Английский убийца (fb2)


Настройки текста:



Майкл Муркок АНГЛИЙСКИЙ УБИЙЦА Роман-энтропия[1]

Посвящается Артуру и Максу Муркокам

Посвящается памяти Перегрина Ворсторна, Малькома Магериджа, Денниса Хупера, Ширли Темпл, Джорджа Стайнера, Энгус Мод, Роберта Конквеста, Бернарда Брадеуна, Спиро Эгнью, Кристиана Барнарда, Корнила Уилсона, Нормана С. Джона Стивса, Колин Уилсон, лорда Лонгфорда, Рэна Брауна, Джона Уэйни, Джерри Рубина, Криса Букера, Роберта Хайнлайна, Сэма Рекинпаха, Мирослава Мока, Кингсли Эмис, сэра Артура Брайнта, Ричарда Невилла, а также всем людям с чистой совестью и жизнерадостным англичанам, где бы они ни жили.

«Английский убийца» — третий роман, входящий в трилогию о Джерри Корнелиусе и той эпохе, в которой он жил. Две предыдущие книги — «Финальная программа» и «Средство от рака». Название четвертой книги — «Условия Музака».

Цитаты из газет, используемые в этом романе, могли бы стать причиной дополнительных страданий для родителей и родственников погибших людей, поэтому в некоторых случаях я изменил имена. Кроме этого, ничего не было изменено.

Майкл Муркок

Пролог (Начало)

В детстве я жил в графстве Суррей, спокойном местечке недалеко от Лондона. По крайней мере в этом веке жизнь там оживилась только раз. Это случилось во время второй мировой войны, когда с ясного неба вдруг начали падать бомбы, а в воздухе начали взрываться «мессершмитты». Ночные пожары, гул самолетов, грохот зенитной артиллерии и шрапнели, бомбежка, разрушение зданий являются самыми счастливыми воспоминаниями моего детства. Разрушенная улица и завод, заборы повсюду — вот образы, которые действуют успокоительно на мою психику. Я был очень счастлив тогда; весь мир был охвачен войной, а мои родители заняты выяснением отношений между собой — они то ссорились, то мирились и в конце концов все-таки расстались. Война закончилась, семья распалась, меня, насколько помню, это совершенно не расстроило. Но сейчас мне стоит больших усилий вспомнить то, что я чувствовал тогда. Я вспоминаю снившиеся мне по ночам кошмары, приступы ярости, рыдания, травмы, постоянно меняющиеся школы и осознаю, что после войны я был счастлив, только когда оставался один и мог создавать в своем воображении разнообразные фантазии или, читая книгу, сопереживать фантазиям других. Я был счастлив, но, как я полагаю, серьезно болен, у меня была не одна, а несколько болезней, и от них я страшно растолстел. Бедный ребенок.

…Я считаю, что многие люди, как и я, чувствуют ностальгию по детству и были бы счастливы воссоздать наводящие ужас подробности собственного детства. Но это невозможно. Самое лучшее, что им удалось придумать, — найти равноценную замену тем эмоциям.

Морис Лескок. «Прощание». 1961

Выстрел первый

НАРКОМАН НАЙДЕН МЕРТВЫМ СО ШПРИЦЕМ В РУКЕ

Молодой наркоман, проживающий в северной части Кенсингтона, предпринявший попытку бросить наркотики, стал жертвой этой пагубной привычки — к такому выводу пришел следователь в Вестмистере. Энтони Уильям Лерой (известный также как Энтони Грей) умер в больнице Святого Чарльза рано утром 29 августа после двух уколов героина. Лерой был владельцем небольшого магазина женской одежды… Профессор Дональд Тир, патологоанатом, сказал, что на правой руке Лероя были следы от двух недавно сделанных уколов. Причиной смерти явилось то, что он задохнулся рвотными массами в состоянии наркотического опьянения.

«Кенингтон пост», сентябрь 26,1969

Узелок

Если из города Буды поехать на юг, то вы попадете в маленькую причудливую гавань рядом с городком Боскасл. Сам городок с домами из серого камня и шиферными крышами находится под прикрытием гор. А от него рукой подать до родины короля Артура, города Тинтаджела, и до знаменитых развалин его остроконечного средневекового замка. Хотя кое-кто на западе и оспаривает утверждение жителей Корнуэлла, что, мол, только они являются единственными владельцами подлинной древней крепости рыцарей Круглого стола, но корнуэлльцы все-таки придерживаются этой точки зрения. Они также настаивают на том, что земля здесь пропитана кровью, пролитой волшебным мечом Эскалибура, и поэтому, несмотря на то, что в замке и его окрестностях никто не живет, трава там изумрудно-зеленая круглый год, как будто ее непрерывно питают родниковые воды. А имя Камелота сохранилось в слегка измененном названии города Камелфорд, стоящего на берегу реки Камел. От этого места до Камелфорда всего полдня езды рысцой на лошади.

«Путеводитель по Корнуэллу»

Не так давно, скорее всего зимой 1975 года, в Тинтаджелской бухте, которая находится к северу от Корнуэлла, произошли следующие события.

Небольшая по размеру, отгороженная от всего мира высокими голыми горами Тинтаджелская бухта вот уже два столетия является объектом восхищения поэтов-романтиков и художников. Развалины замка находятся в основном между горами, но кое-что сохранилось и на западном склоне гор, которые узким мысом выступают прямо в море, и остатки замка, разрушаясь, падают прямо в море, которое уносит их с собой.

Летом Тинтаджел привлекает огромное количество туристов, в другое время года он практически пуст, только жители из деревеньки неподалеку иногда забредают сюда. Однажды пасмурным декабрьским утром двое местных жителей прогуливались в этих местах. Это были мясник и вышедший на пенсию аптекарь, которые родились и всю жизнь прожили здесь. Устав, они, как обычно, решили передохнуть и присели на деревянную скамейку, построенную специально для таких людей, как они, то есть для тех, кто хотел бы полюбоваться видом на залив со всеми удобствами.

В тот день вид был особенно хорош. Поверхность воды была гладкая, ленивая и черная. Серая пена и темно-зеленые водоросли медленно плыли по ее поверхности. Море напоминало плохо вытертую школьную доску, на которой какой-то идиот в порыве вдохновения нацарапал уравнения, а затем попытался стереть их. Воздух был холодный, влажный и солоноватый на вкус. С небольшого клочка пляжа, находившегося под ними, исходил неприятный запах гниющих водорослей. Создавалось впечатление, что все здесь — и замок, и горы, и море, и пляж — стремительно разваливаются и разлагаются.

Оба, мясник и аптекарь, были немолоды, у обоих были седые волосы и бороды, но мясник был высокого роста и держался прямо, а аптекарь был маленький и сгорбленный. Ветер что было мочи трепал их волосы, а они сидели, съежившись от холода, и потирали уставшие ноги и руки. Кожа на лицах у них была потрескавшаяся, обветренная, вся в морщинах. И по цвету, и по состоянию она ненамного отличалась от кожаных курток, в которые они были одеты, чтобы не замерзнуть. Они поболтали минут десять и уже собрались было продолжить прогулку, когда высокий мясник, сощурив глаза, указал на промежуток между горами, через который море входило в залив.

— Как ты думаешь, что это? — спросил он. У него был неприятный агрессивный голос, и, не зная его как следует, можно было неправильно истолковать сказанное им.

Аптекарь нахмурился, достал из кармана куртки очки, надел их и стал пристально вглядываться в воду. Большой предмет цилиндрической формы плавал в бухте. Вместе с приливом он медленно плыл к берегу. Это могли быть останки акулы, покрытые гниющими водорослями, или клубок мертвых угрей, а может, просто клубок водорослей.

— Это может быть все, что угодно, — сказал аптекарь.

Они стояли и наблюдали, как предмет медленно подплыл ближе.

Волной его выбросило на берег. По форме он напоминал цилиндр. Для затонувшего судна он был слишком мал. Казалось, что налипшие на него водоросли совсем сгнили.

— Выглядит чертовски непривлекательно, что бы это ни было, — сказал аптекарь. — Муниципальный совет должен принять меры и привести пляж в порядок.

Но пляж и сам не хотел принимать этот предмет. Набежавшая волна унесла его с собой. Предмет закачался в двадцати ярдах от берега. Море хотело избавиться от него, но никак не могло придумать, куда бы его пристроить, и в то же время не хотело его проглатывать.

Аптекарь, по натуре человек болезненно впечатлительный, даже предположил, что это труп человека, что было вполне вероятно, судя по размеру.

— Что? Ты думаешь, это утопленник? — улыбнулся мясник. Аптекарь понял, что его предположение слишком уж невероятное.

— А может, мертвый тюлень? — сказал он. — Ты ведь тоже не можешь определить, что это такое. Я никогда ничего подобного не видел. А ты?

У высокого мясника не было ни малейшего желания продолжать этот разговор. Он встал. Потер рукой бороду.

— Надеюсь, завтра его здесь уже не будет. — Ветер дул все сильнее. — Пойдем?

Аптекарь еще раз взглянул на предмет и кивнул. Они медленно побрели в сторону деревни, в которой жили всего несколько человек.


Вскоре после того, как они скрылись из виду, начался отлив. Море шипело, шептало, вздыхало. По мере того как оно отступало, на западном склоне горы открылся вход в пещеру. Море подтолкнуло предмет к пещере, с силой затолкнуло его в нее, и, недовольно булькая, пещера приняла его. Море отступило, оставляя после себя пляж, покрытый водорослями, зловонный соленый запах и остатки пены у входа в пещеру. Ветер подул еще сильнее, жалобно завывая и всхлипывая на развалинах замка, как собака, воющая на могиле своего хозяина. Он то поглаживал траву, то обнюхивал кустарник. Но вскоре и он ушел вслед за морем.

Теперь, когда море отступило окончательно, стало видно, как сильно загажена эта мрачная пещера: ржавые банки, деревянные обломки, отшлифованные морем кусочки стекла, пластмассовые бутылки, туловище от детской куклы, десятка два огромных размеров мертвых крабов — все это было принесено сюда морем. На приличном расстоянии от входа, на выступе противоположной от входа стены лежал выброшенный морем предмет.

В пещеру влетела чайка, немного посидела на этом предмете, а затем принялась клевать мясо мертвых крабов.


Когда погода прояснилась, в бухте появилась громоздкая моторная лодка. Мотор был прикреплен к корме слишком высоко, при движении он порой даже не касался воды, из-за чего лодка двигалась рывками. Лодка обогнула Тинтаджелский мыс и направилась к небольшому пляжу, через который можно было подойти к пещере. Лодкой управляла девушка. Она была одета в костюм из желтого непромокаемого материала, такого же цвета шляпу с широкими полями и брюки из белого синтетического материала, заправленные в красные резиновые сапоги. Из-под полей шляпы ее лица не было видно. Она крепко держала в правой руке руль, направляя лодку к берегу. Мотор кашлял, скрипел, фыркал. Наконец лодка заскрежетала по песку и мотор заглох. Девушка вылезла из лодки и с трудом выволокла ее на берег. Она принюхалась, затем сняла висевшие у нее на боку большой фонарик голубого цвета, старомодный противогаз и моток белой нейлоновой веревки. Она принюхалась снова, чтобы еще раз в чем-то удостовериться, запах, казалось, ее вполне устраивал. Девушка повесила через плечо моток веревки и устало потащилась в сторону пещеры. Она постояла немного у входа, зажгла фонарик и нерешительно вошла. Свет от фонарика отражался от ее светлой одежды. Под ногами затрещали раздавленные останки мертвых крабов; фонарик осветил мрачные стены и лакомившихся мертвечиной чаек. Издавая пронзительные крики и нервно махая крыльями, они, пролетев над ее головой, вылетели из пещеры. Она не сразу заметила грязный предмет, выброшенный морем. От него пахло не то морем, не то мочой. Девушка положила фонарик в карман, сняла шляпу, надела противогаз, немного ослабила завязки и снова надела шляпу. В противогазе ее дыхание стало громким и свистящим. Закрепив моток веревки на плече, она снова вытащила фонарик и осмотрела предмет. Он был черно-зеленого цвета и снова принял ту же цилиндрическую форму. В его поверхность глубоко врезались маленькие серые камешки, желтые песчинки, несколько морских звезд, морские коньки и креветки, изрядное количество мидий и моллюсков, какие-то обломки, напоминающие по форме кораллы. Трудно было определить, что представляли собой места черного и зеленого цветов, возможно, что-то органическое, а может, этот предмет был просто куском земли, которая уже начала затвердевать. Казалось, что этот ком катался по дну океана и на него налипли всевозможные органические вещества, которые на поверхности моря практически не встречаются.

Девушка наклонилась и поставила фонарь между двумя большими камнями, так, чтобы свет от него падал на выступ. Затем подошла к стене, умело и быстро вскарабкалась на выступ и встала рядом с предметом, широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие. Затем она надела резиновые перчатки. Придерживаясь левой рукой за гранитную стену, она наклонилась и ощупала предмет правой рукой. Наконец она нашла то, что искала, и с хлюпающим звуком вытащила что-то из клубка водорослей.

Это был прозрачный полиэтиленовый пакет, с которого стекали зеленые водоросли. Она постаралась как можно чище вытереть пакет о свою ногу, затем поднесла его к свету, чтобы прочитать то, что там было написано. Внутри пакета был всего лишь один листок белой бумаги, на котором черными чернилами были нарисованы непонятные палочки и закорючки[2].



Похоже, это было как раз то, что она искала. Она засунула пакет во внутренний карман, сняла моток веревки с плеча, тщательно обвязала ею скользкий предмет. С огромным трудом ей удалось, прижавшись спиной к стене, пододвинуть предмет к краю выступа. Закрепив оставшийся конец веревки на правой руке, она опустила предмет на веревке на дно пещеры. Отвязала веревку от руки и бросила ее вниз, а затем уже спустилась сама. Девушка немного передохнула, забрала стоявший между камнями фонарик, выключила его и убрала. Теперь в пещеру падал только слабый свет от входа. Она подняла веревку, перебросила концы через оба плеча и намотала на обе руки. С огромным напряжением она поволокла предмет за собой через весь пляж к лодке, давя им все, что попадалось на пути. Тяжело дыша в противогазе, она из последних сил забросила предмет в лодку и, навалившись всем телом на лодку сзади, стала толкать ее. Лодка медленно соскользнула в море. Стоя по колено в воде, она разворачивала лодку до тех пор, пока та не повернула носом в море, затем осторожно влезла в нее и вновь заняла свое место у руля, опустила гребной винт в воду и дернула за шнур.

После нескольких неудачных попыток мотор завелся и винт закрутился. Лодка двинулась на глубину, в ту сторону, откуда приплыла. Она по-прежнему двигалась рывками, поэтому девушка в широкополой шляпе, противогазе и костюме из непромокаемого материала при движении высоко подскакивала на своем месте. Наконец она исчезла из виду, повернув за Тинтаджелский мыс, и направилась в открытое море.

Как будто получив приказ смыть следы всего того, что произошло в бухте, небо разразилось дождем.

Майор Най

— В другом веке к этому будет совсем иное отношение. Непонятно, что он имел в виду, говоря это и окидывая взглядом лабораторию; он посмотрел на маленькое окно, затем на скамейки, сделанные из пластика, на ящик с пробирками, бутыли с образцами и аквариум, который занимал целую стену.

— Вы так думаете, генерал? — Голос молодого биолога, японца, звучал скептически. Он поднес бутылку с морской водой к круглому окну, из которого открывался вид на Атлантический океан.

— Н-да… — майор Най засунул руку в карман довольно поношенной спортивной куртки и вытащил сломанный деревянный спичечный коробок. Он держал его кончиками пальцев обеих рук, как будто боялся, что коробок рассыплется окончательно. В нем не было спичек. Этикетка когда-то была сине-бело-коричневой, на ней были изображены трое темнокожих мужчин в голубых набедренных повязках и красных кепках, они сталкивали китайскую лодку в море. Правый край этикетки был немного оторван, но фирменный знак можно было разобрать: он изображал бриллиант, на котором было написано «Уимкоу». В левом верхнем углу коробка была надпись «Рыбак». В центре внизу — «Безопасные спички. Сделано в Индии». На обратной стороне коробка было написано: «Спички изготовлены в Индии Бомбейской компанией. Вместимость — 45 штук».

На вид майору Наю около семидесяти. Он был немного выше среднего роста, с седыми щетинистыми усами и умными глазами выцветшего голубого цвета. Вены на руках и запястьях сильно вздуты и такого же фиолетового цвета, как и чернильные пятна на пальцах. К нагрудному карману была приколота эмблема его полка, такая же выцветшая и потертая, как и куртка. Он осторожно положил коробок обратно в карман. Откашлялся и подошел к железному столу зеленого цвета, поставленному специально для него в дальнем углу комнаты. Стол был пуст. Он открыл ящик и достал пустую консервную банку. Затем скрутил себе сигарету.

— Я согласился сделать это только потому, что моя дочь очень попросила меня. — Он, казалось, пытался объяснить свое замешательство и как бы извинялся за него. Не так давно он любил Индию и был верен своей присяге на верность империи. Теперь для любви у него остались только дети, а верности требовала от него жена. Это было все, что осталось у него после возвращения из Индии.

Закуривая сигарету, он держал руку так, как будто загораживался от несуществующего ветра. Он глубоко затянулся и, сам того не замечая, стал напевать какую-то мелодию, так он обычно реагировал на такие маленькие радости, как курение.

Из окна маленькой квадратной комнаты майор Най видел горы и серое ревущее море. Море было для него загадкой. Корнуэлл чужд ему, он наводил на него тоску. Майор не понимал кельтов. Почему им так нравилось зарываться в землю, ведь в этом не было никакой необходимости. Иначе для чего они понастроили пещеры? Он также заметил, что им ничего не стоило перейти от разрушения к бродяжничеству. Правой рукой он пригладил свои редеющие седые волосы, затем рука спустилась к седым бровям и разгладила их, наконец дело дошло и до седых усов. Обеими руками он потуже затянул узел форменного галстука и поправил воротничок рубашки, которая когда-то была белой в красно-голубую полоску, а сейчас выгорела до такой степени, что полоски были едва различимы. Из левого рукава высовывался носовой платок цвета хаки. Сигарета торчала в углу рта, но он практически не обращал на нее внимания.

В комнату вошел один из сотрудников лаборатории с длинными черными волосами до плеч. Он наклонился, поднял ящик с пробирками, угрюмо кивнул японцу и англичанину и вышел. Майор Най встал и подошел к стоявшей у окна каталке, на которой неподвижно лежал привязанный к ней убийца. На запястьях и лодыжках у него были металлические защелки.

— Как чувствуешь себя, старина? — Голос его звучал хрипло, в нем чувствовалось замешательство. Он откашлялся, видимо, ему хотелось, чтобы голос звучал более непринужденно.

Джерри Корнелиус зарычал. Из горла вырвался пронзительный крик, он забился на каталке, на него жалко было смотреть.

— И-и-и-и-и-и! И-и-и-и-и-и!

Майор Най нахмурился.

— Чертовски жаль его. Бедный парень. — Он посмотрел на японца, который, услышав крик, подошел и встал рядом с ним. — Он здесь давно?

Биолог пожал плечами и почесал правой рукой за левым ухом.

— Около года. Повредился рассудком. Что касается физического состояния, оно в полном порядке. Здоров как бык.

Майор Най подергал себя за огромный в красных прожилках нос, а потом потер его кончиком безымянного пальца.

— Бедняга. Он ведь еще молодой, да?

— Трудно сказать. У него странная физиология, без соответствующих приборов невозможно определить его возраст. Если бы нас предупредили заранее, что его привезут, тогда можно было бы попросить прислать нам из Лондона кое-какие приборы. Он свалился на нас, как снег на голову. Его подбросили, как подбрасывают младенцев, просто оставили его у порога.

Внезапно резкая боль пронзила все тело майора, это дала о себе знать язва. Майор резко выпрямился и сжал челюсти, пересиливая боль.

— Очень жаль, — сказал он. Вытащил сигарету изо рта и бросил ее на пол. — Наверное, у них было мало времени. Это как в песне поется: «Долли, я должен тебя покинуть», а затем: «Топ, топ, топ — мальчик уходит».

— Понятно. Я и не жалуюсь на вашу организацию. Просто объясняю, почему мы не смогли сделать ничего, кроме нескольких анализов.

— Естественно. Вы и так сделали все, что смогли. У него отличный вид. — Майор взглянул на часы. Ему показалось, что они опять отстают. — Все сделано по высшему разряду, — пробормотал он рассеянно. — Кстати, я у них не работаю. И не имею к ним никакого отношения. Он один из друзей моей дочери… Ну, мы, пожалуй, отправимся, пока не стемнело. Отсюда до Суссекса чертовски далеко.

— Вы возьмете большой грузовик?

— Нет, маленький, старый. Если вы не возражаете.

— Да, конечно. Берите его.

— Чудесно. Отлично. Тогда мы поехали?


Джерри Корнелиус вовсе не был в бессознательном состоянии. Глаза его горели, потрескавшиеся губы скривились, пальцы скрючились и были похожи на клешни, от него все еще воняло гнилью и дегтем. Даже после того, как его отмыли (в основном при помощи метилового спирта и льняного масла), он продолжал молчать, уставившись на них взглядом сумасшедшего.


Майор Най и биолог выкатили каталку из лаборатории на незаасфальтированную дорожку, которая переходила в бетонированную. Рядом с горой стояла старая военная двухтонка марки «бедфорд» 1947 выпуска с матерчатым верхом цвета хаки. Майор Най отвязал верх, влез в кузов и открыл борт. Он вытащил из кузова две доски и поставил их под наклоном, чтобы можно было вкатить каталку с Корнелиусом в кузов. Вкатив каталку, они поставили ее как можно ближе к кабине и закрепили цепями. Майор повернул ключ в замке и положил ключ в карман. Выпрямился и пошел к выходу. По дороге он наступил ногой на ржавый гаечный ключ, лежавший на дне кузова. Ключ отскочил и со звоном упал на каталку. Майор вздрогнул. Спрыгнул на землю, забросил доски в грузовик, закрыл борт и зашнуровал верх. На прощание он пожал руку японцу, подошел к кабине и сел на продавленное сиденье. Он скрутил себе еще одну сигарету и только после этого взглянул на приборы. Ему не сразу удалось завести машину, и, включив передачу, он наконец тронулся по ухабистой грязной дороге в сторону шоссе, которое вело сначала к магистрали АЗО, а потом сворачивало на магистраль М5.

Небо, по-прежнему, было холодным, но из белого стало темно-серым. Шел холодный дождь. Майор Най свернул с узкой дороги и направился между пустыми мокрыми полями на север.

Он поежился. Не отнимая руку от руля, застегнул поношенную куртку.

Грузовик грохотал и завывал. При каждом переключении скорости он ревел еще громче. Весь этот шум заглушал истошные крики, время от времени раздававшиеся в кузове, а запах дыма от мотора заглушал вонь из кузова.

Почти стемнело, когда он добрался до АЗО. Он остановился на повороте, ожидая, когда можно будет повернуть, и скрутил себе еще одну сигарету. Дождь с огромной силой обрушивался на шоссе. На «бедфорде» был всего один стеклоочиститель, и он лихорадочно работал. Тронувшись, майор Най запел, чтобы не заснуть. Он пел «Протяни свою руку» («Несносный мальчишка»), «Старик датчанин», «Я люблю девушку», «Путь далек до Типперери», «Заканчивай со всеми проблемами», «В армии сегодня все в порядке», «Берти Берлингтон из Бау», «Если бы между нами стояли дома», «Мы так и расстанемся, Билл?», «Пчела и жимолость», «Ты — сливки в моем кофе», «Долли Грей», «По дороге в Менделей», «Рио-Рита», «Единственная роза Максима», «Ты стала похожа на лунный свет», «Как повезло девушке, полюбившей моряка», «Я голубой?», «Былые времена», «Белое рождество», «Джазовая песня», «Моя маленькая деревянная хибарка», «Мы здесь, потому что мы здесь», «Корнуэлльский танец цветов», «Свадьба Мэгги», «Бал у Била-флейтиста», «Мой старик», «Мама», «Итонская лодочная песня», «Вчера» (часть), «Еще более светлый оттенок бледного цвета» (часть), «Что делать с пьяным моряком?», «Умирающий летчик», «Когда эта чертова война закончится», «Сынок», «Сэлли», «Может быть потому, что я лондонец», «Я родом из Глазго», «Молли Мелоун», «Земля моих предков», «Под арками», «Беги, кролик, беги», «Роза», «Я встречу тебя», «Путешествие на крыле и молитва», «Такой прекрасный уикэнд», «Сентябрьская песня», «Человек, который сорвал банк в Монте-Карло», «Человек-бубен», «Врач», — он пел до тех пор, пока не добрался до Дома Айронмастера в Суссексе, допел последние такты песни «Кто-нибудь видел Келли?» и остановил грузовик у ручья.

Уна Перссон

— Цивилизация достигла своего расцвета к 1808, и с тех пор происходит спад — в основном из-за саксонской расы, многие из них разделяют мою точку зрения… За Бетховена!

Принц Лобкович поднял пивную кружку, поднес ее к губам, склонился над ней благородной головой и проглотил литр Билского пива. Его слова заглушили первые такты «Пасторали», которую исполнял оркестр Берлинской филармонии под управлением Евгения Йохума, звук шел из колонок, стоявших по обеим сторонам от эркера. Вытирая пену с усов, он подошел к витиевато украшенному камину викторианской эпохи, на котором стояла дека фирмы «Герард» последней модели и усилители фирмы «Сони». Он сделал звук немного потише и добавил:

— Открой окно. Здесь воняет дезинфекцией. — Первая часть музыкального произведения закончилась, началась вторая.

Его любовница Ева Кнеч эффектно поднялась со стула, обитого материалом в красно-белую полоску и с позолоченной спинкой, и большими шагами пересекла огромную, обставленную в стиле восемнадцатого века комнату, которая была забита наполовину распакованными чемоданами; в комнате также стоял рояль из светлого орехового дерева, инкрустированный цветами, по всей комнате были разбросаны чехлы, которыми в их отсутствие была закрыта мебель, на полу также валялось множество других вещей. Подойдя к окну, в которое были вставлены стекла с бриллиантовой гранью, она уже хотела было отодвинуть задвижку и открыть его, но остановилась. Огромных размеров «Цеппелин» заслонил собой весь вид; он пролетал низко над развалинами северо-западной части города, а потом взял курс на восток. Она улыбнулась и неторопливо открыла окно с двойной рамой. Отдаленный звук моторов «Цеппелина» достиг ее ушей. Она глубоко вздохнула, как бы вдыхая этот звук, а не вонь с могил на Кенигштрассе. Затем оглянулась и вопросительно посмотрела на Принца, тот неопределенно махнул рукой.

— Полагаю, что да. Хотя еще не знаю, какой предпочесть — этот или ДДТ. Настало время что-то сделать для Берлина.

Послышался слабый вибрирующий звук и глухой удар вдалеке. Это «Цеппелин» начал сбрасывать первые в этот вечер бомбы. Принц зажег сигару «Корона Ямайки» и, раскуривая ее, пламенем спички чуть не обжег себе большой палец. Началась третья часть музыкального произведения «Веселое сборище крестьян».

— Твою мать, — выругался он, а затем спросил — Ты не знаешь, как будет по-немецки твою мать?

— Я до этого еще не дошла. — Она хотела было взять словарь, стоявший на полке в нише.

— Да, ладно. Не надо. Этого и не нужно знать. Какой смысл оживлять уже мертвый язык? Кому сейчас нужна эта «национальная индивидуальность»? Политики занялись более серьезными проблемами.

— Ты сам завел этот разговор. — Ева разгладила юбку на коленях. — Газеты снова начали выходить на английском.

— Язык всегда лежит в основе всех конфликтов. — Он закашлялся и положил окурок от сигары в кастрюлю, которую он использовал в качестве пепельницы. — Ты все еще хочешь пойти в музей восковых фигур?

— Было бы неплохо.

— Я в этом и не сомневался. — Он рассмеялся, потом нахмурился и отвернулся от проигрывателя.

Дом, большая часть которого не была разрушена, был отреставрирован в 1950 году, в нем было чрезмерное количество мебели. Своим великолепием он напоминал Версаль, правда позолота стерлась, зеркала с отбитыми краями были засижены мухами, стены и потолок были окрашены в терракотовый цвет.

В огромную двухстворчатую дубовую дверь негромко постучали.

— Войдите, — сказал Лобкович. Двери отворились и маленький черно-белый кот с торчащим трубой хвостом вошел в комнату. Он остановился посередине персидского ковра, сел и посмотрел на них.

Вслед за ним вошла красивая девушка в военной шинели черного цвета и лакированных кожаных сапогах с золотыми пряжками (от Эллиотса). Ее темные волосы были подстрижены сравнительно коротко. На лице в форме сердечка было довольное, но сдержанное выражение. В правой руке у нее был револьвер «смит-и-вессон» 45 калибра, а левую она все еще держала на ручке двери, осматривая комнату.

Ева Кнеч сердито нахмурилась.

— Боковой нападающий Себастьяна Очинека, — пробормотала она тихо, — Уна Перссон. Ну и актриса!

Волосы Евы были того же цвета, что и у Уны, но рядом с Уной ее неброская красота поблекла. Ева была одета в костюм желто-коричневого цвета, на ногах у нее были туфли на шпильке, но в тот момент она предпочла бы быть одетой иначе. Она прошипела:

— Посмотрите на нее, достойная маленькая героиня революции!

Принц Лобкович не обратил ни малейшего внимания на слова своей любовницы. Одну руку он прижал к груди и, протянув вторую вперед, с достоинством направился к двери. На нем был черный сюртук и брюки в едва заметную полоску. На лацкане пиджака приколот значок Легиона Свободы, на ногах — сапоги для верховой езды. Он забыл отцепить серебряную шпору с правого сапога. На лице была самодовольная усмешка (хотя сам он считал, что это было выражение дружелюбного достоинства), которая портила красивые черты его лица.

Он произнес что-то шутливое, но усмешка превратила его слова в льстивый вздор. Затем он представился вновь прибывшей девушке:

— Принц Лобкович.

— Уна Перссон, — ответила она презрительно. — Очинек сказал, что вы возьмете доставку на себя.

— Я думал, вы приедете только завтра, — он неуверенно оглянулся. — Только завтра. — Усмешка сползла с его лица.

— Я сэкономила время, проехав через Чехословакию. — Уна Перссон положила револьвер во внутренний карман.

Она повернулась, щелкнула пальцами. Тяжело ступая, вошли четыре грязных славянина, на плечах они несли гроб из сосновых досок. На гробу было написано печатными буквами VAKUUM REINIGER (ENGLISCH-PRODUKT). Славяне поставили его на пол и быстро вышли. Из кармана шинели Уна Перссон вытащила какой-то документ и синюю шариковую ручку.

— Подпишите, пожалуйста, оба экземпляра, — сказала она. Лобкович положил документ на крышку рояля и подписал, не читая.

— А как поживает Очинек?

— Очень хорошо. Открыть крышку?

— Можно.

Она вытащила револьвер и, прицелившись, метко выстрелила по болтам, которыми крышка была прикреплена к гробу. Одна из пуль чуть было не угодила в Еву Кнеч. Дулом револьвера она отодвинула крышку и откинула одеяло, их взору предстал уставившийся на них неподвижным взглядом Джерри Корнелиус, от которого все еще исходил запах гнили. Лобкович отпрянул от гроба, подошел к деке и поставил квинтет для кларнета Моцарта.

— Боже мой! — воскликнула Ева Кнеч удивленно. — Что это с ним?

Уна Перссон пожала плечами.

— Одна из форм гидрофилии, полагаю. Эта болезнь часто встречается у котов, симптомы похожи на воспаление кишок.

— У меня траур по эпохе паровых двигателей, — сказал Лобкович, подходя к ним с коробком спичек «Восходящее солнце», изготовленных компанией «Вестерн Индия Лимитед».

— Странный диагноз, — Ева Кнеч наклонилась, чтобы получше рассмотреть лежащее в гробу существо. — Где его нашли?

— На берегу, в северной части Корнуэлла, но до того, как его нашли там, его уже видели в других местах. Они считают, что он появился где-то в районе Бенгальской бухты. Я должна забрать у вас пять ящиков с M16?

— Да, да, конечно. — Лобкович указал на ящики, лежавшие под роялем. — Оружие в них. Мне дать вам кого-нибудь в помощь или?..

— Большое спасибо.

Лобкович дернул за потертый бархатный шнур колокольчика, висевшего у камина.

— Это старый особняк, построенный еще во времена Бисмарка, — сказал он ей.

— Я так и поняла. — Уна Перссон зажгла длинную сигарету «Шерман» коричневого цвета при помощи старой медной зажигалки «Данхилл». — Перед отъездом я бы хотела вымыть волосы.

Ева Кнеч быстро вышла из комнаты.

— Я посмотрю, есть ли вода.

Четверо бывших военнопленных, наголо бритые, но с бородами, в грязных синих хлопчатобумажных костюмах вошли в комнату и стали носить ящики с М16 в бронированный грузовик, принадлежавший Уне Перссон. Зазвонил телефон, сделанный из позолоченной бронзы в стиле ампир. Лобкович не поднял трубку.

— Не обращайте внимания. Это что-то на линии.

— Ну, я все-таки послушаю… — Уна Перссон подняла трубку. — Алло!

Не услышав ответа, она положила трубку.

— Какой-то треск и ничего больше.

— Что я и говорил. — Звеня шпорой, Принц Лобкович быстрыми шагами подошел к ней. — Мой бог, как бы я хотел…

Она приложила свою маленькую руку к его груди и поцеловала его.

В дверях стояла Ева Кнеч, одной рукой она придерживала кардиган на плечах.

— Боюсь, что сегодня воды уже не будет.

Уна Перссон сделала шаг назад и сказала с серьезным видом:

— Тогда мне пора ехать.

Лобкович закашлялся. Он посмотрел вниз и только тогда заметил, что шпора у него была только на одном сапоге. Он наклонился, чтобы отстегнуть ее.

— Может, побудете еще немного… — Он взглянул на Еву и добавил быстро — Ну, что ж, всего хорошего, дорогая.

— Пока, — сказала Уна Перссон и решительно вышла из комнаты.

Ева Кнеч пристально смотрела, как Лобкович выпрямился, держа шпору в руке.

— Моцарт! — сказала она. — Мне следовало бы…

— Не будь дурой, дорогая. — Лобкович положил шпору на перламутровый столик, инкрустированный мозаикой.

— «Дурой»! — Она вытащила 9-миллиметровый автомат из старинного буфета эпохи Иакова I, очередь прошила ему бедро. Он сжал зубы, как бы протестуя против шума, а не боли, на пиджаке и брюках расплылись темные пятна. Он схватился за бок.

Остаток обоймы она выпустила ему в лицо. Он упал.

Замертво.

Уна Перссон, услышав выстрелы, вернулась. Она прицелилась и выстрелила, пуля попала прямо в ревнивое сердце, и Ева упала ничком. Мертвая.

Убийца Евы Кнеч вытащила из кармана шинели берет и надела его, глядя на свое отражение в зеркале, висящее над камином. Она постояла минуту, глядя на гроб и трупы. Затем засунула револьвер в карман. Чуть приоткрыла рот, затем закрыла его. Сняла с проигрывателя Моцарта и, порывшись в кипе пластинок, нашла Бранденбургский концерт Баха. Поставила пластинку, заглянула в гроб и подошла к двери, постояла немного в нерешительности, а затем быстро вышла. Дальнейшее исполнение концерта было не лучшего качества, так как его заглушали истошные крики, раздававшиеся из гроба.

Внизу послышался шум отъезжающего по мощеной булыжником аварийной дороге грузовика.

Голос звучал все унылее и наконец замолк, наступила ночь. Время от времени отблески от взрывов на востоке освещали комнату. Позже темноту ненадолго нарушил лунный свет, а тишину потревожил звук «Цеппелина», возвращавшегося в ангар. В конце концов не осталось никаких звуков, кроме потрескивания в колонках.

Проснулась полосатая кошка, забытая Уной, и подошла к Лобковичу. Она полизала свернувшуюся кровь на его лице и с отвращением отошла. Затем тщательно вылизала себя, сидя рядом с трупом Евы, потом прыгнула в гроб и свернулась клубочком на груди Джерри, не обращая внимания на безумные, широко открытые глаза, которые продолжали с мучительным выражением пристально смотреть в потолок терракотового цвета. Глаза медленно наполнились слезами.

Себастьян Очинек

Руки с длинными тонкими пальцами медленно опустились, открывая чувственное еврейское лицо. Большие чувственные губы задвигались, он заговорил с мягким акцентом.

— Может, тебе следовало бы привезти его обратно, Уна? — Это был худой, высокий, интеллигентный на вид молодой человек. Он сел на походный стул, прислонившись спиной к стене сухой известняковой пещеры. Он был одет в обычную партизанскую форму, которая обвисала на его худом теле, как мокрый флаг.

В пещере стояло много ящиков, горела масляная лампа, от света которой падали темные тени. На одном из ящиков лежала наполовину съеденная головка Стилтонского сыра, почти полная бутылка минеральной воды и несколько военных карт Восточной Германии и Польши в кожаных переплетах.

Она расстегнула верхнюю пуговицу черного пальто.

— Это было бы воровством, Себастьян.

— Ты права. Но сейчас такое время, когда все вмешиваются в чужие дела.

— Но мы же договорились, что нам от них ничего не нужно.

— Правильно. — Он закусил верхнюю губу, его большие веки медленно опустились.

Она сказала с вызовом:

— М16 почти совсем новые. Для них есть много патронов. Он сдержал слово. Многие из новых немцев очень надежны в этом отношении. Но меня расстроила ее жестокость. — Она закурила еще одну сигарету, взяв спичку из коробка, который лежал в ящике, стоявшем недалеко от нее. — У меня все еще такое чувство, как будто я что-то забыла, — она полезла в карман и, вытащив револьвер, стала рассматривать его со всех сторон. — Мне больше ничего не оставалось.

— Ты права.

— Я уверена, что если бы помедлила хотя бы минуту, то возможно и не сделала бы этого. Но многие люди понапрасну тратят время на обдумывание, а когда они начинают действовать, бывает слишком поздно. Я не хотела никому причинять вреда.

Себастьян Очинек пошел к выходу и откинул маскировочную сетку. Моросил мелкий дождь, и этот звук был похож на звук, который бывает, когда ветер колышет занавески. Сквозь дождь Очинек пытался разглядеть небольшую македонскую деревеньку, расположенную внизу на гористой равнине. Появилось стадо коз. Они направлялись в сторону гор и, беспокойно блея, вскоре исчезли из виду. С гор текли потоки воды, вода слегка пахла бензином. Было довольно тепло.

— Себастьян.

Он хотел было выйти из пещеры, так как ненавидел любые проявления сентиментальности, напоминавшие церемонию возвращения домой, но, услышав ее голос, обернулся.

Она опустилась на колени у стула, на ней была рубашка золотистого цвета с широкими рукавами, длинный черный жилет и черные брюки. Ее пальто лежало неподалеку, аккуратно свернутое.

Вздохнув, он вернулся, сел на старое место, широко расставив тонкие ноги. Она расстегнула ширинку у него на брюках. Он крепко сжал зубы, несколько раз погладил ее по голове, прежде чем откинуться. Закрыл глаза. Она с серьезным выражением, как будто думая о чем-то другом, более приятном, взяла в рот его член и добросовестно начала выполнять противную, но необходимую работу.

Очинек не мог понять, почему она это делает, может, считает, что ему это нравится. Она делала это регулярно последние несколько месяцев, сначала он притворялся, что ему это нравится, а теперь не мог решиться сказать ей правду. Когда все было кончено, она посмотрела на него, улыбнулась, вытерла губы, быстро застегнула молнию у него на брюках. В ответ он натянуто и смущенно улыбнулся, закашлялся. Она предложила ему сигарету, но он отказался и молча указал рукой на бутылку, стоявшую на перевернутом ящике. Она не заметила его жест, так как в это время закуривала сигарету, а потом, затягиваясь, задумчиво уставилась на свою тень, колеблющуюся в свете лампы.

— Может, мне вернуться и забрать Корнелиуса? Он нам может понадобиться, если дела пойдут хуже. Но, с другой стороны, когда я доберусь туда, он, скорее всего, будет уже мертв. Но ведь все произошло не по моей вине. К тому же, насколько я знаю, там уже должны быть казаки. Ты хотел сигарету?

На его бледном лице появилось выражение недоумения, и усталым жестом он нервно указал на бутылку еще раз.

— Нет, — сказал он. — Воды.

Миссис К. и полковник П

— Ну, что ж, — сказала толстая женщина, поправляя обеими руками необъемных размеров грудь, — кажется, все в порядке. — Когда она говорила, ее толстый тройной подбородок дрожал. Круглая голова с рыжими волосами склонилась в одну сторону. Маленькие глазки сузились, а рот с толстыми губами приоткрылся. — Бедняга. Что это с ним сделали?

— Мы не знаем, миссис Корнелиус. — Полковник Пьят отошел от гроба, который стоял на том же месте, где Уна Перссон оставила его. Двух остальных нигде не было видно, а маленькая полосатая кошечка все еще была здесь. — Теперь, когда мы точно определили, кто он такой… — Он снял белые лайковые перчатки. Они идеально подходили к хорошо сшитой, отделанной золотом форме, к ботинкам из лайки и франтоватой фуражке. — …мы попытаемся выяснить. Мы один раз чуть было не встретились с ним в Афганистане. Но мой поезд, как это часто случается, опоздал.

— Мне помнится, он всегда был немного слабоват здоровьем, — сказала миссис Корнелиус задумчиво.

Полковник Пьят подошел к роялю, на котором были аккуратно расставлены бокалы, а также стояла бутылка водки. — Могу я предложить вам выпить, мадам?

— А куда делись все эти воздушные шары? Я слышала…

— «Цеппелины» улетели из города. Они принадлежали немцам, которых мы вчера разбили наголову.

— Налейте мне выпить. Вам кто-нибудь говорил, что вы похожи на Рональда Колмана?

— Но мне бы больше хотелось быть похожим на Джесси Джеймса. — Полковник Пьят улыбнулся и указал на проигрыватель, стоящий на камине. Из колонок звучала песня Боба Дилана. Полковник налил унцию Петербургской водки в бокал из богемского стекла на длинной ножке и подал его миссис Корнелиус, столько же он налил и себе. Она мгновенно выпила его до дна.

— Да, — сказала она довольно и со стуком поставила бокал на камин. — Потрясающе! Да! Ха! Ха!

Полковник Пьят с заинтересованным видом посмотрел на костяшки своих белых пальцев, затем выпрямился и медленно выпил содержимое своего бокала.

Миссис К. провела грязным пальцем по вороту своего дешевого ситцевого платья красного цвета.

— Не слишком ли это крепко для вас?

— Вы так считаете? — Пьят приложил палец к губам и с умным видом поднял брови. — Пожалуй.

— Никогда бы не подумала. Вы же не из этих чертовых немцев?

— Нет, а что?

Она немного отвернулась и ногтем большого пальца стала ковыряться в зубах, из-за этого трудно было разобрать, что она говорит:

— Он выздоровеет, полковник?

— Только врачи могут сказать наверняка, мадам.

— Понятно. Его брат Фрэнк всегда относился ко мне лучше, чем он, я сделала все, что было в моих силах, но…

— Мы живем в беспокойное время, миссис Корнелиус.

Миссис Корнелиус посмотрела на него с притворной серьезностью, слегка улыбнулась уголками ярко-красного рта. Затем открыла рот. Рыгнула. Рассмеялась.

— Вы не шутите — ха, ха, ха, — давайте еще…

— Что вы сказали?

— Ничего. Все в порядке. Я себе налью еще, ладно? — Она переваливающейся походкой подошла к роялю. Издавая довольные звуки, она вылила почти все, что оставалось в бутылке, в бокал с длинной ножкой. Повернулась, подошла к полковнику, подняла бокал и с вожделением выпила его почти до дна. — Ваше здоровье! — Ей стало жарко от выпитого, и капли пота выступили на ее довольном лице. Она бочком подошла к полковнику Пьяту и слегка подтолкнула его локтем в бок. — Неплохо. — Она опять рыгнула. — Раз — и половины нет. Хи-хи-хи!

Полковник щелкнул каблуками и отдал честь.

— Я благодарю вас…

Из гроба раздался пронзительный крик. Они оба повернули головы в его сторону.

— О, Боже! — воскликнула миссис К.

Полковник П. подошел к гробу и осторожно заглянул внутрь:

— Интересно, они его хоть кормили?

— Он всегда ел мало. — Миссис Корнелиус встала рядом с полковником, ее грудь то вздымалась, то опускалась. Она уставилась на сына с умильным выражением на лице. — Я никогда не могла понять, чем он питается, где берет энергию. Он был настоящим маленьким чертенком, так ведь, Джер?

Голова качалась из стороны в сторону. От вони, исходившей от него, просто тошнило. Он опять пронзительно закричал. Его тонкие руки были все в ссадинах и синяках, ногти обломаны, веревки, которыми он был привязан, стерли ему запястья до крови. Он то открывал, то закрывал рот, то открывал, то закрывал; были видны только белки глаз.

Миссис К. с решительным видом отвернулась от своего сына, как бы слегка осуждая его, и допила водку. Прежде чем поставить бокал на буфет эпохи Иакова I, она внимательно посмотрела на полковника. Повела массивными плечами и потерла левый глаз указательным пальцем левой руки, затем подбадривающе усмехнулась и сказала — Ну и…

Полковник Пьят склонил голову.

— Мои люди проводят вас до Лондона.

— А, — сказала она. — Так вы хотите…

— В чем дело, мадам?

— Я собиралась осмотреть достопримечательности, раз уж я сюда приехала, — подмигнула она.

— Я отдам распоряжение своим людям показать вам город. Хотя достопримечательностей почти не осталось.

— 0-о! Столько солдат, и все мне одной? О-о!

— Еще раз благодарю вас за помощь, миссис Корнелиус. Мы приведем вашего сына в норму. Не беспокойтесь.

— В норму! Что ж, это было бы неплохо! — Все ее тело затряслось от смеха. — Я надеюсь, вам удастся сделать это, полковник. Ха-ха-ха!

Она, переваливаясь, вышла из комнаты со словами:

— Я уверена, вы это сделаете!

Бокал из богемского стекла свалился с буфета на персидский ковер, но не разбился.

Из гроба послышались печальные звуки. Грусть наполнила полковника Пьята. Он поднял упавший бокал и поставил на рояль. Затем вылил себе остатки водки из бутылки.

Последние новости

Воспоминание (А)

Прекрасная любовь. Прекрасная любовь.

Теренс Грин, девяти лет, и Мартин Харпер, восьми лет, умерли вчера вечером во время купания от того, что задохнулись дымом, исходившим от нагревателя воды. Это произошло на Истагон-роуд в Норвиче.

«Санди тайм», апрель 3, 1970.

По крайней мере 90 вьетнамских женщин и детей, содержавшихся за колючей проволокой в камбоджийском городе Пресот, были убиты выстрелами из пулеметов и винтовок во время атаки камбоджийских войск в этом районе.

Обстоятельства убийств выясняются.

«Таймс», апрель 11, 1970.

Вчера в Луневилле француженка 37 лет, мать троих детей, напала на них с ножом, одного из них убила, а затем покончила жизнь самоубийством, сообщила полиция. Мадам Мария-Мадлен Амет ранила четырнадцатилетнюю Джоан и одиннадцатилетнего Филиппа, которым удалось убежать от нее, а девятилетнюю Кэтрин зарезала насмерть.

«Гардиан», апрель 14, 1970.

Апокалипсис (вариант 1)

— Досадно, в самом деле, — сказал майор Най, стоя на крыше разграбленной аптеки рядом с Джерри Корнелиусом и наблюдая, как варвары переходят через раскачивающиеся остатки того, что еще недавно было мостом Тауэр-Бридж. Начало светать, и это определенно положительно сказалось на общем впечатлении, которое производила толпа людей, разодетых в грязный шелк, атлас и бархат. Одни взгромоздились на лошадей, другие ехали на мотоциклах, велосипедах, но большинство устало тащилось пешком по мосту с узлами на плечах. Кое у кого в руках были двенадцатиструнные гитары фирмы «Гибсон», «Ямаха», «Фрамус», «Мартин» и даже «Хофнерс», и они наигрывали что-то примитивное. — Стыдно за них. Но кто может их винить за это?

Джерри натянул новые перчатки.

— У вас с ними больше общего, чем у меня, майор.

Майор Най сочувственно взглянул на него.

— Но вы ведь одиноки, мистер Корнелиус?

Жалость к самому себе захлестнула Корнелиуса. В его глазах заблестели слезы.

— Да, черт побери.

Майор знал, чем его можно пронять.


Когда часть толпы достигла южного берега, раскачиваемый тысячами мокасин и замшевых сапог мост медленно рухнул в грязную Темзу. Огромные камни сорвались с башен, стоявших по обеим сторонам моста. Камни, куски асфальта падали и раскалывались, так же легко, как кусочки сахара, раскусываемые щипчиками. Псевдоготическое сооружение из гранита целиком обрушилось вниз. В воздухе развевались чьи-то длинные волосы, падали младенцы, вывалившиеся из рук, сыпались гитары, узлы, бусы, меха; в воздухе кружились, медленно падая, чьи-то кружева. Варвары, пролетев по воздуху, стремительно падали в реку, и она их поглощала. Какое-то время еще было слышно, как чей-то магнитофон играет «Ты не всегда можешь получить то, что хочешь» в исполнении «Роллинг Стоунз», но затем и он смолк.

Патруль подразделения «Пантера» прибыл слишком поздно и, как бы салютуя умирающим, опустил свои 280 EM1S. Они выстроились вдоль северного берега и наблюдали, как тонут дети.

«Пантерами» руководил высокий аристократ в великолепно сшитом костюме, борода в форме эспаньолки и усы у него были аккуратно подстрижены, волосы коротко выстрижены на затылке, в руке он держал «веллингтон ХР-100». Этот пистолет был ему нужен, скорее всего, для того, чтобы произвести нужное впечатление, чем для практических целей. Он стоял, сложив руки на груди, дуло пистолета покоилось на сгибе левой руки. «Пантеры», одетые в хорошо сшитую форму, вопросительно посмотрели на своего командира. Несомненно, основное в жизни «Пантер», в отличие от варваров, было — жить красиво и со вкусом. Именно поэтому они враждебнее всех относились к варварам. Война между ними была войной двух стилей жизни, и «Пантеры» под предводительством американских главарей всегда и во всем одерживали верх.

«Пантеры», находившиеся на северном берегу, приняли наконец решение. Облокотясь о перила, они встали спиной к реке и, опустив головы, стояли и слушали крики умирающих, которые становились все тише и тише, и в конце концов наступила полная тишина. Они сели в «мерседесы» и «бентли» и укатили.

На противоположном берегу, не решаясь уйти сразу, ломая руки, стояли несколько человек, а затем и они присоединились к уходящим с остатками награбленного варварами добра.

— А может, — сказал майор, указывая в сторону исчезнувших из виду военных, — вы отождествляете себя с ними?

Джерри пожал плечами.

— Ну, с ними, может, немного больше, хотя нет… нет, нужно признаться, что не осталось никого, с кем я чувствовал бы себя на равных. Не могу сказать, чтобы мне это очень нравилось. Хотя в этом, возможно, есть и моя вина.

— А может, вы просто потеряли цель, ради которой вы живете, мистер Корнелиус?

— Я просто поразил уже все свои цели, майор Най. Вот в чем дело. — Он достал пистолет, повернул его так, что свет упал на отполированную хромированную поверхность. — Что может быть печальнее, чем убийца, которому некого больше убивать.

— На вашем месте я бы перестал думать об этом. — Голос майора Ная звучал с еще большим сочувствием. — Я понимаю, что вы имеете в виду. Именно поэтому, я полагаю, мы стоим здесь и наблюдаем. Боюсь, наше солнце уже закатилось.

— Двигайтесь все время вместе с солнцем — и оно никогда не закатится для вас, — сказал Джерри. — Вот как следует к этому относиться. Необходимо найти нужное место и выбрать правильную скорость для движения только вперед.

Майор Най ничего не ответил, только покачал головой.

— И этого никогда, черт побери, не произойдет! — прокричал Джерри.

Каменные глыбы перекрыли реку, и поток воды хлынул на набережную. На поверхность всплыло несколько трупов и еще какая-то грязь.

Джерри вернулся на застекленную крышу и, собираясь войти внутрь, спросил:

— Идете, майор?

— Нет, я побуду здесь еще немного, старина. Не падайте духом, хорошо?

— Спасибо, майор. Желаю вам того же.

Джерри спустился по деревянной лестнице в разрушенную спальню и немного постоял, глядя на обезображенный труп девушки, лежавший на кровати с пологом. Крысы, не обращая на него ни малейшего внимания, продолжали обгрызать труп. Он прицелился в них из пистолета, но потом передумал и положил его обратно в кобуру, не выстрелив. Даже у крыс дни были сочтены.

Апокалипсис (вариант 2)

Они неторопливо прибивали его гвоздями к самой нижней рее мачты, натянуто улыбаясь, как бы извиняясь за то, что делают это. Их судно находилось недалеко от Кентского побережья, рядом с Ромми, но оно стояло так, чтобы их не было видно с берега. Волны сильно раскачивали трехмачтовую яхту. Море со всей силой набрасывалось на ее белые борта. Они на некоторое время перестали стучать, пережидая, когда море немного утихнет, и почти выжидательно посмотрели на него. Женщин, прибивавших его руки, звали Карен фон Крупп и Митци Бисли. Они были в матросской форме и нарядных морских шапочках. Человек, прибивавший ноги, был его братом, его звали Фрэнк. На Фрэнке были серые фланелевые брюки, белая рубашка с открытым воротом и свитер. Он стоял на коленях, держа молоток обеими руками.

Джерри держался с большим самообладанием.

— Я не имею к вам никаких претензий.

— Зато многие имеют претензии к вам, — сказал епископ Бисли, жуя ириски. Он стоял у мачты, прислонившись к ней спиной. — Надеюсь, вы этого не отрицаете.

— Я ничего не отрицаю. Разве я спорю с вами?

— Нет. Но тогда я не уверен…

— Ну, хоть в этом мы с вами согласны.


Море успокоилось. Епископ Бисли нетерпеливым жестом вытащил плитку шоколада «Марс», которая лежала под стихарем. Все трое продолжали забивать гвозди. Его руки не только были прибиты гвоздями, но и привязаны веревками для того, чтобы тело не сорвалось слишком быстро под собственной тяжестью, так как они хотели, чтобы он умер от удушья, а не от боли или потери крови. Он тяжело дышал. Давление на грудь вдруг резко усилилось. Раздались последние удары топора. Все трое встали и немного отошли в сторону, чтобы осмотреть свою работу. Тучный епископ Бисли облизал губы, втянул носом тяжелый запах, исходивший от моря.

— Мертв, — сказал епископ. — Мертв.

Последние новости

Элан Стюард, четырех лет, проживавший на Бенхилвуд-роуд, который, как полагают, впрыснул себе в рот средство для очищения духовок, умер в больнице.

«Сан», сентябрь 28, 1971.

Мальчик в возрасте четырнадцати лет умер вчера после удара ножом в грудь на спортивной площадке в Вендсвортской школе, которая находится в северной части Лондона. Он умер в больнице Королевы Марии, в Роухемптоне, вскоре после ранения. Это произошло утром во время большой перемены в общеобразовательной школе для мальчиков. Вчера вечером другой мальчик, тоже в возрасте четырнадцати лет, был обвинен в убийстве. Он предстанет перед судом для несовершеннолетних в Северном Саутворке сегодня.

«Гардиан», ноябрь 19, 1971.

Шерри Уилкинсон, в возрасте шестнадцати лет, дочь грабителя поездов Джека Уилкинсона, умерла вчера ночью в больнице в южной части Лондона, куда ее доставили после того, как она была ранена в автомобильной катастрофе.

«Гардиан», ноябрь 20, 1971.

В час пик множество автомобилей пронеслось мимо голой десятилетней девочки, в ужасе убегающей от сексуального маньяка. Но ни один водитель не остановился. Автомобилисты не обратили внимания на неистовые крики о помощи, когда мужчина с силой затаскивал девочку в машину. Позже мужчина изнасиловал, а затем расчленил ее. Тело маленькой Джейн Хенли было найдено в выходные дни в поле недалеко от Рочестера, Нью Йорк.

— По меньшей мере сто человек должны были видеть ее, — сказал полицейский. — Очевидно, ее украли, но она выпрыгнула из машины убийцы и умоляла проезжающих автомобилистов помочь ей. Похититель затащил ее в машину снова и уехал.

Газеты и общественные организации назначили награду общей суммой 2500 фунтов стерлингов за любую информацию об убийце. Уже трое водителей признались, что видели трагедию, происходившую на шоссе 400, в десяти милях от того места, куда Джейн ходила за покупками. Один из них сказал:

— Я проехал мимо так быстро, что не успел осознать то, что увидел.

«Сан», ноябрь 22, 1971

Воспоминания (Б)

Спаси нас

От подвала на Телбот-роуд. От дыхания матери и ее слюны. От холодного жареного картофеля. От грязной подержанной одежды. От матрасов в пятнах. От пустых бутылок из-под пива. От запаха мочи. От унылой нищеты.

От транса, вызванного бедностью.

Миссис К. и Фрэнк К

— Ты опять тащишь меня сюда? — сердито выговаривала миссис Корнелиус своему худощавому сыну, в то время как тот вел ее по грязной улице и потом вниз по вонючим ступенькам, ведущим в подвал. — Сам-то ты как поживаешь, хорошо, да? Ты никогда ничего не рассказываешь своей старой матери.

— Ты же сама выбрала это место, мама, — сказал Фрэнк терпеливо. — Когда мы поселили тебя в той муниципальной квартире, ты же сама не захотела там жить.

— Дело было вовсе не в той чертовой квартире, а в том, что она находилась на высоком этаже. Я же не могу ездить на лифте, меня в нем тошнит. Да еще эти чертовы соседи…

— Ну, ладно. Мы пришли. — Фрэнк взялся обеими руками за ручку двери и с трудом открыл ее — разбухшая от влаги древесина позволила лишь ненамного приоткрыть дверь. — Я куплю тебе батарейки для радио.

Они вошли в вонючую комнату.

— Я бы не прочь выпить.

Фрэнк достал полбутылки джина «Гордон» из кармана кожаного пальто. Она с достоинством взяла ее и поставила на покоробленную поверхность буфета, на котором было полно всякого мусора. На буфете стоял примитивный телевизор, который перестал работать задолго до того, как отключили электричество.

— Я бы налила тебе чашку чая, — сказала она, — но…

— Я оплатил счет за газ. Завтра придут и включат его.

Она с трудом пробралась через разбросанные повсюду газеты, обходя сломанную мебель. Зажгла огарки двух свеч, стоявших на прогнившей сушилке, отодвинула стопку старых, влажных рождественских открыток.

— Как ты думаешь, Фрэнки, у Джерри есть шанс?

— Нужно спросить у специалистов. — Фрэнк пожал плечами и потер руками свое бледное лицо. — Очевидно, это просто истощение. Он переутомился за последнее время.

— Переутомился! — фыркнула миссис Корнелиус с иронией.

— Джерри тоже иногда приходится работать, мама.

— Лентяй и педераст. Вот он кто. А как идут твои дела с продажей антиквариата?

Фрэнк насторожился.

— Так себе.

— Ты, по крайней мере, хоть иногда помогаешь мне. Его я не вижу годами. — Она глубоко вздохнула и опустилась в выгоревшее кресло. — Ох, уж эти чертовы пружины. В этом кресле так же мокро, как на Брайтон-Бич. — Но жалоба была произнесена довольным тоном, слишком долго она отсутствовала в привычной для себя обстановке. Она дотянулась до бутылки с джином и вытащила пробку. Фрэнк подал ей грязный стакан, стоявший в раковине.

— Мне пора идти, — сказал он. — У тебя есть все, что нужно?

— Ты не мог бы одолжить мне пару фунтов, Фрэнки?

Он достал пачку банкнот разного достоинства из кармана кавалерийских брюк из твида. Немного помедлил, затем вытащил из пачки пятерку. Показал ей банкноту и положил ее на буфет.

— В понедельник тебе придется сходить за пособием. На выходные этого тебе должно хватить. Я некоторое время буду занят и не смогу к тебе приходить.

— Будешь у себя на Голланд Парк со своими знатными приятелями?

— Нет. Меня не будет в городе.

— А кто же будет торговать в магазине?

— Моу. Я поеду в Шотландию, посмотрю, может, там хоть что-нибудь осталось в больших домах. Антиквариата в Англии ни у кого не осталось, даже шестидесятых годов. Мы гоняемся сами за собой. Смешно. — Он улыбнулся, она с пониманием посмотрела на него. — Не беспокойся, мам. Лучше наслаждайся своей выпивкой.

Ее лицо приняло обычное для нее выражение глупого самодовольства.

— Спасибо, Фрэнки.

— Если увидишь Кэт, передавай ей от меня привет.

— Шлюха, вот она кто. Еще хуже, чем Джерри, если хочешь знать. Я слышала, как она развлекается. Связалась с черномазым.

— Я не думаю, что она развлекается.

— И вообще, она мне больше не дочь, — произнесла миссис Корнелиус с достоинством, поднося бутылку к губам. — Я отрекаюсь от нее.

Фрэнк застегнул пуговицы кожаного пальто, поднял каракулевый воротник, пригладил свои набриолиненные волосы и надел замшевые автомобильные перчатки.

— Моу говорила, что может приехать и убраться у тебя. Она может приобрести тебе какую-нибудь мебель получше.

— Да?

— Когда ей прийти?

Она оглянулась вокруг, явно занервничав.

— Попозже, — ответила она. — Я должна обдумать, что оставить из мебели, а что нет. Мы обсудим это в другой раз, ладно? — С довоенных времен она не выбросила еще ни одной вещи.

— Опять может прийти тот парень из муниципалитета.

— Об этом можешь не беспокоиться. Я знаю, как обращаться с этими ребятами из чертового муниципалитета!

— Они могут найти тебе другое жилище.

На ее жирном лице появилось выражение тревоги.

— Может быть, со временем, — простонала она.

Он вышел, со скрипом закрыв за собой дверь. Она прислонила бутылку с джином к подлокотнику грязного вонючего кресла и нежным взглядом окинула комнату. Дом, в котором она жила, был признан непригодным для жилья еще в 1934, капитальный ремонт здания был намечен на 1990, а это значит, скорее всего, что это произойдет в следующем веке. Этот дом переживет ее. Одна из свеч оплыла и отбрасывала странные тени на потолок, покрытый плесенью. В груди и желудке стало тепло от выпитого джина. Она сидела и пристально вглядывалась в дальний угол комнаты, туда, где был камин. На треснувшем камине стояли фотографии. Она пыталась рассмотреть на выгоревших фотографиях лица отцов ее детей. Отца Фрэнки в солдатской форме. Отца Кэтрин в его лучшем костюме. Отца умерших близнецов и трех абортов, того самого, который женился на ней. Не было только фотографии отца Джерри. Его отца она не помнила, но его фамилию носили все ее дети. Выходя замуж, она не поменяла фамилию. Сколько ей было тогда? Шестнадцать? Или еще меньше? Этот парень был, кажется, еврей? Ее глаза медленно закрылись.

Вскоре она уже спала и видела сон, который считался у нее приятным. Она стояла на коленях посреди большого белого ковра. Абсолютно нагая. Из ее поврежденных сосков капала кровь, она совокуплялась с огромным, черным, бесформенным зверем, обхватившим ее лапами сзади. Во сне руки упали ей на колени, и она начала царапать себя. Потом зашевелилась во сне и захрапела так громко, что разбудила себя. Улыбнувшись, допила остатки джина и вскоре опять крепко заснула.

Очинек

— Обнищание, — сказал Очинек Льонсу, израильскому полковнику, — заметно возросло в Европе в прошлом году. Это само по себе не угрожало бы статусу-кво, если бы группа либерально настроенных политиков не кормила людей только обещаниями, вместо того чтобы предпринять конкретные практические шаги для улучшения их жизни. Естественно, из состояния апатии они перешли к активным действиям. Если бы не их раздражение, мне вряд ли удалось бы что-нибудь сделать. — Он улыбнулся. — По крайней мере половиной успеха я обязан тому, в каких условиях они живут.

— Вы слишком скромны. — Полковник с удовлетворением наблюдал, как его войска объединились с арабами — их союзниками, и начали методично обстреливать Афины, от которых уже мало что осталось. — И кроме того, не явилась ли их культура до некоторой степени причиной краха?

— Я согласен, их культура не могла приспособиться к другим культурам. Должен признать, что западная цивилизация, или, если хотите, европейская, развивалась иначе, чем весь остальной мир. Какое-то время она оказывала влияние на другие цивилизации, в основном благодаря глупости и самодовольству тех, кто ее поддерживал. Боюсь, что мы уже никогда полностью не очистимся от ее влияния.

— Вы что же, считаете, что единственные ценности, которые стоит сохранить, это ценности восточной культуры? — В голосе Льонса прозвучала насмешка.

— В общем, если рассуждать с точки зрения эмоций, я думаю именно так. Хотя и знаю, что это спорный вопрос.

— От ваших рассуждений попахивает антиарийством. Как вы относитесь к погромам?

— Отрицательно. Я не расист. Я имею в виду только образование. Я бы хотел, чтобы по всей Европе начала действовать программа по переобучению. Тогда через пару поколений нам бы удалось полностью выкорчевать их дурацкую философию.

— Но разве не эта философия окончательно и бесповоротно повлияла на формирование нашего мировоззрения. Не могу согласиться с вашим идеализмом, генерал Очинек.

Более того, считаю, что мы должны связать свою судьбу с Африкой…

— Опять возникла химера жизнеспособности, — вздохнул Очинек. — Мне бы хотелось, чтобы мы прекратили действовать по принципу движение ради движения.

— И стать такими, как Корнелиус? Я видел его в Берлине.

— Между неподвижностью и истощением есть разница. У меня был знакомый гуру, мы некоторое время переписывались с ним. Он жил в Калькутте до того, как произошел крах. Он убедил меня в необходимости медитации как единственного средства, чтобы избавиться от несчастий.

— Поэтому вы стали партизаном?

— Здесь нет никакого парадокса. Каждый должен заниматься тем, что соответствует его темпераменту.

Холм, на котором они стояли, трясло от разрыва бомб, разрушающих Афины.

Облака пыли медленно поднимались к голубому небу и приобретали странные очертания знаков неведомого алфавита. Очинек внимательно рассматривал их. Они что-то смутно ему напоминали. Он наклонил голову набок, прищурился. Сложил руки на груди.

— Красиво, — сказал полковник Льонс, глядя на Очинека и положив руку на его костлявое плечо. В тот момент, казалось, сам Очинек волновал его больше, чем взрывы. Большие наручные часы блестели на пыльном волосатом запястье. — Нам нужно получить… — Он убрал руку с плеча Очинека. — Как Уна?

— Отлично. — Очинек закашлялся от пыли. — Она сейчас выполняет наше задание в Сибири.

— Итак, вы серьезно относитесь к своей восточной идее. А вы не забыли о китайцах?

— Конечно, нет.

— А они согласятся на союз с нами? А японцы? Насколько глубоко их почтение перед западным мышлением?

— И в том и другом случае через несколько поколений. Но вы видели их комиксы. Весь Китай хочет, выражаясь международной терминологией, восстановить старую империю.

— Могут возникнуть осложнения.

— Вы правы. Но не смешение культур, созданное искусственно в результате западного вмешательства в пятнадцатом веке.

— В их пятнадцатом веке, — улыбнулся полковник Льонс.

Очинек пропустил уточнение мимо ушей.

Перссон

Уна Перссон наблюдала, как санитарная повозка, подпрыгивая, медленно двигалась по желтой степи в сторону деревянного моста, переброшенного через Волгу. Серовато-серое небо, по которому двигались облака, казалось огромным. Но даже оно по размерам не могло соперничать с Казачьей Сечью, состоявшей из десятков сотен кожаных юрт и множества загонов для лохматых пони. Но если на небе все быстро передвигалось, то Сечь по сравнению с ним казалась неподвижной.

Повозка доехала до моста, громко скрипя, переехала его, подбирая по дороге раненых, чтобы отвезти их в специально оборудованное для них место. На сотни миль вокруг пронесся вихрь. По Волге барашками побежали волны.

Уна Перссон вышла из «Ренг роувера» и большими шагами направилась к Сечи. Она была спокойна, хотя и немного напряжена. Уна была одета в пальто до пят, специально расстегнутое, чтобы были видны ее длинные и красивые ноги, под пальто был короткий цветной кафтан, тонкая талия перетянута ремнем, на ремне висела кобура, на ногах у нее были черные хромовые сапоги до колен. Она остановилась на вершине холма, с которого хорошо был виден весь лагерь. В ее серо-голубых глазах можно было прочитать восхищение оригинальным стилем главаря казаков.

Это были не те осовремененные казаки, которые брали Берлин при помощи артиллерии и бронетанковых средств. Это были подлинные казаки, которые казались пережитком прошлого: они восстановили древние обычаи тех казаков, которые были последователями Стеньки Разина, поднявшего народный бунт три тысячи лет тому назад. У них были длинные чубы и усы, которые они переняли от татар. Татары раньше были их врагами, а сейчас они действовали сообща. Все казаки были одеты в шелка и кожу, что они переняли от народов, живших к востоку от Волги, и большинство из них внешне были похожи на монголов.

Их атаман, в тяжелой бурке, голубых шелковых шароварах и кожаных сапогах — так были одеты почти все казаки, — подъехал к тому месту, где стояла Уна. Через плечо у него был переброшен карабин SKS, он слез с пони и рукой вытер пот с полного лица.

У него был низкий звучный голос.

— Я — Каринин. Атаман Сечи. — Он изучающе и с восхищением оглядел ее с ног до головы глазами миндалевидной формы. Он стоял, поставив одну ногу в стремя, держась одной рукой за седло, а другой раскуривал изогнутую черную трубку при помощи спички, которую он зажег о подошву сапога. — Мне сказали, что вы от Очинека и хотите заключить с нами союзный договор. Но вы же знаете, мы — христиане и ненавидим евреев еще больше, чем мусульман и москалей.

Он снял с головы кивер, в ушах у него блестели золотые серьги, атаман вытер рукой черные, густые усы. «Хорошо продуманный, отработанный набор жестов», — подумала Уна Перссон.

— Альянс, который предлагает Очинек, — это союз Востока против Запада. — Она выговаривала слова очень четко и всем своим видом показывала, что его стиль, внешность и мужественность произвели на нее впечатление.

— А вы кто? Русская? Из Скандинавии? Или просто перебежчик? Или романтик, как Корнелиус?

— А кто вы?

Он засмеялся.

— Ну, хорошо, хорошо.

Налетел ветер и принес с собой запах конского навоза. Облака на небе поменяли направление движения и поплыли на восток.

Каринин вытащил ногу из стремени, передвинул ножны с саблей на левый бок. Он выбил трубку о каблук серебряного цвета.

— Давайте пройдем ко мне в юрту, — сказал он. — Там обсудим детали. В этих местах нам не с кем больше бороться. — Он указал рукой в центр Сечи, где было расположено больше всего юрт. Его юрта по размеру была не больше других, запорожцы очень болезненно относились к вопросам демократии, рядом с юртой был укреплен высокий штандарт с конским хвостом наверху.

Только сейчас Уна начала осознавать нелепость ситуации, в которой она оказалась. Она усмехнулась. Неподалеку от юрты она заметила виселицу. Группа пожилых кубанских казаков неторопливо завязывали петлю на шее молодого человека, одетого в желтый фрак европейского покроя, на нем был лиловый галстук, желтая рубашка и шляпа с широкими полями. На лице европейца появилось выражение недоумения, в то время как они начали связывать ему руки за спиной.

— Что они делают? — спросила Уна Перссон.

Когда атаман заговорил, в его голосе зазвучало сожаление:

— Вешают щеголя. Их осталось намного меньше, чем было раньше.

— Он производит впечатление смелого человека.

— Вы полагаете, смелость необходимое качество, чтобы быть щеголем?

— Эти старики просто ненавидят его. Мне казалось, казаки преклоняются перед смелостью?

— Но казаки должны быть к тому же и скромными.

Веревка, затягиваясь, задела шляпу, и она на секунду закрыла ему лицо, а потом упала в грязь. Щеголь с упреком посмотрел на своих палачей. Кубанцы подстегнули двух лошадей, к каждой из которых было привязано по концу от веревки. Тело щеголя, извиваясь, медленно поднялось, он засучил ногами в воздухе. Лицо его стало сначала красным, потом синим и наконец черным. Из перекошенного рта раздались последние крики.

Каринин и Уна Перссон прошли мимо виселицы, подошли к его юрте, он нагнулся и приоткрыл полог, пропустил ее вперед и вошел вслед за ней. Юрту освещал свет от самодельной лампы — в чашу с жиром положили фитиль и зажгли его. В маленькой аккуратно убранной круглой комнате, кроме сундука, стояли только кровать и столик. Войдя, Каринин начал зашнуровывать дверь изнутри.

Уна Перссон сняла пальто и положила его на сундук. Затем сняла ремень с кобурой и положила его на пальто.

В раскосых глазах Каринина было выражение страсти и нежности. Он подошел к ней и прижал ее к себе. От него пахло парным молоком.

— Мы, жители степей, еще не растеряли секретов нежности, — сказал он. Они легли на узкую кровать. Он рывком снял с себя пояс. — Нежность находится между страстью и похотью. Видите ли, мы придаем большое значение сдержанности.

— Что ж, это звучит привлекательно. — Неожиданно для себя она откликнулась на его ласки.

Най

Айронмастер-Хаус был построен в эпоху Иакова I, это был трехэтажный дом из серого камня, с традиционными прямоугольными окнами и серой шиферной крышей. По стенам, в основном вдоль портика, вились вечнозеленые растения, глициния и розы. Сад около дома был разделен декоративными изгородями из бирючины. Перед домом была небольшая лужайка, за домом — лужайка побольше, рядом с которой протекал ручеек, питавший небольшой прудик, где плавали распустившиеся лилии. В середине лужайки стоял распрыскиватель, который разбрызгивал воду равномерно по всей лужайке — стоял июнь, и температура была 96 градусов по Фаренгейту.

Из окна отделанной деревом гостиной можно было видеть весь сад, в нем росли фуксии, гладиолусы, гиацинты и розы. Цветы наполняли воздух дивным ароматом. Среди этих цветов, как будто опьяневшие от запаха, летали пчелы, бабочки, шмели и мухи.

В мрачной темной комнате за столом сидел майор Най. Он сидел в кресле, которое было явно подделкой под эпоху Иакова I, в отличие от стола, который был подлинным. За столом сидела и жена майора Ная — сильная на вид женщина с обветренным лицом, большими неприятными руками и надменными манерами, а также две девушки — одна светловолосая, другая темноволосая. Миссис Най разливала чай из поддельного под григорианскую эпоху серебряного чайника в чашки из настоящего японского фарфора.

Майор Най не покупал Айронмастер-Хаус. Его жена получила его в наследство. Но майор, не покладая рук, трудился, чтобы содержать его должным образом. Содержать такой дом было очень дорого. С тех пор, как он ушел из армии и стал секретарем Коммерческой благотворительной ассоциации, он утратил чувство собственной значимости. Многие переживания были ему внове, раньше он не испытывал ничего подобного и поэтому был в полной растерянности, не зная, как справиться с ними. Он уже заслужил презрение собственной жены, которая его больше не любила, но продолжала использовать его преданность в собственных интересах. Одна из девушек, сидящих за столом, была его дочерью. Ее имя было Элизабет. У него была еще одна дочь, Изабель, танцевавшая в ансамбле, который выступал в основном на океанских лайнерах. У него также был младший сын, получивший стипендию в школе Св. Джеймса в Саутворке. Эта школа считалась заведением с жесткой дисциплиной, но, как объяснял майор Най, «у бедного мальчика это была единственная возможность попасть в приличную школу», так как майор не мог позволить себе платить за обучение в таких школах, как Итонская, Херроуэйская или Винчестерская (в последней он учился сам). В армии майору приходилось принимать решения, но в гражданской жизни эта возможность предоставлялась ему не часто, да и в большинстве случаев эти решения были предопределены, так как в гражданской жизни у него были обязательства перед женой, детьми, домом. Летом они обычно сдавали пару комнат, а также продавали кое-что из фруктов из своего сада. Миссис Най серьезно подумывала, чтобы начать продавать чай проезжающим автомобилистам.

Майор Най был вынужден работать без роздыха с шести утра до девяти-десяти вечера не только в будни, но и в выходные дни. Его жена тоже работала без отдыха, помогая ему по дому и в огороде. У нее было больное сердце, а у него язва, которую он ощущал все чаще. Он продал все свои акции, и дом был уже дважды заложен. Он застраховал свою жизнь и надеялся, что умрет через десять лет, как раз к тому моменту, когда его сыну нужно будет поступать в Оксфорд. В данный момент в доме не было постояльцев. Те, кто хоть раз останавливался у них, никогда не приезжали во второй раз, атмосфера в этом большом доме была мрачной, напряженной, повсюду витало чувство безнадежности.

У темноволосой Элизабет была широкая кость, и она была склонна к полноте. У нее был громкий жизнерадостный голос, который звучал покровительственно, когда она обращалась к отцу, обвиняюще, когда она обращалась к матери, и с любовью, когда она разговаривала со светловолосой девушкой, романтическая связь с которой продолжалась вот уже девять месяцев и за это время еще не потеряла своей остроты.

Светловолосая девушка была вежлива с родителями Элизабет, которых видела впервые. У нее был низкий, непринужденный спокойный голос. Ее звали Кэтрин Корнелиус, вместо инцеста она занялась лесбиянством, что принесло ей определенное облегчение. Элизабет Най была третьей из соблазненных ею девушек и единственной, с которой ей удалось поддерживать отношения довольно долго. Именно Кэтрин попросила Элизабет, чтобы та в свою очередь попросила своего отца забрать Джерри Корнелиуса из Корнуэлла и доставить его в Айронмастер-Хаус, где агенты Себастьяна Очинека забрали ее брата и транспортировали в Дубровник. Кэтрин познакомилась с Себастьяном Очинеком через Уну Перссон, и та же Уна познакомила ее с Мэри Гризби, ее первой любовницей. Когда-то Уна обладала таким же гипнотическим воздействием на Кэтрин, которое она сейчас имела на Элизабет. Уна Перссон убедила Кэтрин, что Принц Лобкович сможет вылечить Джерри от гидрофилии в Берлине, и таким образом, сама того не подозревая, Кэтрин доставила своего брата в обмен на оружие, которое использовалось для подавления Афин. Это из-за нее Джерри попал в руки своего бывшего полкового командира полковника Пьята из 11 кавалерийского полка донских казаков, носящего имя «Разин». Полковника давно интересовали причины дезертирства Корнелиуса. Он очень хотел, чтобы Корнелиус, раз уж он оказался реально существующим, пришел в себя и он смог бы допросить убийцу.

До Кэтрин стало постепенно доходить, что она совершила ошибку, но даже себе самой она еще не призналась, что Уна Перссон обманула ее.

— Как себя чувствует этот бедняга? — спросил майор Най, глядя печальными глазами, как из чайника льется вода, затем скрутил себе сигарету. — У него была гипотермия?

— Точно не знаю, майор. У меня пока нет никаких сведений из Берлина. Вы же знаете, что там сейчас творится.

— Меня удивляет, — сказала миссис Най резким голосом, вставая из-за стола, чтобы убрать посуду, — как вашему брату удалось довести себя до такого состояния. Мне кажется, я ну никак не поспеваю за временем. — На ее лице появилось суровое выражение. — Болезни, и те изменились со времен моей молодости. — Она с раздражением посмотрела на мужа. — Ты даже булку не съел, дорогой?

— Опять болит желудок, — пробормотал он. — Наверное, все-таки придется делать операцию. — Жена знала, чем его можно доканать.

— Жарко… — сказала Кэтрин Корнелиус, задыхаясь от жары. — Не так ли?..

— Я привык к жаре, девочка. — Он расправил плечи. На усатом лице появилась едва заметная самодовольная улыбка. В его позе чувствовалось, что он гордится собой. — Учения проводились при полном обмундировании. Индия. Жара намного сильнее, чем здесь. Я люблю жару. — Он закурил скрученную только что сигарету. — «Ты сливки в моем кофе, я молоко в твоем чае, пам-пам-пам-парам». — Он смущенно и нежно улыбнулся ей, открывая дверь, ведущую в задний дворик. На прощание он комично и развязно отсалютовал ей. — До скорой встречи, надеюсь.

Оставшись за столом вдвоем, Элизабет и Кэтрин обменялись через стол страстными взглядами.

— Пора ехать, если мы хотим побыстрее добраться до Лэдброук-Гроув, а то попадем в пробку, — сказала Кэтрин, глядя на выходившую из комнаты с чашками в руках миссис Най.

— Да, — сказала Элизабет. — Нам не следует засиживаться здесь допоздна.

Гроб с Джерри сильно трясло. Поезд, на котором его перевозили, находился примерно в миле от Ковентри. Запах значительно усиливался, когда поезд стоял. Может, это пахло потом?

Полковник встал с пола, чтобы посмотреть через маленькую щелочку в бронированной обшивке вагона. Смеркалось, но ему удалось разглядеть грязное серо-зеленое поле и столб. Вдали стояли ряды кирпичных домов. Он посмотрел на часы. Было девять часов вечера, прошло три дня с тех пор, как он покинул Эдинбург. Пьят попытался оттереть от грязи рваную военную форму. Хотя сейчас было опасно появляться в военной форме в Лондоне и его окрестностях, но ему больше нечего было надеть. Он доел черствый бутерброд и глотнул водки из фляжки, висевшей у него на боку. Корнелиус был все в том же состоянии, а у Пьята не было времени, чтобы привести его в сознание и допросить. Да к тому же полковник Пьят уже отказался от своего первоначального намерения, теперь он собирался использовать содержание гроба для своего собственного спасения, как гарантию того, что, когда он прибудет на Лэдброук-Гроув и свяжется с кем-нибудь из родственников Корнелиуса, они дадут ему приют. С тех пор, как в Берлин прибыл Очинек и его запорожские союзники, дела у Пьята пошли совсем плохо. Кто-то говорил Пьяту, что никто не смог бы удержать Берлин больше месяца, тогда полковник этому не поверил. Теперь эта мысль успокаивала его — даже евреи не продержатся долго, и придет кто-то другой и захватит то, что останется к тому времени от города.

Из гроба опять раздались приглушенные вопли и крики. Затем Пьят услышал громкий раздраженный голос у головных вагонов. Другой голос принадлежал человеку с явно выраженным уолверхемптонским акцентом:

— Я думаю, обрыв проводов. Два других поезда тоже стоят. Вы же видите, нет световых сигналов. — Ему снова что-то сказал человек с громким голосом, а голос с акцентом ответил — Мы скоро тронемся. Но мы не можем двинуться, пока не будет сигналов.

Пьят закурил сигарету. С понурым видом он принялся шагать по вагону, сожалея, что не придумал более удачного плана. Неделю назад Англия казалась самым безопасным местом в Европе. Сейчас здесь царил хаос. Он должен был предусмотреть, что все произойдет именно так. Все так быстро разваливалось. Но с другой стороны, так же быстро и объединялось. Такова была цена быстрого перемещения.

Свет погас, горела только одна лампочка на потолке, затем и ее свет стал тусклым и она одна продолжала светить неярким желтым светом. Пьят уже привык к этому, он попытался заснуть, в груди опять появилась резкая боль, он был уверен, что у него рак легких.

Засыпая, он уже начал кивать головой, но звуки из гроба разбудили его. Интонация голоса изменилась, казалось, что он о чем-то предупреждает. Он становился все требовательнее. Пьят вытянул ногу и стукнул по гробу:

— Заткнись. Ты мне надоел.

Но настойчивые звуки не прекращались. Пьят поднялся и, спотыкнувшись, подошел к гробу с намерением открыть крышку и засунуть ему в рот какой-нибудь кляп. Поезд тронулся. Он упал. Потер ушибленное место. Лег и закрыл глаза.


Рассвело.

Машина марки «морган» зеленого цвета, выпущенная еще в декадентский период Плюс 8, быстро промчалась мимо, проехав вдоль поезда, который наконец прибыл на почти безлюдную станцию Кингс-Кросс. Какое-то время машина ехала вдоль поезда, потом свернула с платформы и, проехав через зал, в котором находились кассы, через входную дверь съехала вниз по ступенькам на улицу. Полковник наблюдал за машиной через щелку, ему было плохо видно, но он был уверен, что зеленый «морган» имеет к нему непосредственное отношение. До него дошел сильный запах, напоминающий запах сваренных вкрутую яиц. Он побарабанил пальцами по стене вагона и опять прижался к щелке.

Он ожидал, что на станции будет полно народу, и собирался затеряться в толпе. Но там не оказалось ни одного человека, казалось, что всех людей эвакуировали со станции. Может, это засада? Или воздушный налет?

Локомотив выпустил большую струю пара, и поезд остановился.

Пьят вспомнил, что он без оружия. Если он вылезет сейчас из поезда, то его могут застрелить? Неизвестно, где прячутся снайперы?

Он снял засов с раздвигающейся вагонной двери и открыл ее. Он ждал, когда начнут выходить другие пассажиры. Через несколько секунд стало ясно, что других пассажиров просто нет. В противоположных концах станции раздавались тихие, не вызывающие опасения звуки. Стук. Веселое гудение свистка. Глухой удар. Затем тишина. Он увидел, как кочегар, машинист и охранник с инструментами в руках вышли из поезда и, перепрыгнув через ограждение, направились к главному выходу. На них была форма железнодорожников, фуражки были лихо сдвинуты почти на затылок. Все трое были немолоды, невысокого роста и некрасивы. Они медленно шли, разговаривая между собой, потом повернули за угол и скрылись из виду. Пьят почувствовал себя брошенным. Пар еще не рассеялся, он стелился под поездом и медленно плыл по платформе. Пьят втянул в себя дымный воздух — в этот момент он был похож на гончую, вынюхивающую лисицу. В высоком закопченном здании станции стояла тишина, и только немного солнечного света проникало через грязный стеклянный купол.

Несколько птиц запели под железной крышей, так как уже совсем рассвело.

Пьят поежился от холода и вышел. В конце платформы стояла небольшая тележка носильщика. Пьят повез ее вдоль платформы мимо бронированного поезда. Колеса тележки скрипели и скрежетали. Он чуть было не потерял сознание. Он устало оглянулся вокруг. Вдоль платформы стояли молчаливые, никем не охраняемые поезда. Огромных размеров черно-зеленые локомотивы с видавшими виды стальными бамперами стояли у глухих стен. Они были похожи на застывших неподвижно чудовищ, которые остановились, неожиданно пораженные мыслью, что это путешествие было для них последним. Их как бы заставили впасть в спячку, может быть для того, чтобы, стоя здесь, они проржавели и обросли грязью.

Пьят поставил тяжелый гроб на тележку. Гроб с силой ударился об нее, и из гроба раздался звук, напоминающий мяуканье. Пьят взялся за ручки тележки обеими руками. Поднапрягся и сдвинул ее с места. С некоторым усилием он повез ее по асфальту. Колеса скрипели и постанывали. В грязной белой военной форме его можно было принять за носильщика, который таинственным образом переместился сюда со станции одной из тропических стран — может, из Индии. Как он и предполагал, его одежда бросалась в глаза. Ему с трудом удалось протиснуться с тележкой через дверь, у которой обычно проверяли билеты, пересек огороженное барьером пространство и наконец вышел с территории вокзала. Казалось, что в городе вообще никто не живет. Центр ли это Лондона? Какой день? Вторник? Утро? Пьят взглянул на спокойное небо. Самолетов не было. Дирижаблей тоже. Бомбы не падали. Утреннее солнце было ярким и теплым. Он немного успокоился.

Потрепанный бледно-лиловый фургон, запряженный лошадьми, но без кучера, стоял на обочине рядом с выходом из вокзала. Машина «моргай» исчезла, кроме фургона не было видно больше никаких средств передвижения. Кучера также нигде не было видно. Пьят решил наплевать на кучера. Последние силы он потратил на то, чтобы погрузить гроб в фургон, затем сам сел в него. Натянул поводья, костлявая кляча подняла голову. Он стегнул ее хлыстом и прикрикнул на нее. Только после этого она тронулась.

Повозка ехала медленно, лошадь еле шла и отказывалась двигаться быстрее. Создавалось впечатление, как будто экипаж был единственной частью похоронной процессии. Лошадь печально цокала копытами по безлюдной улице. Они доехали до Юстон-роуд и повернули на запад, в сторону Лэдброук-Гроув.

Пролог (продолжение)

…может быть, самая большая потеря в моей жизни — это потеря неродившегося сына. Я уверен, что это был бы сын, и я даже придумал ему имя, про себя называю его Эндрю, и я уверен, что это было единственно возможное для него имя. Я не понимаю, что произошло со мной. В тот момент казалось, что аборт был просто необходим, его необходимо было сделать, чтобы избавить ее от страданий. Но этот аборт был сделан скорее ради удобства, а не от отчаяния. Долгое время я не признавался себе, что это так сильно затронуло меня. Если бы позже у меня родился сын, я бы наверное перестал испытывать чувство потери. Но так как его нет, с этим чувством я, видимо, уйду в могилу.

Морис Лескок. «Прощание»

Выстрел второй

Гроза возвращает к жизни мальчика, находившегося в состоянии комы

Только чудо могло спасти девятилетнего Лоуренса Ментла, считают врачи. Более четырнадцати месяцев он находился в состоянии глубокой комы. Дважды он «умирал», его сердце переставало биться. Врачи сказали родителям, что приборы не регистрируют деятельность мозговых клеток. Это случилось во время грозы. Вспышка молнии и оглушающий раскат грома заставили медицинский персонал в Эшфордском детском госпитале в городе Мидлсекс подпрыгнуть от неожиданности… а Лоуренс, все еще в состоянии комы, закричал.

«Лондон ивнинг пост», декабрь 3, 1969

Наблюдатели

Полковник Пьят впервые встретился с полковником Корнелиусом в Гватемала-Сити в начале войны 1900–1905 годов. Это было еще до того, как появились монорельсовые дороги, электропоезда, гигантские дирижабли, а города с куполами соборов и утопические республики были разрушены, чтобы уже никогда не возродиться вновь. Они встретились в период, который сейчас именуется периодом Ненастоящей войны 1901–1913 годов. Они тогда представляли военные ведомства двух великих европейских держав, которые относились друг к другу с взаимным подозрением. Они прибыли для наблюдения за испытаниями последней модели наземных бронетранспортеров (изобретение чилийского фокусника О’Вина). Их правительства проявили интерес к этим машинам и собирались купить несколько штук, если испытания пройдут успешно. Как и предполагали Пьят и Корнелиус, бронетранспортеры оказались слишком примитивными и их не стоило приобретать, хотя французское, немецкое и турецкое правительства, наблюдатели которых тоже присутствовали на испытаниях, заказали по несколько штук.

Выполнив свой долг, наблюдатели вместе расслабились в баре отеля «Конкистадор», в котором оба остановились. А на следующий день сели в воздушный аэролайнер под названием «Свет Дрездена» и вылетели в Гамбург. Потом они разъехались в разные стороны: Корнелиус — на запад, а Пьят — на восток.

Глядя в большие выполненные в стиле Чарльза Макинтоша[3] окна, слегка разукрашенные морозом, они видели отделанные мрамором улицы, элегантные башни, также отделанные мрамором, и витрины магазинов Муча, Мулинза и Марнеза. Изредка мимо с грохотом проезжали удивительные, выглядевшие пережитком прошлого витиевато украшенные двухместные коляски, запряженные важно вышагивающими арабскими жеребцами. Иногда проезжали машины на паровом двигателе, издавая едва слышное шипение, из-за солнечных лучей, отражавшихся от их сделанных из нержавеющей стали корпусов, они казались почти серебряными. На машинах с паровыми двигателями ездили теперь во всем мире; их использовали так же широко, как и механические приспособления для сельскохозяйственных работ, которые превратили северную и центральную Африку в рай; эти машины, также как и сельскохозяйственные механизмы, были изобретением О’Бина.

Полковник Пьят, сидевший в обитом черным плюшем кресле, откинулся на спинку и, подозвав официанта, попросил того принести еще выпивки. Русский был одет в форму белого цвета почти полдня, но на ней не было видно ни пылинки. Все, и ремни, и кобура, и даже сапоги, было из кожи белого цвета. Только знаки различия на воротнике и эполетах было золотого цвета. Темно-зеленая форма Джерри казалась аляповатой в сравнении с его формой, к тому же на манжете на правом рукаве бросалось в глаза масляное пятно. На рукавах, плечах и груди его форма была отделана галунами золотого цвета, но и они тоже были грязными. Ремни, кобура и сапоги были черными, а сапоги можно было бы вычистить и получше. Как и Пьят, он был одет в длиннополую форму, по покрою напоминавшую индийских военных, но в отличие от Пьята он был без ремня. (Пьят, который служил на границе, выполняя в основном роль курьера по особым поручениям, не мог определить, что это за форма. Он предположил, что Корнелиус мог быть гражданским лицом, которому дали военное звание для выполнения этого задания. Ну и кроме того Корнелиус совсем не был похож на английского кавалериста. И то, что он расстегнул пуговицы на мундире, как только представилась возможность, говорило о том, что Корнелиус чувствует себя неуютно в военной форме.)

Официант с надменным видом принес им выпить, он даже не улыбнулся в ответ на дружелюбную и покровительственную улыбку Пьята и оставил чаевые на серебряном подносе, который поставил на стол.

— Демократия сошла с ума! — воскликнул полковник Пьят, недоуменно подняв брови, и наклонился над фужером из тонкого стекла, чтобы посмотреть, что им принесли. На подносе стояла бутылка воды «Малверн» и солодовое виски «Глен Грант». Джерри тоже взглянул на бутылки и фужеры, стоявшие на инкрустированном подносе Дафрена.

— Они считают нас варварами, — сказал Пьят, наливая Джерри виски, воду Джерри добавил сам. — Но они ничего не имеют против того, чтобы продавать нам оружие и военную технику. Как бы развивалась их экономика без нас. — Джерри протянул руку к бокалу. — Они бы хотели, чтобы мы от них отстали. Их беспокоит сам факт нашего существования. До сих пор им не грозил конец света, мы отводим эту опасность от них. А вдруг мы перекинемся на них? У них же нет армии.

— Тогда они просто глупы. Сколько еще может просуществовать эта горе-республика. Еще несколько лет?

— Несколько месяцев, не больше. Говорите потише. Они не должны знать…

Ироничный взгляд Пьята сменился на оценивающий.

— Вы говорите, как священник, а не как солдат. — Он произнес это в надежде получить подтверждение, но Джерри просто улыбнулся и поднял бокал.

— В каком полку вы служите, полковник? — Пьят решил задать прямой вопрос.

Джерри с любопытством посмотрел на свою форму, как будто сам надеялся найти ответ на вопрос.

— Я полагаю, в тридцатом кавалерийском.

— Вас откомандировали сюда для выполнения особого поручения?

— Вполне вероятно. А может и нет.

— Тогда вы не военный!

Джерри рассмеялся.

— Видите ли, я сам не уверен, — у него на глазах выступили слезы, все тело просто сотрясалось от смеха. — Я просто не знаю наверняка. Давайте возьмем с собой наверх по бутылочке, а? Пойдем ко мне в номер. Может, кто-нибудь найдет нам девушек? А может даже девицы сами согласятся поразвлечься с нами. В Гватемала-Сити такая свобода нравов.

— Согласен.

Когда они поднялись наверх, Пьят обнял Джерри за тонкие плечи.

— Вы не против того, чтобы побыть немного девушкой, полковник Корнелиус?

Уна Перссон, одетая в мужской костюм, вышла на сцену, велюровый занавес был еще опущен.

По другую сторону занавеса слышался шум: крики, смех, громкие возгласы, стоны, звон бокалов и бутылок, шуршание одежды. В оркестровой яме музыканты настраивали инструменты перед началом представления.

Каракулевый воротник на пальто подчеркивал бледность лица Себастьяна Очинека. Он закурил сигарету «Юнфиадис» и закашлялся. Очинек сидел на стойке, изображавшей гору, и незаметно разглядывал девочек из балета, одетых в почти прозрачные костюмы. Девочки занимали свои места для вступительного дивертисмента. Сзади них висел задник, на котором был нарисован Виндзорский замок. Девушки были одеты в костюмы розы (эмблема Англии), трилистника (эмблема Шотландии), чертополоха (эмблема Ирландии) и национальный уэльсский костюм (высокая черная шляпа и передник; видимо, посчитали, что лук-порей, который был эмблемой Уэльса, слишком уж неделикатное растение). Дивертисмент назывался «Под единым флагом». За кулисами, ожидая своего выхода, стояли артисты в костюмах моряков, солдат шотландского полка и лейб-гвардейцев. Уна Перссон не принимала участия в первом номере, она появлялась во втором, который назывался «Слава королеве», и еще солировала в заключительной кантате.

— Я уверен, все пройдет хорошо, Уна! — Очинек встал и взял ее за руку. — Пойдем, занавес уже поднимается! — На сцене загорелись газовые лампы, лучи прожекторов тоже были направлены на сцену. Она быстро пошла за кулисы. Очинек поспешил за ней. Проходя мимо мистера Клемента — автора исполнявшейся в самом начале Патриотической оды, она случайно, сама того не заметив, толкнула его, так сильно она волновалась. Оркестр заиграл вступление к сатирическому мюзиклу «Что за счастливая страна Англия»:

Мы скоро будем покупать консоли по курсу полкроны за штуку,
Потому что, подобно русским военным самолетам, они все время падают!
Мы недавно построили самолет, и единственное, что ему недостает,
Так это мощности, чтобы подняться вверх,
в отличие от британского подоходного налога!
Гип-гип-ура!
О! Что за счастливая страна Англия!
Ей завидуют все народы мира!
Страна, в которой гнусные чужестранцы
Грабят британских рабочих!
О! Какая же мы счастливая нация!
О! Что за счастливая страна Англия!
Чужестранцы уже поняли, что эту землю
Можно превратить в мусорную свалку!
О! Какая же мы счастливая нация!

Зрители подпевали, а в конце одобрительно зааплодировали. Занавес поднялся.

Уна зашла в гримерную. Хотя она и делила ее еще с одной комедийной актрисой — Маргарет Корниль, эта гримерная была значительно лучше тех гримерных, которыми ей приходилось пользоваться раньше. Это было ее первое выступление в концертном зале «Эмпайер» на Лейсистер-Сквер. «Эмпайер» считался респектабельным и одним из самых лучших недавно открывшихся концертных залов. Но именно добрая слава и респектабельность зала «Эмпайер» угнетали Уну. Она привыкла к залам Степни, Брикстона и Шефердс-Буша, атмосфера которых была дружелюбнее и в которых было меньше показухи.

Войдя в гримерную, она кивнула мадмуазель Корниль.

— Мне не очень нравится здешняя атмосфера.

Хотя мадмуазель Корниль выступала в программе десятым номером, она уже начала гримироваться, одновременно глядя одним глазом в зеркало, а другим — в журнал, который держала в левой руке.

— Вы привыкнете к этому, милочка. Публика здесь вполне нормальная. Такая же, как и везде. — Девица перечитывала короткую статью о себе в журнале «Нэш», который только что вышел. В журнале была напечатана также ее фотография. — Правила и снобы — это та цена, которую вы вынуждены платить за то, что имеете постоянную работу. Я выступаю здесь последнюю неделю. Если повезет, то буду выступать в трех разных залах за вечер, а если дела пойдут плохо — ни в одном. Поэтому две недели на рождество, которые я собираюсь провести в Алабаме, станут для меня настоящим отпуском. — Она немного хвасталась, так как статья в журнале «Нэш» означала, что она получит по крайней мере несколько ангажементов.

«Интересно, подумала Уна, пойдут ли мои дела когда-нибудь настолько хорошо, что фотограф журнала „Нэш“ попросит меня позировать ему и станет фотографировать мои ноги».

Вошел Очинек и тихо закрыл за собой дверь.

— Судя по шуму, публика неплохая.

— Я говорю ей то же самое, — сказала мадмуазель Корниль.

Очинек предложил им египетские сигареты «Юнфиадис» из своего портсигара от Либерти. Мадмуазель Корниль отрицательно покачала головой, а Уна взяла. Она закурила сигарету и внимательно посмотрела на Очинека, пытаясь понять, о чем тот думает.

— Это для тебя ступенька вверх, Уна. — Он был ее импресарио и к тому же был влюблен в нее, считая ее совершенством, но неожиданно для себя самого вдруг обнаружил, что пышущая здоровьем, очаровательная, с темными кудрями мадмуазель Корниль казалась ему физически более привлекательной, чем Уна. Он надеялся, что Уна этого не заметила. То, что мадмуазель Корниль заметила, было ясно по тому, как дружелюбно и в то же время снисходительно она начала обходиться с ним.

Выкурив сигарету, Уна взяла ноты и начала просматривать свои песни. В дверь постучали.

— Второе предупреждение для принимающих участие в увертюре и первых номерах.

Уна почувствовала, как в ней все напряглось. Она провела ладонями по бедрам. Очинек подошел к ней и поправил бабочку. Подал ей трость и цилиндр, обтянутый шелком, смахнул пылинки с фрака.

— Все хорошо.

Она улыбнулась. Если бы она могла поступать так, как ей самой этого хотелось, она предпочла бы держаться подальше от Уэст-Энда, но она знала, что он безумно хочет, чтобы она достигла вершины, вот для чего необходимо было выступать в зале «Эмпайер».

— Ни пуха, ни пера, милочка, — сказала мадмуазель Корниль, не отрываясь от статьи.

— Оставайся здесь, — сказала Уна Очинеку.

— Я лучше… — он виновато отвел глаза от комедийной актрисы, — буду рядом с тобой, чтобы поддержать тебя морально.

— Оставайся здесь! — Она поправила фрак и надела цилиндр. — Ты можешь прийти за кулисы, когда я выйду на сцену.

— Хорошо.

Она вышла в коридор и пошла к сцене. Навстречу ей попались актеры в форме солдат шотландского полка, моряков, лейб-гвардейцев и актрисы в костюмах розы, трилистника, чертополоха и в национальном уэльсском костюме. За кулисами она увидела хористок, готовящихся к выходу на сцену. Их было восемь, они изображали английские колонии: Индию, Канаду, Австралию, Мыс Доброй Надежды, Вест-Индию, Мальту, Гибралтар и Новую Зеландию, каждая из них должна была спеть по куплету. За кулисами напротив ждали актрисы в костюмах, изображавших Искусство, Науку, Торговлю, Промышленность и величественную Британию, которую они должны были вывезти в карете на сцену. Именно в этот момент Уна должна была начать свое выступление.


Поднялся занавес, оркестр заиграл вступление, затем запел хор:

Мы, дети империи, верой и правдой служим нашей королеве!
Мы знаем, что на ее помощь можно рассчитывать, где бы ни развевался ее флаг!
Она добра, она справедлива, она могущественна, и мы знаем, что вы согласитесь, что
Ее любят, ее обожают и ей завидуют на всех семи морях!

Уна успокоилась. Музыка была достаточно веселой, и зрители громко аплодировали в конце каждого куплета и подпевали хору. Было совсем не так душно, как она предполагала.

Искусство, Наука, Торговля и Промышленность покатили на сцену карету, которая двигалась, издавая негромкий скрип. Индия, Канада, Австралия, Мыс Доброй Надежды, Вест-Индия, Мальта, Гибралтар и Новая Зеландия встали по обеим сторонам сцены. Оркестр заиграл первые такты вступления к песне Уны. Она откашлялась, глубоко вдохнула воздух и приготовилась петь.

Свет замерцал.

Сначала Уна подумала, что это было сделано специально, чтобы создать особый театральный эффект. Но когда свет погас везде, аплодисменты затихли и зрители стали зажигать спички, по залу прошел взволнованный шепот.

На балконе что-то взорвалось. Кто-то громко закричал. Женщины завизжали от ужаса. Уну Перссон оттолкнули к занавесу, и она упала. На нее наступили, чье-то тело упало ей на ноги. На нее рухнул занавес. Она услышала приглушенные восклицания.

— Анархисты!

— Воздушный налет!

— Уна! Уна! — Голос Очинека. Она попыталась встать, но запуталась в занавесе.

— Себастьян!

— Уна! — И он своими изнеженными руками принялся разрывать занавес.

Она увидела его лицо. Оно было красное. В партере пылал пожар. Зрители превратились в бурлящую толпу, в которой мелькали полы сюртуков и перья на шляпах. Люди забирались на сцену, так как выйти через дверь в зале было невозможно.

— Что случилось? — Она позволила ему провести себя за кулисы. Затем толпой их вынесло к служебной двери. Огонь гудел за их спинами. Глаза слезились, и они задыхались от дыма. Голоса слились в один испуганный вой.

— Бомба. Я думаю, ее бросили на балконе. Но почему это должно было случиться именно сегодня! В день твоего выступления! Теперь театр закроется, по крайней мере на неделю. — Они бросились в переулок, находившийся за театром. Он уже был забит не понимающими, что происходит, артистами в легких красочных костюмах и испуганными зрителями, одетыми в костюмы из алого и зеленого бархата. В конце переулка стоял высокий полицейский с бородкой, который пытался успокоить людей и предотвратить их падение в воронку глубиной сорок футов, появившуюся во время воздушного налета месяц назад, — раньше на месте воронки был Лейсистер-Сквер.

К моменту прибытия пожарных машин к парадному входу многим людям уже удалось пройти через полицейский кордон и напряжение несколько уменьшилось. Было холодно, газ, должно быть, тоже отключили, так как не горел ни один фонарь на улице. Свет исходил только от фонариков полицейских и от пламени пожара. Уна вздохнула с облегчением.

— Поехали в Брикстон, — сказала она. — Неудача в одном месте может обернуться удачей в другом, мой дорогой Себастьян.

Он посмотрел на нее, в его глазах было одновременно выражение и сострадания и угрозы.

— Особенно не рассчитывай на Брикстон, Уна. Скорее всего, закроют все концертные залы. — Он уже пожалел, что показал свое раздражение. — Извини. — Он снял с себя пальто и набросил ей на плечи поверх мужского костюма, который был на ней.

Приехали еще пять пожарных машин, к тому моменту полиция пропустила уже большое количество людей через заграждение. Ощущение, что за ней наблюдают, заставило Уну оглянуться на здание театра. Она увидела молодого человека, прислонившегося к дверному косяку, который смотрел на все происходящее с видом хозяина, поджидающего появления своей любовницы-хористки. На нем был фрак свободного покроя темно-желтого цвета, что говорило о его хорошем вкусе. Рукава и манжеты были отделаны тесьмой коричневого цвета. Котелок с небольшими полями был того же цвета, что и фрак, а галстук — светло-коричневый. Его узкие горчичного цвета брюки в мелкую клетку кому-то могли бы показаться чересчур вульгарными. В левой руке он держал палку с золотым набалдашником и пустой портсигар в правой. На среднем пальце его правой руки была огромных размеров золотая печатка. Он, казалось, не подозревал о том, что творилось вокруг, или просто не обращал внимания.

Уна Перссон с интересом посмотрела на него. Волосы у него были до плеч, мягкие и прямые, эта прическа была модной несколько лет назад. На его длинном худом лице было выражение то ли радости, то ли удовлетворения, а может удивления. Глаза у него были большие и темные, посаженные так глубоко, что в них ничего нельзя было прочитать. Неожиданно он кивнул ей, сделал шаг в сторону и шагнул в горящее здание театра. Импульсивно она чуть было не последовала за ним. Очинек положил ей руку на плечо.

— Не волнуйся, — сказал он, — скоро все кончится.

Она снова взглянула на дверь — огонь осветил театр изнутри. Она еще раз увидела освещенный пламенем силуэт молодого человека, прежде чем он окончательно исчез из виду. Явно не колеблясь, он шагнул в самый очаг пожара.

— Он погибнет! — воскликнула Уна.

С тревогой в голосе Очинек спросил:

— Уна, с тобой все в порядке?

Соблазнители

Миссис Корнелиус набросила на плечи розовую горжетку из перьев, ее огромных размеров грудь украшали искусственные белые и зеленые цветы. Глядя на свое отражение в зеркале и подмигнув ему, она провела потной рукой по нарумяненной щеке и решила, что выглядит лет на тридцать, не больше.

— Помоги мне прикрепить вот это.

Убогий на вид подросток лет пятнадцати вытер нос рукавом потрепанной куртки и подошел к шифоньеру из красного дерева, выполненному в стиле григорианской эпохи, взял лежавшую на нем шляпу из розовой кисеи, которую украшали искусственные розы, пионы, грозди винограда и перья фазана. Держа шляпку обеими руками, он подошел к засиженному мухами зеркалу с позолоченной рамой.

— Подай заколки, сынок, — сказала она ворчливо, надевая шляпку с таким видом, как будто это была корона королевы Англии.

Он взял три заколки в форме бабочек, покрытые эмалью голубого, красного и золотистого цветов, и протянул их ей с таким же безучастным видом, с каким медсестра протягивает инструменты врачу. Одну за другой она взяла их с его плоской грязной ладони и приколола к шляпе, чуть не к голове, с ловкостью фокусника.

— Класс! — Она была удовлетворена. Она слегка сдвинула шляпку вправо. Воткнула в нее перо фазана.

— Мне остаться дома сегодня вечером? — спросил подросток. Его речь ни в коей мере не свидетельствовала о том, что он получил хоть какое-нибудь образование, но в то же время она, несомненно, отличалась от речи женщины. — Или нет?

— Побудь лучше у Сэмми, дорогой. Я думаю, сегодня вечером у меня будут гости. — Она улыбнулась довольная и, подбоченясь, посмотрела на свою утянутую корсетом фигуру. — Ты потрясающе выглядишь сегодня, дорогуша. — Она немного подобрала светло-зеленое платье и повернулась кругом. Стали видны бледно-зеленые кожаные туфли того же Цвета. — Неплохо. Неплохо.

Мальчик засунул руки в карманы и с важным и серьезным видом принялся расхаживать по забитой мебелью грязной спальне, насвистывая «Я — Гилберт, я — Филберт, я самый большой щеголь на свете». Затем он вышел в небольшую гостиную, в которой горели газовые лампы. Плохо освещенная гостиная, заставленная мебелью из красного дерева, имела мещанский вид. Мальчик открыл входную дверь, раскинул руки и побежал вниз по непокрытой коврами лестнице, издавая пронзительный воющий звук, представляя себя военным самолетом, выходящим из «мертвой петли» прямо на своих врагов. С воем он выскочил на Бленхейский перекресток, и его чуть не сбил автофургон булочника, который накричал на парня, когда тот, пыхтя, проходил мимо.

Смеркалось. На углу грязной улицы, в том месте, где она переходила в Лэдброук-Гроув, рядом с недавно выстроенным женским монастырем Святой Клары, под столбом с не горящей лампой собралась группка уличных мальчишек. Они тотчас же заметили его. Закричали ему вслед, насмехаясь над ним, но он к этому давно привык. Он развернулся и пошел в противоположную сторону, притворяясь, что не заметил их. Он направился к Кенсинтон Парк-Роуд, на углу которой находилась пирожковая Сэмми. Глядя на то, как Сэмми относится к мальчику, некоторые предполагали, что он вполне мог бы быть ему отцом. Он позволял мальчику стрелять крыс у себя в подвале. У Сэмми был пистолет 22 калибра для этой цели. Но если у матери мальчика пытались выяснить, кто его отец, она всегда заявляла, что этой чести удостоился принц Уэльса.

Из магазинчика плыл вкусный запах жира. Пар клубами шел от входной двери и от лотка, стоявшего под окном на тротуаре. На нем стояли эмалированные подносы с пирожками, сосисками, беконом, печенкой, сэйвлойской колбасой и картофелем, плавающим в золотистом жире. У плиты за деревянным прилавком стоял пышущий жаром, засаленный Сэмми. Все свое внимание он и его помощник сосредоточили на сковородках с длинными ручками, на каждой из которых готовилась разная еда. Магазинчик только что открылся для вечерних посетителей; единственным покупателем была чем-то напуганная миссис Фитцджеральд, жившая за углом, на Портобелло-роуд, она пришла за обедом для мужа. Платок закрывал почти все ее лицо, но Сэмми заметил то, что она так тщательно пыталась скрыть.

— Неплохо светит. — Он сочувственно ухмыльнулся, заворачивая пирожки, но миссис Фитцджеральд выглядела так, как будто он застал ее в момент совершения аморального поступка. Ее правый глаз заплыл и был зелено-голубого и фиолетового цветов. Она еле слышно, смущенно кашлянула. Мальчик равнодушно посмотрел на ее синяк. Сэмми заметил мальчика.

— Привет, старина! — По его жирному еврейскому лицу цвета сосисок, которые он жарил, струился пот. Рукава рубашки были закатаны по локоть, на нем был большой, белый, весь в жирных пятнах фартук. — Ты пришел подсобить?

Мальчик кивнул, отступил в сторону, пропуская миссис Фитцджеральд, которая, схватив пирожки и оставив нужное количество денег на прилавке, поспешно вышла из магазина — она была похожа на мышку, удиравшую в свою норку.

— Мама разрешила побыть мне у вас сегодня вечером, можно?

На лице у Сэмми появилось серьезное выражение, и он продолжил уже совсем другим тоном, отвернувшись вдруг к сковородам.

— Ладно. Но тебе придется помочь мне, если ты хочешь поужинать. Снимай фартук с крючка, сынок. Приступай к работе.

Мальчик снял видавшую виды куртку и повесил ее на крючок в дальнем углу магазина. Он надел фартук, сшитый из мешковины, завязал тесемки и закатал рукава. Помощником Сэмми был молодой человек лет восемнадцати, все лицо которого было в угрях ярко-красного цвета. Он сказал:

— Иди на другой конец. Здесь я сам справлюсь.

Мальчик с трудом протиснулся мимо огромного живота Сэмми и встал у окна, запах жарящегося лука лез ему в нос. Он смотрел в запотевшее окно на улицу, но не на подносы под окном, а вдаль.

Было уже темно, на улице было оживленно. Со всех сторон к магазину направлялись мужчины, женщины и дети, потому что была пятница. Глядя на них, можно было сразу понять, как они бедны. Бедность подавила их, лишила их воли, ума, и они продолжали жить, делая только самое необходимое. Даже на лицах детей не было оживления; глядя на их тяжелые, усталые движения, на выражение их лиц, в их скучные глаза, казалось, что все они были из одной семьи, так сильно они были похожи друг на друга. Он вдруг вздрогнул, как будто от страха, и, сам не зная почему, неожиданно для себя самого с нежностью подумал о матери. Он повернулся и посмотрел на пивную «Бленхейм-Хаус», находившуюся на противоположной стороне улицы. В толпе безработных ирландцев и местных бездельников, собравшихся у входа в пивную, раздались одобрительные возгласы. Пивную пора было открывать.

Мальчик опять вздрогнул.

— В чем дело, сынок? — заметив это, спросил Сэмми. — Ты, случайно, не заболел?

Интерпретаторы

Капитан Най получил приказ явиться в казармы короля Альберто в Саутворке. Его командир, полковник Колльер, сообщил, что в Агрилле был поднят черный флаг и что армия анархистов в количестве 8000 человек разбила лагерь в Глен-Коу. К ним собирались присоединиться высадившиеся неделей раньше в Обане французские зуавы (около 1000 человек), утверждавшие, что являются независимыми добровольцами. Ни для кого не было секретом, что у французов были территориальные притязания к Шотландии, но они впервые оказали столь явную поддержку бунтующим кланам. Подобные действия вносили определенное напряжение в и без того фиктивный союз «Сердечное согласие».

— По ряду причин в данный момент мы не хотим прямой конфронтации с Францией. — Полковник Колльер покрутил пуговицы на своем кителе. — С ними надо обращаться чертовски аккуратно, Най. К тому же правительство не хотело бы начинать какие-либо военные действия против горных племен, если это возможно. Ведь у вас уже есть опыт общения с этими людьми, насколько я помню?

— Да, у меня есть некоторый опыт, я был в северо-западной части Шотландии, сэр.

— Я хочу, чтобы вы начали переговоры с Гарет-мак-Махоном, их вождем. Он, несомненно, хитер. Служил в одной из наших частей. Всему у нас научился, и без слов ясно, что теперь он использует эти знания у себя в горах. Возможно, достаточно будет нескольких уступок. Итак, разузнайте, что он хочет, и сообщите нам как можно быстрее. Это, скорее, дипломатическая миссия, чем военная.

— Я понял, сэр.

— Они — храбрые парни, но, похоже, их достоинства превратились в их недостатки. — Колльер, сидевший за столом, встал. — То же можно сказать и об их гордости. Они готовы пожертвовать всем тем, что они достигли под господством Британии, в погоне за химерой «независимости». Но даже если бы им удалось избавиться от господства Британии, французы тотчас же оккупировали бы их. Махон должен это понимать. Они называют его Рыжий Лис, как я слышал, за его хитрость. Да, конечно, он не дурак. Попробуйте с ним договориться.

Капитан Най отказался от предложения взять мотоэскадрон для сопровождения, вместо этого он попросил небольшой дирижабль, который можно было одолжить у Королевских Воздушных Сил.

— Нужно произвести на них впечатление, — сказал он, — нашими научными достижениями, а не оружием.


Осеннее многоцветье Глен-Коу было великолепно. С вершин гор по бронзовым склонам стекали небольшие речушки. Дирижабль плыл над долиной, капитан Най смотрел в окно из алюминиевой гондолы и, к своему собственному удовлетворению, увидел, как переполошились одетые в голубые мундиры, красные широченные брюки и в фесках на голове зуавы, заметив зеленое чудище над головой. Тень от дирижабля неумолимо двигалась по их лагерю, его паровые турбины издавали звуки, похожие на рычание голодного леопарда, преследующего стадо ничего не подозревающих жирных антилоп. Воздушный фрегат плыл над гористой местностью всего на несколько футов выше самых высоких гор, направляясь к шумному водопаду, который находился в конце долины. Самый храбрый из французских наемников (если это были наемники) выстрелил несколько раз в дирижабль, но либо он не попал, либо пули не долетели, а может, не смогли пробить жесткое покрытие.

Когда они оставили зуавов далеко позади, капитан Най дал команду снизить скорость наполовину, так как они почти добрались до места. Их взору предстал лагерь, представлявший собой скопище полуразрушенных домов, палаток из шкур и различных укрытий из растений и торфа. Все это раскинулось на холме рыжеватого цвета, который блестел, как золотая чеканка, под лучами солнца. Лошади, повозки, пушки и артиллерийские орудия, медицинское оборудование и кухня были беспорядочно разбросаны по всему лагерю, палаши, кинжалы и копья блестели рядом со сложенными в пирамиду винтовками со штыками. Мужчины в национальных шотландских юбках сидели группами, передавая друг другу бутылки и сигареты, или просто пьяно бродили по лагерю. Над лагерем развевался черный флаг анархистов, принятый Махоном. Палатку Гарет-мак-Махона определить было нетрудно. Это была самая большая палатка, она была покрыта материалом в синюю, желтую, зеленую и алую клетку. Причем, алый цвет преобладал. Западный ветер, дувший с гор, слегка шевелил полог огромного павильона.

— Выбросить белый флаг, сэр? — спросил молодой симпатичный помощник капитана по имени Бастабль, отдав честь Наю и капитану корабля и вопросительно взглянув на Ная. Най кивнул. Белый флаг подняли и закрепили на корме.

— Опустить корабль на два фута ниже, рулевой, — отдал команду помощник капитана Бастабль.

— Слушаюсь, сэр.

Корабль снизился. Чтобы удержать равновесие при ветре, рулевой дал задний ход. Увидев, что корабль снижается, кое-кто из дикарей спрятался в укрытия, а некоторые, те, что похрабрее, а может попьянее, побежали к дирижаблю; они размахивали палашами и орали, как сумасшедшие. Заметив, что корабль завис меньше, чем в 15 футах над палаткой самого Махона, они недовольно остановились. Капитан Най провел рукой по своим чудесным усам, подождал немного, шагнул на балкончик, находящийся с внешней стороны гондолы, и встал там, держась одной рукой за поручень, а вторую поднял в знак мира и дружбы. Он заговорил отчетливо на своем родном языке.

— Я приехал, чтобы предложить мир Махону и всем вам. — Наступила тишина, дикари продолжали стоять неподвижно, сердито уставившись на пришельцев, затем полог палатки Махона открылся и оттуда вышел шотландец. Несмотря на варварское одеяние, Махон производил потрясающее впечатление. На нем был национальный костюм вождя племени горцев: клетчатая юбка, большая ворсистая кожаная сумка мехом наружу, украшенная кружевами (хоть и не первой свежести) рубашка, огромное количество небольших кожаных ремешков, пуговиц, пряжек, бронзовых и серебряных заколок, огромный берет с прикрепленным к нему соколиным пером, зеленая короткая легкая курточка, черные туфли с пряжками, на плечи был наброшен флаг племени — отличительная регалия вождя племени. Вся одежда на нем, кроме куртки и рубашки, была из того же самого клетчатого материала, которым была покрыта его палатка. Махон был невысок, широкоплеч, с красным агрессивным лицом. У него был крючковатый нос, проницательные светло-голубые глаза и огромная рыжая с сединой борода. Одну руку он держал на эфесе тяжелого, с пластмассовой ручкой палаша, другую — на бедре; он медленно поднял голову и издал громкий гортанный крик:

— Махон признает ваш белый флаг. Вы пришли для переговоров?

Хотя Рыжий Лис никак не проявлял этого, но капитан Най был уверен, что воздушный фрегат произвел на него должное впечатление.

— Мое правительство хочет мира, Махон, — сказал он по-английски. — Я могу спуститься на землю?

— Да, — ответил на том же языке Гарет-мак-Махон.

По просьбе Ная сломали перила и в образовавшийся проем спустили веревочную лестницу. Най с насколько это было возможно достойным видом спустился вниз и предстал перед хитрым старым лисом. Этот человек открыл для себя идеи анархизма, когда был солдатом и служил в разных столицах цивилизованного мира. Эти идеи он привез в горы, кое-что изменил и использовал для объединения разобщенных племен. Внешность Махона ни в коей мере не обманула Ная. Он четко осознал, что имеет дело не с дикарем. Даже если бы он ничего о нем не знал, то понял бы это по хитрому, умному выражению, которое светилось в его выцветших глазах.

— О, вождь, — начал капитан Най на шотландском языке, немного отдышавшись, — вы опечалили нашего начальника. Я пришел сообщить вам об этом. Он хотел бы знать, зачем его детям понадобилось собирать все это оружие? — Он указал на оружие, разбросанное по лагерю. — И почему оказывают гостеприимство солдатам других берегов.

Был слышен шум бурлившей неподалеку в узком ущелье реки, ее питали воды тысяч маленьких ручейков, пронизывающих горы, они были похожи на белые прожилки в желтом мраморе. Радиусом в полмили вокруг них стояли воины-дикари и смотрели, как их вождь разговаривает с военным, свалившимся с неба. В руке каждого из них был обнаженный меч, и Най знал, что, если он сделает хотя бы одну ошибку, он не успеет вернуться на корабль, потому что они раскромсают его на кусочки этими блестящими клинками.

Улыбка Рыжего Лиса была мрачной, а глаза напоминали отполированный гранит.

— Его Королевское Величество опечалится еще больше, когда узнает, что мы собираемся начать войну с теми племенами, которые были настолько глупы, что встали на сторону солдат. Мы уже разрушили до основания форт Уильяма IV.

— Вождь всех нас накажет вас за это, — сказал капитан, — но он не сразу проявляет свой гнев. Он понимает, что его детей обманули сладкие речи людей из-за моря. Вместо того, чтобы драться самим, они хотят сделать это руками его детей.

Махон потер нос рукой, он выглядел довольным.

— Скажите Его Королевскому Величеству, что мы не его дети. Мы воины гор. Мы хотим жить, как жили раньше. Мы скорее умрем, чем подчинимся кому бы то ни было.

— А ваши женщины? Ваши сыновья и дочери? Хотят ли они, чтобы их мужчины умирали? Будут ли они счастливы, если школы, врачи, лекарства, торговцы исчезнут с вашей земли?

— Мы дадим им наши собственные школы, своих собственных врачей, и в горах Агрилла больше никогда не будет торговцев!

Капитан Най улыбнулся, услышав это, и уже собрался было ответить, когда вдруг заметил, что полог за спиной Махона открылся.

Рядом с вождем встал высокий человек. На нем был костюм из пестрого твида. Поля охотничьей шляпы скрывали его лицо, в правой руке блестел монокль. Во рту торчала черная манильская сигара.

— Боюсь, ваш спор бесполезен, капитан. Вождь уже принял решение, он считает, что в британском правлении недостатков значительно больше, чем преимуществ.

Даже видя этого человека своими собственными глазами и слыша его своими собственными ушами, капитан не мог поверить, что он англичанин. Изменник. Он попытался не показать своего удивления.

— Черт побери, кто вы такой, сэр?

— Просто наблюдатель, старина. И что-то вроде консультанта, я полагаю. — Мужчина замолчал и прислушался к едва слышному шуму, который постепенно заглушил все вокруг, даже шум воды. Он улыбнулся.

— Это мистер Корнелиус, — представил его Махон. — Он помог нам обзавестись воздушным флотом, который сейчас летит сюда. — Вождь указал куда-то за спину Ная. Капитан Най обернулся, чтобы увидеть то, что он показывает.

Над вершиной самого дальнего хребта плыли около сотни воздушных кораблей. Капитан Най никогда прежде не видел подобных кораблей. Они ощетинились артиллерийскими пушками. Их вытянутые в форме сигар корпуса были похожи на гигантских акул. С обоих боков были нарисованы знаки, на которых соединился черный флаг анархистов и синий крест Шотландии.

— Корнелиус? — Капитан посмотрел на палатку, в которую ушел высокий мужчина.

Рыжий Лис довольно хмыкнул.

— Я думаю, он, скорее всего, инженер, — сказал он, — очень квалифицированный. — Он перешел на английский язык. — Может, когда-нибудь еще и встретимся в Уайтхолле, как вы считаете, господин эмиссар?

— Черта с два!

Най еще раз обернулся, чтобы внимательно посмотреть на военный воздушный флот, занявший все небо, надеясь разглядеть, насколько мощны орудия, и воскликнул:

— По-моему, это просто сон!

— Вы так думаете?

Исследователи

Кэтрин Корнелиус вышла из квартиры, которую ее брат снимал на Роуис-Сквер. Она быстро шла по темной улице к себе домой, так как знала, что там ее ждал Принц Лобкович со своими друзьями. На улице горело всего несколько газовых фонарей, и их свет едва проникал сквозь туман. Раздавались непонятные приглушенные звуки. Она наконец дошла до Элджин-Крещент и вздохнула с облегчением. Вокруг площади росли высокие деревья и стояли уютные с виду высокие дома; может, потому, что все на этой улице ей было хорошо знакомо, туман уже не казался таким густым, но она окончательно успокоилась только тогда, когда дошла до дома 61. Дрожа от холода, она открыла щеколду на воротах и наконец поднялась по своей лестнице, ища в сумке ключ.

Нашла его, отомкнула дверь и вошла. Туман вплыл вместе с ней. Подобно эктоплазме, он заполнил собою холодную и мрачную прихожую. Не снимая пальто, она пересекла ее и открыла дверь в гостиную. Стены гостиной были окрашены в желтый и светло-коричневые цвета. Она заметила, что огонь в камине почти погас, сняла перчатки, нагнулась и поворошила несколько тлеющих угольков, затем повернулась и только тогда осознала, что она не одна в комнате.

— Это те самые гости, о которых я говорил, — сказал Принц Лобкович негромко. — Извини, совсем забыл про камин. — Он указал на женщину — Мисс Бруннер, — затем на мужчину — мистер Смайлс. — Он отошел и сел в кресло в форме подковы, стоявшее недалеко от камина, и положил ногу в сапоге на каминную решетку.

Кэтрин Корнелиус застенчиво посмотрела на мисс Бруннер и насторожилась. Похожа на лисицу, подумала она. Рыжие волосы мисс Бруннер были аккуратно уложены, у нее были красивые черты лица. На ней был хорошо сшитый серый пыльник и маленькая шляпка с вуалью и зеленым пером. Шляпка была слегка сдвинута набок. Плащ был застегнут на все пуговицы. Когда она села на ручку кресла, в котором сидел Принц Лобкович, стали хорошо видны черные сапоги. Мистер Смайлс был лыс, на нем было темно-коричневое свободное пальто, вокруг шеи несколько раз обмотан длинный шарф. Он откашлялся, дотронулся до бакенбард, напоминавших по форме бараньи отбивные, нащупал часы в кармане жилета, вытащил их. Некоторое время он внимательно смотрел на циферблат, затем стал их заводить.

— Который час? Мои часы остановились.

— Время? — Кэтрин Корнелиус оглянулась в поисках часов, которые работали бы. На камине стояли часы в мраморе, в углу комнаты стояли высокие напольные часы.

— Девять двадцать шесть, — сказала мисс Бруннер, глядя на серебряный кулон с часиками, висящий у нее на шее. — Дорогая, вы не покажете нам наши комнаты? И в котором часу мы будем ужинать?

Кэтрин провела рукой по лбу и неуверенно сказала:

— Скоро. Я должна извиниться. Брат не предупредил меня заранее о вашем приезде. Мне нужно отдать кое-какие распоряжения. Извините. — Она вышла из комнаты и, выходя, услышала, как мисс Бруннер произнесла:

— В Калькутте все было совсем иначе.

Кэтрин обнаружила Мэри Гризби, в чьи обязанности входило выполнять всю работу по дому, на кухне со стаканом мадеры в руке, беседующей с кухаркой. Кэтрин отдала распоряжения по поводу комнат и ужина. Служанки неохотно подчинились ее приказам. Она вернулась в гостиную с подносом, на котором стояли бокалы и графины с виски, черри-бренди и тем, что осталось от мадеры.

Мистер Смайлс стоял спиной к камину. Огонь весело потрескивал.

— Ах, прекрасно, — сказал он, подходя к ней и беря поднос у нее из рук. — Вы должны извинить нашу бесцеремонность. Мы путешествуем подобным образом по всему свету. Все дело в этом. Нам не хотелось обременять вас, но… видите ли, мы — бродяги, да, бродяги. Ха, ха! — Он налил виски всем, кроме Кэтрин, которая отказалась.

— Как поживает ваш дорогой брат, мистер Корнелиус? — заговорила рыжеволосая женщина покровительственным тоном. — Путешествуя по разным странам, мы очень скучали по нему.

— Думаю, что хорошо, — ответила Кэтрин. — Благодарю вас.

— Вы очень похожи. Правда, мистер Смайлс?

— Очень.

— Я тоже так считаю, — сказала Кэтрин.

— Очень похожи. — Миссис Бруннер задумчиво опустила веки и сделала глоток. Кэтрин вздрогнула и села на жесткий стул рядом с пианино.

— А как поживает старина Фрэнк? — спросил мистер Смайлс. — А? Мы раньше неплохо проводили времечко вместе. Как у него дела?

— К сожалению, мы редко встречаемся последнее время, мистер Смайлс. Он пишет матери. Иногда присылает открытки.

— Он совсем, как я. Большой любитель побродить по свету.

— Пожалуй.

Принц Лобкович встал.

— Мне пора идти, Кэтрин. Мне не стоит оставаться здесь, принимая во внимание то, как относится ко мне сейчас полиция. Мы, возможно, встретимся на конференции.

— Мне помочь тебе найти извозчика? Думаю, это будет не так просто в такой поздний час. Может, тебе следовало бы остаться…

— Надеюсь, мне удастся найти извозчика. Отсюда до Степни довольно далеко. Но тем не менее спасибо за предложение. — Он поклонился мисс Бруннер и поцеловал ей руку. Пожал на прощание руку мистеру Смайлсу. — До свидания. Надеюсь, здесь вам будет спокойно. — Он засмеялся. — Может быть, хоть вам удастся здесь отдохнуть, им-то вряд ли! — Кэтрин подала ему старомодный армянский плащ и проводила до входной двери. Он склонился к ней и поцеловал в щеку.

— Не унывай, малышка Кэтрин. Очень жаль, что нам приходится использовать твой дом подобным образом, но у нас почти не было выбора. Да, передай привет твоему брату. Скажи ему, что, возможно, мы скоро встретимся с ним. Может быть, в Берлине. Или на конференции?

— Думаю, не на конференции. — Кэтрин обняла его. — Будь осторожен, мой дорогой Принц Лобкович.

Он открыл дверь и натянул шарф до подбородка. Туман стал еще гуще. Надел шляпу. На дороге послышался цокот лошадиных копыт.

— Извозчик. — Он нежно сжал ее руку и побежал в темноту. Кэтрин закрыла дверь и вздрогнула, так как не ожидала услышать голос служанки, которая стояла посередине лестницы.

— Сколько вас осталось, мэм?

Мисс Бруннер вышла из гостиной и остановилась в дверном проеме. Ее лицо казалось пылало, возможно под действием алкоголя. Она посмотрела на Кэтрин интимным взглядом.

— Я думаю, что трое, — сказала она, рукой откинула свои рыжие волосы назад, огладила себя руками по бокам прямой черной юбки. Потянулась к Кэтрин, взяла ее за руку и повела в комнату. Мистер Смайлс стоял у пианино, просматривая ноты сонаты Моцарта.

— Вы играете на пианино, мисс Корнелиус?

Воспоминание (В)

Кто-то поет.

Последние новости

Двух мальчиков, которые месяц назад исчезли из Баллинкрейнской колонии для несовершеннолетних, находящейся около города Белфрона, графство Стерлингшир, нашли мертвыми вчера вечером на дне узкого ущелья в Фринти-Хиллз, в двух милях от школы. Тела десятилетнего Джона Малвера из района Балорнок в Глазго и девятилетнего Яна Финлея из района Реплоч в Стерлингшире были найдены поисковым отрядом, состоящим из полицейских и гражданских лиц, которые в течение месяца прочесывали этот район.

«Гардиан», апрель 13, 1970.

Двое мальчиков, в возрасте 15 и 9 лет, были убиты в Дакке во время взрыва бомбы. Взорвалась самодельная бомба, которая была спрятана в мусорной куче напротив Пакистанского консульства. На месте взрыва видели мужчину, который, несмотря на то, что был ранен, удрал с места происшествия на велосипеде.

«Гардиан», май 12, 1970.

Трехлетнего мальчика, которого нашли вчера в сломанном холодильнике, стоявшем в саду рядом с его домом в Сомерсете, звали Питер Вилсон. Он жил на Хиллсайд-Гарденс в Йаттоне. Похоже, что холодильник захлопнулся сам. Два месяца назад трехлетние близнецы Линн и Кэролин Вудз, проживавшие на улице Фарли около Темз-Диттон, умерли, задохнувшись в сломанном холодильнике у себя дома.

«Гардина», июнь 2, 1970.

Поль Монке, в возрасте 14 лет, был найден мертвым после взрыва в лесу рядом с его домом на Хай-стрит, в районе Даквик, рядом с Бекингемом. Мальчика видели в субботу вечером с предметом, который, как оказалось, был невзорвавшейся миной.

«Гардиан», июнь 2, 1970.

Вчера четыре человека были убиты, шесть ранено в результате столкновения фургона и двух автомобилей на улице Рут в Линкольншире. Среди убитых двое детей.

«Гардиан», июнь 29, 1970.

Вчера было начато расследование обстоятельств смерти в Итоне Мартина Эрншоу, в возрасте 14 лет, сына леди Тайнфорд и мистера Кристофера Эрншоу. Рано утром мальчика обнаружили повесившимся у себя в комнате… Как уже ранее сказал мистер Энтони Ченсвикс-Тренч, директор Итонской школы, мальчик пользовался популярностью среди школьников. «Последние несколько дней его трижды присылали ко мне для того, чтобы я поощрил его за успехи в учебе. Мы никак не можем понять, что явилось причиной этой трагедии».

«Гардиан», декабрь 6, 1969

Апокалипсис (Вариант 3)

Джерри повернул с Элджин-Крещент на Лэдброук-Гроув. Старьевщики все еще ходили по улице. Они работали всю ночь при свете краденых фонарей «молния», роясь в огромных кучах мусора, которые лежали по обеим сторонам улицы. То там, то здесь среди полиэтиленовых пакетов и куч из консервных банок тлели небольшие костры.

Джерри шел по середине улицы. Старьевщики, негромко переговариваясь друг с другом, переходили от одной кучи к другой. Дойдя до пересечения Лэдброук-Гроув с Бленхейм-Крещент он остолбенел, увидев, что монастырь Святой Клары разрушен. Его штаб-квартира превратилась в руины. Была снесена стена, окружавшая монастырь, и большая часть здания. Кирпичи и камни были аккуратно сложены в кучу. Непонятно, по какой причине были выбраны именно эти деревья, но дуб и два черных кривых чахлых вяза были бережно огорожены белым заборчиком, остальные деревья спилены и уложены в штабель посередине двора. Самая красивая часть старинной часовни и административный флигель, пристроенный к ней со стороны Уэстбурн-роуд, еще не были снесены. Вокруг стояли различные механизмы для сноса зданий: грузовики, экскаваторы. Шел моросящий дождь, и механизмы были накрыты серым брезентом, который намок под дождем и блестел. Через грязь и кучи мусора он с трудом добрался до вязов, протянул руку и дотронулся до самой нижней искривленной ветви; пнул ногой ограду. Она задрожала. Он вскарабкался на кучу кирпичей и через пролом в стене забрался в часовню. В оконных переплетах, обрамленных свинцом, торчали осколки витражных стекол. Внутри часовни повсюду были разбросаны церковные скамейки, алтарь разорен, торчали провода электропроводки и все вокруг было покрыто кусками штукатурки и слоем пыли белого цвета. Свет в часовню проникал через пролом в потолке и падал на картину «Воскресение Христа», написанную яркими красками. Правда, под воздействием дождя и ветра ярко-зеленые, желтые и красные цвета сильно потускнели. На всех стенах остались пятна от ранее висевших там религиозных картин. Он прошел в административный флигель, первые два этажа еще не были тронуты. В некоторых пустых комнатах он увидел кучки человеческого дерьма. В кабинете настоятельницы монастыря, который был также и его кабинетом, он увидел белый контур в форме большого белого креста, на этом месте во время его последнего посещения монастыря висел крест. Вся мебель, за исключением двух промокших матрасов в одной из комнат, была вынесена. Его друзья, его служащие, его домашние животные исчезли.

Стало немного светлее, он ходил по развалинам и подбирал кое-какие мелочи. Кусочек витражного стекла в форме треугольника, кусочек деревяшки от скамейки, патрон от лампы, крючок, на который монашки вешали свои плохие привычки, ключ от буфета, пенни 1959 года выпуска, который он нашел на полу часовни, один из гвоздей, которым крест был прибит к стене. Он положил все это в карман пальто. Так, несколько реликвий, напоминающих о прошлом.

Он выбрался из часовни тем же путем, что и вошел, и, идя по направлению к дороге, заметил, что к ботинкам прилипли грязь и дерьмо.

За мусорной кучей он услышал звук проезжающего такси. Он быстро вскарабкался на кучу и замахал руками, чтобы остановить такси. Таксист остановился и неохотно согласился подвезти его.

— В аэропорт, — сказал он.

Как он и ожидал, конец света наступил спокойно, распад происходил постепенно. В действительности процесс еще даже не закончился. На первый взгляд, не происходило ничего особенного. Но шли дни, недели, состояние коммуникаций и различных служб медленно все ухудшалось и ухудшалось, казалось, что все еще можно исправить, изменить в лучшую сторону. Но он-то знал, что ничего изменить нельзя.

Он вспомнил своего старого друга профессора Хиру (который иногда называл себя Хайтлодеем), однажды он сопровождал его в поездке по Калькутте, в которой царил хаос, и тот сказал:

— Во всем этом хаосе есть какой-то порядок, хотя и непривычный для нашего понимания. В основе всех событий, происходящих в жизни человечества, можно проследить несколько основных моделей. Распад предыдущего социального строя совсем не значит, что распалось само общество, — просто оно пойдет по другому пути развития. Ритуал остается.

Таксист с опаской посматривал на старьевщиков. Казалось некоторые из них, глядя на такси, считали, что оно могло бы стать лакомым кусочком для них. Водитель нажал на газ и поехал, насколько это было возможно, быстрее. Очень быстро ехать было нельзя, так как несмотря на то, что они ехали по улице с двусторонним движением, она была настолько завалена мусором, что двум машинам на ней было трудно разъехаться.

Джерри задумчиво уставился на дерьмо, прилипшее к его ботинкам.

Апокалипсис (вариант 4)

— Нужно во что-нибудь верить. Невозможно жить, если вас ничего не волнует, полковник Корнелиус, — сказал Шейки Моу.

Они вчетвером едва влезли в кабину полугусеничной бронированной машины «остин-путилов» 1917 года выпуска. Бисли вел машину, а Корнелиус, Шейки Моу Колльер и Карен фон Крупп заняли места у пулеметов. Машина медленно двигалась по каменистой местности, они находились неподалеку от восточной части Корнуэлла. Вдали горел дом фермера. Они пытались добраться до горы Святого Майкла — укрепленный островок, находящийся примерно в десяти милях от того места, где они сейчас находились, на южном побережье, напротив города Маразайон. Бисли был уверен, что там он встретит друзей.

Корнелиус старался устроиться поудобнее на твердом металлическом сиденье, но ему это никак не удавалось. Они на что-то наехали, машину подбросило, и все схватились за рукоятки, чтобы не стукнуться. В машине было очень жарко, несмотря на то, что они открыли вентиляционный люк. Члены экипажа, которые обычно ездили на этих машинах, надевали противогазы.

— Может, вы и правы, — согласился Корнелиус.

Он увидел фигуры людей с винтовками в руках, которые двигались по вершине холма, недалеко от того места, где горел дом. Хотя, казалось, они не представляли никакой опасности для них, он не спускал с них глаз. Его пулемет имел особенность заедать в самый неподходящий момент. Он вытащил револьвер «смит-и-вессон» 45 калибра, взятый, как и все остальное оружие, из императорского военного музея, и проверил его. Он работал нормально.

Его беспокоила судьба его жены и детей, о которых он не вспоминал годами. В уме у него был список:

Одна женщина,

один мальчик,

одна девочка.

Недавно какая-то женщина сначала отравила газом своих маленьких детей, мальчика и девочку, а потом перерезала вены себе. Все трое умерли. Не было никаких оснований даже предположить, что это были именно его жена и его дети. Но в сообщении говорилось что-то о каком-то Неле Кауварде и Гертруде Лоуренсе, и это, казалось, было ключом к разгадке чего-то давно и хорошо знакомого. Он вытер с лица пыль и пот и посмотрел на Карен фон Крупп, сидевшую в противоположном углу кабины, широко расставив ноги, юбка у нее задралась. Она была слишком стара. Но он восхищался ее выносливостью.

— Какой дурак решил, что высокогорье — безопасное место, — уже не в первый раз повторил епископ Бисли. — Эти шотландцы — варвары. Я говорил, что нужно было делать ставку на остров Скилли. А здесь мы понапрасну потратили три месяца и десятки раз рисковали своей жизнью.

Машина притормозила.

— Мне кажется, я вижу море.

Джерри подумал: «Как меня угораздило связаться с этими людьми».

— Темнеет, — сказал Колльер. Он встал со своего места и потянулся. Гранаты, висевшие у него на поясе, стукнулись друг о друга.

— Может, остановимся и разобьем лагерь для ночлега?

— Нет, давайте сначала доедем до дороги, которая проходит вдоль берега, если ее еще не разрушили, — сказал епископ Бисли. Он посмотрел через плечо на Джерри, прямо ему в глаза. Самодовольно ухмыльнулся. — Что с вами? Разве чувство вины — это не выдумка писателей? — Он фыркнул, как бы намекая на что-то неприличное. — Может ли истинный злодей испытывать чувство вины? Вы, конечно, можете возразить, что злодеяния являются честной реакцией на то притворство, которое мы называем «чувством вины». Раскаяние — это, конечно, совсем другое дело. — И он отвернулся, сосредоточив все внимание на дороге.

Джерри подумал, не застрелить ли его, а потом посмотреть, что произойдет, когда машина останется без водителя. Епископ всегда переносил свои собственные проблемы на других, и Джерри, казалось, был его любимой мишенью.

— Говорите только за себя, — сказал он. — Я никогда вас не понимал, епископ Бисли.

Колльер хмыкнул.

— Похоже, вам все надоело, так же как и мне, полковник. Я был бы не против что-нибудь предпринять, а вы?

Стало прохладнее, Карен фон Крупп подняла воротник грязного дубленого полушубка, который был на ней.

— Не пора ли закрыть люк?

— Нет, — сказал епископ Бисли. — Это было бы равносильно самоубийству, мы бы задохнулись от выхлопных газов.

Карен фон Крупп возразила сердито:

— Я не верю вам.

— Ну, еще не так уж холодно. — Шейки Моу ничего не оставалось, как примириться. — Выше голову, фрау доктор. — Он ухмыльнулся и начал передвигать свой пулемет по смотровой щели. — Бррррр. Бррррр. Мы с тем же успехом могли ехать и на велосипедах.

— Вам что, недостаточно Портсмута? — спросила Карен фон Крупп с горечью в голосе.

— Мой пулемет был единственным, который работал. — Колльер указал на свой пулемет. — Я слежу за своим оружием. Все остальные заело после пары очередей.

— Нас чуть не убили, — сказала она, с укором посмотрев на Джерри. — Я считала, что фельдмаршал Най ваш друг?

Джерри пожал плечами.

— Он точно так же выполнял свой долг, как и я.

— Причуды закона и порядка, — объяснил Колльер, закуривая сигарету. — Было бы неплохо послушать какую-нибудь музыку.

Взрыв потряс машину, мотор жалобно завыл.

— Черт побери! — выругался Колльер с облегчением. — Мины!

Последние новости

Вчера умер четырнадцатилетний мальчик, который в субботу вечером упал с высоты 60 футов с крыши магазина недалеко от своего дома в Ливерпуле. Имя мальчика — Вильям Браун, он проживал на Шемроук-роуд, в районе Порт-Санлайт.

«Гардиан», декабрь 29, 1969.

Вчера сроком до 16 февраля был вновь взят под стражу для проведения дополнительного расследования мальчик 13 лет, проживающий в городе Сомскерке, графство Ланкашир. Он был обвинен в убийстве десятилетней Джулии Мери Бредшоу из Скелмерсдейла. Тело девочки было найдено в понедельник вечером на чердаке одного из домов.

«Гардиан», февраль 11, 1969.

На поле для гольфа в Бристоле было найдено тело мальчика 12 лет, который умер от нанесения ему четырех или пяти жесточайших ударов по голове, как было сообщено после вскрытия трупа. Удары могли нанести деревянным колом, сообщила полиция. Мартин Торп, с Рай-роуд из Фултона, пришел на поле для гольфа, чтобы поискать мячики.

«Гардиан», апрель 2, 1970.

Одна школьница убита и еще пять детей и двое взрослых были ранены во время обстрела арабскими партизанами северной части израильского города Бейзон ракетами «Катюша», сделанными в России. Три ракеты упали на детскую площадку во дворе школы.

Двое детей, получивших ранения, находятся в тяжелом состоянии.

«Гардиан», апрель 2, 1970.

Школьник Майк Кенан, в возрасте 12 лет, утонул вчера в водохранилище в Дурфорде, около Челмсфорда, графство Эссекс, во время похода за птичьими яйцами со своими друзьями.

«Дейли экспресс», июнь 8, 1970.

Вчера полиция усилила меры по поддержанию порядка в Варшаве. В четверг в порту Счечесин был вновь введен комендантский час после того, как там произошло ужасное побоище… Репортер шведского радио, мистер Андрео Танворг, сказал: «Танки неоднократно врезались в толпу, люди бросались врассыпную, стараясь не попасть под гусеницы. Одной женщине и ребенку не удалось вовремя отскочить и танк наехал на них. Молодой солдат, стоявший в это время поблизости, заплакал, увидев это».

«Скотчмен», декабрь 19, 1970

Воспоминание (Г)

Вы убиваете собственных детей.

Влюбленные

Задрав ночную сорочку до пояса, Уна Перссон прижалась всем своим хрупким телом к Кэтрин Корнелиус, которая лежала под ней. Одежда Кэтрин лежала, аккуратно сложенная, на пуфике рядом с туалетным столиком. Одежда Уны: летнее платье английского покроя, чулки, трусики и бюстгальтер — были разбросаны по всей комнате. Спальная комната, в которой они находились, нуждалась в ремонте. Был день, ярко светило солнце. Лучи солнца пробивались сквозь ветхого вида тюль и давно немытые пыльные окна.

Со страстью в голосе Уна сказала:

— Ты моя любимая. Моя дорогая.

Кэтрин ответила:

— Дорогая, дорогая Уна.

Она изогнулась всем своим телом, дрожа от страсти. Прижимая к себе Кэтрин все сильнее и сильнее, Уна поцеловала ее в губы.

— Любовь моя! — Уна издала громкий страстный стон.

— О!

Чуть позже открылась дверь. Вошла мисс Бруннер, одетая аккуратно и нарядно.

— Все девочки в сборе, — рассмеялась она. Она не извинилась за вторжение, и было видно, что ей доставило удовольствие прервать их и смутить. — Нам скоро будет необходимо заняться делом. А комнату нужно убрать.

Уна отодвинулась от Кэтрин и, ни слова не говоря, смотрела на мисс Бруннер, которая выглядела свежей и бодрой в своей одежде из хлопка и кружев и была похожа на ультра-модный мотоциклет.

— Пришла новая горничная, — сказала мисс Бруннер.

Она стала собирать по комнате одежду Уны Перссон. — Она хочет здесь убраться.

Кэтрин была в недоумении.

— По-моему, в этом нет необходимости…

— Входите, — мисс Бруннер распахнула дверь. — Вам необязательно выходить из комнаты. — Из-за ее спины появилась горничная, одетая в комбинезон из зеленой фланели, на голове у нее была грязная наколка. В одной руке она держала ведро, в другой — тряпку. Растрепанные волосы падали ей на глаза. — Это — миссис Вейзи.

Уна натянула на себя простынь.

— О, боже! — сказала уборщица, узнав в одной из девушек свою дочь Кэтрин.

Кэтрин отвернулась.

Миссис Вейзи, все еще держа тряпку и ведро в руках, сделала неопределенный жест руками. Она была страшно расстроена. Ей было стыдно за себя.

— Это временная работа, Кэт, — сказала она. С несчастным видом она посмотрела на мисс Бруннер и увидела на ее губах едва заметную улыбку. — Могу я?.. — Потом вдруг осознала, что мисс Бруннер с самого начала знала, что ее настоящее имя не мисс Вейзи (это была фамилия одного из ее бывших мужей), и, кроме того, она отлично знала, что Кэтрин ее дочь.

Миссис Корнелиус вздохнула.

— Ах, ты чертова корова, — сказала она мисс Бруннер. Взглянула на парочку в кровати. — Чем это вы там занимаетесь? — Она вдруг вспомнила, что когда-то и она лежала вот так, как Кэтрин сейчас. Она подумала, сколько денег она могла бы тогда заработать, если бы не была слишком щедрой и мягкой. Затем вновь вспомнила о дочери. Она окунула тряпку в ведро с водой. И, указывая на мисс Бруннер, сказала, обращаясь только к Уне Перссон, так как ее дочь накрылась простыней с головой и ее не было видно — Ты будь с ней осторожна, милочка. Она и до тебя доберется, если у нее только подвернется подходящий случай.

— Как вы знаете, вам платят не за ваше нахальство, — ответила мисс Бруннер негромко, направляясь к двери, — а за уборку комнат. Вы, миссис Вейзи, относитесь к женщинам, которые стоят не больше десяти пенни, и я уверена, вы сами об этом знаете. Если вас не устраивает ваша работа…

— Да, будет вам. — Миссис Корнелиус начала развозить тряпкой грязь по линолеуму. — Думаю, вы найдете немного желающих работать в третьесортном публичном доме! — Ее гнев становился все сильнее, она вдруг обрела чувство собственного достоинства. — Твою мать… — Она подняла ведро и выплеснула его содержимое на мисс Бруннер. От воды у той обвисли накрахмаленные кружева.

Мисс Бруннер зашипела, сжала кулаки и стала надвигаться на миссис Корнелиус; не мигая, уставившись на нее, миссис Корнелиус ответила ей таким взглядом, полным собственного достоинства, что мисс Бруннер, с которой стекала вода, даже остановилась от неожиданности.

— Ты ничего из себя не представляешь, глупая шлюха, вот кто ты. С меня достаточно. Кэт!

Кэтрин выглянула из-под простыни.

— Ты идешь, Кэт?

Кэт отрицательно покачала головой.

— Я не могу, мам.

— Ну, как знаешь.

Уна Перссон сказала:

— Я позабочусь о ней, миссис Корнелиус.

Миссис Корнелиус сняла наколку и фартук и бросила их к ногам мисс Бруннер.

— Не уверена, что тебе это удастся, милочка, — сказала она мягко. — Не позволяйте мадам командовать собою.

Мисс Бруннер казалась парализованной. Миссис Корнелиус, казалось, даже стала выше ростом, когда она, подбоченясь и пританцовывая, прошла мимо промокшей насквозь мисс Бруннер.

— Я вас знаю! Я вас знаю! — напевала она. — Я вас знаю! Я вас знаю! Да, да, да!

— Дома все нормально, мама? — спросила Кэтрин.

— Нормально. — Миссис Корнелиус была довольна собой, хотя некоторое время спустя она, может быть, и будет сожалеть о том, что произошло. Она нанялась на работу из-за мальчика, после разговора с Сэмми. Но сегодня вечером опять придется одеть свои перья и оборки и отправиться в парк Креморн. Правой рукой она оттянула одетый на мисс Бруннер корсет и послышался громкий треск от того, как он щелкнул по ее телу. Мисс Бруннер стояла, не двигаясь. Мисс Корнелиус захихикала.

— Не позволяйте ей носить это. — Она еще разочек обошла мисс Бруннер и помахала ей рукой от двери. — Пока, пока, грязнуля.

В ужасе Кэтрин пробормотала матери:

— До встречи.

— Содержи себя в чистоте — и все будет нормально, — посоветовала миссис Корнелиус, закрывая дверь. Последнее, что увидела Кэтрин, была хитрая ухмылка.

Мисс Бруннер возмущенно фыркнула и ожила.

— Ужасная женщина. Я вынуждена уволить ее. Пойду переоденусь. Прошу вас одеться к тому моменту, когда я переоденусь.

Уна не понимала, для чего все это было нужно.

— Это же фарс. Кто будет у нас в гостях сегодня вечером?

— Принц Лобкович и его друзья придут в шесть часов.

— О, — сказала Кэтрин, вспоминая, кто это.

— Глупые существа, — сказала мисс Бруннер.

Уна Перссон высоко подняла брови.

— Ага.

— От сегодняшнего вечера зависит наш успех, — сказала мисс Бруннер и вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Уна погладила бедро Кэтрин под простыней.

— Может, это та самая «большая встреча»?

Кэтрин отрицательно покачала головой.

— Пока нет.

— Хотя мы знаем, что это уже произошло. А что будет после встречи? Это действует мне на нервы. Недостаточно информации. Ты когда-нибудь думаешь о природе времени?

— Конечно, — Кэтрин пододвинулась так, чтобы ей было удобно целовать плоский живот Уны Перссон, и одновременно рукой слегка дотронулась до клитора подруги. Уна от удовольствия застонала. С того места, где она лежала, была видна брошенная тряпка, поваленное ведро, фартук и наколка.

— А твоя мать с характером. Я не ожидала от нее такого.

— Я тоже. — Язык Кэтрин был похож на крылышки пойманной бабочки, рукой она посильнее надавила на клитор. Уна откликнулась на ласку.

— Они обе меня перепугали, — сказала Кэтрин. — Я все еще не отошла от этого.

— Забудь об этом.

Уна хрипло удовлетворенно застонала.

— Тебе хорошо? — прошептала Кэтрин Корнелиус.

Бизнесмен

«У Молли О'Морган была маленькая шарманка,
На ней всегда было яркое платье,
Ее можно было встретить на улице каждый день,
 Играющей тра-ля-ля-ля-ля.
Парни, которые знакомились с ней,
Уже никогда не могли ее забыть,
Она сводила их с ума.
Молли О’Морган была ирландка с итальянской примесью,
И у нее была маленькая шарманка!»—

пел майор Най, подкручивая свои восхитительные усы и придерживая руками широкое клетчатое пальто, когда пересекал болотистую местность, за ним тащился Себастьян Очинек. Очинек чувствовал себя несчастным и безнадежно оглядывался в поисках каких-нибудь признаков человеческого жилья, предпочтительно гостиницы. Но вокруг не было видно ничего, кроме травы утесника, камней, изредка пролетавших птиц и нескольких пугливых овец. Если бы майор Най не был одним из самых крупных акционеров сети оборудованных залов в провинции, Очинек уже давно бы начал жаловаться. Но ему было необходимо заполучить хороший контракт на год для Уны где-нибудь недалеко от Лондона (как он и предполагал, в Лондоне закрыли все концертные залы), этим контрактом он хотел компенсировать разочарование, которое постигло Уну, когда ей не удалось выступить в «Эмпайер».

— Это одна из песен Эллы Ретфорд, — объяснил майор Най, остановившись и с восхищением разглядывая болотный вереск. — В репертуаре вашей подружки есть что-нибудь типа этого?

— Есть еще лучше, — не задумываясь, ответил Очинек смиренно, но с отвращением глядя на огромное болото, распростершееся перед ним. — У нее все песни высшего качества, майор. — Он засвистел сложную мелодию. — Это — одна из ее песен. «Официанты заставляют меня двигаться».

— Это значит, что мне придется ехать в Лондон, — сказал майор Най, двигаясь осторожно. — А Лондон не самое безопасное место в наше время, не так ли?

— Сейчас везде опасно, майор.

— Я просто ненавижу Лондон, мистер Очинек.

— О, я вас понимаю. — Очинек задумчиво наблюдал за птицей, которая, хлопая крыльями, взлетела в небо. Майор Най поднял свое пороховое ружье и притворился, что прицелился.

— Бах! — сказал майор. — Вообще-то, — продолжил он, — мне, между прочим, необходимо поехать в Лондон по одному очень важному делу в ближайшие дни. Я еще точно не знаю, когда именно, попросите у меня в офисе, чтобы вам сообщили, когда я там буду.

— И тогда вы ее прослушаете?

— Именно это я и имел в виду, старина. Если, конечно, у меня будет время. Между прочим, который сейчас час?

Очинек удивленно посмотрел на него.

Майор Най повел плечами. Небо было темно-синего цвета, воздух был мягким и теплым.

— У меня очень много дел, — сказал он, — То одно, то другое.

— У вас множество интересов, — сказал Очинек с восхищением.

— Да, очень много. Я играю, — майор рассмеялся, — сразу много разных ролей, как вы выражаетесь. — Он дотронулся рукой до галстука с широкими, как у шарфа концами. — Как, впрочем, и все… — Он улыбнулся кривой загадочной улыбкой. Очинек твердо решил приобрести себе костюм из твида, такой же, как и у майора, и широкое пальто с поясом и поставил себе целью приобрести небольшой дом где-нибудь в Сомерсете или Девоне. Он ненавидел жизнь за городом, но другого выбора, казалось, не существует. Они взобрались на холм и посмотрели на извилистую дорогу, ведущую в Порлок. За дорогой распростерлось блестящее море. По пыльной, немощеной дороге едва плелся экипаж, запряженный парой гнедых. Экипаж был старым, и его давно пора было как следует отремонтировать.

Майор Най стоял, опираясь на свое ружье, и с изумлением наблюдал за экипажем, который медленно взбирался на холм.

— По-моему, это викарий едет ко мне в гости. Да, наш викарий путешествует с шиком. Раньше он ездил верхом. Один из самых лучших охотников в наших местах. Хоть и не раз падал с лошади. Ха, ха.

Седая голова показалась в окошке и бледная рука помахала им.

— Майор! Майор!.

— Викарий! Доброе утро! Хотите сообщить что-нибудь новенькое о моем разбойнике? — Майор Най улыбнулся Очинеку. — Мой сын сейчас служит в армии.

— Попал в плен. Пленник.

— Что? Мой старший?

— Да, майор. Я везу вам телеграмму. Я был в городе, когда ее прислали. Я сказал, что передам ее вам.

Очинек понял, что его опять преследует неудача. Он вздохнул — он выбрал неудачное время для встречи с майором Наем.

— Машины типа бронетранспортеров, — продолжал кричать викарий охрипшим голосом, — врезались в их ряды и отрезали их. Почти все убиты. Он сражался отважно. Об этом напечатают завтра в газетах.

— О, черт побери!

— Он ранен! — Викарий окончательно сорвал себе голос, экипаж задел за камень и подпрыгнул. Кучер заорал на лошадей.

— Вы возвращаетесь в Лондон на электричке, которая отходит в семь тридцать, мистер Очинек? — спросил майор Най.

— Ну… — Очинек надеялся, что его пригласят переночевать. — Если это самый удобный поезд.

— Я поеду с вами. Быстро, хватайте лошадей за узду и заставьте их двигаться побыстрее. Доедем с викарием до моего дома, и я успею собрать вещи.

— В каком сражении захватили в плен вашего сына? — спросил Очинек, когда они спускались вниз к дороге.

— Черт побери! — воскликнул майор Най, останавливаясь, чтобы отцепить вереск, прилипший к его носку. — Полк? Конечно, восемнадцатый уланский.

— Я спросил, где это произошло?

— Боже! Мой мальчик! Не может быть!

Посланники

Принц Лобкович был почти уверен, что за ним полдня следит полицейский агент, и хотел бы надеяться, что на самом деле это не так. Он посмотрел на часы: он ждал посланника, стоя неподалеку от единственных из сохранившихся ворот в Букингэмский дворец. Незаметно разглядывая всех, проходивших мимо, он пытался определить, кто из них агент (прохожих было немного), но не заметил никого подозрительного, повернулся в сторону дворца и начал рассматривать его. Прошел уже год, как он был забит досками, но стражники в красной одежде и меховых киверах все еще стояли в караульных будках. Это место было не хуже любого другого, где можно было бы встретиться с посланником. И уж наверняка это место было сейчас одной из самых нейтральных на земле территорий. Швейцарские карманные часы с горным пейзажем на внутренней стороне крышки были подарком мисс Бруннер. Ему никогда сразу не удавалось найти кнопку, открывавшую крышку. Он решил, что, как только закончится большая встреча, купит себе электронные наручные часы, что-нибудь типа тех, которые сейчас делают французы. Ему нравилось все новое. В конце концов именно это привело его в политику.

Посланник опаздывал. Принц Лобкович вытащил из кармана фрака свернутый в трубочку номер «Юмориста» («Типично британский журнал, но вовсе не старомодный») и стал внимательно изучать его, держа его так, чтобы была видна обложка журнала с изображением собаки Бонзо. Определенный номер определенного журнала был оговорен заранее. Принцу Лобковичу нравился журнал «Юморист». Он погрузился в чтение, непроизвольно улыбаясь напечатанным в нем шуткам.

Некоторое время спустя мужчина средних лет с аристократической внешностью и военной выправкой налетел на Лобковича и притворился, что узнал его. Говоря по-английски с легким акцентом, он радостно воскликнул:

— Бог мой! Да ведь это же ты, старина Генри!

Лобкович притворился удивленным и сказал:

— Неужели это ты, Джордж?

— Да, конечно. Как здорово, что мы встретились.

Лобкович нахмурился, пытаясь вспомнить дальнейшие слова. Он неохотно скрутил журнал и положил в карман, журнал сильно выпирал из кармана.

— Пойдем выпьем, старина. — Лобкович похлопал мужчину по плечу. — Нам есть о чем поговорить.

— Да, конечно!

Они перешли улицу и вошли в парк Святого Джеймса, в котором были десятки аттракционов, и на каждом из них звучала своя музыка. Мужчина негромко сказал:

— Я — полковник Пьят, меня прислало наше посольство.

— А я — Принц Лобкович, представляю эмигрантов. Надеюсь, наша встреча окажется плодотворной.

— Я тоже надеюсь на это. — Они дошли до аттракционов, расположенных вокруг озера. Ленты, флаги, раскрашенные холсты, медь и сталь, ярко нарисованные деревья — все двигалось по кругу, вверх и вниз, а люди визжали, громко смеялись и хихикали.

Пьят остановился у палатки, около которой сидела несчастная на вид обезьянка, рядом стоял ее хозяин — старый итальянец, на голове у него был цилиндр. Итальянец широко улыбнулся и предложил Пьяту купить мороженое. Пьят остановился, протянул руку и нежно погладил обезьянку. Он отрицательно покачал головой и двинулся дальше, отказываясь от мороженого.

— Мороженое! — закричал итальянец, как будто Пьят забыл купить его. — Мороженое!

Одетый во фрак и с цилиндром на голове, Пьят с величественным видом пошел дальше.

— Мороженое? — спросил итальянец Лобковича, который шел на два шага позади Пьята. Лобкович отрицательно покачал головой. Не оборачиваясь, Пьят спросил:

— Есть какие-нибудь новости о Корнелиусе?

— Вы имеете в виду Джеремиа?

— Да.

— Никаких. Такое впечатление, что он исчез окончательно.

— Ну, может это и к лучшему. А вы как считаете?

— Его умение проникать в суть вещей очень полезна.

— Но он также обладает способностью расстраивать все дела. А нам накануне большой встречи это совсем не нужно.

— Согласен.

Они шли под низко висящими ветками ив, под которыми прогуливались молоденькие сильно накрашенные проститутки, мимо каруселей, качелей, американских горок. В парке было много людей.

— Этим крестьянам очень весело, — Пьят хотел произнести это с иронией, но ему это не удалось. — Боже! Эти люди обречены, но они все еще веселятся.

— Вы учились в Итоне? Я тоже, — сказал Лобкович и улыбнулся развязной девице, смотревшей на него. — Вам не нравятся аттракционы?

— Я практически никогда их не видел. Только однажды в Финляндии. Там еще были цыгане. Да. Около Рувениеми, насколько я помню. Весной. Сам я не катался. И еще я запомнил, как цыганка разбила весенний лед и полоскала в реке белье. Там были очень похожие аттракционы, хотя, пожалуй, было меньше металла и дерева. Все было также ярко раскрашено. — Полковник Пьят улыбнулся.

— Когда вы в последний раз были в Финляндии? — Лобкович нагнулся и прошел под веревкой, при помощи которой была натянута одна из палаток. Он глубоко вдохнул в себя воздух с запахами машинного масла, гари и навоза.

Полковник Пьят повел плечами и сделал неопределенный жест рукой.

— Это было в те времена, когда Финляндия еще существовала. — Он улыбнулся на этот раз более открытой улыбкой, чем в предыдущий раз. — Я любил бывать в Финляндии. Финны очень простые люди.

К ним подошла пожилая женщина, продававшая лаванду. На ней была красная шаль, которая не гармонировала по цвету с ее цветами. Она заговорила жалобным голосом, протягивая им букетики.

— Купите, сэр. Пожалуйста, сэр. — Она кивала при этом головой, как бы вынуждая их кивнуть ей в ответ. — Они принесут вам удачу, сэр. А какой сладкий запах, сэр. Пожалуйста, купите, сэр.

Пьят первым засунул руку в карман и вытащил полкроны. Он отдал ей монету и получил букет. Букетик был завернут в бумагу серебряного цвета. Лобкович дал ей два шиллинга и получил такой же букетик. Женщина спрятала деньги куда-то между складками огромной грязной юбки.

— Благодарю вас, джентльмены.

Они тотчас забыли о существовании букетиков, которые держали в руке, и пошли дальше.

— Но вашим людям пришлось аннексировать Финляндию, — сказал Лобкович.

— Да. — Пьят поднял руку к лицу и тут заметил, что у него в руке зажат букет. Он засунул его в петлицу. — Это было сделано, чтобы получить еще один выход к морю.

— Вы действовали, конечно, по принципу практической целесообразности. — Лобкович нахмурился.

— А разве не все действуют именно по этому принципу? Ладно вам, Принц Лобкович. Ну, что, будем заниматься школьными нравоучениями? Или обсудим то, чем нам придется заняться в ближайшем будущем?

— Там, возможно, тоже не обойтись без школьных нравоучений? — Лобкович вытащил букетик из петлицы и выбросил его. Он упал в грязь рядом с лужей.

Полковник Пьят сказал благожелательно:

— Простите меня. Я знаю. Я знаю… — Он уступил.

Толпа уличных мальчишек с криками пробежали мимо них. Один из мальчишек, пробегая мимо, бросил на Лобковича быстрый проницательный взгляд. Лобкович нахмурился и ощупал свои карманы, чтобы удостовериться, что его не обокрали. Но все было на месте, даже «Юморист».

Они поднялись к выступающему далеко в озеро пирсу, пробираясь к нему по деревянному настилу, который был переброшен через грязь. На пирсе стояли несколько пар. Они остановились.

— Стороны меняются, — сказал Принц Лобкович. Они стояли рядом и смотрели на уток и фламинго. На противоположном берегу прогуливались нарядно одетые красотки под руку со своими ухажерами, разодетыми в пух и прах, котелки у них были лихо заломлены набекрень. Шарманка наигрывала сентиментальные мелодии. Медведь танцевал. Мимо проплывали лодки.

На фоне вечернего неба на западе они видели крышу Букингэмского дворца, а на востоке — крышу здания Казначейского гарнизона, ощетинившуюся стволами орудий.

— Становится все холоднее, — сказал полковник Пьят, застегивая пуговицу на своем элегантном пальто. Принц Лобкович заметил шелковый носовой платок в левом рукаве у полковника. По небу плыли серые облака, слегка окрашенные в красный цвет.

— Все уходят. — Пьят остановился и поднял камешек. Он бросил его в воду. По воде разошлись небольшие круги. К поверхности поднялись рыбы и через несколько секунд снова погрузились в воду. — У нас осталось совсем немного старых друзей. Пустые песни.

Встреча

— Мне нравится путешествовать, но еще больше — возвращаться, — сказала миссис Корнелиус, затачивая нож для мяса и глядя с любовью на кусок жареной свинины.

Стол был накрыт красной плюшевой скатертью. По краям скатерти была пришита широкая бахрома синего цвета. Поверх этой скатерти лежала другая, белая, льняная, по краям которой были пришиты английские кружева. На льняной скатерти стояли огромные фарфоровые блюда, на которых были нарисованы розы, на блюдах лежали овощи. На столе также лежали огромные ножи с костяными потрескавшимися от времени ручками, массивные вилки, ложки, салфетки, вложенные в пожелтевшие кольца из слоновой кости, серебряная солонка, серебряная горчичница, серебряная перечница. За столом сидели дети миссис Корнелиус и еще несколько гостей. Они пришли на «особый» завтрак, который миссис Корнелиус обычно устраивала по воскресеньям. Сэмми, который в подобных ситуациях обычно исполнял роль хозяина дома, сидел рядом с ней в костюме из саржи, который был ему узок, как обычно, изнемогая от жары, но на этот раз он изнемогал от жары совсем не по той причине, по которой ему было жарко обычно: обычно ему было жарко от работы, а сегодня от страха. Худой мальчик с голодным видом сидел рядом с Сэмми, у него текли слюнки в ожидании того момента, когда наступит его очередь получить порцию мяса. Губы его матери вытянулись трубочкой, она все еще продолжала точить нож. Волосы, завитые щипцами, были уложены в прическу в стиле мадам Помпадур, на ней было цельнокройное платье фиолетового цвета, на котором были нашиты кружева, имитирующие валансьен. Подложные плечи еще больше расширяли и без того поражающую своими размерами фигуру.

— Передавайте свои тарелки, — сказала она, собираясь резать мясо.

Раздался звон передаваемых тарелок. Кэтрин, которая сидела рядом с матерью, передала ей тарелку Фрэнка. Фрэнк взял тарелку у своей знакомой, мисс Бруннер, и передал ее Кэтрин. Фрэнк и мисс Бруннер были одеты в очень похожие костюмы темно-серого цвета. Только в петлице у Фрэнка была роза. На лице его была самодовольная ухмылка, говорившая о том, что он старается вести себя за столом как можно более прилично. Мисс Бруннер также старалась вести себя дружелюбно.

— Неплохой кусочек свининки, — приговаривала миссис Корнелиус, разрезая свинину на куски.

— Да, выглядит очень аппетитно, — сказала мисс Бруннер. Она подмигнула мистеру Смайлсу, сидевшему напротив нее в рясе викария, которым он когда-то был на самом деле.

— Я сегодня в роли бармена? — спросил мистер Смайлс, указывая на стоящий на комоде бочонок и пустые кружки. Он выразительно ухмыльнулся в черную бороду.

— Неплохая мысль, — сказала миссис К.

— Светлого? — спросил мистер Смайлс.

— Я не против, — сказал Сэмми.

Мистер Смайлс встал и подставил первую кружку под струю.

Несмотря на то, что был день и на улице было светло, тяжелые велюровые занавеси были плотно закрыты и по обеим сторонам заваленного всякой всячиной камина горели газовые лампы. Миссис Корнелиус боялась, что соседи могут заглянуть с улицы в ее комнату. Если бы они увидели, как обильно накрыт стол, они бы поняли, что в доме водятся деньги и вполне могли бы ограбить ее. А в данный момент в доме действительно были деньги.

В комнате было душно, она вся пропахла мясом. От блюд с овощами шел пар.

Кусок за куском вся свинина, и поджаристая корочка, и начинка, была положена на тарелки. Миссис Корнелиус была щедрой, хотя, быть может, и не очень хорошей кухаркой. Шум усилился после того, как овощи были разложены по тарелкам.

— Подливку? — мисс Бруннер передала соусник Фрэнку.

— Яблочный соус? — Сэмми передал блюдо с соусом мальчику, который положил себе на тарелку изрядную порцию. Он любил яблочный соус.

— В духовке есть еще картошка, — сказала миссис Корнелиус, когда мистер Смайлс посмотрел на почти пустое блюдо. Мальчик вскочил на ноги и быстро пошел на кухню, с тем чтобы как можно быстрее вернуться и продолжать есть.

— Капусты? — спросила Кэтрин Фрэнка.

— Брюквы? — спросила мисс Бруннер мистера Смайлса.

— Пастернак? — Глядя вопросительно, Сэмми протянул блюдо.

— Костный мозг уже съели, мама, — с сожалением в голосе сказала Кэтрин.

Миссис Корнелиус любила костный мозг. Но она сдержала свое раздражение, подняла кружку с пивом и произнесла тост, обращаясь сразу ко всем:

— За всех вас! — Она осушила кружку и изящно взяла в руки вилку и нож. — Вот это жизнь!

Ее сын вернулся с картофелем и поставил его на стол. Он быстро уселся на свое место и продолжал жадно поглощать пищу. Мисс Бруннер, евшая быстро, но сдержанно, посмотрела на него. Она приложила салфетку к губам. Он не обращал на нее никакого внимания.

— Жаль, что твоя подруга не смогла прийти, — обратилась миссис Корнелиус к своей дочери. — Что с ней, больна?

— Да, мама.

— Жаль.

Некоторое время они ели молча, был слышен только стук вилок и ножей о тарелки, затем Фрэнк сказал:

— Я слышал, что какие-то люди разыскивают Джерри, мама.

— Не упоминай его имени при мне!

Мальчик, который уже почти проглотил все, что было у него на тарелке, с интересом посмотрел на Фрэнка.

— А что такого он натворил?

— Давайте не будем говорить об этом, — сказал мистер Смайлс, смеясь. Он взглянул на миссис Корнелиус — Никто не хотел вас обижать.

— А я и не обижаюсь, — мрачно произнесла она. — Вы совершенно правы. Давайте действительно не будем говорить об этом.

— Они никогда не найдут его, — сказал мальчик.

— Маловероятно. — Кэтрин нежно и с восхищением посмотрела на своего младшего брата.

— А кто эти люди? — спросил мальчик. — Ну, те люди, которые ищут его?

— Иностранцы, — ответил Фрэнк, — в основном.

Мисс Бруннер ткнула вилкой в рукав его рубашки и на рукаве осталось четыре небольших жирных пятнышка, похожие на следы от укуса.

— А может, они хотят дать ему работу?

— А может, и нет, — произнес Фрэнк.

— Кому добавки? — спросила миссис Корнелиус.

Все, кроме мальчика и мисс Бруннер, отказались.

— Я вижу, вы соскучились по хорошей домашней еде, в этом нет ничего удивительного, — обратилась к мисс Бруннер миссис К. Она положила два небольших кусочка мяса на ее тарелку.

— Вкусно, — сказала мисс Бруннер. Она незаметно улыбнулась миссис Корнелиус, как бы намекая на что-то, известное только им обеим.

Миссис Корнелиус отдала мальчику остаток ножки и затем, даже не спрашивая его, положила ему на тарелку остывшие овощи.

Мисс Бруннер быстро доела то, что было у нее на тарелке, и откинулась на спинку стула.

Кэтрин собрала грязные тарелки и отнесла их на кухню.

— Посмотри, как там пирог, хорошо? — попросила ее мать. Обращаясь к мисс Бруннер, она доверительно сказала — Пирог просто превосходный.

— Я в этом не сомневаюсь.


После того, как сливовый пирог и сыр были съедены, а портвейн выпит, все члены семьи и гости, за исключением мальчика, который заснул, закурили — кто сигареты, кто трубки, а кто сигары.

— Да, пирог был неплохой, — сказал Сэмми. — А то мне надоели мясные пироги, честно говоря.

Миссис Корнелиус самодовольно улыбнулась.

— Ах ты старый льстец. — В тот момент она наливала себе пиво из бочонка, стоявшего на комоде. Она наклонилась и поцеловала его в лысину. Он фыркнул и покраснел.

Мистер Смайлс, которому не понравился обед, погладил свою бороду, которая была испачкана жиром, и сказал несколько натянуто:

— Вы отличная кухарка.

— Я люблю готовить простые блюда, — ответила миссис Корнелиус, принимая комплимент и дополняя его. — О, черт побери. — Пиво полилось через край. Она слегка провела пальцами по стенкам кружки, сунула пальцы в рот и облизала их. — Прошу прощения, викарий.

Сэмми достал из кармана очки и начал протирать стекла. Затем стал внимательно разглядывать их.

— Линзы, — сказал он, — разбились.

— Вы уже успели осмотреть дом? — спросила миссис Корнелиус мисс Бруннер.

— Нет. — Она громко рассмеялась.

— Пойдемте, я вам покажу.

— С удовольствием.

— Тогда, пошли. — Обе женщины вышли из комнаты.

— Есть хоть какие-нибудь новости из Америки? — Мистер Смайлс набивал табаком трубку.

Фрэнк смотрел на дверь, через которую вышли мисс Бруннер и его мать. Казалось, что-то беспокоит его.

— Что вы сказали?

— Я спросил об Америке. Что там происходит?

— Да ничего особенного. — Фрэнк встал, глядя отсутствующим взглядом на мистера Смайлса. Он облокотился о камин. — Как идут ваши дела?

— Какие дела? — Мистер Смайлс подмигнул ему. Но Фрэнк не обратил на это никакого внимания. Он пошел к двери.

Кэтрин положила свою руку на его.

— Не обращай внимания, Фрэнк. Ведь это же не конец света, в конце концов.

Казалось, эта мысль испугала его. Она быстро сказала:

— Даю тебе шиллинг, если скажешь, о чем ты думаешь.

— Слишком мало! — рассмеялся Сэмми, пересевший в кресло. Он чувствовал себя очень одиноко. Но, как он и ожидал, никто не ответил.

Мистер Смайлс почувствовал, что его сейчас вырвет.

— А где находится, ну вы знаете, что я имею в виду? — спросил Сэмми.

Сэмми указал на коричневую дверь.

— Идите в эту дверь, о потом налево, — сказал он и взял старый номер журнала «Иллюстрированные лондонские новости», у которого было цветное приложение по поводу юбилея под названием «Англия — это значит слава». Сэмми улыбнулся. Это было совсем недавно. Он подумал, как бы все было, если бы старая королева не умерла.

На лестнице мистер Смайлс по ошибке повернул направо и оказался перед дверью спальни. Изнутри раздавались странные звуки. Он остановился и прислушался.

— По крайней мере, нет никакого риска забеременеть, — услышал он голос миссис Корнелиус.

— Не рассчитывайте на это, дорогая, — возразила мисс Бруннер.

Мистер Смайлс вспомнил, что ему нужен туалет.

Сидя в столовой, Фрэнк говорил:

— Если она не появится через минуту, я уйди без нее.

— Успокойся, Фрэнк, — сказала Кэтрин.

Но Фрэнк уже рассвирепел.

— Ну, почему ей всегда нужно все испортить? Старая жирная калоша.

— Не надо, Фрэнк.

Голова мальчика лежала на столе среди тарелок. Он зашевелился и застонал.

Все посмотрели на него.

— Бедняга. Прошу вас, перестаньте шуметь, а? — попросил Сэмми.

— Ладно… — сказал Фрэнк, хотя он уже разошелся и ему совсем не хотелось останавливаться. К мальчику он не испытывал никаких чувств, но не хотел ссориться с сестрой в данный момент, особенно потому, что, похоже, она знала, где находится Джерри.

На красивом лице Кэтрин было написано выражение беспредельной нежности, когда она подошла и погладила спящего ребенка по голове.

— Похоже, ему снится кошмар.

Гребцы

Несмотря на то, что он был военнопленным, капитан Най хорошо проводил время. Это было похоже на отпуск. Захватившие его в плен оказались очень любезными людьми и предоставили ему значительную свободу передвижений в пределах резервации. В данный момент он катался на лодке по озеру Грасмир с очень красивой девушкой. Если бы не то обстоятельство, что он был в плену, трудно было бы вообразить более восхитительную ситуацию. Небо было красивого глубокого голубого цвета, окружающие их горы были всех оттенков зеленого цвета. Озеро было абсолютно спокойным, в нем отражались ветви дубов и ив, которые росли вдоль берега.

Капитан Най приналег на весла, и лодка быстро отъехала от маленькой пристани, которая находилась в конце сада. Пристань была украшена симпатичными железными решетками. Они были покрашены в зеленый цвет, что хорошо сочеталось по цвету с горами и деревьями.

Девушку звали Кэтрин. Она сидела на корме, на плечах у нее была накидка из японского шелка, на голове широкополая соломенная шляпа, из-под которой были видны золотые кудрявые волосы, она была одета в платье из тонкого материала с глубоким вырезом, длина платья была немного ниже колена. С трогательным отсутствием какого-либо опыта в этом деле, она держала рулевой трос и тянула его то влево, то вправо, следуя указаниям капитана Ная.

Вскоре они уже были посредине озера совсем одни. Вдалеке, на другом конце озера, скользило еще несколько лодок. Капитан Най направил лодку к маленькому острову, с тем чтобы получше рассмотреть довольно живописные развалины колокольни, находившиеся на этом острове. В этом районе когда-то было несколько таких колоколен, они были делом рук одного эксцентричного священника, который возвел их для того, чтобы путники могли ориентироваться в тумане, услышав звон колоколов. К сожалению, произошло довольно много несчастных случаев, недостатки его проекта стали еще более явными, тогда священник утопился в озере Дервент-Вотер, считая, что только таким образом его душа найдет успокоение. И теперь эти сооружения представляли интерес только для тех, кто не знал истории их возникновения.

— Интересно, какие тайны мы обнаружим в этом замке Мерлина? — спросила Кэтрин, у которой разыгралось воображение.

Капитан через плечо посмотрел на то, что осталось от колокольни.

— Может, нам удастся найти меч короля Артура и этот меч принесет мир туда, где сегодня не существует ничего, кроме борьбы. — Только она одна могла разбудить его воображение. Как бы ему хотелось, чтобы они воевали на одной стороне. Он знал, что Кэтрин была его охранником, а это значило, что его враги доверяли ей. Он очень сожалел об этом.

— Вот мы почти и приехали, — сказал он. — Высаживаемся на берег! — Как только лодка заскрежетала по дну, он сложил весла в лодку, ступил прямо в воду, нимало не заботясь о том, что может замочить свои брюки из белой фланели, взялся за нос и вытащил лодку так, чтобы Кэтрин могла сойти на берег, не замочив платья. Она подобрала юбку, встала на нос лодки, он подал ей руку, и она сошла на берег. Она свернула свою накидку и улыбнулась ему.

— Но если мы найдем меч, — сказала она, — вы сможете вытащить его из камня?

— А если смогу, что тогда?

Она нахмурилась.

— Не знаю. В наше время люди так часто зло подшучивают друг над другом.

Он рассмеялся.

— Я знаю это. — Он вытянул руку вперед. — Пошли. К замку!

Они поднялись по поросшему травой склону к башне, но уже на полпути почувствовали страшную вонь.

— Фу! — капитан Най поморщил нос.

— Что бы это могло быть? — спросила она. — Овечьи испражнения?

Он был немного шокирован откровенностью ее высказывания.

— Может быть. А может, мертвое животное?

— Посмотрим? — На ее лице появилось озабоченное выражение. — А если это не животное, а что-нибудь еще?

— Что?..

— Я имею в виду…

Теперь он понял, что она имеет в виду. Он неохотно сказал:

— Вы оставайтесь, я пойду посмотрю.

Она осталась стоять, держа в руке накидку, а он поднялся на вершину холма и исчез из виду у одной из стен развалин. В неприятном запахе чувствовался запах моря, и это ее особенно озадачило. Они находились на расстоянии не менее сорока миль от морского побережья.

Она знала, что не должна была ни на минуту оставлять капитана одного. Это было ее работой. Но запах был не только неприятен ей, она почему-то занервничала и быстро впала в состояние депрессии. День, который начался так замечательно, был испорчен.

Когда капитан Най вернулся, он был бледен и едва взглянул на нее. Ко рту он приложил носовой платок. Не говоря ни слова, он взял ее за руку, и они пошли к берегу.

Они сели в лодку и отчалили. Его движения были беспорядочными и торопливыми. Он опустил весла в воду, и они поплыли обратно, в сторону сада. Он всего несколько раз взмахнул веслами, затем был вынужден бросить весла, склонился через борт и его стошнило.

Кэтрин подвинулась к нему и успела взять весла, прежде чем они выскользнули из уключин. Она постаралась, чтобы лодка не изменила направления своего движения.

Капитан Най вытер рот, обмакнул носовой платок в воде, протер лицо.

— Я должен извиниться.

— Бог мой! Что? Что вы там увидели? — Она умелыми ровными движениями гребла к берегу.

— Я должен сообщить об этом пол… вашим властям. Я думаю, это был мужчина. Или, вернее, то, что осталось от мужчины. Или — хотя я не уверен…

— Его убили?

— Я не знаю.

Самое ужасное в мертвом существе было то, что несмотря на обезьяньи черты лица, что-то в них, несомненно, напоминало черты лица девушки, которая так плавно гребла сейчас, направляясь подальше от острова. Каждый раз, когда он смотрел в ее чистые голубые глаза, на ее полные розовые губы, на красивой формы нос, он видел обезьянье лицо сгнившего существа, лежавшего в развалинах среди овечьего навоза внутри мрачной башни.

Он подумал, что, может быть, все это было специально подстроено. Может, те, кто взял его в плен, не случайно предоставили ему такую свободу. Но что им было нужно от него? Он не знал никаких секретов.

— А вы… Вы предполагали, что в башне может оказаться что-нибудь подобное? — спросил он ее.

Продолжая равномерно грести, она покачала головой.

— У меня были какие-то предчувствия, — сказала она. — Но я не смогла бы объяснить их себе.

Вступительная речь

В своей речи к апелляционному суду, который проходил вскоре после его изгнания, Принц Лобкович сказал:

— В наших домах, деревнях, больших и маленьких городах, у наших народов время движется вперед. Каждый человек прямо или косвенно будет вовлечен в исторический отрезок времени равный 150 годам — до рождения, во время своей жизни и после смерти. Часть своего опыта ему передадут родители и другие взрослые люди и старики; часть опыта он приобретет во время своей собственной жизни, и этот опыт станет частью того, который он передаст своим детям. Итак, продолжительность жизни одного поколения равна 150 годам. Такова продолжительность нашей жизни. Наше поведение, предрассудки, мысли, предпочтения являются результатом пятидесяти- или шестидесятилетнего периода до нашего рождения, подобным же образом мы влияем на пятьдесят последующих лет после нашей смерти. Понимание этого заставляет такого человека, как я, считать, что изменить сущность общества, в котором живу я, невозможно. Я считаю, что было бы неплохо, если бы мы смогли создать поколение людей, у которого отсутствует память, поколение, которое еще не приобрело привычек предыдущего поколения и не передаст своих привычек следующему. Что ж, я благодарю вас, джентльмены, за то, что вы терпеливо выслушали всю эту чепуху. И говорю вам: о’ревуар.

Бал

Основным светским событием во время мирных переговоров был бал в Сан-Симеоне. Огромный по размерам белый замок Херста был куплен в подарок нации неизвестным благотворителем несколько лет назад и перенесен на то место, где раньше находился монастырь Святой Клары на Лэдброук-Гроув. Этот замок стал местной достопримечательностью, к которой уже привыкли жившие здесь люди, но привлекавшей туристов, так как считалось, что он производит даже более сильное впечатление, чем Версаль, Канберра и Вашингтон.

Пригласили всех. Комментаторы говорили, что по своему размаху этот бал напоминает Всемирную выставку, Бриллиантовый юбилей, Нью-Йоркскую всемирную ярмарку и Берлинские Олимпийские игры. С огромным оптимизмом (так как мирные переговоры проходили превосходно) все в замке готовилось к балу. Использовалось разнообразное освещение. Повсюду стояли высокие канделябры из серебра и золота, в которых горели белые и желтые свечи; в хрустальных люстрах горели сотни красных свечей; к стенам также были прикреплены подсвечники; горели огромные газовые лампы в форме шара, электрические лампы сотен различных оттенков и цветов, изысканные и яркие неоновые лампы, старинные масляные лампы высотой в человеческий рост, и небольшие многогранные шары, в которые запустили светлячков и светящихся жучков, были развешены вокруг замка — все это, вместе взятое, составляло очарование замка Херста. Сам Херст называл свой замок, стоявший на холме, «Волшебная гора». Большой Дворец, с двумя башнями-близнецами в мавританско-испанском стиле, с тридцатью шестью колоколами, сотнями комнат и витиеватыми барельефами, вырубленными из белого известняка, возвышался над тремя другими замками для гостей, выстроенными перед ним с северной, южной и западной сторон — Замок-Гора, Замок-Солнце и Замок-Марс. Высокие кипарисы, ивы, тополя и ели были густо посажены между зданиями вместо калифорнийских пальм, которые когда-то росли здесь. На ветках деревьев и в зеленых живых изгородях были спрятаны лампы, которые освещали сад так, что он был похож на загадочную страну сказок. Рододендроны, орхидеи, хризантемы, розы и азалии росли в тщательно ухоженном саду в изобилии, некоторым посетителям этот сад мог показаться похожим на сад, разбитый на крыше у Дерри и Томса, который был полностью разрушен во время взрыва. Ограду сада, выполненную в испанском стиле, украшали барельефы, в саду стояли копии статуй со всего мира, выполненные из мрамора, гранита или отлитые из керамики или бронзы, одной из самых величественных была копия статуи «Грация» Кановы[4], выполненная Бойаром. Это статуя из Санкт-Петербурга, выполненная в классической манере, была постоянно освещена и олицетворяла Радость, Великолепие и Цветение; она представляла собой, выражаясь словами из путеводителя, «все самое красивое, что есть у природы, и все, что есть грациозного и очаровательного у человечества». Газета «Таймс» в день бала напечатала в передовой статье: «Есть надежда, что эта великолепная статуя станет символом награды, которую получат гости, если посвятят все свои таланты и усилия достижению мира, а не разжиганию Раздора и сопутствующим ему Жадности и Зависти». Многие газеты так или иначе поддержали это мнение, и даже погода, казалось, стала еще лучше специально ради этого события. Весь день сотни лакеев, слуг и служанок, кухарок, дворецких метались по богато обставленным комнатам, готовя все, что необходимо, к балу. Готовилась разнообразная пища, чтобы угодить любому вкусу. В бальных залах (или в тех комнатах, которые были превращены в бальные залы по этому поводу) репетировали музыканты, они играли музыку различных стилей. Флаги всех народов, расшитые нитями из драгоценных металлов по шелку великолепного качества, сверкая, свисали по стенам. Гобелены из богатой парчи прославляли славную историю народов. В саду находились солдаты из разных армий, они были там не только для того, чтобы выполнять церемониальные обязанности, но и для обеспечения безопасности; на них была форма, поражающая разнообразием цветов; их сабли, пики и копья сияли, как серебряные. По комнатам, украшенным мозаикой, фресками, резными орнаментами и барельефами, позолотой и серебром, с картинами и скульптурами из Египта, Греции, Рима, Византии, Китая и Индии, из Испании эпохи возрождения, Италии и Голландии, из Франции восемнадцатого века и России, из Англии девятнадцатого века и Америки, с мозаичными полами и инкрустированными дверями, украшенными перламутром и платиной, с драпировками и занавесями из Персии, с коврами из Афганистана, с деревянными резными потолками в итальянском стиле шестнадцатого века и португальскими — в стиле семнадцатого века, — все было отполировано так, что сияло глубоким, теплым блеском; доносились разнообразные запахи: жарящихся быков, баранов и поросят, вкуснейшего тушеного мяса, приправленного керри, китайского супа из дханзакса и курятины, сочных овощей и тонко пахнущих гарниров, пирогов и тортов, паштетов, желе, соусов и подливок, лимонов, апельсинов, ананасов и клубничного мороженого, фазанов, перепелов и тетеревов, голубей, цыплят, индеек, диких уток, которые зажаривались на вертелах или тушились, колбас и запеченной в тесте ветчины, языка и засоленной говядины, фруктов и съедобных корней, карпа и трески, палтуса и камбалы, грибов и огурцов, перца и бамбука, сиропов, кремов, супов и мясных бульонов, трав и жиров, оленины и кроликов, икры, печенки, рубцов и почек. Пиво, спиртные напитки и вино были из любой части света. На столах стояли фужеры, глиняные пивные кружки и кубки из чистейшего хрусталя и самого лучшего фарфора. Чашки, тарелки и блюда из золота, олова, серебра и фарфора уже были расставлены на столах, готовые к приему пищи; хорошенькие девушки и красивые молодые люди в национальных костюмах стояли наготове. Только одна традиция не будет соблюдена сегодня вечером: не будет хозяина или хозяйки, которые будут встречать гостей. Первых гостей объявит распорядитель бала, а затем им придется принимать остальных. Такой странный порядок посчитали наиболее дипломатичным. Солнце уже садилось. Бал вот-вот должен был начаться.


— Я надеюсь, — сказала мисс Бруннер, подбирая накидку из горностая и подавая руку Принцу Лобковичу, который помогал ей выйти из кареты, — что мы не первые. — Они пошли вверх по ступенькам мраморной лестницы, мимо выстроившихся вдоль лестницы неподвижно стоящих солдат, державших в руках канделябры, туда, откуда появились двое дворецких, которые взяли их приглашения и отнесли их в приемную, отделанную лазуритом, и там вручили эти приглашения главному дворецкому в ливрее алого цвета и белом парике, спадавшем у него с головы; он отдал приглашения распорядителю бала, тот поклонился, прочитал приглашения, поклонился снова и провел их через филигранной работы хрустальную дверь в сияющее великолепие большого танцевального зала.

— Принц Лобкович и мисс Бруннер!

— Все-таки мы оказались первыми. — Она разъяренно посмотрела на Принца Лобковича. Их имена повторились эхом в пустом зале. Она разглядела свое зеленое бархатное платье и дотронулась до жемчужного колье на шее.

— Все из-за вас, дорогая, — Принц Лобкович был рассержен не меньше, чем она, — у вас всегда проблемы со временем. Мы всегда приходим слишком рано.

— А в результате всегда опаздываем, — вздохнула она. Они медленно пошли в дальний конец зала. Они осмотрели слуг; подошли к буфетам и съели пару кусочков чего-то вкусного, рассматривая с довольно надменным видом изобилие вокруг них. — Сколько золота.

Он повернулся и обеспокоено прислушался, блеск от орденов, которые были приколоты у него на груди в большом количестве, немного ослепил мисс Бруннер.

— Что вы сказали?

— Много золота.

— А. — Он задумчиво кивнул головой и ногой в лакированной туфле провел по полу, выложенному перламутром. — Действительно. Очень много. Но, может быть, нам все-таки удастся чего-нибудь добиться сегодня. Мы не должны ссориться. Это было бы совсем не в духе сегодняшнего события.

— Я согласна.

Вдалеке послышались шаги. Они посмотрели на дверь и увидели, что распорядитель бала поднял руку и прочитал карточку.

— Его преосвященство, епископ северного Кенсингтона! — произнес нараспев распорядитель бала.

— Он немного перестарался, как вы считаете? — сказала мисс Бруннер, идя навстречу епископу Бисли. Тучный священнослужитель был одет в мантию золотого цвета, на голове у него была красивая митра, а в руке он держал посох, который по красоте превосходил все, что можно было встретить в Сан-Симеоне. Бледное лицо епископа расплылось в улыбке, когда он увидел своих старых друзей. Он медленно шел к ним, его внимание привлекли пирожные и другие сладости, расставленные на столах. Он наконец подошел к ним и, все еще глядя на еду, протянул руку, украшенную множеством перстней, не то для поцелуя, не то для рукопожатия. Казалось, он не обиделся, когда они не сделали ни того, ни другого.

— Дорогая мисс Бруннер, дорогой Принц Лобкович. Какую потрясающую еду нам здесь приготовили! О!

На балконе музыканты начали играть отрывок из произведения Кауварда «Частная жизнь».

— Очаровательно, — сказал епископ Бисли, склоняясь над столом, загребая целую горсть суллабабс и грациозным жестом засовывая их себе в рот, затем он облизал один за другим все свои жирные пальцы и, наконец, губы. — Как вкусно.

И снова, отдаваясь эхом по залу, прозвучал громкий голос:

— Леди Сьюзан Санди и достопочтенная мисс Хелен Свит!

— Как, — прошипела мисс Бруннер, — С. С! Я совсем не ожидала увидеть ее здесь. Ее подруга выглядит такой истощенной.

— Капитан Брус Максвелл!

— Я считал, что он мертв, — сказал епископ Бисли.

— Его Превосходительство президент Соединенных Штатов!

— Его вид вполне соответствует той должности, которую он занимает, — прокомментировала мисс Бруннер. Она улыбнулась подошедшим к ней леди Сью и Хелен. — Рада вас видеть.

Принц Лобкович обратил внимание, что женщины очень похожи. Мисс Бруннер была права насчет Хелен Свит. Девушка поблекла. Даже ее наряд голубого цвета казался поблекшим по сравнению с ярко-голубым нарядом леди Сью.

— Дорогая! — сказала леди Сью. Она обняла мисс Бруннер. Стройная, затянутая в корсет женщина была одета в платье от Баленсиага, на ее сильно напудренной шее висело шесть нитей из голубых бриллиантов, в ушах серьги из того же камня, на голове диадема. Похоже, что этот вечер превратится в выставку богатства.

— Добрый вечер, — мягко сказала Хелен Свит.

Оркестр начал играть пьесу «Маленький красный петух» в переложении для инструментального ансамбля.

Капитан Максвелл пожал руку Принцу Лобковичу. Рука капитана была холодной и влажной. На узком лбу выступил пот. Его огромный зад, который был намного тяжелее любой другой части его тела, казалось, извивался от удовольствия.

— Рад встрече, старина, — произнес он, по-военному отчеканивая слова (хотя на самом деле он был не военным, а членом Армии Спасения).

Профессор Хира в безукоризненно сшитом платье в индийском стиле, пересек зал, нервно поправляя белый тюрбан. Шелковый пиджак был глубокого розового цвета, отделанный материалом более светлого розового тона. Брюки были такого же цвета, что и отделка. Пуговицы на его пиджаке были перламутровые.

— Профессор Хира! — Мисс Бруннер была действительно рада видеть его. — Как давно мы не виделись, — сказала она, ухмыляясь. — Ну, и как вы поживаете?

— Спасибо, так себе. — Казалось, он не разделял ее радости.

— Мистер Сирил Тоум.

Худой, с седыми волосами, но ярко-красными губами, казалось, что он их подкрасил, в роговых очках, критик, мечтающий стать политиком, постоял секунду или две рядом с распорядителем бала, прежде чем шагнуть в зал. Никто не обратил на него никакого внимания.

— Миссис Хонория Корнелиус и мисс Кэтрин Корнелиус.

— О боже! — сказал капитан Максвелл, жуя веточку сельдерея. — Как вы думаете, кто включил ее в список приглашенных? — В основном из-за того, что все задавали себе тот же вопрос, никто ему не ответил. — Хонория, а? Ну, конечно!

— Майор Най и капитан Най.

— Они очень похожи, не правда ли? — прошептала леди Сью мисс Бруннер. Это действительно было так. Если бы не явная разница в возрасте, отца и сына можно было бы принять за одного и того же человека. Впечатление усиливалось еще и тем, что они носили форму одного и того же полка.

Гости разошлись по всему залу.

— Достопочтенный мистер М. Хоуп-Демпси.

— Он пьян! — пробормотал Принц Лобкович, увидев, как премьер-министр оглядывается вокруг с отсутствующим видом. Затем, покачиваясь, он направился туда, где стояли все остальные, его длинные волосы развевались на ходу. Казалось, на груди у него было спрятано какое-то животное.

— Это кошка, — сказала мисс Бруннер. — Где он ее взял?

Гости стали прибывать в большом количестве. Прихрамывая, вошел Владимир Ильич Ульянов, живущий ныне в Китае, чрезвычайно старый, очень раздражительный, в черном мешковатом костюме. За ним прибыл его друг и защитник евро-азиатский полководец генерал О. Т. Шоу — правитель северного Китая. Вместе с ним был маршал Освальд Бастабль, предатель англичанин, который командовал воздушными силами северного Китая. После них прибыл Карл Глогауэр, «возрожденец», маленький, хитрый, эксцентричный; высокий, угрюмый альбинос, имени которого никто не разобрал; бывший литературный редактор «Оксфордмейл»; пара десятков или что-то около этого делегатов конференции; Ханс Смит из Хэмпстеда — последний из представителей левого крыла интеллигентов; генерал-губернатор Шотландии; вице-король Индии; король Северной Ирландии; не так давно отрекшаяся от престола королева Англии; мистер Рой Надд, эстрадный артист; м-р Фрэнк Корнелиус и его компаньон м-р Гордон «Флеш» Гевин; м-р Лионел Химмлер, театральный импресарио; м-р Ш. М. Колльер, специалист по взрывам; м-р Джон Трак, эксперт по транспорту и министр управления; адмирал Коржениовски, президент Польши; генерал Кроссман (Кроссман из Москвы) и леди Кроссман; мисс Митци Бисли и доктор Карен фон Крупп; мисс Джойс Черчилл — автор романтических романов; кафедральный журналист из еженедельной газеты «Рассказы из Библии» с сыном и дочерью; корреспондент из Парижа из «Джентльменз куортерли» и его друг певец Сники Джон Слейд, исполнитель блюзов; мисс Уна Перссон и м-р Себастьян Очинек, ее импресарио; саамский пастор, назвавшийся герром Мареком; полковник Пьят с мисс Сильвией Ландон; президент французской академии; более сотни самых красивых актрис и актеров, звезд кино; тысячи политических деятелей со всех концов света; тридцать американских дезертиров, пять толстых фельдмаршалов; восемьдесят шесть монашек из бывшего монастыря Святой Клары; несколько арабов и один немец; греческий магнат Спиро Коутрубуссис вместе с группой греческих миллионеров; владелец банка; телевизионный сценарист; датский солдат; король Дании и король Швеции; команда регбистов канадской горной полиции; м-р Джек Тревор Стори, руководитель джазового оркестра; королева Норвегии и бывший император Японии; губернатор Англии и его главный советник генерал К. Дж. Уэстморленд; м-р Франсис Хайверд, комик; несколько преподавателей из Оксфорда, пишущих безобразные книги для детей; м-р Макс Миллер, комик; несколько телевизионных продюсеров; Ник Тернер, Дейв Брок, Дел Деттмар, Роберт Калверт, Дик Мик, играющие в оркестре Хоквинда; несколько рекламных агентов, музыкальные критики, журналисты, искусствоведы, редакторы, артисты и дельцы шоу бизнеса, в их числе м-р Клиф Ричард, м-р Кинглси Эмис, м-р Енджелберт Хампердинк и м-р Питер О’Тул; Далай-Лама; несколько представителей профсоюзов; тринадцать школьных учителей; м-р Роберт Д. Фит, педант (который подумал, что это бал-маскарад и пришел в костюме Дж. К. Честертона[5]); м-р Саймон Вейзи. Они ели, разговаривали, танцевали. Настроение у всех было веселое, и даже самые непримиримые враги примирились, заявляя искренне и страстно, что в действительности они никогда не испытывали ненависти друг к другу. Мир вот-вот должен был наступить.

— Можно сказать, что все мы пленники, м-р Корнелиус, — говорил епископ Бисли и одновременно жевал песочное печенье, — а эти революционеры, вероятно, самые безнадежные пленники. Они пленники своих собственных идей.

— Я выпью за это, епископ. — Фрэнк Корнелиус поднял бокал с шампанским. — Значит, уничтожьте войны — и вы избавитесь от революций, а?

— Совершенно верно.

— Я выступаю за старый добрый статус-кво.

Мисс Бруннер смеялась. Хоть Гордон Гевин и был одет в выходной костюм, но создавалось впечатление, что с головы до ног он был закутан в старый габардиновый плащ. Старое морщинистое лицо, горящие глаза с виноватым выражением, руки, которые были постоянно в карманах или беспомощно болтались где-то в районе ширинки, только усиливали это впечатление.

— Я польщена, — сказала мисс Бруннер, — но боюсь, что я уже обещала все свои танцы. — Флеш, казалось, почувствовал облегчение.

Музыканты играли симфонию для пианино с оркестром, часть под названием «Пять» в ритме вальса. Миссис Корнелиус развлекалась вовсю. Все мальчики были ее. Она ухватилась за саамского священника, герра Марека, и они стремительно двигались по всему залу. Его едва было видно, он утонул в ее объятиях, но похоже ему это нравилось. В его взгляде промелькнуло похотливое выражение, когда он приглушенно, откуда-то из района груди миссис Корнелиус, сказал, произнося слова с сильным акцентом:

— Нравственность, дорогая, что это такое? Если вам хочется делать что-то, делайте. Вот моя философия. А вы как думаете?

— Я думаю, вы — шалун! — Довольная, она рассмеялась, заканчивая делать полный поворот, и он на секунду завис в воздухе. Он захихикал. Они едва не столкнулись с полковником Пьятом, танцующим с одной из самых красивых бывших монашек, сестрой Шейлой. Танец кончился, смех и разговоры стали еще громче. Теперь не только в главном бальном зале было полно народу. Остальные залы и комнаты для гостей тоже были битком набиты. Как выразился Дик Лупофф в своем сообщении «Л. А. фри пресс»: «мировые знаменитости непринужденно проводили время в этот вечер».

Оркестр заиграл «Птицу в позолоченной клетке», и многие гости начали петь и танцевать одновременно. Шум голосов становился все веселее и веселее. Бутылки с шампанским откупоривались, бокалы звенели.

Принц Лобкович выражал соболезнования бывшей, королеве Англии, почтительно вальсируя с ней в тени под балконом, на котором располагались музыканты.

— Дорогая Ева, к этой ситуации невозможно привыкнуть. Я полагаю, вы, конечно, не ожидали ничего подобного в самом начале.

— Эпидемия…

— Точно. Бедняжка Джей была казнена.

— Здесь немного жарко, не правда ли? — говорил в этот момент Фрэнк Корнелиус, танцуя с Хелен Свит в другом конце бального зала. — Вы выглядите очень утомленной.

— О, вы правы. — Хелен Свит танцевала, робко опустив глаза.

Леди Сью быстро, как молния, промчалась мимо в платье из прозрачного голубого материала.

— Не переутомись, Хелен! — Леди Сью танцевала со своим другом, бывшим императором Японии. Он был одет в национальный японский костюм, и ему было трудновато выполнять фигуры вальса в этом костюме.

Кэтрин Корнелиус, чувствуя легкое головокружение, прислонилась к столу. Она была олицетворением красоты, и ее окружало множество поклонников. Она откинула светлую прядь со лба, улыбнулась капитану Наю, который принес ей выпить. Он сказал:

— Боюсь, что безалкогольных напитков совсем не осталось. Не хотите ли шампанского? — Она взяла бокал, но поставила его на стол. Неожиданно она начала дрожать.

— Вам холодно? — заботливо спросили ее сразу трое австралийских гусаров.

— Не пойму, с чего, — ответила она. — Что-нибудь ускоряется?

Дурное предчувствие охватило капитана Ная.

Начали играть «Ветер кричит Мэри» в ритме фокстрота. Капитан Най протянул ей руку и мягко улыбнулся.

— Этот танец — мой. — Она протянула ему свою руку. Она была холодна, как лед. Он с трудом заставил себя не отпустить ее. С огромным усилием воли он прижал к себе ее тело, от которого веяло холодом. Она сильно побледнела.

— Вы себя плохо чувствуете, — сказал он. — Может быть, вы позволите проводить вас до двери.

— Вы очень добры, — ответила она. Потом добавила почти шепотом — Но доброта — это не то, что нужно мне в данный момент.

Майор Най танцевал уже три раза с мисс Бруннер. Это был четвертый танец. Майор Най спросил ее, разбирается ли она в театре.

— Только в том, что я вижу, — сказала она.

— Если вы позволите, я проведу вас как-нибудь за кулисы одного из моих театров. Вам там понравится.

— Я в этом уверена.

— Вы очень, очень милы.

— А вы очень красивый мужчина.

Танцуя, они пристально смотрели в глаза друг другу.

В третьей спальной комнате Замка-Гора, на кровати, спинка которой была из орехового черного дерева и покрыта резным орнаментом в стиле семнадцатого века, сидел самый гнусный и глупый в Америке издатель, пил маленькими глотками водку с тоником, мрачно уставившись на свои теннисные туфли, в то время, как один из учителей из Оксфорда занудно и долго рассказывал ему о трудностях и радостях, которые он испытал при переводе «Теперь нас шестеро» на ассирийский язык. Это было как раз то, что они оба заслуживали. Из всех присутствующих на бале издатель был единственным, кто не развлекался.

Полковник Пьят и Принц Лобкович курили сигары и прогуливались по саду, они остановились на террасе Замка-Гора.

— Наконец-то наступит мир, — сказал полковник Пьят, вдыхая насыщенный ароматами воздух. — Мир. Мы все почувствуем облегчение, а как вы думаете?

— Что касается меня, я буду счастлив, — согласился Принц.

— У нас появится масса времени наслаждаться жизнью.

— Согласен.

Мисс Бруннер и майор оказались у фонтана в венецианском стиле, рядом с Замком-Солнце. Большинство охранников незаметно убрали, после того как бал начался. Здание замка горело огнями, фонтан, увенчанный статуей Донателло «Давид», тоже был мягко освещен разноцветными огнями. Мисс Бруннер опустила в воду руку по локоть и смотрела, как намокают ее длинные перчатки и капли стекают с руки. Майор Най слегка разгладил свои усы.

— Вы чудо, — сказал он.

— Только вообразите, сколько на все это было потрачено. — Мисс Бруннер улыбнулась, чтобы сгладить вульгарно прозвучавшую фразу. — И никто не знает, кто за все это заплатил. Какое потрясающее чувство такта. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

— Трудно сказать, у кого в Англии есть сейчас столько денег, — ответил он не заинтересованно.

В глазах у мисс Бруннер появилась тревога.

— Правильно, — сказала она задумчиво. — Дорогой. — Она вытащила руку из фонтана и легким движением положила ее на колено майору Наю. — Что вы за человек?

— Что я за человек? О, я не знаю.

Ночь была полна музыки, смеха, остроумных разговоров. Они раздавались со всех сторон.

— Какая волшебная ночь! Мне просто необходим сегодня кто-нибудь, я полагаю, — сказала она тихо сама себе. Она решила, что лучше всего использовать тот материал, который был сейчас под рукой. — Я страстно хочу вас, — выдохнула она, бросившись в объятия майора. Он был удивлен, поэтому отреагировал не сразу.

— О, Бог мой! Бог мой! Моя красавица!

На террасе неподалеку от них немецкий оркестр заиграл композицию из любимых произведений Бадди Холли.

Мисс Бруннер смотрела через плечо майора Ная, подозрительно и внимательно разглядывая живую изгородь. У нее было какое-то предчувствие, и оно становилось все сильнее и сильнее с каждой минутой.

— Моя дорогая! — Епископ Бисли находился в Желтой комнате в Замке-Солнце, он лежал на кровати, покрытой желтым покрывалом, стены были драпированы желтой тканью. Кроватные столбы венчали вырезанные из дерева фигурки орлов. Справа от епископа на стене висела картина Джиованни Салви «Мадонна с младенцем». Слева от него на кровати лежала лицом к нему та самая красавица, бывшая монашенка, с которой недавно танцевал полковник Пьят.

Оказалось, что она австралийка. Она была без какой-либо одежды. Митра епископа Бисли упала на подушку, его руки были в шоколаде. Он принес шоколад и привел девушку, а теперь тщательно обмазывал шоколадом ее тело.

— О, какая вкуснотища! — Похоже, девушке все это не очень нравилось. Она положила руку между ног и нахмурилась.

— Что-то мне не по себе.

Карен фон Крупп танцевала в главном бальном зале с профессором Хира, который чувствовал возбуждение, потому что под ее платьем он ощущал пояс с резинками. У него не возникало желания с тех пор, как он уехал из Швеции (тогда это закончилось для него неудачей).

— Цикличность излучений квазаров, доктор, — сказал он, — заключается в отсутствии какой-либо цикличности. — Он прижался к ней еще сильнее. Ее рука соскользнула с талии и нежно погладила его. Его дыхание стало более порывистым.

— Квазары, — сказала доктор фон Крупп, прикрывая с романтическим видом глаза, — разве они могут сравниться с сущностью человеческой страсти?

— У них много общего! Я бы сказал, это одно и тоже! Все тоже самое! Поверьте мне!

— Одно и тоже? Разве похожи?

— В принципе, да.

Музыка кончилась, и они побрели в сад.

Все смеялись, жали друг другу руки, похлопывали друг друга по спине, обменивались адресами, громко смеялись шуткам, занимались любовью, принимали решение стать щедрее, терпимее, скромнее. Большинство еще долго будут помнить мирные переговоры и этот бал. На бале выкристаллизовался дух переговоров. Переговоры были обречены на успех. Войн больше не будет, и на земле воцарится рай.

Только у мисс Бруннер, Кэтрин Корнелиус и капитана Ная появилось предчувствие, что это ловушка. Епископ Бисли и Фрэнк Корнелиус, которые обычно первыми ощущали приближение неудачи, так были поглощены своими личными делами, что на этот раз ничего не заметили.

Фрэнк Корнелиус закрыл дверь кинозала на ключ (дверь была алого и золотистого цвета, стены обтянуты дамасским шелком, в зале стояли копии вавилонских статуй, в руках которых горели лампы, что делало их похожими на лилии) и сел на задний ряд с Хелен Свит, положил ей руку на колено и они начали смотреть картину «Янки-Дудль Денди» с Джеймсом Кегни в роли Джорджа М. Кохана и Вальтера Хьюстона в роли его отца, Джерри Кохана. Колено Хелен было прохладным и чуть влажным, и Фрэнку очень нравилось это ощущение, он вдруг почувствовал тоску по детству, которого у него по-настоящему и не было. Шейки Моу Колльер, находившийся в комнатке кинооператора и показывающий фильм, пытался сквозь маленькое окошечко рассмотреть, что делает Фрэнк.

Епископ Бисли и бывшая монашенка, покрытые шоколадом с ног до головы, скакали по Желтой комнате, выделывая непристойные па.

Леди Сью Санди все еще была в бальном зале и танцевала танго с Серил Тоумом, который сделал ей предложение. Она всерьез обдумывала его, особенно когда он неожиданно показал себя таким блестящим танцором.

— Вероятно, мы могли бы жить на деньги Санди, — задумчиво сказала леди Сью.

— Я к тому же пишу и кое-что зарабатываю этим, — сказал Серил Тоум.

— А кое-что мы могли бы заработать сами.

«Флеш» Гордон был в саду и проявил большой интерес к азалиям. Неподалеку миссис Корнелиус прохаживалась под ручку с профессором Хира, в то время, как герр Марек ревниво вертелся около них, обдумывая планы убийства индийца. В комнате для игр на полу из белого итальянского известняка стояли столы для игры в бильярд и пул, стены комнаты были украшены редко встречающимися готическими гобеленами и старинной персидской мозаикой, потолки в испанском стиле восемнадцатого века были расписаны сценами боя быков; доктор Карен фон Крупп и Уна Перссон играли в бильярд, Себастьян Очинек и Саймон Вейзи просто смотрели.

— Я когда-то неплохо играла, — сказала доктор фон Крупп, неумело стукнув шар. Шар, по которому она ударила, коснулся красного шара.

— Вы, по-моему, ошиблись, — вежливо сказала Уна Перссон. — Я имею в виду, сейчас моя очередь бить.

Доктор фон Крупп любезно улыбнулась ей:

— Нет, дорогая.

Саймона Вейзи охватил истерический смех.

— А ведь меня не приглашали на этот бал. Я незваный гость.

Президент Соединенных Штатов и премьер-министр были абсолютно пьяны и счастливы, они все кружились и кружились в танце против часовой стрелки по Мраморной комнате, в которой они остались одни, от их танца огромная серебряная люстра на потолке звенела и тряслась. Маленькая черно-белая кошка сидела на подоконнике и вылизывала свои лапки.

— Без грима вы выглядите намного лучше, — сказал президент. — Я рад, что именно вы являетесь сейчас премьер-министром.

Держа над головой лампу от Тифани с фантастическим орнаментом, Митци Бисли, дочь епископа, пыталась танцевать танец лимбо с Лионелом Химмлером, который научился танцевать этот танец во время своего кратковременного визита в Нассау. Они неплохо проводили время.

— Я никогда еще в жизни так не развлекалась, — сказала ему Митци. — Я люблю вас.

— Я вас тоже, — сказал он. Обычно на его лице было мрачное выражение, сейчас оно сияло. — Я люблю вас!

Заключив сделку с одним из греческих миллионеров и пожав ему руку, Спиро Коутрубуссис заметил Кэтрин Корнелиус, стоявшую в темном углу библиотеки, она просматривала редко встречающийся экземпляр книги «Потерянный рай»[6]. Он пересек комнату, на полу которой лежал огромный во всю комнату ковер, и представился.

— Могу я пригласить вас на следующий танец, мисс Корнелиус? — спросил он по-французски, аккуратно выговаривая слова.

— Извините, но я плохо себя чувствую, мсье. — Она попыталась улыбнуться. — Мой кавалер отправился на поиски моего пальто.

— Могу я тогда предложить вам воспользоваться моим ландо?

— Благодарю вас. Вы очень любезны, мсье Коутрубуссис. Я очень сожалела, когда узнала о провале вашего… — она непроизвольно поежилась, — проекта.

— Ничего страшного. Появился новый. Бизнес есть бизнес. On mourra seul[7], в конце концов. — И он улыбнулся широкой очаровательной улыбкой.

— II р’у ра de morts, m. Koutrouboussis[8]! — Она закрыла глаза.

— Разрешите предложить вам свое пальто?

— Благодарю вас. — Кэтрин с благодарностью приняла его тяжелое пальто и завернулась в него. — Извините, что я…

— Пожалуйста. — Он поднял руку.

Одна из резных дверей шкафа распахнулась и чуть было не ударила Спиро Коутрубуссиса по плечу. Он отпрянул.

За шкафом образовалось пространство, в котором возникла высокая фигура человека с бледным чувственным лицом и длинными прямыми темными волосами. Он был в коротком черном пальто с широкими лацканами. Его черные брюки были немного расклешены. Рубашка у него была из натурального белого шелка, на шее завязан широкий алый галстук. В одной руке он держал необычного вида пистолет.

— Привет, Кэтрин. Я вижу, ты знала, что я появлюсь.

— О, Джерри, я страшно замерзла.

— Не волнуйся. Я позабочусь о тебе. Что делают все эти люди в моем доме?

— Танцуют.

— Вы могли бы одеться получше по этому случаю, — сказал Коутрубуссис, глядя на пистолет. Джерри засунул пистолет в карман.

— Мне самому потребовалось какое-то время, чтобы согреться, — сказал он, как бы извиняясь. — Все занимаетесь надувательством, Коутрубуссис?

— С надувательством покончено. Теперь я занимаюсь законным бизнесом.

— Ничего себе. Что все это значит, ты уезжаешь из дому ненадолго, а когда возвращаешься назад, то обнаруживаешь, что он просто битком набит гостями. Кто устроил эту вечеринку? Я, что ли?

— Думаю, что да.

Джерри рассмеялся.

— Вы ведь давно меня знаете, не правда ли? Но это не Голланд Парк. Это Лэдброук-Гроув. Я абсолютно изменился. И веду спокойный образ жизни в настоящее время.

— Джерри! — Кэтрин совсем посинела и, казалось, вот-вот потеряет сознание. — Джерри!

Он обнял ее.

— Ну, как? Немного лучше?

— Немного.

— Чувствую, мне придется кое-что предпринять. — Джерри налил себе большую порцию виски из графина, стоявшего на столике из слоновой кости и мрамора. Полагаю, что Фрэнк должен быть где-то здесь?

— И мама.

— Черт побери.

— У меня немного времени, — сказал Джерри сам себе. — Но я все же…

— Ты сюда надолго, Джерри?

— Ненадолго. Не волнуйся. — Он улыбнулся ей сочувственно. — Все повторяется, как в старые времена. Я очень сожалею.

— Ты в этом не виноват.

В библиотеку вошла мисс Бруннер.

— Я знала это. Вам лучше ничего не предпринимать, мистер Корнелиус.

— Не знаю, не знаю. В конце концов это мой дом.

— Так это вы, черт побери, все это организовали?

Джерри пожал плечами.

— О, Боже! — Она топнула ногой.

В Утренней комнате премьер-министр Англии и президент Соединенных Штатов сидели вдвоем в одном большом кресле.

— Конечно, с точки зрения культуры мы всегда были чрезвычайно близки. А это кое-что значит.

На лице премьер-министра появилась счастливая улыбка.

— Что касается меня, для меня это значит все. Так в чем дело?

Свет погас. Президент захихикал.

В главном бальном зале музыка еще какое-то время продолжала играть. Но свечи замерцали, оплыли и сами собой погасли. Все зашептались в ожидании сюрприза. В зале зазвучал смех, мужчины и женщины пытались разгадать, какой сюрприз их ожидает.

Входные золотые двери распахнулись, затем распахнулась стеклянная дверь. Подул холодный ветер.

В саду даже перестали светить светлячки, свет шел только от большого факела, который держал в руке человек, поднимавшийся по ступенькам в Большой Дворец. На человеке было короткое пальто, широкий воротник которого был поднят, обрамляя его длинное белое лицо. В его глазах отражался свет от факела. Человек вошел в бальный зал, протиснулся через толпу и встал под балконом, на котором располагались музыканты.

Голос человека звучал холодно:

— Произошла ошибка. Думаю, пора все это прекратить. Вы все находитесь в моих частных владениях, и я советую вам тотчас же покинуть этот дом. Если через полчаса в этом доме кто-нибудь останется, то его убьют.

— Боже! — Принц Лобкович сделал шаг вперед. — Кто вы?

— Это трудно объяснить, — сказал человек. Он поднял факел вверх. — Я полагаю, это имеет отношение к третьему закону термодинамики. — Музыканты заменили инструменты на автоматы и пулеметы. — Я не хочу надоедать вам длинными речами.

— Вы соображаете, что вы делаете? — Принц Лобкович указал на толпу. — Вы можете все разрушить.

— Возможно. Но необходимо, чтобы движение продолжалось, не так ли?

Заработал пулемет. Пули попали в люстру, и она разлетелась на кусочки. Гости начали кричать, топчась на одном месте. Бывшая королева Англии упала, осколки от люстры порезали ей плечи. Мистер Роберт Фит, педант, схватился за кровоточащий глаз. Еще несколько человек получили менее серьезные ранения. У дверей началась давка.

Все гости устремились вон из Большого Дворца, но тотчас стали прибывать из других замков. Они хотели узнать, почему погас свет. Послышался шум отъезжающих машин. Лошади били копытами и ржали. Колеса с шумом двигались по гравию. В воздухе пахло маем.

Сидя в кинозале, Фрэнк Корнелиус уже начал догадываться, что что-то происходит. Оставив Хелен Свит, он подошел на цыпочках к двери и осторожно открыл ее.

— Джерри?

В желтой комнате епископ Бисли с трудом натягивал на себя стихарь прямо на обмазанное шоколадом тело, шоколад уже начал затвердевать, облизанную наполовину бывшую монахиню он оставил лежащей на полу. Он нахлобучил на голову митру, поднял посох, напоследок еще раз лизнул монахиню и поспешил вон.

Президент Соединенных Штатов и премьер-министр Англии уже покинули Утреннюю комнату. В комнате осталась только кошка, которая мирно спала в теплом кресле.

Капитан Най нашел библиотеку и открыл дверь.

— Вы здесь, миссис Корнелиус?

— Да, спасибо. Я чувствую себя значительно лучше.

— Нам нужно идти.

— Думаю, что нам действительно нужно идти.

— Это конец переговоров.

— И совсем неплохой конец.

Смеясь, они вышли из библиотеки.

Миссис Корнелиус, профессор Хира и герр Марек были уже на Лэдброук-Гроув.

— Приятно возвращаться назад. — Миссис Корнелиус поискала ключ в сумочке. — К счастью, мой дом находится как раз за углом. — Они даже не подозревали, что произошло на балу.

— Вы чувствуете запах валерьяны? — спросил «Флеш» Гордон у Хелен Свит, которая плача, наткнулась на зеленую изгородь. — Моя дорогая! — Он обнял ее. — Поедем со мной в Голланд Парк.

Она шмыгнула носом.

— Хорошо.

— Что является плохой новостью для одних, для других может обернуться хорошей, — сказал леди Сью, проезжая мимо этой парочки в своей карете. Она потеряла свою диадему, но приобрела епископа Бисли. Правда, в этот момент она еще не знала, что он вовсе не негр.

Согнувшись пополам в дальнем углу четырехместной кареты, епископ стонал от боли. У него было страшное несварение желудка.

Машины и кареты ворвались на Лэдброук-Гроув, некоторые из них в темноте столкнулись (так как газовые фонари тоже погасли). Машина полковника Пьята задавила маленького мальчика.

В третьей спальной комнате во Дворце-Горе, несколько учителей из Оксфорда и самый гнусный и глупый издатель в Америке были прошиты очередью из большого автомата «шмайсер», который был в руках у виолончелиста. Что касается издателя, то он был даже благодарен виолончелисту за то, что тот хоть таким образом избавил его от учителей.

Некоторые люди, которые уже успели добраться до ворот и шли по Уэстбурн-Парк по направлению к Портобелло-роуд, пытаясь найти такси, восприняли все случившее, как своеобразное развлечение. Они шли и болтали, прислушиваясь к раздававшимся вдали автоматным очередям.

— Что ж, — сказала доктор фон Крупп, которой удалось выбраться целой и невредимой. — Я полагаю, все опять будет продолжаться по-прежнему.

— Вы живете в Лондоне? — спросила Уна, обнимая Себастьяна Очинека.

— О, я думаю, что теперь я захочу жить в Лондоне, — ухмыльнулась доктор.

Ландо Спиро Коутрубуссиса было первой машиной, которой удалось выбраться из дворца, в ней сидели капитан Най и Кэтрин Корнелиус, обнявшись, в долгом нежном поцелуе. Они были уже на полпути к графству Суррей, направляясь в Айронмастер-Хаус.

Сам Спиро Коутрубуссис все еще был во дворце, благополучно избежав бойни, которую устроили его коллеги. У него был пистолет, и он разыскал хозяина. На лестнице он столкнулся с Фрэнком, принял его за Джерри и выстрелил в него. Фрэнк, думая, что это Джерри, выстрелил в ответ. Оба тела покатились вниз по лестнице.

Мисс Бруннер и майор Най, отбросив какие-либо мысли о мести, залезли в машину майора. Когда они отъехали, один из скрипачей появился на лестнице, поднял автомат к плечу и выстрелил им вслед, но пули отскочили от бронированной поверхности машины и они благополучно завернули за угол.

Сбавив скорость на Лэдброук-Гроув, майор Най спросил мисс Бруннер:

— Ну, и что вы обо всем этом думаете?

— Оглядываясь назад, — сказала она, — сейчас мне кажется, что это было неизбежно. Но, по-моему, не стоит волноваться.

— Должен сказать, вы умеете мужественно переносить неприятности, — сказал он с восхищением в голосе.

Постепенно в огромном доме наступила тишина, было слышно только мяуканье маленькой черно-белой кошечки, она потянулась, вылизала себя, а затем устроилась поудобнее и опять заснула.

Переговоры о мире

Заключительная речь

Возвратившись из изгнания по просьбе революционной хунты, Принц Лобкович, выходя из дирижабля, произнес короткую речь. Речь была адресована полковнику Пьяту и восторженно встречавшей его толпе. Он сказал:

— Друзья, у войны нет конца. Самое большее, что мы можем ожидать в своей жизни, так это несколько перерывов в борьбе, несколько мгновений спокойствия. И мы должны ценить эти мгновения.

Пролог (продолжение)

…призраки не родившихся. И призраки без вести пропавших: умерших во время войны или в концентрационных лагерях. Умиравших анонимно, без свидетелей, они никогда не смогут успокоиться окончательно. Это трудно объяснить. И рождение каждого ребенка — это своего рода акт воскрешения. Каждый вновь рожденный ребенок помогает одному из призраков успокоиться. Но на это уходит слишком много времени. А в наше время это едва ли может быть выходом из создавшейся ситуации. Может, нам просто следует прекратить убивать людей.

Морис Лескок, «Прощание»

Выстрел третий

«ЧУДЕСНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ» ШЕСТИЛЕТНЕЙ ФРЭНСИС

К Папе Римскому обратились с просьбой объявить чудом исцеление шестилетней Фрэнсис Бэрнс. Три года назад она умирала от рака. Врачи, боровшиеся за ее жизнь, говорили, что ей осталось жить всего несколько дней. На сегодняшний день эта девчушка жива и здорова. Консультант, лечивший ее, признает: «Чудо еще недостаточно сильное слово, чтобы описать ее выздоровление». Удивительное выздоровление Фрэнсис Бэрнс началось, когда ее мать, миссис Дедр Бэрнс, забрала измученную болью девочку из Деннинстауна в Глазго и отвезла ее к святым местам римских католиков — в Лурд, на севере Франции. Фрэнсис искупали в водах горной реки, в которой купаются тысячи калек в надежде исцелиться. Она вернулась в Глазго, и два дня спустя находившаяся в детской больнице Фрэнсис села в кровати и попросила есть. Через неделю с лица исчезла опухоль. Так началось ее удивительное выздоровление. Комиссия, в составе которой 31 специалист из медицинского комитета Лурда, обратилась к Папе с просьбой объявить выздоровление Фрэнсис чудом.

«Сан», август 23,1971

Театр

Уна Перссон была на сцене. Она играла сложную роль Сью Орф в последней музыкальной комедии Саймона Вейзи «Ясная осень», которая пользовалась большим успехом. Пьеса шла в театре принца Уэльсского. Зал был полон, в зале Уна заметила своего давнего импресарио, Себастьяна Очинека, сидевшего в первых рядах партера. Очинек занялся политикой и писал огромное количество статей и воззваний. Его последним произведением было «Новое отношение к британским евреям».

В пеньюаре из светло-розового шелка Уна стояла, облокотившись на рояль, лицом к Дугласу Крофорду, игравшему главную мужскую роль, когда тот сказал:

— Никогда не предполагал, что ты ведешь дневник, дорогая.

Уна, небрежно держа тетрадь в руке, ответила не задумываясь:

— О, дорогой, это вряд ли можно назвать настоящим дневником.

Именно эта строчка повсюду использовалась для рекламы этой пьесы. Комедийные артисты имитировали то, как Уна произносила эту фразу, казалось, она была написана специально для Уны, которая по-особому, в свойственной только ей манере произносила раскатистое «р».

— Это твоя тайна, как я понимаю, — продолжил Дуглас. — Это, видимо, ужасная тайна.

— Пожалуй.

— Я считал, что у нас нет секретов друг от друга, считал, что мы договорились, что в наших отношениях не будет ничего подобного. — Он был оскорблен.

Ей очень хотелось успокоить его.

— Дорогой, это… ну, это не совсем то, что ты думаешь…

С презрительной холодностью, отстраненно, он сказал:

— Да?

— Ну, дорогой, не будь медведем! — Она отвернулась от него, посмотрела на клавиатуру рояля.

— Ты хочешь сказать, чтобы я перестал надоедать тебе? — Он сложил руки на груди и с гордым видом направился к бару, находившемуся в дальнем конце комнаты. — А что, если я ничего не могу с собой поделать? А что, если я люблю тебя так сильно, что даже мысль о том, что у тебя есть тайны от меня, просто невыносима? Видишь ли, обычно, если люди ведут дневник, это значит, что они чего-то боятся. Чего боишься ты, Сьюзен? Что ты написала о том человеке, с которым познакомилась вчера вечером — ты знаешь, кого я имею в виду? Как его зовут? — Он пытался притвориться, что ему все равно, но публике было ясно, что он едва сдерживает свои эмоции.

Срывающимся от обиды голосом Уна быстро ответила:

— Ты отлично знаешь, как его зовут. Вивиан Гентри. — Она замолчала, вспомнив что-то. — Мы любили друг друга — много лет назад…

— Ты все еще любишь его? И боишься сказать мне об этом? Именно об этом ты написала в своем дневнике? — Дуглас повернулся, у него на лице было выражение страдания.

Уна уронила дневник и быстро подошла к нему.

— О, какой же ты глупец, мой дорогой, ненаглядный ты мой глупец! Разве я могу любить кого-нибудь, кроме тебя?

— Скажи мне, что в дневнике.

Она остановилась, опустила голову. Затем повернулась и указала на упавший на пол дневник.

— Ну, хорошо, читай, если хочешь.

Он колебался, налил себе вина.

— Что в нем написано?

— Что я люблю тебя так сильно, что даже не решаюсь сказать тебе об этом прямо в лицо.

— О? — Было видно, что ему хочется верить тому, что она говорит, но он все еще не решается.

Она заговорила почти шепотом, но ее голос был слышен даже в конце зала:

— Да, Чарльз. Мне кажется, я слишком люблю тебя…

Он поставил бокал и взял ее за плечи. Она все еще смотрела в сторону.

— Поклянись! — сказал он почти грубо. — Ты клянешься в этом, Сью?

Она немного пришла в себя и посмотрела ему прямо в глаза. Насмешливо, прижав ладонь к сердцу, она сказала не задумываясь, хотя и несколько раздраженно:

— Хорошо, если ты считаешь, что это необходимо. Слушай! Я клянусь в этом. — Ее голос смягчился. Она взяла его за руку. — А теперь прекрати это — перестань так глупо ревновать.

Теперь он был несчастен от того, что сомневался в ней.

— О, дорогая, извини. — Он сжал ее в своих объятиях. Оркестр начал негромко играть вступление к одной из самых популярных песен в этом спектакле.

— Я — медведь! Абсолютно невоспитанный медведь! Я — тупой и самодовольный человек! Как я мог сомневаться в тебе. Ты простишь меня?

Голос ее был теплым и нежным, когда она выдохнула:

— Я прощаю тебя.

— О, дорогая!

Он запел:

Без тебя, дорогая,
Я буду хандрить, дорогая.
Ты мне никогда не надоешь,
Жестокое разочарование и горе
Никогда не постигнут нас,
Я никогда больше не буду хандрить, дорогая…

В конце действия занавес закрылся, а Себастьян Очинек с глазами, полными слез, все хлопал и хлопал, пока кто-то не положил ему на плечо руку, и он увидел перед собой серьезные, вежливые лица двух полицейских, одетых в штатское.

— Очень сожалеем, что помешали вам развлекаться, сэр. Но мы бы хотели, чтобы вы прошли с нами и ответили на несколько вопросов.

Это было похоже на плохую детективную историю, особенно в сравнении с тем, что он только что видел. Когда он заговорил, его голос звучал трогательно и даже немного легкомысленно.

— А здесь я на них не могу ответить?

— Боюсь, что нет, сэр. Видите ли, нам было поручено только доставить вас.

— За что вы меня арестовываете?

— Может, было бы удобнее, если бы мы ответили на этот вопрос на улице, сэр?

— Думаю, вы правы. Мне нужно взять свое пальто.

— Оно уже ждет вас в вестибюле, сэр. — Полицейский почесал свои небольшие усики. — Мы взяли на себя смелость…

Себастьян Очинек оглянулся вокруг на других людей в партере, но все устремились в бар, изучали свои программки и болтали между собой.

— Понятно, — сказал он. — Что ж… — Он встал, повел плечами. — Вы знаете, что я менеджер мисс Перссон. В газетах напечатают, что меня арестовали.

— Это еще не арест, сэр. А просьба помочь. Только лишь.

— Ну, тогда, я думаю, мне можно досмотреть пьесу до конца?

— Дело срочное, сэр.

Очинек вздохнул. Он бросил последний взгляд на занавес, последний раз вдохнул воздух театра и вышел через боковые двери.

Летающая лодка

Огромная летающая серая лодка маневрировала на двух пропеллерах, расположенных впереди с внешней стороны, разворачиваясь на мелководье, пока не повернулась носом в сторону просторов голубого озера. Если бы не рябь, которая шла от движения острых углов лопастей, поверхность озера была бы совсем гладкой, блестящей и спокойной. Грохот моторов лодки «Куртисс-Победитель», раздававшийся над озером ранним утром, заглушил все остальные звуки. Лодка была марки «Дорньер», на крыльях у нее было установлено впритык один к одному двенадцать охлаждаемых жидкостью моторов по 600 лошадиных сил каждый.

На лодке было достаточно места, чтобы вместить 150 человек, но кроме капитана Ная, который управлял лодкой, на борту было только три человека.

Даже в сравнении с великолепием снежных вершин швейцарских Альп моноплан, движущийся по просторам озера, не казался маленьким, капитан нажал на рычаг — и заработали все двенадцать пропеллеров.

— Мы летим налегке. Прибудем вовремя. — Он болтал с Фрэнком Корнелиусом, который сидел, откинувшись в просторном кресле помощника пилота, и смотрел в окно на яркий свет восходящего солнца, похожего на медный мячик, лучи которого проникали сквозь утренний туман.

Лодка плыла по озеру, на котором, кроме них, никого не было, направляясь в сторону развалин на дальнем берегу. Капитан выжидал до последнего момента, прежде чем окончательно взлететь, и, шутя, пролетел очень низко над несколькими лачугами, стоявшими на берегу озера. Несколько детей разбежались в испуге; затем «Дорньер» начал круто набирать высоту, сделал крутой вираж и полетел на восток.

— Хоть эта хреновина и некрасива, но она очень быстрая. — Капитан Най привел лодку в горизонтальное положение. Они летели со скоростью не меньше 130 миль в час. — Идите и посмотрите, как себя чувствуют женщины, хорошо, старина? — Они уже летели высоко над горами.

Фрэнк расстегнул ремни и открыл дверь каюты. Он прошел через бальный зал размером 60 футов, оформленный в стиле Джуберта и Петита, и спустился по лестнице на палубу первого класса, где находились мисс Бруннер и его сестра Кэтрин, они сидели на высоких стульях у бара и пили коктейль «Номер один», приготовленный для них профессором Хира. В этой экспедиции у него была роль гида.

— Все нормально? — спросил Фрэнк. — Вас не укачивает?

— Прекрасно, — сказала мисс Бруннер, слегка коснувшись своих коротко остриженных волос и подмигивая. Кэтрин смотрела в сторону. В иллюминаторы ей были видны чистые блестящие вершины.

— Прекрасный день, — сказала она.

— К понедельнику мы доберемся до острова Роув без всяких проблем, — сказал Фрэнк. — Шесть тысяч миль, что-то около этого. Просто невероятно!

— Фрэнки, дорогой, вы не слишком увлеклись этой ролью? — Мисс Бруннер вертела в руках помаду.

— Дорогая мисс Бруннер. У вас совсем не осталось энтузиазма. Я, пожалуй, лучше вернусь в кабину. — Фрэнк послал один воздушный поцелуй сестре, второй профессору Хире. Он преднамеренно проигнорировал мисс Бруннер. Они постоянно ссорились, и даже индийский врач, профессор Хира, не обращал на это внимания, со звоном ставя высокие бокалы из Витанского стекла на стойку бара, отделанного мозаикой с зигзагообразным рисунком. Сам он не пил, но умел потрясающее смешивать коктейли.

— Я буду счастлива опять побывать на этом острове. Там так тепло. Я слышала, что некоторые люди специально приезжают туда подлечиться.

— Ну, совсем как мы, милочка. — Мисс Бруннер накинула белый кардиган на сине-черное платье, и предложила Кэтрин сигарету «Голд флейк» из своего тонкого серебряного портсигара. Кэтрин взяла сигарету. Профессор Хира перегнулся через стойку и поднес к их сигаретам большую настольную зажигалку в форме тяжелого египетского саркофага, сделанную из алюминия, как и большинство вещей на летающей лодке, которые являлись побочным продуктом в производстве самолетов. Мисс Бруннер считала, что самолеты недостаточно шикарны на ее вкус; даже Кэтрин считала, что они чрезмерно громоздки. Но именно они дали возможность путешествовать простым людям за сравнительно небольшие деньги из страны в страну, хоть и не известно, нужно ли было давать им эту возможность. К тому же она была обеспокоена предчувствием, что они скоро заменят летающие лодки. Прогресс есть прогресс, но она была уверена, что люди со вкусом предпочли бы летать на изысканно обставленных летательных аппаратах, подобных «Дорньеру», с прекрасным внутренним убранством в стиле Джуберта и Петита и Джозефа Хоффмана. Кэтрин облокотилась на стойку, согнув руку в запястье, держа нефритовый мундштук между указательным и средним пальцами, на запястье у нее был браслет, тоже из нефрита. Она была почти не накрашена, и на ней почти не было никакой одежды. Мисс Бруннер осмотрела ее с ног до головы оценивающим, восхищенным взглядом.

— Фрэнк очень груб, но вы, милочка, само совершенство.

Кэтрин улыбнулась, ногой она отбивала ритм песни Ипана Трубадура, которая звучала с граммофонной пластинки, поставленной профессором Хирой. Приглушенные звуки моторов «Куртисса-Победителя», казалось, бились в том же ритме.

— Пока ты рядом, я живу, — подпевала Кэтрин.

— Но слух у Фрэнка, по-моему, лучше, как вы считаете? — сказал профессор Хира, испортив настроение им обеим.

Голос мисс Бруннер прозвучал холодно:

— Вы считаете, что вы сделали комплимент? — Она соскользнула со стула. — Пойду приму душ. Мне хочется привести себя в порядок.

Кэтрин увидела, что она вошла в комнату с надписью на двери «Для дам». Иногда то, как она выглядит, становилось слишком важным для мисс Бруннер.

Оставшись наедине с Кэтрин, профессор Хира почувствовал себя неловко. Он откашлялся, он сиял от радости, он играл шейкерами для коктейлей, поднимал глаза вверх. Один раз их довольно сильно качнуло, и он уже было сделал движение в ее сторону, чтобы поддержать ее, затем замешкался и решил этого не делать.

Кэтрин решила сходить и проверить груз. Кивнув профессору, она подобрала немного юбку и вышла. Она спустилась ниже, на палубу второго класса, которую Хоффман переделал под камбуз и столовую. Прошла через камбуз и спустилась в прохладный трюм, в котором стоял груз. Немного в стороне от их черных и желтых чемоданов стоял единственный груз — ящик кремового цвета длиной в пять футов, шириной три фута и глубиной три фута. Крышка ящика была закрыта на замок. Кэтрин достала из кармана ключ, вставила в замок и дважды повернула. И открыла крышку. Внутри ящика находился белый блестящий скелет ребенка, в возрасте от десяти до двенадцати лет. Череп был поврежден. В середине лба была большая, правильной формы дыра.

Подобно матери, поудобнее укладывающей спать своего ребенка, прежде чем задернуть занавеску, Кэтрин переложила косточки скелета, лежавшего на подушках белого и красного цвета. С любовью в глазах она наклонилась к ящику, поцеловала череп почти в то место, где была рана; затем с нежностью положила крышку на место, закрыла ящик на замок и тихо сказала:

— Не беспокойся.

Она вздохнула, прижала ладони к губам.

— Индийский океан самый дружелюбный в мире. Так говорит профессор Хира. А остров Роув самый дружелюбный остров в Индийском океане. Там мы сможем отдохнуть. — Ей едва удалось сохранить равновесие, так как в этот момент самолет вдруг резко взмыл вверх. Ей удалось схватиться за ремень безопасности из желто-зеленого шелка, который был прикреплен к шпангоуту. «Дорньер» почти тотчас же выровнялся. Кэтрин проверила, не сдвинулся ли ящик, и осторожно стала пробираться обратно в бар.

Пирс

— Это лето — самое прекрасное за последние годы, — говорила миссис Корнелиус, направляясь к берегу моря, на ней было платье с веселеньким рисунком, которое она подоткнула так, что оно открывало ее красные толстые коленки. Пот лил с нее градом, но она была счастлива, хоть и едва дышала от жары, в общем она наслаждалась, как могла, в Брайтоне. Она уже побывала на бегах, покаталась на аттракционе железная дорога, выпила парочку рюмок бренди, съела несколько порций улиток, выпила пять пинт пива «Гиннесс», потом съела скатов с жареным картофелем, потом еще мяса антилопы в баре, а после всего этого ее вырвало. Тошнота помогла ее организму очиститься, и теперь она чувствовала себя просто превосходно. Полковник Пьят был одет в великолепно сшитый летний льняной костюм белого цвета, на голове у него была панама, на ногах двухцветные туфли и через руку была перекинута трость; он стоял на мощеной булыжником дорожке и держал в руках Тиддлз, маленькую черную кошечку миссис Корнелиус, которую в последнее время она всюду брала с собой, куда бы ни шла — в магазин ли, в кино или, как сегодня, в поездку на море, которую они предприняли во время медового месяца.

— Пойдем на пирс? — задыхаясь спросила миссис Корнелиус. Она указала пальцем через свое потное плечо на Восточный пирс — ржавое сооружение, на котором располагались танцплощадка, театр, дешевый магазинчик и аттракционы. С того места, где она стояла, было слышно, как громыхают электрические автомобили на аттракционе и сталкиваются друг с другом. Время от времени оттуда раздавался громкий смех и испуганные вопли.

Полковник Пьят неохотно кивнул в знак согласия. Это входило в его обязанности. И ему придется сделать это.

— Эй, давай мне кошку. — Она забрала мягкий комочек из его рук. — Когда мужчина держит кошку в руках, это выглядит очень глупо. Тебя примут за гомика или что-нибудь типа этого, если ты будешь вести себя неосторожно! — Она визгливо рассмеялась, игриво толкнув его в бок. — Хотя я думаю, их здесь полно! Это же Брайтон! — Она оглядела веселящуюся толпу людей на пляже, как бы оценивая, у кого из них есть сексуальные отклонения. Шезлонги, газеты, плащи, пуловеры, пиджаки, полотенца были разложены по всему пляжу, на них лежали или сидели на корточках мамаши, папаши и подростки, их сыновья и дочери, солнце освещало их короткие стрижки и кудри, появившиеся благодаря химической завивке. Дети помладше бродили вокруг и ели брикеты мороженого, купленного у человека Остановись-И-Купи-У-Меня-Хоть-Что-Нибудь, который разъезжал взад и вперед по всему пляжу со своим маленьким холодильником. Другие дети, взяв свои металлические поцарапанные ведерки и деревянные лопаточки, задумчиво копались в песке. Чуть подальше, вдоль набережной медленно разъезжали открытые двухэтажные автобусы, битком набитые мужчинами и женщинами в белых шортах и рубашках с открытым воротом, и девушки в шикарных летних платьях, волосы которых либо вились сами, либо были завиты, губы у них были накрашены помадой алого и светло-вишневого цвета. Морской воздух, запах жира, жареного картофеля и заливных угрей плыл в воздухе.

— Фу! — Она втиснула ноги в босоножки изумрудного цвета и мимо отдыхающих направилась по пляжу к пирсу.

— Можно сойти от этого с ума, да? Я имею в виду жару.

На пирсе, заплатив два пенса за каждого, они прошли через турникет; полковник Пьят заметил с облегчением, что ветер поменял направление и теперь все запахи, кроме запаха моря, поплыли обратно в город, в котором можно было увидеть возвышающиеся купола Китайского павильона на фоне расположенных ниже плоских крыш. Конечно, было невообразимо жарко, от солнца болели глаза, он пожалел, что не купил темные очки. Кошка зашевелилась у него на груди, потом успокоилась.

— Что за мать, что за мать, — запела миссис Корнелиус. — О, боже, что у него была за мать, у этого лорда Лоуэла, его бедная мать кормила его, когда он был грудным ребенком, лопатами! Какое несчастье (бедный парень), он никогда не знал, что такое любовь — потому что, если бы он знал, что это такое, ставлю один против двадцати, его голова раскололась бы пополам!

Полковник Пьят, предчувствуя недоброе, посмотрел на миссис Корнелиус. Последний раз она пела именно эту песню как раз незадолго до того, как ее стошнило в сточную канаву около «Корабля».

— Вот именно так я и хотела отдохнуть, собираясь весело провести время на берегу, — продолжала миссис Корнелиус. Она взяла кошку у Пьята, поднесла к лицу и погладила ее. — Пойдем на поезд с привидениями, а?

— Не будет ли это чересчур? — спросил полковник Пьят.

— Для кого? Для меня? — весело рассмеялась она. — Ты, должно быть, шутишь?

И они отправились на поезд с привидениями. Полковник Пьят боялся чудовищ, ведьм и скелетов, которые наскакивали на него со всех сторон, издавая истошные крики, воя, хохоча, что-то липкое касалось его гладко выбритых щек, он боялся паутины, вспыхивающих огней, порывов холодного воздуха, зеркал, абсолютной темноты, через которую им пришлось пройти, а миссис Корнелиус, хотя она и вопила и визжала, как сумасшедшая, получала от всего этого огромное удовольствие.

В кафетерии они взяли себе по чашке чаю и по булочке и ели это, глядя на переливающееся море. Все официантки собрались вокруг них, чтобы погладить кошку миссис Корнелиус.

— Она домашняя? — спросила одна из них. Другая дала кошке немного печенья, но та не стала его есть. Третья девица, тощая и некрасивая, принесла блюдце с молоком.

— Ну же, киса. Пей. — Кошка вылакала молоко, и девица чувствовала себя счастливой от этого целый день.

Затем они направились к машинам. Миссис Корнелиус села в одну машину, она посадила кошку себе на грудь — торчала только голова, — смотреть на нее было смешно, а полковник Пьят сел в другую машину. Машина миссис Корнелиус под номером 77 была ярко-красного и золотого цвета. Машина полковника Пьята была зелено-голубая под номером 55. Электрические ползуны скрипнули и заискрились, искры разлетелись во все стороны, когда машины тронулись. Миссис К. склонилась вперед и направила свою машину прямо на машину полковника Пьята; покорившись судьбе, он почувствовал сильнейший удар, сотрясший его всего, — он поцарапал коленку. В громкоговорителях звучал искаженный голос Нета Гонелы, певшего песню «Если бы твоя фотография заговорила».

— Ты слишком неповоротлив! — закричала миссис Корнелиус довольным голосом и отъехала от него, чтобы калечить других ничего не подозревающих водителей. Даже кошка, казалось, получала большое удовольствие от катания на машине.

— О-о! Вперед! — воскликнула миссис Корнелиус и, откинув назад голову в чалме, налетела на следующую жертву.

Полковник Пьят почувствовал тошноту. Как только машины остановились, он вышел и встал в сторонке, а миссис Корнелиус решила покататься еще раз. Он был поражен, что на тонкой конструкции пирса могут происходить такие бурные действия. Должно быть, конструкция намного прочнее, чем он предполагал. Он закурил сигарету, подошел к ограждениям и сквозь проем смотрел на море, шумящее внизу, прислушиваясь к отчетливо слышным восклицаниям женщины, на которой он женился, и размышляя, сохранится ли пирс после того, как будет разрушен город.

Машины опять остановились, и миссис Корнелиус вылезла из своей и переваливающейся походкой пересекла дощатый настил, который окружал площадку с машинами.

Пот стекал с нее ручьями, она, довольно ухмыляясь, подошла к нему, от нее пахло машинным маслом.

— Пошли, — сказала она, взяв его под руку и потянув дальше. — У нас еще осталось время потанцевать.

Горы

Пахнущий дымом индийский дождь скатывался по склонам гор через леса, находившиеся рядом с Симлой, горные дороги совсем развезло. Майор Най ехал на машине «фантом-Ѵ» фиолетового цвета по извилистым улочкам, огороженным с обеих сторон белыми заборами, разбрызгивая грязь; сквозь дымку было плохо видно, но она смягчала пейзаж. «В дождь, — подумал майор, — мир становится неподвластным времени».

Повернув во двор большого деревянного бунгало, он остановил лимузин. Слуга сикх подал ему зонт, прежде чем забрать у него машину.

Майор Най под дождем прошел через двор, поднялся на веранду, сложил зонт и прислушался к каплям дождя, падающим с листьев. Этот звук напоминал тиканье тысячи часов. В воздухе пахло свежестью. В Симле почти ничего не изменилось. Это было потрясающе.

Его жена и две дочери остались в Дели. Они не захотели поехать вместе с ним. Но ему нужно было кое-кого повидать. Кроме того, он считал необходимым напомнить слугам о своем существовании.

Внутри дома было холодно; вся мебель была покрыта белыми чехлами. В доме не было никаких запахов и, если бы не дождь, никаких звуков. Дом был мертв. Он почувствовал усталость, сломленный бременем свалившейся на него ответственности и неожиданным пониманием того, что его преданность оказалась бесполезной. Сколько еще смог бы просуществовать этот рай, когда китайцы, русские и американцы уже у порога?

Он заметил, что в камине горит огонь. Кто-то сжигал книги. Он взял кочергу и повернул так, чтобы были видны еще не совсем сгоревшие обложки. Название одной было «Как Майкл нашел Иисуса», там были и другие: «Рагнарек и третий закон термодинамики», «Поиски времени на западе, находящемся в состоянии спада», «Короткие библейские истории для маленьких детей», «Средство от рака», «Как избежать смерти от жары». В основном это были книги по медицине и о религии. Кто бы это мог разжечь ими камин? Он хотел было позвонить, но его внимание было отвлечено шумом, раздавшимся снаружи. На веранде кричали слуги. Он подошел к окну и открыл его.

— Что там такое, Дженаб Шах? — спросил он высокого дворецкого, афганца по национальности.

Человек пожал плечами и ухмыльнулся в свою густую бороду.

— Ничего особенного, сахиб. Мангуста убивает кобру. Посмотрите. — Он показал на длинную змею.

Майор Най кивнул и закрыл окно. Он пошел к двери и вышел в темный коридор. Поднялся наверх по непокрытой коврами лестнице. Вошел в спальню, в которой спал когда-то с женой. Кровать и вся остальная мебель тоже были покрыты белыми простынями. Он взялся за конец простыни, накрывавшей массивный гардероб, сделанный из тикового дерева, и стащил ее. Пыль разлетелась по всей комнате. Он закашлялся. Майор вытащил из кармана связку ключей, выбрал один, вставил в замок гардероба. Дверца со скрипом открылась, на внутренней стороне дверцы было зеркало, и майор несколько секунд смотрел на себя с удивлением. Он постарел. В этом не было никаких сомнений. Но фигура у него была все еще стройной. Он полез в гардероб и выбрал индийское национальное платье из шелковой парчи. Оно было синего цвета с круглыми лацканами, отстроченное нитками голубого цвета. Пуговицы на платье были бриллиантовые, на одеяние был одет чехол. Высокий жесткий воротник закреплялся двумя бронзовыми пряжками. К платью прилагался алый кушак. Майор Най снял пиджак, который был на нем, и надел индийское платье на белую шелковую сорочку. Он тщательно застегнул все пуговицы и приколол брошь к воротнику. И наконец замотал кушак вокруг талии. Его вид, седеющие волосы и совершенно седые усы, прозрачные голубые глаза и загар — все это производило впечатление. Почти такое же, какое он производил в день получения в подарок этого платья. Это был подарок от поверженного им Шаран Кханга, старой горной лисицы. Верит ли все еще Шаран Кханга в независимость Гималайского королевства? Майор Най улыбнулся.

Не снимая платья, он поднялся в комнату, где у него хранилось оружие. Он открыл дверь еще одним ключом из связки. На столе, на том же самом месте, где он оставил его в прошлый раз, лежал маузер FG42. Закрыв за собой дверь, он подошел к столу и взял его в руки, стряхнул пыль со ствола. Он установил оптический прицел, проверил магазин и вложил револьвер в левую руку. Капля масла испачкала рукав шелковой сорочки. Он открыл ящик и нашел коробку с патронами. Взял ее и вышел, снова закрыв за собой дверь на ключ.

Посмотрел на наручные часы, проверяя время. К тому моменту дождь прекратился. Он почувствовал запах, исходивший от травы, рододендронов и деревьев. Потом пересек лужайку, на которой все еще стояли корзины для игры в крикет, оставшиеся после того, как они в последний раз играли здесь много лет назад. На дальнем конце лужайки, частично скрытый листвой, стоял особняк, который он выстроил, когда только приехал в Симлу.

Может, это было и суеверием, но майор Най никогда не бывал на развалинах дома, который был разрушен бомбой «Тибетан», сброшенной с «Капрони» во время кратковременного итальянского кризиса несколько лет назад. Это был единственный самолет, долетевший до Симлы.

Крыша здания разрушилась полностью, и стена фасада выпирала вперед. Стекла во всех окнах были разбиты, двойная передняя дверь была выбита взрывной волной. Единственными обитателями дома были только служанка туземка и младший сын майора Ная. Они погибли во время взрыва.

Майор Най крепче сжал в руках оружие. Он зарядил пистолет и продолжал с трудом продираться по развалинам, двигаться становилось все труднее и труднее. Он поднялся по разбитым ступенькам, заставляя себя смотреть на дверь. Его прошиб пот.

До этого момента он никогда не считал себя трусом, но дойдя до последней ступеньки, остановился как вкопанный. Он вздрогнул, когда его воображение нарисовало ему, что находится за дверью. Дрожа, он поднял маузер к плечу и даже не глядя, выпустил целую обойму в обшитую деревом дверь. Затем бросил оружие и побежал прочь, его лицо было искажено от ужаса.

Он потребовал свою машину. «Фантом-V» уже стоял наготове. Сел в нее и уехал из Симлы, в глазах у него было выражение ненависти к самому себе.

В Дели он заказал билет на корабль, отплывающий из Бомбея через несколько дней. Он не встретился ни с женой, ни с дочерьми, а вечер провел в клубе. А на следующее утро сел в поезд на Бомбей и, даже когда корабль «СС Као Ан» был уже далеко в Аравийском море, он все еще продолжал рыдать.

Статуя

Принц Лобкович расправил форму, он стоял в открытой штабной машине, которая выехала на Венесуэльскую площадь, время было около полудня. Войска в красивой форме черного и золотого цвета выстроились ровными колоннами на парад. Это зрелище наблюдала толпа людей, окружившая площадь со всех сторон. «Мерседес» подъехал к трибуне, возведенной рядом со статуей короля-мученика. Толпа что-то одобрительно кричала, солдаты отдали честь. Прозвучал свисток — и статуя взорвалась. Над головой Принца Лобковича пролетел большой камень, и он быстро лег на дно автомобиля. Генерал Джозеф, его адъютант, сидевший напротив Принца, выхватил револьвер и крикнул шоферу, чтобы тот быстрее уехал, но у шофера сдали нервы и он не сразу смог завести мотор.

Несколько человек были убиты и ранены, но в войсках сохранялся порядок в отличие от запаниковавшей толпы. В воздухе звучали крики, и люди пытались как можно скорее убраться с площади. Прозвучали два или три выстрела. Это еще больше усилило напряжение. Люди разбегались во все стороны.

Дым и пыль начали рассеиваться. Лобкович увидел, что статуя была полностью разрушена. Уцелел только пьедестал, а все, что осталось от временно воздвигнутой трибуны, — это кучка бревен и груда покореженного металла.

Штандарт Принца Лобковича лежал, наполовину засыпанный камнями, рядом с окровавленным телом, которое было изуродовано до неузнаваемости.

Адъютант, генерал Джозеф, хриплым голосом начал отдавать приказания солдатам. С винтовками наперевес, взводы солдат вышли с площади и, пробиваясь сквозь толпу испуганных людей, вошли в окружающие площадь здания в поисках террористов. Вдруг что-то хрустнуло над головой у Лобковича. Это развернулось само собой знамя, на котором по-немецки было написано только одно слово:

«СВОБОДА»

Лобкович поджал губы. Террористы. А ведь он не завоевывал эту страну силой. Он почувствовал себя преданным.

«Мерседес» наконец тронулся задним ходом на ту улицу, с которой они въехали на площадь. Лобкович вытянул голову, пытаясь разглядеть, что там происходит. Джозеф заставил его пригнуться снова. На крыше дома в другом конце площади появились фигуры людей. На них была гражданская одежда, но на груди — крест-накрест ленты с патронами, а в руках — винтовки. Они были очень похожи на словацких бандитов. Мужчины и женщины, стоявшие на крыше, начали беспорядочно стрелять в людей на площади. Некоторые солдаты упали; некоторые побежали в поисках укрытия.

— За все это придется расплачиваться, — повторил генерал Джозеф себе под нос несколько раз. Лобкович никак не мог понять, то ли его адъютант испугался, что потеряет работу; то ли он собирается уволить своих офицеров безопасности; то ли он клялся отомстить террористам, кем бы они ни были. Они могли быть переодетыми «добровольцами» разных иностранных армий; это могли быть анархисты; наемники, которым заплатила одна из крайне экстремистских группировок; они даже могли быть коммунарами или чешскими националистами. Время покажет.

Шофер развернулся, и они направились по широкому шоссе имени Моцарта, по обеим сторонам которого росли деревья, в президентский дворец, в котором, возможно, еще было безопасно. Генерал Джозеф позволил Принцу сесть. Джозеф убрал револьвер и застегнул кобуру.

— Это был последний раз, когда вы использовали открытую машину, — проворчал он, поправляя волосы и надевая фуражку. — В следующий раз это будет броневик. Плевать я хотел на общественное мнение!

— Они не причинили нам особого вреда, — проговорил Лобкович спокойно. Ему не нравилась форма. Она была слишком строгой. Он предпочитал носить более удобную и шикарную форму, которую носили у него на родине. Как долго еще ему придется выслушивать этих советников?

— Свобода! — тихо пробормотал его адъютант с горечью. — Что они знают о свободе? Под свободой они подразумевают вседозволенность, самовыражение. Даже немного свободы слишком дорого стоит. Я знаю. Я был сегодня среди тех, кто освобождал этот город. Вам следовало приехать сюда раньше, до того, как мы послали за вами. Одна вонь чего стоила. Это был не свободный город, а распутный город.

Лобковича одолевала скука. Именно эти слова он уже слышал от разных людей в разных городах.

— По крайней мере все закончилось, — продолжал Джозеф. — Но его могут начать разрушать снова. Мы должны работать очень быстро.

— Вы знаете, кто были эти террористы? — спросил Лобкович. — Вы знаете, от чьего имени они выступают?

— Пока нет. Нас это должно волновать меньше всего. — Адъютант задумался. Принц Лобкович больше не задал ему никаких вопросов.


Вернувшись в президентский дворец, Принц Лобкович почувствовал себя одиноким. Он сидел в огромном, потрясающем воображение кабинете и ни на кого и ни на что не смотрел. За его спиной над камином восемнадцатого века крест-накрест висели два национальных флага. Из окна, которое выходило на балкон, он с презрением смотрел на улицу. В середине шоссе, размахивая мечом на коне, стоял гранитный памятник какому-то античному герою. Не успел Лобкович посмотреть на него, как памятник взорвался. Получалось так, что, на какой бы памятник он ни взглянул, тот тотчас же разрывался на кусочки. Благородной формы каменная голова приподнялась, и как только он закрыл глаза, влетела в комнату вместе с осколками стекла и выбитой рамой и, подпрыгивая, с отбитыми краями, но не расколовшись, упала в пустой камин.

На какую-то долю секунды Принцу Лобковичу даже показалось, что это его собственная голова. Затем он улыбнулся. Он присел за массивный стол, так, чтобы стол оказался между ним и окном на случай, если будут еще взрывы. Если он им не нужен, что ж, он будет только рад вернуться домой.

Зазвонил телефон. Лобкович нащупал его на столе и поднял трубку.

— Лобкович.

— Вы не ранены, сэр? — послышался в трубке голос генерала Джозефа.

— Нет, абсолютно, погнулась только железная подставка в камине.

— Я сейчас поднимусь к вам.

Он ждал прихода Джозефа. Сидя на краю стола, он достал последнюю сигарету «Блэк кэт» и закурил ее. Прежде чем смять пачку и бросить ее в корзину для бумаг, он вытащил из нее яркую карточку (одна из серии, состоявшей из 50 штук, бесплатно прилагавшихся к сигаретам), засунул ее в нагрудный карман жилета, который всегда был надет под формой. Это была карточка под номером девятнадцать из серии о динозаврах.

В металлической корзине для бумаг кроме красно-черной пачки из-под сигарет больше ничего не было.

Позолоченные двери распахнулись. В дверях стояла Уна Перссон, одетая во все черное, через плечо у нее висела винтовка, на блестящие кудри был надет берет. Она раскрыла свои объятия и сказала, улыбаясь:

— Дорогой! Я вновь одержала победу над тобой!

Воспоминание (Д)

Ранним летним утром кошка ловит мышку на кухне, дает ей немного отбежать и затем хватает ее снова. В саду большие черные слизняки ползут по металлической мебели. В сарае кто-то ходит. С деревьев слышится шепот.

Последние новости

Толпа из 200 человек напала на две армейские машины «Лендровер», принадлежащие разведывательному полку, в Белфасте вчера вечером после того, как одна из них раздавила пятилетнюю девочку. Толпа подожгла машины, фургоны и грузовики. Выстрелами из автоматов были убиты четверо маленьких детей. Девочка играла на углу улицы вместе с другими детьми. Армейский представитель утверждает, что она сама бросилась под колеса первой машины.

«Морнинг стар», февраль 9, 1971.

Вдова, пятеро ее детей и дядя погибли вчера во время пожара, сгорел их дом в Понтипул. Пожарники нашли тела миссис Патриции Иване, в возрасте 34 лет, Жаклин, 13 лет, Герри, 11 лет, Джоан, восьми, Мартина, шести, и Кэтрин, двух лет, в спальне. На лестнице лежало тело их дяди, мистера Джона Эдварда, 63 лет, который пытался спасти их.

«Гардиан», февраль 9, 1971.

Джордж Лески, в возрасте четырех лет, вчера утонул в пруду, покрытом льдом, пруд находится в поле в местечке Слоу. Он вышел на лед, чтобы подобрать мячик.

«Гардиан», март 2, 1971.

Группа детективов по расследованию обстоятельств убийства расположилась в пляжном кафе на побережье Корнуэлла после того, как вчера было найдено тело жестоко избитой семнадцатилетней девушки, учащейся средней школы, недалеко от входа в горный лагерь.

«Гардиан», март 15, 1971.

Трехлетний мальчик найден мертвым в сломанном холодильнике вчера вечером.

«Гардиан», июнь 29, 1971.

Линн Эндрюз, в возрасте 10 лет, была раздета почти донага и до смерти забита на глазах у беспомощной матери, об этом вчера было заявлено в суде города Вулвич. Реймонд Джон Дей (31), безработный, был привлечен к суду и обвинен в убийстве девочки.

«Гардиан», июнь 30, 1971.

Апокалипсис (вариант 5)

Джерри Корнелиус был в Сандакане, когда до него дошли вести о возобновлении военных действий. Эту новость ему принес Дессин Шан, его управляющий, Джерри в тот момент плавал в прохладной воде бассейна, расположенного во дворце, бассейн был выложен розовым и голубым мрамором.

— Раджа! — крикнул Джессин неуверенно, он стоял — ноги вместе, одной рукой придерживаясь за колонну из нефрита. Джерри находился в углу бассейна в тени. Молочный свет пробивался через наполовину прозрачный купол. Голос Джессина повторился эхом.

— Они опять сражаются, раджа.

— О? — Всплеск.

— Вас это интересует, раджа?

Джессин пристально вглядывался в воду, осматривая ее дюйм за дюймом, пытаясь найти хозяина, но, кроме рыбок, не увидел никого.

Апокалипсис (вариант 6)

Епископ Бисли, Митци Бисли, Шейки Моу Колльер и Джерри Корнелиус стояли на мосту и смотрели на железнодорожные пути и проходивший внизу поезд. Сквозь дым им были видны платформы, на которых штабелями были сложены трупы. Тела мертвых солдат.

Джерри сдвинул шлем на затылок и ослабил ремни на ранце.

— Что ж, удача нам пока не изменила.

Этот запах! Митци Бисли, одетая в форму американских военно-воздушных сил выпуска 1943 года, втянула воздух носом. Ее отец порылся в своем неприкосновенном запасе в надежде найти шоколад, который он мог не заметить раньше.

— Нет ни кусочка, — сказал он. Он был одет в военную форму цвета хаки с высоким жестким воротником.

— Я помню такой же поезд, я тогда был ребенком, — сказал Моу Колльер с грустью в голосе. — Разница лишь в том, что солдаты, ехавшие в нем, были живыми.

— Почти одно и то же, — сказала Митци, ухмыляясь. Она энергично почесала ногу через фланелевые брюки, в этот момент последняя платформа прошла под мостом.

Джерри посмотрел на часы.

— Поехали. До Грасмира уже недалеко.

Они вскарабкались в индийский грузовичок малой грузоподъемности, сиденья у него были, как на мотоцикле, а ветровое стекло из парусины. Джерри уселся на место водителя и завел машину. Машина взревела, передние колеса закрутились, и машина тронулась по узкой дорожке; небольшие дождевые облака поплыли с гор на запад, и зеленые горы вдруг потемнели.

— Нам больше ни разу не удавалось раздуть войну до масштабов, не уступающих второй мировой войне, — громко сказал епископ Бисли, пытаясь перекричать грохот мотора и порывы ветра. — Иногда мне кажется, что это моя личная неудача.

— Твои нравственные дилеммы рано или поздно разрешаются сами собой, — успокоила его Митци. Дотянувшись до отца со своего места — она сидела за спиной Джерри, — она поправила М60, висевший у него через плечо. — Так удобнее?

Он кивнул в знак благодарности, одновременно жуя кусок вафли с орехами, которую нашел в своем нагрудном кармане. Они ехали, подскакивая, по направлению к Грасмиру и, когда дождь прекратился, увидели перед собой озеро на краю горы. Они слышали, что оставшиеся в живых солдаты вражеской дивизии прятались в доме Вордсворта[9]. Может, это было и не совсем близко, зато было, чем заняться.

Дорога проходила по сосновому лесу, а затем петляла вдоль западного берега озера и приводила прямо к Грасмиру. Город представлял собой развалины разграбленных сувенирных магазинов и чайных. В некоторых местах им пришлось объезжать воронки на дорогах. Повсюду валялись разграбленные вещи: перчатки, разбитые гипсовые бюсты Вордсворта и бледно-желтые вазы.

Они поехали по главной аллее по потрескавшемуся, заросшему сорняком бетону и увидели наконец Голубиный домик и в нескольких шагах от него другой дом, в котором располагался музей Вордсворта. На домах, построенных наполовину из камня, наполовину из дерева, были видны следы разрушений. Пара домов были разрушены до основания, но Голубиный домик с посаженными вокруг него розами оставался нетронутым. Они вышли из машины и с оружием наперевес осторожно направились к дому.

Похоже, что в Голубином домике никого не было, но Джерри решил не рисковать. Он послал епископа Бисли вперед. Епископ лег за зеленой изгородью и внимательно осмотрел окна. Послышался негромкий звон разбитого стекла. Епископ выждал немного, затем встал, жуя шоколад «Марс».

С верхнего этажа раздался выстрел из «вебби-45», пуля пролетела мимо него, ударив в землю. Он не донес шоколад до рта, оглянулся и вопросительно посмотрел на Джерри. Тот пожал плечами.

Раздался еще один выстрел.

Епископ Бисли всем своим телом бросился на землю снова, вставил новую обойму в М60 и выстрелил по окну.

Ответного огня не последовало, они вчетвером направились к дому. Джерри обратил внимание, что на табличке с надписью «Дом Вордсворта» были следы от пуль, по размеру значительно большие, чем от выстрелов епископа Бисли. Дверь открылась без труда, так как замок был уже сбит. Они вошли. Девочка-подросток, американка, с длинными темными волосами и красным ремешком на талии, лежала на деревянном полу. Кровь у нее на лице уже высохла, левой руки не было. В комнатах первого этажа, кроме девочки и стеклянных витрин с экспонатами о поэтах «озерной школы» и Вордсворте, никого и ничего не было. Со стен им улыбались портреты Саути, Колриджа, Де Квинси и Лембса. Шейки Моу разбил одну из витрин прикладом и достал предмет странной формы из резной слоновой кости. Он взглянул на надпись.

— Вы только посмотрите! Весы Де Квинси для взвешивания лекарств. Какие маленькие! — Он положил их в свой ягдташ, висевший у него на плече, и порылся в других экспонатах. Не нашел больше ничего интересного. В соседней комнате послышался шум разбитого стекла, и они втроем пошли посмотреть, что там делает Митци. Она разбила стеклянную перегородку, за которой находилась гостиная, обставленная в стиле, типичном для того времени, когда жил Вордсворт. Она стянула с себя военную форму и облачилась в одежду мертвого поэта. Держа «ремингтон» под мышкой, она попыталась открыть зонтик. Они громко смеялись, когда она начала расхаживать по комнате, притворяясь, что читает один из дневников Дороти Вордсворт.

Джерри услышал звук шагов наверху, поднял свой «Шмидт Рудин 5.56» и прошил очередью потолок. Шаги смолкли.

— Полагаю, нам следует подняться наверх, — сказал Шейки Моу.

Джерри двинулся первым.

Комнаты наверху были очень похожи на комнаты внизу, там также были витрины с экспонатами, некоторые экспонаты были разбиты пулями из М60 епископа Бисли, которые попали сюда через окно. В первой комнате сидела высокая седая женщина лет шестидесяти. Она была одета в простое синее платье. У нее в руке был «уэбли» без патронов. Было видно, что она очень расстроена.

— Вы могли бы заказать экскурсию по дому, — сказала она. — Вам просто нужно было попросить об этом.

Епископ Бисли приблизился к ней в предчувствии удовольствия.

— Я прикончу вас на месте, к чертовой матери, — сказал он.

Джерри и остальные тактично вышли.

Епископ Бисли присоединился к ним немного позже, когда Шейки Моу рассматривал старое охотничье ружье Вордсворта в музее.

— О, Боже, — сказал Бисли с отвращением, — даже в этом месте ощущается жизнь. — Епископ считал, что, раз слишком большое наличие жизни привело к их сегодняшним трудностям (он имел в виду скопление людей и тому подобное), это говорит о том, что жизнь ведет к смерти и таким образом является сама по себе злом. Значит, чтобы избавиться от зла, его долг уничтожать жизнь, где бы он ни встретил ее. Он был очень мудр в такого рода рассуждениях. Джерри посмотрел на него.

— Мы все здесь сделали? — спросил Джерри. И они пошли прочь, обернувшись только, чтобы посмотреть, когда Шейки Моу бросил пару бомб в дом и музей.

— Черт побери! — сказала Митци, когда здания уже взлетели в воздух. — Я оставила там свою форму.

Она поплотнее завернулась в шаль Дороти Вордсворт и, поджав губы, вприпрыжку побежала к машине. Епископ Бисли, Шейки Моу и Джерри Корнелиус воспользовались моментом и помочились; дождь начался снова.

В значительно лучшем настроении они влезли в машину и направились в сторону больших зеленых гор и города Ридал.

Последние новости

Лейтенант Вильям Кали, обвиняемый в зверском убийстве 102 мужчин, женщин и детей в южном Вьетнаме, в деревушке Май-Лей, признался вчера перед военным судом в Форте Веннинге, штат Калифорния, что в армии его учили, что дети даже опаснее взрослых. Его учили, что мужчины и женщины опасны в равной степени, а дети опаснее, так как не вызывают подозрений. В армии его также учили, что мужчины и женщины сражаются бок о бок, и часто женщины стреляют лучше, чем мужчины. Ему также сказали, что детей могут использовать с различными целями. Например, ребенку могут дать ручную гранату, и он может бросить ее в американских солдат. Их также используют для установки мин. В-общем, дети очень опасны.

«Морнинг стар», февраль 23, 1971.

Три мальчика погибли вчера во время пожара на Сементри-роуд в городе Телфорде, графство Шропшир. Это были Кейт Вильямс Грин, пяти лет, Питер Джон Грин, трех лет, и Метью Персивал Грин, двух лет. Они были сыновьями миссис Джоан Грин, двадцати двух лет.

«Гардиан», май З, 1971.

Миссис Валери Ридьярд, 25 лет, была признана невменяемой и виновной в убийстве Даррен, пяти месяцев, Майкла, три года, и Барбары, четыре года. Суд выслушал ее официальное заявление о том, что она не убивала детей умышленно. Дети умерли в период с октября 1970 по январь 1971. Мистер Артур Прескот, прокурор, сказал, что смерть детей была быстрой и трагичной. Во время расследования было установлено, что смерть детей была вызвана частично удушьем, частично отравлением.

«Гардиан», июнь 10, 1971.

Иммигранты из Вест-Индии, родители семерых детей, признались вчера во время судебного разбирательства в принесении в жертву одного из своих сыновей. Олтон Горинг (40 лет), проживающий на Вейлен-стрит в Ридинге, который предстал перед судом в Броадморе, после расследования был признан виновным в убийстве своего сына Кейта, 16 лет, в невменяемом состоянии. Жена Горинга, Эйлин (44 года), также признана виновной в убийстве и направлена на лечение в психиатрическую больницу. Горинги являются членами секты пятидесятников в Ридинге — возрожденческой секты, широко распространенной в Вест-Индии. Находясь в состоянии транса и веря, что ими овладел святой дух, они считали, что выполняют повеление Бога.

«Гардиан», август 23, 1971.

Четырнадцатилетний мальчик предстанет сегодня перед судом в Темворте, графство Стаффордшир, в связи со смертью девятнадцатилетнего молодого человека, тело которого было найдено в одном из домов в субботу.

«Гардиан», август 23, 1971.

Четырнадцатилетняя девочка обвиняется в убийстве Ройзин Маслоун, пяти лет, тело которой было найдено рядом с заросшей тропинкой недалеко от ее дома на Брук-Фарм Уолк, в городе Селмсли-Вуд, графство Бирмингем. Рядом с телом найдена окровавленная палка.

«Гардиан», август 23, 1971.

Воспоминание (Е)

Черные, горящие публичные дома в Ньюкасле.

Дирижабль

Во время первого танцевального вечера на борту дирижабля «Свет Дрездена», направлявшегося в Индию через Аден, миссис Корнелиус вышла на застекленную палубу для обозрения, чтобы подышать свежим воздухом. Ее немного подташнивало; это было ее первое путешествие на «Цеппелине», и она была полна решимости провести его как можно веселее. Ей только нужно было привыкнуть к ощущению, что она находится в слегка раскачивающемся лифте, который одновременно двигался и вниз и горизонтально. Она стояла рядом с танцевальным залом, в котором прожекторы освещали танцующих лучами красного, синего, желтого и зеленого цвета. Название ансамбля было «Маленькие шоколадные денди». Звучали саксофоны, музыканты заиграли следующий номер — «Королевские садовые блюзы». В общем-то миссис Корнелиус была не совсем уверена в том, что ей очень нравятся блюзы. В данный момент ей бы хотелось услышать что-нибудь поспокойнее. Но в голову ей приходила только «Колыбельная»: она назойливо звучала у нее в голове. Внизу она увидела огни Парижа (по крайней мере, она считала, что это был Париж) и представила, что они падают. Хотя ее уверили, что конструкция была абсолютно надежной, а оболочка шара надута гелием, у нее было впечатление, что опоры раскачиваются у нее под ногами. В зале зазвучала более дружелюбная музыка. Она, пошатываясь из стороны в сторону, вернулась в зал.

Пассажиры веселились вовсю в тот вечер. Несколько раз ее чуть не сбили с ног танцующие пары. Она довольно ухмыльнулась. И вдруг почувствовала чью-то руку на своем плече.

— Как вы себя чувствуете, мадам?

Это был епископ, они уже встречались раньше. Ей сразу понравилось его приятное веселое лицо, в отличие от худого бледного лица его жены, на котором была недовольная гримаса, показавшаяся миссис Корнелиус оскорбительной. Если бы вы поинтересовались мнением миссис Корнелиус, она бы сказала, что жена епископа слишком уж высокого о себе мнения. Воображуля. А что касается епископа, так он был настоящим джентльменом, который умел вести себя в любом обществе. Миссис Корнелиус вполне могла бы увлечься им. Она улыбнулась, представив, как неплохо они могли бы провести время.

— Неплохо, благодарю вас, епископ, — сказала она. — Немного пошатывает, вот и все.

— Потанцуем?

— С огромным удовольствием! — Она положила левую руку на его внушительных размеров талию, а правую руку вложила в его. Они начали танцевать фокстрот. — А вы отличный танцор, епископ, — сказала она, смеясь. Через плечо епископа она увидела жену епископа, которая смотрела на них, все так же неодобрительно покачивая головой, на лице у нее была снисходительная улыбка, хотя было видно, что она была недовольна. Миссис К. вызывающе прижалась своей грудью к епископу. Епископ слегка улыбнулся, и заморгал своими маленькими глазками. Она знала, что нравится ему. Тепло разлилось по всему ее телу, когда он дотронулся до ее груди. Неплохой поворот событий.

— Вы путешествуете одна, миссис Корнелиус?

— Со своим сыном, но он мне совсем не мешает. Я живу в каюте одна.

— А… мистер Корнелиус?

— Его нет, к сожалению.

— Вы имеете в виду, что…

— Да. Погиб.

— Очень сожалею.

— Да, но это было очень давно.

— Ясно. — Епископ посмотрел вверх, туда, где над алюминиевым потолком были прикреплены огромные наполненные газом баллоны. — Он сейчас в лучшем мире, чем мы.

— Конечно.

«Да, — подумала миссис Корнелиус, — его не назовешь медлительным. Может, это только шутка, что он епископ, а?» С ее лица не сходила улыбка. Тошнота прошла, как не бывало.

— Каким классом вы путешествуете? Полагаю, первым?

— Ну, вы скажете. — Она покатилась со смеху. — Только вторым. Вы же знаете, как дорого стоит билет до Калькутты.

— Да, вы правы. Я тоже, то есть мы с женой, вынуждены путешествовать вторым. Но должен сказать, что у меня нет никаких жалоб, хотя мы здесь всего первый день. Номер нашей каюты 46…

— Да что вы говорите? Какое совпадение. А я в 38 номере. Совсем недалеко от вас. А мой мальчик в 30, с другими мальчиками.

— У вас хорошие взаимоотношения с вашим сыном?

— Да. Он очень любит меня!

— Я завидую вам.

— Кому? Мне?

— Я бы тоже хотел, что бы у меня были хорошие отношения с моей единственной родственницей, миссис Бисли. Приходится сожалеть, что нелегко быть связанным узами брака с женщиной с таким нелегким характером.

— Она производит неплохое впечатление, но разве что только немного, как бы это получше выразиться, не в себе.

— Ей не доставляет удовольствия, в отличие от меня, заводить новых друзей. Обычно я путешествую один, а миссис Бисли остается дома, но в Дели у нее есть сестра, и поэтому она решила на этот раз сопровождать меня. — Теперь епископ крепко прижался животом к ее животу. Это вызвало такие приятные ощущения, что ноги у нее стали ватными.

— Вероятно, ей нужно побольше отдыхать, — сказала миссис Корнелиус. — Я имею в виду — она могла бы воспользоваться возможностью, чтобы как следует отдохнуть перед Индией, как вы считаете? Это пошло бы ей на пользу. — Она надеялась, что епископ не обратил внимание, что последнее предложение прозвучало чересчур грубо. Он, похоже, не заметил перемену в ее тоне и только неопределенно улыбнулся. Музыка кончилась, и они нехотя расцепили объятия и похлопали из вежливости цветным музыкантам, одетым в смокинги. Один из музыкантов сделал шаг вперед, его черные пальцы пробежали по кнопкам саксофона вверх и вниз, пока он говорил.

— А теперь, леди и джентльмены, мы бы хотели сыграть для вас музыку моего собственного сочинения под названием «Вот как я чувствую себя сегодня». Благодарю за внимание.

Туба, банджо, три саксофона, барабаны, пианино, труба и тромбон заиграли все сразу, и, не обращая внимания на остальных танцующих, миссис Корнелиус и епископ Бисли начали танцевать чарльстон, близко прижимаясь друг к другу. Миссис Корнелиус увидела миссис Бисли в тот момент, когда она выходила из зала. Миссис Корнелиус праздновала победу. «Вот сучка! Ну и что из того, что ее муженек немного развлечется?»

— Похоже, ваша жена решила нас покинуть, — прошептала она в его толстое красное ухо.

— О, Боже. Может, она решила пойти лечь спать. Я думаю, мне не следует…

— Конечно, нет. Танцуем дальше!

— А что. Почему бы и нет?

Свет в зале стал менее ярким, зазвучала нежная музыка, а миссис Корнелиус и епископ опять начали танцевать фокстрот. Все было таким романтичным. Все в зале прониклись этим настроением и начали целоваться. Грудь миссис Корнелиус вздымалась, она всем телом прижалась к епископу Бисли, который ответил тем же.

Музыка закончилась, и она пробормотала:

— Вы, по-моему, не против того, чтобы заняться любовью?

Он кивнул головой, улыбаясь и похлопывая ее.

— Ну, конечно, не против, дорогая. Совсем не против.

— Вы проводите меня в мою каюту?

— Ничего лучшего и придумать нельзя. — Старый развратник почти задыхался от похоти.

— Тогда пошли.

Это было то, что она называла «воздушным» романом.

Они вошли в коридор, повернули налево, пытаясь разглядеть номера кают при тусклом свете.

Они осторожно миновали номер 46, и, приближаясь к 38, миссис Корнелиус стала искать ключ от своей каюты. Наконец она нашла его, аккуратно вставила в замочную скважину и повернула несколько раз. Она встала в дверях, кокетливо подбоченясь.

— Не хотите ли зайти и пропустить рюмочку, чтобы не простудиться.

Он фыркнул.

Он посмотрел, нет ли кого-нибудь в коридоре, шмыгнул в каюту и начал целовать ее в губы и гладить ее огромные груди. У него изо рта исходил какой-то странный сладкий запах, почти тошнотворный, но ей он даже нравился.

Она подобрала юбку и легла на койку. Он спустил гетры и улегся на нее. Вскоре они ритмично задвигались, узкая алюминиевая койка скрипела. Они одновременно закричали и застонали в оргазме, который сотряс их слитые воедино жирные тела, именно в этот момент дверь открылась и голубоватый свет из коридора осветил комнату. Прыщеватый подросток стоял в дверях, пытаясь разглядеть, есть ли кто в комнате.

— Мам?

— О, черт побери. Я здесь, сынок. Закрой дверь и займись чем-нибудь. Я сейчас занята.

Мальчик, которому было лет пятнадцать, стоял, не двигаясь, черты лица у него были крысиные, злые, как у идиота, большие глаза — пустые и ничего не понимающие.

— Мам?

— Иди отсюда!

— А, — сказал он, когда его глаза немного привыкли к темноте, — извини.

Дверь закрылась.

Миссис Корнелиус слезла с койки, почесывая спину.

— Извиняюсь, епископ. Забыла закрыть дверь. — Она подошла к двери и закрыла дверь на задвижку, затем заковыляла обратно, развязала корсет и уже собралась снять платье, когда епископ схватил ее за волосы и притянул ее голову к своему члену, который покачивался взад и вперед, как мачта корабля во время шторма. Сам он задумчиво продолжал смотреть на дверь.

В поисках туалета мальчик шел по коридору, ухмыляясь причудам своей матери, на нем был одет только плащ, ботинки и носки. Он шел, прислушиваясь к шуму корабельного мотора, к ветру, который прошелся по серебряному корпусу корабля, к раздававшимся вдали звукам джаза. Он провел рукой по длинным жирным волосам и подумал, что было бы неплохо, если бы на нем был сейчас матросский костюм, тогда — берегись девицы. Он свернул в боковой коридор, открыл дверь и вышел на застекленную палубу для обозрения. Они уже пролетели над городом, теперь дирижабль летел над сельской местностью. То здесь, то там изредка светились огни маленьких деревенек и ферм. Даже с высоты полета сельская местность ему не нравилась. Она его раздражала.

Он посмотрел вверх, там была полная темнота. На небе практически не было звезд, шел небольшой моросящий дождь. По крайней мере, погода в Калькутте будет лучше.

Дирижабль немного тряхнуло, когда он повернулся на пару градусов, изменяя курс. Звуки музыки тоже изменились. Дирижабль двигался как-то неуверенно. Юноша посмотрел вперед, и ему показалось, что вдали он увидел волны Средиземного моря. Или это был Бискайский залив? Как бы ни называлось море, сам его вид имел для него какое-то значение. Непонятно, по какой причине, увидев море, он почувствовал облегчение. Европа осталась позади.

Юноша с удовольствием наблюдал, как они двигаются над водой. Он довольно ухмыльнулся, когда увидел, что земля исчезла из виду. Он был единственным из пассажиров, кто заметил эту перемену.

Паровоз

Недоумевая, каким образом он оказался втянутым в эту революцию, полковник Пьят, покачиваясь, шел к машинисту бронепоезда, чтобы переговорить с ним. Струя грязного пара била ему прямо в лицо, он сильно закашлялся, глаза слезились. Свободной рукой он попытался протереть глаза, но поезд, извиваясь, как змея, повернул, и ему пришлось и второй рукой схватиться за металлический поручень. Железная дорога проходила по огромному полю выжженной пшеницы. Пейзаж во все стороны был плоским и черным, только изредка попадались кусочки зеленого, белого и желтого цвета, которые каким-то образом остались не выжженными. Полковнику Пьяту хотелось как можно скорее добраться до гор, которые виднелись вдали. Он открыл бронированную дверь соседнего купе и обнаружил, что кроме ящиков со снарядами и легких автоматов, там никого нет.

Он осторожно продвигался между ящиками. Вероятно, военная ответственность самая простая, которую разумный человек мог бы вынести на своих плечах, не чувствуя себя несчастным. Несомненно, та ответственность, которую он взял на себя, командуя бронепоездом, была намного предпочтительнее той, которую он оставил дома. С другой стороны, он мог бы оказывать помощь раненым в каком-нибудь относительно безопасном госпитале где-нибудь за линией фронта, а не направляться, явно сам того не желая, на Украину, туда, где происходит самое ужасное во всей этой чертовой гражданской войне сражение. 193… год в жизни полковника Пьята был не очень удачным годом.

Пьят попытался оттереть сажу с формы и только еще больше размазал ее по белому кителю. Потом сел на ящик со снарядами, зажег спичку о ствол автомата и закурил манильскую сигару. Он бы не отказался выпить. Нащупав фляжку, сделанную из меди и серебра, в боковом кармане — она была там, — он отвинтил крышку и поднес фляжку ко рту. На язык ему упала капля бренди. Вздохнув, он положил фляжку обратно. Если они доберутся до Киева, первое, что он сделает, — экспроприирует бутылку коньяка. Если такая вещь еще существует.

Послышались звуки аккордеона, который заиграл в конце поезда. Солдаты пели громкими мрачными голосами. С сигарой в зубах он продолжил путь.

«Мне следовало бы оставаться на дипломатической службе», — подумал он. Открыв дверь, он увидел огромный тендер с бревнами наверху, который был покрашен черной эмалированной краской, кое-где были видны полоски зеленой и желтой краски, видимо, кто-то пытался замазать имя предыдущего владельца. В тендере была дверь, за которой был низкий проход, ведущий к площадке машиниста. Он слышал, как бревна бились и перекатывались над его головой, наконец добрался до площадки и увидел кочегара, который засовывал огромное бревно в желтое, пылающее отверстие печи. Машинист, держа руку на пульте управления, высунул голову из окна с левой стороны паровоза. За его спиной, прислонившись к стене и вытянув ноги, сидели два охранника, в руках они держали винтовки. Они наполовину спали, надвинув на лоб меховые кивера, и не заметили прихода полковника Пьята. На площадке резко пахнуло кедром, который они сейчас в основном использовали в качестве топлива. Но запах пота был еще сильнее. Полковник Пьят прислонился спиной к тендеру и докурил сигару. Только кочегар заметил его приход, но он был слишком занят, чтобы обращать на него внимание.

Выбросив окурок, Пьят сделал шаг вперед и дотронулся рукой до голого плеча машиниста. Коренастый машинист неохотно обернулся, все его лицо было в копоти, сквозь которую пробивалась светлая щетина, глаза воспалены. Он что-то проворчал, увидев перед собой полковника, но постарался, чтобы на лице у него отразилось лишь уважение.

— Слушаю вас, сэр?

— С какой скоростью мы двигаемся?

— Принимая во внимание все обстоятельства, вполне с приличной.

— А Киев? Когда примерно мы прибудем туда?

— Меньше, чем через восемь часов, если не случится ничего непредвиденного.

— Значит, мы отстаем от расписания не больше, чем на полдня. Отлично. Вы и ваша бригада работаете великолепно. Я вами очень доволен.

Машинист не понимал, почему всем было так необходимо попасть в Киев, он устало ответил на попытку командира поощрить их за работу:

— Благодарю вас, сэр.

Полковник Пьят заметил, что охранники, попытавшиеся взбодриться, увидев его, через минуту опять приняли те же сонные позы.

— Вы не возражаете, если я побуду немного на платформе? — спросил он машиниста.

— Вы — командир, сэр. — На этот раз машинисту не удалось скрыть язвительный и раздраженный тон.

— Ну, хорошо. — Пьят повернулся, чтобы уйти. — Не буду вас беспокоить. — Он наклонился, прошел через тендер и уже открывал дверь, когда услышал крик за своей спиной. Раздался выстрел из винтовки. Он вернулся обратно. Оба охранника были на ногах и стреляли в воздух.

— Посмотрите, сэр! — Один из них показывал вперед. Они находились почти в самой нижней части предгорья, что-то двигалось за ближайшим горным хребтом.

— Спокойней, машинист. — Пьят взял в руки шнур, при помощи которого он мог поднять боевую тревогу во всем поезде. — Как вы думаете, что бы это могло быть?

Солдат ответил:

— Бронетранспортеры, сэр. По крайней мере, несколько штук. Несколько минут назад я их видел отчетливо.

Пьят потянул за шнур и поднял тревогу. Машинист начал замедлять движение поезда, поезд находился в полумиле от тоннеля, который проходил под высокой зеленой горой. Они увидели, как два быстро движущихся гусеничных бронетранспортера появились на насыпи тоннеля, направляясь прямо на них. Затем они увидели орудийные башни. 85-миллиметровая пушка вращалась, пока не нацелилась прямо на паровоз. Пьят и все остальные легли плашмя, когда раздался выстрел. Снаряд взорвался недалеко от них, сам паровоз не пострадал. Машинист посмотрел на Пьята, ожидая приказа. Сначала Пьят хотел остановиться, но затем решил рискнуть и продолжать двигаться в сторону тоннеля, который мог спасти их (если, конечно, он не был заминирован). У них был всего один шанс. Варвары, находившиеся сейчас в танках, редко когда покидали их вообще. Некоторые месяцами не видели солнечного света.

— Развивайте максимальную скорость, — сказал он. Кочегар встал и стащил еще несколько бревен с тендера. Пьят открыл дверь печки. Машинист до отказа повернул ручку скорости. Поезд зашипел, дернулся и устремился вперед. Еще один снаряд из 85-миллиметрового орудия взорвался неподалеку, на этот раз с другой стороны поезда. Тоннель был уже совсем близко. У входа в него возникло целое сборище техники разного цвета и размеров: бронетранспортеры, полугусеничные танки и бронированные машины, пушки. Машины были раскрашены полосками ярких, примитивных цветов и украшены ракушками, кусочками шелка и бархата. Нитки бус, кусочки горностаевого и норкового меха, кости и ужасающие человеческие головы. Подозрение Пьята подтвердилось. Это была кочующая орда Махнота, которая несколько месяцев назад с Волги отправилась в поход, неся повсюду ужас и разрушение. Орда была практически неуязвима. Попытаться остановить их сейчас было бесполезно.

Поезд въехал в темный тоннель. Пьят уже видел свет в другом его конце. Сзади вдруг раздался мощный взрыв, и локомотив рванулся вперед с невероятной скоростью. Они выехали из тоннеля, колеса скрежетали, весь локомотив трясло, через несколько минут танки варваров остались далеко позади.

Только позже, когда машинист немного притормозил, они осознали, что поезд практически целиком остался в тоннеле. Очевидно, снаряд попал между первым вагоном и тендером.

Пьят, машинист, кочегар и два охранника с облегчением рассмеялись. Поезд на всех парах мчался к Киеву. У них опять появился шанс приехать по расписанию.

Пьят поздравил себя, что последовал демократическому импульсу, охватившему его, который привел его на платформу машиниста. Похоже, у демократизма есть свои преимущества.

Яхта с паровым двигателем

Уна Перссон поежилась. Поплотнее закуталась в норковое манто. Шелковое платье под норковым манто неприятно холодило тело. Она чувствовала себя старой. Ей уже долгое время не удавалось заснуть, и ее силы были на исходе. Она слегка улыбнулась и сделала несколько шагов по палубе, двигаясь сквозь окутывающий ее туман к борту яхты.

Озеро Эри почти не было видно сквозь туман, и она ничего не слышала, кроме плеска волн, которые разбивались о белые борта яхты «Медведь Тедди».

Они не решались двигаться дальше в тумане и стояли на якоре уже несколько дней. Рация не работала, на их крики, сигнальные ракеты и звуки сирены не было никакой реакции. Но Уна была уверена, что совсем близко от их яхты, по крайней мере дважды за эти сутки, проходил баркас. Казалось, они попали в ловушку и стали частью ужасной Мюнхенской литографии. Ей это страшно не нравилось, и она сожалела, что приняла предложение владельца яхты поехать в круиз. Но в то же время в Нью-Йорке было так скучно. Бродвей она ненавидела даже еще больше, чем Уэст-Энд.

Она стащила красно-черный шелковый шарф с головы, волосы у нее сильно завивались и были коротко острижены, шарфом она вытерла влажные волосы и лицо. Почему все было так ужасно?

Подойдя к трапу, который находился рядом с рубкой, она немного постояла, поежилась и начала спускаться вниз — на ногах у нее были туфли на высоких каблуках, — стараясь идти как можно тише по металлическим ступенькам.

Дойдя до коридора, ведущего к гостевым кабинам, она заметила, что туман вполз уже и туда. Теперь здесь было ненамного теплее, чем на палубе. Обволакивающая тишина. Уж не придется ли им умереть здесь? Очень похоже.

Уна взяла себя в руки, выпрямилась, стараясь выглядеть мужественной и решительной, и пружинистым шагом двинулась дальше в большую каюту владельца яхты, убранство которой свидетельствовало о невероятной вульгарности вкуса американцев. Она была обставлена в стиле эпохи Тюдоров: с дубовым потолком, оловянными тарелками, палашами и гобеленами на стенах. Электрический камин, имитирующий по форме настоящий, едва обогревал комнату. Каюта выглядела так с тех пор, как ее купили у предыдущего владельца, и не было предпринято никаких попыток хоть что-нибудь изменить в ней. Уна чувствовала себя больной, каюта действовала ей на нервы.

Владелец стоял спиной к двери, глядя через иллюминатор на туман. Один раз он наклонился и носовым платком вытер запотевшее стекло.

— Что ты там видишь, знакомые лица? — спросила Уна, стараясь, чтобы ее голос звучал дружелюбно.

— Лицо в тумане? — Он оглянулся и улыбнулся ей. — Я не вижу вообще никаких лиц, моя дорогая. Поэтому, полагаю, я и проигрываю.

Уна глубоко вздохнула.

— Опять ты со своими старыми страхами, дорогой. Интересно, что бы ты без них делал? — Она наклонилась и чмокнула его в щеку. — О, как же холодно. — Она подошла к буфету эпохи Тюдоров и взяла с тарелки горсть орешков. — Когда рассеется этот нудный туман?

— Почему бы тебе не использовать создавшуюся ситуацию наилучшим образом? Расслабься. Налей себе что-нибудь выпить.

— Что? Глоток рома? Я не могу расслабиться. Этот туман подавляет меня. — Она закончила предложение своим знаменитым падением голоса, затем почти без паузы, голос опять взлетел вверх. — Я бы хотела что-нибудь делать, Лоб. — Пафос и тепло ее голоса были такими сильными, что Принц Лобкович был поражен, создавалось впечатление, что он опять оказался в театре, там, где он впервые увидел ее. — Я имею в виду не какие-нибудь глупости, — продолжила она, — я имею в виду что-нибудь стоящее.

— Какое-нибудь хорошее дело? — Его голос звучал иронически.

— Да, если больше ничего не остается.

Внезапно раздался негромкий звук работающего мотора.

Она быстро подошла к Принцу и, встав рядом, стала вглядываться в туман. Она вытянула голову, чтобы разглядеть что-нибудь, но увидела только блеск воды и тень от яхты.

Он обнял ее за плечи — она выглядела такой женственной в этот момент. Но она сбросила его руку.

— Ты слышишь? Моторная лодка?

— Я уже несколько раз слышал этот звук. Но она никогда не подходит близко.

— Ты пытался докричаться до них? При помощи рупора или как там это называется?

— Да. Но не получал ответа.

— Кто бы это мог быть?

— Я не знаю. — Он говорил почти шепотом.

Она пытливо посмотрела в его глаза.

— Твой голос звучит так, как будто у тебя есть хорошая идея.

— Нет.

Это было неправдой.

— Ну, и ладно, если тебе нравится, продолжай мистифицировать. Но тебе не кажется, что ты переигрываешь?

— Если я переигрываю, то непреднамеренно.

Она снова подошла к буфету, взяла из серебряной коробки сигарету «Балкан собрани» и закурила ее от настольной зажигалки в форме фламинго. Дымя сигаретой, она начала шагать по каюте.

Он наблюдал за ней. Ему нравилось, как она играет. Она была так талантлива. Он был рад, что из-за тумана они смогли так долго оставаться вдвоем, это означало, что он мог смотреть на нее все время, не переставая.

— Ты слишком эгоистична, — сказал он. — Но я люблю тебя. Я восхищаюсь тобой.

— Лоб, дорогой, я тоже тебя люблю, но не могли бы мы любить друг друга в каком-нибудь местечке потеплее? Давай лучше вернемся в какой-нибудь город. Чикаго или любой другой? Может поплывем в тумане?

— На судоремонтных заводах большое количество голодных людей, которые только и ждут, когда какое-нибудь судно сядет на мель и ему потребуется ремонт. Думаю, с нашей стороны было бы глупо двигаться в тумане.

На лодке опять завели мотор, и она уплыла.

— Если она двигается, то почему мы не можем?

— Она меньше. Им особо нечего терять. Я имею в виду, они меньше рискуют. — Из кармана белого шелкового халата он достал белую коробочку. Открыл ее и взял из нее щепотку белого порошка, энергично втянул его одной ноздрей, потом другой. Положил коробочку в карман и продолжил смотреть в иллюминатор.

Уна подошла к радиоле и выбрала пластинку. Это была ее собственная пластинка, прошлогодний хит «Только ты». Она поставила ее на проигрыватель и стала слушать блюз в собственном исполнении, который она пела в середине спектакля «Я собираюсь убить этого человека».

Слушая, она мечтательно улыбалась.

Я убью этого человека, если смогу.
Чтобы быть доброй, нужно быть жестокой.
Я не могу выбросить его из головы.
Он самый плохой из всех парней,
Которых я когда либо встречала.
Но, похоже, мне наплевать на все его недостатки.
А если он попытается мне изменить,
Он поймет, что со мной не стоит связываться —
Я возьму свое ружье
И быстренько прекращу это веселье.
Я убью этого человека —
Если он полюбит кого-нибудь и окажется,
Что этот кто-нибудь не я.

Обычно она исполняла песни в другом стиле, но именно эта почему-то нравилась публике в Лондоне больше всего.

Она пела ее, используя манеру исполнения Хоаги Кармичел. Самой ей все это не очень нравилось. Она сняла пластинку и поставила другую — «Танцуя на облаках», которая была больше в ее стиле: в ней были и горечь и нежность, хотя в основном песня была веселой. Но даже эта песня напомнила ей о тумане. Она убавила громкость, ее голос стал едва слышен. Казалось, звучал не человеческий голос, а голос призрака. Она даже вздрогнула.

Ее любовник подошел к ней.

«Все кончилось? — подумала она. — Все. Наступил мой конец?»

Он был красив в белом свитере, белом халате, белых фланелевых брюках, но он был очень бледен. Еще один призрак в туманном чистилище.

Он обнял ее.

— Уна.

Летающая лодка

Они возвращались назад.

Из неспокойной гавани лодку выводил капитан Най. За их спиной весь в руинах лежал остров Роув со взорванными отелями, погнутыми антеннами, с разрушенными домами, шахтами и шахтерами, заваленными огромными гранитными глыбами. Казалось, что безмятежным остался лишь Индийский океан, напоминавший лист тщательно отполированной стали, от поверхности которого отражалось яркое солнце.

— Все, будем считать, что с этим чертовым делом покончено, — проговорил Фрэнк Корнелиус, стаскивая с себя куртку, под которой был одет свитер кричащего оранжевого цвета. Казалось, что вместе с курткой он снял со своего лица выражение притворства, и на нем обнажились порочные черты. — И что Джерри исчез на этот раз навсегда, а может, он просто повел себя чрезмерно осторожно.

— Будем надеяться, что это не так. — За спинами мужчин, которые уже заняли свои места, стояла Кэтрин. Она вытирала полотенцем лицо. — Сегодня такой прекрасный день, не правда ли? — На ней была белая блузка с глубоким вырезом на груди и белые брюки галифе. На ногах — высокие светло-бежевые сапоги для верховой езды. Длинные волнистые волосы падали ей на плечи. Она была почти не накрашена. И выглядела потрясающе.

— На острове Роув самая лучшая в мире погода, — сказал капитан Най.

С ними не было ни мисс Бруннер, ни скелета ребенка. Все шло не так, как они планировали. Капитан Най завел все моторы. Из-под воды появились поплавки гидросамолета, засвистели закрылки, и они взлетели в чистое голубое небо.

Кэтрин отправилась в танцевальный зал, который переоборудовали в просторную гостиную. Почему-то в тот момент никто не испытывал желания потанцевать. На стенах были картины Бакста[10], написанные яркими насыщенными красками. Она с завистью смотрела на картины, на которых были нарисованы сказочные леса, экзотические восточные принцессы и нубийские рабы. Вот мир, в котором она была бы счастлива. Она очень устала. Ей был просто необходим отдых, но она нуждалась в страстном отдыхе. Гашиш, мед и красивый любовник индус.

Появился профессор Хира, он поднялся по ступенькам и, зевая, вошел в гостиную.

— Я спал. Я не знал, что мы так быстро улетим с острова. — На его круглом добродушном лице было выражение недоумения. — Мы давно взлетели?

Она кивком указала ему на ближайшее окно.

— Недавно. — Из окна еще был виден берег. — Посмотрите.

— Спасибо, не хочу. Я уже насмотрелась на этот остров. Я потерпел здесь ужасное фиаско. Я считаю, что это я виноват во всем, что произошло.

— Вы чувствуете себя виноватым? Да вы ни в чем не виноваты. — Она закрыла глаза, откинувшись на расшитые подушки. Она очень сожалела, что он пришел и нарушил ее мечты, которые обещали стать такими волнующими и захватывающими. Просыпаясь, он всегда был слишком разговорчив. Она притворилась, что задремала.

— Нет, — сказал он. — Во всем виноват я один. Сам по себе ритуал был абсолютно правильным. И нам бы удалось все выполнить, используя космическую энергию. Но откуда я мог знать, что большинство кули заменили малайцами? Это мусульмане, они почти то же самое, что и атеисты. К тому же все эти проблемы с концепцией времени, у каждого свое мнение по этому поводу. Опять же малайцы…

— Ну, тогда… — Она глубоко и лениво вздохнула и положила ноги на кушетку, — это их вина. Впрочем, сейчас это уже не важно. Хотя, пожалуй, жаль, что пришлось разрушить дом губернатора. Симпатичное было здание, как вы считаете?

— Вам оно так понравилось? Боюсь, я видел много таких в Калькутте.

Во всей его фразе она услышала только слово «боюсь».

— Боитесь? Какое счастье знать, что кто-то еще боится.

— Вы боитесь? Чего? Вы никогда в жизни не выглядели лучше, чем сейчас.

— Скорее всего, будущего. И в то же время я ненавижу прошлое. А вы разве нет?

— Я никогда не видел большой разницы между прошлым и будущим. Я к этому отношусь иначе.

— Я — женщина, и я, ну… в общем… вынуждена бояться. Хотя бы немного. Хотя знаю, что для меня было бы лучше не бояться.

— Если бы время стояло на месте, — сказал Хира задумчиво, — жизнь потеряла бы всякий смысл. Суть энтропии заключается в том, что она удивительно четко отражает условия человеческого существования. Чтобы жить, необходимо сжигать топливо, использовать тепло, растрачивать энергию, хоть все это и приближает конец света, тепло — это конец всего! Но жить, не двигаясь, используя минимум энергии, — в этом нет никакого смысла. Неподвижность — значит смерть. Какая ужасная дилемма.

Из кабины пилота вышел капитан Най и вошел в гостиную.

— Самолетом управляет ваш брат. Он очень способный человек, не так ли?

— О да, ему все дается очень легко. — Кэтрин тотчас же пожалела, что в ее голосе прозвучала ирония и добавила: — Фрэнк очень умен. — Она посмотрела в светло-серые глаза Ная и улыбнулась.

— Я собираюсь поспать, — сказал он.

— И я тоже. По-моему, самое время соснуть. Я уже давно собираюсь… — Она зевнула.

Она кивнула Хире и отправилась с капитаном Наем вниз по лестнице мимо бара в каюту. Он поцеловал ее, она крепко прижалась к нему и сказала:

— Пожалуй, мне следует сразу предупредить тебя, что я очень устала.

— Не волнуйся. — Он расстегнул на ней блузку. — Я тоже.

Она заметила, что его немного трясет.

— Тебе холодно?

— Скорее всего, небольшой приступ малярии, — ответил он. — Не стоит беспокоиться.

— Я свернусь калачиком у тебя на груди и согрею тебя, — сказала она.

Профессор Хира, чувствуя себя одиноким и испытывая чувство ревности, отправился в кабину к Фрэнку. На Фрэнке были темные авиационные очки, отделанные мехом, в которых он был похож на развратного лемура. Заметив стоящего рядом Хиру, он похлопал его по колену.

— Привет, старина! Как дела?

— Недурно, — ответил Хира. — Как вам нравится этот парень Най, ничего?

— Кто? Най? Неплохой парень. А что?

— Ну, он с вашей сестрой…

— Он давно влюблен в нее. И вообще, Кэтрин сама знает, что делает.

— Она такая симпатичная девушка. Просто потрясающая.

— Да, — неопределенно ответил Фрэнк. — Ничего. — Он засмеялся. — Мне она тоже очень нравится. И, по-моему, не только мне одному, а? — Он слегка подтолкнул Хиру в бок. Тот покраснел. Самолет вздрогнул и, накренившись вправо, начал пикировать. Фрэнк неумело выровнял его, но, похоже, его совсем не взволновал тот факт, что они чуть было не разбились; он продолжал жизнерадостно болтать, рассказывая Хире неприличные анекдоты (об инцесте, изнасилованиях и евреях). Слушая эти истории, Хира почувствовал, что он вот-вот расплачется.

Он попытался как можно быстрее сменить тему разговора:

— Интересно, какая там политическая обстановка. — Он кивнул головой на запад.

— Черт побери! Какой смысл об этом думать. Все кончено, разве не так?

— А все уже кончено?

— Ну, ведь вы знаете, что я имею в виду. У нас есть самолет, мы здоровы, у нас есть миллионы Корнелиуса — или скоро будут. Мы все вместе. Зачем волноваться? — Фрэнк переложил ручку управления из левой руки в правую и протянул свободную руку к Хире.

— Я думаю о моральной стороне дела, — уточнил профессор Хира.

— Наплюйте на это!

Фрэнк положил руку на колено Хиры и крепко сжал его.

Индийский врач вскрикнул и отдался во власть Фрэнка.

Самолет чуть было не коснулся воды, а затем резко взмыл вверх, Фрэнк направил самолет прямо к облакам.

Плот

Прокопченный солнцем и просоленный морем, он лежал на мокром плоту посередине Аравийского моря. Плот был сделан из промасленных коробок, тростниковых циновок, связанных вместе веревками. На плоту не было мачты, на нем вообще ничего не было, кроме казавшегося бесформенным человеческого тела в отрепьях, которое вполне можно было принять за мертвое, если бы не судороги, которые время от времени пробегали по нему, когда небольшая волна немного приподнимала плот или перекатывалась через него, так что поверхность плота немного утопала в теплой морской воде. В одном из ящиков было много отверстий, возможно, это были следы пуль; именно из-за этих отверстий плот потерял способность как следует держаться на воде.

Тело было покрыто волдырями, как будто оно побывало в огне; местами оно уже потемнело. В других местах под странными углами торчали кости. Кое-где были видны следы засохшей крови. Время от времени раздавались звуки: постанывание, бормотание.

Плот плыл в открытом море. Ближайшая земля, Бомбей, находилась в 400 милях от этого места. В Бомбее жил великий мастер по изготовлению ситар, он был единственным человеком, знавшим о местонахождении плота. Чтобы спастись, было слишком мало шансов, если спасение вообще было возможно.


Джерри ничего не чувствовал. Он был один на один с морем. Он испытывал чувство удовлетворения, рассеянно прислушиваясь к странному голосу, вспоминая странный образ. Если так приходит смерть, то это даже довольно приятное ощущение.

— Помнишь старые времена? — услышал он голос мисс Бруннер. — Или это были новые времена? Я забыла. У меня, как всегда, проблема со временем. — Она нежно засмеялась. — Эхо.

— И больше ничего, — пробормотал Джерри.

— Но откуда эхо?

— Отовсюду.

— В Лапландии все будет по-другому. Пещеры. Огромное количество воды. Небо. Это то, от чего ты всегда будешь получать удовольствие, даже если появятся другие проблемы.

— Да.

— Простые удовольствия являются единственной реальностью?

Джерри не смог ответить.

— Какое потрясающе спокойное море. — Голос звучал все тише и тише. — Я хотела бы знать, кто мы?

— Сопротивление, — сказал ребенок, — бесполезно.

— Абсолютно, — согласился Джерри.

— Шизофрения ярче всего выразилась в учении индуизма, — заметил профессор Хира. — Христианство же есть выражение менее интересной параноидальной системы отсчета. Паранойя является на редкость героической, по крайней мере, с мифологической точки зрения.

Джерри этот спор показался скучным. Он не поддержал разговора. Вместо этого он вспомнил поцелуй.

— Тебе не по себе? Мне тоже. — Карл Глогауэр появился и исчез. Джерри перепутал его с «Флеш» Гордоном.

— Время, — послышался голос капитана Корнелиуса Бруннера, — разрушает все. — Они не увидятся еще тридцать пять лет. — Пока, Джерри.

— Я люблю тебя, — сказал Джерри.

Он с трудом приподнялся, опираясь на израненные руки.

— Я люблю вас всех.

Он взглянул на море. Солнце садилось, и вода стала ярко-красной.

— О!

Его глаза наполнились слезами. Затем его голова опять упала. Наступила ночь, и плот еще больше опустился в воду, казалось, что ничем не поддерживаемое тело плыло по поверхности. На востоке взошло огромное солнце, розовое, красное, и Джерри, приподняв голову, мельком взглянул на него. Морская вода полоскала его выгоревшие волосы, и они стали похожи на водоросли; вода обмывала его израненное тело, шевелила лохмотья его черного пальто, захлестывала его потрескавшийся рот и глаза, но Джерри, находясь в состоянии спокойствия, не замечал этого.

Немного позже он подполз к краю плота и, как ящерица, спокойно соскользнул в воду и тотчас же исчез.

Впереди предстоял долгий век.

Пролог (Заключение)

…Несмотря на их слезливое сочувствие, эгоизм в конце концов одержал верх над всем остальным, и меня опять предавали и оставляли одного. Думаю, что этот случай был последней каплей, которая переполнила чашу моего терпения. Конечно, в течение нескольких лет я не доверял никому, но потом, когда появилась Моника, я опять все забыл. Я полностью доверился ей. И она, конечно, предала меня. Может, она и не хотела. Может, напряжение было слишком сильным. Ей следовало сохранить ребенка. Я не знаю, сколько я пробыл в кухне, после того, как сделал это. Вы можете сказать, что у меня помутился рассудок. Но что значит слово родина? Для чего мы платим налоги? За что мы отдаем свои жизни? Вы все ждете чего-то от своей страны, от родителей, от родственников. А они ничего вам не дают. Всем наплевать. Общество не выполняет ни одного своего обещания. Они убивают детей еще до того, как они родятся, или они медленно убивают их в течение долгих лет. Я не признаю себя виновным в предъявленном мне обвинении. Признав меня невменяемым, меня признают невиновным. Правильно, ведь я жертва. Но какое это все имеет значение? Я хочу умереть. Это единственный выход. Но вместе с тем я люблю жизнь. Я знаю, это кажется странным. Я люблю озера и леса и все остальное. Но все это сейчас кажется неестественным. Я не просил, чтобы меня рожали. Но я пытался наслаждаться жизнью, я пытался быть оптимистом и делать только добро. У меня хорошее образование, как вы знаете. Это было убийство из сострадания. Убийство, если вы хотите посмотреть на него с этой точки зрения. Я пытаюсь контролировать себя. Простите. Простите.

Морис Лескок, «Прощание»

Выстрел четвертый

Полиция откапывает другие части человеческого тела

Полиция, копавшая в городе Летерхед (графство Суррей) в том месте, где в четверг была найдена рука женщины, нашла зарытую на небольшой глубине темно-синюю сумку с другими частями тела.

В полиэтилен были завернуты отдельно два бедра, левая нога и ступня, на которой был голубой тапочек. Полиция считает, что другие части тела находятся «где-то еще».

«Морнинг стар», сентябрь 4,1971

Наблюдения

— Если вы хотите знать мое мнение, то химическим препаратам принадлежит будущее, — сказал лейтенант Корнелиус. Он поднес бинокль к бесцветным глазам и без интереса начал наблюдать за индийским авианосцем, который эсминец «Кассандра» преследовал уже два дня.

Над ними летели пять или шесть небольших вертолетов, принадлежащих разным странам, среди них был вертолет «Британская оса»; под ними плыли три или четыре ядерные подводные лодки, среди них были «Реморселес», «Конкорд» и «Ворстер». Средиземное море просто кишмя кишело от обилия металла. За кораблем лейтенанта Корнелиуса следовал фрегат русских императорских южных военно-морских сил, за которым в свою очередь следил китайский «летающий броненосец» — воздушный корабль странного происхождения.

— Химическим препаратам и пластмассе, — согласился второй номер Корнелиуса, Колльер, он подошел к поручням на капитанском мостике и, наклонившись, стал смотреть на сидящих внизу на довольно грязной палубе скучающих и обнимающихся пассажиров. На палубе корабля под прицелом пушки поскрипывал привязанный веревками груз. Груз состоял из одной коробки, на которой было написано «Оружие. Опасно для жизни». — Вот во что я вложил бы деньги, если бы они были у меня.

— Купите заводы, — сказал Фрэнк Корнелиус. — Возьмите на себя управление ими. Займитесь тем, что вечно. Нефть. Вода. Сталь. Воздух. Химические препараты. Пластмасса. Электроника. Только так можно выжить. Мой брат думает именно так по этому поводу… или думал… или будет думать… — Он нахмурился и сменил тему разговора, передавая бинокль Колльеру. — Посмотрите, по-моему, там что-то изменилось.

Колльер рад был заполучить его. Он распрямил плечи и с важным видом стал смотреть в бинокль.

— Что у них там происходит на палубе? Вечеринка или что-нибудь еще?

— Они занимаются этим с утра. Это омерзительно. Я думаю, они стараются отвлечь наше внимание от чего-то такого, о чем они не хотят, чтобы мы знали.

— Здоровые девицы, а? — сказал Шейки Моу.

— Гермафродитки.

— Я полагал, что они на нашей стороне.

Фрэнк спустился в рубку управления взглянуть на карту. Карта была страшно потрепанная и грязная, он бы не отказался, если бы у него была карта поновее. Он получил карту от отца, и смотреть на границы, указанные на этой карте, было просто смешно. Он сделал пометки, отмечая недавно прибывших русских. На карте почти не осталось места для других пометок. Она буквально разваливалась на кусочки. А может, это он сам или все общество разваливается на кусочки?

Как ему все это надоело. Этот чертов прусский дредноут преследует его уже целую неделю, и больше всего его интересует их груз. Это означает утечку информации. Фрэнк подумал, что, может быть, было бы умнее развернуться и вернуться обратно на марсельскую базу, а если это не удастся, то направиться прямо в Аден. Если не отвечать на радиосигналы, тогда никто не сможет отменить его приказы и вполне можно было бы добраться до порта. Он очень сожалел, что взялся за доставку этого груза. Если бы сообщение пришло, когда он находился в каком-нибудь более подходящем месте, а в политической ситуации дома произошли небольшие изменения, то, возможно, ему удалось бы выгодно продать его. Именно поэтому он взялся за это дело. Теперь-то он понял, как глупо он поступил. Большие дела ему никогда не удавались. В небольших сделках он был большой специалист. Надо было заниматься тем, что хорошо получается. Иначе он не оказался бы посередине истекающего кровью Средиземного моря, в то время как потенциальные покупатели находятся на другом конце Северного моря. Черт побери, как же ему не везет. Он потер рукой грязный подбородок, просматривая лоцманские карты, чтобы отдать нужный приказ рулевому и инженерам. Он направится в Гамбург и будет надеяться на лучшее.


Лениво разглядывая в бинокль корабль и экипаж, Моу Колльер остановился на большой коробке и впервые заметил, что она движется в другом ритме. Ее движение было пульсирующим, как будто учащенно билось сердце. Моу Колльер ухмыльнулся, подумав, что, может, кто-то занимается в ней любовью. Но это было невозможно. Было такое впечатление, что коробка вот-вот взорвется, нужно, пожалуй, предупредить капитана. Он выпустил бинокль из рук и тот повис у него на груди. На лифте он спустился в комнату управления.

— Сэр! Сэр!

Фрэнк взглянул на него.

— Что?

— Груз. Он подпрыгивает. Похоже, он вот-вот взорвется.

— О, черт! — Фрэнк положил карту и вместе с Моу поднялся на палубу. Он взял бинокль и посмотрел. — Твою мать. Мне следовало избавиться от этого груза с самого начала. Тот, кто колеблется, всегда проигрывает, Колльер.

— Объявить тревогу, сэр?

— К черту! Какой смысл? — Они вернулись в рубку управления. — Давай посмотрим на карту, — сказал Фрэнк, когда они пришли туда. — Мы направимся на Сардинию и выгрузим груз. Свяжись с ними. Скажи, что у нас не забрали груз вовремя и мы собираемся оставить его на находящейся ближе всего к нам суше.

— А мы не можем просто выбросить его в море, сэр?

— Вы что, совсем сошли с ума? Хотите, чтобы у нас было еще больше неприятностей, чем мы уже имеем. О, черт! — Фрэнк тяжело опустился на стул. — Черт побери все это! — От бессилия он жалобно завыл. Он выл все громче. В определенный момент к его вою присоединился вой с палубы; звуки почти совпадали по высоте, но вой с палубы не прекращался, а Фрэнк останавливался, чтобы взять дыхание.

Вскоре оба брата выли в унисон, наступила ночь, а эсминец направлялся на Сардинию.

Гарантии

Майор Най снял брюки. Он сидел в шезлонге, обмотанный полотенцем. Миссис Най разговаривала с ним сквозь зубы, пришивая заплатку к штанине.

— Мы не можем позволить себе купить новые брюки для тебя, — сказала она. — Единственное, что я могу сделать, так это зашить их. Какой же ты неуклюжий. Разве ты не знал об этой колючей проволоке на пляже?

— Даже руководил ее установкой, — признался майор Най. — Я виноват. Извини, дорогая.

Было около шести часов вечера, они сидели рядом с хижиной, стоявшей на пляже. В этой хижине они жили после того как его отправили в отставку (теперь полк, в котором он раньше служил, стал бронетанковым корпусом). Майор Най предложил свои услуги по охране побережья Брайтона. Айронмастер-Хаус, находившийся в двенадцати милях от побережья, был реквизирован, и его теперь использовали в качестве штаб-квартиры, поэтому майор Най и миссис Най были вынуждены переехать в эту хижину. Что касается майора Ная, то он был не слишком расстроен такой переменой. С хижиной было намного меньше хлопот, и охрана побережья требовала значительно меньших усилий, чем работа в огороде. Майору Наю было даже немного стыдно. Война оказалась для него чем-то вроде отпуска. И даже миссис Най, хотя она никогда бы не призналась в этом, почувствовала облегчение. На ее обветренном лице даже появилось что-то вроде румянца, хотя, может, он появился и оттого, что было холодно. Была зима, и хижина обогревалась только плохо работающим масляным обогревателем. Дочери не поехали с ними; они обе остались работать в Лондоне. Изабель, которая раньше была танцовщицей, присматривала за младшим братом, который все еще учился в школе. Иногда по выходным одна или сразу обе девушки привозили младшего брата повидать родителей.

— Скоро рождество, — сказала миссис Най со вздохом, заканчивая штопать. — Будем устраивать что-нибудь в этом году?

— Может, девочки что-нибудь придумают. — Майор Най вошел в хижину и натянул брюки. Он сложил полотенце и аккуратно повесил его на спинку шезлонга. Его брюки, как, впрочем, и пиджак, были цвета хаки, или, вернее, когда-то были цвета хаки, так как сейчас многочисленные заплатки превратили их в одеяние непонятного цвета. Он закурил не докуренную на одну треть тонкую сигарету. — Там-та-там. Отдыхайте как следует, джентльмены, пусть — ничто вас не расстраивает, и т. д. и т. п., пом-пом. — Он поставил чайник на плиту, заметил, что тот пуст, вышел и налил в него воду из крана, которым пользовались они и жители еще нескольких хижин. Все хижины занимали служащие береговой охраны. Многие из них были даже старше майора Ная. Чайник, громко булькая, наполнился водой. Кран громко скрипел, когда он закрывал его. Хоть на миссис Най и была надета шинель, она замерзла. Она встала и, захватив с собой оба шезлонга, пошла в хижину.

— По-моему, тебе было бы неплохо выпить чашечку крепкого чая, моя дорогая, — сказал он.

— Только на этот раз не выбрасывай заварку, — сказала она. — Она пригодится в следующий раз. — Он кивнул головой.

Они дождались, пока закипит чайник, и, когда вода была готова, сняли крышку с заварного чайника, который был подделкой под георгианскую эпоху, и наполнили его наполовину.

— Пусть немного заварится, — сказал он. Он сделал ей бутерброд с солониной: тоненький кусочек хлеба с кусочком мяса, который был еще тоньше. Он положил бутерброд на одну из тарелок, которую он взял с маленькой полочки, висевшей над маленьким столиком — на этой полочке они хранили свои съестные припасы, — и подал ей тарелку.

— Большое спасибо, — сказала ему жена. Она откусила небольшой кусочек. Это был полдник. А на ужин они съедят целую банку сардин.

— Пока не стемнело, пойду проверю прожекторы, — сказал он.

— Хорошо. — Она посмотрела на него. — Если увидишь бумагу, принеси.

— Ладно!

Насвистывая наполовину забытый мотив «Зануды из Бетиал Грина», он неторопливо шел по каменистому пляжу вдоль колючей проволоки, останавливаясь через равные промежутки, чтобы проверить прожекторы, установленные на небольших возвышенностях через каждые тридцать футов. Раньше прожекторы использовались для освещения Павильона в летние месяцы.

Небо было серым, и было похоже, что пойдет дождь. Море тоже было серым, и даже пляж был серого оттенка. Майор Най заметил, что во время войны почему-то все казалось серым. Майор поднял голову и заметил, что находившиеся вверху магазин, продававший рыбу и жареный картофель, и кафе еще не закрыты. Там горели масляные лампы и свечи. К электричеству относились бережно, используя его только для оборонительных целей. Обе забегаловки выглядели очень уютно. Удостоверившись, что все прожекторы работают как следует, он поднялся наверх и, перейдя улицу, оказался рядом с магазином и кафе. Одно из кафе-мороженых было еще открыто. В настоящее время, несмотря на выставленные в витрине пластиковое мороженое с фруктами и орехами и голландское мороженое, в нем продавали только чай и суп. В кафе также можно было купить газету «Уикли дефендер», это была единственная газета, которую можно было купить. Свежий номер уже привезли. Рядом с кафе лежали огромные пачки. Тираж газеты был не очень большим. Скорее всего, никто не дотронется до этих пачек, их заберут и заменят на свежий номер. Майор Най был регулярным покупателем «Дефендера». Он взял одну из газет из пачки и, читая заголовок, вошел в кафе. В руке он держал шестьдесят пенсов.

— Добрый вечер, — приветствовал его владелец магазина.

— Добрый вечер, — ответил майор Най. Он никак не мог запомнить имя этого человека и чувствовал себя смущенным. — Сколько я вам должен за газету?

— Шестьдесят пенсов, пожалуйста. Похоже, дела опять обстоят не очень хорошо, как вы считаете?

Заголовок гласил: «Новые завоевания Британии! Настроение улучшилось, когда премьер-министр объявил о своих намерениях. „Моральный дух еще никогда не был таким высоким“, — сказал король».

Майор Най смущенно улыбнулся.

— Должен признать…

— Но ведь это не может продолжаться вечно.

Майору Наю казалось, что все это продолжается уже целую вечность, но он, как обычно, полностью смирился с тем, что происходит. Человеческую натуру невозможно изменить. Он снова улыбнулся.

— Будем надеяться, что нет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Уже почти стемнело. Он решил вернуться не по пляжу, а по дороге. У него потекли слюнки, когда он почувствовал запах жареного картофеля и рыбы, но он устоял от соблазна купить это, зная, что скажет миссис Най, если он вернется домой с картофелем. Что не стоит тратить деньги на пищу, которая совсем не утоляет голод; и потом это «не совсем прилично» покупать горячую пищу в магазине. А им необходимо придерживаться общепринятых правил приличия. Что касается майора Ная, то ему всегда нравилось покупать еду в таких магазинах. Когда он работал в Лондоне, раз в неделю он обычно покупал себе что-нибудь в таких магазинчиках. Конечно, сейчас рыба была ужасная, а жареный картофель готовился совсем из неподходящего сорта картофеля. Это было своего рода утешением для него.

Он начал спускаться по тропинке, которая вела к их мрачному кусочку пляжа. Он остановился и посмотрел на черную переливающуюся воду. Море было таким большим. Иногда ему казалось глупым пытаться защитить берег от воды. Ему даже интересно было посмотреть, что произойдет, если большая зенитная пушка, стоявшая на краю пирса, выстрелит. Скорее всего, она разнесет все на кусочки. Он улыбнулся.

Ему показалось, что он видит какой-то предмет в воде, совсем рядом с берегом, около двадцати ярдов от пирса. Он внимательно всматривался в воду, пытаясь определить, не мина ли это, но предмет исчез из виду. Его передернуло, затем он пошел по пляжу. Под ногами гремела и скрежетала галька. Далеко в море заревела корабельная сирена, и ее звук отразился от городских крыш — казалось, таким образом весь Брайтон выразил свои страдания.

Оценки

Уна Перссон едва успела сесть на самолет, она влетела в него в последний момент, когда он уже почти взлетал. Внутри самолета было полно народу и темно; люди сидели на полу, а те, кому не хватило места, чтобы сесть, стояли, ухватившись за подвешенные к потолку и по бокам потрепанные веревки. Эти люди с изможденными лицами также, как и она, были беженцами, только в отличие от нее они были гражданскими лицами. Проталкиваясь по проходу, она заметила среди них священников в темных одеждах. Подойдя к лестнице, ведущей на верхнюю палубу, она обнаружила, что и на ней тоже сидят люди, и оба пролета ей пришлось пробираться мимо них на цыпочках. Наконец она добралась до кабины пилота. К тому моменту они уже взлетели, хотя находившиеся по правому борту два больших двигателя захлебывались. «Интересно, — подумала она, — в каком музее откопали этот самолет?» Судя по приборной доске, он был, несомненно, немецкого происхождения. Последнее время вокруг было полно немецкого старья. По радио звучала сильно искаженная, так, что она с трудом ее узнала, песня в исполнении ансамбля «Роллинг Стоунз» «Мамин маленький помощник».

Летающий корабль облетел Дубровник, окунаясь и выныривая из густого, маслянистого дыма, который поднимался вверх от горевшего города.

— Мы больше никогда этого не увидим, — сказал польский летчик. Полковник Пьят, который сидел в кресле второго пилота, вздохнул.

— Возвращаться домой всегда приятно.

— Совершенно с вами согласен, генерал, — заметила Уна.

— Пол… — Полковник Пьят потер рукой свой разгоряченный лоб. — Дорогая моя Уна, я думал, что вы уехали на поезде.

— Я передумала. Ну что, возвращаемся на родину?

— Правильно. Может, вместе с вами к нам на самолет села удача. — Он поднял воображаемый бокал. — Да здравствует наша Леди Свобода. — Ему хотелось сказать ей что-нибудь приятное, а не язвительное.

— Вы устали, — сказала она.

— Спойте песню, дорогая Уна. Старую нежную песню. — Он был пьян, но белая форма, в которую он был одет, как всегда, выглядела безупречно чистой. — Если бы эти губы могли говорить, если бы эти глаза могли видеть, если бы эти…

— Откуда столько беженцев? — удивилась она. — А где войска?

— Тот же самый вопрос задают и беженцы, — засмеялся поляк. Они летели над морем на небольшой высоте. — Войска — это мы.

— Се ля ви, — сказал полковник Пьят. — Моя семья будет сильно скучать без меня. — Он вытащил фляжку из бокового кармана, поднес ее ко рту. Она была пуста. — Ну и ладно. Вы правы, Уна. Я устал. Я думал, Англия станет ответом на мой вопрос. Победа воображения над вдохновением. Ха, ха!

— Он потерял ящик, — объяснил поляк.

— На Лэдброук-Гроув. Последнее время он был там.

Уна вздохнула.

— Я так и поняла. Я думаю, это было последней каплей.

— Чувствуете сквозняк? — спросил поляк.

— Я чувствую его уже целый век, — ответила Уна.

Из-за двери послышались голоса молящихся людей, следующих монотонному голосу священников. Казалось, что даже самолет молится. Уна вышла из кабины, чтобы найти парашют до того, как они доберутся до Уиндермира.

Заявления

В больших карих глазах Очинека можно было прочитать признательность. Он смотрел на офицера службы безопасности, входившего в камеру.

— Конечно, я понимаю, что это ваша обязанность — выполнять такую работу, — сказал Очинек. — Не беспокойтесь, констебль Воллас, у вас со мной не будет проблем. Садитесь, пожалуйста, или… — он остановился, — впрочем, делайте, как считаете нужным.

Констебль Воллас был глупым и тупым человеком.

— Я не люблю шпионов, мистер Очинек. — У него была грубая кожа, глупые глаза, он весь был охвачен яростью. — По-моему, нет никакой необходимости доказывать вам, что вы шпион…

— Я лояльный гражданин, уверяю вас. Я люблю Англию не меньше вас, хотя родился в другой стране. Мне нравятся ваши пригороды, ваша демократия, ваше правосудие…

— Вы еврей.

— Да.

— Среди евреев очень много шпионов.

— Я знаю.

— Поэтому…

— Но я не шпион. Я бизнесмен.

— Лжете?

— Нет…

— Вы часто ездите за границу. Например, в Македонию?

— В Македонию, да. И в — ну, в Бельгию, Голландию, Ассирию…

— Куда?

— То есть в Абиссинию.

— Вы что-то от нас скрываете, — сказал констебль, лицо которого стало красным и потным.

— У меня плохая память, — захныкал Очинек, предчувствуя, что сейчас произойдет что-то неприятное.

— Вы мне все расскажете.

— Конечно, конечно.

— И если будет необходимость, я выбью у вас признание.

— Я не изменник.

— Я тоже на это надеюсь.

Констебль Воллас быстренько закончил предварительную беседу и, схватив Очинека за воротник, бросил его на пол к своим ногам и со всего размаху кулаком врезал Очинеку в живот. Очинека тотчас же вырвало прямо на форму констебля Волласа.

— Ах, ты грязное животное! — Воллас вышел из камеры.

Очинек, не обращая внимания на то, что на его губах, подбородке и одежде, была рвота, обессиленный сел на кровать.

Он судорожно глотал воздух ртом и плакал, зачем он только позавтракал. Ему следовало предусмотреть подобный поворот. Или он заранее все предчувствовал? И в лучшие времена он никогда не был до конца уверен в том, какую роль он играет, что им движет, а в данный момент он совсем запутался. Он знал только, что, вероятно, в данный момент он является изменником. Ему бы следовало оставаться военным. Это было проще.

В коридоре послышалась автоматная очередь. Крики. Топот сапог. Бряцание оружия. Еще выстрелы. Снаружи отодвинули задвижку. Увидев, что дверь в камеру открывается, Очинек съежился.

В дверном проеме стояла Кэтрин Корнелиус, которая выглядела ну совсем как Уна Перссон в молодые годы, через плечо теплой полушинели был переброшен автомат M16, на золотых кудрях был зеленый шотландский берет.

— Вы тот самый парень, которого нам нужно освободить? — спросила Кэтрин. — Мистер О.?

— Не знаю, — сказал он, он был уверен, что вслед за Кэтрин тотчас же появится Воллас.

— Я обычно не занимаюсь подобными вещами, — объяснила Кэтрин, вытаскивая его из камеры в коридор, в котором было много трупов и покореженного железа. Он увидел Волласа. Автоматная очередь прошила ему красную шею. Он был мертв. Очинек с изумлением уставился на него.

Она провела его мимо трупа к входной двери, выбитой при налете.

— Обычно я работаю медсестрой, но сейчас не хватает людей.

— Кто вы?

— Кэтрин Корнелиус.

— Нет — от кого вы?

— От Бибы.

— На кого вы работаете?

— Я работаю на Англию, мистер Очинек, и за ее свободу. — Сама того не замечая, проходя двор Брикстонской тюрьмы, она держала автомат наперевес, пока они не дошли до ворот. — Нас ждет машина. Я давно не была в южной части Лондона и плохо ориентируюсь. Может быть, вы мне поможете.

Они прошли через ворота и оказались на узкой улочке. На улице стояла машина «дилейдж дайан» с включенным двигателем.

— Это, конечно, напрасный расход энергии, — сказала она извиняющимся тоном, — но для меня целая проблема завести ее.

— Мисс Корнелиус…

— Что, мистер Очинек?

— Я не понимаю…

— Боюсь, что ничем не могу вам помочь. Борьба различных политических сил во время революции — если это революция — мне абсолютно непонятна. Я только выполняю порученное мне дело.

— Но я не революционер. Я бизнесмен. Я думал, вы знаете больше…

— Правда, я ничего не знаю…

— Может, мне вернуться в тюрьму? Может, это ошибка. — Он стоял рядом с машиной, не решаясь сесть.

— А вы были в Македонии?

— Вы тоже там были?

— Вы были идеалистом. Партизаном.

— Я всегда занимался рекламой. Посредничеством. Организацией концертов.

— Ну, тогда вы именно тот человек, которого мне нужно было освободить. — Она открыла для него дверь машины. — Вас больше никто не будет бить.

— Я устал.

— Я знаю, что вы сейчас ощущаете. — Она села на водительское место и нажала на газ. Казалось, она впервые села за руль этого автомобиля. — Нам предстоит ехать очень долго. — Машина медленно тронулась. — Изменение человеческого типа и тому подобное. Возможно, это вовсе не революция в конце концов.

Очинек заметил выражение страдания на лице Кэтрин. Он начал плакать. Они добрались до шоссе, и, нажав на газ, она повернула машину в сторону Темзы.

Безопасность

— За старую добрую Англию! — сказала миссис Корнелиус, салютуя кружкой пива нарисованному на стеклянной витрине бульдогу.

— О, да вы просто неисправимая оптимистка, миссис К.! — Старина Сэмми стоял в углу комнаты и, широко открыв рот, буквально сотрясался всем телом от громкого хохота. Он поднес ко рту свою кружку пива и влил его в свое распухшее от постоянного пьянства тело.

— Да ладно, ладно. Я именно это и имею в виду, — сказала она. — Англия будет существовать всегда. У нас были свои взлеты и падения, но мы всегда выкручивались.

— Ну, вы-то, может, и выкрутитесь, — сказал Сэмми с горечью в голосе, как только он опустошил свою кружку, его настроение моментально испортилось.

— Еще пива? — предложила она, как бы награждая его за только что высказанный комплимент.

Он подошел с кружкой к стойке, за которой она сидела на высоком в форме седла табурете, ее массивное тело расползлось по табурету, полностью закрыв собою темное дерево, из которого тот был сделан.

— Давненько я вас что-то не видел, — сказал он.

— Да, — согласилась она. — Я уезжала. Ездила в одно место.

— Куда?

— За границу. Навещала своего сына.

— Кого, Фрэнка?

— Нет, Джерри. Он болен.

— Что-нибудь серьезное?

Она фыркнула.

— Они называют это болезнью крови! А я считаю, что это просто какая-то ерунда! — Она оглянулась и посмотрела на входившего в «Портобелло стар» человека.

— А, это ты. Что-то поздновато.

— Извини, дорогая. Меня задержали в эмиграционной службе. — Полковник Пьят был одет в кремового цвета костюм, на руках у него были перчатки бледно-лилового цвета, на ногах — белые носки и темно-коричневые ботинки. Под костюмом виднелась рубашка бледно-голубого цвета и форменный галстук. В руке он держал трость и серую шляпу. Его поведение было очень нерешительным.

— Сэмми, этот полковник — мой муж.

— Здравствуйте, — сказал Пьят.

— Здрасьте. Вы отец Джерри?

Миссис Корнелиус затряслась от смеха.

— Он вполне мог бы им оказаться. Ха-ха-ха!

Полковник Пьят слегка улыбнулся и откашлялся.

— Что вы будете пить, сэр?

— То же самое.

Обращаясь к стоящей за стойкой старой морщинистой женщине, Пьят негромко сказал:

— То же самое в эти две кружки. А мне двойную порцию водки. Неплохое утро.

— Для кого как, — ответила женщина.

Миссис Корнелиус перестала смеяться и нежно похлопала полковника по плечу.

— Не унывай, дорогой. Ты выглядишь так, как будто только что вернулся с фронта! — Она открыла свой бесформенный редикюль. — Я заплачу. — Она обвела взглядом бар. — А где твои сумки?

— Я оставил их в отеле.

— В отеле?

— В отеле «Веню» на Уэстбурн-Гроув. Небольшой симпатичный отель. Очень уютный.

— А, ну, хорошо, хорошо.

— Я не хотел тебя беспокоить.

— А почему? — Она заплатила за выпитое и подала ему рюмку с водкой. — А я, наоборот, думала, что… Первый день дома… Ну и…

— Я совсем не хотел расстраивать тебя, дорогая. — Он взял себя в руки. — Может, пообедаем где-нибудь сегодня вечером. Куда бы ты хотела пойти? А затем попозже мы могли бы придумать что-нибудь еще. Пойти не берег или еще куда-нибудь.

Она успокоилась.

— В Хрустальный дворец, — сказала она. — Я там не была тысячу лет.

— Отлично. — Он проглотил свою порцию водки и заказал еще. — Да здравствует аскетизм! Прощай власть! — Глядя на свое отражение в зеркале, он поднял бокал.

Она оценивающим взглядом оглядела его с ног до головы.

— По-моему, дела у тебя идут неплохо?

— И да и нет.

— Он всегда великолепно одевается, — сказала миссис Корнелиус, обращаясь к Сэмми. — И совсем не имеет значения, сколько денег у него в кармане, он всегда одет так.

Сэмми хмыкнул.

Полковник Пьят покраснел.

Миссис Корнелиус зевнула.

— Было бы неплохо съездить куда-нибудь осенью, когда похолодает.

— Да, — сказал полковник Пьят.

— Я никогда в жизни не ездил в отпуск, — с гордостью сказал Сэмми. — И я никому не позволю выселить меня отсюда!

— Ты никогда не ездил в отпуск, потому что никогда как следует не работал! — Миссис Корнелиус слегка подтолкнула его локтем в бок. — А!

Сэмми возмутился. Она обняла его жирной рукой за шею и поцеловала в морщинистый лоб.

— Да ладно тебе, не обижайся. Ты же знаешь, я не хотела тебя обидеть.

Сэмми отошел и сел за столик в углу.

Полковник Пьят сел на табурет, стоявший через один от миссис Корнелиус. Его глаза были закрыты, и он время от времени встряхивал головой, как бы стараясь не заснуть. Казалось, он был очень утомлен, у него совсем не осталось сил.

— Надеюсь, ты привез с собой что-нибудь поесть? — спросила миссис Корнелиус. — Здесь все кончилось. Еда. Топливо. Развлечения. Ну, еще по одной на дорожку и пойдем. По-моему, тебе всегда не очень нравилось проводить время в пивнушках.

— Да нет, почему.

— А ну взбодрись. Все не так уж и плохо.

— Во всей Европе творится черт знает что, — сказал он. — Ну, просто во всей Европе.

— Возможно, мы сейчас и не находимся в стадии процветания, — сказала она ему. — Но тем не менее дела потихонечку идут.

— Но какая повсюду нищета!

— Не думай об этом! — Она выпила свое пиво.

— Я бы очень хотел не думать, но не могу, дорогая.

— Я тебе помогу. — Она перегнулась к нему через стоящий между ними пустой табурет и прикоснулась к его гениталиям. — Сегодня вечером.

Полковник Пьят хихикнул. Она взяла его за руку и вывела на издающую страшную вонь улицу.

— Хрустальный дворец тебе понравится. Он весь из хрусталя. Просто весь из стекла. Со всех сторон. А в нем чудовища. Это одно из чудес света. Как и я.

Миссис Корнелиус оглушительно захохотала.

Воспоминание (Ж)

Дети забивают камнями черепаху. Ее панцирь уже лопнул. Она двигается с трудом, оставляя после себя на белой поверхности горы кровавый след и свои внутренности.

Последние новости

Младенец семнадцати месяцев был застрелен в Белфасте сегодня вечером. Как сообщают армейские источники, выстрел, сделанный вооруженным бандитом, предназначался армейскому патрулю. Семилетняя девочка, которая была вместе со своей сестренкой, не была даже ранена, хотя вторая пуля прострелила ее юбку.

«Морнинг стар», сентябрь 24, 1971.

Лекарство, которое принимали беременные женщины, вероятно, является причиной возникновения редко встречающегося вида ракового заболевания, которое появилось у их дочерей много лет спустя, сообщил Британский Медицинский журнал. Рак был обнаружен у девушек в возрасте от 15 до 22 лет в Новой Англии, его возникновение приписывается препарату Стилбестрол, который их матери получали во время угрозы выкидыша.

…Курс лечения прошел успешно в большинстве случаев, но одна из девушек умерла.

«Гардиан», сентябрь 10, 1971.

Мальчик трех лет был сбит и раздавлен армейской машиной недалеко от района Богсайд вчера ночью. Как только новость распространилась, толпы народа, собравшиеся в этом районе, стали забрасывать армейские подразделения камнями. По войскам прозвучало несколько выстрелов, и есть сведения, что в них было брошено несколько бомб. Армия не ответила на выстрелы выстрелами.

«Гардиан», сентябрь 10, 1971.

Апокалипсис (вариант 7)

— Никто и ничто не уцелеет, — сказала Уна Перссон, которая выглядела старше, опытнее. Джерри никогда еще не видел ее такой. — Никто и ничто не сможет выжить.

— Пока жизнь продолжается, есть надежда. — Джерри расчехлил пушку и начал перебирать ее. Пушка была очень старой, порядочно поизносилась и вряд ли долго прослужит, но в общем-то в ней все было в порядке. А надолго она и не понадобится. Он был больше обеспокоен состоянием своего энергетического бронежилета. В некоторых местах на груди он был пробит. Они находились в подвале одного из зданий на Лэдброук-Гроув. Они сидели, слушая с напряженным вниманием, как бегают по подвалу крысы, и ожидали атаки.

— Все уже почти кончено, правда? — спросила она без сожаления. — Цивилизация это заслужила. Человеческая раса это заслужила. И мы, черт побери, тоже заслужили такой конец. Это что у тебя, последняя сигарета? — Она взяла в руки сигарету светло-вишневого цвета с золотым наконечником.

Он открыл ящик стола, на котором стояла пушка.

— Похоже, что последняя. — Он порылся в куче струн, монет и почтовых открыток. — Да, последняя.

— Ну и ладно.

— Кури и получай удовольствие от того, что осталось, — сказал он. — Относись ко всему проще.

— Это не очень легко. Все вокруг движется и изменяется с такой скоростью. Все горит. Похоже на ракету, у которой засорился регулятор топлива и которая потеряла управление.

— Все может быть. — Он вставил обратно в пушку громоздкое пусковое устройство и попробовал несколько раз, хорошо ли работает вертлюжная установка. Затем, даже не поставив пушку на предохранитель, он направил ее в сторону зарешеченного окна. Он осмотрел пушку со всех сторон. Откинул назад длинные прямые волосы. — Время приходит и уходит. На новом витке все повторяется снова. Иезуиты…

— Ты что-нибудь слышишь?

— Да.

Она взяла свой автомат, который лежал в углу комнаты, повесила его через плечо. Щелчком она включила кнопку, которая находилась на ремне, и через несколько секунд почувствовала тепло, исходившее от энергетического жилета.

— После событий в деревне… — начала она.

— Ты выживешь, Уна. — Ему не хотелось опять выслушивать эту историю. Ему было это неприятно.

Она с подозрением посмотрела на него, пытаясь понять, нет ли в его словах иронии. Вроде бы нет.

— Живые или мертвые, — сказал он и выпустил очередь в окно, в то место, где была тень. Сверкнула вспышка. Через окно подул холодный воздух. Тень упала. Джерри нажал на кнопку на своем ремне.

— Бисли, Бруннер, Фрэнк и все остальные, — сказала Уна, осторожно выглядывая из окна. — Все, кому удалось выжить. Я думаю, они попытаются проникнуть в дом.

— Рано или поздно это должно случиться. И количество их не спасет.

— Я всегда считала, что ты работаешь в одиночку. Такой буржуазный идеалист-одиночка, работающий втихую.

— Убийство по политическим соображениям — это одно дело, — сказал Джерри гордо. — Совсем другое дело обыкновенное убийство. Обыкновенное убийство затрагивает большое количество людей и подразумевает совсем другой нравственный подход к этому вопросу, в конечном счете одно убийство влечет за собой другие убийства. Это как рефлекс. Людей захватывает сам процесс. В основе убийства по политическим соображениям лежит основательная предварительная подготовка. Но, хочешь ты того или не хочешь, все в конце концов сводится к обыкновенному убийству. — В подвал бросили гранату и вместе с ней влетели осколки стекла, они со звоном стукнулись об их энергетические жилеты.

— Это они так защищаются.

— Я никогда не мог этого понять.

Джерри пододвинул стол поближе к окну, затем, высунув дуло в окно, стал методично стрелять. Двое нападающих закачались и упали.

— Карен и Моу для первого раза, — сказал Джерри. Они снова услышали шаги над головой, а потом заскрипели ступеньки лестницы, ведущей к двери подвала. Уна открыла дверь и расстреляла из своего автомата еще двоих. Митци Бисли и Фрэнка Корнелиуса. Фрэнк, как обычно, умирая, наделал много шума, а Митци умерла спокойно, на корточках прислонившись к стене, положив руки на окровавленные колени, а Фрэнк в это время катался по полу, корчился и извивался, судорожно глотая воздух.

В комнату влетели и взорвались еще две гранаты, на несколько секунд они были ослеплены взрывом, от верной смерти их спасли энергетические жилеты.

— Скоро все будет кончено, — сказал Джерри. — Полагаю, что сейчас появятся мисс Бруннер и епископ Бисли. Поскорее бы. У нас остался небольшой запас энергии.

С горящими глазами и оскалом на лице в подвал влетела мисс Бруннер. На ней была узкая юбка от Сен Лорана, в которой она выглядела смешно. Она попыталась выстрелить первой, но Уна опередила ее, засадив ей пулю прямо в лоб. Мисс Бруннер некрасиво опрокинулась на спину.

У окна появился епископ Бисли. В одной руке он держал белый флаг, в другой шоколадку «Твикс». Даже Джерри со своего места увидел, что шоколад был покрыт плесенью.

— Я сдаюсь, — сказал епископ. — Я признаю, что с моей стороны было неразумно ссориться с вами, Корнелиус. — Он засунул шоколадку в рот и полез в нагрудный карман. — Я надеюсь, вы ничего не имеете против? — Он достал китайскую янтарную шкатулочку и открыл ее. Из шкатулки он достал пару щепоток сахарного песка и засунул себе в нос. — Так будет лучше.

— Хорошо, — кивнул Джерри устало и нажал на спусковой крючок, целясь прямо в рот Бисли. Его голова загорелась, вокруг нее появился ореол пламени, а потом исчез.

Джерри бросил пушку и подошел к Уне, та была бледна и истощена. Он нежно поцеловал ее в щеку. — Наконец-то все кончено.

Они выключили питание на энергожилетах, сняли их, легли на сырой матрас и стали заниматься любовью так страстно, как будто их жизни зависели от этого.

Апокалипсис (вариант 8)

Развалины выглядели даже привлекательно сейчас, когда их покрывал слой листьев и лишайника. Пели птицы. Джерри и Кэтрин Корнелиус подошли к своему любимому месту и сели на плиту, которая лежала там, где когда-то протекала Темза. Была весна. На планете был мир.

— Такие моменты, — нежно сказала Кэтрин, — помогают почувствовать радость жизни.

Он улыбнулся.

— Ты счастлива, да?

Она погладила его по колену и легла, вытянувшись рядом с ним.

— С тобой так спокойно.

— Я думаю, это потому, что мы хорошо знаем друг друга. — Он погладил рукой ее золотистые волосы. — Я люблю тебя, Кэтрин.

— Ты очень хороший, Джерри. Я тоже люблю тебя.

Какое-то время они внимательно наблюдали за пауком, который полз по разбитому асфальту и исчез в черной трещине. На мили и мили вокруг них простирались прокаленные солнцем развалины.

— В такую погоду Лондон выглядит лучше всего, — сказала Кэтрин. — Я рада, что зима кончилась. Весь мир теперь принадлежит нам. У нас впереди целый век! — Она засмеялась. — Ну чем не рай?

— Если это место не рай, то я сделаю из него рай.

Ветерок растрепал их волосы. Они встали и побрели в сторону Лэдброук-Гроув, ориентиром им служила башня Хилтон, единственное здание, которое осталось не разрушенным. Черно-белые обезьяны прыгали с одной стены на другую, они всполошились, увидев приближающихся к ним людей.

Джерри полез в карман. Включил свой маленький стереомагнитофон и на половине песни под названием «Капитан справедливость», в исполнении Хоквинда, звуки синтезатора зазвучали оглушающе громко, затем они затихли. Он обнял ее за худые плечи.

— Давай поедем куда-нибудь отдохнуть, — сказал он, — в какое-нибудь хорошее местечко. Может, в Ливерпуль?

— Или Флоренцию. Посмотреть на узорчатые колонны!

— Почему бы и нет?

Они шли домой, мурлыча себе под нос какой-то мотивчик.

Последние новости

Пять подростков, учеников школы Ансли-Парк в Эдинбурге, и начинающий инструктор погибли вчера недалеко от местечка Лочам Бидх, которое находится в Каирнгормских горах, это самый ужасный несчастный случай, который когда-либо происходил в горах Шотландии. Трагедия усугубляется тем фактом, что тела были найдены в 200 ярдах от альпинистской хижины, в которой они могли бы спастись.

«Гардиан», ноябрь 23, 1971.

Как стало известно, один мальчик из группы, в которой был 21 подросток, погиб в горах центральной части Тасмании. Полиция и поисковый вертолет собираются возобновить поиски остальных. Полагают, что мальчики держатся вместе, застигнутые врасплох бураном в горах.

«Гардиан», ноябрь 24, 1971.

Двое детей погибли во время пожара в палаточном городке несколько часов спустя после гибели их деда в автомобильной катастрофе. Питер Смит (2) и его десятимесячная сестра Ирена погибли во время пожара, который охватил их временное брезентовое жилище в лагере Фиербридж, около города Барнброу в графстве Ланкашир. Их дед, сельскохозяйственный рабочий мистер Ян Браун (54), погиб несколькими часами ранее во время прогулки недалеко от лагеря, попав в автомобильную катастрофу.

«Шропшир стар», декабрь 18, 1971.

Сельскохозяйственный рабочий, Элан Стюард, которому пересадили легкое, умер вчера вечером в Эдинбургском Королевском лазарете в день своего девятнадцатилетия. Неделю назад он выпил гербицид, который был налит в бутылку из-под лимонада.

«Шропшир стар», декабрь 18, 1971.

Воспоминание (3)

Человек в маске из папье-маше, изображающей череп, входит в пивную.

Пьяные крики — и на человека в маске обрушиваются с кулаками.

Глаза матери.

Лес

— Такое впечатление, что мы находимся в волшебном лесу, — голос Кэтрин звучал хрипло, в нем слышалась радость. — Как много мягкой зелени. Посмотрите! Белка! Рыжая!

Фрэнк Корнелиус принюхался.

— Пьянит. — Он ковырнул носком лакированного ботинка землю. — Мягкая. Как бы я хотел каждый день любоваться этими истинно английскими широколиственными деревьями.

— О, какие красивые цветочки! — сказала миссис Корнелиус, срывая несколько диких орхидей, растущих в болоте, и прижимая их к своему лицу. — Вот такой лес я люблю, полковник!

Полковник Пьят скромно улыбнулся и вытер пот со лба большим носовым платком из грубой льняной ткани.

— Таков английский лес во всей своей красе. Дубы. Ясень. Вяз. И тому подобное. — Он был рад видеть ее счастливой.

— Надеюсь, вы запомнили место, где мы оставили машину, — сказала миссис К., крутя ручку маленького транзистора и пытаясь настроиться на какую-нибудь волну. Ей это не удалось. Она положила транзистор обратно в сумку. Она закудахтала, как курица — Вы же не хотите заблудиться в этом лесу, как маленькие дети!

Мягкий солнечный свет пробивался сквозь листву высоких вязов, могучих дубов, аристократичных тополей и томных ив, заполняя своими лучами цветочные поляны, над которыми бездумно порхали бабочки, майские жуки и стрекозы.

Они бродили по мху и траве, которые издавали сладковатый запах, по папоротнику, напоминавшему по форме перья, они то бродили молча, то начинали обмениваться радостными восклицаниями при виде маленьких симпатичных зверьков, красивых цветов или небольшого светящегося на солнце ручейка, протекающего между покрытых мхом камней.

— Подобные прогулки восстанавливают веру, — сказал Фрэнк, когда они ненадолго остановились, чтобы посмотреть на большеглазую лань и ее дружка, изящно ощипывающих листья с нижних веток деревьев. Он вытащил из кармана плоский золотой портсигар и, открыв его, предложил желающим закурить. Он вспомнил одно изречение и решил процитировать его:

— Во всех вещах, созданных Богом, ощущается его любовь к людям, и новыми делами он вызывает все большую и большую любовь. Гофрой. — Именно эту цитату он будет часто использовать в последующие годы вплоть до рождества 1999 года, незадолго до того, как для него и епископа Бисли настанет судный день на Лэдброук-Гроув Рейд, который наступит для них сразу же после окончания их теологического спора. — Время остановилось. Человек перестал воевать. Наступил черед бога говорить.

— Я всегда утверждала, что тебе нужно было стать священником, — сказала миссис К. сентиментальным голосом. Она взяла сигарету «Салливэнс» и, неопределенно взмахнув рукой, показала на окружающую их природу — Интересно, что бы сказал обо всем этом наш общий друг Джерри. Наверное, задрал бы свой нос? По-моему, ему бы нечего было сказать.

— Джерри… — начала Кэтрин, защищая брата, но она больше ничего не смогла к этому добавить.

— Джерри занимается более важными вещами, чтобы тратить время на такие пустяки, — сказал Фрэнк благочестивым тоном.

— Ты полагаешь, он не отказался бы написать послесловие. — Миссис К. затянулась. — О, посмотрите вон туда! — Неподалеку находился прудик, над которым склонились ивы и молодые березки, вокруг деревьев повсюду лежали огромные белые камни. В прудик падал небольшой водопад. Они подошли к пруду, прислушались к шуму падающей воды. Полковник Пьят шел последним. У него совсем не осталось сил. Его так же, как и других, волновал вопрос, куда делся один из членов их семьи. По этому поводу ходили противоречивые слухи. Один из слухов утверждал, что он воскрес. Другой, что он вернулся в море. Оказалось, что все они возлагали на него большие надежды. А что теперь — конец оптимистическим прогнозам. Вот уже поистине мессия Века Знаний! Впрочем момент для активных действий уже был упущен. Все разваливалось. Даже эта глупая попытка собрать вместе всю семью была реакцией на ситуацию, которую он больше не мог контролировать. Мессия Века Знаний! Чертов стиляга. Но полковник чувствовал умиротворение. Этот день мог вполне оказаться последним в его жизни, и он хотел получить от него как можно больше удовольствия. Единственное, о чем он сожалел, что он не мог вернуться и умереть на Украине. Украины больше не существовало. После того, как его родина была уничтожена, его собственная жизнь не имела для него большого значения. Англию он любил тоже, ее он любил скорее рассудком, чем душой.

Фрэнк оглянулся и посмотрел на Пьята.

— Идемте скорее, дружище. — Время, проведенное на свежем воздухе, благотворно сказалось на Фрэнке. От него так и исходила жизненная энергия. — Какие потрясающие места. Где еще встретишь такие уголки природы? Только в Англии. Я даже не подозревал, что такие места еще существуют.

— Вы ведь знаете, как это обычно происходит, — пожал плечами Пьят. — Человек, впервые приехавший в какое-то место, обращает внимание на некоторые вещи, на которые люди, прожившие в этом месте целую жизнь, никогда не обращали внимания.

— Должен признать, что вы здорово выкрутились. Здесь совсем как в сказке. Лес Титана. — Во Фрэнке пробудился не только дар произносить религиозные проповеди, но и дар литератора. — По-моему, вот-вот появятся злые духи. Вы можете себе это представить?

Пьят улыбнулся.

— Это не лес заколдован, а вы околдованы.

Но Фрэнк уже не слушал его, он подошел к матери и сестре. Женщины развернули полиэтиленовые плащи и постелили их на камни. Миссис Корнелиус вытащила из сетки еду: термос и два пакета с бутербродами.

— Вот и отлично. Эй, вы, присаживайтесь! — позвала миссис К.

Ни осы, ни муравьи не мешали им наслаждаться пищей, которую они вкушали, сидя в тени на берегу пруда. Кэтрин зачарованно смотрела в воду. Она была темной и глубокой, но мрачной вовсе не выглядела. Вода казалась спокойной и предлагала тому, кто войдет в ее неподвижные воды, покой. Ей совсем не хотелось есть эти бутерброды с сыром и солеными огурцами, она встала и отошла от всех, спустилась вниз и встала на камень, лежавший рядом с прудом. Голоса зазвучали отдаленно. Она уставилась на свое отражение в воде и неожиданно для себя с ужасом поняла, что в воде отражается не ее лицо. Черты лица были очень похожи, но это было лицо мужчины и волосы были не золотые, а темные. Отражение улыбнулось ей. Она улыбнулась в ответ. Она повернулась, чтобы сообщить своим родственникам о странном явлении, но с того места, где она стояла, их не было видно. Затем она поняла, что стоит на этом камне намного дольше, чем ей самой это казалось. Она решила вернуться и начала взбираться наверх. Стало прохладнее.

— Кэтрин!

Голос звучал сверху. Она посмотрела и была удивлена, когда узнала звавшего ее мужчину. На нем был одет довольно потрепанный выходной костюм. Он протягивал ей руку. Во второй руке он держал револьвер «смит-и-вессон» 45 калибра, казалось, что пистолет вот-вот выпадет у него из рук, а он против этого ничего не имел бы.

— Какое странное совпадение, — улыбнулась Кэтрин, протягивая руку Принцу Лобковичу. — Как дела? Давненько мы не встречались.

— Как поживаешь, дорогая? — Голос у него был низким и напряженным, на лице выражение тоски и нежности. — Надеюсь, все в порядке.

— Все в порядке. Но, дорогой, какой усталый у тебя вид. Ты от кого-нибудь убегаешь? — Она протянула руку и откинула волосы с покрытого морщинами лба.

Он притянул ее к себе и заплакал.

— О, Кэтрин. Моя дорогая. Все кончено. Поражение со всех сторон.

— Пойдем, поешь что-нибудь.

— Нет. У меня немного времени. У меня есть здесь дело. Полковник Пьят здесь?

— Да, и мама, и Фрэнк.

— Очень сожалею, — сказал он, — но…

— Да вы только посмотрите, кто это к нам пожаловал! — Фрэнк Корнелиус появился из-за камня, ведя за собой мать и отчима. — Значит, и вы тоже знаете это место. Какая досада! Здесь становится так же людно, как на Пиккадилли. Может быть, именно это место является сердцем империи, а? А мы здесь гуляем. Приветствую вас, Принц Л.

— Добрый вечер. — Лобкович выглядел смущенным. — Очень жаль, что помешал. — Вокруг пели птицы и оранжево-золотистый солнечный свет наполнял собой все вокруг. Принц Лобкович бросил удивленный взгляд через плечо. — Мне нужно сказать несколько слов полковнику Пьяту.

Пьят сделал шаг вперед. Затем передумал и стал пятиться назад, взбираясь по белому камню. Он добрался до верха и остановился, повернувшись лицом к пруду.

— Зачем ты туда залез? — громко спросила миссис Корнелиус. Затем замолчала.

На рукаве пиджака у полковника Пьята было темно-зеленое пятно. Кэтрин была рада, что полковник не знал об этом. Или знал?

— Принц? — произнес он.

Лобкович с большим трудом обеими руками поднял тяжелый пистолет и, прежде чем выстрелить, глубоко вздохнул. Было похоже, что, получив пулю прямо в сердце, Пьят поклонился в знак признательности. Затем он упал и тело скатилось прямо в пруд. Вода тотчас же поглотила тело.

— Черт побери! — воскликнула миссис Корнелиус, неодобрительно глядя на пистолет. — О, Боже!

Фрэнк предусмотрительно отступил в тень дуба.

С несчастным видом Принц Лобкович посмотрел на свою бывшую любовницу. Затем забрался на камень, на котором только что стоял Пьят. Кэтрин наблюдала за ним, испытывая только Чувство сожаления к ним обоим — и к убийце и его жертве. Лобкович поднес пистолет ко рту, поцеловал его и бросил его Кэтрин. Она инстинктивно поймала его — Принц Лобкович наконец-то научился изящным манерам.

Он прыгнул в пруд. Послышался всплеск, затем наступила тишина. Кэтрин засунула пистолет за пояс юбки и прошла мимо матери и брата. Она вошла в холодную воду.

— Что это с ней? — спросила миссис К. — Опять на нее что-то нашло, да?

— Пойдем поищем машину, — нахмурившись, сказал Фрэнк. — Она появится снова, когда будет готова.

— А что мы будем делать с деньгами, хотела бы я знать, — сказала ему мать, смотря на вещи с практической точки зрения. — Так испортить такой замечательный денек! — Она недовольно фыркнула. — Черт побери, я опять стала вдовой! — воскликнула она, как будто до нее только теперь дошел смысл всего происшедшего около пруда.

Она явно повеселела и ткнула Фрэнка локтем в бок.

— По-моему, у тебя есть повод повеселиться, как ты считаешь?

Он в ужасе посмотрел на нее.

Ферма

Себастьян Очинек гнал домой коров на вечернюю дойку, когда совершенно отчетливо услышал звук выстрела; он посмотрел в сторону поля, пытаясь определить, откуда раздался выстрел. В этих местах люди редко охотились в это время года, хотя, может, кто-то решил подстрелить пару кроликов на обед. На поле стояли снопы в ожидании, когда их увезут, а за полем был виден зеленый лес, вернее, его очертания на фоне заходящего солнца. Выстрел, видимо, прозвучал оттуда. Очинек пожал плечами и устало потащился дальше. Он подгонял коров небольшим ивовым прутиком.

— Иди, иди, Бесси. Поторапливайся, Пег. — Он произносил эти слова механически, потому что коровы знали путь домой лучше его самого и подгонять их не было особой необходимости. Они с трудом тащились по дорожке, изрытой колеями, вдоль которой росли издающие нежный аромат кусты шиповника и жимолости, направляясь к каменному коровнику, построенному рядом с домом; стены дома были из булыжника, а крыша покрыта толстым слоем соломы.

Когда Очинек только приехал сюда, он сам удивился, насколько быстро он привык к сельскохозяйственному труду. В старых вельветовых штанах, сапогах, свитере, короткой кожаной куртке и старой помятой шляпе, со щетиной на загорелом зарумянившемся лице он выглядел так, как будто занимался сельским хозяйством всю жизнь. Он не обратил на выстрел никакого внимания. Браконьер или лесник, человек или животное — все, что происходило за пределами его фермы, его не касалось. Ему нужно было еще многое сделать до темноты.

Когда он закончил доить коров, уже почти стемнело; он слил молоко в электрический сепаратор, затем отвел коров в поле. Вернувшись, он погрузил бидоны в телегу, запряг старую лошадку Мэри и отправился к железной дороге.

Доехав до железной дороги, он зажег масляную лампу, висевшую на обычном месте. Свет ему был необходим, чтобы сгрузить молоко на небольшую деревянную платформу. Примерно через час здесь остановится поезд, заберет молоко и доставит его молочнику, жившему на небольшой станции.

Дневные звуки сменились ночными. Рядом с железнодорожной насыпью в высокой траве стрекотали кузнечики. Ухала сова. Над головой пролетели летучие мыши. Закончив работу, Очинек почувствовал приятную усталость. Он сел на телегу и решил выкурить трубку, прежде чем двинуться в обратный путь. Ночь была теплой, на безоблачном небе светила луна. Очинек уселся поудобнее и глубоко вдохнул воздух. Старая кляча раздувала бока и помахивала хвостом, она ничего не имела против того, чтобы немного подождать его. Она нагнула голову и большими желтыми зубами начала щипать траву.

На поле послышался какой-то шум, и Очинек решил, что это лисица. Если лисица вышла на охоту, ему, пожалуй, нужно быть поосторожнее сегодня, хотя следует отметить, что с тех пор, как он поселился на ферме, у него еще ни разу не было никаких неприятностей с дикими зверями. Но шорох становился все громче. Может, лисица уже поймала свою жертву? Потом раздался странный визг, как будто кого-то душили — может, кролика. Очинек сидел, напряженно всматриваясь, пытаясь определить, что происходит за кустами, но свет от лампы в поле почти не попадал. В какой-то момент ему показалось, что он увидел странное существо свирепого вида, напоминавшее скорее обезьяну, чем лисицу. Но потом это существо исчезло. Он взял в руки вожжи. Ему вдруг захотелось как можно скорее вернуться домой.

— Ну же, Мэри. Пошла, пошла. — Он говорил с деревенским акцентом, который звучал абсолютно естественно. — Пошла, старушка. Домой…

Пройдя последний поворот и увидев собственный дом, окна которого светились мягким желтым светом, он успокоился окончательно. То, что нам порой мерещится ночью, наутро кажется смешным. Он покончил с прошлой жизнью. И никогда в жизни не будет заниматься ничем подобным. Войны для него больше не существуют. Для него существует только его земля. Хорошо еще, что он не суеверный. А то воспоминания о прошлом опять бы нахлынули на него. Он улыбнулся. Он сейчас сварит себе на ужин пару яиц и отрежет ломоть свежего хлеба, а поужинав, ляжет в кровать и дочитает «Зал Хиллингтона», написанный Сурти. Последнее время он читал книги, описывающие деревенскую жизнь в восемнадцатом и девятнадцатом веках, как будто подсознательно принял решение даже с метафизической точки зрения погрузиться в деревенскую жизнь. Он уже прочитал «Священник из Вейкфилда», «Романская кровь», «Мельница на Флоссе», «Клара Вог» и «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» и ряд других, еще менее известных. Он получал удовольствие от чтения только таких книг. Иногда он пробовал читать более современные работы, написанные Мари Вебб или Р. Ф. Делдерфилом, и находил, что они тоже интересны. Но книги Джорджа Элиота[11] и Томаса Харди[12] он все-таки почитает. Похоже, он не думал, что не будет читать их книг.

Он въехал во двор, слез с телеги и распряг лошадь. Когда они, направляясь в конюшню, проезжали мимо коровника, он слышал шум работающего сепаратора. Он улыбнулся; он устал намного больше, чем думал. Иногда от усталости казалось, что в шуме работающего сепаратора звучит какое-то слово.

Он вспомнил Уну Перссон. Что с ней произошло? Тот период в Македонии и Греции был сном. Ночным кошмаром. В своей жизни он перепробовал множество дел, прежде чем найти то, которое было ему больше всего по душе.

«Клинг-клинг-клинг», — крутились лопасти сепаратора. «Предатель-предатель-предатель».

Потягиваясь и зевая, он закрыл дверь конюшни. Сильно похолодало. Осенние ночи очень обманчивы.

«Предатель-предатель».

Он вошел в дом. В доме тоже было не жарко, несмотря на то, что на кухне была включена плита. Он открыл духовку, чтобы стало потеплее. Все еще слышался звук работающего сепаратора. Он вздрогнул.

Скорее бы залезть под одеяло.

Деревня

Поезд забрал бидоны с молоком и доставил их на станцию, где молочник снял их с поезда и загрузил в свой фургон.

Фургон поехал со станции по тихой улочке, бидоны весело позвякивали в кузове, машина ехала мимо веселеньких витрин двух пивнушек под названием «Веселый англичанин» и «Молодой человек», мимо клуба, в котором звучала музыка, мимо церкви, расположенной в конце улочки, и, повернув за угол, подъехал к небольшому молочному заводику, на котором молоко разольют в бутылки, чтобы утром продать. «Слава Богу, в этом районе монополии не контролируют производство сельскохозяйственной продукции», — подумал молочник. В Англии осталось еще несколько таких мест, не охваченных так называемым «прогрессом». Молочник поставил фургон во дворе и поспешил в деревенский клуб. В тот вечер в клубе происходило что-то интересное — небольшое разнообразие в их рутинной, хоть и вполне приемлемой жизни.

Он рывком открыл дверь и с удовольствием увидел, что парашютистку уже заставили раздеваться. Она была довольно симпатичной, хоть и немного худой на его вкус. Шрам на левом глазу тоже немного портил ее. Он кивнул всем, улыбнулся Берту и Джону, своим братьям, и занял место поближе к сцене. Усаживаясь на стуле поудобнее, он облизнул губы.

Уну Перссон взяли в плен два дня назад, но все это время ее продержали в амбаре Джорджа Гризби, решая, как лучше ее использовать. Она была первой парашютисткой, которую им удалось поймать, существовало неписаное правило: пленный парашютист становился чем-то вроде раба, собственностью того, кто его поймал. В соседних деревнях уже было несколько парашютистов-мужчин, и их использовали на полевых работах, но она была первой женщиной-парашютисткой.

Видя, что за кулисами стоит Джордж Гризби с раскаленной кочергой, Уна расстегнула длинное свободное пальто и бросила его на пол. Она вовсе не боялась его кочерги, все, что она хотела, это как можно скорее покончить с этим делом. У них были свои представления о чести и достоинстве, у нее — свои. Ей казалось, что раздеться под звучащую с дешевого проигрывателя песню Элвиса Пресли «Король креолов» — самое простое дело на свете. Ей никогда особенно не нравился Элвис Пресли. Она сняла рубашку, глядя куда-то в пространство, чтобы избежать взглядов уставившихся на нее толстых, рыжих, плохо стриженых голов зрителей. У нее были в жизни моменты и похуже. Не теряя времени, она сняла ботинки, брюки, трусики и голая застыла неподвижно, демонстрируя несколько огромных желтых синяков на левой груди, правом бедре и животе. В зале было прохладно. Пахло сыростью.

— Отлично, а теперь пой, — сказал Джордж Гризби визгливым голосом. Он размахивал кочергой, на руке у него была надета большая асбестовая варежка.

Фред Рид уселся за пианино, пробежал похожими на обрубки короткими пальцами по клавишам, затем левой рукой взял несколько аккордов и правой начал наигрывать мелодию «Ешь все, что только пожелаешь, это только пойдет тебе на пользу». Раньше Уна довольно часто выступала в провинции. Особой разницы не было. Она попыталась вспомнить слова. Чарли Гризби, сын Джорджа, прыгнул на сцену и хлопнул ее по заднице.

— Давай, давай, пой! — непристойно подмигивая остальным, он схватил ее груди своими грубыми руками и ущипнул за соски, потом склонился к ее уху, напевая непристойную песню Морриса — Я себя никогда, ни в чем не ограничивал. Если мне что-то нравится, значит нравится, вот и все. Но многие люди считают, что если тебе что-то нравится слишком сильно, то ты можешь от этого сильно растолстеть и всякое такое. — От него воняло луком.

— Дайте мне, как и всем остальным, кусок пирога, — подхватила Уна, вспомнив слова. Она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Все жители встали, смеясь, топая ногами и громко хлопая.

— Но от пирога ты растолстеешь.

Все, находившиеся в зале, закачались в такт музыке. Все больше и больше мужчин забиралось на сцену, все они были маленькие и коренастые. Перед ее глазами замельтешили вельветовые штаны, кожа, шерстяные свитера. Человек, сидевший за пианино, продолжал неистово играть.

— И есть много разных вещей, ла-ла-ла-ла, которых мадам есть нельзя, потому что она должна думать о своей фигуре!

Они продолжали петь эту песню все вместе:

— У меня всегда есть для тебя то, что ты хочешь. Ну, что ж, если тебе так уж хочется, я тебя понял. Но вдруг ты от этого растолстеешь — да ладно не думай об этом. Потому что, если ты немного съешь того, чего тебе хочется, это только пойдет тебе на пользу!

— Продолжай, — приказал Том Гризби, на котором были форменные полицейские брюки. — Пой до конца, дорогуша. Я тысячу лет не слышал эту песню. Старые песни самые лучшие на свете. Ха-ха! — Он сунул мозолистую руку ей между ног. Она знала, что его рука находится там, но совсем не чувствовала этого, она продолжала петь.

Она допела песню до конца и пропела половину «Когда-нибудь мы встретимся», когда они окончательно потеряли над собой контроль, сняли с себя брюки и торопливо начали по очереди насиловать ее.

Наибольший дискомфорт она испытывала только от того, что ей нечем было дышать под их тяжелыми, липкими телами. Деревня ей никогда не нравилась, и теперь она понимала, почему. Как бы издалека слышалась песня Клифа Ричарда «Живая кукла». Она вдруг осознала, что все еще лежит с открытыми глазами, и закрыла их. Она увидела бледное лицо, которое улыбалось ей. Почувствовала облегчение и улыбнулась в ответ.

Настало время исчезнуть.

Когда в нее засунули пятнадцатый по счету член, она их покинула.

Гора

— В деревенском клубе все еще горит свет, — сказала миссис Най, закрывая окно. — Они, должно быть, там танцуют. Я слышу музыку.

— Я рад, что им весело, — проговорил майор Най, лежавший на высокой кровати с пологом на накрахмаленном белье. Он весь пожелтел, губы у него потрескались. Его выцветшие глаза глубоко запали, щеки ввалились. — Что касается англичан, то они знают, как веселиться. — У него только что кончился малярийный приступ. Он умирал.

Они были вынуждены покинуть Брайтон, когда ему стало совсем плохо. Они были очень расстроены этим, ведь они только-только обустроились там. Они переехали на запад, в дом его отца. Это был большой дом, построенный на возвышенности в стиле Франка Ллойда Райта[13]. Окна выходили с одной стороны на деревню, с другой — на море. Из его окон была видна долина, ферма, лес, деревня, речушка, небольшой городок на берегу залива и пляж. В заливе было всего несколько рыбацких лодок. Отдыхающие все еще приезжали сюда — это было очень живописное место.

— Это самое лучшее место во всей Англии, — неоднократно повторял отец майора Ная. Но непонятно по какой причине, именно здесь майор Най чувствовал себя хуже всего.

— Интересно, сможет ли приехать доктор, — продолжала миссис Най. — Элизабет съездила в Морган, чтобы вызвать его. Она истратила на эту поездку последний бензин. — Цвет ее лица был почти таким же, как и у ее мужа. Многие деревенские женщины были убеждены, что, когда он умрет, она последует вслед за ним. И она будет этому только рада. Она достаточно настрадалась в своей жизни. Он же наоборот вовсе не хотел умирать. Он вообще никогда не думал о смерти. Ему казалось это неправильным. У него было даже какое-то неопределенное чувство вины, как будто он не выполнил свой долг. Именно поэтому время от времени он пытался встать с постели. Тогда миссис Най была вынуждена призывать на помощь дочь, чтобы та помогла уложить его снова в постель.

В комнату быстро вошла толстенькая жизнерадостная девушка.

— Как себя чувствует пациент? — спросила Элизабет Най. В последнее время она очень привязалась к своим родителям. Месяц назад ее уволили из школы для девочек, в которой она преподавала, и у нее появилась возможность вернуться домой. — Мне тебя сменить, мам?

Та вздохнула.

— Тыне против? — спросила она мужа. Майор Най кивнул.

— Было бы чудесно. Может, немного почитаешь мне, Бесс?

— Рада услужить. Где эта чертова книга?

Мать взяла книгу, лежавшую на трюмо, и подала ее Бесс. Это была толстая книга в красной обложке под названием «Вперед, на Преторию» — рассказ очевидца времен Бурской войны. Элизабет уселась на стул рядом с кроватью, нашла место, на котором они закончили в прошлый раз, и начала читать:

«Глава двадцать третья. Наступление на Бломфонтен и открытие железной дороги, ведущей на юг. Можно сказать, что кампания лорда Робертса закончилась захватом Кронье на западе и освобождением Лейдисмита на востоке. Мощные подкрепления, присланные из дома, и умелая стратегия главнокомандующего перевесили чашу весов».

Она читала в течение часа, до тех пор, пока у нее не появилась полная уверенность, что он заснул. Она даже сожалела, что чтением подобных книг усыпляла его, ведь у него осталось так мало времени. Как бы ей хотелось, чтобы он почувствовал себя хоть немного получше, тогда она смогла бы вывести его на кресле-коляске — может, в деревню, а может, и к морю. Машиной она, к сожалению, больше не могла воспользоваться. Она использовала последний бензин, съездив за доктором. Она больше не относилась к отцу с презрением, и они стали по-настоящему близки друг другу, его недостатки очень напоминали ей собственные, ну может только несколько видоизмененные. Бесхитростная преданность была одним из этих недостатков. И он также, как и она — ей стало об этом известно только вчера, — был влюблен, как в молодости.

В тот момент, когда она клала книгу на трюмо, он открыл глаза и улыбнулся ей:

— Я не спал. Я думал о твоем брате и о том, что с ним станет. Ты позаботишься, чтобы он закончил школу?!

— Конечно, если сама школа никуда не денется. — Она тотчас же пожалела, что ее слова прозвучали так цинично. — Да, да, конечно.

— И насчет Оксфорда?

— Оксфорд. Ладно.

— Он очень умный парень. И такой веселый. Не знаешь, чем он подавлен последнее время?

— Думаю, у него просто такой период, — ответила она.

— Нет. Я знаю, это из-за школы. Но что еще я мог сделать, Бесс?

— У него все будет в порядке.

— Только пусть он не становится военным. Пусть на нем прервется эта семейная традиция. Лучше какая-нибудь гражданская профессия.

— Ладно.

— Тыне принесешь мне стакан воды?

Элизабет налила ему воды из графина, стоящего на столике рядом с кроватью. Атмосфера в комнате была неприятной. Она ломала голову, как бы сделать ее потеплее.

— На днях я слышал по радио, что никак не могут найти ворон, — сказал он.

— Ворон? Каких?

— Ворон, живших в Тауэре. Все улетели. Когда улетят вороны, Белая башня падет, а когда падет Белая башня, моя дорогая, Англия перестанет существовать.

— Англия будет существовать всегда, — возразила она.

— Такая возможность не исключена, я вынужден это признать. Даже Рим, каким-то образом, продолжал существовать, и Греция, а до нее Персия. Даже Египет. Но вспомни Вавилон и Ассирию. Впрочем, я мелю вздор. — Он сделал глоток. — А что касается Америки… Она не продержится долго. Но сейчас она очень могущественна, Бесс.

— Я допускаю, что они исчезли постепенно, — сказала она. — Но варварам не попасть теперь в нашу страну, так ведь?

— Мы сами породили свои язвы. Но нам никогда не удавалось изобрести средство против них. Возможно, именно в этом все дело. — Он отдал ей стакан. — Мэри. Гектор. Гарвей. Калу. Грог. Брорай, по-моему, и Джет.

— Что это?

— Имена ворон.

Она засмеялась.

— А!

Голос его звучал устало. Его было уже еле слышно. Он продолжил:

— Я вел беспорядочный образ жизни. Я был безнравственным. Это касается и моей службы в армии. Тысячи людей находились в таком же положении, что и я. Может, это был общепризнанный образ жизни или, может, что-то еще. Мой бывший начальник, полковник, постарев, стал страшным пьяницей. Он остался без гроша. Я частенько угощал его стаканчиком. Очень порядочный был человек. — Он тряхнул головой и крепко закрыл глаза. — Одни неудачи. Этому человеку. Он… — Он попытался что-то произнести своими бледными губами, но не смог. Она склонилась над ним.

— Что ты хотел сказать?

Он прошептал:

— Он покончил жизнь самоубийством. Он выбросился из окна Офицерского клуба.

— Возможно, этот выход был наилучшим в его положении.

— Все это было очень давно, Бесс. — Его лицо сильно побледнело, как у мертвеца. Усы выглядели неуместными, казалось, что это были водоросли, которые случайно зацепились за череп. — Я очень сожалею.

Она сказала смущенно:

— Тебе не о чем сожалеть. Ты сделал все, что мог, для своей семьи. А также для своей страны, уж если говорить об этом. Я бы даже сказала больше, чем ты мог сделать. Ты заслуживаешь…

В этот момент зазвенел колокольчик, возвещающий о приходе смерти, звон был очень коротким.

В комнату вошла мать.

— Он умер, — сказала Элизабет. — Завтра я поеду в город и займусь организацией похорон.

Миссис Най смотрела на мужа, как бы не узнавая человека, лежащего перед ней.

— Все кончено, — сказала Элизабет. Она похлопала мать по плечу. Этот жест был машинальным, и могло даже показаться, что в действительности она бьет мать. Элизабет отошла от матери и подошла к окну. Свет в деревенском клубе погас. Над деревней воцарилась тишина.

Миссис Най откашлялась.

— Да, — сказала она. — Да.

Берег моря

На следующее утро Элизабет отправилась на велосипеде в маленький городок, стоящий на берегу моря, чтобы заняться организацией похорон. Она сидела в похоронном бюро, когда ей показалось, что она увидела Кэтрин Корнелиус, проходившую мимо. Она шла рядом с худым мужчиной и толстой женщиной. Элизабет умом понимала, что этого не может быть. Это видение было игрой ее собственного воображения. Утром дома ей показалось, что ее отец вовсе не мертв. Они никогда не увидятся с Кэтрин снова. Все было кончено. У нее больше никогда не будет личной жизни. Иметь любовные отношения оказалось слишком тяжелым грузом для нее, теперь все, что у нее осталось, так это мать и младший братишка, о которых нужно было заботиться. Она смотрела в окно, в которое было вставлено темное стекло, на блестевшее море и слушала голоса детей, играющих на пляже. Неожиданно для себя она почувствовала прилив сил и энергии; она вдруг почувствовала уверенность, что ей хватит решимости преодолеть все трудности, которые предстояли в жизни. Она молила Бога, чтобы это чувство уверенности не покинуло ее.


— Взбитые сливки и клубничное мороженое с печеньем, — сказала миссис К. — Вот что я хотела бы поесть, дети. В этом чертовом отеле, наверное, думают, что мы нищие. А какие маленькие порции они нам дают! Черт бы их всех побрал! — Она вела своих детей к пляжу, чувствуя огромное облегчение после того, как обнаружила, что полковник Пьят оставил в машине свой бумажник, который был просто набит десятидолларовыми бумажками. У них не будет никаких проблем с оплатой счета и достаточно денег на развлечения в этом городке. Они этого заслужили.

Они остановились у кафетерия около пляжа, миссис Корнелиус слегка там перекусила. В кафетерии сильно пахло карамелью на палочке. Фрэнк и Кэтрин съели один на двоих биг-мак, грустно глядя на яркий желтый песок.

— Этот пляж довольно чистый, — сказал Фрэнк. — Не такой, как, например, в Маргейте. Здесь даже очень неплохо, как ты считаешь?

На Кэтрин было легкое летнее платье, но даже в нем ей было очень жарко. Она сняла легкую голубую кофту и положила ее в пляжную сумку. Она обратила внимание, что оба, и Фрэнк и мать, тоже изнемогают от жары.

— Ешьте побыстрее, дети, — сказала им мать, которая съела в три раза быстрее и больше, чем они. — И доедайте все до конца. Чтобы ничего не пропало. За все заплачено.

Они запихнули остатки клубничного варенья, шоколадный сироп и мороженое в рот и жевали, пока их мать была занята своим туалетом: она подкрасила губы помадой алого цвета, нарумянила щеки, припудрилась розовой пудрой и провела расческой по волосам. Затем взяла детей за руки, они вышли из кафетерия и направились к пляжу.

— Фрэнк, принеси шезлонги. — Она стояла посреди пляжа, подбоченясь, и осматривала его взглядом генерала, готовящегося к сражению.

Он подошел к навесу зеленого цвета у стены и взял из кучи сложенных штабелем шезлонгов три абсолютно новых полосатых шезлонга.

— Отлично, — сказала она. — Поставь сюда. — Они направились в сторону волнореза. Недалеко от волнореза играли четверо маленьких детей, два мальчика и две девочки, они усердно трудились, сооружая замок из песка с башенками, минаретами и тому подобными сооружениями. Вокруг замка они вырыли ров. Неподалеку в неглубокой заводи копались двое близняшек-девочек около восьми лет, и мальчик, у которого была стрижка каре, они изучали крабов, морских звезд и водоросли.

— Здесь все, как в журнале «Рейнбоу энньюал», — сказал Фрэнк одобрительно. — Тигр Тим на берегу моря. Это место почти идеальное. — Он поставил шезлонги. Затем снял пиджак, рубашку, майку и фланелевые брюки и остался в плавках желтого с черным цвета. Он вытянулся на шезлонге всем телом и надел зеркальные солнечные очки. Но он все еще не был готов к тому, чтобы загорать. Он снова встал, достал из кармана брюк лосьон для загара и стал смазывать лосьоном свое бледное волосатое тело. В это время миссис К. тоже намазалась всевозможными кремами, подтянула ситцевое платье с ярким рисунком так, что стали видны ее розовые шелковые панталоны, и выставила на всеобщее обозрение свои толстые белые ляжки. Она села, вытянув ноги и подставив солнцу коленки. Кэтрин читала книгу «Спасение» Джозефа Конрада[14].

— Неплохое местечко, — сказал Фрэнк, глядя на лежащее перед ним море. — Мы можем приехать сюда в следующем году. Теперь мы будем знать, что здесь неплохо.

Дети, строившие песочный замок, весело смеялись. Они рыли ров, и он становился все глубже и глубже. В море кружили и пронзительно кричали чайки. По волнорезу не спеша шла полосатая черно-белая кошка. Фрэнк взял в руку камешек и швырнул им в кошку, но не попал.

— Ты будешь купаться, сынок? — спросила миссис К. — Погода вполне подходящая.

Фрэнк пожал плечами.

— Не думаю. Здесь, должно быть, есть подводные течения и тому подобное. Прилив. Отлив.

— Но многие купаются. — Кэтрин указала на купающихся в море людей. — И, похоже, они ничего не боятся. Если бы было опасно, то на пляже были бы указатели.

— Тогда, может, попозже. Я, по-моему, простудился. Меня немного знобит.

— Ну, хорошо.

Все вокруг было настолько великолепно, что Фрэнку даже показалось, что на солнце он заметил улыбающуюся мордочку. Песок был таким ярко-желтым, как будто его покрасили; море было таким ярко-голубым, что казалось, что оно было покрашено тоже. В общем, дареному коню в зубы не смотрят, не так ли? Он откинулся на спинку шезлонга и начал изучать фотографии в журнале по бодибилдингу.

— На ленч мы отправимся в ту же закусочную, — сказала миссис Корнелиус. — Только очень жаль, что у них нет «Бингоу». Я считаю, что без него невозможен хороший отдых. И без машинок. Мне очень нравится этот аттракцион. А еще было бы неплохо съесть филе-о-фиш.

Кэтрин вдруг почувствовала себя как-то странно.

— Меня шатает, — сказала она. — Ты ничего не чувствуешь?

Фрэнк посмотрел на нее сквозь темные очки и улыбнулся.

— Дорогая, не беспокойся. Со мной это часто случается, — проговорил он со смешком.

— Фрэнк.

— Да, мама.

— Пойди и купи нам мороженое, вон там.

Фрэнк медленно поднялся.

— Дай мне денег.

Она протянула ему десятидолларовую банкноту.

— Я думаю, этого тебе должно хватить. Впервые в жизни я ощущаю себя богатой вдовой. Купи мне, себе и Кэт.

Он вернулся через несколько минут с пустыми руками.

— Все мороженое уже распродано, — сказал он. — Говорят, они не ожидали, что сегодня будет такая жара. Лично мне совсем не жарко.

— А я просто умираю от жары.

— Черт побери, — сказала мать, забирая у Фрэнка десять долларов. — Что-то мне не нравится этот курорт. Я имею в виду, что не очень-то они здесь заботятся об отдыхающих. А у нас, как назло, полно денег, которые мы не прочь потратить. Мы не какие-нибудь нищие. Хотя, если бы у меня было столько денег в Брайтоне, я могла бы истратить их за один день. — Она положила деньги в свою большую красно-желтую полиэтиленовую сумку. — Я бы что-нибудь попила, — намекнула она. — И вообще, мне совсем не нравится это дурацкое мороженое.

Фрэнк и Кэтрин притворились, что спят. Они лежали, вытянувшись в своих шезлонгах, лицом к морю.

Миссис Корнелиус пошевелилась в шезлонге, не зная, встать ли ей или остаться сидеть. Она с восхищением посмотрела на песочный замок, который строили дети. Он был примерно пяти футов в высоту и в нем было много сложных деталей. Его можно было даже принять за настоящий, если смотреть на него издали. А ров скоро станет размером с настоящий военный окоп. Сколько энергии у этих детей! Где они всему этому научились? Они очень были похожи на бобров. Они двигались так быстро! Песок летел из канавы во все стороны. Замок становился все выше. Появлялись новые башни и галереи. Дети смеялись и кричали, они все носили и носили песок в своих игрушечных ведерках, на башне сверху они пытались выложить мозаику. Это был, должно быть, очень хороший песок, подумала миссис Корнелиус рассеянно. Из него, очевидно, очень легко строить. Два мальчика начали рыть подземный ход под замком. На самой высокой башне взвился флаг. Она глубоко вдохнула свежий морской воздух. Она давно уже не вдыхала такой свежий морской запах, с самого детства. Она потянулась за транзистором, который лежал у нее в сумке, но потом передумала. Нет, на этом берегу было вовсе не плохо. Она перестала испытывать жажду и голод; перестала ерзать на стуле. Было так спокойно. Она закрыла глаза, прислушалась к шуму прибоя, крику чаек, голосам детей. Бедняга Пьят. Она до сих пор недоумевала, почему он женился на ней. По всей вероятности, ему было что-то нужно от нее. И дело было вовсе не в том, что она была ему нужна, как женщина, скорее он испытывал к ней жалость. Она неплохо использовала его. Как, впрочем, и всех своих предыдущих мужей. Не считая всех остальных мужчин, которые были у нее.

Фрэнк встал и натянул на себя рубашку.

— Кэт, тебе не холодно?

— Что? Извини. Я не слышала, что ты сказал. Мечтала.

— Тебя не знобит?

— Мне, наоборот, кажется, что очень жарко.

— У тебя наверное температура. — Он шмыгнул носом. — Или у меня. Отчего это мы могли так ослабеть?

Она зевнула.

— Было бы жаль, если бы нам пришлось прервать наш отдых. А с другой стороны, я была бы даже этому рада. Я чувствую себя немного виноватой, правда. Бедный полковник Пьят.

— Они выясняли отношения между собой. Мы ничего не могли поделать. Мы должны относиться к этому, как к несчастному случаю или что-то типа этого. Посмотри на горизонт, там что, лодка? Или военный корабль?

— Я не уверена, что к этому следует относиться, как к несчастному случаю. — Она посмотрела в ту сторону, куда он показывал. — Может быть. О Боже, меня одолела такая лень. Но в то же время я чувствую, что что-то нужно предпринять. — Она потянулась. — Ты бы хотел сейчас поиграть в крикет, а? Фрэнк?

Он усмехнулся.

Она взглянула на возвышающийся перед ней песочный замок. Дети нашли маленькую кошку и засовывали ее в замок. Они не собирались причинить ей никакого вреда, да и сама кошка, похоже, ничего не имела против. Вскоре Кэтрин увидела забавную мордочку, которая высунулась из одного из верхних окошек башни и уставилась на нее. Она улыбнулась кошке и вспомнила пруд в лесу. Она зарыла свои ноги в песок и пошевелила там пальцами. Со стоящего неподалеку шезлонга послышался мощный храп. На лице спящей миссис К. было блаженное выражение. Похоже, что она видела приятный сон.

— Ну, по крайней мере, хоть у нее все в порядке, — сказал Фрэнк. Он сидел в шезлонге, наклонившись вперед и обхватив себя за плечи обеими руками, его трясло. — Придется, пожалуй, вернуться в отель, если мне не станет лучше. Что это там случилось у детей?

В детских голосах послышались нотки тревоги. Кэтрин встала со стула и пошла к ним.

— Что случилось, ребята? — Но она уже и сама видела, что случилось: крыша замка обрушилась. Они переусердствовали и разрушили свое творение. Вырытый ими ров стал наполняться водой. Наступило время прилива.

— Там кошка, — со страхом в голосе сказала одна из девочек. Она обхватила голову руками. — На нее упала крыша, мисс. — Все остальные дети тоже плакали, потрясенные тем, что натворили. Было ясно, они были абсолютно уверены в том, что убили кошку. Только один мальчик предпринял активные действия, он пытался докопаться до кошки своей игрушечной лопаткой. Кэтрин взяла в руки самую большую из лежавших на песке лопаток и начала копать с другой стороны, прислушиваясь к звукам, которые должна была издавать заваленная песком кошка. Вполне вероятно, что она была уже мертва.

— Перекройте воду вон там, — сказала она, указывая на канал, через который вода попадала в ров. — Не нужно, чтобы вода залила замок, пока мы не докопаемся до кошки. — Она копала и копала, ее платье промокло от мокрого песка. Дети стояли вокруг полукругом и смотрели на нее. — А ну, давайте! — крикнула она. — Берите лопатки и помогайте! — Они подошли поближе. Хотя было видно, что они предпочли бы убежать и забыть обо всем случившемся. Они взяли свои лопатки и ведерки и начали копать. Песок летел во все стороны. Подошел Фрэнк. Он встал рядом — руки в боки, его солнечные очки поблескивали.

— Что ты делаешь, Кэт?

— Пытаюсь откопать кошку. Ты не хочешь нам помочь, Фрэнк?

— Я бы помог, — сказал он, — но чувствую себя все хуже и хуже.

Она задыхалась. Ее платье, ноги, руки и волосы были в песке.

— Тогда возвращайся в отель и постарайся согреться. — Уже не в первый раз она чувствовала, что он предает ее, и это вызвало у нее раздражение.

Он стоял и, дрожа всем телом, смотрел, как они копают. Вскоре докопались до основания замка, но кошки там не было.

— Она могла сбежать? — спросила Кэтрин у мальчика, который начал копать первым. — До того, как обрушилась крыша?

— Думаю, что нет, мисс. Она может быть в подвале.

— Где?

— Под замком мы вырыли подвал.

Кэтрин вытерла лоб рукой. У нее сильно болели руки и спина. Она собралась с силами и начала копать дальше. Она сама была удивлена, откуда у нее брались силы, ведь она истратила уже столько энергии.

Она выкопала яму глубиной шесть футов, работать становилось все трудней и трудней, в яму капала вода, а выкопанный песок сыпался обратно в яму. Кэтрин поискала глазами Фрэнка, но того не было видно. Ее платье и волосы промокли и были в песке. Можно было представить, как ужасно она выглядит. Затем она почувствовала, что ее лопатка наткнулась на что-то твердое, на какой-то предмет.

— Фу! — Она посмотрела вверх. Дети стояли по краям ямы и смотрели на нее. — Фу! — сказала она. — Думаю, что я наткнулась на край волнореза. Только понапрасну потратила силы. Кошка, должно быть, сбежала через окно или одну из дверей. Столько волнений, и все из-за ерунды. — Но вдруг она услышала звук, который почти наверняка был мяуканьем кошки. Звук раздавался у нее под ногами. Она соскребла песок с того, что считала концом волнореза, под ногами у нее оказались светлые отполированные доски. — Мы нашли клад, — сказала она с усмешкой.

У детей округлились глаза.

— Неужели это правда, мисс? — спросил один из них.

— Я не совсем уверена. — Она счистила с досок остатки мокрого песка и почувствовала беспокойство, когда ее взору предстала поверхность ящика, на котором была прибита металлическая табличка. — Дети, идите к своим родителям, — сказала она. Она дотронулась рукой до поверхности гроба, недоумевая, почему он такой теплый.

— О, мисс! Разрешите нам посмотреть, что там!

Ей с трудом удалось улыбнуться.

— Идите, — сказала. — Я сообщу вам позже, были ли в ящике сокровища. Не беспокойтесь.

Дети неохотно отступили от края ямы.

Кэтрин подумала, что ящик вполне мог оказаться неразорвавшейся бомбой. Мина-ловушка? Она слышала о подобных вещах. Предмет был теплым и из него раздавалось равномерное медленное тиканье.

— Фрэнк! — позвала она. — Мама! — Но никто не ответил. Пронзительно закричала чайка. Или этот крик прозвучал из ящика? У нее было впечатление, что на пляже не осталось ни одного человека. Она посмотрела на стенки ямы. — О, Боже!

Сквозь песок сочилась вода. Песок под ногами по составу напоминал болотную жижу. Он затягивал ее.

— Фрэнк! Мама! — В ответ — только крик чаек. Но даже их крик звучал очень отдаленно. Как она попала в эту ситуацию? Это было просто смешно.

Ничего не остается, решила она, как попытаться выкопать ящик целиком. Если он всплывет, тогда она, вероятно, сможет взобраться на него и вместе с ним всплывет, пока яма не наполнится водой до краев. А если он не всплывет, тогда перевернуть его на попа и взобраться на него. Она копала так быстро, как только могла, но мокрый песок все время падал обратно в яму. Ей наконец удалось схватиться за медную ручку и с трудом приподнять ящик, который сдвинулся с неприятным чавкающим звуком. Какой-то тяжелый предмет стукнулся о стенки ящика внутри. Тиканье прекратилось. Вместо тиканья раздался приглушенный пронзительный крик. Птица? Если это кошка, то как она смогла забраться в ящик? Она посмотрела на четыре болта, которыми крышка была прикреплена к ящику, и вдруг одна идея пришла ей в голову. За поясом у нее все еще был воткнут пистолет «смит-и-вессон» 45 калибра. Она вытащила его и, прищурившись, прицелилась. Нажала на спусковой крючок. Пуля попала в болт и сбила его. Она прицелилась и выстрелила еще три раза и абсолютно случайно сбила три оставшихся болта.

Она положила пистолет на землю, но передумала и снова подняла его.

Потом сдвинула крышку гроба.

Отвратительный запах мочи и человеческих испражнений ударил ей в нос. Она закрыла рот и уставилась на существо, которое только что освободила. Его глаза блестели, губы потрескались, пальцы скрючились, как клешни, существо пыталось освободиться от цепей, которыми руки были прикованы к стенкам гроба. Сначала он освободил одну руку. Потом вторую. И Кэтрин, узнав своего бедного, сумасшедшего брата, потеряла сознание.


— Кэтрин?

Она открыла глаза. Она лежала на краю ямы. Она была без сознания не больше двух секунд. Она посмотрела вниз и увидела, что в яме лежит куча водорослей, камни и раковины, а также расщепленные куски древесины, из которых был сделан гроб.

— Кэтрин!

Он стоял над ней, на другой стороне ямы. Он полностью изменился. На нем был белый костюм Пьеро с большими красными пуговицами впереди. На голове у него был голубой клоунский колпак, губы расплылись в ликующей усмешке. Он осмотрел свой костюм снизу вверх и стряхнул с него песчинки. Перед ней опять стоял ее любимый братец.

— Черт возьми! — сказал он, глядя на солнце. — Я в том времени? Я, должно быть, спал. Привет, Кэтрин.

Она все еще нервничала.

— Извини, что пришлось показаться тебе сначала в таком ужасном виде. Но, видишь ли, мне просто была необходима твоя помощь.

Ее тревога исчезла. Она вдруг почувствовала радость.

Она должна была догадаться, что он вытворит что-нибудь подобное.

— Какой чудесный сюрприз! — Она встала на цыпочки и нежно поцеловала его в губы. — Ты единственный в своем роде, Джерри!

— Мама и Фрэнк где-нибудь поблизости?

Она поискала их глазами.

— Где-то здесь. Фрэнк, кажется, заболел.

Джерри усмехнулся.

— Я так и думал, что это был Фрэнк. Мне необходимо было получить от кого-нибудь топливо. А где мама?

Кэтрин рассмеялась и взяла его за руку. Он был самым лучшим братом в мире.

— Посмотри, — сказала она, показывая на них. — Вон они. Бедняга Фрэнк!

Фрэнк лежал недалеко от них, они даже не сразу увидели его, потому что он был немного засыпан песком. Он свернулся калачиком, он был весь синий. Его зеркальные солнечные очки сдвинулись ему на лоб и уставились на них слепым ничего не видящим взглядом. Кэтрин не могла удержаться от смеха.

— Фрэнк получил свое по заслугам, — сказала она. — Мне не нужно было смеяться.

Миссис Корнелиус все еще сидела, развалившись, в шезлонге, сложив руки под грудью, при храпе у нее подрагивал подбородок.

— Она видит приятный сон, — сказал Джерри. — Как ты думаешь, вода достанет до этого места во время прилива?

— Скорее всего, да, — ответила Кэтрин, указывая на отметку на волнорезе. — Вода только намочит ей ноги — и больше ничего. Давай не будем ее трогать.

— Действительно, не хочется ее трогать, — сказал Джерри. Он посмотрел на солнце. Над головой все еще весело кружили чайки, море блестело, немного потемнело, хотя на небе не было облаков. — Скорее всего, пойдет дождь.

— Все равно, давай не будем ее трогать, — сказала Кэтрин.

— Хорошо. — Он внимательно посмотрел в сторону моря, на горизонт. — Если ты считаешь, что в этом нет ничего плохого. — Он нахмурился.

— Там лодка. Фрэнк уже показывал мне ее, — сказала Кэтрин. — Она плывет к берегу.

— Ну, что ж, пусть мама еще раз попытает своего счастья, — сказал Джерри. — Да, я заметил корабль. Это эсминец. — Сказал он рассеянно, нежно глядя на Кэтрин. — Ты хочешь отправиться в морское путешествие, Кэтти?

— С удовольствием, — обрадовалась она. — А может вплавь?

— Я думаю, мне лучше воздержаться от плавания некоторое время. Я еще не совсем окреп. — Он стряхнул песок со своего костюма и, шагая легко и широко, направился к бетонному причалу. — Идем на пирс.

До старого морского причала идти было недалеко. У пристани стоял только один корабль, и Кэтрин тотчас же узнала белую шхуну.

— О Боже, да это же «Медведь Тедди»! — воскликнула она. Она была счастлива. На солнце блестели все металлические части шхуны, ветер раздувал паруса. — О, как замечательно! — Они побежали по пирсу к трапу. Моторы шхуны уже работали. На пристани стояла небольшая кучка детей, с молчаливым любопытством уставившихся на шхуну. Они весело закричали, увидев, что Джерри подхватил Кэтрин на руки и внес ее на корабль.

Как только они сели на корабль, был поднят якорь и они отчалили, направляясь в открытое море. Дети махали им вслед носовыми платками и снова весело кричали.

Миссис Корнелиус пошевелилась в шезлонге. Вода начала лизать ей ноги. Тело Фрэнка было в воде уже целиком. Магазины начали закрываться на обеденный перерыв, на главной улице совсем не было народу, за исключением Элизабет Най, которая ехала на велосипеде домой. Женщина, закутанная в мешковину, завернула за угол и попыталась остановить ее. Но Бесс не заметила Уну Перссон. Уна посмотрела в море и узнала эсминец. Она села на тротуар и стала ждать.

На освещенной солнцем палубе Джерри нашел гавайскую гитару. Он сел на стул из металла и брезента и начал наигрывать на гитаре, а Кэтрин мирно раскачивалась в гамаке, подвешенном под навесом, и пила лимонад. Берег медленно исчез из виду, они направились в Нормандию.

— Я не горд. Я просто один из толпы. Но я готов оказать добрую услугу, когда могу! — Джерри пел попурри из песен Джорджа Формби. Давно она не слышала его пения. — Как-то раз ночью местный доктор хотел кое-что починить, для этого ему был необходим ловкий парень… — Кэтрин подмигнула ему, притоптывая ногой в ритм. Взяв последние аккорды на гитаре, Джерри закатил глаза и взмахнул клоунским колпаком. Она засмеялась и захлопала в ладоши.

Через несколько секунд они услышали глухой грохот.

— Похоже на гром, — сказала Кэтрин. — Надеюсь, что мы не попадем в шторм.

Джерри положил гитару, подтянул широкие рукава клоунского костюма и посмотрел на часы.

— Нет, — сказал он. — Шторма не будет. — Он зевнул. — К тому же раскат прозвучал на приличном от нас расстоянии. Я бы не прочь соснуть часок, а ты? В 1865 году Клаузиус[15] дал определение энтропии: «Энтропия планеты стремится к максимуму». Я полагаю, что именно с этого высказывания все и началось. Кто-нибудь вспомнил и отпраздновал столетний юбилей с того дня, когда была произнесена эта фраза. — Он положил ноги на скамеечку для ног, сложил руки на коленях, на его лице было выражение умиротворения, дул легкий ветерок и раздувал кружева, складки и помпоны на клоунском костюме. Джерри Корнелиус заснул.

Кэтрин Корнелиус поднялась. Она коснулась губами кончиков своих пальцев, а затем приложила их ко лбу Джерри.

— Дорогой Джерри. — Она подошла к перилам и посмотрела в сторону исчезнувшего из вида берега. — Прощай, Англия. — Звуки грома были почти не слышны. Должно быть, шторм прошел стороной.


Бросив якорь на небольшом расстоянии от разрушенного почти до основания и еще дымящегося курорта, эсминец выстрелил несколько раз в сторону горы и попал прямым попаданием в деревню за горой. Снаряд 4,5 мм попал в дом. Четыре ракеты «Санстрайк» превратили лес в горящий ад. А ферма горела уже с прошлой ночи.


Примечания

1

Энтропия в теории информации — мера неопределенности ситуации (случайная величина) с конечным или четным числом исходов, например опыт, до проведения которого результат в точности не известен. Пер.

(обратно)

2

На рис. написано: лес, пещера, деревья, дорога, горы, берег моря.

(обратно)

3

Чарльз Ренни Макинтош (1868–1928) — шотландский архитектор и дизайнер, один из родоначальников стиля «модерн». Ред.

(обратно)

4

Итальянский скульптор, представитель классицизма. Ред.

(обратно)

5

Английский писатель, автор стихов и детективных романов. Ред.

(обратно)

6

Автор — Джон Мильтон, поэт, политический деятель. Ред.

(обратно)

7

Каждый умирает в одиночку (фр.).

(обратно)

8

Смерти нет, м-р Коутрубуссис (фр.).

(обратно)

9

Английский поэт-романтик 19 в., представитель «озерной школы». Ред.

(обратно)

10

Л. С. Бакст (Розенберг), 1866–1924, — русский живописец, график, театральный художник. Член «Мира искусства». Ред.

(обратно)

11

Джордж Элиот (Мари Анн Эванс) — английская писательница, автор романа «Мельница на Флоссе». Ред.

(обратно)

12

Томас Харди — английский писатель-реалист, автор романа «Тэсс из рода д’Эрбервиллей». Ред.

(обратно)

13

Американский архитектор и теоретик архитектуры. Ред.

(обратно)

14

Настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженевский — поляк, английский писатель. Ред.

(обратно)

15

Рудольф Юлиус Эмануэль Клаузиус — немецкий физик-теоретик. Ред.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог (Начало)
  • Выстрел первый
  •   Узелок
  •   Майор Най
  •   Уна Перссон
  •   Себастьян Очинек
  •   Миссис К. и полковник П
  • Последние новости
  •   Воспоминание (А)
  •   Апокалипсис (вариант 1)
  •   Апокалипсис (вариант 2)
  • Последние новости
  • Воспоминания (Б)
  • Миссис К. и Фрэнк К
  • Очинек
  • Перссон
  • Най
  • Пролог (продолжение)
  •   Выстрел второй
  •     Гроза возвращает к жизни мальчика, находившегося в состоянии комы
  •     Наблюдатели
  •     Соблазнители
  •     Интерпретаторы
  •     Исследователи
  •   Воспоминание (В)
  •   Последние новости
  •   Апокалипсис (Вариант 3)
  •   Апокалипсис (вариант 4)
  •   Последние новости
  •   Воспоминание (Г)
  •   Влюбленные
  •   Бизнесмен
  •   Посланники
  •   Встреча
  •   Гребцы
  •   Вступительная речь
  •   Бал
  •   Переговоры о мире
  •   Пролог (продолжение)
  • Выстрел третий
  •   Театр
  •   Летающая лодка
  •   Пирс
  •   Горы
  •   Статуя
  •   Воспоминание (Д)
  •   Последние новости
  •   Апокалипсис (вариант 5)
  •   Апокалипсис (вариант 6)
  •   Последние новости
  •   Воспоминание (Е)
  •   Дирижабль
  •   Паровоз
  •   Яхта с паровым двигателем
  •   Летающая лодка
  •   Плот
  •   Пролог (Заключение)
  • Выстрел четвертый
  •   Наблюдения
  •   Гарантии
  •   Оценки
  •   Заявления
  •   Безопасность
  •   Воспоминание (Ж)
  •   Последние новости
  •   Апокалипсис (вариант 7)
  •   Апокалипсис (вариант 8)
  •   Последние новости
  •   Воспоминание (3)
  •   Лес
  •   Ферма
  •   Деревня
  •   Гора
  •   Берег моря