КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Частный детектив. Выпуск 1 (fb2)


Настройки текста:



Частный детектив Чарльз Вильямс. Клеймо подозрения Джон Карр. Человек–призрак Джеймс Чейз. Карусель загадок

Чарльз Вильямс КЛЕЙМО ПОДОЗРЕНИЯ



ГЛАВА ПЕРВАЯ

Совсем небольшой городок.

Шоссе вливалось в него с запада, через мост, перекинутый через медленную и мутную реку с непроизносимым индейским названием, а потом проходило по деловому району города, превращаясь в широкую улицу с площадкой для стоянки автомашин и четырьмя фонарями.

Я как раз миновал последний фонарь и стал сворачивать направо, в переулок, как вдруг какой–то водитель грузовика, не оглянувшись, дал задний ход.

Слева шла еще одна машина; я сделал все, что мог, — нажал на тормоза, прежде чем врезаться в грузовик. Послышался скрежет металла и вслед за ним звон битого стекла, усеявшего мостовую. На залитой солнцем улице все головы повернулись в нашу сторону.

Я поставил машину на ручней тормоз, вылез и, оценив ущерб, сокрушенно покачал головой. Передний бампер висел неизвестно на чем, а измятое правое крыло и разбитая вдребезги фара почти вдавились в колесо. Но еще неприятнее было смотреть на струю горячей воды, которая вытекала сквозь дыру в радиаторе.

Водитель грузовика с воинственным видом выскочил из кабины. Он был около шести футов ростом, худощавый, с крепким носом, и от его костлявой физиономии пахнуло дешевым мускателем.

— Слушай, ты, болван! — заревел он. — Ты что, на треке гоняешь?

Плохое настроение накапливалось во мне еще до инцидента и не хватало только этого налитого вином малого, чтобы сорваться.

Левой рукой я сгреб его за воротник, а правой уже собирался смазать по физиономии, но в тот же момент понял всю ребячливость такого поведения и просто оттолкнул его. Он угрожающе залопотал, и в ту же минуту на мое плечо тяжело легла большая рука. Я обернулся. Рядом со мной стоял толстяк и смотрел на меня твердым и авторитетным взглядом. На нем была полицейская форма.

— Превосходно! — сказал он мне. — Хотите затеять ссору, так затевайте ее со мной. Это по моей части!

— О’кей, о’кей! — буркнул я. — Мы ведь не на войне.

Он не сводил с меня жесткого взгляда:

— А вы мастак швыряться людьми!

Вокруг начала собираться обычная в таких случаях толпа — и едва ли для того, чтобы провозгласить меня “Мисс Северная Флорида”! Все выглядело так, будто я не только врезался в грузовик, но и затеял скандал, и мои калифорнийские права вряд ли могли помочь делу.

Полицейский повернулся к водителю грузовика:

— Все в порядке, Фрэнки?

“Еще этого не хватало, — подумал я угрюмо. — Они, наверное, родственники”.

Фрэнки излил свои жалобы — во всем виноват только я, проклятые туристы носятся по городу со скоростью 60 миль. Когда он иссяк, я осмелился предложить на грош истины, но что можно купить за грош? Я посмотрел на вытянутые шеи любопытных, выискивая свидетелей, но никто ничего не видел или не хотел признаваться в этом.

— Ну ладно, приятель! — сказал толстяк–полицейский с мрачной холодностью в голосе. — Предъявите свои права!

Я достал из бумажника права и мысленно обещал себе, что если мне когда–нибудь доведется попасть в этот город еще раз, я перед этим сдам машину в багаж, а сам пойду пешком. Но в этот момент с тротуара сошла высокая, с темными волосами девушка и подошла к нам.

— Я все видела, — сказала она полицейскому и сразу выложила все, что произошло в действительности.

По какой–то непонятной причине — я не смог определить, в чем тут дело, — реакция полицейского показалась мне странной. Он явно знал девушку, но не произнес ни слова приветствия; выслушав ее рассказ, он кивнул, но этот кивок был короткий и какой–то неохотный, даже в известной степени враждебный. А девушка написала что–то на карточке и подала ее мне.

— Если ваша страховая компания захочет меня видеть, то найдет по этому адресу, — сказала она.

— Спасибо вам миллион раз, — ответил я, вкладывая карточку в бумажник, — очень мило с вашей стороны.

Она вернулась на тротуар. Кое–кто из толпы проводил ее взглядом, и в этих взглядах я почувствовал ту же враждебность, которая удивила меня у полицейского.

У меня создалось впечатление, что ее все знают, хотя никто не сказал ни слова. А она прекрасно владела собой.

Не знаю, то ли благодаря ее рассказу, то ли потому, что полицейский, приблизившись к Фрэнки, почуял наконец дух мускателя, но картина несколько изменилась в мою пользу. Он поставил Фрэнки на свое место, пролаяв ему в лицо, как на строевых учениях, пару фраз — и написал рапорт. Однако никаких квитанций не выдал. Повреждения, причиненные грузовику, были незначительными. Мы обменялись сведениями относительно страховых компаний, а подоспевшая машина техпомощи взяла на буксир мой автомобиль. Я поехал в гараж вместе с водителем. Гараж находился как раз при въезде в город, у реки, на западной окраине.

Было около двух часов жаркого и безветренного летнего дня. В ярком сиянии солнца тени напоминали пролитые чернила. Моя рубашка промокла от пота.

Я выехал из Нью—Орлеана рано утром и до обеда рассчитывал проехать через Сент—Питерсберг и окунуться в заливе.

“Да, теперь уж об этом мечтать не стоит!” — подумал я угрюмо. Потом я вспомнил о девушке и постарался представить себе, как она выглядела. Единственное, что я помнил, это то, что она была высокой и очень стройной. Привлекательна? Пожалуй… Но пальчиков не оближешь. Вероятно что–то около 30 лет. И тем не менее в ее лице было что–то такое… что–то особенное, но что именно, я сказать не мог… Впрочем, какое это имеет значение!

Гараж занимал большое помещение с демонстрационным залом и несколькими бензоколонками, стоявшими вдоль подъездной дорожки. Машину доставили в ремонтный цех, и мастер осмотрел ее. Это был тощий, как доска, человек с холодным лицом.

— Хотите, наверно, в кредит? — спросил он.

— Нет, — ответил я. — Я расплачусь сам, а потом страховые компании разберутся.

— Готова будет не раньше чем послезавтра. У нас на складе нет такого радиатора, но нам его могут доставить из Таллахасса.

— О’кей! — сказал я.

Мне отнюдь не улыбалось провести в этом городе тридцать шесть часов, но роптать было бесполезно. Я вынул из багажника два чемодана.

— Где здесь лучше остановиться?

— Лучше всего в каком–нибудь мотеле, — ответил он.

— Отлично! Какой из них ближе всех?

Он вытер руки тряпкой и задумался:

— На этой окраине всего один мотель, милях в трех отсюда. На той окраине есть парочка очень приличных мотелей совсем близко друг от друга. “Эль Ранчо” и “Испанская грива”.

— Спасибо. Могу я взять машину напрокат?

Он мотнул головой в сторону канцелярии:

— Поговорите с девушкой.

Большой светловолосый юнец в белом халате, зашедший за инструментом, повернулся и поглядел на нас:

— Если нужен мотель, то здесь миссис Лэнгстон. Приехала за бензином.

Мастер отрицательно покачал головой.

— Кто такая эта миссис Лэнгстон? — поинтересовался я.

— Содержит мотель “Магнолия Лодж”, в восточной части города.

— Тем лучше…

Он пожал плечами.

— Дело ваше…

Ответ меня удивил:

— Что–нибудь не то?

— Да нет, просто мотель захудалый, бассейна нет, но где вы хотите остановиться, дело ваше. С моей точки зрения.

И тут я словно прозрел. Теперь я почти был уверен, что это то самое имя. Однако я не стал сверяться с карточкой, лежавшей в моем бумажнике, а просто подхватил свои вещи, сказал “благодарю” и вышел из гаража.

Я оказался прав. Она стояла возле старого фургона, вынимая из кошелька деньги.

Я подошел к ней и поставил на землю чемоданы.

— Миссис Лэнгстон?

Она повернулась и радостно улыбнулась.

— О, хэлло! — сказала она, и я тут же понял, что именно поразило в ее лице. Выражение усталости. Это было тонкое, хорошо очерченное и весьма привлекательное лицо, но в глубине красивых серых глаз таилась почти безграничная усталость.

— Как я понял, вы содержите мотель? — сказал я.

Она кивнула.

— Верно.

— Если у вас есть место, я бы поехал с вами.

— Да, конечно. Положите ваши вещи… Вот сюда!

Мальчик принес сдачу, и мы двинулись по главной улице. Я надеялся, что если Фрэнки еще в городе, то мы вовремя успеем спрятать нашу машину куда–нибудь подальше, чтобы избежать повторного столкновения.

— Когда будет готова ваша машина? — спросила она, когда мы задержались у светофора.

— Послезавтра, — ответил я.

Зажегся зеленый свет, и мы поехали дальше.

Я повернулся и посмотрел на нее. Темные с золотым отливом волосы, подстриженные чуть повыше плеч, и персиковый цвет лица, хотя она не употребляла никакой косметики, кроме губной помады, да и ту — самую малость. Красивый рот. Из–за высоких скул щеки казались чуть–чуть впалыми, и это усиливало общее впечатление усталости и внутреннего напряжения. Это было лицо зрелой женщины, и в нем чувствовалась сила. Ее перстень и обручальное кольцо, видимо, стоили дорого, но все остальное не соответствовало их ценности. На ней было дешевое платье из магазина готовых изделий и старые поношенные босоножки. Ноги — красивые и длинные, без чулок.

Справа, как раз у городской черты, расположился мотель “Испанская грива”. Рядом виднелся бассейн с разноцветными зонтами по краям. В белом сиянии палящего солнца его синева говорила о прохладе, я вспомнил слова мастера о том, что в “Магнолии Лодж” бассейна нет.

“Ну и болван же ты!” — подумал я угрюмо. Но я уже выбрал “Магнолию”. К тому же эта женщина так меня выручила!..

“Магнолия” находилась совсем недалеко, слева. Когда мы свернули с шоссе, я понял, что имел в виду мастер, назвав мотель “захудалым”: на всем лежала печать заброшенности и незавершенности. Дюжина домиков, построенных в виде каре с открытым выходом в сторону шоссе. Сам дом — прочный и не слишком старый. Кирпичный, под красной черепицей, но краска кое–где успела облупиться, да и вся территория выглядела мрачной и неприветливой, хотя день был ослепительно яркий и солнечный.

Перед мотелем, видимо, пытались разбить газон, но теперь трава пожухла и покрылась пылью, а на подъездной дороге, посыпанной раскрошившимся и наполовину выветрившимся гравием, кое–где зеленели травинки сорняков. Я удивился, почему ее супруг довел дело до такого состояния.

Бюро администратора находилось слева. Она остановила машину у входа. На заднем сидении стояли сумки с продуктами. Я взял их и пошел вслед за ней.

В маленьком холле было прохладно. Венецианские шторы, преграждавшие доступ яркому солнечному свету, создавали приятный сумрак. На пол из темно–синих плиток, натертых воском, были наброшены плетеные коврики. На бамбуковых креслах — оранжевые и черные подушки. В углу — телевизор, а перед диваном — бамбуковый кофейный столик. На нем лежало несколько журналов.

На столе у левой стены стояла модель корабля — около трех футов длиной. Поразительно красивые линии.

Напротив двери за перегородкой — стол администратора, на котором находился телефон и ящичек для ключей. Позади стола — скрытая портьерой арка, за которой, видимо, располагались жилые помещения. Где–то в глубине дома слышалось гудение пылесоса.

Я положил сумки, а она окликнула:

— Джози!

Моментально из–за портьеры появилась крупная цветная девушка в белом переднике. Толстощекое добродушное лицо и большой рот, густо накрашенный губной помадой странного, почти лилового оттенка.

Миссис Лэнгстон положила передо мной регистрационную карточку и кивком указала девушке на сумки:

— Отнесите их, пожалуйста, на кухню, Джози!

— Хорошо, мэм, — ответила та, взяла сумки и собралась уходить.

— Водопроводчик был? — остановила ее миссис Лэнгстон.

— Нет, мэм… Только телефон звонил пару раз, но, видимо, ошиблись номером. Когда я подошла, никто не ответил. Просто вешали трубку.

С этими словами она ушла.

Я случайно поднял глаза.

Лицо миссис Лэнгстон было неподвижно, но персиковый цвет слегка побледнел. У меня возникло странное чувство. Мне казалось, что она пытается — и пытается изо всех сил — остаться спокойной, хотя на душе у нее далеко не спокойно.

Заметив мой взгляд, она отвела глаза.

— Вы неважно себя чувствуете? — спросил я.

— Нет, нет! Все в порядке! — она покачала головой и заставила себя улыбнуться. — Просто очень жарко.

Она взяла мою карточку и взглянула в нее.

— Из Сан—Франциско, — сказала она, — и как же вы переносите нашу жару, мистер Чэтэм?

— Вы бывали в Сан—Франциско? — спросил я.

— Один раз. В августе. На мне было только летнее платье, и я чуть было не замерзла. И все же мне там очень понравилось. Замечательный город. — Она сняла с гвоздика ключ. — Возьмите, у вас 12–й номер.

— Я бы хотел сразу расплатиться, — сказал я. — Сколько с меня?

Ответить она не успела — зазвонил телефон. Поразительно: она застыла, словно ее окатили ледяной водой, и в глазах промелькнул мгновенный страх.

Телефон продолжал звонить резко и настойчиво; медленно, с усилием она протянула руку и подняла трубку.

— “Магнолия Лодж”, — сказала она слабым голосом.

В следующее мгновение она побледнела и пошатнулась, и я нагнулся, чтобы поддержать ее, — подумал, что она падает. Но миссис Лэнгстон только опустилась на стул, уронила трубку и закрыла лицо руками.

Из трубки продолжали доноситься слабые звуки.

Я поднял трубку.

Я знал, что вмешиваюсь не в свое дело, но движение было чисто рефлекторным; я уже подозревал, что могу услышать.

Я оказался прав.

Это был чей–то шепот — злобный, грязный и издевательский, и от помоев, которые он выплескивал, вам стало бы тошно. Мне показалось, что там, на другом конце провода, где то в глубине, я слышал и еще какие–то звуки. Наконец поток грязи и злобы иссяк, и человек спросил также шепотом:

— Вы хорошо меня слышите, милочка? Скажите, как вам это нравится?

Я прикрыл трубку ладонью, наклонился над столом и, коснувшись ее руки, сказал:

— Ответьте ему что–нибудь…

С этими словами я придвинул к ней аппарат. Она подняла голову, но единственным ответом был устремленный на меня взгляд, полный страха. Я тряхнул ее за плечо.

— Ну, давайте же! — приказал я. — Скажите что–нибудь… Любое, что придет в голову.

Она кивнула, и я снял ладонь с трубки.

— Почему? — выкрикнула она. — Почему вы так со мной обращаетесь?

Я кивнул ей и стал слушать, что последует за этим. В ответ раздался мягкий шипучий смешок, который вызвал такое ощущение, будто болотная тварь ползла по обнаженному телу.

— Потому что мы знаем одну тайну, милочка!.. Мы ведь знаем, что это вы его убили…

Я нахмурился — это не похоже на обычный шантаж. А шепот между тем продолжался:

— Да, мы знаем это, милочка! И мне это нравится. Мне нравится думать о том, как мы вдвоем… — Он конкретизировал то, о чем ему нравится думать. Воображение у него было богатое, порождавшее грязные, ползучие образы.

Потом на линии что–то щелкнуло, и в трубке стало тихо — он дал отбой.

“Не очень он торопился, однако”, — подумал я. Я положил трубку на рычаг и взглянул на опущенную голову миссис Лэнгстон.

— Ничего страшного, — сказал я. — Такие люди обычно не опасны

Она подняла голову, но не произнесла ни звука.

— И давно он так? — спросил я.

— Давно… — прошептала она. — Давно… — Неожиданно она покачнулась.

Я бросился, подхватил ее и осторожно опустил на коврик. Она показалась легкой, необычно легкой для молодой женщины ее роста.

Я поднялся и позвал:

— Джози!

После этого я вновь посмотрел на нее, обратил внимание на необычайную бледность лица и спросил себя: сколько же времени она ходит по краю нервного срыва?

Джози появилась из–за портьеры и вопросительно посмотрела на меня.

— У вас найдется немного виски? — спросил я.

— Виски?.. Нет, сэр, у нас нет ни капли… — Она приблизилась к столу и только тут увидела лежавшую на коврике миссис Лэнгстон. — О, боже ты мой! Да что же это такое?

— Тихо! — сказал я. — Принесите мне стакан и влажное полотенце.

Я поспешно вышел и взял из машины одни из моих чемоданов. В нем была бутылка виски.

Джози быстро вернулась. Я налил в стакан немного виски и, опустившись на колени перед миссис Лэнгстон, обтер ее лицо мокрым полотенцем.

— Она не заболеет? — с тревогой спросила Джози.

— Не думаю, — ответил я. — Это просто обморок. — Я пощупал ей пульс: достаточно ровный.

— Вы не собираетесь давать ей виски?

— Не сейчас же, когда она в обмороке! — нетерпеливо ответил я. — Вы что, хотите чтобы она захлебнулась? Где ее супруг?

— Супруг?

— Мистер Лэнгстон! — резко сказал я. — Ступайте и приведите его! Где он?

Она покачала головой:

— Мистера Лэнгстона нет… Он умер.

— О! — вырвалось у меня.

— Может, позвав доктора? — спросила Джози.

— Думаю, что не надо, — ответил я. — Обождите минутку!

Миссис Лэнгстон шевельнулась и открыла глаза. Я приподнял ее за плечи и поднес к губам стакан с виски. Она сделала глоток, закашлялась, но выпила. Я передал стакан Джози.

— Немного воды! — сказал я.

Через минуту миссис Лэнгстон уже могла сидеть. Я помог ей перебраться в кресло и дал еще немного виски. Лицо ее немного порозовело.

— Спасибо, — сказала она прерывающимся голосом.

Я нетерпеливо отмахнулся:

— Вы знаете, кто он?

— Не имею ни малейшего представления… — Она беспомощно покачала головой.

— Но вы обращались в полицию?

Она кивнула:

— Несколько раз…

Нельзя было терять времени. Я подошел к телефону и вызвал станцию.

— Соедините меня с шерифом!

После второго гудка послышался мужской голос, и я сказал:

— Я хотел бы поговорить с шерифом…

— Его нет. Говорит Макгрудер. В чем дело?

— Я звоню из “Магнолии”. — сказал я. — По поводу помешанного, который постоянно названивает миссис Лэнгстон. Я полагаю, к вам уже поступала жалоба.

— Насчет чего?

— Насчет помешанного, — повторил я. — Чокнутого. Он досаждает миссис Лэнгстон по телефону.

— Да, да, знаю, — ответил он. — Так что насчет его?

— Могу навести на его след; если вы поспешите, то сможете его задержать. Он повесил трубку всего две минуты назад и…

— Подождите, приятель! Не так быстро. Вы–то сами кто?

Я перевел дыхание.

— Мое имя Чэтэм. Я остановился в мотеле и случайно был у телефона, когда позвонил этот психопат. Я подслушал, что он говорил…

— Зачем?

Если это был и не самый глупый вопрос, какой вообще может задать полицейский, то все равно он граничил с глупостью. Но злой ответ, вертевшийся на языке, мне пришлось проглотить.

— Просто чтобы постараться понять, откуда он звонит.

— И он вам это сообщил? Очень мило с его стороны.

Я вздохнул:

— Нет, не сообщил, но я слышал характерные звуки на заднем фоне. И это могло бы вам помочь…

— Да, да, конечно! Вы нашли отпечатки пальцев на телефоне…

— Значит, вы не хотите меня выслушать?

— Послушайте, приятель, — сказал он холодно, — вы думаете, нам больше нечем заняться, как бегагь по городу, разыскивая пьяницу, который звонит по телефону? Передайте миссис Лэнгстон, что если она не желает выслушивать эту дребедень, то пусть вешает трубку. По–моему, все очень просто.

— Ее нервы на пределе.

— Тогда пусть вообще не подходит к телефону.

— А деловые звонки?

— Ну, я не могу отвечать за всех, кто ей звонит… И вообще, телефонные звонки никому еще не приносили вреда.

— Об этом я как–то не подумал, — ответил я. — Во всяком случае, передам ей ваши слова и, надеюсь, все будет в порядке.

С этими словами я повесил трубку. Все во мне клокотало от злости.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я повернулся к миссис Лэнгстон.

Джози уже вернулась к своей работе. А хозяйка провела рукой по волосам — жест, выражающий глубочайшую усталость. Слишком бледная… Еще несколько дней такой жизни — и она рухнет, как подпиленное дерево в бурю.

— Они принимают хоть какие–нибудь меры? — спросил я.

— Первые пару раз. Они прислали помощника шерифа поговорить со мной. Но я даже не уверена, что они мне верят.

“Похоже на то”, — подумал я. Это было мне ясно после разговора с полицейским.

— А к другим женщинам он тоже пристает со своими телефонными звонками, не знаете?

Она покачала голевой.

— Не думаю… — На мгновение в глазах ее вновь мелькнул страх и она воскликнула: — Зачем он это делает?

— Не знаю, — ответил я. — Такие могут выскочить в парке из–за кустов, сбросив с себя одежду… Но они почти всегда безвредны.

Тут мне пришло в голову, что я несу такую же чушь, как и этот болван Макгрудер… Безвредны? Ну, я имею в виду, в физическом отношении…

Она взглянула на меня.

— Почему вы попросили меня ответить?

Я пожал плечами:

— Сила привычки… Когда–то я служил в полиции.

— О! — сказала она. — Вы хотели, чтобы он высказался, так?

— Конечно! Ведь это единственная связь. Как только он вешает трубку, он все равно что на другой планете. Чем больше он изрыгает из себя, тем больше шансов, что он выдаст что–то, что может навести на след. Или что вы услышите что–нибудь на заднем плане…

Она посмотрела на меня с интересом:

— А вы услышали что–нибудь еще?

— Услышал. Он звонил из автомата… Но это, конечно, еще не самое главное — они все звонят из автоматов. Но этот автомат находился в пивной или ресторане, и я думаю, его можно засечь.

— Но как? — удивленно сказала она. — Я хочу сказать, как вы это узнали?

— Просто повезло, — ответил я. — Как при игре в карты — вы ставите на определенную карту — и выигрываете. Такие телефонные будки обычно снабжены вентиляторами. Так было и на этот раз. Причем вентилятор не в порядке. Слишком шумел. Кроме того, я слышал звуки музыки.

Я замолчал, обдумывая ситуацию. У этого типа, конечно, не все дома, но он все–таки оказался достаточно сообразительным, чтобы сразу повесить трубку, как только в зале включили автоматический проигрыватель. Впрочем, это еще ни о чем не говорит — сексуальный маньяк не обязательно тупоголов. Просто неуравновешенный в некоторых отношениях.

Она нахмурилась:

— Значит, вы считаете, что полиция могла бы его задержать, если бы послушалась вашего совета?

— Не знаю, — ответил я. — Если бы повезло и если бы хватило людей, чтобы за несколько минут накрыть все точки в городе…

“Какое мне дело до здешней полиции? — подумал я. — Вполне возможно, она просто инертна и немногочисленна. С таким неоднократно приходилось сталкиваться…”

— Вы сказали, что служили в полиции, — сказала она. — Но теперь не служите?

— Нет, — сказал я.

Я спрятал виски в чемодан. Ключ от моего номера лежал на столе — там, где она его уронила. Я положил его в карман.

Миссис Лэнгстон встала. Я проследил за ее движениями, но не помогал. Еще слаба, но уже вполне владеет собой.

— Спасибо вам за все, Чэтэм! — сказала она.

— Сколько раз вы падали в обморок за последнее время?

Она печально улыбнулась:

— Так нелепо… Кажется, второй раз в жизни. А почему это вас интересует?

— Вам следует пойти к врачу и провериться.

— Глупости! Я совершенно здорова.

— Сейчас вы живете за счет нервных резервов. А когда они иссякнут, вы сорветесь. Вы не весите и ста фунтов.

— 110… Просто вы не знаете свою силу.

— О’кей! — сказал я. — В конце концов это не мое дело.

Я вышел и взял второй чемодан. № 12 находился в противоположном крыле.

Поставив чемоданы наземь и выуживая ключ из кармана, я оглянулся и посмотрел на раскаленную от солнца площадку.

“Очень удобное место для бассейна”, — подумал я и сразу увидел его в своем воображении: 20 на 40 футов, плиточная облицовка, складные кресла, зонтики, кустарники, трава. Эта земля просто вопила о траве… Стыд и позор таким хозяевам.

Я вошел в номер.

Комната была обставлена приятно: зеленый ковер от стены до стены, две кровати с зелеными покрывалами и шкаф с большим зеркалом. Пара кресел. В глубине слева — дверь с зеркалом в человеческий рост, которая вела в ванную комнату, отделанную зелеными плитками. Было жарко, но в стене у закрытого и занавешенного окна был вмонтирован кондиционер. Я включил его; через минуту воздух в комнате стал прохладнее. Теперь — сбросить пропотевшую одежду и принять душ.

Полотенца оказались изношенные — именно этого можно ожидать в номере дешевого мотеля, Они красноречиво говорили о финансовом положении хозяйки. Она, видимо, на грани разорения.

Я задумался, а потом пожал плечами и налил виски. Закурив сигарету, я прилег, не раздеваясь, на кровать.

Будь у меня какое–нибудь занятие, я бы чувствовал себя лучше. Все равно какое, пусть даже трудная работа на воздухе в жару, такое, что можно ощутить руками. Построить… Да, да, именно так. Ты что–то делаешь собственными руками и никто не вмешивается, никаких волнующих эмоций, никаких абстракций вроде “хорошо” или “плохо” — и при такой работе ты не перечеркнешь за сумасшедшие пять минут плоды пятилетних трудов!

Я вспомнил о доме по ту сторону Туин Пикс, о туманах, которые под вечер вливались в город как ватная река, и о Нэн.

Воспоминания эти не вызвали особых эмоций — разве лишь чувство поражения и безнадежности. Уже больше года, как мы развелись. Дом продан. Работа потеряна — та самая работа, в которой она видела причину нашего несчастья.

Я сделал затяжку и уставился в потолок. Интересно, прочла ли она, когда все кончилось? Она вторично вышла замуж и переехала в Санта—Барбара, но кое–кто из друзей мог написать ей и даже прислать газетные вырезки. Я не получил от нее ни одной строчки, но, с другой стороны, чего ради она стала бы мне писать? Она не из тех, кто любит повторять: “Я же тебе говорила?” Я надеялся, что ей не послали фотографию. Грубовато. Такой же была и надпись над ней: “Жертва полицейских зверств!”

Я раздавил сигарету и присел на кровати. Если я проведу весь день в этой комнате наедине с моими мыслями, то в конце концов полезу на стенку. Я вспомнил о миссис Лэнгстон и о грязном типе, который травил ее по телефону. На комоде лежала телефонная книга.

“Нет, — подумал я, — к черту! Какое мне до этого дело! Все равно его там уже нет, так что какой смысл…”

Но мысль об этом не оставляла меня, и я наконец поднялся и взял телефонную книгу.

Своего рода вызов, и к тому же помогло бы мне убить время. Я схватил ручку, листок бумаги и стал листать телефонную книгу.

Кафе… Их было восемь. Три из них на одной и той же улице, Спрингер–стрит. Возможно, это главное место сборищ.

Таверн — девять.

Пивные — ни одной в списке.

Ночные клубы… — Один указан вторично; первый раз — в списке таверн.

В общем и целом это составляло семнадцать заведений, возможно, иногда упомянутых дважды. Я вызвал такси и оделся по–спортивному. Когда мы выехали, я заметил одно заведение из моего списка, находившееся буквально напротив мотеля. Неоновая вывеска в форме летящей рыбы гласила: “Силвер Кинг Инн”. Ладно, загляну сюда на обратном пути.

Въехав в город, я стал следить за вывесками.

Центром развлечений действительно оказалась Спрингер–стрит. Я вышел из машины перед одним из кафе, расплатился с водителем и переступил порог этого заведения. В кафе находился телефон–автомат, но он был не в будке. Другой телефон был в конце зала, в будке, и неподалеку от него находился проигрыватель. Когда я вошел в телефонную будку, автоматически включился вентилятор. Но это был не тот вентилятор — он работал совсем бесшумно. Я бросил монетку, наугад набрал номер, сделал вид, что слушаю, а потом повесил трубку и получил монетку обратно.

В течение получаса я обошел девять заведений. Это были и простые закусочные, и коктейль–бары, и таверны, и к этому времени у меня составилось довольно полное впечатление о городе в целом. Река и Франт–стрит шли вдоль западной окраины, южнее Спрингер–стрит была еще одна улица, на которой располагались деловые учреждения, а дальше — железная дорога и захудалый вокзал. К северу от широкой главной улицы находились еще две, параллельные ей, со зданием суда на одной, почтой и федеральными зданиями — на другой, а за ними — две школы и жилой район. Спрингер–стрит, она же главная улица, была единственной, которая пересекала реку. Все другие упирались в Франт–стрит.

Но поиски мои на этом не закончились — я отправился дальше. В большинстве заведений работали кондиционеры и, выходя на улицу, я чувствовал, что попадаю в раскаленную печь. Тротуар пузырился и плавился под подошвами. Сорочка взмокла от пота.

Через час я сделал передышку.

“Странно, — подумал я, — я не нашел ни одного общественного телефона, в будке которого работал бы неисправный вентилятор…”

Однако в моем списке оставались еще два адреса. Один автомат находился на Западном шоссе в ночном клубе “Фламинго”, но в четверть третьего — приблизительно в то время, когда звонил этот мерзавец, — клуб, скорее всего, еще закрыт.

Другим заведением был “Силвер Кинг Инн”, находящийся через дорогу от мотеля, где я остановился. Неужели он звонил оттуда? Фактически стоя рядом с ней!.. Но кто может предсказать, как будет действовать подобная тварь? Поеду–ка я обратно и зайду туда.

За ближайшим углом рядом с автобусной станцией находилась стоянка такси.

Я взял такси; когда мы выехали на Спрингер–стрит и остановились у первого светофора, водитель обернулся и взглянул на меня через плечо. Это был пожилой человек с очень худым лицом, печальными карими глазами и с плохо сделанной искусственной челюстью — зубы слишком большие и слишком ровные. Живая реклама зубной пасты.

— Скажите, — спросил он, — это вы столкнулись с Фрэнки?

— Я бы не назвал это столкновением, — ответил я. — Так, просто слегка соприкоснулись крыльями.

— Я так и подумал, что это вы… Наверное, осматриваете городок? Я видел вас уже в трех–четырех местах.

Всю жизнь я прожил в большом городе и как–то не подумал, что могу оказаться у всех на виду. Да, городок очень маленький, а я — приезжий и к тому же довольно большого роста. Прибавьте к этому смуглое лицо, рыжие волосы торчком — и вы поймете, что такому трудно остаться незамеченным.

— Да, вышел побродить, — сказал я. — Нужно же убить время, пока чинят твою машину.

— Вы где остановились?

— В мотеле “Магнолия Лодж”.

— О-о! — сказал он.

Я хмуро посмотрел на его затылок. Опять то же самое, а же странная реакция, сущности которой я никак не мог уловить. Я вспомнил толпу на улице и мастера в гараже… теперь вот этот шофер.

Свет светофора сменился на зеленый, и мы тронулись.

— А в чем дело? — поинтересовался я. — Может быть, сделал что–то не так?

Он пожал плечами.

— Да нет, мотель как мотель. Только захудалый малость.

— Видимо, одинокой женщине мотель содержать трудно. Как я понимаю, муж ее умер?

— О да, конечно… Он умер.

Может быть, в его словах намек? Смерть–то бывает разная.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Понятно, вы из Калифорнии… И я думаю, тамошние газеты не очень–то расписывали…

Он резко остановил машину перед светофором. Потом оглянулся через плечо.

— Лэнгстона убили, — сказал он.

С минуту я молчал. Я думал о тихом и грязном смешке и шепоте: “Мы ведь знаем, что это вы его убили!” А потом меня внезапно взорвало:

— Убийцу, разумеется, нашли?

— Гмм… И да, и нет.

Ничего себе ответ! Я вздохнул, закурил сигарету и попробовал уточнить:

— Так все–таки — да или нет?

— Они нашли одного из них, — ответил шофер. — Мужчину. Но до сих пор не узнали, кто был второй. По крайней мере, так говорят.

Свет сменился на зеленый, и такси стремительно ринулось в поток предвечернего движения. Из его слов пока было трудно понять что к чему; я ждал продолжения.

— Теперь можно довести дело до конца… если вы понимаете, что я хочу сказать.

Но теперь я понимал его еще меньше.

— Минутку, минутку! — прервал я его. — Ведь в вашем городке закон тоже не разрешает убивать людей!

— Разумеется, сэр! Но закон также говорит, что прежде чем кого–то арестовать и отдать под суд, мы должны иметь доказательства его вины.

Он словно попал в обнаженный нерв. “Черта с два, — подумал я. — Разве в моем деле не было улик и доказательств?.. И тем не менее этого оказалось недостаточно”.

Мы проехали деловой район города и теперь проезжали мимо завода. Мне хотелось, чтобы он ехал помедленнее — у меня на языке вертелась добрая дюжина вопросов.

— Вы сказали, что задержали одного, — начал я, — и он признался, что с ним был кто–то второй, но не сказал — кто. Неужели полиция не может выбить из него имени соучастника?

Он бросил мне через плечо:

— Из него уже никогда ничего не выбьют! Парень попытался выстрелить в Келхауна — и сам схлопотал пулю.

— А кто такой Келхаун?

— Тот толстый легавый, который помешал вам отдубасить Фрэнки.

— Черт возьми, я вовсе не собирался его бить… — Я замолчал. Что за идиотизм — терять время на пустяки!

— Вы, видимо, умеете постоять за себя, но все–таки послушайтесь моего совета: не связывайтесь с Келхауном.

— Я и не собираюсь, — нетерпеливо сказал я.

— Вы думаете, он заплыл жиром? Попомните мое слово, сэр, не заплыл! Я видел его за работой. — Он замолк. Вздохнул и покачал головой. — Он — хам… Настоящий хам.

“Хватит насчет Келхауна, — подумал я. — Лучше вернуться к убийце”.

— Ну ладно, — сказал я. — Вы говорите, что он был убит на месте во время ареста. Значит, он ничего не сказал. Откуда же известно, что был второй? Или Келхаун поймал обоих на месте преступления?

— Нет… То есть, не совсем так.

Мы остановились перед “Силвер”. Жара буквально отражалась от мостовой и блеск белого гравия на автостоянке слепил глаза. Изнутри доносились звуки проигрывателя, и сквозь широкое окно я различил несколько мужчин, пьющих кофе у стойки. Шофер повернулся ко мне и положил руку на спинку сидения.

— Что значит “не совсем так”? — спросил я.

— Ну, дело было так: когда Келхаун наскочил на этого человека — его звали Стрейдер, — тот возился у реки, пытаясь утопить труп. Это случилось в половине пятого утра. Стрейдер приехал на машине Лэнгстона, а сам Лэнгстон был на заднем сидении, завернутый в брезент и с проломанной головой.

— Да, действительно, ситуация подозрительная, — согласился я. — И в этой машине со Стрейдером был еще кто–то?

— Нет. Но там была еще одна машина, на дороге, ярдах в пятидесяти. И она внезапно ушла. Келхаун видел, как зажглись фары, и побежал за машиной. Но догнать не смог. Он собирался пустить вдогонку несколько пуль, но споткнулся и упал. Пока поднимался и искал пистолет, машина исчезла за поворотом. Правда, он успел заметить номер… Знаете, сигнальные огни освещают номер…

— Ну, конечно, знаю, — сказал я нетерпеливо. — Итак, они узнали, чья это машина?

— Угу… Это была машина Стрейдера.

— О-о! — сказал я. — И где же они ее обнаружили?

Он мотнул головой в сторону дороги:

— Прямо напротив. Перед дверью того номера мотеля, где останавливался Стрейдер. И удалось установить, что машину вела женщина.

Я промолчал.

Ничтожная улика — но можно представить, как вокруг поднимается уродливое, мерзкое чувство подозрения, которое постепенно охватывает весь город…

— Когда это произошло? — спросил я.

— В ноябре прошлого года.

“Семь месяцев назад, — подумал я. — Неудивительно, что теперь эта женщина безмерно устала и находится на грани нервного срыва”…

— С вас один доллар, — сказал он. — Поскольку мы уже выехали за черту города.

Я сунул ему два доллара.

— Пойдемте со мной, — сказал я. — Я угощу вас пивом.

***

В кафе мы окунулись в прохладу.

Помещение имело форму буквы “Г”. Переднюю часть занимала закусочная. Слева от входа стояло несколько столиков и стойка, вдоль которой выстроился ряд круглых табуретов. За стойкой — вращающаяся дверь на кухню. На стене по обе стороны от этой двери красовались два тарпона. Пара посетителей пили кофе и болтали с официанткой.

Остальная часть помещения была отведена под бар. В конце его, слева, несколько столиков, проигрыватель, который как раз в этот момент замолк, и телефонная будка. Я лишь взглянул на нее. Подождет!

За одним из столиков спиной ко мне расположился парень в белой ковбойской шляпе и голубой рубашке — настоящая картинка из книжки. Напротив него за тем же столиком сидела тонкая смуглая девушка, в которой явно угадывалась примесь индейской крови. В конце бара — двое мужчин; один из них кивнул таксисту.

Под большим зеркалом висело еще одно чучело тарпона.

Подошел бармен, вскользь кивнул таксисту:

— Привет, Джейк! Тебе чего?

— Бутылочку “Королевского”, Олли! — ответил тот.

Я заказал то же самое. Олли поставил перед нами бутылки, стаканы и вернулся в конец бара, где вытирал посуду. На вид ему лет двадцать пять; широкие плечи, мускулистые руки, загорелое лицо; спокойные карие глаза.

Я отхлебнул пива и закурил.

— А что представлял собой Стрейдер? — спросил я. Как только я произнес это имя, бармен и оба посетителя в конце бара обернулись и впились в меня глазами.

“До сих пор на это имя реагируют”, — подумал я.

Джейк смутился:

— Самое странное заключалось в том, что он был из Майами и, насколько смогла выяснить полиция, даже не знал Лэнгстона.

Один из двух посетителей поставил стакан на стойку. У него были колючие и беспокойные глаза человека, который в любую минуту способен устроить скандал.

— Может, и не знал, — сказал он. — Но все равно он мог быть “другом семьи”.

Бармен взглянул на него, но промолчал. Второй посетитель продолжал молча потягивать свое пиво. В одно мгновение то уродливое к страшное, что я почувствовал на улице, овладело замолчавшим залом, но никто из них даже не заметил этого — уже привыкли.

— Я и не утверждаю, что не был, — ответил Джейк. — Я только говорю, что полиция так и не выяснила, были они знакомы или нет.

— Тогда какого черта ему нужно было в нашем городе? — спросил первый. — И зачем он останавливался в “Магнолии” три раза в течение двух месяцев? Он приезжал не по делам — во всем городе не нашлось ни одного человека, который пожелал бы его видеть. Не приезжал же он сюда, чтобы продавать земельные участки в Майами, как ты думаешь? Такое мог сделать только полудурок!

— Все может быть, — подтвердил Джейк. — От человека, который настолько спятил, что хотел застрелить Келхауна, можно ожидать чего угодно.

— Чепуха! И ты знаешь не хуже меня, зачем он сюда приезжал! Это был настоящий бабник! Ничтожество с важным видом — вот кто он был! И его содержала женщина!

“Ну и местечко, просто прелесть, — подумал я. — Ее каждый день судили за убийство и здесь, и во всех других барах города, а также всякий раз, когда она проходила по рынку”.

Почему она не продала мотель и не уехала отсюда? Из гордости? Уж чего–чего, а гордости ей не занимать, судя по выражению ее лица…

А впрочем, какое мне до этого дело? Я совершенно ничего не знаю о ней. Может быть, она действительно убила своего мужа? Иногда убийства совершают даже такие люди, которые не могут солгать, не покраснев… Но убить по такой гнусной причине, на какую они намекают?.. Нет, это казалось невероятным!

— А она сама… Она ведь тоже из Майами, — продолжал первый. По его тону можно было подумать, что родиться в Майами — уже преступление.

— Черт возьми, Руп! — сказал Джейк с угрюмым вызовом. — Хватит делать вид, будто я за нее заступаюсь… или за Стрейдера. Я только говорю, что знать и доказать — совершенно разные вещи.

— Доказать! — презрительно бросил Руп. — Не валяй дурака! Доказательств сколько хочешь! Зачем же, по–твоему, Стрейдер пытался припудрить так, будто дело — не мокруха, а несчастный случай?

Я поднял глаза. Вот это удар! И здесь наверняка прослеживается очень тревожная связь…

— Инсценировка несчастного случая и присутствие двух машин связаны между собой? — спросил я Джейка.

Во время спора обо мне совершенно позабыли, но сейчас воцарилась тишина и молчание, а холодок не имел ничего общего с кондиционером.

Джейк проглотил остаток своего пива и встал из–за стола.

— Ну я, пожалуй, поехал, — сказал он. — Благодарю вас, сэр.

Он вышел. Остальные какое–то время смотрели на меня, а потом вернулись к своему разговору.

Я заказал еще бутылку пива. Олли открыл ее и поставил передо мной. Из всех присутствующих он казался наиболее умным и наименее враждебным.

— Почему там были две машины? — спросил я.

Он вытер стол, посмотрел на меня оценивающим взглядом и хотел было уже ответить, но Руп опередил его:

— А вы кто такой?

— Меня зовут Чэтэм, — коротко ответил я.

— Я не это имел в виду, уважаемый… Какое вам до этого дело?

— Никакого, — ответил я. — А что?

— Слишком уж вы интересуетесь всем этим, чтобы вам было все равно.

— Просто изучаю местные обычаи, — сказал я. — Там, где я вырос, людей судили в суде присяжных, а не в барах.

— Вы что, приезжий?

— Я даже счастливее, чем вы думаете, — я проезжий.

— А зачем вы брали такси? Чтобы выспросить все у Джейка?

Внезапно я почувствовал, что он становится мне поперек глотки.

— Пейте лучше свое пиво! — сказал я.

Его глаза вспыхнули злобой. Он попытался встать; бармен глянул — и он остался на месте. Его приятель, на вид крепкий малый, неприязненно взглянул на меня, видимо, пытаясь решить, стоит ли заваривать кашу; но ничего не произошло, и напряжение исчезло.

Я выудил из кармана монетку и пошел к телефону. Смуглая девушка и парень в ковбойской шляпе до сих пор не обращали никакого внимания на нашу перепалку, но когда я прошел мимо их столика, девушка подняла на меня глаза. Мне показалось, что ей нет и восемнадцати, но у нее был такой вид, будто она потратила вдвое больше времени, неистово и целеустремленно убегая от невинности в любой ее форме. Левая ее нога была протянута вдоль столика и обнажена, а ее приятель, хитро скаля зубы, что–то на ней писал губной помадой. Она перехватила мой взгляд и пожала плечами.

Я вошел в будку автомата и, как только притворил дверь, сразу же понял, что нашел то, что искал. Вентилятор был плохо прилажен и работал с неровным дребезжащим гудением.

Я стал быстро соображать. Отсюда он мог видеть, как она вернулась из города — вот почему звонок последовал сразу после возвращения. Правда, горничная сказала, что дважды звонили в ее отсутствие… Ну что ж, он мог звонить и из других мест. Почти наверняка все три раза звонил один и тот же человек.

Я сделал вид, будто позвонил по телефону и, выйдя из будки, быстро взглянул на литературного ковбоя. Возраста он был довольно неопределенного, что–то от 23 до 40, с гладким пухлым лицом переросшего младенца и с намеком на брюшко. Рубашка его, как я теперь разглядел, была не сплошь голубой — перед серый с перламутровыми пуговицами и в каких–то пятнах, как будто запачканный. Глаза — как из голубого фарфора, напоминали глаза ребенка, если бы не выражение лукавого юмора и деревенской хитрости, с которым он сейчас похлопывал девушку по ноге, как будто приглашая ее прочитать написанное на обнаженном бедре.

Я вернулся к своему пиву. Чисто по привычке я стал разглядывать Рупа и его приятеля. Они были настолько разные, будто выдуманы юмористом для контраста. Руп — тощий и смуглый; лицо подловатое, скверное — такие вечно впутываются в скандалы. Но в общем–то выглядит вполне нормальным. Другой — крупный мужчина с лысеющей рыжей головой и большим грубым лицом, явно не дурак подраться, но, похоже, ничего жестокого и порочного. На нем замасленная куртка цвета хаки, а ногти — с черным ободом, как у механиков.

Расспрашивать бесполезно — с момента телефонного звонка прошло больше двух часов. Кроме всего прочего, мне все равно бы не ответили — слишком сильна вокруг атмосфера враждебности и подозрительности.

Я оставил бутылку с пивом и хотел встать из–за стола.

— Вы, кажется, сказали, что вы здесь проездом? — отозвался Руп.

— Совершенно верно.

— Но, должно быть, у вас здесь есть знакомые? Вы только что звонили по телефону.

— Звонил…

— Набрали номер, даже не глядя на цифры?

— Вы что–нибудь имеете против?

— Где вы остановились?

Я обернулся и холодно посмотрел на него:

— Через дорогу… А что?

— Я так и думал.

Олли поставил стакан, который усердно вытирал до сих пор.

— Уходите? — спросил он меня.

— Собирался уходить.

— Может, оно и лучше.

— Почему?

Он пожал плечами:

— Чисто с экономической точки зрения, приятель. Он здесь постоянный посетитель.

— О’кей! — сказал я. — Но если вы его так цените, то может быть временно привяжете, пока я не уйду?

Руп начал приподниматься со стула, а его приятель разглядывал меня с задумчивым видом.

— Отставить! — спокойно сказал Олли, обращаясь к ним. — Мне не хотелось бы вызывать полицию.

— Золотые слова! — бросил я и, положив в карман сдачу, вышел на улицу.

Все, что произошло, было мелко и глупо, но тем не менее у меня было такое чувство, будто это уже намек на то настоящее, что происходит в глубине, — как мелкая рябь на поверхности в том месте, где глубоко внизу течет мощный поток, или как тлеющий огонек, который готов вспыхнуть каждую минуту ярким пламенем.

Меня удивляло, с какой ожесточенностью все они ополчились на миссис Лэнгстон. Видимо — убеждены, что она участвовала в убийстве мужа. Но, с другой стороны, если улики против нее, то почему же ее не арестовали и не привлекли к суду?

Я перешел через шоссе, томившееся в свинцовой жаре наступающего вечера, и меня снова поразил мрачный вид мотеля и окружающей территории. Какому проезжему может прийти в голову остановиться в таком месте? Да, дело явно шло к банкротству. Почему она не попытается посадить хоть какие–нибудь кустики или, наоборот, продать все к чертовой бабушке?

Я пожал плечами. Какое мне дело до всего этого?

Она сидела в бюро, делая какие–то записи в большой книге.

Услышав мои шаги, она подняла глаза и сказала со слабой улыбкой:

— Занимаюсь бухгалтерией…

В тот же момент я поймал себя на мысли, что она гораздо красивее, чем показалось мне на первый взгляд, и что есть что–то непреодолимо приятное и привлекательное в контрасте между персиковой бледностью и темно–каштановым отливом волос.

“Есть такие лица, — решил я, — которые не поражают вас с первого взгляда, но всякий раз, когда вы смотрите на них, вы открываете в них что–то новое”.

У нее были тонкие и очень женственные руки, которые сейчас грациозно двигались среди лежавших на столе бумаг.

Я остановился в дверях и закурил сигарету.

— Этот человек звонил из “Силвер Кинг Инн”, — сказал я.

Она вздрогнула и подняла голову. Я сразу понял, что совершил оплошность, сказав ей, что он был так близко от нее.

— Откуда вы знаете? — спросила она. — Или вы…

Я кивнул:

— Вентилятор… Я проверил их все, пока не напал на тот, который шумел.

— Не знаю, как и благодарить вас…

— За что? — спросил я. — Человека я не нашел. Видимо, он сразу же ушел оттуда. Но вы можете сообщить шерифу…

— Да, да, конечно… — сказала она, пытаясь говорить бодрым тоном, но я сразу увидел, что она не питает никаких надежд на помощь полиции. Я почувствовал, что во мне поднимается еще большее отвращение к этому городку и его обитателям.

“Взорвать бы его к чертям собачьим!” — подумал я.

Пройдя к себе в номер, я налил в стакан немного виски. Потом снял пропотевшую рубашку, растянулся на кровати и стал мрачно смотреть в потолок. Я жалел, что не успел объехать грузовик Фрэнки, прежде чем тот дал задний ход. Торчи здесь теперь 36 часов!

“Да, нервишки подводят, — подумал я. — Не можешь выносить собственного общества — вот и злишься на всех и вся. Единственное, что тебе остается, это двигаться, двигаться без передышки, но только этим ведь ничего не решишь. Тебе будет так же паршиво и в Сент—Питерсберге, и в Майами”…

В дверь тихо постучали.

— Войдите! — сказал я.

Вошла миссис Лэнгстон и нерешительно остановилась на пороге.

Я сделал неопределенный жест в сторону кресла:

— Садитесь!

Оставив дверь слегка приоткрытой, она подошла к креслу и села, сдвинув колени и нервно поправив подол платья. Ей было явно не по себе.

— Я… Я хотела поговорить с вами, — сказала она, словно не зная, с чего начать.

— О чем? — спросил я. Приподнявшись на локте, я кивнул в сторону комода. — Там виски и сигареты. Угощайтесь!

Отлично, Чэтэм! Вы еще не совсем утеряли способность к маленьким любезностям. Вы еще в состоянии хрюкать и тыкать пальцем.

Она покачала головой:

— Нет, спасибо… — Пауза, затем нерешительно: — Вы говорили мне, что служили полицейским, но теперь ушли из полиции.

— Совершенно верно, — подтвердил я.

— С моей стороны не слишком бестактно спросить, чем вы сейчас занимаетесь?

— Я бы ответил “нет” по обеим частям вашего вопроса. Сейчас я ничем не занимаюсь. Просто еду в Майами. С какой целью — в данный момент я сам не знаю.

Она слегка нахмурилась, словно была озадачена моими словами.

— А вы не согласились бы сделать кое–что для меня, если я заплачу вам за работу?

— Все зависит от того, что именно я должен буду сделать.

— Тогда я сразу перейду к существу… Вы не можете выяснить, кто этот человек?

— Почему именно я?

Она сделала глубокий вздох, как делают люди перед тем, как нырнуть в воду.

— Потому что я подумала, как умно вы обнаружили, откуда он звонил. Вы сумели это сделать… А я больше не могу этого вынести, мистер Чэтэм. Не подходить к телефону я не могу, но он звонит и мне кажется, что я схожу с ума. Я не знаю, кто он, где он… Возможно, он часто наблюдает за мной и, когда я иду по улицам, я вся словно сжимаюсь…

Я вспомнил этого тупоголового Макгрудера. “Никогда еще не было вреда от телефонного звонка”, — сказал он недавно…

— Нет, — ответил я.

— Но почему? — беспомощно спросила она. — Я не очень богата, но я с радостью заплатила бы вам… В разумных пределах.

— Во–первых, это дело полиции, а я не полицейский.

— Но ведь частные сыщики…

— Они должны иметь разрешение. А действовать без официального разрешения — значит навлечь на себя кучу неприятностей… И во–вторых, просто установить личность этого человека — еще не все. Единственное, что его остановит, — тюрьма или психушка. Но для этого нужны доказательства и организация, которая захочет возбудить дело. Придется обращаться в полицию и к окружным властям. И если начнут тянуть и медлить, ничего не выгорит.

— Понимаю, — сказала она усталым голосом, а я в эту минуту ненавидел себя за то, что выбиваю у нее почву из–под ног. Чувствительная, нервная женщина, на нее навалилось несчастье, которое ей не по плечам… Я чувствовал, что она цепляется за меня, как утопающий за соломинку.

— Почему вы не продадите свой мотель и не уедете отсюда? — спросил я.

— Нет, нет! Только не это! — В каком–то отчаянии вскричала она. — Мой муж вложил в это все, что имел, — продолжала она более спокойно. — И я совершенно не собираюсь продавать его и бежать, как испуганный ребенок, даже если для этого и придется пойти на какие–то жертвы.

— Тогда почему вы не озелените это место? Ведь оно выглядит совсем заброшенным и отпугивает клиентов.

Она поднялась.

— Знаю. Но у меня на это просто нет денег.

“А у меня есть, — подумал я. — И это как раз такое дело, которое я, может быть, подсознательно искал. Но я не хочу связываться с этой женщиной! Не хочу связываться ни с кем! Точка!”

У двери она нерешительно остановилась и спросила:

— Так вы даже не хотите взвесить мое предложение?

— Нет, — ответил я. Мне не нравилось, что я невольно поддаюсь ее обаянию, и мне хотелось забыть о ней и ее бедах. — Я бы мог заткнуть ему рот только одним способом, если бы нашел его. Хорошенько избить… Надеюсь, вы не хотите нанять меня, чтобы я избил человека? Человека, который явно не в своем уме?

Она передернула плечами от страха:

— Нет! Конечно, нет!.. Какой ужас!..

Я грубо прервал ее:

— Кроме того, я совсем не уверен, что смог бы избить умалишенного. Меня отстранили от работы в сан–францисской полиции за зверское обращение, но я, по крайней мере, избил вменяемого. Я считаю, что разница тут есть, и большая. Так что оставим этот разговор.

Она удивленно посмотрела на меня и нахмурилась.

— За зверское обращение?

— Вот именно!

Какое–то мгновение она ждала, не скажу ли я еще что–нибудь, а так как я промолчал, сказала:

— Простите за беспокойство, мистер Чэтэм.

После этого она вышла, закрыв за собой дверь.

Я снова вернулся к изучению потолка. Он ничем не отличался от множества других потолков, которые мне приходилось разглядывать.

Около шести часов я вызвал такси и поехал в город. Пообедал в одиночестве, купил несколько журналов и в голубых пыльных сумерках вернулся пешком в мотель. Машины стояли только у трех номеров.

Через полчаса я лежал на кровати и листал журналы, как вдруг услышал шум машины, остановившейся на гравиевой дорожке, а через несколько минут — звуки пререкающихся голосов. Возмущение слышалось только в одном голосе — мужском, а второй, кажется, принадлежал миссис Лэнгстон. Разговор продолжался, мужчина все больше горячился. Я встал и выглянул за дверь.

Уже совсем стемнело; на территории мотеля горел свет. Слева, через два номера от меня, стояли трое: миссис Лэнгстон, крутоплечий малый лет двадцати и девушка, по крайней мере лет на пять моложе; она очень бы смотрелась на мотоцикле и в шлеме. Против входа в номер стояла машина.

Я подошел к ним и прислонился к стене. Дело попахивало скандалом.

Миссис Лэнгстон стояла с протянутой рукой, держа в ней деньги.

— Вам придется уехать, — сказала она. — Иначе я вызову полицию.

— Вызову полицию! — передразнил ее юнец. — Боже мой, как я испугался!

Это был крупный наглый тип с карими глазами и волосами цвета мокрого бетона, подстриженными сзади как хвост селезня. На нем были сапоги, джинсы и испанский пуловер, обтягивающий, как ему и хотелось, крепкие плечи.

— Что кому не нравится? — спросил я.

Миссис Лэнгстон оглянулась.

— Он зарегистрировался в мотеле один, а когда я случайно минуту спустя выглянула из дома, я увидела, как с заднего сидения машины выскочила вот эта девчонка. Тогда я сказала, что им придется покинуть мой мотель, хотела вернуть деньги, но он их не берет.

— Хотите, я их ему верну?

Юнец смерил меня презрительным взглядом:

— Не петушись, папаша! Тут и не такие дела делаются!

— Вот как? — протянул я, даже не взглянув на него.

Все это выглядело подозрительно — ведь номер стоил шесть долларов.

Миссис Лэнгстон по–прежнему была взволнована:

— Может быть, вызвать полицию?

— Успеем, — ответил я, взяв деньги, посмотрел на юнца. — Кто тебе заплатил?

— Заплатил мне? Вы что, рехнулись, папаша? У меня с женой медовый месяц… Мы подъезжаем к этому убогому мотелю…

— И законная жена прячется среди пакетов с рисом и старой обувью, а гордый муж идет регистрироваться…

— Она у меня робкая, папаша…

— Разумеется! — сказал я. От этой девчонки веяло невинностью, как от шлюхи в Сан—Франциско. — Где ваш багаж?

— Потеряли.



— Тоже неплохой ответ, — бросил я и, сложив обе купюры, сунул ему в карман. — Сматывайте отсюда!

Он был ловкий малый, но я успел прочесть намерение в его глазах. Удар левой я успел блокировать, но все–таки он успел ударить меня коленом в бедро.

— Дай ему, Джейр! — взвизгнула девушка, но мне пришлось обмануть ее ожидания: я сам ударил. Он отлетел к машине, соскользнул и упал на гравий, лицом вниз. Я нагнулся и повернул его. Казалось, я вижу замедленно снятую ленту из фильма о каком–то футбольном матче, который вы видели уже столько раз, что можете заранее предсказать каждое движение. В следующее мгновение в руке у него оказался складной нож, но я сразу ударил по руке, и нож отлетел в гравий. Он схватился за свою правую руку, скорчился, но не проронил ни звука. А я нагнулся, поднял нож, сложил и, размахнувшись, перебросил через крышу домика в темноту.

Он поднялся, все еще держась левой рукой за правую.

— Она не сломана, — сказал я. — Но в следующий раз гарантирую, что чикаться не буду!

Они сели в машину, глядя на меня, как два диких зверька. Девушка села за руль. Машина тронулась, вырулила на шоссе и исчезла.

Я обернулся. Миссис Лэнгстон стояла у крыльца и наблюдала за мной. Она не была ни испугана, ни шокирована. В глазах отражалась лишь усталость, бездонная усталость…

“Усталость от всякой жестокости, от всяческого насилия”, — подумал я.

Потом она словно очнулась и провела рукой по волосам.

— Благодарю вас! — сказала она.

— Не за что.

— Что вы имели в виду, спросив, кто ему заплатил?

— Так просто… Предположение… Они могли навлечь на вас большие неприятности.

Она кивнула:

— Знаю… Но мне не пришло в голову, что им эту мысль могли подсказать.

— Не слишком оригинальная мысль… Но чего ради им понадобился шестидолларовый номер?

Она пожала плечами.

— Они не из окрестных жителей?

— Не думаю, — ответила она.

Вернувшись в номер, я подержал в воде распухшую руку, а потом улегся и читал почти до полуночи.

Наконец, я выключил свет и стал засыпать, но тут внезапно зазвонил телефон, стоящий на ночном столике.

Кто в этом городе мог мне звонить? Я снял трубку и пробормотал сонно:

— Алло?

— Чэтэм? — Голос был мужской, беззвучный, безликий, почти шепот.

— Да.

— Вы нам здесь не нужны. Уматывайте из города.

Теперь я уже совсем проснулся:

— А кто это говорит?

— Неважно! Проваливайте отсюда!

— В таких случаях пишут анонимное письмо, — ответил я. — Это красиво и романтично. А вы вместо этого будите меня среди ночи.

— У нас есть средства подействовать на вас! Завтра мы вам покажем! И можете считать это предупреждением — все!

Он дал отбой.

Я повесил трубку и закурил сигарету. Все это попахивало дешевой мелодрамой и не имело никакого смысла. Уж не мой ли приятель Руп так разошелся? Голоса я не узнал, но это не пьяный шутник.

И как он узнал мое имя? Я пожал плечами и погасил свет. Анонимные угрозы по телефону! До какой дурости можно дойти!

Когда я проснулся, было уже девять. Быстро приняв душ, я оделся и вышел, собираясь позавтракать напротив, у Олли Утро было теплое и солнечное, и от блеска солнца, отражавшегося на белом гравии, было больно глазам. Машин, которые я видел вечером, уже не было. Джози возилась у номеров другого крыла с полными корзинками чистого белья.

— Доброе утро! — сказала она. Я помахал ей в ответ и направился было через дорогу. Джози в этот момент вошла в домик, и в этот же миг раздался ее крик.

Она выскочила на длинное крыльцо и неловко, как медведь, побежала к главному зданию.

— О, миссис Джорджия! — кричала она. — Боже ты мой, миссис Джорджия!

Я повернулся и побежал к номеру, из которого она выскочила, оставив дверь открытой.

Заглянув внутрь, я сразу почувствовал, как во мне закипает ярость. Это был шедевр, на который был способен лишь глубоко порочный человек. Однажды мне уже довелось видеть такое, а увидев однажды, никогда не забудешь, как это выглядит.

Краска сошла со штукатурки на стенах и на потолке и свисала какими–то рваными полосами. От покрывал на кроватях и портьер еще исходил пар и резкий запах; ковер превратился в потемневшие разложившиеся лохмотья. На мебели и деревянных поверхностях шелушился лак.

Я услышал за спиной быстрые шаги, и через мгновение она уже стояла в дверях, рядом со мной.

— Не входите! — сказал я.

Она смотрела на весь этот ужас, не произнося ни слова. Я приготовился поддержать ее, протянул руку, но она не упала: прислонилась к косяку и закрыла глаза. Джози издала нечто вроде стона и неуклюже похлопала ее по плечу.

— Что это? — спросила миссис Лэнгстон, устремив на меня круглые от испуга глаза. — Почему они так пузырятся… Простыни, вещи?

— Кислота, — сказал я и поднял с полу обрывок ковра. Он распался у меня в руках. — Из какого материала ковер, не знаете?

Непонимающий взгляд.

— Из чего сделан ковер — из шерсти, хлопка, синтетики?

— Из хлопка, — ответила она.

“Видимо, серная кислота, — подумал я. — Можно войти в комнату, только надо сразу после этого вымыть ботинки”.

С порога было видно, что оба зеркала лежат на кровати — разбитые и прикрытые одеялом; я хотел посмотреть, что он сделал с ванной и с умывальником.

— Последите за ней! — сказал я Джози и собрался войти в комнату. И тут миссис Лэнгстон не выдержала.

Она приложила руки к лицу и неожиданно рассмеялась. Я прикрикнул — а она повернулась и выбежала на крыльцо; остановилась на солнцепеке, запустив пальцы в волосы. По лицу текли слезы, а она вздрагивала, смеялась и дико вскрикивала. Я схватил ее за руку и легонько шлепнул по щеке. Лишь после этого она замолкла и удивленно посмотрела на меня, словно видела впервые. Я подхватил ее на руки и бегом понес в бюро.

— Идите за мной! — крикнул я Джози.

Я уложил миссис Лэнгстон в одно из бамбуковых кресел. Джози вбежала следом. Я показал на телефон:

— Кто ее врач?.. Попросите его немедленно приехать!

— Хорошо, сэр… — Она схватила трубку и стала набирать номер.

Я повернулся и опустился на колени перед креслом, и котором полулежала Джорджия. Она была в сознании, но лицо — смертельно бледное, и глаза смотрят безо всякого выражения.

— Все в порядке, миссис Лэнгстон? — спросил я.

Но она, казалось, даже не видела меня.

— Джорджия! — выкрикнул я резко.

Лишь тогда на ее лице появилось какое–то выражение, глаза чуть–чуть оживились, и она посмотрела на меня. На этот раз она меня увидела.

— О-о! — простонала она, приложила руки к лицу и покачала головой. — Я… я… со мной все в порядке, — сказала она срывающимся голосом.

Джози повесила трубку:

— Доктор сказал, что будет через несколько минут.

— Хорошо! — сказал я. — Какой номер у той комнаты?

— Пятый.

— Вы знаете, где она хранит регистрационную книгу? — спросил я Джози.

— Это карточки, я сейчас достану их, — сказала миссис Лэнгстон.

Она хотела встать, но я удержал:

— Сидите. Скажите только, где они?

— В коробке. На полке под столом. Если вы мне их дадите…

Я нашел коробку и положил ей на колени:

— Вы записываете номера машин?

— Да, — ответила она, вынимая и просматривая карточки. — Я записала его номер. Это был мужчина. Один. Приехал около двух часов ночи.

— Отлично! — Я вернулся к столу и соединился с телефонной станцией. — Дайте мне дорожный патруль.

— Это не здесь, — ответила телефонистка. — Ближайший патруль…

— Мне все равно, где он размещается, — сказал я. — Просто соедините меня с ним!

— Хорошо, сэр. Не вешайте трубку.

Я повернулся к миссис Лэнгстон. Она уже нашла карточку.

— Какая была машина? — спросил я.

Она снова задрожала, словно в ознобе. Потом перевела дыхание:

— “Форд”. Зеленый седан. Документы выданы в Калифорнии. Помню, я подумала: странно, что у него такой акцент, как у жителей Джорджии.

— Чудесно! — сказал я. — Продиктуйте мне номер.

— МФА-363.

До меня дошло не сразу. Я повторил:

— МФА-363… — А потом вырвал карточку у нее из руки. — Что–что?

— Соединяю вас, сэр! — послышался голос телефонистки.

Я все еще смотрел на карточку.

— Прошу меня извинить, — наконец сказал я телефонистке. — Телефонный разговор аннулируется.

И уронил трубку.

Миссис Лэнгстон удивленно смотрела на меня.

— В чем дело? — наконец решилась она спросить.

— Это — мой номер, — ответил я.

Она покачала головой:

— Не понимаю…

— Это номер моей машины!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

“ЗАВТРА МЫ ВАМ ПОКАЖЕМ, — сказал он. — И МОЖЕТЕ СЧИТАТЬ ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕМ!” Значит, этот разгром учинен из–за меня. Он посылал мне весть, приведя в полную негодность один из номеров. Ущерб на тысячу долларов.

Я подошел к миссис Лэнгстон:

— Вы можете описать его внешность?

Она снова опустила глаза и начала лихорадочно перебирать складки своей юбки. К ней вновь возвращалось шоковое состояние.

Я встал на колени перед креслом. Мне не хотелось донимать ее сейчас вопросами, но когда придет врач, он обязательно даст ей снотворного, и может статься, что я смогу поговорить с ней не раньше чем через сутки.

— Вы можете хоть что–нибудь сказать про него? — мягко спросил я.

Она слегка приподняла голову и остановила взгляд на мне. Потом провела рукой по лицу и судорожно вздохнула.

— Я… Я…

Джози метнула на меня встревоженный и даже гневный взгляд:

— Не могли бы вы оставить ее сейчас в покое, сэр? Бедная девочка! Ей больше не выдержать…

— Знаю… — сказал я.

— Со мной все в порядке… — Она помолчала, а потом сказала безжизненным, едва слышным голосом. — Ему, я думаю, лет 35, высокий, около шести футов. Но очень худой. Светлые волосы и светло–голубые глаза… И, наверное, он много бывал на солнце… Знаете, морщинки у глаз… Выгоревшие брови… — Голос ее внезапно замер, оборвался.

— Вы прекрасно его описали, — сказал я. — Может быть, вспомните еще что–нибудь?

Она глубоко вздохнула.

— Кажется, он был в очках… Да, да, в очках в стальной оправе… И на нем была белая рубашка… Но без галстука.

— Какие–нибудь особые приметы? — спросил я. Она покачала головой.

За окнами послышался шум машины. Вскоре она остановилась у входа. Я поднялся.

— Как зовут врача? — спросил я у Джози.

— Доктор Грэм.

Я вышел.

Моложавый человек с приятным живым лицом и светлыми волосами как раз захлопывал дверцу зеленой двухместной машины. В руке у него был черный чемоданчик.

— Доктор Грэм? Меня зовут Чэтэм, — сказал я.

Мы обменялись рукопожатием, и я быстро рассказал ему о случившемся.

— Это было последней каплей, — закончил я. — И сейчас у нее или истерика, или шок… Не знаю, как это у вас точно называется. Кажется, она на грани нервного срыва.

— Понимаю… Надо бы взглянуть на нее, — вежливо сказал он. Вежливо, но в то же время с нетерпением, как всегда поступает врач, когда слышит диагноз из уст профана.

Я прошел вместе с ним в бюро.

Доктор заговорил с ней — и сразу нахмурился, когда увидел, как она реагирует на его слова.

— Ее лучше перенести в спальню. Если бы вы помогли…

— Не забудьте свой чемоданчик, — сказал я доктору.

Она пыталась возражать и самостоятельно подняться с кресла, но я взял ее на руки и пошел следом за Джози в проход за занавеской. Там находилась жилая комната, служившая одновременно и столовой. Две двери. Правая — в спальню.

Там было тихо и прохладно. Занавеси на окнах задернуты; на всем печать тонкого вкуса. На полу лежал серый с перламутровым оттенком коврик. Двухспальная кровать накрыта синим покрывалом.

Я опустил ее на кровать.

— Мне уже лучше, — сказала она, делая попытку сесть на кровати. Я мягко заставил ее лечь. В ореоле темных растрепанных волос лицо ее казалось вылепленным из воска.

Доктор Грэм поставил на стул свой чемоданчик и вынул стетоскоп. Кивком он попросил меня выйти.

— А вы останьтесь, — сказал он Джози.

Я вышел в соседнюю комнату. Камин; стены украшали чучела рыб и фотографии яхт. Я рассеянно подумал, что это собственно не рыбы, а дельфины, но это меня мало волновало… Пройдя комнату, я вошел в бюро и позвонил шерифу.

— Его нет на месте, — ответил мне мужской голос. — У телефона Редфилд. Чем могу помочь?

— Я звоню из “Магнолии Лодж”, — сказал я.

— Вот как? — ответил он. — И что там стряслось на этот раз? — Тон был не столько грубый, сколько резкий и с оттенком раздражения.

— Какой–то вандал облил номер серной кислотой, — сказал я.

— Серной кислотой? Когда это случилось?

— Где–то между двумя часами и рассветом.

— Он снял этот номер, так, что ли? — Несмотря на то что он творил с раздражением, он был, видимо, больше на своем месте, чем тот комик, с которым я говорил вчера В вопросах чувствовалась известная компетентность.

— Вы угадали, — сказал я. — Так как насчет того, чтобы прислать человека?

— У вас есть номер его машины? И его описание?

— Зеленый седан, “Форд”, — ответил я и кратко повторил то, что миссис Лэнгстон рассказала мне об этом человеке. — А номер фальшивый. Номерная табличка — краденая…

— Минутку, минутку! Я что–то не понимаю, как вы могли узнать, что номерной знак краденый?

— Потому что это мой номерной знак. Моя машина в гараже. Она сейчас ремонтируется. В большом гараже с демонстрационным залом…

— Не так быстро… А кстати, кто вы сами?

Я назвал себя и стал объяснять мое присутствие в этом городе, но он вскоре прервал меня.

— Послушайте! Мне совершенно непонятно, при чем тут вы — дайте к телефону миссис Лэнгстон!

— Ей сейчас плохо, и у нее врач, — ответил я. — Так как насчет вашего человека? Пускай приедет и полюбуется на этот разгром.

— Пришлем кого–нибудь, — ответил он. — А вы тоже не отлучайтесь оттуда. Нам нужно с вами поговорить.

— Я никуда не собираюсь отлучаться, — ответил я.

С минуту я стоял, прикидывая, что мне делать. Возможно, это действительно серная кислота. Она дешевая, достать легко. И если ее нейтрализовать, то еще можно что–нибудь спасти. Дерево и мебель можно отделать заново, если кислота не въелась слишком глубоко. Но сначала нужно было удостовериться в том, что это кислота. Я поспешно вернулся в проходную комнату за портьерой, но на этот раз открыл дверь слева. Это была кухня. Я стал шарить по полкам, висящим над раковиной, и почти сразу нашел небольшую банку с содой.

Схватив ее, я побежал в пятый номер. Остановившись на пороге, я стал тереть носовым платком влажный обрывок ковра, пока платок не увлажнился. Тогда я расстелил его на бетонной плите крыльца, посыпал содой и стал ждать. Через несколько минут необработанная половина разорвалась, как гнилая тряпка, а часть, посыпанная содой, только обесцветилась. Я швырнул платок на гравий и пошел обратно. Кожу на руках в том месте, куда попала кислота, саднило. Я нашел водопроводный кран и вымыл руки.

Я не мог воспользоваться машиной миссис Лэнгстон — нет ключей. Кроме того, я хотел еще раз поговорить с врачом и дождаться человека от шерифа. Поэтому я позвонил по телефону и заказал такси.

Пятый номер… Я почувствовал, что мной овладевает ярость. Желание наложить руку на этого негодяя было почти таким же острым, как сексуальная страсть.

“Остынь! — сказал я себе. — Держи себя в руках”.

Минуты через две у мотеля остановилась машина. Это был Джейк со своей клавиатурой внушительных и несоответственных зубов.

— Хэллоу! — приветствовал он меня.

— Добрый день, Джейк! — Я вручил ему двадцать долларов. — Отправляйтесь в ближайшую лавку или на рынок и привезите мне ящик питьевой соды.

Он вытаращил глаза.

— Ящик? Видно, вы побили рекорд по несварению желудка!

— Угадали! — ответил я.

Поскольку я не стал объяснять подробности, он посмотрел на меня так, будто я совсем рехнулся, и уехал, не сказав больше ни слова.

“Наверное, очень мало шансов проследить, откуда взялась кислота, — подумал я. — Ведь мы имеем дело не с простаками. Разумеется, он ее не покупал. И если он смог пролезть в гараж и выкрасть мой номерной знак, то мог взломать любую лавку”…

Я с нетерпением взглянул на часы. Какого черта не едет полиция? С момента моего телефонного звонка прошло уже 10 минут. Джози уже вышла из комнаты миссис Лэнгстон и стояла у стола в нерешительности, словно не зная, как связать узлы оборвавшегося дня.

Из–за портьеры вышел врач. В руке он держал бювар с рецептами.

— Ну, как дела? — спросил я.

Он посмотрел на меня и нахмурился:

— Вы, случайно, не родственник?

— Нет, — ответил я.

Он кивнул.

— Да, я не слышал, чтобы у нее здесь были родственники.

— Послушайте, доктор! — сказал я. — Все равно кто–то должен обо всем позаботиться. Я не знаю, есть ли у нее в городе друзья и где искать ее родственников, но вы можете все сказать мне. Я ее друг.

— Отлично! — Он положил свой бювар, взял ручку и стал писать. — Закажите это лекарство сейчас же и дайте ей, как только она проснется. Я дал снотворное, так что проснется она к вечеру, либо к ночи. Но больше всего ей нужен покой.

Он замолчал и посмотрел на меня:

— Я имею в виду абсолютный покой. Понимаете, абсолютный. Она должна лежать в постели в тишине. Никаких волнений, никаких эмоций — по возможности.

— Вы все точно определили, — сказал я. — Все так и будет!

— Постарайтесь заставить ее что–нибудь съесть. На глаз, ее вес фунтов на 20 ниже нормы. Конечно, пока мы не сделали всех анализов, но я думаю, что это не анемия и не что–либо органическое. Похоже на сильное переутомление, недосыпание, эмоциональное напряжение.

— А что вы скажете насчет нервного срыва?

Он покачал головой:

— Это всегда непредсказуемо — зависит от темперамента и запасов нервной энергии. Придется выждать и посмотреть, как она будет себя вести в течение ближайших дней. Но могу сказать, что такая опасность тоже не исключена. Не знаю, как давно она тянула на запасах нервной энергии, да и вообще я не психиатр; но мне кажется, что она слишком долго жила на одних нервах.

Он замолчал. А потом пожал плечами и сказал отчетливо:

— Однако давайте лучше вернемся на более знакомую почву. Вот это — транквилизатор. Это — витамины. А здесь — фенолбарбитал. — Он взглянул на меня и подтолкнул рецепт в мою сторону. — Фенолбарбитал держите у себя и давайте ей строго по дозировке.

— Значит, ее дела настолько плохи?

— Нет, возможно, и не так плохи. Но не будем рисковать.

— Может быть, следует нанять сиделку?

Он взглянул на Джози:

— Вы здесь ночуете?

— Нет, сэр, — ответила она. — Но если надо, я смогу.

— Вот и прекрасно! Кто–нибудь всегда должен быть поблизости. Во всяком случае, первое время.

— Возьмите это на себя, — сказал я Джози. — Забудьте обо всем остальном и заботьтесь только о ней. А я закрою мотель. Хотя бы на ближайшие несколько дней.

Доктор Грэм взял свой чемоданчик:

— Позвоните мне, когда она проснется. Я почти наверняка буду дома.

— Хорошо, — ответил я. — И большое вам спасибо, доктор!

Он сел в машину и уехал. Как раз в тот момент, когда он выезжал на шоссе, появился Джейк. Я поставил ящик с содой на крыльцо, взял сдачу, расплатился с ним, дав щедрые чаевые. Он в ответ лишь покачал головой и укатил в сторону центра.

Я нашел длинный садовый шланг, который можно было дотянуть до номера 5, и привинтил его к крану. Но дальше ничего делать не мог — нужно дождаться, пока полиция осмотрит место происшествия.

Я посмотрел на шоссе — ни одной полицейской машины. Тогда я в сердцах швырнул шланг на гравий, вошел в бюро и снова набрал номер.

Тот же голос ответил:

— Контора шерифа. У телефона Редфилд.

— Это Чэтэм из “Магнолии”…

— Да, да! — резко прервал он. — Что там еще?

— Хочу знать, когда вы пришлете человека?

— Не давите на нас… Пришлем.

— Когда же все–таки? Я хочу вымыть комнату, прежде чем кислота проест ее до фундамента.

— Ну и мойте себе на здоровье! Мы вам разрешаем.

— А вам что, не нужны улики? И как насчет отпечатков пальцев?

— О, боже ты мой! Чего вы ко мне привязались? Да если он работал с кислотой, то на руках у него были резиновые перчатки! А вы говорите — “отпечатки пальцев”!

В его словах, разумеется, была логика, но эта логика не безупречна. Основываться на заочных предположениях полиция не имела права. Такая небрежность недопустима. Я почувствовал, что он и сам это понимает — уж очень горячился.

— И еще одно! — продолжал он. — Насчет вашей выдумки о номерном знаке. Такие штучки мне не нравятся. Я позвонил в гараж. Обе таблички на месте, на вашей машине.

Я нахмурился. Интересно, видела ли она их сама или поверила на слово? Потом я вспомнил ее слова, что знаки были калифорнийские, а он записал в карточку только один номер — значит, видела их сама.

— Стало быть, он прикрепил их на место, — сказал я. — И не спрашивайте — почему.

— И не собираюсь! Даже поверить вам, что ими пользовались, глупо!

— И люди из гаража не пожаловались на взлом?

— Нет… Конечно, нет.

— Тогда слушайте! Это очень легко установить. Почему бы вам не потрясти свой жирок и не отправиться туда самому, вместо того чтобы звонить по телефону? Если вы осмотрите гараж, то обязательно обнаружите, что кто–то нашел там лазейку. А также убедитесь, что номерные знаки снимались, а потом были водворены на место. Это будет заметно. Номера привинчены минимум 18 месяцев тому. Если винты не тронуты — я проиграл.

— Вы думаете, что я совсем спятил? Кому, черт возьми, придет в голову возиться с номерными знаками?

— Если вы когда–нибудь доберетесь до “Магнолии”, я вам расскажу, — пообещал я.

— Ладно, не уезжайте никуда. Кто–нибудь приедет. Вы меня заинтересовали.

— Что ж, спасибо и на этом, — сказал я, но он уже повесил трубку.

Я сделал то же самое и уже собирался выйти, как вдруг телефон зазвонил снова. Я повернулся и снял трубку.

— Мотель “Магнолия Лодж”.

Ответа не последовало. Только какой–то отдаленный шум и еще нечто, похожее на дыхание.

— Мотель “Магнолия Лодж”, — повторил я.

В телефонной трубке раздался щелчок — отбой.

Видимо, мой приятель проверяет, здесь ли я еще. А может быть, звонил тот человек, который “доводит” миссис Лэнгстон? И внезапно мне пришла в голову мысль, и я подивился, почему она не пришла мне в голову раньше. Может быть, он совсем и не маньяк — может быть, против нее организована систематическая и хладнокровная кампания с целью свести с ума и разорить? Вот он и хочет отделаться от меня — ведь я могу попытаться ей помочь?

Но зачем он это делает? Конечно, на нее легло пятно подозрения, которое как бы заклеймило и весь городок, но одним этим все же нельзя объяснить происшедшее. Преднамеренная попытка свести человека с ума — хуже, чем само убийство. Только безнадежно извращенный ум может решиться на такое. Но с другой стороны — мог ли больной человек устроить такое “происшествие”? Трудно ответить на этот вопрос; и это дело казалось мне все более темным и непонятным каждый раз, как я начинал о нем думать…

Позади главного здания я нашел несколько досок и притащил их ко входу в № 5. Как раз когда я укладывал их на гравий, с шоссе в сторону мотеля свернула полицейская машина. В ней сидел только один полицейский офицер. Он остановил машину и вылез — огромный, лет двадцати с небольшим, с телосложением и движениями атлета. У него было мясистое, но красивое лицо, на котором лежала печать самоуверенности, раздвоенный подбородок, зеленые глаза и длинные темные волосы, причесанные с большой тщательностью. На ремне у пояса — пистолет, отделанный перламутром, кожаный футляр с наручниками. Если чуть–чуть изменить его мундир, он мог бы сойти за полицейского из “Роз—Мари”, я даже начал опасаться, что он сейчас запоет.

“Перестань язвить! — сказал я себе. — Тебе так долго пришлось ждать, что ты теперь их всех ненавидишь”.

— Редфилд? — спросил я.

Он небрежно мотнул головой:

— Макгрудер.

— Рад вас видеть, — сказал я. — Меня зовут Чэтэм.

Ему без труда удалось скрыть свой восторг по поводу моих слов.

— Я слышал, что вам не терпится кому–либо показать этот номер, — сказал он. — Ну что ж, пойдемте посмотрим!

Он двинулся вперед с нахальной грацией матадора, засунув свои мясистые пальцы за пояс, и вскоре добрался до номера.

— Гмм… — промычал он. Потом повернулся ко мне. — Ладно, тащите сюда эти доски!

Я взглянул на него, но язык решил придержать и втащил доски в номер. Чувствовал я себя при этом как сэр Уолтер Рэйли. Когда я уже стоял на второй доске и укладывал третью, которая дотянулась до самой ванной, он ступил на первую и вошел в номер.

Оглядев мерзкий и бессмысленный хаос, он небрежно бросил:

— Настоящий погром, а?

— Точно к такому же мнению пришел и я.

Он оставил мои слова без внимания.

Я же тем временем заглянул в ванную и почувствовал, как во мне снова закипает злость. Он и тут поработал: вся эмаль отбита, ванна и умывальник — все в трещинах. В то же время я подивился, как это удалось ему сделать без шума.

“Возможно, орудовал резиновым молотком с резцом? — подумал я. — И этим же орудием воспользовался, чтобы провести длинные полосы на кафеле”.

На полу я увидел две пустых стеклянных бутыли. Рядом валялись резиновые пробки.

Макгрудер подошел и тоже заглянул в ванную:

— Этот мальчик был в ударе, не правда ли?

Вы просите прислать вам полицейского, а вам вместо этого присылают шута из комической оперы. Я проглотил саркастическую реплику, которая вряд ли помогла бы делу, и собирался спросить, с чего он начнет, как вдруг он пожал плечами и сказал: “Ну что ж, ладно!” и, повернувшись, направился к выходу.

Не веря своим ушам, я уставился ему в спину:

— Что значит: “Ну что ж, ладно”?

Он посмотрел на меня безразличным взглядом и подтянул пояс:

— Я побывал на месте происшествия. Видел все. Теперь доложу начальству. Но явных улик нет…

— А как насчет отпечатков пальцев? — спросил я. — Или вы такими делами не занимаетесь? И потом — регистрационная карточка, которую он заполнил? Кроме того, если я вас не утомлю, то могу сообщить вам его приметы… И описать машину… Вас интересует что–нибудь из этого? И что насчет тех бутылей из ванной?

— Насчет тех бутылей? В них была кислота. Но об этом и так уже известно.

Я уже начал понимать если не причину, то ситуацию. Даже этот шут гороховый, словно сошедший с театральных подмостков, не так уж глуп. Он отлично знал, что нужно делать с этими бутылями: сперва на них нужно поискать отпечатки пальцев, потом установить, какая в них была кислота и, наконец, выяснить, где они могли быть похищены и каким образом попали сюда.

Преднамеренная волокита…

— Значит, вас это не интересует?

— Насколько я помню, я этого не говорил.

— А как у вас попадают к окружному шерифу? Нужен какой–нибудь особый пропуск, что ли? Я дважды пытался звонить…

— Попробуйте позвонить в клинику Мэйо, — посоветовал он, а потом добавил: — это в Миннесоте.

— Спасибо! — сказал я. — Но, возможно, у него есть заместитель на время его болезни?

— Конечно! — ответил он. — Редфилд.

— Понятно.

— Вы, наверное, помните его? Вы говорили с ним по телефону. — Он усмехнулся.

— Разумеется, я его помню, — сказал я. — Тем более, что говорил он как настоящий полицейский.

Он повернулся и холодно посмотрел на меня:

— Что вы хотите этим сказать?

— Это он вам сказал как действовать? Или это ваша собственная инициатива?

— Он действительно велел мне выяснить, кто вы такой, черт бы вас побрал! — огрызнулся он. — А ну, повернитесь–ка и положите руки на стену!

— Вы это бросьте!

— Делайте, что вам приказывают!

Я вздохнул и положил руки на стену… Оружия — он знал — у меня не было. Потом Макгрудер схватил меня за плечо, резко повернул к себе и повторил процедуру обыска, успев при этом ткнуть меня локтем в подбородок, выдернуть рубашку из брюк и наступить мне на ногу. Все это было довольно глупо — ведь целью–то было унизить меня, а без зрителей такая игра теряла смысл.

Он отступил на шаг.

— Закончили? — поинтересовался я.

— У вас есть какое–нибудь удостоверение личности?

— В кармане. Вы трижды совали туда руку.

— Давайте его сюда!

Я вывернул бумажник, сперва демонстративно вынул из него деньги, а потом подал бумажник ему. Лицо его налилось краской, тем не менее он пробежал глазами удостоверение:

— Из полиции?

— Служил раньше.

— А что делаете в нашем городе?

— В настоящее время собираюсь смыть кислоту… разумеется, только после того, как мы с вами закончим эту комедию.

— Я спрашиваю вас, зачем вы околачиваетесь в нашем городе? Что вам здесь нужно? И какое вам дело до миссис Лэнгстон?

— Я вынужден оставаться в городе, пока не отремонтируют мою машину.

— А почему вы работаете на миссис Лэнгстон? Вы что, не в состоянии заплатить за номер?

— Допустим, что я ее друг… Кроме того, я пришел к выводу, что она нуждается в помощи.

— Вот как? Друг?.. И как давно вы с ней знакомы?

— Немногим меньше суток.

Он холодно улыбнулся:

— Быстро же вы подружились… Или, быть может, это она быстро находит друзей?

— Вы мне лучше скажите, как случилось, что она не может найти помощи у полиции? — спросил я.

— Кто вам сказал, что не может?

— Взгляните вокруг — и вы сами убедитесь!

— А чего вы от нас хотите? — спросил он. — Чтобы мы торчали здесь день и ночь? И только потому, что ее недолюбливают в городе?

— Кто именно ее не любит? — спросил я. — Если вы действительно полицейский, го это должно было навести вас на определенные мысли. Разумеется, молодчик, разливший здесь кислоту, не любит ее…

— Выразив тем самым чувства половины населения города, разрешите мне добавить.

— Вы прекрасно знаете, Макгрудер, что в городе не найдется и полдюжины людей, которые решились бы на такое!

Он повернулся и сошел с крыльца. Видимо, я напрасно сотрясал воздух силой своих легких.

— Вот ваши документы! — сказал он и бросил бумажник к моим ногам.

— Благодарю! — сказал я.

— Не стоит благодарности… И хочу дать вам один совет: я бы на вашем месте не связывался с кем попало. А миссис Лэнгстон полиция окажет необходимую помощь.

— Значит, она все–таки нуждается в помощи?

— Видимо… И если бы вы были в нашем городе дольше, вы бы знали — почему. Ведь она убила своего мужа.

— За такие вещи человек обычно встает перед судом присяжных. Но в вашем городе, видимо, законы другие. Вы не судите, но вместо этого позволяете хулиганам шантажировать ее и обливать кислотой дом, так ведь?

— Людей судят, когда имеются основания начать против них дело. И вам бы следовало это знать, поскольку вы служили в полиции. А вы вместо этого поучаете полицию, как вести дела.

— Надеюсь, вы знаете, что такое клевета? — опросил я.

— Конечно! А вы когда–нибудь пытались начать дело о клевете, не имея для этого никаких данных?

С этими словами он направился к своей машине, собираясь уезжать.

— Минуту! — сказал я.

Он остановился и обернулся.

Я нагнулся и поднял бумажник, брошенный к моим ногам:

— Вы хотели видеть, как я это сделаю, не правда ли? Вот я и поднял его, чтобы не портить вам настроение.

Он уставился на меня холодным взглядом, а потом повернулся, сел в машину и уехал.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я отыскал ящичек с предохранителями и отключил напряжение от крыла здания, где помещался пятый номер. А потом надел плавки и принялся за работу. Я стоял в дверях, поливая из шланга все — и стены, и потолок, и мебель — до тех пор, пока вода не стала переливаться через порог. После этого обсыпал все содой, потом смыл. Повторил эту операцию несколько раз. Постельное белье, портьеры и матрацы превратились в рыхлые и зловонные лохмотья. Граблями я вытащил их из номера на гравий вместе с остатками ковра. От них исходил тошнотворный запах.

Даже разбавленная водой кислота жгла ноги, когда мне случалось сходить с досок. Я облил их водой из шланга.

Минут через пятнадцать с самым неприятным было покончено. Я вытащил на крыльцо кровати, шкаф, кресла и ночной столик, еще раз обмыл их и обсыпал мокрые поверхности содой.

Наконец, приняв душ, облачившись в свою обычную одежду, я направился в бюро.

Джози сообщила, что миссис Лэнгстон спокойно спит. Потом она принесла мне ключи от машины.

— Повесьте объявление, что мест нет, и если кто–нибудь явится, скажите, что мотель закрыт.

Она неуверенно посмотрела на меня:

— Вы думаете, мисс Джорджия будет довольна? Она и так нуждается в деньгах.

— Я с ней все улажу, — ответил я. — Сейчас — покой. И мы должны сделать так, чтобы его никто не нарушал.

Это не единственная причина, но для Джози подробности ни к чему.

Я поехал на машине в город и остановился неподалеку от гаража. В ремонтном цехе механик трудился над моей машиной, отвинчивая старый радиатор. Он увидел меня и кивнул мне головой.

— Можно взять одну из отверток? — спросил я.

— Конечно! — ответил он. — Вот, возьмите!

Я обошел машину и попробовал один из винтов, закреплявших номерной знак. Он вращался совершенно свободно. Такая же картина и с другим винтом. Он даже смазал их, чтобы легче выкрутить.

Услышав позади себя шаги, я обернулся. Это был тот угрюмый мастер в белом халате.

Он кивнул мне в знак приветствия:

— Что за шум по поводу номерных знаков? Их недавно осматривал человек от шерифа, искал отпечатки пальцев.

— Какой человек?

— Вы его не знаете.

— Макгрудер?

Он покачал головой.

— Нет, не он. Келли Редфилд.

Я еще и раньше подумал, что он хороший полицейский. Из него это так и перло, хотя он старался прикрыться небрежным тоном. Он не мог не прийти сюда.

— И что он сказал? — спросил я.

— Сказал?.. Дождетесь вы от него, чтобы он что–нибудь сказал! Даже вида не подаст, что почуял…

— Но сказал, что в гараж кто–то лазил?

На его угрюмом застывшем лице на мгновение промелькнуло удивление, но тут же он постарался его скрыть:

— Ничего определенного. Сказал только, что в моечной разбито окно… Интересовался, нет ли какой–нибудь пропажи.

— А вы заметили?

Он покачал головой:

— Пока что нет.

— А как насчет кислоты?

— Мы ее не держим.

Значит, она украдена в другом месте, но где–то в этом районе. Он не мог тащить ее издалека. Может быть, у Редфилда есть на этот счет какие–то мысли? Надо непременно поймать его и поговорить.

Его кабинет находился на задворках судебного здания — унылая комната, пропахшая пылью и выстланная исцарапанным коричневым линолеумом. Правая стена заставлена шкафами для документов, а за двумя столами, недалеко от закрытого решеткой окна, сидели друг против друга Макгрудер и быкастый рыжеволосый парень. Они разбирали какие–то бумаги. На стене слева пестрели бюллетени и объявления о розыске. Над головой вращался большой вентилятор, устало и безнадежно пытаясь разогнать горячие волны, затоплявшие комнату. В левом углу — дверь во внутренний кабинет.

Макгрудер встал мне навстречу. Все та же портупея с пистолетом. Может быть, он и в постель ложится, не снимая их?

— Что еще? — спросил он.

— Хочу поговорить с вашим шефом.

В этот момент из кабинета вышел худощавый человек в костюме цвета хаки, с кипой бумаг. Он бросил бумаги на стол.

Макгрудер резко кивнул в мою сторону:

— Келли, опять этот парень!

Редфилд повернулся и смерил меня быстрым взглядом:

— Чэтэм?

— Угадали.

— Пройдите туда!

Я вошел вместе с ним в кабинет. Слева у стены — старый секретер. Справа — два шкафа с документами и вешалка с полкой, на которой живописно расположился его мундир с черным галстуком.

Редфилд кивнул на стул:

— Садитесь.

Не сводя с меня взгляда, нащупал в кармане сигареты и закурил.

Ему было лет 36–38, и выглядел он уверенно и компетентно. Худощавое лицо, чисто выбритые жесткие щеки, высокий круглый лоб и темные редеющие волосы. Острые и жесткие глаза серого цвета. Короче говоря, это было лицо, выражающее и ум, и характер, но ни капли доброты — по крайней мере в эту минуту.

— Ну, хорошо, Чэтэм, рассказывайте, зачем пожаловали?

— Узнать, что вы собираетесь предпринять дальше. Ведь вы послали Макгрудера в мотель, и он уже доложил вам, что там видел.

— Посылал… Но во всем этом варварстве я не вижу смысла. И кроме того, никаких следов…

Он и раздражал и озадачивал меня. На нем просто было написано: честный и усердный полицейский, который просто не мог бы устоять против соблазна разгадать трудную и запутанную задачу. Так откуда же такое отношение к делу?

— А на номерном знаке нашли отпечатки пальцев? — спросил я.

— Нет, — коротко ответил он. — Конечно, нет! И в номере в мотеле их не нашли бы, и на бутылях — тоже. Вы считаете, что человек, который провернул эту операцию, был дураком или дилетантом?.. Но ладно, оставим эту тему и вернемся к вам!

— Почему?

— Потому что я хочу знать, черт побери, кто вы такой и что вы здесь делаете? Ведь выкрасть ваш номерной знак стоило большого труда! Меня интересует, почему он это сделал.

— Это было предупреждение, — ответил я и рассказал Редфилду про телефонный звонок к миссис Лэнгстон и про поиски телефонной будки с неисправным вентилятором.

Он прошелся по комнате и наконец остановился передо мной.

— Иными словами, вы в городе не пробыли и получаса, как увязли в уголовщине… Вы — смутьян, Чэтэм! От вас пахнет смутой за милю!

— Я ведь доложил обо всем полиции, — ответил я. — А мне в ответ лишь помахали ручкой. И вы тоже пытаетесь умалить значение этой истории с кислотой. Но не можете заставить себя отмахнуться от нее… Не понимаю, в чем дело? Я видел людей, классически заметавших сор под ковер, но вы–то как будто не из таких?

На мгновение в глазах его мелькнули злобные огоньки, и мне показалось, что он вот–вот меня ударит, но в следующее мгновение он взял себя в руки.

— Никто здесь ни от чего не отмахивается, — сказал он. — И сор под ковер не заметает. Описание этого человека и его машины разослано по всем ближайшим округам и отправлено в управление дорожного патруля. Кроме того, я знаю, откуда взялась кислота…

— Знаете? — перебил я его.

— Вы уже лучше помолчите, — сказал он, не повышая голоса. — Вы и так уже дали волю своему языку, так что теперь придержите его и слушайте — я вам отвечу! Шансов, что его поймают, очень мало. Один из тысячи! Зеленых седанов “Форд” так же много, как Смитов в притоне во время облавы. Также много и людей с описанной вами внешностью. Да и разъезжать он теперь будет наверняка в другой машине. И он не местный житель — городок слишком мал. Значит, его наняли где–то в другом месте… В любом другом месте в радиусе тысячи миль отсюда. Кислота нам тоже не поможет. Несколько недель назад в наших окрестностях был “уведен” грузовик, и одним из артикулов в накладной была серная кислота — десять галлонов. Я как раз расследовал это дело. Грабителей так и не нашли. Грузовик — тоже. Основным грузом была краска, а краска продается свободно в любом месте. Попробуйте отыскать следы при таких обстоятельствах… Ну, а теперь перейдем к вашей личности.

— Что значит к моей личности? Что вы хотите этим оказать?

Он нацелился в меня указательным пальцем.

— Да от вас разит, как от блондинки с любимым скунсом! И чем больше я к вам принюхиваюсь, тем подозрительнее вы мне кажетесь! По непонятной причине все случается в тот самый день, когда вы здесь появляетесь. Тут вы несли околесицу насчет загадочного телефонного звонка. Если вы лжете, значит, вы сами замешаны в этом деле! Если не лжете, и кто–то действительно хочет изгнать вас из города — значит, вы замешаны в чем–то другом… Не люблю я смутьянов, которые появляются тут неизвестно зачем и роются в мусоре этого пресловутого мотеля! Вонь стоит страшная!

— Я так и знал, что мы придем к этому, — сказал я. — Другими словами, вам абсолютно безразлично, что станется с миссис Лэнгстон и кто ее травит? На вашей совести нераскрытое убийство; с вашей точки зрения, виновата в этом убийстве она — независимо от того, можете ли вы это доказать или не можете. Что ж, вы правы, вонь стоит страшная! И давно пора выяснить, откуда идет этот запах! Он оперся одной рукой на угол стола и наклонился ко мне.

— Запомните раз и навсегда, Чэтэм! — резко сказал он. — Мы не нуждаемся в советчиках — у нас их хватает и так! Один подозрительный ход с вашей стороны — и я за вас возьмусь, и возьмусь крепко! А теперь убирайтесь и постарайтесь больше не совать нос в чужие дела!

Я встал.

— О’кей! И не кричите, у меня слух хороший!

В дверях показался Макгрудер. Он смерил меня холодным взглядом. Редфилд знаком велел ему пропустить меня, и ют посторонился.

— Тоже мне — деятель! — буркнул он.

Я не обратил на эту реплику внимания и обернулся к Редфилду:

— Я не такой дурак, чтобы сразу передать дело совету присяжных, поскольку вы сами еще им занимаетесь; но не рассчитывайте, что вам удастся помешать мне заглянуть под ковер! А когда возьметесь за меня, подумайте, законны ли основания!

— Можете не беспокоиться! — сказал он. — И все! Разговор окончен!

Я вышел, понимая, что только ухудшил дело. Зайдя в аптеку я заказал лекарства и направился обратно в мотель. Остановив машину у входа в бюро, я взглянул на часы. Двенадцатый час, а я еще не завтракал. Может быть, я застану Олли одного? Я перешел дорогу и заказал бутерброд и чашку кофе. В баре был только один посетитель. Допив свое пиво, он вскоре вышел, а я поставил кофе с бутербродом на стойку бара и придвинул табурет.

— Вы не будете против, если я туг устроюсь? — спросил я. — Тут я не помешаю вашему постоянному клиенту?

Олли пожал плечами, и в его карих глазах засветилась доброжелательная заинтересованность.

— Мне жаль, что так получилось. Но вы сами, наверное, понимаете: иногда приходится делать и то, чего не хочешь.

— Забудьте об этом! — сказал я.

В этом человеке чувствовалась прямота, и мне казалось, что он не принимает участия в травле миссис Лэнгстон. Правда, я сперва должен был удостовериться в этом.

Он подошел, поставил ногу на нижнюю полку стойки и, опершись о колено, закурил.

— Грязное это дело… С кислотой.

— Как вы об этом узнали? — спросил я.

— Видел, как вы там все выгребали. Да и прислуга мне рассказала… Шериф принимает меры?

— Не очень–то, — ответил я и отхлебнул кофе.

— Редфилд — неплохой полицейский. Жесткий, как сапог, но умный. И честный.

— Угу, — неопределенно сказал я. — Но почему вы заинтересовались этим?

— Весь город говорит, что вы каким–то образом связаны с этой женщиной.

Я кивнул:

— Не был, а теперь — связан. Эта история с кислотой случилась отчасти по моей вине.

— Как это?

— Можно мне сперва задать вам вопрос? — спросил я. — Только по–честному: вы в самом деле считаете, что она причастна к убийству?

— Хотите знать, что я действительно думаю? — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я думаю, что у меня здесь неплохое дельце. На сорок тысяч долларов, а мне через месяц стукнет двадцать семь. Дело приносит хороший доход и вообще мне нравится. Поэтому мне приходится думать так же, как думают мои клиенты, или же держать язык за зубами.

— Бросьте заливать! — сказал я. — Вы бы не достигли всего этого в двадцать с чем–то лет, если бы у вас были куриные мозги или трусливая душонка. Вы чертовски хорошо знаете, о чем думаете, а думаете вы вот что: “Эта женщина не из тех, кто может обратить внимание на Стрейдера хотя бы на минуту!”

Он кивнул.

— Что ж, предположим, что думаю именно так. Только учтите: я этого не говорил. Это сказали вы. Так что какой в этом прок? Видите ли, у меня есть хобби…

— Хобби?

— Угу. Охота… Охота на двух зверей — женщин и тарпона. Насчет тарпона я теперь знаю все, что нужно, а вот насчет женщин — тут я пас: ни черта! Да и вы — тоже.

— Конечно! Но ведь нужно играть и наудачу… Ну ладно, слушайте: вы не помните, кто звонил вчера из вашей телефонной будки около двух часов дня? Часа за два до моего прихода.

Он нахмурился и покачал головой.

— Я на это внимание не обращаю, разве что человек попросит разменять деньги. Люди постоянно входят и выходят. А почему вы этим интересуетесь?

Я рассказал ему о телефонных звонках и неисправном вентиляторе.

— Должно быть, он видел меня где–то в городе и догадался, чем я занят. А если он сидел в вашей закусочной — а я думаю, что сидел, потому что сразу позвонил, — то видел, как я вошел вместе с миссис Лэнгстон… Значит, не помните?

— Н-нет… За это время могли звонить не один и не два человека, а я действительно не обращаю на это внимание.

— А много народа бывает в баре между двумя и тем часом, что я вошел?

— Человек шесть–восемь… Может быть и больше. Трудно сказать.

— А насчет тех, кто был в то время?

— Гмм… — промычал он. — Дайте подумать… Того крупного парня зовут Рэд Данливи. Он работает на бензоколонке, на шоссе. Он способен сказать женщине гадость, но — в открытую, а не по телефону. Потом — Руп Халберт. У того грязный язык и длинный нос, но в общем–то он не вредный. Нет, Чэтэм, нужно искать среди тех, у кого не все дома… Скажем, здесь был еще Перл Тэлли. Он отпускает иногда грубые шуточки, но никогда не решится на такое…

— А что вы скажете насчет того парня в рубашке? Гитариста, который сидел с девушкой за столом?

Олли коротко усмехнулся:

— Именно о нем я и говорю. Тэлли на вид деревенский олух. Можно подумать, что каждое утро его связывают, чтобы надеть ботинки, но это одна лишь видимость. В делах он остер, как бритва. Имеет несколько ферм в окрестностях города. Разводит скот…

В данный момент подробнее расспрашивать об этих трех личностях было просто неудобно.

— Расскажите мне про ту ночь, — попросил я. — Что, собственно, тогда произошло? По мнению полиции, эти двое хотели сбросить с обрыва машину Лэнгстона?

Олли кивнул:

— Да. Лэнгстон погрузил все свои снасти и мотор в машину и, как предполагают, собирался порыбачить.

— Это в полпятого?

— Конечно. Окунь ловится только на заре.

— Ну, а сам несчастный случай? Полиция уверена, что все это было подстроено?

— Да. И никто в этом не сомневался. Видите ли, Лэнгстону было сорок семь лет, и силой он не отличался. Здоровьем — тоже… Так вот, в том месте, где он держал на приколе свою лодку, — крутой спуск к самой воде. Высотой футов восемь. А на дне — большое бревно, к которому причаливают на веслах. Мотор весил почти 50 фунтов, так что, сами понимаете, что можно было подумать, если бы его придавленного, с разбитой головой, обнаружили у этого бревна.

Я кивнул.

— А что делал Стрейдер, когда Келхаун его застукал?

— Был тоже там, у воды, с электрическим фонариком и куском окровавленного брезента.

— Крови было много?

— Угу… И Стрейдер это понимал. Когда Келхаун велел ему встать и повернуться, он как раз собирался всадить нож в левую ладонь.

Я кивнул, а Олли продолжал говорить, задумчиво глядя куда–то вперед.

— Понимаете, Стрейдер был приезжим, и предполагалось, что с Лэнгстоном он не знаком. Но тогда спрашивается, откуда он про все это узнал? И о том, что Лэнгстон держал лодку, и как туда опуститься, и про бревно под водой?

— Не знаю, — ответил я.

Видимо, это действительно запланированное и преднамеренное убийство. Но почему вторым виновным должна быть обязательно миссис Лэнгстон? Ведь о намерениях Лэнгстона мог знать практически любой житель городка. И о том, где он держал лодку и прочее.

Самое неприятное в этой истории то, что ей старались придать видимость несчастного случая. Виновники знали: на них падет подозрение — кто–то, связанный с Лэнгстоном… И очевидно, это не Стрейдер…

— А как там вдруг оказался Келхаун? — спросил я. — Он ведь находится в штате городской полиции, не так ли?

— Просто случайное совпадение, — ответил Олли. — Он тоже поехал порыбачить и расположился немного ниже. Его заинтересовал шум машины…

— Понятно. А откуда известно, что машину Стрейдера вела женщина?

— Мой повар видел, как машина остановилась против нашего заведения, и из нее вышла женщина.

— И он смог описать ее внешность?

Олли покачал головой.

— Нет. Это было в самом начале шестого, а в тот месяц и в шесть еще темно. Он как раз вышел из своей комнаты в столовую, чтобы заварить кофе, и случайно посмотрел в окно. Машина подъехала к мотелю и остановилась перед входом. Разумеется, он не обратил на это особого внимания, да и место, где остановилась машина, было освещено довольно тускло. Но разглядел, что из машины вышла женщина. Ему показалось, что у нее темные волосы. Женщина пошла по направлению к бюро, но в бюро не вошла. Исчезла где–то в проходе менаду административным зданием и домиком слева.

— А когда полиция нашла машину, она стояла у входа в номер, который числился за Стрейдером?

— Вот именно.

Я покачал головой.

— Слишком неправдоподобно. Неужели полиция считает, что она настолько глупа, чтобы пригнать машину обратно в мотель?

Олли выпустил струю дыма и внимательно проследил за ней.

— Согласно версии полиции, она не знала, что Келхауну удалось зафиксировать номер машины. Довольно логично. Она ведь могла не видеть, что он ее преследует, а он не мог стрелять, потому что в этот момент поскользнулся, упал и выронил пистолет. Кроме того, если бы она бросила машину в другом месте, пришлось бы идти домой пешком, с риском, что ее кто–нибудь увидит…

— Но ее все равно увидели… И она не вошла в бюро.

— Там есть второй ход. Отсюда его не видно.

— Как скоро они обнаружили машину?

— Не более чем через полчаса. Как только Келхаун добрался до города и доложил о случившемся, шериф отправился к миссис Лэнгстон, чтобы сообщить ей о гибели супруга и удостовериться, цела ли она сама — он ведь не знал наверняка, осталась ли она дома или поехала вместе с мужем. И первое, что он увидел, была машина Стрейдера, стоявшая у номера 14, а миссис Лэнгстон…

— Когда он постучал, она спала?

— Нет. Она была в ночной сорочке и в халате, когда подошла к двери. Но сна — ни в одном глазу.

— Это что, официальная версия или просто слухи?

— Это то, что было в газетах. Наш шериф держи г. свои мысли в голове. И Редфилд тоже. Макгрудер, правда, что–то сболтнул, но, как я понимаю, ему сразу наступили на хвост.

— Миссис Лэнгстон объяснила, почему не спала в столь ранний час?

— Да, — ответил Олли. — Сказала, что ее разбудил телефон. Как раз перед приходом шерифа.

— И кто ей звонил?

— Ошиблись номером. Видимо, звонили в другой мотель. Какая–то полупьяная женщина желала говорить с постояльцем, который даже не был зарегистрирован.

— Таким образом, миссис Лэнгстон была вынуждена перебрать все карточки, чтобы отыскать этого человека?

— Угу.

В этот момент в бар вошел посетитель. Я попрощался с Олли и, перейдя через дорогу, вернулся в мотель.

Джози прибирала комнаты. Я включил кондиционер и сел обдумать, имеет ли смысл продолжать. Пока ясно было одно: защищая женщину, я подставляю себя под удар. Не прошло и суток, как меня уже предупредили, причем с двух сторон, что мне лучше уехать из города, если я хочу остаться цел и невредим. Но поскольку у меня нет ни малейшего желания послушаться советов, то, видимо, я просто спятил.

С двух сторон? Да, с двух! И разве могло быть иначе? Редфилд — человек сложный, и я его еще совершенно не понимаю. Знаю лишь одно: потенциально он крайне опасен. Может быть, он умело скрывал свои мысли налетом грубости? И мог быть искренне убежден в том, что она виновата, но сумела его перехитрить… В этом случае он, возможно, и не знал, кто является второй стороной. Но в итоге получилось, что я имею дело с двумя группами людей, которые хотят от меня избавиться.

И это — возможно. На этот счет у меня нет никаких иллюзий. За Редфилдом — власть шерифа, и если только слегка злоупотребить этой властью, станет чертовски жарко.

А что касается того, другого, то сказано, что кислота это лишь маленькое предупреждение. Недвусмысленно и весьма зловеще…

Все это неизбежно приводило к мысли, что Лэнгстон был убит преднамеренно. И кто–то пытается погубить его жену. Возможно, телефонный звонок в утро убийства был действительно ошибкой, но мне казалось, что это не так. Слишком уж странное совпадение. Женщина, вышедшая из машины Стрейдера, знала, что примерно через полчаса шериф постучит в дверь мотеля, чтобы сообщить миссис Лэнгстон о гибели мужа; полубессознательное состояние внезапно разбуженного человека не сымитируешь. Поэтому нужно было разбудить ее заранее. Просмотр регистрационных карточек и пререкание с полупьяной женщиной по телефону вполне гарантировали, что сон как рукой снимет.

Тогда, если предположить, что все это звенья одной цепи, то откуда же начать? История с кислотой пока что не дала никаких следов… “Стрейдер! — подумал я. — Ведь все началось с него. До сих пор никому не удалось узнать, что именно привело его в этот город, так что по крайней мере я начну на равных. Правда, Стрейдер приехал из Майами. Впрочем, это не проблема…”

Внезапно зазвонил телефон. Когда я снял трубку, женский голос тихо спросил:

— Мистер Чэчэм?

— Да, — ответил я. — Кто со мной говорит?

— Вы меня все равно не знаете, но я могла бы вам кое–что сообщить.

— О чем?

— Может быть, о кислоте… Если бы вы были согласны заплатить за это сто долларов… — Она многозначительно замолчала, а я в этот момент внезапно уловил нечто, отчего сердце чуть не выпрыгнуло из груди, — жужжание неисправного вентилятора.

— Что ж, возможно, это и стоит ста долларов, — сказал я, пытаясь подавить охватившее меня волнение. — Где же я смог бы с вами встретиться?

— Нигде, — сказала она тихо. — Я не рискнула бы даже ради тысячи, не то что сотни. Но если вы готовы переправить мне деньги, я позвоню. — Она вдруг замолкла, потом мне показалось, что она вскрикнула и, наконец, в трубке щелкнуло — отбой.

Я бросил трубку на рычаг и в три прыжка очутился на улице. Из “Силвера” никто не вышел. Я почти бегом пересек улицу и вбежал в закусочную.

У стойки — лишь один водитель грузовика. Официантка, неся в руках поднос, как раз выходила из кухни. Я заставил себя успокоиться и с беспечным видом вошел в бар.

Там никого не было, кроме Олли. А он чистил автомат для содовой воды. Механизм уже был разобран и разложен на газете. Я с глупым видом огляделся: а Олли, увидев меня, вздохнул и сказал:

— Весь заржавел…

— Куда она ушла? — спросил я.

— Кто?

— Женщина, которая только что звонила отсюда по телефону.

— Отсюда? — Он пристально посмотрел на меня и нахмурился. — Здесь не было никакой женщины! Здесь вообще никого не было после того, как вы ушли!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Он или говорил правду, или был одним из самых великих актеров всех времен. Но тем не менее, какое–то объяснение должно быть? А Олли продолжал смотреть на меня такими глазами, будто я совсем спятил. Я повернулся и пошел к двери, находившейся в глубине помещения, возле автоматического проигрывателя. За ней был небольшой и никуда не ведущий холл, и по обе стороны его — комнаты отдыха. Обе комнаты были пусты и тоже не имели второго выхода. Значит — кухня! Я почти выскочил из холла и вдруг затормозил у телефонной будки. Как же это раньше не пришло мне в голову? Я пошел в будку, снял телефонную трубку и приложил к уху.

Олли говорил правду: отсюда никто не звонил. С момента, как женщина повесила трубку, не прошло и минуты, а трубка была холодна, как комната с кондиционером.

Я что, схожу с ума? Ведь маленький вентилятор производил тот же самый шум, который я слышал по телефону. В этом я не сомневался.

Я сокрушенно покачал головой и подошел к стойке.

— Должен извиниться перед вами, Олли… — Я рассказал ему все, что произошло, умолчал только о причине, по которой звонила мне эта женщина.

Он задумчиво покачал головой.

— Значит, существует еще такой же телефон возле неисправного вентилятора.

— Только не в этом городе! — ответил я. — Уже проверены все телефонные будки, за исключением телефонов самой телефонной компании и магазинов. Но оттуда звонить не могли — там нет проигрывателей!

— Тогда я тоже ничего не понимаю, — сказал он.

В этот момент я услышал, как дверь в закусочную открылась и кто–то прошел позади меня, стуча каблуками. Олли открыл холодильник, откупорил бутылку пива и поставил ее на стойку слева от меня. Я обернулся. Перл Тэлли. Все еще в своей живописной рубашке, только на ней прибавилось жирных пятен. А он крупнее, чем показалось поначалу. Возможно, потянет на все двести фунтов.

— Хэлло, парни! — сказал он и усмехнулся все с тем же выражением голубоглазой невинности и хитрого юмора, какое бывает порой у не слишком развитого юнца, преждевременно познавшего вкус непристойностей.

Олли познакомил нас. Тэлли протянул руку:

— Горжусь знакомством! — сказал он. — Провалиться мне на месте, если вы не мировой парень! Приятно будет посмотреть, как вы и старина Келхаун распутаете свои отношения.

Я пожал ему руку, желая в душе, чтобы население этого городка не сопоставляло меня впредь с именем Келхауна. А Тэлли снял свою белую шляпу, положил ее рядом с собой на стоику и вытер лоб указательным пальцем, двигая им как “дворником”.

Без шляпы он выглядел старше. Светлые волосы на макушке уже сильно поредели, открывая лысину светлую и блестящую, как биллиардный шар.

— Провалиться мне на месте, если она не сногсшибательная девчонка! — вдруг сказал Тэлли.

Он говорил с акцентом, который встречается в провинциальных местечках южных штатов и который показался бы преувеличенным до бурлеска на театральной сцене, но в его устах звучал совершенно натурально. В другое время меня бы заинтересовал его акцент, но сейчас я не обратил на него никакого внимания — все мои мысли вращались в каком–то безнадежном и замкнутом кругу. Ведь не вообразил же я себе шум неисправного вентилятора? Ведь я его отчетливо слышал! Но, с другой стороны, во всем городке не было больше ни одной телефонной будки с таким вентилятором. Это я тоже знал наверняка. Так в чем же дело?

— А вы знаете, что сделали вчера со мной парни старика Коултера? — сказал Перл, обращаясь к Олли. — Они тащат у меня буквально все! С этими мерзавцами…

Он вытащил из нагрудного кармана рубашки два странных предмета и положил их на стойку. Это были морские раковины, конусообразные и закрученные спиралью.

— Это что? — спросил я.

Олли усмехнулся:

— Раки–отшельники.

— О-о! — сказал я и вспомнил: рак–отшельник поедает моллюска и забирается в его раковину. Или же находит пустую и поселяется в ней.

— Так вот, сэр! — вздохнув, сказал Перл Тэлли. — Мальчики нашли где–то на берегу эти ракушки, приходят ко мне и говорят: “Перл, а почему бы нам не устроить раковые гонки? Вот так ты кладешь их спокойно рядом и ждешь, и ставишь на того, кто, по–твоему, выползет первым…”

Он вынул из кармана доллар и положил его на стойку:

— А теперь, Олли, ты тоже ставь доллар, и я тебе покажу…

— Ты уж покажешь! — насмешливо сказал Олли. — Один из них наверняка дохлый или ты впрыснул ему новокаин… А может, и загипнотизировал…

— Какие глупости! — запротестовал Перл. — Ты же отлично знаешь, что я ничего подобного не мог сделать. А кроме того, ты же сам выбираешь!

— Послушай, ты, парень! — добродушно сказал Олли. — С тобой я не поспорю на деньги даже о том, где завтра взойдет солнце!

Перл скорбно пожал плечами, сунул ракушки обратно в карман и подмигнул мне.

— Эх, не дают человеку заработать даже доллар! — Он отпил пива и вытер губь; тыльной стороной руки. — Послушай, Олли! — сказал он с кривой улыбкой. — Я не рассказывал тебе, как деревенский паренек решил приударить за светской девчонкой? Так вот, он никак не мог с ней поладить; пошел в аптеку и говорит малому за прилавком…

Я не стал дожидаться конца непристойного анекдота и вышел. Перед входом стоял обшарпанный грузовичок — пикап, принадлежавший, как я понял, Перлу. Его испещренные пятнами бока свидетельствовали о том, что дома он служил насестом для кур.

“Что ж, каждый город имеет свое лицо, — подумал я. — Не только Сан—Франциско”.

Я выбросил из головы Перла Тэлли и вернулся к погоне за крысами. Оставим вентилятор, будем думать о девушке, которая хотела мне что–то сообщить… за определенную цену. Она боится со мной встретиться. Что–то или кто–то напугал ее, и ей пришлось повесить трубку. Может быть, еще позвонит?

Я заглянул в бюро; Джози сказала, что никто мне больше не звонил. Я вернулся в номер, закурил и стал думать. Тысячи вопросов, на которые нет ответа… Где искать ответ?

Странное ощущение овладело мной — полное одиночество и никаких прав. Раньше у меня были престиж и вся столичная полиция, готовая в любую минуту прийти, если нужно, на помощь; но здесь, в этом городе, я — вне закона. Меня вышвырнули из кабинета шерифа и самого взяли под подозрение. Все, что могла бы сделать страховая компания Лэнгстона, тоже для меня неприемлемо. Я далее не мог поговорить с миссис Лэнгстон — пройдет еще несколько часов, прежде чем она проснется.

Моя мысли обежали круг и вновь вернулись к Стрейдеру. По крайней мере здесь ясна линия поведения, и мне хотелось действовать…

Деньги? На аккредитиве 800 — и 375 наличными. Банковский счет в Сан—Франциско — остаток в 2630 долларов. Наследство деда, немногим больше двадцати одной тысячи в государственных облигациях. Я ни разу не коснулся их за полгода. Так что с деньгами все в порядке.

Видимо, эта женщина больше не собирается мне звонить.

Подождав еще несколько минут, я поехал в город на телефонную станцию. Она находилась на улице, идущей в южном направлении, параллельно Спрингер–стрит.

На телефонной станции попросил дать мне список абонентов Майами и, быстро листая пожелтевшие страницы, дошел до агентств частных детективов. Поскольку я никого из них не знал, выбрал наугад одно агентство, обозначенное просто: “Виктор Лейн, расследования”. Я заказал разговор — и мне посчастливилось сразу же его застать.

— Чем могу служить, мистер Чэтэм? — спросил он, когда я объяснил, кто я и где нахожусь.

— Мне нужна информация о человеке по фамилии Стрейдер, убитом здесь в ноябре прошлого года. Не знаю ни имени, ни адреса — он приехал из Майами. Постарайтесь напасть на его след.

— Минутку… В газетах… Ага, вот! Но вы напали на выработанную жилу, мистер Чэтэм! Теперь я вспомнил. Стрейдера основательно просеяли…

— Знаю. Но у меня нет доступа к материалам. И нет времени раскапывать. Поднимите подшивки, используйте контакты с полицией. К пяти часам, надеюсь, вы соберете все, что выплыло на следствии. Позвони is мне сюда, мотель “Магнолия Лодж”, двенадцатый номер. По результатам ваших поисков смогу прикинуть, чю понадобится дальше. Ваша такса?

Он ее назвал, я ответил “о’кей” и добавил:

— Для начала вышлю сто долларов. Устроит?

— Вполне! В пять часов ждите звонка.

…Снова — раскаленная улица. Начало второго…

Я свернул за угол и по пути нашел аптеку. Старый дом, кондиционера нет. На потолке — сонный вентилятор. Он предупреждал мух, чтобы те держались подальше, но никак не реагировал на их приближение.

Несколько мраморных столиков на железных ножках, мраморный фонтанчик с содовой водой, а в глубине — прилавок и открытый вход в рецептурную.

В аптеке — никого; она выглядела такой заброшенной, словно все выбежали узнать, нет ли новых сообщений насчет “Титаника”, да так до сих пор и не вернулись.

Справа — кабина телефона; я позвонил в мотель. Джози сообщила, что меня никто не спрашивал.

“Странно, — подумал я. — Так легко отказаться от сотни долларов? Очевидно, кто–то ее действительно напугал. И кстати, как насчет шума неисправного вентилятора?”

Я нетерпеливо отмахнулся от этого вопроса. Какой смысл задавать его себе, если не можешь ответить!

Из рецептурной, наконец, появился хозяин аптеки. Это был хрупкий старичок в белом халате, с гладкими седыми волосами, разделенными безукоризненным пробором, в очках без оправы и с безмятежными серыми глазами. По моей просьбе он отыскал запылившеюся пачку конвертов и выкопал из кассового ящичка трехцентовую марку.

Я сел у фонтанчика, выписал чек на сто долларов и, вложив его в конверт, написал на конверте адрес Лейна. Потом заказал стакан кока–колы. Аптекарь приготовил напиток и поставил стакан на прилавок.

— Вы давно в этом городе? — спросил я.

Он мягко улыбнулся:

— Купил это заведение в 27–м.

— В таком случае скажите, почему столько шума вокруг дела Ленгстона? Ведь наверняка это не единственное нераскрытое убийство в мире!

— По многим причинам, — ответил он. — Во–первых, Лэнгстона в городе очень любили. А это — зверское, хладнокровное убийство, и к тому же один из соучастников благополучно скрылся. Наш городок маленький, и все принимается близко к сердцу. Жители — это не просто имена в списке. Кроме того, многие люди относятся ревниво к большим деньгам, к Южной Флориде и крикливой рекламе. А убийца — праздный бродяга из Майами.

— А как долго Лэнгстон жил туг?

— Он вернулся за шесть месяцев до убийства. Но он уроженец этого городка.

— Понятно. Так сказать, сын города.

Аптекарь кивнул:

— Вот именно. И, может быть, в известном смысле даже герой города. Простой мальчишка, а добился положения в этой своре удалых дельцов и золотых тельцов, представляющей общество Южной Флориды, — во всяком случае доказал этим, что мы не хуже других. Отлично играл в футбол в студенческие годы. Служил офицером на подводной лодке, потопившей во время войны дюжину кораблей общим водоизмещением уже не помню сколько тысяч тонн. После войны занялся строительством жилых домов в Майами. Сколотил кучу денег. Говорят, одно время был чуть ли не миллионером. Но самое главное — он никогда не порывал с родным городом, в отличие от многих парнишек, которые уехали и добились успеха. Даже после смерти своего отца — а тот был ректором колледжа — даже после смерти отца, когда здесь не осталось никого из Лэнгстонов, он постоянно приезжал сюда, охотился на уток, ловил рыбу и встречался с горожанами.

— Но что же произошло потом? Почему он отошел от дел и купил этот мотель? Ведь ему было всего 47 лет, не так ли?

— Да, так… Но дело в том, что на него обрушилось сразу несколько бед. Развод с первой женой, передача ей большой доли имущества…

— О-о! — сказал я. — Теперь понятно. А сколько он успел прожить со второй миссис Лэнгстон?

— Пожалуй, немногим меньше года. Или пять месяцев до того, как перебрались сюда.

— Ну, а другие беды? — спросил я.

— Болезнь, — ответил он. — И неудачная сделка. Он начал большое строительство и ввязался в судебную тяжбу за право на часть собственности. И проиграл дело. Все вместе — дележ при разводе и проигранное дело — почти разорили его. Но в основном подкосила все–таки болезнь. Микроинфаркт. Потом второй, серьезный, и врачи порекомендовали умерить пыл, если он не хочет умереть еще до пятидесяти. Вот он и приехал сюда и на оставшиеся средства купил мотель. На доходы от мотеля мог жить совершенно спокойно и делать то, что любил, — охотиться, рыбачить, болеть за студенческую футбольную команду; и вдруг через шесть месяцев его хладнокровно убивают! Как свинью на бойне! Конечно же, все ожесточились, а как же иначе?.. Размозжить голову и бросить в реку, чтобы все подумали, что это несчастный случай! Что это за женщина, скажите на милость?

— Не ЧТО за женщина, а КТО эта женщина, — заметил я. — Так будет точнее.

Тонкое, дружелюбное от природы лицо аптекаря застыло, словно он надел маску. Но я к этому уже привык.

— Может быть, никто никогда этого и не узнает, — отрешенно сказал он.

Я вспомнил; миссис Лэнгстон говорила, что стеснена в средствах.

— А как насчет страховки? — спросил я. — Лэнгстон же наверняка был застрахован? И страховая сумма… Она выплачена?

Он кивнул:

— 50 тысяч или что–то в этом роде. Завещана его дочери. Выплатили или выплачивают в опекунский совет. Девочке только тринадцать.

— А других страховок не было?

— Нет. Он больше не мог ничего себе позволить с тех пор, как вторично женился. Не мог рисковать со скудными средствами и двумя инфарктами на счету.

— Тогда что же двигало этой женщиной? Наверняка не корысть…

— Полиция даже не знает, кто была эта женщина, — осторожно ответил он из–под маски. — Следовательно, не знают и ее мотивов. Они вообще ничего о ней не знают, кроме того, что она была со Стрейдером.

“И это вполне исчерпывает всю проблему, — подумал я. — Замкнутый круг, подобно двум змеям, заглатывающим друг друга. Она потаскушка, потому что была со Стрейдером, и со Стрейдером она была, потому что потаскушка. Этот вопрос вряд ли подлежит дискуссии”.

Я вышел из аптеки, бросил конверт в почтовый ящик и вернулся в мотель. Когда я вошел в бюро, Джози сообщила, что меня минут десять назад спрашивали по телефону.

— Женщина?

— Да, сэр. Она сказала, что позвонит попозже.

— Спасибо, — сказал я. — Как миссис Лэнгстон?

— Все еще спит.

— Отлично! — сказал я. — Присматривайте за ней.

Я сел у телефона и стал смотреть на него, пытаясь внушить ему, что пора уже и звонить. Минут через двадцать он и вправду зазвонил. Когда я поднял трубку, женский голос тихо спросил:

— Мистер Чэтэм?

— Да.

— Вы все еще заинтересованы в нашей сделке?

— Да, — ответил я. — А что тогда стряслось? — Я напряженно вслушивался, но шума вентилятора на этот раз не было.

— Меня чуть не застали… Пришлось повесить трубку. Сейчас звоню из другого места. Послушайте, это будет стоить дороже… Триста! Хотите соглашайтесь, хотите — нет.

— Значит, первый звонок был приманкой? Не пытайтесь меня надуть.

— Я не пытаюсь, — ответила она. — Я ведь сказала: решайте сами. Но если я выдам такое, мне придется уезжать отсюда насовсем — и понадобятся деньги. Рано или поздно вычислят, кто проболтался, — а я не хочу, чтобы кислота оказалась у меня на лице.

— А что я получу за эти триста?

— Имена… Человека, который это сделал, и того, кто его нанял.

— Имена не пойдут, мне нужны доказательства.

— Вы их получите… Слушайте, они хотят повторить этот номер. Конечно, человек будет другой, но я вам его опишу и скажу, какой ночью он явится. Что вам еще нужно?

Я задумался. Конечно, этого человека я мог бы захватить, но он может отказаться говорить, а мне нужен тот, кто стоит за ним.

— Решайтесь, быстрее! — сказала она в нетерпении. — Вы будете знать его имя. Если полиция застукает его на горячем и скажет, что “наниматель” проговорился, то и он расколется. Он же не узнает, кто навел полицию на его след!

— Может быть, — согласился я. Уловка была старой, но она действовала неплохо.

— Ну, так как? Согласны?

— О’кей! — сказал я. — Где и как я с вами встречусь?

— Нигде. Я вам уже говорила. Ближе к вам, чем сейчас, я уже не буду никогда.

— Но как же я передам вам деньги?

— Наличными. Вложите их в обычный плотный конверт и отправьте на имя Гертруды Хейнс на главпочтамт в Тампе.

— Хейнс или Хейнз?

— Какая разница? — спросила она скучающим тоном. — Деньги посылайте двадцатками.

— Откуда я могу знать, что вы позвоните мне после того, как доберетесь до Тампа и получите деньги?

— Ниоткуда. Но если вам предложили что–то получше, вы можете отказаться.

— Я немного знаком с этими авантюрами, — сказал я. — И прежде, чем я отправлю деньги, мне нужно нечто более интересное, чем дешевое остроумие.

— Тогда уж не знаю, чем я могу вам помочь. В таких делах один из партнеров должен доверять другому. А я никому не доверяю. Какой же отсюда напрашивается вывод?

— Попробуйте продать ваш секрет полиции. Может, они пойдут на ваши условия.

— Умный вы мальчик! Ну что ж… Просто я думала, что вы заинтересованы в этом…

— Я действительно заинтересован, — ответил я. — Но не привык действовать безрассудно. Если я согласен послать вам триста долларов вслепую, то вправе иметь хоть какую–то уверенность в том, что вы знаете, о чем говорите.

— Н-ну, ладно, — протяжно сказала она. — Эта кислота из грузовика, который угнали. Этого достаточно.

— Звучит неплохо, — сказал я, — Если только не считать того, что я все равно не знаю, правда это или нет… Насчет грузовика.

Она раздраженно вздохнула:

— Господи, какой же вы непокладистый партнер! — Помолчав, она продолжала: — Ну, послушайте: я могла бы вам сказать, где находится остальная кислота.

— Это уже лучше!

— Но само по себе это ничего не даст: между ее местонахождением и тем, кто ее туда доставил, нет прямой связи. Вы понимаете, что я имею в виду? Кислота — на старой заброшенной ферме, а человек, которому ферма принадлежит, здесь давно не живет.

— Неважно, — сказал я. — Объясните, как туда добраться.

— Не так быстро! Имейте в виду, если вам покажется, что за вами следят, не ездите. Они думают, что я не знаю, где находится эта кислота; но мне придется туго, если они станут докапываться, кто вас туда направил. Мне безразлично, что будет с вами, но для меня любая царапина — глубокая рана: я чувствительна, как персик.

— Не беспокойтесь. Я буду начеку. Продолжайте!

— Хорошо! Итак, от мотеля вы поедете в восточном направлении, пока не переедете бетонный мост, перекинутый через овраг. Четыре мили отсюда. Сразу за мостом — ну, скажем, в полумиле, — грунтовая дорога. Там, на развилке, — два почтовых ящика. На одном из них, кажется, написано: “Дж. Прайер”. Поезжайте по этой дороге. Вы проедете две фермы, потом минуете ворота, проедете мимо загона для скота и настила для погрузки коров в машины, а потом около трех миль вокруг вас будут только сосны да пальмы. Ферма справа. Сам дом давно сгорел, осталась лишь труба, но за трубой находится старый амбар. Кислота наверху, на сеновале, — шесть стеклянных бутылей, спрятанных под кучей полусгнившего сена. Найти их нетрудно, там же спрятаны пятигаллонные банки с краской.

— Понятно! — сказал я.

— Когда вернетесь, сразу перешлите мне деньги. А я вам позвоню в течение недели — как только узнаю, кто будет проводить операцию на этот раз.

— Так долго?

— Им же придется выждать, пока вы снова не откроете мотель!

Видимо, они следили за каждым моим шагом; мне показалось, что я так же заметен, как человек, устанавливающий в ярко освещенной витрине макет жилого дома.

— Хорошо, — сказал я. — Кстати, откуда вы сейчас звоните?

— А вы не глупы!

— Откуда вы звонили раньше?

— Я же вам сказала: из другого места…

С этими словами она повесила трубку.

Движение на шоссе не было особенно оживленным. Я насчитал всего пять машин, которые шли позади меня. А я катил со скоростью 45 миль в час и наблюдал за ними в зеркало. Примерно через полмили, оправа, промелькнул мотель “Эль ранчо”. Он был того же класса, что и “Испанская грива”, только, пожалуй, несколько больше. Три десятка домиков, расположенных полукругом. Перед ними сверкал бассейн со множеством пестрых зонтов–грибов, разбросанных вокруг…

Все мотели вели между собой жестокую конкуренцию.

Из пяти машин три перегнали меня и скрылись из виду. К двум оставшимся присоединилась третья. Она обошла нас всех и тоже исчезла вдали. Обе машины позади меня не ускорили ход — видимо, сорок пять миль в час вполне их устраивало. В том же порядке мы доехали до бетонного моста. Я увидел два почтовых ящика, заметил, где именно ответвляется грунтовая дорога, и поднял скорость до шестидесяти. Обе машины отстали, и я вскоре потерял их из вида. Миль через десять — мост и еще одна дорога, уходившая вправо. Я резко свернул, а потом сбавил скорость и остановился за первым же поворотом. Выйдя из машины, пешком прошел немного назад, к мосту, и понаблюдал за трассой.

Через минуту обе отставшие машины проехали по шоссе все на той же умеренной скорости…

Теперь путь свободен. Я направился обратно и, добравшись до почтовых ящиков, свернул на грунтовую дорогу. Ни позади, ни впереди не видно ни души, за исключением катящего в сторону города велосипедиста.

Я проехал мимо двух ферм, о которых мне говорила женщина. За загоном для окота дорога стала хуже и превратилась почти что в тропу, правда, широкую, но неухоженную. Она петляла меж сосен и низкорослых пальм. Пыль, поднятая колесами, долго висела позади меня в неподвижном воздухе.

Минут через десять дорога пошла немного в гору, и справа появились поля, изрядно заросшие сорняками.

Две колеи отходили к заброшенной ферме. Я свернул и остановил машину в тени одинокого дерева, перед обгоревшим фундаментом и почерневшей трубой; когда–то здесь стоял дом…

Я выключил мотор и вышел из машины; дремотная тишина летнего дня сомкнулась вокруг. Вневременное спокойствие и полная отрешенность от всего, что волнует и мучает людей, витали над этим местом, делая его почти привлекательным.

“Сюда бы художника”, — подумал я.

Горячий воздух дрожал и переливался над пустынным бурым простором полей — до самого леса, что темнел вдали.

Старый амбар — серый, потемневший от непогоды, с дырявой крышей, скособочился в каких–нибудь ста ярдах от развалин, как будто остановленный в своем падении некой таинственной силой.

Я потушил сигарету и пробрался сквозь колючки. Сухие шарики репейника прицепились к брюкам и шнуркам.

Дверь амбара закрыта, но я не заметил никакого замка. Под дверью щель, сквозь которую виднелись клочья сена, свисавшие с сеновала.

Дверь оказалась закрепленной лишь двойной проволокой, закрученной снаружи.

Я размотал ее и с трудом приоткрыл дверь, полузасыпанную песком, намытым на пороге дождями.

Внутри было темно и пахло застарелой пылью, высохшим навозом и соломой. Сквозь щели в стене проникали узкие стрелы солнца, освещая клочья пыли, висевшие в безмятежном воздухе. Шаги мои тонули в пружинистой почве. Справа несколько пустых отсеков, а к левой стене прислонена лестница, по которой можно добраться до сеновала. Там, где кончалась лестница, в сеновале была прорублена большая дыра, свет падал на верхние ступени. В мертвой тишине я подошел к лестнице и полез на сеновал. Моя голова уже находилась почти у самого лаза на сеновал, как вдруг у меня перехватило дыхание, а по спине пробежала холодная дрожь. На стене, на толстом слое пыли, освещенной солнцем, я внезапно увидел свежие отпечатки пальцев и части ладони. В тот же момент я оттолкнулся от лестницы и на какую–то наполненную ужасом долю секунды, казалось, повис в воздухе, не в состоянии упасть; и в следующий миг позади меня оглушительно грянул выстрел. Боль, как раскаленное лезвие, полоснула по затылку, воздух наполнился пылью и летящими щепками. И вот я уже падал, слегка покачиваясь в полете и пытаясь нырнуть в темную глубину, подальше от смертоносного солнечного луча. Я приземлился на ноги, но потерял равновесие и упал, покатившись, словно продолжая полет. Оказавшись на спине, я взглянул наверх — и с ужасом заметил в освещенном отверстии сеновала ногу в хлопчатобумажной брючине, мясистую руку и дробовик, двухствольный дробовик, который шевелился, словно принюхиваясь.

Я повернулся, пытаясь подняться на ноги, и в этот момент раздался второй выстрел. Я снова почувствовал боль — на этот раз от плеча до локтя.

Облако пыли и сухого навоза ослепило меня. Я поднялся, но, ударившись о стену, снова упал. Наконец, поднявшись, шатаясь и протирая глаза, чувствуя на себе липкую кровь, я различил в стене дверь. Но едва я двинулся к ней, как услышал резкий металлический звук заряжаемого дробовика и быстрый зловещий шорох сухого сена. Я понял, что человек перебегает к той стене сеновала, где находится дверь, и я — в ловушке.

Пока я буду протискиваться через наполовину блокированную дверь, он уже будет прямо надо мной. И расстояние будет не более шести футов. Он буквально разрежет меня надвое — как головку сыра.

Я повернулся к стене и прижался к ней, едва удержавшись, чтобы не переступить порог. Потом огляделся. Другого выхода не было — и все, что ему требовалось — это спрыгнуть вниз, пройти амбар…

Потом мысли мои немного прояснились, и я понял, что где–то должен быть еще какой–то ход — ведь сам–то он прошел к амбару не через дверь!

Я побежал в ту самую секунду, когда услышал его шаги наверху, над самой дверью. Когда я почти добрался до задней стены, за моей спиной полыхнул луч дневного света, и я понял: он спрыгнул вниз и открывает дверь, чтобы лучше осветить внутренности амбара. А я не видел перед собой никакого выхода, ни одного отверстия, ничего! И мимо лестницы я уже пробежал. Прежде чем я вернусь к ней и полезу на сеновал, чтобы попробовать бежать через крышу, он успеет перебить мне ноги и расстреляет меня безо всякой спешки. Он уже сражается с дверью! Лихорадочно оглядывая стены, сквозь трещины которых просачивался солнечный свет, я вдруг заметил, что одна из трещин шире остальных; именно здесь та доска, которую он оттянул, чтобы пролезть! Я с ходу ударил в нее плечом — и вылетел из амбара, изо всех сил стараясь удержать равновесие; упасть означало погибнуть. Кое–как я устоял на ногах — и сразу метнулся влево, чтобы уйти от дыры позади меня.

Мышцы на спине свело ледяными узлами, пока я бежал по открытому пространству, каждую секунду ожидая, что он влепит в меня заряд. Но позади все было тихо. Тогда я рискнул обернуться: никого! Никто не преследовал меня, а я уже в ста ярдах от амбара — достаточно далеко, чтобы быть мишенью.

Я снова свернул налево и помчался к машине, боясь, как бы он не опередил меня. Запрыгнув в кабину, снова обернулся.

Никого.

Он даже не вышел из амбара. На таком расстоянии стрелять бесполезно, и он, видимо, притаился внутри, ожидая, пока я не уеду, — ведь пока я не знаю, кто он, за ним остается возможность попробовать еще раз.

Я содрогнулся от страха. Минуту назад он был в полной безопасности, не возбуждая ни малейшего подозрения, а на близком расстоянии дробовик — одно из самых смертоносных и безошибочно действующих орудий уничтожения…

Я свернул на шоссе, чувствуя, как кровь капает прямо на сидение. Приходилось все время протирать глаза. Проехав с милю, я остановился, чтобы посмотреть, насколько серьезны мои раны. Ощупал голову. Кожа на макушке, там, где прошла дробина, была разорвана на протяжении почти трех дюймов. Я разорвал рубашку, усеяв дорогу пуговицами, стер с лица кровь и пыль и осмотрел руку. Одна–единственная дробина проделала в ней глубокий шрам от самого плеча, прежде чем вошла в плоть. Я нащупал ее под кожей. На ощупь — довольно крупная. По меньшей мере второй номер. А может быть, мелкая картечь.

Я подумал о первом выстреле. Стрелок находился не дальше, чем в шести футах, и если бы моя голова поднялась чуть повыше, я получил бы весь заряд. Ноги подкосились, и я сел на обочину дороги…

Потом забрался в угол кабины и попытался закурить, но сигарета превратилась в кашу, прежде чем успел поднести ее ко рту. Я бросил ее в дорожную пыль — рядом с маленькими красными каплями — и прислушался к мирному жужжанию насекомых…

В том, как провели меня, было что–то устрашающее. Самая старая формула подставки — и я попался на приманку, как неопытный новичок!

Ловкачи! До того ловкие, что даже страшно. Анонимный намек, что кислота — в таком заброшенном месте, должен был меня сразу же насторожить. По крайней мере надо было действовать осторожно. Но существенный нюанс: я заставил ее сказать мне о кислоте как бы против воли. И тогда она предупредила, что за мной могут следить — в то время как он уже поджидал на сеновале с дробовиком в руках…

И это называется провинциальные простачки!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Доктор Морли бросил шарик картечи на стол и хмыкнул:

— Гмм… Ничего себе дробинки!

Это был крупный человек с красноватым лицом, от природы грубоватый и сердечный, но умевший с легкостью хамелеона приспосабливаться к характеру и настроению пациента.

Я выглядел крупным и здоровым, раны мои были сравнительно легкие, и поэтому он разговаривал со мной как мужчина с мужчиной и даже с оттенком мрачноватого юмора:

— Едва ли он вышел на перепелов, этот охотничек!

— Разумеется, нет! — ответил я.

Может быть, позднее я бы придумал какую–нибудь забавную историю, но сейчас я все еще продолжал слышать звук выстрела у себя за спиной.

— Это была двухстволка, — добавил я, слегка передернувшись, ибо в этот момент он прижал края надреза и стал накладывать шов.

— О-о! — сказал он. — Мазила!

“Учтет свои ошибки в следующий раз”, — подумал я.

У меня не было никакого представления о том, кто он и как выглядит. Он мог зайти мне за спину в любой момент. Зато теперь я наверняка знал одно: человек, которого я ищу, не простой хулиган, который плеснул серной кислотой и отсидит, если его поймают, за это несколько месяцев в окружной тюрьме.

— Лучше сделайте мне противостолбнячную прививку, — сказал я. — Я уже и не помню, когда мне делали ее в последний раз, а этот сарай был весь выстлан навозом.

— Уж чего–чего, а это вы получите! — весело сказал доктор. — Но сначала я хочу заштопать до конца вашу голову. Вы не очень ревниво относитесь к своей прическе?

— Да нет, — сказал я. — Самое главное, чтобы она была на моей голове, а не на стене какого–нибудь грязного амбара.

— Ну вот, вам уже лучше! Я так и знал, что вам быстро полегчает. И вы совсем не знаете, кто он и за что хотел вас прикончить?

— Нет.

— Знаете, а мне придется сообщить полиции. Как–никак огнестрельная рана.

— Разумеется! По свежим следам мы можем сообщить об этом также в “Клуб садоводов” и в ближайший выпуск “Литературного альманаха”. Нам необходима любая помощь.

…В мотеле мне удалось почти остановить кровотечение и переодеться. Потом я вызвал такси и поехал в город к врачу. Помощник доктора Грэма сказал, что тот уехал в город — и порекомендовал мне доктора Морли…

Я взглянул на часы. Почти четыре. Хоть бы доктор поторопился, чтобы успеть к пяти часам, когда должен позвонить Лейн.

Местная анестезия, которую сделал доктор, прежде чем обрабатывать рану, уже отходила. Морли окончил штопать мою голову и вкатил противостолбнячную сыворотку.

— Ну вот, теперь вы совсем как новенький! — сказал он и протянул руку к телефону. — Это случилось за пределами города?

— Да, — ответил я. — Во владениях шерифа.

— Гмм… Дайте подумать… имя, местный адрес, что еще нужно сказать?

— Ничего. Только удостовериться, что они все на месте, прежде чем вы расскажете, что в меня стреляли.

— Вы будете поблизости?

— Да, сейчас пойду туда.

Я расплатился, зашел в магазин и, купив дешевую соломенную шляпу, чтобы защитить себя от солнца и любопытных взглядов, направился к зданию суда. Там меня уже поджидали — Макгрудер и огромный рыжеволосый помощник шерифа, имя которого не потрудились назвать. У него были светло–серые глаза, громоздкие челюсти и волосатые руки — красные и с изуродованными костяшками пальцев, что внушало некоторое беспокойство.

Они провели меня в одну из внутренних комнат, разыграли меня сперва индивидуально, а потом коллективно и втолкнули меня в кресло, а сами витали надо мной, забрасывая меня вопросами. Видимо, они считали преступником каждого, в кого стреляли. Несмотря на этот искусный допрос, мне все–таки удалось рассказать, что же произошло на самом деле.

— Где ваше оружие? — рявкнул Макгрудер.

— У меня нет оружия, — отвечал я. — И разрешения на него нет.

— Вы участвовали в вооруженной стычке… без оружия?

— Я не участвовал в стычке. В меня дважды выстрелили, и после этого я дал тягу. И второго выстрела ждал не по своей тупости, а просто упал и не сразу сумел подняться.

— Кто был этот человек?

— Я же вам сказал, что ни разу его не видел. Только его ногу и руку. Судя по всему, он был в комбинезоне. А рука довольно большая. Дробовик — двухствольный и, вероятно, дорогой. Судя по звуку, когда он его перезаряжал, это не из тех двухстволок, которые выходят из серийного производства.

— В итоге вы его убили? Где труп?

— Нет, я его не убивал. Но я бы попытался это сделать, если бы имел оружие!

— Опишите это место еще раз!

Я описал место происшествия еще раз.

— Ферма старого Уилла Нобла, — сказал Макгрудер. — Площадь в сто квадратных миль. Места хватит, чтобы спрятать труп!

— Вероятно, он об этом тоже подумал, — сказал я. Потом достал сигарету и закурил. Рыжий нагнулся и как бы невзначай выбил сигарету у меня изо рта.

— Наступите на нее! — сказал он.

Я наступил.

Интересно, где же Редфилд? Не то чтобы он был деликатнее этих двоих, но если приходится сидеть, отвечая на бесконечные вопросы, несмотря на сильную головную боль, а человек, который пытался вас убить, преспокойненько ушел домой и лег спать, то хотелось бы осмысленных вопросов.

— Где машина? — спросил Макгрудер.

— В мотеле, — ответил я.

Макгрудер кивнул рыжему:

— Сбегай–ка туда и потряси ее! Оружие, пятна крови…

— Если будете смотреть внимательно, то на переднем сидении заметите кровавое пятно, — сказал я. — Мне пришлось проехать с милю с открытыми ранами на голове и руке.

— На одежде у вас нет никаких пятен.

— Я успел переодеться. Если хотите, можете найти мои вещи в ванне. На вещах — пятна крови, по той же причине, разумеется.

— Кажется мне, этот парень начинает надоедать своим остроумием! — бросил Рыжий.

— Давай, катись быстрее в мотель! — бросил Макгрудер, не обращая внимания на его слова.

А я чувствовал себя все хуже и хуже, и мне было безразлично, что они будут делать.

— Какое в вашем штате наказание полагается тому, в кого стреляли из ружья? — попытался я ввернуть реплику.

Но они не обращали на меня внимание.

— Потом съезди и к этому амбару и осмотри его, — добавил Макгрудер.

Рыжий вышел. Я забыл здешние правила и снова закурил. Макгрудер сразу выхватил у меня сигарету и растоптал ее. По крайней мере какое–то разнообразие.

— Благодарю! — сказал я.

Он сел за стол и устремил на меня холодный взгляд. А я жадно смотрел на сигарету.

— Я что, арестован? — спросил я. — И если арестован, то какие обвинения вы мне предъявляете? Как незаконно двигавшейся мишени?

— Скажем просто, что вы задержаны для допроса до выяснения обстоятельств. До тех пор, пока он не вернется.

— И как долго, по вашему мнению, он будет исследовать эту сотню квадратных миль? С полчаса? В пять у меня свидание.

— С вашей подругой? Я думал, она выбыла из строя после всех этих штучек.

— Она — в постели в связи с полным физическим и нервным истощением, — вежливо сказал я. — Видимо, это вы имели в виду?

Мой тон не задел его, но, может быть, это было и к лучшему. Разозлить его, находясь в моем положении, значило бы получить по уху или схлопотать 30 суток.

Послышались шаги, и в дверь вошел Редфилд. Он был в шляпе и, видимо, только что появился в управлении. Он был явно чем–то взволнован. Прислонившись к дверному косяку, он мрачно уставился на меня. Прошло секунд тридцать, прежде чем он произнес:

— Ну ладно, рассказывайте! Кого вы убили?

— Никого, — ответил я. — Я не стрелял, я…

— Помолчите! — сказал он бесстрастным тоном. — Через минуту–другую мы это выясним. Я подумал, Чэтэм, — вас, возможно, заинтересует тот факт, что я получил ответ из Сан—Франциско?

— Вот как? — сказал я.

— Несоответствующее поведение. Неплохо звучит, не так ли?

Макгрудер навострил уши, и я понял, что он ничего не знал о посланной Редфилдом телеграмме.

— И в результате, — спросил он быстро, — эту обезьянку выбросили из рядов тамошней полиции?

Редфилд кивнул:

— Самый настоящий садист. Избивает людей, наверное, из–за этого и вылетел. И вот, когда в Сан—Франциско уже не в состоянии терпеть его присутствие, он является сюда, чтобы облагодетельствовать нас своими талантами.

Глаза Макгрудера заблестели, но Редфилд не обратил на него внимания:

— И так, Чэтэм, что вы скажете?

— Ничего, — ответил я.

— Ну–ну! Подумайте! — Он слегка улыбнулся, но взгляд его не стал мягче.

— Если они прислали вам телеграмму, — сказал я, — то они, вероятно, сообщили вам все, а не половину. Так что, если вы решили игнорировать все остальное сообщение, то мне добавить нечего.

— Разумеется, — ответил он презрительно. — Они сообщили, что вы ушли в отставку.

— Вот именно! И по своей воле. Меня отстранили от работы на 30 дней, но еще до истечения этого срока я решил уйти совсем… — Тут я удивился, зачем я им все это объясняю; я редко объяснял кому–нибудь, что именно со мной происходило. И тем не менее, как ни странно, Редфилд был одним из тех полицейских, к которым я инстинктивно испытывал чувство приязни и уважения.

— И, разумеется, вы не были виновны в том, в чем вас обвинили?

— Нет, — ответил я. — Я был виновен.

Он взглянул на меня с каким–то странным выражением, но промолчал Через какое–то время он продолжал:

— Итак, теперь вы — вольный вояка. Профессиональный смутьян… Что у вас за связь с миссис Лэнгстон?

— Никакой связи нет… Кроме того, что она мне нравится. И я начинаю чувствовать к ней глубокое уважение. Мне нравятся люди, которые в трудные минуты держатся так, как она.

— Чепуха! За что она вам платит?

— Я же вам сказал, Редфилд, она мне ни за что и ничем не платит!

— Тогда почему же вы околачиваетесь около нее?

— Я могу ответить, что просто жду, пока не приведут в порядок мою машину. Можете позвонить в гараж и проверить.

— Но причина не в этом?

— Верно, не в этом, я мог бы назвать вам несколько причин. И одна из них: я не люблю, когда меня принуждают к чему–либо. Другая причина в том, что меня сам по себе интересует это г. мотель, но ведь мотель — это дело отнюдь не ваше. И самая главная причина: случай с кислотой произошел, отчасти, по моей вине. Как вы сами изволили выразиться, я стал совать свой нос в то, что меня не касалось, и мне намекнули, что если я буду вмешиваться, то принесу миссис Лэнгстон больше вреда, чем пользы. Так что теперь я просто не могу так вот уехать и предоставить ей расхлебывать эту кашу в одиночестве.

— У вас есть разрешение действовать в этом штате в качестве частного детектива?

— Нет.

— В том–то все и дело! Суньте еще свой нос во что–нибудь — и я воткну вам его в одно ухо и вытащу в другое!

— Вам бы лучше посоветоваться с вашим районным юристом, Редфилд. Ведь пока она мне ничего не платит, я действую не как частный детектив, а как частное лицо, а это совсем другое дело.

Он нахмурился:

— Есть разные способы урезонить вас, Чэтэм. И вам бы следовало это знать!

— Я знаю. Я видел, как применялись некоторые из них.

— Что ж, продолжайте в том же духе, и вы увидите кое–что еще… А теперь объясните, что это за чепуха такая: якобы в вас кто–то стрелял?

Я рассказал ему все, начиная с первого телефонного звонка неизвестной мне женщины. Мой рассказ занял всего несколько минут. — никто не задавал мне нелепых вопросов и не висел надо мной.

Редфилд присел на край стола, куря сигарету и слушая меня безо всякого выражения. Когда я закончил, он посмотрел на Макгрудера:

— Что–нибудь из этого проверено?

Тот кивнул:

— Там сейчас Митч.

— Хорошо! — Он снова повернулся ко мне и сказал: — Посмотрим, правильно ли я понял эту басню. Значит, вы утверждаете, что женщина специально направила вас туда, чтобы человек, притаившийся на сеновале, расстрелял вас из дробовика?

— Все верно.

— Но это означает предумышленное убийство, убийство первой категории! Вы с этим согласны?

— Конечно!

Он немного наклонился вперед, направив на меня свой грозный указующий перст:

— Неужели, Чэтэм, я должен поверить вашей басне, что два каких–то человека настолько обеспокоены вашим поведением, что решаются на убийство первой степени с перспективой окончить жизнь в камере смертников? И почему? Неужели только потому, что вы могли узнать, кто бросил таракана в суп миссис Лэнгстон? — Он вздохнул и покачал головой. — Вы знаете, Чэтэм, сколько они бы получили за проделку с кислотой, если бы их за это судили?

— Год… Шесть месяцев. А может быть, и меньше.

— И тем не менее, вы считаете, что я должен поверить…

— Бросьте, Редфилд! Ответ на этот вопрос вы знаете не хуже меня!

— Вы так считаете?

— Они чертовски нервничают, но, разумеется, не из–за того, что схлопочут за проделку с кислотой!

— В таком случае, из–за чего? Скажите нам, чего они боятся?

— Видимо, расплаты за убийство, — ответил я. — Ведь им нечего терять после того, как одно уже совершено.

Он внимательно следил за мной, как будто притаившись:

— Разве кто–нибудь был убит?

— Лэнгстон.

— Я так и думал, что вы скажете это. Но только нет ли в вашей логике какого–нибудь изъяна? Мы расследовали это убийство целых семь месяцев, и никто не пытался нас убить.

Разговор принимал нехороший оборот, но я ничего не мог поделать. Он загонял меня в угол, а мне оставалось лишь смотреть, как он это делает.

— Ну, так что вы ответите на это? — снова спросил он. — Впрочем, постойте! Возможно, я понял вашу мысль. Вы хотели сказать, что мы их мало беспокоим, потому что у нас недостаточно ума и нам все равно не удалось бы распутать эго преступление.

— Я этого не говорил.

— Конечно, возможно и другое объяснение, — продолжал он. Беседа шла еще в мирном тоне, но чувствовалось, как в нем закипает ярость. Правда, пока еще он владел собой, — может быть, не сорвется. Макгрудер таращился удивленно — не понимая, что происходит. А Редфилд продолжал:

— Возможно, вы считаете, что нас подкупили. Подбросили приманку — миссис Лэнгстон. И когда ей удалось доказать свою невиновность, настоящие преступники остались в стороне. Все очень мило, и никто не пострадал, никто не должен ни за что платить. Если посмотреть на дело с такой точки зрения, то получается все очень логично. Ну, что вы скажете на это? Говорите! Говори, проклятый сукин сын!

Он соскочил со стола, схватил меня за отворот пиджака и рванул к себе. Тыльной стороной ладони он ударил меня по лицу; из рассеченной губы брызнула кровь.

Он снова замахнулся. Лицо его было бледно от внезапно прорвавшейся ярости, а в глазах, сверкавших бешенством, одновременно читалось выражение муки, словно его терзала боль. Я отпрянул, наткнулся на стул и упал; с трудом поднялся на ноги и ждал, что следующим ударом он снесет мне голову. Но вместо этого Келли резко отвернулся и вытер лицо рукой.

Потом глубоко вздохнул. Видно было, что в нем происходит жестокая борьба.

— Убирайтесь вон! — сказал он срывающимся голосом. — Убирайтесь, пока я не смазал вас прикладом!

— Постой минутку, Келли! — возразил Макгрудер. — Мы же не можем отпустить его, пока не вернется Митч…

Редфилд свирепо обернулся и обронил:

— Мы знаем, где его найти, если он нам понадобится! Уберите с глаз моих этого сукина сына!

Макгрудер посмотрел на меня:

— Вы слышали, что он сказал?

— Слышал, — ответил я. Подняв с пола шляпу, я промокнул носовым платком кровь с губ. — Да, да, хорошо слышал!

Выйдя из здания суда, я пошел по Спрингер–стрит в поисках такси. Я не очень–то сердился на Редфилда. Во всяком случае, меньше, чем на самого себя. Для такого человека впасть в ярость по незначительному поводу — далеко не пустяк. Где–то внутри Редфилда кучка мышей грызла нервы. Но что это за мыши? И откуда они взялись?

Но если говорить о нервах — он далеко не одинок. Нервных здесь предостаточно. Казалось, весь городок опутан, как проводами, нервными токами. Плохое место для шутника, который любит подкрасться к человеку сзади и прокричать в ухо какую–нибудь глупость. Он бы не прожил после такой шутки и минуты.

Когда я расплатился с шофером у входа в “Магнолию”, было без десяти пять. Перед мотелем стояла полицейская машина, а дверь моего номера была открыта настежь. Я заглянул в домик. Рыжий верзила, зажав в зубах сигарету, рылся в одном из ящиков комода. Он равнодушно посмотрел на меня и толчком задвинул ящик.

— Похоже, у вас действительно нет оружия, — сказал он.

— Где ваш ордер на обыск? — спросил я.

— Забыл захватить… Хотите, чтобы я поехал за ним и произвел обыск заново?

— Не стоит.

— А то я с радостью, — услужливо сказал он. — Мне это совсем не трудно.

— Не стоит беспокоиться, — сказал я. — Не хочется заставлять вас напрасно терять свое время.

— А у вас есть чувство юмора, — заметил он. Потом поискал глазами пепельницу и, увидев ее на столике между кроватями, пожал плечами и загасил сигарету о застекленный верх комода. — Да, сэр, в чем–чем, а в чувстве юмора вам не откажешь!

— Каким образом вы сюда вошли? — спросил я.

— Прислуга открыла… Я ей сказал, что вы не возражаете. Да и как может возражать человек с таким чувством юмора…

Я промолчал. А он еще раз окинул комнату безразличным взглядом и протиснулся в дверь мимо меня:

— Думаю, все будет в порядке, приятель… Вы не из нашего города — в этом все и дело…

Я обернулся и посмотрел на него, держа руки в карманах. Он подождал какое–то время, надеясь, что я сваляю дурака и брошусь на него, а потом спустился по ступенькам вниз, на гравий.

— Ну, хорошо… Верните прислуге ключ. И подтвердите, что вы не возражали…

Он сел в машину и уехал.

Я вошел в номер, запер дверь и, переведя дух, закурил. Через пару минут мне стало легче. Я прошел в ванную и вымыл лицо холодной водой. Окровавленная одежда все еще валялась в ванне. В комнате был относительный порядок: он просто убивал время, надеясь, что я вернусь до его ухода.

Я докурил сигарету и прошел в бюро. Джози вышла из–за портьеры.

— Вы знаете, что она попросила, как только проснулась? — спросила она.

— Румяный и сочный бифштекс?

— Нет, сэр! Гребенку и губную помаду.

“Ну что ж, — подумал я, — психиатру эта деталь тоже бы понравилась”.

— Это очень хорошо! — сказал я. — Спросите, могу ли я пройти к ней?

— Слушаюсь, сэр! Она уже спрашивала вас.

Джози вышла и через минуту пригласила меня в комнаты.

Я прошел за портьеру. На мне все еще была шляпа; пожалуй, она решит, что я и сплю в шляпе, а еду беру из тарелки ногами…

Она полусидела, опираясь на подушки, прикрыв плечи легким голубым шарфом; пожалуй, еще слишком бледная, но чертовски привлекательная, и улыбалась. Она протянула мне руку… Еще один допрос в этот день?

— Я так рада вас видеть, — тепло сказала она. — Боялась, что вы уедете, не попрощавшись и не дав мне даже возможности поблагодарить вас.

Я подумал, что она, вероятно, сейчас единственная в городе, кто еще не знает, что я успел стать ее любовником, телохранителем, партнером, наемным бандитом, частным сыщиком и отцом трех ее незаконнорожденных детей. Все эго она проспала.

— Джози все время уверяла меня, что вы еще не уехали, а просто отлучились в город… О боже, что это с вами?! — Она замолчала, заметив край повязки и выстриженную прядь волос.

— Ничего… Просто глупая случайность, — сказал я, радуясь, что вторая рана скрыта под рукавом. — Пара царапин — только и всего. Не стоит обращать внимание… Как вы–то сами себя чувствуете? Выглядите вы чудесно!

— Как это произошло? — настойчиво спросила она.

Как бы ее отвлечь?

— И цвет лица у вас лучше, и в глазах больше жизни и блеска…

— И пальто мое больше блестит, — вставила она. — А это всегда хороший признак. — Она указала на кресло возле кровати — Не надо мне заговаривать зубы. Присядьте. Я хочу знать, что произошло.

Я вспомнил предписание врача относительно полного покоя. “Никаких потрясений”, — сказал врач…

Если бы не ее здоровая натура, она бы лежала сейчас, теребя одеяло или уставившись пустым взглядом в стенку.

— Виновата моя неловкость, — сказал я. — И отсутствие фонарика. Неизвестный намекнул, что кислота — с похищенного грузовика, и что ее остатки спрятаны в старом амбаре за городом. Я поехал туда и, пока шарил на сеновале, ударился головой о гвоздь. Кислоты там, кстати, не оказалось, хотя, может быть, когда–то ее там прятали.

Кажется, она мне поверила.

— Мне очень жаль, — сказала она просто. — И все это из–за меня.

— Совсем не из–за вас, — ответил я. — Ведь фактически в случае с кислотой виноват я.

— Как вы могли такое подумать?

Я объяснил:

— Думаю, он заметил мой интерес к телефонным будкам. Возможно, он и послал к вам тех юнцов, чтобы напустить на вас полицию. Когда я помог вам от них избавиться, он решил, что это слишком. Кислота — предупреждение, что я принесу вам больше вреда, чем пользы, если останусь в городе. Не знаю, чего он добивается, но попробую это выяснить…

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

— Вчера вы собирались нанять меня в качестве частного детектива. Этого делать нельзя, у меня нет официального разрешения на такую работу. Как только шериф узнал бы, что вы мне платите, я бы сразу очутился за решеткой. Но закон не запрещает мне заботиться о делах мотеля просто потому, что вы — мой друг, и потому, что я хочу купить часть его… И то и другое соответствует действительности…

— Что–то я не поспеваю за вами, — сказала она.

— О деловой стороне мы поговорим попозже; разумеется, если вы не хотите взять меня в долю, никто вас не обяжет это сделать. Но в данный момент положение таково, что мы вынуждены с вами вести переговоры по этому вопросу. Вы так и скажете полиции. Фактически я уже взял на себя управление мотелем и, в какой–то степени, управление вами. Я распорядился закрыть мотель — на всем божьем свете нет другого способа помешать им снять снова номер и повторить ту же пакость. Ведь вы не можете обыскать всех ваших постояльцев! Кроме того, я взялся проследить, чтобы все предписания врача выполнялись должным образом. А врач предписал вам постельный режим и полный покой вплоть до его особого распоряжения.

— Смешно, — сказала она. — Я здорова как лошадь!

— Вот именно, — подтвердил я. — Как лошадь, которая уже месяц как живет впроголодь и ни разу как следует не выспалась с прошлого года… Так что оставайтесь в постели и предоставьте мне распоряжаться тут.

— Но…

— Никаких “но”! Не успел я приехать в ваш городок, как меня сразу же стал преследовать какой–то тип, который считает, что я принимаю в вашей судьбе большое участие. В конце концов он даже убедил меня, что так и есть на самом деле…

В этот момент в бюро зазвонил телефон, а через несколько секунд в комнате появилась Джози.

— Это вас, сэр! — сказала она, — междугородная.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Я прошел в бюро и взял трубку. Я сказал телефонистке, что разговор будет оплачен, и почти сразу же услышал голос Лейна:

— Мистер Чэтэм?

— Да, как дела?

— Неплохо. Вот что я смог собрать с тех пор, как вы позвонили. Правда, в основном это мог бы собрать всякий, кто следил за следствием в ноябре прошлого года. Полное имя Стрейдера — Альберт Джоралд Стрейдер, на момент смерти ему было тридцать пять лет, и если дать ему наикратчайшую характеристику, то самым подходящим будет “потаскун”. Или “дамский угодник”. Только последнее определение сейчас не в моде.

Тем не менее, это не мошенник, не “темная лошадка”. Насколько полиции удалось установить, в прошлом он к суду не привлекался и судимостей не имел. Было, правда, несколько мелких нарушений: случайная драчка, езда на машине в пьяном виде, но это все было тщательно рассмотрено во время следствия. Со стороны ФБР тоже никаких претензий. Я понял: вас больше всего интересует, что он делал в этом городке; мне кажется, никакого криминала, если не считать преступлением внебрачную связь. Общее мнение склонялось к тому, что почти наверняка он бывал там из–за женщины. Возможно, замужней.

— Какой он был из себя?

— Довольно крупный малый атлетического сложения, хорошо сохранившийся. Играл в футбол в военной школе, где учился. Красивый — этакий “Красавчик Джо” — темные волосы, оливковый цвет лица, серые глаза, и к тому же знал толк в вещах и умел одеваться.

Женщины — или по крайней мере определенный тип женщин — сверхчувствительных, скучающих и беспокойных — сходили от него с ума. И, скажем прямо, женщины такого толка обычно знают, что им нужно, так что ему, должно быть, иногда перепадало.

Он служил агентом в торговой фирме. Не особенно преуспевал. Казалось бы, все должно быть наоборот — с его–то внешностью и общительностью — но, вероятно, в таких делах требовалось еще что–то, чего у него не было — может быть, просто интерес к делу. Начиная с июля и до того момента, когда он был убит, он продавал или пытался продавать земельные участки. Работал на компанию “Уэлс и Меррит”, которая находится в северо–восточной части города: продажа домов, сдача в аренду и тому подобное. Жил неподалеку от Северо—Восточной 61–й улицы.

— А как давно он околачивался в Майами?

— Периодически появлялся с 1945 года, когда демобилизовался из флота. Появлялся наездами, и полной картины здесь нет. В тот же период жил некоторое время в Новом Орлеане. Но обычно возвращался в Майами. Вот тут у меня некоторые записи…

— Минутку, я найду на чем записать, — сказал я и, вынув из стола лист бумаги, приготовил ручку. — Пожалуйста, я готов.

— О’кей! Вырос в маленьком городке на севере Луизианы. Отец был адвокатом, а позднее областным судьей. И мать, и отец к моменту его убийства уже умерли, и из всех родственников в живых оставалась лишь сестра — замужняя, на три года старше его. Она живет в Луизиане, в Уайтсборо. Она была единственным человеком, который приехал забрать его труп и похоронить.

Видимо, Стрейдер не был из породы “диких”, просто от него было мало толку. Вероятно, у него на уме были одни женщины. Он ухитрился пройти 4 года военной школы в Пенсильвании, но дальше не продвинулся — слабые оценки В 1942 году попал на флот, а потом — в школу электроники, думаю, на “Остров сокровищ” в Сан—Франциско, откуда в конце войны вышел радистом.

— Он случайно не служил на подводных лодках?

— Нет. Согласно его послужному списку, в 1946 году был диктором на маленькой радиостанции здесь, в Майами Проработал год. Большая часть 1948 года — пустые страницы. Насколько я знаю, в ту зиму он связался с одной ловкой девицей, владелицей беговых лошадей. Потом, примерно в 1950 году, продавал легковые машины. Следующие два года работал в Майами в грех или четырех фирмах Осенью 1953 года стал агентом по продаже звуковых киноустановок для церквей и школ, с выездами во Флориду и в южны районы Алабамы и Джорджии. Как всегда, моря он не поджег и через шесть месяцев ушел с этой работы… или его ушли. Далее — опять пустая страница, и мы находим его осенью 54 года в Майами, где он снова продает машины. Затем в 55–м и примерно до половины 56–го он работает в компании “Электроника” с основной базой в Орландо. Не знаю, чем торговал на этот раз — возможно, снова киноустановками. Когда эта работа кончилась — ему удалось сдать экзамен на должность агента по продаже недвижимости. Вот тогда–то он и стал работать на фирму “Уэлс и Мерриг”, о которой я упомянул вначале Так что, видите, он — настоящий летун и бродяга. Думаю, что он получал подачки от женщин.

— Есть какие–нибудь данные о его знакомстве с семейством Лэнгстонов? — спросил я.

— Никаких, хотя Лэнгстоны тоже были одно время в Майами. Понимаете, они жили в разных мирах: Лэнгстон — довольно видная фирма. Во всяком случав был, пока не разорился, а Стрейдер — жалкий человечек, который не мог войти в общество.

— А что вы можете сказать относительно первой миссис Лэнгстон?

— Практически ничего Вы думаете, что тут могло что–нибудь быть, поскольку она тоже любительница веселой жизни, особенно после развода, когда получила кучу денег? Тем не менее никакой связи между ними не обнаружено. А полиция, поверьте мне, очень старалась хоть что–нибудь откопать. Не забывайте: Майами — видное место. И, разумеется, основное внимание сосредоточилось на второй миссис Лэнгстон, ныне вдове. И причины понятны. Вернее, бросаются в глаза. Ведь Стрейдер поехал на встречу с женщиной, предположительно замужней, а дело кончилось убийством Стрейдера и Лэнгстона, причем установлено, что в тот момент, когда Стрейдер пытался отделаться от трупа, с ним была женщина… Это было семь месяцев назад, а местная полиция до сих пор не имеет еще самого важного доказательства: что Стрейдер и эта женщина когда–то встречались. Вторая миссис Лэнгстон не его поля ягода. Она была медиком–лаборантом, жила на зарплату и не бегала вместе с веселой денежной толпой. Думается, что и Лэнгстона она встретила впервые, лишь когда ставила эти присоски с проводами, чтобы сделать кардиограмму.

— О’кей! — сказал я. — Пока ничего плохого вы мне не сообщили. Полагаю, что полиция уже отказалась от мысли, что Стрейдер был нанят для совершения убийства?

— Конечно! Во–первых, они не смогли найти никого, кто хотел бы убрать Лэнгстона. Страховку получила его двенадцатилетияя дочь. Молодое поколение дает нынче какой–то процент профессиональных убийств. Но здесь не тот случай. Девчонка очень любила своего отца.

В деловых кругах у Лэнгстона не было врагов. Он не гнался ни за богатством, ни за положением в обществе. Правда, между ним и его первой женой отношения были плохие, но она все равно ничего бы не выигрывала от его смерти — она уже развелась, получила значительную часть денег и кубинского актера, за которым гонялась… Но даже если кому–нибудь понадобилось убрать Лэнгстона, то почему он в качестве наемного убийцы выбрал Стрейдера? Преступником он не был, а кто же начинает свою преступную жизнь как наемный убийца? Этим обычно кончают, но никак не начинают. И еще вопрос: каким образом Лэнгстон был убит? Ударом по голове? Это слишком хлопотно для профессионала… Нет, эта версия была мертва еще до того, как ее отвергли официально.

— Еще что–нибудь?

— Откровенно говоря, нет. На данный момент это практически все. Что ни говори, а все время возвращаешься к тому, что Стрейдер поехал туда просто чтобы встретиться с какой–то женщиной. Если бы он поехал туда по делам фирмы, то человек, с которым он должен был встретиться, непременно сообщил бы об этом. Однако ничего подобного не случилось. За два месяца он съездил туда три раза, а ведь в оба конца это тысяча миль. Никакой бизнес не заставил бы Стрейдера совершить такое путешествие.

— О’кей! — сказал я. — В данный момент я не вижу за что зацепиться. Постарайтесь разузнать о нем еще что–нибудь. Может быть, вам удастся заполнить эти пустые страницы его жизни? Посмотрите, сколько у него было женщин, и где они сейчас. Я понял так, что в его квартире не найдено никаких писем, но, может быть, были зарегистрированы его междугородные разговоры по телефону?

— Верно, писем не было. Два разговора были, оба перед отъездом, по телефону–автомату.

— Хитрый был парень! — сказал я. — Ну, ладно, позвоните завтра, если что–нибудь выясните.

Я вернулся в спальню. Миссис Лэнгстон сидела на кровати, обхватив колени руками.

— Вы что–нибудь ели? — спросил я.

— Нет. Я ведь проснулась всего каких–нибудь полчаса назад.

— Как вы смотрите на то, чтобы вместе пообедать?

Она улыбнулась:

— Я думала, вы собираетесь продержать меня в постели.

— Нет… Вы любите бифштексы? Это единственное, что я умею готовить.

— Бифштексы — это хорошо. Но вам не нужно ничего готовить. Это могу сделать я или Джози.

— Отдыхайте. А Джози получит свободный вечер. Я хочу с вами поговорить…

Я сел в машину и поехал в город. Купил два бифштекса, фрукты, несколько французских булочек, джин, вермут и бутылку бургундского. Вернувшись в мотель, я побрился, переоделся — причем надел рубашку с длинными рукавами, чтобы скрыть повязку на левой руке.

Заказанные мною лекарства все еще находились в машине. Я отнес их в бюро. Джози как раз собиралась уходить.

— Постарайтесь вернуться до полуночи, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы постелили себе в соседней комнате и провели там эту ночь. Миссис Лэнгстон чувствует себя намного лучше, чем я ожидал, но лишняя предосторожность не помешает.

— Хорошо, сэр, — сказала она и ушла.

Я отправился на кухню и приготовил все, что нужно, чтобы зажарить бифштексы. Там же я обнаружил, что Джози начистила немного картофеля. Я открыл джин и вермут, и когда смешивал коктейли, в коридоре послышались шаги, и в дверях показалась Джорджия Лэнгстон. На ней были домашние туфли и голубой халат, накинутый поверх синей пижамы. Губы ее были слегка подкрашены, волосы причесаны. Их рыжевато–темный блеск контрастировал с бледностью лица и серыми глазами. Мне почему–то подумалось, что Стрейдер мог бы проехать и более 500 миль, чтобы попасть на свидание с этой женщиной. Только она никогда бы не удостоила его чести принять у себя.

— Кажется, я не разрешил вам вставать?

Она едва заметно улыбнулась и слегка покачала головой:

— Я не могу позволить, чтобы мной командовали в моем собственном доме.

— Вы нездоровы, и доктор говорит, что вам нужен полный покой.

— Могу открыть вам и доктору один секрет. Если женщина чувствует себя неловко, принимая мужчину в спальне, значит, она чувствует себя достаточно хорошо, чтобы встать на ноги.

Я пожал плечами и налил в бокалы коктейль:

— Что ж, пусть будет по–вашему. Тем более, я уверен, что нельзя выглядеть так хорошо, как вы сейчас, и при этом чувствовать себя плохо. Видимо, вы правы.

— Спасибо, — сказала она все с той же едва заметной улыбкой, — но не лучше ли было бы, если бы вы рассказали мне о вашем “зверском обращении”, чтобы не вводить меня в заблуждение.

Я лишь вздохнул. Потом я отнес наши порции в комнату. Она села на диван и поджала под себя ноги. Я накрыл кофейный столик и сел напротив:

— Прошу меня простить. Иногда я поддаюсь настроению. У меня слишком много свободного времени, вот мне и становится немного жаль себя. Мне необходима работа.

Она понимающе кивнула:

— И тем не менее я считаю, что после того, как вы наговорили такого, надо рассказать о себе.

— Тут рассказывать нечего. Все правда, за исключением того, что меня якобы уволили. Просто временно отстранили от работы, а я подал в отставку. Работа полицейского — не для меня. И это обиднее всего…

— Я понимаю, что это не мое дело, — твердо сказала она, — но все же вы должны объясниться. Недавно вы сказали, что я — ваш друг, а это дает некоторые права. Тот человек находился под арестом?

— Нет, — ответил я.

— Значит, это… что–то личное?

— Нет, — ответил я. — Хотя — минутку… В том–то и суть. Это не было личным, но я сделал из этого личное. Я уже действовал не как профессионал, а как фанатик.

— В чем была его вина?

— Он продавал наркотики.

— О-о! — вымолвила она.

— Для меня это не оправдание, — сказал я. — Законы должны осуществляться беспристрастными людьми, но никак не крестоносцами или фанатиками; я так и думал, пока меня не назначили в отдел по борьбе с наркотиками. А в этом деле нечто такое… Очень грязное — особенно когда речь шла о подростках. Вы не знаете, на что готова пойти шестнадцатилетняя девочка, чтобы раздобыть денег на укол?

Я замолчал.

— Впрочем, неважно.. — я не собирался входить в подробности. — В конце концов это оттолкнуло от меня жену. Она видела, куда я качусь, а я не замечал… Кроме того, она вбила себе в голову странную мысль: что я хоть иногда должен приходить домой… И наконец — это стоило мне работы.

Я выслеживал одного особенно злостного типа, хитрого пушера лет двадцати трех. Меня буквально сжигало желание схватить его, но я сам все испортил. Когда я наконец приволок его в полицию, у меня еще не хватало неопровержимых доказательств — и он спокойно вышел на волю. Через три дня снова взялся за свое… А потом я столкнулся с ним в баре. Он бросил в мой адрес крепкое словечко — и не придумал ничего лучшего, как отправиться в умывальник…

Я помолчал, глядя на сигарету, которую держал в руке.

— Вот, собственно, и все. Разумеется, был большой скандал. Отстранили от работы… А я уже понял, что пора выйти из игры.

Она кивнула:

— Да, пожалуй, вы действовали неправильно. Но я думаю, что вы слишком к себе суровы. Никто не может уберечься от эмоций.

— Конечно. Но закон предусматривает, что полицейский передает дело в суд на рассмотрение, а не решает его собственными кулаками в запертом умывальнике. Однако, давайте переменим тему. Я хотел поговорить о делах.

Она немного отпила из своего бокала.

— О мотеле?

— Вот именно. Вы сказали, что не хотите продавать его с убытком. Но вы продали бы его за настоящую цену?

Она кивнула.

— Тогда расскажите мне о нем. Сколько вы за него заплатили? Сумма закладной, если он заложен? И во сколько, по вашему мнению, его можно оценить сейчас?

— Мы купили его за 95 тысяч год с небольшим назад. 35 тысяч заплатили наличными — остальное процентными бумагами. Мы собирались сами озеленить его, но потом муж стал болеть, и мы так ничего и не сделали. А после его смерти он вообще катился под гору. Сейчас я ничего не могу сделать. Единственно разумное — продать его сейчас, не ожидая, пока цена упадет еще ниже, но я слишком упряма, чтобы пойти на это. Последний раз, когда я пыталась его оценить, эксперты фирмы по продаже недвижимости в Таллахасси сказали, что за него сейчас не дадут более 75–ти.

— Его можно отстроить, — сказал я. — Думаю, за него можно получить больше ста тысяч. Дело ведь даже не в здании, а в территории. Она слишком мрачна и неуютна. Тут нужен бассейн, площадка для детских игр, газоны, кусты, клумбы…

— Конечно, нужны! Но у меня нет денег. Не знаю даже, как я смогу отремонтировать тот номер, который загадили кислотой.

— Вот тут–то и вступаю в игру я. У меня есть немного денег, оставленных мне семьей моей матери. Кроме того, уже говорил, что ищу, чем бы заняться. Мне нужен тяжелый физический труд, чтобы вместе с потом из меня вышло все раздражение… И я люблю копаться в земле, работать в саду. Один из моих дядюшек был архитектором по благоустройству парковых территорий и я часто помогал ему, когда еще был студентом. Я знаю, как все это делается. Знаю даже, как устроить бассейн. И мне очень хотелось бы попробовать.

Она задумчиво кивнула головой.

— Вы бы хотели войти в долю, провести все озеленительные работы, чтобы впоследствии получить за мотель более крупную сумму?

— Именно так. И учитывая, что почти всю работу я выполню сам, мы бы смогли продать мотель с немалой выгодой… Надеюсь…

— Но вы забываете одну вещь. Вы сами видите, как ожесточены местные жители. Если кто–то ненавидит меня настолько, чтобы позволять себе подобные выпады, то неужели вы думаете, что он отступится только потому, что рядом со мной появится второе лицо? Вы уверены, что захотите подвергаться такому риску?

— Как раз к этому я и хотел перейти. Эти выпады необходимо прекратить. Насколько я понимаю, вы считаете, что это работа какого–то психопата? Шутника с мозгами набекрень, который вымещает на вас свои пороки, считая, что вы убили мужа?

— Предположим, — сказала она, нахмурившись. — А вы разве думаете не так?

— Я считаю, что это работа как раз тех людей, которые убили вашего супруга.

Она чуть не пролила вино. Потом поставила бокал на стол и посмотрела на меня:

— Но ведь это Стрейдер…

— И еще какая–то женщина. Так вот, она еще находится здесь, и у нее есть помощники. Может быть, просто еще один друг сердечный — не знаю. Послушайте, за время следствия на вас было возведено обвинение? Или кто–нибудь подтасовал карты, чтобы клеймо подозрения пало на вас?

— На меня? Нет, не знаю, — сказала она, озадаченная новым для нее поворотом дела. — Во всяком случае в полиции мне об этом не говорили…

— Конечно, они могли ничего вам не сказать.

— Вы действительно думаете, что на меня…

— Да. И не только потому, что она бросила машину у мотеля. Ей нужно было оставить машину в таком месте, где она бы не навела на след; вполне логично, что она оставила машину там, где бы оставил ее сам Стрейдер. И я думаю о телефонном звонке…

— О том, который разбудил меня?

— Да… Видите ли… — Тут я замолчал. — Простите, — сказал я через некоторое время. — Я не собирался сейчас рассказывать вам все это и портить вечер… Лучше принимайтесь за бифштекс!

Она улыбнулась:

— Не беспокойтесь, от бифштекса я не откажусь. А вечер вы мне не испортите. После того, что я пережила, маленький дружеский вопрос — это все равно что плечо, на котором можно выплакаться.

— А те допросы были грубые?

— Достаточно грубые, уверяю вас.

— Кто вас допрашивал, шериф?

— В основном… иногда Редфилд. Иногда — оба сразу.

— Что вы можете сказать о шерифе?

Она задумалась.

— Я бы сказала, довольно компетентный. Ему уже за шестьдесят; этот пост он занимает уже лет двадцать. В последнее время его здоровье пошатнулось. Я слышала, что вот уже месяц он лежит в клинике Мэйо… Но вы не думайте, что со мной обращались грубо в буквальном смысле этого слова. Просто все это было так ужасно… Сам шериф — довольно учтивый джентльмен, и хотя вскоре я почувствовала, что Редфилд питает ко мне неприязнь, в его обращении тоже не было ничего грубого или подлого. И, конечно, никаких чрезвычайных мер они не принимали.

— Вы были арестованы?

— Да, но не сразу. Сначала они просто старались выяснить, знал ли мой муж Стрейдера, собирались они вместе на рыбную ловлю, в какое время муж выехал из дому и тому подобное… И не слышала ли я, как уехал в своей машине Стрейдер или когда вернулась его машина. А потом они узнали, что повар в “Силвер Кинг” видел, как у мотеля остановилась машина и из нее вышла женщина. Тогда меня и вызвали к шерифу, а уже вечером объявили, что подозревают меня в убийстве мужа, и арестовали. В течение трех дней меня часами допрашивали, но потом обвинение сняли за недостаточностью улик, и меня освободили.

— И все это время они добивались от вас одного: признания, что вы и Стрейдер, ну, сами понимаете…

Она слабо улыбнулась.

— Были любовниками? — докончила она спокойно. — Да, именно этого они и добивались. И постепенно меня начал охватывать ужас. Я понимала, что они просто не могли мне поверить, и им было бы легко убедить в этом и суд присяжных… Начать с того, что я им сказала, что вообще не знаю имени Стрейдера и что он остановился в мотеле Когда я узнала, что муж убит, я просто оцепенела — и естественно, это имя ничего для меня не значило. А позднее, когда я уже была в состоянии что–то соображать, я вспомнила, что накануне действительно была в бюро, когда он узнавал, не г. ли свободного номера. Меня спросили, видела ли я его раньше, я ответила “нет”… Да так оно и было… И тогда они показали мне две регистрационные карточки за предшествующий месяц, за октябрь. На обеих карточках значилось имя Стрейдера и номер его машины… Все было очень просто — оба раза его оформил мой муж в мое отсутствие… Но все стало расти как снежный ком и казалось все подозрительнее. Скажем, даже то, что я одна поехала в Майами — как раз в середине октября, в период между двумя наездами Стрейдера.

— Вы ездили в Майами? — Об этом факте я услышал впервые.

— Да… — Она взяла вторую сигарету. — Поехала проконсультироваться с врачом. Конечно, они сразу же захотели узнать, почему — ведь у нас же есть свой врач, доктор Грэм. А я находилась на грани истерики. Нервы на пределе и поэтому… Я пришла в ярость и вообще отказалась что–либо объяснять… Естественно, как только я поняла, что это глупо, я все объяснила; они проверили, позвонили врачу в Майами… Но все равно это их не удовлетворило… Обследование могло быть предлогом для поездки в Майами. Будь у меня роман — времени для встреч хватало. В течение двух дней — два свидания с доктором по часу каждое утро; конечно, я повидалась с двумя–тремя старыми друзьями, но все же большую часть времени — в том числе и две ночи — оставалась в Майами одна. И потом, собственно, я не была больной… — Она замолчала, видимо, не зная, как лучше объяснить причину.

— Да ладно! — сказал я. — Вам совершенно не надо входить в подробности.

Она неопределенно взмахнула рукой:

— Да, но в этом нет ничего зазорного… Дело в том, что мы с мужем очень хотели ребенка, и начали беспокоиться… Так ведь часто бывает… Но когда меня стали об этом допрашивать, я впала в ярость.

— Послушайте, крупный козырь против вас то, что вы бодрствовали, когда постучался шериф. Вы объяснили, что вас разбудил телефонный звонок. Вы не знаете, они пытались это проверить?

Она покачала головой:

— Н-нет… По крайней мере, мне это неизвестно. А что?

— А то, что именно этот случай должен был заставить их усомниться в правильности обвинения. Насколько я знаю, какая–то женщина… похоже — пьяная, хотела переговорить с человеком, который не останавливался у вас?

— Правильно, — сказала Джорджия.

— Вы помните имя человека, с которым она хотела говорить?

— Да, некий мистер Карлсон.

— Отлично… А не знаете ли вы, полиция пыталась выяснить, действительно ли существует такой мистер Карлсон и не зарегистрирован ли он в каком–нибудь другом мотеле?

— Если они пытались это выяснить, то мне все равно не сообщили.

— Разумеется, они могли это проверить, но вам ничего не сказать. Во всяком случае они должны были это сделать, ибо 5.15 утра — очень неподходящее время звонить в провинциальный городок, где все бары закрыты. К тому же это либо слишком рано, либо слишком поздно, чтобы разыскивать кого–нибудь в мотеле. Они хоть намекнули вам на это?

— Да, они обвинили меня в том, что я лгу.

— Разумеется… Очевидно, они нигде не нашли никакого мистера Карлсона, а это означает, что никто его фактически и не мог искать. Но если они поверили вашим словам, то автоматически должны были поверить и еще кое–чему: тому, что вы говорили по телефону с женщиной, которая убила вашего мужа.

Она удивленно уставилась на меня:

— Женщина?

— Жестокая и хитрая, — ответил я. — Убедитесь сами. За час с небольшим она помогла убить человека, видела как полицейский убил ее любовника, и все же сумела вы вернуться и подстроить все таким образом, чтобы подозрение пало на вас. Голову она не потеряла и столь же нежна и добра, как кобра!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мы не возвращались к этой теме, пока не принялись за кофе. Миссис Лэнгстон была спокойна, но съела всего лишь маленький кусочек бисквита и выпила немного вина. Я предложил ей сигарету.

— Вы совершенно уверены, что ваш супруг не знал Стрейдера? — спросил я.

— Уверена, — ответила она. — Я никогда не слышала, чтобы он упоминал его имя.

— Но это означает, что он должен был знать эту женщину. Вы это понимаете?

— Почему?

— Кто–то из них с ним связан. Иначе не имело смысла представлять дело несчастным случаем. Подозрение не пало бы на Стрейдера только потому, что он случайно остановился в вашем мотеле. А вот женщина понимала, что подозрение падет на нее… Или может пасть. Вот в этом–то и кроется загвоздка, которая сводит полицию с ума. Все вращается по замкнутому кругу и возвращается к исходной точке. Женщина знала, что если бы встал вопрос об убийстве человека, то подозрение пало бы на нее. А вопрос этот встал, было проведено расследование — и вы оказались единственной, на кого пало подозрение. Правда, у полиции не нашлось никаких доказательств. Они даже не смогли доказать, что вы просто знали Стрейдера, не говоря уже о большем. И если бы они передали дело в суд, любой, даже начинающий защитник, разорвал бы их в клочки. Вероятно, Редфилд просыпается с криком и жует простыню. Но это — его проблема, а не моя. Моя заключается в другом.

— В чем же?

— Узнать, кто эта женщина! Та, которая предчувствовала, что ее могут заподозрить, но которую не заподозрили!

— Возможно, она ошиблась или преувеличила возможную опасность?

— Нет, судя по всему, эта женщина хладнокровная и сообразительная. Из тех, кто не делает поспешных выводов и не теряется в сложных ситуациях. Так что вряд ли она ошиблась.

— Вы говорили, что здесь замешан еще человек. Может быть, дело в нем?

— Не думаю. Стрейдер приехал сюда увидеться с женщиной. Как бы вы ни поворачивали этот вопрос, вы все равно приходите к этому. В этом деле женщина замешана по самое горло. Но допустим на минуту, что в деле был еще другой мужчина — почему же подозрение не пало на него? Из того, что вы тут говорили о шерифе, он едва ли скрыл бы улики против кого бы там ни было. И Редфилд, кажется, тоже не скрыл бы…

— Нет, конечно! Я уверена, что никто из них этого не сделал бы, Редфилд — человек жесткий, но справедливый. И, мне кажется, честный.

Я нахмурился:

— У меня тоже сложилось такое впечатление. Но мне кажется, что его что–то грызет. Он, возможно, вас ненавидит, и ему все равно, что с вами случится. И в то же время он ненавидит себя, потому что он — слишком честный полицейский, чтобы смотреть на все это равнодушно.

Она кивнула:

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. Помните, я говорила, что во время допроса я почувствовала, что он относится ко мне резко неприязненно. И это — по двум причинам. Мой муж очень хорошо его знал; помню, он сказал однажды, что Редфилд — человек, преданный своему делу. Он прямо–таки становится сам не свой, если ему не удастся поймать преступника. А другая причина в том, что мой супруг был для Редфилда в юности героем — как, впрочем, и для многих других юношей. В школе Кендэл учился лучше всех, в колледже стал известным спортсменом, о нем даже писали флоридские газеты. Возможно, это лишь мальчишеское восхищение, но такое часто остается на всю жизнь. Тем более, что он стал еще и героем войны, а потом сделал себе имя в деловых кругах Майами. Он всегда был популярным, и особенно здесь, в своем родном городке. Вот поэтому для Редфилда, да и для всех остальных все кристально ясно: я — потаскушка, я его убила, но вышла сухой из воды.

Говорила она довольно спокойно, но было видно, что это стоит ей больших усилий — эта борьба с усталостью и душевной болью. Мне очень хотелось как–то ее утешить, но я понимал, что единственная помощь с моей стороны — продолжать поиски.

— В котором часу Стрейдер оформился в мотеле?

— Часов в шесть, наверное.

— И он приехал один?

Она кивнула.

— А те предшествующие два раза, когда он приезжал в октябре, он тоже регистрировался один?

— Да.

— А вы не помните, не было ли каких–либо намеков на то, что в его номере все–таки появилась женщина?

— Нет, — ответила она. — Даже если бы в номере и оставались какие–нибудь следы женщины, прислуга решила бы, что номер сдан двоим, убрала бы номер и ничего бы об этом не сказала. Но последний раз номер, конечно, тщательно осмотрела полиция. Никаких намеков на присутствие женщины.

— Значит, эта женщина жила в городе, и он ее не приводил даже ночью. Во всяком случае в тот, последний раз. А не проверяли, останавливался ли он в других мотелях?

— Проверяли. По–видимому, он приезжал в город три раза и неизменно останавливался у нас. Это, разумеется, также сочли уликой против меня.

— В тот вечер, попозже, вы его не видели? Или его машину? Стояла ли она перед номером?

Она беспомощно покачала головой:

— Не помню… Полиция тоже спрашивала меня об этом, но я действительно не помню. В тот вечер было занято восемь номеров; трудно заметить, какая машина на месте, а какая отсутствует.

— Ваш муж поехал на рыбалку один?

— Да.

— В котором часу? Вы вставали вместе с ним?

— Нет, — ответила она. — Я часто пыталась в таких случаях вставать, чтобы сварить ему кофе на дорогу, но он всегда настаивал на том, что все сделает сам. И он редко брал с собой завтрак. В то утро он встал в половине четвертого — я помню, как накануне он ставил будильник. Будильник, конечно, разбудил меня, и я слышала, как он возится в кухне, пьет кофе и наливает его в термос. Все его снасти, удочки, мотор были уже, конечно, в машине — он всегда все готовил с вечера. Перед уходом он, как обычно, заглянул в спальню и, увидев, что я не сплю, поцеловал меня. Помню, он пошутил — это была его обычная шутка, — что поймает такого большого окуня, что даже не придется привирать по обычаю рыбаков. А потом я слышала, как он уехал. Я… я… — Внезапно она судорожно вздохнула и наклонилась над столом, чтобы загасить сигарету.

— А вы не слышали, не отъехала ли вслед за ним еще какая–нибудь машина? — быстро спросил я, чтобы помочь ей справиться с чувствами.

— Нет. — Она уже овладела собой. — Вскоре я снова уснула. А потом зазвонил телефон, и женщина попросила меня позвать к телефону мистера Карлсона. К тому моменту, когда я окончательно убедила ее, что никакого мистера Карлсона в нашем мотеле нет, мне уже совсем расхотелось спать. Я умылась и подогрела кофе — он всегда оставлял чашечку и для меня. А минут через десять явился шериф.

— Вы помните точное время, когда ваш супруг выехал из дома?

— Где–нибудь около четырех, — ответила она. — Он всегда уезжал в это время. Минут через 20–25 после того, как звонил будильник.

— А сколько времени нужно, чтобы доехать до того места, где он держал лодку?

— Около пятнадцати минут.

— Точное время, когда Келхаун наскочил на Стрейдера, известно?

Она кивнула:

— На следствии Келхаун показал, что его разбудил шум затормозившей машины. Он сразу посмотрел на часы — было двадцать минут пятого.

— Гмм… Еще один вопрос… Ваш супруг давал вам когда–нибудь повод для подозрений в неверности?

— Нет, — сказала она. — Конечно, нет!

— Вы помните, в этом возрасте иногда…

Глаза ее гневно сверкнули:

— Я же сказала… — Внезапно она замолчала. — Простите, — сказала она и улыбнулась. Потом провела рукой по волосам — характерный для нее жест, свидетельствующий об усталости, и добавила: — Я не хотела вас обидеть.

Она явно устала. Не очень–то хорошо выполняются предписания доктора.

Я потушил сигарету и встал:

— А теперь — в постель! Я принесу вам лекарство.

Я принес из своего номера одну таблетку снотворного.

Она улыбнулась:

— Вы и доктор Грэм — парочка никудышных заговорщиков. Неужели ни вам, ни ему не пришло в голову, что я бы давно развязалась таким способом, если бы захотела?

— Откровенно говоря, — ответил я, — ни один из нас не был уверен, как вы справитесь с этой ситуацией. Вы — мужественная женщина. Гораздо мужественнее, чем мы о вас думали.

Она встала и протянула мне руку.

— Ладно, идите отдыхать, пока я не уличила вас в обмане. Вы никогда не поймете, сколько вы сделали для, меня.

— Спокойной ночи! — сказал я.

Закрыв черный ход, я вышел на галерею и сел на ступеньку крыльца напротив входа в мой маленький номер. Я покуривал и наблюдал за окрестностями, пока не пришла Джози. Кто знает, на что они решатся в следующий раз?

Когда Джози вернулась — это было около половины двенадцатого — и устроила себе постель в комнате рядом с миссис Лэнгстон, Джорджия уже мирно спала. Я велел Джози запереться на засов и тоже отправиться спать.

Придя в номер, я проверил, плотно ли заперто окно и задернул занавески. Вспомнив о дробовике, я почувствовал неприятный холодок. Мне казалось, что я все еще вижу два пустых глаза, которые ищут меня во мраке сарая, словно какой–то радар в кошмарном сне. Такого бы не испугался только круглый идиот!

Да, он был хитер! Он чуть было не убил меня, а я не имел пи малейшего представления, кто он. И если я не высвечу его из этой темноты, прежде чем ему представится второй удобный случай, не очень–то у меня будет красивый вид, когда меня найдут.

Я лежал в темноте, прислушиваясь к мерному жужжанию кондиционера и пытаясь отыскать в этом деле хоть какой–нибудь проблеск света.

Лэнгстон выехал на рыбную ловлю целым и невредимым самое раннее без десяти 4 и прибыл туда в 20 минут пятого — с проломленной головой и завернутый в брезент на заднем сидении своей собственной машины. Поездка туда занимает 15 минут. Значит, за 15 оставшихся минут он успел куда–то заехать и получить смертельный удар по голове. Это место не могло быть где–то далеко. Правда, это обстоятельство мало мне помогло: городок маленький и в такой ранний час, при полном отсутствии уличного движения, можно пересечь весь городок буквально за пять минут.

Но какую роль играет в этом деле женщина? Даже если бы мистер Лэнгстон и был дамским угодником — чего, кстати, по общему утверждению, не было, — он бы не отправился в 4 часа утра, да еще с рыболовными снастями, на свидание с женщиной. Это просто нелепо.

“Видимо, если уж в это дело и затесалась женщина, то эта женщина — подружка Стрейдера, та самая женщина, ради которой он сюда приезжал три раза. Но в таком случае какая могла быть связь между любовницей Стрейдера и Лэнгстоном?”

Самым легким ответом на этот вопрос был ответ, которого придерживалась полиция: это была жена Лэнгстона… Нет, надо начинать с другой стороны. Эта женщина жила в этом городке и, должно быть, знала Стрейдера раньше. За два месяца он трижды приезжал, чтобы повидаться с ней, а ведь поездка в оба конца составляет тысячу миль! Стрейдер не был любвеобильным подростком — значит, эта особа — девочка что надо! Конечно, никогда не знаешь, на какую женщину может польститься тот или иной мужчина, но много ли я здесь видел женщин, которые заставили бы меня проехать расстояние, равное длине штата Флорида, чтобы провести с ними пару часов?

Только одну!.. И опять мне пришлось вернуться к точке зрения полиции.

Я вздохнул в темноте и закурил сигарету. Тем не менее эта женщина где–то здесь, и я должен ее найти!

Пока у меня была одна слабая зацепка: когда она позвонила мне по телефону, то не изменила голос, не выдала себя за пьяную, как поступила, позвонив в то роковое утро миссис Лэнгстон. Это было ей не нужно, по их замыслам, через полчаса мне предстояло умереть. Не бог весть какая зацепка, но все же что–то.

Но как объяснить эту идиотскую историю с вентилятором?

И тут я даже привстал с постели, ругая себя тупицей и болваном. В истории с вентилятором не было ничего таинственного. Тот первый ее звонок, когда она резко прервала разговор, вовсе не был приманкой, как я считал. Или же был не только приманкой. Он был проверкой. Они меня проверяли.

Он видел, как я обходил телефонные будки. Так чего же проще: он подстроил мне ловушку, установив вентилятор возле какого–нибудь другого телефона–автомата — и следил за мной, когда она звонила. Если я сразу же перебегу через дорогу, чтобы попытаться поймать ее — он прав в своих подозрениях. Я перебежал улицу и вернулся в заведение Олли, и он все понял. После этого она позвонила мне второй раз и послала меня под дуло дробовика. Все очень ловко, и вы не можете этого не признать, даже если вас разбирает страх.

Пока все логично. Но значит ли это, что мой враг — это один из четырех, которых я застал в “Силвер Кинге”: первый раз — Руп, Данливи, Олли и Перл Тэлли? Не обязательно, — подумал я. Все, что я делал в этом городке, становилось известным; даже если он заметил меня на каком–то этапе моих поисков и следил, чтобы установить, что же я делаю, он мог и заочно узнать, что я появился в “Силвер Кинге”. Хотя естественно было предположить, что все–таки кто–то из этой четверки.

Предположим, что это один из четверых. Кто же? Данливи работает на бензозаправочной станции на шоссе. Он мог видеть меня, когда я туда ехал. Олли, естественно, все время у себя. Перл Тэлли зашел туда тотчас следом за мной. Остается Руп, о котором я пока ничего не знаю. Но он мог следить за мной из–за любого угла, не попадаясь на глаза. Разве это не более естественно, чем торчать открыто на виду, как Перл Тэлли? “Разумеется, — подумал я. — Тем более, что с его точки зрения нечего бояться, ибо мне предстояло умереть от его пули”.

Так что с таким же успехом это мог быть и Перл Тэлли… Впрочем, нет! Только не с его акцентом мальчика из Джорджии! Кто бы ни был этот человек, а я дважды слышал его по телефону, и хотя первый раз он говорил шепотом, а второй раз очень тихо, все же от этого диалекта что–то непременно бы проскользнуло. Значит, оставались трое…

Итак, у меня сейчас оставались на руках две тончайшие путеводные нити — и только благодаря тому, что они недооценили, насколько я живуч. Зато теперь они это знают и не повторят своей ошибки…

Прошло еще много времени, прежде чем мне удалось заснуть.

Заря только занималась, когда я промчался мимо двух почтовых ящиков на шоссе и свернул на грунтовую дорогу между соснами. На обеих фермах еще спали, а когда я проезжал загон для скота, дорогу впереди пересекла стайка молодых перепелов. В следующий момент она вспорхнула, словно раскрывшись веером над низкорослыми пальмами. Через несколько минут я сбавил скорость и остановился под тем же деревом, напротив почерневшей от пожара трубы.

…Я проснулся перед рассветом, и меня сразу же поразила мысль, что вчера я не видел никаких следов другой машины — по крайней мере по эту сторону фермы. Как же он гуда забрался? Очевидно, в лесу, окаймляющем поля, есть какая–то другая дорога, по которой он и добрался. Если бы мне удалось ее найти, то можно обнаружить место, где он оставлял свою машину.

Было сыро, но тепло, и воздух был совершенно неподвижен, как будто день затаил дыхание, ожидая минуты, когда он сможет наконец вырваться и засиять в своей полной красе. Полная тишина, и только иногда с полей доносился крик перепелки…

Еще не совсем рассвело, но я отчетливо увидел две колеи, оставленные машиной, почти рядом со следами моей.

“Наверняка здесь побывал рыжий помощник шерифа, — подумал я. — Когда ему не удалось спровоцировать меня на выпад против полицейского, ему стало скучно — и он отправился сюда, чтобы показать, что делает свое дело”.

На мгновение мне даже стало жаль Редфилда. Что за пародия на полицию? Один полицейский и два шута!

Входить сейчас в амбар не было смысла: слишком темно, все равно ничего не разглядеть.

Я прошел мимо, прислушиваясь к шороху сухих листьев и травы под ногами и чувствуя холодок между лопатками при воспоминании о выстреле. На краю поля, ярдах в двухстах от амбара, я пролез между провисшими нитями колючей проволоки и углубился в лес. Здесь росли преимущественно дубы и сосны. Пока что я не обнаружил ничьих следов, но и не питал особых иллюзий: какой из меня следопыт! Всю жизнь я прожил в городе, и найти проселочную дорогу в лесу не так–то легко.

Я миновал песчаный овраг, по дну которого струйкой бежал ручеек, и продолжал свой путь. Идти было легко — под ногами почти ничего не росло — только пучки сухой травы и редкие кустики крапивы.

Стало совсем светло. И через несколько минут я внезапно увидел дорогу. Точнее: всего лишь две пыльные колеи, извивающиеся между деревьями, но на них проступал рисунок шин; след выглядел совсем свежим.

Дорога шла параллельно грунтовой, по которой я сюда приехал. Положив на колею палку, чтобы заметить место, я свернул направо и пошел в сторону шоссе. Так я прошагал полмили, но не обнаружил никаких намеков на то, что машина останавливалась или покидала колею. Тогда я зашагал обратно и в нескольких ярдах севернее своей отметки нашел то, что искал: от этой дороги влево ответвлялась еще одна, ведущая к полям позади амбара.

Еще более заброшенная, но на ней в пыли виднелись свежие отпечатки шин. Шины были стандартные — такие стоят на тысячах машин.

Над лесом уже вставало солнце.

Я пошел по следам машины, осторожно ступая между колеями. Местами дорога была усеяна сосновыми иголками, и рисунок пропадал, но в других местах был чистый песок, и там я мог внимательно рассматривать отпечатки шин, надеясь найти в них хоть какую–нибудь особенность, трещинку или порез, которые могли бы послужить приметой. Но ничего такого я не смог заметить.

Пройдя метров двести, я добрался до места, где он останавливался и разворачивал машину. Здесь дорогу преграждала упавшая сосна, и он не смог ни ехать дальше, ни объехать ее. Я изучил следы. Он свернул налево, развернулся, а затем вернулся на дорогу, по которой и приехал. На одном месте, в песке между колеями, я заметил масляные пятна. Значит он здесь не просто развернулся. Его машина здесь простояла некоторое время. Я кивнул и закурил сигарету. Отсюда до амбара — если идти прямо через поле — не более полумили. Несомненно, это был мой мальчик с дробовиком.

Но ничто не указывало на то, кто он, и был ли с ним кто–нибудь еще. Я обнаружил отпечатки сапог, но след часто прерывался, местами совсем исчезал — и вообще был слишком неясным… И тем не менее я внезапно кое–что обнаружил. Деревья здесь росли густо и, разворачивая машину, он задел ствол молодой сосны.

Я стоял и словно завороженный смотрел на нее. Небольшой шрам на коре не вызывал сомнения. Только находился он по крайней мере дюймов на 20 выше того места, где ему следовало быть. Лишь какое–то время спустя я понял, что именно оставило этот шрам: не бампер легковой машины, нет! Борт грузовика!

Такого, как у Тэлли. Он сразу возник в моем воображении, как живая картинка — грузовичок, стоявший перед “Силвер Кингом”, со следами куриного помета на бортах.

Я пожал плечами. Почему мои мысли все время возвращаются к этому косноязычному шуту?

Обойдя поваленное дерево, я пошел к западу, в сторону поля… Время от времени между старыми колеями я замечал отпечатки сапог, а ярдов через сто наткнулся на полурастоптанный окурок. Сигарета кончалась белым фильтром, и когда я расправил скомканную порванную бумажку, то обнаружил сохранившуюся надпись: “Кент”.

Когда я добрался до амбара, солнце успело подняться сравнительно высоко, и можно было попытаться рассмотреть, что находится внутри. Я проник туда, но не увидел ничего интересного, за исключением сильно изуродованной верхней ступеньки лестницы, в которую угодил заряд дробовика. Пустых гильз не видно. Мне опять стало не по себе. Каков будет следующий шаг? И когда? Они понимают, что теперь им будет трудно заманить меня в уединенное место, но осмелятся ли они напасть на меня прямо в городе? Могут, например, выстрелить прямо из машины, или побоятся? Но ночью вполне могут напасть. Теперь мне все время надо быть начеку…

От этих мыслей по моей спине опять побежали мурашки.

Я вернулся в город, позавтракал в маленькой закусочной и позвонил в бюро шерифа. К телефону подошел Макгрудер. Он сказал, что у Редфилда выходной день.

— А что нужно? — грубо спросил он.

— Нужен полицейский, — ответил я и повесил трубку.

В телефонном справочнике я нашел домашний телефон Редфилда и позвонил ему на дом. Трубку никто не поднял.

Начали открываться магазины. Я купил сто футов мерной ленты и дешевую готовальню. Перед тем, как снова сесть в машину, я еще раз набрал номер телефона Редфилда. Тот же результат. Я запомнил его адрес. Может быть, в свой выходной он работает во дворе и не слышит телефонного звонка?

Он жил на Клейн–стрит, 1060. Это была третья улица севернее Спрингер–стрит, в восточной части города. Я поехал туда. Его домик находился в последнем квартале, в самом конце улицы, которая упиралась в ограду персиковой плантации. Слева, за высокой металлической сеткой, была спортивная площадка. Дом стоял справа, единственный в этой части улицы. Он был похож на домики, которые строят на ранчо, и недавно покрыт белой краской. Почтовый ящик, установленный по деревенскому обычаю перед домом, свидетельствовал о том, что в доме действительно живет К. Р. Редфилд.

Я остановил машину и вышел.

Наверняка или он сам, или его жена занимались садоводством. К домику примыкал большой участок, вероятно, с пол–акра. Газон перед домом тщательно ухожен. К дому вела бетонированная дорожка, вдоль которой тянулась шестифутовая изгородь, покрытая ползучими розами. Такого же типа изгородь, увитая красивой ажурной зеленью, находилась и справа, а за ней — еще один газон и дорожка, выложенная кирпичами.

Я поднялся на крыльцо и позвонил. Мне никто не открыл. Тогда я прошел через газон и заглянул за угол дома.

Футах в ста я увидел гараж. Двери его были закрыты. У стены пламенели цветы бугенвилии. Я снова завернул за угол. Может быть, Редфилд работает во внутреннем дворике? Зеленела бархатная трава газона. Видимо, Редфилд выкладывал низкую кирпичную стенку вдоль клумбы, окаймлявшей газон: на земле лежали брошенные инструменты, мешочек с цементом, рядом — куча песка. А вокруг — ни души.

Дом был построен в форме буквы П. Повернувшись, чтобы идти обратно, я случайно бросил взгляд в образовавшийся между крыльями угол — и словно окаменел. Почти у моих ног, на большом пляжном полотенце, лежала лицом вверх и подложив под затылок руку, молодая женщина.

У нее были волосы оттенка хорошего красного вина, и на ней ничего не было, кроме темных очков, обращенных в мою сторону, как два темных непроницаемых глаза. Я круто повернулся и в одно мгновение очутился за углом на дорожке; и только тогда до меня дошел простой и утешительный факт: она спала. Однако, пока я шел к машине, мое лицо продолжало гореть.

Эта женщина… Видимо, это жена Редфилда. Я старался прогнать этот образ, но он упорно не хотел уходить, как упорствует яркое пламя паяльной лампы, если вы не успели вовремя закрыть глаза.

Я видел эти волосы, рассыпавшиеся на полотенце, и пластиковый флакон лосьона от загара, лежавший около ее бедра, и слегка впалый живот… В результате я выругался и рывком развернул машину.

Проехав квартал, я свернул налево и выехал на главную улицу неподалеку от “Испанской гривы”.

“Дом Редфилда находится не более чем в четверти мили от “Магнолии Лодж”, — подумал я.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Джорджия Лэнгстон еще не проснулась. Расположившись на кухне в компании Джози, я выпил чашку кофе, а потом переоделся в вылинявшие рабочие штаны и принялся за дело. Разорвав последние остатки ковра в пятом номере, я вымел им остатки матрасов, постельного белья и портьер. Потом вызвал машину, чтобы она увезла все это тряпье на свалку. Избавившись от мусора, я еще раз обмыл комнату из шланга и вытолкал воду метлой за дверь. Теперь в ней не осталось и следа кислоты. Через несколько дней все просохнет, и я смогу сделать ремонт.

Мало–помалу возмущение, вызванное бессмысленным разрушением, начало утихать. Чудесное ощущение — быть снова в состоянии что–то делать Солнце палило, и пот градом катился с моего лица, когда я, взяв стофутовую мерную ленту, блокнот и карандаш, вышел из бюро. Я остановился в том месте, откуда были видны все домики мотеля, и когда представил себе, как тут можно все сделать ярко и красочно, сразу же захотелось схватить инструменты и тут же, под палящим солнцем ринуться в атаку. Тем не менее я не спеша сделал черновой набросок участка и построек, размотал ленту и начал записывать измерения. Потом принес все данные к себе в номер, включил кондиционер и на большом листе бумаги начертил масштабный план: в центре, почти напротив главного здания — бассейн, 15 на 30 футов, с бетонированными краями, окруженный зеленью. Подъездная дорога от шоссе к мотелю замощена с чернью, так же как и стоянка для машин перед блоком с номерами. Вдоль подъездной дороги по обе стороны — длинные приподнятые клумбы; по внешнему краю газона — бамбуковые деревья. Бамбук тут будет хорошо расти. Снизу — подсветка цветными фонарями. Может быть, это немного броско, но зато живописно и красочно, и это именно то, что нам нужно. А здесь, в этом конце газона — детская площадка…

Я трудился над чертежом, уточняя детали, когда в дверь постучали. Я взглянул на часы и с удивлением отметил, что уже двенадцатый час. Работа совершенно захватила меня.

— Войдите! — сказал я.

Это была Джорджия Лэнгстон. Она была одета в ослепительно белую юбку и легкую блузку цвета корицы. Выглядела она посвежевшей и спокойной.

— Я не помешала? — спросила она с легкой улыбкой.

— Ну что вы! — сказал я. — Входите! Я хочу, чтобы вы взглянули на это.

Я встал. Она подошла и стала рядом со мной, слушая мои объяснения.

— И что вы об этом думаете? — спросил я, закончив.

— Думаю, что это замечательно, — ответила она спокойно. — Но вы уверены, что хотите этим заняться?

— Да… И чем дальше, тем больше мне все это нравится. Ну, так как? Договорились?

Она кивнула. Потом вдруг улыбнулась теплой и радостной улыбкой и протянула мне руку.

— Я оформлю перевод денег с моего счета в здешний банк, — сказал я. — На это уйдет несколько дней. Тем временем вы можете поручить вашему юристу подготовить соглашение о партнерстве.

— Хорошо, — сказала она, а потом вдруг снова устало покачала головой. — Но, Билл, разве мы сможем когда–нибудь снова открыть мотель? Мы же не знаем, что они еще выкинут…

Я взял ее руки в свои:

— Я занимаюсь этим вопросом. Нашел уже кое–какие зацепки. Надо повидать Редфилда.

— Вы думаете, он что–нибудь сделает?

— Должен сделать! — ответил я. — А наше дело — не оставлять попыток.

Когда она ушла, я сорвал с себя мокрую от пота одежду, принял душ и сменил повязку на руке. Без четверти двенадцать я снова подъехал к дому Редфилда. И на этот раз мне посчастливилось. Он работал во внутреннем дворике. Я довольно нерешительно пошел по дорожке, но знака удалиться он не сделал. Все в порядке. Его жена, видимо, уже ушла в дом.

Редфилд без рубашки, стоя на коленях, выкладывал кирпичную стенку. Рядом с ним в тени дуба стояла тачка с раствором.

— Хэлло! — сказал я.

Он коротко кивнул, но ничего не ответил. Может быть, он думает, что я пришел устроить скандал? Он грубо обошелся со мной в конторе шерифа; а я весил фунтов на тридцать больше, и сейчас он безоружен. Но если подобная мысль и пришла ему в голову, то совсем не испугала.

Я закурил и присел рядом на корточки. Он был хорошим полицейским, но никогда бы не превзошел Черчилля как каменщик–любитель.

— Я хочу вам кое–что сказать, — начал я. — Сегодня утром я ездил к тому амбару и нашел место, где он оставлял свою машину.

Он даже не взглянул на меня:

— Дома я не занимаюсь делами…

Он довольно неуклюже действовал мастерком и сглаживал пальцами известку между кирпичами.

— Так вы сотрете себе пальцы, — заметил я. — Этот материал действует как наждак.

— Знаю, — ответил он. — Через полчаса кажется, будто их ободрали шкуркой.

— Вы не будете против, если я вам кое–что покажу?

— Вы что, каменщик?

— В профсоюзе каменщиков не состою. Но мне приходилось работать на кладке. Дорожки, поребрики и тому подобное.

Он ничего не ответил, и мне на какое–то мгновение показалось, что он откажется. Но потом он протянул мне мастерок, а сам немного отодвинулся в сторону. Я показал ему, как надо класть известку, как разглаживать ее кончиком мастерка и так далее. Таким образом я обработал несколько кирпичей.

Он коротко и жестко усмехнулся:

— Посмотреть на вас — так это чертовски легкое дело.

— Практика, — сказал я скромно. — Но эти кирпичи нужно смочить. Они слишком сухие.

— А что это даст? — спросил он.

— Они пористые и потому поглощают влагу из вашей извести. Она начинает крошиться и плохо держит. У вас есть таз или еще что–нибудь, в чем их можно смочить?

— Конечно! — Он пошел в гараж и вернулся с небольшим ведром. — Годится?

— Отличное ведро, — сказал я.

Мы наполнили его кирпичами и облили их водой из шланга.

— Пусть помокнут несколько минут, а потом мы их вытащим.

Он кивнул и вытер вспотевшее лицо:

— Как насчет того, чтобы выпить пива?

— С удовольствием! — сказал я.

Он прошел через затененное крыльцо в кухню и через минуту вернулся с двумя банками пива. Мы присели в тени. Я окинул взглядом внутренний дворик. Из–за угла виднелись передние колеса и капот старой машины. В центральной части дома — окно с витражом, под ним — цветочные клумбы и замощенная площадка. Вот здесь ОНА и лежала. Я постарался выбросить ее из головы… Только бы она не вышла из дома!

Я кивнул в сторону пламенеющей у гаража бугенвилии:

— Разве здесь не бывает морозов? Как вам удается ее сохранить?

Он отхлебнул из своей банки.

— Морозы бывают раза два–три в год. В остальное время погода сравнительно мягкая. В холода я развожу дымовые костры, и это спасает цветы…

Потом мы поговорили о травах, растущих на местных газонах. Он увлекся этой темой, и взгляд его почти утратил характерную для него жесткость. А сам он теперь смотрел на меня с интересом:

— Вы говорите, как настоящий садовник. Откуда вы столько знаете?

— Мой дядюшка был архитектором по благоустройству участков. Я часто с ним работал.

Я рассказал ему о моей предполагаемой сделке с Джорджией Лэнгстон и о своих планах реконструкции ее участка.

Он кивнул.

— Значит, вы хотите стать ее партнером? — Он повертел в руке банку из–под пива, снова читая надпись на ней. Потом сказал коротко и с некоторым смущением: — Мне жаль, что я так обошелся с вами… Ну, понимаете, в кабинете…

— Забудьте лучше об этом, — сказал я.

Он сунул руку в карман брюк и вытащил пачку сигарет.

— Курите.

Это была пачка “Кента”.

— Спасибо, — сказал я и взял сигарету. Мы закурили.

Потом мы допили пиво, и он встал.

— Надо разгрузить остальные кирпичи.

— Я вам помогу, — сказал я.

Мне было приятно, что я не ошибся в нем с самого начала.

Он зашел за угол, и я услышал, как хлопнула дверца машины. В следующее мгновение он вывел ее вперед, и я, увидев ее, остолбенел: это был грузовичок с откидными бортами. Я бросил быстрый взгляд на задние колеса. Шины имели тот же рисунок, отпечаток которого я видел там, на дороге.

Я постарался сохранить внешнее спокойствие. “Это еще ничего не значит, — подумал я. — Масса людей курит сигареты “Кент”, в городе сотня грузовичков с откидными бортами, а шины с таким рисунком вообще самые распространенные. И тем не менее его… его ведь не было на рабочем месте, когда я туда ездил!”

Мы разгрузили и сложили кирпичи. Потом он наклонился вперед и задумчиво посмотрел на меня:

— Вы сказали, что ездили туда сегодня утром и нашли место, где он оставлял свою машину?

— Да.

— В таком случае вы знаете, что это была за машина?

Я не очень понимал, куда он клонит, но увиливать не было смысла:

— Да, — сказал я. — Грузовичок с откидными бортами.

Он одобрительно кивнул:

— А я как раз гадал, заметили ли вы ту отметку на сосне.

Я сразу почувствовал облегчение. Как ни опасен тот человек, которого я еще не знаю, — Редфилд был бы опаснее.

— Значит, вы тоже туда ездили?

— После того, как вернулся Митчелл и доложил, что все, видимо, произошло так, как вы и рассказали. Я догадался, как мог попасть туда этот человек и сразу поехал по лесной дороге, а потом дошел до места, где он развернул машину. У поваленного дерева.

— Вы ходили и к амбару? — спросил я.

— Конечно! — Он посмотрел на меня и жестко усмехнулся. — Если вы имеете в виду тот окурок, то это мой. Или вы думаете, он такой идиот, что бросил бы окурок от своей сигареты?

— Вы правы, — ответил я. — Если вдуматься — конечно, нет.

В этот момент из–за угла вынырнула машина и остановилась у гаража. И я понял, что слишком засиделся. Это был пикап, а молодая женщина, выскочившая из него, могла бы сойти за миленькую жену любого сельского жителя, если бы не тот образ, который сразу же возник в моей памяти. Мое лицо выразило только вежливое внимание — по крайней мере, я на это надеялся.

Ее золотистые волосы были забраны на затылке в “конский хвост”, ниспадающий до плеч. Босоножки и ситцевое платье с весьма консервативным вырезом. На загорелом овальном лице глаза казались темно–голубыми. Она была красивее большинства городских женщин. И, пожалуй, лучше загорелая.

Редфилд довольно натянуто познакомил нас. Женщина пожала мне руку и улыбнулась.

— Добрый день, мистер Чэтэм!

— Добрый день! — ответил я.

— Вы как будто не из наших краев? — спросила она с приятной улыбкой.

Я покачал головой:

— Из Сан—Франциско.

Она задумчиво посмотрела на меня:

— Странно, у меня какое–то непонятное ощущение, будто я вас уже где–то видела.

Я поймал свое вежливое выражение, прежде чем оно успело соскользнуть с лица на рубашку, и снова закрепил его на лице:

— Ну… Так я в вашем городе уже пару дней.

— Да, может быть, поэтому… — Она снова одарила меня чарующей улыбкой. — У вас, наверное, тоже бывает иногда такое чувство, будто вы раньше уже где–то видели того или иного человека.

— О, конечно! — уверил я ее — Я думаю, оно бывает почти у всех людей.

Куда она гнет? Видимо, она не спала. Но тогда должна знать, что я натолкнулся на нее случайно и сразу ретировался, как только заметил.

— Как вам нравится наш сад? — спросила она. — Келли сделал из него просто чудо, вы не находите?

— Вполне с вами согласен, — ответил я. — Сад превосходный.

Ради приличия мне пришлось побыть с ними еще несколько минут. Редфилд в основном молчал, только поблагодарил меня за помощь.

— Вы обязательно должны еще раз навестить нас, мистер Чэтэм, — милостиво сказала она на прощание.

— Конечно! — ответил я. — И большое спасибо за приглашение.

Я направился к своей машине, удивляясь тому, что не оставляю на дорожке кровавых следов.

Что с ней? Чего она добивалась? К чему этот выпад? Или, может быть, она выставилась специально? Вызов? Или приглашение?

И это при Редфилде? При муже, когда он не в отъезде? Уж если она любит рисковать, то почему бы ей не заняться русской рулеткой, где на карту ставится все, даже жизнь?

Когда я вернулся в мотель, Джорджия Лэнгстон сидела за столом, что–то записывая в бухгалтерских книгах. Джози возмущенно ворчала:

— Я просто не могу с ней сладить, мистер Чэтэм! Просто не могу…

— Придется попробовать мне, — сказал я, закрыл бухгалтерские книги и, взяв ее за руку, повел в спальню. Взбив обе подушки, я твердо сказал ей: — Ложитесь!

Она вздохнула с преувеличенно мученическим видом, но послушалась. Я снял с нее туфли, бросил их у кровати и сел в кресло. Она посмотрела на меня и слегка улыбнулась:

— Вы — деспот, но… милый.

— По случайному совпадению вы тоже мне кажетесь миленькой, — ответил я. — И мне совсем не нравится собирать обломки людей, которых я люблю, так что вы, пожалуйста, лучше соблюдайте режим. Кроме того, мне нужно с вами поговорить.

Она недовольно поморщилась:

— Ну, а курить вы мне разрешите, доктор?

Я дал ей прикурить и закурил сам:

— Вы и ваш муж хорошо знали Редфилдов?

— Не очень, — ответила она — Мы вообще редко принимали гостей. Вести светскую жизнь и содержать мотель почти невозможно. Правда, два или три раза мы вместе играли в бридж. Но сам Редфилд и мой супруг часто ездили вместе ловить рыбу.

— Я хотел спросить у вас еще одну вещь, — продолжал я. — Вы никогда не беспокоились, когда он ездил на реку один? Я имею в виду его сердце.

Она кивнула:

— Конечно, беспокоилась. Но он редко ездил один… В то утро ему пришлось ехать одному. Редфилд поехал куда–то за город, и Кендэл просто не успел пригласить никого другого.

— Минутку! — быстро сказал я. — Вы хотите сказать, что он и Редфилд собирались поехать вместе, но в последнюю минуту Редфилду пришлось отказаться?.. Расскажите мне подробнее, как все это было.

Она недоуменно посмотрела на меня:

— Это случилось, как вы уже знаете, в четверг. А они договорились поехать на рыбалку еще в понедельник. В среду, где–то в середине дня, Редфилд нам позвонил и сказал, что вынужден срочно выехать в Алабаму — кажется, чтобы освободить какого–то заключенного или что–то в этом роде. И извинился, что не позвонил раньше.

— Он говорил с вашим супругом?

— Со мной. Кендэл куда–то вышел.

— И вы передали ему слова Редфилда? Не забыли?

— Конечно, передала! А почему это вас интересует?

— Честно говоря, и сам не знаю, — ответил я. — Но в этом есть нечто такое, что меня тревожит… Вы сказали, что Редфилд извинился, что не позвонил раньше? А как он выразился точно: что он не знал об этой поездке раньше или что просто забыл позвонить?

Она задумалась:

— Он сказал, что это как–то выскочило у него из головы. Точно.

Я кивнул:

— Так, теперь немного о другом. Вы сказали, что Редфилд вас допрашивал вместе с шерифом. То есть на следующий день… Значит, его поездку отменили? Или он уже успел вернуться к тому времени?

— Дайте сообразить, — сказала она. — Они вызвали меня в контору шерифа около половины десятого утра. В это время Редфилда там не было, это совершенно точно. Он появился около полудня или в час…

“Значит, судя по всему, его действительно не было в городке, — подумал я. — И он знал о своей поездке накануне, может быть, еще рано утром”.

Меня охватило волнение, но вскоре оно пропало. Какая связь могла быть между поездкой Редфилда и Лэнгстоном, даже если предположить, что моя сумасшедшая гипотеза верна?

— Вы что–нибудь знаете о миссис Редфилд? — спросил я. — Откуда она? Давно ли они женаты и так далее?

— Н-нет… Я знаю о ней очень мало. Как я уже говорила, мы встречались с ней всего несколько раз. Но она, кажется, очень симпатичная. Раньше она работала школьной учительницей и, думаю, они поженились года два назад.

— Она здешняя?

— Кажется, она приехала из Уорен—Спрингс. Это что–то около 60–ти миль отсюда. Но у нее здесь родственники. Вы бы никогда не поверили. Такая привлекательная девушка — и тем не менее двоюродная сестра этого отвратительного Перла Тэлли…

— Тэлли? — резко перебил я ее.

— Ну да… — Она улыбнулась. — Судя по вашему тону, вы уже успели познакомиться с этим человеком?

— Встречался дважды… — И я рассказал ей, при каких обстоятельствах это было.

— В этом весь Тэлли… Многие считают его забавным, но мне он кажется просто омерзительным… И эти развращенные женщины, с которыми он живет… И не то, чтобы он был глуп или не знал ничего лучшего. Наоборот, он очень умен и, пожалуй, самый хитрый и проницательный делец в округе. Имеет 50% дохода в здешнем кинотеатре и даже не знаю сколько земли.

— Знаю, — сказал я. — По крайней мере, слышал о его фермах. Но что вам еще известно о миссис Редфилд?

— Судя по всему, вы ее тоже уже встречали, — сухо сказала она. — Самая привлекательная женщина в округе, не правда ли?

— Ну, скажем, вторая по привлекательности, — ответил я дипломатично. — Но я имею сейчас в виду другое. Все сходятся во мнении, что Стрейдер приезжал сюда, чтобы встретиться с женщиной. И, судя по тому, что я о нем слышал, это не могла быть первая попавшаяся женщина.

Она уставилась на меня:

— Но не ее же вы имеете в виду?

— А почему бы нет?

— Не знаю… Но мне кажется, что это женщина совершенно другого плана. К тому же они женаты всего два…

— Давайте посмотрим на это дело с другой стороны. Вы тоже кажетесь женщиной не того плана. И женаты вы были даже не два, а год всего. Однако это никого не обеспокоило, и Стрейдера повесили вам на шею. Так почему бы нам не попробовать и не повесить его на шею миссис Редфилд?

— Но какие доказательства?

— Большей частью совпадения да дикие гипотезы, пока что… Он всегда останавливался у вас, а она живет в четверти мили от этого мотеля. Кроме того, мы знаем, что в ту ночь Редфилда не было дома, точнее — паже не было в городе.

Мои слова встревожили ее не на шутку:

— Вы понимаете, Билл, сколько вам останется жить, если вы скажете такое кому–то третьему?

— Догадываюсь, — ответил я. И подумал:

“На сеновале мог быть и Редфилд. И то, что он сказал, будто побывал там позже, ровно ничего не означало. Он знал, что я опытный полицейский, вот ему и пришлось искать какое–то объяснение. А в данный момент миссис Редфилд была совершенно чистой, на нее не падало и тени подозрения”.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Постепенно моя гипотеза начала распадаться на куски…

— Минутку! — сказал я. — Мы с вами блуждаем на милю от истины. Оба мы имеем некоторое представление о том, что за человек Редфилд. Так почему же мы считаем само собой разумеющимся, что он стал бы покрывать ее, если бы знал, что она обманывает его со Стрейдером? Скорее, он бы сам с ней расправился!

— Да, — сказала она задумчиво. — Если бы он знал…

Я кивнул:

— Ну вот, вы и высказались… Он не знает, не хочет знать. Это и объясняет его поведение. В настоящий момент сомнения еще не настолько велики, чтобы он не мог их подавить. А поскольку дело касается его самого, положение вряд ли изменится… Давайте уточним даты, когда Стрейдер приезжал сюда…

— 6 и 29 октября.

— И эти даты, разумеется, выплыли на следствии, — продолжал я. — Предположим, Редфилд посчитал дни к обнаружил, что как раз 6 и 29 октября его тоже не было ночью в городе?

Она задумалась:

— Это слишком слабая улика, чтобы заставить человека подозревать свою жену.

— Конечно! — согласился я. — Поэтому у него, должно быть, есть и еще какие–то улики. Но не слишком много. Он человек умный и очень жесткий, поэтому должен существовать какой–то предел, дальше которого она уже не сможет его обманывать, не вызвав взрыв, — как бы ни был он влюблен…

— Но что вы собираетесь делать? — Еще и сам не знаю.

“Куда ни кинь — все клин! — подумал я. — Редфилд — офицер полиции, причем весьма уважаемый. И у него повсюду есть источники информации. Даже я уже у него на примете. И все, что бы я не предпринял, через час ему будет известно. Даже если его жена совершенно не виновна, достаточно формального рассмотрения дела, чтобы сбить меня с ног. Ведь это юг, да еще провинциальный — здесь нельзя публично интересоваться моральным обликом чьей–то жены — разве только в том случае, если жить надоело!

Кроме того, какое основание считать, что она хотя бы знакома со Стрейдером? Но даже если знакома, то какие доказательства? Но даже если доказать, что она была любовницей Стрейдера, то какое отношение это может иметь к смерти Лэнгстона? Ведь не было повода для убийства! И потом — кто этот человек, который пытается довести Джорджию Лэнгстон до сумасшествия или заставить ее бросить дело? И с какой целью он это делает? Какая может быть связь между ним и миссис Редфилд? Может быть, это Тэлли? Только по тон причине, что они двоюродные брат и сестра?.. Нет, бессмыслица какая–то.

Ко всему прочему, надо иметь в виду, что расследовать это дело не только опасно, но и совершенно безнадежно. Даже если бы выяснилось без всяких сомнений, что она действительно та женщина, с которой Стрейдер приезжал встречаться, и что имеет какое–то отношение к убийству Лэнгстона, то к кому же обратиться с ходатайством о возбуждении дела? К Редфилду? Ну, конечно, к нему! Это вполне естественно! Ведь это как раз его компетенция!

Редфилд, старина, у вас найдется свободная минутка? Я только что узнал, что ваша жена — потаскушка, и я хотел, чтобы ее арестовали за прелюбодеяния, убийство и еще кое за что. Вот туг у меня целый список…”

Однако шутка шуткой, а надо было что–то предпринимать.

— Вы не знаете, — спросил я, — шериф не собирается в ближайшее время приступить к работе?

Она покачала головой.

— Насколько я знаю, шансов почти никаких. Правда, установили, что в желудке у него нет ничего злокачественного, но ему уже за 60, и его язва настолько серьезна, что врачи советуют ему уйти на пенсию. Редфилд, видимо, будет его замещать, а на ближайших выборах баллотироваться на его должность.

— О’кей! — сказал я усталым тоном. — Начнем сначала. Что вы еще знаете о миссис Редфилд?

— Как я уже говорила, очень мало, — ответила она. — Зовут ее Цинтия. Я бы ей дала лет 28–29, и, кажется, они поженились два года назад, как раз в июне, когда в школе начались каникулы. По–моему, она вела уроки в третьем классе и только в течение одного полугодия. Кто–то сказал мне, что она приехала сюда как раз перед началом занятий, в сентябре. Не знаю, приехала ли она непосредственно из Уоррен—Спрингс или нет, но у меня сложилось впечатление, что ее последнее место работы было именно там.

— Вы не знаете ее девичьей фамилии? Может быть Тэлли? Но ведь это не обязательно.

— Н-нет, к сожалению, не знаю.

— Ладно, это узнать не трудно, — сказал я и направился к телефону, чтобы позвонить в ратушу и узнать имя местного попечителя школ. Его звали мистер Дж. П.Уордлс. Я отыскал номер его домашнего телефона и позвонил:

— Я разыскиваю некую мисс Тэлли или, может быть, Тэннер, — сказал я. — Она работала в одной из ваших начальных школ, и я подумал, что вы, возможно, сможете мне помочь.

— Гмм… Вряд ли. Ведь у меня дома нет списков, а имя мне совершенно незнакомо.

Я постарался глупо рассмеяться:

— Сказать по правде, мистер Уордлс, возможно, я что–то и напутал. Дело в том, что она давняя подруга моей жены и предполагалось, что я навещу ее по дороге домой; но я, к сожалению, потерял бумажку, на которой жена записала ее имя. Помню только, что ее зовут Цинтия, и что она, кажется, была учительницей третьего класса…

— Постойте, постойте! Теперь я, кажется, знаю, кого вы имеете в виду. Это, должно быть, миссис Спрейг. Сейчас она замужем за мистером Редфилдом. Келли Редфилдом. Вы найдете ее адрес в телефонной книге.

— Очень вам благодарен! — сказал я.

Потом я позвонил в гараж и поинтересовался, готова ли моя машина. Девушка извинилась передо мной и сказала, что ремонт немного задерживается из–за доставки радиатора из Таллахасса. Завтра утром машина будет готова. Она снова принесла мне свои извинения, я подпел ей в тон и тоже извинился за беспокойство.

Я вернулся в спальню. Джорджия Лэнгстон посмотрела на меня вопросительно, а я никак не мог понять, почему один ее вид приводил меня каждый раз в приподнятое настроение.

— Помимо того, что вы — честная и достойная молодая женщина с очаровательными стройными ножками, — сказал я, — вы также хозяйка машины, на которой я разъезжаю в последнее время. Могу я снова ею воспользоваться?

Она улыбнулась:

— Я ведь нахожусь на положении больной? Так как же я могу вам запретить? Куда вы собираетесь ехать?

— В Уоррен—Спрингс, — ответил я. — Цинтия Редфилд один раз уже была замужем. За человеком по имени Спрейг. Если заглянуть подальше в ее прошлое, то мы, возможно, и найдем какую–нибудь ниточку к Стрейдеру, Если я вернусь поздно, пусть Джози посидит с вами.

Я уже находился на пороге, когда она окликнула меня:

— Билл!

Я обернулся.

— Будьте осторожны! — сказала она просто.

До Уоррен—Спрингс оставалось всего около десяти миль, когда меня наконец осенило, что я — идиот и просто гоняюсь за химерами. Как же я не подумал об этом раньше? Ведь Цинтия Редфилд не могла быть той женщиной, которая звонила мне по телефону и заманила меня в амбар! Ее голос был глубже, почти контральто, и совершенно другого тембра. Да и манера говорить совершенно другая.

— У-у, студень вместо мозга! — выругал я себя. — Да, видимо, полиция ничего не потеряла с моим уходом.

Я пожал плечами, но продолжал свой путь — возвращаться уже не было смысла.

Уоррен—Спрингс оказался немногим больше городка, где я застрял. Он раскинулся вокруг площадки, где старые и величественные деревья старались спрятать от глаз уродливые здания суда, воздвигнутые еще на рубеже веков. В третьем часу знойного июльского дня здесь жарило как в пекле.

Найти автостоянку оказалось нетрудно, и, оставив машину, я сразу же нырнул в ближайшую аптеку. Заказав неизбежную порцию кока–колы, я вошел в телефонную будку.

В телефонной книге значилось два Спрейга. По первому телефону мне никто не ответил, а второй откликнулся детским голосом, который, шепелявя, заявил, что мама ушла в магазин, а сама она никогда не слышала о женщине по имени Цинтия Спрейг.

Я наменял еще несколько монеток для автомата и позвонил местному попечителю школ. Его не оказалось на месте, а его жена тоже не знала, была ли раньше среди учителей Цинтия Спрейг или нет.

— Вам следовало бы обратиться к секретарю моего супруга, — сказала она напоследок. — Она работает с ним уже лет пятнадцать и, наверное, смогла бы вам помочь.

— Отлично! — сказал я. — А где я смогу ее найти?

— Ее зовут Эллен Бизли, и летом она всегда прирабатывает в конторе телефонной компании. Она находится на Стюард–стрит, почти рядом с площадью, на северной стороне.

— Большое спасибо! — поблагодарил я ее.

Эллен Бизли оказалась женщиной лет сорока, с миниатюрным личиком, крохотным ротиком, похожим на бутон, и серьезным, но дружелюбным взглядом. Она подняла на меня глаза и вопросительно улыбнулась.

— Я не по телефонным делам, — сказал я. — Я разыскиваю девушку, которая учительствовала в вашем городе, а вы, как мне сказали, в курсе всех дел. У вас не нашлось бы времени выпить чашечку кофе?

— Пожалуй, — сказала она.

Прямо за углом, на площади, находилось кафе с кондиционером; мы сели за столик в глубине зала и заказали кофе. Я предложил ей сигарету, но она с виноватой улыбкой отказалась.

— Имя этой молодой женщины — Цинтия Спрейг, — сказал я. — И если она здесь учительствовала, то это было три или четыре года назад.

Она наморщила лобик и задумалась:

— А вы не знаете, в каких классах она работала? Во второй ступени или в начальной школе?

— Точно не знаю. Но судя по тому, что она была довольно молодой — ей было не больше 24–25, — она, скорее всего, работала в начальных классах. Она была замужем, но я не знаю, как звали ее мужа по имени.

— О, я, кажется, догадываюсь, о ком вы говорите, — сказала она быстро. — Правда, она не была учительницей — по крайней мере последние два года, что жила здесь, — она была замужем за учителем. Ее муж был директором средней школы. Роберт Спрейг. Теперь я вспоминаю — ее девичье имя было Цинтия Форрест.

— Она долго здесь прожила?

— Пожалуй, порядочно. Кажется, она с матерью приехала сюда из Джорджии. Получив аттестат, Цинтия начала преподавать в третьем классе. Это было — дайте вспомнить — в 1950 году. Мне кажется, что вышла она замуж за Роберта Спрейга в 52–м, весной, и оставила преподавание. И так было до тех пор, пока он не погиб…

Я быстро поднял глаза:

— Погиб?

Она кивнула:

— Несчастный случай. Видите ли, во многих старых домах нет центрального отопления, и Спрейги согревали воду в ванне с помощью портативного электронагревателя. Миссис Спрейг услышала, как ее муж упал, и бросилась в ванную. Нагреватель лежал рядом с ним в воде. Должно быть, он хотел выключить его или включить, сидя в ванне…

“Как все просто! — подумал я, — взрослый человек и настолько глуп или неосторожен?”

Вот в этот момент я окончательно понял, что нахожусь на правильном пути.

Если бы полиция и страховая компания заглянули в дело поглубже и попристальнее…

— И когда же это случилось? — спросил я. — Вы помните?

— …Они были женаты около двух лет, значит, это было где–то в 54–м. В январе или феврале. Я была на похоронах… Помню, что было очень холодно, дул северо–западный ветер… Она была совершенно убита…

— А в школу она не вернулась?

— Нет… Мистер Спелл предлагал ей любую работу до начала следующего семестра, а потом она смогла бы снова взять третий класс, но она отказалась. Мать ее умерла за год до этого, и ее ничто больше не удерживало. Вскоре после похорон она уехала. Наверное, в конце февраля.

— Вы случайно не знаете, куда она уехала?

Она покачала головой.

— Нет… Если она и поддерживала с кем–нибудь переписку в этом городе, го я этого не знаю. К сожалению… Мне бы очень хотелось вам помочь.

— Вы и так мне достаточно помогли, — сказал я. — Значит, она уехала отсюда в феврале…

Про себя я подумал, что работать в школе в нашем городе она начала в сентябре. Где же она была и что делала эти шесть месяцев?

— Он был застрахован? — спросил я.

— Боюсь, что не на очень большую сумму. — Она мягко улыбнулась. — Работники школы не очень–то много зарабатывают. Мне помнится, что страховой полис был на пять тысяч.

“А по статье о двойной компенсации в случае преждевременной смерти и все десять!” — подумал я.

— Может быть, в городе найдется человек, который мог бы сказать, куда она уехала? Может быть, кто–нибудь из членов семьи Спрейга?

— Не думаю, — ответила она. — Он сам тоже был нездешний, из Орландо. Здесь есть несколько Спрейгов, но они не родственники.

Она допила кофе. Я поблагодарил ее и проводил до конторы.

По–видимому, я зашел в тупик. Во всем, что я узнал здесь, не было ни малейшего намека на ее связь со Стрейдером, и ничто не давало мне ни малейшего намека на то, где бы она могла провести эти шесть месяцев. Я уже сел в машину и собирался завести мотор, когда меня словно осенило. Вот тупица! Я вынул бумажник и выхватил оттуда шпаргалку, продиктованную Лейном. И действительно — даты совпадали! Я вернулся в аптеку и бросился к телефону. Я не мог позвонить ей самой, она бы сразу же узнала мой голос, — но можно поступить иначе.

Я набрал номер телефонной компании и попросил к телефону Эллен Бизли:

— Это опять я… Если вы ответите мне еще на один вопрос, то обещаю полностью оставить вас в покое.

— Ради бога! С большим удовольствием! — ответила она.

— Кто сейчас заведует школой первой ступени?

— Мистер Эдсон. Джоэль Эдсон. По–моему, он сейчас в городе. Только что вернулся из Гейнсвилла, с каких–то летних мероприятий.

— Миллион раз спасибо! — сказал я.

Я отыскал телефон Эдсона и позвонил ему. Мне посчастливилось.

— Слушаю вас, — сказал он. — Кто говорит?

— Мое имя Картер, мистер Эдсон, — сказал я самым проникновенным тоном, на какой был способен. — А вы как раз тот человек, с которым я надеюсь поговорить. Я — от фирмы Белл и Хауэл, и я хотел бы узнать, не нужна ли вам кое–какая аппаратура.

— Какая именно? — спросил он.

— Звуковые кинопроекторы. Вы, конечно, понимаете…

Он рассмеялся.

— Вам, господа, следует получше вести учет. Мы уже купили один из ваших проекторов. Кстати, прекрасно работает!

Волнение, словно электрический заряд, пробежало по моим нервам.

— Очень странно, — сказал я озадаченным тоном. — Как это фирма так оплошала? Вы уверены, что купили проектор у нас?

— Абсолютно! — ответил он. — Он у нас уже… гм… ну да, около 4–х лет.

— А вы не приобрели его через вторые руки?

— Нет, конечно. Мы купили его непосредственно у вас. Я даже скажу вам, когда это было: в октябре 53–го, как раз за несколько месяцев до того, как умер Боб Спрейг… Он у меня заведовал первой ступенью. Я преподавал физику и химию в старших классах, а тут и появился ваш человек, и Боб вместе с женой уговорили попечителя купить кинопроектор для начальной школы.

— Значит, один–ноль в вашу пользу, мистер Эдсон! Кто–то из нас прошляпил. Извините за беспокойство.

— Никакого беспокойства…

— Вы случайно не помните имени нашего агента?

— Н-нет… Я вообще его не помню. Это был крепкий малый и очень много говорил о футболе.

— Ну и бог с ним! Еще раз — большое вам спасибо!

Мне действительно везло: напал на горячий след — это ясно.

Я разменял у аптекаря деньги и позвонил в Майами в контору Лейна.

— Его нет на месте, — сказала секретарша. — Но подождите минутку! Он поехал повидаться с кем–то в Майами—Бич и оставил номер телефона. Дайте мне свой, я сообщу ему, и он вам позвонит через несколько минут.

Я продиктовал ей номер автомата и присел к столику, ожидая звонка.

Ошибки быть не может: все сходилось, как слова в кроссворде.

Глядя в окно на залитую солнцем площадь, я задумался об этом деле, а потом стал думать о Джорджии Лэнгстон… “Ну и дурак!” — сказал я себе, но все равно было приятно…

Зазвонил телефон. Я вскочил и прошмыгнул в будку.

— Междугородный. Для мистера Чэтэма! — механически произнес голос телефонистки.

— Чэтэм у телефона! — сказал я. Она назвала сумму, и я опустил в автомат нужное количество монеток.

— Хэлло, Лейн!

Он ответил:

— Да, меня поймала моя секретарша! Очень рад, что вы объявились. Я как раз собирался позвонить вам.

— Отлично! — сказал я. — Но вначале ответьте на один вопрос: в 1953 году Стрейдер продавал киноаппаратуру для школ и церквей… От чьей фирмы он работал?

— От фирмы Белл и Хауэл.

Просто превосходно! Все сходится…

— И он обслуживал определенные районы?

— Н-нет… Насколько я знаю, не совсем. То есть район агента был достаточно определенным, но он имел в своем распоряжении двух человек, которые осуществляли сам акт продажи.

Это уже хуже. Но все–таки шансы — лучше, чем математическая пропорция: 50 на 50.

— Ну, а как у вас дела? Есть что–нибудь новое?

— Кое–что есть… Я все еще не выяснил, какую девушку он навещал в вашем городе, — правда, я рыл пока только в верхнем слое, так сказать, — но я заполнил несколько пробелов в его деловой биографии. Помните, я вам говорил о его предполагаемом пребывании в Новом Орлеане?

— Да.

— Так вот, я проследил эту линию. Может быть, вам придется немного доплатить: пара телефонных разговоров и счет на 35 долларов от моего коллеги в Новом Орлеане. Но я подумал, что дело для вас важнее расходов.

— Разумеется, — сказал я. — Все о’кей! И что же ваш коллега выяснил?

— Что Стрейдер был там в 1954 году. Весной и летом, с марта до конца июля. С женщиной, конечно! Пикантная особа с волосами цвета марочного бургундского, и он звал ее Циником или просто Цин… Не знаю, то ли это был юмор, то ли какая–то ассоциация с именем Цинтия. Правда, ничего криминального. Но на этот раз он ни на кого не работал. Он держал бар на Декейтор–стрит. Или содержал его, пока не обанкротился. Не знаю, на какие деньги он его приобрел…

— На страховую сумму, — ответил я. — Супруг этой Цинтии ухитрился сесть в ванну, держась за электронагреватель…

— О, боже ты мой! Неужели еще до сих пор ими пользуются?

— Сумма страховки была пять тысяч. А если иметь в виду статью о двойной компенсации, то все десять.

— Да, возможно, бар был куплен на страховку.

— Но этого никто не докажет… Однако, у нас свои заботы. Что–нибудь еще?

— Еще одна подробность. Я узнал, что он делал для фирмы “Электроника” в Орландо: распространял оборудование для сигнализации. У него, помните, был некоторый опыт по части электроники; так вот, он продавал это оборудование и руководил его установкой. В Джорджии, Алабаме и Флориде. Главным образом — в ювелирных магазинах… А теперь скажите: вам еще что–нибудь нужно? Как я понял, вы уже нашли эту женщину?

— Да, — ответил я. — Нашел. Может быть, мне не удастся этого доказать, но я знаю, кто она.

Я помолчал, хмуро глядя на пустую стенку телефонной будки:

— Есть еще одно, в чем вы можете мне помочь… Какая из ваших газет самая распространенная и уважаемая — не только у вас, но и за пределами штата?

— “Геральд”.

— Если возможно, я хотел бы иметь ноябрьский номер — от 8–го числа за прошлый год, — в котором былопервое сообщение об убийстве Лэнгстона. Пришлите мне его авиапочтой.

— Сообщение об убийстве Лэнгстона вышло 9–го ноября. “Геральд” — утренняя газета и к тому же не печатает непроверенных сообщений.

— Ну, тогда пришлите оба этих номера.

— Хорошо. Но, может быть, вы скажете точнее, что вас интересует? Я бы просмотрел еще какие–нибудь документы.

— Вся гнусность этого чертова дела как раз в том, что я сам не знаю, что меня заинтересует. Во всяком случае, вышлите счет, и я пришлю вам чек.

— Непременно, мистер Чэтэм. С вами очень приятно иметь дело.

— Вы хорошо поработали. Если мне доведется быть в Майами, загляну к вам, и мы вместе раздавим стаканчик.

— Добро пожаловать!

Я вышел из аптеки и сел в машину. Теперь я точно знал, кто была любовница Стрейдера. Однако я не мог доказать этого. Даже если просто сказать это вслух, мне оторвут голову.

Кроме того, Цинтия никак не связывалась с убийством Лэнгстона и не была той женщиной, которая посылала меня на смерть. Во всяком случае, пока сведений нет.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Было без четверти пять, когда я свернул на подъездную дорогу, ведущую к “Магнолии Лодж”, и остановился перед главным зданием. Джорджия Лэнгстон стояла на стремянке и подкрашивала столбики, поддерживающие крышу галереи.

— Я снимаю с себя всякую ответственность за ваше здоровье! — сказал я.

Она улыбнулась и спустилась вниз. На ней была кубинская или мексиканская соломенная шляпа с лохматыми краями.

— Можете снять… — сказала она, продолжая улыбаться. — Сегодня я была у доктора Грэма. Он сказал, что я совершенно здорова. Мне нужно было два дня отдыха, и я их получила.

— Чудесно! — сказал я. — Мы отпразднуем ваше выздоровление обедом в ресторане. Но сначала войдем в дом: я вам кое–что расскажу.

Джози уже ушла домой. Я смешал пару мартини, и мы устроились в столовой.

— А теперь держитесь крепче на стуле! — сказал я. — Старая любовь Стрейдера — Цинтия Редфилд. В 1954 году она шесть месяцев прожила с ним в Новом Орлеане. После того, как ее первый муж погиб в результате несчастного случая, который, возможно, совсем не был несчастным случаем…

После этого я рассказал ей все, что мне удалось узнать. Она поставила свой бокал на стол. На лице ее ясно читался страх:

— Но… но это же невероятно… И почему тогда никто не узнал об этом?



Я закурил:

— По целому ряду причин. Первую вы только что сами назвали: потому что это кажется невероятным. Она — не тот тип женщины. Почему бы ее стали подозревать? Единственное, что ей пришлось скрыть, это знакомство со Стрейдером. Все остальное известно и вполне невинно. Полиция выяснила кое–что насчет Стрейдера, но это относилось к его деятельности в других штатах. Если бы им занялось ФБР, оно бы до чего–нибудь докопалось. Но ФБР этим делом не занималось. Единственный вопрос, который мог заинтересовать ФБР, касался его прошлого — не привлекался ли он раньше к суду. Но ничего такого не было. Кроме того, Цинтия замужем за Редфилдом. Так что кому могло бы прийти в голову ее заподозрить?

— И вы думаете, что это была она? В ту ночь?

— По–моему, в этом нет сомнения.

— Но какие у вас доказательства?

— Никаких.

— И никогда не будет? Это ужасно!.. И просто невероятно…

— Знаю., Мы могли бы представить свидетелей из Нового Орлеана — что, поверьте, совсем не так легко, — но все, что можно доказать, свелось бы к тому, что она знала Стрейдера. Если прийти с таким материалом к окружному прокурору, он просто рассмеется мне в лицо. А если к Редфилду — он меня убьет.

Она беспокойно повела руками:

— Что же мы можем сделать?

— На основании того, что мы знаем, — ничего. Нужно больше фактов, больше улик…

— Больше улик?

— Любая улика уже означает “больше”. Нужно знать больше, чем роман со Стрейдером. Ведь очевидно, что это не имеет никакого отношения к убийству вашего мужа, а он был убит! Почему?

Она устало покачала головой:

— С ума можно сойти!

— Послушайте! — сказал я. — Я уже вас как–то спрашивал, но вынужден спросить еще раз, так что не набрасывайтесь на меня… Существует ли шанс, что ваш муж все–таки был с ней связан?

— Нет! — ответила она. — Это полностью исключается!

— Постарайтесь отнестись к этому объективно, — настаивал я. — Скажем, ему просто удалось обнаружить, что представляет из себя эта женщина, разве это невозможно? Может быть, он видел ее со Стрейдером, или она пыталась его соблазнить?

— Нет! — сказала она твердо. — Такого я просто не могу предположить, Билл!

— Расскажите о нем.

Она мрачно смотрела на кончик сигареты. Потом начала:

— Это был человек, который потерпел полный крах, — во всяком случае, физический. И он уже почти полностью перестроил свое отношение к жизни. Я говорю “почти”, потому что кое–что для него еще все–таки оставалось… Он старался не злоупотреблять этим немногим. Все вокруг считали, что он идеально счастлив — живет спокойно, имеет приличный доход от мотеля и массу времени для рыбной ловли, но ведь не так–то просто подавить в себе честолюбие и отказаться от желания и устремлений. Мне кажется, я помогала ему, и он нуждался в моей поддержке.

Раньше он жил, как паровой двигатель с закрытым предохранительным клапаном. Разумеется, это его чуть–чуть не убило. Мы с ним повстречались у врача, точнее, в клинике. Я работала в лаборатории больницы, а он лечился у кардиолога.

Мы встретились как раз после его разрыва с женой. Вы можете подумать, что я поймала его в минуту слабости? Но только это не была минута слабости, а настоящая катастрофа: скандальный развод, потеря большой части имущества, инфаркт и проигранное дело в суде, которое привело к финансовому краху. Если у вас складывается впечатление, что я подобрала обломки и постаралась их склеить — ну что ж, против этого я ничего не смогу возразить. Его сильно потрепало, но человек в нем еще не погиб. Он сохранил чувство юмора и способность видеть жизнь в перспективе. Но был осужден на существование, которое считал уделом старых леди. И такое существование он должен был вести всю оставшуюся жизнь, конечно, если хотел жить. И я просто помогала ему… Мы понравились друг другу с первой же нашей встречи и сумели приноровиться к нашим возможностям. Ну, например, он больше не мог заниматься спортом, как бывало в прошлом, но выяснилось, что нам обоим нравится выходить в море на маленьких парусниках. Мы любили устраивать себе маленькие пикники, а также лежать на воде, надев маски, и наблюдать за подводной жизнью Музыка его утомляла, но мы оба любили читать… Да, я бы могла рассказывать вам об этом бесконечно, Билл, да что толку! Он был просто неспособен на то, в чем его подозреваете. У него было сильно развито чувство порядочности. И к тому же Редфилд был его другом…

Я улыбнулся ей.

— Я же не обвиняю его, — сказал я. — Просто в таких случаях, как этот, приходится подходить к делу со всех сторон. И, видит бог, у нас этих сторон совсем не так много…

Я встал и прошелся по комнате. Меня мучило беспокойство — все было чертовски неясно…

— Вы уверены, что не забыли сказать, что Редфилд не сможет поехать с ним на рыбную ловлю?

— Конечно, уверена.

— И он вас правильно понял?

— Билл, ну а кто мог не понять такую простую вещь?

— Может быть, он был рассеянный? Или забыл о ваших словах?

Она покачала головой:

— Нет… тем более, что уже непосредственно перед уходом он обещал мне быть осторожным — я опасалась, что он едет один… Не понимаю, что вы стараетесь выяснить?

— Только один факт: с какой целью он заехал к Редфилду?

Она удивленно посмотрела на меня: — Вы думаете, он заезжал к Редфилду?

— Иначе и быть не могло… И если она была там в это время со Стрейдером…

Она нахмурилась:

— Вы думаете, она могла заниматься этим в собственном доме?..

— Конечно! Если я еще не очень хорошо успел обрисовать вам ее характер, то знайте, что эта особа не очень–то щепетильна. Я думаю, что все это происходило именно там, и убийство произошло тоже в доме Редфилда…

— Но почему? — спросила она жалобно.

— Не знаю, — ответил я.

Я не мог привести ей никаких доказательств, но все эти три человека должны были оказаться за 15 минут, которые еще не поддавались учету, в одном и том же месте. А поскольку Лэнгстон был в машине, то именно он и должен был заехать к Редфилду. Но даже если он действительно туда поехал, к чему это убийство? Правда, ситуация несла в себе все элементы взрыва, но он мог бы произойти только в том случае, если бы она была совершенной дурой или бы сошла с ума. Все, что ей нужно было сделать, это подойти к дверям и сказать Лэнгстону, что Редфилда нет дома…

Нет, это было далеко не все! Далеко не все. Начать хотя бы с того, что в этом деле был замешан по меньшей мере еще один мужчина. Случай с кислотой, упорные попытки свести Джорджию Лэнгстон с ума или подорвать ее здоровье гнусными намеками по телефону. Зачем? Ну, предположим, Цинтия Редфилд хотела, чтобы в убийстве обвинили Джорджию Лэнгстон, но потерпела неудачу. Но ведь ее единственная цель — отвести подозрения от себя, и это ей удалось. Зачем же бить хлыстом мертвую лошадь? Садизм? Случай для психиатра?

— Мы зря ломаем себе над этим голову, — сказал я. — Давайте пока оставим. Пообедаем вместе и не будем сегодня говорить об этом ни слова… — Тут я вспомнил, какой у меня живописный вид и добавил: — Конечно, если вы не против того, чтобы появиться в публичном месте с человеком, голову которого украшает плешь и марлевая повязка.

— Совсем не против, — сказала она с улыбкой, в которой была лишь едва уловимая тень натянутости.

Я побрился и надел костюм из шерстяной фланели, изготовленный в Сан—Франциско… В такую жару это, конечно, не подарок. После этого я посмотрел в зеркало и нашел, что с добавлением белой рубашки и темного галстука я выгляжу как хорошо ухоженный американский лось, хотя и немного излишне подстриженный. Ну, это можно скрыть под шляпой, а кроме того, мы можем пойти в ресторан, где имеются кабины. “Бифштекс—Хауз” — вот куда мы пойдем!

Я спустился в бюро. Из–за портьеры она сказала, что через минуту будет готова. Я уселся в одном из бамбуковых кресел и от нечего делать стал листать журнал.

Когда она вышла, на ней было темно–зеленое платье, оттенявшее персиковую бледность лица и красноватые блики волос. Она надела маленькие золотые сережки, похожие на морские раковины, и золотую булавку в виде морского конька. На ногах — изящные туфельки на тонких и высоких каблуках. Я поднялся.

— Ну и ну! — сказал я. — Просто нет слов.

Она сделала преувеличенно низкий реверанс:

— Благодарю вас, сэр.

— Вы слишком прелестны для местных мужланов, — сказал я. — Не поехать ли нам обедать в Майами—Бич?

Она усмехнулась:

— А почему бы и нет? Ведь туда и обратно всего тысяча миль. Одна беда — я слишком проголодалась.

— Мы могли бы и позавтракать там перед отъездом обратно.

Серые глаза посмотрели на меня холодно и испытующе, хотя в них еще светился юмор:

— Скажите, Билл, это было честное предложение, или вы все еще меня проверяете?

— Вы прекрасно знаете, что это было честное предложение. Предложение от чистого сердца. Может быть, это и нереально… но… назовите жестом… Назовите это данью восхищения.

Она мило улыбнулась, мы вышли и сели в машину, чувствуя себя удивительно легко и свободно. Это были минуты какого–то подъема, освобождения от гнетущего чувства, которое сопутствовало нам до сих пор… Но минуты эти длились недолго. В ресторане мы были вынуждены принять вызов жестких и враждебных глаз и невидящих взоров. Мы прошли до столика словно по коридору молчания. Многие просто отводили глаза, но никто не встретил нас ни одним словом приветствия. Джорджия еще нашла силы улыбнуться.

Я потянулся через столик и взял ее за руку.

— Главное — не поддаваться… — сказал я, и тут же почувствовал, какой я осел, ведь она выдерживала это уже семь месяцев, совершенно одна, а теперь я предлагал ей свою дешевую поддержку.

— Хотел бы я иметь ваше самообладание, — добавил я.

Она покачала головой:

— Не надо громких слов… Давайте лучше выпьем мартини.

Мы выпили и залюбовались оленьими рогами, висевшими на стене.

— Почему на стене вешают всегда оленьи рога, а не воловьи, например, или бычьи?

— А что представляют собой волы? — спросила она.

— Почти то же, что и быки, — ответил я.

Она посмотрела на меня и сморщила носик:

— А все–таки? Они чем–нибудь отличаются от быков?

— Не очень… Во всяком случае, разница небольшая. Мне кажется, что вся разница — в их использовании. Если они работают, то тогда они волы.

Она оперлась локтями на стол и посмотрела на меня весело, с притворным восхищением:

— И все–то вы знаете! Самые удивительные вещи!

— Знавал я и более бесполезные, — ответил я. — Если вспомню — скажу.

Подбадривая себя таким нехитрым способом, мы почувствовали облегчение. Вернулось приподнятое настроение, и мы прекрасно пообедали.

Она рассказала кое–что из своей жизни. Отец ее был летчиком, еще в старые времена летающих лодок. А она, перед тем, как поступить на курсы медсестер, год провела в Майами. Была помолвлена с молодым человеком, который отправился на войну в Корею. Прождала два года, — а когда он вернулся, то поняла, что не хочет выходить за него замуж.

Работать в лаборатории нравилось ей больше, чем ухаживать за больными, и она не уверена, что захотела бы стать врачом, если бы представилась такая возможность. Будет ли она рада вернуться в Майами, когда мы восстановим мотель и продадим его? Она ответила утвердительно, но вопрос вновь напомнил о мрачной и уродливой действительности, и мы поспешили переменить тему.

Потом я расплатился, мы поднялись и направились к выходу — опять мимо глаз, которые торчали словно острые гвозди в стене обступившего нас молчания. Правда, на этот раз молчание было прервано двумя гуляками, околачивающимися у самых дверей. Когда мы проходили мимо, раздалась громкая реплика:

— Ну и хватает же наглости, скажу я вам!

Мгновенно вспыхнув от гнева, я крутанулся к ним, но тут же вспомнил — даже еще до того, как она схватила меня за рукав, — в чем состоит мой долг. Ничего не ответив, я прошел мимо, а когда мы удалились ярдов на пятнадцать, Джорджия прошептала:

— Спасибо, Билл!

— Я говорил, что очень завидую вашей выдержке, — сказал я. — Когда меня распирает, я просто взрываюсь.

Усаживая ее в машину, я случайно обернулся и увидел странную картину: огромный полицейский, Келхаун, очутился рядом с теми типами. Голоса не долетали, но ясно, что он выговаривал им — как сержант, муштрующий солдат. Потом он схватил одного из бездельников за отвороты куртки и оторвал его от стены, словно плохо прибитый почтовый ящик. Опустив, он сделал повелительный жест, — и оба поспешно перешли улицу и скрылись из виду.

Я рассказал Джорджии; она кивнула:

— Я знаю… Он уже несколько раз так делал.

Я вспомнил свой приезд в город, столкновение с Фрэнки…

— Но, однако…

— Да, да… Он всегда смотрит на меня, как на пустое место, но он не терпит подобных выходок. Странный он человек, Билл. Я до сих пор никак не могу его понять.

Я свернул на Спрингер–стрит, и мы направились в сторону мотеля.

Мы как раз проезжали через перекресток, как вдруг Джорджия вскрикнула:

— Билл! Это он!

Я быстро взглянул в ту сторону, куда она показывала. На тротуаре было несколько пешеходов.

— Вон тот! В белой рубашке, с закатанными рукавами!

Тогда я его увидел, но мы находились на перекрестке, и мне пришлось ехать вперед. Он же шел в противоположном направлении. На следующем углу я сразу свернул влево, объехал квартал и снова вернулся на Спрингер–стрит. Мы проехали по всей улице, но он словно сквозь землю провалился. Потом я поехал по нескольким поперечным улицам, но и это успеха не принесло.

— Вы уверены, что это был он? — спросил я. Сам я успел увидеть его лишь мельком, но действительно он соответствовал описанию: высокий, худой, со светлыми волосами и загорелым лицом.

— Почти уверена, — ответила она, но потом засомневалась: — Конечно, он промелькнул слишком быстро. Вы не заметили, он был в очках?

— Не заметил, — сказал я. — Но в тот день он мог надеть очки просто для маскировки.

Мы поездили по городу еще минут десять, потом немного постояли на Спрингер–стрит, следя за пешеходами, но все было напрасно.

— Я отвезу вас домой, — наконец сказал я, — а сам вернусь. Возможно, он еще в городе, в каком–нибудь баре или кабаке.

— А вы ничего не натворите? — взволнованно спросила Джорджия.

— Не натворю, — пообещал я. — Мы не можем его задержать, пока не удостоверимся, действительно ли этот человек нам нужен. Иначе он предъявит иск за неверный арест и оскорбление личности, если я его найду, сразу позвоню, и вы еще раз на него посмотрите.

Мы вернулись в мотель. Она открыла бюро; я заказал по телефону такси. Потом вручил ей ключи от машины, и мы прошли в комнату; в углу горел торшер, от его света волосы ее заискрились.

Она повернулась ко мне, и я увидел в ее глазах выражение озабоченности и тревоги.

— Вы обещаете мне, что будете осторожны? — тихо спросила она.

— Конечно.

И тогда она улыбнулась и протянула мне обе руки.

— Это был чудесный вечер, Билл!

Я понял это как намек, взял ее руки повыше локтя и приблизил губы к ее губам, собираясь спокойно пожелать ей “доброй ночи”, но неожиданно с жадностью заключил ее в объятия и наградил страстным поцелуем. Руки ее обвились вокруг моей шеи, — но почти сразу она прервала этот вырвавшийся поток чувств: уперлась руками мне в грудь и оттолкнула. Лицо ее пылало от смущения.

— Дайте сигарету! — сказала она, прерывисто дыша.

— Простите, не совладал с чувствами, — сказал я.

— Спасибо, — сказала она лаконично.

— За что?

— За то, что не сказали, что мы не совладали с чувствами. Немного смешно, правда? Ведь я знаю вас всего три дня.

— Я не считал, — ответил я. — Мой календарь и мои часы — в другом костюме. Я знаю только одно: вы — чудесная!

Она улыбнулась.

— Ладно уж, Билл… Я никогда не сомневалась, что вы — нормальный, здоровый тридцатилетний мужчина. Доказательства тут не нужны.

— Я и не пытался доказывать.

— Меня это немного испугало. Я не сознавала, что по прошествии какого–то времени молодая женщина может поддаться потребности в утешении…

— И это — все? — спросил я.

— Не знаю… Не спрашивайте меня. Но вы никогда не поверите, до какой безграничной слабости может довести необходимость быть мужественной. И как соблазнительно выглядит плечо, на котором можно поплакать…

— Оно в вашем распоряжении, — сказал я.

— Но почему?

Я нежно коснулся ее щек:

— Я только что сказал, почему. Я считаю, что вы великолепны. Вы — самая чудесная в мире; вы женщина с горячим сердцем и… к тому же способны на удивительные трюки: с каждым разом кажетесь мне все прекрасней и прекрасней…

И снова поцеловал ее, но на этот раз нежно, и посмотрел на тонкий узор ресниц на ее бледном лице. Когда она открыла глаза, они были словно в тумане, но она улыбнулась:

— Ну, ладно… Возможно, я тоже считаю вас очень милым.. А теперь уходите, Билл…

— И никакой “доброй ночи”?

— Мы уже пожелали друг другу “доброй ночи”… — глаза ее смотрели мечтательно и казались огромными. — Забирайте свое плечо и уходите…

Послышался гудок такси.

Я ведь, кажется, хотел что–то сделать? Я с трудом пробился через розовый хаос, царивший у меня в голове, и вспомнил, что собрался ехать на поиски человека.

— Да, конечно, Джорджия, мы уже пожелали друг другу “доброй ночи”. — В дверях я обернулся. — Если я его найду, я сразу вам позвоню!

К тому времени, когда мы въехали в город, я уже успел стереть с лица следы губной помады, а все остальное вытолкнул на окраины памяти, чтобы быть в состоянии разумно мыслить

Вполне возможно, что этот прохожий — не тот человек, который облил комнату кислотой. Описание его внешности было слишком общим. И потом — едва ли он настолько глуп, чтобы вернуться на место преступления. Но все равно, я должен попытать счастья. Пусть это и маловероятно, но этот человек сейчас — наша единственная зацепка.

Было половина десятого. Со вчерашнего дня я еще не успел забыть, где расположены все местные бары. Я уплатил таксисту и начал обход баров пешком. В первых двух я не нашел ничего достойного внимания, но в третьем попал в цель.

Это была прокуренная, но снабженная кондиционером берлога на одной из улиц южнее Спрингер–стрит В зале было всего семеро; я сразу заметил белую рубашку и отражение его лица в зеркале. Он меня еще не видел. Не обращая на него внимания, я прошел к свободному месту у начала стойки. У левой стены стояли два игральных автомата, дальше телефонная будка и автоматический проигрыватель.

Я быстро оценил ситуацию. Перед ним стояла бутылка пива, выпитая лишь наполовину, и он как раз заказывал вторую; так что он, видимо, просидит тут еще некоторое время, и я успею вызвать Джорджию по телефону. Потом сможем посидеть в ее машине напротив входа в бар до тех пор, пока он не выйдет. За это время она хорошо успеет разглядеть его лицо, и если она его узнает, я смогу действовать. Я вспомнил вид облитой кислотой комнаты…

Войдя, я не обратил внимания на остальных посетителей, но спустя какое–то время инстинктивно почувствовал что–то враждебное в воздухе, а потом осознал, что в баре воцарилось молчание. Я оглянулся. Слева от меня сидел Фрэнки. За ним — другая знакомая физиономия, выражавшая полную готовность к агрессивным действиям: один из тех бездельников, которые отвесили наглую реплику, когда мы с Джорджией шли к машине. Другие лица не знакомы, но у всех — то же гнусное выражение. Бармен, толстяк со слуховым аппаратом, бросал на них беспокойные взгляды.

Ну, уж нет, потасовки не будет! Во–первых, их слишком много против одного, а во–вторых, у меня на уме дела поважнее. Так что драка исключается…

— Что, красавица дала тебе отгул? — поинтересовался Фрэнки.

Я вмазал ему левой; правой отбил удар типа, который вылез из–под свалившегося на него Фрэнки. Третий — бездельник из ресторана — попытался протиснуться ко мне, размахивая бутылкой. Я схватил его за рубашку и, выдернув из–за этих двоих, врезал по морде. Он упал, опять увлекая за собой Фрэнки, и они впаялись в игральный автомат. Раздался звон разбившегося стекла и рассыпавшихся по полу железяк.

Должно быть, в этот момент кто–то бросил монетку в проигрыватель, потому что он вдруг взорвался потоком звуков, заглушивших безобразную возню, шарканье ног, прерывистое дыхание и выкрики проклятий.

Теперь все набросились на меня. Но я не чувствовал сыпавшихся на меня ударов — во мне буквально бушевал океан ярости, а из его волн выпрыгивали лица — как мишени в тире. Они теснили меня к стойке бара, двое уже висели у меня на руках, остальные лезли на меня, но их было слишком много, и они мешали друг другу; я рванулся вперед, пытаясь высвободить руки, и все мы упали на пол. Я попытался вырваться и вдруг почувствовал что–то странное: они стали исчезать, иначе не скажешь.

Словно птицы, они разлетались в разные стороны. Я повернул голову и увидел ноги, облаченные в брюки цвета хаки и, по–видимому, выросшие прямо из пола. Это был Келхаун. Он хватал поочередно каждого и бросал их себе за спину, к концу стойки. Бросал спокойно и без всякого усилия — не человек, а какая–то бесшумно работающая машина. Когда он снял с меня последнего и тоже отшвырнул назад, я кое–как поднялся на колени, все еще дрожа от ярости, и увидел вцепившегося в стойку Фрэнки. Я оттолкнул Келхауна и двинулся на Фрэнки — и тут на меня словно обрушилась крыша. Келхаун поймал меня за плечо и повернул к себе. В следующий момент его могучая рука ударила меня в грудь с такой силой, словно на меня налетел грузовик. Я отлетел к стене и упал на груду обломков — все, что осталось от игрального автомата.

— Отлично! — пролаял он. — Вот и все дело!

Если это касалось меня, то он был совершенно прав. К горлу подкатывала тошнота, широкая полоса рубашки, оторванная в драке, свисала с пояса, обнажая грудь. Руки нещадно болели, а из пореза над правым глазом на лицо стекала кровь. Я попытался остановить ее. Что–то болталось сбоку, у шеи… Что это, ухо или кусок моего скальпа? Оказалось, ни то, ни другое: марлевая повязка, которую врач наложил мне на голову еще после выстрелов из дробовика. Я сорвал ее и бросил на пол…

Все остальные выстроились вдоль стойки, с беспокойством глядя из Келхауна. А тот тип в белой рубашке, разумеется, исчез. Да, нападение на Фрэнки с моей стороны было настолько умным актом, что я даже был не в состоянии сейчас выругать себя Проигрыватель снова замолк, и воцарилась напряженная тишина.

— Каков нанесен ущерб? — прогремел голос Келхауна, обращенный к хозяину.

Тот нервно вышел из–за стойки и оглядел помещение:

— М-м… Три стула… игральный автомат не мой, но мне придется заплатить…

Келхаун стал считать, тыча в каждого из нас пальцем:

— …три, четыре, пять… — Он повернулся ко мне: — …шесть… По 17 долларов с носа! А после этого вытряхивайтесь!

Ни звука протеста. Из карманов стали появляться деньги и посыпались на стойку. У одного не хватило десятки. Келхаун пригвоздил его мрачным взглядом:

— Чтобы к завтрашнему полудню были! И попробуй опоздать хоть на минуту!

— Хорошо, сэр!

“Они все испугались: что ж, их можно понять”, — подумал я. В армии я встречал немало крутых мужиков, но Келхаун — это вообще особая статья. Настоящая глыба, гора крепких мышц — и вдобавок проворный, как кошка, когда доходит до дела.

— Вы тоже, Чэтэм! — сказал он и, схватив меня за куртку, притянул к стойке.

Я кое–как вытащил бумажник и стал отсчитывать деньги, как вдруг дверь распахнулась и на пороге появился Макгрудер. Он вонзил в меня свой холодный взгляд, а потом грубо схватил за руку.

Кивнув Келхауну, он сказал:

— Я сам возьмусь за этого бандита!

Тот остановил его, приставив к его груди указательный палец:

— Ступай домой и не мешай мне разговаривать с мужчиной!.. И не забудь утереть нос, сосунок!

Лицо Макгрудера потемнело от гнева:

— Он — скандалист…

— В городе распоряжается городская полиция, — холодно прервал его Келхаун. — А когда мне понадобится твоя помощь, чтобы навести порядок, я сам тебя позову! А теперь отдай человеку его руку!

Макгрудер со злостью посмотрел на меня, повернулся и вышел. Я снова оперся на стойку. Мне было слишком плохо, чтобы интересоваться административными распрями — я получил слишком много пинков в живот.

Келхаун ткнул большим пальцем в сторону двери:

— Ладно, мальчики, выметайтесь! И лучше не попадайтесь мне сегодня на глаза!

Удивительно, он заставил нас оплатить ущерб, но не собирался никого задерживать. Все они прошли мимо меня, смерив мрачными взглядами. Я со своей стороны с удовлетворением отметил, что у бездельника под глазом огромный фонарь, и минут через десять глаз совсем заплывет, а у Фрэнки распухли верхняя губа и челюсть.

Я оттолкнулся от стойки, собираясь направиться к двери.

— А вы не уходите, Чэтэм! — сказал Келхаун. — Вы пойдете со мной!

“Ну вот! — подумал я с горечью. — Я — чужой в этом городе, и ко мне можно придираться”.

Я остановился и вновь облокотился на стойку.

— Дайте этому человеку порцию виски! — сказал Келхаун бармену.

Тот поставил передо мной виски. Я залпом выпил и полез в карман.

Келхаун отрицательно покачал головой:

— Это — за счет полиции! Пошли!

Нетвердым шагом я последовал за ним: мы сели в “седан”, стоящий у входа в бар. Келхаун включил газ и быстро поехал по Спрингер–стрит в северном направлении, потом — свернул на запад.

“Странно, — подумал я. — Правда, тюрьма и полицейский участок находятся в западной части, близ реки, но южнее Спрингер–стрит”.

Мы очутились в довольно мрачном районе. Я не знал, что задумал Келхаун, и был слишком подавлен, чтобы спрашивать. Может быть, он отыскивает пустынное местечко, чтобы расправиться со мной? Если так, то я бессилен ему помешать.

В конце какой–то улицы он остановил машину в тени раскидистых деревьев. За ними виднелся темный двухэтажный дом. Мы вошли в калитку. Не доходя до дома, он свернул, и мы очутились во внутреннем дворике. Здесь деревья росли еще гуще, и было совсем темно. Я почувствовал под ногами поросшие мхом плиты дорожки. Во дворе находился флигель для гостей. Он толкнул дверь и включил свет.

Очевидно, это была резиденция Келхауна. Нечего было спрашивать, женат он или холост. Женщине было бы достаточно одного взгляда, чтобы вскрикнуть и выбежать в ночную тьму. И не то, чтобы здесь царил полный беспорядок — просто все пропитано неразбавленным густым мужским духом.

Флигель состоял из одной большой комнаты, кухоньки и коридорчика с дверью в ванную. На бетонном полу лежали два маленьких индейских коврика. Постелью служила металлическая койка, а остальную мебель составляли старое кожаное кресло, стул и большой стол, заваленный журналами для охотников и рыболовов. Стены украшали несколько фотографий борцов с автографами, пара боксерских перчаток, крокодиловая кожа и чучела двух крупных окуней. В одном углу — ящик с дробовиками, в другом — несколько удочек. Окна были открыты. Жарко и тихо, и слышно, как жужжат москиты.

Я осторожно стер с лица кровь.

— Садитесь! — сказал он.

Я рухнул на стул. Келхаун исчез в ванной и вскоре вернулся с чем–то вроде пакета первой помощи. Вынув марлю и пару лечебных палочек, похожих на карандаши, он принялся ловко обрабатывать рассеченную бровь. Мне было чертовски больно. Потом он что–то наложил на рану и усмехнулся:

— Ну, вот и все! Какие–нибудь двадцать секунд.

— Вы были профессионалом? — спросил я.

— Угу, — сказал он. — Подите умойтесь, а потом выпьем по кружечке пива.

Я пошел в ванную и постарался, как мог, смыть следы кровопролития. Когда я вернулся, он поставил банку с пивом:

— Садись, сынок, и передохни.

Раньше мне никак не приходило в голову, что ему, видимо, уже за пятьдесят. Я вспомнил, как он швырнул меня — словно я не человек, а мешок с грязным бельем, и порадовался, что не попался, когда ему было двадцать лет.

Теперь я рассмотрел Келхауна получше.

Скольких он обдурил, создавая впечатление, что так же глуп, как толст! Это был хитрец, и с ним надо было держать ухо востро.

Сейчас на нем была фермерская соломенная шляпа и замшевые туфли, а пара широких подтяжек, поддерживающих форменные брюки, словно перекочевала из водевиля. Однако глаза под мохнатыми бровями были холодного синего цвета и не смотрели, а пронизывали насквозь.

Он откинулся в кожаном кресле, держа в руке банку с пивом.

— Итак, вы вернулись, чтобы взглянуть на него? — спросил он.

Я вынул из кармана сигарету и попытался закурить.

— Это — не амбарный стрелок, — ответил я. — Но я видел, как вы расправились с теми двумя… у ресторана… Почему?

— А почему бы нет? — ответил он. — Именно за это мне платят!

— Но ведь вы считаете, что виновата она сама?

— Даже если и считаю, то держу это про себя. И пока я патрулирую улицы, я не допущу, чтобы женщин оскорбляли!

— Они могли бы вас взять на службу к шерифу.

— У шерифа есть свой хороший работник, — ответил Келхаун, — и он — мой друг.

Я помолчал и отпил немного пива.

— Зачем вы ездили в Уоррен—Спрингс?

Я с удивлением взглянул на него:

— Откуда вы знаете?

— Знаю… И здесь тоже вы изо всех сил стараетесь выследить кого–то, бегая от одной телефонной будки к другой. Кого вы ищете?

— Я предпочел бы умолчать об этом, — ответил я.

— Ответили бы как–нибудь поудачнее, — буркнул он. — Вам не кажется, что, отказываясь отвечать на мой вопрос, вы тем самым на него ответили?

— Я же не сказал ни слова, — возразил я. — И в конце концов, кому нужна эта информация?

Глаза его похолодели:

— Мне нужна эта информация, сынок. И у меня есть для этого личные причины. Коли вы думаете, что я действую в интересах кого–то другого, и что это — ловушка…

— Простите, — сказал я.

— Может быть, я стараюсь спасти вас от смерти… Здесь и без того было достаточно убийств!

— Значит, тот, кого мы так старательно избегаем называть по имени, — бесчестный человек? — спросил я резко. — Я бы никак не подумал… По крайней мере, на первый взгляд.

— Он честный, насколько возможно… Но здесь человека не считают бесчестным только потому, что он защищает репутацию своей жены с оружием в руках.

— А почему он вдруг решил, что она нуждается в защите?

— Полегче, сынок… Поверьте, я бы не стал говорить все это первому встречному. Но вы служили в полиции, и мне нравится то, что я о вас слышал.

— Откуда вы знаете, что я служил в полиции?

— Я был в конторе шерифа, когда пришла телеграмма из Сан—Франциско. Мне ее показали. В том, как вы оставили службу, нет ничего плохого.

— Когда это было? — быстро спросил я. — Я имею в виду, когда пришла телеграмма?

— Позавчера днем, во вторник.

— А вы можете сказать точнее? В котором часу?

— Часа в два… В четверть третьего…

“Значит, в меня стрелял не Редфилд. Ведь покушение произошло почти в то же время”, — подумал я.

Должно быть, Келхаун прочел мои мысли — и покачал головой:

— Неужели вы действительно могли подумать такое? В затылок — из дробовика?! Вот что я вам скажу, сынок: если вы будете вести себя неосмотрительно, он, возможно, и возымеет желание убить вас, но сделает это, стоя лицом к лицу.

— Вы меня здорово утешили, — сказал я устало. — Значит, теперь за мной охотятся двое.

— Вы могли бы просто бросить это дело и оставить их в покое. Я думаю, этот вопрос никогда не разрешится — ни в ту, ни в другую сторону.

— Но вы еще не знаете, что я основываюсь не на досужих вымыслах, — сказал я. — Я знаю, кто убил Лэнгстона!

Он поставил свою банку с пивом на стол.

— И вы сможете это доказать?

— Пока еще нет.

— И никогда не докажете. Я думаю, вы ошибаетесь…

Я быстро наклонился к нему:

— Как вы сказали?

Он понял, что допустил промах, но было уже слишком поздно:

— Я хочу оказать, что вы промазали на целую милю от цели. Конечно же, вы ошибаетесь.

— Не надо, Келхаун! — сказал я резко. — Вы слишком хорошо меня поняли. Вы думаете, что я ошибаюсь! Значит, у вас тоже были сомнения — хотя бы совсем небольшие. На чем они были основаны?

Он злобно посмотрел на меня и промолчал.

— На чем они были основаны? — повторил я.

— Не собираюсь разводить сплетни, говоря о чужой жене, — буркнул он. — Я же вам сказал, что я — его друг.

Я вскочил и поставил банку с пивом на стол с такой силой, что часть содержимого выплеснулась на журналы.

— Черт бы вас побрал! А еще называется полицейский! Не собираетесь сплетничать, но зато спокойно наблюдаете, как невинную женщину распинают на кресте!

— Полегче на поворотах, Чэтэм! Я служил в полиции еще в те времена, когда вы ходили в школу!

Внезапно я понял, что делаю не то, что надо. Передо мной — единственный честный человек, которого я встретил в этом городе, а я лаю на него, как цепной пес.

— Простите, — сказал я и сел.

— Забудем лучше об этом, — сказал он. — Кажется, вас это тоже сильно задевает.

— Кажется, да, — сказал я.

— Что ж, вы — не единственный, кого это мучило и мучает. Если дать волю своим мыслям, то и с ума можно сойти. Дело закрыто, а вопрос остался открытым, понимаете? Самая банальная из всех историй: муж, жена и любовник, но только в данном случае никто не смог доказать даже того, что жена и любовник были знакомы. И что еще хуже: любовника нет в живых, так что вы не можете устраивать им очные ставки и ждать, пока один из них “расколется”.

— Все верно! — бросил я. — Но в этом случае у полиции должны возникнуть сомнения — та ли это женщина, и она должна начать розыски другой.

— Исключая тот случай, когда другой нет.

Я закурил сигарету:

— Вот в этом вы ошибаетесь! Другая не только есть — я даже знаю, кто она!.. Послушайте, Келхаун, почему мы не можем отказаться от игры в прятки и оказать прямо, что мы думаем? Любовницей Стрейдера была Цинтия Редфилд!

Он тяжело вздохнул:

— И вы говорите это после того, как я вам сказал, что он мой друг. Если я сейчас подниму трубку и позвоню ему, вам не выбраться из города живым, даже если сию секунду броситься бежать.

— Я это знаю.

— И вы готовы поверить моему слову, что я не скажу ему?

— Мне не нужно вашего слова.

— Почему?

— Комплимент за комплимент: мне нравится все то, что я о вас слышал.

Он удивленно посмотрел на меня и покачал головой:

— Ну, парень, смелости вам не занимать!

— Чего там!.. Я вот что вам лучше скажу. Допустим, что с точки зрения тех странных и бестолковых понятий о ценностях, которых, видимо, придерживается большинство людей, мы не должны обсуждать вопрос о том, может ли — или могла бы миссис Редфилд иметь любовника — об этом просто не принято говорить. Но никакой общественный закон не запрещает нам размышлять о том, виновата она или нет в сравнительно меньшем преступлении — вроде убийства! Ну что, поговорим чисто профессионально?

Он жестко усмехнулся:

— Вам бы адвокатом быть, а не полицейским.

— Ни тем, ни другим… Хочу стать архитектором по благоустройству, — ответил я. — Но вернемся к миссис Редфилд. У вас ведь тоже есть основания подозревать ее — иначе вы бы не поняли, куда я клоню.

— Что ж, возможно, — сказал он, неохотно соглашаясь. — Но это — лишь цепочка совпадений. Первое звено этой цепочки, естественно, — расположение их домов. Та женщина — если это была не миссис Лэнгстон — оставила машину Стрейдера у мотеля и до рассвета успела дойти до своего дома. Дом Редфилда, если идти через фруктовый сад, находится в четверти мили от мотеля. Но с другой стороны, если вы вздумаете подозревать всякого, кто живет на небольшом расстоянии от мотеля, то вы сможете заподозрить весь город. Ведь это — не Лос—Анджелес…

— Согласен, — сказал я. — Дальше!

Он загасил сигарету и устало вздохнул:

— Оба раза, когда Стрейдер приезжал сюда, Редфилда не было в городе.

Я кивнул:

— Я тоже об этом знаю, но как об этом сказать, чтобы меня не убрали?.. Ведь это решает все!

Он гневно ударил кулаком по столу:

— Что это решает? Разве можно обвинять женщину на основании только этого дурацкого совпадения! Послушайте, Чэтэм, ведь это — не какая–то там шлюха, которую он подцепил в пивной! Это — почтенная дама! Она была учительницей…

— Она была не только учительницей…

— Если вы намекаете на историю с ее первым мужем, то лучше давайте забудем о ней. Об этом знают все. Это был просто несчастный случай. Ни полиция, ни страховая компания ни на минуту в этом не сомневались!

— Конечно, — сказал я с горечью. — В этом и состоит беда мелких страховок. Если бы он был застрахован на сто тысяч, они наверняка бы полюбопытствовали, куда она потратила эти деньги.

— И куда же она их потратила?

— Она купила на них бар для человека, с которым встретилась за три месяца до того, как ее супруг пропустил через себя электроток!

Он весь напрягся.

— Что?!. И кто был… — Потом он вздохнул. — Неважно, вы уверены, что это был Стрейдер.

— Именно Стрейдер это и был! На нее я наткнулся потому, что прослеживал путь Стрейдера. Молодая женщина, которую он называл Цин, с волосами цвета красного вина. И жили они в Новом Орлеане весной и летом 1954 года, между ее отъездом из Уоррен—Спрингс и появлением здесь.

С минуту, уставившись на сигарету, Келхаун молчал. Потом сказал тоном очень усталого человека:

— Ладно, рассказывайте, как вы все это узнали. Начните с вашего приезда сюда.

Я рассказал ему все, сделав небольшую паузу только в то время, пока он ходил на кухню за пивом. Когда я закончил, он сказал:

— Вы никогда этого не докажете.

— Знаю, — ответил я. — С теми данными, что я имею, не докажу.

— Вы знаете, как поступит Редфилд?

— Но ведь она совершила убийство…

— Вы этого не знаете, вы только предполагаете. И прежде чем вы дойдете вообще до убийства, вам придется заявить Редфилду, что его жена — потаскуха. Хотите попробовать?

В этот момент зазвонил телефон, стоявший на краю стола. Келхаун протянул руку и снял трубку.

— Келхаун слушает!

Минуту он молчал, потом сказал:

— Кто? Руп Халберт? О’кей, пусть подойдет к телефону! — Последовала короткая пауза, а затем: — Руп? Это Келхаун! Бармен говорит, что вы начинаете шуметь… Отправляйтесь домой… О’кей!

И положил трубку на рычаг.

Я посмотрел на него и покачал головой:

— Вы командуете по телефону!

Он усмехнулся.

— Вообще–то Руп — неплохой парень. Беда только, что после нескольких порций ему мерещатся в пиве боксерские перчатки.

Покончив на этом с Руном, он сказал:

— Значит, вы считаете, что Лэнгстон в то утро поехал к Редфилду и застал их обоих?

— Иначе не могло быть.

— Но зачем же он заезжал? Даже если бы он забыл, что Редфилд не сможет поехать с ним на рыбалку, ему незачем было входить в дом.

— Попробуем рассуждать иначе, — сказал я. — Предположим, он знал, что Редфилда нет дома, но не знал, что там Стрейдер. Вспомните, ведь в тот раз Стрейдера зарегистрировала в мотеле миссис Лэнгстон.

Он тихо присвистнул:

— Если уж ты в чем убежден, сынок, то тебе наплевать на все. Лэнгстон пользовался огромным уважением. И не гонялся за бабами. К тому же Редфилд был его другом. И ко всему прочему, у Лэнгстона не было никаких оснований подозревать жену Редфилда.

— Я же просто сказал “попробуем”, — ответил я. — Черт бы вас побрал, Келхаун! Вы просто должны согласиться, что Лэнгстон вошел в дом и что именно это и стоило ему жизни! Иначе и не могло быть!.. Возможно, что он догадывался, что она собой представляет. Возможно, он когда–нибудь видел ее в обществе Стрейдера.

Келхаун покачал головой:

— Даже если предположить, что он действительно застал их вдвоем, я далеко не уверен, что они бы его убили.

— А что, если произошла ошибка? А если они подумали, что вернулся Редфилд и впали в панику? Правда, я сам не очень уверен. Тут есть еще неясности…

— В том–то вся и штука! Здесь в ваших гипотезах зияет большая дыра, с милю шириной, и старая загадка остается. Подозрение в соучастии должно было пасть на миссис Лэнгстон, и никто его не отвел. И неопровержимый факт — что убийца знала, что если дело станут расследовать, подозрение падет на нее. Но ни у кого ни на минуту не возникло мысли, что убийство могла совершить миссис Редфилд. Ведь они со Стрейдером могли бросить труп Лэнгстона в любую канаву, и никто бы не заподозрил их.

— Стоп! — перебил я. — Я потратил много времени, пытаясь ответить на этот вопрос. Цинтия Редфилд и есть убийца; но она только думала, что ее могут заподозрить. Вполне естественная ошибка…

Он покачал головой:

— Не понимаю.

— Представьте себя на минуту на месте миссис Редфилд. Вы смотрите на труп человека, которого вы только что убили, и понимаете, что совершенно не имеет значения, когда и где обнаружат этот труп, — все равно люди узнают, что последним местом, куда заехал Лэнгстон — и это можно неопровержимо доказать — был ваш дом…

— Но ведь вовсе не предполагалось, что он туда поедет… — Он замолк и уставился на меня. — Ох ты черт возьми!

— Вот именно! — сказал я. — Она–то этого не знала! Зато видела, что Лэнгстон приехал в рыболовном костюме и что он явно заехал за Редфилдом, как это делал десятки раз. Может быть, она даже не знала, что они собирались на рыбалку. А может быть, и знала, но решила, что Редфилд забыл предупредить Лэнгстона. И в том и в другом случае она могла подумать, что и Редфилд, и миссис Лэнгстон знают, что Кендэл должен заехать в дом Редфилда…

— Черт возьми! — повторил он.

— И единственный изъян во всем этом деле, — продолжал я, — заключается в том, что даже если все так и было, никто никогда не сможет сказать ни одного слова в доказательство. Нет ни одной ниточки, за которую можно зацепиться — ведь двое из трех участников дела мертвы, а третьему нужно только сидеть тихо и молчать. Ей ничто не угрожает, ни с какой стороны.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Он кивнул:

— Абсолютный тупик.

— Подождите! — сказал я. — Существует возможность, что все было не так просто… Может быть, в то утро Лэнгстон наскочил на что–то более серьезное, чем неверная жена? И не только на них двоих?

— Вы имеете в виду человека с дробовиком?

— Да… и вспомните: женщина, которая звонила мне, чтобы отправить в тот амбар, была определенно не миссис Редфилд.

— Значит, вся ваша теория с любовником летит к чертям. Женщины, обманывающие мужей, избегают огласки и не принимают соседей.

— На первый взгляд, — сказал я. — Но я не уверен. Позвольте задать вам один вопрос: не было ли в ту ночь совершено еще одного преступления? Ограбления? Кражи? Чего–нибудь?

Он призадумался:

— Нет, кажется, ничего не было.

— Попытайтесь вспомнить хорошенько! Может быть, убийство Лэнгстона просто вытеснило это из памяти.

— Для этого мне надо просмотреть книгу происшествий. Во всяком случае о всех происшествиях должны сообщать в контору шерифа. А что?

— Остаются кое–какие неясные моменты, — сказал я. — Когда вы пытались задержать Стрейдера, он выхватил пистолет. Кто–нибудь обратил внимание на то, что он был вооружен?

— Но ведь он только что совершил убийство. Перед этим фактом ношение оружия — пустяк.

— Это не ответ… Спрашивается: с какой целью он носил оружие? Лэнгстон был убит не выстрелом, так что пистолет тут вообще ни при чем. И вообще: убийство Лэнгстона было, по–видимому, случайным. Возможно, Стрейдер прибыл сюда не только на встречу с женщиной, но и с другой целью. Агенты по продаже земельных участков обычно не разъезжают с оружием в руках.

— Но за ним не числилось никакого криминала.

— Никакого. Но ведь все с чего–то начинают. Зачем ему пистолет? И откуда он у него взялся?

— Он был украден из магазина спортивных товаров в Тампа, около года назад. И он мог пройти через десятки рук, прежде чем попал к нему.

— Это тоже ничего не объясняет. Ведь он не нуждался в оружии.

— Минутку! — вдруг сказал Келхаун. — Вы спрашивали меня, не было ли в ту ночь других происшествий… — Он внезапно замолчал. — О, черт возьми! Это было в Джорджии!

— Что именно? — спросил я.

— Банда чуть не разрушила весь городок, и только ради того, чтобы похитить пару паршивых сейфов. Убили человека, вывели из строя электроподстанцию, сожгли один из больших баков с бензином — словом, по меньшей мере на сто тысяч долларов убытку, а прибыли они получили всего тысяч десять.

— И это случилось в ту же самую ночь?

— Почти наверняка… Но, черт возьми, это же было в Уивертоне, штат Джорджия. Почти сто миль отсюда.

— Кого–нибудь поймали?

— Гм… Насколько мне известно, никого. Но это не имеет к нам никакого отношения.

Но я уже был сам не свой:

— Вы говорите: два сейфа? Откуда их похитили?

— По–моему, один был в универсаме, а другой — в ювелирном магазине.

— Так вот, слушайте… — сказал я быстро, но в этот момент зазвонил телефон, и он снял трубку.

— Келхаун, — сказал он. — Да… Праулер? Где он опять?.. О’кей!

Он положил трубку и вскочил на ноги:

— Мне надо в Ист–энд, но я вас немного подвезу. Вы были на машине?

— Нет, — сказал я, поспешно следуя за ним. — Я возьму такси.

— Я хочу продолжить разговор, — сказал он, когда мы помчались в сторону Спрингер–стрит. — Зайдете около полудня? Я к этому времени вернусь.

— Конечно, — сказал я. — Может быть, вы еще что–нибудь откопаете насчет этой истории в Уивертоне.

— Что–нибудь конкретное?

— Угу. Если это случилось в ту же самую ночь, и если никто из шайки действительно не пойман, то посмотрите, нельзя ли узнать, какая сигнализация была в этих магазинах?

Он остановил машину на углу:

— Сигнализация?

Но я уже вылез из машины, а он рванул на зеленый свет, не дожидаясь моего ответа.

Я застегнулся на все пуговицы, стараясь спрятать порванную сорочку, и поспешил через улицу к стоянке такси, преследуемый молчанием и нарочно невидящими взглядами. Для всех я был Чэтэм, скандалист, бандит, несущий на себе печать своего ремесла — разбитую голову, порванную одежду и израненные руки. Когда я сел в такси и дал шоферу свой адрес, тот, не оборачиваясь, хмуро сказал:

— Я и так знаю, где вы живете.

Я оставил эту реплику без внимания. Даже если мне впредь в течение недели больше никуда не ввязываться, то все равно можно считать, что недельную норму по скандалам и дракам я уже превысил.

Когда мы остановились у мотеля, я с удивлением огляделся: машина миссис Лэнгстон исчезла, а дверь в бюро была полуоткрыта. Возможно, она забеспокоилась и поехала меня искать? Я взглянул на часы: двадцать минут одиннадцатого. Она бы не оставила дверь открытой! Я быстро расплатился с шофером и поспешил в дом. В вестибюле было темно, но сквозь портьеру, закрывавшую вход в комнату, просачивался свет. Я кинулся туда и оцепенел. Кофейный столик был опрокинут, его стеклянный верх разбит, а среди осколков разбитой пепельницы по всему ковру валялись окурки. Тут же, на мокром кофейном пятне, валялась разбитая чашка.

Я бросился в спальню. Там все было в порядке. Я бросился обратно через комнату и включил свет в вестибюле. Никаких следов борьбы, насилия, пятен крови. И тем не менее, она не оставила бы дверь открытой…

Я выругал себя за затяжку времени и схватился за телефон. Звонить Келхауну бесполезно — его нет дома, да к тому же его полномочия кончились у городской черты. Единственной моей надеждой оставался Редфилд Я отыскал его домашний номер, начал набирать, в спешке перепутал цифры, и пришлось все начинать сначала. Наконец в телефоне послышался голос Цинтии Редфилд.

— Говорит Чэтэм из “Магнолии Лодж”, — сказал я торопливо. — Ваш супруг дома?

— Мой супруг? — удивленно переспросила она. — Нет… Я думала, что он у вас, мистер Чэтэм. Я уже десять минут пытаюсь дозвониться до вас.

— Вы считали, что он у нас? — спросил я.

— Я так поняла… Во всяком случае, человек, который пришел к нам, сказал, что хочет сообщить ему что–то связанное с “Магнолией” и с миссис Лэнгстон.

— Он еще у вас?

— Да… Что–нибудь передать?

— Задержите его! — бросил я и сразу вызвал такси.

Когда мы остановились у дома Редфилда, машины перед ним не оказалось Видимо, тот человек уже уехал. Однако из–за угла виднелся фургон Редфилда. Наверное, Келли уже дома. Я сунул водителю доллар и поспешно зашагал по дорожке.

В дверях появилась Цинтия Редфилд.

— О, прошу вас, входите, пожалуйста, мистер Чэтэм.

— Он уже уехал? — спросил я поспешно.

Она кивнула:

— Но только в город, поискать Келли. Если он его не найдет, то вернется сюда. Входите в комнату, мистер Чэтэм. Я попробую еще раз позвонить.

Я пошел вслед за ней по короткому коридорчику. В конце он сворачивал направо, видимо, в столовую и кухню. Налево была дверь в гостиную. Мы вошли. На противоположном конце комнаты находились камин и дверь в другой коридор, ведущий в спальни, находящиеся в другом крыле дома. Справа — широкое окно, выходящее во внутренний дворик, но оно было задернуто плотными занавесками. В комнате было еще одно, тоже занавешенное окно, перед которым живописно сгруппировались диванчик, кофейный столик и два современных шведских кресла. Слева от меня стоял проигрыватель и рядом с ним — низенький столик с журналами в ярких красочных обложках. В комнате работал кондиционер.

— Что он сказал? — спросил я.

Она обернулась и, улыбнувшись, покачала головой, отчего ее “конский хвост” тоже закачался:

— Он — кубинец, и его трудно понять, особенно, когда он волнуется. Но, кажется, это касалось миссис Лэнгстон… Что–нибудь случилось?

— Она исчезла…

— Ну, видимо, ничего серьезного, — сказала она ободряюще. — Однако мы теряем время. Дайте я еще раз позвоню!

Телефон стоял на специальном столике между диваном и проигрывателем. Она набрала номер.

— Говорит миссис Редфилд… Вы не скажете, мой муж вернулся? О, благодарю вас! — она стала ждать.

— А тот кубинец, — настойчиво сказал я, — он что, из местных? Как его зовут и где я могу его найти?

Она прикрыла трубку рукой.

— Его зовут Монтойя, — сказала она. — Он живет на ферме, сразу за чертой города. Он часто приходит, потому что Келли может поговорить с ним по–испански… — Она кивком указала на кресло. — Садитесь, мистер Чэтэм!

Я поблагодарил ее, но остался стоять. Она просто непостижима. Я не сомневался в том, что она убила человека, может быть, двух, но поверить в это было просто невозможно Я смотрел на ее скромное ситцевое платье, на мягкие домашние туфли, на “конский хвост”, схваченный на затылке круглым гребнем, и на спокойное загорелое лицо.

Тайное воображение рисует женщин–убийц стройными и узкобедрыми, порхающими в облаках нейлона, которого ровно столько, чтобы оставить вас в сомнении, какого цвета у них соски — кораллового или розовато–лилового. И они носят при себе крупнокалиберные револьверы — только один бог знает, где они их прячут. Но эта женщина выглядела типичной молодой домохозяйкой, которая года через четыре будет матерью двух детей и постоянной посетительницей автогонок в детском саду. Может быть, я просто рехнулся.

В комнате царила тишина, нарушаемая лишь легким постукиванием ее ногтей по телефонному столику, пока она ждала ответа. Я бесцельно бродил по комнате, как вдруг мой взгляд упал на яркую обложку одного из журналов. На этой обложке красовалась фотография музыканта с гитарой, и ею имя было напечатано довольно крупными буквами: Карлос Монтойя.

Монтойя!

Мне сразу стало не по себе. “Нет, — подумал я. — И тем не менее…”

— Хорошо, благодарю вас, — сказала она в трубку, закончив тем самым разговор. — Там его нет. — Она слегка нахмурилась. — Может, позвонить в кафе Феррара? Он часто туда заходит…

Она повернулась было к телефону, но вдруг потянула носом и взглянула на кофейный столик.

— Сначала я уберу эту противную пепельницу, а то запах никотина пропитывает все мои занавески!

Она подхватила пепельницу и прошла мимо меня. В пепельнице лежали два окурка, и один из них был овальной формы, с очень черным табаком. Мои нервы немного расслабились.

Когда она вернулась, я спросил:

— Вы все–таки хоть что–нибудь поняли из слов Монтойи?

Она заколебалась:

— Ну, это, наверное, звучит страшнее, чем на самом деле, особенно в его интерпретации. Но, как я поняла, он поехал к ней насчет покупки старого мотора для лодки, а она как раз в этот момент садилась в машину с двумя мужчинами. Они поддерживали ее под руки, словно она была пьяна, и он не смог поговорить с ней. Но давайте я позвоню в кафе, а если Келли там нет, то в дорожный патруль.

Она вернулась к телефону и набрала номер. Я ждал, дрожа от нетерпения. Ожидая ответа, она повернулась ко мне лицом.

В следующий момент она вдруг вскрикнула: “Келли! Келли!” и как будто случайно сбросила телефонный аппарат вместе с трубкой на пол.

Что я мог сделать? Только быть при сем немым свидетелем. Каким–то отдаленным уголком мозга я подумал о том, как выглядит ее загар при искусственном освещении.

А она перегнулась назад и опрокинула столик, а потом схватила с дивана подушку и бросила ее на телефонный аппарат, уже валявшийся на ковре.

Взявшись обеими руками за ворот платья, она с силой дернула его вниз, и передние швы треснули до самой талии. Разумеется, на ней не было ни комбинации, ни бюстгальтера. Загар выглядел совсем неплохо.

— Через две минуты он будет здесь! — сказала она, критически оценив результат своих действий.

— А вы не подумали о том, — мрачно сказал я, — что для того, чтобы вас прикончить, мне понадобилось бы гораздо меньше времени?

— Подумала, — сказала она и распушила свои волосы, перекинув их на грудь. — Но зачем вам это? Вы не тот человек. Вы можете спастись, если сразу броситесь бежать.

— Еще бы! — сказал я. — Жаль, что я потерял такой великолепный шанс!

Она расстегнула на мне куртку и увидела лохмотья моей рубашки.

— Пожалуй, вы и так хороши, не правда ли? Ну? Чего же вы стоите? Вы не собираетесь бежать?

— Нет, — сказал я. Я уже слышал вой сирены. — Меня подстрелят, прежде чем я добегу до шоссе! Я просто разоблачу вас! Ваш супруг не так глуп, как вы предполагаете!

— О, так вы еще и оптимист, а? — Она сунула руку под юбку и переступила через упавшие трусики.

— Не понимаю только, зачем вам все это понадобилось? — спросил я. — Ведь вы были в полной безопасности! Никто ничего не смог бы доказать.

Она не ответила. Полицейская сирена прозвучала уже теперь совсем близко.

— Вы не доверяете остальным? Или они не доверяют вам?

— Вы что ж, так и не попытаетесь бежать? — снова спросила она с мрачным видом.

— Я же вам уже сказал, что нет!

Судя по всему, машина уже находилась в трех или четырех кварталах от дома и мчалась с бешеной скоростью.

Она облизала пересохшие губы:

— Какой же вы идиот!

— Ну, а теперь хватит, миссис Редфилд! — сказал я и обхватил ее руками. Она попыталась вырваться, но это было совершенно бесполезно, ибо мне было наплевать, причиню я ей боль или нет. Я рывком поставил ее перед собой, крепко сжав ее запястья правой рукой, а левой закрыл ей рот и прижался спиной к стене, неподалеку от двери в прихожую; утвердившись в этом положении, я обхватил ногой ее ноги, чтобы она не лягалась.

В следующее мгновение у крыльца завизжали шины, и я услышал быстро приближающиеся шаги.

Как только он ворвался в комнату, я оттолкнул Цинтию и схватил Келли сзади за обе руки. Он упал на ковер, и я влепил ему как раз под правое ухо. Мой удар не очень–то подействовал, разве что удвоил его энергию. Тем не менее он упал, а я, подумав, что он вот–вот встанет, решил ударить его еще раз и добраться до его револьвера. Я надеялся, что, вбегая в комнату, он сам выхватит его из кобуры, но он этого не сделал.

Он неистовствовал как маньяк. Я превосходил его в весе фунтов на тридцать, но тем не менее он приподнялся, приподняв и меня. Однако через секунду мы уже покатились по полу, опрокинув по пути кофейный столик и разбросав пепельницы. Через какое–то время мне удалось снова пригвоздить его к месту, обхватив левой рукой за шею, а правой упереться ему в грудь. Он дрался, не издавая ни звука. Наконец, я ухитрился перетянуть ремень с кобурой и завладеть его револьвером.

Я сунул его себе в карман. На голубом экране вы повелеваете людьми с помощью револьвера, словно это не револьвер, а волшебная палочка, но сейчас передо мной был Редфилд, воображающий, что его жену избили и изнасиловали, и единственным способом остановить его при помощи револьвера было пустить в него пулю.

Предмет, который я мог бы использовать, должно быть, находился у него в кармане. Но прежде чем я успел добраться до кармана, он рванулся из моих рук, и мы снова покатились по полу, опрокидывая мебель, пока не оказались на другом конце комнаты. Но на этом новом кусочке поля битвы мы очутились как раз напротив того места, куда она упала, и Келли, наконец, ее увидел — в разорванной одежде, с растрепанными волосами. Он буквально ошалел. Теперь я не смог бы его удержать, даже если бы весил и 400 фунтов. Он просто стряхнул меня и встал на ноги. Я сразу двинул его в челюсть с такой силой, которая должна была бы повергнуть его ниц, но это было все равно, как если бы я ударил по стене. Он вцепился мне в лицо, снова кое–как поднялся на ноги и лягнул меня в голову. Я поймал его за ногу в последний момент, и он снова рухнул на пол. И когда мы покатились, молотя друг друга, я, наконец, нащупал его карман, а в нем — кастет.

Это было мерзко и жестоко, но это было единственным средством остановить его. И я не хотел, чтобы он лишился сознания — я хотел поговорить с ним. Я ударил кастетом его по рукам, а когда он ослабил хватку — по икрам, и это на время парализовало его. В этот момент миссис Редфилд бросилась к камину, вернулась с кочергой в руке и успела стукнуть меня прежде, чем я ее обезоружил. Потом я снова толкнул ее, и она упала…

Редфилд лежал среди обломков кофейного столика. Я прижимал его к полу, в то время как он старался атаковать меня руками и ногами, которые, правда, его еще не слушались. Дыхание мое было тяжелым и хриплым, во рту вкус крови — дорого я заплатил за то, чтобы добраться до кастета.

— Послушайте же, вы! — выдавил я из себя и был вынужден сделать паузу. — Ничего я этого не делал! Вы думаете, что я совсем с ума сошел? Это она подстроила все, чтобы оклеветать меня. Хотела чтобы меня убили или чтобы я убежал отсюда без оглядки — и навсегда! Неужели вы еще не поняли, что это она убила Лэнгстона? И сколько времени вы еще намерены закрывать на это глаза?

Я вынужден был сделать передышку. Жадно глотая воздух, я посмотрел на его лицо и внезапно понял, что он не слышал ни одного моего слова. Он был в сознании и неподвижен, как я и хотел, но мои слова не доходили до него. Он просто не воспринимал. В его душе не было места никаким чувствам, кроме одного: как бы добраться до меня и прикончить…

Глаза его, поймавшие на какой–то момент в поле зрения свою жену, вновь устремились на меня. На них было страшно смотреть.

“Даже если я проживу сто лет, — подумал я, — я никогда не смогу их вычеркнуть из памяти”.

Потом я вспомнил, что для меня будет чудом прожить не сто лет, а хотя бы до завтрашнего утра, и встал, едва держась на ногах.

В комнате стояла полная тишина. Было слышно только наше тяжелое дыхание. Я подошел к телефону и вырвал провод из стены. Потом стал искать ключ от его фургончика, но никак не мог найти. Но я могу воспользоваться его патрульной машиной! Трудно придумать более удобный способ — скрыться быстро и незаметно. Однако нет смысла заглядывать вперед дальше, чем на минуту. Кто знает, как все обернется…

В дверях я оглянулся. Она лежала на полу и рыдала… Ну и артистка! А он выбирался из–под обломков столика и пытался доползти до меня, словно собака с перебитым хребтом, и не спускал с меня глаз. И ни разу за все время не произнес ни звука…

“А я‑то еще собирался говорить с ним!” — подумал я.

Как бы то ни было, но я выиграл несколько минут и машину.

Я выбежал из дома и сел в машину. Ключи были на месте. Я быстро свернул за угол, промчался по улице и взял курс на шоссе. К этому времени я уже навел некоторый порядок в мыслях и понял, что не имею никаких шансов выехать из этого штата, даже на другой машине. И что я вообще никуда не могу уехать, пока не найду Джорджию Лэнгстон. Кто знает, что они задумали на сей раз? Во всяком случае, от них можно было ожидать любой гадости!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Может быть, Олли что–нибудь видел? У меня было еще несколько минут, прежде чем Редфилд доберется до телефона и поднимет тревогу.

Я скользнул между двумя машинами, стоявшими на стоянке у “Силвер Кинг”, и быстро выскочил из машины. Вокруг — ни души. Когда я вошел в кафе, на меня воззрились официантка и два посетителя.

“Интересно, — подумал я, — какой у меня сейчас вид?”

Зато в баре было полно народу. За стойкой находился незнакомый мне человек. “Но ведь не вечно же он будет тут! — подумал я устало. — Когда–нибудь его смена кончится!”

И тут в другом конце бара я увидел Олли. Он проверял чеки. Посетители оборачивались и смотрели на меня. В зеркале я поймал свое отражение. Порез над глазом снова раскрылся, и кровь засохла на щеке. Под другим глазом расцвел синяк, левая скула распухла.

Затолкав лохмотья рубашки за пояс, я застегнулся на все пуговицы, но насколько я мог понять, вид у меня от этого не стал более респектабельным.

Олли обернулся и поспешил мне навстречу.

— О, боже ты мой, Чэтэм! Что случилось?

— Длинная история, — бросил я.

— Вы видели миссис Лэнгстон?

— Нет.

— Она звонила сюда несколько минут назад. Спрашивала, не видел ли я вас…

— Откуда она звонила? — прервал я его. — И когда точно?

— Откуда — я не знаю. Но это было минут пять назад.

— С ней все в порядке?

Он удивленно посмотрел на меня.

— По–моему, да… Просто беспокоилась насчет вас, я думаю.

В этот момент, как иногда бывает в барах, внезапно наступило затишье. Проигрыватель внезапно умолк, и несколько человек перестали разговаривать почти одновременно, и в этой тишине, где–то за моей спиной, отчетливо прозвучал одинокий голос. С одной стороны он показался мне знакомым, и в то же время я его не узнавал. Я обернулся Это был Перл Тэлли Он сидел спиной ко мне и рассказывал одну из своих бесконечных историй:

— …И вот первый человек говорит: “Послушай, Моггис, мы знаем — у тебя это уже болезнь, это должно было случиться с Гитлером, но, Моггис, мы только пгосим тебя, будь так добг…”

— Имитирует еврея из района Тобакко—Роуд, — сказал Олли. — Он также может имитировать шведа из южных штатов.

— Неплохо, — сказал я, задумчиво следя за Перлом.

— О, когда он в ударе, он может всю ночь вас развлекать, подражая разным говорам…

— Может быть, он даже способен говорить на чистом английском языке? — спросил я.

Олли усмехнулся и покачал головой:

— При мне никогда не пробовал.

— Ну ладно, пока! — сказал я и повернулся, собираясь уйти.

— Могу я вам чем–нибудь помочь? — спросил Олли. — Может, отвезти вас к врачу, если у вас нет машины?

— Все олл райт! Спасибо! Мне только нужно найти миссис Лэнгстон. — “И исчезнуть в ближайшие 5–6 минут, — подумал я. — Конечно, если хочу увидеть очередной восход солнца!”

Я вышел и посмотрел через дорогу. Перед бюро стояла ее машина! Не я ничему больше не удивился. Я бросился бежать и чуть было не попал под грузовик. Шофер выругался и промчался дальше. А я вбежал в вестибюль и услышал, что она в комнате.

При моем появлении она обернулась. На ней было то же платье, что во время обеда в ресторане, и, насколько я мог видеть, она была цела и невредима. Увидев мое лицо, она вскрикнула, а потом — словно мы репетировали это всю неделю — очутилась в моих объятиях.

— Я так беспокоилась, — прошептала она, — я искала вас повсюду, Билл… Что случилось?

— Об этом потом! — сказал я. — Нам нужно уезжать. И притом — немедленно!

По моему тону она почувствовала, что дело серьезно, и не задавала вопросов. На мгновение скрывшись в спальне, она вернулась с кошельком и парой туфель на низком каблуке. Мы поспешно вышли. Она заперла входную дверь. И подумал, что черный ход, вероятно, не на замке, но сейчас это мне не показалось столь важным.

— Где живет Тэлли? — спросил я, включив мотор. — Восточнее или западнее, если ехать из города?

— Западнее, — сказала она. — Надо проехать на тот берег, а потом на юг, 4 или 5 миль.

“Рискнем!” — подумал я.

У меня не было никакого плана. Я только знал, что необходимо как можно быстрее исчезнуть с шоссе и вообще из поля зрения. Знал я и то, что мы вряд ли успеем проскочить через весь город и через мост. Через несколько минут все дороги для нас будут перекрыты.

Я развернулся и рванул по шоссе, по направлению к городу. И почти одновременно, где–то впереди, я услышал вон полицейской сирены. Поворачивать обратно было уже поздно. Я мчался вперед, затаив дыхание. Мимо меня пронеслась машина шерифа. На нас они не обратили внимания. Видимо, подумали, что я все еще нахожусь в патрульной машине.

— Следите за ними! — бросил я.

— Хорошо, — сказала она. — Но в чем дело?

— Потом объясню, — ответил я. — Если проскочим через город!

У меня было сейчас такое чувство, будто я еду по яйцам. Улицы безлюдны, движения почти нет. Никто не обращал на нас внимания. Мы выехали к мосту, и меня всего свело судорогой от мысли о том, что вот–вот завоет сирена. Но никакой сирены не было. Я облегченно вздохнул. Переехав мост, я снизил скорость до 50–ти миль.

— Где нам сворачивать? — спросил я.

— Примерно через милю, — ответила она. — Там есть станция обслуживания.

Мысленно я просил господа бога, чтобы она оказалась закрытой. Но она функционировала. Хозяин, однако, был занят обслуживанием клиента, и вряд ли заметил нас, когда мы сворачивали с шоссе.

После поворота я облегченно выпрямился и сбавил скорость.

Мы теперь находились на грунтовой дороге, которая вела через лес, и ни впереди, ни сзади не было видно ни одной машины. Я затормозил.

— Послушайте, — сказал я. — Вы еще можете выйти из этой игры. Если вы будете без меня, вас не остановят. Выезжайте обратно на шоссе и сверните на восток.

— Вы попали в беду? — спросила она спокойно.

— В большую! И вы тоже в нее попадете, если вас задержат со мной.

— Значит, я должна бросить вас одного, в темноте, пешим? — спросила она. — Билл, только не сердите меня!

— Я же говорю вам…

— Если вы попали в беду, то только из–за меня. Я не знаю, что вы собираетесь делать, но я вам помогу! Едем! Иначе я сама сяду за руль!

— Тысяча выстрелов против одного, что…

— Билл!

— Упрямая! — сказал я и усмехнулся в темноту. Улыбаться было больно.

— Вы когда–нибудь были у него? — спросил я.

— Нет. Только проезжала мимо. Эта дорога ведет вдоль реки и как раз к тому месту, где Кендэл держал лодку…

— Подходяще, — заметил я. — Предупредите, когда мы будем подъезжать.

— Хорошо. Кажется, за полмили до места мы проедем изгородь и загон для скота.

— Отлично!

Мы свернули еще раз, и теперь вокруг нас были только деревья и темнота. Ни одной встречной машины. Через несколько минут промелькнула изгородь. Я резко замедлил ход, всматриваясь в обочину. Менее чем через сто ярдов я нашел место, где было удобно свернуть.

Налево, извиваясь среди деревьев, отходили две слабо обозначенные колеи. Я поехал по этому следу, а когда колеи пропали, еще какое–то время маневрировал меж деревьев и кустарников. Почва была сухой и твердой. Когда мы отъехали от дороги по крайней мере на четверть мили, я остановил машину и выключил фары. Нас окружали безмолвие и черная тьма, словно мы были одни на целом континенте, который еще даже не открыт.

Когда я повернулся, то даже не мог ее разглядеть, хотя она была рядом. Я протянул руку, и пальцы коснулись ее щеки. Она придвинулась ко мне ближе, и тогда я крепко прижал се к себе и зашептал на ухо:

— Мне было страшно, — прошептал я. — Очень страшно!

— Мне — тоже, — ответила она. — Что же случилось, Билл?

— Я чуть с ума не сошел, — сказал я. — Сначала меня сбил с толку мужлан, который думает, что нормальная английская речь — это диалект. А теперь меня поймала в ловушку провинциальная учительница.

— За что они вас преследуют?

— За изнасилование, — сказал я просто.

Она вскрикнула:

— Как ей удалось?

— Я сам попался к ней в сети. И она продержала меня ровно столько, сколько было нужно. Она учла, что я приехал на такси, так что водитель смог бы потом выступить в роли свидетеля. А кто заходил к вам — мужчина или женщина?

— Мужчина. Он сказал, что вы ввязались в драку, что вас сильно избили и что Келхаун вас арестовал. Я поехала в тюрьму, потом — в больницу.

Я вздохнул:

— Он становится однообразным. А что вы знаете о Фрэнки, о парне, в грузовик которого я врезался? Он кто?

— Фрэнки Кроссмэн. Он ведает складом Перла Тэлли, где тот хранит старые инструменты, строительные материалы, старый хлам…

— Очень ценные сведения. Теперь Фрэнки мне понятен. Он тоже устроил мне ловушку. Нарочно завязал драку, чтобы тип, который облил номер кислотой, успел удрать.

— Но как и для чего они перевернули все в моей комнате?

— Один из них взломал дверь черного хода, — как только вы уехали. Понимаете, для меня нужно было создать впечатление, что с вами случилось что–то ужасное, хотя с вами ничего не произошло, — значит, и Редфилду ничего не могло бы дать повод подумать, что они меня спровоцировали. И тогда мое появление в его доме тоже становилось подозрительным. Понимаете, надо было создать видимость, что ваша временная отлучка не имела к моему визиту к Редфилду никакого отношения вообще. Вроде как я просто выпил, страсти разгорелись и я напал на нее как голодный зверь.

— Кстати, а как она выглядит раздетой? И почему могли прийти вам в голову такие мысли?

Я рассказал ей, при каких обстоятельствах я увидел со впервые, как была подготовлена почва:

— Я, видите ли, однажды видел ее в чем мать родила!

— Что же нам делать? — спросила Джорджия.

— Еще не знаю, — сказал я. — До сих пор я мог думать лишь о том, что сделать в данную минуту. Мое единственное спасение — выбраться из этого штата, и Редфилд это прекрасно понимает. Я мог бы сдаться, нанять хорошего адвоката и добиться экстрадикции, то есть выдачи меня администрации другого штата, до тех пор, пока не вернется шериф. Но Редфилд не собирается выпускать меня из своих рук. Все дороги уже перекрыты.

— Вы считаете, что он злоупотребляет служебным положением?

— Не один я так думаю, — ответил я. — Уж слишком далеко все это зашло. У него достаточно данных, чтобы увидеть истину, — стоит ему лишь захотеть, но он, видимо, этого не хочет. Каждый раз, когда что–то затрагивало его репутацию, он поступался частицей своей честности, а это в конце концов приводит к потере всякой совести.

— А что заставило вас приехать сюда, почти на ферму Тэлли?

— Одна гипотеза. Дальний прицел. Мне кажется, я его “застукал”, и есть надежда, что мы даже сумеем это доказать.

— Что вы имеете в виду?

Я предложил ей сигарету и закурил сам. Здесь никто не мог нас увидеть:

— Именно Тэлли звонил вам по телефону. В этом нет никакого сомнения. И он нанял человека, чтобы облить ваш номер кислотой. Думаю, что он присутствовал и при убийстве вашего мужа. И я почти уверен, что пытался меня убить тоже он… — Я рассказал ей о происшествии в амбаре.

— О господи! — Только и произнесла она.

— После кислоты и дробовика телефон, видимо, его излюбленное оружие. Те крохи доказательств, которые я собирал, так или иначе вели к нему; но я все не мог поверить — человек, которого мы все время искали, говорил на приличном английском языке. Я же считал Тэлли просто косноязычным — до сегодняшнего вечера.

— Он обладает удивительным даром подражания.

— Теперь знаю. Расскажите все, что знаете о нем.

— Пожалуй, его можно назвать местной достопримечательностью. О нем рассказывают целые истории. Он прикидывается деревенщиной или шутом; совершенно непонятно, зачем — это давно уже никого не обманывает. Не думаю, что у него есть какое–нибудь образование, но ум у него острый как бритва. Он ни разу не проиграл ни в одной сделке. Он покупает, продает, спекулирует по–крупному земельными участками, но способен часами торговаться и хитрить, чтобы выменять у кого–нибудь авторучку.

Сюда он приехал из Джорджии лет восемь назад. У него не было ничего, кроме старого дребезжащего грузовичка, в котором он привез на продажу несколько тощих телят. Кажется, я вам уже рассказывала, чем он владеет теперь, — большой склад всякой рухляди, половина доходов от кинотеатра и три или четыре фермы, где он разводит скот. Да, еще земельные участки, прилегающие к шоссе.

Сам он живет на этой ферме, а на других — его родственники. Он их называет “родичами”. Никто не знает, сколько их, откуда они, где они бывают, и даже платит ли он им. Он не женат; с ним постоянно живут один–два “родича”, а также какая–нибудь очередная девчонка. Не помню случая, чтобы он связался с приличной женщиной, — всегда подбирал какое–то отребье, почти подростков, которые производят впечатление малолетних преступниц. Мне кажется, что психиатр сказал бы про него, что он боится или ненавидит женщин и поэтому выбирает только тех, кто во всех отношениях ниже его самого.

Все свои сделки он, видимо, заключает в барах, но пьет очень мало. Кто–то сказал, что его дом похож на притон — с аппаратом для смешивания коктейлей и автоматом–проигрывателем. Чтобы запустить проигрыватель, достаточно бросить в него жетон, но если гости хотят коктейль, они должны выкладывать настоящие монеты. А с другой стороны, говорят, он может притащить детый ящик вина и напоить всю ораву. Не для того, чтобы было весело, а для того, чтобы люди превратились в скотов и валялись бы полумертвые под столом. Сам он остается, конечно, трезв и наблюдает, как они теряют человеческий облик. Наверно, из моего рассказа вы поняли, что я не особенно–то его уважаю?

— И у вас есть на это полные основания, — заметил я. — Думаю, он хотел довести вас до сумасшествия или хотя бы до болезни просто для того, чтобы купить ваш мотель по сходной цене. Несомненно, с его точки зрения, такое поведение оправдано и логично.

Она улыбнулась:

— Бог с вами, Билл! Неужели он и вас хотел убить по этой же причине?

— Не знаю, — сказал я. — Но, надеюсь, все–таки по какой–нибудь другой. Вы не знаете, он никогда не был под арестом? За какое–нибудь серьезное уголовное преступление, например?

— Никогда об этом не слыхала… А что?

— Ну, пока это только гипотеза. Надеюсь, буду знать несколько больше, как только доберусь до телефона.

— Где же вы найдете телефон в этой глуши? — спросила она недоверчиво.

— Как где? Разумеется, у Перла! — сказал я.

— Но…

— Сдается мне, что мы слишком долго находились во власти этих “телефонных мальчиков”! Пора изменить тактику. Переходим в наступление. Теперь нам нечего терять, есть только один путь — вперед!

— Я — с вами!

— В таком случае надевайте свои удобные туфли, — сказал я. — И вперед!

…Двухэтажный дом, стоящий ярдах в двухстах от дороги в окружении старых дубов. Одно окно светилось. Двор не огражден.

Я взял Джорджию за руку, и мы молча зашли за угол дома С той стороны тоже одно окно было освещено.

“Возможно, та же самая комната”, — подумал я, отводя глаза в сторону, чтобы не потерять способность видеть в темноте.

За домом, ярдах в пятидесяти, темнело что–то черное, вероятно, сарай. Под деревом, справа от парадного крыльца, стояла машина, судя по очертаниям — “седан”.

Я оставил Джорджию под деревом. Приблизившись к ней, я прошептал ей на ухо:

— Ждите здесь! И не двигайтесь, пока я не позову!

Она кивнула.

Я подкрался к освещенному окну, и на меня стали накатываться волны эстрадной музыки. Кроме того, я услышал шарканье ног по деревянному полу. Осторожно, стараясь не подходить слишком близко, я заглянул сквозь грязную занавеску внутрь помещения.

Комната была длинная — тянулась от фасада до задней стены — и была залита резким светом двух больших лампочек, свисающих с потолка.

Прямо напротив меня на диване лежала дебелая и какая–то бесцветная блондинка лет восемнадцати, читала книгу и время от времени поглядывала в невидимую для меня часть комнаты, где, очевидно, танцевала парочка. На блондинке были трусики и весьма неадекватный бюстгальтер, который, как ни старался, не мог совладать с этой девической пышностью. Она была босиком, но каждую ногу вокруг щиколотки обвивала золотая цепочка, а на руке блестел золотой браслет с часами. Рядом с диваном стоял шаткий карточный столик, заваленный журналами и книгами. Противоположный конец комнаты и ее левая часть оставались вне поля моего зрения.

Блондинка опустила книгу и сказала в сторону танцующих:

— Труди, ты что так трешься о Тиджи? Перлу это не понравится… — Она говорила так, будто набрала в рот каши.

— Заткнись, Ля—Вери! — отозвался девичий голос. — И ради Христа, надень что–нибудь… меня тошнит от твоих телес.

И в этот момент танцующие появились в поле моего зрения. Я уставился на девушку. Это была та самая девушка, которую Тэлли использовал в баре в качестве блокнота. Но меня больше поразил ее партнер: это был тот самый человек, который ускользнул от меня из бара, когда Фрэнки спровоцировал драку.

Я бесшумно пробежал вдоль фасада и поднялся на крыльцо. Дверь беззвучно поддалась — и я очутился в прихожей, освещенной только тем светом, который падал из комнаты через открытую дверь. Я вошел в комнату и быстро огляделся. Их было только трое, а комната выглядела такой нелепой, что, боюсь, более нелепой комнаты я никогда раньше не видел. Если бы в такой комнате запереть архитектора по интерьеру хотя бы на час, он наверняка сошел бы с ума от ярости.

За диваном стоял аппарат для смешивания коктейля. На нем лежало седло. У внешней стены находился проигрыватель, стыдливо розовея пастельными тонами и испуская танцевальную мелодию, а в дальнем конце комнаты пестрела под лоскутным одеялом кровать, на которой возвышалась старомодная диванная подушка. Против нее, в углу, стоял игральный биллиардный аппарат. Прямо передо мной — небольшой сейф, а в прилегающем углу — старинный секретер, заваленный бумагами. Тут же находился телефон, а рядом с секретером, на полу, маленький электровентилятор. И пол, и стены были голые, и только в нескольких местах к стенам были пришпилены кнопками вырезанные из журналов фотографии.

Заметив меня, танцующие отпрянули друг от друга. Тиджи был худощав и высок, с квадратным загорелым лицом и бледными глазами. Джорджия неплохо его описала. Труди не стала привлекательнее с тех пор, как я увидел ее впервые. Черные глаза смотрели жестко, а худое смуглое лицо выражало презрение ко всему и всем, свойственное иногда видавшим виды молодым людям.

Ля—Вери просто посмотрела на меня, как будто не была уверена, стоит ли ситуация того, чтобы менять выражение и позу.

Тиджи резко спросил:

— Что надо?

— Для начала — вас! — ответил я.

Труди издала губами какой–то звук и рассмеялась:

— Прими этого нахала, Тиджи!

Он вынул нож, щелкнув, раскрыл его и стал приближаться ко мне пружинящей походкой. Я выхватил дубинку и ударил его по руке. Нож упал на пол. Я отбросил его ногой под диван, и это произвело на Ля—Вери такое впечатление, что она даже села. Труди выругалась и попыталась прошмыгнуть к секретеру. Я оттолкнул ее, и она ударилась о проигрыватель, а потом упала на пол, продемонстрировав при этом свои жилистые ноги. Тиджи все еще держался за руку. Я ударил его дубинкой по другой руке, схватил сзади за шиворот и за штаны и швырнул об стенку. Потом, вспомнив, как выглядел номер Джорджии Лэнгстон после обработки кислотой, я поднял его и еще раз шарахнул о стенку.

Пистолет находился в верхнем ящике секретера. Я сунул его в карман и подошел к Ля—Вери.

— Как вас зовут? — спросил я.

Она подобрала свои толстые бедра и обхватила их руками, а подбородком уперлась в колени. В этой позе она выглядела совершенно голой и смотрела на меня как–то озабоченно. Правда, возможно, это было просто любопытство.

— Уж не собираетесь ли вы “кинуть мне палку”? — спросила она с надеждой.

— Сегодня у меня нет времени, чтобы доставить вам это удовольствие, — буркнул я. — Возможно, смогу заняться вами завтра, если только прекратят мое дело. Ведь Перл сообщил вам по телефону приятную новость?

— А?.. Ну, конечно! Он нам все рассказал.

— Как вас зовут? — повторил я.

— Ля—Вери Тэлли, — ответила она. — Я — его троюродная сестра.

— В какое время он обычно возвращается из города?

— Редко раньше часа или двух.

Труди злобно вскинула глаза:

— Заткнись, ты, толстая идиотка!

— А как ее зовут? — спросил я у Ля—Вери.

— Труди Хьюлет… Она не родственница.

Я повернулся и посмотрел на Труди.

— Гертруда Хьюлет… Гертруда Хейнс. И когда только вы поумнеете?

Она ответила мне бранью.

— А этого? — Я кивнул на Тиджи, — как его зовут? Родственник? И чем он занимается, когда не обливает комнаты, кислотой?

— Это Т. Дж. Майнор, — ответила она. — Он двоюродный брат. Имеет ренту, только у него вышла маленькая неприятность в Джорджии, и ему пришлось уехать. Мы с ним помолвлены. И мы будем управляющими в мотеле Перла…

У Труди на шее вздулись жилы, когда она пронзительно взвизгнула:

— Ты, корова безмозглая! Заткнись!.. — И бросилась но Ля—Вери.

Я оттолкнул ее и снова повернулся к Ля—Вери:

— Какие у вас красивые часики! Это те, что подарил вам Перл?

Она вытянула руку и с любовью посмотрела на часы:

— Нет, мне их дал Фрэнки… О, только не подумайте плохого… Это еще до того, как мы с Тиджи решили пожениться.

— А разве Перл не дарил вам часов?

Она посмотрела на меня и покачала головой, как бы удивляясь моей тупости:

— Перл? Он и не собирался… Сказал, какого черта он будет дарить мне даром вещи. Труди он подарил часы, но это было за что–то, как я понимаю…

— Да, — согласился я. — Я тоже думаю, за что–то…

— Мне — за что–то?

Пришлось снова утихомирить разъярившуюся Труди. Я толкнул ее посильнее, и она шлепнулась на пол, рядом с проигрывателем.

— Ну ладно, Ля—Вери! — сказал я. — Где вы спите? Наверху?

— Ага… — ответила она. — Но я уже вам сказала, что Тиджи — мой жених…

Внезапно она замолчала, задумчиво и оценивающе посмотрела на меня и издала какой–то радостный мычащий звук.

— Нет, сегодня я не собираюсь доставить вам удовольствие, — сказал я. — Просто вам лучше пройти наверх, в свою комнату, и лечь спать. Может статься, что не все пойдет гладко. И вам же будет лучше, если вы останетесь в стороне!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Проигрыватель прекратил свои унылые завывания, и в комнате стало тихо. И очень жарко.

Я слышал, как Ля—Вери поднимается по лестнице к себе в комнату. Труди сидела и смотрела на меня с выражением загнанного животного. В это время зашевелился Тиджи. Он уперся плечом в стену, пытаясь приподняться и сесть.

Я подошел к секретеру, поднял с пола вентилятор и включил его. Как я и ожидал, он заработал, издавая какой–то хриплый шум — такой же шум, какой я услышал в телефонной будке у Олли.

“Явно не в порядке”, — подумал я. Выключив, я поставил его на пол.

— Который час? — спросил я у Труди.

Она лишь плюнула в мою сторону.

Я позвал Джорджию, и она сразу появилась. С тревогой посмотрела на меня, потом — на остальных, и когда ее глаза остановились на Тиджи, то по мелькнувшему в ее глазах удивлению, я понял, что она его узнала.

— Я хочу вас познакомить с несколькими очаровательными людьми, — сказал я. — Это, разумеется, художник — только пользуется вместо красок серной кислотой. А эта жемчужина — Труди Хьюлет, та особа, которая звонила мне, чтобы объяснить, как попасть в старый амбар…

— Кажется, мне становится плохо, — прошептала Джорджия.

— Ничего, это быстро пройдет, — сказал я. — Он подарил ей красивые часики…

— Билл, прошу тебя, не надо…

— Вы меня просто убиваете! — с издевкой сказала Труди. — Своей добропорядочностью…

— Мы что–нибудь можем сделать? — прервала ее Джорджия.

— Почему бы вам не вызвать полицию? — предложила Труди. — Это было бы очень остроумно! — К ней понемногу возвращалось самообладание. — В конце концов, что смогут сделать добропорядочные? Ведь они совершенно беспомощны, пока не вызовут полицию!

— У нас есть один шанс, — сказал я Джорджии. — Не бог весть какой, но все же лучше, чем ничего. Обождите снаружи, и если появится машина, предупредите меня, а сами спрячьтесь, чтобы вас не заметили. Сейчас я позвоню но телефону, но у нас очень мало времени.

Она вышла, а я пристроился на углу секретера, вынул из кармана револьвер Редфилда и показал его им.

— Скоро узнаете, что может произойти, когда добропорядочных доводят до крайности. Если кто–нибудь из вас только шевельнется — пристрелю на месте!

Тиджи промолчал. Труди снова издала характерный звук, но с места не сдвинулась.

Я нашел домашний номер телефона Келхауна и позвонил, мысленно молясь всем богам, чтобы он был дома. Звонок… Еще один… Еще один… Я уже приуныл было, но тут он ответил:

— Говорит Келхаун!

— Это Чэтэм…

— Послушайте, я не знаю, откуда вы звоните, да и знать не хочу… Но если вы еще в нашем округе — выбирайтесь из него поживее!

— Я этого не совершал… И вы это знаете.

— Уверен, что не совершили, но дело не в этом; неужели вы не понимаете, что будет, если вас арестуют? Он словно с цепи сорвался! Я пытался заговорить с ним, но это совершенно невозможно. Я только попросил его немного успокоиться, а он в ответ чуть не смазал меня но физиономии.

— Находясь в другом штате, я ничего не добьюсь. А отсюда я могу действовать.

Он вздохнул.

— Не знаю… Они перекрыли дороги, и он убежден, что вы где–то здесь. Он связался с другими городами, и теперь каждый район под прицелом.

— Знаю, — прервал я его. — Но это неважно. Вам удалось сделать что–нибудь из того, о чем я вас просил?

— Конечно! Я позвонил в указанное место. Кстати, проверил и вас… В универсаме сигнализации не было. А в ювелирном магазине была. Поставлена фирмой “Электроника” с базой — в Орландо.

Я вздохнул:

— И была установлена представителем фирмы, имя которого Стрейдер…

— Черт возьми! Вы в этом уверены?

— Да.

— Но постойте. Конечно, сигнализация не сработала, но ведь это мог сделать любой профессионал…

— Я бы мог вам рассказать больше, но времени в обрез. Есть еще какие–нибудь подробности?

— О’кей! Считают, что их было не менее трех, а, может быть, и четверо. Они похитили автоцистерну с бензином со стоянки на шоссе, миль за десять от города. На следующее утро полиция нашла водителя в кустах неподалеку от стоянки. Видимо, они сначала пытались связать его, но этого не понадобилось — слишком уж они его избили.

Электроподстанция, которую они разрушили, находилась сразу же за городской чертой, где шоссе сворачивает и идет под уклон. Они вкатили туда подожженную цистерну. Все трансформаторы, выключатели, провода — все расплавилось. Целых три часа там были пожарники, а главное — вся полиция. В прилегающих к шоссе районах погас свет, а именно там и находились ограбленные магазины. Универсам и ювелирный магазин. Вероятно, у банды был грузовик, на котором они и увезли оба сейфа.

— Такой грузовик мог быть на складе Тэлли, не правда ли? Как и многое другое.

— Конечно! Так оно, возможно, и было.

— А как насчет даты и часа?

— Пожар на станции начался восьмого ноября. Ограбление магазинов было обнаружено утром. Послушайте, у вас есть хоть какие–нибудь доказательства?

— Нет, — сказал я. — Пока еще нет. Но у меня тут очень интересные делишки. И будут еще, если удача меня не покинет.

— Я могу вам чем–нибудь помочь?

— Да, если хотите… Фрэнки Кроссмэн женат?

— Да.

— О’кей! Вы тогда велели ему идти домой, так что он сейчас, наверное, дома. Устройтесь так, чтобы можно было проследить за его домом. Через несколько минут он должен выйти и уехать в машине. Дайте ему отъехать, а потом постучитесь и спросите его. Говорите как можно туманнее, но дайте его жене понять, будто Фрэнки вызывают на допрос по какому–то серьезному делу.

— Понятно!

— Затем поезжайте к Редфилду домой. По телефону вы ему позвонить не можете, я оборвал провода. Дома его, конечно, не будет, но вы ей передайте, что пытались найти его на службе, но не нашли. И попросите передать ему, что я вам звонил; разумеется, я вам не сказал, где я скрываюсь, но звонил я по городскому телефону, следовательно, я где–то в городе, и от всех отрезан. Скажите, что у вас такое впечатление, будто я совсем спятил, что я просил позвонить в ФБР, так как хочу сообщить информацию федерального масштаба, и что как только они возьмут меня под свою защиту, я оправдаюсь от обвинения в изнасиловании. По вашему мнению, скажите вы ей, все это болтовня, но я могу снова попытаться позвонить и тогда можно засечь номер. Или Редфилд сам позвонит в ближайший участок ФБР и договорится, чтобы они засекли телефонный номер, если я попытаюсь с ними связаться.

Он присвистнул:

— Сынок, я не знаю, что получится в конечном счете, но ясно одно: они наверняка узнают, что вы здесь!

— Надеюсь, что так и будет!

— Если бы я только нашел способ остановить Редфилда!

— Не сможете. Тем более, что это — в его юрисдикции, и он за это отвечает.

— Может быть, если бы я действительно позвонил в ФБР…

— Не сейчас! У меня еще нет доказательств.

— Ну ладно. Желаю удачи!

— Спасибо! — сказал я. — Она мне понадобится!

Я повесил трубку и проверил свои часы. 20 минут первого. Надо спешить! И Тиджи, и Труди следили за мной. Я позвал Джорджию. Она быстро появилась.

— Кажется, дело закрутилось! — сказал я. — Но разговаривать некогда. Посмотрите, есть ли на кровати простыня?

Она принесла простыню, и я разорвал ее на полосы. Джорджия следила за мной, не понимая, что я делаю. Я перевернул Тиджи и связал ему руки за спиной. Простыня была полотняная и очень крепкая. Он слабо сопротивлялся и отругивался. Я сунул ему в рот кляп и закрепил полоской от простыни. Труди я связал руки, но оставил свободным рот. Чисто из любопытства: она обзывала меня такими словами, которых я раньше никогда не слышал.

Потом я поднял Тиджи и вытащил у него из кармана ключи от машины. Сунув Джорджии в руку дубинку, я кивком указал ей на Труди, которая лежала на полу перед проигрывателем:

— Если она попробует встать, стукните этой штукой по икрам, и посильнее! Сможете?

Она угрюмо кивнула:

— Смогу! Можете быть уверены… Причем с удовольствием.

Тогда я вытолкал Тиджи за дверь и, ведя его перед собой, притащил к машине. Втолкнув его на заднее сидение, я связал ему ноги остатками простыни и отвел машину за сарай. Когда я вернулся, Труди все еще изрыгала грязную брань, а Джорджия Лэнгстон стояла наготове с дубинкой в руке. Я развязал Труди руки. Джорджия удивленно посмотрела на меня. Я холодно усмехнулся:

— Труди будет нашей секретаршей. Она так хорошо зарекомендовала себя в разговорах по телефону, что я решил дать ей подработать!

С этими словами я поставил девчонку на ноги.

— Вы меня просто потрясаете, — фыркнула она, — страшно, аж жуть…

— Зрелище будет не из приятных, — сказал я Джорджии, не обращая внимания на слова Труди. — Так что вы лучше последите за дорогой.

— Хорошо, — сказала она спокойно. — Но не бойтесь меня шокировать…

Она вышла.

Я взял Труди за руку и подвел ее к секретеру.

— Ну и парочка! — опять фыркнула она. — Настоящие ищейки!

Я не обратил внимания на ее слова и начал искать телефон Фрэнки Кроссмэна в справочнике. Надеясь, что и он, и его жена спят, я набрал номер и стал слушать. Три звонка, четвертый, пятый, шестой… После седьмого звонка кто–то снял трубку. В ту же секунду я повесил свою трубку на рычаг.

— Держу пари, это умнейший ход! — сказала Труди. — Вот уж не думала, что вы способны на такое…

— Думать вам сейчас ни о чем не требуется! — жестко сказал я. — Требуется только делать то, что я вам скажу, — и все! Минуты через две, когда он снова ляжет в постель, вы позвоните ему. Я вам скажу, что говорить.

— Как же! Позвоню! Дождешься, легавый!

Я изо всех сил влепил ей пощечину. Она отлетела и упала на одно колено. Но быстро поднялась и попыталась вцепиться в меня ногтями. Я сжал ее запястья левой рукой, а правой влепил еще две пощечины. Она упала.

В ее взгляде, устремленном на меня, впервые промелькнуло какое–то сомнение.

— Ты что, спятил, подонок?

— Встать! Дешевая потаскушка!

Она поднялась, настороженно наблюдая за мной, готовая отпрянуть в любую секунду. Я молча влепил еще пощечину и почувствовал, что у меня уже тошнота подступает к горлу, — ведь ей было около восемнадцати. Но действовать иначе я не мог. Они сами вынудили меня применять подобные методы.

— Может быть, кончите? — сказала она уже не нагло, а просто хмуро.

— Вы всю жизнь доили послушных меланхоликов и никогда не сталкивались с отчаянными людьми. Мне больше нечего терять… Усекли?

Я вытащил из кармана револьвер и взвел курок.

— Не посмеете, — сказала она нервно и облизала пересохшие губы.

— Не хотите, не надо! В таком случае мы это предложим Тиджи. Кстати, он наверняка будет сговорчивее!

— Это почему?

— А вы попробуйте отгадать!

Она сразу раскололась. Вся ее бравада исчезла:

— Что мне нужно делать?.. Что вы хотите?

— Вот так–то уже лучше! — сказал я. — Хочу, чтобы вы позвонили Фрэнки. Если подойдет его жена, молчите. Я тогда сам попрошу позвать его — ваш голос она узнает. Но когда подойдет сам Фрэнки, говорить будете вы! И вот что вы скажете… — Я объяснил ей, что именно она должна сказать. — Поняли?

Она кивнула.

— Вот и хорошо! — сказал я с мрачным видом. — И помните, если вы попытаетесь дать ему какой–нибудь намек, то вам не поможет и сам господь бог!

Я набрал номер и повернул трубку таким образом, чтобы она могла говорить, а мы оба — слушать. Кроссмэн сам снял трубку.

— Послушай, Фрэнки! — сказала она торопливо. — Только что звонил Перл… Он едет домой, сюда. Он сказал, что звонил тебе, но ты не ответил…

— Он повесил трубку до того, как я успел добраться до телефона, — буркнул Фрэнки. — А в чем дело?

— Не знаю… Но, кажется, что–то заело. Он только сказал, что выезжает, и попросил меня позвонить тебе и дозвониться, хотя бы мне пришлось обзвонить весь город. Никому ничего не говори — даже своей жене, — но сразу выезжай сюда. И как можно быстрее!

— Я — мигом! — ответил Фрэнки. — Сейчас буду.

Я нажал на рычаг и посмотрел на часы. 47 минут первого. Времени оставалось совсем мало — она сказала, что Перл иногда приезжает домой к часу ночи. Фрэнки минуты за две оденется, а потом Келхаун выждет еще две–три минуты…

В комнате было очень тихо. Мне было жарко в куртке, пот градом катился по лицу. Руки одеревенели, я почти не мог сжать пальцы в кулак.

— Вы давно живете с Перлом? — спросил я.

— Месяца три–четыре, — ответила она с вызовом. А потом захныкала: — Но я ни в чем не замешана! Я приехала из Тампа.

— А когда появился Тиджи?

— Примерно в это же время. Он во что–то влип в Джорджии…

“Мелкие сошки, — подумал я. — А мне нужны трое главных, и кое–какие доказательства. Но даже и в этом случае неизвестно, сумею ли я выпутаться”.

— А в этом сейфе что? — спросил я.

— Не знаю, — с мрачным видом ответила она.

— Что в этом сейфе? — резко переспросил я, делая шаг в ее сторону.

— Честное слово, не знаю. — У нее снова стал кислый вид. — Он никому не показывает, что там… И ни при ком не открывает. Эта миссис Редфилд обещала мне триста долларов, если я выкраду код… — Труди внезапно замолчала.

— Зачем? — сразу спросил я. — Зачем это ей нужно?

Она промолчала, лишь с тупым видом взглянула на меня. А потом сказала угрюмо:

— Не знаю. Перл держит этот код в голове. Его никто не знает и никогда не узнает…

Я снова взглянул на часы “12.55. Сейчас Келхаун, должно быть, разговаривает уже с миссис Кроссмэн. А Фрэнки вот–вот будет здесь”. Я повернулся к Труди:

— Когда позвонит миссис Кроссмэн, скажите ей, что Фрэнки здесь нет, и Перла тоже. Понятно?

Она кивнула, и мы начали ждать, окруженные жарким и ослепительным молчанием.

Наконец зазвонил телефон. Я кивнул, и она взяла трубку. Я стал рядом, приложив к трубке ухо.

— Говорит Бесси Кроссмэн, — послышался женский голос. — Труди, Фрэнки у вас?

— Нет, — ответила Труди. — Его здесь нет и не было.

— А вы не знаете, где Перл?

Я отрицательно покачал головой, и она сказала, что не знает.

— Я очень беспокоюсь… Ему позвонили и он сразу сорвался с места и куда–то поехал. А через несколько минут приехал Келхаун — хотел его видеть…

“Сработало!” — подумал я и знаком велел Труди повесить трубку на рычаг.

В ту же минуту в боковое окно заглянула Джорджия Лэнгстон и спокойно сказала:

— К дому свернула машина, Билл.

— Так и должно быть! — ответил я. — Спрячьтесь и не появляйтесь, пока я не позову!

Я стал в углу за дверью.

— Оставайтесь на месте! — сказал я Труди. — И молчите!

Машина подъехала к дому и остановилась под деревом, неподалеку от парадного крыльца. В прихожей послышались шаги, и вошел Фрэнки:

— Эй, Труди! Разве Перла еще нет?

Я толкнул его в спину:

— Вы — первый, Фрэнки! Входите!

Он круто обернулся. Темное костлявое лицо позеленело, когда он увидел меня. Губа была вся вздутая — результат моего удара.

Я заставил его повернуться к стене и сесть на пол. Нож у него все–таки оказался.

Взгляд его переходил с меня на Труди и снова на меня:

— Что это значит, черт вас возьми! И где Перл?

— Скоро прибудет, Фрэнки! — ответил я. — И Цинтия, надеюсь, тоже. Только вот плохо, что Стрейдер не может явиться. Тогда бы вы могли отпраздновать воссоединение друзей!

На секунду на его лице промелькнул страх, а потом он повернулся к Труди:

— Ну, потаскуха, погоди же!

Она презрительно вскрикнула:

— Это он заставил меня позвонить к тебе!

— Кто убил Лэнгстона? — резко спросил я.

— Не знаю, о чем вы говорите.

— Кто избил водителя до смерти?

— Вы, должно быть, совсем рехнулись!

— Правда, теперь это не имеет значения, — сказал я. — Вы обо всем знаете, и вы за все ответите, независимо от того, кто нанес смертельный удар…

Я лишь терял время, разговаривая с Фрэнки. Он уже понял, что Труди мне ничего не выдала.

— А ну, повернитесь! — сказал я. — И — к стене!

Он злобно вскинул на меня глаза, готовый к прыжку. А я чувствовал себя слишком усталым, чтобы драться с ним. Вытащив дубинку, я просто повертел ее в руках.

— Повернитесь к стене, Фрэнки! — Повторил я,

Он повернулся. Я связал ему руки тесьмой, скрученной из той же простыни, и сунул ему в рот кляп. Толкнув его на диван, я повернулся к девушке.

— Позвоните в “Силвер Кинг” и вызовите Перла! — Я объяснил ей, что она должна сказать Перлу. — Поняли?

Она расплакалась:

— Он меня за это убьет.

— Не успеет… Звоните же!

Она колебалась — до смерти напугана.

— Звоните! — резко повторил я. У меня самого нервы были напряжены до предела.

Она подняла трубку и набрала номер.

— Скажите все слово в слово, — предупредил я и прижал ухо к трубке.

Нам повезло. Я услышал, как бармен ответил:

— Кажется, он еще здесь. Одну минутку!

Должно быть, он положил трубку прямо на стойку, потому что сквозь гул голосов и звуки проигрывателя я отчетливо услышал мужской голос: “Не хотел бы я оказаться на месте этого сукина сына, когда Редфилд до него доберется!”

Наконец послышался голос Перла Тэлли. Я кивнул девушке.

— Перл! — воскликнула она. — Кажется, что–то случилось! Бесси Кроссмэн звонила сюда несколько минут назад…

— Что ей было нужно?

— Пыталась найти Фрэнки… Говорит, что ему кто–то звонил с час назад, и он сорвался и уехал, не сказав куда. И сразу после этого приехал Келхаун. Он ищет Фрэнки. Но его жена не знает зачем. Келхаун вел себя очень сухо, так что она поняла, что дело серьезное.

— Видимо, Фрэнки опять с кем–то подрался.

— Нет. И это еще не все! Фрэнки тоже звонил… Только что повесил трубку. Он сказал, что уезжает из города. Он так волновался, что я не все разобрала, что он говорил. Что–то вроде того, что все летит ко всем чертям. Сказал, будто узнал, что приезжий — это частный детектив, и что он нанят страховой компанией. Я не поняла, что он имел в виду, но мне страшно, Перл! Тиджи тоже боится, и мы хотим отсюда удрать.

— Ни шагу из дома! — сказал он сурово. — Это худшее, что вы можете сделать. — Тут до него, видимо, дошло, что его слышат все присутствующие в баре, ибо он закончил беспечным тоном: — Все это пустяки! Сидите и не рыпайтесь. Я сейчас приеду!

С этими словами он повесил трубку.

Я тоже нажал на рычаг, чувствуя, как растет во мне напряжение. В нашем распоряжении было самое большее 7–8 минут.

— Хорошо, Труди! Встань и повернись к стене!

— Будьте вы прокляты! — выкрикнула она. — Он убьет меня! Вы его не знаете…

— Помолчите! — сказал я. — Постараюсь убрать вас с глаз долой, прежде чем он явится!

После этих слов Труди с готовностью дала связать себе руки.

— Джорджия! — позвал я.

Она сразу появилась.

— Какая у Фрэнки машина? Тот грузовик с откидными бортами?

— Да, — ответила она, потом коротко рассмеялась и оперлась рукой о косяк двери, а другой провела по лицу. Напряжение давало о себе знать.

— Не волнуйтесь так, — сказал я.

— Я — ничего… — Она глубоко вздохнула. — Это все из–за грузовика. Ведь это тот самый, что столкнулся с вами! Сколько лет прошло с тех пор?

Я попытался изобразить улыбку:

— Да-а, тогда мы еще были молоды! — Потом я указал на Фрэнки. — Посмотрите, нет ли ключей у него в карманах. Если он попытается лягаться, дайте ему чем–нибудь по башке.

— Ключи — в машине, — ответила она. — Я уже проверила.

— Молодчина! — Я закончил с Труди и заставил Фрэнки подняться на ноги. — Принесите мне оставшиеся куски простыни, — сказал я и погнал обоих перед собой. Так мы вышли на крыльцо. Минуту или две я ничего не видел после яркого света в комнате. Фрэнки споткнулся, спускаясь с крыльца, и чуть было не упал. Я подхватил его. Джорджия привела нас к машине. Я втолкнул их в грузовик и поспешно связал им ноги у лодыжек. Джорджия включила свет. Фрэнки лежал на боку и смотрел на меня мрачными и подлыми глазами, а меня внезапно охватило чувство глубокого омерзения от всего этого. Быть полицейским — значит, всю жизнь смотреть на такое…

— Следите за дорогой! — сказал я. — Он может появиться в любой момент.

— Пока еще никого не видно, — отозвалась Джорджия.

Я захлопнул задний борт, мы сели в кабину и заехали за амбар. Там я выключил мотор и вздохнул — подавленный и усталый. Все тело болело. Протянув руку, я коснулся ее плеча. Она взяла мою руку и нежно сжала:

— Каковы наши шансы?

— Не знаю, — ответил я. — В ту ночь они совершили ограбление и убили человека. Это случилось в Джорджии. Поскольку похищенные ценности были перевезены в другой штат, дело должно рассматриваться как федеральное. Этот факт да плюс еще убийство человека — вот что объясняет их поведение.

— А мы сможем это доказать?

— Пока еще нет, — сказал я. — Я стараюсь заставить их потерять голову. Из Фрэнки мне не удалось ничего извлечь, но у нас еще остаются Перл и миссис Редфилд… — Я сокрушенно умолк, понимая, что если Цинтия будет молчать и не впадет в панику, у нас не останется надежды. Мы должны “расколоть” ее, иначе ничего не выйдет.

— Но Кендэл? — спросила сна. — Какая связь могла быть между ним и всем этим?

— Они распотрошили ювелирный магазин. И, должно быть, привезли часть награбленного к миссис Редфилд, а ваш супруг их застукал. Не забудьте, что это был не просто налет. Они знали, что убили человека. Злодейское предумышленное убийство — преступление первой степени!

— Но зачем он туда поехал?

— Этого я не знаю, — сказал я, а сам подумал, что отлично знаю. Хотя, может быть, и ошибаюсь. Взять например, фактор времени. Лэнгстон был, очевидно, убит в самом начале пятого. Уилвертон расположен от этого города почти в ста милях. Если ограбление произошло вскоре после полуночи, когда вся полиция была на месте пожара, то у них оставалось четыре часа. Можно успеть привезти сюда сейфы, но не вскрывать. Требовалось еще какое–то время. И вот встает вопрос: что именно Лэнгстон мог увидеть?

Правда, в ювелирном часть товара не убирается на ночь в сейфы. Например, часы, серебро…

— Машина! Я слышу, что едет машина!

Приехал Перл.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— Оставайтесь здесь! — шепнул я.

Я выскочил из машины и обогнул угол амбара. В темноте я его не видел, но слышал, как он торопливо взбежал на крыльцо. Он не станет терять времени на их поиски: отсутствие грузовика — достаточное доказательство, что они смылись не дождавшись его приезда. Я перебежал через двор и, когда он вошел в комнату, встал у окна. Тэлли не было видно, он где–то в левой части комнаты… И тут я услышал звук, от которого нервы мои затрепетали. Слабые металлические щелчки: Перл подбирал кодовую комбинацию, открывая сейф.

Может быть, он хочет взять деньги и бежать? А может быть, я прав — и в сейфе спрятано что–то такое, от чего он хочет избавиться? Я выжидал: прежде чем войти, надо увериться, что Перл действительно открыл сейф. Я напрягся — и в этот момент внезапно зазвонил телефон. Перл не обратил на него никакого внимания. Телефон продолжал звонить. И, наконец, я услышал, как щелкнула дверца, — сейф открыт. Я проскользнул на крыльцо и вошел в прихожую. Резкий телефонный звонок продолжал разрывать тишину, заглушая звуки моих шагов.

Тэлли стоял на коленях перед открытым сейфом, спиной ко мне, сдвинув на затылок свою ковбойскую шляпу. Рядом с ним, на полу, — металлический ящик, вынутый из сейфа, и в нем — два кожаных мешочка. Один — совсем маленький.

— Обернитесь, Перл! — сказал я. — И отойдите от сейфа.

Он резко повернулся и вскочил. Кроме первого вскрика, вызванного удивлением, он не проявил ни страха, ни замешательства. Синие глаза смотрели оценивающе и холодно. Потом он быстро скосил глаза — видимо, прикидывая расстояние от сейфа до секретера.

— Револьвера там нет! — сказал я.

Мы стояли друг против друга. Телефон зазвонил вновь, но почти сразу замолк. Кто бы это ни звонил, упорствовать он не стал. А тишина словно гремела у меня в ушах. Я вспомнил выстрел из дробовика с сеновала и мерзкий запах кислоты, и грязные намеки по телефону. В это мгновение я готов был наложить на него руку — ведь мы были наедине с ним, лицом к лицу — и избить его до неузнаваемости, но я устало подавил в себе это желание. Какую пользу это принесло бы? Какую пользу это принесло бы мне в последний раз?

Я кивнул ему, показывая направление:

— Прочь от сейфа! Вон туда!

Он сделал шаг вправо, к проигрывателю, не сводя с меня синих, словно фарфоровых глаз. Он знал, что пистолет у меня. Я поднял оба кожаных мешочка на секретер. И развязал шнурки.

Один из них был наполнен перстнями с драгоценными камнями разных размеров, а в маленьком мешочке была горсть бриллиантов, которая уместилась бы на детской ладони. Я не представлял себе, сколько они могут стоить. В другом ящичке сейфа хранилось несколько десятков пар наручных часов — мужских и женских, — завернутых в папиросную бумагу. Видимо, футляры он уничтожил, чтобы сэкономить место. В последнем ящичке, который я открыл, лежали пачки денежных купюр, рассортированных по достоинству и перехваченных ленточками. И прикинул: несколько тысяч долларов, не меньше. Интересно, сколько раз он их пересчитывал?

Я поднялся. Он уже смотрел на меня с заговорщицким видом. В то же время его пухлое лицо было простодушно, как лицо младенца.

— Знаете, мы могли бы заключить с вами маленькую сделку!

— Да? — спросил я. Интересно послушать, что он предложит.

— Конечно! И все очень просто. Полиция загнала вас в тупик. Вам ни за что не выбраться отсюда, а когда они вас сцапают, Редфилд забьет вас до смерти. Но как вы смотрите, если я вас вывезу на своем грузовике, а? — Тут он сделал хорошо рассчитанную паузу, а потом добавил: — И дам вам целый карман денег на дорогу?

— Зачем? — спросил я.

Сейчас передо мной был другой Тэлли, Тэлли–делец. Что–то среднее между мужланом из низкопробной комедии и настоящим Тэлли — хладнокровным убийцей. А может быть, никакого настоящего Тэлли и не существует? Может быть, если снять с него все слои — один за другим, — то под ними не окажется ничего, кроме стихийной силы, кроме бестелесного и символического акта самопожирания? Неудивительно, что он говорит на разных диалектах и обладает даром имитации. Видимо, он сам не уверен, кто он такой.

Он не понял моего вопроса:

— Разве вы не хотите выбраться отсюда?

— Нет, — ответил я. — Сомневаюсь, поймете ли вы меня, но я хочу одного: видеть вас за решеткой!

— Ну, ну, зачем же так? Я вот совсем не злопамятный!

— Еще бы! Тем более, что пытаться свести женщину с ума или подорвать ее здоровье — это для вас лишь повседневная стратегия бизнесмена!

— О, я совсем не собирался сводить ее с ума. Я просто прикинул, что если она будет сыта по горло этим мотелем, то продаст его мне по дешевке. Вы же знаете, в торговле иногда приходится хитрить…

— А как насчет попытки застрелить меня?

Он лукаво усмехнулся:

— Черт возьми, вы не можете доказать, что кто–то пытался вас убить! Ведь вы еще живы!

Я понял, что бессилен перед этой логикой. Он промахнулся — стало быть, ничего не случилось. Зачем же быть злопамятным?

— А кто же из вас убил Лэнгстона? — спросил я.

— Лэнгстона? Ну, уж об этом я ничего не знаю, — сказал он с невинным видом. — Послушайте, все–таки поговорим о нашей сделке.

— Бросьте, Перл! — сказал я. — Ведь я знал, чем вы и ваши люди были заняты в ту ночь, и вот вам доказательства! Они перед вами! Фрэнки уже у меня в руках, и мне остается только позвонить в ФБР. Они будут очень рады забрать вас…

Взгляд его внезапно устремился на дверь. Я резко обернулся. На пороге стояла Цинтия Редфилд. На ней было темно–синее платье и босоножки, в левой руке — плоская сумочка, а в правой — короткоствольный револьвер. Стояла она в банальной позе, которая показалась бы смешной у кого–нибудь другого, но не у Цинтии Редфилд. Она все делает всерьез.

Она вошла в комнату.

— Повернитесь, мистер Чэтэм! — приказала она.

Я повернулся — полный страха и злости к себе.

Я слышал, как она сделала несколько шагов и остановилась футах в трех от меня.

— А теперь снимите куртку и бросьте ее на диван.

“Она не промахнется”, — подумал я и исполнил приказание.

— Встаньте рядом с Перлом!

Я встал рядом с Перлом, лицом к ней. Она холодно взглянула на Перла:

— Я так и думала, что вы влипнете, поэтому приехала сюда. Я пыталась перехватить тебя в городе, но мне сказали, что тебя кто–то вызвонил. Попробовала связаться с Фрэнки — он тоже исчез. Неужели никому из вас не пришло в голову, что все это — дело рук Чэтэма? Что он хотел устроить панику?

Я искоса взглянул на Перла и увидел, что он нервно следит за ней. Почему–то изменившаяся ситуация его не обрадовала.

— Да, но ведь звонила–то Труди…

— Не имеет значения, — сказала она решительно. — У меня мало времени. — Она посмотрела на него с язвительной усмешкой и продолжала: — Я вижу, ты открыл сейф? Очень кстати! Наконец–то мы рассчитаемся за все эти месяцы!

Перл ничего не ответил, и до меня, наконец, дошло, что этот револьвер угрожал не только мне.

— Ну, так как, Перл? — снова спросила она с издевкой. — Скажи мне еще раз, сколько было в тех сейфах, когда вы с Фрэнки их вскрыли. Помнишь, что ты говорил? Одни бумажные деньги, да и те сгорели, когда вы орудовали автогеном! А в другом — одни побрякушки, на пару тысяч долларов! Помнишь свои слова, Перл?

Он нервно сглотнул.

Она подошла к секретеру, жестом приказав нам отодвинуться. Положив на него сумочку, она ткнула пальцем в каждый из мешочков. На секретер выкатились несколько обручальных колец.

— Послушай… — начал Перл.

Она холодно оборвала его:

— Ты и Фрэнки заставил солгать — и отнял его долю. Как тебе это удалось? Шантажом?

— Послушай, все было совсем не так, — начал он объяснять умоляющим тоном. — Просто ничего не должно было попасть раньше времени на рынок. Я собирался все тебе рассказать… Честно! Неужели я бы стал обманывать своих же родственников!

— Заткнись, ты, грязная свинья! — выкрикнула она. — В конечном итоге все досталось тебе, да? И это не в первый раз! Ложь, шантаж, вымогательство! Как же, ты ведь не мог оставить нас в покое! Все, что мы хотели — взять в магазинах выручку; но тебе надо было обязательно вмешаться! Убить человека и сжечь полгорода, лишь бы увезти оба сейфа! Тебе все мало! Ты не мог даже эту женщину оставить в покое и дождаться, пока она продаст свой мотель и уедет… Нет, тебе надо было все давить и давить на нее, чтобы купить мотель за бесценок! Да и этого человека… Неужели у тебя не хватило ума оставить его в стороне? А теперь он сделал из тебя дурака!.. Ну, так вот, Перл! Я еще смогу выпутаться! И выпутаюсь! И возьму все, что лежит в этом сейфе… Если бы знала, как его открыть, я бы давно тебя убила!

Она действительно может выпутаться, если вернется прежде, чем ее хватятся дома. Если я и Перл будем убиты, и она заберет все ценности, против нее не будет никаких улик. Никому не придет в голову подумать на нее.

И тут я вспомнил о Джорджии Лэнгстон. Очевидно, Цинтия не знала о ее присутствии здесь. Если Джорджия не выдаст себя, она спасена.

Но как только я об этом подумал, я услышал слабый шорох в прихожей и невольно взглянул на дверь.

Из–за двери показалась тонкая рука, которая нащупывала выключатель. Но Перл тоже увидел руку. Цинтия Редфилд непроизвольно оглянулась, но в ту же секунду рука уже нащупала выключатель, и свет в комнате погас.

Чисто рефлекторно Цинтия нажала на курок, но я уже устремился к двери. А Перл столкнулся со мной, и мы оба рухнули на пол. Я пинком отбросил его и бросился на то место, где только что стояла Цинтия Редфилд. Видимо, она успела отступить в сторону, потому что мне удалось лишь задеть подол ее юбки. Снова раздался выстрел. Я бросился на нее, но на этот раз совсем неудачно. В тот же момент в меня врезался Перл. Мы натолкнулись на стену, и он упал на меня, пригвоздив к полу. И тут я услышал какую–то возню в прихожей, кто–то вскрикнул, входная дверь хлопнула.

Она ускользнула, и мне никогда не поймать ее в ночной темноте…

Перл уперся коленом мне в грудь. Его кулак угодил мне в ухо, и я невольно откинул голову, прижимаясь к стене. Это дало ему возможность развернуться и еще раз ударить. Одна рука оказалась у меня под корпусом, и я не смог вложить всю силу в другую руку, когда наносил ответный удар. Он ударил меня еще раз — причем так, что едва не свернул мне челюсть. Еще два–три таких удара, и он выбьет из меня весь дух.

Я собрал последние силы и вывернулся, опрокинув его навзничь. В кромешной тьме мы начали кататься по полу, тесно сплетаясь друг с другом. Карточный столик рухнул, осыпав нас грудой журналов и книг. Мне показалось, что где–то вдалеке прошумела машина, но наше хриплое дыхание заглушило все звуки.

Мы дрались не на жизнь, а на смерть среди обломков карточного столика, на скользком, движущемся ковре из журналов и книг. Левой рукой я наконец нащупал его горло, а правой нанес удар. Он захрипел. Я снова размахнулся, но в этот момент почувствовал, что он обмяк. Я оторвался от него и упал, не в силах подняться на ноги. В тот же момент где–то у меня за спиной вспыхнула спичка, а потом зажегся свет. Я приподнялся и повернул голову. В дверях стоял Келли Редфилд!

Нас разделяло не менее десяти футов. Я сидел и смотрел на него — ни на что другое у меня уже не было сил.

Лицо его было бледным и напряженным, а в глазах будто застыла смерть. В его руке не было револьвера, но форменный китель был расстегнут и я видел, что револьвер находился в кобуре, на поясе.

Редфилд молчал. В комнате слышно было только мое дыхание. Наконец, его правая рука вытащила из кобуры револьвер.

— Все, Чэтэм! — сказал он, и напряжение лишило его голос всякой выразительности.

И вдруг я увидел, что взгляд его оторвался от меня и устремился к открытому сейфу. Что–то, находившееся там, приковало его внимание. Я невольно повернулся и посмотрел в ту же сторону. На секретере один из мешочков все еще был открыт, и свет играл в драгоценных камнях, украшавших перстни. А рядом лежала сумочка Цинтии Редфилд.

Он оторвал от нее взгляд и попытался осуществить то, что хотел. Поднял револьвер и прицелился. Лицо его сразу заблестело, словно смазанное глицерином, от выступивших на нем капелек пота. В следующий момент дуло револьвера задрожало, и рука опустилась.

Казалось, прошла целая вечность. Наконец он вложил револьвер обратно в кобуру. Потом подошел к секретеру и, став опять спиной ко мне, набрал номер телефона.

Я уронил голову на руки, лежавшие на коленях, и закрыл глаза. Меня всего трясло, и я совсем ослабел.

Я слышал, как он набирает номер.

— Редфилд говорит… — сказал он в трубку. — Прекратите поиски Чэтэма! Но пошлите кого–нибудь взять Фрэнки Кроссмэна!

— Фрэнки здесь, во дворе, — сказал я, не открывая глаз.

Он не подал виду, что слышал мои слова, однако изменил свое распоряжение:

— Пришлите сюда Митчелла… Да, да, на ферму Перла Тэлли. Надо забрать Фрэнки Кроссмэна и Перла Тэлли по подозрению в убийстве!

Последовала пауза, словно его прервали; а потом он сказал со злостью:

— Нет, черт возьми, это еще не все! Я сам скажу вам, когда закончу!..

Я открыл глаза. Он медленно протянул свободную руку, взял сумочку Цинтии и вытряхнул ее содержимое на секретер. Какое–то мгновение он смотрел окаменевшим взором на кучу этих женских мелочей — крошечный носовой платок, расческа, губная помада, зеркало и листок папиросной бумаги, — потом тронул эту кучку пальцем, отбрасывая из нее что–то в сторону, — и замер. Это был ключ от машины.

— И передайте Митчеллу, чтобы он захватил с собой людей для обыска местности. Один из них скрылся… Ушел пешком!

Я перевел взгляд на дверь. Там стояла Джорджия Лэнгстон, и глаза ее были полны слез. Я каким–то чудом поднялся, захватил свою куртку, вышел в прихожую и протянул ей руку. Тихо вскрикнув, она бросилась мне навстречу.

Через несколько минут прибыл Келхаун. В это время мы уже сидели на крыльце, держась в темноте за руки.

— Я пытался дозвониться к вам, — сказал Келхаун, — и предупредить, что на ферму едет Редфилд. Это я во всем виноват. Я хотел объяснить ему насчет Перла, Фрэнки и вызова ФБР. Но как только он услышал, где вы, он сорвался с места и помчался сюда.

— Ничего, ничего, — сказал я и рассказал обо всем, что произошло.

Он вошел в дом.

Вскоре прибыло еще несколько машин, и двор наполнился полицейскими, которых я до сих пор не видел. Вокруг все стало светло от фар. Появились Макгрудер и Митчелл. Они посмотрели на меня и прошли в дом, чтобы поговорить с Редфилдом.

— Я пыталась задержать ее, — сказала мне Джорджия. — Хотела догнать, когда она столкнулась со мной, но она сразу исчезла.

— У нее был револьвер, — сказал я.

— Знаю, но мне казалось, что она — наше единственное доказательство.

— Была, — сказал я, — но теперь она не нужна — она забыла впопыхах сумочку… Кстати, напомните мне как–нибудь поблагодарить вас за то, что вы догадались погасить свет.

Дверь дома распахнулась, и вышел Редфилд в сопровождении Митчелла.

— Поручаю это вам! — сказал он Митчеллу. — Обыщите все вокруг, сделайте опись, и когда найдете их всех, привезите их и оформите документацию. Я буду дома.

Митчелл кивнул в мою сторону:

— А Чэтэм?

— Что Чэтэм? — переспросил Редфилд. — Он волен идти, куда хочет. Против него обвинений нет!

Я поднялся, вынул из куртки револьвер и протянул ему. Он молча сунул его в карман. Потом, резко повернувшись, прошел через двор, сел в патрульную машину и умчался.

Я снова сел на ступеньку. Джорджия проводила машину глазами, пока сигнальные огни не исчезли за поворотом.

— И ни один из нас не сказал ни слова!

— А что можно было сказать!?

— Да, да, я, конечно, понимаю…

Из дома вышел Келхаун. Он тоже закурил с нами, и мы стали следить за лучами фонарей, которые мелькали среди деревьев — полицейские прочесывали ферму.

— У нее остался револьвер? — внезапно заметил Келхаун.

— Да, — ответил я.

— А выстрелов вы не слышали?

— Нет. И если она не сделала этого до сих пор, то вряд ли сделает позже.

— Вполне возможно, что она сидит там, у дороги, в своей машине…

Я мысленно представил себе эту картинку, и меня передернуло.

— А все–таки они заставили Фрэнки и Перла заговорить, — через какое–то время сказал Келхаун. — У этой шайки, кроме грузовика, была в ту ночь машина Стрейдера, и на обратном пути они разделились. Они привезли сейфы сюда и на следующий день взломали их. Утверждают, что вообще не заезжали в дом Редфилда. Звучит логично.

— Но она и Стрейдер что–то получили? То, что было не в сейфах?

— Угадали, — ответил он. — Все было так, как вы и подозревали сначала. Она рассказала об этом Перлу и Фрэнки. Лэнгстон подъехал к дому и хотел пройти через кухню. Стрейдер находился во дворе. Он увидел его силуэт и подумал, что это Редфилд. На столе, прямо на виду, лежали часы, серебро и другие драгоценности. А в Джорджии, в кустах у шоссе, лежал убитый водитель автоцистерны..

Джорджия Лэнгстон поднялась и отошла на несколько шагов, вглядываясь в темноту.

— Прошу прощения, — сказал Келхаун.

— Пустяки, — сказала она. — Билл говорил мне то же самое…

Келхаун поднялся:

— Ну, ладно! Здесь мне больше нечего делать. И думаю, сейчас уже все добились того, чего хотели. Главное–то выяснилось. Я подкину вас до вашей машины.

— Ночью ее не найти, — ответил я. — Мы ведь оставили ее не у дороги, а где–то в лесу.

— Ну, тогда я отвезу вас домой. А за машиной приедете завтра.

Я посмотрел на Джорджию.

Она улыбнулась:

— Да, конечно! Поедем домой.

…Было почти пять часов утра. Мы сидели в ее комнате и пили кофе.

Джорджия была в темной пижаме и в халате, и выглядела прелестно, несмотря на усталость.

Внезапно зазвонил телефон.

Я подошел и взял трубку.

Звонил Келхаун.

— Они взяли ее, — сказал он. — Примерно час назад. И она во всем созналась…

— Она объяснила, зачем Лэнгстон приезжал к ним домой?

— Нет. Говорит, что не знает. Но я в этом сомневаюсь.

— Я — тоже, — сказал я. — Большое спасибо за сообщение.

Я вернулся к Джорджии и рассказал ей, в чем дело.

— Простите меня, Джорджия, — добавил я. — Но ничего другого не могло быть. Он поехал к ней. Надеясь на что–то. Попробуйте взглянуть на это с другой стороны. Попробуйте предположить, что она уже давно заигрывала с ним. Ему было 47 лет, и врачи только что заставили его усесться в инвалидное кресло и наблюдать жизнь со стороны — и так до конца дней своих. Так что, возможно, это был своего рода жест…

Она прервала меня:

— Билл!

— Что?

— К чему все эти объяснения?.. Неужели вы не понимаете, что я и так благодарна вам за все то, что вы для меня сделали? Ведь я жила в постоянном кошмаре, а вы меня освободили.

— Я не хотел вас обидеть.

Она кивнула:

— Конечно, мне больно слышать это. Но я не хочу провести всю оставшуюся жизнь в позе оскорбленной супруги… Посмотрите, уже светает! Почему бы нам не выйти посмотреть, где лучше разбить бассейн?

Мы вышли из дома и уселись на крыльце.

Занималась заря.

Я бросил камешек:

— Вот и будет центр бассейна. Ну, как он будет смотреться?

— Роскошно! — сказала она мечтательно. — Вы не шутите, Билл? Вы в самом деле хотите остаться здесь и все это сделать?

— А как вы думаете? — сказал я, улыбнувшись. Во всяком случае, попытался улыбнуться. Можно даже сказать так: я отдал этой идее слишком большую часть своего лица, чтобы теперь отказаться от нее.

Кончиками пальцев она коснулась моих ссадин:

— Я надеялась, что вы ответите так… А знаете, почему я об этом спросила? Ведь сегодня ваша машина уже будет отремонтирована.

Я повернулся к ней, и с минуту мы молча смотрели друг на друга.

— Сегодня?! Не может быть!

Джорджия тихо рассмеялась:

— Знаете, что мне пришло в голову? Это смешно, но наверняка так и будет. Рано или поздно кто–нибудь спросит, как вы ухитрились убить время, застряв в таком маленьком городке на целых три дня!

Перевод А. ЧЕРНЕР

Джон Карр ЧЕЛОВЕК-ПРИЗРАК



Об авторе

Джон Диксон Карр родился в Пенсильвании (США) в 1906 году, в семье выходцев из Шотландии. Его отец, юрист по профессии, был членом палаты представителей конгресса США. В возрасте 21 года будущий писатель уехал учиться в Париж, но, по его собственному признанию, занимался там всем, чем угодно, кроме учебы. В 1931 году он женился на англичанке и переехал в Англию. Тогда же Дж. Диксон Карр начал писать детективные рассказы и повести, в центре которых чаще всего стоит “загадка запертой комнаты”. Под псевдонимом “Картер Диксон” и под своим собственным именем автор создал около 90 повестей и рассказов, в которых выведены образы талантливых сыщиков–любителей — сэра Генри Мерривейла и доктора Гидеона Фелла. Доктор Фелл, действующий в романе “Человек–призрак”, впервые опубликованном в 1935 году, — типичный “средний англичанин”, сродни патеру Брауну у К. Г. Честертона или мисс Марпл у А. Кристи.

Широкую известность Дж. Диксон Карр приобрел как биограф Артура Конан Дойла, с сыном которого, Адрианом, одно время работал в соавторстве.

ГРОБ ПЕРВЫЙ ЗАГАДКА КАБИНЕТА УЧЕНОГО

Глава 1 УГРОЗА

Для убийства профессора Гримо, а позже — равно невероятного преступления на Калиостро–стрит, подойдут самые фантастические определения. И для этого есть все основания. Те из друзей доктора Фелла, кто любит загадочные ситуации, не смогут найти в своих записных книжках более жуткой истории. Итак, дано: совершены два убийства, причем таким образом, что убийца должен быть не только невидимкой, но еще и легче воздуха. Согласно показаниям свидетелей, этот убийца расправился со своей первой жертвой и буквально испарился. Затем он совершил второе убийство посереди пустынной улицы, в обоих концах которой находились прохожие, но ни одна живая душа не видела его, а на снегу не осталось отпечатков его ног.

Естественно, старший полицейский офицер Хедли никогда не верил в колдовство или привидения. И он был прав — не считая тех чудес, которые в нужный момент получали вполне земное объяснение. Но кое–кто уже начинал задумываться: а не является ли таинственная фигура, участвующая в этом деле, призраком, бесплотной оболочкой? Им начинало казаться, что если снять с него шляпу, черное палы о и детскую карнавальную маску, то под ними ничего не окажется, как у Человека–невидимки из знаменитого романа Герберта Уэллса.

Выше было использовано выражение “согласно показаниям свидетелей”. Нам следует быть очень осторожными в отношении этих показаний, особенно, если они получены не из первых уст. И в этом деле читатель в самом начале должен быть поставлен в известность, на чьи показания он может абсолютно положиться, дабы избежать ненужных заблуждений Так сказать, должно быть заранее известно, что кто–то говорит правду — иначе не будет настоящей тайны, да и самой повести.

Таким образом, необходимо сообщить, что мистер Стюарт Миллз, секретарь профессора Гримо, не лгал, ничего не убавил и не прибавил от себя, а описал все события именно так, как он их видел. Также необходимо отметить, что трое независимых друг от друга свидетелей на Калиостро–стрит (господа Шорт, Блэквин и полицейский констебль Уизерс) говорят чистую правду.

В силу этих обстоятельств одно из событий, предшествовавших преступлению, должно быть освещено более подробно. Это была завязка, толчок ко всем последующим событиям. Мы пересказываем его по запискам доктора Фелла так, как мистер Стюарт Миллз описывал его самому доктору и старшему полицейскому инспектору Хедли.

Это случилось за три дня до убийства, в среду вечером, шестого февраля 193… года, в отдельном кабинете “Уорвикской таверны” на Мьюзеум–стрит. Доктор Шарль Берне Гримо жил в Англии около тридцати лет и говорил по–английски без акцента. За исключением живой жестикуляции, когда он бывал возбужден, и привычки носить старомодную черную шляпу и черный галстук на резинке, доктор казался большим англичанином, чем его друзья. Никому не было известно о годах его молодости. Он был состоятельным человеком, но продолжал преподавать, выступать с лекциями и писать статьи. Но последним он занимался мало, а кроме того, исправлял какую–то общественную должность в Британском музее, которая открывала ему доступ к тому, что он называл “манускриптами по прикладной магии”. “Прикладная магия” была его страстным увлечением, и па ней он создал себе научный капитал: любая чертовщина — от вампиров до “черной мессы” — вызывала его живейший интерес. Но в итоге, за все свои труды в этой области он получил пулю в грудь.

Он был рассудительным человеком. Сверлящий взгляд, манера говорить быстро и таким образом, что слова, казалось, сами, без участия губ, выскакивали из горла, смех сквозь зубы. Среднего роста, с мощным торсом, физически очень сильный. Все в округе Музея знали его черную бороду, чечевицы пенсне, прямую спину и семенящую походку.

Профессор жил в массивном старом доме на западной стороне Рассел–сквер. Вместе с ним проживали его дочь Розетта, экономка мадам Дюмон, секретарь Стюарт Миллз и разорившийся экс–учитель по фамилии Дрэймен, которого Гримо держал в качестве помощника в своей библиотеке.

Но настоящей компанией Шарля Гримо были члены своеобразного клуба, учрежденного в “Уорвикской таверне” на Мьюзеум–стрит. Друзья собирались четыре–пять раз в неделю в отдельном кабинете, зарезервированном специально для них. Хотя кабинет и не являлся официально отдельным, случайные посетители не осмеливались заходить в него, если только не были специально приглашены. Завсегдатаями клуба были: шумный и лысый коротышка Петтис, знаток историй о привидениях, Мэнгэн, газетчик, и Барнэби, художник. Руководителем и душой компании был профессор Гримо.

Почти каждый вечер (кроме субботы и воскресенья) Гримо отправлялся в “Уорвикскую таверну” в сопровождении Стюарта Миллза. Там с кружкой горячего грога в руке он садился в свое любимое кресло, чтобы уже весь вечер не вставать из него. По словам Миллза, споры часто бывали жаркими, хотя никто, кроме Петтиса и Барнэби, никогда не давал бой профессору всерьез. Несмотря на всю свою интеллигентность, он был страстной натурой. Обычно они просто слушали его неисчерпаемые истории о колдовстве — настоящем или поддельном, когда простаков дурачат мистификациями. Сам он по–детски обожал запутанные истории и, поведав очередное предание о средневековом колдовстве, в резюме кратко разоблачал его тайны, как автор детективного романа. Друзья наслаждались атмосферой таких собраний, напоминающих старомодные вечера в провинциальной гостиной. Это продолжалось вплоть до вечера шестого февраля, когда ужасное предзнаменование ворвалось в их круг неожиданно, как порыв ветра, распахивающего дверь.

— В тот вечер дул порывистый ветер, — рассказывал Миллз, — и обещали снегопад.

Кроме самого Миллза и Гримо, у камина сидели Петтис, Мэнгэн и Барнэби. Профессор Гримо, дымя сигарой и жестикулируя, излагал легенду о вампирах.

— Откровенно говоря, — сказал Петтис, — меня удивляет ваше отношение к этому вопросу. Сейчас я читаю книгу историй о привидениях, которых на самом деле, разумеется, не было. Тем не менее, я сам верю в привидения. А вы, специалист по всем этим загадочным явлениям, не верите ни одному из фактов, о которых сами же нам рассказываете… Это все равно как если бы издатель “Британской Энциклопедии” написал в предисловии, что не ручается за достоверность статей.

— А почему бы и нет? — сказал Гримо, как обычно почти не разжимая губ и не отводя взгляда от огня в камине.

— Я — человек, который знает слишком много, — продолжил он после паузы. — И потом, нигде не сказано, что настоятель храма должен быть истово верующим. Впрочем, все это не важно. Я занимаюсь этими вещами только для того, чтобы в итоге популярно объяснить всем, как возникают суеверия и легенды. Например, вампиры. Предание, о котором я говорил, пришло из Венгрии, где возникло между 1730 и 1735 годами. Но вот вопрос: каким образом венгры получили доказательства, что мертвецы могут вставать из гробов и появляться среди людей?

— Так, значит, доказательства были? — спросил Барнэби.

Гримо самодовольно выпятил грудь.

— Они эксгумировали на кладбищах трупы и видели, что некоторые покойники оказывались перевернутыми и скрюченными, а на лицах и руках были кровь и ссадины. Это и послужило для них доказательством….. Но если мы вспомним, что как раз в это время в Венгрии разразилась эпидемия чумы… Подумайте о тех беднягах, которых похоронили заживо, решив, что они скончались. Представьте, как они бились в гробах, прежде чем умереть по–настоящему. Вот так, джентльмены. Именно это я и имею в виду, когда говорю о корнях суеверий. И это представляет для меня главный интерес.

— И для меня, — раздался чужой голос, — это представляет большой интерес.

Миллз рассказывал, что не услышал тогда, как вошел этот человек в комнату, хотя ему и почудилось движение воздуха от открывающейся двери. Вероятно, все были главным образом поражены именно вторжением постороннего в их компанию, куда практически не допускались чужие, и никто никогда не встревал в их разговоры. Или же их удивил голос того человека, низкий и хриплый, с иностранным акцентом и оттенком торжества, явно звучащим в нем. Как бы то ни было, от неожиданности все просто онемели.

— В нем не было ничего примечательного, — рассказывает Миллз. — Он стоял в стороне от света пламени, в поношенном черном пальто с поднятым воротником, в низко надвинутой шляпе с опущенными полями. А ту небольшую часть лица, которую они могли бы видеть, он прикрывал рукой в перчатке.

Кроме того, что он был худым и длинным, Миллз ничего не мог сообщить. Но в голосе незнакомца, в его манере держаться, в жестах было что–то неуловимо знакомые.

Он снова заговорил. И его речь звучала так, словно он пародировал профессора Гримо.

— Вы должны извинить меня, джентльмены, — сказал он, и торжество в его голосе росло, — за вторжение в ваше общество. Но я хотел бы задать знаменитому профессору один вопрос.

— Никто и не думал возражать ему, — рассказывает Миллз. — Мы все внимательно слушали, словно завороженные. Даже Гримо, продолжая неподвижно сидеть с сигарой во рту, был весь внимание. Он только коротко произнес: “Ну?”.

— Вы не верите, — продолжал незнакомец, убрав руку от подбородка и подняв указательный палец, — что человек может восстать из гроба, что он может невидимым проникать повсюду, что четыре стены для него — ничто? А главное, что он опасен, как всякое исчадье ада?

— Я не верю, — резко ответил Гримо, — а вы?

— А я сделал это! Но это еще не все! У меня есть брат, который может еще больше, нежели я, и он очень опасен для вас, профессор. Мне не нужна ваша жизнь. Но он разыскивает вас!

Присутствующие постепенно начали приходить в себя. Молодой Мэнгэн, бывший футболист, вскочил с кресла, а коротышка Петтис нервно заерзал.

— Послушайте, Гримо, — сказал Петтис, — этот тип явно ненормальный. Может быть… — он сделал движение в сторону колокольчика, но незнакомец вмешался:

— Взгляните на профессора Гримо, — сказал он, — прежде чем вы решитесь звать людей.

Гримо взирал на пришельца с нескрываемым ужасом.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Оставьте его. Пусть расскажет о своем брате й о гробах…

— О трех гробах, — добавил незнакомец.

— О трех гробах, — согласился Гримо, — если вам так угодно. Сколько вам угодно, ради бога! Теперь, вероятно, вы представитесь нам?

Левой рукой неизвестный вынул из кармана пальто и бросил на стол замусоленную визитную карточку. Вид этой обыкновенной визитки каким–то образом вернул всех к действительности, и дело, казалось, готово было обернуться шуткой, а сам странный посетитель — в чудака–артиста, потому что Миллз взял карточку и громко прочитал: “Пьер Флей, иллюзионист”. В одном из углов было напечатано: “2В, Калиостро–стрит”, а в другом — нацарапано от руки: “Или Академический театр”. Гримо рассмеялся. Петтис выругался и позвонил в колокольчик официанту.

— Итак, — сказал значительно профессор, постучав указательным пальцем по карточке. — я не сомневался, что этим все и закончится. Вы — фигляр, не так ли?

— Разве в карточке написано так?

— Ах, простите, если я понизил ваш профессиональный статус, — продолжал Гримо. — Не соблаговолите ли продемонстрировать нам один из ваших фокусов?

— С удовольствием, — неожиданно согласился Флей. Его движете было таким быстрым, что никто не успел среагировать. Это было похоже на нападение. Он наклонился к Гримо через стол и руками в перчатках опустил воротник своего пальто. И прежде, чем кто–либо из сидевших вокруг смог увидеть его лицо, он вновь поднял воротник. Миллзу показалось, что он заметил ухмылку. Гримо, казалось, остался невозмутимым, но его нижняя челюсть слегка отвисла, а лицо заметно побледнело. Он машинально продолжал постукивать пальцем по визитке.

— А теперь, прежде чем уйти, — произнес Флей, — я задам знаменитому профессору последний вопрос. В один из ближайших вечеров кое–кто собирается к вам. Я тоже в опасности, когда появляется мой брат, но я готов ввять риск на себя. Кто–то, повторяю, придет к вам. Угодно вам, чтобы это был я — или мне прислать моего брата?

— Присылайте своего брата! — зарычал, вскакивая, Гримо. — И будьте прокляты!

Прежде, чем кто–либо успел шевельнуться или что–нибудь произнести, дверь за Флеем захлопнулась. И вместе с этой дверью захлопнулась крышка лабиринта загадок, сопровождающих трагедию, произошедшую в субботу вечером, 9 февраля. В описанный нами вечер, б февраля, человек–призрак уже ступал неслышно по темным, заснеженным улицам Лондона, и три вещих гроба уже маячили на горизонте.

Глава 2 ДВЕРЬ

В субботу вечером у камина в библиотеке доктора Фелла, в доме № 1 на Адельфи—Террас, царила веселая дружеская атмосфера. Доктор восседал в своем удобном кресле, поблескивая стеклами пенсне с черным шнурком. У него был праздник. Доктор Фелл вообще любил праздники, а сегодня был двойной повод для торжества. Вопервых, его юные друзья — Тед и Дороти Рэмпол — приехали из Америки. Во–вторых, его друг Хедли, старший полицейский офицер из специального отдела уголовной полиции, — вы, вероятно, помните эту фамилию — только что блестяще завершил расследование по делу о бейсуотерском ограблении и теперь пожинал лавры и отдыхал. Тед Рэмпол сидел слева от огня, Хедли — справа, а доктор занимал место посередине, возле чаши с кипящим пуншем. Дамы — миссис Фелл, миссис Хедли и миссис Рэмпол — вели светские беседы наверху, мистер Фелл и мистер Хедли уже начали жаркий спор о чем–то, а Тед Рэмпол расположился в удобном кресле и чувствовал себя совершенно как дома.

Напротив него Хедли, с подстриженными усами и волосами цвета пустынной улицы, не выпуская изо рта трубки, улыбался и подавал время от времени иронические реплики. Доктор Фелл помешивал пунш.

Кажется, они спорили о научных методах в криминалистике, и особенно о применении фотографии. Рэмпол и раньше кое–что слышал об этом. Один из приятелей доктора Фелла, епископ Мэплхэмский, увлек его книгами Гросса, Джезрика и Митчелла. До этого доктор увлекался химией, но, к счастью, все его приборы разбивались еще до начала опытов, так что крыша дома не успевала взлететь на воздух. Единственный ущерб — шторы, сожженные бунзеновской горелкой, в счет не шли. Его занятия фотографией были более успешными. Он купил камеру для микросъемки с ахроматической оптикой и завалил весь дом чем–то, напоминающим некачественные рентгеновские снимки язвы желудка, а теперь объявил, что усовершенствовал метод доктора Гросса по расшифровке записей на сгоревшей бумаге.

— Я гроша ломаного не дам за то, что говорит Гросс! — возразил Хедли. — В большинстве случаев буквы на сгоревшей бумаге вообще не проявляются.

Рэмпол вежливо кашлянул.

— Кстати, — сказал он, — говорят ли вам что–нибудь слова “три гроба”?

Как и рассчитывал Рэмпол — возникла пауза. Хедли подозрительно взглянул на него. Доктор Фелл бросил вопросительный взгляд (ему сначала показалось, что речь идет о названии заведения или марке сигарет), потом в глазах его мелькнула догадка.

— Мы сдаемся, — сказал он. — Или же… вы и в самом деле имеете в виду?.. Какие гробы?

— Видите ли, — начал Рэмпол, — я бы не назвал это обычной криминальной историей…

Хедли присвистнул.

— …Но это очень странное дело, если только Мэнгэн не сгустил краски. Я достаточно хорошо знаю Бойда Мэнгэна, жившего в доме напротив несколько лет. Он чертовски хороший парень, много поездивший по всему миру и имеющий богатое, как у всех шотландцев, воображение.

Рассказчик сделал паузу, не без удовольствия вспомнив дружелюбного и щедрого Мэнгэна, странно сочетавшего в себе вспыльчивость и флегматичность.

— Как бы там ни было, теперь он в Лондоне, работает в “Ивнинг Бэннер”. Я его случайно встретил сегодня утром в Хеймаркет. Бойд затащил меня в бар и выложил мне всю эту историю.

— Потом, — Рэмпол многозначительно повысил голос, — когда он узнал, что я знаком со знаменитым доктором Феллом…

— Что вы, что вы! — возразил польщенный Фелл.

— Не говорите чепухи! — потребовал Хедли. — Ближе к делу!

— Не перебивайте, Хедли! Это очень интересно, мой юный друг. Прошу вас, продолжайте!

— Итак, оказалось, что Мэнгэн является почитателем писателя и ученого по фамилии Гримо. Кроме того, он влюблен в дочь профессора, это делает его еще большим поклонником старика. Гримо и несколько его друзей имеют привычку собираться в одном заведении неподалеку от Британского музея, там и случилось несколько дней назад происшествие, которое, кажется, напугало Мэнгэна. В то время, когда старик рассказывал им о мертвецах, встающих из могил, или о чем–то не менее приятном, к ним вдруг вошел странный тип, который начал нести чушь о себе и своем брате, что, мол, они могут вставать из могил и летать по воздуху. (На этом месте Хедли издал недовольный звук и ослабил свое внимание, но доктор Фелл продолжал с интересом слушать Рэмпола). На самом деле, все это выглядело так, словно профессору Гримо кто–то угрожает. В конце незнакомец предупредил, что его брат в ближайшее время навестит Гримо. Самым странным, однако, было то, Мэнгэн готов поклясться, что профессор, как ни старался не подать виду, побелел, как мел.

Хедли хмыкнул: “Ну и что? Просто у человека больное старческое воображение”.

— В том–то и дело, — возразил доктор Фелл, — что нет! Я достаточно хорошо знаю Гримо. Послушайте, Хедли, вам это не кажется странным только потому, что вы не знаете Гримо. Гм… Н-да! Продолжайте, юноша! Чем же это закончилось?

— Гримо ничего не ответил. Он быстро обратил все в шутку и дал понять, что их гость не совсем нормален психически. Как только незнакомец удалился, в заведение зашел уличный музыкант и заиграл мелодию “Смелый юноша на воздушной трапеции”. Все они рассмеялись и к ним вернулось ощущение реальности. Гримо сказал: “Ну что ж, друзья, наш оживший мертвец должен быть бесплотным духом, если намерен выпорхнуть из окна моего кабинета”.

На этом они разошлись. Но Мэнгэну было любопытно узнать, кем был их посетитель, этот самый “Пьер Флой”. В надежде раздобыть материал для газетной заметки Мэнгэн на следующий день отправился по указанному в карточке адресу. Театр оказался грошовым и малопочтенным мюзик–холлом в Ист—Энде, где ежевечерне давались представления варьете. Мэнгэну не хотелось сталкиваться с Флеем. Он зашел за кулисы и завел там разговор со швейцаром, тот познакомил его с акробатом, который почему–то назывался “Великим Паяччи”, хотя на самом деле был ирландцем. Он рассказал Мэнгэну все, что знал сам:

— Флей известен в театре как чудак. О нем никто ничего не знает, он ни с кем не разговаривает и сматывается сразу после представления. Но он хороший артист, и это, пожалуй, самое главное. Странно, что его до сих пор не заметил какой–нибудь известный антрепренер. У него потрясающие фокусы, особенно с исчезновением…

Хедли снова недоверчиво хмыкнул.

— Нет, — продолжал Рэмпол, — насколько я понял, это не те бородатые штучки, что мы все знаем. Мэнгэн говорит, что Флей работает без ассистента и что весь его реквизит умещается в ящике размером с гроб. Если вам что–нибудь известно о фокусниках, то вы поймете, насколько это невероятно. Этот человек вообще питает странную тягу к гробам. “Великий Паяччи” однажды спросил у него что–то об этом и услышал такое, что заставило его вздрогнуть. Флей резко повернулся к нему и, зловеще осклабясь, сказал: “Нас троих однажды похоронили заживо. Только одному удалось спастись!”. “Паяччи” спросил: “А как ты спасся?”, и Флей спокойно ответил: “Видишь ли, это был не я. Я был одним из тех двоих, кому не повезло”.

Хедли теперь слушал внимательно.

— Однако — сказал он, — это может оказаться серьезнее чем я думал. Что этот тип — сумасшедший, ясно. Коль у него маниакальный бред — вы сказали, он иностранец? — я должен связаться с министерством внутренних дел. Если же он попытается доставить беспокойство вашему другу…

— Он пытался доставить ему беспокойство? — спросил доктор Фелл.

— Начиная со среды, — ответил Рэмпол, — профессор каждый день получает с утренней почтой какие–то письма. Он рвет их ничего не говоря. Но кто–то уже успел рас–сказагь дочери Гримо о происшествии в таверне, и она начала беспокоиться. И, наконец, со вчерашнего дня Гримо и сам начал странно себя вести.

— Каким образом? — спросил доктор Фелл с заблестевшими от любопытства глазами.

— Он вчера позвонил Мэнгэну и сказал: “Я хочу, чтобы вы пришли ко мне вечером в субботу. Кто–то грозится нанести мне визит”. Естественно, Мэнгэн посоветовал сообщить в полицию, но Гримо пропустил совет мимо ушей Тогда Мэнгэн сказал ему: “Но вы должны это сделать! Этот тип сумасшедший и может быть опасен. Вы не собираетесь принимать никаких мер предосторожности?” — на что профессор ответил: “О да, конечно! Я собираюсь купить картину”.

— Что, что? — переспросил Хедли.

— Картину чтобы повесить ее на стену. Нет, я не шучу Кажется, он купил ее: это был какой–то пейзаж, весьма странный, с изображением деревьев и надгробии, причем картина эта была чертовски тяжелой, понадобилось двое грузчиков, чтобы втащить ее наверх. Я ее не видел знаю лишь, что написал ее один из членов их кружка, криминалист–любитель, художник по фамилии Барнэби. И с помощью этой картины Гримо надеется защитить себя.

Специально для Хедли, который снова взглянул на него с недоверием, Рэмпол подчеркнул последние слова. Оба о и обернулись к доктору Феллу. Доктор кивнул головой не отрывая взгляда от огня. Когда он заговорил, ощущение уюта в комнате сразу исчезло.

— У вас есть адрес дома, юноша? — спросил он лишенным эмоций голосом. — Хорошо. Хедли, вам лучше пойти прогреть машину!

— Да, но послушайте…

— Когда явный псих угрожает нормальному человеку, — сказал Фелл, — это может волновать вас, а может и не волновать. Но когда здоровый человек начинает вести себя, как псих, меня это беспокоит. Может быть, все это пустяки. Но мне это явно не нравится. — Он поднялся с кресла. — Поедем и взглянем на этот дом, даже если мы и опоздали.

На улице дул пронизывающий ветер, снегопад прекратился. Снег лежал белым покрывалом на тротуарах и деревьях вдоль набережной Темзы. На Стрэнде, ярко освещенном и пустынном в этот час, снег уже смешался с грязью. Часы показывали пять минут одиннадцатого, когда они свернули к Олдвичу. Хедли спокойно вел машину. На просьбу доктора Фелла прибавить газу Хедли сначала посмотрел на Рэмпола, а затем обернулся к доктору, сидевшему на заднем сиденье.

— Все это чепуха, — сказал он, — и нас не касается. Кроме того, если у него и был посетитель, то наверняка теперь уже ушел.

— Именно этого я и опасаюсь, — ответил Фелл.

Машина выскочила на Саутхэмптон—Роу. Хедли несколько раз нажал клаксон, словно выражая свое отношение к причудам доктора, но скорость увеличил. Улица в этом месте напоминала плохо освещенный узкий каньон, переходящий в еще более сумрачное ущелье Рассел–сквер. По западной стороне ее тянулось несколько протоптанных в снегу тропинок. Если вы знаете телефонную будку в северном конце Рассел–сквер, то вам, конечно, знаком и дом напротив, даже если вы и не обращали на него внимания. Рэмпол увидел широкий, без украшений, трехэтажный фасад, цоколь которого был сложен из камня, а верх — из красного кирпича. Шесть ступенек вели к большой парадной двери с обитой медью щелью для писем и медной дверной ручкой. Кроме двух зашторенных окон, в которых виднелся свет, весь дом был погружен во тьму. Среди всех домов, окружавших Рассел–сквер, он выглядел как самый обычный дом. Но длилось это не долго.

Окно первого этажа поднялось, распахнулась штора. Какая–то фигура взобралась на подоконник и, оттолкнувшись, прыгнула, перемахнув через огороженный цветник. Прыгавший неудачно приземлился на одну ногу, поскользнулся на снегу и выкатился на проезжую часть, чуть не попав под колеса машины.

Хедли нажал на тормоз. Выскочив пулей из машины, он сграбастал незнакомца прежде, чем тот успел подняться Но Рэмпол в свете фар уже увидел его лицо.

— Мэнгэн! — воскликнул он. — Какого черта!

Мэнгэн был без пальто и шляпы. Его глаза зло сверкали, как осколки льда.

— Кто это? — резко спросил он. — Нет, нет, со мной все в порядке! Да отпустите же меня!

Он освободился от Хедли и начал вытирать руки об одежду.

— А, это ты, Тед! — сказал он. — Послушай, найди кого–нибудь. Или иди посмотри сам. Только скорее! Он нас запер — и наверху раздался выстрел, мы только что слышали! Он запер нас, ты понимаешь?

Позади Мэнгэна Рэмпол заметил в окне силуэт женщины. Хедли перебил бессвязную речь журналиста:

— Успокойтесь! Кто вас запер?

— Он! Флей! Он еще здесь! Мы услышали выстрел, а дверь слишком прочная, не взломать. Ну, скорее же!

Он взбежал по ступенькам на крыльцо, за ним поспешили Хедли и Рэмпол. Никто не ожидал, что входная дверь окажется незапертой, но она открылась сразу, как только Мэнгэн потянул ручку. В просторной прихожей было темно, если не считать тусклого света лампы, стоящей на столе в дальнем конце холла. Там, казалось, кто–то стоял, глядя в их сторону, и Рэмпол не сразу разглядел, что это всего лишь манекен в старинных японских боевых доспехах. Мэнгэн поспешил к двери справа и повернул ключ, вставленный в замок. Дверь распахнулась, и появилась девушка, силуэт которой они видели в окне. Мэнгэн загородил ей дорогу. Сверху раздался громкий гулкий стук.

— Все в порядке, Бойд! — воскликнул Рэмпол, чувствуя, что сердце у него готово выскочить из груди. — Это старший полицейский офицер Хедли, я рассказывал ему о тебе. Что случилось?

Мэнгэн указал на лестницу.

— Скорее! Я присмотрю за Розеттой. Он еще наверху! Он не мог выйти! Ради бога, будьте осторожны!

На втором этаже настойчиво колотили в дверь.

— Доктор Гримо! — послышался чей–то голос. — Доктор Гримо! Отвечайте, вы слышите меня?

У Рэмпола не оставалось времени на размышления… Следом за Хедли он преодолел лестницу, ведущую в просторный холл, обшитый дубовыми панелями. В глубине холла виднелись три занавешенных окна. Мягкий ковер скрадывал звук шагов Справа и слева, друг напротив друга, находились две двери. Дверь слева была открыта, справа — закрыта, и в нее колотил кулаками какой–то человек.

При их приближении человек обернулся. В темном холле единственным источником света была лампа в лестничной нише, установленная в животе большого бронзового Будды. В ее тусклом свете они увидели невысокого бледного человека. Длинные волосы у него на голове были всклокочены — настоящее привидение. Человек смотрел на них сквозь стекла больших очков.

— Бойд! — окликнул он. — Дрэймен! Как, это вы? Кто здесь?

— Полиция! — ответил Хедли и подошел к запертой двери.

Человек едва успел отскочить в сторону.

— Вам не удастся войти, — сказал он, потирая костяшки пальцев. — Дверь заперта изнутри. Кто–то там заперся вместе с Гримо. Там стреляли, но он не отвечает. Где мадам Дюмон? Позовите мадам Дюмон! Этот тип, говорю я вам, все еще там!

Хедли резко повернулся к нему.

— Прекратите дергаться и посмотрите, нет ли где–нибудь щипцов. Ключ вставлен в замок изнутри, мы попробуем повернуть его. Нужны щипцы. У вас они есть?

— Я… Я не знаю, где они могут быть…

Хедли повернулся к Рэмполу:

— Сбегайте вниз, под задним сидением машины — мой ящик с инструментами. Возьмите самые маленькие щипцы и прихватите гаечный ключ потяжелее. Если этот тип вооружен…

Рэмпол обернулся и увидел, что по лестнице, тяжело дыша, карабкается доктор Фелл. Прыгая через ступеньки, Рэмпол помчался за щипцами. Проходя мимо закрытой двери на первом этаже, он услышал истерические всхлипы девушки и успокаивающий голос Мэнгэна. Он нашел щипцы и быстро вернулся.

Хедли, все такой же хладнокровный, осторожно вставил щипцы в замочную скважину. Его сильные пальцы напряглись.

— Там что–то движется, — сказал коротышка.

— Не мешайте и отойдите, — приказал Хедли.

Он надел перчатки, обхватил плечи руками и с разгона ударил в дверь. Дверь отлетела, с треском ударившись о стену. Ярко освещенная комната была пуста, только на полу, на темном ковре кто–то, весь в крови, попытался приподняться на руках, но тут же бессильно повалился на бок и затих.

Глава 3 ФАЛЬШИВОЕ ЛИЦО

— Вы оба останетесь в дверях! — приказал Хедли. — А если у вас слабые нервы, то можете отвернуться.

Доктор Фелл ввалился за ним. Рэмпол остался в дверях Профессор Гримо весил немало, но Хедли, не боясь надорваться, приподнял его. Лицо профессора приобрело землистый оттенок, глаза его были закрыты, и он все еще пытался приложить окровавленный носовой платок к огнестрельной ране на груди.

Несмотря на сквозняк, из комнаты не успел выветриться пороховой дым.

— Умер? — спросил доктор Фелл.

— Умирает, — ответил Хедли. — Видите цвет лица? У него пробито легкое.

Хедли обернулся к коротышке в дверях:

— Позвоните в “скорую помощь”, скорее! Шансов никаких, но, может быть, он что–нибудь скажет, прежде чем…

— Да, — сказал доктор Фелл. — Это то, что нас сейчас больше всего интересует, не так ли?

— Это единственное, что мы можем сделать, — холодно ответил Хедли. — Дайте мне подушку с дивана, попытаемся уложить его поудобнее.

Когда голова профессора Гримо опустилась на подушку, Хедли наклонился поближе:

— Доктор Гримо! Доктор Гримо! Вы слышите меня?

Восковые веки вздрогнули. Полузакрытые глаза Гримо были удивленно–беспомощными, как у малого ребенка. Скорее всего, он уже не воспринимал происходящего. Его пенсне свисало на шнурке из кармана халата. Он шевельнул пальцами, словно искал его. Грудь его поднималась и опускалась.

— Я из полиции, доктор Гримо! Кто это сделал? Не пытайтесь говорить, если не можете. Качните головой. Этот человек — Пьер Флей?

В глазах умирающего мелькнул огонек понимания, но тут же погас. Затем Гримо сделал отчетливое отрицательное движение головой.

— Кто же тогда это был?

Гримо напрягся, теряя последние силы. Он заговорил — в первый и последний раз. Его губы произнесли странные слова, о которых речь пойдет позже, и он потерял сознание.

Окно в стене слева было приподнято на несколько дюймов, и от него тянуло холодом. Рэмпол зябко поежился. То, что только что было замечательным человеком, теперь неподвижно лежало на подушках, и лишь по тиканью внутри у него можно было догадаться, что он еще жив. В ярко освещенной уютной комнате было слишком много крови.

— Боже мой, — сказал Рэмпол, — неужели мы ничего не можем сделать?

Хедли сокрушенно кивнул:

— Ничего, кроме того, что я должен приниматься за работу. “Он еще в доме!” Сборище дураков! И я хорош! — Он показал на приоткрытое окно. — Ясно, что этот тип удрал прежде, чем мы вошли в дом. Его уже нет здесь!

Рэмпол осмотрелся по сторонам.

Это была комната площадью примерно 15 на 15 футов со стенами, обшитыми дубовыми панелями и с толстым темным ковром на полу. В стене слева, если смотреть от двери, было окно с коричневыми бархатными гардинами. По обе стороны от окна тянулись книжные полки в несколько рядов с мраморными бюстами наверху. Перед окном стоял массивный письменный стол на резных ножках, на нем слева стояла лампа из цветного стекла и бронзовая пепельница с колбаской пепла от истлевшей сигары. В центре лежала закрытая книга в пергаментном переплете и стоял письменный набор в виде вырезанной из желтого нефрита фигурки буйвола. К столу был придвинут стул с мягким сидением.

Рэмпол перевел взгляд на стену справа от входа. Здесь находился большой камин, также окруженный книжными полками с бюстами. Над камином был прикреплен геральдический щит, а над щитом висели скрещенные рапиры. Мебель — коричневый кожаный диван и такие же кресла — была беспорядочно сдвинута прямо к огню, и на диване виднелась кровь.

И, наконец, прямо напротив входа Рэмпол заметил картину. Среди книжных полок было выгорожено свободное пространство, видимо недавно специально приготовленное для картины, которую Гримо так и не удалось повесить на место. Она лежала изображением вверх па полу, неподалеку от того места, где нашли самого Гримо, и была крест–накрест рассечена каким–то острым предметом. Она была так велика — футов семи в ширину и четырех в высоту, — что Хедли с трудом вытащил ее на свободное место, желая рассмотреть получше.

— Значит, это, — сказал он, — та самая картина, которую он купил, чтобы “защитить себя”? Взгляните, Фелл, вам не кажется, что Гримо такой же ненормальный, как и Флей?

Доктор Фелл близоруко разглядывал окно.

— Как и Флей, — пробормотал он, — который не совершал этого преступления. Послушайте, Хедли, вы не заметили никакого оружия?

— Нет. Здесь не было даже пистолета, — а мы ищем автоматическое оружие большого калибра, — да и ножа, которым разрезали эту мазню, нигде не видно. Взгляните! На мой взгляд — весьма заурядный пейзаж.

Рэмполу он не казался таким уж заурядным. В нем было что–то необычное, словно художник сумел поймать кистью ветер, гнущий ветви изображенных деревьев. Зритель ощущал опустошенность и страх. Это впечатление создавалось общим мрачным тоном картины, в которой зеленое сочеталось с серым и черным, и только верхушки гор на заднем плане были тронуты белым. На переднем плане под изогнутыми ветвями дерева виднелись три надгробия. Надгробия покосились и, казалось, падали от того, что могилы вздымаются, сотрясаемые изнутри. Даже разрезы на полотне не могли рассеять этого впечатления.

На лестнице раздались шаги, и в комнату влетел Бойд Мэнгэн, еще более бледный и испуганный, чем обычно. Казалось, даже его курчавые волосы распрямились. Он бросил взгляд на фигуру, распростертую на полу, и схватился за голову. С Рэмполом они были сверстники, но мешки под глазами делали Мэнгэна лет на десять старше.

— Миллз уже рассказал мне… Его?.. — он кивнул в сторону Гримо.

Хедли пропустил вопрос мимо ушей.

— Вы вызвали “скорую помощь”? — спросил он.

— Сейчас будут. Вокруг нас полно больниц, и никто не знал, в какую позвонить. Я вспомнил о знакомом профессоре, у которого клиника здесь, за углом. Они… — Он отступил в сторону, чтобы впустить двоих санитаров с носилками, и следом за ними — низкорослого, чисто выбритого человека с лысой головой.

— Это — доктор Питерсон, это — полиция, а это — ваш пациент, — сообщил Мэнгэн.

Доктор Питерсон устремился к лежащему.

— Носилки, ребята! — сказал он, осмотрев профессора. — Здесь я уже ничего не могу сделать. Осторожнее!

— Есть ли хоть какой–нибудь шанс? — спросил Хедли.

— Он может протянуть еще пару часов, не больше, а то и нет. Если бы не такое крепкое телосложение, он бы уже умер. — Доктор Питерсон опустил руку в карман. — Вы захотите прислать своего эксперта, не так ли? Вот вам моя карточка. Я сохраню для вас пулю, когда извлеку. Держу пари, что это 38–й калибр[1], стреляли с расстояния около десяти футов. Могу я узнать, что тут произошло?

— Убийство, — ответил Хедли. — Приставьте к нему сиделку, и пусть она, если он заговорит, запишет все слово в слово.

Как только доктор вышел, Хедли нацарапал что–то в блокнот и вручил листок Мэнгэну.

— Как вы себя чувствуете? Прекрасно! Мне нужно, чтобы вы позвонили в полицейский участок на Хантер–стрит и передали им эти указания, пусть они свяжутся со Скотленд—Ярдом. Если они спросят, что случилось, объясните. Эксперт грусть сразу же едет в больницу, а остальные — сюда… Кто это стоит в дверях?

Человек в дверях был тем самым невысоким стройным юношей со взъерошенными рыжими волосами. Рэмпол увидел карие любопытные глаза за толстыми стеклами очков в золоченой оправе и приоткрытый рот, словно тот хотел что–то сказать. Юноша стоял, сложив руки на груди. Его первый испуг прошел и сменился любопытством. Он слегка поклонился и сказал бесцветным голосом:

— Я — Стюарт Миллз, и я являюсь, вернее, был секретарем доктора Гримо. Могу я узнать, куда исчез преступник?

— Предположительно, — ответил Хедли, — он скрылся через окно, пока мы все пребывали, не без вашей помощи, в уверенности, что ему не уйти. А теперь, мистер Миллз…

— Прошу прощения, — возразил Миллз, — но тогда он должен обладать поистине сверхъестественными способностями, если ему это удалось. Вы осмотрели окно?

— Он прав, Хедли, — сказал доктор Фелл. — Посмотрите! Это дело начинает мне не нравиться. Если только он не вышел через дверь…

— Нет, он не выходил, — заявил Миллз. — Я — не единственный тому свидетель, но я видел все от начала до конца.

— Тогда он должен быть легче воздуха, чтобы скрыться через окно. Откройте окно и взгляните вниз. Хотя… Подождите! Сперва лучше обыскать комнату.

В комнате никто не прятался. Наконец Хедли, тяжело дыша, поднял окно. Девственный, нетронутый снег покрывал весь двор под окном. Рэмпол высунулся из окна и посмотрел по сторонам.

Ярко светила луна, и все вокруг было отчетливо видно. До земли — футов пятьдесят, стена сложена из гладкого камня. Окно выходило на задний двор, обнесенный невысокой каменной стеной. Снег был нетронут не только в этом дворе, но и в соседнем. На первом этаже с этой стороны окон не было. Самым ближним слева было окно холла — на расстоянии не меньше тридцати футов. Окно справа находилось почти на таком же расстоянии и принадлежало соседнему дому. Прямо под окном расстилался широкий двор, причем до ближайшего дома по прямой было несколько сот футов. И наконец, над окном поднималась до самой крыши гладкая каменная стена, а покатый край крыши не позволил бы зацепиться за нее пальцами или закрепить веревку.

Однако Хедли, задрав голову вверх, заметил:

— Взгляните! Он мог привязать веревку к дымовой трубе или к чему–то другому и оставить ее висеть — на все время своего визита. Убив Гримо, он вылез из окна, взобрался по веревке на крышу и отвязал веревку и скрылся. На крыше должны остаться следы.

— Да, да! — послышался голос Миллза. — Именно поэтому должен вам сказать, что их там нет!

Хедли обернулся. Миллз закончил изучение камина и улыбался ему, однако взгляд у него был мрачный, а на лбу выступили капельки пота.

— Видите ли, — продолжал он, подняв вверх указательный палец, — насколько я понял, человек в карнавальной маске просто исчез…

— В чем, в чем? — переспросил Хедли.

— В карнавальной маске. Разве я выразился непонятно?

— Нет. Мы ничего не поняли, мистер Миллз. Речь шла о крыше, не так ли?

— На крыше нет никаких следов, — сказал Миллз. — Я повторяю, джентльмены, человек в карнавальной маске исчез, и я отказываюсь что–либо понимать.

— Но почему обязательно — исчез?

— Потому что я лично наблюдал за этой дверью и готов, присягнуть, что отсюда он не выходил. Таким образом, можно заключить, что он — “а” — взобрался по веревке на крышу или — “б” — вылез через дымоход. Тогда мы можем составить простое математическое выражение…

— В самом деле? — иронически заметил Хедли. — И что же?

— В противоположном конце холла, — продолжал Миллз, — находится мой кабинет. Из него есть ход на чердак, а там — люк на крышу. Подняв крышку люка, я увидел, что снег на крыше нетронут, и никаких следов на нем нет.

— Вы сами выходили на крышу? — спросил Хедли.

— Нет. Если бы я попробовал это сделать, то не смог бы на ней удержаться. Честно говоря, я даже не представляю, как это можно сделать даже в сухую погоду.

Доктор Фелл повернул к нему свое сияющее лицо. Казалось, что ему не терпится поскорее заполучить тайну в свои руки, словно новую интересную игрушку.

— А что было дальше, молодой человек? — спросил он. — Я имею в виду, что вы подумали, когда увидели, что ваше математическое выражение никуда не годится?

Миллз снова улыбнулся.

— Это мы еще посмотрим. Я математик, сэр. Оставляю это на ваше усмотрение, джентльмены, но заявляю, что через дверь он не выходил.

— Предположим, что вы рассказываете нам все, как было на самом деле, — сказал Хедли. Он сел за письменный стол и достал записную книжку. — Прекрасно. А теперь мы попытаемся восстановить ход событий. Как давно вы работаете у доктора Гримо?

— Три года и восемь месяцев, — ответил Миллз. Рэмпол заметил, что при появлении записной книжки он стал отвечать кратко.

— Каковы ваши обязанности?

— Частично — работа с корреспонденцией, а также общие секретарские обязанности. В более широком смысле — помощь в подготовке к изданию его новой работы “Происхождение и история суеверий в Центральной Европе”. Совместно с…

— Так, ясно. Сколько человек живет в этом доме?

— Кроме доктора Гримо и меня — четверо.

— Назовите их.

— Так вам нужны их фамилии? Пожалуйста: Розетта Гримо, дочь профессора. Мадам Дюмон, его экономка, Престарелый друг и помощник доктора Гримо мистер Дрэймен. Еще одна служанка, которую зовут Энни, ее фамилию я никогда не слышал.

— Кто из них находился в доме, когда это случилось?

Миллз внимательно рассматривал носки своих ботинок.

— Этого я вам не могу сказать. Я говорю только то, что мне известно. — Он переступил с ноги на ногу. — После обеда, который закончился в 7.30 вечера, доктор Гримо поднялся к себе поработать. По субботней привычке. Он сказал мне, что не хочет, чтобы его беспокоили до одиннадцати, — это тоже его обычное правило. Он сказал, — капельки пота снова выступили на лбу молодого человека, — он сказал, что около половины десятого к нему, возможно, кто–то придет.

— Он не сказал, кто это будет?

— Нет.

Хедли подался вперед.

— Продолжайте, мистер Миллз! Вам не известно, угрожал ли ему кто–нибудь? Вы слышали о том, что случилось в среду вечером?

— Я? Э–э–э… Да, конечно. Честно говоря, я и сам там был, в “Уорвике”. Разве Мэнгэн вам не говорил?

Миллз кратко пересказал то, что было уже известно. Пока он говорил, доктор Фелл отошел в сторону и продолжил изучение комнаты. Больше всего его интересовал камин. Поскольку Рэмпол уже знал, что произошло в “Уорвикской таверне”, он слушал Миллза лишь краем уха, наблюдая за Феллом. Доктор изучал пятна крови на спинке и правом подлокотнике дивана. Еще больше кровавых пятен было на ковре перед камином, хотя их и нелегко было разглядеть на темном фоне. Следы борьбы? Рэмпол обратил внимание, что каминная решетка установлена таким образом, что ее непременно опрокинули бы, если бы возле камина была борьба. Внутри камина едва тлели угли под слоем сгоревшей бумаги.

Доктор Фелл что–то пробормотал себе под нос, потом отступил назад и принялся изучать герб над камином. Герб был выполнен в форме щита, разделенного по горизонтали на три поля: красное, голубое и серебряное; в верхнем помещались черный орел и полумесяц, в нижнем — что–то вроде шахматных ладей. Хотя краски и потемнели от времени, в довольно аскетичном кабинете ученого герб выделялся каким–то особенным, варварским богатством.

Доктор Фелл молча принялся изучать книги на полках слева от камина. Перебирая корешки книг, он что–то пробормотал себе под нос. Затем начал вынимать книгу за книгой и, взглянув на титульный лист, ставил на место. Особенно его заинтересовали самые невзрачные тома из всех, стоящих на полке. Он поднял столько пыли и шума, что стало трудно слушать повествование Миллза. Затем доктор обернулся и показал какие–то книги.

— Послушайте, Хедли! Я не хотел бы вам мешать, но это довольно странно и любопытно. Габриэль Добренци, “Yorick es Eliza levelei”, два тома “Shakspere Minden Mnnkai”, а здесь — чье–то имя… — он замолчал, разглядывая надпись. — Гм! Вам что–нибудь известно об этом, мистер Миллз? Почему–то на этих книгах нет пыли.

Миллз прервал свой рассказ.

— Я… я не знаю. Я думаю, что это из той связки, которую доктор Гримо собирался вынести на чердак. Мистер Дрэймен нашел их среди других книг, которые выносил из кабинета ящиками, чтобы освободить место для картины. Так на чем мы остановились, мистер Хедли? Ах, да! Значит, когда доктор Гримо сказал мне, что ожидает сегодня вечером посетителя, я и не предполагал, что это может быть тот человек из “Уорвика”. Он мне об этом не говорил.

— А что именно он вам сказал?

— Я… Видите ли, я после обеда работал в большой библиотеке внизу. Он попросил меня в половине десятого подняться в свой кабинет, оставить дверь открытой и наблюдать за этой комнатой, на случай, если…

— Если что?

Миллз хмыкнул.

— Он не уточнил.

— Значит, он сказал вам все это, — спросил Хедли, — а вы даже не подозревали, кто может прийти?

— Мне кажется, — вмешался доктор Фелл, — я могу объяснить, что имеет в виду наш юный друг. В нем сейчас происходит внутренняя борьба. Юноша, хотя и не лишен воображения, тем не менее не желает знать больше, чем ему предписывают его обязанности. Правильно, мистер Миллз?

— Я не это имел в виду, сэр, — смутился Миллз. — Мои мотивы не имеют с этим ничего общего. Просто я добросовестно исполняю свои обязанности. Так вот, я поднялся к себе ровно в половине десятого…

— А где находились остальные? — перебил Хедли. — Только не говорите, что не можете сказать с уверенностью, просто скажите, где, по–вашему, они находились?

— Единственное, что мне известно, это то, что мисс Розетта Гримо и Мэнгэн находились в гостиной внизу, играли в карты. Дрэймен говорил мне, что собирается уйти, и я его не видел после обеда.

— А мадам Дюмон?

— Я встретил ее, когда поднимался наверх. Она выходила от профессора: относила ему послеобеденный кофе. Я прошел к себе в кабинет, открыл дверь и пододвинул стол таким образом, чтобы видеть холл. Точно без четверти десять раздался звонок. Через пару минут поднялась мадам Дюмон с подносом для визитных карточек. Она уже собралась стучать в дверь, когда я увидел, как следом за ней по лестнице поднимается высокий мужчина. Она обернулась и тоже увидела его. Потом она произнесла несколько слов, которых я не расслышал, но смысл их был понятен — она спрашивала его, почему он не подождал внизу; и было заметно, что она рассержена. Этот тип не ответил. Он подошел к двери, на ходу опустил воротник пальто, снял с головы лыжную шапочку и сунул ее в карман. Мне показалось, что он засмеялся, а мадам Дюмон воскликнула что–то, отскочив к стене, и поспешила открыть дверь. Доктор Гримо появился на пороге. Его точные слова были; “Какого черта! Что здесь происходит?” Потом он увидел высокого мужчину и сказал: “О боже! Кто вы?”

Голос Миллза, хотя он и пытался сохранить внешнее спокойствие, дрожал.

— Продолжайте, мистер Миллз! Вы разглядели этого человека?

— Да, достаточно хорошо. Когда он появился в лестничном проеме, он взглянул в мою сторону.

— И что же?

— Воротник его пальто был поднят, на голове — вязаная лыжная шапочка. Но, джентльмены, у меня дальнозоркость, и я хорошо рассмотрел его лицо. На нем была надета детская карнавальная маска, вроде как из папье–маше. Мне запомнилось, что она изображала продолговатое гладкое лицо розового цвета, с широко открытым ртом. И, насколько я помню, он не снял ее.

— Вы совершенно правы, — раздался спокойный голос со стороны двери. — Это была карнавальная маска. И, к сожалению, он ее не снял.

Глава 4 НЕВОЗМОЖНОЕ

Женщина стояла в дверях, обводя взглядом присутствующих. Рэмпол, сам не зная почему, почувствовал, что это — необыкновенная женщина. В ее внешности, однако, не было ничего необычного, кроме блестящих и очень живых карих глаз. Она была небольшого роста, с крепко сбитой фигурой, на бледном лице выделялись довольно широкие скулы, но у Рэмпола сложилось впечатление, что она, если бы захотела, могла выглядеть красавицей. Одета она была в простое темное платье, украшенное на груди белыми кружевами.

Что же в ней было необычного? Сила, дерзость? Скорее, это была какая–то особенная внутренняя энергия, сродни электрической, которую она распространяла вокруг себя.

Женщина подошла к ним. Рэмпол был убежден, что убийство профессора Гримо нанесло ей удар, от которого ей никогда не оправиться, и она только усилием воли сдерживает себя, чтобы не разрыдаться.

— Я — Эрнестина Дюмон, — сказала она. — Я пришла, чтобы помочь вам найти того мерзавца, который стрелял в Шарля.

Она говорила почти без акцента, но очень глухо и безо всякого выражения.

— Когда я услышала о случившемся, я не смогла сразу подняться наверх. Потом я хотела поехать с ним в больницу, но доктор мне не разрешил. Он сказал, что со мной захотят побеседовать люди из полиции.

Хедли встал.

— Садитесь, пожалуйста. Мы хотели бы поговорить с вами чуть позже. Пока же я попрошу вас внимательно выслушать то, что рассказывает мистер Миллз и, если нужно, дополнить его.

Она зябко поежилась от сквозняка, и доктор Фелл, внимательно наблюдавший за ней, кинулся закрывать окно. Затем женщина бросила взгляд на камин, где под пеплом от сгоревшей бумаги едва теплился огонь. До нее дошли, наконец, слова Хедли, и она кивнула в знак согласия.

— Да, конечно. Он приятный, хотя и бедный молодой человек, и голова у него светлая. Правда, Стюарт? Ты продолжай, пожалуйста, а я послушаю.

Миллз, если и был задет ее тоном, не подал виду. Он только моргнул пару раз, потом картинно воздел руки.

— Если мадам Пифии угодно так думать, — продекламировал он, — я не возражаю. Итак, на чем я остановился?

— Вы говорили о словах доктора Гримо, когда он увидел посетителя: “О боже! Кто вы?” Что было дальше?

— Ах, да! Он не надел пенсне, оно болталось на шнурке, и мне показалось, что он принял маску за настоящее лицо. Но прежде, чем он успел надеть пенсне, незнакомец сделал какое–то быстрое движение рукой и вошел в дверь. Доктор Гримо хотел загородить проход, но не успел, и я услышал смех незнакомца. Когда посетитель вошел, — Миллз сделал паузу, не скрывая своей растерянности, — и это самое странное — мне показалось, что мадам Дюмон, хотя и прижалась к стене, сама закрыла за ним дверь. Я помню ее руку на дверной ручке.

— Мой мальчик! — воскликнула Эрнестина Дюмон. — Что ты хочешь этим сказать? Думай, что ты говоришь, дурачок! Не считаешь ли ты, что я нарочно оставила этого мерзавца наедине с Шарлем? Да он просто захлопнул за собой дверь! Потом он еще повернул ключ в замке.

— Минуточку, мадам… Это правда, Миллз?

— Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. Я просто хочу сообщить факты и свои личные впечатления. Я ничего не “имею в виду”. Поправку принимаю: он, как сказала Пифия, повернул ключ в замке.

— И это он считает невинной шуточкой — “Пифия”! — раздраженно вставила мадам Дюмон. — Ничего себе!

Миллз улыбнулся.

— Итак, джентльмены, я могу поверить, что Пифия была возбуждена. Она начала звать Гримо по имени и дергать дверную ручку. Я слышал голоса изнутри, но находился довольно далеко, а дверь, если вы помните, толстая. Секунд на тридцать все затихло — за это время, надо думать, человек снял маску с лица. Потом профессор Гримо крикнул: “Пошла к черту, дура! Я сам управлюсь”.

— Понятно. Не заметили ли вы в голосе испуг или что–нибудь еще?

Секретарь покачал головой.

— Напротив, мне показалось, что он произнес эти слова с облегчением.

— А вы, мадам, подчинились и сразу ушли?

— Да.

— Однако, — заметил Хедли, — это не похоже на обычную шутку: явиться в дом в маске и вести себя таким странным образом. Вам было известно, что вашему хозяину угрожали?

— Я служу у Шарля Гримо более двадцати лет, — ответила женщина спокойно. Слово “хозяин” задело ее, это было видно по глазам. — И я не помню случая, чтобы он не мог где–нибудь управиться сам. Подчиниться? Конечно, я всегда подчинялась ему! Кроме того, вы пока еще не спросили мое мнение, — ее губы растянулись в подобие улыбки, — все это интересно, как сказал бы Шарль, с психологической точки зрения. Вы не спросили у Стюарта, почему ОН подчинился и не поднял шум? Да потому что, по вашему мнению, он просто испугался! Спасибо за внимание. Продолжайте, пожалуйста.

Хедли снова обратился к секретарю:

— Вы помните время, мистер Миллз, когда высокий человек вошел в комнату?

— Было без десяти десять. На моем рабочем столе есть часы.

— А когда вы услышали выстрел?

— Точно в десять минут одиннадцатого.

— Вы хотите сказать, что все это время наблюдали за дверью?

— Да, и очень внимательно, несмотря на то, что Пифия тут говорила о моей робости, я первым оказался у двери, когда раздался выстрел. Дверь все еще была заперта изнутри, как вы, джентльмены, могли убедиться сами — вы подошли вскоре после этого.

— За те двадцать минут, пока они были вдвоем, слышали ли вы голоса, шаги, какие–нибудь другие звуки?

— Один раз мне показалось, что голоса стали громче, и добавился еще один звук, который я мог бы назвать глухим ударом. Но я находился на некотором расстоянии. — его взгляд встретился с холодным взглядом Хедли. На лбу секретаря снова выступили капельки пота.

— Теперь я понимаю, что все это может казаться вздором. Тем не менее, джентльмены, я клянусь, что так оно и было! — неожиданно он вскинул кулак, и голос его прозвучал звонко.

— Все нормально, Стюарт, — спокойно сказала женщина, — я могу подтвердить твои слова.

Хедли был мрачен.

— Нам от этого, я думаю, не легче. Еще один вопрос, мистер Миллз! Можете ли вы подробно описать посетителя?.. Минуточку, мадам! — Он не дал ей раскрыть рта. — Вес в свое время! Итак, мистер Миллз?

— Я могу точно сказать, что на нем было надето длинное черное пальто и вязаная шапочка какого–то коричневатого цвета. Брюки у него были темные. Ботинок я не видел. Его волосы, когда он снял шапку… Это странно! Я теперь точно припоминаю, что его волосы выглядели необычно темными и блестящими, словно вся его голова была сделана из папье–маше!

Хедли, прохаживавшийся взад и вперед по комнате, обернулся к нему так резко, что тот вздрогнул.

— Джентльмены! — воскликнул Миллз. — Вы просили меня рассказать все, что я видел. Именно это я и видел. Это правда!

— Продолжайте! — приказал Хедли.

— Кажется, на нем были перчатки, хотя он и держал руки в карманах, так что я не совсем уверен. Он был высокого роста, на три или четыре дюйма выше доктора Гримо, среднего телосложения. Это все, что я могу с уверенностью сказать.

— Он был похож на того человека, Пьера Флея?

— Пожалуй, да. Так сказать, с одной стороны — похож, а с другой — не похож. Я бы сказал, что он еще выше Флея, и не такой худой, хотя за это я не ручаюсь.

Во время этого допроса Рэмпол краем глаза продолжал наблюдать за доктором Феллом. Доктор в распахнутом пальто и с зажатой под мышкой шляпой бродил по комнате, внимательно изучая ковер. Он наклонялся так низко, что пенсне едва не падало у него с носа. Фелл осмотрел также картину, ряды книг и нефритового буйвола на столе. Он наклонился, чтобы еще раз заглянуть в камин, и вновь поднял голову, чтобы рассмотреть герб. Герб вызывал у него особый интерес — Рэмпол видел это, но одновременно доктор успевал наблюдать за мадам Дюмон. Эго не укрылось и от внимания женщины. Она попыталась проигнорировать это открытие, но нервные жесты выдавали ее. Это было похоже на безмолвную схватку.

— У меня есть к вам и другие вопросы, мистер Миллз, — сказал Хедли, — в частности, о случае в “Уорвикской таверне” и об этой картине… Но они могут подождать, пока мы не выясним все остальное. Вы не сходите вниз и не попросите мисс Гримо и мистера Мэнгэна подняться сюда? А заодно позовите и мистера Дрэймена, если он уже вернулся… Благодарю вас. Одну минуточку! У вас есть вопросы, мистер Фелл?

Доктор покачал головой. Рэмпол заметил, что женщина вздрогнула.

— Ваш друг обязательно должен слоняться взад–вперед? — нервно воскликнула она, и иностранный акцепт в ее речи зазвучал уже сильнее. — Это действует на нервы! Это…

Хедли участливо пояснил:

— Я вас понимаю, мадам, но, к сожалению, это его привычка.

— Да кто вы такой, в конце концов? Вы вошли в мой дом…

— Простите, я должен был сразу представиться. Я — старший полицейский офицер Хедли из управления уголовной полиции. Это — мистер Рэмпол. А это — доктор Фелл, о котором вы, наверное, слышали.

— Да. Кажется, да, — она кивнула, потом хлопнула ладонью по столу. — Пусть так. Но все равно, не могли бы вы отказаться от вашей дурацкой привычки? И потом, мне холодно! Нельзя ли, в конце концов, затопить камин, чтобы немного согреться?

— Не советую этого делать, — сказал доктор Фелл, — во всяком случае до тех пор, пока мы не выясним, что это за бумаги были там сожжены. Там было целое аутодафе.

Эрнестина Дюмон воскликнула, теряя терпение:

— О боже! Почему вы все так глупы? Почему вы сидите здесь? Вам отлично известно, кто это сделал. Это был тот самый Флей, и вы это знаете. Так почему вы не схватите его? Почему вы сидите здесь и задаете идиотские вопросы, когда я говорю вам, что это был он?

В глазах ее мелькнула какая–то азиатская кровожадность, словно она представила, как Флей уже всходит на эшафот.

— Вы знакомы с Флеем? — спросил Хедли.

— Нет, нет! Я никогда его не видела. Я имею в виду, до этого не видела. Но Шарль мне сказал.

— Что он вам сказал?

— Этот Флей — сумасшедший. Шарль никогда не был с ним знаком, но у того была бредовая идея, что он связан с нечистой силой. У него якобы есть брат, который тоже, — она покрутила пальцем у виска, — вы понимаете? Так вот, Шарль сказал мне, что Флей должен прийти к нему сегодня вечером, в половине десятого. Шарль велел мне впустить его. Но когда я выносила из кабинета кофейный поднос около половины десятого, он засмеялся и сказал, что если этот человек до сих пор не пришел, то он уже никогда не придет. Шарль сказал: “Завистливые люди обычно пунктуальны”. Но он ошибся. Звонок зазвонил без четверти десять. Я открыла дверь. На ступеньках стоял человек. Он протянул мне визитную карточку и сказал: “Не передадите ли вы это профессору Гримо? И спросите, не примет ли он меня?”

Хедли облокотился о спинку дивана и внимательно слушал ее.

— А как насчет фальшивого лица–маски? Вам это не показалось странным?

— Я не видела, что это маска. Разве вы не заметили, что в прихожей горит только одна лампа? Позади него горел уличный фонарь, и все, что я могла видеть, — это его силуэт. Он говорил вежливо и протягивал мне карточку, так что в ту минуту я не могла и подумать, что…

— Минуточку! Вы бы узнали этот голос, если бы услышали его еще раз?

— Не знаю… Пожалуй, да… Но он звучал искаженно, его заглушала маска, теперь я это понимаю… Ах, почему здесь такие мужчины? — Она откинулась в кресле, и из глаз ее брызнули слезы. — Я женщина, но я знаю! Если кто–то нанес вам обиду, то вы его выследите и убьете, а потом ваши друзья придут в суд и присягнут, что вы в это время были в другом месте. Но вы не будете надевать размалеванную маску, как старик Дрэймен с детворой в ночь перед Рождеством, вы не будете вручать карточку, как этот выродок, подниматься, убивать человека в его кабинете, а потом скрываться через окно! Это похоже на страшные истории, которые я слышала в детстве… — ее терпение иссякло, и началась истерика. — О боже, Шарль! Бедный, бедный Шарль! — причитала она.

Хедли спокойно ждал. Эрнестина Дюмон быстро взяла себя в руки и вновь стала холодной и отчужденной, как картина, стоящая напротив. Лишь грудь тяжело вздымалась и слышался скрип ногтей о подлокотники кресла.

— Значит, этот человек сказал, — напомнил Хедли, — что, мол, не передадите ли вы карточку? Хорошо. А мистер Мэнгэн и мисс Гримо, насколько я понимаю, находились в это время в гостиной недалеко от входной двери?

— Странно, что вы меня об этом спрашиваете. Интересно, почему? Да, они, кажется, были там, я не обратила внимания.

— Вы не помните — дверь комнаты была открыта или закрыта?

— Не знаю. Но мне кажется, что она была закрыта, иначе в прихожей было бы светлее.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Значит, этот человек дал мне карточку, и я уже хотела сказать: “Входите, пожалуйста, я сейчас узнаю”, когда я вспомнила! Я не рискнула остаться один на один с сумасшедшим и решила подняться и позвать Шарля вниз. Поэтому я сказала ему: “Подождите здесь, я спрошу”, и быстро захлопнула дверь у него перед носом, так что замок защелкнулся, и он не мог зайти. Потом я подошла к лампе и взглянула на карточку. Она до сих пор у меня, и я могу показать ее вам. Она была чистой!

— Чистой?

— На ней ничего не было напечатано или написано. Я пошла наверх, чтобы показать ее Шарлю и попросить его спуститься вниз. Но бедняга Миллз уже рассказал вам, что случилось дальше. Собралась постучать в дверь и услышала, что кто–то поднимается по лестнице за мной. Я обернулась, и это был он, тощий и длинный, прямо за моей спиной! Но я могу поклясться на распятии, что заперла эту дверь внизу! Однако я не испугалась! Нет! Я спросила, что все это значит? И опять же, поймите, я не могла видеть фальшивое лицо, потому что яркий свет лестничного пролета был у него за спиной. Он ответил мне по–французски: “Мадам! Вы не имеете права так обращаться со мной”, потом опустил воротник пальто, снял лыжную шапочку и сунул ее в карман. Я открыла дверь, чтобы позвать Шарля, но Шарль уже стоял на пороге. Только тогда я увидела маску, она была бледно–розовая, почти как настоящее тело. И прежде чем я успела что–нибудь сделать, он заскочил в комнату, захлопнул за собой дверь и повернул ключ в замке.

Она замолчала и перевела дыхание.

— А потом?

Она грустно сказала:

— Я ушла, как велел Шарль, не поднимая шума. Но ушла недалеко: чуть–чуть спустилась по лестнице так, чтобы не терять из виду дверь, и не покидала своего поста до тех пор, пока не услыхала выстрел. Я была там, когда Стюарт кинулся к двери и начал колотить в нее, когда вы все начали подниматься по лестнице. Но уже не могла ничего сделать. Я знала, что там произошло. Почувствовав, что силы оставляют меня, я едва успела дойти до своей комнаты на втором этаже, и мне стало плохо. У женщин это бывает, — губы у нее задрожали, — но Стюарт был прав: никто не выходил из этой комнаты, и господь свидетель, что мы говорим правду. Не знаю, как это чудовище вышло отсюда, но только не через дверь… А сейчас — я прошу, я умоляю вас — разрешите мне уйти. Мне нужно в больницу, к Шарлю…

Глава 5 ЗАГАДОЧНЫЕ СЛОВА

Ей ответил доктор Фелл. Он стоял спиной к камину на фоне скрещенных рапир и геральдического щита и в окружении полок со старинными книгами и белыми мраморными бюстами выглядел как барон эпохи феодализма. Его пенсне на носу хищно блеснуло, он откусил кончик сигары и аккуратно бросил его в камин.

— Мадам, — сказал он, — мы не хотим вас задерживать. Я должен вам сказать, что у меня нет никаких сомнений в правдивости вашего рассказа, так же как и в правдивости рассказа мистера Миллза. Прежде чем перейти к главному, я докажу, что верю вам. Мадам, не помните ли вы, во сколько сегодня вечером кончился снегопад.

Мадам Дюмон настороженно взглянула на него. Несомненно, она слыхала о докторе Фелле.

— Какое это имеет значение? По–моему, было полдесятого. Да! Я это помню, потому что когда поднималась к Шарлю с кофе, то выглянула в окно и заметила, что снег больше не идет. Это так важно?

— О да, мадам, это очень важно! Иначе ситуация, с которой мы столкнулись, невозможна лишь наполовину… Вы совершенно правы. Гм! Вы помните, Хедли? Примерно в полдесятого он и кончился. Верно?

— Да, — ответил полицейский. Он с недоверием смотрел на Фелла. — Это было точно в половине десятого. Ну и что?

— А то, что снегопад прекратился не только за сорок минут до того, как незнакомец скрылся из этой комнаты, — продолжал доктор, — но он прекратился за пятнадцать минут до того, как тот пришел в дом. Верно, мадам? Он позвонил в дверь без четверти десять? Хорошо… А теперь, Хедли, вспомните, когда мы подъехали к дому? Вы не заметили, что при входе в дом ни на ступеньках, ни на тротуаре перед крыльцом не было ни одного следа?

Хедли издал приглушенный рык:

— О, ч–ч–черт! Это верно! Весь тротуар был нетронутым. Это… — Он замолчал и повернулся к мадам Дюмон. — Значит, это и есть ваше доказательство того, что вы ей верите? Фелл, вы что, свихнулись? Мы же слышали рассказ о том, как человек позвонил, потом прошел сквозь закрытую дверь, и все это через пятнадцать минут после того, как кончился снегопад, и тем не менее…

Доктор Фелл усмехнулся.

— А чему, собственно, вы удивляетесь? Ведь уже ясно, что он исчез отсюда, не оставив следов. Так неужели вас огорчает известие, что он явился сюда точно так же?

— Я не знаю, — ответил Хедли, — но, черт побери, это так! Сколько я имел дела с убийствами в закрытых комнатах, убийцы всегда входили и выходили по–разному. Если я обнаружу способ, который одинаково хорошо работает в обоих направлениях, это перевернет все мои представления. Значит, вы говорите…

— Послушайте, пожалуйста, — вмешалась мадам Дюмон, бледная от волнения, — я сказала вам чистую правду, свидетель бог!

— И я верю вам, — сказал доктор Фелл, — не обращайте внимания на Хедли. Он вам тоже поверит, когда я ему объясню. Я и не думаю сомневаться в том, что вы нам сказали. Но я очень сомневаюсь в том, что вы собираетесь сказать нам сейчас.

Хедли прищурился:

— Я всегда этого боялся. Я всегда терпеть не мог ваших чертовых парадоксов. Честно говоря, я…

— Продолжайте, пожалуйста, — сказала женщина.

— Кхе–кхе… Благодарю вас. Итак, мадам, сколько времени вы служите экономкой у Гримо? Хотя нет, неправильно. Лучше так: сколько времени вы с ним знакомы?

— Больше двадцати пяти лет, — ответила она. — Когда–то я была больше, чем экономкой…

Взгляд ее опустился на скрещенные пальцы, но когда она вновь подняла его… Глаза ее сверкнули — с таким блеском поджидают в засаде врага, чтобы неожиданно наброситься на него.

— Я расскажу вам, — продолжала она спокойно, — и надеюсь, что вы дадите мне слово сохранить все услышанное в тайне. Это может вызвать ненужные разговоры, не имеющие отношения к данному делу. Речь идет не обо мне, поймите меня. Розетта Гримо — моя дочь. Она родилась здесь, в Англии, и в книгах регистрации иностранцев на Боу–стрит должна сохраниться запись. Но она не знает об этом — никто об этом не знает. Я вас умоляю, сохраните это в тайне!

Блеск в ее глазах погас, голос зазвучал совсем тихо.

— Ну что же, мадам, — сказал доктор Фелл, — я не думаю, чтобы это каким–то образом касалось нас. Мы–то, конечно, никому не скажем…

— Что вы имеете в виду?

— Мадам, — вежливо сказал доктор. — Я не знаком с юной леди, но держу пари, что все эти годы вы беспокоились напрасно. Она, скорее всего, уже знает. Таковы все дети. И она пытается скрыть это от вас. И все от того, что мы привыкли думать, будто до двадцати лет человеку недоступны сильные переживания. Давайте забудем об этом, хорошо? — Он улыбнулся. — Вот что я хотел спросить: где и когда вы познакомились с Гримо? Это произошло до того, как вы приехали в Англию?

Глубоко вздохнув, она ответила:

— Да, в Париже.

— Вы парижанка?

— Что, что? Нет, во всяком случае не по рождению. Я из провинции. Мы познакомились с Шарлем, когда я работала в Париже костюмершей.

Хедли заглянул в свою записную книжку.

— Костюмершей? — переспросил он. — Вы хотите сказать — портнихой?

— Нет, я имею в виду то, что сказала. Я работала в парижской Опере. Вы можете это проверить. И чтобы сберечь ваше время, я скажу, что замужем никогда не была, и моя девичья фамилия — Дюмон.

— А Гримо? — спросил доктор Фелл. — Он откуда родом?

— Кажется, с юга Франции. Но учился в Париже. Все его родные умерли, так что вряд ли это вам что–нибудь даст. Он унаследовал все их деньги.

В ее ответах чувствовалась внутренняя напряженность, не соответствовавшая простоте вопросов. Зато следующие три вопроса доктора Фелла были настолько необычны, что Хедли оторвал глаза от своих записей, а мадам Дюмон недовольно поморщилась.

— Какого вы вероисповедания, мадам?

— Греко–католического, а что?

— Гм… Был ли доктор Гримо когда–нибудь в Соединенных Штатах, есть ли у него там друзья?

— Никогда не был. И, насколько мне известно, друзей у него гам тоже нет.

— Говорят ли вам что–нибудь слова “семь башен”, мадам?

— Нет! — побелев, как мел, воскликнула мадам Дюмон.

Доктор Фелл, закончив раскуривать сигару, рассматривал женщину сквозь клубы дыма. Он отошел от камина, и она инстинктивно вжалась в спинку кресла. Но Фелл всего лишь указал рукой на картину, точнее — на белеющие на горизонте горы.

— Я не интересуюсь тем, что здесь изображено, — продолжал он, — но я спрашиваю: говорил ли профессор Гримо, зачем он купил это? В чем заключается ее сила, ее магические чары? И как он рассчитывал с ее помощью уберечься от пули? Или, может, от дурного глаза? — Словно вспомнив что–то, удивившее его, доктор замолчал. Потом он подошел к картине, поднял ее одной рукой с пола и с любопытством повертел.

— О боже! — сказал Фелл изумленно. — О боже! Вот это да!

— В чем дело? — насторожился Хедли. — Что вы там заметили?

— Нет, нет, ничего! — ответил доктор. — В этом–то все и дело! А как по–вашему, мадам?

— Я думаю, — дрожащим голосом сказала женщина, — что вы — самый странный человек из всех, кого я знала. Я не знаю, что означает эта картина. Шарль мне ничего не говорил, только посмеивался. Почему бы вам не спросить у художника? Его зовут Барнэби, он должен знать. Но вы никогда не делаете то, что нужно. По–моему, это похоже на изображение вымышленной страны. Доктор Фелл кивнул.

— Я боюсь, что вы правы, мадам. Я не думаю, что эта страна существует. И если три человека были похоронены в ней, их будет нелегко найти. Как по–вашему?

— Да прекратите вы, наконец, говорить загадками! — воскликнул Хедли, но тут же заметил, что слова доктора произвели на Эрнестину Дюмон неожиданное впечатление: она вздрогнула, как от удара током, и быстро встала из кресла.

— Я ухожу, — сказала она. — И вы не сможете меня задержать. Вы здесь все сумасшедшие! Вы сидите здесь, а Пьер Флей тем временем скрылся. Почему вы не преследуете его? Почему вы ничего не делаете?

— Потому, мадам, что доктор Гримо сказал, что Пьер Флей не совершал этого преступления, — Фелл выпустил из рук картину, и она со стуком упала на спинку дивана. Вид этой вымышленной страны, да еще с тремя надгробиями посреди скрюченных деревьев неожиданно внушил Рэмполу страх. Он все еще рассматривал картину, когда на лестнице раздались шаги.

Все облегченно вздохнули, увидев простое честное лицо сержанта Беттса, которого Рэмпол помнил по делу об убийстве в лондонском Тауэре. За ним вошли двое с аппаратурой для фотографирования и снятия отпечатков пальцев. Полицейский в форме остановился позади Миллза, Бойда Мэнгэна и девушки, вошедших в комнату.

— Бойд сказал, что вы хотели меня видеть, — сказала девушка сдержанно, — но я уехала со “скорой помощью”. Надеюсь, вы меня поймете. Поспешите туда, тетушка Эрнестина, отец умирает…

Розетта Гримо изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но даже по тому, как она снимала перчатки, было заметно, что ей это плохо удается. Рэмпол был удивлен, увидев, что ее волосы, аккуратно уложенные за уши, были густого русого цвета. Лицо ее было довольно крупным, с заметно выступающими скулами, не то чтобы красивое, но привлекательное и живое. Широкий рот, с ярко накрашенными губами, странно контрастировал с продолговатыми карими глазами. Девушка прильнула к Мэнгэну, державшему ее норковую шубку. Она была близка к истерике.

— Да пойдете вы или нет? — воскликнула Розетта Гримо. — Вы что, не понимаете, что он умирает, тетушка Эрнестина?

— Если эти джентльмены отпускают меня, — ответила женщина спокойно, — я пойду.

Между двумя женщинами словно пробежала электрическая искра. Они обменялись быстрыми взглядами. Хедли сохранял молчание, словно присутствуя на очной ставке двоих подозреваемых в Скотленд—Ярде. Потом он сказал:

— Мистер Мэнгэн, не отведете ли вы мисс Гримо в комнату мистера Миллза в конце холла? Благодарю вас, мы сейчас к вам придем. А вы подождите, мистер Миллз!.. Беттс!

— Да, сэр?

— Я хочу поручить вам опасную работу. Мэнгэн не передавал вам, чтобы вы захватили веревки и фонарь? Хорошо. Необходимо чтобы вы поднялись на крышу и исследовали каждый ее дюйм в поисках любых следов, особенно над этой комнатой. Потом спускайтесь во двор за домом и осмотрите его и оба смежных двора тоже. Мистер Миллз поможет вам… Престон! Вы здесь?

Остроносый молодой человек вошел в комнату из холла — это был сержант Престон, чьей специальностью было искать тайники, и который в громком деле с “Очевидцем смерти” обнаружил потайное укрытие в стене.

— Пройдите везде и посмотрите, нет ли тайников. Простучите все стены. Проверьте, не мог ли преступник уйти через дымоход… Вы, ребята, занимайтесь отпечатками пальцев и фотографированием. Каждое пятно крови, прежде чем сфотографировать, отмечайте мелом. Но не трогайте эту сгоревшую бумагу в камине… Констебль! Где, черт побери, констебль?

— Я здесь, сэр!

— Вы позвонили на Боу–стрит насчет человека по имени Пьер Флей?.. Хорошо. Теперь отправляйтесь и привезите его сюда. Если никого нет дома, подождите. Послали кого–нибудь в театр, где он работает?.. Прекрасно! Пока все. По местам!

Он вышел в холл, бормоча себе что–то под нос. Доктор Фелл вышел вслед за ним.

— Послушайте, Хедли, — спросил он на ходу. — Ведь вы идете беседовать с мисс Гримо? Я полагаю, что принесу больше пользы, если останусь здесь и помогу вашим дилетантам фотографировать…

— Если они с вашей помощью испортят пленку, меня повесят, — усмехнувшись ответил Хедли. — Пленка стоит денег, а кроме того, нам нужны доказательства. Давайте поговорим с вами в частном порядке. Что это за чертовщина насчет семи башен и людей, похороненных в стране, которой не существует? Я уже имел дело с вашими мистификациями, но до такой степени — никогда. Давайте–ка лучше сравним наши записи. Что вы…

Он обернулся, потому что Стюарт Миллз взял его за локоть.

— Э–э–э… Прежде чем я поведу вашего сержанта на крышу, — сказал секретарь, — я должен вам сказать, что, если вы хотите побеседовать с мистером Дрэйменом, то он дома.

— Дрэймен? Да, да! Когда он вернулся?

Миллз пожал плечами:

— Насколько я могу предположить, он не возвращался. Он вообще никуда не уходил. Я только что заглянул в его комнату…

— Зачем? — с неожиданным интересом спросил доктор Фелл.

Секретарь часто заморгал.

— Любопытство, сэр. Я застал Дрэймена спящим, и разбудить его будет нелегко — наверное он принял снотворное. Мистер Дрэймен обожает его. Он не наркоман, это просто слабость.

— Самые ненормальные домочадцы из всех, что я видел, — заметил Хедли. — И что дальше?

— А дальше, сэр, внизу находится один из друзей доктора Гримо. Он только что прибыл и хочет видеть вас. Не думаю, что у него что–то срочное, но он — один из тех, кто был в “Уорвике” в среду вечером. Его зовут Петтис, мистер Энтони Петтис.

— Петтис, вы говорите? — переспросил Фелл. — Это тот самый Петтис, что собирает истории о привидениях и пишет всякую чушь? Гм… Хорошо. Какое отношение он имеет ко всему этому делу?

— Я тоже спрашиваю: какое отношение он имеет к делу? — спросил Хедли. — Послушайте, у меня нет сейчас времени с ним беседовать. Возьмите у него, пожалуйста, адрес, скажите, что я сам завтра к нему зайду. Благодарю вас, — он повернулся к Феллу. — А теперь, пожалуйста, продолжайте — насчет семи башен и вымышленной страны.

Доктор Фелл подождал, пока Миллз уведет сержанта Беттса. В доме было тихо, единственное, что нарушало тишину, — звук голосов из комнаты профессора. Желтый свет из ниши на лестнице по–прежнему освещал холл. Фелл, озираясь, подошел к зашторенным окнам и убедился, что все три окна закрыты изнутри. Затем он обратился к Хедли и Рэмполу.

— Я полагаю, что нам необходимо сравнить наши заметки, прежде чем мы пригласим остальных свидетелей. Но ни слова о семи башнях! Единственное, что у нас есть, — это несколько бессвязных слов, произнесенных жертвой, и они могут быть ниточкой к разгадке этой тайны. Я имею в виду то, что пробормотал Гримо перед тем, как потерять сознание. Помните, вы спросили оба: был ли стрелявший в него Пьером Флеем? Он покачал головой. Тогда вы спросили, кто это сделал? Что он ответил? Я хочу, чтобы все по очереди вспомнили, что услышали.

Он взглянул на Рэмпола. Молодой человек задумался. Он запомнил отдельные слова, но стоявшее перед глазами зрелище окровавленной груди профессора Гримо мешало собраться с мыслями.

— Первое, что он сказал, — ответил Рэмпол, — прозвучало как “хор”.

— Чушь! — вмешался Хедли. — Я записал все, что услышал. Первое слово было похоже на “вата”, и пусть меня повесят, если…

— Подождите, не перебивайте, — сказал Фелл. — Продолжайте, Тед!

— В общем, я не поручусь за точность, но дальше я услышал: “не самоубийство” и “не мог использовать веревку”. Потом было что–то вроде “крыша” и “снег”, а потом — “новый год”. Последние его слова я понял как “слишком светло”. Повторяю, за точность я не ручаюсь.

Хедли был снисходителен.

— Вы все перепутали, — сказал он. — Даже если и поняли кое–что правильно. Хотя надо сказать, что мои записи все равно ничего не проясняют. После “вата” он сказал “родник”. Вы правы насчет “веревки”, хотя про “самоубийство” я ничего не слышал. “Снег” и “крыша” услышаны верно, “слишком светло” было потом, затем он сказал “был пистолет”, в самом конце он сказал что–то про “новый год” и — я еле расслышал — еще что–то вроде “не вините бедного…”, и все.

— О боже! — вздохнул доктор Фелл. — Джентльмены! Это невероятно, но, кажется, я могу объяснить, что он сказал. Пусть я и не слышал всего этого, но могу предположить, что вы одинаково далеки от истины.

— Ну, а какова же ваша версия? — спросил Хедли.

Доктор прошелся взад и вперед по холлу.

— Я слышал только первые несколько слов, — сказал он. — И они вполне объяснимы, если только прав я. А все остальное — просто бред…

— Нет, нет, ни в коем случае! — подал голос Хедли, постучав пальцем по своей записной книжке. — Если привести все в порядок и записать все, что мы услышали, а потом сравнить… Вог так. Тогда у нас получится:

а) Ваш вариант:

“Хор. Не самоубийство. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Новый год. Слишком светло”.

б) Мой вариант:

“Вата. Родник. Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Слишком светло. Был пистолет. Не вините бедного…”

— Вот что у нас получилось, — продолжал Хедли. — И, как всегда, Фелл, вы уцепились за самую бессмысленную часть. Я могу объяснить то, что было сказано в конце, но скажите, какого черта умирающий человек будет бормотать о вате и роднике?

Доктор Фелл посмотрел на свою почти истлевшую сигару.

— Гм… Да! Нам следует внести ясность в это дело. Слишком много непонятного. Давайте последовательно все рассмотрим… Во–первых, друзья, что случилось в этой комнате после того, как Гримо был застрелен?

— Откуда я могу знать? Этот же вопрос я могу задать вам. Если здесь нет тайного хода…

— Нет, нет! Я не имею в виду этот фокус с исчезновением. Вы настолько увлечены этой загадкой, что даже не пытаетесь спросить себя: а что еще здесь произошло? Во–первых, давайте выясним очевидные вещи, которым мы можем найти объяснение, и отсюда будем вести дело дальше. Итак, что должно было произойти в этой комнате после того, как профессор Гримо был застрелен? Начнем с этих следов вокруг камина…

— Вы имеете в виду, что преступник поднялся по дымоходу?

— Я абсолютно уверен, что он этого не делал, — раздраженно ответил доктор Фелл. — Этот дымоход настолько тесен, что вы и кулак в него не просунете! Подумайте! Во–первых, тяжелый диван был сдвинут со своего места. На его спинке много крови, словно Гримо упал и сполз с него. Ковер перед камином тоже весь в крови, стул отброшен от камина. Наконец, я обнаружил пятна крови на каминной решетке и даже внутри камина. Они вели к большой куче сожженной бумаги, заполнившей камин.

Теперь подумайте о поведении преданной профессору мадам Дюмон. В комнате ее внимание было приковано к камину. Мадам Дюмон то и дело смотрела на него, и у нее едва не началась истерика, когда она поняла, что меня он тоже интересует. Если вы помните, мадам Дюмон предприняла неуклюжую попытку заставить растопить камин, хотя должна была бы понимать, что нас этим не проведешь. Нет, друзья, там кто–то пытался сжечь какие–то письма или документы, и она хотела убедиться, что все сожжено.

— Значит, ей было об этом известно? — спросил Хедли. — А вы, тем не менее, сказали, что верите ей.

— Да, я верил и верю ее рассказу о посетителе и убийстве. В чем я сомневаюсь — это в сведениях, которые она сообщила нам о себе и о Гримо… Теперь подумайте еще раз о том, что произошло! Таинственный посетитель застрелил Гримо. Гримо, находясь в сознании, не зовет, тем не менее, на помощь, не пытается задержать убийцу, поднять шум или наконец открыть Миллзу, колошматившему в дверь. Он делает что–то другое и с таким усердием, что даже, как заметил доктор, усугубляет свою рану в легком.

А я скажу вам, что он делал! Он знал, что жить ему осталось недолго, и вот–вот в комнату ворвутся люди, а возможно — и полиция. У него было что уничтожать. Вот он и возился у камина, сжигая эти улики. Отсюда и сдвинутый диван, и пятна крови — вам теперь понятно?

Ответом было общее молчание.

— А эта женщина, мадам Дюмон? — наконец спросил Хедли.

— Она, конечно, знала об этом. Это была их общая тайна. И она, конечно же, любила его.

— Если это верно, то значит, он уничтожал что–то чертовски важное, — сказал Хедли. — Как вы догадались? И что это за тайна? Почему вы думаете, что у них вообще была какая–то страшная тайна?

Доктор Фелл пригладил волосы.

— Я едва ли смогу вам это объяснить, — сказал он. — Но кое–что и меня озадачивает. Видите ли, и Гримо, и Дюмон — такие же французы, как мы с вами. Женщина с такими резко очерченными скулами, произносящая “х” как “г”, не может принадлежать к латинской расе. Но это неважно. Они оба — мадьяры. Чтобы было ясно: Гримо родом из Венгрии. Его настоящее имя — Кароль, или Шарль, Гримо—Хорват. У него, вероятно, мать француженка. Он приехал из Трансильвании, которая раньше входила в состав Венгерского королевства, но была аннексирована Румынией после войны 1914–18 годов. В начале нашего века Кароль Гримо—Хорват и два его брата были заключены в тюрьму. Я говорил вам, что у него было двое братьев? Одного мы не знаем, а второй называет себя Пьером Флеем.

Мне неизвестно, какое преступление совершили братья Хорваты, но они были заключены в тюрьму Зибентюрмен[2], на рудники в районе Траджа, в Карпатских горах. Шарль, по–видимому, сбежал. Самая страшная тайна в его жизни теперь не может иметь отношения к тюремному заключению или даже к побегу из тюрьмы — Венгерское королевство разгромлено и больше не существует. Более вероятно, что произошло что–то ужасное между братьями, имеющее отношение к тем трем гробам и погребению заживо, то, что могло иметь для него гибельные последствия при разглашении. Это все, что я могу сейчас сказать. У кого–нибудь из вас есть спички?

Глава 6 СЕМЬ БАШЕН

Хедли протянул доктору Феллу коробок спичек и недовольно посмотрел на него.

— Вы шутите, — спросил он, — или это — черная магия?

— Ничего подобного. Я бы не прочь обладать такими способностями. Эти три гроба… Черт побери, Хедли! — воскликнул доктор, схватившись за голову. — Кажется, я догадался!

— Да уж я вижу. Вы знали это все раньше? Как вы узнали? Подождите! — Хедли заглянул в свою записную книжку: “Хор”, “Вата”, “Родник”. Другими словами, вы хотите сказать, что Гримо на самом деле пытался произнести “Хорват” и “рудник”? Тогда все понятно! Если это действительно так, то у нас в руках ключ к разгадке всего остального!

— Насколько я понял, — сказал Фелл, — вы согласны со мной. Благодарю вас. Как вы здесь остроумно заметили, умирающие обычно не говорят о вате и родниках. Если наша версия верна, то все тогда становится на свои места. Он действительно сказал это, Хедли, и я слышал все именно так. Вы спросили его об имени убийцы, не так ли? Был ли это Флей? Нет. Тогда кто это сделал? И он ответил: “Хорват”.

— А это и его подлинное имя.

— Да. Послушайте, — сказал доктор Фелл, — если это прольет бальзам на ваши раны, я скажу вам, что это — не сложная детективная загадка, и у меня не было никаких источников информации за пределами этой комнаты. Сейчас я раскрою их вам, хотя, видит бог, я все время пытался подсказать.

Это было так. Мы услышали от Теда Рэмпола о странном посетителе, угрожавшем Гримо и многозначительно говорившем о людях, которых похоронили заживо. Гримо воспринял его серьезно, он явно знал этого человека и знал, о чем он говорит, потому что после этого он приобретает картину, изображающую три могилы. Когда вы спросили Гримо, кто стрелял в него, он называет фамилию: “Хорват” и говорит что–то о рудниках. Показалось вам странным — слышать это от французского профессора или нет, еще удивительнее было увидеть здесь этот герб над камином, видите: орел, полумесяц и скрещенные рапиры…

— К черту геральдику, — резко отозвался Хедли, — что он означает?

— Это — герб Трансильвании. Бывший герб бывшей страны, едва ли известной в Англии (и во Франции тоже) даже до войны. Итак, венгерское имя, потом венгерский герб. Потом — эти книги, которые я показывал вам. Вы знаете, что это за книги? Это английские книги, переведенные на венгерский язык. Я не смог прочитать их…

— Слава богу!

— …но я смог, по крайней мере, узнать полное собрание сочинений Шекспира, “Письмо Йорика к Элизе” Стерна и “Эссе о человеке” Попа. Это было настолько странно, что я просмотрел их все.

— А что здесь странного? — спросил Рэмпол, — обычные книги, как в любой домашней библиотеке. В вашей, например.

— Конечно. Но представьте, что француз хочет почитать английских авторов. Он прочтет их по–английски или достанет французский перевод. Но едва ли он начнет свое знакомство с английской литературой с перевода на венгерский язык. Другими словами, это не просто венгерские книги, но это и французские книги, по которым француз мог бы практиковаться в своем знании венгерского языка, это — книги английских авторов. Родным языком того, кто был их хозяином, был венгерский! Я просмотрел книги, надеясь обнаружить имя, и когда нашел “Кароль Гримо—Хорват, 1898 год”, нацарапанное на одном форзаце, это все поставило на свои места. Если “Хорват” было его настоящим именем, почему он так долго скрывал это? Вспомните слова: “похороненные заживо” и “рудник”, и вам все станет ясно. Но когда вы спросили, кто стрелял в него, он ответил “Хорват”. Профессор явно говорил не о себе, а о ком–то еще по фамилии Хорват. Когда я подумал об этом, Миллз как раз рассказывал о человеке в таверне по имени Флей. Миллз сказал, что в этом человеке ему что–то показалось очень знакомым, хотя раньше он его никогда не видел, а его речь звучала пародией на профессорскую. Что это может означать? Да только то, что это был его родной брат! Вы помните, речь шла о трех гробах, но Флей упомянул только о двух братьях. Значит, Гримо был третьим братом!

Только я об этом подумал, как вошла мадам Дюмон, славянская внешность которой не оставляла никаких сомнений. Если бы я сразу сказал, что Гримо — выходец из Трансильвании, это бы сузило область нашего расследования. Но к ней нужно было подходить осторожно. Обратите внимание на фигурку буйвола на столе профессора. Это ничего вам не напоминает?

— Во всяком случае не Трансильванию, — ответил Хедли, — это скорее наводит на мысль о Диком Западе — “Буффало—Билл”, краснокожие и прочее… Постойте! Поэтому вы спрашивали у нее, был ли когда–нибудь Гримо в Соединенных Штатах?

Доктор Фелл кивнул:

— Это был вполне невинный вопрос, и она ответила. Я бывал в Венгрии, Хедли. Я, начитавшись о Дракуле, ездил туда в молодые годы. Трансильвания — единственная европейская страна, где выращивают буйволов, — их используют как тягловый скот. Венгрия полна самых разных вероисповеданий, но Трансильвания принадлежит к греко–католической церкви. Я спросил Эрнестину Дюмон о ее вероисповедании, и она подтвердила мои подозрения. И тогда я подбросил ловушку, которая не сработала бы, если Гримо каким–либо законным образом был связан с рудниками. Но я назвал единственную тюрьму в Трансильвании, заключенные которой работают на рудниках, — Зибентюрмен, Семь Башен, даже не упомянув, что речь идет о тюрьме. Это почти добило мадам. Теперь вы, наверно, поймете мое замечание о семи башнях и стране, которой не существует. И ради бога, дайте же мне наконец спички!

— Они у вас в руке, — ответил Хедли, подойдя к доктору и взяв у него сигару. — Ну что ж, это звучит вполне правдоподобно. Ваша ловушка насчет тюрьмы сработала. Но предположение о том, что три человека являются братьями… Честно говоря, считаю это самым слабым местом в ваших рассуждениях…

— Допустим. И что из этого?

— Только то, что это решающий момент. Предположим, что Гримо хотел сказать не о человеке по фамилии Хорват, стрелявшем в него, а каким–то образом имел в виду самого себя? Тогда убийца может быть кем угодно. Но если все же эти трое братьев — не выдумка, и он хотел об этом нам сообщить, тогда все очень просто. Мы приходим к выводу, что стрелял Пьер Флей, или, в крайнем случае, брат Флея. Флея мы можем схватить в любое время, а что касается его брата…

— А вы уверены, что узнаете этого брата, — спросил доктор Фелл, — если встретите его?

— А как вы думаете?

— Я подумал о Гримо. Он владел английским языком в совершенстве и не менее свободно сходил за француза. Я не сомневаюсь, что он действительно учился в Париже, а мадам Дюмон в самом деле шила костюмы в Опере. Потом он почти тридцать лет жил в Англии, читал свои лекции, никому ничем не угрожая и ничем не выделяясь. Никто и никогда не замечал в нем ничего дьявольского, хотя мне кажется, что это был подлинный дьявол в человеческом обличье. Никто его ни в чем не подозревал. Он носил твидовые костюмы, аккуратно стригся, любил портвейн и стал заурядным британским сквайром… А где же его третий брат? Он–то меня больше всего интересует. Представьте, что он сейчас здесь, среди нас, и никто не знает, кто он такой на самом деле.

— Возможно. Но мы ничего не знаем об этом брате.

Доктор Фелл, пытаясь раскурить сигару, поднял глаза кверху:

— Да. И это беспокоит меня, Хедли. — Он на мгновение замолк, потом отбросил спичку и выпустил клуб дыма. — Мы имеем двух теоретических братьев, которые взяли себе французские имена, Шарль и Пьер. Кроме них, есть еще третий. Для краткости назовем его Анри…

— Послушайте, вы хотите сказать, что вы о нем тоже что–то знаете?

— Напротив, — ответил доктор Фелл, — я хочу подчеркнуть, как мало нам известно. Мы знаем о Шарле и Пьере. Но у нас нет ничего об Анри, хотя Пьер и использовал его в своих угрозах. Это было, если помните: “У меня есть брат, который может больше, чем я”, “Он очень опасен для вас” и так далее. Но за этим никто не вырисовывается: ни человек, ни призрак. Это беспокоит меня. Мне кажется, что за всем этим делом стоит поистине ужасная фигура, он использует полоумного Пьера в своих гнусных целях и он также опасен для Пьера, как был для Шарля. Я не могу избавиться от мысли, что в сцене в “Уорвикской таверне” он был тайным режиссером, и сам был где–то рядом, наблюдая за происходящим. Что… — Доктор Фелл обвел взглядом присутствующих. — Я надеюсь, что ваш констебль задержит Пьера и не спустит с него глаз? Он может оказаться чрезвычайно полезен.

Хедли сделал неопределенный жест рукой.

— Да, я понимаю, — сказал он, — но вернемся к фактам. Собрать факты будет нелегко, предупреждаю вас заранее. Сегодня же я свяжусь по телеграфу с румынской полицией. Но если Трансильвания была аннексирована, в неразберихе и беспорядке, которые царили там, официальные документы могли и не сохраниться. К тому же сразу после войны в тех местах был большевистский мятеж, не так ли? Но как бы то ни было, нам нужны факты! Давайте поговорим с Мэнгэном и с дочерью Гримо. Я не совсем, кстати, понимаю его поведение…

— Да? Почему?

— Я имею в виду, что Мэнгэн находился здесь по приглашению профессора на случай прихода посетителя. Допустим. Тогда он должен был выполнять обязанности сторожевой собаки, сидя в комнате недалеко от входной двери. Раздался звонок, если Дюмон не врет, и входит таинственный посетитель. Все это время Мэнгэн не проявляет никакого любопытства, он сидит в своей комнате за закрытой дверью и поднимает шум тогда, когда слышит выстрел, и неожиданно обнаруживает, что заперт. Где логика?

— Логики здесь нет, — сказал Фелл. — Во всяком случае, явной. Но об этом позже.

Они вышли в холл и Хедли принял самый бесстрастный вид, открывая дверь в секретарскую. Это была комната несколько меньших размеров, чем кабинет, забитая полками со старинными книгами. На полу лежал потертый ковер, стояло несколько простых стульев. Под лампой в зеленом абажуре как раз напротив двери стоял рабочий стол Миллза. На столе стояли стакан с молоком, блюдце с сушеным черносливом и лежала книга Уильямсона “Дифференциальное и интегральное исчисление”.

— Держу пари, что он пьет минеральную воду, — возбужденно сказал доктор Фелл, — держу пари, что он пьет минеральную воду и читает подобные вещи для удовольствия. Я держу пари… — он замолчал, потому что Хедли, довольно грубо толкнув его локтем, уже разговаривал с Розеттой Гримо.

— Естественно, мисс Гримо, я не хотел бы беспокоить вас в такое время…

— Пожалуйста, ничего не говорите, — сказала девушка. Она сидела у камина в таком напряжении, что даже вздрогнула. — Я имею в виду — ничего не говорите об этом. Понимаете, я любила отца, но не слишком сильно, и пока кто–нибудь не начнет говорить об этом, удается не думать…

Она прижала ладони к вискам. В отблеске камина снова стала заметна дисгармония между рисунком ее рта и разрезом глаз. Это было неуловимо, Розетта унаследовала несколько грубоватую славянскую красоту своей матери. Лицо и глаза жили, казалось, какой–то особой, независимой друг от друга жизнью, и выражение глаз странно не соответствовало выражению лица. Она была возбуждена. Мэнгэн беспомощно стоял за ее спиной.

— Хотя, пожалуй, — проронила девушка, опустив руку на подлокотник кресла, — есть одна вещь, которую я хотела бы знать, прежде чем вы начнете свой допрос с пристрастием.

Она указала головой на дверь.

— Стюарт провожал вашего сыщика на крышу. Правда, что этот человек, убивший моего отца, вошел и вышел безо всяких?..

— Пожалуй, лучше поручить это мне, Хедли, — очень спокойно сказал доктор Фелл.

Доктор, как знал Рэмпол, был глубоко убежден, что является образцом тактичности. Очень часто он бывал тактичен не более чем кирпич, упавший с крыши на голову прохожего. Но его искренняя убежденность в том, что он делает все как нужно, его добродушие и наивность оказывали порой воздействие, достичь которого простой тактичностью было невозможно. Это выглядело так, словно не кирпич, а сам доктор свалился на голову прохожего и тут же начал выражать ему свои соболезнования по этому поводу и трясти ему руку. И неожиданно люди начинали ему верить и охотно рассказывать о себе.

— Черт побери! — воскликнул он. — Конечно же, это неправда, мисс Гримо. Мы узнаем, как преступнику удался его фокус, чего бы нам ни стоило. Кроме того, допроса с пристрастием не будет, а ваш отец еще может остаться жить. Послушайте, мисс Гримо, я нигде раньше вас не видел?

— О, я знаю, что вы пытаетесь утешить меня, — сказала девушка, слабо улыбаясь, — Бойд рассказал мне о вас, но…

— Нет, я не это имел в виду, — серьезно возразил Фелл, он вспомнил: — Ах, да! Вы учитесь в Лондонском университете, не так ли? Конечно. И вы посещаете дискуссионный кружок или что–то в этом роде? Мне кажется, что я встречал вас на диспуте о правах женщин, не правда ли?

— Розетта, — угрюмо заметил Мэнгэн, — ярая феминистка. Она говорит, что…

— Ах, да, да! — перебил его доктор Фелл, — теперь я вспомнил. Да, конечно, я помню этот диспут, закончившийся самой замечательной свалкой изо всех, что я когда–либо видел, не считая митингов пацифистов. Вы выступали за права женщин, мисс Гримо, и против тирании мужчин. Да, да! Вы, я помню, очень серьезно слушали, как какая–то тощая особа двадцать минут говорила о том, что необходимо для идеального существования женщины, и становились все мрачнее и мрачнее. И когда наконец вы взяли слово, ваш голос зазвенел громко и свободно, вы говорили о том, что все, что нужно женщине для идеального существования, — это поменьше разговоров и побольше сношений…

— О боже! — воскликнул Мэнгэн, вскакивая.

— Да, я тогда так думала, — горячо ответила Розетта, — но вы же не полагаете, что…

— Эффект, произведенный этим словом, был неописуемым. Это все равно, как если произнести “Асбест!” перед бандой пироманьяков. Я был вынужден даже отпить глоток воды, чтобы сохранить спокойствие, а вам известно, друзья, что к этому я прибегаю крайне редко. Интересно, часто ли вы обсуждаете эту тему с мистером Мэнгэном? Это, должно быть, очень содержательные разговоры. Что вы обсуждали, например, сегодня вечером?

Оба Мэнгэн и девушка, заговорили разом, перебивая друг друга. Доктор Фелл сделал знак рукой, и они удивленно умолкли.

— Да, — сказал доктор, — теперь вы понимаете, что вам нечего бояться беседы с полицейским? И что вы можете говорить обо всем совершенно свободно? Это будет лучше для всех. Давайте сейчас же и побеседуем хорошо?

— Хорошо, — сказала Розетта, — у кого–нибудь есть сигарета?

Хедли взглянул на Рэмпола и проворчал:

— Старый зануда добился–таки своего.

“Старый зануда” раскуривал сигару, пока Мэнгэн торопливо искал сигареты для девушки. Потом доктор Фелл снова заговорил:

— А сейчас я хочу узнать об одном очень подозрительном моменте. Вы что, были так увлечены друг другом сегодня вечером, что ничего не заметили, пока не поднялся шум? Насколько я понимаю, Мэнгэн, профессор Гримо попросил вас побыть здесь сегодня вечером в предвидении возможных затруднений. Так в чем же дело? Вы что, не слышали звонка?

Лицо Мэнгэна помрачнело. Он сделал резкое движение рукой.

— О, я понимаю свой промах. Но в то время я не подумал об этом. Откуда мне было знать? Конечно же, я слышал звонок. Честно говоря, мы оба даже разговаривали с этим типом…

— Вы. Что вы делали? — перебил Хедли.

— Не думаете же вы, что я позволил бы незнакомцу пройти мимо нас по лестнице? Но он назвался Петтисом. Энтони Петтис — вы знаете его.

Глава 7 ПОСЕТИТЕЛЬ В МАСКАРАДНОМ КОСТЮМЕ

— Конечно, теперь–то мы знаем, что это был не Петтис, — продолжал Мэнгэн, давая девушке прикурить от своей зажигалки, — у Петтиса рост всего пять футов и четыре дюйма Кроме того, я вспоминаю, что и голос был не так уж сильно изменен. Но слова были из лексики Петтиса…

Доктор Фелл нахмурился:

— А вам не показалось странным, что этот собиратель историй о привидениях вырядился словно на маскарад? Он что, любит пошутить?

Розетта Гримо удивленно взглянула на доктора, ее рука с сигаретой замерла.

— Шутить? — повторил Мэнгэн и нервно поправил волосы, — Петтис? Боже мой, конечно нет! Это совсем на него не похоже. Но мы же не видели его липа. Дело было так. Мы сидели в гостиной с самого обеда…

— Подождите, — перебил Хедли, — дверь была открыта?

— Нет, — ответил Мэнгэн, — вы же не будете сидеть зимним вечером на сквозняке. Я знал, что звонок мы услышим. Кроме того, честно говоря, я не ожидал, что что–нибудь может случиться. Профессор дал нам понять за обедом, что все это мистификация, розыгрыш, и что все уже каким–то образом уладилось.

Хедли внимательно посмотрел на него:

— А у вас тоже сложилось такое впечатление, мисс Гримо?

— Да, в некотором роде… Я не знаю! Всегда трудно сказать, — ответила она с неожиданной злостью, — удивлен он или обеспокоен, или то и другое вместе. У моего отца странное чувство юмора, и он любит драматические эффекты. Не помню, чтобы за всю свою жизнь я видела его напуганным. Но в последние три дня он вел себя настолько странно, что когда Бойд рассказал мне о том человеке в таверне…

— В чем выразилась необычность его поведения?

— Ну, например, в том, что он начал разговаривать сам с собой. И раздражаться из–за пустяков, чего с ним никогда прежде не случалось. А потом он вдруг начинал слишком много смеяться. Но самое главное — эти письма. Он начал получать их с каждой почтой. Не спрашивайте меня, что в них было, он их все сжег. Они были в простых дешевых конвертах… Я бы вообще не узнала про них, если бы не его привычка… — Она замялась. — Может, вы поймете. Мой отец — один из тех людей, которые никогда не вскроют письма в вашем присутствии так, чтобы вы сразу же не узнали, от кого оно. Он тут же реагировал: “Чертов мошенник!” или “Это опрометчиво с твоей стороны!” или же “Так, так, так! А вот и письмо от старины такого–то”. Не знаю, понятно ли вам…

— Нам понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Но когда он получал ЭТИ письма, то ничего не говорил. Ни один мускул на его лице не дернулся. И он открыто ни одно из них не уничтожил, кроме того, что получил вчера утром за завтраком. Взглянув на письмо, отец порвал его, встал из–за стола, прошел к камину и швырнул обрывки в огонь. Как раз в это время тетя… — Розетта взглянула на Хедли. — Мисс… мадам — то есть тетя Эрнестина! Как раз в это время она спросила отца, не хочет ли тот еще бекона. Вдруг он обернулся к ней и закричал: “Пошла к черту!” Это было так неожиданно, что прежде чем мы пришли в себя, он уже выскочил из комнаты, бормоча, что, мол, нет человеку покоя в его собственном доме В тот день он уехал и вернулся уже с той самой картиной Он был опять весел, посмеивался, помогая таксисту и кому–то еще тащить картину наверх. Я не хочу чтобы вы подумали… — она задумалась и добавила: — Я не хочу чтобы вы подумали, будто я не люблю его.

Хедли пропустил это мимо ушей:

— Он когда–нибудь вспоминал о человеке из таверны?

— Так между прочим, лишь когда я спросила его об этом. Он ответил, что это был один из шарлатанов, которые часто угрожали ему за то, что он высмеивает суеверия. Конечно, я ему не поверила.

— Почему, мисс Гримо?

Наступила пауза, во время которой она не мигая смотрела на него.

— Потому что я почувствовала, что на этот раз дело обстоит серьезно. И потому еще, что я часто интересовалась не было ли в прошлом моего отца чего–нибудь такого, что могло бы угрожать ему в настоящем…

Это был прямой вызов. Розетта откинулась в кресле, отблеск огня отражался в ее полуприкрытых глазах. Рэм–пол заметил, что она колеблется.

— Что еще? — спросила девушка.

Хедли выглядел удивленным:

— Угрожать ему в настоящем? Я не совсем вас понимаю. У вас есть основания так думать?

— О, нет ни в коем случае! Но эти странности… — отрицательный ответ был слишком быстрым, — просто я долго прожила рядом со своим отцом. И потом, моя мать — она умерла, когда я была совсем маленькой. Говорят, она была ясновидящей… Но вы спрашивали меня о…?

— Во–первых, о сегодняшнем вечере. Если вы считаете, что изучение прошлого вашего отца поможет нам, то Скотленд—Ярд займется этим.

Она убрала сигарету изо рта.

— Но, — продолжал Хедли бесстрастным голосом, — давайте вернемся к рассказу мистера Мэнгэна. Вы оба были в гостиной после обеда, и дверь в холл была закрыта. Профессор Гримо сказал вам, когда ок ждет посетителя?

— Да, — ответил Мэнгэн. Он вынул носовой платок л вытер пот со лба, — я не подумал о том. кто это может быть… Он пришел слишком рано. Профессор говорил о десяти часах, а тот тип пришел без четверти..

— …Десять. Ясно. Вы уверены, что Гримо сказал именно так?

— Ну да! Так оно и было. Около десяти часов. Не так ли, Розетта?

— Я не знаю. Мне он ничего не говорил.

— Хорошо. Продолжайте, мистер Мэнгэн.

— У нас было включено радио. И напрасно, потому что музыка была слишком громкой. Мы играли в карты, сидя у камина. Но я все равно услышал звонок. Я посмотрел на часы, стоящие на каминной полке, они показывали без четверти десять. Я уже встал, когда услышал, как открывается входная дверь. Потом услышал голос мадам Дюмон, говорившей что–то вроде “Подождите, я знаю”, и звук, как будто дверь захлопнулась. Я окликнул: “Эй, кто там?” Но радио производило такой шум, что я был вынужден подойти и выключить его. И сразу же после этого я услышал голос Петтиса — нам обоим показалось, что это был Петтис — крикнувшего: “Привет, ребятки! Это Петтис! Что это за церемонии в приемной у генерал–губернатора? Я сейчас поднимусь и вломлюсь к нему!”

— Это его подлинные слова?

— Да. Он всегда называл доктора Гримо “генерал–губернатором”, никто больше так фамильярно о нем не отзывался, кроме Барнэби, который называл Гримо “папой римским”… Поэтому мы ответили “хорошо” и больше не беспокоились. Мы вновь сели за карты. Но я заметил, что время приближается к десяти, и насторожился.

Хедли сделал пометку в своей записной книжке.

— Значит, человек, назвавшийся Петтисом, — сказал он задумчиво, — разговаривал с вами через дверь, не видя вас? Как он узнал, что вас там двое, как вы думаете?

— Наверное, — Мэнгэн задумался, — он видел нас через окно. Когда вы поднимаетесь по ступенькам на крыльцо, вы можете заглянуть в комнату через ближайшее окно. Я всегда это замечал. Обычно, заметив кого–нибудь в гостиной, я стучу в окно, вместо того чтобы звонить.

Полицейский продолжал делать пометки. Он хотел было задать вопрос, но удержался. Розетта наделила его внимательным немигающим взглядом. Хедли сказал:

— Дальше. Вы дождались десяти часов…

— И ничего не случилось, — продолжав Мэнгэн, — но, странное дело, с каждой минутой после десяти часов я волновался все больше и больше. Я уже говорил, что никого на самом деле не ждал, и уже тем более не ожидал никаких неприятностей. Но я представлял этот темный холл и эти японские доспехи, и чем больше я думал, тем меньше мне все это нравилось…

— Я знаю, что ты имел в виду, — сказала Розетта, — я тоже об этом тогда подумала, но боялась сказать тебе, чтобы ты не решил, будто я ненормальная.

— О, у меня тоже были такие мысли. Было около десяти минут одиннадцатого, когда я понял, что больше не могу сидеть просто так. Я бросил карты на стол и сказал Розетте: “Послушай, давай выпьем чего–нибудь, включим все лампы в холле — или сделаем что–нибудь еще!” Я хотел позвонить Энни, но вспомнил, что по субботам у нее выходной…

— Энни? Это служанка? Да, я забыл про нее. Дальше, пожалуйста.

— Итак, я пошел к двери, но она оказалась запертой снаружи. Именно так! Представьте, что у вас в спальне висит какая–нибудь картинка, и вы настолько к ней привыкли, что не замечаете ее. Однажды вы входите и чувствуете, что в комнате что–то не так. Это беспокоит вас, потому что вы никак не поймете, в чем дело. Внезапно вас осеняет, и вы видите, что картинка исчезла. Понимаете? Я почувствовал то же самое. Мне показалось, что что–то не так сразу же, как этот тип отозвался из холла, но я ничего не понимал, пока не обнаружил, что дверь заперта. Пока я, как идиот, дергал ручку, раздался выстрел.

Выстрел в закрытом помещении производит страшный грохот, так что мы услышали его очень ясно. Розетта вскрикнула…

— Неправда, этого не было! — возразила она.

— …Потом она сказала то, о чем и я думал: “Это был не Петтис. Это был ОН…”

— Вы запомнили время?

— Да. Было десять минут одиннадцатого. Я попытался выбить дверь изнутри. Вы когда–нибудь замечали, как легко ломаются двери в романах? Эти истории — сплошная выдумка. Десятки дверей вылетают там от малейшего усилия. Но попробуйте сделать это в жизни! Я чуть было не сломал себе ключицу и потому решил, что лучше вылезть в окно и войти снаружи. Там я столкнулся с вами, и остальное вы уже знаете.

Хедли постучал по записной книжке карандашом:

— Входная дверь всегда бывает открытой, мистер Мэнгэн?

— О боже! Я не знаю! Но как бы то ни было, она оказалась открытой.

— Да, она была не заперта. Вы можете что–нибудь добавить к этому, мисс Гримо?

Ее ресницы вздрогнули:

— Ничего особенного. Бойд рассказал все, как было. Но ведь вас всегда интересуют разные пустяки, даже если они не имеют отношения к делу. Возможно, это тоже не имеет отношения к делу, но я вам расскажу… Незадолго перед тем, как раздался звонок в дверь, я встала, чтобы взять сигареты со столика у окна Радио было включено, как уже сказал Бойд. Но я услышала откуда–то с улицы громкий звук — словно что–то тяжелое упало с большой высоты. Это был не обычный уличный шум. Словно человек упал.

Рэмпол ощутил беспокойство. Хедли спросил:

— Удар от упавшего тела, вы говорите? Вы выглянули, чтобы посмотреть, что это было?

— Да, но я ничего не заметила. Естественно, я только отдернула штору и выглянула из–за нее, но я могу поклясться, что улица была пустынной… — Она помолчала, потом выдохнула: — О боже!

— Да, мисс Гримо, — сказал Хедли, — все шторы были опущены, как вы верно заметили. Я специально обратил на это внимание, потому что мистер Мэнгэн запутался в них, когда прыгал из окна. Поэтому я и спросил, каким образом посетитель увидел вас в этой комнате через окно. Но, может быть, окна были не все время зашторены?

Воцарилась тишина, нарушаемая только звуками на крыше. Рэмпол бросил взгляд на доктора Фелла, который осматривал дверь. Потом Рэмпол взглянул на невозмутимого Хедли, затем на девушку.

— Он думает, что мы говорим неправду, Бойд, — сказала Розетта Гримо холодно, — лучше мы будем молчать.

Хедли улыбнулся:

— Я ничего подобного не думаю, мисс Гримо. И я скажу вам, почему. Потому что вы — единственный человек, который может нам помочь. Я даже могу рассказать вам, что произошло… Фелл!

— Да? — отозвался доктор.

— Я хочу, чтобы вы меня выслушали, — продолжал Хедли, — Совсем недавно вы имели удовольствие сообщить нам, что доверяете сведениям — совершенно невероятным, — которые сообщили нам Миллз и мадам Дюмон. Я хочу отплатить вам той же монетой. Я не только верю рассказу этих двоих, но и докажу их правдивость, объяснив эту невероятную ситуацию.

Доктор Фелл набычился и уставился на Хедли, всем своим видом показывая, что готов к схватке.

— Не всю ситуацию, конечно, — продолжал Хедли, — но этого достаточно, чтобы сузить круг подозреваемых до нескольких человек и объяснить, почему на снегу нет отпечатков.

— Ах, вот оно что! — презрительно заметил Фелл. — А я, знаете ли, надеялся, что у вас и в самом деле есть что сказать. Но это же и так очевидно.

Хедли стоило труда сохранить спокойствие.

— Человек, которого мы разыскиваем, — продолжал он, — не оставил следов на тротуаре или на ступеньках потому, что он все это время был в доме. Он все время находился здесь. Он был или — (а) — обитателем дома или же — (б), — что вероятнее, спрятался где–то здесь, использовав для этого ключ от входной двери, раньше, этим же вечером. Это объясняет все несуразности в показаниях. В нужное время преступник надел свой маскарадный костюм, вышел за дверь и позвонил в звонок. Это объясняет, почему он знал, что мисс Гримо и мистер Мэнгэн находились в гостиной, хотя шторы были закрыты — он видел, как они туда входили.

Это объясняет, почему, когда дверь захлопнулась у него перед носом и ему велели подождать снаружи, он спокойно смог войти — у него был ключ.

Доктор Фелл пробормотал что–то себе под нос и откашлялся:

— Гм-м! Но зачем преступнику было затевать все эти фокусы, даже если он и не совсем нормальный? Если он живет в доме, тогда все понятно: он хотел, чтобы посетитель выглядел человеком посторонним. Но если он и впрямь пришел со стороны, зачем ему был нужен этот риск — прятаться в доме задолго до того, как все случилось? Почему не пойти сразу и не сделать свое дело?

— Во–первых, — ответил Хедли, загибая палец, — он должен был узнать, где находятся люди, чтобы они не смогли ему помешать. Во–вторых, что еще важнее, он хотел окончательно подготовить свой трюк с исчезновением, чтобы на снегу не осталось следов. Для психа — назовем его по–вашему, братцем Анри — это было очень важно. Поэтому он проник в дом, когда шел снег и дождался, пока он кончится.

— Кто такой, — спросила Розетта, — братец Анри?

— Это просто имя, моя дорогая мисс Гримо, — вежливо ответил Фелл, — я же сказал вам, что вы его не знаете… Теперь, Хедли, у меня будут замечания. Мы тут все время говорим о том, что снег начался и перестал, словно кто–то может управлять им. Получается, что некто говорит сам себе: “Эге! В субботу вечером я совершу преступление. В этот вечер, я думаю, примерно часов в пять вечера пойдет снег, которым прекратится в половине десятого. У меня будет время, чтобы проникнуть в дом и подготовить свой фокус до окончания снегопада”. Вот так! Ваше объяснение еще более шаткое. Проще поверить, что человек прошел по снегу, не оставив следов, чем предположить, что он точно знал, когда ему начать действовать.

Хедли был невозмутим.

— Я пытаюсь, — сказал он, — подойти к самому главному. Но если вам угодно спорить… Неужели вы не видите, что этим объясняется и последняя загадка?

— Какая загадка?

— Наш друг Мэнгэн говорит, что посетитель грозился прийти в десять часов. Мисс Дюмон и Миллз говорят о половине десятого. Подождите! — он пресек попытку Мэнгэна перебить его. — Кто говорит неправду? А или Б? Во–первых, по каким причинам нужно лгать относительно времени, когда гость грозился прийти? Во–вторых, если А говорит “десять часов”, а Б говорит “половина десятого”, виноват он или нет, один из двух заранее знал, когда придет посетитель. И кто правильно назвал время прихода?

— Никто, — сказал Мэнгэн, — это было в девять сорок пять.

— Да. Это означает, что никто не лжет. Это означает, что его угроза Гримо была неопределенной, имелось в виду в полдесятого, в десять или около того. А Гримо, который изо всех сил демонстрировал, что не испугался угроз, тем не менее позаботился сообщить оба срока, чтобы быть уверенным, что все будут на своих местах. Но почему же братец Анри не был точен? Да потому, как заметил доктор Фелл, что он не мог включить или выключить снегопад, как лампочку. Он поставил на то, что сегодня вечером будет снег, как и в предыдущие вечера, но вынужден был ждать, пока снегопад кончится, даже если бы ему пришлось ждать до полуночи. Ему не пришлось ждать долго. Снегопад прекратился в половине десятого. Доктор Фелл раскрыл было рот, чтобы возразить, но промолчал.

— Таким образом, — сказал Хедли, — я доказал вам, что верю вам обоим и рассчитываю на вашу помощь… Человек, которого мы ищем — не просто знакомый. Он хорошо знает этот дом изнутри — расположение комнат, привычки обитателей, уклад жизни. Он знает клички и привычные фразы. Он знает, как мистер Петтис обращается не только к профессору Гримо, но и к вам, следовательно, это не просто деловой знакомый профессора, с которым вы можете быть не знакомы. Поэтому я хочу знать все о людях, часто бывавших в этом доме. Обо всех, кто был близок к профессору и соответствует вашему описанию.

Девушка воскликнула:

— Вы думаете, что это кто–то… Но это невозможно! Нет, нет и нет!

— Почему вы так считаете? — резко спросил Хедли. — Вам известно, кто стрелял в вашего отца?

Она вскочила на ноги:

— Нет, конечно же нет!

— Вы подозреваете кого–нибудь?

— Нет. Кроме… — она задумалась. — Вы, конечно, еще не познакомились со всеми живущими в доме, например с Энни или мистером Дрэйменом. Подумайте об этом. Но ваши предположения несостоятельны. Во–первых, у моего отца было мало друзей и только двое из них подходят под ваши описания, но ни один из них не может быть человеком, которого мы ищем. Они не могут быть им хотя бы по своим физическим данным. Один — это Энтони Петтис, он ростом не выше меня. Другой — Джером Барнэби, художник, нарисовавший ту странную картину. У него есть один физический недостаток, благодаря которому его любой признает за милю. Тетя Эрнестина или Стюарт узнали бы его тут же.

— Все равно, что вам известно о них?

Она пожала плечами:

— Петтис — лысый и низкорослый… Он из тех, кого называют добрым приятелем, и он очень умный. Барнэби известен как художник, хотя ему стоило бы стать криминалистом. Он высокого роста, крупный мужчина. Любит разговоры о преступлениях. По–своему привлекателен. Я ему очень нравлюсь, и Бойд ревнует меня к нему. — Она улыбнулась.

— Мне он не нравится, — сказал Мэнгэн, — честно говоря, терпеть его не могу, и он об этом знает. Но Розетта права в одном: он никогда не смог бы сделать ничего подобного.

Хедли опять пометил что–то в записной книжке.

— В чем заключается его физический недостаток?

— Деревянная нога. Это заметно с первого взгляда.

— Благодарю вас. Пока это все, — Хедли закрыл свою записную книжку. — Думаю, вам всем лучше отправиться в больницу. У вас есть вопросы, Фелл?

Доктор подошел к девушке и вперил в нее свой взгляд.

— У меня только один вопрос, — сказал он. — Мисс Гримо, почему вы так уверены, что преступник — мистер Дрэймен?

Глава 8 ПУЛЯ

Ответа на свой вопрос он не получил.

— Вы дьявол! — воскликнула Розетта Гримо.

Рэмпол увидел, как сверкнули ее глаза и вспыхнуло лицо. Она вскочила и в развевающейся шубке вылетела в дверь, за ней рванулся Мэнгэн. Дверь захлопнулась. Мэнгэн на секунду вернулся, бросил: “Извините!”, и дверь снова закрылась. Вид у Мэнгэна при этом был растерянный.

Доктор Фелл сохранял спокойствие.

— Розетта — дочь своего отца, Хедли, — заметил он. — Она лишь до поры до времени сохраняет спокойствие, словно порох в патроне, потом от едва заметного прикосновения спускаемого курка — бах! Интересно, что она знает?

— Она — иностранка. Но дело не в этом. Мне кажется, — сказал Хедли, — что вы ведете себя как стрелок в компании, шутки ради отстреливающий у кого–нибудь сигарету изо рта. Что означает ваша фраза насчет Дрэймена?

Доктор Фелл принял обиженный вид.

— Одну минуту… Что вы о ней думаете, Хедли? А о Мэнгэне? — Он повернулся к Рэмполу. — Мне показалось, что Мэнгэн — это типичный ирландец.

— Ну и что? — спросил Рэмпол.

— А мне показалось, — сказал Хедли, — что она может спокойно сидеть и анализировать жизнь своего отца (голова у нее работает чертовски хорошо), а потом вдруг Удариться в истерику, вспомнив, что она не оказывала ему должного почтения. Я думаю, что Мэнгэн не сможет с ней справиться, если только не воспользуется ее собственным советом, данным во время диспута в Лондонском университете.

— С тех пор как вас произвели в старшие полицейские офицеры, — заявил доктор Фелл, — я заметил, что вы стали циником. Послушайте, вы, старый сатир! Неужто вы сами верите в то, что наговорили здесь нам про убийцу, прятавшегося в доме до тех пор, пока не кончился снегопад?

Хедли усмехнулся:

— Это объяснение не хуже любого другого, а лучшего пока нет. Мозги свидетелей всегда должны быть чем–то заняты… По крайней мере, я поверил им. Посмотрим, что дадут поиски следов на крыше. Но об этом позже. Как насчет Дрэймена?

— Для начала я запомнил одно странное замечание мадам Дюмон. Оно было настолько странным, что я не мог не обратить на него внимания. Она произнесла его в состоянии, близком к истерике, когда говорила о том, как загадочно вел себя убийца. Она сказала, что если вы захотите кого–нибудь убить, вы не нацепите размалеванную маску, как “старик Дрэймен в ночь перед Рождеством”. Позже без всякого умысла, беседуя с Розеттой о Петтисе, я употребил выражение: “одетый, как на маскарад”. Вы обратили внимание на выражение ее лица, Хедли? Она ничего не сказала, но задумалась. Она ненавидела человека, о котором подумала. Кто был этим человеком?

Хедли посмотрел куда–то вдаль:

— Да, я помню. Она явно подумала о ком–то, кого подозревала или хотела, чтобы мы его подозревали. Она практически дала понять, что это — кто–то из домашних. Но если быть честным, это настолько странная компания, что я чуть было не решил, что она подозревает свою мамашу.

— Нет сомнений, что мисс Гримо подумала о Дрэймене. Вспомните: “Вы еще не познакомились с Энни и с мистером Дрэйменом, подумайте об этом”, на последнем имени она сделала ударение… — доктор Фелл обошел вокруг стола. — Мы должны побеседовать с ним. Он меня заинтересовал. Кто он такой, этот Дрэймен, старый друг и нахлебник Гримо, принимающий снотворное и надевающий карнавальные маски в рождественскую ночь? Каково его положение в доме, чем он здесь занимается?

— Вы имеете в виду шантаж?

— Чепуха, юноша! Вы когда–нибудь слышали, чтобы школьный учитель был шантажистом? Нет, нет. Они всегда слишком обеспокоены своим реноме, тем, что люди могут сказать о них. Преподавательская профессия имеет свои недостатки, но она не плодит шантажистов… Нет, скорее это было доброе деяние Гримо — принять его, но… — он замолчал, потому что в комнату ворвался порыв холодного ветра. Дверь в противоположном конце комнаты открылась и вновь закрылась. На пороге стоял Миллз. Губы его посинели от холода, шея была замотана толстым шерстяным шарфом, но вид у него был довольный. Залпом проглотив стакан молока, он подошел к огню и начал отогревать руки.

Согревшись, он сказал:

— Я наблюдал за вашим сыщиком, джентльмены, через люк на крыше. Он едва не свалился вниз. Прошу извинить, если я помешал, но я очень хочу вам помочь. Может, у вас будет какое–нибудь поручение для меня?

— Разбудите мистера Дрэймена, — сказал Хедли, — если нужно, окатите его водой. А еще… Еще — Петтис! Если мистер Петтис все еще здесь, скажите ему, что я хочу его видеть. Что удалось обнаружить сержанту Беттсу?

Беттс ответил сам. Он, весь облепленный снегом, только что вошел.

— Сэр, — заявил он, — клянусь честью, что на крыше нет не только человечьих, но даже птичьих следов. Я осмотрел каждый дюйм, — он отряхнул перчатки, — я привязался веревкой к трубе, так что смог спуститься и осмотреть все карнизы. По краям крыши нет ничего, вокруг труб тоже ничего, нигде ничего. Если кто и поднимался вечером на крышу, то он должен быть легче воздуха. А сейчас я пойду осмотрю задний двор…

— Ну и дела! — воскликнул Хедли.

— Именно так, — сказал доктор Фелл, — пойдемте лучше посмотрим, что нашли наши ищейки в той комнате. Как там дела у Престона?

Сержант Престон покуривал у открытой двери, давая понять, что работу закончил.

— Это заняло у меня довольно много времени, сэр, — доложил он, — потому что надо было отодвинуть книжные полки и задвинуть их на место. Результат нулевой! Никаких потайных ходов! Дымоход целый и без всяких фокусов, ширина его всего два–три дюйма и поднимается он под углом… Это все, сэр. Ребята тоже закончили.

— Отпечатки пальцев?

— Их много, кроме того — вы поднимали и опускали окно, сэр? Я узнал ваши отпечатки пальцев.

— Обычно я бываю осторожнее. Что еще?

— Больше на окне ничего нет, ни одного отпечатка, словно и окно, и рама были протерты. Если кто–нибудь выходил через окно, он должен был ухитриться нырнуть в него, ничего не задев.

— Достаточно, благодарю вас, — оказал Хедли, — подождите внизу. Займитесь задним двором, Беттс… Нет, вы подождите, мистер Миллз. Престон пусть разыщет мистера Петтиса, если он еще здесь. А я хочу поговорить с вами.

— Похоже, — сказал Миллз, когда полицейские вышли, — что вы опять сомневаетесь в моей правдивости. А я уверяю вас, что сказал правду. Я находился здесь. Посмотрите сами.

Хедли открыл дверь Перед ними на тридцать футов тянулся холл, а напротив была дверь, ярко освещенная лампой из лестничного пролета.

— А не могли вы ошибиться, — спросил Хедли, — и на самом деле он не входил в комнату? Это мог быть обман зрения, я слыхал о таких вещах. Я не думаю, что женщина могла напялить маскарадный костюм… черт! Вы же видели их вместе…

— Никакого обмана зрения быть не могло, — сказал Миллз, — я видел всех троих очень ясно. Мадам Дюмон стояла напротив двери, чуть–чуть правее ее. Длинный человек был чуть левее, посередине — доктор Гримо. Длинный вошел внутрь точно и закрыл за собой дверь; оттуда он не выходил. И происходило это все не в полумраке.

— Я не вижу причин для сомнений, Хедли, — сказал доктор Фелл — А что вы знаете о Дрэймене? — спросил он Миллза.

Глаза Миллза сузились. Он заговорил тихо, оправдывающимся тоном:

— Это верно, сэр, что он любопытный тип. Но я знаю о нем слишком мало. Он живет здесь несколько лет, насколько мне известно, дольше меня. Он был вынужден оставить преподавательскую работу, потому что почти ослеп. Он и сейчас почти слепой, несмотря на лечение, хотя с виду этого не скажешь. Он помогает доктору Гримо.

— Он был ранее знаком с Гримо?

Секретарь задумался.

— Не знаю. Я слышал, что профессор знал его по Парижу, где он учился. Как–то раз профессор Гримо вроде как в шутку обмолвился, что мистер Дрэймен однажды спас его жизнь, и назвал его своим самым лучшим другом.

— Да? Интересно. А почему вы недолюбливаете его? — спросил доктор Фелл.

— Я не могу сказать, что я люблю его или недолюбливаю, он мне безразличен.

— Значит, его недолюбливает мисс Гримо?

— Мисс Гримо недолюбливает его? — переспросил Миллз. — Да, мне тоже так показалось, но я не могу быть в этом уверен.

— А почему он так любит маскарады?

— Маскарады? — удивился Миллз. — Простите, я вас не понял. Видите ли, он очень любит детей. У него было двое сыновей, которые погибли несколько лет назад. Это была трагедия. Жена его после этого прожила недолго. Тогда он и начал терять зрение… Он любит играть с детьми в их игры и сам иногда похож на ребенка. Его слабость — это новогодний праздник. Весь год он откладывает деньги на шутихи и фейерверки, мастерит карнавальные костюмы и…

В дверь постучали, и вошел сержант Престон.

— Внизу никого нет, — доложил он, — этот джентльмен, которого вы хотели видеть, уже ушел. Только что был посыльный из больницы, он принес вам вот это.

Он протянул конверт и квадратную картонную коробку, какие бывают у ювелиров. Хедли раскрыл конверт, пробежал глазами записку и выругался.

— Проклятье! Гримо скончался, — оказал он, — прочтите!

Рэмпол через плечо доктора Фелла прочел записку:

“Для старшего полицейского офицера Хедли: Гримо скончался в 11.30. Посылаю вам пулю. Как я и предполагал, она тридцать восьмого калибра.

Гримо находился в сознании почти до самого конца. Он говорил отдельные слова и фразы, которые слышали я и две–три сиделки, но он вероятно бредил и понять смысл слов трудно. Я хорошо его знал, но никогда не слышал, что у него есть брат.

Доктор сказал дословно следующее:

“Это сделал мой брат. Я не думал, что он выстрелит. Бог знает, как он вышел из той комнаты. Только что он был здесь и тут же его не стало. Возьмите карандаш и бумагу, быстрее! Я скажу вам, кто мой брат…”

Тут у него пошла горлом кровь и он умер, ничего больше не сказав. Жду ваших распоряжений относительно тела. Если нужна моя помощь, я всегда к вашим услугам.

Э.X.Питерсон, доктор медицины”.

Они переглянулись. Тайна получила свое логическое завершение, все факты были налицо и имелись свидетели, но за всем этим маячил человек–призрак. Выдержав паузу, Хедли повторил:

— Бог знает, как он вышел из той комнаты.

ГРОБ ВТОРОЙ ЗАГАДКА КАЛИОСТРО-СТРИТ

Глава 9 ШЕВЕЛЯЩАЯСЯ МОГИЛА

Доктор Фелл бесцельно прошел по комнате, вздохнул и уселся в кресло.

— Братец Анри, — пробормотал он. — Гм-м, да! Я боюсь, что нам придется вернуться к братцу Анри.

— Черт с ним, с братцем Анри! — раздраженно сказал Хедли. — Сперва надо найти братца Пьера. Он все знает! Почему от констебля до сих пор ничего нет? Где человек, которого он должен был взять в театре? Они что, заснули все?

— Не нужно спешить, — отреагировал Фелл, — именно этого от нас и ждет братец Анри. Предсмертное заявление профессора дало еще одну ниточку…

— К чему?

— К тем словам, что он сказал нам и которые мы не смогли понять. Но боюсь, что это опять заведет нас в тупик. Он ничего не пытался сообщить нам, он всего лишь хотел задать нам вопрос.

— Что это означает?

— Вспомните его заявление: “Бог знает, как он вышел из той комнаты. Только что он был здесь и тут же его не стало”. Теперь попробуем рассортировать слова из вашей бесценной записной книжки. У вас и у Теда версии чуть–чуть различаются, но мы начнем со слов, которые вы услышали одинаково. Отбросим первые слова — я думаю, что теперь мы можем с уверенностью сказать, что это были “Хорват” и “рудник”. Отбросим и те слова, по которым у вас возникли разногласия. Какие слова есть в обеих записях?

Хедли щелкнул пальцами.

— Я начинаю… Да! Слова были: “Он не мог использовать веревку. Крыша. Снег. Новый год. Слишком светло”. Так. Если мы сравним оба его заявления, то получим что–нибудь вроде: “Бог знает, как вышел из комнаты. Он не мог использовать веревку, чтобы подняться вверх на крышу или спуститься вниз на снег. Только что он был здесь тут же его не стало. Было слишком светло, чтобы я не заметил…” Минуточку, обождите! А что же насчет…

— А теперь, — сказал доктор Фелл, — можно сравнить различия. Тед услышал: “не самоубийство”. Это укладывается в общую картину с остальными словами. “Это не самоубийство, я не убивал сам себя”. Вы услышали: “Был пистолет” и это тоже можно легко связать с его заявлением: “Я не думал, что он выстрелит”. Пока все ясно, не так ли?

— А как же “Новый год”? Это ни к чему не подходит.

Доктор Фелл насмешливо взглянул на Хедли и Рэмпола.

— О да, это так. Это — самая легкая часть задачи, но она же может оказаться и самой головоломной, смотря как мы к ней подойдем. Все зависит от того, как произнесенное слово воздействует на слух и какие вызывает ассоциации. Какие ассоциации вызывают у вас слова “Новый год”?

— Елка. Праздник. Маскарад… Черт возьми! — вскричал Хедли. — Вы хотите сказать, он имел в виду, что убийца был в карнавальной маске?

— Именно, — кивнул доктор. — Это вас не наводит на размышления?

— Это наводит меня на необходимость побеседовать с мистером Дрэйменом, — мрачно заявил Хедли и направился к двери. В дверях он столкнулся с Миллзом.

— Подождите, Хедли, — окликнул его доктор Фелл, — вы всегда так стремительны, что никогда не дослушиваете до конца? Почему вы заподозрили Дрэймена? Ведь все может быть как раз наоборот! Мы еще не сложили все слова в нашей головоломке. Мы учли всего одну вещь: маска могла напомнить Гримо не только Дрэймена, но и кого–нибудь другого. Но Гримо точно знал, кто скрывается под маской. И этим объясняются его слова: “Не вините бедного…” Он испытывает искреннюю привязанность к Дрэймену. Теперь, — обратился Фелл к Миллзу, — приведите его сюда.

Когда дверь закрылась, Хедли уселся в кресло и начал нервно раскуривать сигару.

— Опять ваши фокусы? — спросил он. — Что конкретно вы предлагаете?

— Чуть позже, с вашего позволения, я собираюсь провести исследование по методу Гросса.

— Что–что?

— Исследование по методу Гросса. Разве вы не помните? Мы спорили об этом сегодня вечером. Я собираюсь очень осторожно собрать пепел от сгоревшей бумаги из камина и попробовать по методу Гросса прочитать текст. Я не говорю — весь текст, хотя бы часть его. Тогда мы узнаем, почему для Гримо это было важнее жизни.

— А как вам это удастся?

— Увидите. Не окажу, что это всегда удается, но иногда бывает, что сложенные вместе листы не сгорают, а только обугливаются, и тогда все получается… Кроме этого, других предложений у меня нет… Что это?

Сержант Беттс, на этот раз не настолько вывалявшийся в снегу, как прежде, вошел с докладом.

— Я обшарил весь задний двор, сэр. И два смежных тоже, и поверх стен посмотрел. Нигде нет никаких следов… Но мне кажется, что кое–что мы все же нашли, я и Престон. Когда я вернулся в дом, навстречу мне по лестнице сбежал какой–то длинный старый болван. Он видимо плохо знал дом, так что с разгона налетел на вешалку. Потом он схватил пальто и шляпу и бросился к двери. Он сказал, что его зовут Дрэймен и что он живет здесь, но мы решили…

— Понятно, что он показался вам подозрительным, — сказал доктор Фелл, — приведите его к нам.

Вошедший обладал по–своему внушительной фигурой. У него было тонкое выразительное лицо, обрамленное седой шевелюрой, и ярко–голубые глаза. Удивленно приподнятые брови придавали лицу обиженный вид. Несмотря на худобу, в нем чувствовалась физическая сила. Роста он был высокого и напоминал отставного военного, хотя и несколько опустившегося. На нем было надето темное пальто, застегнутое на все пуговицы. Он стоял в дверях, прижав к груди шляпу, и не решался войти.

— Извините меня, джентльмены. Я очень сожалею, — сказал он. Голос его звучал неуверенно. — Я знаю, что должен был прийти сначала к вам. Но мистер Мэнгэн разбудил меня и сказал, что случилось. Я решил бежать в больницу к Гримо узнать, не могу ли я быть чем–то полезен…

Рэмполу показалось, что этот человек еще не пришел в себя после снотворного. Хедли предложил ему сесть.

— Мистер Мэнгэн сообщил мне, — продолжал он, — что доктор Гримо…

— Доктор Гримо умер, — оказал Хедли.

Дрэймен умолк. В комнате воцарилось молчание. Дрэймен помял в руках шляпу, потом сказал:

— Упокой господь его душу! Шарль Гримо был настоящим другом.

— Вам известно, от чего он умер?

— Да, Мэнгэн сказал мне.

Хедли внимательно наблюдал за ним.

— Тогда вы должны понимать, что единственное, чем вы можете помочь, чтобы поймать убийцу вашего друга, — это рассказать нам все, что вам известно.

— Да, конечно, да.

— Прошу вас не забывать об этом ни на минуту, мистер Дрэймен! Нам хотелось бы узнать кое–что о прошлом профессора. Вы хорошо его знали. Где вы с ним познакомились?

— В Париже. Он защитил докторскую диссертацию в университете в 1905 году, в тот год я с ним и познакомился, — старик говорил тихо, прикрыв глаза рукой. — Он был блестящим ученым. Ему предложили профессорскую кафедру в Дижоне. Но, получив богатое наследство, он оставил работу и вскоре уехал в Англию. После этого мы много лет не виделись. Вы это хотели узнать?

— Вы были знакомы с ним до 1905 года?

— Нет.

Хедли подался вперед:

— А где вы спасли его жизнь? — резко спросил он.

— Спас его жизнь? Я не понимаю вас.

— Вы бывали в Венгрии, мистер Дрэймен?

— Я… я путешествовал по Европе и, возможно, бывал и в Венгрии. Но это было много лет назад, когда я был молод. Я не помню.

Теперь настала очередь Хедли “выстрелом погасить сигарету”:

— Вы спасли его жизнь, — заявил он, — в районе тюрьмы Зибентюрмен в Карпатских горах, когда он совершал побег, не так ли?

Дрэймен вцепился руками в подлокотники кресла.

— Что? Я не… — пробормотал он.

— Бесполезно отпираться. Нам известно все — даже даты. Кароль Хорват, еще будучи на свободе, надписал книгу 1898–м годом. Положим, что на диссертацию в Париже у него ушло не менее четырех лет. Мы можем сузить период, когда он был осужден и бежал, до трех лет, — сказал Хедли, — так что я могу запросить Бухарест и получить все данные в течение 12 часов Вам лучше сказать правду. Я хочу знать все о Кароле Хорвате и двух его братьях. Один из них и убил его. Я должен наконец предупредить вас, что сокрытие подобной информации является серьезным преступлением. Итак?

Дрэймен еще некоторое время сидел, прикрыв лицо рукой. Потом он убрал руку от лица, и было странно увидеть на нем подобие улыбки.

— Серьезное преступление, — повторил он. — Неужели? Откровенно говоря, сэр, ваши угрозы гроша ломаного не стоят. Поживите с мое и вы поймете, что меня уже ничем не испугаешь, — его лицо приняло серьезное выражение. — Сэр, я искренне готов дать вам любую необходимую информацию, если это поможет найти убийцу Гримо. Но я не вижу смысла в том, чтобы перебирать грязное белье…

— Даже если это поможет найти его брата, который убил его?

Дрэймен вздрогнул:

— Послушайте, если вы думаете, что это вам поможет, то я искренне вам советую забыть об этом. Я не знаю, откуда вам стало это известно, но у него действительно были два брата. И все они были заключены в тюрьму. Их осудили за политическое преступление. Мне кажется, что тогда едва ли не каждый второй среди молодежи был замешан в этих делах… Забудьте о двоих братьях. Их уже много лет нет в живых.

В комнате было так тихо, что Рэмпол услышал потрескивание дров в камине и дыхание доктора Фелла. Хедли взглянул на Фелла, а потом на Дрэймена.

— Откуда вам это известно?

— Гримо сказал мне, — ответил Дрэймен. — Кроме того, об этом деле в свое время писали все газеты от Будапешта до Брашова. Вы легко можете это проверить. Они оба умерли от бубонной чумы.

— Если бы вы могли это доказать, — не сдавался Хедли.

— Вы обещали, что мы не будем рыться в грязном белье. Если я расскажу вам, как все это было, вы оставите мертвых в покое?

— Все зависит от того, что вы нам расскажете.

— Хорошо. Я расскажу вам то, что видел сам. Это — страшное дело. Гримо и я никогда о нем не вспоминали вслух. Но я не забыл о нем…

Он замолчал на некоторое время, потом продолжал:

— Простите меня, джентльмены. Я пытался вспомнить точную дату, чтобы вы смогли все проверить. Единственное, что я помню, — это было в августе или сентябре 1900 года — или, может, 1901? Как бы то ни было, я могу начать свой рассказ, как обычно начинаются романы: “В один из последних сентябрьских дней 19… года одинокий всадник спешил по пустынной дороге в безлюдной глуши юго–восточных Карпат”. Всадник был я. Я спешил попасть в Традж до темноты — собирался дождь.

Он улыбнулся.

— Я нарочно придерживаюсь повествовательной манеры, потому что она соответствует моему тогдашнему настроению и многое объясняет. Я пребывал в романтическом байроновском возрасте, переполненный вольнолюбивыми политическими идеями. Я путешествовал верхом, потому что считал, что так я лучше смотрюсь, и даже носил пистолет за поясом для защиты от мифических разбойников, а также распятие на шейном шнурке — для защиты от привидений. Но ни привидений, ни разбойников мне не попадалось, хотя, судя по всему, они должны были там водиться. Место было глухое и таинственное. Трансильвания, если вы помните, с трех сторон окружена горами. Для глаза англичанина непривычно было видеть поле ржи или виноградник, поднимающийся вверх по крутому склону, красно–желтые наряды жителей, живописные домики и тому подобное.

Так я ехал по извилистой дороге, пока не достиг самого глухого места. Начиналась буря, и на многие мили вокруг не было никакого жилья. За каждым деревом мерещилась всякая нечисть, но было еще кое–что, пугавшее меня. В то жаркое лето разразилась, охватив огромные пространства, эпидемия чумы. В деревне, через которую я проезжал, — я забыл ее название — мне оказали, что чума уже на рудниках, в горах, лежащих на моем пути. Но мне нужно было встретиться с моим английским приятелем, тоже туристом, в Традже. Кроме того, я хотел взглянуть на старинную тюрьму, получившую свое название от семи белых холмов, расположенных неподалеку. Поэтому я решил ехать.

Я знал, что тюрьма уже где–то рядом, потому что впереди виднелись семь белых холмов. Но неожиданно вокруг стемнело и поднялся такой страшный ветер, что казалось, он вырвет с корнем деревья. Я подъехал к трем могилам. Они были свежие, вокруг них еще видны были следы ног на рыхлой земле. Вокруг не было ни души.

Хедли перебил его:

— Место, — сказал он, — точь–в–точь как на картине, которую доктор Гримо приобрел у мистера Барнэби.

— Я не знаю, — ответил Дрэймен удивленно. — Разве? Я не заметил.

— Не заметили? Вы видели картину?

— Не очень хорошо. Я очень плохо вижу. Так, лишь общие очертания…

— А три надгробия?

— Я не знаю, что вдохновило мистера Барнэби. Бог свидетель, я никогда ему ничего не рассказывал. Скорее всего, это просто совпадение. На тех могилах не было надгробий. Там были простые деревянные кресты.

Но вернемся к моей истории. Я, не слезая с лошади, разглядывал могилы, и на душе у меня было неуютно. В наступивших сумерках вид у них и впрямь был зловещий. Но не это главное. Я успел подумать, что если это могилы заключенных, то почему они так далеко от тюрьмы? В следующую минуту моя лошадь дернулась, едва не сбросив меня. Я еле удержался в седле. Спешившись, я привязал лошадь к дереву и обернулся, чтобы посмотреть, что ее так напугало. Земля на одной из могил шевелилась! Не думаю, что мне доводилось прежде видеть что–либо ужаснее. Из могилы доносился царапающий звук…

Глава 10 КРОВЬ НА ПАЛЬТО

— В голову мне, — продолжал Дрэймен, — сразу пришла мысль о вампирах и прочих ужасах. Честно говоря, я страшно испугался. Я попытался вскочить на лошадь, выхватить пистолет. Когда я обернулся еще раз, я увидел, что из могилы что–то вылезло и идет ко мне.

Вот так, джентльмены, я познакомился с одним из своих лучших друзей. Человек наклонился и поднял лопату, брошенную, видимо, одним из могильщиков. Держа лопату наперевес, он приближался. Я окликнул его по–английски: “Что вам нужно?” — потому что от страха не мог вспомнить ни слова на любом другом языке. Человек остановился. Через секунду он ответил по–английски, но со странным акцентом: “Помогите, — сказал он, — помогите, милорд, и не бойтесь”, или что–то в этом духе, и отбросил лопату. Лошадь успокоилась, но не я. Человек был невысок, но очень крепок, лицо его было темным и изможденным. Начался дождь. Он стоял под дождевыми струями, крича мне что–то. Я не помню, что именно, что–то вроде: “Послушайте, милорд! Я не умер от чумы, как двое этих бедняг! — и показал на могилы. — Я вообще не заразился. На мне — моя собственная кровь, я поранился, когда выбирался из могилы”. Все это выглядело совершенно дико: и место, и этот человек, перемазанный землей и кровью. Потом он сказал, что он не преступник, а политический заключенный и бежал из тюрьмы.

Дрэймен улыбнулся, вспоминая.

— Я согласился помочь ему. Бедняга был одним из трех братьев, студентов Клаузенбургского университета, арестованных за участие в агитации за независимую Трансильванию под протекторатом Австрии, как это было до 1860 года. Все трое сидели в одной камере, и двое почти одновременно умерли от чумы. Он симулировал те же симптомы — и с помощью тюремного врача, тоже заключенного, притворился умершим. Вся тюрьма была охвачена страхом, и никто не осмелился приблизиться к трупам, чтобы проверить диагноз, поставленный врачом. Даже те, кто хоронил их, отворачивались, укладывая трупы в сосновые гробы и заколачивая крышки. Их похоронили подальше от тюрьмы. Самое главное было то, что гвозди они забивали небрежно. Доктор смог вложить ему в гроб щипцы, я их видел.

Сильный человек, не теряя присутствия духа и не расходуя слишком много воздуха, смог приподнять головой крышку гроба настолько, чтобы просунуть щипцы в образовавшуюся щель. После этого он мог выбраться из могилы…

Когда он узнал, что я из Парижа, разговор пошел легче. Его мать была француженкой, и он в совершенстве говорил по–французски. Мы решили, что лучше всего бежать во Францию, где он мог назваться другим именем, не вызывая подозрений. У него были где–то спрятаны деньги, а в родном городе его ждала девушка, которая…

Дрэймен осекся, но Хедли помог ему:

— Я думаю, нам она известна, — сказал он, — пока мы можем называть ее “мадам Дюмон”.

— Она должна была привезти ему в условленное место деньги и последовать за ним в Париж. Гримо торопился поскорее уехать из этого страшного места и торопил меня.

Мы не вызывали ни у кого подозрений. Я дал ему одежду из своего гардероба. В те времена паспортов не было, и он выехал из Венгрии под видом моего английского друга, с которым мы должны были встретиться в Традже. Что было во Франции, вам известно. Вы можете проверить все, что я сказал, — закончил свою речь Дрэймен.

— А как насчет царапающего звука? — спросил Фелл. — Я думаю, что это важно, — пояснил он, — очень важно. Послушайте, мистер Дрэймен! У меня есть два вопроса. Вы слышали царапающий звук, доносившийся из могилы. А это значит, что могила была неглубокой, не так ли?

— Очень неглубокой, иначе бы он не смог выбраться из нее.

— Второй вопрос. Эта тюрьма — она хорошо охранялась?

Дрэймен был удивлен:

— Я не знаю, сэр. Но мне известно, что в то время в нее понаехало много начальства. Я думаю, тюремным властям досталось за то, что они не смогли предотвратить вспышку чумы — для рудников нужны были здоровые рабочие. Кстати, имена умерших сообщались в печати, я сам видел. Еще раз спрашиваю вас: зачем рыться в прошлом? Вы видите, что ничего дискредитирующего в биографии Гримо нет, но…

— Вот именно, — оказал доктор Фелл, — именно это я и хочу подчеркнуть. Ничего дискредитирующего. Просто человек в прямом смысле слова похоронил свою прежнюю жизнь.

— Но это может бросить тень на мадам Дюмон, — сказал Дрэймен, — неужели вам не ясно, на что я намекаю? А дочь Гримо? И все эти глупые предположения, что кто–то из его братьев мог остаться жив? Они умерли, а мертвые не встают из своих могил. Могу я узнать, откуда вам известно, что Гримо был убит одним из его братьев?

— От самого Гримо, — сказал Хедли.

Сначала Рэмполу показалось, что Дрэймен не понял. Потом старик вскочил с кресла, и тут же снова сел.

— Вы обманываете меня? — спросил он. — Почему вы меня обманываете?

— Это правда! Прочтите вот это!

Он бросил на стол записку доктора Питерсона. Дрэймен взял было ее в руки, но тут же опустил и покачал головой:

— Мне это ничего не говорит, сэр. Вы хотите сказать, что перед смертью он…

— Он оказал, что убийца — его брат.

— Кроме этого он ничего не сказал? — спросил Дрэймен.

Хедли не ответил, предоставив ему простор для воображения. Дрэймен, помолчав, продолжал:

— Но это невероятно! Вы хотите сказать, будто этот тип, что угрожал ему, был одним из его братьев? Я ничего не понимаю. Сразу, как только я узнал, что его зарезали…

— Зарезали?

— Да, а что?

— Его застрелили, — сказал Хедли, — с чего вы взяли, будто его зарезали?

Дрэймен пожал плечами.

— Я, кажется, очень плохой свидетель, джентльмены, — сказал он. — Наверное, я сам пришел к такому выводу. Мистер Мэнгэн сказал мне, что на Гримо напали и он умирает, что его убийца скрылся, изрезав на куски картину. И я заключил, что… — он шмыгнул носом. — Вы хотели спросить о чем–то еще?

— Как вы провели этот вечер?

— Я проспал его. У меня бывают боли, глазные боли. Сегодня глаза разболелись у меня за обедом, и я, вместо того чтобы идти на концерт в Альберт—Холл, принял снотворное и лег спать. И я ничего не помню с половины восьмого до того времени, когда Мэнгэн меня разбудил.

Хедли изучал его расстегнутое пальто.

— Понятно. Вы раздевались перед тем, как лечь спать, мистер Дрэймен?

— Прошу прощения, что вы сказали? Раздевался? Нет. Я снял обувь, и все. А что?

— Вы выходили из своей комнаты?

— Нет.

— Тогда откуда у вас эти кровавые пятна на пиджаке?.. Да, да, вот эти! Встаньте! Оставайтесь, где стоите! Теперь снимите пальто.

На Дрэймене был светло–серый костюм, на котором пятна были хорошо заметны. Цепочка пятен тянулась поверх пальто, потом переходила на костюм, к правому карману.

— Это не может быть кровью, — бормотал он, — я не знаю, что это, но это не может быть кровью!

— Мы разберемся. Снимите пальто, пожалуйста. Боюсь, нам придется пока забрать его у вас. В карманах что–нибудь есть?

— Но…

— Откуда у вас эти пятна?

— Я не знаю. Клянусь, я не знаю. Это не кровь. Почему вы так решили?

— Давайте пальто сюда, — Хедли наблюдал, как Дрэймен дрожащими руками вынимает из карманов мелочь, билет на концерт, носовой платок, пачку сигарет “Вудбайн” и коробок спичек. Затем Хедли взял пальто и разложил его у себя на коленях. — Вы не возражаете, если мы осмотрим вашу комнату? Хотя я обязан предупредить вас, что ордера на обыск у меня нет и вы можете отказать — пока…

— Нет, нет, что вы! — ответил Дрэймен, отирая пот со лба. — Если бы вы мне сказали, как это случилось, инспектор! Я ничего не знаю. Я не имею к этому никакого отношения, — он грустно улыбнулся. — Я арестован? Если да, то я также не возражаю.

Рэмпол заметил, что Хедли колеблется. Перед ним был человек, только что поведавший странную историю, которая может быть, а может и не быть правдивой. На его пальто обнаружены пятна крови. Но Рэмпол, сам но зная почему, был склонен верить этому человеку.

Хедли выругался себе под нос и окликнул: “Беттс! Престон!” Вошедшему полицейскому он приказал:

— Беттс! Отвезите это пальто эксперту, пусть проверит эти пятна. Видите? К утру чтоб доложили. На сегодня все. Престон, вы пойдете с мистером Дрэйменом и осмотрите его комнату. Вы хорошо знаете, что нужно искать, заодно поинтересуйтесь насчет маскарадных принадлежностей. Я сам к вам подойду… Вас, мистер Дрэймен, я попрошу утром зайти в Скотленд—Ярд. У меня все.

Дрэймен кивнул и вышел в сопровождении Престона, не переставая трясти его за рукав и спрашивая: “Откуда у меня взялась эта кровь? Ничего не понимаю, откуда она взялась?”

— Не могу знать, сэр, — отвечал Престон. — Осторожнее, не заденьте дверь!

В комнате воцарилась тишина. Хедли покачал головой.

— Что вы думаете о нем, Фелл? — спросил ок. — Он выглядит простаком, но, по–моему, не так прост, как кажется. Теперь я понимаю, почему молодежь его не любит.

— Гм, да! Когда я соберу остатки бумаг из камина, — отозвался доктор Фелл, — я поеду домой, что<бы подумать. Потому что то, о чем я сейчас думаю…

— Что, что?

— …поистине ужасно.

Доктор Фелл энергично поднялся с кресла, надвинул шляпу на лоб и повертел в руках трость.

— Не верю я в эту историю с тремя гробами, хотя Дрэймен в нее, возможно, и верит. До тех пер, пока наша версия не опровергнута, будем считать, что двое из братьев Хорватов не умерли.

— Вопрос состоит в том, что…

— Что с ними стало. Да, конечно. Предположим, Дрэймен верит в то, что рассказывает. Во–первых! Я не верю, что братьев посадили за политическое преступление. Гримо бежит из тюрьмы, имея “небольшие сбережения”. Он залегает на дно на пять лет или около того, а потом вдруг “наследует” значительное состояние, проживая под абсолютно другим именем, от кого–то, о ком он прежде не слышал. И он тут же скрывается из Франции без всяких объяснений. Во–вторых! В чем же заключается страшная тайна Гримо, если все это правда? Большинство сочло бы этот побег в духе Монте—Кристо весьма романтической историей, и не более того, а что касается его “политического преступления”, то для рядового англичанина это не больший криминал, чем заехать в глаз полицейскому во время футбольного матча. Нет, Хедли, тут что–то не так!

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — спокойно ответил Фелл, — что Гримо был жив, когда его положили в гроб. Представьте, что двое других тоже были живы. Если их “смерть” была инсценирована так же, как “смерть” Гримо? Если в двух других гробах находились живые люди, когда Гримо выбрался из своей могилы? Но они не могли выбраться, потому что щипцы были только у Гримо. Вряд ли у них были другие инструменты. Щипцы достались Гримо как самому сильному из троих. Когда он выбрался наружу, он мог легко освободить остальных, как они договорились. Но он решил оставить их в земле, потому что тогда ему не нужно было бы делить с ними деньги, которые они похитили вместе. Блестящее преступление! Блестящее!

Все молчали. Хедли пробормотал что–то.

— Я знаю, что это — грязное дело, которое обычному человеку и в голову прийти не может, — продолжал доктор Фелл — но только таким образом мы можем объяснить все, в том числе и почему человек опасается преследования, если его братья смогли выбраться из своих могил… Почему Гримо так торопил Дрэймена уехать с того места? Зачем было рисковать, когда можно было переждать непогоду возле могил, куда никто из местных жителей не рискнул бы забрести ночью? Эти могилы были неглубокими! Если бы братья спустя некоторое время начали задыхаться и поняли, что никто не спешит их откапывать, они начали бы биться в своих гробах, и Дрэймен мог бы заметить это, услышать шум…

— Это все ваше воображение, — сказал Хедли, — этого не может быть. Кроме того, в этом случае они не смогли бы выбраться из могил. Они бы задохнулись и умерли.

— Неужели? — спросил Фелл. — Вы забыли о лопате.

— Какой лопате?

— Той самой, которую в спешке забыл кто–то из могильщиков. В тюрьмах, даже в плохих, не прощают такую небрежность. Могильщики должны были за ней вернуться. Я представляю все это очень живо! Вот возвращаются охранники в поисках этой дурацкой лопаты. Они слышат или видят то, чего так боялся Гримо. По долгу службы или из простого человеколюбия они раскапывают могилы, и оба брата, уже потерявшие сознание, но еще живые, предстают их взорам.

— И никто не кинулся искать Гримо? Да они бы всю Венгрию прочесали в поисках беглеца!

— Гм-м, да! Я тоже об этом думал. Мне кажется, что тюремные власти не стали этого делать, чтобы самим не подставлять свои головы под удар. Что бы сказало о них начальство, узнав, что они допустили подобное? Лучше уж все скрыть. Лучше водворить двух оставшихся братьев в тюрьму, а про третьего забыть.

— Это все теория, — сказал Хедли, — но если все это верно, то Гримо получил то, что заслужил. Но мы все равно будем искать его убийцу. Если это и есть вся история…

— Конечно же, это не вся история, — сказал Фелл, — даже если она и правдива и если это ее самая ужасная часть. Мне кажется, что есть еще один злой гений почище Гримо — это человек–призрак, он же братец Анри. Почему Пьер Флей сказал, что боится его? Понятно, почему Гримо боялся, но почему Флей боится своего брата и союзника против их общего врага? Почему опытный фокусник боится фокусов, если только его брат не сам дьявол?

Хедли засунул записную книжку в карман и застегнул пальто.

— Если хотите, идите домой, — сказал он. — Мы здесь закончили. А я пойду искать Флея. Кто бы ни был третьим братом, Флей должен его знать. И он скажет, это я вам обещаю Я только загляну в комнату Дрэймена, но там я не рассчитываю что–либо найти Ключ к этой тайне в руках у Флея, и он приведет нас к убийце.

Они узнали об этом только на следующее утро, когда Флей был уже мертв. Он был застрелен из того же пистолета, из которого был убит Гримо. И убийца был невидим для свидетелей и не оставил никаких следов на снегу.

Глава 11 УБИЙСТВО ПОСРЕДСТВОМ ЧЕРНОЙ МАГИИ

Когда доктор Фелл постучал в дверь в девять часов утра, его гости еще не просыпались. Рэмпол спал очень мало. Когда он с доктором вернулся в половине второго, Дороти не успокоилась, пока муж не рассказал ей все в подробностях. Они запаслись сигаретами и пивом и удалились в свою комнату, где Дороти уселась на подушки со стаканом пива в руке и приготовилась слушать. Ей понравились описания мадам Дюмон и Дрэймена, но Розетта Гримо вызвала неприязнь. Даже когда Рэмпол упомянул об ее речи в дискуссионном клубе, его жена хоть и одобрила ее тезис, но не изменила своей точки зрения.

— Все равно, попомни мои слова, — сказала Дороти, — эта милая блондинка как–то замешана в этом деле.

— Ты же не думаешь, что она могла убить своего отца? Тем более, что она была заперта в комнате.

— Нет–нет, я этого не думаю. Мистер Дрэймен и миссис Дюмон тоже, кажется, невиновны. А вот Миллз — тот похож на преступника. А ты утверждаешь, что он говорит правду?

— Да, я в этом уверен.

— О!.. У меня есть гениальная идея. Самые подозрительные личности — это те двое, которых вы не видели, Петтис и Барнэби.

— Почему?

— Очень просто. Возражение против Петтиса заключается в том, что он маленького роста, не так ли? Не помню, где я об этом читала, кажется, где–то в средневековых легендах. Помнишь, там часто присутствует таинственная фигура громадного рыцаря в латах с опущенным забралом, который приезжает на турнир и побеждает всех подряд. Тогда против него выезжает самый сильный рыцарь. Ударом копья он сбивает шлем с незнакомца, который, ко всеобщему ужасу, отлетает прочь вместе с головой. Потом вдруг из глубины лат раздается голос юноши, которому эти латы были просто слишком велики…

Рэмпол взглянул на нее.

— Дорогая, — сказал он, — это все выдумки… Послушай, ты и впрямь хочешь сказать, что Петтис мог прийти, нацепив фальшивую голову на плечи?

— Ты слишком консервативен, — сказала она, поморщив нос, — я думаю, что это неплохая мысль. Хочешь подтверждения? Сейчас! Разве Миллз не обратил внимания, что тыльная часть головы блестит, как будто вся голова сделана из папье–маше? Что ты на это скажешь?

— Я скажу, что это кошмар. У тебя нет других ценных мыслей?

— Как же, есть, — невозмутимо подтвердила Дороти, — это касается невозможной ситуации. Почему убийца Не хотел оставлять следов своих ног? Ты будешь выдумывать самые сложные причины, вплоть до того, что убийца просто решил подшутить над полицией. А дело просто в том, что он боялся оставить следы, потому что они настолько приметные, что привели бы сразу к нему! Потому что у него есть какой–то физический недостаток или что–то другое, что приведет его прямиком на виселицу, если только он оставит свой след.

— А…

— А ты говорил мне, что у этого Барнэби деревянная нога.

Когда перед рассветом Рэмпол наконец уснул, его продолжали преследовать кошмары, в которых деревянная нога Барнэби выглядела еще более зловеще, чем человек с фальшивой головой.

Он подскочил с кровати, когда доктор Фелл постучал в дверь в воскресенье в девять часов утра. Рэмпол быстро побрился и оделся, догадываясь, что если Фелл поднял его в такой ранний час, значит ночью произошло еще что–то страшное.

Завтрак был накрыт у окна с видом на террасу. Пасмурный день снова обещал снегопад. Доктор Фелл полностью одетый сидел во главе стола и читал утреннюю газету.

— Братец Анри, — пробормотал он и отбросил газету.

— Да, да. Снова он. Хедли только что позвонил и сейчас будет здесь. Взгляните–ка сюда. Если мы думали, что столкнулись с трудной задачей вчера вечером, то — взгляните–ка сюда! Я — как Дрэймен — я не могу в это поверить. Это даже вытеснило убийство Гримо с первой полосы. Посмотрите! К счастью, газетчики пока не заметили связи между этими двумя историями.

Рэмпол увидел заголовки: “Убийство мага посредством магии”, “Загадка Калиостро–стрит”, “Вторая пуля — тебе!”

— Калиостро–стрит? — переспросил американец, — где это? Я слышал странные названия улиц, но это…

— Вы никогда о нем не слышали, — ответил доктор Фелл, — это один из переулков, куда вы могли бы попасть только случайно, пытаясь сократить себе дорогу, и были бы крайне удивлены, обнаружив настоящую деревню в центре Лондона… В общем, эта Калиостро–стрит в трех минутах ходьбы от дома Гримо. Это — маленький аппендикс позади Гилфорд–стрит на противоположной стороне Рассел–сквер. Насколько я помню, там много мелких лавочек и меблированных комнат. Братец Анри после выстрела в доме Гримо пришел туда и там завершил свое дело.

Рэмпол пробежал глазами заметку:

“Вчера вечером на Калиостро–стрит было обнаружено тело убитого человека, который опознан как Пьер Флей, французский иллюзионист. Он в течение нескольких месяцев выступал в Мюзик–холле на Комершл—Роуд, а две недели назад снял комнату на Калиостро–стрит. Вчера вечером около половины одиннадцатого он был обнаружен застреленным при обстоятельствах, наводящих на мысль, что маг был убит посредством магии. Никто не видел убийцу, не оставившего никаких следов, хотя три свидетеля отчетливо слышали голос, сказавший: “Вторая пуля — тебе”.

Калиостро–стрит имеет двести ярдов в длину и заканчивается глухой кирпичной стеной. В начале улицы есть несколько магазинов, в это время закрытых, но в витринах горел свет, и тротуары перед ними были очищены от снега. Но примерно двадцать ярдов в середине улицы покрывал нетронутый снег.

Мистер Джесс Шорт и мистер Р. Дж. Блэквин, приезжие из Бирмингема, направлялись к своему другу, живущему в меблированных комнатах в конце улицы. Они шли по правой стороне улицы. Мистер Блэквин, обернувшись, чтобы посмотреть номер дома, заметил человека, идущего на некотором расстоянии позади них. Этот человек шел медленно, нервно озираясь на ходу, словно ожидал увидеть кого–то. Он шел посередине улицы. Но улица была слабо освещена, и кроме того, что он высокого роста, а на голове у него широкополая шляпа, мистер Шорт и мистер Блэквин ничего не заметили. В то же самое время полицейский констебль Генри Уизерс, контролирующий Кондуит–стрит, подошел к месту, где начинается Калиостро–стрит. Он увидел идущего по снегу человека, но не обратил на него внимания. И через три–четыре секунды все это случилось.

Мистер Шорт и мистер Блэквин услышали позади себя возглас, затем кто–то отчетливо произнес: “Вторая пуля — тебе”, — и смех, за которым последовал приглушенный пистолетный выстрел. Когда они обернулись, человек, шедший по улице, еще раз вскрикнул, взмахнул руками и упал вниз лицом.

Улица, как они заметили, была абсолютно пустынной от начала и до конца. Более того, человек шел посередине улицы и оба свидетеля утверждают, что ничьих следов, кроме его собственных, на снегу не было. Это подтверждает и констебль Уизерс, подбежавший к месту происшествия. В свете витрины ювелирного магазина они увидели, что жертва лежит вниз лицом, раскинув руки, и из огнестрельной раны в левой части спины течет кровь. Оружие — длинноствольный револьвер “Кольт” 38–го калибра, модель тридцатилетней давности, было найдено в десяти футах позади тела.

Несмотря на услышанную фразу и то, что оружие лежало в стороне от тела, свидетели подумали, что произошло самоубийство, — на эту мысль их навела пустынная улица. Они заметили, что человек еще дышит, и перенесли его в приемную доктора М. Р. Дженкинса, находящуюся в конце улицы. Констебль тем временем убедился, что следов нигде нет. Пострадавший вскоре скончался, не сказав ни слова.

Самое странное открылось после. Пальто убитого вокруг входного отверстия было опалено, что свидетельствовало о том, что пистолет был приставлен в упор или находился на расстоянии нескольких дюймов. Но доктор Дженкинс заявил — и полиция это подтверждает, — что самоубийство исключается. Ни один человек, отметил он, не сможет выстрелить себе в спину под таким углом, особенно из длинноствольного пистолета, который был найден. Это было убийство, но совершенно невероятное. Если бы этот человек был застрелен с некоторого расстояния, через окно или дверь, то отсутствие следов ни о чем не говорило бы. Но он был застрелен в упор сзади кем–то, кто стоял близко, разговаривал с ним, а потом исчез.

У убитого не найдено никаких бумаг или документов, указывающих на его личность, и никто не смог опознать его. Спустя некоторое время тело было отправлено в морг”.

— А как насчет полицейского, которого послал Хедли, — спросил Рэмпол, — он смог установить его личность?

— Он смог сделать это позже, — ответил доктор Фелл. — Когда он прибыл туда, шум уже поутих. Он разыскал полисмена, когда тот опрашивал местных жителей. Тем временем тот человек, которого Хедли послал в Мюзик–холл, позвонил и сказал, что Флея там нет. Флей сказал директору, что вечером он выступать не будет, и ушел. Для опознания тела пригласили домохозяина Флея с Калиостро–стрит. Для полной уверенности попросили приехать кого–нибудь из Мюзик–холла. Вызвался какой–то ирландец с итальянской фамилией. Конечно же, это был Флей, и он был мертв

— А вся эта история, — спросил Рэмпол, — та, что в газете, она правдива?

Ему ответил Хедли Он вошел, держа в руке папку для бумаг.

— Да, все правильно, — сказал он, садясь поближе к огню, — я специально дал подробную информацию газетчикам, в надежде, что отзовется кто–нибудь из знакомых Флея или его брата Анри. О боже! Фелл, я схожу с ума! Эта кличка, придуманная вами, застряла у меня в голове, и я никак не могу от нее избавиться. Я думаю о брате Анри так, словно это его настоящее имя. Впрочем, скоро мы узнаем его подлинное имя. Я дал телеграмму в Бухарест. Братец Анри! Мы только напали на его след и тут же вновь потеряли…

— Да успокойтесь же вы! — воскликнул доктор Фелл, выпуская клубы табачного дыма. — Кажется, вы всю ночь занимались этим делом. Удалось вам узнать что–нибудь еще? Расслабьтесь, смотрите на все философски.

Хедли выпил подряд несколько чашек кофе и закурил сигару, постепенно приходя в норму.

— Ну что ж! Начнем! — сказал он, доставая б