубильщиками или двадцатью сапожниками — смогут не только полностью обеспечивать свое существование, но и платить достаточно большие налоги, чтобы содержать вдвое превосходящий их числом отряд наемников.

Но все же торговля зачахла. Сантиль-ке-Эркетлис — противник более прозорливый и опытный, чем любой из ортельгийских военачальников, — принял все нужные меры. Наемные разбойники разрушали мосты и нападали на караваны. Товарные склады со всем содержимым таинственным образом сгорали дотла. Искуснейшие ремесленники — строители, каменщики, ювелиры, оружейники и даже виноторговцы — склонялись на тайные уговоры перебраться в южные провинции, иногда получая взятку в размере годового жалованья десятерых копейщиков. Сын дильгайского короля был приглашен в Икет, принят там с почестями, подобающими принцу, и — вероятно, не совсем случайно — влюбился в местную знатную даму, на которой и женился. Мятежные провинции располагали весьма скромными ресурсами по сравнению с Беклой, но Сантиль-ке-Эркетлис всегда безошибочным чутьем угадывал, в каком случае небольшие дополнительные траты окупятся сторицей. С течением времени у купцов и торговцев оставалось все меньше желания рисковать своими деньгами в империи, где на каждом шагу подстерегают опасности и случайности войны. Собирать налоги с обедневших людей становилось все труднее, и Кельдерек еле-еле изыскивал средства, чтобы расплачиваться с поставщиками и ремесленниками, снабжавшими армию.

Именно в поисках выхода из этой сложной ситуации он и решил расширить торговлю рабами. Работорговля в Бекланской империи существовала во все времена, но на протяжении десяти лет, предшествовавших ортельгийскому завоеванию, она всячески ограничивалась, поскольку в какой-то момент приобрела масштабы и формы, вызвавшие протест среди населения провинций. По давнему обычаю, захваченных на войне пленников, не имеющих возможности заплатить выкуп, разрешалось продавать в качестве рабов. Иногда этим людям удавалось получить свободу и вернуться на родину либо начать новую жизнь в краю, где они волею судьбы оказались. Такая практика, невзирая на сопряженные с ней жестокости и страдания, считалась справедливой в суровом мире. Однако в позднейшую эпоху процветания Беклы количество крупных поместий и деловых предприятий увеличилось, соответственно возросла потребность в рабах, и в результате появились профессиональные работорговцы, удовлетворявшие спрос на живой товар. Похищение и даже «разведение» людей для продажи получили широкое распространение, и в конце концов губернаторы ряда провинций были вынуждены заявить протест от имени деревенских жителей, живущих в постоянном страхе и перед работорговцами, и перед шайками беглых рабов, а равно от лица возмущенных знатных горожан. Но работорговцы пользовались поддержкой значительной части населения, потому что не только платили огромные налоги со своих прибылей, но и обеспечивали работой ремесленников вроде портных и кузнецов, а съезжавшиеся в Беклу покупатели приносили доход хозяевам гостиниц и постоялых дворов. Кульминацией противостояния стала гражданская война, получившая название Война за отмену рабства, в ходе которой в шести провинциях велось шесть независимых кампаний, как с помощью, так и без помощи союзников и наемников. В этой войне Сантиль-ке-Эркетлис — в недавнем прошлом йельдашейский землевладелец, из древнего рода, но не очень богатый — прославился как самый искусный среди полководцев обоих станов. Разбив войска сторонников работорговли в Йельде и Лапане, он послал подкрепление в другие провинции и в конечном счете успешно уладил все вопросы в самой Бекле, к полному удовлетворению хельдрил («приверженцев старых порядков»), как называлась его партия. Убытки, понесенные после изгнания всех работорговцев и освобождения всех рабов, сумевших доказать, что они уроженцы империи, частично покрылись за счет усиленного поощрения строительного, каменщицкого и камнерезного ремесел, которыми Бекла всегда славилась, а частично — за счет ряда мер, принятых для повышения благосостояния крестьян и мелких фермеров (одной из них стало сооружение большого Кебинского водохранилища).

Тем не менее не только в самой Бекле, но и в нескольких городах западных провинций оставались влиятельные люди, недовольные победой хельдрил. Теперь Кельдерек разыскал их и поставил у власти на местах, заключив с ними договор, что они станут оплачивать войну в обмен на возобновление в стране свободной работорговли. Оправдывая свою политику перед собственными баронами, иные из которых помнили набеги работорговцев, происходившие на Большой земле близ Ортельги пятнадцать-двадцать лет назад, Кельдерек указал на решительную необходимость такой меры и заверил, что не допустит совершенно бесконтрольной работорговли. Каждый год лишь строго ограниченному числу торговцев выдавалось официальное разрешение «забрать» не больше положенного количества женщин и детей в определенных областях провинций. Если работорговец получал разрешение забирать трудоспособных мужчин, каждого пятого он должен был отдать в армию. Свободных войск для надзора за соблюдением соглашения, разумеется, не имелось, а потому обязанность следить, чтобы условия договора не нарушались, возлагалась на губернаторов провинций. Всем, кто выражал недовольство новой политикой, Кельдерек отвечал одно: «Мы снова ограничим работорговлю, как только война закончится, так что лучше помогите нам победить в ней».

— Среди взятых в рабство много местных шалопаев и преступников, выкупленных из тюрьмы, — заверял он баронов. — И даже многие из детей в противном случае жили бы несчастными сиротами при живых матерях. С другой стороны, у раба всегда есть возможность преуспеть в жизни при везении.

Хан-Глат, бывший раб из бог весть каких краев, теперь возглавлявший фортификационный корпус бекланской армии, истово поддерживал Кельдерека, повторяя всем и каждому, что у любого раба под его командованием не меньше шансов продвинуться по службе, чем у свободного человека.

Работорговля начала приносить большие прибыли, особенно когда по всем соседним странам разнеслось известие, что в Бекле опять на законном основании действует невольничий рынок, где представлено широкое разнообразие товара, и чужеземные торговые агенты убедились, что путевые издержки вкупе с расходами на рыночные пошлины и тратами непосредственно на покупку с лихвой возмещаются. Несмотря на все доводы, приводимые в оправдание своего поступка — а самым весомым из них было пополнение государственной казны, — Кельдерек предпочитал обходить стороной не только сам рынок, но и улицы, по которым обычно перегонялись партии живого товара. Он презирал себя за малодушие; однако, кроме невольной жалости, каковое чувство он считал слабостью, недостойной правителя, при виде рабов Кельдерек всегда испытывал смутное беспокойство и невольно задавался вопросом: а нет ли в принятом политическом решении изъяна, разглядеть который он не особо старается? «Такая жестокая мера, пагубная и недальновидная, могла прийти в голову лишь простолюдину и варвару», — написал перед своим бегством в Йельду бывший губернатор Палтеша в письме с сообщением об отказе от должности. «Как будто я без него не понимаю, что это жестокая мера, — сказал Кельдерек Зельде. — Мы не можем позволить себе быть милосердными, пока не захватим Икет и не разобьем Эркетлиса». Зельда согласился, однако потом добавил: «Но равным образом мы не можем себе позволить отталкивать сторонников, даже если они не ортельгийцы. Смотрите, как бы ситуация не вышла из-под контроля». Кельдерек чувствовал себя как человек в тисках нужды, которому недосуг глубоко вникать в условия договора с улыбчивым, обходительным ростовщиком. Пускай неискушенный в делах правления, он никогда не имел недостатка в здравом смысле и сызмала усвоил, что видимость обманчива и без трудностей нет побед. «Но когда мы возьмем Икет, — сказал он себе, — мы сразу же откажемся от всех этих вынужденных мер и ухищрений. О владыка Шардик, даруй нам еще одну победу! Тогда мы покончим с работорговлей и я наконец получу возможность заниматься единственно поиском твоей истины». Порой при мысли об этом великом дне на глаза у него наворачивались слезы, как у любого отданного в рабство ребенка при воспоминании о родном доме.

27. Совет Зельды

Кельдерек обвел взглядом темный, гулкий, как пещера, зал — самый мрачный и примитивный храм войны из всех, где когда-либо хранились трофеи тиранической власти. За скудостью естественного освещения здесь всегда горели установленные в железных держателях факелы, отбрасывая на каменные колонны и кирпичные стены неровные конические тени. Густые желтые языки пламени вяло шевелились в недвижном воздухе, точно пескожилы, потревоженные в своих норах среди зимы. Время от времени факелы стреляли огненными смоляными плевками и громко потрескивали. Клубящийся под крышей дым, чей сосновый аромат смешивался с медвежьим смрадом, походил на зримо явленный шорох соломы. Между факельными держателями на стенах висели разнообразные доспехи и оружие — белишбайские короткие мечи и шлемы с наушниками; кожаные щиты дильгайских наемников; йельдайские ударно-колющие копья, впервые принесенные на север Сантиль-ке-Эркетлисом. Было здесь и изорванное, окровавленное знамя Чаши Депариота, каковой трофей Гед-ла-Дан самолично захватил два года назад в битве за Саркид, пробившись через переносные оборонительные плетни неприятеля вместе с дюжиной своих людей, из которых ни один не остался невредимым к концу боя. А рядом с ним стояло увитое виноградными лозами и красными цветами изваяние змееглавого Канатрона Лапанского со вскинутыми орлиными крыльями — символ вынужденной (а потому сомнительной) верности Лапана, доставленный в Беклу жрецами-заложниками, получившими разрешение продолжать ритуальное служение своему божеству, но в смягченной форме. На дальней стене крепились в ряд черепа врагов Шардика, куполовидные и желтые в свете факелов. Они мало отличались друг от друга, если не брать в расчет разницу в общем виде оскаленных зубов; правда, некоторые черепа были растреснуты, точно старая штукатурка, а у одного на месте лицевых костей зияла дыра от лба до нижней челюсти, с неровными оскольчатыми краями. Тени в глазницах зловеще шевелились в неровном свете факельных огней, но Кельдерек давно перестал обращать внимание на эти непогребенные останки. На самом деле он считал, что выставка эта скучна и бессмысленна — не более чем дань тщеславию низших боевых командиров, из которых то один, то другой время от времени заявлял, что убил высокопоставленного врага, а значит, заслуживает чести преподнести череп в дар Шардику. Девушки содержали черепа в порядке, смазывая маслом и при надобности скрепляя проволокой, в точности как свои мотыги на Ступенях Квизо в прошлом. Однако, несмотря на богатое собрание трофеев многочисленных побед (думал Кельдерек, медленно шагая по залу и оборачиваясь на внезапный звук резкого движения за решеткой), это место остается таким же, каким было всегда; неустроенным, недолговечным, скорее хранилищем, нежели святилищем, — возможно, потому, что сам город превратился в опорный пункт армии, в общество, где очень мало молодых мужчин и слишком много одиноких женщин. Разве не лучше они служили Шардику среди алых цветов трепсиса у озерца и в сухом сумеречном лесу, где сам он впервые встал перед ним, чтобы предложить свою жизнь?

«Когда вытаскиваешь сетью рыбу на берег, — подумал Кельдерек, — ты видишь, как медленно тускнеет блеск чешуи. Но все же… как иначе ты съешь рыбу?»

Он снова повернулся, на сей раз на звук приближающихся шагов в коридоре. Часы у Павлиньих ворот недавно пробили десять, а Кельдерек не ждал Гед-ла-Дана так скоро. В зал вошла Зильфея, заметно повзрослевшая, но по-прежнему миловидная, проворная в движениях и легкая на ногу, и с дружеской улыбкой поднесла ко лбу ладонь. Из всех девушек, прибывших с Квизо или поступивших в услужение Шардику впоследствии, одна Зильфея обладала и врожденным изяществом, и необычайно добрым нравом, и у Кельдерека, улыбнувшегося в ответ, немного отлегло от сердца.

— Неужели господин Гед-ла-Дан уже прибыл?

— Нет, владыка, — ответила девушка. — Вас желает видеть генерал Зельда. У него к вам срочный разговор, и он надеется, что время для вас удобное. Он этого не сказал, владыка, но мне кажется, он хочет увидеться с вами до прибытия генерала Гед-ла-Дана.

— Я выйду к нему, — сказал Кельдерек. — Приглядите за Шардиком — ты или еще кто-нибудь. Его нельзя оставлять одного.

— Я покормлю Шардика, уже время.

— Тогда отнеси пищу в Каменную Яму. Будет лучше, если он хоть ненадолго выйдет на свежий воздух.

Зельда ждал на открытой террасе с южной стены здания, запахнувшись от прохладного ветра в свой темно-красный плащ. Кельдерек присоединился к нему, и они вместе прошли через кипарисовый сад и вышли на луг между озером Крюк и Леопардовым холмом.

— Ты наблюдал за владыкой Шардиком? — спросил Зельда.

— Да, несколько часов. Он неспокоен и капризен.

— Ты говоришь о нем как о больном ребенке.

— Когда он в таком состоянии, мы и впрямь обращаемся с ним как с больным ребенком. Возможно, ничего страшного, но мне было бы легче, если бы я точно знал, что он не болен.

— А не может ли быть… — начал Зельда, но остановился на полуфразе и сказал лишь: — К концу лета многие болезни проходят. Скоро ему станет лучше.

Они неторопливо прошагали вдоль западного берега Крюка и двинулись через пастбище, отлого поднимавшееся вверх. В четверти лиги перед ними находилась та часть городской стены, что охватывала восточный отрог Крэндора.

— Что за малый идет нам навстречу? — промолвил Зельда, указывая рукой.

Кельдерек присмотрелся:

— Какая-то знатная особа… не из местных. Верно, один из провинциальных делегатов.

— Южанин, судя по виду. Слишком расфуфырен для жителя северных или западных провинций. А чего это он тут разгуливает в одиночестве, интересно знать?

— Он вправе разгуливать где пожелает. Многим гостям Беклы приятно иметь возможность рассказывать по возвращении домой, что они обошли все городские стены.

Мужчина приблизился, отвесил любезный поклон, картинно взмахнув плащом, и зашагал дальше.

— Ты его знаешь? — спросил Зельда.

— Эллерот, бан Саркида. Я про него много чего разведал.

— А почему он тебя заинтересовал? Неблагонадежен?

— Может, да, а может, и нет. Странно, что он самолично явился в качестве делегата. В гражданскую войну он сражался плечом к плечу с Эркетлисом — и вообще был одним из самых известных хельдрил в свое время. Непонятно, с чего он вдруг переменил свои взгляды, без всякой видимой причины, но сведущие люди сказали мне, что разумнее оставить Эллерота в покое, чем пытаться избавиться от него. Он пользуется большим влиянием и авторитетом среди своих подданных и, насколько я знаю, никогда не причинял нам вреда.

— Но помогал ли?

— За Лапан велось столько битв, что теперь уже трудно сказать. Если местный правитель старается ладить с обеими сторонами — кто станет его винить?

— Ладно, посмотрим, что он предложит нам на Совете.

Зельда, казалось, все еще не решался начать важный разговор, с которым пришел к королю-жрецу, а потому немного погодя Кельдерек снова заговорил:

— Раз уж у нас зашла речь о делегатах, мне следует упомянуть еще об одном из них — о человеке, недавно назначенном вами губернатором Кебина.

— Молло? А что с ним не так? Между прочим, этот твой Эллерот пялится нам вслед.

— Люди пришлые постоянно на меня таращатся, — слабо улыбнулся Кельдерек. — Я уже привык.

— Ну да, понятное дело. Так что там насчет Молло? Его порекомендовал Смарр Торруин из Предгорья — говорит, сто лет его знает. Он вроде отличный мужик.

— Мне стало известно, что Молло до недавнего времени был губернатором провинции в Дильгае.

— В Дильгае? А почему он сбежал оттуда?

— Вот именно. Чтобы вступить во владение ничтожным клочком земли в Кебине? Как-то не верится. Отношения с Дильгаем у нас напряженные и сложные — мы не знаем, чего от них ждать. Я вот думаю, стоит ли нам рисковать с назначением Молло, не попадемся ли мы в ловушку? Сейчас нам только не хватает ножа в спину от Кебина.

— Пожалуй, ты прав, Кельдерек. Я ничего этого не знал. Завтра поговорю с Молло. Нам и впрямь нельзя рисковать в Кебине. Скажу, что по зрелом размышлении мы решили поставить губернатором человека, хорошо знающего водохранилище.

Зельда снова умолк. Кельдерек начал забирать влево, словно собираясь повернуть в обратном направлении, — таким своим маневром он рассчитывал развязать барону язык.

— Что ты сейчас думаешь о войне? — неожиданно спросил Зельда.

— Лишь во́роны да коршуны всё знают, — ответил Кельдерек старой солдатской поговоркой.

— Серьезно, Кельдерек… строго между нами?

Кельдерек пожал плечами:

— Вы имеете в виду планы боевых действий? Так о них вам известно больше, чем мне.

— Ты говоришь, владыка Шардик неспокоен? — упорствовал Зельда.

— Далеко не каждое недомогание или плохое настроение владыки Шардика служит дурным предзнаменованием. Иначе и малое дитя могло бы толковать знаки.

— Поверь, Кельдерек, я не ставлю под сомнение твой провидческий дар — как ты, надеюсь, не ставишь под сомнение мои полководческие способности.

— К чему вы это?

Зельда остановился и окинул взглядом широкое груботравное пастбище. Потом сел наземь, и Кельдерек после минутного колебания последовал его примеру.

— Возможно, особам нашего звания не пристало сидеть здесь, — сказал Зельда, — но я предпочитаю разговаривать вдали от посторонних ушей. И сразу предупреждаю, Кельдерек: в случае необходимости я буду отрицать самый факт нашего разговора.

Кельдерек промолчал.

— Пять с лишним лет назад мы захватили этот город, и сражавшиеся тогда люди все до единого знают, что мы сделали это по воле владыки Шардика. Но какова сейчас его воля? Неужто я один задаюсь таким недоуменным вопросом?

— Нет, полагаю.

— Знаешь, что мои солдаты распевали после взятия Беклы? «Обнимем дев, поднимем чаши! Наш Шардик с нами! Бекла наша!» Больше они ничего подобного не поют. За четыре года постоянных походов в южные провинции былое воодушевление из парней повыветрилось.

На Змеиной башне — юго-восточной башне Дворца Баронов, находящейся в четверти лиги от них, — Кельдерек различал фигуру солдата, облокотившегося на парапет. Очевидно, он получил приказ высматривать Гед-ла-Дана на дальних подступах к городу, но по его ленивой позе было ясно, что он пока еще ничего не увидел.

— С какой целью Шардик вернул нам Беклу? Чтобы навсегда сделать нас сильными и богатыми, как думают мои люди? Тогда почему Эркетлис по-прежнему воюет против нас? Чем мы прогневили владыку Шардика?

— Ничем, насколько мне известно.

— Владыка Шардик убил Гел-Этлина, самолично вколотил тому башку в плечи, и после взятия Беклы ты, я и все остальные верили, что волею Шардика мы в два счета одолеем Эркетлиса и захватим Икет.

— Это обязательно произойдет.

— Кельдерек, будь ты не король Беклы и верховный жрец Шардика, а любой другой человек — какой-нибудь губернатор провинции или подчиненный командир, — я бы тебе ответил: «В таком случае лучше, чтобы это произошло поскорее, твою мать». Не стану ходить вокруг да около. Вот уже четыре года мои солдаты сражаются и гибнут. Сейчас они готовятся воевать и умирать на протяжении еще одного лета, причем боевой дух у них не на высоте. Скажу честно: если не брать во внимание волю Шардика и оценивать положение вещей с полководческой точки зрения, я не вижу никаких оснований рассчитывать на победу в этой войне.

Похоже, кто-то окликнул снизу дозорного на башне: тот перегнулся через парапет, несколько секунд смотрел вниз, а потом выпрямился и вновь уставился в даль.

— Только благодаря владыке Шардику мы одержали верх над Гел-Этлином, — продолжал Зельда. — Если бы не он, мы бы ни в жизнь не разбили бекланскую армию, с нашим-то необученным войском.

— Никто никогда и не говорил обратного. Сам Та-Коминион прекрасно понимал это перед битвой. Тем не менее мы победили — и захватили Беклу.

— А сейчас тратим все силы только на то, чтобы сдерживать Эркетлиса. Нам его не одолеть, как бы мы ни старались. По нескольким причинам. Полагаю, в детстве тебе приходилось бороться, бегать наперегонки и тому подобное. Помнишь случаи, когда ты знал наверное, что твой соперник сильнее и ловчее тебя? Как полководец Эркетлис не имеет себе равных, а большинство его солдат и командиров прежде служили в южной охранной армии и обладают необходимым военным опытом. Многие из них сражаются за свои дома и семьи, поэтому готовы терпеть любые тяготы. В отличие от нас — захватчиков, обманувшихся в надежде на быструю наживу. Наши люди уже давно понимают, что у нас что-то не ладится. На юге раздобыть продовольствие не составляет труда. То есть мы не можем лишить войско Эркетлиса пропитания, а им ничего большего и не требуется. Но самым своим существованием они создают сложности для нас. Покуда они остаются непобежденными, они подогревают недовольство и волнения по всей империи — от Гельта до Лапана — среди старых хельдрил и прочих людей, несогласных с нашей политикой. Эркетлису нужно лишь поддерживать свою армию в боевой готовности, а вот нам нужно сделать гораздо большее: мы должны нанести ему сокрушительное поражение, прежде чем сможем вернуть бекланцам мир и процветание, которых они лишились по нашей милости. Но печальная правда в том, Кельдерек, что у меня — с военной точки зрения — нет никаких оснований считать, что мы сумеем разбить Эркетлиса.

Дозорный на Змеиной башне вдруг замахал руками, указывая на юго-восток. Потом, сложив ладони рупором, что-то прокричал вниз и убежал с балкона.

— Гед-ла-Дан будет здесь меньше чем через час, — сказал Кельдерек. — Вы делились с ним этими своими соображениями?

— Нет. Но у меня нет причин полагать, что он смотрит на наши военные перспективы более оптимистично, чем я.

— А что насчет помощи, которую предложат нам делегаты на завтрашнем Совете?

— В чем бы она ни заключалась, ее явно будет недостаточно. Провинции никогда еще не оказывали нам сколько-нибудь существенной помощи. Ты должен понимать, что в настоящее время мы с трудом удерживаемся в Лапане. Сейчас не мы, а Эркетлис планирует пойти в наступление.

— И у него есть такая возможность?

— Как тебе известно, недавно к нему пришло подкрепление из Дильгая — двухтысячное войско под командованием барона, якобы действовавшего без ведома дильгайского короля. По слухам, Эркетлис считает, что теперь у него достаточно боевых сил для того, чтобы не только защитить Икет, но и атаковать нас, и он собирается продвинуться на север дальше, чем когда-либо прежде.

— Он что, пойдет на Беклу?

— Думаю, все будет зависеть от того, насколько успешно он начнет. Но по моему личному мнению, Эркетлис может обойти Беклу далеко стороной, чтобы показать свою силу в краях к северо-востоку от нее. Допустим, он просто скажет дильгайцам, что поведет их домой, на север, уничтожая все на своем пути. А вдруг они поставят своей целью разрушить Кебинское водохранилище?

— Разве вы не сможете остановить их?

— Не знаю. Но я предлагаю тебе, Кельдерек, два варианта дальнейших действий, а если оба тебе не понравятся, считай, что я ничего не предлагал. Первый вариант: нужно немедленно начать с Эркетлисом переговоры о мире. Поставить условием, что в нашем владении останется Бекла вместе с северными провинциями и всеми территориями к югу от нее, которые мы сумеем занять. Конечно, нам придется отдать Йельду, Белишбу и, вероятно, Лапан — вместе с Саркидом, ясное дело. Но у нас будет мир.

— А второй вариант?

Впервые за все время разговора Зельда повернулся и в упор посмотрел на Кельдерека; темные глаза и черная борода генерала резко контрастировали с красным воротом плаща. Он неторопливо достал нож, взял двумя пальцами за кончик рукоятки, подержал на весу несколько мгновений, а потом отпустил — и клинок, дрожа, вонзился в землю. Наморщив нос и коротко сопнув, словно от едкого запаха дыма, Зельда выдернул нож из земли и вложил обратно в ножны. Смысл намека не ускользнул от Кельдерека.

— Я понял с самого начала — да-да, с того самого вечера, — что в каком-то смысле судьба Ортельги в твоих руках. Еще прежде, чем вы с Бель-ка-Тразетом отправились на Квизо, я точно знал, что ты принесешь нам удачу и могущество. Позже, когда первые слухи о медведе достигли Ортельги, я сразу поверил в возвращение Шардика, поскольку своими глазами видел, как ты устоял против гнева Бель-ка-Тразета, и еще тогда понял, что на такое способен только человек, владеющий истиной. Именно я посоветовал Та-Коминиону перейти ночью через «мертвый пояс», рискуя жизнью, и разыскать тебя в лесу. Я первым из баронов присоединился к нему на следующее утро, когда он вышел на берег следом за владыкой Шардиком. И во время битвы в Предгорье именно я возглавил первую атаку на армию Гел-Этлина. Я никогда не сомневался во владыке Шардике — и сейчас не сомневаюсь.

— Так в чем же дело?

— Отпусти владыку Шардика! Отпусти — и посмотрим, что будет. Может, ему не угодно, чтобы мы продолжали войну. Может, у него совсем другой замысел. Мы должны довериться Шардику, при надобности даже признать, что мы неправильно истолковали его волю. Если мы освободим медведя, возможно, он откроет нам некое важное знание, пока для нас недоступное. Ты уверен, Кельдерек, что мы не препятствуем замыслу Шардика, держа его здесь, в Бекле? Я лично пришел к мнению, что замысел этот не предполагает продолжения войны: в противном случае к настоящему времени мы уже видели бы свет в конце тоннеля. Где-то мы сбились с пути нашего предназначения. Отпусти медведя и молись, чтобы он вывел нас из темноты, где мы блуждаем сейчас, обратно на верный путь.

— Отпустить владыку Шардика? — медленно произнес Кельдерек. Никаким другим своим шагом он не положил бы скорее конец и своему правлению, и поискам божественного откровения. Нужно любой ценой заставить Зельду отказаться от этой опрометчивой, суеверной мысли, чреватой совершенно непредсказуемыми последствиями. — Отпустить владыку Шардика?

— Да, и последовать за ним, всецело на него положившись. Ибо если мы действительно чем-то не угодили Шардику, то явно не недостатком смелости и решительности в боях, а недостатком веры в него.

Кельдерека так и подмывало ответить, что когда-то тугинда высказывалась в том же духе, но Та-Коминион живо с ней разобрался. Пока он раздумывал, как бы получше донести сложную мысль о недопустимости предложенного Зельдой шага, оба они увидели в отдалении слугу, бегущего к ним через пастбище. Мужчины поднялись на ноги и стали ждать.

— Завтра вечером у нас весенний Праздник огня, — промолвил Кельдерек.

— Я помню.

— Я никому не скажу о нашем разговоре, и мы вернемся к нему после праздника. Мне нужно время, чтобы подумать.

Слуга приблизился к ним, поднес ладонь к склоненному лбу и выжидательно замер, с трудом переводя дыхание.

— Говори, — велел Кельдерек.

— Владыка, господин Гед-ла-Дан скоро будет. Он показался вдали на дороге и через полчаса достигнет Синих ворот.

В нижнем городе гонги пробили очередной час — дальний прозвучал с секундным запозданием после ближнего, точно эхо. Присутствие слуги, рассудил Кельдерек, избавит меня от необходимости продолжать разговор.

— Следуй за нами, — приказал он, а потом обратился к Зельде: — Я и жрица Шельдра будем встречать Гед-ла-Дана за воротами. Вы присоединитесь к нам?

28. Эллерот раскрывает свои карты

— …И оставить все, что я имел в Дильгае!..

— Охолони, Молло.

— Я не намерен жить в этой паршивой империи… и ближе чем в десяти днях пути от ее границы… этот треклятый медвежий жрец… как он там себя называет?.. Килдрик, ага…

— Будь благоразумен, Молло. Возьми себя в руки. Ты ведь покинул Дильгай не потому, что рассчитывал заделаться губернатором Кебина, и уж тем более не потому, что правители Беклы тебе что-то пообещали. А потому лишь, что хотел вступить в наследство семейным поместьем, во всяком случае, ты мне так сказал. Эту возможность никто у тебя не отнимает, и сейчас ты находишься ровно в том же положении, в каком был недавним вечером, когда ужинал со своим приятелем-скотоводом.

— Не говори чепухи. Все в Кебине знают, что генерал Зельда назначил меня на должность по рекомендации Смарра. Перед отбытием в Беклу я провел долгое совещание с городскими старейшинами насчет нашего взноса в летнюю кампанию. Они не собирались расщедриваться: провинция-то у нас небогатая — и никогда особо не процветала. «Не волнуйтесь, — сказал я. — Я поговорю с ними в Бекле — позабочусь, чтобы взносы на военные нужды вас не разорили». И что, по-твоему, они теперь скажут? Скажут, что меня прогнали с должности, поскольку я не сумел выжать из провинции достаточно денег…

— Возможно, так оно и есть.

— Но черт возьми, никто здесь еще даже не поинтересовался, какую сумму мы положили выплатить, так что у них нет повода для недовольства. Но в любом случае кебинские землевладельцы будут считать, что я их подвел — плохо разыграл свои карты, — а теперь на мое место поставят какого-нибудь малого, который даже не из местных, и уж он-то сдерет с них вдвое больше без всякого зазрения совести. Кто мне поверит, если я скажу, что понятия не имею, почему мое назначение не утвердили? Мне еще повезет, если никто не попытается прикончить меня в отместку. Не то чтобы меня это беспокоило, впрочем. Ну есть ли лучший способ разозлить человека, чем дать ему что-нибудь, а потом вдруг отнять?

— Пожалуй, нет. Но, дорогой Молло, чего еще ты ожидал, заводя дружбу с этими медведепоклонниками? Меня удивляет, что возможность такого поворота событий не пришла тебе в голову с самого начала.

— А разве сам ты не завел с ними дружбу?

— Ни в коем случае — скорее наоборот. Ко времени, когда эти дикари неожиданно явились изумленному миру, я уже был баном Саркида, и именно они долго и пристально ко мне присматривались, прежде чем решили, с учетом всех обстоятельств, оставить меня в покое, — хотя еще неизвестно, разумно ли они поступили. Но смиренно идти к ним на поклон, как ты, и практически выпрашивать хлебную должность; предлагать, в сущности, всячески содействовать поражению Эркетлиса и дальнейшему развитию работорговли… А кроме того, они все ужасно скучны и неинтересны. Вот намедни вечером, в городе, я справлялся насчет театральных представлений. «Да что вы, — сказал старик, к которому я обратился с вопросом, — это все прекратилось с началом войны. Они говорят, мол, нет лишних денег на такие забавы, но мы-то уверены, все дело в том, что ортельгийцы ни черта не смыслят в драматическом искусстве. И еще в том, что театральные действа издревле входили в культ Крэна». Не могу даже передать, до чего мне стало скучно, когда я это услышал.

— Но как ни крути, Эллерот, твое пребывание в должности саркидского бана утверждено от имени Шардика. Этого ты не можешь отрицать.

— Так я и не отрицаю, дружище.

— Тогда скажи, дела с работорговлей сейчас обстоят лучше, чем в те времена, когда мы с тобой сражались плечом к плечу под командованием Сантиля?

— Если этот вопрос задан всерьез, то он явно не заслуживает серьезного ответа. Но видишь ли, Молло, я же не гуманист какой-нибудь, а обычный землевладелец, пытающийся жить мирной жизнью и обеспечивать себе средства к существованию. Ты даже не представляешь, как трудно успокоить и заставить прилежно работать людей, живущих с мыслью, что они или их дети в любой момент могут оказаться в рабстве. Странно, но их это беспокоит. Настоящая проблема с работорговлей в том, что это страшно недальновидная политика… грязная и непорядочная. Но не станет же человек покидать свое родовое гнездо потому лишь, что за углом поселился какой-то сомнительный медведь.

— Но почему ты явился сюда, к медведепоклонникам, собственной персоной?

— Возможно, как и ты, я хочу заключить наиболее выгодную для моей провинции сделку.

— Кебин находится на севере, а потому при любом раскладе останется в составе Беклы. Но Лапан — южная провинция, спорная территория. Ты мог бы открыто заявить о своих симпатиях к Эркетлису — отделиться от империи и забрать себе половину Лапана.

— Боже мой, а ведь и верно, мог бы! Как же я сам не додумался-то?

— Тебе лишь бы шутки шутить, Эллерот, а мне вот ни черта не смешно. Ладно с ним, с губернаторством. Но меня бесит, что они выставили меня дураком перед людьми, знающими меня с детства. Ты только вообрази: «Глядите, вон он, вон! Возомнил, что будет губернатором и станет всем нам указывать да приказывать, а теперь возвращается домой с поджатым хвостом. О, доброго вам утречка, господин Молло, чудесная погода, не правда ли?» Ну как я теперь вернусь в свое поместье? Честное слово, я готов на все, только бы отомстить проклятым ортельгийцам. И что бы я ни сделал, все будет им по заслугам. Здесь я с тобой заодно: не терплю непорядочности в делах.

— Ты говоришь серьезно, Молло?

— Чертовски серьезно. Да я на все готов, чтобы свести с ними счеты.

— В таком случае… э-э… давай-ка выйдем и прогуляемся в каком-нибудь приятном безлюдном месте, где поблизости нет густых живых изгородей… ах, какое славное утро! Знаешь, каждый раз, когда я вижу Дворец Баронов, он выглядит как-то по-новому, но всегда из ряда вон и, на радость, не по-ортельгийски… Так на чем я остановился? А, да: в таком случае, возможно, я сумею привести тебя шаг за шагом к высотам головокружительного восторга — ну или куда-то вроде того.

— Ты это о чем?

— Видишь ли, Молло, к сожалению, я не тот простой славный парень, каким кажусь. С виду я ах какая душка, но в груди моей бьется сердце черное, как таракан, и почти такое же отважное.

— Судя по всему, тебе есть что сказать. Так говори прямо — обещаю держать язык за зубами, коли надо.

— А и скажу, пожалуй. В общем, тебе следует знать, что однажды, лет этак пять назад, когда Сантиль проходил через Лапан по пути из Беклы в Икет, у меня возникло острое желание взять своих людей и присоединиться к нему.

— Удивляюсь, что ты этого не сделал. Верно, долго колебался, но перспектива потерять поместье и все прочее тебя таки остановила.

— О, я колебался со страшной силой — прям весь исколебался. Однако в конце концов заставил себя принять решение выдвигаться с войском к Икету, но тут ко мне явился Сантиль собственной персоной. Да-да, перед самым началом отчаянной кампании, когда срочно требовалось все организовать и превратить Икет в военно-снабженческую базу, этот поразительный человек нашел время, чтобы проделать путь в семь лиг, поговорить со мной и ночью вернуться обратно. Думаю, он понимал, что я не подчинюсь никому другому.

— Ты подчинился Сантилю? А с каким разговором он приходил?

— Он хотел, чтобы я остался на своем месте и убедительно разыгрывал благожелательный нейтралитет по отношению к Бекле. Он полагал, что так от меня будет больше пользы, чем в случае, если я покину Саркид и у власти там поставят какого-нибудь вражеского наместника. И он был совершенно прав, разумеется. Мне крайне неприятно, что люди считают, будто я решил воздержаться от участия в войне, но таким образом я оказываю Сантилю более существенную помощь, чем если бы бросался на ортельгийских копейщиков с криком «ура!». Он получает важные сведения о перемещениях господина Гед-ла-Дана и другого генерала, Зельды: оба они сталкиваются со всевозможными трудностями всякий раз, когда проводят боевые действия поблизости от Саркида. Ну там гонцы бесследно пропадают, разные странные неприятности происходят, реквизированные продукты вызывают повальное желудочное расстройство и тому подобное. По моему твердому убеждению, если бы не Саркид, ортельгийцы уже давно обошли бы Сантиля с западного фланга и, скорее всего, взяли бы Икет. Но дело, конечно, требует очень тонкого подхода. Гед-ла-Дан — человек трудный и опасный, и мне пришлось изрядно постараться, дабы убедить его, что я склонен поддерживать скорее ортельгийцев, нежели противную сторону. Вот уже несколько лет я делаю все, чтобы он оставался при таком мнении и, с учетом моего влияния и хорошего знания Саркида, предпочитал держать на должности местного правителя меня, а не какого-нибудь своего соплеменника.

— Ах вот оно как… Вообще-то, я мог бы и сам догадаться.

— Ну а сейчас ты испытаешь воистину неповторимый восторг. Твое сердце забьется со скоростью тысяча ударов в минуту — ну ладно, пускай пятьсот. Около месяца назад Сантиль нанес мне еще один ночной визит — в обличье виноторговца, к слову сказать. И сообщил, что этой весной он впервые за все время располагает достаточными силами для того, чтобы не только защитить Икет, но и начать крупное наступление на север. На самом деле, вполне возможно, в эту самую минуту он уже идет маршем в направлении Беклы.

— Но не на саму же Беклу?

— Все будет зависеть от того, какую поддержку он получит. Вероятно, поначалу он не предпримет попытки штурмовать город, а просто продвинется подальше на север и посмотрит, какие провинции встанут на его сторону. Конечно, если вдруг Сантилю представится возможность разбить ортельгийскую армию, он не преминет ею воспользоваться.

— А какую роль играешь ты во всем этом? Ты ведь явно как-то замешан.

— Ну, собственно говоря, я в данном случае самое гнусное и презренное существо — тайный агент.

— Да поди ты!

— Так и сделаю в свое время, уж не сомневайся. А тебе не приходит в голову, что если в Бекле произойдет какое-нибудь по-настоящему неприятное событие в тот самый момент, когда Сантиль двинется на приступ, то эти суеверные ребята здорово расстроятся? Во всяком случае, Сантилю такая мысль явилась. Потому-то и я прибыл сюда в качестве делегата.

— Но что ты собираешься сделать? И когда?

— Что-нибудь безрассудное, полагаю, окажется очень кстати. Я думал вывести из игры короля или одного из генералов, но это вряд ли получится. Вчера вечером я упустил отличную возможность за неимением оружия, и вряд ли мне еще представится такой случай. Но я хорошенько пораскинул мозгами. Уничтожение Королевского дома и смерть самого медведя — вот что будет иметь гибельные последствия для ортельгийцев. Чаша весов наверняка склонится в нашу пользу, когда слухи распространятся по армии.

— Но ведь это невозможно, Эллерот! Нам в жизни такого не проделать.

— С твоей помощью, полагаю, у нас все получится. Я хочу запалить Королевский дом.

— Так он же каменный! Что ему твой огонь?

— Но крыша, мой дорогой Молло? Все крыши у нас деревянные. Не перекроешь же камнем помещение такого размера. Там балки и стропила, поддерживающие кровлю. Сам посмотри — вон там, в дальнем конце, даже солома, отсюда видно. Огонь сделает свое дело, дай только время.

— Так огонь сразу заметят — и в любом случае здание хорошо охраняется. Как ты собираешься забраться на крышу с горящим факелом или с чем там еще? Да ты и близко не подойдешь к Королевскому дому — тебя стражники перехватят.

— Ага, вот именно здесь твоя помощь будет неоценима. Слушай внимательно. Нынче ночью в Бекле отмечается весенний Праздник огня. Доводилось видеть? После наступления темноты в городе гасят все до единого огни и воцаряется кромешный мрак. Потом зажигается новый огонь, и каждый хозяин дома засвечивает от него факел. После этого начинается чистое безумие. На каждой городской крыше пылает жаровня или хотя бы факел. На Крюке устраивают парад челнов, сплошь увешанных фонарями и похожих на огненных драконов. Они отражаются в воде — восхитительное зрелище. Потом — факельное шествие: густые клубы дыма, ослепительный блеск огней. Сегодня ночью пожара на крыше Королевского дома никто не заметит, пока не станет слишком поздно.

— Но они не оставляют медведя без охраны.

— Разумеется. Но с этим мы справимся, если ты действительно пылаешь гневом и жаждой мести, как говоришь. Я уже присмотрел место, где проще забраться на крышу, и на всякий случай купил веревку и «кошку». Когда стемнеет, мы с тобой зажжем факелы и направимся на праздник — с оружием под плащом, ясное дело. Мы проберемся к Королевскому дому и потихоньку устраним всех часовых, каких встретим. Потом я залез