ЗК-5 (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Геннадий Прашкевич ЗК-5

Повесть

Геннадий Прашкевич — член союза писателей России, ПЕН-клуба, лауреат многих отечественных и зарубежных литературных премий. Живет в новосибирском Академгородке. Постоянный автор «Знамени». Последняя публикация в журнале — повесть «Иванов-48» (№ 6 за 2014 год).


Государыня села в первую карету с придворной дамой постарше; в другую карету вспрыгнула Мариорица, окруженная услугами молодых и старых кавалеров. Только что мелькнула ее гомеопатическая ножка, обутая в красный сафьяновый сапожок, и за княжной полезла ее подруга, озабоченная своим роброном.

И.И. Лажечников

1

Воздух был чист, прозрачен.

Чем дальше, тем больше встречалось грамотных.

Шел пастух в зеленом плаще, чтобы коровы его лучше видели. Длинный бич заброшен за плечо, кончик волочится по траве. В какой-то деревне на скамеечке у дороги сидел старичок с айфоном — машин не видел, уткнулся в экран. На стене бревенчатого дома колыхалось рваное полотнище: телефон и «…дам!». По обочине весело шел козел, стриженный под панка; этот — без планшета, зато блеял, как московский лирический поэт Розов. Внизу, у реки, сквозь редкие сосны время от времени проглядывали палатки онкилонов, дорога уходила под обрывистые скалы, под мощные зеркала скольжения, вылизанные ветрами. «Люблю!» Немало безрассудности надо иметь, чтобы увековечить такое простое чувство на такой отвесной скале. Где-то Салтыков увидел совсем уж трагический выдох: «Толя! Оля любит Леру». Любовь — риск, поэзия — риск, онкилоны хотят экстрима. Вот стихов Ивана Сергеевича Тургенева никто не пишет, не выбивает на скалах, подумал Салтыков, зато год объявлен все-таки Тургеневским.

Первый попутчик напросился к Салтыкову в Сростках.

Представился, как Рогов-Кудимов. Поэт Николай Рогов-Кудимов.

Полувоенная рубашка, джинсы, нашивка на рукаве: спектральная полоска, все семь цветов радуги. Это еще Ньютон выбрал семь цветов — из убеждения, что существует тайная связь между цветами, музыкальными нотами, объектами Солнечной системы и днями недели, правда, вместо синего использовал цвет индиго.

Поэт Рогов-Кудимов держал в руках свежий номер «Известий АлтЦИК». Салтыков, конечно, поинтересовался: «Что пишут?». Никак не ожидал, что поэт начнет с голосования, но тот с голосования и начал: «Уже сто тридцать один — против Закона о защите прошлого, и только сто одиннадцать — за», и только потом признался, что в «Известиях АлтЦИК» напечатаны его стихи. Совершенно новые стихи. В них все из-за той же неразделенной любви юный лирический герой начертал на стене казенного лифта (это не на скалу лезть), что некая юная Настя — порочна и ветрена. И все такое прочее. При чтении глаза Рогова-Кудимова приобретали зеленоватый цвет. И закончил он загадочно: «Парагутин от нами».

«Это что-то означает?»

«Крайнее отчаяние», — объяснил Рогов-Кудимов.

Салтыков покивал с уважением, а поэт заметил, что у человека, неторопливо едущего в АлтЦИК, такая машина и должна быть, — он имел в виду салтыковский «Порше». И опять закончил загадочно: «Замечали, что любую статью нашего российского Уголовного кодекса можно начинать словами: „Если поймают, то…“?»

И вдруг засмущался, будто понял, что сморозил не то, сбился: «Если вы, правда, в АлтЦИК, сроду не пожалеете». И даже пояснил: «Для вас, чувствую, там найдется место. И не в самой худшей творческой гостинице, по машине сужу». Пояснил, что для онкилонов тут тоже кое-что есть. Залы воскресного чтения, уголки творческого уединения, литературные бары — все бесплатно. Но захочешь оттянуться культурно, понадобятся жетоны — по всему спектру, но лучше белые, красные, голубые. Цвет флага хорошо накладывается на творческие интересы, это еще древние заметили. Ему, поэту Рогову-Кудимову, тут все интересно. Он активно печатается в «Известиях АлтЦИК», у него перспективы. А в АлтЦИК, сами знаете, строго. Подписка не принимается. Подписчики выбираются исключительно редакцией.

«А над чем работаете? Как хотите развить успех?»

«Работаю над прощальным венком Владимиру Ленину».

«Наверное, вы хорошо изучили особенности жизни вождя?»

Николай Рогов-Кудимов скромно кивнул. Подтвердил: история — его слабость.

Пишу о январе 1924 года, пояснил он Салтыкову. Оптимистическая поэма. Сам вождь в тексте не появляется, зато все остальное — как живое. Глухая алтайская деревенька Лыковка — в морозной метели, в ледяных кристаллах, секущих лицо неосторожного человека. Высокий берег оброс пупырчатым льдом, столетние лиственницы лопаются от доисторического мороза. В избе-читальне при свете колеблющейся свечи, глядя на бородатых сомневающихся мужиков, морщась, дует на обмороженные пальцы опытный сотрудник НКВД Никандр Лыков: «Вот вся страна нынче скорбит по причине утраты вождя». По крайней мере, поэт Николай Рогов-Кудимов именно так представлял себе жестокий январь 1924 года. Мужики, собранные в избе-читальне, понятно, молчали, что тут скажешь? Только скотник Гришка (тоже Лыков) чувствовал себя привольно. С детских лет корешился с Никандром, верил в святое дело революции. Восхищался: «Во, глядь! Вождя потеряли, а сидим крепко плечо к плечу». Гришка любил выражаться изысканно, потому что полгода провел на заработках в большом городе, знал, как правильно говорить в самых сложных случаях. «Мимо горя не пройдешь, я всех поддерживаю. Прав Никандр. Предлагаю вождя беззаветно захоронить. Прямо на большом юру над рекой, пусть вечно стоит перед глазами!»

«Как так? — встрепенулись мужики. — Кто ж нам отдаст такого покойника?»

«А мы не покойника, мы символ хороним!» — рубанул скотник рукой. А поэт Николай Рогов-Кудимов в этом месте даже разволновался: «Прочесть отрывок? Вы пожилой, поймете. У меня классический ямб».

«Не надо», — отвел предложение Салтыков.

И в самом деле. Не все ли равно, где лежать вождю, тем более в виде символа? Пусть лучше рядом с АлтЦИК, с алтайским центром искусств. Вечный оппонент Салтыкова — знаменитый режиссер Овсяников, наверное, одобрил бы замысел поэта. Точно сказал бы: «Поэт Николай Рогов-Кудимов у нас как путешественник в будущее. Одна нога занесена для шага, другая уже отталкивается от земли».

«Читали новый сценарий Овсяникова? — Рогов-Кудимов будто услышал мысли Салтыкова. — Ну да, тот самый, о нем все сейчас говорят… „Подвиг вредителя“… Написан по этим… ну, как их… по отцам и детям… Нынче же год Тургенева… Он в сны своего нигилиста красных собак насылал, теперь Овсяников пользуется этим образом… — И пожаловался: — Год объявлен Тургеневским, а я бы лучше Овсяниковским его объявил. В сценарии дворяне у него будут разговаривать как доисторические существа, а главный герой по-нашему. Надоело слышать одно и то же. „Аркадий, не говори красиво!“ Сколько можно? Герой рубанет по-нашему. „На эти деньги, Аркадий, можно было купить енота, а ты их потратил на какой-то сраный айфон“».

Рогов-Кудимов крепко сжимал в руке газету с напечатанным стишком.

Оказывается, он много полезного сделал, не только стишки писал. Вот недавно отослал в «Известия АлтЦИК» свои поправки к составленной Овсяниковым и группой писателей «Истории России в художественно-исторических образах». Хватит плодов подгнивших, сколько можно? «Там, в этой истории, снова Герцена вспомнили, — повел плечом Рогов-Кудимов. — У Герцена жена гуляла с нерусским поэтом, а мы опять о нем!» И пояснил Салтыкову, что он, поэт Николай Рогов-Кудимов, в своих поправках прямо указывает на то, что нынешний молодняк ждет не столько учебник, сколько сборник главных текстов. Слово главных поэт произнес особенно. «Людям подсказка нужна. Люди созрели для выбора, но надо же им подсказать правильный выбор! Хватит железобетонных конструкций, пусть их Кистеперый шлифует».

И опять пояснил: «Кистеперый — прозвище, если не знаете. А фамилия — Салтыков. Не то чтобы наш идейный враг, но вот всплыл из какого-то доисторического прошлого. Как рыба целакант, слыхали? Ее еще латимерией называют. В общем — Кистеперый. Всплыл в столице, а мешает всем. Мир кипит, бурлит, стреляет кипятком, а Кистеперый требует равновесия, требует понизить температуру, обожжемся, мол. „Вы Тургенева почитайте!“ — передразнил Рогов-Кудимов, видимо, Кистеперого. — А почитать надо не Тургенева, почитать надо родителей!»

На мгновение Салтыкову показалось, что через всю большую голову Николая Рогова-Кудимова проходит высокий гребень, как у того козла, который давно остался за поворотом.

Посреди алтайской сказки,
где прозрачен тихий свет…

«Я, — рассказал поэт с горечью, — много чего не понимал, пока сам не услышал Овсяникова. Я в молодости по глупости в Барнауле в кафе „Алые паруса“ за бутылку продал стишок, написанный там же. Учти, сказал мне покупатель, лица его не запомнил, голос значительный, все поверили, в первой трети двадцать первого века твое стихотворение войдет во все мировые школьные хрестоматии».

«Ну и как?» — Салтыков по-настоящему заинтересовался.

«Да пока никак. Не попадается этот альманах. Просматриваю все новое, ищу, очень уж звонкий стишок тогда получился. Учусь у Овсяникова. Верю. Вот кто умеет поддержать молодых. А то после культурной реформы мне все больше полицейские снятся. Я приеду в АлтЦИК — и сразу к Овсяникову. Покажу свои стихи, пусть ставит в „Историю“, а то там опять переборщили с Идолищем Поганым. Нашим детям учиться надо! Наши дети достойны большего! Я своих детей кормить былинами не первой свежести не собираюсь. Видите ли, лежал там богатырь на печи, мотал на кулак сопли. Тридцать лет и три года! Сколько можно? Искусство — это то, что мы считаем искусством. Какими детей вырастим, такими они и будут. Хватит вбивать им в головы эти заплесневелые былины, пусть спортом займутся, бизнесом. Не умники нам нужны, а крепкие потребители. Идейные онкилоны, выпестыши. Овсяникова послушайте. А то — Тургенев! „Ниасилил — многа букаф“. Не я один сейчас так думаю. Пусть дети читают не про дворян, а про то, как мы Крым брали — во все времена».

Фактурный чувачок оказался. Выходя, выпросил у Салтыкова жетон.

2

Второй попутчик напросился в машину где-то под Митино и был облачен в пятнистый балахон. Не защитного цвета, а радужного. Все как надо — красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый. Ростом невелик, зато усы — на двоих, желтые, прокуренные и, как у всякого пьющего человека, клюв банального цвета. Глаза военные, как просветленная оптика. «Против Закона о защите прошлого уже сто тридцать пять голосов, — сообщил он, — а за всего сто одиннадцать».

Сразу выяснилось, что сам крепыш — сторонник формы. Хоть пятнистой, хоть лексической, все равно. Форма — главное. И скрытностью новый попутчик ничуть не отличался. «Пока стоял в очереди к психиатру за справкой, что не состою на учете, до того распсиховался, что поставили все-таки на учет». И засмеялся благожелательно: «Раз уж едете в АлтЦИК, значит, понимаете, зачем нам нужно искусство».

И представился: «Овцын».

И строго посмотрел на Салтыкова:

«Такое время теперь идет, ничего не надо придумывать. Овсяников все приведет к дельте. Творческое воображение? Оставьте. Воображение, как вода, которую закачивают в выработанные нефтеносные пласты. А наши литературные недра огромные. Закачивай и закачивай. Они простираются до Тихого океана и до Балтики, они уходят вглубь до Ломоносова и архаики. Вы же вот не ездите на старом велосипеде…»

И вдруг забормотал:

Часто днями ходит при овине,
при скирдах, то инде, то при льне;
то пролазов смотрит, нет ли в тыне,
и что делается на гумне…

То ли нравилось ему, то ли осуждал.

«Искусство есть то, что нами толкуется как искусство, — на всякий случай пояснил Салтыкову. — Это я вам как полковник говорю».

И еще раз представился: «Овцын».

И еще раз пояснил: «У меня и отец, и дед были полковниками. При всех режимах. Я на своей машине даже гудок поменял на звук выстрела. Теперь люди намного быстрее перебегают дорогу перед моей машиной, так что ничего не надо усложнять. Налил на два пальца алтайской водки и на палец хереса, вот вам и „глубинная бомба“. — Полковник почему-то так назвал свое изобретение. — Запузыришь стакан до дна, вся рыба сразу всплывает!»

«Какая рыба?» — насторожился Салтыков.

«Ну, например: раскас жызниный, — удовлетворенно усмехнулся полковник. — Но вот никак не пойму. В последнее время часто снится, будто я бой проигрываю. И боезапас на исходе, и райские силы ломят. — Прокуренные усы полковника нервно дрогнули, глаза сверкнули, действительно, как просветленная оптика. — Смотришь и не веришь. Сплошь ангелы со всех сторон — с крылами, и гранатомет у каждого третьего. А я разве на стороне ада? — сплюнул полковник Овцын, до того противно было ему вспоминать сон. — Живешь, живешь, и вдруг такое. Обязательно сомнения появляются. Вот запузырю „глубинную бомбу“, а если она рванет не так? Что тогда?»

«В землю, наверное».

«Значит, нет выбора?»

«А куда после бомбы-то?»

«Не знаю, только не нравится мне в землю».

«Можно заранее выбрать какой красивый участок».

«Деньги на красивый участок есть у олигархов и цыганских баронов, а я всего только полковник. — Какая-то неотвязная мысль мучила усатого. Наверное, тоже печатался в „Известиях АлтЦИК“. — Мне вот что непонятно. Если нас, простых полковников, массами убивают в каждой войне, то куда мы потом деваемся?»

Салтыков попытался представить квартиру полковника.

Ну, крепкая терпеливая жена, это само собой. Крепкие успевающие дети. Крепкий шкаф с книгами. Еще шкафы с редкостным китайским фарфором, вывезенным из Золотого треугольника, резные стулья мандаринов. Когда-то полковник служил, наверное, в далекой дружественной стране. Знал дело, потому и всего навез. Никаких этих комбат-батяня. Убьют твоего рядового, повышения не жди. Там, в Азии, и привык к жесточайшей дисциплине. Четыре языка, один — китайский. Зачем лишнее? У мужчин, как правило, не просматриваются признаки лишения девственности, ну, разве что наглая рожа.

«Посмотрели выставку Корнея Савича?»

Салтыков кивнул. В Барнауле он ни одну выставку не пропустил.

Хотел добавить, что с давних пор дружит с названным Корнеем, но хорошо, что не добавил, потому что полковник опять сплюнул:

«Вот истинный предатель родины!»

«Это почему же так?»

«Свалил за бугор!»

«Не свалил, а уехал».

«А по мне, свалил, — строго подчеркнул свое отношение к художнику Савичу полковник Овцын. — А раз свалил, не дыши, примолкни. Сиди в своей американской провинции и молчи. А ведь нет, трепещется, права качает, зачем-то обратно впускают его в нашу страну. Я военную кафедру вел в университете, когда Савич там учился. До сих пор жалею, что не укатал изменника в армию, сейчас писал бы портреты среднего офицерского состава. А так…»

«…а так пишет фаллосы», — подсказал Салтыков.

«Не фаллосы, а члены, — как-то очень просто поправил полковник. — Члены с крылышками, вот до чего додумался! Летают у него по картинкам, как птички. У нас денег на армию не хватает, а мы принимаем предателя родины. А ему что? Он ест, пьет, не смотри, что на вид худосочный. Вот и в АлтЦИКЕ, говорят, выставил уже свои члены, по-вашему — фаллосы. Ну что после этого думать? Разве мы от Дарвина произошли?»

Слушая, Салтыков начал подозревать, что незадолго до того, как сесть в его машину, полковник, наверное, запузырил очередную «глубинную бомбу» и она теперь рванула в смутных безднах его подсознания. «Выставка за выставкой, — страстно поблескивал полковник своей просветленной оптикой. — А на выставках девушки бывают. Им бы Джоконду…»

«А вы Джоконду видели?»

«А то!» — густо выдохнул полковник.

«Ну да! Разве в Барнаул ее привозили?»

«Не хватало еще! Пусть висит в своем Париже. Я этот город своими ногами весь исходил. Я там Эйфелеву башню рассматривал с площади Трокадеро. Река неширокая, мне роты хватило бы установить контроль на бульваре Клиши и вывести ребят на Пигаль. У французов военное дело неплохо поставлено, но не так, конечно, как у немцев. Не нужен мне их йогурт ста восьми сортов, и бельгийский пистолет ручной работы. Мне на отечественном рынке в один день самое обыкновенное фоторужье запросто переделают под патроны Макарова».

Он презрительно хмыкнул: «Бургундия для улиток!»

И развел руками: «Ну, Париж. Ну и что? Всякое там пил. Особенно „Де Малезан Кюве Бернар Магре“, вот такими фужерами, — показал он объем. — У меня ужасная память на все эти нечеловеческие названия. Только в Париже теперь чуть ли не одни арабы. В целом — арабы и вырожденцы. Только однажды видел, как у Люксембургского парка из длинного лимузина вывалился черный, будто копченый дог с оскаленными золотыми зубами, а за ним в зеленом костюме от „Кетон“ белый толстяк с мордой. Ну, знаешь, — он обиженно шмыгнул носом, — с такой, примерно, как у меня, только я питаюсь свиной тушенкой, — зачем-то преувеличил он, — а он жрет свой фуа-гра, сучонок! — И непонятно добавил: — Откуда такому знать, что одна голова хорошо, а одна нога — плохо».

За поворотом странно и нежно высветились горы — в сизой дымке, как разобранная разбросанная матрешка. Облака, скалы. На скалах опять надписи. В том числе не куртуазные. Восхищенный полковник тут же объяснил Салтыкову, что это реформа культуры привнесла, наконец, простоту в понимание творчества.

«Давно считаете себя писателем?»

«С 21 июня прошлого года».

«А что случилось в этот день?»

«Указ о реформе культуры вышел».

«Разве такие события делают человека писателем?»

«Еще как делают! Я в тот день написал первые три рассказа».

«А до этого литературой не занимались?»

«До этого я честно служил».

«И ничего не писали?»

«Только рапорты и объяснения».

И процитировал:

Мир перестроить волею бойца,
для каждого найти в бою великом…

Остро глянул на Салтыкова:

О, если б голос мой мог пробуждать сердца!
Я б всех сзывал на бой немолчным сердца криком…

«Любите Каляева?»

«А кто это такой?»

«Цареубийца!»

«Чего ж мне его любить?»

Полковник пожал плечами, сплюнул недоуменно:

«От самого Барнаула только и слышу: вот едет из столицы к нам в АлтЦИК чиновник. Кто Кистеперым его зовет, кто по фамилии Салтыковым. Ну, конечно, не просто он там чиновник, написавший пару книжек, а лобастый, лютый, придумал Закон о защите прошлого. А что такое прошлое? — полковник Овцын пожал плечами. — Прошлое — это поле давно заброшенное, поросшее сорняками. „Все васильки, васильки“. Помните? Полем этим давно пользоваться нельзя, потому и стоим на ступеньку выше Пушкина. Схвати в толпе первого попавшегося, непременно окажется поэт из Сети. Да и вообще, какой такой Пушкин? Его еще Тургенев помнил — живо лежащим в гробу. А мы-то давно поэзию числим уже по своему разряду. „Мильоны вас, нас — тьмы, и тьмы, и тьмы!“ Реформа культуры ликвидировала общее отставание. Какая к черту „Железная дорога“? Какой к черту Аполлон Бельведерский? Вон видите в небе инверсионный след? А вы — паровоз, паровоз! Под СУ-39 никакая Каренина не бросится».

К сожалению, по поводу «Истории России в художественно-исторических образах» полковник высказаться не успел. Впереди обозначился блокпост, и полковник неожиданно заторопился: «Тормозни, друг, я здесь выйду. Не люблю, когда документы требуют. Мы, полковники, нуждаемся совсем в другом внимании. Не указки нам нужны, не законы, не новые правила поведения, а человеческое внимание. Живем-то совсем недолго, а кормят нас истлевшим овсом. „Метелка с хундиком“, — презрительно сплюнул он, возможно, имея в виду „Даму с собачкой“. — Классики любой эротики боялись, как ладана, потому и вымерли от чахотки, а мы детей хотим растить здоровыми. Истинную культуру подпирают не суицидные книжки. Вот подождите, каждый еще поймет, что такое принуждение к творчеству и культуре».

Полковник вылез из машины, но не замолчал.

«Вся литература до нас — это всего лишь знаки, трава, ботва жизни, превращающаяся со временем в полезный каменный уголь, — полковник никак не хотел затворить дверцу. — Я бы Овсяникова произвел в полковники. Он, говорят, готовит новую хрестоматию. Не „Историю“, нет, а вот именно хрестоматию. С подробными картами областей и уездов, с панорамами мест, где еще не разбило бурями духовные костяки (он так и сказал — духовные костяки) — всяких Марлинских, Лермонтовых, Бенедиктовых. Даешь вскрышку! Подгоняй технику и разрабатывай угольные пласты культуры! Никаких этих шахт, штреков, тьмы подземной. Только открытым способом! Дыши свободно! У наших предшественников не было правильного понимания жизни, они тонули в низких страстях, а нищета не располагает, верно? — полковник шевельнул желтыми усами, ожидая одобрения, но Салтыков промолчал. — Вы, наверное, видели отчет Кистеперого, ну, эти его „Выписки“? Что он там цитирует, помните? Не горячие слова творцов реформы, а затхлые бумажки. А? Ну, вот помер Лермонтов. Ну, сами знаете, какой смертью, — покосился он на Салтыкова. — И что от Лермонтова осталось? „Образ маленький Св. Архистратиха Михаила в серебряной вызолоченной рызе“. — Полковник презрительно сплюнул. — „Образ небольшой Св. Иоанна Воина тоже в серебряной вызолоченной рызе. Таковый же побольше — Св. Николая Чудотворца в серебряной рызе с вызолоченным венцом. Собственных сочинений покойного на разных ласкуточках бумаги кусков“. А? Как это понимать? Мы что, детей своих будем теперь растить по сочинениям на „разных ласкуточках бумаги кусков“? А дальше там еще „Книга на черновые сочинения подарена покойному князем Одоевским в кожаном переплете“. — Он в третий раз ошеломленно сплюнул. — Ну, нет, реформу культуры не сокрушить. Нам принцесса Укока или рыза вызолоченная — теперь все равно! Искусство прошлого — преступление. Мы все эти почернелые доски выставим в каждом дворе, бери любую, стряхай пыль, трави под дождем. Если бы не АлтЦИК, я бы сейчас в казино играл».

И тоже попросил пару жетонов.

3

«Не пройдет этот сучий закон».

Третий попутчик много и весело смеялся.

«Сто тридцать шесть и сто одиннадцать! Немного осталось».

Плотный, бритый, голова блестит, по бритой голове стихи — длинные строчки, некоторые с орфографическими ошибками. И фамилия, как у коня.

«Я Рябокобылко».

«Не бывает таких фамилий».

«Потому и печатаюсь как Рябов».

Весело смеялся, переживая недавнее:

«Ну, девка, ну, онкилонка! Я ее уговаривал, уговаривал, она, наконец, пришла ко мне и сразу в бутылку: штопора нет, презерватива нет! Вы не подумайте, — весело смотрел он на Салтыкова. — Меня все любят. Хотите, позвоню, Юля сразу все бросит и прикатит ко мне хоть на край света. Крошечная, ладная, жует, как корова, ну, я имею в виду, что она вегетарианка. Такая вот крошечная, а съедает в день по три сочных вязанки сена. И Маринка, если позвоню, приедет. У нее на все свой взгляд. Я однажды собирался на похороны, она звонит: „Можно, я тоже приду?“ Я говорю: „Зачем?“ А она говорит: „У меня без дела черный сарафанчик валяется“. Настоящая онкилонка. А Света, вы ее не знаете, строже. Стесняется раздеваться при свете. „Нет, нет, у меня под грудью татушка“. И все такое прочее. А колола, наверное, не стеснялась». И закончил: «У меня на днях день рождения, вот и решил провести его на свободе».

«Чем пробавляетесь?»

«Циркульными стихами».

«Циркулярными?» — переспросил Салтыков.

«Я что, похож на чиновника? На какого-нибудь Кистеперого? — удивился бритый. — Слышали, едет в АлтЦИК чиновник из Москвы? Вот он, наверное, циркулярный. А у меня стихи — циркульные. — И пояснил, наконец: — Рябокобылко я, потому и печатаюсь как Рябов. Кровь татарская, но насквозь русский. Циркулем работаю».

«Это как?»

«Ну, журналы мод, светская хроника. Берешь обычный чертежный циркуль, и, не примериваясь, без умысла, как природа подскажет, шагаешь по страницам от строчки к строчке. Это и есть циркульная поэзия. В ней все живое. Никакой этой романтики, химически выверенное чувство».

«Прочтете что-нибудь?»

«Да вы не поймете. Я ведь традиционалист».

«А вы прочтите».

«Ну ладно».

Рябов (Рябокобылко) закинул бритую голову:

С рукавов — молнии, как гроздья
Кашемировое пальто песочного цвета
Похоже на мужское, двубортное
Тренч цвета хаки под кожу
Бежевый кашемировый свитер с V-образным вырезом
Белая рубашка простого кроя
Майка-алкоголичка
Юбка-карандаш из черной шерсти с эланом чуть-чуть прикрывает колени
Высокие жокейские сапоги
Шпильки черные или телесные
Солнцезащитные очки авиаторы
Белый шарф оттеняет смуглое лицо
Черные лаковые ботильоны на шпильке или платформе
Прямая челка темно-серые тени телесного цвета помада

И закончил, понизив голос:

Гуськом маршируют доминирующие самцы

Ряд волшебных изменений…

Салтыков понимающе покачал головой.

— Ну, традиционалист, это понятно. А почему — стихи?

— А, — так же понимающе кивнул поэт (Рябокобылко), — вы, наверное, Пушкина любите.

Оценивать услышанное Салтыков не стал, но подумал, что этот попутчик тоже попросит пару жетонов. Не сразу, но попросит. Скорее всего, как традиционалист, вечерами вместо Брамса слушает Панину. Принцип известен: меняю русалку на свежую рыбу. Салтыкову нисколько не жалко было неизвестных ему Юлю, Свету и Марину, от которых бежал циркульный поэт, но вот ту, что обломала его со штопором и презервативом, он зауважал.

«Альманах „Шпицрутены“ знаете?»

Салтыков покачал головой. По бритой голове попутчика (назвался Сергеем) весело разбегались строчки стихов, самого, видимо, циркульного происхождения.

Аверс чучу ингом насин

Армейские шорты, майка-алкоголичка. Спина, похоже, также исписана, концы строчек выбегают из-под майки.

Листом и нас…
Мин коус…
Соти…

Тираж единичный, штучная работа, зато стихи эти без всяких книгопродавцев и других посредников движутся по просторам родины, открыты всем, читайте, радуйтесь, никаких препон в постижении. Перед отъездом Салтыкова из Москвы Ирина, дочь, тоже грозилась расписать плечи и шею афоризмами отца, часто цитируемыми в прессе. «Зачем тебе это?» — спросил он. «Чтобы вы с мамой не считали меня несамостоятельной». Он засмеялся: «Мы и так не считаем». Она ответила: «Значит, и себе врете».

А бритый поэт радовался разговору.

Света, Юля и Маринка — еще раз перечислил он своих девушек.

Робкие, нежные, но мозг, суки, сосут мощно, как древесные корни.

Указал на бабку в черном. «Во, глядь!» Бабка шла по обочине и вела за собой на веревке корову, тоже в черном. В смысле, корова тоже была черная. У коровы тяжело ходили бока. Переступала раздвоенными копытами, пускала стеклянную слюну с толстых пористых губ. Совсем как две сестры. «Вот обрасту перьями и улечу!» — восхищенно качал головой поэт.

4

Обедали в стойбище онкилонов на озере Ая.

Прохладное кафе с террасой, выходящей прямо на воду.

На берегу сотни молодых людей — и онкилоны и выпестыши перемешались.

Салтыков глаз отвести не мог. Если уж рубашка, то под кардиган, под жакет, никаких этих вышивок, стразов, перфорации. «Бу-га-га!» Пестрые принты, электрические цвета. «В мемориз!» Ценители, из одной зоны перемещающиеся в другую, боящиеся упустить хоть что-нибудь из новинок обожаемых мастеров. «Жжошь как агнимьот». Да и впрямь, почему нужно любить родину только в цеху или в тиши кабинетов, — у высоких костров она ничуть не печальней. Вон как взлетают искры даже при светлом дне. Лодки, синее небо, оранжевые беседки. Купальники неонового цвета, царские пуговицы с блеском, огромное табло:

137…

112…

И плакат на стене бревенчатого флигеля: «Долой салтыковщину!»

Тут уже чувствовалась определенная драматургия.

«А вы чего ждете от идущего голосования?»

Рябов ответил не задумываясь:

«Свободы!»

«Свободы от чего?»

«От прошлого, конечно».

«В каком смысле?»

«Да в самом прямом! Нам в классике холодно. Мы к живой жизни тянемся, а нам все толкуют и толкуют про мертвецов. Проект Закона о защите прошлого, он тоже выдвинут живыми мертвецами. Надоело! Пусть Кистеперый и его компания без нас вдыхают свою классическую плесень. Как хороши, видите ли, были розы! Год Тургенева объявили! А розы-то вот именно — были. Я такие даже Юле не подарю. Мы знаем, чего хотим. Приравняйте литературу прошлого к обычным богатствам земных недр, вот наше требование. Богатства земных недр должны принадлежать всем и каждому. А то — дворяне, попы, партийные работники. Нет, я понимаю, они тоже мутили воду, но нам-то к чему?» — поэт повел мощным плечом, и Салтыков отчетливо различил окончания строк, выбегающих из-под майки-алкоголички, — вполне не циркульных, даже плесенью отдающих.

…нью сновиденья…
…сают вдруг на миг…
…житой мученья…
…чты далекой лик…

«Лишь за гранью сновиденья… Воскресают вдруг на миг… жизни прожитой мученья… и мечты далекой лик…» — восстановил по памяти Салтыков. Неужели цареубийцы впрямь нравятся онкилонам?

«Наверное, еще и прозу пишете?»

Бритый поэт даже рассмеялся от удовольствия.

«А сюжеты где берете? Придумываете? Подслушиваете знакомых?»

«Да ну! Знакомых! — рассмеялся поэт. — Знакомые как раз чепуху несут. Все сюжеты давно изобретены, все герои давно расчислены. Черпай из прошлого, вскрывай прошлое, на то и формировались в недрах земли и общества нефть, уголь, алмазы, литература. Ну, вспомните, чем там, в прошлом работали? Гусиным пером, перьевой ручкой, цанговым карандашом, пишущей машинкой, а наработали на века. Почему же теперь этим не пользоваться? Вот задумывались, для чего в АлтЦИК едет этот чиновник? Ну, я про Салтыкова, про Кистеперого. По глазам вижу, что не задумывались. А у него задача — отказать нам в богатствах прошлого. Резко отказать. Сделать недоступным все наработанное предшественниками. — Он даже моргнул от возмущения. — Это как запретить навсегда добычу нефти и газа. Вы только вдумайтесь, какой-то Кистеперый предлагает закрыть для нас все, что триста лет нарабатывала для нас отечественная литература. Это же несметные несчитанные богатства! Им что, теперь лежать в пыли и в ничтожестве?»

«А вы-то о чем пишете?»

«О состоянии наших душ».

«Для меня, обывателя, не поясните?»

«Ну, если коротко, вот вам один оригинальный сюжет. Вдруг падает на землю аэролит, и ученые обнаруживают на нем обожженные письмена…»

«Можете не продолжать, я знаю концовку».

«Как это знаете? — не без сарказма спросил бритый. — Наверное, думаете радостно, что взрыв аэролита вызвал полное вымирание онкилонов?»

«Ну, зачем так круто? Я думаю, просто ученые эти обожженные письмена запросто расшифруют».

Бритый насторожился:

«И что же они там прочтут?»

«Они прочтут там ошеломляющие слова, — без улыбки ответил Салтыков. — Я есмь, есмь! Вот, примерно так. А? Угадал? В том смысле, что были люди как звери, теперь воспряли».

«Как вы узнали?» — с некоторой неприятностью в голосе спросил поэт.

«Прочитал. У одного мертвеца, как вы говорите, конкретно у Тургенева, год которого нынче объявлен. Замечу, что прошлое русской литературы даже богаче, чем вам кажется. В отличие от запасов нефти и каменных углей запасов там хватит на три вечности».

«Плесенью не отравитесь? — поэт теперь совсем уж неприязненно смотрел на Салтыкова. — У меня Маринка тоже, как заладит про Пушкина, так я ее из дому гоню».

«А Светка?».

«Той все по фигу».

«Ну, а Юля?» — усмехнулся Салтыков.

«А Юля на Овсяникове свихнулась. Я даже ревную. Но Юля права, Овсяников — опора всей культурной реформы. Он выдернул нас из животной жизни. — И спросил: — „Аудиторскую проверку“ видели?»

Салтыков кивнул.

Как же такое не посмотреть?

«Аудиторская проверка» как раз шла на барнаульской сцене.

Там онкилоны и выпестыши забили весь зал, — хулиганье нынче сидит в классических театрах. В прессе называли спектакль Овсяникова экспериментальным, так сказать, детищем культурной реформы, чудесным оком будущего, другие с пеной у рта доказывали, что и это уже отдает плесенью. Дескать, пора уже и Овсяникова отправить в низовья Индигирки. Там воздух свеж, прозрачен. Там местные онкилоны еще не знают, что Хлестаков запросто пользовался смартфоном. И Господь с ними, пусть бродят в садах поломанных, разбитых статуй.

Сандалии пионера с горном
Копыто маршальского коня
Администрация сожалеет о скоротечности времени

Поэт нынче рождается в столице, а умирает все равно на Индигирке.

Только культурная реформа позволила мастерам сцены (как и всем другим истинным творцам) чувствовать себя уверенно. Больше никаких — по мотивам. Творения Гоголя следует рассматривать как тряпье из подвала, но как много чудесного можно вытрясти из этого уже никому не нужного тряпья. В паре с Мерцановой («экое богатое тело, хоть сейчас в анатомический театр») в Барнауле еще раз (возможно, в последний) на сцену вышла легендарная, но тронутая, тронутая густой плесенью времени Ангелина Степанова. Молодость живой (пока) легенды пришлась совсем на другую эпоху, старая дура путалась, сбивала прельстительный креатив Мерцановой.

«Ну, Машенька, — лепетала пропылившаяся легенда сияющей вдохновенной Мерцановой, женщине-джету, лучу солнца, пылающему сердечному факелу. — Пора, пора. Займитесь, душенька, туалетом. Он милый, милый — (речь шла о приезжем аудиторе, столичной штучке), — но Боже нас сохрани хоть как-то дразнить его. Ведь осмеет, он такой, он выставит нас помпадуршами! Право, приличнее будет одеть тебе голубенькое с оборками».

«Голубенькое? С оборками? — капризно возражала Мерцанова, распахивая чудесные глаза, вскидывая волшебные руки. Прямо как девчонка, рассказывающая об увиденном в зоопарке. Вот, дескать, какие там звери большие, неумные, им есть несут, а они отворачиваются. Если люди произошли от обезьян, то Мерцанова — от самой хорошенькой. — Ну, маменька! Ляпкина-Тяпкина будет в голубом, и дочь Земляники в голубом припрется!»

Мрачные глаза Степановой вдруг засверкали:

«Ты, дитя, говоришь мне наперекор!»

На столах, занявших всю северную половину сцены, дребезжали многочисленные телефоны, над каминной полкой возвышались электронные часы, указывающие будущее время, два трехметровых плазменных экрана отображали провинциальное действо в огромном увеличении, в раскраске, в меняющихся ракурсах, любой самый подслеповатый онкилон мог любоваться Мерцановой. Сама нежность, взлет ресниц, прелестные оттенки, присущие только яблоку-паданице (вот гоголевский мотив, который имело смысл сохранить, и Овсяников это вовремя понял).

«Юппи!» Мерцанова по нескольку раз повторяла одно и то же.

«Юппи!» Над сценой взрывались лучи черного света.

«Юппи!» Как стоны. Как аллергия на ежей.

Это пленяло, все взгляды только на Мерцановой и скрещивались.

Этим она и взяла онкилонов: довела до совершенства давно известный сценический закон: частым повторением одних и тех же слов доводить собственные чувства до уровня чуда. «Ах, маменька, совсем не пойдет мне голубое!» — чудесно прижимала она ручки к груди, и зал восхищенно стонал. «Голубое мне совсем не пойдет!» Недавно на этой сцене был освистан столичный певец, слишком уж явственно восхищавшийся всем голубым, особенно в оборочках; Мерцанова это помнила, ее спор с маменькой был чудесен, весь в угадывающихся намеках, в искренности лукавой. Это же Сибирь, это Алтай, это просторы, это вечный пейзаж души. Тут все когда-то называлось Западно-Сибирским краем, а теперь возведен АлтЦИК, великая реформа работает, утром встанешь — за окном не совсем то, что ты запомнила, когда ложилась, а все — более прекрасное. Край будущего. Здесь даже сугробы зимой вспыхивают алым, а Степановой, видите ли, голубенькое подавай.

«Нет, нет, маменька, не пойдет мне!» — торжествовала Мерцанова.

«Да как же так, дитя, как же так?» — отчаивалась, трепыхалась, как курица, живая легенда, заламывала сухонькие ручки, восторженное молчание зала казалось ей грозовым. Она откровенно не поспевала за будущим.

«Криветко! Креведко!»— неслось из зала.

Степанова не должна была оправдываться перед Мерцановой, но, к восторгу зала, все время оправдывалась: «У тебя, дитя, глаза разве не темные?»

Зал ревел: темные, темные глаза у Мерцановой!

Женщина должна знать себе цену, а то мало ли какая ситуация.

Потом столичный аудитор въезжал в городок N на приземистой лошади Пржевальского — белой, настоящей, откидывающей чудесную гриву, совсем как примадонна. Из скрытых динамиков грозно звучало, к восторгу забивших зал онкилонов: «На солнце, сверкая штыками…». В этом месте живая легенда, наконец, спохватывалась. Сто режимов одновременно спорили в ней. Вот оно, хваленое прошлое, а будущее свое Степанова уже давно пережила.

На солнце, сверкая штыками —
пехота, за ней в глубине —
донцы-казаки. Пред полками —
Керенский на белом коне…

Не все знали, что творческую карьеру Овсяников начинал в пыльном узбекском отделении советской «Комсомолки», когда она еще оправдывала свое название. «Весенние приходят дни в твоих глазах сиять, колхозник, — читал Овсяникову свежие строки молодой узбекский поэт Амандурды. — Пахать на тракторе начни, соху пора бросать, колхозник». Молодого Амандурды высоким голосом перебивал старый поэт Азиз-ака, покрытый темными морщинами, как доисторическая черепаха. «Живу на свете я давно — такая не пекла жара! Как прадедовское вино, нас изнутри сожгла жара». Но все свободное время молодой Овсяников проводил в местном театре, где помогал местным деятелям ставить большой фантастический спектакль. Узбекские фотонные корабли доставляли на красную планету Марс особенно ценные сорта хлопчатника и сухую петрушку. Марсиане не догадывались, что поедание петрушки требует калорий больше, чем их можно получить в результате поедания, и гибли в массовых количествах. Вот такая фантастическая пьеса. Здорово смотрелась на фоне тех дней. Тогда много что зарождалось. «Целина», Аральское море высохло, сибирские реки ждали кардинального поворота. «Камментырулят!» короче.

5

139…

112…

6

Случайные дорожные встречи Салтыков додумывал уже в гостинице.

Машину он бросил у ворот гаража, украшенного эмалированной табличкой: «Осторожно открывается нечеловеком». Иметь дело с нечеловеком не хотелось, зато бритый поэт Рябов (Рябокобылко) ему понравился. Вот есть же у человека сразу и Света, и Юля, и Маринка, и все, наверное, любят его, всем нравится — творческий человек, губы не гуталином красит. Жалко, талант не передается половым путем. И полковник Овцын остался в памяти. И Николай Рогов-Кудимов запомнился. Интересный народ перекочевывает в сторону АлтЦИКа. Наконец, кабинет, предложенный Салтыкову, тоже оказался неплох. Просторный и открыт в сторону набережной. Птицы лепечут, внутренность леса постепенно темнеет. Совсем как у Ивана Сергеевича.

Думая так, Салтыков провел ладонью по темному резному стеклу трех книжных шкафов, но заглядывать в таинственные глубины не стал, был уверен, что его предварительный заказ выполнен. Письменный стол тоже понравился — с множеством удобных ящиков, с последней переносной моделью Интеля, с удобной клавиатурой. А всю северную глухую стену кабинета занимала «плазма». Напротив — два кресла, диван, несколько в стороне, ближе к окнам, замшелый камень. Торчал тут, наверное, с доисторических времен, гостиницу так прямо над ним и построили, даже муравьев не спугнули.

«Как хороши как свежи были розы».

Розы на набережной, правда, смотрелись необыкновенно.

Густые колючие кусты — и почти все цветут. Такое роскошное цветение тут, наверное, тоже связывают с Великой реформой культуры. «Лишь за гранью сновиденья воскресает все на миг». Попутчики заразили Салтыкова стихами, но он справился, и как раз в этот момент легкий сиреневый туман за окном сдернуло, высветились сразу деревья, и река серебряно высветилась, каждый бурун плясал, как большие рыбы. «С вами говорит автоответчик предлагаем оплатить счет за телефон ноль руб ноль коп». Хорошо, что предлагает, а не советует. А в верхнем ящике стола лежал толстенный рабочий экземпляр «Истории России в художественно-исторических образах», и тут же правила для гостей. «Запрещается применять электрошокер против беременных женщин, даже если они вооружены или нападают группой».

Ладно, это посмотрим позже.

Овсяников… Овсяников… На пресс-конференции в Барнауле Овсяников демонстративно не смотрел в сторону Салтыкова, был уверен, что все равно Закон об охране прошлого не пройдет. Серая охотничья куртка с зеленым воротником, стакан в руке (онкилоны и выпестыши восторженно выдыхали: с квасом). Пресс-конференция проводилась прямо на сцене, на которой всего час назад отыграли «Аудиторскую проверку».

«Что у вас в планах?» — спросил журналист Овсяникова.

Овсяников потянулся к стакану: «„Подвиг вредителя“». Православно забанил. И добавил, оценив температуру зала: «Думаю, конечно, и о другом. За „Истопника“ возьмусь, пожалуй».

«Даже боюсь подумать, о чем это».

«Не притворяйтесь, — наслаждался Овсяников восхищенным шелестом зала; он знал, что его любят. — Уверен, вы догадались. Я же говорю об этом вашем Пушкине. Его истопник — вовсе не мифологическая фигура. Михельсон, Чика, Гринев, Пугачев, Машенька, Швабрин, Хлопуша, комендант крепости — это все фигуры исторические, выдуманные. А кто над ними стоит? Кто дисциплинирует это безудержное броуновское движение? Императрица? — уловил он подсказку из зала. — Ржунимагу! Откуда на Алтае страсть к коронованным особам? — И объяснил, не стал тянуть, поднял руку, требуя внимания. — Истопник из Зимнего дворца! Императрицы приходят и уходят, Машеньки выходят замуж и становятся старухами, Швабриных и Пугачевых вешают, Хлопушам и Чикам рвут ноздри, обывателей сажают в участок, только истопников ничем не убьешь, они движут судьбами. — Овсяников благодушно откинулся в роскошном кресле, вынесенном на сцену специально для него. — Разве не истопник свел Машеньку Миронову с царствующей особой? Вот вам и ответ на интерес народа к теме демократического социализма».

И добавил негромко:

«В травах, в словах и камнях…»

«Это вы о чем?» — крикнул кто-то из местных журналистов.

«А вы, конечно, забыли? — Овсяников обвел зал яростным взглядом. — Впрочем, вы не могли забыть, вы просто не знали. — Он вдруг заговорил каким-то особенным, не своим голосом, медленно переводя взгляд с одного журналиста на другого. — „А ты посмотри, садик у меня теперь какой! Сам каждое деревцо сажал. И фрукты есть, и ягоды, и всякие медицинские травы“. — Скорее всего, слова Овсяникова были обращены исключительно к Салтыкову, которого он, конечно, увидел в зале. — „Уж как вы там ни хитрите, господа молодые, а все-таки старик Парацельсий святую правду изрек: in herbis, verbis et lapidibus…“»

«В травах, в словах и камнях…»

Слив защщитан. Барнаульскую пресс-конференцию Овсяникова подробно обсуждали в «Известиях АлтЦИК». Писали о выпученных глазах литературного чиновника Салтыкова (прозвище — Кистеперый), по колено, а то и выше увязшего в прошлом. Вы, сказал Овсяников, одержимы угасанием. Вы сделались печальными. Вот едет человек в Зону культуры, перевел Овсяников взгляд с Салтыкова на онкилонов и выпестышей, а в голове непонятно что. Не тронь его, так и будет сидеть в говне, в классической деревенской стайке. Еще писали о торжествующем смехе Овсяникова, которого и до этого не могли остановить ни Гоголь, ни Чехов, ни Достоевский, а сейчас провалится пресловутый Закон, его и Пушкин не остановит. Тургенев уж точно не остановит, хотя год объявлен Тургеневским. Писали о драке в барнаульском Центре футурологии. «Искусство есть то, что мы считаем искусством». Поборники классики выглядели там совершенными нечеловеками, уж слишком скрипуче работали их мозги. После оглушительного успеха «Фаланстера» и «Аудиторской проверки» Овсяников чувствовал себя способным на все. Подняться на Джомолунгму? А мы и этот проект обдумаем. Снять фильм из жизни пресноводных рыб — автобиографический? Никаких проблем. Он жестко, даже жестоко обрушился на «Персональный список покушений на Искусство России», печатавшийся частями все в тех же «Известиях ЦИК». Флудерасты, фотожопы! Тот факт, что у нас есть чиновники от искусства, сказал Овсяников, вовсе не означает, что у нас есть два Искусства.

Однажды Салтыкову пришлось провести целую неделю рядом с Овсяниковым.

Красный чай, кимча, пянь-су, суп из морепродуктов, кальмары и устрицы. Северная Корея. Нераспаханное поле культуры. Но прямо в аэропорту у российских гостей отобрали водку и фотоаппараты и увезли в хорошо изолированный отель. «Вы устали, — вежливо объяснил маленький корейский чиновник, принимавший делегацию. — А завтра вас ждет очень насыщенная программа».

«Хоть водку верните!» — потребовал Овсяников, но ему отказали.

Утром в машине с тонированными стеклами знаменитых российских гостей отвезли на старую мясохладобойню. За цинковой стойкой при всех режимах (но для народа) стоял, закатав рукава, улыбчивый старичок Ким с широким, блестящим, как у палача, топором в руках. Овсяников и Салтыков решили, что он рассказывает им о правильном питании, о том, как правильно расчленить свиную тушу, но переводчик внес ясность. Речь шла о волшебной силе идей чучхе. Они заливают мир солнечным светом. Они пронизывают немыслимые пространства. Жизнь, освященная идеями чучхе, возвышает.

«Зато смерть все уравнивает!» — хмуро заметил Овсяников.

«Вы сейчас рассуждаете как ревизионист».

«Тогда хоть водку верните».

Нет, не вернули, и на другой день повезли на ткацкую фабрику. Там маленькая улыбчивая старушка Ким, простодушно, как паучок, ткала божественные бесконечные полотна — при всех режимах (но для народа).

«Матерь Божья! — озлобился Овсяников. — А где корейская молодежь? Где призывный изгиб бедра, сладкие азиатские речи?»

Прозвучало капризно, поэтому, наверное, Матерь Божья даже пальцем для Овсяникова не пошевелила. А может, ее влияние в Стране Утренней Свежести было ограничено. Улыбчивую старушку Ким стенания Овсяникова нисколько не смутили. Она всякое слышала. И полет авиационных бомб, и кряканье американских мин, и стоны умирающих. Все ее близкие давно были убиты и закопаны в землю.

«Видите, — сказал Овсяников, — смерть всех уравнивает».

Но улыбчивая старушка только покачала головой. Юппи! Идеи чучхе, вот что нас всех уравнивает.

«Тогда хоть водку верните».

Но призыв и на сей раз не нашел никакого отклика.

Зато ранним утром российских гостей повезли в школу. Народный учитель улыбчивый старичок Ким при всех режимах (но для народа) трудился здесь много лет. «Волшебные идеи чучхе чудесно преображают, — с порога заявил он. — Мы живем долго».

«Поэтому у вас так много кладбищ?»

«Принявший идеи чучхе бессмертен».

Овсяников злился, но старичок был убежден: «Учение великого вождя товарища Ким Ир Сена, вечного президента, радует весь мир своей глубиной и свежестью. Учение чучхе, оно как Солнце».

«Но вечер наступает, и Солнце уходит за горизонт», — не сдавался Овсяников.

«Уходит, но возвращается. Даже если мы не видим Солнца, оно никуда не исчезает, оно в мире, оно заполняет мир светом и теплом».

7

Какая ваша любимая буква?

— Ы!

— А почему Ы?

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы…

8

А вот и дочь — она деловито улыбнулась Салтыкову с экрана «плазмы».

На левом голом плече тату — несколько строк, рассмотреть их Салтыков не сумел, но, вспомнив циркулярного поэта, поинтересовался: «Чьи?».

Дочь деловито ответила: «Тебе не понравится».

И отвернулась к огромному зеркалу, в котором отражалась комната с таким же огромным диваном, креслами, зеркальным шкафом. Одни встречают утро на алтайской вершине, другие изучают мир в столичных зеркалах. Все-таки зря мы пианино продали, подумал Салтыков, рассматривая дочь, она бы сейчас ставила на него синтезатор. Одновременно, боковым зрением, он видел нежные розы за окном своего кабинета и поблескивающую воду реки.

«Папа, мне кумач нужен».

«Какой еще кумач?»

«Ну, красная бумажная ткань. Пионерские галстуки из нее кроят».

«В чем проблема? Не понимаю. Ты же в Москве. Позвони Собянину».

«С ума сошел! — она засмеялась и выгнула красивое бедро перед зеркалом. — С тебя толку… Маму попрошу… — Она вытянулась, как пионерка, перед зеркалом. — Узкая юбка-карандаш с завышенной талией, а? Как тебе? И черные лодочки с открытыми пальчиками…»

Он спросил:

«Зачем тебе кумач?»

«Пока не знаю. Может, и не понадобится».

И повернула красивую головку влево, потом вправо.

«Или красный педикюр, а? И маленький шейный платочек, под леопарда? Ну, папа! Я сперва думала — белая летящая юбка чуть ниже колен и топ-корсет в стиле пин-ап черный в белый горох, а? И черные босоножки на двух лямочках, это заводит. И долой клатч! Никаких клатчей! Сколько можно! Я придумала, папа. Упадешь, что я придумала! Вместо клатча — книжку! Он точно в обморок упадет. — Салтыков с немым сожалением увидел валяющееся на полу первое чудесное издание „Котика Летаева“. — Ты его не знаешь. Он в космос летает, как ты на свои совещания. Я вас познакомлю. Такой эстет, что его сложностью нужно брать и интересностью деталей».

Ряд волшебных изменений… Ну да, он это уже слышал в дороге.

С рукавов — молнии, как гроздья… кашемировое пальто песочного цвета… белый шарф оттеняет смуглое лицо… И сладкий апофеоз: гуськом маршируют доминирующие самцы…

9

— Ну, Салтыков.

Он обернулся и увидел орихалковые дреды.

Это цвет у косичек был такой — чудесный, орихалковый.

А потом глаза — непоправимо голубые, и чудесные загнутые вверх реснички, восторженно взлетающие даже перед бывшим мужем. Мерцанова всегда была как тургеневский пейзаж, вот только девушкой тургеневской никогда не бывала, скорее, явлением природы. «Все учишься? — засмеялась она, радуясь произведенному впечатлению. — Зачем? Ты же давно все знаешь».

Даже Овсяников иногда Мерцанову ненавидел.

«Барышня хорошенькая, играет на разных инструментах, поет, обращение свободное». Но Овсяникову всегда и всего было мало, даже ненависти. Перед спектаклем он объявлял: «Играть только собственными голосами. Как произносите, так и должно звучать». Вот актрисы и ломали голоса, только у Мерцановой не всегда получалось произнести по-народному «чево» (играли Островского) в нужной тональности. Зато олбанским Мерцанова овладела с первой же репетиции. «Фрики! Флудеры!» — хохотала в глаза партнерам. «Косил косой косой косой косарь с косой!». Главный партнер (Карандышев — по Островскому) в этом словесном разнотравье терялся. В итоге вместо сближения (как, впрочем, и у Островского) между Карандышевым и Ларисой (Мерцанова) росли и множились многия обиды.

«Косил косой косой косой косарь с косой».

Карандышев был вне себя: «Зачем вы меня попрекаете?».

Похоже, он был не прочь объясниться, но Лариса слушать ничего не желала. «Жель ебрило!» И все! Достаточно с Карандышева. Ему и осталось переспрашивать жалобно: «Чево?» В пьесе Островского Лариса терпеливо призывала будущего мужа к состраданию: «Вы же видите, я стою на распутье; поддержите меня, мне нужно ободрение, сочувствие; отнеситесь ко мне нежно, с лаской». А Карандышев с надрывом: «Сдесь становитца воз прещено». И обещал туманно: «Ты у меня заблестишь так, что и не видывали».

Но Лариса ему не верила. Твердила: «Я слишком дорога┬ для вас».

Во всех смыслах дорога┬, не купишь! Ебрило хренов. Карандышев в итоге таскался за Мерцановой по сцене, как тень, пытался прятаться за кулисой. Повышенная температура, худоба, выпученные глаза, весь вздрагивал, как лягушка под напряжением в двести двадцать. «Подайте мне воон ту фаянсовую кису!» — «Это не киса, а бюст Буденного». — «Афигеть, дайте две!» Поистине, у великого ИЛа глаза, как у сов.

В конце концов (и у Островского, и у Овсяникова) Карандышев отчаивался.

С криком: «Зачотная пелотка! Не доставайся же никому!» — он направлял на Ларису большой театральный пистолет. Реквизитор за кулисами со всей силой лупил молотком по специальной гильзе. Раздавался выстрел. Лариса падала. «Юппи!» — взрывался зал. Прикинь, я купил слона! «Юппи!» Онкилоны и выпестыши рыдали.

Но вот случилась осечка. В прямом смысле.

Понятно, Мерцанова, успевшая уже упасть, тут же вскочила.

От неожиданности и у нее глаза в этот момент действительно были как у ИЛа. «Здрям!» Но Карандышев уже загорелся: «Йобз! Не доставайся же никому!».

И поднял пистолет.

А у реквизитора опять осечка.

Трясущимися руками, ненавидяще разглядывая Ларису, Карандышев медленно перезарядил непослушное оружие и подступил вплотную. А у реквизитора осечка. Ржунимагу.

«Так умри же!»

Многие хотели бы получить такой видос в HD-качестве.

Кто-то из онкилонов в зале не выдержал: «Гранатой ее глуши!».

Первый спектакль Салтыков не видел, рассказали. А вот на втором получил удовольствие по полной. Понятно, подобные эффекты, как на том злополучном прогоне, искусственно воспроизвести невозможно, но Овсяников намекал, намекал. Перед гонгом гонял реквизитора по театру с криком: «Убью, сволочь!». А тот прикрывал голову большими руками и оправдывался: «Не я же гильзы делаю. Кетайцы какие-то». — «А ты профессионал или красавчег? — орал Овсяников. — Народу рядом сколько! У суфлера рукопись под рукой, вдарил бы ею по фонарю, или монтировщик бы доской по полу врезал, в конце концов, осветитель мог лампочку разбить, убью, сволочь!»

Наконец успокоились.

Спектакль идет. Онкилоны вздыхают.

Дошло и до главного: «Не доставайся же ты никому!».

Карандышев пистолет вскинул, а у реквизитора вновь осечка.

Онкилоны ржут, выпестыши в обмороке, суфлер лупит тяжелой рукописью по фонарю, монты — бьют ломиками по железу, осветитель колотит лампочки. Грохот, шум, вспышки, визг осколков. Ну, ваще! Ацкий отжиг. И божественная Мерцанова — как заря на фоне худосочного фрика Карандышева. Он перезаряжает пистолет, руки трясутся. А ему из зала: «Гранатой ее глуши!».

10

Афтар пешы исчо

11

Увидеть днем падающую звезду — к смерти родственника-неудачника.

В старом доме новые окна прорубить — тоже к смерти родственника-неудачника, если он не умер после первой приметы. А птица в дом влетит, пока выгонишь — сам загнешься, плохой знак. Или вот, мыши одежду грызут — думаете, это к чему? Да, да, не ошиблись, родственник влип. И подушку на стол не клади, это уж совсем к близкой смерти того же родственника. И разбилось зеркало — яснее ясного. Опять же, не наглей, не перебегай дорогу перед похоронной процессией, перед премьерой волос не стриги, не напевай на пустой желудок, не режь булку хлеба сразу с двух сторон — все-все отразится на бедных родственниках-неудачниках, а когда последний из них помрет, придет твоя очередь. Вот что все пять лет брака внушала Салтыкову его бывшая божественная жена (Мерцанова), и спасался он только тем, что она часто уезжала на гастроли. Вряд ли прямо уж всех родственников-неудачников Салтыков потерял за те годы, но, вбивая в него приметы, постоянно напоминая о том, что будет, что случится, чем сердце успокоится, сама Мерцанова никогда ни о чем таком страшном не задумывалась и уж подушки разбрасывала по всей квартире. Зато в разъездах была неразлучна с Овсяниковым. Учитель и любимая ученица. В Пхеньяне «Sambuka». В Дублине — «Cream».

Когда «плазма» растаяла (не хотела, наверное, целоваться с бывшим мужем на глазах дочери), Мерцанова, наконец, обняла: «Что сегодня у нас? Секс? Веселые посиделки?». Про дочь не спросила, видимо, слышала весь разговор. Вкус дочери тоже вполне ее удовлетворил: вместо клатча Андрей Белый? Почему бы и нет? Издание прекрасное.

«Неужели один приехал?»

«А с кем же мне сюда ехать?»

«Ну, мало ли… Все случается…»

И спросила жадно, требовательно: «Ты с кем в последнее время? Только честно!»

Салтыков вспомнил бабку в черном на алтайской дороге и ее черную спутницу, влекомую на веревке, и ответил: «С коровой».

«С сельскохозяйственным животным? — Мерцанова отшатнулась. — Ты врешь!».

И повторила три раза: «Юппи!»

А он подтвердил: «Прикинь, я купил слона!».

И никак, никак не мог оторвать глаз от ее ежесекундно меняющегося лица — все пришло в какое-то чудное движение. Она колебалась. «Если ты добр с животным, оно будет тебя любить до конца жизни». Но повторила, опять повторила со страстью, как Станиславский: «Не верю!».

Но Салтыков уже вошел во вкус: «С коровой!».

Виновницу последней бессонной ночи Салтыкова в Питере (перед вылетом в Барнаул) вряд ли можно было назвать коровой (слишком хороша, да и масть не та, и повадки), но он повторил: «С коровой». Специально, чтобы увидеть, как у Мерцановой взлетают изогнутые ресницы, вздрагивают ноздри, прелестные глаза щурятся, испускают свет, как она отшатывается от него, чтобы тут же тесно притиснуться, понять, всем телом представить, какие еще у него впереди страшные бездны. Руки дрожали, так хотелось ее обнять, но Салтыков помнил, помнил, помнил, чем такое кончается.

Вот так же случайно (уже после развода) он буквально натолкнулся на нее за кулисами Свободного театра. После феерического «Фаланстера», в котором Мерцанова сыграла жену Чернышевского, она решила, что ей можно все. Она и делала все. В двадцати метрах за кирпичной стеной начался фуршет, Мерцанову искали, а она, потная, сладкая, возбужденная, так и прилипла к Салтыкову. «Кистеперый…» Сбившаяся на бедро юбчонка, горячие губы. Прижав ее к оштукатуренной стене, Салтыков стонал, как металлоискатель, а она отвечала чудесным порочным шепотом: «Свет… Ну, свет, Кистеперый… Выруби…». Он вслепую, не оборачиваясь, шарил по щитку, встроенному в стену, и попал рукой прямо на оголенный провод. Оооооо. Влажный эпителий. Сами понимаете. Салтыков еще орал, а Мерцанова уже выпрыгнула из его рук, и увидел он ее только на фуршете. «Кистеперый, на тебе лица нет! — обнял Салтыкова счастливый Овсяников. — Где ты там шляешься? Давай начинай. Ругайся, кричи, бей посуду, хочу твоей похвалы!» А любимая ученица Овсяникова с диким видом посверкивала издали асфальтово-черными глазами.

«Кистеперый, а что у тебя в холодильнике? Ты еще не смотрел?»

Открыла холодильник, звякнула бутылками. «Тут „Бисквит“, его можно буквально капельками». И возмутилась: «Еще какая-то соленая лебеда. Ты ее не ешь. Это к смерти родственника-неудачника».

Салтыков смотрел на Мерцанову и понимал Овсяникова.

Овсяников слово человек произносил без всякого пиетета — всего лишь как видовое название. Если девушка со свиными ножками и косыми глазами может сыграть дочку городничего сильнее, чем самая знаменитая секс-бомба, предпочесть следует именно свиные ножки, но если секс-бомба наделена еще и высшей сценической божественностью, выбора быть не может.

«Ты похож на этого твоего Тургенева, — говорила меж тем Мерцанова, заедая коньяк соленой лебедой или тем, что нашла. — Овсяников ждет тебя. Ты ему нужен. Он считает тебя самым острым умом России. Ты только не поддавайся ему, он Тургенева хочет ставить». Ее глаза ласково рассмеялись, но он хорошо знал, что стоит расслабиться, и все рухнет. В глазах ее сейчас не облака отражались. Безумные воспоминания в них отражались. И не как в чистом озере, а как в волшебном омуте, поглотившем всех брошенных ею самцов, фриков и психопатов.

«В баре „Муму“, — сказала она, — подают русскую рыбу. Ты придешь?»

Он медленно кивнул. С его набором жетонов он мог бывать где угодно.

«Кистеперый… — дохнула она коньяком. — Ну, поцелуй… Сюда… И вот сюда… Мммм… Ты же должен знать, от чего солдат умрет в бою… — Она так и сыпала мудростью, гениально вычерпанной ею из чужих мозгов. И вдруг (о, мистика, мистика) шепнула: — Все же напрасно мы продали пианино. Сейчас бы Ирка ставила на него синтезатор…»

12

Салтыков спустился в холл.

Кедровые колонны. Прохлада.

На стеклянной двери табличка: «Уголок творческого уединения».

Салтыков сразу вспомнил поэта Рогова-Кудимова: у них, у онкилонов и выпестышей, только палатки… у них не каждый заработает горсть жетонов… но зато есть залы воскресного чтения, уголки творческого уединения…

Нежный, беспомощный полумрак.

В таком нуждался Тургенев, когда у него болели глаза.

Вечные загадки. Салтыков подумал о Тургеневе, а представил Мерцанову, хотя как раз она-то никакой загадки (по крайней мере для него) не представляла. Да и не в Мерцановой было дело. Как электричество скопилось в Салтыкове раздражение от только что перелистанной «Истории России в художественно-исторических образах» (вариант Овсяникова), проект которой был оставлен в ящике стола специально для него.

«Охота на мамонтов» — перевод с неандертальского…

«Земледелие у славян-россичей» — подробно, по делу, с картинками…

«Былины» — не как у вымирающих стариков, а, скорее, под раннего Соснору…

«Бой у стен Доростола» — явно писал какой-то военный спец, мечтающий выиграть мировую войну…

«Половецкие набеги»…

«Первые становления»…

Вплоть до «Первого москвича»…

Стоял он у обрыва
у самой встречи рек,
стоял, и, может, рекам
дивился человек…

Ну, сами понимаете, человек тут — не только видовое название.

Вода бежала в красных
размытых берегах.
У суздальского князя
он числился в бегах…

Дошел Салтыков и до Тургенева.

Седые волосы, большой рост, многия причуды.

Овсяников ничего не прощал классикам. Иван Сергеевич был у него как живой — еще молодой, темно-русый, в модной «листовской» прическе, в черном доверху застегнутом сюртуке. Обожал пригласить гостей, а сам уезжал из дому якобы по неотложным делам. Так ему нравилось. Любил занять денег (предпочтительней у какого-нибудь человека откровенно жадного) и демонстративно просадить их в дорогом ресторане. Мог в музыкальном салоне барственно обратиться к незнакомой барышне: «А случалось ли вам этим летом сидеть в кадке с водою?». А когда барышня под внимательным взглядом Ивана Сергеевича начинала краснеть, интересовался: «Значит, видели паучков? Такие тонкие, резвые, бегают по воде…».

Приводились в «Истории» отрывки из «Муму», «Ермолая и мельничихи», «Отцов и детей». А сразу за материалами о Тургеневе шла главка о графе Толстом, «жильце четвертого бастиона», и все сразу каким-то образом изменилось, задрожало, как огромный мыльный пузырь, начало пускать разноцветные радуги, сияния. В войну против турок, французов, англичан и сардинцев «жилец четвертого бастиона» состоял в Севастополе при третьей батарее одиннадцатой Артиллерийской бригады. Был ранен у речки Черной, награжден орденом Святой Анны четвертой степени с надписью «за храбрость». Ранен, но в плену у неприятеля не был. И высочайших благоволений и всемилостивейших рескриптов не получал.

Это не страсти его друга — Афанасия Фета:

Я потрясен, когда кругом
гудят леса, грохочет гром,
и в блеск огней гляжу я снизу,
когда, испугом обуян,
на скалы мечет океан
твою серебряную ризу…

Как хорошо, Боже!

Хотя именно Тургенев, не в пример желчному «жильцу четвертого бастиона», не раз утверждал, что поэт Фет (он же помещик Шеншин), плодовит, как клоп, и что, должно быть, по голове поэта проскакал целый эскадрон, от чего и происходит такая бессмыслица в некоторых его стихотворениях. Вот, правда, как соединить все это? С одной стороны: «А роза упала на лапу Азора», а с другой — тот же Фет мог торговаться, не отдавать лишней копейки, купить крепостного повара за тысячу рублей, подсчитывать барыш от продажи ржи и в то же время босиком бежать к распахнутому в ночь окну.

Я долго стоял неподвижно,
в далекие звезды вглядясь, —
меж теми звездами и мною
какая-то связь родилась.

Все у Афанасия Фета происходило не как у людей, писал Овсяников.

Отец, помещик Шеншин, привез Шарлотту-Елизавету Фет из Германии, где проходил лечение. Через два года общей жизни обвенчался с немкой, и все их дети получили фамилию Шеншина, однако первенцу, будущему поэту Афанасию Фету, сильно не повезло. Когда мальчик достиг четырнадцати лет, Орловская духовная консистория установила, что он рожден до заключения брака матери с помещиком Шеншиным, а значит, впредь обязан именоваться не потомственным дворянином, а всего лишь гессен-дармштадским подданным. Вот судьба русского поэта, вздыхал Овсяников. Под всеми официальными документами поэт отныне обязан был подписываться: «К сему иностранец Афанасий Фет руку приложил».

Вот стремление вернуть столь неожиданно потерянное дворянство и стало целью жизни «иностранца» Фета. Это вам не ленивое лежание Ивана Сергеевича Тургенева на любимом широком, времен Империи, диване с пружинным тюфяком. Фет «самосном» не пользовался. Фет деятельно пробивался в будущее. Окончив университет, поступил на военную службу, знал, что только офицерский чин может принести звание потомственного дворянина, в то время как на гражданской службе к такому же результату мог привести только чин коллежского асессора. Кавалерийский полк — Орденский Кирасирский. Десять лет в гарнизонах по мелким городкам и селам Херсонской губернии. К огромному разочарованию гессен-дармштадского подданного, за несколько месяцев до получения первого офицерского чина, вышел указ, по которому потомственное дворянство стал приносить только чин майора (в кавалерии — ротмистра). Помешал Фету и смутный роман с Марией Лазич — дочерью небогатого херсонского помещика. Да, да, он, Афанасий Фет, готов был к новым изменениям в судьбе, он согласен был вести под венец Марию Лазич, но на одном из приемов на Марии вспыхнуло платье от неосторожно брошенной кем-то спички…

Все же Фет втянулся в службу.

«Все другое томит как кошмар».

Почти дослужился до нужного чина, но вышел новый указ, по которому потомственное дворянство могли получить офицеры, лишь дослужившиеся до полковника. «Идеальный мир мой разрушен, — цитировал Овсяников одно из писем поручика Афанасия Фета. — Ищу хозяйку, с которой буду жить, даже не понимая друг друга. Если никто никогда не услышит жалоб моих на такое непонимание друг друга, то я буду убежден, что исполнил мою обязанность, и только».

К этому все и пришло. В 1857 году в Москве Фет женился на Марии Боткиной.

Прошлое дочери известного торговца чаем тоже было затуманено некими историями, да и красотой она не блистала. Но Фет уже не искал высшей красоты и духовности. В 1860 году он приобрел двести десятин земли в родном Мценском уезде Орловской губернии и совсем переселился в деревню Степановку. Тургенев тогда же писал одному приятелю: «Он (Фет) сделался агрономом-хозяином до отчаянности. Отпустил бороду до чресл — с какими-то волосяными вихрами за и под ушами, — о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом». И страшно обижался на друга, когда тот ему, человеку духовному и возвышенному, предлагал покупать рожь у него по меньшей цене, чем у соседей.

Зато Толстой любил не случившегося дворянина.

«Вы человек, которого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых и который в личном общении дает один мне тот другой хлеб, которым, кроме единого, будет сыт человек». И в другом письме отзывался о стихо-творении «Майская ночь»: «Развернув письмо, я — первое — прочел стихотворение, и у меня защипало в носу: я пришел к жене и хотел прочесть, но не мог от слез умиления. Стихотворение — одно из тех редких, в которых ни слова прибавить, убавить или изменить нельзя; оно живое само и прелестно. Я не знаю у вас лучшего». И в письме к Боткину искренне удивлялся: «И откуда у такого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?». И закрывал глаза на признания самого Фета: «Дайте мне право тащить в суд нигилистку и свинью за проход по моей земле, не берите с меня налогов, а там хоть всю Европу на кулаки!»

Гусиное миросозерцание?

А чем это отличается от Шопенгауэра?

История ничего никогда в человеке и в обществе не меняет, и всякий прогресс есть мираж, и любые попытки сознательного изменения строя человеческой жизни вполне бессмысленны и безнадежны. И не говорите мне о высшем духе! Разве не так? Разве люди жадно смотрят на Сикстинскую мадонну, и слушают своего Бетховена, и читают Шекспира с душевным волнением не для того только, чтобы получить выгоду?

13

Именно у Фета 26 мая 1861 года в последний раз встретились Тургенев и Толстой.

Тургенев двигался легко, непринужденно, только писклявый голос несколько портил впечатление, писал Овсяников. Увидев Фета, сразу стал жаловаться. Вот сделал доброе: выписал из Питера чахоточного студента, чтобы тот дышал свежим воздухом; к тому же слышал, что студент — талант, очень к каллиграфии склонен, рукописи поможет переписывать. А талант быстро отъелся и стал лезть к горничным, утверждая, что они разрушают его нравственный мир.

Толстой к разговору прислушивался настороженно.

Он никаких традиций не признавал, считал, что все они выдуманы для самообольщения. «Короля Лира» поносил как нелепость, но при этом обожал пьяных артистов-немцев, с которыми иногда сталкивался в публичном доме. Жизнь Тургенева за границей не одобрял. Зачем Франция? Почему Франция? Дергает там своими фразистыми демократическими ляжками. С удовольствием смотрел на расчесанную по-помещичьи бороду Фета, но с неодобрением повел головой, увидев, что Тургеневу подали бульон (он боялся всего жирного и пряного).

В разговоре скоро перешли на нравственность, вышли в яблоневый сад, обмениваясь новостями, но таким уж оказался тот день, будто предгрозовой — нарастало и нарастало раздражение, даже самовар друзей не объединил.

А утром следующего дня вышли в столовую совсем не в духе.

Опять фыркал большой медный сияющий самовар, сладко пахло лучиной. Тургеневу, впрочем, подали кофе. Он сел по правую руку хозяйки, Толстой — по левую. Было ли это важно, Овсяников не знал, пусть гадают специалисты, но сам Фет в поздних воспоминаниях тоже почему-то подчеркивал такую рассадку (его собственное помещичье слово).

«Довольны ли вы, Иван Сергеевич, английской гувернанткой своей дочери?» — спросила Мария, жена Фета, разливая чай.

«Весьма», — сдержанно ответил Тургенев, и, будто взвешивая, поднял и подержал в руке тонкую чашечку работы фарфоровой мануфактуры Рауенштэйна. При этом поднял скучающий взгляд на «жильца четвертого бастиона», будто ждал возражений.

Они и последовали.

«Подумать только, — неприязненно произнес Толстой. — Нынче английская гувернантка определяет не только воспитание молодой девушки, но даже определяет ту сумму, которой дочь ваша может располагать для благотворительных целей. Правильно ли я это понял? Это почему так, Иван Сергеевич? И почему ваша Полина живет так далеко? Зачем ей эта Франция? Думаю, она уже, наверное, не понимает русского слова вода, и не знает, что означает русское слово хлеб».

«И это еще не все, — покачал головой Тургенев. Глаза его оживились, загорелись изнутри. Он любил вот так подразнить Толстого, их скрытая неприязнь часто проявлялась и разгоралась в таких вот как бы ничего особенного не представляющих разговорах. — Нынче новая наша англичанка особенно строга. Даже требует, чтобы Полина забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности».

Муха села на вазочку с печеньем, хозяйка потянулась за полотенцем.

Афанасий Фет укоризненно покачал большой головой. Он бывал во Франции у Тургенева, видел его французскую испанку Виардо с толстыми губами и энергическим подбородком, и юную Полину видел, нажитую Тургеневым от прачки какой-то, услуживавшей его матери в имении в Спасском. Толстой, видимо, прав: эта английская гувернантка далеко зашла. И жена Фета укоризненно покачала головой: «Женились бы, Иван Сергеевич. Тогда бы дома вас жена ждала, а не английская гувернантка».

Тургенев ответил высоким бабьим голосом: «Уже привык».

И даже рассмеялся, поймав злой изучающий взгляд Толстого.

Вот охотник, меломан, шахматист, знаток живописи, зло думал Толстой о Тургеневе, а всему этому его приятели-иностранцы научили. Вольно Ивану Сергеевичу жить рядом с черной, как закопченной, испанкой. Ну да, музицирует, знает шесть языков, хотя вполне можно обойтись двумя-тремя, дело обычное, часами выводит рулады и сольфеджии, тоже да, но одобрить не мог.

«Вычинивает худую одежду у бедняков? И это вы считаете хорошим?»

Теперь уже Тургенев с удивлением посмотрел на Толстого. Ум Льва Николаевича не совсем на высоте его таланта, подумал. Как только Лев Николаевич вот так начинает умствовать, так все сразу меняется.

Но вслух сказал: «Да, вычинивает».

И добавил с улыбкой: «Ведь, согласитесь, это приближает мою дочь к людям бедным, не способным улучшить свою жизнь, разве не так? И душа ее становится мягче, потому что добро человеческое никогда не пропадает втуне».

«Не могу, не могу согласиться, — упрямо возразил Толстой. — Считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену».

«Лев Николаевич, я вас прошу этого не говорить!»

«Отчего же мне не говорить того, в чем я совсем убежден? — глаза Толстого тоже зажглись. — Я никак не могу признать, чтобы высказанное вами было вашими убеждениями. Я стою с кинжалом или саблею в дверях и говорю: „Пока я жив, никто сюда не войдет“. Вот это убеждение. А вы от нас стараетесь скрывать сущность ваших мыслей и называете это убеждением».

«Господа…» — растерянно вцепился в бороду Фет, но не успел внести успокоение в разговор. Тургенев уже поднялся во весь свой большой рост и выкрикнул своим высоким бабьим голосом: «Так я оскорблением заставлю вас замолчать!». И, отставив фарфоровую чашечку, резко вышел из столовой.

«Наверное, не стоило вам, Лев Николаевич, говорить об этой его английской гувернантке», — жалобно проговорила жена Фета, но бледное лицо Толстого вдруг сморщилось, из-под мохнатых бровей еще темнее сверкнули глаза. Конечно, гувернантка была тут ни при чем, хотя воспитание Полины во Франции всегда вызывало у Толстого раздражение. Она потому и забыла родную речь, что воспитывает ее там английская гувернантка. Но при этом и Фет, и жена его, и, конечно, сам Лев Николаевич прекрасно знали, понимали, отчего происходят такие вот злые вспышки. Юная Полина действительно была ни при чем, хоть забудь все русские слова. А вот Маша… Мария… Мария Николаевна… Сестра Льва Николаевича жила рядом со Спасским-Лутовиновом во время ссыльной жизни Тургенева… Вот какая опасная дружба… Лев Николаевич догадывался, как далеко добрые соседи могли зайти… Вся русская подозрительная душа Льва Николаевича, его графские корни, аристократическое презрение к тем, кого он пытался «спасать», — все вылилось сейчас в доме Афанасия Фета. Своих дочерей Толстой точно бы не стал унижать чужими тряпками. Вычинивать одежду должен сам человек, твердо считал он, даже если очень беден. В этом Господа не обманешь. А опасную дружбу следует пресекать в корне, чтобы даже в смутных воспоминаниях Ивана Сергеевича не являлся б потом соблазн путать губы и руки любимой сестры с руками и губами офранцуженной испанской певицы.

Толстой вышел на крыльцо.

Коляска с Тургеневым уже растворилась за поворотом дороги.

Над тихой Степановкой пронесся ветер, принес мелкую желтую пыль.

Толстой сердито отряхнул одежду, не поднимая глаз, попрощался коротко с хозяевами и направил лошадей в Новоселки. Уже оттуда, несколько раскаиваясь, отправил записку бывшему другу. Но требовал: «Напишите мне такое письмо, которое я бы мог показать Фетам».

И Тургенев написал.

«Милостивый государь Лев Николаевич!

В ответ на Ваше письмо могу повторить только то, что сам почел своей обязанностью объявить Вам у Фета: увлеченный чувством невольной неприязни, в причины которой входить теперь не место, я оскорбил Вас безо всякого положительного повода…»

Во всех хрестоматиях и учебниках это письмо приводится полностью, правда (и на это указывал Овсяников), не всегда комментаторы указывают на то, что, к сожалению, письмо Тургенева в тот же день вернулось к нему обратно и ему заново пришлось отправлять его «жильцу четвертого бастиона» с такой вот припиской: «Иван Петрович (И.П. Борисов) сейчас привез мне письмо, которое мой человек по глупости отправил в Новоселки, вместо того, чтобы отослать его в Богуслав. Покорнейше прошу извинить эту его неприятную оплошность. Надеюсь, что мой посыльный застанет Вас еще в Богуславе».

Но оскорбленный Толстой уже послал в Спасское вызов.

И в вызове своем (что засвидетельствовано письменно Софьей Андреевной) желчно и твердо указывал бывшему другу, что вовсе «не желает стреляться пошлым образом, т. е. что два литератора приехали с третьим литератором, с пистолетами, и дуэль бы кончилась шампанским». Он желал стреляться по-настоящему и просил Тургенева приехать в Богуслав к опушке с ружьями. «Вы меня боитесь, а я вас презираю и никогда дела с вами иметь не хочу». Прочитав это, в семь часов утра следующего дня Тургенев с ружьями выехал в сторону Богуслава.

14

«Лев Николаевич Толстой, — прочел Салтыков в эссе Овсяникова, — родился 28 августа (9 сентября нового стиля) 1828 года в имении Ясная Поляна Тульской губернии. Принадлежал к древнейшим аристократическим фамилиям России. — Видимо, Овсяников считал такой лапидарный подход к биографии Толстого наиболее уместным, как и некий романтический флер, связанный с именем Тургенева. — Получил домашнее образование и воспитание. После смерти родителей (мать — 1830, отец — 1837) с тремя братьями и сестрой переехал в Казань, к опекунше П. Юшковой. Шестнадцатилетним юношей поступил в Казанский университет, сначала на философский факультет по разряду арабско-турецкой словесности, затем учился на юридическом, но в 1847 году, не окончив курс, оставил университет и поселился в Ясной Поляне».

В последующие четыре года, сухо перечислял Овсяников, будущий писатель то переустраивал быт своих крестьян, то жил рассеянной светской жизнью в Москве. Впрочем, потворствование порокам (кутежи, цыгане, карты во всю ночь) не помешало Льву Николаевичу весной 1849 года выдержать экзамены в Петербургский университет. Позже со степенью кандидата права он определился на службу канцелярским служащим в Тульское дворянское депутатское собрание, а в 1851 году уехал на Кавказ — место службы его старшего брата Николая. Участвовал в военных действиях против чеченцев. «Набег», «Рубка леса», «Казаки» навеяны эпизодами этой его кавказской жизни. В 1854 году, будучи артиллерийским офицером, перевелся в Дунайскую армию, а после начала Крымской войны — в Севастополь. В рассказах, которые он так и назвал — «севастопольскими», героизм русских солдат показан был через каждодневные военные будни, — ничего из величественных «исторических картин», излюбленных литераторами. Грязные, размытые дождями, разбитые копытами лошадей улицы — необитаемые, вывесок нет, двери закрыты досками, окна выбиты, где обвален угол стены, где пробита крыша. «Строения кажутся старыми, испытавшими всякое горе и нужду ветеранами». Ядра валяются в залитых водой ямах и прямо под ногами. Проходят, меся грязь сапогами, усталые команды солдат, пластунов, изредка пробегает случайная женщина, но «женщина уже не в шляпке, а если — матроска, то в старой шубейке и в солдатских сапогах». Камни, мусор, ломаные доски, и на крутой горе — грязное пространство, густо изрытое окопами и канавами. Там, собственно, и находился четвертый бастион, жильцом которого называл себя Толстой.

15

142…

114…

16

Отрывки для будущей хрестоматии Овсяников взял не только из «русских» произведений Тургенева. В Севастополе Тургенев не бывал, зато в Париже видел не менее значимые события. Например, специально написал о барабанах 1848 года. Почему-то именно этот очерк Тургенева Овсяников посчитал знаковым. Баррикада, толпа, вытянувшаяся с левой стороны бульвара, тонкие, лучистые иглы штыков над цепью национальной гвардии. Чем гуще собиралась толпа, отмечал Тургенев, тем тише становилось на бульваре. «Точно дымка легла на все звуки». И безмолвно бежала перед толпой черненькая кривоногая собачонка.

Потом грянул короткий, жесткий звук.

Он походил на стук упавшей железной полосы.

И вот только после этого нестерпимо сильно затрещало и рявкнуло.

«Это инсургенты дали залп сквозь жалюзи окон из верхнего этажа занятой ими жувеневской фабрики…»

17

«Севастопольские рассказы».

«Детство», «Отрочество», «Юность».

Рассказы. Некоторые статьи. «Казаки».

Осенью 1856 года Лев Николаевич Толстой вышел в отставку, а в 1857 году отправился в полугодичное заграничное путешествие по Франции, Швейцарии, Италии, Германии. Вернувшись, открыл в Ясной Поляне школу для крестьянских детей, в которой сам вел занятия. Это вам не девочка Полина, забывшая во Франции родной язык. Вступил в должность мирового посредника, работал над большим романом «Декабристы».

«Он много обещал, — писал Овсяников. — Писатель ведь всегда виден по тексту. Сразу. Пусть он будет самым последним из чукчей, пусть граф он или машинист паровоза, пусть правильно или неправильно расставляет слова, пусть вкус его подводит — главное, чтобы текст был живой».

Замыкала эссе Овсяникова сухая справка.

«Родился 28 августа (9 сентября) 1828 года.

Убит на дуэли с И.С. Тургеневым — 28 мая 1861 года».

18

144…

114…

19

«Плазма» — два на три метра.

Плывущие по экрану портреты.

Пушкин. Улыбка, никого не обманывающая.

«У каждого творца должны быть преследователи, — писал Овсяников. — За каждым творцом непременно должен гоняться хищник»…

А вот и Лермонтов. «Бешмет белый каленкоровый… Халат бохарский кашемировый… Халат малашовый на меху кримских мерлушек…» У этого точно хватало хищников-преследователей… «Шинель светло-серого сукна с красным воротником летняя на декамитовой подкладке…»

О чем думают онкилоны и выпестыши, глядя в выпуклые глаза писателей?

Разглядывая портрет Овсяникова, тоже (в общем ряду) появившийся на экране, Салтыков вспомнил один поздний зимний вечер в Томске, где гастролировал Свободный театр. Ведущий актер вышел из гостиницы за коньяком и не вернулся. А на улицах мороз под сорок. Администратор театра мрачно обзванивал морги (в лучшее уже не верил), а Овсяникова в это время принимал мэр города. Конечно, Мерцанова была там же, и мэр в основном разговаривал с нею, то есть задавал ей вопросы, а отвечал на них знаменитый режиссер и экспериментатор. Спектакль был назначен на другой день, показать «Ромео и Джульетту» (почти в классическом варианте) без участия ведущего актера представлялось проблематичным. Какая Джульетта без Ромео? Овчинников говорил мрачные тосты, пугал мэра всяческими прогностическими вольностями (через год мэра все-таки посадили), а сам время от времени подходил к огромному старинному окну и, сделав глоток из пузатого фужера, всматривался в мутную морозную метель.

Снег, снег, ледяные порывы снежной мутной крупы.

На другой стороне улицы едва-едва сквозь эту мутную метель просвечивал стеклянный колпак полицейской будки. Совсем близко, но деталей не разглядишь. Мэр говорил всякие неловкие глупости, целовал прелестные ручки Мерцановой. Асфальтовые глаза, мелированные волосы. Снег постепенно начал редеть, стихать, мельчиться, и вот полностью высветилась полицейская будка. Зимнее звездное небо накрыло Томск, как чудесная полусфера, а внизу мерцало прозрачное, совсем не заиндевевшее (так промерзло) стекло и полицейские, будто мухи в него вплавленные. Жизнь, однажды возникшая на планете, привела к такому вот чудесному феномену: в стеклянной будке полицейские держались за животы, слушая человека, которого они же сами железной цепью приковали к кольцу, вкрученному в деревянный пол будки.

Выгоню! — решил Режиссер.

Но для начала позвонил администратору.

«Возьми бутылку, пойди в полицию и выкупи нашего дурака. Дай поспать, пусть почистит зубы, но до спектакля не давай ему ни умыться, ни причесаться, пусть, наконец, Джульетта увидит своего избранника таким, каков он есть». И удовлетворенно, наконец, усмехнулся: какая ты личность, если не катался в трусах на тележке для навоза?

Ее сиянье факелы затмило,
она, подобно яркому бериллу
в ушах арапки, чересчур светла
для мира безобразия и зла…

Полицейские под стеклянным колпаком счастливо смеялись.

Они не верили, что тип, гремящий перед ними цепью, — артист.

Как голубя среди вороньей стаи,
ее в толпе я сразу отличаю.
Я к ней пробьюсь и посмотрю в упор,
любил ли я хоть раз до этих пор?..

20

147…

114…

21

Салтыков вышел на террасу.

Вдали курились костры онкилонских стойбищ.

Эти девственниками не умрут, непонятно подумал он, разглядывая дымки.

В небольшой пристройке чуть южнее гостиницы размещался, как было указано на вывеске: «Офис классических сюжетов».

Салтыков неприязненно усмехнулся. Рыться в чужом добре, потом носить перелицованный костюм, пусть даже он принадлежал гению, — ему это претило. Все, наверное, собрано в этом «офисе» — от записок неистового попа Аввакума до тихой лирики «Дамы с собачкой». И так далее, так далее, пласт за пластом, до скончания двадцатого века. Так сказать, благодать из жизни бронтозавров и лунатиков. «Дело Артамоновых»? Так никто же этого не читает. Романы Сенковского? Вы что, на них уже пыль спрессовалась. Но вот является гениальный режиссер (Овсяников) — и «Дело Артамоновых» вдруг расцветает, и романы Сенковского наполняются узнаваемыми лицами. Наверное, литература прошлого действительно должна быть четко оконтурена (критиками) как любое естественное месторождение. Ну, выберут все, что лежит близко к поверхности, ничего страшного, — можно закачивать воду под давлением, разрывая земные (литературные) пласты, радуя онкилонов и выпестышей яркими суррогатами. Да что далеко ходить, вот даже он, Салтыков, принципиальный сторонник Закона о защите прошлого, участвует в создании некоей «Истории России в художественно-исторических образах», в которой Лев Николаевич Толстой, оказывается, представлен только «Севастопольскими рассказами». По высшему счету, и этого, конечно, — не мало. И незаконченный роман о декабристах тоже привлечет внимание онкилонов. Для кого, в конце концов, творили классики?

Как бы в ответ на его мысли со стороны стойбища донеслись рев и свист.

Не ворчи, сказал себе Салтыков. Для того и создана ЗК-5, АлтЦИК — чудесная Зона культуры, зона духовной свободы. Мы же только-только начинаем становиться людьми, укорил он себя, а ты уже отчаиваешься.

Он погремел жетонами в кармане, на все хватит.

Авторское право отменено, все писатели — братья и сестры.

АлтЦИК выплачивает каждому по расчету Правления — белыми, красными, голубыми жетонами. Пользоваться ими можно только в Зонах культуры, так что нет соблазнов — перебираться в столицы, прибавлять имущество и влияние. Жизнь по жетонам — по-настоящему свободная жизнь. Никто в Зонах культуры не укажет тебе, на что и как ты их можешь тратить.

«Камлать будем?»

Салтыков обернулся.

Местный шаман смотрел на него тихо, без улыбки.

Скулы сильные, но в глазах будто дождик сеял и сеял — некая неуверенность.

«Вижу, жетоны есть у тебя, да? Много жетонов, тоже вижу, — шаман незаметно сунул в руку Салтыкову твердую визитную карточку и все так же тихо добавил: — В любое время…»

22

От «офиса» вниз шла тропинка — к пустой беседке, оплетенной вьюнком.

Еще ниже звенела вода, плыли низкие облака. Левый берег в сосняке, круто возвышался над рекой, а уже в полуверсте южнее начинались бревенчатые домики небольшого села, видны были коровы, выщипывающие каменистый лужок. Во всем чувствовался объявленный на всю страну Год Тургенева.

Так подумал Салтыков.

Да, Тургенев. Не просто писатель, определяющий величие того или иного отрезка времени, но фигура, признанная всеми и на все времена. Даже большевиками.

Хотя что знаем мы о том, как делается история?

Вот убрал Овсяников Льва Толстого из истории литературы, и — никакой пока катастрофы. Дело ведь не в содержании хрестоматий, хотя, конечно, акценты смещаются. Никакого больше Платона Каратаева, раздумчивого солдата русского Апшеронского полка; никакой Катюши Масловой, жившей при матери-скотнице полугорничной-полувоспитанницей, наконец, никакой Анны Аркадьевны, — зачем ей бросаться под паровоз? Из паровозного отработанного белого пара пусть поднимается под небо гигантская фигура нигилиста Базарова. Тургенев не признавал никаких авторитетов, не обращал внимания на правила приличия, он бы и в Зонах культуры себя нашел, к нему бы прислушались. Обязательно бы прислушались. Вот пришел бы, скажем, в семнадцатом году к власти Керенский, ну сменил бы его Ленин, а Ленина — Колчак или Деникин, все равно писали бы о Тургеневе, помнили его вклад в дело освобождения русских крестьян. И на личность просто так ничего не свалишь, люди есть люди. Тургенев дочери Белинского обещал дружески подарить деревеньку с сотнею крепостных. «Как? — ужаснулся Белинский. — Деревеньку? С людьми? С человеческими душами?» Тургенев учтиво уточнил: «С крепостными». Вот какая лежала бы сегодня Россия — с Украиной, Финляндией, Средней Азией — обширная, тихая, дымы над трубами, и клинья в Европу — остерегись. Хотя как знать? Все мешается. Пришел бы к власти Чернов, лидер самой «пишущей» партии, или Мартов, — что строили бы они? Социализм с человеческим лицом? Возможно. Но Тургенев был бы уместен и при кадете Милюкове, и при конституционных монархистах Маркова-второго…

Низкие облака плыли на север.

Огромные, долгие, неуловимо зыбкие.

Невесомой тенью покрывали гигантские пространства.

Ни одна сосна не дрогнула, они только вдруг освещались, попадая под редкие лучи неожиданного солнца, да несколько зеленых березок пытались сбежать к воде, которая ярилась между камней, заглушая шум недалекого стойбища. Из прошлого всплывали все эти облака, и такими они и запомнятся. По крайней мере мне запомнятся, подумал Салтыков. И в то же время кто-то сейчас, вот в эту же самую минуту, переживает другой, солнечный, день. Все плывет, ничего остановить нельзя. Должно ли прошлое затемнять наши горизонты? Может, пусть растаскивают Овсяниковы (несть им числа) древние ледяные мумии, перелицовывают поступки давно известных героев, струсивших или совершивших подвиги, это не столь важно. Разве Чернов построил бы все иначе? Ну, лежала бы сейчас Россия с юго-восточной Украиной, с восточной Белоруссией, работали бы успешно не в США, а у нас известные деятели кибернетики, генетики, физики, и в Зонах культуры ни одна муха дрозофила не стала бы символом реакционного мракобесия. Ну, опять же, информационные технологии, высокая наука, транснациональные корпорации. А если бы там, в прошлом, скажем, Юденич вошел в Петроград? Военная диктатура? Возвращение Романовых на престол? Или все же формирование некоего пула национально-ориентированного, православного, а потом все равно раздача крестьянам всей земли, и умеренная индустриализация — без страшных человеческих потерь? Конечно, о Тургеневе никакой Юденич и не вспомнил бы, но вот Розанов… Этот да… Этот бы повторял и повторял про то, как хороши были розы, как они были свежи, и Ермолая с мельничихой бы вспомнил, и фигуру Базарова восставил на монумент. Унитарная Российская империя — по линии Керзона на западе. Вот уж поистине, кто владеет прошлым, тот владеет будущим.

23

Свои размышления Салтыков продолжил в номере.

Муравьи неутомимо сновали по темному замшелому камню.

Чемал — это, кажется, «муравейник, с муравьями». Для муравьев прошлое и будущее были едины. Они не задумывались над тем, что случилось бы, более активно вмешайся в давние события генерал Корнилов. Пожалуй, Корнилов мог какое-то время удерживать власть в Петербурге, в Москве, в прилегающих областях, даже в некоторых городах глубинной России, однако вряд ли (без помощи Овсяниковых) изменил бы ход истории. Страна разваливалась. На тот момент нельзя было удержать ни Польшу, ни Финляндию, ни Среднюю Азию. Возможно, Корнилов удержал бы Прибалтику, но и это не факт. Без помощи Овсяникова (Овсяниковых) он бы и Прибалтику не удержал. Да и подавлять крестьянско-солдатские мятежи в глубинной России было уже некому. Правда, география Гражданской войны выглядела бы в этом случае совсем иначе, в этом Овсяников прав. На Москву и Петербург наступали бы не белые армии, а красные — во главе с большевиками и левыми эсерами. Правительство, скорее всего, осталось бы двухпартийным, а значит, после победы в Гражданской войне могли состояться реальные выборы. Лидеры? Да все те же — Ленин, Троцкий, Зиновьев, а с ними Спиридонова, Камков, Коллегаев. Возможно, проявила бы себя и третья сила — правые эсеры, которых при таком раскладе запрещать никто бы не стал, не для того Господь создал активных людей, чтобы они только чесали брюхо. На первых же послевоенных выборах победил бы, наверное, именно лево-правый эсеровский блок, поскольку крестьяне (большинство избирателей) всегда голосовали за них. А дальше — коллективизация и индустриализация, но не в сталинской, а в бухаринской версии. А значит, опять понадобились бы активные певцы и ораторы…

24

«Отрывки из воспоминаний своих и чужих».

Салтыков подержал в руках небольшой серый томик.

Девяносто первый год, девятнадцатое столетие, — пахло от книги пылью, не вечностью. Книги (даже в Зонах культуры) нынче читают так мало, что самые удивительные издания можно встретить в самых неожиданных местах. Вот Воейков — «Дом сумасшедших» — сатиры на русских литераторов двадцатых годов девятнадцатого века. Случайно ли в шкафах столько книг, пахнущих именно пылью, а не вечностью? Вот граф Салиас — «Герой своего времени», «Мор на Москве», «Принцесса Володимирская». Все это уже сам граф Салиас называл историко-приключенческими романами. Да и как иначе? «Вольнодумцы», «Яун-Кундзе», «Мадонна», «Граф Калиостро», «Аракчеевский сынок». Почему при таком обилии самого сенсационного материала Овсяникова всю жизнь тянет к общепризнанной классике? К тем же Тургеневу, Пушкину, Гоголю, Чернышевскому?

Впрочем, вопрос некорректен.

Над самой высокой горной цепью всегда возвышаются огромные заснеженные вершины, именно они привлекают внимание. А кого привлечет Северцев-Полилов, его «Отважный пионер» одна тысяча девятьсот одиннадцатого года издания? Ну да, расцвет декаданса… литературную классику тогда еще никто не числил в ряду месторождений каменного угля и нефти… правда, тогда еще ни Пушкин, ни Гоголь не казались древней историей… Конечно, Овсяникову свыше дана эта его необыкновенная способность — разворашивать замирающие муравейники. Он с юности привык считать мир своим. Моя жена. Мой театр. Мой город. Однажды Салтыков летел вместе с Овсяниковым из Дели в Куала-Лумпур, какая-то совместная командировка, связанная с миссией дружбы. Овсяников отравился индийским пивом, его крутило. В блистательном, как дворец, аэропортовском туалете Куала-Лумпура за Овсяниковым следили сразу два малайца с автоматами (подозрительные погранцы). «Вы только посмотрите, что мне дали в их аптеке! — возмущался Овсяников. — Крылышки священного жука! Представляете? От такого лекарства я, наверное, начну парить над унитазом! Где моя страна? Где моя медицина?» Так оно и идет. Один раз — крылышки священного жука, два — крылышки священного жука, и вот уже среди цветных ленточек на ветках шаманского дерева раскачивается надутый презерватив, утонченные тургеневские героини едут на турецкую войну — в маркитантских обозах, а Платон Каратаев возглавляет подпольный обком во французских тылах. Программы про инопланетян и всяческие прочие чудеса давно стали правдивее новостных программ.

И все же почему Овсяников не пользуется современными работами?

Вот хорошая повесть. И название привлекательное. «Силос на берегу Маклая». Сибирский бухгалтер послан (по ошибке) на сезонные сельхозработы в Новую Гвинею. Пусть Овсяников ставит спектакль о дятле-бухгалтере и его самке. Чудесная Мерцанова будет жадно шептать своей новогвинейской подруге: «Ой, какой обалденный мужик! Ты уже отдалась ему?». Она в одно мгновение разожжет пожар в хитиновой черепушке любого онкилона. А для поддержания пущего напряжения пусть этот бухгалтер с берегов Новой Гвинеи дает советы самому Богу (Овсяников способен на все). Твори, придумывай, пробуй! Но почему-то не зажигает Овсяникова на живое, он вскрывает пласты, казалось бы, уже захороненные временем. Пушкин, Чернышевский, Тургенев… Что может быть беззащитнее прошлого?.. Салтыков невольно вспомнил пронзительные слова, увиденные им на каком-то кладбище: «Я же говорил вам, что я болею». Даже эту могильную плиту Овсяников вытащил бы на просцениум.

25

Или Григорьев. «Воспоминания».

Комментарии Р. Иванова-Разумника.

Содержание: «Мои литературные и нравственные скитальчества. Листки из рукописи скитающегося софиста. Моя исповедь». Вот что нужно Овсяникову! Вот где он никак не нарушит исторических слоев русской литературы. Так же, как если воспользуется «Многострадальными» Никитина. Быт кантонистов, писарей, заведывавших хозяйством ундеров; смелые характеристики начальства полка, штаба, департамента и иных петербургских дореформенных учреждений. 1896 год. Но разве они исчезли — кантонисты и ундеры?

А Бешенцев — «Сказано, что Азия!»?

А Вырубов — «Десять лет жизни русского моряка, погибшего в Цусимском бою»?

А Максим Горький — «Степан Разин»? Народный бунт в Московском государстве, издано в 1921 году, на титуле указано: киносценарий. Пользуйтесь! Или вот Мордовцев — «Москва слезам не верит». Под этот пласт воду, оказывается, уже давным-давно закачивают. И под Каратыгина закачивают. И под князя Кропоткина. И под Зуева-Ордынца, и под Качуру с Гребенкой, и под Скосырева и Петренко с печальным Свирским. Они же терпеливы, как все покойники.

Овсяников, чего медлишь?

26

…здесь следует пятьсот сорок три названия художественных работ — из библиографии, составленной Салтыковым в процессе работы над «Персональным списком покушений на Искусство России». Среди них: «Шикльгрубер и Швейк. Служба в одной роте»…

27

Салтыков долго не мог уснуть.

Одна белая овца, две белые овцы, три.

Двадцать белых овец, тридцать белых овец, сорок.

«С коротким топотаньем пробежала похожая на Пушкина овца…»

Откуда? Куда бегут? Почему так много? В смутном полусне Салтыков увидел Базарова. Нет, не Базарова. Он увидел Тургенева, идущего к «Офису классических сюжетов», виляя, как сказал бы Толстой, своими фразистыми демократическими ляжками. А за ним и Толстого с его мелкой кавалерийской походочкой увидел. А навстречу им бежал Михаил Языков — человек женатый, занимавший для жилья прекрасное помещение на казенном фарфоровом заводе. На своих хромающих, от природы кривых ножках он с улыбкой бежал навстречу дорогим гостям: «Господа! Господа!». Овсяников, конечно, прекрасно изучил все детали прошлого, к тому же почти освободил русскую литературу от Толстого. Вы же хотели этого? Ну, так запомните раз и навсегда: литература — это то, что лежит перед вами. Именно сейчас перед вами лежит. «Господа! Прошу к столу!» Михаил Языков счастлив, он потирает узкие ладони. Литература — это то, чем мы вас потчуем. Это гречневая каша со сливочным маслом или со сливками, а то и великолепный поросенок, да, да, с острым хреном, никак не иначе, чудесные сырники, на крайний случай. Или хотя бы горсть вот этих цветных жетонов, черт побери! Онкилоны и выпестыши всегда голодны, их не пугают никакие земные пласты, чудовищно искореженные закаченными под них водами. Всю землю уже пучит от вкаченных в нее миллионов кубов воды, зато театры полны.

«Кушать подано!»

28

Салтыков встал совершенно не выспавшийся.

Роза ветров чудесно высвечивалась на утреннем небе.

На столе валялся брошенный на полуслове «Персональный список покушений на Искусство России». Что бы я знал о русской литературе, изучай я ее по хрестоматии Овсяникова? — спросил себя Салтыков. Кажется, уже Аполлон Григорьев говорил Тургеневу: «Вы — ненужный продолжатель дела Пушкина». Ряд волшебных изменений. А теперь и этого нет. Никаких продолжателей. Все затопила какая-то лающая литература. Ну да, любовь к экспериментам, желание оживить процесс, переводы с классики на олбанский. Яков Тургенев, шут Петра Великого, на новый одна тысяча семисотый год, обрезывая овечьими ножницами неряшливые бороды бояр, тоже считал, что служит делу просвещения. Собственно, с Якова Тургенева и начались Зоны культуры. Поставив на сцене «Истопника», «Фаланстер», «Аудиторскую проверку», Овсяников всего лишь напомнил о существовании всех этих Пушкина, Чернышевского, Гоголя. А теперь со страстью подступается к «Отцам и детям».

Может, вывести Овсяникова на Николая Рогова-Кудимова?

Пусть увидит мужиков в промерзшей избе-читальне. Пусть увидит ледяную метель, услышит выстрелы перемерзших лиственниц. Пусть замаячит перед Овсяниковым золотая звезда «За аццкий отжиг». Он поведется. Он услышит. «Мы вождя хороним, как солнце бы хоронили. А если кто против таких наших добровольных похорон, так и скажите. Порубаем и положим рядом с вождем, чтобы их жены не тосковали». Той же ночью братья Лыковы будут баловаться самогоном. Жена скотника (Мерцанова) — в шерстяной шали на голое тело, выставит на стол горячую вареную картошку. И капустой никого не обнесет. «Юппи!» Сложно такое показать? А как иначе? Будущее невозможно без сложностей. Овсяников умеет. Он развернет пленительные панорамы. Вон она какая у нас страна! Пусть в говне, в нервах, в разрухе, но — чудесная.

Мы, ограбленные с детства,
жизни пасынки слепой.
Что досталось нам в наследство?
Месть и скорбь, да стыд немой.

Но мы это исправим.

29

Ресторан «Муму» располагался сразу за главным корпусом.

Огромный зал; три разнесенные по углам стойки, уютный гул вентиляторов, порхающие улыбки, белые рубашки. Приталенные девицы. Парочка под чудесным лунным зонтиком. Под аркой в вольере лаяла кудрявая собачка. Да такая, что любая тургеневская барышня бы воскликнула: «Боже мой, да это же премиленькая собачка!». Салтыков так и воскликнул, но дежурный в строгом костюме строго и не совсем понятно заметил: «Рано еще, господин Салтыков».

Бассейн, начинаясь под аркой, тянулся метров на пять — больше похоже на джакузи, только вряд ли в нем кто-то купался. Можно ополоснуть руки, но и это вряд ли; скорее, бассейн служил своеобразным украшением, подчеркивая территорию как ресторана «Муму», так и живущей в вольере собачки.

«Сюда, господин Салтыков».

Мимо стойки с огромной свечой (традиция: догорит — конец торжеству), мимо шумных посетителей — кто в дредах, кто бритый, кто с распущенными волосами; блестели глаза, никто никого не видел, хотя чувствовалось, что полного накала еще нет; кто-то кивнул Салтыкову, хотя вряд ли его узнали.

Вспомнил: «С жетонами в АлтЦИК не пропадешь!».

Мимо узких зашторенных окон шла женщина на задних ногах как цератозавр.

Ни одной ретроблузки или бабушкиных украшений. Юбки-карандаши, классические джинсы благородного темно-синего цвета, брючки выше щиколоток, свитера, приталенные рубашки; пастельные цвета мешались с холодными, никаких этих кислотных штанов или футболок с котятами. Онкилоны сюда еще не прорвались, а выпестыши только приглядывались, и kiss me again — оставили дома. Шоколадные, коралловые, персиковые, синие, голубые, серые, пудровые оттенки. Платья-футляры с запахом. Если рубашка, то под кардиган, под жакет, никаких вышивок, стразов, перфорации. Это все — онкилонам. Пестрые принты и электрические цвета — тоже онкилонам. В стороне Салтыков увидел поэта Рябова (Рябокобылко), даже помахал ему рукой. Рябова окружали исключительно молодые люди. Похоже, ушел он от любящих Светы, Юли и Маринки и встречал день рождения на свободе, с людьми одной с ним крови. Бритую голову по-прежнему украшали строки стихов, но на таком расстоянии Салтыков не мог рассмотреть, прежние это стихи или поэт изобразил что-то новое, циркульное? Армейские шорты и майку-алкоголичку бывший Рябокобылко сменил на прекрасные белые брюки и шелковую рубашку без рукавов. Длинноносые юноши, друзья его, азартно стучали вилками по плоским тарелкам. Полковника Овцына Салтыков не увидел. Может, еще не собрал нужное количество жетонов, а может, запузырил раньше, чем нужно, очередную «глубинную бомбу» и отлеживался в номере, прислушиваясь, как всплывают в нем первые снулые рыбы…

30

148…

129…

31

Голосование явно шло в пользу Овсяникова.

Салтыков устроился за резервированным столиком.

Отсюда далеко было видно во все стороны — и бассейн виден, и вольера с собачкой, внимательно и тревожно наблюдавшей за шумом огромного человеческого котла. Открыв меню в чудесном кожаном переплете (так только коллекционного Тургенева издавали), Салтыков увидел государственный герб и два коротких, всем знакомых росчерка под текстом Федерального закона: «О государственном регулировании деятельности по организации и проведению особенных мер в создании и распространении объектов и мероприятий культуры и о внесении соответствующих изменений в некоторые законодательные акты».

В течение семи лет Салтыков, как обязательный член госкомиссии, внимательно перечитывал, изучал, правил эти строки множество раз, помнил их, как таблицу умножения.

Собственно, закону и полагалось стать такой таблицей умножения.

«Регулирование деятельности… организация и проведение особенных мер… Установление ограничений в целях защиты нравственности, прав и законных интересов граждан…»

Конечно, Закон приняли не сразу.

Противников у него оказалось больше, чем думали.

К счастью (на взгляд Салтыкова), взрывная поп-культура мешала самой себе.

Отсюда и своеобразный итог: выделение семи специальных территорий, зон культуры (ЗК), предназначенных исключительно для «осуществления деятельности по организации особенных мер в создании и распространении мероприятий культуры, организации издательских дел, распространения, подписки, театральной деятельности и других видов указанной продукции». А также «выявления, запрещения и пресечения деятельности лиц, осуществляющих указанную деятельность без получения специальных лицензий».

Зон культуры на самом деле оказалось шесть; седьмую пока не определили, — не все регионы сразу и охотно высказывались в пользу культуры.

ЗК-1 — Калининградская область,

ЗК-2 — Орловская,

ЗК-5 — Кавказский ЦИК,

ЗК-4 — Уральский округ,

ЗК-5 — Алтайский край,

ЗК-6 — Приморье.

Целая радуга нашивок.

«Срок действия ЗК неограничен… Решение о ликвидации правительством ЗК не может быть принято до истечения 10 (десяти) лет со дня подписания Закона… В случае, если в течение 3 (трех) лет с даты получения разрешения на осуществление деятельности по организации и проведению творческих дел в ЗК организатор не приступил к осуществлению деятельности по организации, данное разрешение аннулируется…»

32

За столиком в углу устроился академик Флеров.

Увидеть такого человека — как Большую пирамиду увидеть.

Лицо заквашенное, как фосфорит, глаза спрятаны под мохнатыми сердитыми бровями. Девяносто три года, почтенный возраст. На обязательную рабочую анкету: «Ваши планы на следующий год?» — академик в последние годы привычно отвечал: «Наверное, умру», но жил себе и работал, огорчая поклонников Овсяникова. «Всякая смерть закончится, — не раз утверждал академик Флеров, — когда женщины перестанут рожать». И хотя совершенно не верил в конец света, был готов к нему. Дома в Москве ждали академика молодая жена (пятьдесят три года) и семеро козлят, а он сидел в АлтЦИК за отдельным небольшим столиком и с неудовольствием поглядывал на окружающих, на вольеру с собачкой, на облицованный розовым мрамором бассейн. Он сразу напомнил Салтыкову какое-то существо из мира животных, но существо серьезное, не из каких-то там смрадных.

В зале возник и распространился взволнованный шум.

К отдельному столику проследовал господин Овсяников в темном фраке.

Он барственно кивал вправо, влево, а для компании сдвинули два больших стола, принесли недостающие стулья, — привел он все же с собой некоторых выпестышей, и Мерцанова, как драгоценность, сверкала волшебными глазами.

Увидев Мерцанову, кто-то рядом с Салтыковым вспомнил еще одну историю о невероятных приключениях Свободного театра.

Однажды под Иркутском где-то слегла Мерцанова, скорее каприз, чем болезнь.

Замену великой актрисе с трудом, но все же нашли — провинциальная дебютантка, очень хорошенькая, но излишне впечатлительная. Шептались, что она случайная дочь заезжего актера, имя которого даже Овсяников произносил с уважением. Впрочем, на сцене новая Дездемона держалась приемлемо, и действие благополучно катилось к сцене убиения. Но тут волнение, страх… Кровать под балдахином… Черный, как голенище, Отелло вкрадчиво подходил к кровати… Медлил, вызывая в душах онкилонов и выпестышей мистический ужас… Потом резко отдернул шелковый балдахин и в мгновенной тишине все увидели… ноги! Дездемона — неопытная, устрашенная собственным творческим взлетом, в кровати устроилась ногами не в ту сторону. Понятно, Отелло тут же задернул балдахин и (сам уже волнуясь) все так же вкрадчиво обошел кровать. А пока он шел, прикидывая сложившуюся ситуацию, провинциальная Дездемона тоже не дремала, сообразила, что лежит не в том направлении, и тихонько перелегла. И, когда Отелло резко откинул балдахин, зал снова увидел ноги…

33

К столику Овсяникова подвалило раскрашенное помадой человекообразное существо — известный композитор, так о нем писали.

«Потанцуем, Муму?»

Салтыков вежливо отказался.

Звенел смех, счастливо звенели бокалы.

Счастливые, праздничные, полные ожидания голоса.

На дискотеке в Варшаве Мерцанову пригласил на танец мускулистый мужчина. Расчувствовался, обняв великую артистку: пусть пани не пугается, он только что с зоны. Отсидел, вышел честный. Пани не должна падать в обморок, он всего только убил жену, падла она была. Я бы точно хлопнулась в обморок, а наша Мерцанова — божество, она само божество, нежность сладкая, тут же по телефону сообщила местной польской подружке: «Здесь один пан. Он холост!».

Такие истории следовали одна за другой.

Каждый хоть раз видел на сцене Мерцанову.

Вот игралась, с любовью вспоминал кто-то, героическая драма — с тоской, торжеством, с чудесными ариями. За несколько часов до спектакля у местной примы (играли в Харькове) сел голос. Мэтр (Овсяников) впал в бешенство: билеты раскуплены, спектакль отменять нельзя. И тут, как по волшебству, возникла юная хористочка. О Господи, она же всю жизнь мечтала об этой роли! Она поет, знает все тексты, готова отыграть спектакль без единой репетиции!

Овсяников махнул рукой и выпустил юное дарование на сцену.

Ротик прелестный, жесты поставлены, но пения нет, нет никакого пения, одни ничтожные звуки. Останавливать спектакль нельзя, ну никак нельзя, это как остановить поезд на полном ходу. К счастью, в начале второго акта героиня встретилась, наконец, со своим возлюбленным. За спиной ее — измена, отчаяние, тьма. В приступе покаяния вскинула руки: «Вбий мене!» — и герой бросился на нее с ножом. С бутафорским, конечно, но ужасным.

Этим, собственно, все и должно было закончиться.

Но лицо героя показалось хористочке столь зверским, он так намучился с нею за спектакль, что девчонка испугалась всерьез и в последний момент отскочила в сторону, не далась, так сказать, не захотела, чтобы ее зарезали на глазах всего зала. Харьковские онкилоны и выпестыши замерли.

«Вбий мене, вбий!»

Герой на хористочку с ножом, а она опять в сторону.

Все же изловчился, поймал хористочку, но она и тут вырвалась.

Тогда-то в мертвой тишине, охватившей зал, и раздался за кулисами бешеный шепот Овсяникова: «Поймай ее, суку, и убей!».

34

Овсяникову прощалось все.

Он даже явные свои просчеты внедрял как задуманное.

А на прошлое смотрел исключительно как на материал для своих невероятных экспериментов. Принцип озвучен давно: «Касаться следует только святого!». Если бы понадобилось, Овсяников действительно свез бы за кулисы и древние томские писаницы, и каменных баб из Хакасии, и шаманские деревья, и принцессу Укока уложил бы на бутафорский стол: лежи, не дергайся, пусть онкилоны видят. Он был убежден в том, что искусство прошлого, все эти Пушкины, Гоголи, Островские, — всего лишь попытка, всего лишь намек на то, что должен создать он.

«Страна без истории не побеждает» — это Овсяников знал.

«Страна с переписанной историей проигрывает» — этому Овсяников не верил.

Пламя на ресторанной свече ласково трепетало, гасло, но тут же тревожно вспыхивало. Столик Салтыкова вдруг окружили пестро одетые деффчонки. «Ой, господин Салтыков! Вы уже проголосовали?» Он благосклонно и ласково кивал. Он еще не голосовал, но им этого знать не полагалось. Мерцанова куда-то исчезла. Овсяников подозвал к своему столику еще каких-то стерв в голубом, как ангелы, и что-то им там втолковывал. До Салтыкова доносилось: «Матерь Божья, пусть все получится!» Предполагалось, видимо, что Матерь Божья в курсе проблем Овсяникова. «Матерь Божья, Ты же знаешь, как всем это необходимо!» Матерь Божью явно подталкивали к какому-то важному решению. Потом Овсяников притянул к себе ближайшую стерву-ангела и впился губами в ее губы, почти сорвав с плеч голубое сари, явно пошитое в стойбище онкилонов.

Звучала музыка, потом смолкла.

Из невидимых динамиков, как ручеек, зазвенел девичий голосок.

«Сегодня знаменательный день! — звенел голосок. — Сегодня день рождения моего большого друга замечательного циркульного поэта Сергея Рябова. — Салтыков видел, как изумленно застыл вдали бритый поэт, услышав этот, видимо, очень хорошо знакомый ему голос. — Сильные чувства связывают нас уже несколько счастливых месяцев…»

«Хотите подарить ему музыку?» — ввернул ведущий.

«Можно и музыку. Почему нет? Поставьте этой сволочи что-нибудь погаже. Такое, чтобы глаза выпучил!»

От любви не уйдешь. Ой, не уйдешь от любви.

Такую решительную девушку могли звать только Света.

Салтыков даже позавидовал бритому поэту, застывшему вдали, как соляной столп.

Сердце у Салтыкова таяло от умиления: вот как умеют любить даже в наше время! Поручику Тенгинского полка такое и присниться бы не могло. Тоже мне, халат малашовый на меху кримских мерлушек…

А в динамиках хрустальным фонтаном вскипел еще один страстный голос.

«Сегодня у моего близкого друга циркульного поэта Сергея Рябова день рождения. — Если первой была Света, то теперь точно говорила Юля. Это она, такая крошечная, вспомнил Салтыков, съедает в день по три сочные вязанки сена, такие у нее резцы. Милый голосок Юли дрожал от волнения. Он чудесно вписывался в мерцающие огни, в нежный перезвон хрусталя. — Хочу пожелать ему всего-всего, — дрожал голосок. — Пусть у него жетонов никогда не будет! Пусть у него машина сгорит! Пусть его орангутанг изнасилует!»

«Вы желаете ему так много?» — растерялся ведущий.

«И это еще не все, — обрадовалась счастливая Юля. Вот она настоящая литературная молодежь — выпестыши, молодняк, как говорили в некоторые времена. — Здоровья ему, здоровья и еще раз здоровья, потому что все остальное Бог у него уже отнял. А если заведет девку для прослушивания своих циркульных стихов, пусть приводит в наш салон, мы ей бесплатно сделаем самую страшную интим-прическу».

«Он у вас экстремал?» — заблеял ведуший.

«Нет, он у меня козел!» — гордо ответила Юля.

«Не слишком ли это много для одного человека?»

«А кто вам сказал, что он человек?»

Пораженный услышанным, ведущий провозгласил:

«Неизвестный далекий друг, замечательный циркульный поэт Сергей Рябов, мы всей душой присоединяемся к пожеланиям вашей подруги».

В зале вновь появилась Мерцанова. «Юппи! Юппи!» Она плыла сквозь дымные облака — ясная, как бриллиант, нежная, как лапка ягеля. «Матерь Божья, — влюбленно обняла она Овсяникова. — Оставь мне навсегда, пожалуйста, этого замечательного мужчину! Я же не цены на бензин прошу снизить». Овсяников смеялся. От него исходила такая энергия, что Мерцанова на ходу плавилась. Сыграть все женские роли! Она теперь все могла! И Офелию, и проститутку! Я все могу! Невероятная улыбка Мерцановой зарницами освещала весь ресторан, свечи гасли.

«Овсяников, даешь Тургенева!» — выкрикнул кто-то.

Звук поцелуев. Огромное количество звезд за окнами.

За ближним к выходу столиком кто-то упорно заводил Ладу.

Без французского шампанского Лада ну никак не заводилась, а жетонов на шампанское, видимо, не хватало. Знаменитым гостям выкатили огромные кожаные клубные кресла с государственными вензелями на спинках. Вот мир, в котором нет ничего невозможного. Здесь любого можно без всякого суда упечь в тюрьму, подумал Салтыков, и в глубине души каждый будет знать — за что. Литература — это всегда преступление. К столику Овсяникова придвинулся некрасивый человек в неряшливом балахоне. Вот так надо одеваться, кричала его одежда. Вот так надо напиваться, кричали его глаза. «Пива мне! И гадюку к пиву!» Сладкий табачный дым стлался над длинной стойкой, над столиками, смягчал блеск хрусталя, бесчисленных бутылок, зеркал, стекла, счастья. Нежные акварели украшали обитые цветным штофом стены. Красивые женщины. Стильные женщины. Страшные женщины. Были даже такие страшные, что их пустили бы в «Муму» без всяких жетонов.

«Сегодня день рождения моего большого близкого друга», — донесся из динамиков еще один нежный голос, видимо, Маринки, третьей подруги циркульного поэта.

«Вы тоже хотите его поздравить?» — завопил ведущий.

И Маринка решительно подтвердила: «Да!»

«Но вам-то чем дорог этот поэт?»

«Какая разница? — отрезала Маринка. — Сегодня у моего большого близкого друга циркульного поэта Сергея Рябова, он же Рябокобылко, день рождения, а я, как никто, знаю эту сволочь. Хочу пожелать ему…»

«Мирного неба над головой? — заблеял ведущий. — Крепкого сибирского здоровья?»

«Большого горба, и чтобы все время кашлял!»

Тоскливая мелодия заполнила пустоту.

Проклятые суфражистки!

35

Зал погрузился в смутные сумерки.

Высветилась «плазма» по штофным стенам.

146…

146…

Магические цифры плыли прямо по стенам.

По «Черному квадрату» Малевича, по «Писсуару» Ростова, по листам Кабакова, вырванным из школьного дневника, по стандартным плакатам Комара и Меламеда, обессмысленных отсутствием вразумительного текста, по рукописям Гоголя, густо исчерканным рукой Овсяникова, не знающего сомнений…


150…

149…

Салтыков проголосовал, вынув мобильник.

150…

150…

Остался последний голос.

Может, академика, может, Овсяникова.

Оставалось ждать. Кто-то же, наконец, поставит точку?

«Овсяников! Ну, Овсяников!» — Мерцанова капризно надула губки.

«Как тебя звать?» — крикнул Овсяников официанту, ловко и быстро пробирающемуся между столиками.

«Герасим», — поклонился официант.

Онкилоны и выпестыши загудели, и Овсяников поднялся.

Он-то уж точно, наверное, проголосовал, решил Салтыков.

Он видел лицо Овсяникова — горящее, злое, резкое. Овсяников шел сквозь раздвигающуюся толпу, скандирующую его имя, и вдруг резко остановился перед клеткой с собачкой.

«Овсяников!» — скандировал зал.

«Овсяников!» — откликались за рекой онкилоны.

Овсяников, как хирург, вытянул перед собой руки, и два вышколенных сотрудника ловко натянули на них тонкие резиновые перчатки. Маленькая раскормленная тварь в вольере что-то почуяла, взъерошенная, кудри встали дыбом. Рыча, отпрянула в дальний угол, но разве отпрянешь от судьбы? «Матерь Божья!» — рычал Овсяников. Все-таки Матерь Божья была в курсе его замыслов. Глаза Овсяникова налились кровью. Он правил миром. Он чувствовал, что Прошлое, наконец, со всеми его чудесами и загадками, со всеми его Холстомерами, Фру-Фру и Муму упало в его руки. Или вот-вот упадет. Он шарил, рычал и снова шарил в вольере, тянулся жадными руками. Кто-то вскрикнул, не выдержав напряжения, и Овсяников, наконец, багровый, небритый, со стоном выволок собачонку из вольеры. «Кудрявая сучка! Ну что, защитил тебя твой Герасим?»

Он, наверное, имел в виду Салтыкова.

36

150…

150…

37

Овсяников топил собачку в бассейне.

Он всаживал собачку в клубящуюся воду.

Вода кипела от рвущихся воздушных пузырей.

Овсяников выпучил глаза. Он, кажется, кончил. С него наконец стащили перчатки, и трупик Муму безвольно поплыл по бассейну. Под счастливые вопли, звон бокалов и восторженный визг Овсяников почти бегом вернулся к своему столику.

«Человек! Бутылочку коньяка на стол господина Салтыкова!»

«Армянский? Грузинский? Камю? Есть коллекционный испанский».

Онкилоны и выпестыши восторженно взревели, но Овсяников перекричал всех:

«„Гран Шампань Премьер Крю“ моему другу. Не найдешь, самого всажу в бассейн, как собачку!» И запоздало возмутился, оглядывая зал: «Матерь Божья, ну что за рожи? Будто Нюрнберга не было».

Кого-то ударили по лицу.

В чудесную Мерцанову бросили салатом, она взвизгнула.

Свеча чудесно мерцала, почти гасла. Теперь от бассейна до дальнего запасного выхода дрались все. Схватив Мерцанову за руку, Овсяников, рыча, пробивался к выходу. Фрак на нем порвали. В какой-то момент Салтыков подумал, что Овсяников и Мерцанову хочет утопить. Но он выкрикнул: «К онкилонам!». Он был уверен в своей победе. Он хотел утвердить свою победу. Сдирая на ходу облитую красным вином кофточку, за ним пробивалась Мерцанова. Долой прошлое! Долой эту смутную могильную смуту, запах лампад, скрюченных героев с их шинелями и носами!

Академик Флеров обернулся к Салтыкову и негромко сказал:

«Я так пьян, что сейчас сяду на пол и буду плакать».

«Валяйте», — разрешил Салтыков.

В последний раз он увидел Овсяникова и Мерцанову уже у выхода.

Они пробивались сквозь толпу под роскошным «Писсуаром» Ростова.

Драка и не думала утихать, спокойными в зале оставались лишь Флеров и Салтыков. А так дрались все. Били Герасима, били почетных членов клуба, били онкилонов и выпестышей, какая-то стерва прыгала голенькая и подвывала, как кудрявая собачонка.

Это был уход Овсяникова в вечную славу, окончательное превращение в миф.

О том, что произошло на дороге, Салтыков узнал после полуночи.

На полной скорости серебристый «Мерседес» Овсяникова вылетел на шоссе.

Костры онкилонов освещали полнеба. Следователи позже так и не смогли установить, какую скорость выжал Овсяников, уходя в свою вечную славу, но правая дверца «Мерседеса», видимо, отвалилась еще на ходу. Правое колесо вылетело, как пущенное из катапульты. Капот задрало, пар белой струей бил из радиатора. Мерцанову, полуголую, выбросило через люк на теплый бетон, и она спрашивала, спрашивала, не открывая глаз: «Солдатики, я уже умерла?». А солдатики оказались из резервников, это их тяжелый «ГАЗ» вылетел встречь «Мерседесу». «Ты че, тетка! — потрясенно бормотали они. — Ты че, ты че? Ты будешь жить вечно». И отворачивались, отворачивались, старались не смотреть на то, что еще пять минут назад было Овсяниковым.

38

упячка пыщ пыщ

39

«Утро туманное, утро седое».

Салтыков открыл «Историю России».

Домашнее задание. «Перед вами картина художника В.И. Хабарова „Портрет Милы“. Представьте, что вы неожиданно вошли в комнату Милы и увидели свою подругу в необычной позе. Вы невольно рассматриваете ее милое лицо, руки, одежду. Что нового вы узнали о Миле?»

А что нового он узнал об Овсяникове?

И что нового он узнал о своей бывшей жене?

Кто ей теперь флакон подносит,
застигнут сценой роковой?
Кто у нее прощенья просит,
вины не зная за собой?
Кто сам трясется в лихорадке,
когда она к окну бежит
в преувеличенном припадке
и «ты свободен!» говорит?..

За рекой в стойбище онкилонов было тихо.

Муравьи ручейками безостановочно текли по замшелому камню.

«Персональный список покушений на Искусство России» — вот что следует продолжать. Все бросить, и продолжать только этот мой «Персональный список покушений на Искусство России». Овсяникова нет, но последователей у Овсяникова ничуть не убавилось. Нужно упорно утверждать свои основы мира. Если мир стоит всего лишь на трех рыбах, все равно излагай именно свои основы. Как это, к примеру, делали когда-то подписавшиеся под «Описью имения, оставшегося после убитого на дуэли Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова» в июле 1841 года подполковник Маноенко, пятигорский плац-адъютант подпоручик Сидери, квартальный надзиратель Марушев и иже с ними.

«Шашка в серебряной с подчерниею оправе… Перстень англицкого золота с берюзою… Кольцо червонного золота… Самовар желтой меди складной… Железная кровать складная без прибора… Чемадан коженный… Седло черкеское простое с прибором… Лошадей две, мерин масти темносерой грива на правую сторону… Мерин масти светлосерой, грива на правую сторону… Крепостных людей — Иван Вертюков и Иван Соколов…»

Вот мир, изменять который уже нельзя.

40

«Папа, — пискнула с плазмы дочь. — У меня сегодня прогон мероприятия с умеренным сексапилом. Ярко-синяя рубашка навыпуск, а? И линзы я подберу васильковые. Ты находишь?».

Салтыков, не оборачиваясь, отключил плазму.

Подбирай васильковые, а потом тебя будут лапать всякие несимпатичные люди.

За окном раскинулась в небе кровавая роза ветров, уткнулась длинными рогами в сторону севера. «Жить нужно в Париже, а охотиться в Лутовино». Нет, не так. «Жить надо в ЗК, а охотиться в столице». Он явственно увидел перед собой Ивана Сергеевича: седого, высокого, в фуфайке из сосновой шерсти — из крапивы и вымоченной хвои. Мир стоит на деталях. Овсяников говорил: «Он опасный, этот ваш Тургенев. Он приспособленец, он хвастун, враль, трус. У него светозарные идеалы, а сам деревеньки друзьям раздаривает и дочь у него от крепостной девки. К черту ваше прошлое! Зачем нам все это? Шаровары поношенные… Чемадан коженный… Собственных сочинений покойного на разных ласкуточках бумаги кусков… Хватит! Сколько можно? Свобода — это жизнь в благоустроенном гражданском обществе, огражденном железными законами, а ваша сраная воля — птица летает, где хочет, черкес грабит, собака воет…»

41

150…

151…

42

Экран высветился, но абонент не назвался.

«Господин Салтыков, вы знаете, что такое крыса?»

Звонила, наверное, какая-то впавшая в отчаяние поклонница Овсяникова.

«Такой небольшой жадный грызун, да?» — спросил Салтыков.

«Вот-вот. Подойдите к зеркалу».

43

Но он не стал подходить к зеркалу.

Он подошел к окну. Он распахнул его.

Темные сосны мягко повторяли рельеф, взбегали по склонам, уходили вниз, всегда вниз, как любая поп-философия. Нет предела падению. Река тоже уходила вниз, всегда вниз, в каменные провалы, бросалась ртутными отблесками, как чешуей. Кажется, земля все еще вспучивается, проваливается, хотя закачка воды в нефтяные пласты, по крайней мере, на время отменена…

44

Воздух был чист, прозрачен.

Новосибирск, 2014

© 1996–2016 Журнальный зал в РЖ, «Русский журнал»


Оглавление

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • 8
  • 9
  • 10
  • 11
  • 12
  • 13
  • 14
  • 15
  • 16
  • 17
  • 18
  • 19
  • 20
  • 21
  • 22
  • 23
  • 24
  • 25
  • 26
  • 27
  • 28
  • 29
  • 30
  • 31
  • 32
  • 33
  • 34
  • 35
  • 36
  • 37
  • 38
  • 39
  • 40
  • 41
  • 42
  • 43
  • 44