Четырех царей слуга (fb2)


Настройки текста:



Четырех царей слуга



Из энциклопедического словаря

Изд. Брокгауза и Ефрона

т. XVII. СПб., 1892

ордон Патрик, родился в 1635 г. в Шотландии. Ревностный католик и сторонник Стюартов, он, однако, провёл почти всю свою жизнь на службе чужим интересам: в 1655-1661 гг. сражался в войсках Швеции и Польши, а в 1661 г. в чине майора поступил, и. уже навсегда, на службу России. Способный и образованный, храбрый в битве, опытный инженер и военный администратор, честных правил, Гордон скоро выдвинулся среди других иноземцев, живших в России, и дослужился до чина полного генерала и контр-адмирала. Много лет провёл Гордон в Малороссии (1667-1686), принимая участие в военном управлении края; воевал с турками, был с В. В. Голицыным в Крымских походах 1687 и 1689 гг. Открытый переход во время смут 1689 г. на сторону Петра Великого поставил Гордона в близкие и дружеские отношения к царю. Участник в поездке Петра на Белое море в 1694 г., главный руководитель Кожуховского похода, третий (после А. М. Головина и Лефорта) из генералов, начальствовавших над русскими войсками при осаде Азова, Гордон был главным виновником взятия этой крепости (1696). В 1698 г. участвовал под начальством боярина Шеина в поражении мятежных стрельцов под Воскресенским монастырём. Умер в 1699 г. Гордон оставил после себя дневник, охватывающий всю его жизнь (окончился 31 декабря 1698 г.) и писанный по-английски. Он дошёл до нас не весь: 1667-1677 и 1678-1684 гг. утеряны. Ныне хранится в Военно-учёном архиве Главного штаба. Часть другого английского экземпляра (1684-1698) — в Императорской публичной библиотеке. В 1849-1852 гг. дневник Гордона, с приложением 112 писем его за 1690-1696 гг., издан кн. Оболенским и Поссельтом в немецком переводе и с сокращениями (Tagebuch des generalen Patrick Gordon), причём большая часть текста (события до 1691 г.) — в старом переводе Стриттера, конца прошлого столетия. С этого-то перевода «Чтения Московского общества истор. древностей» начали печатать русский перевод. Сочинение Гордона сделалось известным ещё в прошлом столетии по извлечениям, напечатанным в разных изданиях. Дневник Гордона — один из важных источников русской истории конца XVII столетия. Не только очевидец, но большею частью и участник описываемых событий, автор отличается точностью и большою объективностью; форма изложения сухая, документальная; обилие подробностей. Особенно много даёт труд Гордона для истории войн с Турцией, военного устройства, личности Петра Великого, быта общественного и хозяйственного.



Государь... изъявил Гордону

своё благоволение...

А. С. Пушкин

Эпилог вместо пролога


реди учителей и наставников последнего русского царя, юного Петра Алексеевича Романова — основателя Российской империи, непременно звучит имя генерала Патрика Гордона, которого уважительно величали в Московии Петром Ивановичем. Именно он был первым, и главным, военным советником Петра I, когда тот ещё только становился на многотрудный путь государственных преобразований, создавая регулярную армию и военно-морской флот, начиная «прорубать окно в Европу» через турецкую крепость Азов, запиравшую выход из Дона в море.

Генерал-шотландец Патрик Гордон служил честно и «беспорочно» государству Российскому в течение почти 40 лет — сперва царю Алексею Михайловичу Тишайшему, затем его детям — царям Фёдору, Ивану и Петру, царевне Софье. Как говорится, по заслугам была и честь наёмному иноземцу. Свидетелем тому стала ранней весной 1699 года первопрестольная Москва.


Столь необычно пышных и торжественных похорон столица Русского царства — Московии — давно не видала. Да ещё с прилюдным участием самого государя.

В голове траурной процессии шли три солдатских полка с приспущенными знамёнами и пушками. Под мерный барабанный бой, как на подбор все усатые, солдаты в суконных тёмно-зелёных кафтанах с красными рукавными обшлагами и четырьмя большими медными пуговицами на каждом с трудом держали строй. Громоздкие кремнёвые фузеи[1] колыхались над колоннами рот и батальонов. Несколько тысяч пар ног, обутых в тяжёлые тупоносые башмаки с большими пряжками, отбивали такт в унисон барабанам. Полковые пушки на зелёных лафетах катились вслед за колоннами по свежевыпавшему снегу, утоптанному на улицах впередиидущими.

Впереди и сбоку солдатских рот вышагивали офицеры — прапорщики и подпоручики, поручики и капитаны. Они были одеты в такие же зелёные мундиры, но обшитые золотым галуном. Порывы ветра, несущего в лицо снежную крупу, трепали красно-белые плюмажи на их треуголках из крашеных перьев или шерстяных нитей. Концы завязанных вокруг шеи белых бантов опускались на грудь. Придерживая левой рукой эфес шпаг, ротные командиры время от времени с натугой выкрикивали:

— Слушай барабаны! Держи строй! Подтянись!..

За солдатскими полками, чуть поодаль, следовал всадник в чёрных латах, высоко держа правой рукой обнажённый меч остриём книзу. Мрачный вид его «дополнялся» конём чёрной масти и высоким плюмажем на шлеме такого же цвета.

Семь армейских офицеров, рослых и молодцеватых, в угрюмом молчании несли на чёрных бархатных подушках с серебряными галунами белый шарф, золотые шпоры, белые перчатки, шпагу, начищенные до блеска шлем, панцирь, щит и жезл покойного.

Сразу же за ними двадцать восемь полковников попеременно несли на плечах тяжёлый на вид гроб. Он был обит «рыхлым» красным бархатом и покрыт чёрной шёлковой тканью.

Далее шли «изукрашенные мишурою» послы и посланники иностранных государств — Датского королевства, цесарцы из Вены, курфюрста Саксонского, Англии, голландских Генеральных штатов, земель германских... В отличие от русских, иноземцы о чём-то перешёптывались, прикрывая рот кружевными платками. В тот же день дипломаты отправят в свои столицы засургученные подробнейшие послания о всём в тот день увиденном и услышанном.

Вслед за иноземцами почти в полном составе пылила по улицам царская Боярская дума. Все двадцать четыре русских боярина шествовали в длиннополых «богатых» кафтанах, в высоких бобровых шапках. Густо толпившийся по обочинам московский городской люд узнавал многих из них — всесильного князя Фёдора Юрьевича Ромодановского, Бориса Петровича Шереметева, Тихона Никитича Стрешнева, Бориса Алексеевича Голицына, Константина Осиповича Щербатого...

Больше всего москвичей в именитых боярах поражало то, что они впервые видели их идущими пешком не по дворцовому Кремлю и не с крестным ходом по Красной площади, а по улицам города, по которым обычно они катили в каретах, запряжённых цугом, впереди скакала боярская челядь, кнутами расчищая дорогу господину от зазевавшихся было прохожих.

Вслед за именитыми боярами следовали «все» российские генералы петровской армии. Они держали траурный строй строго по старшинству, соблюдая по такому печальному случаю полное молчание.

Царь Пётр I Алексеевич, в тёмном платье, со скорбным выражением лица, угрюмо шагал впереди траурной процессии с первою ротой любимого им потешного Преображенского полка. Самодержец «всея Руси» старался смотреть только впереди себя и думал о чём-то своём, державном. Звучали военные трубы, медленно били барабаны.

По пути следования траурной процессии тысячи горожан, иноземцы, без понукания и повеления на сей счёт, обнажали головы. Многие, особенно женщины, крестились. Но поклоны клали только царю-батюшке, привычно пугаясь одного его вида.

Стольный русский град Москва «золотоглавая» провожала в последний путь государева любимца, заслуженного в царстве человека, генерала Петра Ивановича — Патрика Гордона, служилого «немца» из шотландцев. Служившего в России и для России...

Ландскнехт-наёмник из древнего рода горной Шотландии


Патрик Леопольд Гордон родился 21 марта 1635 года около трёх часов пополудни на пасхальный вторник в епископате (приходе) Круден (Крохден) графства или по тому времени шерифства Эберденшир (Эбердин или Абердин) в Северной Шотландии. Он был сыном Джона Гордона и Мэри Огильви, наследников и владельцев небольшого родового поместья в Охлухрисе. Семья относилась к числу мелкопоместного дворянства.

Семейные торжества по случаю появления на свет Гордона-младшего отличались скромностью и сдержанностью немногих собравшихся. В тот день за столом в старинном родовом каменном доме Гордонов, напоминавшем одноэтажный замок, собрались соседи, такие же дворяне из небогатых, но старинных фамилий.

Хозяин дома, Джон Гордон, довольный появлением на свет ещё одного сына, подняв глиняную кружку с крепким элем, произнёс приветственный тост перед гостями:

   — Мэри вновь подарила мне сына. Мы назвали его Патриком. Малыш крепок и здоров. Будет он добрым шотландцем и католиком, верным слугой Римской церкви.

Собравшиеся за столом соседи-дворяне, в таких же, как и хозяин, клетчатых юбках и шерстяных шапочках с пером, дружно подняли свои кружки и воскликнули:

   — Пусть будет на славу Шотландии!..

Гордоны принадлежали к младшей ветви одного из могущественнейших кланов Шотландии, убеждённых католиков. Впоследствии представители этого рода за особую верность королевской власти династии Стюартов удостоились герцогского титула. Однако не все Гордоны стали герцогами, а только те, которые при всех невзгодах «удержались» на земле Шотландии. Но это будет спустя много лет после появления на свет Патрика, которому не суждено было стать наследником Охлухриса.

Гордон-старший воспитывал сыновей в суровости, присущей шотландским горцам. В его, и не только его, понимании они должны были стать дворянами, гордыми за свой род, неприхотливыми в обыденной жизни, до конца верными Богу и умелыми воинами. Патрик в детстве не раз спрашивал отца:

   — Отец, скажи, где я буду воином? С кем я, Гордон, должен сражаться? Кому служить?..

Джон Гордон под молчаливым взглядом Мэри Огильви отвечал всегда так:

   — Ты будешь Гордоном там, куда приведёт тебя судьба и моля Всевышнего. Будешь, как все шотландцы, сражаться за того короля истинной веры, который примет тебя на службу. Гордоны из Охлухриса никогда не были плохими воинами.

Патрик ещё не представлял себе жизни где-то за пределами родного горного края, самой Британии. Мальчик отвечал суровому отцу:

   — Хорошо, отец, я обещаю тебе быть настоящим шотландцем. Но биться хочу только за нашего короля Карла, за его род Стюартов...

Настойчивый в воспитании отец вновь подавал в руки сыновей тяжёлые палаши, уча их наносить удары и защищаться от них. Они бились друг с другом то на лесной поляне, то на горной дороге среди камней, то на берегу горной речушки. Учились не показывать усталости, не бояться поднятого разящего клинка. Гордон-старший слыл в Крондене хорошим фехтовальщиком на палашах, за свою жизнь не раз побывав в опасных переделках.

Видя, что сыновья устали, размахивая не для детских рук железными палашами, Джон Гордон останавливал урок и рассказывал отцовским наследникам историю каждого горского меча:

   — Вот этот моему отцу достался от деда. Тот заплатил за него в Эдинбурге цену шестнадцати овец. А этот я добыл в бою, когда мы, шотландцы, столкнулись с англичанами на равнине — те хотели с оружием в руках прийти в наши горы. Но Господь Бог и удача были в тот день не на их стороне...

В десять лет Патрик уже хорошо держался в седле, умел стрелять из кремнёвого мушкета в цель и знал все премудрости обращения с ним. Как отмерить нужный вес пороха, вогнать свинцовую пулю в дуло, верно прицелиться. И выстрелить так, чтобы при отдаче приклад не сильно ушиб правое плечо. При этом синяки в счёт не шли.

Если пули летели заметно в сторону от мишени, если на землю просыпался порох, если кремень не давал искру, то в таких случаях Гордон-старший оказывался крут на наказание. Ласку в детстве Патрик получал только от матери, да и то она давалась ему украдкой.

Но на этом домашнее образование не оканчивалось. Приходский священник за самую скромную плату учил смышлёных сыновей владельца Охлухриса грамоте. Учебник был только один — Библия. Арифметике-счету учила детей мать. Других наук в дворянских семьях горной Шотландии не знали по одной простой причине — за ненадобностью.

Ещё до того, как маленький Патрик познал отцовскую науку владения палашом, он научился грамоте. В пять лет его отправили вместе со старшим братом Джоном в школу при Круденской церкви. Отец разместил сыновей за весьма скромную плату на жильё и пропитание у вдовы по имени Маргарет Эллан. Это была суровая по характеру женщина, и потому Патрик Гордон в своём «Дневнике» упомянул её имя только один раз. В приходской школе братья Гордоны проучились четыре года, часто бывая дома, в Охлухрисе.

По писаным законам и неписаной традиции, наследником имения мог быть только один — старший сын. Всем остальным в наследство давалось только доброе родительское напутствие. Для младших сыновей дворян мог быть только один путь — наёмного шотландского воина-ландскнехта, на котором он мог положиться только на себя самого да на такого же земляка-шотландца и обязательно правоверного католика.

Патрик Гордон понял это ещё на пороге юности, зная, что иного будущего в жизни у него просто не будет. Может быть, поэтому он так стремился схватить всё, что касалось военного дела. И с открытым ртом слушал рассказы старших о давних битвах в горах с англичанами, клановых кровавых распрях, опустошавших родовые замки, жизни шотландских ландскнехтов-гвардейцев при дворе французского короля...

Судьба по-своему распорядилась юными годами Патрика Гордона. Поистине большая беда для его семьи пришла в Охлухрис со словами отца, встревоженного известиями с далёкого юга:

— Противники веры взялись за оружие в Лондоне и Англии. Наш король, его величество Карл Первый, королевский род Стюартов в большой опасности...

В родном шерифстве Патрика Гордона начались столкновения между роялистами и ковенантерами — противниками новой церковной литургии, вводимой королём Чарлзом I по англиканскому образцу. Это стало прологом многолетней гражданской войны в Шотландии. Почти все Гордоны, включая вождя клана — маркиза Хантли, решительно и последовательно стояли за короля.

В Англии тоже вскоре началась революция и кровопролитная гражданская война. Её апогеем стало свержение монархии и публичная казнь короля Карла I. Теми событиями дышала вся горная Шотландия. Ополчение горцев пришло на помощь сторонникам королевской власти. Но сила буржуазного Лондона возобладала над войсками монархистов-католиков. «Железнобокая» кавалерия Оливера Кромвеля в битках не оставляла противникам никаких шансов на победу.

Клан Гордонов сражался за короля и заметно поредел в своей мужской половине. Их предводитель, сэр Джон Гордон оф Хэддо, был схвачен и казнён ковенантерами. Сыновьям владельца Охлухриса не довелось тогда повоевать за династию Стюартов по своему малолетству. А было их пятеро в семье, не считая сестры, — Джордж, Патрик, Джон, Джеймс и Александер.

После победы Английской революции семья Патрика Гордона, как и многие убеждённые католики и сторонники королевской власти, лишилась всего своего движимого и недвижимого имущества, прежних привилегий. Оливер Кромвель, став полновластным диктатором, ничего не прощал приверженцам казнённого Карла I. Он всячески изгонял их с Британских островов. Гордоны из епископата Круден в большом числе были вынуждены покинуть Шотландию. Начались скитания изгнанников на материке.

Отец Патрика оказался на грани разорения. Обременённый долгами, он уступил своей сестре и её мужу, Джеймсу Гордону оф Гринмайр, главную ферму Охлухриса с мельницей за две с половиной тысячи шотландских марок с правом выкупа. Сделка проходила в присутствии Патрика, и его имя впервые появилось в официальном документе.

Ярая приверженность Гордонов католицизму и династии Стюартов не позволяла юноше надеяться на военную карьеру у себя на родине. Его не приняли бы ни в один королевский полк или на военный корабль рядовым. Другой же науки, кроме владения оружием, к шестнадцати годам юный дворянин просто не познал.

Более того, по законам того времени он, как младший сын, не мог рассчитывать и на отцовское имение в случае его возврата изгнанникам. Гордон-старший, бравшийся за любую работу, чтобы прокормить домочадцев, не стал удерживать подле себя младшего сына, заботясь больше о старшем Джордже, законном наследнике.

Патрику Гордону пришлось самому выбирать себе жизненный путь, и он сумел его найти вдали от Шотландии. Он решил уехать в какую-нибудь иноземную страну, не заботясь, в какую именно, ибо не имел ни единого друга ни в одной чужой стране. О том Патрик сказал своему отцу:

   — Отец! Я младший сын младшего брата из младшей ветви рода Гордонов. Поэтому у меня нет надежд на обеспеченное будущее на родине, в нашей Шотландии. Я хочу покинуть её, как это делают многие другие знакомые нам люди.

   — Хорошо, сын мой. Ты прав — я не могу выделить тебе наследства, как твоему старшему брату. Таковы законы страны, в которой мы с тобой живём. Куда же хочешь направиться?

   — Пока ещё я не выбрал той страны, в которой мог бы найти для себя хорошую службу. Поеду в Эбердин и сяду там на любой корабль, уходящий оттуда в Европу.

   — Хорошо, сын мой. Я пошлю за матерью, чтоб она могла попрощаться с тобой...

3 июня 1651 года Патрик, после грустного расставания с родителями, братьями и сестрой, друзьями детства, отправился в Эбердин в сопровождении отца и дяди. Мать благословила сына, а отец с дядей снабдили уходящего из дома юношу добротной одеждой, деньгами и всем самым необходимым в дорогу.

Корабль, на котором юный Гордон покинул берега Шотландии, был торговым судном из города Данцига и имел на борту восемнадцать пушек. Командовал им Якоб Бартман, который тепло отнёсся к молодому человеку.

Патрик Гордон сошёл на берег континента у форта Мюнде, от которого пешком добрался до Данцига. Там ему повезло — на улице Святого Духа он встретил земляка-шотландца, который первые дни приютил его. После этого начались непродолжительные скитания по землям Северной Германии.

Так в семнадцать лет юный дворянин стал эмигрантом и оказался в немецких землях. Сначала он поступил в Браунсбергскую иезуитскую коллегию, где пробыл около двух лет. Но затворническая и обеспеченная жизнь в коллегии иезуитов оказалась ему не по душе, и он убежал оттуда, имея семь монет — рейхсталеров в кармане и мешок с книгами в руках. Немецкого языка он ещё совсем не знал, поскольку в иезуитской школе говорили только по-латыни.

Молодого шотландского дворянина-эмигранта влекла военная карьера в роли наёмника.

Когда Патрика Гордона много лет спустя спросят, что заставило его сбежать из коллегии иезуитов, он откровенно скажет:

   — Я не мог вынести столь замкнутого и строгого образа жизни. К тому же отец мой не зря учил владеть палашом и стрелять из мушкета...

Однако устроиться на военную службу наёмником ему удалось далеко не сразу. Требовались и протекции, то есть знакомства, и к тому же в тот бранный век желающих зарабатывать себе на жизнь профессией ландскнехта оказалось немало. Сказывалось дворянское воспитание Патрика. Он скажет потом, почему его влекла эта профессия:

   — Прислуживать или работать я всегда считал унижением, а просить подаяния — ещё того хуже.

В первое время ему пришлось пережить и уныние, и печаль. Он снова оказался в портовом городе Данциге с мыслью вернуться домой, в Шотландию. Но Патрику опять повезло — он вновь встретил доброжелательство со стороны случайных земляков-купцов. Они дали ему кров и помогли устроиться пассажиром на торговое судно, уходившее в Швец.

Прибыв в город Торн, он остановился в доме шотландца, своего однофамильца. Там Патрик познакомился с земляком Джоном Диком, и их встреча круто изменила его судьбу на всё оставшееся будущее:

   — Знаешь, Патрик, я тоже хочу наняться на военную службу. У меня есть к тебе предложение.

   — Какое, Джон?

   — В Польше идёт война. Она тянется уже много лет. Я слышал, что у князя Яна Радзивилла есть рота телохранителей, почти вся из наших, шотландцев. Туда мы, без сомнения, смогли бы устроиться солдатами.

   — Хорошо, Джон. Я принимаю твоё приглашение и готов вместе с тобой отправиться к полякам на службу. Лишь бы приняли...

В Польшу Патрик Гордон уходил с четырьмя талерами в кармане, которыми снабдил его один из земляков. Свой плащ он переделал в польский кафтан, оторочив его овчиной. В поисках князя Яна Радзивилла два друга добрались до Познани. Там опеку над Патриком взял ещё один земляк, Джеймс Линдсей, к которому он имел рекомендательное письмо.

   — Гордон и Огилви! Это два великих клана — вы, должно быть, джентльмен!

   — Да, я дворянин с гор Шотландии, умеющий владеть оружием и желающий стать солдатом польского короля...

Однако сразу на службу к монарху Речи Посполитой шотландский дворянин не попал. Сперва земляки устроили его в свиту знатного пана Опалинского, который собирался совершить дальнюю поездку — в германский город Гамбург. Познанские шотландцы помогли приодеться, снабдили деньгами на первое время.

Однако судьба сложилась так, что эмигрант оказался в рядах не польской армии, а в шведской, тоже королевской. Тому были обстоятельства. В Гамбурге Гордон расстался с паном Опалинским, который больше не нуждался в лишних телохранителях, отправляясь в голландский город Антверпен. Пришлось шотландскому дворянину искать новую «работу».

В Гамбурге в то время находилось немало шведских офицеров-вербовщиков. Проживая в недорогой гостинице, Патрик познакомился с одним королевским кавалеристом в звании корнета, который пытался нанять его на службу. Но они с трудом понимали друг друга, поскольку оба совсем плохо говорили по-немецки.

Вскоре судьба свела изгнанника ещё с одним кавалеристом уже в звании ротмистра, который тоже занимался вербовкой солдат. Он оказался братом королевского майора по фамилии Гардин и шотландцем. Поскольку Гардин и Гордон были созвучны, то ротмистр, смутно помнивший Шотландию, признал молодого человека за своего родственника. Разговор вёлся в гостиничном номере, в котором пировало несколько офицеров короля Швеции:

   — Так ты, Патрик, собираешься вернуться обратно в Шотландию?

   — Да, господин ротмистр.

   — Но там же тебя поднимут на смех. Побывать за границей, и всего лишь для того, чтобы посмотреть на неё. Это не дело чести для шотландского дворянина.

   — Но для того чтобы попасть на службу к королю, требуются протекции от знатных лиц. У меня же их нет.

   — Верно. Но у тебя, молодой человек, есть другое. Они, будь ты храбр и верен долгу, всегда скажут за тебя слово Иди к нам.

   — Хорошо, господин ротмистр. Я обещаю следовать за вами на войне. Я готов стать королевским кавалеристом...

Не откладывая дел в долгий ящик, ротмистр повёл Патрика в гостиничную конюшню. Там он показал ему трёх строевых коней и сказал, что теперь один из них его. И что молено выбирать любого.

На службе у короля Швеции Карла X


Королевская Воинская служба для молодого дворянина началась с... «трёхдневной лихорадки». Однако офицеры-вербовщики не оставили его в Гамбурге, а погрузили с вещами на повозку. Так они добрались до Рацебурга — резиденции германских герцогов Саксен-Лауэнбургских. Один из них — Франц Хартман — был полковником и командовал кавалерийским полком армии Швеции, в который и записался Патрик.

Так Гордон стал военным человеком в 1655 году, подобно другим младшим отпрыскам шотландских дворян. В немецком городе Гамбурге он завербовался рядовым кавалеристом в войско шведского короля Карла X, пополнив ряды конного полка Адольфа Иоганна Баварского. Первый поход, в котором довелось участвовать шотландцу, был в Померанию, на город Штеттин. Там в июле был назначен сбор наёмной королевской армии. И оттуда началось вторжение в Польшу для действий против короля Яна Казимира. В Стокгольме его обвиняли, среди прочего, что он перестал писать монарху Швеции по-латыни.

Перед выступлением против поляков шведский главнокомандующий фельдмаршал Виттенберг собрал командиров и приказал им дать следующие наставления своим наёмным солдатам. Суть их сводилась к тому, что поляки — прекрасные наездники и потому надо соблюдать строй, держаться плотно. И что в бою не следует обращать внимания на их крики и шум.

Поход получился удачным. Поляки особенно не усердствовали на бранном поприще, и шведский фельдмаршал больше получал приветствий от местной шляхты, чем выстрелов в ряды своих войск. Курфюрст Бранденбургский был союзником Стокгольма и потому прислал наёмникам безвозмездно сто бочек пива. Военная кампания закончилась перемирием. Польский подканцлер Радзиевский был готов идти на любые условия, лишь бы шведы не совершили опустошительный поход по польским землям.

В том походе начинающий кавалерист едва не попал под военно-полевой суд. Он вместе с ротмистрами, шотландцами Гардином и Данканом, лейтенантом-цыганом и двумя немцами — квартирмейстером и капралом — без разрешения отлучился из полка. Спасло шотландцев лишь заступничество полкового начальника за дворян. Остальные трое были преданы суду и бросали кости — повешен должен быть только один. Жребий выпал лейтенанту. Полк построили на берегу ручья, на противоположном рос дуб, который и стал виселицей.

Фельдмаршал был строг с королевской армией, которой уже несколько месяцев не платили жалованья. Вешали всех провинившихся без разбора: за угон лошадей у местных поляков, за кринку молока, отобранную рейтаром у поселянина. Виттенберг приказал повесить даже собственного врача-хирурга за убийство с целью ограбления викарного епископа Гнездинского. За первый год военной службы наёмник-рейтар Патрик Гордон насмотрелся на много казней в рядах шведской королевской армии.

После окончания перемирия боевые действия возобновились. Во время одной из конных схваток с поляками Гордон был ранен пулей в бок, но не опасно.

Шведская армия победно шла по польской земле. Крепостные города сдавались ей без боя на условиях, что фельдмаршал не будет вводить своих солдат в город. За это горожане обеспечивали победителей хлебом и пивом. Войска получали мясную порцию за счёт скота, реквизированного в поместьях той польской знати, которая воевала под знамёнами короля Яна Казимира.

Служба наёмного ландскнехта мёдом не казалась. Гордону постоянно приходилось бывать то в составе дозорных разъездов, то стоять в карауле по нескольку дней подряд. Приходилось каждый день заготовлять по очереди дрова, доставлять воду, устраивать жильё, стряпать. Будущий генерал русской армии писал в «Дневнике» о себе, рядовом рейтаре:

«Мои беды весьма усугублялись тем, что я пребывал среди чужаков и не знал языка людей, с коими приходилось общаться. В товариществе с другими рейтарами (простыми мужланами, привычными к молотьбе) был обязан промышлять... причём быстро и безропотно. Во всём этом я старался превзойти сослуживцев, но те выглядели недовольными, и мне всегда доставались лишние наряды или поручения. Хуже того, поскольку я был застенчив, не возмущался при всякой обиде — чтобы меня не слышали и не считали строптивым, — это вызывало заносчивое и презрительное отношение товарищей, кои крайне досаждали мне насмешками и издёвками над моим поведением и языком. В таких случаях я не знал, как быть».

Постоянно уязвляемый рейтар-шотландец испросил сонета у своего земляка лейтенанта-волонтёра Уильяма Лодера. Тот служил в германском полку шведской армии. Патрик откровенно признался ему:

   — У меня в роте большинство рейтар немцы. Я уже с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить на их насмешки и оскорбления.

   — А ты и не спускай им ни одной обиды.

   — Но как себя вести в таком случае?

   — Очень просто. При малейшем поводе спрашивай обидчика — к кому относится его насмешка: ко мне или кому-то другому. Если он отрицает, то больше не спрашивай.

   — А если он подтверждает или начинает уклоняться от прямого ответа?

   — Тогда затевай свару и дерись на поединке. Не важно, кто победит. Тогда твои немцы увидят, что ты не намерен больше сносить их оскорбления...

Такой совет земляка действительно помог рядовому Гордону утвердиться в коллективе таких же, как он, королевских наёмников. За время стоянки в местечке Коло шотландец за три недели дрался на шести дуэлях. Поединки были на палашах. И хотя он выиграл всего две дуэли, в роте поняли, что этот дворянин из Британии наделён большим мужеством, хотя ему по молодости недостаёт ещё силы и умения владеть оружием.

Все поединки проходили подальше от глаз начальства и при секундантах. По обычаю, противники бились только до первой крови, поэтому дело до тяжёлых ранений или смерти почти никогда не доходило. Начальники наёмников на такие дуэли смотрели сквозь пальцы, поскольку офицеры устраивали схожие поединки между собой.

Пришлось Патрику попробовать и офицерской трости, неизменного спутника военачальника той эпохи. Во время ночного марша королевской конницы эскадронам приказали остановиться. Измотанные люди спали, сидя на конях. Какой-то шутник выгнал лошадь Гордона из общего строя, и спящий всадник этого даже не почувствовал. Лошадь остановилась возле командира соседнего эскадрона графа Кенигсмарка. Тот пробудился и, заметив справа от себя седока, спросил:

   — Кто идёт?

Сонный рейтар Гордон, даже не заметивший, что он покинул ряды своего эскадрона, решил, что его дразнят, и потому ответил в темноте соседу резко и грубо:

   — Помолчи, собака!..

Такого граф Кенигсмарк стерпеть, разумеется, не смог и наградил рейтара несколькими сильными ударами трости. Гордоновский конь отнёс седока подальше, но тот всё же успел заметить в темноте, что его обидчиком является королевский полковник, а не рядовой солдат.

В другом случае Патрик попробовал офицерской шпаги, но удары наносились плашмя. В одном из польских местечек местный ксёндз выкатил голодным рейтарам бочонок пива и стал их угощать. В это время на другом конце деревни показался конный отряд поляков. Лейтенант, командовавший разъездом, приказал всем немедленно садиться на коней. Но рейтары, а их было человек сорок, ещё теснее сгрудились вокруг бочонка и никак не могли оторваться от дармового пива. Тогда разъярённый офицер выхватил шпагу и стал колотить всех ею плашмя по спинам и каскам, крича при этом:

—Скоты! Я вас научу, как не подчиняться приказу! Скоты! Всем на коней и в бой!..

Поскольку шведское правительство сильно тянуло с выплатой жалованья наёмной армии, воевавшей в Польше, то мародёрство получило среди королевских войск большое распространение. Окрестные деревни «очищались» от всего съестного самым безжалостным образом. В одном из таких случаев спящий на куче реквизированной провизии рейтар Гордон ночью попал в руки польских крестьян, которые стащили с него всю верхнюю одежду и стали избивать дубина ми. Шотландцу удалось вырваться, и быстрые ноги унесли его от преследователей, которые явно хотели убить грабителя-шведа.

После перемирия столкновения воюющих сторон стали чаще. Юноше не раз довелось участвовать в конных боях, показывая храбрость и сметливость. Запомнился ему, среди прочих, бой близ польского городка Иновлодзь. В тот день эскадрон, в котором служил шотландец, был отряжён в состав арьергарда полка графа Понтуса Делагарди под командой подполковника Форгеля.

Когда небольшая группа польских конников напала на шведский обоз и начала грабить его, он безрассудно погнался за ними. Во время погони, которая велась небольшим числом рейтаров, наперерез им из густого кустарника выскочили до трёх сотен конных поляков, сидевших там в засаде. Королевские наёмники повернули назад, но поляки на своих превосходных конях быстро догнали их и после короткой стычки у местечка Опочно взяли в плен одиннадцать офицеров и больше сотни унтер-офицеров и рядовых. Шведские наёмники явно не хотели погибать за короля Карла и потому дружно побросали на землю палаши и пистолеты, мушкеты и стальные каски.

Спастись удалось только восьми рейтарам и одному капралу, которым удалось незаметно скрыться в кустарнике. Среди них оказался и Гордон, получивший весьма опасную пулевую рану в левый бок, под рёбрами. Спасшиеся прискакали в шведский лагерь, и их сразу же привели к фельдмаршалу Виттенбергу, сидевшему в своей карете. Тот строго спросил:

   — Что там стряслось с полком графа Делагарди? Почему его рейтары бежали от поляков?

Капрал с испугом отвечал:

   — Полк графа, ваше сиятельство, разбит и попал в плен. Уцелели только я и вон те рейтары.

На это страдавший от приступа подагры фельдмаршал Виттенберг, которого адъютант подсаживал в седло, раздражённо заметил:

   — Дьявол бы вас побрал с прочими! Где поляки и сколько их там было, отвечай!

После сбивчивого ответа капрала фельдмаршал подъехал к стоявшим вблизи спешенным рейтарам и, заметив раненого шотландца, спросил у него:

   — Почему ты один ранен? Разве другие солдаты не дрались рядом с тобой?

   — Дрались, господин фельдмаршал. Только я оказался ближе всех к нападавшим из засады, потому и получил пулю в бок...

Рана оказалась довольно серьёзной. Ротный ротмистр, ценивший воина, отправил человека за герцогским хирургом. Тот осмотрел рану в поисках пули, но не смог её найти и потому наложил лишь пластырь с тампоном. На следующее утро другой лекарь всё же обнаружил пулю и удалил её, сделав новую перевязку.

Потерявшего много крови рейтара товарищи окружили удивительной заботой. По приказанию ротмистра они давали в качестве лучшего лекарства тёплое пиво, сдобренное собачьим жиром и оливковым маслом. Шотландец поправился, на удивление всем, очень быстро и скоро вновь сидел в седле.

Под городом Краковом наёмнику довелось совершить настоящий подвиг, и он получил в рядах шведской армии известность. А дело обстояло так.

Вернувшись из поездки, рейтар остановился в шведском лагере ночевать у своего земляка майора-добровольца Боу. Когда они проснулись, то обнаружили, что королевские войска под командованием генерала Дугласа ушли преследовать поляков. Гордон и Боу, в надежде на кое-какую поживу, решили догнать своих. Но, не найдя брода через речку, они неожиданно для себя оказались перед сожжёнными предместьями большого польского города, название которого не было им известно. Увидя среди развалин бродившую женщину, шотландцы на ломаном польском языке спросили её:

   — Пани! Что это за город?

Полька, испуганная неожиданным появлением двух вооружённых всадников, ответила:

   — Клепаж, ясновельможные паны.

Посовещавшись, рейтар с майором решили въехать в город и осмотреться. Но неожиданно Патрик заметил в конце улицы переходивших её двух солдат в синих польских мундирах и сказал товарищу. Боу на это произнёс:

   — Где двое, там могут быть и двадцать. Надо возвращаться.

Повоевавший немало и теперь решительный в поступках Гордон ответил офицеру:

   — Чего нам бояться двоих поляков? Вперёд!

Но на конце городской улицы шотландцев, не торопивших лошадей, окружил польский караул из дюжины солдат во главе с унтер-офицером. Кто такие всадники по внешнему виду — у караульных ясности никакой не было, поскольку в польской королевской армии служило много наёмников из самых разных стран. Поэтому унтер-офицер спросил:

   — Кто вы такие? Из какого полка?

Патрик, владевший польским несколько лучше земляка, по-дружески ответил:

   — Мы из польской армии. Служим вашему королю Яну Казимиру. Дайте нам напиться. Мы отстали от своего эскадрона.

Но унтер-офицер уже заметил неладное и, подойдя к майору Боу, неожиданно выхватил пистолеты из его кобуры. После этого он отскочил к своим пехотинцам и, выхватив из ножен саблю, крикнул:

   — Вы шведы! Сдавайтесь! Или мы будем стрелять!

Произошла заминка, и этой минуты было достаточно, чтобы Гордон поднял свою лошадь на дыбы и поскакал по улице прочь. Вслед за рейтаром понёсся и майор-доброволец. Польские солдаты дали вслед нестройный залп, но ни в кого не попали. Удачливее подчинённых оказался их унтер-офицер — он успел нанести саблей удар по пролетавшему мимо него рейтару. Тот успел отклониться, но сабля всё же раскроила его кафтан и панталоны. Рана в бедро оказалась лёгкой, пустяковой.

Два всадника неслись по безлюдным краковским улицам к широким городским воротам. Но подъёмный мост через ров был уже поднят, а крепостной вал оказался густо усеян вооружёнными людьми. Многие из них повернулись в сторону скакавших. Патрик не растерялся и на сей раз. Поворачивая назад коня, он закричал что есть мочи:

   — Мы свои! Не стреляйте! Мы свои!..

Шотландцы на глазах изумлённых поляков развернулись и понеслись в сторону сгоревшего городского предместья. В спину им прозвучал всего один-единственный ружейный выстрел. Беглецам счастливо удалось избежать новых опасностей, и они возвратились в походный лагерь шведской армии. Со слов майора Боу этот случай стал известен сперва фельдмаршалу и его офицерам, а затем и в рейтарском полку, в котором служил юноша.

Совершенный подвиг, бесстрашие, грамотность и особенно происхождение из старинного дворянского рода Шотландии позволило вскоре Патрику получить первый офицерский чин в шведской королевской армии. В ней он оставался по-прежнему иностранным наёмником. Корнету Гордону повысили жалованье, и на законном основании он заимел нескольких слуг и лошадей. Теперь ему в местах стоянок полагалась отдельная квартира.

Под осаждённым Краковом начались бои. В одной из стычек на лесной опушке под Гордоном была смертельно ранена лошадь, а он сам получил тем же ружейным выстрелом пулевое ранение навылет в правую ногу. Генерал Дуглас, узнав о случившемся, приказал наградить доблестного шотландца одной из лошадей, отбитых у поляков. Та схватка произошла перед атакой шведской армии противника, которыми командовал краковский губернатор — староста Чарнецкий.

После капитуляции польского гарнизона Кракова наступило новое перемирие. Передышка на войне позволила корнету хорошо подлечиться на квартире, предоставленной ему в местечке Казимеже, где остановился его полк графа Понтуса Делагарди.

Там он не без удивления услышал новость, что все предводители польских войск в Кракове — пан Конецпольский, коронный хорунжий Ян Собесский, староста Яворовский (в будущем прославленный полководец и польский король Ян III. — А. Ш.) и ясновельможный Ян Сапега после сдачи города примкнули к шведам и отправились для прохождения службы в Пруссию.

Вскоре полк графа Понтуса Делагарди перевели в город Сонч, расположенный в Прикарпатье. Шведы стали в небольшом крепостном городке гарнизоном, чтобы своим присутствием обеспечить спокойствие в округе. Однако конные разъезды шведов стали подвергаться в лесах нападениям из засад. Тогда полковой командир силой отобрал у горожан всё оружие и силой же заставил присягнуть их на верность королю Швеции Карлу.

Вскоре рейтарам удалось схватить в ночном лесу нескольких поляков. От них было вызнано, что на Сонч горцы-руссы готовят нападение под предводительством двух братьев Вонсовичей. Тогда все рейтары были поставлены на защиту крепостной стены.

Нападение на Сонч произошло неожиданно и днём. Горцы смогли пробраться под видом мирных обывателей к закрытым городским воротам по неподнятым мосткам через ров и из тяжёлых нарезных ружей, стрелявших тихо маленькими пульками, перебили несколько часовых. Тревога в Сонче поднялась поздно.

Корнет Гордон в это время отдыхал на отведённой ему для постоя квартире. Услышав шум, он вышел из дома и, сразу поняв, в чём дело, быстро сел на лошадь, которую, по несчастью, утром велел расковать, и поскакал к базарной площади. Вслед ему стреляли и бросали маленькие топорики — любимое оружие карпатских горцев.

К чести Патрика, он успел заметить, что квартировавший на соседней улице его земляк майор Боу всё ещё не на коне. Он подскакал к дому и крикнул:

— Поляки сломали городские ворота! На коня, господин майор! Да не забудьте прихватить с собой ваши книги...

На сончевской площади рейтары, скакавшие туда со всех улиц, соединились наконец-то воедино. Под командованием своих ротмистров они отогнали нападавших подальше, за городскую ратушу. В той схватке Гордон стал сторонним свидетелем, как горцы сразили топориком знамёнщика и полковой штандарт стал их добычей. Отбить его рейтары не смогли.

Когда рейтары стали пробиваться сквозь атакующих к городским воротам, они попали под мушкетную пальбу своих же солдат. Началась паника, и под корнетом рухнула лошадь. Но он успел вовремя соскочить с седла и вновь поднять её на ноги.

Остатки королевского кавалерийского полка пробивались из Сонча кто как мог. Гордон, призвав в заступничество Всемогущего Бога, вырвался из города через растворенные ворота. Однако один из толпившихся там поляков, вооружённый косой, надетой на древко, сумел ею ударить рейтарского корнета по голове. Но коса прошлась вскользь по шляпе скакавшего всадника и, на удивление, не причинила ему большого вреда, лишь оглушила. Причём сильно.

Беглецы смогли удачно переправиться через реку и взяли путь к Кракову, на ходу подсчитывая понесённые потери в людях и лошадях. В отместку за поражение рейтары разграбили оказавшийся на пути богатый панский дом, и при разделе добычи шотландцу досталось «кое-какое бельё» хозяина усадьбы. Часть награбленного он продал на следующий день краковскому уличному торговцу.

Вскоре после сончевского побоища офицер-рейтар Гордон попал в плен к полякам. Случилось это так. Шотландец был послан с проводником, дворянином по происхождению, осмотреть квартиры для постоя на пути движения своего полка. Ничего не подозревая, они остановились в трактире и вскоре поняли, что находятся в окружении конных и пеших врагов. Поскольку побег был невозможен, корнет с товарищем забаррикадировались в одной из комнат трактира.

Тогда поляки, собравшись в большом числе за дверью, стали её выламывать, грозя страшными проклятиями ненавистным шведам, которые принесли великое разорение на их землю. Патрик, уже довольно сносно понимавший по-польски, крикнул им:

   — Я не швед! Я шотландец!

Однако это не подействовало и нападавшие продолжали выламывать дверь, несмотря на жалостливые вопли хозяина трактира. Тогда шотландец снова закричал:

   — Я ещё погляжу на тех, кто первым сюда войдёт! У меня пара заряженных пистолетов и мой шотландский палаш. Берегитесь!..

За дверью притихли, и было слышно, как сразу несколько человек призывают хозяина трактира отговорить своих постояльцев от сопротивления и сдаться. При этом слышалось, что именем шляхтича Яна Стоцкого им обещалась личная безопасность. Наконец один из поляков на ломаном немецком языке крикнул в дверь:

   — Сдавайтесь на милость!

Сообразительный ландскнехт, не собиравшийся умирать в польском трактире за коронованного властелина Швеции, сразу же громко ответил:

   — Готов сдаться на хороших условиях.

Так шотландец в первый, но не в последний раз стал пленником. Шляхтич Ян Стоцкий сдержал своё слово и сохранил рейтару жизнь, отвезя его верхом на худой кобылке и свой панский дом. Там он убедил шведского ландскнехта добровольно расстаться со всем нажитым. Переговоры на сей счёт велись на латыни.

Пленник с «лёгкой душой» отдал шляхтичу, вооружённому с головы до ног, в присутствии его паненки свой объёмистый кожаный кошелёк. Пан пересчитал деньги: серебряные девять дукатов, четыре талера и около восьми флоринов мелкой медной монетой. После этого пан Ян Стоцкий с изысканной вежливостью сказал шотландцу:

— Это очень мало, пан швед. Вам придётся добровольно расстаться и с потаёнными при вашей особе сокровищами. В противном случае вы будете связаны и обысканы. А ваше ближайшее будущее не принесёт вам ничего радостного — в случае сопротивления я отдам вас в руки холопов.

С многократно ограбленными польскими крестьянами шведскому наёмнику встречаться безоружным смысла не было. Поэтому Патрик извлёк из своей одежды все потаённые сокровища, которые днём и ночью носил при себе, не доверяя походному сундучку и кожаной суме, которая приторачивалась сзади к седлу.

Это были два золотых браслета с эмалевыми замками, тонкая золотая цепочка в полтора локтя длиной, три кольца с каменьями, один с большим сапфиром, а два других с бриллиантами, четыре дюжины серебряных с позолотой пуговок, срезанных с «трофейных» мундиров, амулет и ещё кое-какие безделушки общей ценою в 150 дукатов. Или даже более того.

При виде такого маленького богатства шляхтич не смог сдержать радости. А пани Стоцкая — скрыть своего удовольствия, поскольку многое из этих золотых и серебряных вещих предназначалось для её шкатулки с украшениями. Так наёмник лишился всей военной добычи.

После этого пан Ян Стоцкий заверил своего пленника, что теперь его жизнь в полной безопасности. И что будет ещё лучше, если шотландец, так хорошо говорящий по-латыни, не скажет о потерянном никому из других шляхтичей польского короля.

После этой процедуры его отвезли под усиленной охраной в Краков, и там он был допрошен комендантом польского гарнизона, капитаном-немцем, таким же ландскнехтом, что и Гордон. От него требовали назвать численность какого-то шведского отряда, действовавшего вблизи города. В противном случае шотландцу грозили вывернуть конечности и прижечь бока смоляными факелами. Но всё обошлось, и рейтар оказался в краковской тюрьме, где уже томилось немало военнопленных.

За непослушание тюремщику корнета сперва посадили в каменную яму, а потом приковали к тяжёлой железной цепи вместе с тремя другими пленниками. Вскоре к нему пришёл в гости шляхтич Ян Стоцкий, который принёс с собой водки и угостил ею узника. Всего в краковской тюрьме пленник провёл тринадцать недель.

После этого через посредство священника из Францисканского ордена Гордону как стороннику строгого католицизма вместе с несколькими пленными удалось добиться личной свободы, но с условием вступить в ряды польской королевской армии. Так рейтар стал драгуном. Офицерское звание его пока не признавалось.

Вербовка прошла без долгих проволочек. Городской староста спросил по-латыни из окна городской ратуши подведённого к нему под стражей шотландца:

   — Пленный солдат, хочешь ли ты служить польской короне?

   — Хочу, пан староста. Весьма охотно.

   — Тогда я принимаю тебя, как истинного католика, на службу в полк ясновельможного князя Любомирского.

   — Премного благодарен, пан староста. Да храни вас Господь за такое доброе дело...

На службе у польского короля Яна Казимира


Так шотландский дворянин вновь стал кавалеристом на шведско-польской войне. Он попал под командование капитана-немца, который остался доволен оборванным видом изголодавшегося новобранца и приказал выдать ему синий кафтан и коня какого-то убитого в бою драгуна. Так же поступили и с другими ландскнехтами из числа пленных, сидевших в краковской тюрьме.

Но польские драгуны подозрительно относились к новичкам, зная, что все они чужестранцы и не все католики. Оружие — палаш и пистолеты — Гордон раздобыл себе несколько позже.

Новоиспечённому драгуну довелось побывать в Варшаве, куда после очередного перемирия вступили польские войска. Однако война возобновилась, но теперь против Польши выступило Московское царство.

Польская земля подверглась новому опустошению со стороны шведов, украинских казаков Богдана Зиновия Хмельницкого и конницы крымского хана, московитов. Последние взяли Вильно и Литву, разорили Люблин. Польскому королю пришлось отступить из Кракова, а потом бежать в соседнюю Силезию. Ему не помогло даже обещание выдать королевской наёмной армии задержанное за три четверти года жалованье.

В начале 1656 года драгуну польской короны Патрику Гордону довелось побывать в нескольких боях со шведами. Он участвовал во взятии Сандомира и счастливо избежал там гибели. Шведы решили угостить неприятеля так называемым «шведским напитком», заложив сильный пороховой заряд в каземат сандомирского замка, подожгли запал, а сами успели сесть в лодки. Ликующие поляки ворвались в замок, и тут прозвучал мощный взрыв. Под обломками погибло более полтысячи атакующих.

Драгунский отряд, в котором числился Гордон, не участвовал во «взятии» замка, а был лишь свидетелем случившегося. В своём «Дневнике» дворянин-шотландец без сожаления отозвался о погибших поляках, назвав их «добровольцами низкого звания». То есть простолюдинами, крестьянами.

В другом бою Гордон участвовал в пленении шведских мушкетёров, исключительно финнов, державших оборону в лесу. Окружённые польской конницей финны в количестве 400 человек сдались и получили пощаду. Вскоре они уже сменили короля и стали служить в пехотном полку коронного маршала — гетмана Речи Посполитой.

После сильного поражения шведской армии в Жемайтии, где литовцы истребили около трёх тысяч неприятельских солдат, казалось, что Стокгольм согласится на поражение в войне. Но из Парижа приехали посланцы французского короля, которые доставили королю Швеции восемь бочонков золотой монеты. А от имени британской короны в Восточную Пруссию на помощь шведам прибыл милорд Крэнстон во главе двух с половиной тысяч наёмных шотландцев. Война на территории Речи Посполитой вспыхнула с новой силой.

В военных действиях того времени драгун, которого теперь вновь называли корнетом, Патрик Гордон не участвовал. Его полковой командир оставил охранять расположенное недалеко от Варшавы поместье Мале Лумны, принадлежавшее его старшему брату, коронному шталмейстеру. Разумеется, за хорошую плату.

Шотландский ландскнехт к тому времени уже ничем не напоминал недавнего обворованного и голодного пленника. Он имел несколько коней и вооружённых слуг, что было обычным явлением для наёмника дворянского звания. Патрик Гордон теперь был на коронной службе наравне с польскими шляхтичами-драгунами и немецкими фонами.

В Мале Лумны шотландец воспользовался случаем, чтобы освоить основы польского языка. В чём ему помогали жившие в хозяйском доме юные шляхтянки. Они заботливо исправляли речь иноземного дворянина и давали ему «задания из любовных сонетов, загадок и прочих безделиц», кои он не без удовольствия выполнял.

Охраняя панское поместье, ландскнехт не забывал о своей профессии — то есть о том, что надо постоянно делать денежные накопления на будущее. В дневниковых записях он откровенно описывает то, как это ему удавалось делать, восторгаясь своей предприимчивостью:

«В мою бытность здесь я узнал, что на реке Висле есть остров, где крестьяне с другого берега со своим добром и скотиной прячутся под моим покровительством (ибо они относились к Малым Лумнам), но без моего ведома. Я с двумя-тремя слугами отправился туда в лодчонке и, угрожая бросить оных и объявить, что они живут без защиты, заставил их дать мне 16 флоринов за прошлое и по 4 флорина в неделю на будущее. Проведав также о коне, украденном у шведов, я забрал его и уплатил за это только 7 флоринов. Прочие крестьяне мне содействовали и помогли заполучить коня у его владельца».

«В стаде, бывшем под моим присмотром, пасся также скот шляхтичей из Вельких Лумен и других людей. Из-за сварливости подстаросты они не награждали меня за труды, и я нашёл путь расквитаться с ними. Часто посещая [армейский] лагерь, я подговорил своих знакомцев прийти и угнать часть скота, когда оный был в поле. Я всегда держал наготове коня под седлом, погнался за ними и, стреляя для вида, вернул скотину. Проделав так пару раз, я прямо заявил, что не могу рисковать жизнью против отъявленных разбойников и изнурять лошадь при защите или возврате чужого добра, кое мне не приказано охранять, без вознаграждения за труд. Тогда они охотно снизошли до того, чтобы давать мне по рейхсталеру за каждый гурт и два — если я верну весь скот.

Так я наладил сей промысел, и два-три раза в неделю имел подобные случаи. Я всегда делился с приятелями тем, что добывал сим способом, как и они — тем, что угоняли. Мой сварливый подстароста ничего и не подозревал, ведь моих сообщников всегда было по меньшей мере шестеро или семеро, а при мне — в лучшем случае двое слуг. Я изображал, и довольно убедительно, невозможность изловить никого из них».

Делясь прибылью со своими сообщниками из числа таких же, как и он, наёмников, Патрик любил приговаривать:

   — Никогда не думал у себя в Шотландии, что война — такое прибыльное дело. Особенна когда не надо сражаться за короля, а охранять имущество его спесивых панов...

Во время сражения под Варшавой корнету Гордону было приказано вернуться в полк драгунской гвардии короля Яна Казимира, которым командовал немецкий ландскнехт-полковник Иоганн фон Альтен-Боккум. Привольная и прибыльная жизнь его в панском поместье закончилась. Теперь надо было воевать и время от времени рисковать жизнью за корону Речи Посполитой.

Шведские войска под командованием генерала Роберта Дугласа решительно и успешно атаковали поляков, защищавших Варшаву. Они были разгромлены и бежали прочь от своей столицы. Королевский военачальник, под знамёнами которого Патрик Гордон начинал свою военную карьеру, получил из Стокгольма патент на чин фельдмаршала-лейтенанта.

В той баталии Гордон не участвовал, поскольку находился вне польского армейского лагеря. Но, узнав о приближении шведской армии, корнет со своими вооружёнными слугами поскакал к берегу Вислы. Однако на пути ему повстречались раненые польские кавалеристы:

   — Пан корнет, не ходите дальше. Вас могут убить свои же.

   — Почему? Разве не видно, что я офицер драгунской гвардии короля Казимира?

   — На вас немецкое платье, пан корнет. Наши польские пехотинцы примут вас за врага и застрелят раньше, чем вы представитесь их капитанам...

Ландскнехт послушался вполне разумного совета и отказался от мысли прибыть в свой полк и поучаствовать в идущем сражении. Переночевав у маркитанта, он на следующий день попытался переправиться через Вислу по мосту. Но польская охрана не пропустила человека в чужеземном мундире.

Тогда он отправился со слугами в варшавский пригород Прагу, чтобы там нанять лодку, а лошадей переправить вплавь. Но по дороге на королевского офицера напала из-за изгороди «шайка негодяев». Крича «Шведы! Шведы!», польские селяне дочиста обчистили двух слуг Гордона, у третьего отняли саблю, а у самого корнета сорвали патронташ. Дело могло закончиться ещё хуже, но храбрый шотландец поднял коня на дыбы и разрядил в нападавших оба пистолета. Те бежали, унося с собой всё, что успели снять с людей.

Польская королевская армия потерпела поражение. Патрик Гордон не решился продолжать путь без попутчиков и вскоре присоединил к себе из числа отступавших дюжину таких же, как и он, ландскнехтов — двух земляков-шотландцев и прочих иноземцев. Они приняли над собой командование кавалерийского корнета, который выделялся своим бравым и решительным видом.

Однако отступление от Варшавы безоблачным не оказалось. По пути небольшой сборный конный гордоновский отряд обгоняли отряды польских конников. Те кричали наёмникам своего короля:

   — Негодяи! Вам надо перерезать глотки! Вы хуже шведов! Вы заодно с ними! Почему вы не умираете с нами за ваши большие деньги?

Скакавшие по дороге королевские наёмники время от времени огрызались:

   — Вы сами бежите от шведов! Где же ваше панство? Война не трактир — на ней умирать за вашу Польшу надо...

Корнет Гордон счёл за необходимое уйти с большой дороги в сторону, памятуя, что поляки грабили его уже не раз. В перелеске ландскнехты устроили шумное совещание, на котором обсуждался один вопрос: что делать и как жить дальше? Большинством голосов постановили: идти по дороге на Лович и избавить разлетавшуюся по домам поместную шляхту от кое-каких вещей, которые того стоят. С общего согласия импровизированный воинский отряд туда и двинулся.

В одной из деревень наёмники расположились на отдых, но позаботившись ни о дозорном разъезде по дороге, ни об охране. Тут-то на них и налетели шведские кавалеристы, в основном из германского Бранденбурга, которые забрались так далеко от Вислы ради разведки и промысла. Патрик Гордон получил лёгкое ранение пистолетной пулей в бедро и спас свою жизнь тем, что успел прокричать по-немецки:

   — Не стреляйте! Я офицер шведского короля!

Его схватили, обезоружили и поставили перед незнакомым ротмистром. Тот допросил пленного, узнав, как тот попал к полякам и что до этого служил под знамёнами генерала Дугласа. Вскоре шотландец в сопровождении ротмистра предстал перед ним:

   — Ваше превосходительство, вот человек, служивший у поляков и взятый мною в плен. Он уверяет, что знает вас и воевал под вашим командованием.

   — Кто вы такой?

   — Я, ваше превосходительство, корнет Патрик Гордон, дворянин из Шотландии. Воевал под вашим высоким командованием в рейтарском полку графа Понтуса Делагарди в Померании.

   — Не вы ли, корнет, так удачно бежали от поляков из Кракова с одним майором?

   — Так точно, ваше превосходительство. Это был я, ваш рейтар.

   — Господин ротмистр, я его знаю. Он свободен. И верните ему коня и оружие, за что я вам буду сердечно благодарен. И если такое возможно, то и кошелёк...

Шотландская лейб-рота шведского главнокомандующего


На следующий день полководец шведской короны Роберт Дуглас захотел увидеть Патрика Гордона, которого он действительно помнил как офицера примечательного. Разговор состоялся на квартире главнокомандующего:

   — Господин корнет, хочу поделиться с вами планом.

   — Я весь внимание, ваше превосходительство.

   — С пехотными полками лорда Крэнстона прибыло немало офицеров-добровольцев. Должностей им в моей армии пока нет, а жалованье платить надо. Я решил завести у себя лейб-роту, составленную исключительно из твоих земляков-шотландцев. Как ты на это смотришь?

   — Только положительно, ваше превосходительство. Шотландцы не случайно составляют гвардию французских королей. Они всегда были достойными воинами.

   — Я всё это знаю. Лейб-рота получит широкие привилегии, будет освобождена от караульной службы и будет заботиться только о моей личной безопасности. Ко всему прочему рота будет офицерской школой. Это хорошие условия, не правда ли, корнет?

   — Абсолютно верно, ваше превосходительство. Я готов служить в рядах роты ваших телохранителей.

   — Лейб-рота должна быть составлена из отпрысков самых лучших, самых древних кланов Шотландии.

   — Превосходно, ваше сиятельство, господин фельдмаршал.

   — Я принимаю тебя, Гордон, в лейб-роту в числе первых. Но тебе придётся, друг мой, заняться вербовкой в неё земляков дворянского звания. На эти трактирные нужды ты получишь необходимые деньги. Иди...

Вскоре в списке Патрика Гордона оказалось восемнадцать навербованных шотландцев. Через несколько дней их стало на девять человек больше. Корнет стал командиром лейб-роты фельдмаршала-лейтенанта Роберта Дугласа. Вскоре шведская армия выступила в поход на город Плоцк, перейдя Вислу по мосту.

Теперь на плечи Патрика Гордона легли заботы о пропитании подчинённых ему земляков. Он разделил их на небольшие конные партий и отправил на поиски приключений. Добычей шотландского воинского отряда за считанные дни стало около 700 быков и 1500 овец шляхты и их крепостных крестьян окрестных селений. Скот был довольно дёшев, а потому и быстро продан в городе Торне местным торговцам-мясникам, а деньги поделены между королевскими наёмниками. На долю командира досталась изрядная сумма — сотня рейхсталеров.

В гордоновском «Дневнике» автором даётся немало оправданий подобным поступкам ландскнехтов шведского монарха. В самом начале войны в его армии такие действия карались только смертью — повешением на дереве, воротах, вздёрнутой оглобле. Теперь же начальство не только просто закрывало глаза, но и дозволяло мародёрство. Патрик Гордон писал:

«Сказать по правде, армии нельзя было существовать без таких уловок, а те, кто слишком совестлив, мягкосердечен или ленив, чтобы применять оные, нашли бы верную гибель от вредителей или умерли от голода и холода. Ведь никакого жалованья ждать не стоило, особенно коннице, и хотя этот край состоял под нашей юрисдикцией и на пределе сил содействовал содержанию армии, шведы не спешили его покидать и, согласно своей максиме, разоряли и опустошали деревни, а к городам и местечкам были весьма благосклонны.

Я не стану здесь утверждать, насколько в подобных поступках повинны их вершители, а равно и верховные власти — об этом можно долго говорить и проводить множество различий. Но вкратце скажу, что едва ли возможно быть солдатом, не будучи угнетателем и не совершая многих преступлений и жестокостей, хотя одни [поступают так] чаще других. Пусть никто не возомнит себя безвинным или достойным прощения по недостатку платы или чего-либо необходимого. В таком случае лучше воскликнуть: «Я согрешил!»

Патрик Гордон в дневниковых записях оправдывает себя прежде всего тем, что он наёмный солдат, такой же, как и другие искатели приключений, славы, а самое главное — денег. Ландскнехт во все времена оставался ландскнехтом. Независимо от того, платят ему жалованье или нет.

Возвращение Гордона в ряды шведской армии совпало со временем, когда военная фортуна вновь отвернулась от неё. Шведы были вынуждены вывести свои гарнизоны из многих городов Великой и Малой Польши. Они сохранялись только в Кракове, Ловиче, Познани, Калише и Букшанце. Варшава находилась теперь в руках поляков, а их конница действовала во всех воеводствах Речи Посполитой, во многом стесняя неприятеля.

Вскоре начались и поражения шведов в поле. Сперва в плен к крымским татарам попал полковник Форгель, но вскоре он был у них выкуплен. Во главе отряда в полтысячи человек его отправили сопровождать обоз с офицерским имуществом в Померанию. Польская шляхта устроила засаду, разбила неприятельский отряд, а сам Форгель погиб.

После этого силы померанского воеводы Вейера осадили город Калиш. Высланный на помощь шведскому гарнизону двухтысячный отряд генерал-майора Вржесовича состоял из новобранцев. Те проявили полную беспечность на отдыхе, и конный отряд воеводы всего в 500 всадников наголову разбил шведов. Те в панике бросились к единственному пути к спасению и стали переплывать речку. Многие утонули в ней, в том числе и Вржесович. Тело генерал-майора так и не нашли, хотя поляки усердно его разыскивали, чтобы отдать противнику за богатый выкуп...

В довершение ко всему в шведских войсках началась эпидемия чумы, которую тогда называли моровой болезнью. Корнет Гордон, много наслышанный об этой ужасной заразе, столкнулся с ней в первый раз. Дело обстояло так. Во время движения королевской армии на север от Варшавы офицер отправил двух шотландцев в город Эльбинг. Но оттуда вернулся только один, доставив в роту своего товарища мёртвым, привязанным к седлу. Вернувшегося командир счёл нужным допросить:

   — Как и где умер твой товарищ?

   — По дороге обратно. Пожаловался на сильную головную боль, а потом свалился с коня бездыханным. Наверное, умер от чрезмерного пьянства, денег на то тратил много.

   — Он не пил уже два походных дня. Говори правду! Я тебе почему-то не верю.

   — Господин корнет, я сказал правду. Я сам не ощущаю никакой боли, но чувствую, что скоро должен умереть, как мой товарищ.

Гордон приказал посадить рейтара под стражу в небольшую хижину, чтобы утром продолжить разбирательство по поводу смерти своего подчинённого. Ночью арестованный умер, а на его теле обнаружили признаки моровой болезни. Со всеми предосторожностями он был похоронен.

Через день от чумы умер шотландец, с которым корнет вместе квартировался. Увидев его смерть, он сразу же покинул этот дом и перебрался на ночёвку в другой. О причинах смерти соседа Патрик не сказал никому. Он страшился, зная, что по такому случаю его могли исключить из списков лейб-роты вплоть до полного выздоровления.

Страшное моровое поветрие миновало корнета, хотя ему пришлось похоронить в 1656 году немало умерших от чумы земляков. Когда его спросили, что было бы с ним, узнай он о том, что болен, королевский офицер ответил:

   — Сама мысль об этом могла бы убить меня...

Войска фельдмаршала-лейтенанта Роберта Дугласа остановились на квартирах в деревнях вокруг небольшого городка Нойтайх. Все ожидали нового похода на поляков. Но по полкам прошла весть:

— Царь московский осадил Ригу. Король приказал нашему Дугласу отправиться морем на её защиту...

Действительно, такой приказ пришёл из Стокгольма. Гордон получил приказ готовиться к отправке. Фельдмаршал, обеспокоенный наличием больших обозов и огромного числа лошадей у офицеров с их слугами, распорядился: ротмистр мог провезти на судне трёх лошадей, корнет — двух, а рейтар только одну. Многие стали торопиться с продажей лишних коней. Командир роты воздержался от такого поступка и был вознаграждён — вскоре московиты отступили от Риги.

В эти дни Патрик Гордон сумел завербовать в заметно поредевшую от моровой болезни лейб-роту ни много ни мало, а 43 шотландских дворянина. Все они получили от фельдмаршала лошадей, сёдла, пистолеты с кобурами и новые сапоги.

Вскоре шведы вновь подступили к богатому купеческому портовому городу-крепости Данцигу. В осадном лагере недавно прибывшие шотландские дворяне, так и не получившие ещё обещанного жалованья и терпевшие большую нужду в провизии, обратились с жалобой к главнокомандующему. Тот нашёл оригинальный выход из положения. Он разослал шотландцев-жалобщиков по округе с целью реквизиции... гвоздей, так необходимых для устройства полевого походного лагеря.

Один из таких реквизиционных отрядов было поручено возглавить Гордону. На пути встретилась довольно глубокая речка, которую никто не решился переплыть, кроме корнета. Он нашёл какую-то старенькую лодчонку и, прихватив с собой пистолеты и карабин, в одиночку форсировал водную преграду, умело работая шестом.

С противоположного берега рейтары кричали ему, что крестьяне бегут из деревеньки и, что самое главное, угоняют с собой скотину. Корнет бросился к домам и одним выстрелом из карабина обратил поляков в бегство, заставив их бросить коров и овец. Затем он обнаружил в конюшне двух кобылиц, которые стали его трофеем. Но пока шотландец ставил на телегу с трудом вытащенную им из погреба кадку с солониной и грузил мешки с овсом, в деревню с другого конца въехали два королевских ротмистра — немцы Зитценхоф и Бобёр. Они тоже искали наживы и чего-нибудь съестного.

Увидев кобылиц, ротмистры с радостью стали отвязывать их от стойла. Вбежавший в конюшню шотландец решительно заявил, что это его личные трофеи. Немцы стали убеждать его поделиться с ними, но Гордон отказался. Тогда ротмистры сорвали с голов лошадей поводья и пустили их на волю со словами:

   — Раз так, никому из нас ничего не достанется! Ты бездельник, шотландец!..

Тот в ответ за нанесённое оскорбление выхватил палаш, а его обидчики — шпаги. В конюшне начался самый что ни на есть рукопашный бой. Неизвестно, чем он бы закончился, но вбежавшие в конюшню шведы разняли дерущихся наёмников.

Гордон всё же смог забрать свой живой трофей. Но одна из кобылиц при переправе через речку утонула. О случившемся стало известно фельдмаршалу-лейтенанту, который лично занялся разбирательством. Ротмистры отделались выговором от главнокомандующего, а шотландскому дворянину указали на то, что он должен выказывать большую почтительность к старшим по званию.

Однако этим ссора с немцами не закончилось. Когда Патрик с тремя офицерами-шотландцами после вечернего застолья возвращались к себе роту, их сперва оскорбили немецкие ландскнехты, а потом начали избивать кулаками и палками. В ответ корнет выхватил палаш и тяжело ранил трёх человек. Нападавшие разбежались. Дело грозило обернуться военно-полевым судом.

Утром в лейб-роту своих телохранителей явился фельдмаршал-лейтенант Роберт Дуглас. Перед строем шотландских дворян-наёмников он произнёс следующие слова:

   — Я никогда бы не подумал, что Гордон так смог поступить. Он может счесть удачей, если отделается потерей правой руки.

Таково могло быть самое лёгкое наказание за подобного рода преступление, когда проливалась кровь своих же королевских людей. Но у шотландца в шведской армии нашлось немало знатных особ, которые стали ходатайствовать за него перед главнокомандующим.

Дуглас на следующий день простил корнета, и тому не пришлось находиться в заключении в доме армейского судьи — главного профоса. Но пришлось заплатить ему за «свободу» золотой дукат, а помощнику профоса — серебряный талер.

У фельдмаршала-лейтенанта Роберта Дугласа оставалось всё меньше и меньше полевых войск. Он предпринял силовое давление на вольный город Данциг. Под Данцигом всё чаще стали вспыхивать схватки, но до больших боев дело не доходило. Королевский главнокомандующий теперь на войне мог всецело положиться лишь на солдат гвардии, лейб-роту шотландцев да ещё на кавалерийские эскадроны, но не на все. Дисциплина и порядок в полках заметно упали.

Войска вольного города Данцига смело вышли навстречу подходившему неприятелю и дали бой. Данцигцы сумели окружить один из вражеских эскадронов и разгромить его. В лейб-роте погиб капрал, а многие получили ранения. Но шотландцы бились храбро и получили благодарность шведского полководца:

   — Вы храбры, как могут быть храбрыми только шотландские дворяне. Обещаю вам, что как только из Стокгольма прибудет казна, ваша рота первой получит жалованье.

В ответ на такие слова главнокомандующего его телохранители дружно прокричали троекратное:

   — Виват! Виват! Виват!

В этой схватке под крепостными стенами Данцига, чей гарнизон был усилен голландским корпусом, предоставленным на 14 месяцев, корнет получил ранение в голову. Опасным оно не оказалось, и рана вскоре зажила.

В тюрьме вольного города Данцига. Обмен пленными


Под осаждённым Данцигом возмужавший на войне Гордон в очередной раз попал в плен. Дело обстояло самым необычным образом. Возвращаясь после конвоирования небольшого обоза в одиночку, шотландец встретил под вечер на дороге двух подозрительных на вид всадников. Перескочив на коне через придорожную канаву, он, с пистолетом в руке, преградил им дорогу:

   — Кто вы такие, господа?

Всадники остановились и, не прикасаясь к оружию, с вежливой улыбкой ответили по-немецки:

   — Добропорядочные шведы, корнет. Мы ротмистры его королевского величества.

   — Тогда какого вы полка?

   — Мы служим у фельдмаршала Дугласа. К чему такая предосторожность, господин корнет? Ведь наш лагерь совсем рядом.

Патрик Гордон после такого разговора потерял всякую осторожность, вложил пистолет в кобуру и подъехал к незнакомцам. Завязался разговор, и его стали уговаривать поехать на соседний хутор за поживой. Шотландец отказался, поскольку ему надо было к полуночи возвратиться в роту.

Тогда мнимые шведы неожиданно схватили его за руки и мигом закутали в длинный плащ. Из-за недалёкого дома вылетело ещё несколько конников. Связанный, он не успел воспользоваться ни палашом, ни пистолетом. Но корнет, памятуя все невзгоды прежнего плена у поляков, успел незаметно переложить кошелёк из кармана в более укромное место панталон.

Шведский офицер был привезён в пригородный Гребинский замок, и там его обыскали в поисках денег. Но денег так и не нашлось. Ко всему прочему корнет ещё отказался от предложения вражеского «мужицкого» капрала снять свои новенькие английские сапоги в обмен на предложенные ему простые, ношеные. И что самое обидное для дворянина — крестьянские. Но переобуть силой пойманного офицера данцигские кавалерийские солдаты почему-то не решились. С дисциплиной у них было строго.

Пленник был доставлен в крепость Данциг и предстал перед её комендантом полковником Винтёром. Тот, выслушав доклад капрала, привычно начал допрос:

   — Ваше звание, происхождение и название полка, в котором вы служите?

   — Моё имя — корнет Гордон. Я дворянин, родом из Шотландии. Служу в лейб-роте фельдмаршала Дугласа.

Последние слова пленного вызвали на лице полковника Винтёра немалую радость. Он даже воскликнул:

   — О, неужели мы поймали одну из сих пташек?! Какая удача!

Гордон держался привычно мужественно и (разговор вёл на немецком) с достоинством родовитого дворянина, да к тому же ещё и шотландского горца, ответил данцигскому коменданту:

   — Господин полковник, меня бы не поймали при моём добром коне и верном оружии. Но ваш капрал взял меня обманом, назвавшись добропорядочным шведом и офицером фельдмаршала Дугласа.

На такое возражение пленного полковник Винтёр только усмехнулся и с поучением произнёс:

   — Всё едино, брать ли верх силою или искусством. Капрал, отведите королевского корнета в городскую тюрьму. Он найдёт там немало своих земляков из Шотландии...

Капрал повёл арестованного в данцигскую тюрьму, известную больше как Башня Хооген. По пути он завёл корнета в таверну и угостил кружкой пива. В таверне было полно народа, но больше всего данцигских рейтар. Заказав себе ещё и штоф вина, подвыпивший капрал стал хвастать перед ними добычей этой ночи: конём, плащом, оружием и прочим. Всё это говорилось к немалой зависти рейтар.

Сказанное Патрик Гордон, хотя и находился в плену, принял за личное оскорбление, нанесённое ему, дворянину, «мужицким» капралом. Он сказал ему, что хочет заказать себе ещё кружку пива. На что капрал живо ответил:

   — А кто за неё будет платить? Думаешь, опять я?

   — Я сам заплачу за себя и за твой штоф.

   — Так ты что, шотландский негодяй, припрятал от меня на дороге кошелёк? Мою законную добычу?

Гордон пришёл в гнев от такого обращения с собой и произнёс длинную тираду, обращённую не только к капралу, но и к вражеским рейтарам, до того насмешливо смотревших на пленного корнета, старавшегося держаться в таверне с известным достоинством:

   — Вы, мужичье, не слишком-то сведущи в солдатском ремесле, вы даже не умеете обыскивать пленного. Взгляни-ка, капрал, у меня осталась сотня талеров.

С этими словами Патрик Гордон достал из панталон увесистый кожаный кошелёк и для убедительности постучал им по залитому пивом столу. Он знал, что теперь у него никто не может законным путём отобрать деньги. В таверне стало совсем тихо. Шотландец продолжил свою речь:

   — На эти деньги я, когда вернусь к шведам, куплю нового, доброго коня и тогда, господин капрал, берегись — сочтусь в поле с тобой. Тоже мне, победитель.

Сказанное так поразило капрала, что он готов был рвать на себе волосы. Но делать было уже нечего. Ограбить пленного в крепости он просто не мог из-за страха предстать перед военно-полевым судом, который почти никогда не выносил оправдательных приговоров. Под дружный хохот рейтар капрал с арестованным покинул таверну и продолжил путь в городскую тюрьму.

Позже Патрик Гордон узнал, что незадачливый капрал обратился к данцигскому коменданту с просьбой отдать деньги пленного офицера ему. На что полковник Винтёр укоризненно изрёк:

— Это невозможно, даже если у него осталась тысяча талеров, их уже нельзя отобрать, а тем паче отдать тебе...

К слову сказать, заключение для корнета могло оказаться непродолжительным. В первый же субботний день всех военнопленных привели в большую залу и там предложили перейти на службу в армию польской короны. Больше половины ландскнехтов сразу же выразили своё полное согласие на такое предложение. Меньшая часть, а в её числе и Патрик Гордон, ответила отказом. Вербовщики не стали настаивать.

Тюремное заточение было на сей раз не столь жестоким. Пленным разрешались прогулки по окрестностям тюрьмы. Корнет, имевший немалые деньги, целые дни проводил в ближайшей таверне за кружкой хорошего пива. Но к ночи все заключённые были обязаны возвратиться в камеры, в которых находились и спали все без разбора — здоровые, больные и раненые. Запах в непроветриваемом помещении стоял такой, что некоторые входившие порой теряли сознание.

Офицеры-вербовщики регулярно наведывались в тюрьму, стараясь уговорить отказчиков изменить прежнее решение. Особенно они обхаживали корнета-шотландца, указывая на любезное обхождение с ним в плену и рассказывая о том, как много знатных земляков служат вольному городу Данцигу и польской короне. Вербовщики при этом постоянно упоминали имя родственника Патрика по прозвищу Стальная Рука. Но тот на все самые лестные предложения отвечал вежливым, но твёрдым отказом.

В тюрьме Патрик познакомился с однофамильцем, Джоном Гордоном, тоже томившимся во вражеском плену. Он отслужил рядовым наёмным рейтаром и солдатом вдали от родины более тридцати лет, последние годы — в полку ландграфа Гессенского. Корнета поразило в нём то, насколько мог онемечиться шотландец на чужбине.

В один из дней на заре оставшихся в тюрьме военнопленных под охраной повели куда-то по данцигским улицам. Простолюдины при виде шведов проклинали их как угонщиков скота, конокрадов, разбойников, святотатцев, поджигателей. Те огрызались под хмурыми взглядами конвойных, городских конных рейтар.

Пленные воины армии Швеции предназначались для обмена на своих. Фельдмаршал-лейтенант Роберт Дуглас дал на то согласие. За городом и состоялась встреча Патрика со своим дальним родственником по прозвищу Стальная Рука. Тот, имея чин ротмистра польской армии, подъехал к нему и спросил:

   — Не сын ли ты Гордона, хозяина Охлухриса?

   — Да, я его второй сын.

   — Тогда я очень рад видеть тебя. Давай переходи на службу королю Казимиру. У нас жалованье задерживают не так часто, как у вашего Карла. Я тебе составлю здесь протекцию.

   — Нет, я буду и дальше служить монарху Швеции. А тебе, Джон Гордон, благодарен за доброе слово. И рад был тебя видеть. Случится — ещё встретимся где-нибудь...

Обмен пленных оказался непродолжительной, чисто формальной процедурой. После этого освобождённых пленных принял фельдмаршал-лейтенант Роберт Дуглас, который поблагодарил их за верность присяге королю Швеции и после этого распустил всех по полкам, эскадронам и ротам. В шведскую армию вернулся лишь 91 человек из почти четырёхсот пленных, содержавшихся в данцигской тюрьме. Остальные за время плена сменили армию.

Вскоре после возвращения из плена Патрик серьёзно заболел, и друзья, два брата Шварцвальд, поместили его до выздоровления в сельском доме своего родственника. Однако домашние хозяина обращались с чужестранным ландскнехтом не слишком любезно.

В один из дней на деревню напал отряд данцигцев, которые пленили там несколько десятков шведов, убив всех, кто по болезни не мог ходить. Корнета, пребывавшего в горячке, спасла жена хозяина. Она сняла с больного солдатские панталоны, расшитые серебряным галуном и яркими лентами, и спрятала их под кровать. Ворвавшиеся в комнату больного городские солдаты, не обнаружив ничего подозрительного, ушли.

Немного поправившись, всё ещё больной корнет, поблагодарив хозяина и свою спасительницу, поспешил вернуться к своим. Вскоре он был на коне и вновь привычно нёс службу в лейб-роте.

К возвращению корнета дугласовская лейб-рота «находилась в расцвете сил и славы». Боевых потерь почти не было, чума давно ушла, а шотландских дворян на пополнение прибывало немало. В гордоновском «Дневнике» посему не без гордости было записано:

«При возвращении [в свой походный лагерь] мы прошли маршем через Торн: 98 человек в шеренгах, все храбрые молодцы при отличных мундирах, оружии и лошадях, что являло прекрасное зрелище. Не менее приятно было видеть наших слуг, едущих особым отрядом во главе с неким Синклером, денщиком ротмистра, который выстроил их добрым порядком с «офицерами» на своих местах. Все они, свыше 200 человек, имели хорошее вооружение и лошадей».

Однако Патрик Гордон далеко не всегда был в восторге от своих земляков в лейб-роте. Был случай, когда у него угнали любимого коня и он не смог «вычислить» того, кто нанёс ему такой урон, поскольку пришлось покупать нового.

У выходца из Охлухриса с самого начала не сложились отношения с таким родовитым наёмником, каким был некий Джеймс Монтгомери, сын владельца поместья Скелмори в графстве Эр и племянник маркиза Аргайла. Прибывший на службу в шведскую армию, он привёз её главнокомандующему самые блестящие рекомендательные письма, и тот взял молодого аристократа в свой штаб, подарив ему прекрасного коня и дав в услужение мальчишку-немца. Фельдмаршал-лейтенант пожелал начинающему ландскнехту поскорее изучить немецкий язык, после чего он получит назначение на почётную должность.

Однако шотландский джентльмен оказался столь высокомерен, что сразу восстановил против себя всё окружение полководца, и от него из-за плохого обращения сбежал слуга, а другого он найти так и не смог. Фельдмаршал был вынужден перевести Монтгомери в лейб-роту, но тот и там своим заносчивым и высокомерным нравом вызвал пренебрежение и неприязнь даже самых родовитых и знатных ландскнехтов. Таковым считал себя и Патрик Гордон из шерифства Эбердин.

С Монтгомери никто не желал квартироваться вместе, и более того — ухаживать за его конём, чего тот сам, лишившись слуги, не желал делать. Дело дошло до того, что конь, лишённый элементарного присмотра, издох от голода. В лейб-роте за всё время её существования такого ещё не случалось, и это вызвало возмущение не только самих ландскнехтов, но и их слуг.

Когда армия выступила в поход, никто из офицеров не пожелал одолжить высокомерному Монтгомери свою запасную лошадь под различными предлогами. Хотя тот просил об этом в самых смиренных выражениях. Знавший об этом фельдмаршал не стал вмешиваться. И кавалерийскому офицеру одной из знатнейших фамилий Шотландии пришлось пешком выступить в поход, неся на себе седло, пистолеты и прочее имущество.

Один из ротмистров сжалился над земляком и одолжил ему на время лошадь. Тут-то и произошла ссора Патрика Гордона с Джеймсом Монтгомери. Всё началось из-за пустяка. В брошенной помещичьей усадьбе лейб-рота встала на ночлег. Прибывший в поместье раньше других для организации привала, Гордон спешился, отыскал кол и вбил его в землю, чтобы привязать к нему коня. В это время появился Монтгомери и к колу, вбитому в землю другим, привязал свою лошадь, не желая утруждать себя подобной «мужицкой» работой. Корнет, конечно, вспылил:

   — Послушай, Монтгомери. Если ты и дальше так будешь пользоваться чужим, то можешь прослыть в королевской армии подонком шотландской роты. Этот кол вбит моими руками не для твоего коня.

   — Но у меня нет слуги для такой работы. Мой мальчишка-негодяй, как ты знаешь, сбежал от меня.

   — Не надо было его колотить за всякую мелочь — тогда и был бы ты со слугой. Как другие наши офицеры.

   — Но не могут же из рода Монтгомери заниматься тем, чем занимаются слуги.

— На войне тебе никто прислуживать не будет. Делать всё надо своими руками. Иначе в роте прозовут тебя генералом-нахлебником. Для всех ты будешь последним тунеядцем. А шотландцы таких не любят.

   — Гордон, ты ведь тоже знатного рода. Почему ты так суров со мной? Ведь я родной племянник маркиза Аргайла. А это ведь чего-то да стоит.

   — Знатным ты будешь в отцовском поместье. А здесь мы на войне, и ты должен быть нам товарищем, а не высокомерным нахлебником.

   — Так что же мне делать, чтоб в роте на меня не косились и стали разговаривать со мной?

   — Видишь, вон там привязана овца. Она пойдёт сегодня в ротный котёл для всех, в том числе и для тебя. Возьми нож и освежи её.

   — Я согласен. Но мне нужен нож и человек, который будет придерживать овцу.

Патрик Гордон нашёл нож для разделки овцы и дал в помощь Монтгомери своего слугу. Тот очень прилежно взялся за «мужицкую» работу на глазах всей лейб-роты. После того как племянник маркиза Аргайла разделал овцу, он насадил её на вертел и разжёг с помощью слуги костёр. После этого случая Джеймс Монтгомери старался ничем не отличаться от других шотландцев-дворян, ещё долгое время поражая сослуживцев усердием и трудолюбием...

Прелести жизни мародёра-ландскнехта


Война в Польше тем временем никак не могла окончиться. Шведская наёмная армия совершала переходы из одного воеводства в другое, опустошая всё на своём пути. Местная шляхта с семьями и имуществом пряталась по лесам и частенько становилась добычей ландскнехтов. Об одном таком случае Гордон рассказывает в своём «Дневнике».

Отправившись в одиночку на поиски пропавшего коня, он по дороге объединился с тремя шведскими драбантами[2], которые рыскали по дороге в поисках поживы. Им повезло — мародёры нашли в лесу дорогу, по которой недавно, по всем приметам, проехал целый обоз беглецов из соседних усадеб. Дым костра в чаще леса выдал место стоянки польских панов, и ландскнехты поспешили туда:

«...Мы крались очень тихо и незаметно подошли так близко, что прекрасно могли всё обозреть. Я сошёл с коня, взял пистолеты и велел моему спутнику кричать, когда закричу я, словно мы созываем товарищей, и к тому же не покидать меня на случай схватки.

Подобравшись к месту, которое они сильно укрепили огромными срубленными деревьями, я увидел у большого костра с десяток шляхтичей с жёнами и детьми. Я издал громкий клич, отозвавшийся другим, и полез через баррикаду. Охваченные ужасом поляки, не ведая, сколько нас, тут же побежали прочь от костра. Четверо или пятеро вскочили в сёдла, а остальные с жёнами и детьми ретировались к болоту, сохранив сабли и карабины в своём полном распоряжении. Поэтому я не особенно спешил, делая вид, что не стану перебираться, пока они всё не очистят. Однако я вовремя оказался между ними и двумя лошадьми, стоявшими наготове под седлом и с пистолетами. Я сел на лучшую из них — молодую, тёмно-серой масти, а другую взял за повод. Слышались громкие крики беглецов...»

На обратном пути корнет со своими сотоварищами-шведами, обременённые добычей, которой они наложили целую телегу, повстречал другой отряд мародёров. Патрик отказался от приглашения примкнуть к ним и вместе ограбить польских шляхтичей, скрывавшихся со своим добром в соседнем лесу. В «Дневнике» он записал:

«Но по благому Божьему провидению мы не поехали: позже мы слышали, что все они были там перебиты селянами».

Корнет описывает и то, как он, королевский ландскнехт, вместе со шведскими драбантами-мародёрами делили награбленное:

«Согласно уговору, мы разделили всё на 4 доли. Лучший из коней со сбруей считался за два. Так как предстояло бросать жребий, было решено, что если мой падёт на одну из сих долей, то я получаю 30 рейхсталеров или любую из двух других по моему желанию. Другой конь со сбруей составил третью долю, а повозка с парой лошадей и прочей добычей — четвертую. Последнюю мне и посчастливилось взять, чем я был весьма доволен, ибо она стоила вдвое больше других, очутись я в любом городе».

Патрик Гордон с добычей возвратился в лейб-роту. Все радовались его появлению с богатыми лесными трофеями, поскольку поездка за ними относилась к разряду опасных. В походном лагере корнета ожидал немалый сюрприз:

«Поутру кто-то из товарищей показал найденную в тайнике немецкую одежду, среди коей я узнал собственные панталоны, снятые с меня близ сего места почти два года назад, когда сонного меня схватили крестьяне — должно быть, из этой деревни».

Однако вскоре Гордон лишился почти всего накопленного за последние два года имущества. Лейб-рота остановилась в какой-то брошенной панской усадьбе, и на ночь ландскнехты из-за холодной погоды набились со своими лошадьми в большие пустые амбары. Около часа пополуночи амбары охватил пожар. Многие наёмники выскакивали на улицу в одних рубахах, горевших у них на спине.

В этих амбарах у «везунчика» сгорело девять принадлежавших ему лошадей, вся конская упряжь, ранее награбленное у местной шляхты добро. До самого окончания шведско-польской войны он не смог «возместить» утраченное. Почти вся дворянская лейб-рота за одну ночь из конной превратилась в пешую. Но через несколько дней корнет сумел купить себе коня, на котором без седла отъездил несколько дней.

Вскоре Патрик, совершив несколько разъездов по округе, сумел раздобыть себе двух лошадей и лёгкую тележку для перевозки личного имущества. Под городом Люблином, объединившись со своим сослуживцем Александером Хьюмом и ещё несколькими ландскнехтами, вознамерился ограбить беглецов-шляхтичей, бежавших от шведов в болотистый лес. Мародёров остановило то, что по дороге они наткнулись в разных местах на трёх убитых союзников — кем-то обобранных до нитки гетманских реестровых казаков с длинными чубами.

Гордон решил было пробиться в густой ельник, где укрылись паны с семьями, но Александер Хьюм остановил его:

   — Я считаю, мы безумцы, что забрались так далеко, — ведь это уже третий свежий мертвец из наших! Патрик, что будем делать? Не спешить же нам умирать на этой дороге?

   — Ты прав, Александер. Сам Господь Бог послал нам предостережение в виде этих убитых поляками казаков. Надо уходить к своим, и осторожно...

Под местечком Боцки корнет Гордон участвовал в разграблении поместья, принадлежавшего роду крупнейших магнатов Речи Посполитой — Сапегам. Здесь шотландцы в разбоях объединились с такими же мародёрами-венграми, которые в той войне были союзниками короля Швеции. О том, как складывались взаимоотношения между ландскнехтами из Шотландии и венгерскими кавалеристами, Патрик пишет не без содрогания:

«Они много раз нам угрожали, теперь же, при доброй добыче и возможности захватить ещё больше, тех, кто не знает ни страха Божия, ни нравственных устоев, алчность и в самом деле может толкнуть на убийство...»

О том, как мародёры добывали сведения о скрытых шляхтичами ценностях, есть рассказ и в гордоновском «Дневнике»:

«Венгры с, крайней жестокостью мучили подстаросту, или управляющего, заливая ему в рот холодную воду, пока он не стал харкать кровью. Он указывал им разные места, где, по его словам, спрятаны вещи, но ничего не попадалось. Наконец в низком погребе под домом они откопали знатную добычу, не подпуская близко никого из нас (то есть шотландцев). Однако один из моих товарищей незаметно заглянул туда и увидел, что они рассматривают серебряные подносы. По вынесенному ими ящику мы поняли, что им досталось немало серебряной утвари».

Добыча в поместье Сапеги оказалась богатой. Мародёры вывезли оттуда и продали армейским маркитантам четыре бочки двойной водки, две — мёда и пять бочек пива. То есть все винные запасы сбежавшего хозяина усадьбы. Налётчикам досталось и девять лошадей. Но серебряной посудой венгры так и не поделились с шотландцами, отдав им только несколько оловянных подносов. Это было уже откровенной насмешкой.

На такой «беспредел» корнет подал через своего ротмистра жалобу трансильванскому (венгерскому) генерал-майору Гауди. Дело дошло до самого Ракоци Дьёрдя Второго, князя Трансильвании, союзника шведского монарха. Но в итоге разбирательства мародёры из лейб-роты обогатились только «кое-какими» оловянными кубками. После этого шотландские дворяне долго сокрушались:

— У этих венгров нет ни капли порядочности и чести. Они, как подлые воры, скрыли самую богатую часть добычи. Разве можно после такого доверять таким союзникам? Они хуже гетманских казаков, которых так не любит панство...

Через несколько дней Патрик стал свидетелем того, как на войне шведский король Карл X Густав наводил порядок в собственной наёмной роте. Дело обстояло так. Шотландцы из лейб-роты разграбили ещё одну усадьбу Сапегов и привезли оттуда в свой лагерь на продажу двадцать бочек вина и пива. Выручка оказалась такой большой, что корнет Гордон купил себе нового коня.

Граф Якоб Делагарди и подполковник Подкамер, знавшие о том, что Ян Сапега склонен к союзничеству со шведским королём, донесли о том монарху-полководцу. Он приказал вызвать к себе ротных офицеров во главе с ротмистром шотландских наёмных дворян:

   — Вы забыли, господа офицеры, что такое дисциплина в армии. Разве вы не слышали, что Ян Сапега готов стать нашим союзником? А вы очистили все его винные подвалы. Наглецы!..

Ротмистр шотландской лейб-роты попытался было оправдать себя и своих людей:

   — Ваше величество, лейб-рота здесь ни при чём. От пойманного польского холопа мы узнали, что в усадьбе укрылся вражеский отряд. Вот мы и выгнали его оттуда. Винный подвал показал нам служка Сапеги, мы не искали таких трофеев.

   — Что вы несёте, ротмистр! Граф Делагарди ещё вчера мне доложил, что в округе на дюжину миль вся шляхта попряталась по болотам. А вы говорите о целом отряде.

   — Ваше королевское величество, дворяне из лейб-роты не виновны ни в чём. Клянусь честью офицера вашего величества!

   — А как же пан Сапега? Пожелает ли он после такого быть мне союзником хоть на год?!

Разъярённый Карл выхватил из драгоценных ножен небольшую шпагу и перед строем офицеров-шотландцев стал осыпать ротмистра ударами по плечам. Но поскольку монарх был в неописуемой ярости, то шпага дважды пришлась по непокрытой голове безропотно стоявшего навытяжку ротмистра и рассекла её. После этого главный виновный под стражей был направлен к генерал-гевальтигеру, или главному профосу шведской армии.

Ротмистра от самого сурового наказания спасло то обстоятельство, что в тот день Датское королевство объявило войну Швеции и король приказал своей армии немедленно выступать. Позже стало известно, что Карл Густав, похоже, сожалел о своём поступке. Он совсем не собирался «обижать» целую роту доблестных шотландских наёмников.

Тот случай стал для корнета наукой. Он воочию убедился в том, что никакого монарха ни в коем случае нельзя гневать. Поэтому во всех последующих встречах с любыми коронованными особами он относился к ним с подчёркнутой почтительностью. В чём сильно преуспел не без немалой пользы для себя.

Шотландский дворянин, воспитанный родителями и иезуитами в коллегии в духе строгого католицизма, на той войне, будучи обыкновенным наёмником, был способен и на благородство. Так, когда шведская армия встала походным лагерем для отдыха на несколько дней, с ним произошёл следующий случай.

Ландскнехты на стоянке разъехались небольшими отрядами по округе в поисках провианта, фуража и прочих «военных трофеев». Шотландцам повезло — они наткнулись на панскую усадьбу, в которой ещё не побывали шведские мародёры. Сбыв свою поживу в войсках, Патрик и ещё семеро шотландцев снова отправились по дороге на Дрогичин и за два дня пути не нашли ничего достойного перевозки.

К вечеру они оказались в густом заболоченном лесу и по протоптанной тропе вышли на отряд своих, кои только что набрели на несколько подвод, полных разного домашнего скарба и припасов — шляхта с домочадцами при их появлении разбежалась по лесам и болотам. Их было человек 30 или 40, все финны из полка генерал-майора Фабиана Барнса. Добыча была такова, что шотландцы, видя, что разборчивые финны берут лишь самое ценное, решили подобрать для себя то, что останется после них.

Пока дворяне-шотландцы, не сходя с коней, терпеливо наблюдали за происходящим, два финна вывели из топи прекрасную девицу, наряд и манеры коей уверили всех в её благородном происхождении. Едва добравшись до суши, один из мародёров принялся срывать с неё одежду, так что она осталась в белой фланелевой юбке и корсаже с серебряными петлями. При виде серебра финн немедля сорвал корсаж и, прельстившись тонкостью фланели, вздумал стащить и юбку.

Девушка беспрестанно кричала и плакала, что могло растрогать и камень, отбиваясь от разъярившегося солдата. И, видя по мундирам и обличью, что шотландцы выше тех мошенников, она в слезах воззвала к ним именем Господа Бога о помощи.

Корнет Гордон с самого начала этой сцены упрекал солдата-финна в дурном и грубом обращении с полячкой, чего тот не замечал. Теперь же сердце добропорядочного католика растаяло от жалости. Он соскочил с коня и стал увещевать мародёра и стоявших рядом его приятелей:

— Солдаты короля! У вас сегодня достаточно богатой добычи. Отпустите девицу. Вспомните о давших вам жизнь матерях. Открывать наготу женщины недостойно христианина...

Всё сие было напрасно. Королевские солдаты не хотели подобру расставаться со своей законной добычей, поскольку дорогая фланелевая юбка, последнее из её наряда, ещё не была снята.

Юная шляхтянка поняла, что шведский офицер готов за неё постоять, и ловко укрылась за его спиною. Когда финн хотел схватить её снова, Гордон по-дружески отстранил его. Тут солдат так треснул корнета по шее, что тот с трудом устоял на ногах, однако, придя в себя и не имея привычки сносить подобные вещи, выхватил палаш и отвесил ему удар по макушке. Финн свалился наземь, причём семь или восемь его приятелей, будучи ближе всех, разом напустились на шотландца. Всех ударов он отразить не мог, хотя клинки нападавших так затупились, что не причиняли вреда; лишь один, кажется, колющий выпад пришёлся в правую бровь.

Товарищи Патрика Гордона всё время уговаривали его не связываться с финнами, но, видя его в такой переделке, дружно спрыгнули с коней и с помощью добрых шотландских палашей остановили нападавших. Хотя большинство из финнов, копавшихся в повозках, сразу же собрались вместе, победы в драке они не одержали. Соратники корнета благодаря превосходству в отваге, ловкости и оружии, а также узкой позиции стали их теснить. Почти каждый верный выпад выводил противников из строя, и наконец они обратились в бегство. Солдат загнали далеко в лес, и шотландцы завладели их лошадьми и огнестрельным оружием.

Возвращаясь на поляну, шотландцы размышляли, как поступить дальше. Хотя убитых, похоже, не было, многие из финнов получили тяжёлые раны. Опасаясь жалоб, Гордон и его товарищи решили захватить двух или трёх раненых и всех лошадей с собою, пока не убедятся, что побеждённые их не догонят. На обратном пути победители взяли солдатских лошадей и кое-что из добычи, сколько смогли прихватить с собой при такой спешке.

Тем временем юная шляхтянка как будто пребывала в обмороке. Заметив, что спасители собираются уезжать, она стала молить мужественного корнета не оставлять её на расправу варварам. Он был так тронут, что против воли товарищей усадил её сзади и увёз с собою.

Выбравшись из леса, конники сделали около мили пробега по полю и после захода солнца отпустили раненых солдат с лошадьми; всю дорогу у них были завязаны глаза. Поскольку ночь стояла светлая, шотландцы проехали примерно ещё три мили, а затем около часа кормили лошадей в каком-то шляхетском имении.

К полудню они завидели несколько отставших солдат и фуражиров своей армии. Когда соратники по предприятию условились поделить добычу и разъехаться, Патрик Гордон нарядил юную леди в одежду молодого поляка и отправил её вперёд с двумя слугами. При приезде в главную квартиру он встретил на улице своего слугу в окружении каких-то поляков. Тот пояснил, что его остановили люди Корицкого (одного из местных магнатов, сторонника короля Карла X Густава вплоть до заключения мира), кои узнали даму и сказали, что она близкая родня их господина.

Как только корнет приблизился, вышел сам Корицкий и весьма учтиво пожелал говорить с дворянином. Когда тот спешился, он сообщил, что сия шляхтянка — его очень близкая родственница и если офицеру короля угодно передать её ему, то он позаботится, дабы её с почётом проводили в безопасное место. Гордон отвечал ему так:

   — Ясновельможный пан Корицкий, наверно, уже знает из рассказа моего слуги, каким путём и с какой опасностью я уберёг её в лесу от несчастья. Она едва не сделалась добычей разнузданной солдатни, которые хотели её не только ограбить.

   — Да, пан офицер. Об этом мне известно. Вы поступили великодушно, как поступают только благородные шляхтичи.

   — Не волнуйтесь, ясновельможный пан. В отношении вашей родственницы намерения мои были и остаются самыми чистыми. Вы знаете, что она сама пожелала ехать со мной.

   — Да, мне и это известно, пан корнет.

   — Но вы понимаете, пан Корицкий, коль скоро я ухаживал с шотландским палашом в руках, то мне поистине невозможно расстаться с нею просто так.

Магнат Корицкий был достаточно умудрён жизнью и войной, чтобы не понять смысла последних слов офицера. Но он сразу же нашёлся с ответом:

   — Любезный пан корнет, могу вас порадовать — ваш король Карл Десятый Густав находится поблизости и я могу замолвить ему слово о вашем мужественном и благородном поступке. Как вы на это смотрите?

Слова польского вельможи попали, как говорится, в точку. В планы Патрика и его товарищей совсем не входило ознакомление высокого начальства с дракой с солдатами-финнами, которые в шведской армии наёмниками не были. Поскольку пролилась кровь королевских воинов, то монарх-полководец был способен на самую крутую расправу. И тогда шотландским дворянам грозила перспектива быть вздёрнутыми на ближайших воротах или украсить собой ветки столетнего дуба перед строем лейб-роты. Корнет поспешил с поклоном ответить:

   — Ясновельможный пан Корицкий, учитывая вашу любовь и верность к королю Карлу, я готов передать вам эту прекрасную девушку. Надеюсь, что она и вы останутся самого высокого мнения обо мне.

   — В этом вы можете не сомневаться, пан офицер. Я всегда ценю благородство в поступках шляхтича. И моя родственница, спасённая вами от бесчестья, тоже.

   — Я надеюсь, ваше сиятельство, что мы будем признательны друг другу и в будущем.

   — Да, разумеется, благородный пан. Я и моя семья вам много обязаны сегодняшним днём...

Однако присутствовавшие при разговоре шотландцы-дворяне не хотели так просто расставаться с частью своей добычи, которая должна была, по их мнению, дорого стоить. То есть за шляхтянку можно было получить хороший выкуп, если её родственником был сам магнат Корицкий. Один из них шепнул слуге пана, что девица им досталась взамен доли в богатой добыче и что, расставшись с нею, они оказываются в немалом убытке. Слуга стремглав кинулся в дом.

Через несколько минут из него вышел сам пан Корицкий и с улыбкой подал всё ещё стоявшему на том же месте спасителю десять дукатов со словами:

   — Я узнал, что она принадлежит вам в счёт вашей доли в добыче, посему извольте это принять. Надеюсь, что теперь вы будете вознаграждены за ваш поступок с лихвой.

Несколько обескураженный корнет не потерял головы при виде этих немалых денег и, памятуя о возможной каре военно-полевого суда, со всей изысканностью дворянина стал отказываться. Впрочем, пан Корицкий на том и не настаивал.

При этом разговоре спасённая Патриком шляхтянка молчаливо стояла в дверях дома, больше напоминавшего маленький дворец или крепость, поскольку его с улицы охранял с десяток вооружённых панских слуг. Вслед за паном Корицким из дома вышли несколько знатных полек и спросили корнета:

   — Пан офицер, мы много наслышаны о вашей доблести в лесу. Позволите ли вы нам теперь увести в дом нашу бедную родственницу?

   — Да, ясновельможные пани. Если, разумеется, ей будет это угодно. Надеюсь, что в этом доме она будет в большей безопасности, чем в отцовском поместье, уже разграбленном голодными солдатами.

   — Благодарим вас, благородный шляхтич.

Можно ещё добавить, что шотландец был так растроган разговором с магнатом Корицким и его женщинами, что в тот же вечер сделал шляхтянке дорогой подарок. Он передал ей через слугу всю женскую одежду, которая досталась ему в последние дни при разделе награбленного в панских усадьбах.

Таким редким поступком лихого ландскнехта был тронут даже сам ясновельможный пан Корицкий. В расстроенных чувствах он дал гордоновскому слуге за труды целый дукат. Тот в своём кармане никогда ещё не имел таких денег...

Однако судьба уже через несколько дней вознаградила материально добропорядочного католика. Вместе с кавалеристом Джеймсом Элфинстоном, человеком тоже довольно знатного рода, они поймали в поле польского крестьянина, и тот под угрозой смерти рассказал им, где жители местечка Боцек прячут от шведов своих лошадей. Поляки, хотя и были вооружены, при виде внезапно появившихся всадников бросились в чащу, бросив на произвол судьбы охраняемый ими табун почти в сотню голов. Шотландцы отобрали из него столько лошадей, сколько могли увести, и поспешили с добычей в армейский лагерь. На удивление, конокрадов никто не преследовал.

Возвратившись в лагерь, Патрик узнал довольно печальную для него и всей лейб-роты новость. Их заступник и доброжелатель фельдмаршал Роберт Дуглас получил королевский указ ехать в Швецию и там действовать против датской армии. Вслед за ним вскоре в Стокгольм из Польши отправился и король Карл X.

Это повергло дворян-шотландцев в замешательство. Можно было без большого труда догадаться, что теперь шведская армия осядет в польских городах гарнизонами и о вольной походной жизни можно было забыть. К тому же они теряли могущественного покровителя, поскольку в королевской армии шведы и немцы-наёмники шотландцев откровенно не жаловали. Лучшим свидетельством тому были постоянные драки, дуэли офицеров и многие раненые. Корнет был непременным участником всех свар, в которые были втянуты его ротные товарищи.

Лейб-рота, говоря современным языком, замитинговала. И было от чего. Гордон, выгодно отличавшийся от других благоразумием, предложил:

   — Друзья! Я предлагаю подать петицию его королевскому величеству, чтобы он разрешил фельдмаршалу взять нас с собой и в Швецию как своих верных и испытанных телохранителей. Согласны ли вы все подписать такую петицию?

   — Согласны! Ну и голова у тебя, Гордон.

Прошение было составлено и написано корнетом, поскольку большинство ротных офицеров знали только счёт до сотни да с трудом могли объясняться на двух-трёх, а то и четырёх языках. При посредничестве фельдмаршала Густава Отто Стенбока петиция шотландской наёмной роты была передана на утверждение королю. Но Карл Густав отклонил её. Он не любил в армии никаких прошений.

Однако настойчивые шотландские дворяне не угомонились. Для ходатайства перед его королевским величеством они выбрали четырёх делегатов, в том числе и автора злополучной петиции. Они застали короля прогуливавшимся перед своей каретой и, спешившись, с поклонами начали разговор:

   — Ваше королевское величество! Мы коленопреклонённо стоим перед вами, чтобы изложить прошение всей нашей лейб-роты, чья доблесть во имя величия Швеции хорошо вам известна.

   — А, опять это вы, шотландские дворяне. Но я ведь уже дал вам через фельдмаршала графа Стенбока свой ответ. Разве этого вам недостаточно, господа офицеры?

   — Ответ вашего королевского величества лейб-рота получила. Но у нас есть причины, чтобы настаивать на нашей петиции.

   — Какие же эти причины, господа?

   — Ваше королевское величество, в течение всей войны с польским монархом мы не получили ни фартинга обещанного жалованья. Но, состоя в рядах вашей победоносной армии, терпя большие лишения, мы стойко переносили все денежные тяготы.

   — Но, господа офицеры, мне известно и другое. В походах вы всегда добывали немало военной добычи. А о ваших трофеях в шведских и немецких полках рассказывают настоящие легенды.

   — Да, так, ваше королевское величество. Наше доблестное поведение и верную службу короне Швеции может подтвердить сам фельдмаршал-лейтенант Роберт Дуглас. Он всю войну был доволен нами, военными людьми самых знатных дворянских фамилий Шотландии.

   — Тогда почему вы не хотите оставаться в Польше? Ведь война ещё далеко не закончена.

   — Ваше королевское величество! Состоя в победоносной шведской полевой армии, мы едва сможем приобрести достаточно средств, чтобы душа не рассталась с телом. Но будучи стеснены в гарнизонах, предвидим одни лишения...

   — Так что же вы, в конце концов, хотите от меня, вашего монарха?

   — Во избежание лишений для нас, родовитых дворян, мы смиренно молим ваше королевское величество не покидать нас. Но взять с собою туда, где мы с величайшей готовностью отдадим свои жизни служению его величеству под знамёнами фельдмаршала Дугласа.

Король Карл X Густав, прохаживаясь перед ними, выслушал своих наёмников до конца. Затем он резко обернулся и поучительно промолвил для всех окружающих:

   — Достойные люди в военном мундире шведского королевства должны оставаться и здесь, в Польше. Здесь также можно стяжать воинскую славу, равно как и там, куда он направляется с фельдмаршалом Робертом Дугласом.

После этого монарх неожиданно обратился к одному из шотландцев, к тому, который говорил с ним больше других. Им оказался не кто иной, как Патрик Гордон:

   — Не правда ли, корнет, король прав?

   — Точно так, ваше королевское величество! Но мы, шотландцы, предпочли бы искать славы вне стен крепостей, нежели внутри их. Только на полях сражений.

После таких бесстрашных слов окружающие короля генералы одобрительно закивали головами. Фельдмаршал Густав Отто Стенбок стал вполголоса что-то говорить монарху в пользу просителей. Однако король Карл ответил своему приближённому достаточно громко, чтобы его слова слышали остальные:

   — Я скорее прикажу бросить их в реку с мешками на шеях, чем дам им волю в моей армии!

После сказанного король сел в карету и в сопровождении конвоя конных драбантов удалился в город. Делегатам лейб-роты, на лицах которых было написано неподдельное отчаяние, пришлось вернуться к товарищам, как говорится, несолоно хлебавши. Больше настаивать на положительном решении просьбы, изложенной в петиции, они не стали. В противном случае их настойчивость могла обернуться для них знакомством с профосом и наказанием.

Снова польский плен. Побег


С отбытием короля Карла X Густава и его полководца Дугласа из Польши положение шведской армии заметно ухудшилось. И дело было не столько в смелости поляков, сколько в том, что произошла измена — немецкие полки из Бранденбурга перешли на сторону императора Священной Римской (Германской) империи Леопольда I, союзника Польши. То есть стали воевать не на стороне Стокгольма, который к тому же не платил жалованья, а на стороне Вены.

Для многих шотландцев из лейб-роты это закончилось весьма трагично. Когда шведские наёмные войска стали лагерем вокруг города Пултуска, то корнеты Патрик Гордон и Роберт Стюарт с несколькими товарищами решили поискать счастья в поисках добычи. В поход они выступили после заката, но когда с восходом солнца влетели на конях в Пшасныш, то обнаружили много шведов и немцев. Они прежде шотландцев обчистили здесь все места, но поживиться им ничем, кроме бочек с пивом, не удалось.

Тогда те отправились из этого городка дальше и в поле повстречали восьмерых поляков, разъезжавших на лошадях перед Пшаснышем. Поскольку шотландских дворян вместе с вооружёнными слугами насчитывалось девятнадцать человек, то они смело погнались за врагами. Те стали уходить от них по узкой гати среди болота к лесу, настойчиво демонстрируя преследователям, что их кони устали. Последние слишком поздно поняли, что их заманивают в засаду.

Всё же шотландцам удалось отстреляться от вышедшего из засады польского конного отряда, и они избежали рукопашной схватки. Им удалось прорваться через гать и начать отступление в сторону, где, по их предположению, должна была двигаться шведская армия. Вскоре шотландцы присоединились к ней в Торне и там стали свидетелями отбытия короля Карла Густава.

Тот, проезжая через мост, подозвал к карете корнета-шотландца Джона Мелдрама, протянул ему руку для поцелуя и сказал:

   — Мелдрам, служите нам как и прежде, и вы удостоитесь столь же великой нашей милости, как всегда.

Слова шведского монарха стали как бы прощением лейб-роте за петицию. Шотландцы дружно прокричали в ответ:

   — Виват королю Карлу! Виват! Виват! Виват!..

После этого шведская армия, остававшаяся в Польше, вновь выступила в поход против подходивших неприятельских войск. Рота шотландских дворян двигалась на фланге и, выйдя из леса в широкое поле, неожиданно столкнулась с неизвестной кавалерией. Всадники двигались в шахматном порядке. Вскоре можно было разглядеть, что они одеты в немецкие мундиры. О том, что бранденбуржцы взбунтовались и перешли на сторону римского императора, точно ещё не было известно.

Патрика Гордона охватило нехорошее предчувствие. Он сказал товарищам:

   — Они могут быть кем угодно, но, без сомнения, это неприятель, и нам придётся с ним биться.

   — Брось, Гордон. Разве ты не видишь на них синие мундиры шведского короля? Это явно не поляки...

Когда стороны сблизились, корнет и капитан Джемс Кит подскакали поближе к незнакомому отряду, двигавшемуся в молчании, и крикнули по-немецки:

   — Что вы за люди?

Ответ ошеломил двух переговорщиков:

   — Подданные императора Леопольда.

Не растерявшись, Гордон и Кит выкрикнули противникам:

   — А мы подданные короля Карла.

В ответ им было сказано:

   — Просите у нас пощады и сдавайтесь в плен, господа.

Шотландцы стали было разворачивать коней, но тут прозвучал залп из карабинов. Капитан был убит наповал, а его товарищ получил пулю в грудь, но сумел удержаться на коне. Один из офицеров-бранденбуржцев, подскакавший к Патрику, с самого близкого расстояния выстрелил в упор, но карабин дал осечку.

Гордон сумел доскакать до своих шотландцев, крича им на ходу:

   — Теперь вы видите, кто они такие!

Лейб-рота шотландских дворян в той неравной конной схватке показала всю доблесть, на какую только была способна. Вместо того чтобы сразу обратиться в спасительное бегство, товарищи Гордона вместе с ним пошли на врага. Большинство из них прорвали строй бранденбургских рейтар, но, рассыпавшись по полю, оказались предоставлены самим себе. И теперь смельчаки больше уповали на помощь Бога, скорость своей лошади и мастерство владения знаменитым шотландским палашом с широким обоюдоострым клинком и гардой[3] в виде чаши или «корзинки». Теперь поле боя больше напоминало ристалище[4], где сражались одиночки.

Патрик, пригнувшись к шее коня, скакал к лесу с одним-единственным заряженным пистолетом. Его преследовали, постреливая на ходу, десяток немцев, пожелавших пленить королевского офицера. Шотландец, может быть, и успел бы достичь спасительного леса, но тут вражеская пуля ранила его лошадь в ногу, и та сразу заковыляла по полю. Во время преследования корнет сам получил пулевое ранение — в левое плечо. Кровь стала заливать рубашку.

Пришлось сдаваться в плен на милость победителя. У него отобрали всё оружие, но снимать расшитый серебряными позументами кафтан не стали, поскольку он был в нескольких местах продырявлен пулями и в крови. Гордон был свидетелем, как спасались немногие его товарищи, как брали в плен других. Имперские германцы не стали далеко преследовать беглецов-одиночек, поскольку сами опасались кавалерии шведов.

Так корнет в очередной раз попал во вражеский плен и оказался в тюрьме Плоцка, которая размещалась в подземелье городской ратуши. Вместе с ним в темнице оказались несколько товарищей по лейб-роте. Правда, помощь раненым была оказана — их перевязал и осмотрел немецкий лекарь.

Вскоре у дворян-шотландцев появилась надежда на избавление. Вскоре в Плоцк вступил имперский пехотный полк, в котором служил их земляк — аристократ капитан Джеймс Лесли, племянник и наследник графа австрийского фельдмаршала Уолтера Лесли, полководца династии Габсбургов.

Когда капитану Лесли сообщили, что в плоцкой тюрьме находятся пленные родовитые дворяне из его Шотландии и просят о помощи, то наследник графского титула Священной Римской империи ответил им на латыни не совсем верной цитатой из «Скорбных элегий» Овидия:

   — Не сосчитать друзей, пока благоденствие длится, если же небо твоё хмурится, ты одинок.

Такой ответ земляка сильно уязвил самолюбие не только Гордона. В своём «Дневнике» он с обидой упрекнул Лесли-младшего в полном равнодушии к судьбе соотечественников, что — в чём сам автор мемуаров убеждался многократно на протяжении всей долгой жизни — не было свойственно шотландцам не только дворянской крови, где бы они ни находились.

В плену умер один из самых близких друзей Патрика Гордона — ротмистр Джон Мелдрам, тяжело раненный в том бою. Когда корнет пришёл к нему, умирающий попросил:

   — У меня были ваши иезуиты, они дали мне добрый совет, хорошо бы они явились сюда снова.

Однако на такое пожелание умирающего товарища дворяне-протестанты лейб-роты решительно ответили:

   — Нет, Джон. Не бывать иезуитам у твоей соломы. Они люди не нашей веры.

Патрик в споре не смог настоять на выполнении просьбы ротмистра. Видя такое, Джон Мелдрам тогда сказал товарищам по плену:

   — Тогда мне пора устраивать земные дела. Помогите написать завещание.

Умирающий ротмистр великодушно оставил задержанное жалованье и претензии к шведской короне за набор в её армию 84 рейтаров, а также имущество в трёх сундуках, хранившихся у верного человека в польском городе Замосци, своей сестре в Шотландии. Всё остальное он разделил между сослуживцами по лейб-роте. Гордону достался один из лучших коней ротмистра и расшитый золотом и серебром пояс для шпаги. Но всё это надо было ещё получить.

Подписав составленное завещание, ротмистр заметил, что многие из шотландцев стоят подле него в глубокой печали. Джон Мелдрам сказал им:

   — Не горюйте, ребята, всё будет хорошо. Шведская корона вызволит вас из плена.

Перед уходом из жизни ротмистр попросил пива и, взяв _ слабеющими руками кружку, выпил изрядный глоток. Но перед этим он воскликнул два раза одно и то же — по-шотландски и по-немецки (для имперских офицеров, бывших в комнате):

   — За здравие всех честных кавалеров!

После похорон с воинскими почестями (немцы дали из карабинов три залпа в воздух) шведское командование вознамерилось выкупить из плена доблестных дворян-шотландцев. Но бранденбуржцы на это заявили, что все пленники изъявили горячее желание служить австрийскому императору. На том переговоры о выкупе и закончились. Прибывшему в стан имперцев шведскому трубачу пришлось вернуться к своим ни с чем.

Немцы действительно многократно уговаривали шотландцев перейти на службу к императору Священной Римской империи и его союзнику, королю Польши. Однако пленные дворяне единодушно, но вежливо отвергли такое деловое предложение. Они всё ещё верили, что шведы ещё раз попытаются выкупить их у неприятеля.

После этого отношение немцев к узникам изменилось. Когда полки Бранденбурга оставили город Плоцк, где у жителей всё было съедено и выпито, они прихватили, вполне естественно, с собой и всех военнопленных. В дороге тем пришлось питаться даже жареными в костре желудями — за неимением каштанов.

К концу второго месяца плена Патрик решился на побег, уговорив рейтара[5] Джона Смита, человека проворного и умелого, в бесстрашии которого офицер убеждался не раз. Тот обрадовался такому предложению, сказав:

   — Я согласен, если вам это будет угодно.

   — Смит, не спи сегодня. Как только увидишь, что я поднялся от костра, следуй за мной в лес.

Побег удался. Они удачно покинули стоянку бранденбургского полка генерал-майора Хойстера, но на дороге в Торн были замечены конными дозорными. Однако те не решились углубляться ночью в болото, заросшее камышом, и беглецы, промокшие до нитки, голодные, сумели добраться до города, в котором стоял шведский гарнизон.

Рейтар становится драгуном. Эльблонг


Бежавших из плена представили торнскому коменданту генерал-майору Бертольду Хартвигу Билау, больше известному под фамилией Бюлов. Тот, поздравив шотландцев с удачным избавлением от вражеского плена, начал обычные в таких случаях расспросы:

   — Где сейчас стоит наш противник и куда он хочет двигаться? Вы, господин корнет, что-либо знаете об этом?

   — Да, ваше превосходительство. Бранденбуржцы, изменившие шведской короне, стоят от Торна милях в четырёх. Они собираются идти на Добжинь, чтобы там переправиться через Вислу и идти в Великую Польшу на зимние квартиры.

   — Что же тогда они делают на другом берегу реки?

   — Клянусь жизнью, господин генерал, они не задержатся здесь более трёх дней, ибо главные их силы, состоящие из отборных войск, не захотят отстать от тех полков, которые уже пошли на зимние квартиры за Вислой.

   — Хорошо, коли так будет. Тогда и мы перезимуем здесь в спокойствии. Провиант в деревнях вокруг Тона ещё есть.

После беседы торнский комендант поднёс беглецам по бокалу вина и ещё раз поздравил их с удачным побегом и возвращением к своим. Как оказалось, лейб-рота или, вернее, то, что от неё оставалось после боя с немецкими рейтарами, входила в состав городского гарнизона.

Сослуживцы бежавших из плена были немало удивлены их неожиданным появлением. Как оказалось, товарищи давно считали Гордона и Смита в числе погибших и потому распродали многие их вещи, а деньги по узаконенному обычаю поделили между собой.

Обиженный донельзя таким поступком приятелей, Патрик решил поискать себе какой-нибудь кавалерийский эскадрон. Получив у коменданта соответствующий пропуск, он прибыл в город Эльбинг, в котором оказался шведский король Карл Густав. Корнет нашёл случай, чтобы предстать перед ним и произнести целую речь:

   — Да будет сие угодно вашему королевскому величеству. Состоя в лейб-роте фельдмаршала Дугласа и попав недавно в плен под Штрасбургом, я совершил побег из заключения. Я ни разу не получал от шведской короны даже фартинга денег на жалованье или снаряжение. Теперь же, лишившись всего, что имел, я покорно прошу ваше королевское величество принять моё положение во внимание и предоставить мне возможность снова послужить шведской короне. Из преданности и желания служить короне я с великою угрозою для жизни совершил побег от неприятеля, а посему сделался свободным человеком и прошу также об увольнении из оной роты.

Король Карл Густав выслушал речь до конца, рассматривая мундир офицера-дворянина, оставлявший желать много лучшего. Потом монарх ответил на услышанное:

   — Мне донесли, что вы все переменили службы и дали клятву верности императору Леопольду?

   — Нет, ваше королевское величество. Шотландцы из лейб-роты всё ещё пленные у неприятеля и ждут там освобождения.

   — Хорошо, господин корнет. Я сделаю для них всё возможное. А что до вас, то я распоряжусь о вашем снаряжении.

   — А как же моя просьба об увольнении из лейб-роты, ваше королевское величество?

   — С такой просьбой вам следует обратиться не ко мне, а к вашему подполковнику. Ему даны такие права...

Возвращение из Эльбинга в Торн с пустыми руками Гордон с верным Джоном Смитом сочли большой глупостью. По пути они напали на польских крестьян и отобрали у них двух лошадей, которых в тот же день продали за 26 талеров.

В Торн корнет с рейтаром добрались только через пять дней. Им пришлось покружить по дорогам, поскольку отряды вооружённых крестьян разъезжали по округе в поисках известных конокрадов.

Когда Патрик предстал перед подполковником Брето и изложил ему свою настоятельную просьбу, тот предъявил ему письменное приказание фельдмаршала-лейтенанта Роберта Дугласа на сей счёт. В нём говорилось следующее:

«Если кто-либо из моей лейб-роты шотландцев, бывший прежде офицером, попросит увольнения, выдать ему таковое, когда он поставит на своё место столь же доброго бойца, как он сам».

Прочитав хорошо известный ему фельдмаршальский приказ, корнет заявил своему начальнику:

   — Моё дело не в том, был ли я в лейб-роте офицером. А в том, что я не получил от шведской короны за вербовку и службу в королевской армии по сей день ни гроша. Из плена меня не выкупали, а я сам освободился. Теперь по всем законам мира я стал свободным человеком.

   — Господин корнет, вы человек военный и должны повиноваться приказу фельдмаршала Дугласа.

   — Как бы то ни было, но я больше не желаю служить в лейб-роте.

После этих слов Патрик раскланялся и вышел от подполковника Брето. Дело кончилось тем, что шотландца чуть было не взяли под стражу и не посадили в замок. Но всё обошлось. Упорствующего на своём корнета начальство решило не принуждать к дальнейшей службе. Однако ротный лейтенант приказал забрать у него коня, доставшегося ему по завещанию ротмистра Джона Мелдрама. Дорогого пояса для ношения шпаги он тоже не получил.

Гордон снова добрался до города Эльбинга и вновь предстал перед королём Карлом Густавом:

   — Ваше королевское величество, подполковник Брето отказал мне в законном увольнении.

На что монарх Швеции ответил:

   — В моей канцелярии нет бумаги, дабы писать увольнения.

   — Но я, мой король, и не думаю покидать шведскую службу. Я хочу лишь уволиться из своей роты и добиваться производства в другой кавалерийский полк.

После этого Карл Густав со своим секретарём и королевским казначеем удалились на совещание в дом. Корнету было велено:

   — Ждите здесь. Вас скоро вызовут.

Когда Гордона пригласили в комнату, где размещалась королевская канцелярия, монарх спросил его прямо:

   — Итак, вы не оставите шведской службы?

   — Нет, ваше королевское величество. Я не сомневаюсь в том, что смогу отличиться в другом полку.

Карл X Густав, сам человек сугубо военный, остался доволен таким ответом. Он спросил у своего секретаря Мюллера:

   — Есть ли у нас в армии вакансии на чин прапорщика?

   — Да, есть. В драгунском лейб-регименте[6] вашего королевского величества.

   — Тогда, господин Мюллер, пишите приказ об увольнении корнета из лейб-роты и назначении его прапорщиком в мою конную гвардию.

   — Гордон, вы сегодня довольны своей судьбой?

   — Точно так, мой король. Примерной службой я докажу вам верность шведской короне...

В лейб-роте Патрика Гордона никто не стал задерживать. На следующий день писари королевской канцелярии принесли ему все необходимые документы, скреплённые печатью. Корнет, а теперь прапорщик, дал им за труды рейхсталер. И извинился перед ними за столь малое вознаграждение, пояснив, что разорён и отдаёт им все свои деньги. Но те остались вполне довольны и одним рейхсталером.

Свидетельство за королевской печатью, выданное шотландцу, было написано на верхненемецком языке. Его содержание было таково:

«Мы, Адольф Иоганн, Милостью Божьей Пфальцграф Рейнский, герцог Баварский, Юлихский, Клевский и Бергский, граф фон Вельденц, Шпонхайм, Марк и Равенсбург, владетель Равенштайна, Генералиссимус над войсками Его Величества Короля Шведского и Верховный Правитель Королевских Прусских Воеводств, настоящим уведомляем, что предъявитель сего, Патрик Гордон, состоял сперва вольным рейтаром — волонтёром, а затем корнетом в лейб-гвардии господина фельдмаршала графа Дугласа и роте ротмистра Мелдрама в течение полутора лет, за каковой срок он показал себя, как подобает и приличествует солдату, любящему честь.

Однако вследствие недавней гибели ротмистра и разбития большей части роты помянутый Патрик Гордон намерен ин-де добиваться повышения в чине. Посему мы предоставили ему настоящее увольнение и свидетельство о его добром поведении и просим всех и каждого из высших и младших офицеров Его Величества Короля Шведского, а равно и простых солдат, конных и пеших, учтиво и милостиво принимать помянутого Патрика Гордона и не только пропускать его со слугами, лошадьми и имуществом свободно, надёжно и беспрепятственно, но также, ради его доброго поведения и сего нашего свидетельства и желания, почитать его уполномоченным и достойным всяческого содействия и поощрения.

В удостоверении чего мы подписали сие своею рукою и повелели приложить личную печать Нашего Высочества. Дано в Эльбинге 1 января 1658.


(Печать)


Адольф Иоганн».


Этот документ не определял полк, в котором имелась бы свободная должность младшего офицера. Поэтому прапорщику предоставлялось «право» самому искать такое место. В ходе таких пока бесплодных поисков он отморозил себе ступни, и ему пришлось поехать в город Эльблонг, чтобы показаться местному хирургу.

Тот, осмотрев ноги больного, заметил, что их следовало сразу растереть снегом и затем хорошо согреть. Был составлен договор на лечение, который обошёлся пациенту в круглую сумму — в десять рейхсталеров. Однако двухнедельное врачевание результатов не дало, и Гордон решил уехать из Эльблонга. На прощание эскулап дал ему в дорогу пластырь.

В одном из деревенских домов, где ландскнехт остановился переночевать со своим слугой, старуха-знахарка порекомендовала ему новый способ лечения. Следуя её совету, прапорщик застрелил в лесу ворону и её мозгами смазал обмороженные ступни. На удивление, после этого он выздоровел.

После этого Гордон занялся «охотой» на мародёров-имперцев. Вместе с такими же, как и он, смельчаками он отлавливал их по деревням и на дорогах, отбирал добычу, а пленных передавал шведскому командованию. За два месяца такой работы шотландец стал обладателем двадцати одной конской сбруи, которые стали его долей в добыче.

В звании драгунского прапорщика Патрик совершил одно из самых громких своих дел на службе шведской короне, которое удостоилось прославления из уст фельдмаршала Лоренца фон дер Линде. Дело обстояло так.

Новопроизведённый прапорщик набрал команду из восемнадцати искателей добычи и приключений, преимущественно шотландцев, рейтар и драгун с их слугами. Во главе этого отряда он неожиданно появился в брошенном польском селе, жители которого бежали в лес от мародёров-бранденбуржцев.

Конному разъезду шведских наёмников повезло. Немцы разбрелись в поисках поживы по домам, оставив в одном дворе своих лошадей, привязав их к кормушке, и мушкеты под небольшой охраной. Имперцев отлавливали по погребам и амбарам. Поскольку они были без огнестрельного оружия, то сдавались без особого сопротивления. В Эльблонг прапорщик Патрик Гордон привёл неприятельских пленных — 23 рейтара и 35 драгун. Все они оказались немцами, ландскнехтами.

Бравого прапорщика после доклада представили фельдмаршалу фон дер Линде. Тот был немало удивлён результативностью такого рейда. Главнокомандующий шведской армии заинтересованно спросил Гордона:

   — Сколько же вас было человек в этом деле?

   — Восемнадцать. Все королевские шотландцы и храбрецы.

   — Удивительно. Ценю ваше мужество, господин прапорщик.

   — Имею честь поздравить ваше превосходительство.

   — С чем это?

   — Господин фельдмаршал, все тридцать пять пленённых мною немецких драгун только что изъявили о готовности служить шведской короне.

   — Молодец! Это просто здорово. А то за зиму у меня в конных полках поубавилось рядовых. Скажите им, что в армию короля Карла принимаются все.

После этого рейда прапорщик оказался в составе эльблонгского гарнизона, комендант которого маркграф Баденский относился к нему очень благосклонно. Особенно после того, как шотландец подарил ему несколько трофейных лошадей, плащей и оружия имперцев и рейтар недалёкого гарнизона города Данцига. За что даритель удостоился самых высоких похвал:

   — Гордон, если ты будешь и дальше наносить такой урон неприятелю, то офицерское место само найдёт тебя.

Маркграф Баденский оказал прав. Вскоре прапорщик Гордон получил место под начальством капитана Томаса Форбса, служившего в гарнизоне крепостного города Эльблонга, жители которого настолько обнищали, что не могли прокормить королевское войско, стоявшее постоем в их домах. Предложение Форбса, известного дуэлянта в шведской армии, безместный прапорщик принял без долгих размышлений.

Жалованье офицеру было положено в шесть с небольшим рейхсталеров в месяц. Служба по сравнению с прежним вольным житьём была тяжёлая: через день надлежало быть в ночном дозоре, а на третий — на различных хозяйственных работах. Свободного времени для поиска добычи на дорогах вдали от города находилось вполне достаточно.

Служба в эльблонгском гарнизоне для прапорщика Гордона началась с того, что он стал руководителем заговора католиков-шотландцев с целью убийства известного английского аристократа и посла Лондона в Московии.

Гордон с несколькими земляками сидел в польском трактире после дележа очередной добычи, то есть того, что было отобрано у взятого в плен мародёра-австрийца. Шотландцы пили пиво и весело обсуждали подробности конного рейда на отдалённый хутор, где им удалось поживиться несколькими бочонками местного спиртного. В это время в трактир влетел рейтар-шотландец, только что вернувшийся из разъезда:

   — Господа! Такая новость! В таверне Ламе-Ханд остановился сам Брэдшо, ездивший лондонским послом в Московию. Московиты почему-то не пустили его к себе, и вот теперь он едет через Эльблонг обратно на острова.

   — Знатный Брэдшо! Это же председатель бесчестного судилища над нашим сувереном, блаженной памяти королём Чарлзом Первым! Убить негодяя! Отомстить за честь Шотландии!..

Для шотландцев Ричард Брэдшо был поистине ненавистной фигурой. Сразу же был составлен заговор с целью убийства английского аристократа. Во главе заговорщиков единогласно был поставлен истинный католик Гордон. Он не колебался в решении, когда изложил своим землякам план нападения на таверну Ламе-Ханд:

   — Нас здесь пятнадцать шотландских храбрецов дворянской крови. Мы люди верные. Мы приедем к послу и обратимся к нему якобы с поручением от фельдмаршала фон дер Линде. Когда нас допустят к нему, несколько человек войдут в его комнату и заколят негодяя. Остальные в это время будут стеречь лошадей у ворот. Если нас узнают, то тогда бежим в Данциг. Нас там примут: Англия — враг вольного города.

Заговорщики громкими возгласами одобрили такой смелый и рискованный план. Кто-то из них воскликнул:

   — Ради убийства такого негодяя можно пожертвовать шведской службой! Всё равно король ничего нам не платит...

Однако покушение не состоялось. Когда шотландцы-заговорщики подъезжали к Ламе-Ханд, то они неожиданно узнали от встреченного крестьянина, что в таверну прибыло несколько шведских офицеров и человек сорок драгун для охраны британского посла. Но Гордон всё же продолжил путь.

У ворот таверны он неожиданно встретил своего начальника капитана Томаса Форбса и спросил его:

   — Что здесь делает мой командир?

   — Послан сюда фельдмаршалом с драгунами. Приказано пуще глаз беречь самого Ричарда Брэдшо.

   — Как — Ричарда? Разве это не Джон Брэдшо, который был председателем суда над Чарлзом Первым?

   — Нет, это брат судьи. Тот Брэдшо в Лондоне, а не в Польше...

Вскоре после этого прапорщик, будучи в разъезде, смог установить, что поляки готовят много лодок для переправы через Вислу с целью «стеснения» шведских гарнизонов в городах Мариенбург и Эльблонг. Гордоновское донесение позволило королевскому фельдмаршалу захватить неприятельский Лиссау-шанец.

Оборонявшие его пятьсот польских солдат после гибели своего полковника сдались в плен. Их перевезли морем в Швецию, где они потом неплохо сражались за шведскую корону против Датского королевства. А в Польшу привезли обратным рейсом полк пленных датчан, которые пополнили ряды королевской армии, действовавшей в Польше.

Вскоре поляки под начальством Яна Сапеги совсем осмелели. На Пасху они напали на шведов, вздумавших отпраздновать её за городом в одном из имений. В том случае Патрику Гордону улыбнулась удача, и он сумел уйти от погони, доскакав до городского вала Эльблонга. Но его начальник капитан Форбс попал в плен, и его пришлось выкупать у шляхтичей.

Крупные силы польской конницы подступили к Эльблонгу и другим крепостям в Померании. Теперь каждый выезд небольших отрядов шведов за крепостные ворота был связан с немалым риском. Шла обычная игра в войну: противники захватывали пленных, а затем или обменивали их на своих, или выкупали. Последнее было чаще. Расплачивались серебряной и медной монетой, долговыми расписками, бочками с пивом и вином, лошадьми, сёдлами...

На службе у короля Речи Посполитой Яна Собеского


С наступлением зимы фортуна всё чаще стала отворачиваться от лихого драгунского прапорщика. 1659 год Гордон встречал опять в польском плену и вторично пошёл служить под польские знамёна.

Всё началось с донесения часового, обозревавшего окрестности с высоты замковой башни: в соседнем селении появилось два десятка верховых поляков. Из крепости вышел драгунский отряд, чтобы или прогнать неприятеля, или в конном бою разбить его. Когда драгуны стали охватывать деревню полукругом, Патрик въехал на небольшой холм и увидел, что человек двести или триста вражеских всадников перекрыли шведским драгунам путь отступления к городу.

Прапорщику, может, и удалось бы скрыться в густом кустарнике, но его лошадь не смогла перескочить канаву и упала в неё. Пока он поднимал её на ноги, к Гордону уже с присвистом летело несколько поляков, размахивающих саблями, по виду простолюдинов. К таким людям на войне ландскнехту попадать не следовало. По беглецу стали стрелять из длинноствольных ружей.

Гордону надо было спасать свою жизнь, поскольку ему грозила верная гибель. Ускакать от преследователей он не мог, да и не было куда. Тогда он нашёл спасительный, едва ли не единственный в той ситуации выход. Увидев в поле двух всадников, кои по обличью казались шляхтичами, а значит, по воспитанию должны были быть людьми благородными и на войне, шотландец подлетел к ним и резко осадил коня. Перед глазами шляхтичей он бросил на землю заряженные пистолеты и закричал на ломаном польском, спрыгивая на землю:

   — Ясновельможные паны! Я сдаюсь на вашу милость! Я дворянин и отдаюсь на ваше благородство!..

Гордону повезло. Один из двух шляхтичей оказался командиром польского отряда ротмистром Дзялинским. Он приказал двум подскакавшим кавалеристам взять под стражу сдавшегося в плен шведского офицера и доставить его в деревню. Те подхватили шотландца под руки и помчались к домам — ноги того при этой скачке даже не касались земли. Там Патрик Гордон узнал, что гарнизонным драгунам удалось избежать печальной участи — в плен попал только он да ещё один сержант, его земляк, которого подвела плохая лошадь.

Пленный офицер был допрошен лично коронным знаменосцем Яном Собеским, после чего его увели в главную караульню. Два дня спустя от шведского главнокомандующего к полякам явился трубач-парламентёр с предложением произвести обмен пленными. В списке первым стояло имя прапорщика Гордона, которого предлагалось обменять на равноценного прапорщика из бранденбуржцев. Но пан Суходольский, староста литинский, уклонился от обмена пленными, ссылаясь на то, что он только замешает отъехавшего коронного знаменосца.

Староста литинский взял с пленного слово, что тот не будет делать попыток к бегству, и дал ему одного из своих коней. После этого Гордон проделал немалый путь в составе польского отряда. Обращение с ним со стороны шляхтичей было настолько хорошее, что шотландцу даже разрешили посещать биваки[7] имперских войск, где он встретил немало своих не только земляков, но и знакомых. Правда, такие визиты к австрийцам проходили под присмотром польского драгуна-охранника.

Патрик Гордон повстречал даже майора Сакена, под охраной солдат которого он находился во время побега из имперского плена. Сакен был немало удивлён при виде стоявшего перед ним безоружного знакомца и сразу спросил:

   — Ты опять в нашем плену? Зачем же ты тогда сбежал от нас?

   — Потому что вы меня плохо стерегли. Ведь заключённому больше нечем заняться, как изобретать побег...

Майор был очень любезен с неприятельским офицером по одной веской причине. Он некогда был корнетом под командой шотландца Джона Эгера, коменданта австрийской крепости Эгера, причастного к убийству имперского главнокомандующего Валленштейна в 1634 году. Благодаря этому офицера шведской короны стали кормить из гетманской кухни и тот имел хороший стол три раза в день, получая даже вино и пиво.

Сакен с самого начала стал убеждать однофамильца своего бывшего начальника перейти на службу в полк князя Юрия Любомирского. Гордон стал размышлять — ему до чёртиков надоела гарнизонная служба у шведов.

Прапорщик Патрик Гордон по свои прошлым делам и по рассказам о нём земляков, служивших императору и польскому королю, оказался известен самому полководцу Речи Посполитой Яну Собескому. При короткой беседе тот сказал пленнику:

   — Пан офицер, я наслышан много о вашей кавалерийской удали. Переходите к нам. Польскому королю нужны такие командиры. Тем более что вы у нас уже немного служили.

   — Благодарю за честь, ваше сиятельство. Но мне нужно ещё немного подумать. У меня есть обязательства перед главнокомандующим короля Швеции.

   — Что ж, думайте. Времени свободного у вас на это предостаточно. Надеюсь, что о вас здесь хорошо заботятся?

   — К содержанию у меня нет ни жалоб, ни обид, ваша честь...

Совсем скоро состоялась церемония перевербовки шведского ландскнехта из одной армии в другую. Патрика почтительно, не как простого пленника, пригласили в дом Любомирского. Там его познакомили с дворянином по имени Иоганн Морштейн, который был помолвлен с леди Хенриэттой Гордон из дома Хантли. А маркиз Хантли считался вождём клана шотландских Гордонов.

Через некоторое время прапорщика вновь пригласили к коронному знаменосцу гетману Яну Собескому, под командованием которого воевало против шведов немало шотландских наёмников, в том числе родственники пленника — подполковник Хенри Гордон и майор Патрик Гордон по прозвищу Стальная Рука.

   — Пан офицер, я буду краток — от имени короля Яна Казимира предлагаю вам место прапорщика в лейб-роте моего гетманского пехотного полка. Как вы смотрите на такое предложение?

   — Я уже служил драгунским прапорщиком шведской короне и больше не буду прапорщиком ни у одного государя в христианском мире, ваше светлость.

   — Это очень хорошо, когда воин знает и ценит свои достоинства. Тогда у меня есть к вам другое предложение.

   — Какое, пан гетман?

   — У меня скоро будет личный драгунский полк. В нём дали согласие служить многие шотландские дворяне, знающие вас. Я предлагаю в этом полку должность полкового квартирмейстера. Согласны?

   — Для меня, рядового прапорщика, это большая честь. Согласен служить вам и польской короне, ваша светлость.

   — Тогда вы больше не пленник, пан Гордон. Сейчас же я распоряжусь насчёт вас...

Патрик сменил армию с большой охотой. Тем более что он понял, что ему начинает покровительствовать такая влиятельная личность в Речи Посполитой, как коронный знаменосец Ян Собеский. Уже одно это значило очень много для его новой карьеры в польской армии. Но надо отдать должное шотландскому дворянину — своё согласие он дал только после одиннадцати месяцев пребывания во вражеском плену. По тем временам одно это делало ему честь.

Служба в польской королевской армии началась для Патрика Гордона с ландскнехтской радости. В отличие от армии шведской короны, гетман приказал сразу же выдать перевербованному наёмнику сотню рейхсталеров и снабдить всем необходимым снаряжением и оружием. В тот же день тот купил себе бельё, плащ, пистолеты, шпагу, сапоги, башмаки и прочее, нанял слугу-мальчишку. Ротмистр Дзялинский вернул бывшему пленнику седло, доставшееся ему при разделе имущества попавшего в плен шведского драгунского офицера. При этом он сказал:

   — Я так рад, пан Гордон, что вы снова под знамёнами польской короны. Вы так любезны, что будь у меня всё ваше имущество и конь, то отдал это вам вместе с седлом.

   — Вам премного благодарен, пан ротмистр, за такие любезные слова. Мне бы хотелось, как добропорядочному дворянину, скрепить нашу дружбу хорошей кружкой пива в той таверне. Как вы смотрите на такое предложение, пан Дзялинский?

   — Только положительно, пан Гордон. Вы так любезны со мной...

Потекли будни служения в армии польского короля. Они и на войне, и в мирные дни мало чем отличались от службы в шведской королевской армии. Только монарх Ян II Казимир старался выплачивать обещанное жалованье своим наёмникам — немцам со всех германских земель, шотландцам, венграм, австрийцам и прочим ландскнехтам. На них можно было полагаться, не то что польская и литовская шляхта. Всегда своенравная, готовая подняться на ракош — мятеж против собственного государя под знамёнами каких угодно магнатов.

Гетман Ян Собеский был доволен службой Патрика Гордона, который воевал против шведов не менее изобретательно, чем он воевал в их рядах против поляков, данцилцев и бранденбуржцев. Тот и на новом месте не чувствовал себя одиноким, видя вокруг немало земляков и даже дальних родичей по гордоновскому клану.

Он выделялся среди прочих кавалерийских офицеров предусмотрительностью, благородством, бесстрашием, верностью данному слову и... грамотностью.

С того времени, воюя на польской земле, шотландец Патрик Гордон стал вести свой знаменитый «Дневник», скрупулёзно описывая происходившие с ним и вокруг него события. Первые строки этого уникального эпистолярного памятника российской истории звучат как авторское слово потомкам, будущим читателям:

«Мне небезызвестно, что для человека написать историю своей жизни или изобразить события, в которых он сам принимал участие, считается делом столь же трудным, как для художника нарисовать свой собственный портрет. Но так как я поставил перед собой цель написать только дневник без каких-либо комментариев случившегося...

Я полагаю, что сделать это будет не так уж трудно, особенно если иметь в виду, что дневник не предназначается для вынесения на общественное мнение. Вместе с тем для других (если кто-либо захочет прочитать его) представляется полная свобода суждения о всём, что в нём написано. Всё, что здесь написано, — так, как понимаю это я, пустые слухи остаются для меня слухами, а правда — правдой.

Одни события, главным образом военного значения (государственных дел я касаюсь меньше, так как они не входили в сферу моей деятельности), я излагаю в строгой последовательности, другие — наряду с фактами из моей собственной жизни; но во всех случаях я говорю о событиях, хорошо мне известных, в большинстве из которых я участвовал и наблюдал их сам. На вопрос о том, почему я написал этот дневник, я не скажу вам больше, как для удовлетворения своего собственного любопытства, не заботясь об одобрении со стороны других, так как мне известно, что удовлетворить всех с давних пор считается делом невозможным.

Патрик Л. Гордон».

«Дневник» позволяет с удивительной исторической достоверностью рассказать о жизни этого человека и воспроизвести все те события в Российском государстве, свидетелем которых он оказался почти за 40 лет.

Служилый иноземец в русской армии, которую на основе «регулярства» начал создавать царь Алексей Михайлович, а завершил его сын царь Пётр Алексеевич, фактически почти всю свою жизнь отдал служению российскому престолу, династии Романовых. Патрик Гордон был старейшиной среди иностранных офицеров на русской службе во второй половине XVII столетия. Он сумел добиться высот видного военачальника, внёсшего немалый вклад в дело строительства регулярных вооружённых сил петровского царства.

Гордон многим отличался от обычного типа европейского авантюриста. Ему, ссылаясь на мысли в «Дневнике», претило само поведение иностранных наёмников, служивших в шведской и польской армиях. Шесть лет он вёл жизнь ландскнехта; сражения чередовались с грабежами мирного населения. Автор «Дневника» словно оправдывался за подобное перед потомками, собственноручно написав:

«Воины, не получая ни гроша от правительства, вынуждены были промышлять подобным образом...»

Гордон выгодно отличался от подобных ему своей учёностью. Иезуиты научили его латыни и привили любовь к книгам. Он много читал античных классиков, приобретал книги по военному делу и искусству, географии и истории, следил за новой литературой. Из его «Дневника» видно, что он интересовался ходом военных действий в различных европейских странах, их политической и «бытовой» историей. Генерал Гордон, начав военную карьеру, мог в дальнейшем командовать пехотным солдатским полком, имел обширные знания по инженерному делу, артиллерии.

Все эти широкие познания ему дали книги. Иноземец к моменту своего появления в Москве имел богатую библиотеку по самым различным сторонам человеческой деятельности, и прежде всего он собирал книги о войне. Юный царь Пётр I постоянно пользовался гордоновской библиотекой, а её хозяин умело направлял читательские вкусы государя, которому он служил с четырьмя сыновьями верой и правдой.

Таково похвальное слово об авторе «Дневника». Но со времени начала добросовестного ведения дневниковых записей до их окончания прошли многие годы, полные поистине великих исторических событий.

На службе у царя Алексея Михайловича


История перехода офицера-наёмника польской армии на русскую службу любопытна. Но для той бурной эпохи каким-то исключением она быть просто не могла. И не была.

Спустя с год после начала службы шотландского дворянина новой короне началась война Речи Посполитой с Московией. Она получила в истории название Смоленской, ибо борьба велась за древний город-крепость русичей на берегах Днепра, который после Смутного времени[8] стал владением польской короны.

В приграничье, на Смоленщине заполыхали пожары войны. В 1660 году Гордону впервые пришлось вступить в бой с русскими войсками: польский кавалерийский полк полковника Юрия Любомирского, в котором служил квартирмейстером наёмный шотландец, принимал участие в «делах» у Любар и Чудново.

Тогда стороны захватили немало пленных. Если судьбой нижних чинов на войне командование особо не интересовалось, то на сей раз пленёнными оказалось немало людей знатных фамилий. И потому вскоре по обоюдному согласию начались привычные переговоры об обмене, в которых принял участие и Гордон. Но перед этим он душевно сошёлся с одним из офицеров царя московитов.

В конном бою среди лесов у небольшого русского порубежного города-острога Чуднова к подчинённым Гордону польским драгунам попал его земляк. Им оказался драгунский полковник на царской службе Джон Кроуфорт. Патрик, узнав об этом, сразу же взял под свою начальственную опеку земляка, приказав вернуть тому всё реквизированное у пленного и столоваться у него.

На том шотландцы и сошлись друг с другом. Как-то вечером, сидя за столом в приземистой избе русского крестьянина, сбежавшего от невзгод войны куда-то на север, между Джоном Кроуфордом и Патриком Гордоном зашёл откровенный разговор на родном языке. Узнай о его содержании полковник польской короны Юрий Любомирский, то собеседникам было бы несдобровать:

   — Скажи, земляк ты мой, Патрик, откровенно: что даёт тебе служба польскому королю?

   — Как что? Я стал под знамёнами Яна Собеского старшим офицером. Мне платят хорошее жалованье, хотя стали задерживать его довольно часто. Меня здесь уважают, польские шляхтичи — не чета немецким наёмникам шведской короны.

   — Но ты знаешь о том, как много Гордонов служат царю московитов Алексею Михайловичу? Или не слыхал?

   — Нет, не знаю. Хотя где только нас, воинов с гор Шотландии, нет! Каким монархам Европы мы не служим своим мечом!

   — А я тебе могу перечислить немало только одних Гордонов, служащих короне Московского царства.

   — Гордонов? Людей из моего клана, дворян из моего шерифства на русской службе?

   — Да. Слушай же — это два капитана Александер и Уильям, ротмистр Роберт, прапорщик Александер, сержант Джеймс, солдат Томас. Все — Гордоны, из твоего клана.

   — Что же прельстило их в Московском царстве? Ведь это и не Швеция короля Карла, и не цесарская Вена?

   — Как что? Жалованье профессионального ландскнехта. Тебе чем здесь платят?

   — Обычно серебром, а иногда и медной монетой. Порой провиантом, содранным с мужиков.

   — А в Московии всё иначе. Там тоже платят и серебром, и медью. Но когда в царской казне денег нет, то платят сибирскими мехами. И не просто лисами да оленьими шкурами, а соболями. Это же чистое пушное золото. Дороже соболя ничего нет...

Патрик Гордон о соболиной казне Русского царства, как ни странно, наслышан был немало. О соболях, привозимых богатыми купцами оттуда в европейские столицы, ходили настоящие легенды. Даже выражение богатства московского монарха — «сорок сороков соболей» ему доводилось слышать не раз на званых обедах польских шляхтичей. Приходилось шотландцу держать в руках и драгоценную шкурку соболя, которая одна уже была целым состоянием для любого королевского ландскнехта. Вспомнив про всё это, Гордон продолжил разговор с Кроуфордом:

   — Но какой смысл менять службу, если в Москве офицеру платят столько же, сколько, скажем, в Варшаве или Стокгольме?

   — Смысл прямой, Патрик. Царь Алексей Михайлович создаёт новую армию, отличную от прежней, старинного русского строя. У неё — поверь мне на слово — большое будущее.

   — Что значит новая армия, господин полковник?

   — Русский монарх формирует полки нового, европейского строя — солдатские, рейтарские, драгунские. Это не поместная дворянская конница московитов, которая и дисциплины не знает, и в поход трудно собирается, поскольку дворянина из поместья вызвать в поход — дело не из лёгких. Часто никакие наказания, даже лишение земли и крестьян, не помогают.

   — Если московскому царю теперь надо много европейских офицеров, то и жалованье им должно быть соответствующее?

   — Так оно и есть. В Москве рядовой рейтар или драгун получает не меньше, чем наёмный офицер польской или другой короны. А у тебя офицерский патент не из поддельных. А опыт? А слава? А рекомендации твоих начальников?

   — Но в Польше паны говорят, что Московия — страна варварская. Что там одни леса и дикость! Как же тогда там живут иностранцы, мои родичи Гордоны?

   — Всё это наговоры польских шляхтичей. Они русских не любят по той причине, что те вернуть себе Смоленск хотят, и короля Сигизмунда с королевичем Владиславом в смуту на московский трон не пустили.

   — Знаю, от полковника Любомирского слышал. Его отец под знамёнами гетмана Ходкевича воевал, когда тот на Москву ходил. Так как же с жалованьем у монарха московитов?

   — Жалованье — одно загляденье. Рядовой прапорщик иноземного строя получает больше капитана в Бранденбурге или у цесарцев. А ты давно уже не корнет или прапорщик, друг мой.

   — Но одно дело — отслужить, повоевать за московского государя год-другой. Другое дело — остаться там жить, обзавестись семьёй.

   — Об этом не беспокойся. Царь московитов дал иностранцам, живущих у него, большой участок земли прямо под столицей. Там они построили для себя целый маленький город, по-русски — слободу.

   — Как же она называется, эта слобода московских иностранцев?

   — Называется Немецкой. Русские называют её как-то странно — Кукуй. Живут в ней все приехавшие из Европы в Москву. Шотландцев и англичан там не меньше, чем разных немцев. Дома в том городе построены как в Эдинбурге или Кёнигсберге. Таверны есть, мельницы, огороды... Управляются сами собой. Налоги небольшие платят. Своя стража. Московиты к нам не ходят, только если званы в гости.

   — А где живут мои родичи Гордоны? Где служат?

   — Живут всё там же, в Немецкой слободе. Если не война, то службу несут в столице. Стоят в караулах в крепости русской столицы. Московский Кремль она называется. Отстоял в карауле у царского дворца или на воротах день или ночь — и свободен, иди в свою слободу. Там снимай кирасу и занимайся домашними делами до новой службы на посту.

   — Занятно всё это. В Польше жизнь наёмного офицера совсем иная. Беспокойная и малоденежная, что ни говори.

   — Вот то-то, Патрик, друг мой. Переходи на московскую службу. Я же тебе, любезный Гордон, протекцию перед сенаторами русского царя по прозвищу бояре составлю. Земляки тебя там не оставят. Будешь с первого дня на Кукуе — как у себя в отцовском поместье.

   — Хорошо, Джон. Если так там всё приветливо и соболями платят — можно и подумать, предложить мою шпагу новому монарху.

   — Только поторопись с решением. Скоро обмен пленными будет — от царского воеводы на то гонец прибыл к пану Любомирскому. Вместе и поедем отсюда.

   — Хорошо, господин полковник. Я подумаю на сей счёт. Патрик Гордон из Охлухриса всегда верит на слово шотландскому дворянину и воину...

Чуть позже этого разговора Патрик расскажет Джону Кроуфорду, с которым его в дальнейшем свяжет более чем землячество — настоящая дружба — о том, что ему уже раз предлагалось перебраться на службу в Москву. Таким вербовщиком оказался царский посланник в Речи Посполитой Леонтьев. Он долго уговаривал «шкотского немца» Гордона сменить драгунский полк польской короны на такой же драгунский полк русского самодержца. Но тогда шотландец ответил вежливым отказом, поскольку ещё шла война против Шведского королевства.

Это случилось несколько позже. Во время неизвестно по какой причине затянувшихся переговоров о передаче военнопленных русский дипломатический представитель в Польше дьяк из Посольского приказа Леонтий Неплюев и «служилый иноземец» драгунский полковник шотландец Джон Кроуфорд, попавший в плен к полякам при Чуднове, всё же окончательно уговорили шотландца перейти на русскую службу. Или, иначе говоря, просто перевербовали офицера-наёмника на глазах у поляков.

Едва ли не самым убедительным доводом Неплюева и Кроуфорда было то, что к тому времени в Москве служило немало иностранных офицеров «из англицской земли», роялистов-католиков. То есть тех изгнанников с Британских островов, к которым сословно и по вероисповеданию принадлежал дворянин из клана Гордонов. Он согласился наняться в русскую армию и заключил пока из осторожности контракт на трёхлетний срок.

Летом 1661 года Гордон оставил службу у поляков. Всё было устроено так, что драгунский полковой командир Юрий Любомирский не стал насильно задерживать примерного наёмного офицера. В противном случае квартирмейстер бы сбежал сам на ту сторону государственной границы.

К тому времени у него была хорошая возможность вернуться на родину, в Шотландию — в Британии произошла реставрация династии Стюартов. Однако Патрик Леопольд Гордон решил искать счастья в России. После общения с Леонтьевым, Неплюевым и Кроуфордом она казалась ему очень заманчивой, а военная карьера в ней — весьма перспективной.

К тому времени он, служа попеременно то в шведской, то в польской армиях, сумел сколотить приличное состояние. И в Москву приехал, имея 600 червонцев, — иностранных золотых монет (дукатов, цехинов), вращавшихся в допетровской России, — и четырёх слуг, управлявших его конюшней. Гордоновское имущество умещалось на нескольких повозках. Что ни говори, но в те столетия служба ландскнехта была довольно прибыльной. Если, разумеется, не особенно рисковать собою на поле брани.

Патрик Гордон не был одинок в своём решении перейти на русскую службу. В тот год в Русское государство прибыло из Польши много офицеров. В дневниковых записях Приказа тайных дел имеется упоминание о смотре, «учинённом» царём Алексеем Михайловичем в 1661 году «нововъезжим иноземным начальным людям» (то есть офицерам). В их числе был и Гордон, прибывший в Москву 2 сентября 1661 года.

День смотра Патрику запомнился надолго. На площади перед кремлёвским дворцом ветер разносил первые опавшие листья. Чуть ли не с полсотни иностранцев, прибывших наниматься на московскую службу, выстроились неровной шеренгой в ожидании русского государя. Шотландец стоял на правом фланге, в первом ряду благодаря своему большому для выросшего в горах человека росту. Он был в стальной кирасе с золотой насечкой, в таком же стальном шлеме с высоким плюмажем, при шпаге на дорогой перевязи.

Когда на Красное крыльцо вышел царь Алексей Михайлович, иноземцы притихли, рассматривая своего нового работодателя. Поражал воображение не сам царь московитов, а его свита. Дородные бояре, на которых было надето по нескольку богатых кафтанов, вышли на улицу в собольих шубах и высоких бобровых шапках. В руках держали золочёные палки, изукрашенные каменьями. И что самое странное — ни у одного не было на боку ни сабли, ни шпаги.

Спустившись с Красного крыльца, царь Алексей Михайлович подошёл к строю иноземных мужей, вознамерившихся стать офицерами в новонаборных полках. Государь внимательно вглядывался в их сосредоточенные лица и о чём-то размышлял. Только потом сказал стоявшему сбоку в томительном ожидании дьяку Иноземного приказа:

— Кто такие и откуда? Читай грамоту.

Дьяк, путаясь в длиннополом кафтане самых ярких расцветок, подбежал к замершему строю и, отвесив царю-батюшке земной поклон, начал громко читать написанное на листах бумаги, которые он бережно держал в руках:

   — Патрик Леопольд, сын Гордона. Дворянского происхождения, из Шотландии. Офицерский патент имеет на драгунство. У аглицкого короля в службе не был. Бьёт челом за него драгунский же полковник вашего царского величества иноземец Кроуфорд, тоже дворянского рода, из Шотландии.

После прочитанного скороговоркой дьяк отвесил царю ещё один земной поклон и отступил поодаль, ожидая нового государева слова. Бояре о чём-то зашептались между собой, искоса поглядывая на представительного, в стальных доспехах, бравого видом иноземного воеводу в званиях малых.

Государь всея Руси подошёл поближе. Сразу же за его спиной встал толмач Посольского приказа, умевший говорить и по-польски, и по-немецки. Поскольку Патрик Гордон представлялся первым, то и разговор был с ним долгим, не минутным:

   — Спроси, кто таков? Какого роду и звания?

   — Патрик Леопольд Гордон, квартирмейстер гетманского полка польской короны. Дворянин, из рода древнего Гордонов.

   — Какого вероисповедания будешь?

   — Римского. Католического, ваше величество.

   — На войнах, в походах бывал и у кого служил? У каких королей иноземных в войсках состоял?

   — Служил рейтаром и драгуном в офицерских должностях шведской и польской короне. Воевал в Великой и Малой Польше, в Померании[9], на Днепре. Был при осаде вольного города Данцига, что на Балтийском море стоит. Служил в крепостях у шведов.

   — Изрядно послужил. А был ли ранен на войнах? Следов у тебя много от них на лице.

   — Ранен был немало — ровно десять раз. И пулею бит из ружья и пистолета. И саблею, и палашом, и мужицким копьём из косы ранен. Но Господь Бог миловал, ваше царское величество.

   — У кого патент на офицерство получил?

   — Когда воевал под знамёнами короля Швеции Карла Густава. Патент с королевской печатью фельдмаршала даден мне за подписью его превосходительства.

— Кем приходилось начальствовать? И сколькими людьми на войне?

   — Начальствовал и лейб-ротой, и конными партиями, и разъездами дальними, и караулами крепостными. Водил в бой и до сотни рейтар с драгунами.

   — Новый иноземный строй знаешь? Как обучать царских ратников новоприборных будешь?

   — Правильный воинский строй знаю. Много ему в полках шведской и польской короны научен. Как в атаку идти строем — знаю, как в фортах на валу стоять — знаю, как противника сбивать с него — знаю. Обучению солдат, как конных, так и пеших, на войне обучен. Правила стрельбы из мушкета и карабина знаю, искусно тому обучен. Знаю, как дисциплину у солдат поддерживать по воинским уставам.

   — Верно ли ты служил государям шведов да поляков? Сказывай, как на исповеди.

   — Слову присяжному перед монархом всегда был верен, как добропорядочный дворянин. Своим отцом тому с малолетства учен. Под военным и королевским судом не был, хотя в плену в замке содержался. Кнутом не бит, штрафами не наказывался. Жалоб, недостойных звания дворянина по начальству на меня не писано.

   — Служить мне, государю всея Руси, обещаешь верно, без изменства? Клятвенно или как?

   — Верой и правдой, ваше величество. Клясться буду на Библии, как подобает шотландскому дворянину.

   — То-то. С нетями[10] у царских воевод разговор короток: шапку с саблей на землю долой — и на дыбу к заплечных дел мастеру.

   — То мне ведомо, великий государь Московии. На моих глазах в полках шведской короны столько виновников на дубах красовалось за всякие вольности, что и не перечтёшь.

   — То было в королевстве Свейском. У нас же Русское царство — по своим законам да обычаям живём, московским. Какие языки знаешь для воинского командования?

   — Знаю много по-английски, по-немецки, по-шведски, по-польски. Латынь отменно знаю. Грамотен и арифметике учен.

   — Хорошо, если так изрядно с отрочества учен. Хочешь служить моему царству, воеводствовать в московских полках — учись говорить на русском. Обычаи знай и уважай. От того большая польза тебе будет.

   — Слушаюсь, ваше царское величество. Ваш указ — для меня закон...

Однако одного желания и обладания офицерским патентом, который не всегда прочитывался посольскими толмачами, для поступления на русскую военную службу было ещё мало. Бояре и дьяки с подьячими не зря говорили при иноземцах:

— У нас на Москве дурных нету. Мы люди царские, учёные, грамоту и службу сызмальства ведаем...

После царского смотра Боярская дума своим указом устроила экзамен заморским офицерам. Экзамен был по тем временам самым жёстким и требовательным. Что требовалось от профессионалов солдатского, рейтарского и драгунского строя? Самое сложное — уметь самому зарядить ружьё или пистолет, прицелиться и выстрелить в цель. Ею был большой обрубок бревна, поставленный во дворе на попа. Стреляли с дистанции — для карабина — с тридцати, для пистолета — с десяти шагов.

Но это было ещё не всё боярское испытание на офицерскую зрелость. Требовалось перед знатной по титулам ко миссией правильно прокричать командные слова: при пальбе, при атаке, при защите крепостного вала, при карауле, при походе воинским строем. Надо было показать и правила владения шпагой.

Бояре Иван Михайлович Милославский, тесть царя, не раз уже воеводствовавшие князья братья Голицыны и братья Долгорукие, не говоря уже о думных дьяках, были придирчивы и строги. Иначе нельзя было — царский указ гласил:

«...Буде брать на государеву воинскую службу только тех иноземных капитанов и людей других офицерских чинов, кои зело исправно знают службу солдатскую, рейтарскую, драгунскую и пушкарское дело. Всех иных записывать в солдаты, рейтары и драгуны до познания ими на государевой службе нового иноземного строя».

Такой невиданный ещё экзамен на профессиональную зрелость немало поразил Гордона. Казалось бы, опытные вояки приехали наниматься на службу, а как зарядить мушкет — не умели, палили так скверно и неметко, что бояре давились от смеха, уткнувшись в широкие воротники соболиных шуб. А уж со знанием командных слов было совсем худо. Только шпагами все кандидаты в царские офицеры размахивали яростно и видно. Это умели все.

Тем, кто и зарядить со ствола карабин не мог, не знал, куда горящий фитиль приставить, как прицелиться, как скомандовать солдату, тем бояре через толмача говаривали не без усмешки:

   — Господин немец! Царёво слово таково — хочешь служить нашему государю, то иди пока в солдаты (или рейтары, или драгуны). Научишься у нас правильному иноземному строю и стрелять — тогда и получишь людей воинских в начальство, будешь офицером младшим новоприборного полка. Таков тебе сегодня наш боярский сказ.

От таких слов неудачник, приехавший в Москву из-за моря, приходил в ярость, хватал толмача за кафтан и кричал невозмутимо смотрящим на него боярам и дьякам что-то обидное. Те только покачивали бобровыми и лисьими шапками, приговаривая про себя:

   — Гневайся, немец, гневайся. Но коль ратной науки не знаешь — то делать тебе на царёвой ратной службе нечего...

Иноземцы, крича, обязательно размахивали перед экзаменационной командой Боярской думы своими офицерскими патентами. Они, не жалея сердечного пыла, доказывали, что патент на звание полковника или ротмистра вручён им собственноручно таким-то королём, герцогом, маркизом, маркграфом. На что бояре и дьяки отвечали такому разъярившемуся по-русски:

   — И офицерский патент-то у тебя, душенька, воровской. Сам небось написал, а трактирщик тебе печать изготовил. Москву-матушку нашу не обманешь, голубчик залётный...

К слову сказать, из проваливших экзамен на офицерство из Московии уезжали лишь немногие. Запрятав подальше и понадёжнее патент, такие ландскнехты шли рядовыми в новоприборные солдатские, рейтарские, драгунские полки. Получали подъёмные и устраивались на жительство в Немецкой слободе, снимая там комнаты и углы.

Перед боярами Гордон, казалось, превзошёл сам себя. Пороху для заряда отмерил ровно-ровно. Пулю в ствол мушкета загнал одним ударом. С первого выстрела попал в цель — аж щепка в палец толщиной отлетела в сторону. С первого выстрела поразил мишень и из пистолета. Командные слова выкрикивал столь строго, что даже его коллеги с опаской стали поглядывать на шотландца.

Приговор бояр по личности служилого иноземца из армий шведской и польской короны был удивителен и редок. Слово сказал сам боярин Иван Михайлович Милославский:

   — Зело учен и проворен сей немец. Годен он во всём для царской воеводской службе. Чин мы ему повысим — заслужил учёностью. Согласны ли с моим разумением?

Бояре, князья и думные дьяки, сидевшие на длинной лавке, крытой медвежьими шкурами, все как один закивали головами.

   — Тогда так. Иноземец Патрик Гордон! По боярскому приговору будешь ты на службе воинской у царя Алексея Михайловича, — да хранит его Господь, — в чине майорском.

В знак искренней благодарности за производство в более высокий чин Патрик Гордон с искренней признательностью, прижимая правую руку к кирасе — там, где билось его солдатское сердце, с поклоном сказал:

   — Премного благодарен, ваше высочество. Служить вашему государю буду примерно, с доблестью.

Вставший с лавки князь-воевода Василий Голицын добавил к сказанному боярином Милославским:

   — Служить будешь в полку полковника господина Кроуфорда. Ты ему зело знаком, и он просит за тебя...

Патрик Леопольд становится Петром Ивановичем


Так 26-летний шотландский наёмный вояка получил первый старший офицерский чин майора в полку своего земляка Джона Кроуфорда. Служба в Московском царстве для него с первых же дней складывалась как нельзя лучше.

Далее думные дьяки, записывая служилого иноземца в свои бумаги, сказали ему:

   — Придётся величать тебя не по иноземному, а по московскому обычаю. Так у нас заведено со всеми служилыми немцами.

   — Это как-то будет? Новое имя будет дадено?

   — Да, был ты просто Патриком, а на Руси станешь Петром Ивановичем. Но останешься при своей фамилии Гордон...

Сохранилась челобитная грамота, датированная 7 сентября того лее года, в которой майор Патрик Гордон и поручик Гамильтон просят выдать им «кормовые деньги за въезд на российскую службу». Став офицером в третьей за свою пока ещё короткую жизнь армии, шотландский дворянин поселился в Немецкой слободе на Яузе, которая была в ту пору пригородом первопрестольной русской столицы.

Патрик, приехавший в Москву человеком довольно состоятельным, не стал снимать комнатушку у кукуйского купца или вдовицы. Он снял для себя, своих слуг и коней целый дом с конюшней и огородом. Такой шаг сразу произвёл должное впечатление на его земляков и кукуйских обывателей. Богатых соседей всегда чтили.

В первые дни пребывания в Москве шотландца поразил обычай вознаграждать подачкой приказных дьяков для разрешения любого служебного вопроса. При найме на службу царское правительство в лице Боярской думы обещало дать служилому иноземцу Гордону 25 рублей серебром и на такую же сумму соболей и суконных тканей. Однако дьяки Иноземного приказа задерживали их выдачу, ожидая подношения.

Новоиспечённый майор возмутился таким обращением, но проку от того было мало. Тем не менее боярин Иван Михайлович Милославский и полковник Джон Кроуфорд уговорили его остаться на русской службе. В шведской и польской армиях наёмникам могли не платить жалованье годами даже на войне. Потому задержка царского жалованья трагедией для Гордона не стала. Как и то, что его зачастую выплачивали не серебряной, а медной монетой.

Деньги у него были хорошие. Быстро освоившись в Немецкой слободе, он стал давать изрядные суммы кукуйским купцам в рост. Так что мог не бедствовать, даже если бы царская казна не платила ему вовсе. Но московским купцам денег он в рост не давал — земляки предупредили, что в таких случаях московиты обязательно обманут и суд им будет не указкой.

Приезд шотландца в Россию совпал с резким обесцениванием медных денег, которыми русское правительство выплачивало жалованье служилым иноземцам из перерасчёта на серебро. Такое положение вызвало сразу же резкое недовольство не только одного Гордона. Майор даже стал подумывать о досрочном увольнении и выезде из России — он стал побаиваться, что разорится в одночасье. Но сделать это ему не удалось.

Далеко не сразу освоившись с московской действительностью, шотландец смирился. Лишь при принятии присяги, требовавшей пожизненной службы российскому самодержцу, Гордон заявил решительный протест, ссылаясь на трёхлетний срок уже заключённого контракта. По всей видимости, начальство Иноземного приказа уже сумело по достоинству оценить способности майора. По достигнутом компромиссе Патрик Гордон поклялся верой и правдой служить московскому престолу до конца русско-польской Смоленской войны, то есть до очередного промежуточного «замирения» воюющих сторон.

Боевое крещение майор Гордон на службе государю Московии принял не на поле брани с поляками или с разбойными крымскими татарами. Летом 1662 года он деятельно участвует в подавлении Медного бунта в Москве, вызванного обострением инфляции медных денег. Выступление чёрного люда, подступившего к Кремлю, удалось тогда подавить только вооружённой рукой столичных стрельцов и иноземных наёмников.

В тот день Гордон был начальником караула в Кремле от своего полка. Русских солдат в нём было большинство, хотя там числились и служилые иноземцы. Когда к майору подбежал караульный сержант, стоявший у Спасских ворот, тот понял, что на базарной Красной площади что-то стряслось.

   — Господин майор! Чёрный люд бунтует, с Тверской и Китай-города валом валит. На Каменном мосту стрелецкий караул побит, бердыши у них отобраны...

Патрику Гордону ещё не приходилось сталкиваться с народным возмущением. Но он знал одно — у московских ремесленников, мелких купцов да нищих огнестрельного оружия нет. А если они идут толпой, хоть и грозной с виду, то и порядка нет. Поэтому он без раздумий скомандовал караулу:

   — Барабанщик — бить тревогу! Всем в строй! Мушкеты — зарядить, фитиля — запалить! Всем к воротам строем!

Вид караула в сотню солдат, держащих в левой руке зажжённый, дымящий фитиль, немного отрезвил толпу, напиравшую на цепь стрельцов Стремянного полка. Их сотник уже охрип, увещевая горожан не бунтовать и не гневить царя-батюшку. Подъехав к возмущённым и кричащим людям, майор поднял вверх руку в железной перчатке. Немного стихло.

   — Народ! Я призываю вас не бунтовать и разойтись по домам! Иначе будет приказ палить, а воров-заводчиков — хватать...

В ответ несколько брошенных из толпы камней чиркнули по стальной гордоновской кирасе. Испуганный криками конь всё пытался подняться на дыбы и повернуть назад — Гордон с трудом удерживал его на месте. Несколько стрельцов и солдат под ударами дубин и оглобель от телег упали перед воротами. Не спасали далее стальные каски. Видя такое дело, начальник кремлёвского караула скомандовал:

   — Солдаты! Пали!

Нестройный залп, отчасти в воздух (не все солдаты решились стрелять в толпу), звучным эхом отозвался и на Красной площади, и среди домов за кремлёвской стеной. Несколько смутьянов упало на землю. Майор снова скомандовал драгунам:

   — Палаши и шпаги — вон из ножен!

С коня он видел, как бунтующая толпа стала быстро таять и отхлынула от защитников Спасских ворот. Крикунов почти не осталось. Из Кремля к нему бежала подмога — царские стольники с саблями наголо, ещё стрельцы с бердышами и фузеями, местные жильцы с дубинами. Несколько конных столичных дворян в полном воинском убранстве скакали впереди. В городе почему-то били в колокола.

Участие «шкотского немца» в подавлении вооружённой рукой Медного бунта вошло в послужной гордоновский список красной строкой. В Боярской думе в присутствии самого государя Алексея Михайловича было говорено:

   — А служилый иноземец майорского чину Патрик Гордон ту воровскую толпу в Спасские ворота не пропустил, палил по ней и повернул назад, в Китай-город. Мужество показал отменное и был при карауле начальником бесстрашен.

На такой боярский сказ царь-батюшка ответствовал:

   — Сего Гордона надо привечать добрым словом и ласками. Он Московскому царству ещё послужит в высоких начальных чинах. Время тому ещё будет...

В Москве, и особенно в Немецкой слободе, общительный и, как сейчас говорится, коммуникабельный Патрик Гордон довольно быстро приобрёл широкий круг знакомых. Скованность была чужда его характеру, и он сразу сближался с самыми разными людьми. Поражали его энергия, предприимчивость, работоспособность и трудолюбие. На фоне других иноземных офицеров московского гарнизона шотландец выглядел предпочтительнее. И не только благодаря участию в подавлении Медного бунта.

Удивительно, но факт — едва ли не с первых дней выходец из графства Эбердин стал признанным главой шотландского землячества. Строгость в исполнении католических обрядов тоже заставила кукуйцев обратить на него внимание. Тем более что Патрик Гордон всегда уважительно относился ко всем другим христианским религиям, их обрядам и праздникам. Служилый иноземец был веротерпим, что делало ему честь.

Он проходил службу в драгунском полку, обучая конных солдат европейскому строю, стрельбе из ружей, владению палашом, несению караульной службы, воинской дисциплине, пониманию различных команд. Полковник Джон Кроуфорд мог быть вполне доволен исполнительным и инициативным помощником-земляком, не раз отмечая в приказах деятельного офицера.

Наряду с исполнением обязанностей в полку Патрик Гордон вёл обширную деловую и частную переписку, не считая подробных, почти ежедневных записей в «Дневнике». Иногда он писал по 15 писем в день, поддерживая постоянную связь с родственниками и близкими людьми, разбросанных ветром истории по всей Европе.

Драгунскому офицеру оказалась не чужда и деловая хватка. Гордон, как и многие иноземцы на русской службе, активно занимался коммерческими операциями, проявив практический ум и расчётливость. Таких людей в Немецкой слободе уважали. Он теперь стал вступать в долю с «англицкими гостями», то есть купцами из Англии, которые в большом количестве вывозили из Московии через порт Архангельск много строевого корабельного леса, пеньки, смолы, воска, мехов и прочих традиционных русских товаров.

Оказавшись на царской службе, которая давала хорошую перспективу для служебного роста и материального благополучия, Гордон решил устроить личную жизнь. Женившись на 13-летней дочери полковника Будкевена (или Бокховена) Катарине, он укрепил своё положение в Москве. Ибо российский царский двор в силу вековых русских традиций не жаловал холостых родовитых людей и служилых иностранцев.

Со своей первой женой Патрик Леопольд Гордон жил счастливо, но не долго. Второй его супругой стала Элизабет Ронар. И та и другая жена шотландского дворянина происходили из осевших в Москве нидерландских фамилий и принесли мужу хорошее приданое.

Благодаря покровительству царского тестя боярина Милославского Патрик споро продвигался по службе. Вскоре ему пришлось повоевать с поляками на Смоленщине в составе своего драгунского полка. Он получил за доблесть и победы чин подполковника. И соответственно существенную прибавку к жалованью.

Те непродолжительные боевые действия на порубежье стали ему хорошим уроком, дав понять, что наёмный иноземец на службе Московии совсем не похож на ландскнехта короля Польши или Швеции.

Высланный далеко вперёд дозорный разъезд донёс, что польская конница заняла деревушку на лесной дороге и шляхтичи стали мародёрствовать. Сторожевой заставы они не выставили, надеясь на речушку, которая протекала впереди, хотя через неё и был переброшен неширокий мосток. Патрик Гордон, хорошо зная нравы шляхетского воинства, решил не остерегаться, а атаковать тем эскадроном, который был у него под рукой. Более того, с ним шла сотня поместной дворянской конницы.

Посовещавшись с сотником Тимофеем Борисовым сыном Юшковым, царским комнатным спальником, драгунский подполковник решил на полном скаку промчаться через всю деревню, а за ней развернуться и отрезать полякам путь к бегству. План нападения удался на славу. Поляки в замешательстве выскакивали из домов с награбленным и попадали под пистолетные выстрелы и удары клинков несущихся по улице драгун и поместных конных ратников. В дальнем конце деревни крестьяне взялись за вилы и топоры.

Увидев, что дорога обратно перекрыта, поляки, бросая всё, устремились вперёд, стремясь проскочить через мост на другой берег. Однако оставленная на мосту застава русских встретила бегущих из деревни залпом из драгунских карабинов. В итоге не всем удалось подальше забраться в подступавший к дороге замшелый еловый лес. Были взяты и пленные.

Довольный тем, что эскадрон не потерял ни одного человека убитым, а легкораненые в счёт не шли, майор Патрик Гордон приказал драгунам встать на привал, выставив по дороге дозоры. Конные солдаты, а вместе с ними и дворяне стали располагаться, развязывали мешки, разжигали костры и в небольших котлах начали варить кашу-толокнянку.

К такой «мужицкой» пище, не сдобренной ни мясной порцией, ни пивом, служилый иноземец в Польше не привык. Патрик Гордон привычно подозвал к себе драгунского сержанта и на ломаном русском языке приказал тому:

   — Возьми двух солдат и пройди по амбарам мужиков. Возьмёшь соленья и коренья. Вино спроси у хозяев. Солдата пошли в стадо, пусть пригонит сюда несколько овец. И прикажи их освежевать. Ступай.

Удивлённый таким приказом сержант хотел было пойти исполнять то, что велел начальник. Но стоявший рядом сотник Тимофей Юшков решительно остановил его:

   — Не ходи по амбарам, я тебе говорю.

Теперь удивляться пришлось Патрику Гордону:

   — Почему не ходи по амбарам? Солдат должен получить мясную порцию и вино. Эта деревня — наша добыча, наш трофей. Что ты только говоришь, сотник...

Юшков не стал дослушивать служилого иноземца, который на его глазах так лихо командовал драгунским эскадроном. Царский комнатный спальник, с расстановкой выговаривая понятные для «немца» слова, заметил:

   — Деревня не польская, а наша. И живут здесь люди православные. Как же мы будем разорять крестьян и их помещика? Он небось сейчас на коне воюет с нами. Так нельзя делать.

   — Почему так нельзя делать? Ведь мы на войне, а на ней всегда есть добыча.

   — Православные ратники не разоряют свои деревни. А то, майор Гордон, можно познакомиться с Разбойным приказом. Мы с тобой с поляками воюем, а не с мужиками нашего царства...

Патрик уступила том споре Юшкову. Чтобы помириться с ним, подарил такому же, как и он, родовитому дворянину пару хороших пистолетов английской работы. Тот принёс ответный дар — чернённый серебром кубачинский кинжал. И уже между ними чёрная кошка не пробегала и после окончания Смоленской войны.

Всё же служивый иноземец в том деле добычу получил. Ею стали брошенные поляками кони и оружие, которых набралось немало. Коней разобрали поместные дворяне, чьи лошади поизносились, а оружие, целую подводу, подполковник Гордон продал в Немецкой слободе оружейных дел мастеру. Той сделкой два кукуйца оказались весьма довольны — доброе, справное оружие на Москве было «красным» товаром.

Боярская дума за Смоленскую войну сказала «шпанскому немцу» доброе слово. И в 1664 году, когда Джон Кроуфорд был произведён в генерал-майоры, Гордон стал полковником с окладом 30 рублей и получил в командование полк конных солдат, в котором он и служил. Так царь Алексей Михайлович сказал ему милостивое слово.

Служба в Первопрестольной не слишком обременяла командира новоприборного драгунского полка. Неслись караулы в Кремле, конные солдаты ходили на различные хозяйственные работы, учились правильному строю. Полк имел справных лошадей. Москва не бунтовала и не голодала.

В августе 1665 года Патрик Гордон получил через прибывших английских купцов письмо с известием о смерти своего старшего брата Джона, наследовавшего отцовское имение в Шотландии. Полковник сразу же ходатайствует перед Иноземным приказом об отпуске на Британские острова для разрешения наследственных дел. У него были надежды оставить за собой поместье Охлухрис или часть его.

Ходатайство об отпуске совпало с обострением русско-английских отношений. Царское правительство в лице Боярской думы и Посольского приказа прервало ранее установленные дипломатические связи с цареубийцей Оливером Кромвелем и лишило английских купцов их привилегий. После реставрации королевской династии Стюартов отношения между двумя государствами продолжали оставаться натянутыми.

Из-за неудачного посольства в Москву графа Ч. Карлейля (1663-1664 годы) и более чем холодного Приёма, оказанного в Лондоне русским посланникам В. Я. Дашкову и Д. Шипулину в 1665 году, межгосударственные отношения совсем разладились. Поэтому обращение нового английского короля Чарлза II о продаже «корабельных запасов», поступившее в марте 1666 года в Москву, вызвало некоторое замешательство в Посольском приказе.

Зная, что отказ Москвы от торговли с Англией, хотя и мотивированный свирепствовавшим в Европе «моровым поветрием», вызовет в Лондоне самую негативную реакцию, которая неизбежно отразится на русском посланнике, Посольский приказ выбрал в качестве царского посла-гонца «служилого иноземца» Патрика Гордона. Тем более что он сам ходатайствовал об отъезде в Англию по семейным обстоятельствам и к тому же имел в самом Лондоне немало влиятельных знакомых лиц, с которыми был связан частной перепиской.

Миссия его оказалась деликатного свойства. Он должен был передать уклончивый ответ на английские требования разрешить свободную покупку корабельного леса в России, заверив при этом короля Чарлза II в дружеском расположении русского царя Алексея Михайловича. Шотландец сразу осознал всю щекотливость отводимой ему на дипломатическом поприще роли.

В июне 1666 года состоялся «отпуск» — прощальная аудиенция — полковника Патрика Гордона у государя Алексея Михайловича. А в октябре он уже прибыл в английскую столицу с верительной царской грамотой на руках. Когда Гордон предстал перед королём Чарлзом II, тот выразил явное неудовольствие, увидев в качестве русского посланника собственного верноподданного. Монарх сказал тогда приближённым:

   — Это какая-то вольность царя Московии. Прислать ко мне послом моего же дворянина. Нет, это уже слишком после того, что они отказались продать английским купцам корабельные припасы.

   — Ваше королевское величество! Мало того, что посол московитов ваш дворянин, он ещё и шотландец, и католик.

   — Ничего, милорды. Я поставлю на место московского монарха в ответном послании. Пусть и дальше сидит в своих лесах...

Деятельному полковнику пришлось воспользоваться всеми многочисленными, в том числе и родственными, связями в Лондоне, чтобы справиться с довольно щекотливым дипломатическим поручением. Он не скупился на дорогие подарки, благо приказные дьяки под расписку снабдили его небольшой пушной казной. После четырёхмесячного пребывания в Англии, получив ответ от Чарлза II, в июне 1667 года полковник Гордон вернулся в Москву.

Посольский приказ и царские ближние бояре остались неудовлетворены результатами посольской миссии, и Гордону не возместили средств, истраченных в ходе поездки. Служилый иноземец подвергся царской опале, которая выразилась в удалении его на несколько лет из столицы:

   — Не смог в аглицкой столице честь государя отстоять. Раз так, то нет тебе места в Первопрестольной...

   — Хватит почивать на Кукуе...

   — Иди послужи и потужи на рубежах царства...

Что было указано в Боярской думе, то было сделано высочайшим царским указом. Вскоре после возвращения из Англии Гордон со своим драгунским полком был направлен в Малороссию для участия в подавлении «возмущения» запорожских казаков. Воевать с вольным воинством «шпанский немец» не стал. Но Запорожье призвал к порядку и повиновению. На встрече с казацкой старшиной сказал:

   — Чего вам ратоваться с православным московским государем, православные воины! Иль дел у вас мало здесь? Смотрите, а то хан крымский из-за Перекопа набежит и пожгёт ваши хутора.

   — Не пожгёт. Мы его разом образумим. Наши полки тоже верхоконные. И степь мы знаем.

   — Пожгёт ещё как. А в Крым вы не сунетесь, в Перекопе турецкие янычары гарнизоном сидят. Что, думаете с султаном повоевать? Не получится. И польский король на вас давно зуб точит. Что будете делать, Панове запорожцы, без Москвы, без царской силы?

   — Что верно, то верно. Хорошо, колобродить казаки наши больше не будут. Коль появятся новые смутьяны, то мы их изгоним с Хортицы. Скажешь о том на Москве боярам.

   — Сказано будет не только сенаторам-боярам, но и самому государю Алексею Михайловичу. В том вам, старшина, моё слово.

   — А своими драгунами ты нам, пан полковник, не грози боле. Не надобно...

Проявленные при «замирении» запорожского казачества полковым командиром «мужество, ловкость и благоразумие» побудили царя Алексея Михайловича не отпускать Гордона из Малороссии. Он пожелал иметь его здесь, на порубежном Юге Русского государства «постоянно наготове».

С 1670 по 1677 год служба полковника Патрика Гордона в основном проходила в гарнизоне крепостного города Севска в Северской земле, отошедшей к России по Андрусовскому перемирию с Польшей в 1667 году, по которому в скором времени полякам предстояло возвратить пограничный Киев. Как гласят документы Разрядного приказа, в Севске Гордон командовал новоприборным полком «комарицких драгун».

Комарицкая волость являлась царской, поскольку её земли вместе с крестьянами принадлежали государям всея Руси. Царской она была даже при первом самозванце Григории Отрепьеве, венчанном на царство под именем Дмитрия I. Командир Севского драгунского полка, слушая рассказы о Смутном времени, только удивлялся:

   — И у нас в Шотландии и Англии мятежей и войн между собой было немало. Но чтобы какой-то дворянин из бедных родом фамилий сел на трон монарха — такого ещё не было в истории...

Однако в Севске полковая служба оказалась недолгой. Казачьи мятежи и грабительские набеги легкоконных крымских татар беспокоили Разрядный приказ. По царским указам полк комарицких драгун стоял то в Трубчевске, то в Брянске, то в Новом Осколе, то в Переяславле. Из Москвы земляки-шотландцы, друзья-соседи по Кукую, писали Патрику Гордону:

   — В Кремле говаривают, что ты совсем порубежным полковником стал. Ты там так хорош, что на кремлёвские караулы тебя отзывать и не думают в приказах...

Полковник Пётр Иванович Гордон отписывал в Немецкую слободу следующее:

   — Знать, я здесь государю московскому нужнее. Ландскнехт дворянской крови любую воинскую службу, государем данную, за честь принимает. А славы здесь мне больше будет, чем на караулах у Спасских ворот. Да и потом, как знаю, на Москве ныне всё спокойно...

Защита Чигиринской крепости


В солнечный сентябрьский день золотой осени, 23 числа 1677 года окрестности лавры и сам Троице-Сергиев монастырь напоминали военный лагерь. На воротах и у теремов стояли караулы из неразговорчивых стрельцов в лазоревых кафтанах царского Стремянного полка. Повсюду разъезжали одетые в дедовские доспехи и при всеоружии дворяне московского чина. В берёзовой рощице близ богатейшего монастыря расположилась бивуаком сотня чубатых казаков из личной гетманской охраны.

В одной из келий, подальше от людских глаз, государь всея Руси Фёдор Алексеевич принимал малороссийского гетмана Самойловича. На беседе были только ближние к самодержцу люди, которые на тот момент определяли внешнюю политику Русского царства.

Вопрос обсуждался и решался один-единственный — разрушить и оставить или защищать порубежную Чигиринскую крепость.

Первым разгорячённо говорил Иван Самойлович Самойлович, гетман Правобережной и Левобережной Украины, только вчерашним днём прибывший в Троицу:

   — Войску Ибрагим-паши поражение дадено. Но панство в Польше на сеймиках кричит в голос, мол, заняв Чигирин, русский царь отобрал у нас всю Украину...

Сидевший на лавке, крытой рытым бархатом, возле совсем молодого государя князь, ближний боярин, человек огромного роста и свирепый с виду, Григорий Григорьевич Ромодановский спокойно сказал:

   — Пусть кричат. Смоленскую войну они ещё не забыли. Но если мы отстоим Чигиринскую крепость от турок и крымского хана, то тогда схватимся в войне с Речью Посполитой. Шляхта и магнаты от малороссийских земель никак не откажутся...

Молчавший до того царь Фёдор Алексеевич, слушавший спор гетмана с князем-воеводой, молвил:

   — Надо послушать Тяпкина. Говори, стольник, что у тебя там в Варшаве о Москве говорят?

С дальней скамьи поднялся стольник Василий Михайлович Тяпкин, бывший царским посланником в столице Речи Посполитой Варшаве и снова отправлявшийся на берега Вислы с верительной грамотой. Поклонившись до земли государю, сказал осторожно, вкрадчиво:

   — Государь! Польский король и его князья-магнаты ждут не дождутся истечения срока Андрусовского мира. Тогда они сразу же потребуют от нас Киев. А он, стольный град Древней Руси, святынь православных полон. И воевать начнут за города Смоленск, Невель, Себеж...

   — Но как воевать полякам с нами, когда турецкий султан хочет прибрать к рукам всё днепровское правобережье?

   — Государь, сегодня Варшава не страшится этого. У них есть Журавинский мир с Портой и крымским ханом. Им нужен Киев и Смоленщина. Вот почему Чигиринская крепость у них как бельмо на глазу.

   — Что же ты предлагаешь делать с Чигирином-то, стольник?

   — Если мы сегодня, государь, отобьём от турок и татар Чигирин — значит, завтра жди войны с поляками. Разорить крепость надо и уйти из неё, полки гарнизонные отвести на Слободскую Украину. Она к Киеву рядышком лежит.

Тут слово взял вставший с земным поклоном государю ближний боярин Ромодановский. Человек большого государственного ума, Григорий Григорьевич не разделял мнения Тяпкина и потому ответил стольнику-дипломату прямо и резко:

   — Разорить Чигирин отнюдь никак нельзя. Очень бесславно для Русского царства будет. И от неприятеля страшно. И не только Украйне убыточно, но и самому Киеву будет тяжко. Православная вера наша получит урон.

Вставший вслед за Ромодановским гетман Иван Самойлович заявил собравшимся ещё резче:

   — Если Чигирин разорить или допустить неприятеля им овладеть, то следует прежде разоренья или отдачи сказать всем на Украйне народам, что уж они великому русскому государю не нужны?!

На том тайном совещании в монастырской келье Троицы, удалённой от столицы с её посольствами и лазутчиками-дипломатами, работавшими не только на себя, вопрос о городе-крепости Чигирине решён не был: защищать его или, разрушив, отдать во владение султану Мехмеду IV и Крымскому ханству.

Настойчивые князь-воевода Григорий Ромодановский и гетман Иван Самойлович составили докладную грамоту царю Фёдору Алексеевичу. В ней говорилось, что от российского Путивля до Чигирина всего тридцать миль, что порубежная защита без крепости рвётся, что вокруг неё растут бесценные леса. И что российская Украйна может быть легко отдана на разорение басурманам.

Боярская дума не удовлетворилась такими доводами, усмотрев в грамоте «воинственность» её авторов. Они отправили для разведки на берега Днепра стольника и стрелецкого полковника Александра Фёдоровича Карандеева. Ему поручалось боярами высказать сомнения по поводу расположения Чигирина и обосновать, найдя место, необходимость строительства на Днепре новой порубежной крепости, на которую бы не могли претендовать в Варшаве.

Узнав о таком, Ромодановский и Самойлович съехались на встречу в городе Рыльске. Они составили на имя государя Фёдора Алексеевича новую грамоту. Вскоре князь-воевода высочайшим повелением был спешно вызван с порубежья в Москву.

Причина спешки заключалась в следующем. Посланные в Варшаву царские посланники окольничий Чаадаев и дьяк Украинцев были приняты королём Яном Собеским. Они прямо заявили монарху Речи Посполитой, что Россия не уступит ей Киев. Магнаты, и прежде всего порубежные, вспылили от сказанного:

   — Как так! Отдать наши земли на Днепре! Отдать Киевщину! Никогда и ни за какие деньги!..

Но польский король Ян Собеский спокойно ответил московским послам Чаадаеву и Украинцеву:

   — Не здесь, в Варшаве, я буду решать вопрос о польском Киеве. Он будет решаться в Москве послами Речи Посполитой, которые напомнят московскому царю статьи Андрусовского договора.

Окольничий Чаадаев и дьяк Украинцев, понявшие, что в Варшаве они ничего не добьются, на королевские слова смолчали, лишь поклонились венценосному полководцу Яну Собескому. Тот, встав с трона, сказал послам московитов последние слова:

   — Отправляйтесь восвояси. И ждите в Москве коронных послов. Для безопасности дам вам драгун эскадрон. А то паны-шляхтичи вашими словами о Киеве возмутились...

Когда воевода Ромодановский прибыл в Первопрестольную, вопрос о том, что Чигиринскую крепость надо защищать вооружённой рукой сперва от воинства турецкого султана Мехмеда IV, а потом, возможно, и от коронной армии короля Яна Собеского, Боярской думой был решён однозначно. Да и иного не ожидалось. Государь принял князя в кремлёвской Грановитой палате. Тот с поклоном встал перед самодержцем. Думный дьяк стал читать царскую грамоту:

   — Именем великого государя... За все именованные воеводские заслуги князя и боярина Григория Григорьевича Ромодановского пожаловать его из дворцовых земель селом Ромодановское в Калужском уезде.

Ближний боярин, услышав такие радостные для его сердца слова, степенно отбил земной поклон царю, восседавшему в окружении одетых во всё белое рынд[11]. Село было с древности родовым гнездом Ромодановских.

Закончив читать дарственную грамоту, дьяк в поклоне отошёл в сторону. Царь спросил боярина-воеводу:

   — Доволен ли ты царским подарком, князь?

   — Доволен изрядно, мой государь. Знать, моя воеводская служба не забыта, коли царским сельцом одарена. Ещё раз нижайше благодарю, государь.

   — Ведаешь ли ты, князь Григорий Григорьевич, зачем зван по моему указу спешно в Москву?

   — Ведаю, государь. Ещё как ведаю.

   — Я и Боярская дума приговорили — крепость Чигирин от недругов защищать крепко. И никому не отдавать на поруганье. Тебе велено быть большим воеводой московского войска.

   — Спасибо ещё за одну царскую милость, мой государь.

   — Боярская дума хорошо знает твоё воеводское искусство и ратную доблесть. Одним тем, что на Верхнем Дону смутьянов вора Стеньки Разина ты разбил, может гордиться твой княжеский род.

   — То было моим воеводским долгом перед царственным домом, которому Ромодановские служат верой и правдой уже много колен, государь Фёдор Алексеевич.

   — Собирай, воевода, полки русские на Украйне. Передашь такой же царский указ гетману Самойловичу. Укрепишь полками и начальными людьми Чигирин. Сам будешь с царской ратью стоять поблизости.

Воевода с благодарностью за признание его полководческих заслуг поклонился и озабоченно ответил государю:

   — Мой государь, разряды в полки соберут ратников достаточно. А вот начальных людей опытных сыскать будет трудно.

   — Знамы мне твои заботы, князь. Кого из воевод и полковников будешь просить у меня из Москвы на то дело?

   — Надо подумать государь. Завтра скажу дьякам Разрядного приказа. А пока дай мне твоим государевым словом для Чигиринской крепости двух мужей бесстрашных и умелых — воеводу Ивана Ржевского и служилого иноземца Петра Гордона. В них у меня вера большая...

Так Гордон оказался на новой для себя войне. Если в пограничных схватках с крымчаками он участвовал не раз, то турецкое воинство ему ещё не приходилось ведать.

Волей судьбы воинская слава самого высокого полёта нашла «шпанского немца» на московской ратной службе из далёкой Шотландии не на войне с Речью Посполитой, а на войне с Блистательной Портой или ещё иначе Оттоманской Портой.

Служебная карьера Петра Ивановича Гордона резко пошла в гору с началом русско-турецкой войны 1677-1681 годов. Тогда он стал деятельным участником Чигиринских походов русского войска в 1677-1678 годах. В ходе войны он проявил себя как военачальник и инженер-фортификатор, укреплявший порубежную Чигиринскую крепость.

С 1676 года Российское государство вступает в открытое столкновение с Крымским ханством и Османской державой в борьбе за Правобережную Украину. Когда летом 1677 года в Москве стало известно о движении огромной турецкой армии через степи к Днепру, воеводе Григорию Григорьевичу Ромодановскому, стоявшему с полками в городе Курске и его окрестностях, последовал категорический указ нового царя Фёдора Алексеевича:

«Итти за Днепр к Чигирину! Воевать турок! Чигирин-город не отдавать недругу...»

В том походе принял участие и новоприборный Севский драгунский полк полковника Патрика Гордона. Устроивший полку придирчивый смотр большой воевода Григорий Ромодановский остался доволен:

— Зело хорошо устроен твой полк, Пётр Иванович. Люди все оружны, все конны. И беглых солдат не числится за тобой по росписям...

Подошедшая в первый раз к Чигирину турецкая армия под командованием султанского полководца Ибрагима-паши осадила пограничную крепость. Её гарнизоном командовал «комендант генерал-майор Афанасий Трауернихт, иностранец, принявший православную веру». Гарнизон Чигирина состоял из стрельцов не московского чина и малороссийских казаков. Прежде всего из ближайших полков.

Последние решительно отвергли призывы самозваного «гетмана» Юрия Хмельницкого, сына Богдана (Зиновия) Хмельницкого, оказавшегося на турецкой службе, сдать город-крепость. На послания изменившего делу защиты православной веры Хмельницкого-младшего в казачьих полках отвечали:

— Служи басурманам сам. Мы слову отца твоего на Переяславской раде, за свои православные храмы и сёла постоим на Днепре. Приходи с турками — увидишь...

Осада Чигиринской крепости на первый раз затянулась. Турецкая армия не смогла её взять, хотя бомбардировками были разрушены многие городские укрепления. Защитники Чигирина держались стойко, успешно оборонялись, нанеся османам большие потери в людях. Ибрагим-паша с крымским ханом был вынужден снять осаду и с армией уйти восвояси по тем же степным дорогам. Путь его был отмечен павшими от бескормицы верблюдами и брошенными обозными арбами.

К отступлению Ибрагим-пашу побудило прибытие на правый берег Днепра большого царского войска под начальством воеводы Григория Ромодановского и полков малороссийского казачества гетмана Ивана Самойловича. Сразиться с ними туркам можно было только в большом полевом сражении, военная удача в котором могла запросто отвернуться от воинов божественного султана. Отступление же от русской крепости поражением в войне никем не называлось.

В Стамбуле разгневанный военной неудачей султан Мехмед IV лишил Ибрагим-пашу титула полководца Оттоманской Порты. В вассальном Крыму были поставлены новый хан из династии Гиреев, нураддин-султан и калга (командующие правым и левым крыльями Крымской татарской орды).

Опасность новой вспышки войны Русского царства с Османской державой заключалась не только в обладании Чигирином и Правобережной Украиной. В Стамбуле во всеуслышанье претендовали на господство в мусульманском мире и мечтали об обладании Кавказом, Астраханью и Казанью. Последние с лёгкой руки царя Ивана IV Васильевича Грозного уже давно находились под державной рукой Москвы.

В начале следующего, 1678 года стало известно о новом готовящемся походе турецкой армии на пограничную Чигиринскую крепость. Эту достоверную весть принесли лазутчики, которые под видом купцов хаживали в Крым и в Бессарабию. Султан Мехмед IV сказал в Стамбуле своим пашам и мурзе-послу от крымского хана:

   — Чигирин — не Азов. Каменных стен не имеет. Повелеваю взять его и устрашить истреблением его гарнизона неразумного московского царя.

Османский султан, повелитель жизнями и имуществом своих верноподданных, не сдерживал ярости по отношению к неуступчивым соседям-неверным. Поводом было письмо от царя Фёдора Алексеевича, доставленное в Константинополь-Стамбул стольником из Посольского приказа Поросуковым. Тот едва не поплатился заключением в султанскую тюрьму — Семибашенный замок, в котором в разное время побывал не один посол государства Российского в Турции.

Глядя на почтительно склонённые перед ним головы в разноцветных шёлковых тюрбанах, изукрашенных драгоценными каменьями и бахрейнским жемчугом, султан Мехмед IV царственно бросил:

   — Не видать царю Москвы наших земель на правобережье реки Днепра. От них даже в Варшаве в мою пользу отказались...

К этому времени полковник Патрик Гордон уже находился в Чигирине и руководил строительством новых оборонительных сооружений. Такое поручение он получил от царя Фёдора Алексеевича высочайшим указом, став ближайшим помощником нового коменданта крепости воеводы Ивана Ржевского. Поводом такого назначения стало то, что со слов «шпанского немца» дьяки Иноземного приказа записали буквально следующее:

«Фортификационное дело ведомо. Как военным инженером быть, мне тоже ведомо. В крепостях шведской короны служил к их устройство знаю по учёным книгам...»

Назначение в Чигирин стало для служилого иноземца ещё одним повышением по службе. В январе 1678 года полковник Пётр Иванович Гордон по царскому повелению командовал уже целым воинским отрядом, в который вошёл наряду с Севским драгунским полком ещё и стрелецкий полк — «приказ» — в полную тысячу человек.

Гордон прибыл в Чигирин с войсками, направленными на усиление крепостного гарнизона — пятью стрелецкими «приказами» и своим кавалерийским полком. Прибыл спешно. Первоначально он исполнял обязанности военного инженера, с первых дней взяв на себя руководство земляными фортификационными работами. Однако к началу осады строительные работы на валах и бастионах завершить не удалось, несмотря на помощь местных казаков. Не успевали подвозить издалека лес и камень. Не хвйтало рабочих рук.

Численность гарнизона Чигирина, чьи укрепления состояли из «замка» и «нижнего города», состояла из 12 599 человек, в том числе 776 гордоновских севских драгун. Разнокалиберных пушек насчитывалось менее ста, боеприпасов к ним привезено было мало, особенно бомб. Многие из орудий оказались неисправны. Как показали дальнейшие события, потеря каждой пушки становилась для осаждённых невосполнимой потерей. Порох приходилось беречь. Запасы продовольствия — муки, разных круп, солонины, уксуса и прочего — оказались недостаточными.

Более того, в долгую осадную жизнь из защитников Чигирина мало кто и верил. Уж очень спешно уходило прочь султанское войско в первый раз, побросав в осадном лагере многое.

Перед отсылкой воеводы Ивана Ржевского и полковника Патрика Гордона князь Григорий Григорьевич Ромодановский имел с ними встречу в Курске. В светёлке воеводской избы находился ещё и князь Михаил Григорьевич Ромодановский. Сын-воевода ходил в первых помощниках отца.

Тот зачитал приглашённым полученное из столицы, из Посольского приказа секретное послание царю Фёдору Алексеевичу и русскому патриарху Иоакиму от патриарха Константинопольского. Тот с тревогой писал следующее:

«Великий государь православного христианского мира, да храни тебя Господь Бог!

...Султан Мехмед вновь идёт на тебя в большой поход. Войска вызваны из земель египетских, греческих, боснийских, аравийских и албанских. Крымскому хану послан султанский фирман. В поход идут лучшие паши и янычарские орты...

Поход Кара-Мустафы-паши будет чрезвычайно опасен для православного Русского царства...»

Зачитал большой царский воевода князю Ржевскому и служилому «шпанскому немцу» и присланные из Москвы «тайные вести» стольника Поросукова государю Фёдору Алексеевичу. Тот писал из Валахии с большой тревогой:

«Турецкая армия уже выступила из Стамбула. На сей день она в десяти переходах от Дуная. Великий визирь Кара-Мустафа-паша войско имеет больше, чем их было собрано под знамёнами Ибрагим-паши, пребывающего ныне в большой опале.

От султанских чиновников из самого дворца, получивших богатые подарки соболями и червонцами, достоверно известно и другое. Крымский хан из Гиреев соединится с турецким войском на Буге. Оттуда враг пойдёт прямо на Чигирин степью. Кара-Мустафа-паша приказа от султана Мехмеда переправиться на левобережье не получил...»

Князь-воевода Ромодановский, прочитав и этот документ, привычно сурово посмотрел на молчаливо стоявших перед ним двух военачальников, которым предстояло в самом скором времени сесть в Чигирине в осаду. Много говорить не стал, но сказал самое главное для царских воевод на той войне:

   — Чигирин и вся Украйна зовётся Малою Россией. С древности принадлежит она предкам государя Фёдора Алексеевича — Рюриковичам и Романовым. И лишь на некоторое время от подданства московского отлучалась. Но на то были свои причины. Ныне всё по-иному, после Переяславской рады[12].

Помолчав, сказал твёрдо, да так, что внимательно вслушивающиеся в каждое воеводское слово Ржевский с Гордоном по-воински выпрямили свой стан:

   — Если турки не откажутся от притязаний на Малороссию, кровопролитие падёт на их головы. Идите с полками в Чигирин. Крепость, сколь можно, ещё укрепите. Турки с ханом скоро будут там. А я с царским войском встану рядом, у Днепра, по берегу...

Великий визирь подступает к Чигирину


Первыми к Чигиринской крепости подлетели на степных скакунах ханские воины. С близкого расстояния на городские бастионы пустили рой стрел. Кричали по-татарски и по-русски:

   — Сдавайтесь! Султан и великий визирь милостивы! Покоритесь их воле! Жизнь вам будет отдана!..

С крепостного вала на услышанное ответили пушечными выстрелами. Было видно, как ядра сбивали с ног и коней, и всадников. После первого же залпа крымская конница не в одну тысячу числом отхлынула подальше. Турецкие спаги оказались благоразумнее — на дальность прямого пушечного выстрела подъезжать они к Чигирину не стали. Особо и не любопытствовали. Большинство из них город-крепость видели во второй раз. Он был им не в диковинку.

Вслед за конницей показались идущие впереди янычарские орты. Гремела музыка, били в большие медные барабаны. На лёгком ветерке чуть развевались отрядные знамёна и флажки. В окружении больших свит шествовали всегда по-восточному важные паши. Войско Кара-Мустафы-паши стало огромным осадным лагерем. Турки сразу же начали окапывать его со всех сторон траншеями и возводить осадные батареи. Полководец султана Мехмеда IV время зря терять не желал.

Патрик Гордон никогда в своей жизни больше не видел такой огромной неприятельской рати. Да к тому же самой разношёрстной. Верховный визирь Мустафа-паша привёл к Чигирину двадцать отрядов пашей (каждый из которых насчитывал по три тысячи солдат), сорок орт янычар, численностью от ста до трёхсот человек каждая, войска «господарей» Молдавии и Валахии (пятнадцать тысяч воинов), семь тысяч подневольных сербов, три тысячи албанцев. Почти стотысячная армия османского султана подступила к Чигирину.

Кроме того, 50 тысяч лёгких на подъем всадников привёл крымский хан. Пути-дороги на днепровском правобережье были хорошо изведаны крымскими татарами, веками промышлявшими здесь полон для работорговцев Кафы и Стамбула.

Турецкая армия подошла к Чигирину с сильной артиллерией: 25 больших осадных орудий, 25 крупнокалиберных мортир, 80 полковых пушек и 12 медных гранатных пушек. Вся артиллерия с её огневыми припасами была доставлена благодаря усилиям многих тысяч пар волов и верблюдов, которые голодным рёвом с утра до вечера оглашали окрестности вражеского осадного лагеря.

Мустафа-паша имел опытных инженеров, хорошо знакомых с последним словом в фортификационной науке европейцев и специалистов в подземной минной войне. Так что защитников порубежной крепости Русского царства ожидала многотрудная во всех отношениях осада.

Воевода Иван Ржевский распределил солдатские роты, стрелецкие и казачьи полки по линии крепостной обороны. На каждую её сажень приходилось от двух до пяти человек. К каждой пушке приставили по семь человек ратных людей. Даже в условиях начавшейся осады продолжались работы над неоконченными укреплениями. Командир Севского драгунского полка стал правой рукой царского воеводы:

   — Пётр Иванович, на Москве бояре мне наказывали взять тебя в первые помощники. Из моих полковых начальников ты один крепостное и минное дело знаешь. Остальные годны биться только в поле.

   — Хорошо, коль так ты велишь, князь. Нужен совет — призывай к себе. Просьба у меня к тебе одна есть.

   — Какая, Пётр Иванович? Сказывай.

   — Дай и мне, помимо командования севцами, участок крепостной стены для обороны, тот, что к турецкому лагерю обращён. Думается мне, что они уже начали копать минные галереи под вал.

   — Хорошо. Будет тебе приказано моим воеводским указом, как ты сам о том просишь...

Осада Чигиринской крепости быстро приняла ожесточённый характер с постоянными бомбардировками и приступами большими силами турецкой пехоты. Осаждённые отвечали пушечной стрельбой, отбивали вражеские штурмы, сами совершали дерзкие вылазки.

Военные действия велись только вокруг Чигиринской крепости. Однако царские воеводы и гетман Иван Самойлович готовились к более масштабным действиям в русско-турецкой войне. Но этого не случилось. Даже крымский хан в тот год не отважился на опустошительные набеги на окраины Московского царства.

Под стенами Чигирина не утихали бои. Осадная война шла своим чередом, и великий визирь Кара-Мустафа-паша не делал передышки ни для себя, ни для осаждённых. Он спешил донести в Стамбул султану Мехмеду о падении злополучной крепости русских.

6 июля полковник Гордон руководил отражением яростного нападения турок на один из участков крепостного обвода. Османы взорвали под крепостными укреплениями два мощных пороховых заряда и попытались приступом прорваться в город через образовавшийся пролом в валу, сооружённом из брёвен и земли. Атаки янычар, следовавшие одна за другой, отражались пальбой из ружей и картечными выстрелами. Жаркий бой длился без малого четыре часа. Турок отбили с большим для них уроном.

Патрик не преминул отметить в «Дневнике», что в тот день в замок и город попало 954 ядра и 328 бомб. Такая арифметическая точность подсчёта выстрелов вражеской осадной артиллерии не случайна. Воеводе полковые командиры под вечер каждого дня докладывали обо всём, что у них происходило. Число попаданий ядер и бомб лучше всего говорило, что османы собираются произвести приступ на этом участке, а не на соседнем. Потому и считали стрелецкие и казачьи сотники, ротные поручики число таких попаданий.

Днём 3 августа царский наместник воевода Иван Ржевский, умелый и бесстрашный руководитель обороны, спешивший в старый замок к тому месту, где неприятель взорвал очередной подземный минный заряд, был убит осколком вражеской бомбы. Весть о гибели князя потрясла защитников города. Гарнизон крепости остался без испытанного коменданта, о котором Гордон и в будущем отзывался самым добрым, благодарным словом.

Вечером к Петру Ивановичу явились полковые командиры и старшие офицеры гарнизона. Они просили самого опытного военачальника среди защитников Чигирина принять на себя командование обороной крепости. Выслушав их, царский полковник сказал депутации:

   — Господа полковники и офицеры! Сказанное вами считаю для себя великой честью. Но будете ли вы повиноваться мне все, как подчинялись воеводе князю Ржевскому?

   — Будем все как один. Теперь ты наш голова, наш воевода, Пётр Иванович. Тебе доверяем начальство над Чигирином.

   — Принимаю ваше доверие. Идите в полки и скажите о том. И помните, что государь всея Руси Фёдор Алексеевич молит за нас Господа Бога и крепости отдавать туркам не велит...

Той же ночью из вражеского стана в город перебежал христианин. Он принёс весть, которую там не знали. Перебежчик рассказал, что утром произошло сражение между русскими войсками и турецким авангардом близ Днепра. Османы много людей потеряли убитыми и пленёнными, пушек и повозок, коней и верблюдов. Несмотря на это, великий визирь Кара-Мустафа-паша приказал готовиться к генеральному штурму, а в случае же его неудачи — отступить в свои пределы.

Зная силу турецкой армии, полковник послал к боярам-воеводам царских войск, стоявших у Днепра, вестника с сообщением о готовящемся приступе и состоянии осаждённого гарнизона. Помощи он пока не просил. В тот день в город и замок попало, как скрупулёзно записано в «Дневнике», 973 ядра и 225 бомб. Неприятель жестокой бомбардировкой настойчиво разрушал Чигиринские укрепления и обескровливал защитников крепости.

Этот день, пожалуй, стал переломным в обороне Чигирина. Заметно уменьшившийся гарнизон измучили непрерывные бомбардировки (были дни, когда на город обрушивалось более тысячи ядер и сотни бомб!), минная война, частые яростные приступы. В крепостных валах и стенах зияли многочисленные проломы, которые солдаты, стрельцы и казаки уже не успевали по ночам заделывать.

Оказалось, что почти 100-тысячная султанская армия Кара-Мустафы-паши и конное войско крымского хана имели достаточно сил, чтобы и сражаться с царской армией боярина Григория Ромодановского, и штурмовать стены Чигирина. Более того, неприятель готовился к генеральному штурму крепости, противостоять которому в полную силу защитники города уже не могли.

Патрик Гордон был знаком с обороной больших крепостей по книгам о военном искусстве, на которые он нигде и никогда не жалел денег. Служба в шведском гарнизоне крепости Эльблинг, знакомство с крепостным Данцигом по большому счету дали ему мало познаний. Однако вычитанное в книгах позволило ему принять решение создать внутри гарнизона сильные отряды, которые по сигналу тревоги перебрасывались туда, где только что был взорван минный подкоп. И зачастую султанскую пехоту, ещё не успевшую спуститься в крепостной ров и подступиться к проделанной бреши, встречал сильный огневой заслон.

Благодаря этому за счёт переброски гарнизонных отрядов из одной части Чигирина в другую локальные приступы в местах взрывов подземных мин успешно отражались. Выручало ещё то, что при больших потерях янычарская пехота второй раз на яростный штурм бреши не шла. Но на оборону всей крепостной ограды необходимых сил у осаждённых уже давно не набиралось. В мазанке, которую занимал Гордон, всё чаще велись такие разговоры:

   — Пётр Иванович, убавь для моего полка длину защищаемой крепостной стены. Стрельцов с каждым днём теряю всё больше.

   — Не могу, господин полковник. В других полках та же самая картина. И ещё хуже.

   — Но если турки опять атакуют меня, кем я буду защищаться?

   — Если османы пойдут на приступ в проломе, собирай туда большую часть своих стрельцов. Остальных людей — больных, немощных — оставляй для вида на валу.

   — А как же мне биться, если турок пойдёт толпой?

   — Биться следует храбро, помолясь святым. А если будет совсем тяжко — сам приду с помощью к тебе...

Осаждённые надеялись на помощь войска воеводы Ромодановского и казачьих полков гетмана Самойловича. Появление их под стенами крепости ждали день ото дня. В такой атмосфере бесплодного ожидания стал падать боевой дух гарнизона. Немаловажную роль в этом сыграла и гибель воеводы Ивана Ржевского, который пользовался у офицеров, стрельцов, солдат и малороссийских казаков большим доверием и личным авторитетом.

В этом отношении с ним не мог, конечно, сравниться служивый иноземец Гордон. Он в этом не обманывался, поскольку продолжал оставаться для московитов «шпанским немцем» или, иначе говоря, наёмным иноземцем. Шотландец знал, что, не прояви он в трудную минуту бесстрашия, твёрдости, не прими волевого решения, всё доверие у гарнизонного офицерства и их подчинённых может рухнуть в одночасье.

Войска воеводы Григория Ромодановского и гетмана Ивана Самойловича, перейдя на правый берег Днепра, расположились близ переправы на Бужинских полях. Здесь и произошло крупное сражение, в котором турки и крымская конница потерпели поражение. Русские и казачьи полки стали преследовать разбитого неприятеля и подошли к мостам через реку Тясьмин, на противоположном берегу которой стоял Чигирин. Но османы успели поджечь мосты.

Перед самой гибелью воевода Иван Ржевский через пробравшегося в крепость лазутчика-стрельца передал боярину Ромодановскому «достоверные вести» — гарнизон успешно обороняется, часто делает вылазки и много турок «побил». В том донесении не было ни слова, что гарнизон тает с каждым днём, что пороха — «огненного зелья» — становится всё меньше, что турки день и ночь неустанно копают минные галерии во многих местах.

Всё же полководец царского войска усомнился в достоверности полученного донесения. Ромодановский отправил в Чигирин подкрепление — 1330 солдат, 409 стрельцов и две с половиной тысячи казаков. Они проникли под покровом темноты в осаждённый город-крепость уже тогда, когда во главе гарнизона встал полковник Гордон. Узнав об этом, боярин-воевода и гетман Самойлович сочли, что новый комендант сумеет правильно распорядиться полученной властью и воинской силой, прибывшей на подкрепление.

Русская армия и украинское казачество стояли против султанских войск, будучи разделены лишь рекой Тясьмин. Форсирование её на виду османов неизбежно привело бы к большим потерям. Великий визирь Кара-Мустафа-паша мог обрушиться со всем своим 100-тысячным войском и крымской конницей на авангард противника, только-только переправившегося через Тясьмин. Поэтому стороны выжидали, не решаясь завязать новую битву в поле.

8 августа к боярину и воеводе Григорию Григорьевичу Ромодановскому приехал в лагерь «с царским похвальным словом» стольник Афанасий Хрущов. От имени государя было приказано оборонять Чигирин, оказывать всяческую помощь «осадным людям». Но ожидаемого высочайшего указания на полевое, генеральное сражение с турецкой армией воевода не получил. Он послал гонца в крепость, чтобы передать её коменданту:

— Великий государь всея Руси ведает о храбрости чигиринцев и дарует им похвальное царское слово...

Московские власти выслали ему подкрепление, но на большую битву разрешения ему царём Фёдором Алексеевичем с Боярской думой почему-то не давалось. Ослушаться же их и своевольничать Ромодановский не решился, помня участь героя Смоленской обороны в годину Смуты князя-воеводы Михаила Шеина, казнённого с сыном по боярскому приговору на пожарище в Москве.

Связь с крепостным гарнизоном поддерживалась без особых хлопот через реку, которая протекала под самыми крепостными стенами. Люди на плотах (которые затем шли на дрова) переправлялись в город, привозя с собой в небольшом числе провиант и боевой припас — порох и свинец. Однако о доставке орудий даже средних калибров не было и речи. Действующих же, не повреждённых, пушек в крепости становилось всё меньше и меньше. От стрельбы разрывались орудийные стволы, лафеты разбивались вражескими ядрами и бомбами. Пушечных мастеров в крепости не оказалось, равно как и запасных лафетов.

Видимо, царский боярин-воевода Григорий Григорьевич Ромодановский был не очень доволен действиями Чигиринского гарнизона. 9 августа он направил в крепость солдатский отряд генерал-майора Франца Вульфа, чтобы тот убедил полковника Гордона предпринять большую вылазку и разрушить турецкие шанцы[13], вплотную приблизившиеся к стенам «нияшего города». Между ними состоялся не самый приятный разговор:

   — Господин полковник, большой воевода государя московитов приказал тебе всеми полками атаковать неприятельский лагерь сегодня же и сообщить о том боярину.

   — Я не могу послать в атаку все крепостные полки. У меня людей стало намного меньше, чем докладывал боярину воевода Ржевский.

   — Но у меня к вам приказ, Пётр Иванович. Мы с вами царские солдаты и не можем ослушаться приказа.

   — Но вы же, господин генерал, были на крепостном валу и могли сами убедиться в силе турецких осадных ретраншементов[14]. Мы ещё не успеем их взять, как из лагеря подоспеют главные силы Мустафы-паши.

   — Мне всё это понятно, господин комендант. Но оборона крепостей должна быть активной, и воевода об этом ведает. Мои солдаты даны твоим в подкрепление.

   — Хорошо, господин генерал. Вылазка будет сегодня большими силами. Но все полки с крепостного вала я снять не могу. Турки тогда возьмут Чигирин с другой стороны голыми руками...

Вылазка в тот день, как и ожидалось, оказалась не самой удачной в истории Чигиринской обороны. Удалось взять два шанца, из которых бежали сильные караулы, и захватить три турецкие осадные пушки. Последнее можно было считать большой удачей. Но подоспевшие к батарейной позиции пешие янычары и лёгкая конница спагов успели отбить потерянные было крупнокалиберные орудия. Впрочем, у нападавших не на чем было свезти эти тяжеленные трофеи, а о том, чтобы укатить их к крепости на руках, не было и речи.

Патрик Гордон и генерал-майор Франц Вульф наблюдали за вылазкой с высоты Чигиринского вала, всматриваясь в подзорные трубы. Они радостно восклицали, когда атакующие подняли на батарейной площадке яркое знамя одного из новоприборных солдатских полков. Но ликование было недолгим. От османского лагеря уже спешило несколько таборов — батальонов пехоты, неслась лёгкая на подъем вражеская конница. Крепостной комендант, не глядя на стоявшего рядом ромодановского генерала, приказал одному из офицеров:

   — Прикажи барабанщикам играть сигнал отбоя. Надо уносить ноги, иначе наших многих турки побьют.

Генерал-майор Франц Фульф, впервые видевший такое дело осадной войны, было запротестовал:

   — Господин комендант! Нельзя отступать после такого успеха. Надо отбить контратаку и удержать за собой батарею во что бы то ни стало. Тогда будет у нас красивая победа.

   — Вы правы, господин генерал. Атаку, может быть, мы и сумеем отразить. Но смотрите — турки разворачивают пушки и мортиры соседних батарей. Они же прицельно засыпят наших у трофейных пушек бомбами и ядрами.

   — Вижу, Пётр Иванович. Вы правы — пора бить отбой. Там же и мои солдаты...

Ходившие на вылазку солдатские роты и стрелецкие сотни возвращались, отстреливаясь от турок, возбуждённые и радостные. Хотя успеха было на час, воины возвращались в бодром состоянии духа. С собой они уносили взятый в апрошах сапёрный инструмент — кирки, лопаты, заступы, топоры. Порох на осадной батарее был рассыпан по земле и перемешан с пылью.

Турецкие осадные орудия простреливали осаждённую крепость насквозь. Гордон, предвидя в ближайшем времени скорый генеральный штурм, просил новых подкреплений. Но воевода Григорий Ромодановский, опытный полководец, знал, что большое скопление войск в Чигирине неизменно пело к потере людей, и потому новых полков в город не отправил. Царский боярин просчитался в главном — он переоценил способность гарнизона Гордона к дальнейшей обороне крепости.

Чигиринский комендант не знал покоя ни днём, ни ночью. 4 августа полковник, объезжавший линию укреплений, заметил, что турки увозят из ближайшей траншеи четыре самые большие пушки, которые у всех на глазах тащили подгоняемые плётками верблюды. Ночью турки укрепили занимаемые позиции у левого края проделанного пролома в крепостном валу, сделали бойницы для мушкетов и прикрыли их мешками с шерстью и землёй. Так прямо перед валом возник хорошо защищённый вражеский форт. Теперь пехотинцы-янычары стреляли в осаждённых, не опасаясь ответной пальбы.

Встревоженный комендант приказал усилить дозоры. Ночью с городского вала бесшумно спустилось в глубокий и широкий крепостной ров с десяток стрельцов-слухачей. Утром осаждённые обнаружили неприятельский подкоп у самого пролома.

О том, что он ведётся, комендант узнал и из другого «источника». По всей длине крепостного вала, обращённого в поле, у его внутренней стены на равном расстоянии были вырыты глубокие земляные ямы — так называемые «слухи». На дно их ставилась миска с водой. Если в этом направлении осаждавшими велись подкопы, то по воде расходились небольшие круги.

По приказанию Гордона на подкоп была брошена из мортиры большая бомба. Комендант сам наводил её на цель. От взрыва бомбы свод в подземной минной галерее, несмотря на все подпорки, обрушился, завалив работавших там турок. С вала было видно, как спасшиеся от обвала землекопы выскакивали из галерии в апроши. На месте разрушенного подкопа образовалась хорошо заметная продолговатая яма от осевшей земли.

Под вечер того дня войска воеводы Ромодановского приблизились к Чигирину и разбили на противоположном речном берегу походный лагерь — на виду у крепости. Царский воевода в тот же вечер прислал в замок по мельничной плотине к Гордону новоприборный драгунский полк под начальством полковника Юнгмана, чтобы восполнить потери в людях. Помощь пришла как нельзя кстати. Новоприбывшие в заплечных мешках принесли несколько десятков пудов пороха и свинца для литья пуль в листах.

Комендант крепости не скрывал радости при виде юнгманских драгун и самого полковника, которого он хорошо знал лично по Кукуйской слободе:

   — За порох от меня большая признательность. Сейчас же прикажу его поделить между полками. Что передать велел князь Григорий?

   — Воевода государя приказал держать крепость. Царскому войску до крепости рукой подать...

Чигиринский комендант попытался проявить частную инициативу. 5 августа он отправил боярину-воеводе подробное донесение о ситуации, сложившейся вокруг осаждённой крепости. Полковник Гордон предлагал боярину Ромодановскому перенести походный лагерь к самому городу, навести на реке Тясьмин мосты ниже и выше Чигирина и напасть на вражеский лагерь. Или, по крайней мере, сделать вид, что на него готовится атака.

Григорий Григорьевич Ромодановский не имел «царского слова» на новую генеральную битву с османами, как на Буджинских полях. Он только отправил к Гордону новые подкрепления: шестерых полковников с 2500 солдатами и 800 стрельцов. В тот день после обеда турки взорвали часть крепостного вала и предприняли приступ, который был с трудом отбит. В крепостном рву остались лежать несколько сотен «побитых» — стрельцов, солдат, казаков, янычар, валахов, албанцев и иных османов.

Обеспокоенный Патрик Гордон приказал немедленно заделать пролом. Солдаты, стрельцы и казаки под вражеским пушечным огнём начали земляные работы. Восстанавливать разрушенные укрепления становилось всё труднее — не было брёвен, землекопы, охраняемые выдвинутыми вперёд сторожевыми дозорами, могли трудиться только по ночам. Турки, давно прознав про это, нападали на дозорных. Те, отстреливаясь, отходили к пролому. Земляные работы там прерывались, поскольку в землекопов летели пули и стрелы.

Чтобы помешать неприятелю вести осадные работы, полковник Гордон собрал военный совет. На него он пригласил полковых командиров, генерала Вульфа, посланцев от боярина-воеводы. Речь велась о большой вылазке осаждённого гарнизона:

   — На войне удивить неприятеля — значит нанести ему поражение. Турки привыкли, что мы делаем вылазки только в одном месте. Я предлагаю завтра поутру выйти из крепости сразу в трёх местах. Как вы на это смотрите, господа воинские начальники?

   — Можно, конечно, ударить по Мустафе-паше сразу в трёх местах. Но где взять столько людей? В полках, что принимали осаду, осталось здоровых по две-три сотни...

   — Это нам ведомо. Но с учётом подкрепления можно набрать по тысяче человек на каждое место. И на валу в других местах тогда пусто не будет.

Полковники молчаливо слушали коменданта. Едва ли не каждый из них в уме перебирал: сколько же людей он может отрядить на дело, чтобы и свой участок крепостной ограды не оголять.

   — Согласен ли военный совет на такую вылазку?

   — Согласны, Пётр Иванович. Приказывай.

   — От солдатских полков дать на вылазку по две полных роты. От стрелецких и казачьих — по три сотни. Только без хитрости, господа полковники, людей больных и негодных в поле не посылать. Чтоб каждый имел патронов полный патронташ...

Вылазку сразу из трёх мест решили провести на рассвете, когда во вражеском лагере и траншеях ещё дремали многочисленные часовые. В состав каждой вылазной группы отряжалось по тысяче человек. Но турецкие паши словно предчувствовали такой ответный ход осаждённых. Неприятельская пехота, умножившись численно, хорошо укрылась и укрепилась в осадных траншеях, которые находились против ворот крепости. Даже часовых выставили больше.

Комендант крёпости, воочию убедившись в приготовлениях противной стороны, приказал вдвое уменьшить число солдат для вылазки. Тем самым и потерь ожидалось меньше. Отменить совсем «триединую» вылазку Патрик Гордон уже не мог, поскольку о её готовности было дано знать царскому воеводе.

Атака не дала желаемого результата, поскольку турецкие пехотинцы из своих окопов теперь простреливали крепостной ров. Те, кто шёл на вылазку, не смогли в нём ни скопиться, ни укрыться от вражеского глаза. Нападавшие не сумели во всех трёх местах дойти до вражеских траншей и отошли за валы, сумев унести с собой всех раненых и часть погибших. В тот же вечер их отпели и захоронили в городе.

Турки всё чаще стали взрывать подземные мины, стремясь разрушить Чигиринские укрепления. 7 августа они взорвали мину у городского вала и вновь попытались прорваться через проделанный пролом. Державшим здесь оборону малороссийским казакам удалось отразить приступ, причём дело чуть не дошло до рукопашной схватки в проломе и на валу.

Взрыв той минной галереи оказался военной хитростью Кара-Мустафы-паши. Уже через час была взорвана другая, более мощная подземная мина — под стенами крепостного замка. По сигналу с батареи, где на белом коне под сенью многих знамён восседал полководец султана, турецкое пешее воинство бросилось на приступ. Забили большие медные барабаны — янычарская музыка.

Немедленно прискакавший к месту взрыва полковник увидел, что здесь весь вал оставлен защитниками Чигирина и уже занят ликующими янычарами. К коменданту подбежал гордоновский любимец полковник Матвей Кровков, командир новоприборного солдатского полка, набранного на Орловщине и Брянщине:

   — Кровков, любезный ты мой! Где твой полк?

   — Пётр Иванович, люди собраны в роты. В строй поставил даже больных и с лёгкими ранениями. Приказывай, где ударить.

   — Сбей янычар с замкового вала. Сбрось их любой ценой в ров. Не дай им спуститься в город. А я тем временем найду, чем подкрепить твой полк.

   — Господин комендант! Умру, но вал очищу.

Полковник Кровков приказал ротным барабанщикам бить сигнал атаки. Размахивая шпагой и кинувшись к валу, он прокричал солдатам:

   — Ступай, братцы! Ступай! В штыки! Ура!..

Кровковский солдатский полк удачно контратаковал толпы торжествующих вражеских пехотинцев, которые даже не позаботились сбросить русские пушки с вала в ров. С великим трудом янычар удалось согнать штыками с замкового вала. Солдаты так расходились в рукопашной, что их полковнику, ротным капитанам и поручикам стоило немалых усилий, чтобы удержать их на валу, не дать преследовать отступавших турок.

Воевода князь Григорий Ромодановский продолжал считать, что крепостной гарнизон беспрерывными вылазками способен заметно ослабить турецкую армию, уменьшить огневые припасы противника. Боярин не слишком доверял тревожным донесениям «служилого иноземца» и прислал к нему собственного «инспектора». Его-то и постарался убедить полковник Гордон в невозможности частых вылазок, которые каждый раз дорого обходились осаждённому гарнизону.

«8-го боярин прислал, — записал в тот день в своём «Дневнике» шотландец от третьего лица, — доверенного стрелецкого полковника Семёна Грибоедова осведомиться о состоянии крепости. Гордон повёл его и показал ему всё. Полковник настаивал на необходимости сделать вылазку. Гордон показал ему невозможность этого, а чтобы бояре не подумали чего-нибудь другого, попросил полковника посмотреть на попытку сделать вылазку, приказал 150 выборным солдатам приготовиться.

Несколько офицеров с 25-30 довольно решительно двинулись вперёд и нанесли значительное поражение туркам в их траншеях, остальных же никаким образом нельзя было уговорить выступить из рва. Из всего этого полковник убедился, что путём вылазок ничего не может быть сделано...»

Стрелецкий голова Семён Грибоедов, вернувшись в ромодановский походный лагерь, выложил перед воеводой всю правду-матушку, сказав тому безо всяких прикрас:

   — Ваша милость, полки Чигиринские устали — ратоваться в турские траншеи их плёткой не выгонишь. Шпанский немец Гордон, хоть и воин старый, только крепость держать и может. Сил на более у него нет.

   — Как нет, Грибоедов? А где же солдаты, стрельцы, что я ему уже отсылал через реку?

   — Те уже, ваша милость, или побиты, или больными сказываются, или вал берегут. Свободных рот и сотен из них у коменданта сей день нет. Все при деле на стене.

   — Значит, полковник Гордон Пётр Иванович не лукавил, когда о том мне в челобитных писал?

   — Нет, не лукавил. Он немец не из вороватых в словах. Службу в крепости правит со всей строгостью.

   — А порох добрый, что ему посылался мною? Запасы огненного зелья есть ли ещё в Чигиринских погребах? Или кончаются?

   — Зелья осталось мало. Порох почти весь пожгли, стреляя из пушек и мушкетов. У турка его отбивают на вылазках самую малость. Стрельцы наши, сказывали мне, будут биться одними бердышами да саблями.

   — Скажи, голова, сильно ли надеются начальные люди в Чигирине на подсобление от меня? Что сказывают о том?

   — Помощи ждут там от царя-батюшки каждый божий день. Если Кара-Мустафа-паша опять пойдёт на приступ — говорят, что костьми лягут, а с порубежья не уйдут. Только подмога им нужна крепкая. Своих сил самая малость осталась.

   — Подмогу бы дал. И битву бы туркам с ханом учинил всем государевым войском. Да на то из Москвы царского слова для меня всё нет и нет...

Перебежавший из-за реки от турок в русский походный лагерь молодой поляк-шляхтич сообщил, что верховный визирь Кара-Мустафа-паша не отказался от генерального штурма Чигирина, хотя большинство подчинённых ему военачальников стояло за снятие осады. Сигналом для начала общего штурма крепости должны были послужить удачные взрывы подземных мин. Паша приказал закладывать более мощные пороховые заряды, чем это делалось по расчётам султанских минёров. Боярин Ромодановский незамедлительно прислал в Чигирин вестника.

10 августа турки взорвали в одночасье три подземные галереи. В первом случае Гордон сумел быстро разместить на валу городского ретраншемента большое число солдат новоприборного Курского полка с распущенными знамёнами — подступившие было вражеские пехотинцы не рискнули броситься в рукопашный бой. По умозаключению османов, множество знамён свидетельствовало о большом количестве отрядов русских, собранных в этом месте.

В других случаях комендант приказал быстро установить в образовавшихся проломах короткоствольные пушки, стрелявшие картечью и «дробом» — железной сечкой — по толпам атакующих. Янычарские орты наступали и отступали как один, не разбегаясь по сторонам, доказывая сим, что они лучшая часть султанского воинства.

Разъярённый большой неудачей великий визирь Кара-Мустафа-паша «разнёс» на словах подчинённых ему пашей. Но на новый приступ в проделанные бреши в Чигиринском валу он больше послать никого не смог. Брожение и неповиновение началось даже в янычарских ортах, которые чаще других посылали на приступы.

Турки стали грозиться самому великому визирю, что встанут в круг и опрокинут на землю большой медный котёл с варевом. Это означало одно — янычарство поднималось на мятеж.

Ромодановский попытался атаковать турецкие войска, засевшие в осадных траншеях, одновременными ударами из-за реки и из крепости. 10 августа сильный отряд генерал-майора Франца Вульфа перешёл реку Тясьмин по мельничной плотине и пошёл в рукопашный бой. Вражеские дозоры были, как полагается, бдительны, и движение 15 000 русских войск оказалось замеченным ещё в самом начале.

Когда первые солдатские роты подбежали к неприятельским траншеям, оттуда раздались ружейные залпы, засвистели оперённые стрелы и полетели ручные гранаты. Атака захлебнулась уже в самом начале. Передние пехотные солдаты, залёгшие перед вражескими апрошами, расстреляв большую часть мушкетных зарядов, не слушая офицеров, стали отползать назад.

Гордон к началу атаки отряда генерал-майора Вульфа держал в готовности 1200 отборных солдат. Видя неудачу, он не стал выводить из крепости отряд, чем заслужил большое неудовольствие воеводы Ромодановского. Прискакавший от него разрядный дьяк выпалил служилому иноземцу:

   — Господин и воевода наш Григорий Григорьевич желает знать, почему из Чигирина нет вылазки, о коей было оговорено? Где ваше воеводское слово, господин Пётр Иванович?..

В ответ на громкие и обидные слова укоризны «шпанский немец» со всей почтительностью попросил присланного к нему из-за реки дьяка, мало смыслящего в делах батальных, передать боярину-воеводе:

   — Передай его сиятельству, что те солдаты, что не поддержали генерала Вульфа при его поражении, нужны мне не мёртвыми, а живыми. Им ещё надо отстаивать крепость его царского величества...

Штурм турецкой армией Чигирина. Конец войны


За час до рассвета 11 августа боярин Григорий Ромодановский прислал к Чигиринскому коменданту конного дворянина с известием, что он узнал от допрошенного им дезертира, будто великий визирь отправил крымского хана с конницей и большим числом пехоты напасть на русский лагерь за рекой. И что в тот же день турки взорвут пороховые мины под крепостным валом и затем пойдут на решающий штурм.

Посланец царского главнокомандующего сказал и о сокровенном желании воеводы, подуставшего от войны:

— Если и этот штурм чигиринцы отобьют, то великий визирь скорее всего уведёт султанское войско обратно. К Днестру и далее. А там и войне может конец стать...

Но этому Чигиринский комендант не верил, поскольку подобные известия он уже получал не раз. Великий визирь Мустафа-паша не мог отступить от крепости, не нанеся ей поражения. В противном случае в Стамбуле его ждали бы позор от султана и вполне вероятная ссылка на один из островов Эгейского или Мраморного морей.

Царский воевода прислал Гордону в подкрепление полковника Селуана Вестгофа с его солдатами. Их комендант расположил в старом замке в качестве резерва. Все остальные гарнизонные полки заметно поредели из-за каждодневных бомбардировок. Как всегда при затяжке осадного сидения, появилось много больных, прежде всего страдавших «животом» от плохой питьевой воды.

Турецкая артиллерия уже много дней обстреливала всю территорию крепости. Тяжёлые орудия били теперь не только по валу, но и, как сейчас говорится, по «площадям». В Чигирине теперь не было уголка, в который бы время от времени не залетали то чугунные ядра, то рвущиеся на земле бомбы, изрыгавшие по десятку разящих осколков. Бомбардировки чаще велись залпами, стали стрелять и по ночам.

Сообщения дезертира, бежавшего из султанской армии, оказалось не ложным. Около часа дня под городским валом была взорвана мощная пороховая мина, проделавшая в нём огромный пролом. Стрельцов, бывших здесь на валу, десятками разметало в стороны. Этим и воспользовались штурмующие, которые, почти не встречая сопротивления, оказались в проломе.

Турки, водрузив на валу три зелёных знамени и зажёгши деревянный бруствер городского вала, огромными толпами ворвались в Чигирин. На его улочках среди полуразрушенных ядрами и бомбами строений завязались ожесточённые рукопашные схватки, в которых нападающие стали брать верх сражаться не умением, а числом.

Полковник Гордон взял руководство боем на себя. Вот как он описывает в «Дневнике» события того дня:

«Между тем пришло известие, что они взяли город. Гордон отправил в город на помощь Курский и Озерский полки, а из казаков Сумский и Ахтырский. Настигнув турок, прежде чем они достигли базарной площади, полки эти обратили их в бегство; одни из них, зажёгши остальную часть города, бежали в пролом, другие вдоль вала и реки. Между тем христиане преследовали турок довольно беспорядочно, да их было и немного, вследствие этого турки, получив подкрепление, легко обратили их в бегство. Множество турок, выступив из лагеря и траншей, преследовало христиан и рубило всё, что только попадалось, больше же всего казаков. С русской стороны было убито 2 майора, 1 лейтенант и около 600 рядовых, частью русских, частью казаков.

Турки дошли до самых ворот у моста, которые были так набиты бежавшими солдатами, что многие были задавленными. Так как мост был узок и проломан, то многие погибли в реке и болоте.

Уже раньше турки зажгли бруствер вала, теперь же они зажгли остальную часть города и, двигаясь вдоль вала у реки, завладели бастионами и больверками.

Между тем солдаты, посланные Гордоном для стычек с врагом, вступили в те переулки, где огонь не был особенно силён, значительно побили турок, так как последние были рассеяны по разным местам и заняты грабежом, и отогнали их к базарной площади. Здесь турки оказали сопротивление и вынудили христиан отступить; но последние, получив подкрепление, вновь обратили в бегство врага, таким образом, одна сторона отгоняла другую попеременно в течение полутора часов.

В то время турки, чтобы разъединить силы русских, сделали одновременно в нескольких местах мужественные нападения на валы замка. Турки зажгли деревянный вал замка. Так как вал был очень сух, то огонь настолько сильно распространился, что спасти вал было уже нельзя.

Между тем бояре, зная через гонцов, в каком положении находятся осаждённые, выступили с армией и послали на помощь несколько полков, которые, однако, вследствие большого расстояния не могли прибыть вовремя.

Гордон велел поставить русские знамёна на ворота и вал. Заметив это, полки начали, хоть и медленно, приближаться. Когда они вышли из долины к песчаным холмам, турецкая кавалерия, подкреплённая пехотой, вступила с ними в стычки. Они, оказывая сопротивление туркам, отклонились от дороги.

Комендант посылал гонца за гонцом, чтобы они спешили с помощью, указывая им на величайшую опасность, в которой находились осаждённые, так как офицеры и солдаты совершенно упали духом, а замок со стороны города очень ветх и не будет в состоянии держаться, если турки не будут прогнаны из города. Ни этот гонец, ни другие, посланные Гордоном, не привозили никакого ответа; было только приказание 3 полкам двигаться для защиты ворот.

В 6 часов к воротам прибыли три стрелецких полка и напали на траншеи, которые турки устроили внизу у холма, но, встреченные несколькими залпами, повернули назад.

Так как наступил вечер, Гордон вернулся в замок, собрал полковников русских и казацких полков и отдал приказ каждому быть на своём посту, грозя в противном случае немилостью царя...»

Этот отрывок из гордоновского «Дневника» показывает, какое упорное сопротивление встретили турки, ворвавшиеся в городские кварталы Чигирина. К вечеру в «нижнем городе» защитники крепости удерживали только отдельные дома и бастионы, но целиком он был уже потерян. Кара-Мустафа-паша подтянул туда даже часть конницы — спагов и крымских татар, хотя тем и развернуться было негде.

В замке, наиболее укреплённой части крепости, собрались остатки разных солдатских, стрелецких и казачьих полков, которые перемешались между собой и уже не представляли из себя организованной силы. Сотники с пятидесятниками и капитаны с поручиками, надрывая голос, ругались на чём свет стоит, пытались собрать подчинённых. Но толку из этого выходило мало.

Везде пылали пожары, горели амбары с хлебом и военными припасами, остатки деревянных крепостных укреплений. Запах сильной гари витал в воздухе. Огонь подбирался к пороховым погребам. Турецкие осадные батареи вели огонь по замку, не боясь поразить своих.

Схватки в Чигиринской крепости продолжались всю ночь. Отдельные военачальники старались спасти положение. Так, Чигиринский полковник и голова Карпов, не спрашивая на то разрешения у коменданта, отбил с сумскими и ахтырскими казаками турок-пехотинцев от городской мельницы, что стояла против городских ворот. Он и сообщил боярину-воеводе Ромодановскому, что по мельничной плотине через Тясьмин можно свободно попасть в город.

В него были немедленно посланы из лагеря теперь уже генерал-майор Матвей Кровков с солдатским полком и стрелецкий голова Алексей Карандеев со своим «приказом». Полковник Гордон даже не знал об этом. Посланный к нему от воеводы стольник был сражён вражеским ядром вместе с лошадью и сброшен с плотины в заводь.

Без ведома коменданта начали покидать горевший город отдельные части гарнизона, воспользовавшись тем, что солдаты Матвея Кровкова заняли и удерживали от нападавших турок мельничную плотину. Таким образом из «нижнего города» за реку ушло немало разрозненных групп солдат, стрельцов и казаков. К чести их, они не бросали ружей и прочего личного оружия. Пешие и конные турки, которые бросались было преследовать отступавших, отбивались русскими на позиции у городской мельницы. Те отстреливались даже из притащенных с собой малокалиберных пушчонок.

На исходе ночи в русский лагерь пришёл из Чигирина, из «нижнего города» дьяк Василий Минитин и некий «полковник с ратными людьми». Они вышли из города по тайникам и «городовым подлазам» к реке Тясьмин, пробились к мельничной плотине и ушли на другой берег. Сколько их было — неизвестно, потому что «они шли не строем и сметы (списка) у них ратным людям не было». То были последние ратники, которые бились с османами вне замка. Отстоять крепостной вал, выходивший к речному берегу, они не смогли.

Защитники замка отбивали непрерывные атаки врага, стремившегося ночью овладеть последними русскими позициями в Чигирине. Гордон один за другим — сперва устный, затем письменный — получил приказы воеводы Григория Григорьевича Ромодановского оставить город. Было ясно, что крепость не удержать. Полковник пишет:

«В третьем часу ночи Гордон получил письменный приказ бояр через барабанщика полковника Алексея Карандеева; тот получил его у ворот от адъютанта. Приказ гласил следующее: Гордон должен выступить из замка, захватить, что можно, наиболее лёгкие орудия, а те, которых нельзя будет увезти, зарыть, укрепления разрушить, амуницию уничтожить, а главное — поджечь порох».

В полном порядке отступить по мельничной плотине удалось только части гарнизонных полков во главе с комендантом. Нахлынувшие толпы турок перерезали этот спасительный путь для последних защитников крепости. Многие «ратные люди» пытались спастись вплавь и тонули. Турецкая артиллерия, всю ночь ведшая огонь, перенесла его с замка на поле за рекой.

Патрик Гордон, покидая замок, сумел приготовить ликовавшим туркам весьма неприятный, хорошо подготовленный минёрами сюрприз: «Произошёл взрыв порохового магазина, причём, как узнали позднее, было убито более 4000 турок».

Прогремевший в замке мощный взрыв на какое-то время парализовал турецкие войска. Их натиск на защитников мельничной плотины ослаб, пока от Кара-Мустафы-паши не подошли свежие, ещё не участвовавшие в штурме отряды.

Солдаты генерала Матвея Кровкова и стрельцы головы Александра Карандеева мужественно прикрыли отступавший крепостной гарнизон от устремившейся было в погоню турецкой кавалерии. Защитники мельничной плотины, в пылу боя совсем забыв «правильный иноземный строй», сбивались в кучи и отбивались от наскоков конников прикладами мушкетов, бердышами и саблями. Храпевшие в испуге лошади сбрасывали седоков, топтали копытами упавших, но на блеск стальных лезвий не шли.

Полковник Патрик Гордон привёл в лагерь Григория Григорьевича Ромодановского не толпу беглецов, а полки, пусть и сильно поредевшие, но с оружием и — что самое главное — со знамёнами и штандартами, увозя и унося с собой лёгкие орудия из числа неповреждённых, гарнизонную казну и часть полковых запасов огненного зелья и свинца, который был особенно дорог.

Это дало право полковнику Петру Ивановичу Гордону сказать в дневнике: «Так был защищён и потерян Чигирин; он был оставлен, но не покорен!»

У царя Фёдора Алексеевича и Боярской думы не оказалось претензий к последнему коменданту Чигиринской крепости, равно как и к Ивану Ржевскому, учитывая его личное бесстрашие и умение руководить обороной города. Бояре приговорили:

   — Полковник из немцев сидел в осаде храбро. Помыслов ухода из крепости не имел. Ушёл с последними. Казну и знамёна вынес...

После оставления Чигирина воевода Григорий Григорьевич Ромодановский стал отводить войска к переправам через Днепр. Полки построились в одно громадное каре, окружённое несколькими рядами возов. Кавалерия спешилась, чтобы в случае нападения неприятеля помогать пехоте отбиваться. Турецкая и крымская конница преследовала отступавших до самого Днепра.

Остатки Чигиринского гарнизона составляли одну из сторон этого каре, обращённую в сторону степи. Большой царский воевода рассудил так: чигиринцы, пообвыкшись с нравами нехристей, отобьются от него лучше других полков. Так Патрику Гордону довелось познакомиться и с действиями лёгкой крымской конницы в поле. В будущем, во время Азовских и Крымских походов, это сослужит хорошую службу. А пока генерал учился на собственных ошибках.

При отходе к Днепровским переправам случилось то, чего больше всего опасался Гордон. Дорога в степи с её балками, небольшими лесными колками, ямами да буграми растянула по себе вереницу обозных повозок, которые служили для войск подвижной крепостью, чем-то напоминавшей древнерусский гуляй-город. Этим и воспользовались ханские мурзы, зорко стерёгшие каждый неверный шаг московской рати. В ней только малороссийские казаки знали, как надо с опаской вести себя в степной войне, чтоб не попасть в засаду.

Когда каре перевалило через широкую балку, Гордон, сидевший на коне, заметил, что с десяток арьергардных повозок его фаса каре начали отставать. Хотя высланные конные дозоры севских драгун не сигналили об опасности, Чигиринскому коменданту было неспокойно. Он с тревогой сказал стоявшему о бок верхоконному генерал-майору Матвею Кровкову:

   — Что-то не нравится мне, ваша милость, вот тот дубовый лес. Вроде бы редок — дубы вековые, а опушка в таких кустарниках, что за ними ничего далее в подзорную трубу не просматривается.

   — И мне тоже, Пётр Иванович, та дубрава не нравится. Если татары в ней спешатся и сядут в засаду, то наша карейная линия будет проходить у них прямо перед носом.

   — Пошлю-ка я с десяток драгун обскакать опушку. Пусть посмотрят — не приготовили ли нам там чего-нибудь ханские мурзы.

   — А я со своего полка пушки к краю колонны передвину. Они у меня картечью заряжены. Первый выстрел сделают, когда татарская конница, не дай бог, на подлёте будет.

   — Надо послать офицера к отстающим повозкам. Пусть подгонит возчиков, смотри, как отстали...

Когда драгунский разъезд во главе с поручиком подскакал к опушке дубравы, его внезапно осыпали стрелами. Выстрелов не было — крымчаки, сидевшие в засаде, привычно стреляли только из луков. Оставив близ кустарника несколько убитых и тяжелораненых солдат, драгуны, пригнувшись к шеям коней, погнали их к каре, громко крича:

   — Засада! Татары!..

Из дубравы в поле выходила конная лава из нескольких тысяч всадников, разворачиваясь полумесяцем. Виднелось несколько хвостатых бунчуков[15], что говорило, что в рядах нападавших находился не один мурза-тысячник. Набрав скорость, лава быстро накатывалась на каре русских.

Пушкари Матвея Кровкова опередили неприятеля. Пушки вразнобой выстрелили, и пороховые дымки окутали каре. Крымчаки, может быть, и не остановились бы, но увидели издали, как к месту нападения из середины каре спешат верхоконные казаки, поместные дворяне. А Севский драгунский полк по приказу Гордона повернул к отставшим на выручку.

Но как ни торопились драгуны-севцы, они опоздали. Ханские воины, хотя и не угнали повозки в степь, побили стрелами возчиков и многих стрельцов, что охраняли их. Конная лава, развернувшись назад, в дубраву не пошла, а скрылась на юг. До нового наскока на отходивших к днепровским переправам.

Так, отбиваясь раз за разом от мимолётных нападений крымской конницы, московская рать дошла до берегов Днепра. На подходе к нему вражеская конница наконец-то отстала и исчезла с глаз...

Война шла по неписаным законам своего времени. Гетман Иван Самойлович побеспокоился о том, чтобы султанская армия встретила на своём пути выжженную землю. Его сын Семён Самойлович по отцовскому приказу выжег городки, местечки и сёла с хуторами на западном берегу Днепра, «чтоб впредь неприятельским людям пристанища не было». Погорельцы ушли подальше со своими пожитками и скотом, зарыв в землю то, чего нельзя было увезти или унести. Однако такие действия гетмана оказались излишними.

Кара-Мустафа-паша со 100-тысячной армией тоже подошёл к реке. Постояв на негостеприимных берегах Днепра, в ночь на 20 августа османы, свернув походный лагерь, ушли к Чигирину. Великий визирь на тот берег не стал высылать даже разведку.

Через неделю посланные в поле на противоположный берег Днепра гетманские казачьи разведывательные дозоры принесли удивительную весть: разрушенный и выгоревший во время штурма Чигирин пуст. А султанская армия Кара-Мустафы-паши вместе с крымской конницей ушла на юг. Турки держали путь по степи к берегам реки Южный Буг, чтобы оттуда уйти к Дунаю, конное войско хана Гирея — к Перекопу, в Крым.

Они уходили победителями. «Победоносный» султан Мехмед IV воспринял падение Чигиринской крепости однозначно — как слабость белого царя. Его войско отступило первым.

5 сентября 1678 полки Григория Ромодановского, переправившись на левый берег Днепра, двинулись к городу Сумы, а казаки гетмана Ивана Самойловича — в Переяславль. Полковник Гордон, сдав «комарицких драгун» под начальство севского воеводы, убыл в Москву, где его ждало новое назначение.

Нового похода турецкой армии на днепровские берега в следующее лето не последовало. Большие потери в людях отборной османской пехоты — янычар и лучшей конницы — спагов удручающе подействовали на султана и его великого визиря. Они почли за лучшее не посылать их вновь на погибель.

Киевский комендант. В «опале» у правительницы Софьи


За службу в Чигирине в должности крепостного инженера и коменданта Патрика Леопольда Гордона 20 августа 1678 года жалуют званием генерал-майора русской армии. За то, что крепость славно оборонял, за то, что пороховой погреб взорвал с несколькими тысячами турок, за то, что последним покинул Чигирин со всеми полковыми знамёнами — святынями любого войска.

В сентябре того же года поместные, новоприборные, казачьи и стрелецкие войска были распущены по домам. «Служилого иноземца» отправили в Киев, в то время пограничный город — до Польши было рукой подать. Там начинали сооружать оборонительные укрепления. Началась, говоря по-старому, воеводская служба, по-новому — комендантская в городском гарнизоне.

В Киев Гордон приезжает не один, а с семьёй. Возведение земляной крепости шло ни шатко ни валко^ Служба в тогда заштатном городе новоиспечённому генерал-майору пришлась явно не по душе. В Киеве Гордоны пробыли восемь лет, до 1686 года, скучая по московской Немецкой слободе. В Москве Патрику Гордону теперь приходилось бывать изредка.

Но за время пребывания в Киеве и посещений столицы по вызову начальства Иноземного приказа начала писаться новая глава гордоновской биографии. Во-первых, укрепился его авторитет как искусного военачальника и военного инженера. Во-вторых, шотландец завязывает близкую дружбу с выходцем из швейцарского города Женевы майором Францем Яковлевичем Лефортом, который приходился ему родственником по линии жены. Через некоторое время Лефорт станет ближайшим другом и соратником юного царя Петра I Алексеевича.

На рубеже 1670-1680-х годов московское правительство проводит значительное сокращение русской армии, с содержанием которой государственная казна просто не справлялась. Многие иностранные офицеры получают увольнение от службы — прежде всего те, кто не смог проявить себя в России.

Недовольный службой в Киеве, Патрик Гордон неоднократно хлопотал об увольнении. Высокое жалованье, занятие коммерцией сделали его достаточно состоятельным человеком. Теперь он мог вести спокойную жизнь отставного военачальника, поселившись в Шотландии, в бывшем отцовском имении. Или остаться на жительстве в Немецкой слободе.

Однако, учитывая его знания и опыт, царские бояре не спешили удовлетворить просьбу героя Чигиринской обороны. Более того, они оставляют его на государевой военной службе вопреки желанию «служилого иноземца». По описи Иноземного приказа 1681-1682 годов на русской военной службе находилось всего 383 иностранца, но только один Патрик Гордон имел генеральский чин. Со всеми остальными генералами-наёмниками Москве пришлось распрощаться, поскольку свои воеводы справлялись с командованием войсками лучше «дорогостоящих» иноземцев с их сомнительными патентами.

Судьба хранила Патрика Гордона, которого теперь всё чаще величали Петром Ивановичем. Можно отнести к счастливой случайности его отсутствие в Москве весной 1682 года во время стрелецкого восстания. Пошумели тогда столичные стрельцы знатно. Истребили многих бояр: братьев царицы Натальи Кирилловны — Ивана и Афанасия Нарышкиных, князей Юрия и Михайлу Долгоруких, Андрея Ромодановского, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра и Фёдора Салтыковых, Языкова и других именитых людей.

Тогда 15 мая жертвой разбушевавшихся в Кремле стрельцов стали воевода князь Григорий Григорьевич Ромодановский и несколько иноземных офицеров. Их обвинили во многих «неправдах», учинённых во время Чигиринских походов.

Дело в том, что неуклонное стремление Патрика Гордона, особенно на посту коменданта Чигиринской крепости, к поддержанию строгой воинской дисциплины и порядка вызывало резкое недовольство у подчинённых, особенно стрельцов. Это, вне всякого сомнения, могло сыграть для Гордона трагическую роль во время стрелецкого бунта в столице.

Взбунтовавшиеся стрельцы выкрикнули правительницей при малолетних царевичах Иване и Петре их сестру — царевну Софью Алексеевну. Та сумела откупиться от мятежных стрелецких полков, выдав им жалованье в двести сорок тысяч рублей. Со всех городов пришлось собирать золотую и серебряную посуду, переливать её на деньги. Каждый стрелец к тому же получил ещё по десять рублей наградных.

Когда такие новости из Москвы долетели с конными гонцами до порубежного Киева, Пётр Алексеевич Гордон привёл гарнизон к присяге новой правительнице Русского царства с титулом «великой государыни, благоверной царевны и великой княжны». Присягнул на Библии и сам.

Но события в Москве смутили многих. Прямодушный шотландец удивлялся потом с прибывшим стольником:

   — Бунтовали в Москве только стрельцы. Так почему на защиту царского дворца не встали солдатские, рейтарские, драгунские полки из новоприборных? А почему не велено было собрать поместную конницу из дворян московского уезда?

   — Полки распустили по домам. В солдатских слободах людей осталось раз-два, и обчёлся. В основном служилые иноземцы — офицеры и рядовые. А дворянина вытащить из усадьбы — сколько высоких указов на то надо.

   — Это плохо. Там, где власть, там должна быть и военная сила. В строгой дисциплине содержащаяся...

Как ни рвался генерал-майор Гордон из Киева, устраивать крепость из земли и брёвен пришлось именно ему. Строительство различных фортификационных сооружений требовало от него бурной деятельности. Казна отпускала на возведение киевской крепости мало денег, поэтому Гордону приходилось постоянно и настойчиво обращаться в Разрядный приказ с «росписями, что надобно в Киев к ратному делу». К тому же на него возложили, помимо инженерных, ещё и хлопотные обязанности городского коменданта.

В 1864 году «служилый иноземец» генеральского чина вновь приезжает в Москву, чтобы хлопотать о своём переводе в столицу. Там он сблизился с князем Василием Васильевичем Голицыным, главой русского правительства при царевне-правительнице Софье Алексеевне и её фаворитом. Их первая встреча состоялась в Разрядном приказе, куда киевский комендант самолично принёс ещё одно «самочинное» письмо, прося денег на фортификационные работы.

Разрядные дьяки опять отказали, ссылаясь на то, что царская казна пуста, что деньги ушли на охрану южного приграничья, что сибирский соболиный ясак якутским воеводой выслан, но ещё не прибыл в Первопрестольную. Князь Голицын, присутствовавший при том «бодании» генерала с дьяками и много наслышанный о Патрике Гордоне, спросил его:

   — Ваша милость, а насколько сильна будет киевская крепость на случай войны с польским королём?

   — Сильной она будет по положению. Как заноза сядет коронному войску, если оно попытается охватить Смоленщину с юга.

   — Но ведь киевский гарнизон можно обойти стороной. Зачем тогда усиливать крепость, если это так?

   — Обойти Киев будет трудно. Южнее его — сёла и хутора малороссийских казаков, верных нашим государям Петру и Ивану, их сестре Софье Алексеевне. А севернее Киева начинаются болота, которые и в зимнюю стужу никакая конница не пройдёт.

   — А если целью короля Яна Собеского будет не сам город, сможет он пройти мимо него на левобережье Днепра?

   — Конечно, сможет, ваше сиятельство. Коронное войско, как и московское, преимущественно конное. Наведут переправы южнее или севернее Киева через реку и пойдут походом на Новгород-Северский. А оттуда до Брянска и Калуги рукой подать будет.

   — Тогда зачем, генерал, вы так ратуете в Разрядах о казне на строительство крепости, коль большой надобности в ней не видите?

   — Лично я не ратовал бы. Но такова была воля покойного государя Фёдора Алексеевича...

Василий Голицын, или, как его называли иностранцы — «царский талант», смог по достоинству оценить наёмного шотландца. Вскоре он стал ему благоволить, установив дружественные отношения с генералом. Фаворита подкупала в нём учёность, твёрдость, неподкупность при всей дворцовой дипломатии и борьбе между родами Милославских и Нарышкиных[16].

Голицын в одной из бесед как-то откровенно сказал «шпанскому немцу»:

   — Пётр Иванович, у вас есть то, чего нет у московского боярства в делах государственных.

   — Чем же я так отличаюсь от них, ваша светлость? Только не древностью рода — клан Гордонов в Шотландии один из самых знатных.

   — Нет, не родовитостью. Наши бояре больше о своей выгоде думают. Только и знают, что местничать между собой. А ты, ваша милость, государственные заботы своими считаешь, кровными.

   — Да как же мне иначе поступать? Ведь я на воинской службе у государей Московии.

   — Но и бояре тоже с малолетства царям служат. Ан нет, распри за распрей затевают. Спасу от них нет. Только и знай, что смотри в оба глаза за ними. Иначе беда.

   — Боярская дума правит, законы приговаривает. А я просто солдат его величества, только в генеральском чине...

Киевский комендант по поручению князя Василия Васильевича Голицына составляет обстоятельную докладную записку для Боярской думы о необходимости скорейшего заключения мира с Польшей, создания прочного союза с императором Священной Римской империи Леопольдом. О союзе с австрийцами он говорил как о триедином: дипломатическом, военном и торговом.

При обсуждении докладной записки Боярская дума одобрила её лишь частью мнений. Едва ли не самый влиятельнейший из них, родственник правительницы Софьи Алексеевны боярин Милославский сказал угрюмо:

   — То, что надо поскорее мир заключать с Польшей, мы без немца знаем. Про то нам давно ведомо. А вот куда он гнёт с союзом с цесарцами — надо подумать. Они той же веры, что и польский король. И далеки от нас по рубежу.

Милославского поддержал и князь Василий Голицын, который именем царевны между делом руководил и Посольским приказом:

   — Заключим перемирие с Варшавой, тогда можно будет подумать и о мире со Стамбулом. Но до того надо угомонить крымского хана. А то, что ни год, так то на Украйне, то на Слободчине сёла горят. Полон тысячный гонят в Кафу. Прав ли я, бояре?

   — Прав, князюшка, прав. Пора крымскую занозу с юга вытаскивать. Больно уж застряла...

   — А то, что нам предлагает генерал Гордон, надо подумать. Против турков лучшего союзника, чем Вена, нам пока не сыскать. Это не польский король, который с реестровым казачеством управиться не может...

Князю Василию Васильевичу докладная записка «шпанского немца» очень понравилась. Тот далеко смотрел в будущее, но в Боярской думе мало кто понимал, что Московскому царству в борьбе с Крымом и Оттоманской Портой требовался сильный союзник, из числа тех, кто постоянно воевал с османами. Речь Посполитая из-за своеволия шляхетства в таком деле надёжным партнёром быть не могла.

В докладной записке генерал-майор Пётр Иванович Гордон изложил свои соображения о войне с Турцией, выдвинув идею обязательного завоевания Крымского ханства как «ядовитого и проклятого гнезда». В отношении Крыма Гордон проявил большую прозорливость, считая овладение им важнейшей стратегической целью России при продвижении её границ на юг. Служивый иноземец не уставал повторять, что с магометанским миром должно воевать всё христианство.

В то же время пятидесятилетний «шпанский немец», давно носивший генеральский чин, прослуживший на царской службе уже более 20 лет, неоднократно ходатайствовал об увольнении со службы и возвращении в родную Шотландию. Но боярское правительство неизменно отвечало ему отказом. До царевичей Ивана и Петра Алексеевича его челобитные не доходили.

Только в 1686 году Гордону разрешили убыть в короткий отпуск «в отчизну» на Британские острова, выдав ему к очередному жалованью ещё и прогонные деньги. Но не серебряной или медной монетой, а мехами, что поплоше — лисами-огнёвками и белками. Соболей, бобров и куниц дьяки Иноземного приказа придержали для других государевых надобностей.

Шотландец на то не обиделся, как обиделся бы рядовой дьяк Посольского приказа, и сказал в приказе с благодарностью:

   — Лис и белок московиты особо не ценят. Но в ближайшей Риге или Кёнигсберге мне дадут за них хорошую цену. Там любые меха в цене...

Действительно, лисы-огнёвки и белки быстро «ушли» с рук путешественника. Последние шкурки он отдал как плату капитану голландского торгового судна, который взялся доставить его попутно в Бристольский порт. Генерала московитов шотландца Патрика Гордона в Эбердине встретили с неожиданным почётом — там его избрали почётным гражданином города. Губернатор Эбердина на торжестве в городской управе по этому поводу сказал:

   — Сэр Патрик Леопольд Гордон! Шотландия гордится вами как славным воином христианского мира, который нанёс туркам-османам поражение под стенами крепости московитов и заставил говорить о том и на континенте, и у нас в Британии.

Гордон, принарядившийся по такому торжественному случаю в московскую одежду — парчовый кафтан, подбитый куньим мехом, и огромную шапку из чернобурки (одним своим диковинным видом он вызывал восторг у женской части эдинбургской знати), ответил на сказанное мэром:

   — Я признателен всем вам за награждение почётным гражданством столицы моей Шотландии. Но эта честь принадлежит не только мне, но всем славным шотландским дворянам, с мечом защищающим христианский мир.

На сказанное генералом царя московитов губернатор Эбердина не без торжественности в голосе ответил:

   — Вот слова, достойные дворянина и воина нашей любимой Шотландии.

Такие почести были не случайны. Ларчик открывался совсем просто — губернатором шерифства Эбердин был герцог Гордон, приходившийся двоюродным братом Патрику Леопольду.

В Шотландии Гордон не задержался. Условия поездки генерала на давно покинутую родину были таковы: в Киеве должны были остаться его жена и маленькие дети. Им отводилась роль заложников — в Москве с таким способным «шпанским немцем» никак не хотели расставаться. Его ценили на удивление всей Кукуйской слободе.

Возвратившись из Шотландии, Патрик Гордон вновь подал прошение об отставке. Очередная челобитная киевского коменданта вызвала раздражение у Боярской думы. В ответ князь Василий Голицын пригрозил «служивому иноземцу» при всём боярстве царской опалой и ссылкой на службу в Сибирь:

   — Чести немец Гордон не знает. Своевольничать начал с царёвой службой в Киеве. А кто присягу на Библии давал?

Бояре, которым генерал-иноземец изрядно надоел просительными челобитными, да ещё писанными на немецком языке, в один голос поддакнули временщику:

   — Клялся немец-генерал, и ещё как...

   — Сколько ему за Чигирин ласковых слов было нами дадено — не счесть...

   — Теперь их отслужить верой и правдой царству надобно...

   — До сей поры в православие кукуйский еретик не перешёл. А ведь не польскому или свеискому королю ноне служит...

   — Бояре, мы шпанскому немцу напомним со всей строгостью, что и в Сибири воеводы нужны. Но только не в Тобольске или Якутске, а в Нерчинских острогах и далее. Сибирь у наших государей издревле всегда большая.

   — Верно ты говоришь, князь Василий Васильевич. В Нерчинск служить его послать надо. Пусть рубеж с китайским богдыханом бдит. Оттуда челобитных в Москву не нашлешься. Половина в пути затеряется.

   — Полно, бояре. Коль и дальше он будет так егозиться, указом правительницы Софьи Алексеевы разжалуем его из генералов в прапорщики и пошлём с семейством беречь край сибирской землицы...

Недовольство правящих верхов в царстве усилилось ещё больше, когда с ходатайством за Гордона в Москву обратился новый английский король Яков II. У него были свои виды на дальнейшую судьбу боевого генерала, считавшегося его подданным и могшего украсить собой и армию британской короны:

   — Подданный британской короны должен везде и всюду служить своему королю...

Фаворит правительницы Софьи князь Василий Голицын, чтобы «поставить на место» настойчивого шотландца, перешёл от угроз к делу. Генерал-майора Петра Ивановича Гордона, старого и заслуженного российского служаку, разжаловали в младшие офицеры — в поручики. В схожем звании он начинал офицерскую карьеру сразу в двух европейских королевских армиях — шведской и польской.

Патрику Гордону пришлось призадуматься над своей дальнейшей судьбой, поскольку с русской военной службы его не отпускали и в звании простого поручика. Служилый иноземец с поклоном взял назад прошение об отставке, успокоив тем самым бояр и думных дьяков. Генеральство ему возвратили без проволочек. Но тому был многозначительный повод.

В это же время в Москву пришла вторая королевская грамота Якова II, которая уведомляла русское правительство, что генерал Патрик Леопольд Гордон назначается чрезвычайным послом Англии при Московском дворе. Дело с отставкой шотландца и его понижением в воинском звании принимало дипломатический оборот. Боярская дума, не желавшая обострений в отношениях с Англией, торговля с которой успешно развивалась, заволновалась.

Учитывая то, что служилый иноземец забрал назад «неразумную» челобитную об отставке, царевна Софья повелела простить Гордона и возвратить ему генеральское звание.

Шотландцу официально объявили, что цари Пётр и Иван Алексеевичи «всемилостивейше прощают его и оставляют в прежней должности».

Что же касается назначения генерал-майора русской службы Петра Ивановича Гордона послом английского короля Якова II в Московии, то и здесь бояре нашли выход. Правительница Софья Алексеевна по их совету повелела «послом не принимать, а служить ему, Гордону, в большой армии против турок».

Крайне позорный для человека военного инцидент с разжалованием генерала в младший офицерский чин настроил старого служаку Патрика Гордона против царевны и князя Василия Голицына. Но Пётр Иванович смолчал, словно позабыв дворянскую гордость, которой не раз блистал среди людей более знатных, чем он.

Придёт время, и боевой, авторитетный военачальник откажет им в поддержке, когда резко обострится борьба за власть в Кремлёвском дворце. Но тому время ещё не пришло.

Первый голицынский Крымский поход


В Москву прибыло посольство из Речи Посполитой. Король польский Ян Собеский вознамерился заключить с Россией вечный мир с условием возвращения ему города Киева и заключения военного союза против Блистательной Порты и Крымского ханства. В Боярской думе сразу призадумались.

Варшавские послы говорили ласково: мол, поганые турки продолжают мучить христиан и не должно потому быть с ними мира. Как и с разбойными крымцами. Бояре кивали головами, понимая, что Польше сейчас приходится туго — она в союзе с императором Священной Римской империи едва-едва отбивалась от турок. В Москве знали и то, что свейский король не раз уже грозил оказаться со своей армией вновь на польских землях. Воевать же на два фронта Речь Посполитая просто не могла, даже не считая частых возмущений украинского реестрового казачества.

Как ни хитрили коронные послы перед московским боярством, те быстро разобрались в целях такого дипломатического визита. В Варшаве задумали русскими войсками охранять степи Украйны от полчищ турецкого султана и набегов крымского хана. То есть защитить себя с юга чужой вооружённой рукой.

Ситуация для решения киевского вопроса, как поняли в Боярской думе, была как нельзя подходящей. «Царственные большие печати и государственных посольских дел сберегатель» князь Василий Васильевич Голицын потребовал от послов короля Яна Собеского вернуть Русскому царству древний Киев:

   — Верните нам исконную царскую вотчину Киев с городами, тогда на будущий год пошлём войско на Крым воевать хана.

Польские послы сразу заспорили, поскольку о том в Варшаве и слышать не хотели от короля до самого обедневшего шляхтича, отдавшего за долги даже отцовскую саблю:

   — Нам лучше всё потерять, чем отдать Киев. Это воеводство испокон веков принадлежит польской короне...

Споры послов с боярами о Киеве продолжались немало дней — три с половиной месяца. Московские бояре не спешили, стоя на своём и прочтя коронным послам едва ли не все древнерусские летописи с начала крещения Руси. Тем крыть было нечем:

   — Киев был стольным градом земли Русской ещё в древности, при князе Святославе и князе Владимире Мономахе. И после Батыева нашествия он оставался русским. А поляки жили за Западным Бугом, по Висле, а не по Днепру...

Успешно для Боярской думы завершить трудные переговоры помогли не кто иные, как турки. Они нанесли армии короля-полководца Яна Собеского сильное поражение в Бессарабии, и тот в большой горести подписал вечный мир с Москвой и возвращение ей «Киева с городками». Так Варшава заполучила себе сильного союзника.

Дипломатическая удача оказалась исторически велика. Земля Русская, по вере православная, продолжала собираться в едину горсть. Но, с другой стороны, деваться было теперь некуда и приходилось собирать войска и идти воевать крымского хана.

О предстоящем походе было объявлено в сентябре 1686 года. Всем «ратным людям» приказывалось готовиться и ждать высочайшего указа о выступлении на сборные пункты. В октябре состоялось назначение воевод в полки. Главнокомандующим стал князь Василий Васильевич Голицын с громким титулом «Большого полка дворового воеводы, царственные большие и государственных великих сберегателя и наместника Новгородского». В «товарищах» у него оказались воеводы А. С. Шеин, князь В. Д. Долгоруков и окольничий Л. Р. Неплюев. Получил приказание выступить в поход и генерал-майор Патрик Гордон.

Русская армия состояла из Большого полка и четырёх разрядных: Севского, Низового (Казанского), Новгородского и Рязанского. Согласно разрядной записи, в Крымский поход должно было отправиться 112 902 ратника. Но гладко было, как говорится, только на бумаге: «ратные люди» собирались очень медленно, много оказалось «нетчиков» — не явившихся на царскую службу.

Поместное дворянское ополчение собиралось всю зиму. Большой царский воевода князь Василий Васильевич Голицын вытаскивал военнообязанных помещиков с их «боевыми холопами» из деревенской глуши самыми грозными указами. В противном случае им грозила опала и разорение, то есть лишение земли и кабальных крестьян. Помещики, снаряжаясь в поход, глухо ворчали даже на смотрах:

   — Эко взбрело в голове на Москве воевать Крым. Слава богу, у нас с ханом теперь вечный мир...

   — Дань татарскому хану платим необидную. Так, для виду, и только. Чего же зазря служилое дворянство беспокоить.

   — Какой год уже из Крыма набега нет. А раньше-то чуть ли не ежегодно до Оки доходили...

   — Хитрый какой на Москве стал Ванька Голицын. Себе честь воеводскую добудет, а мы воронье собой в степи кормить будем...

   — Зачем нам Крым? Разве наши деды и отцы туда с мечом хаживали? Зачем идём в поход, дворяне?..

Масла в огонь подлили стольники Борис Долгорукий и Юрий Щербатый. Сговорившись, они не только опоздали с прибытием в полки, но явились в них со своими даточными с земли ратниками, одетые во всё чёрное и на вороных конях. В полках поместного войска сразу заговорили о худом предзнаменовании:

   — Быть большой беде. Примета эта чёрная — знать, не вернуться многим из крымского похода...

Князь-воевода Василий Васильевич Голицын, озлившись на таких «озорников», написал письмо царевне, которое было передано ей через начальника Стрелецкого приказа Фёдора Леонтьевича Шакловитого, оставшегося за него в Первопрестольной:

«Умилосердись, добейся против обидчиков моих указа, чтоб их за это воровство разорить, в старцы (то есть в монахи) сослать навечно, деревни их неимущим раздать, — учинить бы им строгости такой образец, чтоб все задрожали».

Но самодержавная правительница Софья Алексеевна на такие строгости не пошла. Хотя по-умному дала знать всем «нетчикам», что с ними могут поступить как с «погаными». Стольникам Борису Долгорукому и Юрию Щербатому пришлось просить милостивого прощения перед князем-воеводой со слезами:

   — Князь ты наш, воевода. Прости, ради Христа, нас, неразумных. Смолоду, спьяну охальниками стали.

   — Простить — прощу. Но честь свою вам придётся возвращать перед Перекопом. Чтоб роду Долгоруких и Щербатых там позору не было, чтоб от врага не бегали.

   — Перед Господом Богом клянёмся, что биться с татарами будем так, чтоб сраму не иметь ни детям нашим, ни внукам.

   — То-то, охальники. Озорничать перед государевым указом — себя чести и живота лишать. Идите в полки. Прощение вам мною дано...

Численность московской рати так и осталась на бумаге Разрядного приказа. Пётр Иванович в «Дневнике» называет совсем иную цифру: 40 тысяч конницы и 20 тысяч пехоты, не считая казачьих полков, которые присоединились к главным силам позднее. Однако даже такое число московской рати выглядело по тому времени впечатляюще. Даже для Варшавы, Стамбула и Бахчисарая.

Генерал-майору Гордону в первом Крымском походе 1687 года было поручено ведать материальным обеспечением армии. Войска двигались медленно, обременённые большими обозами, которые еле тащились по размытым дождями дорогам. На реке Самаре московские полки соединились с казачеством гетмана Ивана Самойловича. Под его знамёна встали все полки Украйны.

После длительного и мучительного перехода по безлюдной степи русская армия вышла на дальние подступы к Крыму. Лето выдалось жаркое, сухое, не хватало воды, корма для коней. Много времени уходило на речные переправы. Пало много лошадей, ещё больше было брошено обозных телег. Древнее Дикое Поле враждебно встречало пришельцев из северных лесов.

В полках роптали на тяготы похода, особенно тогда, когда началось безводье. Даже всегда старавшийся держаться невозмутимо генерал угрюмо посматривал в безлюдную даль и старался не смотреть под ноги коня. Землю устилала жухлая трава, давно увядшая под лучами жаркого солнца. Порубежные городки-крепостицы давно остались позади. Голицынская рать шла по безлюдной степи.

Попадавшиеся по пути речушки пересохли. Теперь только матерые гетманские казаки знали, где можно было добыть воду, роя колодцы в балках или находя живительные родники. При этом они только качали головами:

   — Разве может степь перед Перекопом в разгар лета такое огромное войско напоить? Одних людей несчитано, а лошадей сколько...

В середине июля крымский хан решился на крайнюю, отчаянную меру. Он приказал поджечь степь перед наступавшей русской армией, остановить которую ханская конница оказалась не в состоянии. Когда перед войском открылась выгоревшая до черноты степь, князь-воевода Василий Васильевич собрал в своём шатре военный совет. Первому слово он дал гетману Ивану Самойловичу.

   — Князь, воеводы. Мои казаки ходили дальше. Степь лежит вся в пепле до самого Перкопа. Дальше коням нет ни корма, ни воды. Одна погибель впереди...

Дошла речь и до генерал-майора Петра Ивановича Гордона, старшего по чину всех служилых иноземцев, участвовавших в походе. Он сказал рассудительно:

   — Сам Господь Бог послал нас, христианских воинов, сразиться с османами. Но судьба отвернулась от нас. Если кони погибнут от бескормицы, что тогда будут делать люди? Смерти мы не боимся — бояться надо сраму.

Воевода выслушал всех и каждого. Только после этого князь Василий Васильевич Голицын хмуро сказал:

   — На краю горелой степи больше не стоять ни дня. Войскам отходить к Днепру, не мешкая в пути. Полкам стеречься, а то ханская конница ненароком может подойти из Буджакской степи...

Полководец царевны Софьи Алексеевны принял вынужденное решение возвратиться назад. В августе полки «ратных людей», дошедшие до Полтавы, были распущены по домам — до следующего лета.

Так неудачно и бесславно завершился первый Крымский поход 1687 года. В Варшаве заволновались. Посол польского короля в Москве настаивал на выполнении союзного договора:

   — Киев наш с многими городами мы вам уступили. Как же теперь вам с ханом не воевать?

У князя Василия Васильевича Голицына перед Боярской думай зато нашлось оправдание со слов украинских казачьих полковников Солонины, Лизогуба, Забелы, Гамалея, есаула Ивана Мазепы и генерального писаря Кочубея. Они, тайно придя в голицынский шатёр, сказали воеводе:

   — Степь жгли казаки, которых посылал самолично гетман Самойлович. Он боится, что Украйна станет московской вотчиной, а его заменят на гетманстве воеводой. Вот тебе на него донос...

В тот же день в Москву был отправлен с бумагой гонец с надёжной охраной. Под Полтавой в войско из столицы от великих государей всея Руси Ивана и Петра Алексеевичей пришла ответная грамота, решившая судьбу оклеветанного гетмана Ивана Самойловича, которому уготовили роль «козла отпущения» за неудачу первого Крымского похода. В грамоте говорилось следующее:

«Буде Самойлович старшине и всему малороссийскому войску негоден, — великих государей знамя и булаву и всякие войсковые клейноды у него отобрав, послать его в великороссийские города за крепкою стражей. А на его место гетманом учинить кого они, старшина со всем войском малороссийским, излюбят...»

Гетман Иван Самойлович был схвачен стрельцами, закован в «железо» и под надёжной стражей отправлен на север. Новым малороссийским гетманом был избран Иван Степанович Мазепа, выходец из знатного шляхетского рода. В мировую военную историю через десяток лет он войдёт как первый и последний кавалер уникального, единственного в своём роде «ордена Иуды», учинённого русским царём Петром I для награждения великого изменника и клятвопреступника.

Патрик Гордон в тех событиях сожалел об участи Ивана Самойловича. Он близко знал его по годам комендантства в Киеве и мало верил в содержание доноса на низложенного и сосланного в цепях малороссийского гетмана...

Правительница Софья постаралась наградить многих участников неудачного похода на Крым. Князь Василий Голицын был пожалован золотой медалью и цепью стоимостью в 300 червонцев. Всем боярам за «крымские заслуги» дали такие же золотые медали по 9 червонцев. Но без увесистой цепи.

Не обошли стороной и Патрика Гордона. Царевна и её ближайшее окружение явно старались «приручить» единственного в то время иноземного генерала в России, человека весьма авторитетного среди нескольких сотен иностранных офицеров на русской военной службе. В 1867 году его производят в полные генералы с правом писаться с отчеством. Теперь он во всех официальных документах пишется как Пётр Иванович Гордон. В письмах землякам по всей Европе он сообщал такую новость:

«Имею теперь монаршьим повелением в Московии два имени — родовое, шотландское, и русское. Но Гордоном меня бояре оставили...»

В первом Крымском походе генерал Пётр Иванович Гордон формально командовал несколькими новоприборными солдатскими полками. Однако ему не удалось сыграть сколь-нибудь заметной роли и даже не довелось хоть раз вытащить шпагу из ножен. И потому за степной поход Софья Алексеевна наградила «шпанского немца» скромно — золотой медалью в 5 червонцев.

О скромности полученной Патриком Гордоном награды за Крымский поход говорит само распределение раздаваемых от имени правительницы медалей:

«Каждый генерал получил золотую медаль с изображением обоих царей с одной стороны и царевны с другой стороны для ношения на золотой цепи, из которых следовало каждую оценить в десять червонцев; каждый полковник получил по медали, но без цепи, ценою в червонец; каждый подполковник и майор — медали в полчервонца и каждый солдат и стрелец — золотую копейку».

Однако опытный в ратных трудах и наёмной службе «природный» дворянин с гор Шотландии принял эту скромную награду с чувством исполненного долга, сказав боярину Милославскому, из рук которого он принимал золотую медаль:

   — Дело, ваше сиятельство, не в червонцах сей медали. Дело в том, что моя верная служба великим государям московским не забыта в сей день. И оценена золотой наградой...

На что боярин Милославский ответил, поняв, к чему клонит служилый иноземец генеральского чина:

   — Любезный мой Пётр Иванович! О твоих верноподданных словах будет изложено и царевне-правительнице Софье Алексеевне, и великим государям, младшим братьям её. Да хранит их Господь Бог...

Иноземец, открывший Петру I дверь в Кукуй


В период между первым и вторым Крымскими походами генерал Пётр Иванович Гордон, заслуженный военачальник, пожилой человек, имеющий большую семью, наконец-то вновь поселился в столичной Немецкой слободе, расположенной на Яузе. Служба комендантом заштатного пограничного города Киева осталась позади. Для жены и детей Гордона возвращение на жительство в Первопрестольную стало большой радостью. Они вновь оказались в своей среде.

В это время и состоялось личное, близкое знакомство Патрика Гордона с юным русским царём Петром I Алексеевичем, соправителем другого великого государя — Ивана Алексеевича. Они оказались на одном престоле в силу решения Собора 1682 года, который постановил:

«Дело будет полезно государству, яко единокровные братья два царствуют, — в наступлении на Российское государство коего-либо неприятеля всюду готовая будет оборона, исправление будет чинное, аще убо един царь против неприятеля изыдет, другой царь в царстве своём имать пребывати».

Этот «един царь» и был ещё совсем юный, далёкий от совершеннолетия Пётр Алексеевич Романов, Пётр I, будущий Великий. Его старший брат Иван в силу своей болезненности русской ратью на войне командовать не мог. Равно как и их сестра царевна-правительница Софья Алексеевна. Она воспользовалась своим положением следующим образом, приняв такое решение по распределению ролей в управлении Русским царством:

«Когда же будут из иных государств послы, и к тем-де послам выходить Великому Государю Царю Петру всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержцу, и противу-де неприятелей войной идти можно ему же, Великому Государю».

Таким образом, на малолетнего самодержца возлагалось предводительство войсками царства. Разумеется, до его полного совершеннолетия. А пока главное воеводство вверялось фавориту царевны-правительницы образованному не по московским меркам князю Василию Васильевичу Голицыну. Оно было только временное, как понимали современники из числа российских государственных мужей. И прежде всего сторонники Нарышкиных и недруги Милославских.

Российский монарх-соправитель Пётр Алексеевич впервые посетил кукуйский дом «служилого иноземца» 17 сентября 1688 года и с тех пор стал его частым гостем.

Пётр I тянулся к Патрику Гордону в силу многих причин. В это время он начал самым серьёзным образом формировать собственное войско из потешных, которые в скором времени составили два гвардейских полка — Семёновский и Преображенский. Руководили обучением потешных иноземцы. В числе первых из них был мастер огнестрельного дела капитан выборного Аггея Шепелева полка Симон Зоммер.

Шотландец в чине русского генерала с первой встречи с царём сумел поразить его воображение своими познаниями прежде всего в военном деле, артиллерии, фортификации. С такими образованными в военном отношении людьми и тем более иностранцами юный государь ещё не сталкивался.

Гордон прекрасно знал военную историю Европы и обладал огромной для того времени библиотекой. Шотландец многие годы собирал в неё любые книги на европейских языках, имеющие отношение к военному делу. Пётр Иванович любил поговаривать:

— Знания, добытые личным опытом, — ещё не вершина знаний. А эта вершина лежит в книгах с личным опытом людей великих. Знаменитых в военной истории...

Пётр Великий, жадный до знаний, постоянно пользовался библиотекой. Он запросто в любое время дня и даже ночи приезжал за книгами в гордоновский дом, всегда гостеприимный для него. Не часто, но присылал за новыми книгами своих спальников и дворцовых стольников. После прочтения печатные труды с неизменной благодарностью возвращались их владельцу:

   — Превелико благодарен, ваша милость. Пётр Иванович, что скажешь прочитать ещё?..

И обладатель книжной сокровищницы добросовестнейшим образом советовал прочитать ещё что-то.

Незаметно Патрик Гордон стал военным наставником российского самодержца. И длительные, обстоятельные беседы с боевым генералом, чьи седины не могли скрыть роскошные парики, послужили для Петра Алексеевича своеобразной военной академией.

Одним из первых древних авторов, с которыми юный Пётр познакомился в гордоновской библиотеке, был знаменитый Плутарх. Хозяин дома читал его по-латыни, а затем переводил содержание на русский для своего венценосного слушателя. Тот узнавал про полководческую славу Александра Македонского, Помпея, Сципиона Африканского, Лукулла, Юлия Цезаря... Вёлся разговор:

   — Ваше царское величество, и Александр Великий, и римские императоры готовили себя к воинской славе с детства.

   — Как с детства? Ведь они ещё ничем не правили? Не были на царстве?

   — Да, они ещё не стали ни царями, ни императорами. Но они закаляли и душу, и тело воинскими упражнениями. Поэтому, когда они стали править, военное дело для них не являлось секретом. Даже в мелочах и тонкостях.

   — Однако когда они воцарились в Македонии или Риме, их отцы и предшественники обладали сильными армиями. У них было множество кораблей и моря.

   — Ваше величество, большая числом армия ещё не есть сильная. Сильной может быть маленькая армия, но хорошо, на современный лад обученная.

   — О том я ведаю. На Москве стараются воевать по старинке. Дворянство поместное садится на коня трудно, не по первому указу. А стрельцы в своих слободах больше занимаются торговлей и огородами, чем обучением воинским. Чуть что — бунтуют, боярам и полковникам бердышами грозятся.

   — Стрелецкое войско хорошо было, когда его учреждали, ваше величество. С его помощью и Казань была взята, и Астрахань.

   — Значит ты, Пётр Иванович, считаешь, что пешее и конное войско у нас лучше, чем стрельцы и поместные конники? Да?

   — Да, ваше величество. Твой светлой памяти царь-батюшка Алексей Михайлович, который и принял меня на царскую службу, великое дело затеял. Составил полки нового строя. Их только обучить европейскому строю надо как следует.

   — Как обучать-то новоприборных? Они больше на мужиков деревенских похожи с виду, эти солдаты, рейтары, драгуны. Одни иноземцы новый строй в отцовских полках ведают. Больше никто.

   — Надо, чтоб иноземные офицеры из опытных и обучали новоприборных. И московских офицеров тоже. Тогда толк будет.

   — Такое дело я уже вижу впереди. Приезжай, ваша милость, ко мне в сельцо Семёновское. Посмотришь на моих потешных.

   — Благодарю, мой государь, за столь почётное для меня, генерала, приглашение.

   — Те книги, что я у тебя здесь отобрал — по военной истории и фортеции, забираю с собой. Прочту — велю вернуть.

   — Ваше величество, я отписал своим друзьям и родственникам в Европу и в Лондон. Через месяц-другой рижские купцы привезут мне новые книги по военному делу.

   — Хорошо. Как только привезут — дай мне знать. Обязательно их прочту. Коли не сам, так с твоей помощью, Пётр Иванович.

   — Я весь к услугам вашего царского величества...

Командир выборного солдатского Бутырского полка


Генерал Пётр Иванович Гордон, возвратясь в Москву, стал командиром Бутырского выборного солдатского полка, впоследствии получившего его имя. Одновременно он занимался «попечением» в воинском обучении солдат 1-го Московского выборного, или новоприборного, полка. Эти полки вместе со стрелецкими составляли основу столичного гарнизона. Бутырцы часто несли караульную службу в Кремле.

Солдатский Бутырский полк шотландцу формировать не довелось. Он принял его у русского генерала Якова Максимовича Колюбакина, который по старости лет оставлял царскую службу, отправляясь на покой в своё родовое имение.

История формирования Бутырского полка такова. Он был создан по постановлению Земского собора, который собрался в январе 1642 года для обсуждения вопроса о предоставлении помощи донскому казачеству в обороне захваченной им турецкой крепости Азов в низовьях Дона. Ввиду недостаточной ещё мощи Московского государства, не оправившегося окончательно от внутренних неурядиц и последствий Смутного времени, Собор решил воздержаться от оказания военной помощи донским казакам. Это неминуемо привело бы к обострению отношений с Турцией, обладавшей значительной военной силой. Тогда и принял Земский собор следующее решение:

«...Направить в польские (то есть степные земли Юга), в украинские и поволжские города, на Москву и в города и по всей земле Русской ратных людей, стрельцов и солдат, сколько Государь укажет, не из крестьян и не из холопий».

Своё название «пехотный» солдатский полк получил от Бутырской слободы, в которой он размещался с 1657 года. До этого он именовался по именам своих командиров: Алцыля, затем Далеиля, Коровкова, Родиона Жданова, Алексея Бюста. Впервые полк иногда упоминается под именем Бутырского в 1685 году.

Бутырский полк в силу своей «выборности» — то есть образцовости — отличался от обычных полков солдатского строя царя Алексея Михайловича. Если в обычном солдатском полку было десять рот по сто человек в каждой роте, то в выборном полку имелось от 52 до 60 рот. Но эти роты не входили непосредственно в состав выборного полка, а, в свою очередь, каждые десять рот объединялись в свои полки (иногда в то время их называли полчками), а уже эти полки сводились в выборный полк.

Полчки выборного полка, как и большинство солдатских полков нового, европейского строя, были поселёнными. Солдаты вместе с семьями проживали в ближайших к Москве населённых пунктах и занимались ведением хозяйства. Один раз в год полчки собирались воедино на учебные сборы в каком-то одном, заранее установленном месте.

С началом военного похода полчки вливались в большой выборный полк. А после окончания военных действий солдаты распускались по домам. Но в составе выборного полка наличествовал один постоянный, всегда находящийся под ружьём, полк с полным штатом офицеров и нижних чинов. Им и командовал не полковник, а человек в генеральском звании. На такую должность и был назначен генерал Пётр Иванович Гордон.

Он получил под своё командование тысячу человек. Солдаты делились на годных и негодных для полевой, походной службы. Негодные во время войны оставались дома, в солдатской слободе для несения гарнизонной и караульной службы. Солдатское жалованье в выборном полку было меньше стрелецкого, но больше, чем в обычном солдатском полку. Но большинства привилегий, которыми пользовались столичные стрельцы, бутырские солдаты не имели.

Гордоновский полк был хорошо вооружён фузеями — кремнёвыми ружьями с багинетом или штыком, который перед рукопашным боем вставлялся в ствол, и шпагами длиной в аршин или 0,71 метра. Прапорщики и капралы (в роте было по три капральства или взвода) вооружались, как и рядовые, алебардами — боевыми топорами на трёхаршинном древке. Офицеры — пистолетами, шпагой и протазаном — особым видом короткого копья.

Кафтаны у офицеров и нижних чинов были красные. Зимой для тепла надевалась красная епанча — тип утеплённого плаща. Офицеры носили нагрудный офицерский знак.

В Бутырский полк входила музыкальная команда из 27 ротных барабанщиков и флейтистов. Команда была украшением полка, и Патрик Гордон всегда ею гордился.

Полковое знамя — белое с чёрным двуглавым орлом. Свои знамёна имели также и роты — красные полотнища с изображением центавра (кентавра).

Под началом генерала Гордона находился небольшой полковой штаб, состоявший из трёх офицеров — полковника, подполковника и майора.

Офицеров в каждой роте было по три — капитан, поручик и прапорщик. Последний отвечал за сохранность ротного знамени и заботился о больных солдатах. В роте имелись ещё сержант, подпрапорщик и фуриер. Последний был квартирмейстером и оружейником. В каждом капральстве по списку числились капрал, два ефрейтора и двадцать рядовых солдат.

Таким был выборный солдатский Бутырский полк, который принял под своё командование шотландец Пётр Иванович Гордон. Начальство над ним сделало генерала одним из главных действующих лиц в столичном гарнизоне. И даже более того — заметной фигурой в русском войске конца XVII столетия.

Пребывая в Москве, в Немецкой слободе или в Бутырках, генерал много времени проводил в царском селе Преображенском, постоянно общаясь с юным царём. Он не мог не оценить по достоинству и местоположение, и красоту Преображенского.

Оно располагалось на Яузе всего в семи вёрстах от Московского Кремля. С запада к нему прилегало широкое Сокольничье поле, за которым находилось большое село Красное у Красного пруда (теперь это всем известная в Москве площадь трёх вокзалов). К северу за Красным прудом — обширный лес, в старину — Лосиный остров, теперь это парк «Сокольники». У бывшей Сокольничьей заставы находился Сокольничий двор, и жили в особой слободе царские сокольники.

На северо-востоке от Преображенского — село Измайлово с великолепными садами и царскими огородами, старинная вотчина царских предков — бояр Романовых. За Преображенской заставой к Измайлову примыкало старинное село Черкизово, и при впадении речки Сосенки, на которой стояло Черкизово, в реку Яузу на левом берегу располагалось Семёновское. На правом берегу реки Яузы напротив Семёновского было Покровское.

В одной версте ниже Покровского по Яузе находилась обширная Немецкая слобода или Кукуй, куда в 1652 году были переселены все иноземцы, проживавшие в Москве. В том числе и иностранцы на русской военной службе.

Вся эта местность между Измайловом, Покровским, Красным прудом с лесами и рощами, болотцами и речками представляла раздолье для охоты, особенно соколиной, которой так увлекался отец Петра царь Алексей Михайлович. Его младший сын возмужал в местах, расположенных вокруг Преображенского. Здесь и проходили военные игры.

Там он занимался обучением петровских потешных, помогал юному монарху и советом, и делом, и словом похвальным. На последнее служилый иноземец был скуп, понимая, что постоянными похвалами можно испортить любое воинское обучение. Потому царю Петру Алексеевичу было приятно слышать:

   — Ваше величество! Строй потешных сегодня не ломался, когда они шли атакой на коровье стадо...

   — Стреляли сегодня отменно. Ваша мушкетная пуля мишень сразила наповал. Будь на её месте турок или крымский конник...

   — Ретраншемент потешные вырыли изрядный. Всё было сделано по фортификационной науке, мой государь...

   — Преображенские потешные мушкетный залп дали цельный. Вот бы так палили и дальше. Стрелки в твоём потешном войске, государь Пётр Алексеевич, не хуже моих бутырцев будут...

   — Ружейный ствол сегодня у одного потешного разорвало при выстреле. Ни сам он, ни его товарищи не испугались. Строя не поломали. Это хорошо, особенно на настоящей войне.

   — Хорошо бились сегодня рукопашным боем. Ни те ни другие свои прапоры[17] противнику не отдали...

Пётр I, государь «всея Руси», знакомил бутырского генерала со всеми своими потешными делами и хлопотами. Однажды он пригласил с собой Гордона в кремлёвскую Оружейную палату, в которой шотландец ещё не бывал. Вместе осматривали собранное там дорогое и редкое оружие, воинские доспехи. После этого дворцовый дьяк записал:

«В. Г. Ц. и В. К. (великий государь царь и великий князь) изволил быть в Оружейной Большой казне, а за ним, В. Г., были: боярин Т. Н. Стрешнев, спальники князь Б. А. Голицын, Г. И. Головкин, Т. Б. Юшков, П. Ф. Леонтьев, генерал П. И. Гордон...

И указал унести к себе, В. Г., в хоромы: сабля полоса булатная, ножны покрыты бархатом червчатым, в золотой оправе, сабля египетская булатная, черень турецкое дело, сабля полоса булатная, ножны покрыты гзом алым, сабля полоса стальная немецкая, пять сабель полосы стальныя с мелкими досками.

Те сабли за ним, В. Г., взнёс из Оружейной Большой казны спальник Павел Фёдорович Леонтьев.

Писано августа 197 (1688) года, в 20 день...»


Советы генерала Петра Ивановича Гордона были для юного царя, с восхода до заката занимавшегося в поле перед Преображенским, ценны и значимы. Царь принимал их со всем вниманием. Однажды «шпанский немец» сказал государю с поклоном:

   — Ваше царское величество, ваша потешная рота пока не есть солдатская рота, в ней не хватает военной музыки, флейтистов и барабанщиков. У меня в Бутырском полку есть изрядные музыканты, знающие, как исполнять на флейтах и барабанах команды и воинские марши.

   — Спасибо за добрый совет, Пётр Иванович. Сейчас велю князю Борьке Голицыну — пусть составит указ по музыкантам. Получишь его, так в сей день и вышли мне в Преображенское твоих людей.

   — Сочту за честь, ваше царское величество...

И действительно, царский указ о том состоялся в тот же день, 7 сентября. Из новоприборного солдатского Бутырского полка в Преображенское было взято хорошо обученных пять флейтщиков и пять барабанщиков. А потом ещё пять маленьких барабанщиков, из подростков, взятых в полк из государевых сел. Через несколько дней Пётр I поблагодарил генерала:

   — Твои барабанщики чудеса творят на воинских играх. Дашь команду — сразу лее её отбивают как горох. А флейтщики — так те моими любимцами стали. Одарил каждого рублём в первый же день. Я их всех повелел одеть в кафтаны воинские из сукон аглицких голубых.

   — Мой государь, премного благодарен за такое милостивое слово. Будет потешных больше, так ещё пришлю обученных музыкантов...

В другой раз генерал Патрик Гордон после показанного для него учения потешных заметил самодержавному правителю «всея Руси» самым серьёзным образом:

   — Ваше царское величество! Сегодня всё было прекрасно на потешной войне, когда вы разбили своих муштрованных солдат на отряды. Но на любой войне и без войны каждый воинский отряд, даже самый маленький, должен иметь свою святыню — знамя. Или красивый прапор.

   — Дельный совет, любезный ты мой Пётр Иванович. Сей день же прикажу составить царский указ на то знаменное дело...

Действительно, петровское царское повеление было отдано в тот же сентябрьский день. Приказной писец со слов думного дьяка старательно вывел гусиным пером на листе бумаги:

«...По указу Великих Государей и Царевны Софьи Алексеевны велено к нему, В. Г. Петру Алексеевичу, сделать 25 прапоров камчатых, которые присланы от него, В. Г., из походу из села Преображенского, написать живописным письмом в средине орлы двоеглавые, в откосах змеи, кругом коймы золотые».

Как известно, на любой войне — настоящей или потешной, учебной, — оружие ломалось изрядно. Царь Пётр Алексеевич в таких случаях страшно гневался, колотя шпагой плашмя таких виновников пребольно. Однажды генерал Патрик Гордон обратил его внимание на следующее:

   — Ваше царское величество, мушкет ломается по старости даже лучших немецких или английских мастеров. Но есть маленький секрет, как управиться с поломками оружия у царских потешных.

   — Какой же? Сказывай!

   — Надо в Преображенском при потешных иметь оружейных дел мастеров. Пусть занимаются починкой доброго ещё оружия.

   — Где князь Голицын? Пусть сейчас же пишет мой царский указ и везёт его в Кремль дьякам...

Так появился ещё один петровский государев указ о «воинских потехах». Он гласил:

«В. Г и В. К. повелел прислать к нему в село Преображенское мастеров ратных дел для его воинских походов. А именно туда посланы из Мастерской палаты:

Лучного дела мастер Алексей Кондратьев.

Ствольного дела мастер Роман Камаев.

Станочного дела мастера Кузьма Родионов и Василий Федотов.

Железного прорезного дела мастер Сафой Яковлев.

Лучник Емельян Деревягин.

Самопальные: Яков Осипов, Яков Дёмин, Иван Полежаев.

Гребенщик Пётр Шешенин.

Извозщики, крестьяне с Коломенского, Васька Микулин и Мишка Кривой...»

Патрик Гордон был участником военного совета в походной палатке юного государя, поставленной на лужайке перед царским дворцом. Вопрос решался важный — по артиллерийскому делу. Пётр Алексеевич, как всегда, с большой благодарностью выслушал дельный совет командира солдатского Бутырского полка.

   — Ваше царское величество, ваши потешные — пехотные солдаты. Надо отделить бомбардиров пушечного дела от солдат. Так в Преображенском будет бомбардирская рота, пусть пока ещё числом маленькая, но отдельная, со своим поручиком.

   — Мы, ваша милость, давно так решили. Я сам буду в бомбардирской роте службу несть рядовым бомбардиров. Пишите царский мой на то указ для бояр...

Так на свет появилась «Роспись стряпчим конюхам», которым петровским указом на всю оставшуюся жизнь суждено было стать артиллеристами или иначе бомбардирами будущего Преображенского лейб-гвардии полка. Высочайшим указом в число царских пушкарей записали стряпчих-потешных, «которые при потешных лошадях» были. То есть царских конюхов:

«Тимофея Ушакова. Сафона Волохова. Дмитрия Неелова. Сергея Бухвостова. Филиппа Сомова. Павла Антипьева. Матвея Васильева. Ивана Блиновского. Ивана Бурцева. Екима Воронина...»

Пётр Алексеевич самолично страсть как любил всякое дело, связанное с «огненным зельем», то есть с порохом. Но пуще всего — стрелять из любых пушек и мортир. Потому в ратных трудах Преображенские бомбардиры за одно лето так поизносились, что пришлось писать по ним специальный высочайший указ. Но он стал лишь ответам на челобитную пушкарского поручика.

В ней говорилось, что «платишком холопи ваши ободрались и сапоженки пообносились». Царь-государь со всем монаршьим вниманием отнёсся к внешнему виду своих любимых бомбардиров и повелел выдать им на кафтаны «сукна (г)амбургского» и кожи на пошив сапог и денег на их пошив.

Приходилось генералу Петру Ивановичу Гордону держать в своих руках и поимённые списки петровских потешных. Его, знатного шотландского дворянина, больше всего поражала родовитость тех юношей в иноземном платье, которые под предводительством такого же юного и пылкого с настоящими, уже не деревянными мушкетами штурмовали не за страх, а на совесть полевые фортеции перед селом Преображенским:

«Князь Пётр Михайлов Долгорукий.

Князь Алексей Борисов Голицын.

Князь Михаил Иванов Куракин.

Князь Юрий Юрьев Трубецкой.

Князь Михаил Юрьев Одоевский.

Князь Владимир Михайлов Долгорукий.

Князь Фёдор Иванов Троекуров.

Князь Яков Иванов Лобанов-Ростовский.

Князь Никита Иванов Репнин...»

Все они были у государя Петра Алексеевича комнатными стольниками. Все стали его верными солдатами, связав свою судьбу с его, государевым, делом. Патрик Гордон, хорошо помнивший свою юность и начало воинской, наёмной, службы ландскнехта, не переставал удивляться такому аристократическому составу первых преображенцев и семёновцев. Шотландская дворянская лейб-рота королевской шведской армий, в которой ему довелось служить, не шла ни в какое сравнение.

По долгу службы генерал был знаком со многими потешными. Прежде всего с молодыми друзьями царя, которым суждено было стать через десяток лет прославленными в Северной войне генералами и адмиралами, военными губернаторами и сенаторами. Но не только с ними.

Патрик Гордон, например, был хорошо знаком с первым российским солдатом Сергеем Леонтьевичем Бухвостовым, дослужившимся из рядовых бомбардиров-преображенцев до старшего офицерского чина майора-артиллериста. Сохранился по сей день его портрет, писанный «Академии Наук ландкартным мастером Михайлой Михеевым».

Пётр I так любил бомбардира Сергея Бухвостова, человека гренадерского роста и огромной физической силы, что частенько саживал его за царский стол. Преображенец, сперва рядовой, а потом капрал и сержант, порой сидел и рядом с иноземным генералом. Но Гордон не обижался, зная, каким почётом тот пользуется у государя.

А жена Петра Алексеевича Гордона Элизабет Ронар была знакома с супругой Преображенского бомбардира. В одной из дворцовых записей о дне рождения великого государя и великого князя Петра Алексеевича значится в числе присутствующих знатных дам и «жена Бухвостова». Угощение закончилось подарками-сладостями:

«Каждой (из бывших на дне рождении государя) пожаловано: по головке сахару, весом в 4 фунта голова, по 5 блюд сахаров узорчатых, по 4 блюда сахаров леденцов по полфунта, по 3 блюда сахаров зеренчатых...»

Обучая царских преображенцев и семёновцев, бомбардиров и их начальников, Гордон денно и нощно пёкся о своём новоприборном солдатском Бутырском полке.

Бутырский полк во время командования генералом Гордоном стал одним из лучших в русской армии, заметно превосходя по ратной выучке стрелецкие полки, отличаясь дисциплинированностью. Это не было секретом для боярских верхов, которые, разбившись на две группировки вокруг кланов Милославских и Нарышкиных, вели борьбу за власть. На «шпанского немца» ставку — не секрет — делали те и другие.

В этой вражде от командира столичного Бутырского выборного полка зависело многое. Стрельцы могли «забузить», поместные дворяне с проволочкой не в один день прибыть на конную царёву службу. А солдатский полк московского гарнизона всегда под рукой. Всегда готов стать на чью-то сторону. Вопрос был только в том — на чью?

Пётр Иванович не мог не знать политической ситуации в стране, которой он служил верой и правдой. Ему, как и многим военным начальникам, приходилось выбирать: кому служить — царевне Софье или её брату Петру? При неудачном выборе можно было поплатиться не только царской опалой, но и ссылкой в места, довольно отдалённые, или даже собственной головой и конфискацией семейного имущества.

Для Гордона шла обыденная генеральская служба мирного времени. Он, продолжая контактировать с ближайшим окружением царевны Софьи Алексеевны, прежде всего с князем Василием Васильевичем Голицыным, не упускал случая оказывать всевозможные услуги Петру.

Второй поход князя Голицына на Крым


Когда началась подготовка ко второму Крымскому походу, а она шла весь 1686 год, Гордона фактически отстранили от дел. Это объясняется тётя, что у командира солдатского Бутырского полка появились весьма влиятельные недруги.

На одном из заседаний Боярской думы патриарх Иоаким открыто высказался против командования русскими войсками «еретиком»-генералом. Действительно, шотландец до конца своих дней остался ревностным католиком, в то время как многие иностранцы на русской службе быстро переходили в православное вероисповедание. Однако Патрик Гордон, что делало ему немалую честь среди обитателей Немецкой слободы, остался пристрастен к вере родителей и родового клана, разбросанного ветрами истории по всей Северной Европе.

Участвовать же во втором Крымском походе под начальством князя Василия Голицына Петру Ивановичу Гордону пришлось. Во время выдвижения русских полков в степь, в марте 1689 года, «служилый иноземец» составил собственный план боевых действий против Крымского ханства, назвав его «Размышлением о предстоящем походе». Он рассматривал в основном вопросы усиления русской полевой армии артиллерией, строительства полевых укреплений и ряд других.

Среди прочего генерал в своих «Размышлениях» предлагал для обеспечения тыла через каждые четыре перехода устраивать небольшие земляные городки в степях. Таким образом, считал он, можно было обезопасить тыловые коммуникации от налётов крымской конницы. Гордон указывал, что для штурма перекопских укреплений в виде древнего земляного вала потребуются штурмовые средства — тяжёлые осадные орудия, штурмовые длинные лестницы. Всё это следовало заранее подготовить и доставить через степь к Перекопу. На месте те же лестницы изготовить было просто не из чего.

Главнокомандующий князь Василий Васильевич Голицын имел возможность ознакомиться с содержанием гордоновских «Размышлений о предстоящем походе». Однако все предложения много повоевавшего на своём веку опытного генерала не были приняты в расчёт.

   — Ваша милость, генерал, мною со тщанием прочитаны ваши размышления. Так, вы предлагаете завести в полках больше лёгких пушек. Для чего сие вы усматриваете?

   — Ваша светлость, Василий Васильевич, ещё по Чигирину знаю, что лучше всего отбиваться картечными выстрелами лёгких пушек или дробовиков.

   — Такое ясно. Но картечные пульки по конным людям бьют только по первым, кто идёт в набег на полки. А если задние навалятся, тогда что же будет?

   — Может быть и такое. Но по сей день мною ведано и со слов бывалых воевод знаю, что ханские татары после первого встречного и удачного залпа сразу в степь отворачивают.

   — Про сие ведомо и мне. Воеводы из рода князей Голицыных в Дикое Поле не раз хаживали, ратовались с ханом. А что ты пишешь о крепостицах в походе, когда войско вперёд идёт?

   — Ваша светлость, князь, я предлагаю в походе на каждом стане строить земляные фортеции впереди. Так легче будет отбиваться от атак вражеской конницы. В таком случае московские полки она не опрокинет одним налётом.

   — То зря, Пётр Иванович. В степи на походе надо не валы насыпать и рвы копать, а огораживаться обозными телегами. И оттуда верхоконных разить пулями да стрелами, не говоря уже о пушках.

   — Но, любезный Василий Васильевич, турецкие паши окапывают свой походный лагерь на каждую привальную ночь.

   — То турки. У них своя воинская наука, у московской царской рати — своя. Ещё дедовская, с времён великого московского князя Дмитрия Донского и царя Ивана Васильевича, прозванного иноземными людьми царём Грозным.

   — Воля ваша, князь-воевода. Если в чём будет нужда советом, то я всегда готов послужить и такую службу.

   — На том спасибо, Пётр Иванович. Твоя верная служба государям на Москве нам известна хорошо...

Второй Крымский поход начался в феврале, когда по Москве ещё ездили на санях, а степь уже цвела, покрывшись зеленью. Князь Василий спешил подойти к Перекопу, пока солнце не выжгло степное разнотравье.

На сей раз крымский хан вывел навстречу русским всю свою орду. Степь он на сей раз поджечь не мог, чтобы отсидеться за степным пепелищем. Как всегда, крымская конница ударила внезапно, появившись перед противником из-за цепи древних курганов.

Солдатский Бутырский полк шёл в авангарде войска. Генерал Гордон, знавший от пойманного лазутчика, что хан с ордой где-то рядом, то и дело прикладывал подзорную трубу к глазам. Но степь была пока пуста.

Однако когда солнце стало близиться к зениту, впереди из-за курганов показались первые толпы конников. Они не держали строя, то съезжались в кучи, то разъезжались. Командир бутырцев в трубу различал хорошо знакомые зло-весёлые лица ханских воинов. Такими он видел их и под Чигирином, и когда войско князя-воеводы Григория Григорьевича Ромодановского, построившись в огромное каре, отходило к днепровским переправам.

Не мешкая, зная, сколь стремительно летит по степи конница, расцвеченная яркими халатами и зелёными чалмами мурз, генерал Гордон приказал ротным командирам бутырцев:

   — Сомкните ряды. Палить по неприятелю только тогда, когда он будет на подлёте, в две-три сотни шагов. Полковые пушки выдвинуть вперёд...

Когда конные тысячи крымчаков подлетели к строю русской рати и осыпали её тучами калёных стрел, их встретили огнём из мушкетов и пушек. Первый же залп покрыл поле боя густым пороховым дымом. После этого пальба велась около часа, хотя нападавшие просматривались в дыму плохо.

Когда стрелы перестали роиться в воздухе, оборонявшиеся поняли, что вражеская конница откатилась и ушла восвояси. Хозяйственный полковой командир бутырцев велел передать по солдатским ротам приказ:

   — Пальбу прекратить. Порох беречь для следующих дней. Капитанам пересчитать своих солдат и о том доложить генералу.

Патрик Гордон понял, что полк понёс первые потери. В ходе боя рядом с ним вражеские стрелы поразили не одного человека. Раны от них были тяжёлые, наконечники срывались зачастую с древка и оставались в теле. Лекари в таких случаях расписывались в собственном бессилии, поскольку хирургами они не были. Генерал сразу же после окончания схватки отдал ещё одно приказание:

   — Лекарю оказать помощь раненым из тяжёлых. Всех их положить на обозные телеги, беречь в пути...

Русское войско после привала с великим бережением подошло к Черной Долине, где на речке Колончаке стояла крымская конница во главе с самим ханом. Ночью с моря поднялся сильный ветер — и началась сильная гроза. Налетел вихрь, который едва ли не валил людей с ног.

В такую непогоду вражеская конница, развернувшись широким полумесяцем, вновь атаковала русских ратников. Легкоконные татары опрокинули идущий передовой полк и сумели прорваться к обозам. Но перед рядами телег нападавшие заметались. У них отмокли тетивы луков, и стрелы падали без убойной силы, лишь царапая людей. К тому же на одном из флангов началась отчаянная рубка с конными казаками.

Русские не отвечали на стрелы. Сильный ливень превратил в ничто пороховые заряды стрелков, не горели фитили ружей. Положение спасли пушкари солдатских полков: накрывшись тулупами, они подсыпали сухого пороху, и пушки сделали по нескольку выстрелов картечью и «сечкой» — рубленым железом по близко мечущимся вражеским конникам. Больше всего досталось лошадям, которые в предсмертной агонии сбрасывали седоков, топтали их на земле, в ярости кусали соседей.

Видя такое гиблое дело, ханские мурзы протяжно закричали. Вражеская конница развернулась и отступила, через несколько минут скрывшись в ненастной мгле.

Бутырцы оказались в том бою в числе тех, на кого выпала основная тяжесть схватки. Патрик Гордон не скупился на похвальное слово солдатам, зная им истинную цену:

   — Молодец, капрал! Видел, как ты ссадил конника багинетом. Учи тому всё своё капральство...

   — Герои и вы, вся четвёртая рота. Устояли, не дрогнули.

   — Всем полковым чинам на привале от меня по чарке вина...

Но перед тем как сказать слова похвальные, генерал свершил одно обязательное для воина-христианина дело. Он трижды перекрестил то место на стальной кирасе, куда попала на излёте татарская стрела. Чуть слышно прошептал для себя:

   — Да храни меня, Господи, от вражеской стрелы, пули и ятагана. Сбереги меня, Господи, на войне...

Бой в грозовую ночь в Черной Долине князь-воевода Голицын посчитал за победное дело. Он поблагодарил за ратный успех всех полковых командиров. Среди отличившихся отметил бутырских солдат. Под надёжным казачьим конвоем в Москву умчался о двуконь вестник.

Царевна Софья после зачтения в Боярской думе голицынского донесения приказала по всей Первопрестольной под образами развесить на столбах грамоты. В них при большом сходе людей охочие грамотеи читали во весь голос:

«Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина и сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, за твою к нам многую и радетельную службу, за то, что такие свирепые и исконного Креста Святого и всего христианства неприятели твоею службою не нечаянно и никогда не слыханно от наших царских ратей в жилищах их поганских поражены, и побеждены, и прогнаны...»

Второй Крымский поход закончился такой же неудачей, как и первый. Русской армии, подошедшей к Перекопу, пришлось повернуть назад. Крымский хан на сей раз просто перехитрил князя Голицына, завязав с ним мирные переговоры, которые умышленно затягивались под различными предлогами. Русские же полки не могли долго стоять в бездействии — таврическая степь выгорала под лучами летнего солнца, кони гибли от бескормицы, с трудом добывалась здоровая вода. Воды же из Гнилого моря — Сиваша — было в избытке. Но её не пили даже степные звери и птицы.

Нелегко далось князю Василию Голицыну решение об отступлении. На ночном военном совете главнокомандующий советовался с воеводами о дальнейших действиях. Те единодушно ответили:

— Служить и кровь проливать свою готовы, только от безводья и бесхлебья изнужились, промышлять перед Перекопом нельзя, и отступить бы прочь!..

На том военном совете генерал Пётр Иванович Гордон смолчал. Он видел в подзорную трубу Турецкий вал с Перекопской крепостью, где засел янычарский гарнизон. Но даже заикнуться о штурме Перекопа не решился. Знал, что бесполезно.

Крымчаки опять подожгли степь, и русские полки отходили на север по гари, в густом дыму, низко стлавшемуся над землёй. Отход армии прикрывал сильный арьергард под командованием генерала Патрика Гордона. Крымский хан и на сей раз не отважился вывести главные силы своей многотысячной конницы за Перекоп. Лишь небольшие отряды всадников в течение недели «наезжали» на пехотные полки арьергарда. Каждый раз нападения легко отбивались ружейными залпами в упор и пушечными выстрелами.

Весь обратный путь Гордон проделал верхом во главе Бутырского полка. Его не покидала мысль, навеянная всем ходом событий последних двух лет:

«А будет ли третий Крымский поход? Ведь не так силён фортецией Перекоп, сколь трудно дойти до него по степи. Но ведь дошли же до самого Крыма со второго раза. Ещё как дошли...»

Генерал Гордон разрешает династический спор в России


Возвратившись в Москву, Пётр Иванович не сразу уловил в её атмосфере что-то новое, тревожное. Ему показалось, что огромный стольный град словно затаился перед большими событиями. И было от чего.

Переночевав в своём доме, порадовав жену и детей нехитрыми подарками с Украйны, повесив на стене библиотечной комнаты пучок татарских стрел, Гордон поспешил к своему любимому государю. Однако на сей раз до него добраться оказалось не так-то просто.

Гордоновскую карету на въезде в Преображенское остановили потешные солдаты, все бритые и усатые, в зелёных кафтанах. Незнакомый сержант долго расспрашивал служилого иноземца, кто таков и по какому делу прибыл в царское село. Подошедший Преображенский капитан из немцев сразу уладил дело, узнав генерала — любимца царя.

Вид преображенцев поразил Петра Ивановича. До того они носили кафтаны разных цветов — тёмно-зелёные, коричневые, синие и «дикого», то есть не поймёшь какого, цвета. Дело было в том, что форменная верхняя одежда шилась из сукна, какое только присылалось из казённых запасов. А дьяки из царских кладовых могли прислать куски сукна какой угодно расцветки.

Теперь же дело было совсем другое — преображенцы все как один оделись в зелёные суконные кафтаны и алые штаны. Кафтаны носились на серебряных пуговицах и были обшиты «шнуром золотным».

Царь Пётр Алексеевич обрадовался возвращению своего наставника по военным наукам. Сразу же спросил:

   — Ваша милость, видел ли ты мундиры моих преображенцев? Я у них сейчас сержант в бомбардирской роте.

   — Мой государь! Я так рад тебя видеть после Крыма и так был изрядно удивлён потешным караулом перед Преображенским. Солдаты как на подбор, а их кафтаны — одно загляденье для человека военного.

   — Ты, ваша милость, наверное, уже ведаешь, что у меня теперь два полных батальона потешных — Преображенский и Семёновский?

   — Ведаю, государь. Знаю, что каждый из них по силе больше стрелецкого полка сегодня будет. А то и сразу двух.

   — Как там князь Васька Голицын? Почему и во второй раз не побил крымского хана?

   — Не смог. Обхитрил его хан, затеяв переговоры. А степь желтеть тем временем стала. Безводье кругом.

   — А разве нельзя было штурмовать Перекоп-то? Ведь в войске чуть ли не весь пушечный наряд из Москвы был. Почему такое случилось?

   — На штурм, ваше величество, надо было ещё решиться. На войне бездействовать — значит многое делать себе только во вред.

   — Ладно, с Васькой Голицыным как с воеводой сестрицы Софьи мне всё ясно. А теперь, любезный мой Пётр Иванович, пойдём, я покажу тебе мою токарную мастерскую. Нартов в ней новый станок поставил вчерась. Ещё не испробовал его в работе.

   — Весьма охотно, ваше царское величество...

Второй Крымский поход стал своеобразным прологом смены царской власти в России. Летом 1869 года произошёл открытый разрыв Петра I, который теперь опирался на два отлично подготовленных пехотных потешных полка, и царевной Софьей, которая безуспешно пыталась опереться на полки столичного гарнизона, прежде всего стрельцов.

7 августа Фёдор Леонтьевич Шакловитый, начальник Стрелецкого приказа, собрал в Кремле по сотне надёжных стрельцов из ^четырёх полков с оружием. Явно просматривалось намерение напасть на село Преображенское и «побить» в нём потешных. Но два преданных Петру стрельца из царского Стремянного полка — Мельгунов и Ладыгин — поскакали ночью в Преображенское, чтобы предостеречь юного государя.

Бежавший из села Преображенского в Троице-Сергиев монастырь Пётр Алексеевич действовал решительно. Среди прочего он потребовал от командиров стрелецких и солдатских полков московского гарнизона явиться к нему 18 августа в Троицу. Генералу Гордону запретил это сделать князь Василий Васильевич Голицын, и тот послушался его, хотя все симпатии командира были уже давно на стороне Петра.

Однако уже 4 сентября царевна Софья лишилась опоры в лице служилых иностранцев и солдатского Бутырского полка. Они ушли к её брату, Петру, в Троицу во главе с генералом Патриком Гордоном. Писатель Алексей Толстой в романе «Пётр Первый» так описывает это событие:

«...Неподкупный и суровый воин, Гордон пришёл к Василию Васильевичу (князю Голицыну. — А. Ш.) и показал указ Петра явиться к Троице.

   — Голова моя седа и тело покрыто ранами, — сказал Гордон и глядел, насупясь, собрав морщинами бритые щёки, — я клялся на Библии, и я верно служил Алексею Михайловичу, и Фёдору Алексеевичу, и Софье Алексеевне. Теперь ухожу к Петру Алексеевичу. — Держа руки в кожаных перчатках на рукояти длинной шпаги, он ударил ею в пол перед собой. — Не хочу, чтоб голова моя отлетела на плахе.

Василий Васильевич не противоречил — бесполезно: Гордон понял, что в споре между Петром и Софьей Софья проспорила. И он ушёл в тот же день с развёрнутыми знамёнами и барабанным боем... Это был последний и сильнейший удар...»

Писатель Алексей Толстой не преувеличивал. Открытый уход Бутырского полка из Москвы лишил Софью Алексеевну последней военной силы, на которую она могла реально опереться в попытках удержать за собой столицу. На стрельцов у неё надежды больше не было.

Генерала Петра Ивановича Гордона в Троице сразу же допустили к царской руке. Пётр I его обнял и целовал многократно со слезами, и Гордон клялся служить ему до смерти. Генерал привёл к новому государю, помимо солдат-бутырцев, служилых на Москве иноземцев — офицеров, рядовых драгун и рейтар.

Бутырский полк за участие в Троицком походе получил царскую награду — прибавку жалованья, сравнявшись по нему со стрелецкими московскими полками. Генерал Патрик Гордон был назначен начальником обоих выборных полков столичного гарнизона — Бутырского и Первомосковского. Ему тоже прибавили жалованье. По сему поводу «шпанский немец» заметил:

   — Наконец-то в Московии к ландскнехтам стали относиться по-европейски. Смена монарха должна заканчиваться достойной оплатой трудов тех, кто этой смене помогал своим присутствием...

Царевна Софья Алексеевна была заточена в Новодевичий монастырь. Её сподвижники в борьбе за шапку Мономаха оказались кто после жестоких пыток на плахе, как Шакловитый, кто в далёкой ссылке, как князь-воевода Василий Голицын. Во главе Русского царства оказалось два соправителя — Пётр и Иван Алексеевичи. Последний прожил совсем немного и, будучи человеком очень набожным, больше занимался церковными службами, оставив дела государственные на усмотрение младшего брата Петра, фактически ставшего полноправным государем.

Тот чтил старшего Ивана, и все важнейшие указы в государстве видели свет только за двумя подписями. И никому, даже самым близким людям, коим доверял во всём, не позволял произносить плохого слова о таком двоевластии в царстве.

Наставник Патрик Гордон нашёл редкую минуту уединения со своим любимым и желанным учеником. Сказал сразу о сокровенном, словно читая мысли полновластного государя:

   — Ваше царское величество, царевны Софьи больше нет на сцене власти. Осмелюсь посоветовать — Московское государство должно войти в Европу, а не укрываться и далее за лесами.

   — О том я давно думаю, Пётр Иванович. И думаю с великим трудом. С чего, как ты видишь, надо начинать на царстве?

   — С войска нового строя. Европа должна видеть силу Московии, а не только её соболиную казну да корабельный лес из Архангелгорода.

   — Войско, устроенное по-новому, будет. Но не сразу. В един день от поместной конницы не откажешься, как и от стрелецких полков. Нет у меня веры в них. Но что делать — отцовское наследство. В прошлые годы ратовались, и с победами.

   — То было в прошлом. Сегодня и шведы, и поляки, и турки в военной науке шагнули вслед за королевской армией Британии. Только ханские воины из Крыма всё ещё предпочитают лук мушкету.

   — То ты зря про лук, Пётр Иванович. Пока твой бутырец вновь зарядит фузею, татарин с коня дюжину стрел пустит в него.

   — Верно, ваше величество. Только пушечная картечь из конного полка за один-два залпа решето может сделать.

   — Не сердись, ваша милость. Про лук тугой да стрелы я так сказал. Для красного словца. С первых потешных учений, с первых бесед на Кукуе у тебя дома вижу, что России нужна новая военная сила. Иначе быть ей ещё долго за лесами. И ещё дальше от морей и большой торговли. А торговать есть чем, да нет порта. Наш Архангелгород на Белом море боле чем на полгода замерзает.

   — К морям тёплым, незамерзающим, пробиться можно. Были б полки для таких походов.

   — Ещё раз скажу тебе, Пётр Иванович, про заветное. Такие полки нового строя будут. Зри моих преображенцев да семёновцев. С них регулярство начнётся в войске Русского царства.

Правая рука юного царя московитов


Одержав победу над правительницей Софьей, царь Пётр Алексеевич продолжил усиленно заниматься военными делами, готовясь к созданию русской регулярной армии, обученной по европейским меркам. Теперь генерал Патрик Гордон, официально не занимавший никаких должностей при государевом дворе и остававшийся по-прежнему командиром Бутырского выборного полка, фактически стал одним из ближайших помощников самодержца в вопросах устройства и обучения войск.

С реальным воцарением Петра Алексеевича началось возвышение Патрика Гордона. Он сразу же вошёл в ближайшее окружение победителя за российский трон наряду с Б. А. Голицыным, Л. К. Нарышкиным, Н. М. Зотовым, Т. Н. Стрешневым, Б. П. Шереметевым, Францем Лефортом и только начинавшим набирать силу А. Д. Меншиковым.

17-летний самодержавный государь крепко привязался к 54-летнему генералу-шотландцу. Знание военного искусства и организации армий различных стран, боевой опыт и пунктуальная исполнительность, храбрость и хладнокровие послужили превращению Патрика Гордона в царского наставника в военном деле. Его и Петра I постоянно видели вместе: на манёврах потешных, на парадах, испытаниях новых пушек и организации фейерверков. Без генерала Гордона не обходилось ни одно из многочисленных празднеств и развлечений молодого царя.

Было и ещё одно немаловажное обстоятельство привязанности государя к иноземному генералу. Пётр I никогда не забывал того, что сделал для него командир Бутырского полка в дни открытого противостояния с правительницей Софьей Алексеевной. Это событие Патрик Гордон так расценил в своём «Дневнике»:

«Прибытие наше в Троицын монастырь стало решающим переломом, после чего все начали высказываться в пользу младшего царя...»

Став военным наставником царя, генерал Гордон продолжал заботиться о его полководческом образовании. Специально для него «служилый иноземец» выписывал из-за границы новейшие исследования по военному искусству, труды прославленных европейских полководцев Монтеккуколи и Тюренна, книги по фортификации и артиллерийскому делу. Шотландец составлял различного рода проекты реорганизации русской армии на основе использования лучшего зарубежного опыта.

Из Англии в Немецкую слободу на имя Патрика Леопольда Гордона постоянно приходили посылки с книгами, географическими картами, различными инструментами, оружием последних моделей. На всё это не жалелось никаких денег.

Гордон, что удивительно для служилого на далёкой европейской окраине иноземца, постоянно следил через своих многочисленных корреспондентов на Британских островах за деятельностью английской Академии наук. Некоторые его письма начинались после традиционного приветствия такими словами:

«А что тебе известно, любимый мой родственник Гордон, о новых открытиях, сделанных королевской Академией наук? Любому твоему слову о том я буду весьма признателен...»

Пётр I сумел по достоинству оценить способности Патрика Гордона как воспитателя войск. Ему сразу же было поручено обучение Преображенского и Семёновского полков, пока ещё потешных, ставших вскоре гвардейскими и кузницей офицерских кадров для сухопутной армии. Именно петровские пехотные полки стали ядром создаваемой русской регулярной армии. Генерал не переставал с известной деликатностью говорить венценосному ученику:

   — Ваше величество, твои потешные — царские лейб-полки. Любой сержант из них сегодня же готов стать поручиком в солдатской роте.

   — А как же с приглашением иноземных поручиков, Пётр Иванович? Ведь у них патенты за семью печатями!

   — Поручики из Европы в большом числе, мой государь, дороговаты для русской казны.

   — Так где же выход, ваша милость? Мне нужна большая армия, доведённая до регулярства. Больше полков — значит, больше нужно подготовленных офицеров.

   — Они будут у вас, ваше царское величество. Для того только надо в Преображенский и Семёновский полки набирать как можно больше русских дворян. Послужат в потешных рядовыми, капралами да сержантами — вот им и офицерская школа будет.

   — Дворян родовитых в потешных у меня записано на сей день немало. Обучать их только зело изрядно надо. Тогда и толк будет.

   — Учёба есть. Полковник Иван Чамберс в нерадивых преображенцев не жалеючи науку палкой вгоняет.

   — Полковник Чамберс хороший начальник. Он военное дело знает отменно и похвалы заслуживает за то всякой.

   — Ты, как всегда, прав, ваша милость. Сегодня же повелю писать о награде полковника Чамберса куском доброго сукна на новый кафтан Преображенский...

Генерал Гордон старался выполнять все высочайшие желания. Ещё до возвращения в Москву из Троице-Сергиева монастыря царь провёл близ Александровской слободы военные учения — экзерциции. Они продолжались целую неделю под руководством генерала Гордона. Он показал государю ученье пехотных солдат, конное ученье и боевую стрельбу.

В экзерцициях принимал участие и солдатский Бутырский полк. Правда не весь, а только его лучшие роты. Новоприборным солдатам в выучке тягаться с потешными было сложно. Но всё же государь не раз отдавал должное полковому командиру:

   — Ваша милость, Пётр Иванович. И когда ты успел обучить своих солдат так лихо сворачиваться в каре? Смотри, конная сотня стольников ещё не успела к ним подлететь, а там уже правильный строй.

   — Мой государь! Мои капитаны да поручики солдат не жалеючи тому учат. Хоть и трудно приходится солдатам, зато на войне такой строй они поставят просто и скоро. Даже под пулями и стрелами.

   — Твоим бутырцам та наука сегодня просто даётся. Они на Крым ходили, ханскую конницу перед собой зрели.

   — Ваше царское величество, придёт время, и потешные через такое пройдут. На них и сейчас любо-дорого посмотреть, лучше всех экзерцируют.

   — Знаю, Пётр Иванович. Вон видишь, цесарский да свейский послы во все глаза глядят на солдатское ученье. Вечером же сядут послания в Стокгольм и Вену сочинять. Последнюю пуговицу на кафтане потешных опишут.

   — А что делать, мой государь. И твои посланники до последнего писаря у них в столицах больше лазутчиков напоминают...

В другой раз генерал Патрик Гордон в селе Преображенском устроил показательное учение своего полка перед преображенцами и семёновцами. 300 человек бутырцев демонстрировали перед государем, его окружением и будущими российскими полками лейб-гвардии ружейные приёмы. Царь был в восторге от выучки гордоновских мушкетёров:

   — Ваша милость, смотрю и дивлюсь — уж как не обучают в Преображенском и Семёновском, а твои солдаты ничем не хуже. Все ружейные приёмы им знакомы.

   — Ваше величество! Я так рад, что мой полк отмечен похвальным царским словом. Это для меня великая честь.

   — Как же ты обучил такому мастерству бутырцев, мой генерал?

   — Да как — каждый день они у меня в руках мушкеты держат. Сержанты и ротные поручики с капитанами строгость в обучении имеют. Да и Крымские походы чему-то научили солдат. Там зевать им не приходилось. Или ты выстрелишь из ружья, или тебя стрелой наградят.

   — Ты часто поход на Крым вспоминаешь на учениях, Пётр Иванович. Отчего так?

   — Мой государь, учение, даже самое строгое, не есть экзамен для солдата и его начальника. Экзамен будет в военном походе, на войне. И самый что ни на есть строгий. Цена ошибки — жизнь царского солдата. Иначе для чего учу я бутырцев ружейным приёмам?

   — Хорошо сказано. Завтра пришли десяток сержантов в роты преображенцев и семёновцев. Пусть в ротах ружейные приёмы солдатам из молодых ещё раз покажут.

   — Будет исполнено, ваше царское величество...

Во время одного из кавалерийских учений близ слободы Лукьянова Пустынь Пётр Иванович, бывший в молодые годы прекрасным рейтаром и драгуном, на скаку свалился с лошади и сильно повредил руку. Царь был сильно обеспокоен таким происшествием:

   — Пётр Иванович мой любезный, сильно ли руку зашиб? Вот мой лекарь — ему велено тебе ни в каких лекарствах не отказывать. Что надо — сейчас пошлю конного в Москву, в Аптекарский приказ.

   — Ваше величество! Я так благодарен вам каждый раз за монаршью заботу, за честь, оказываемую мне. А что касается руки — то это только пустяковый ушиб. Не более.

   — Хорошо, если так. Всё же дай лекарю руку твою посмотреть. Кабы не было чего плохого...

Гордон пересилил боль и вновь стал руководить различного рода военными показательными учениями. Он знал, что из окружающих монарха никто лучше его не справится с такой непростой ролью. Целый день стоявшие подле генерала флейтисты и барабанщики сигналили его команды конным партиям противных сторон. Под вечер устали страшно все — и люди, и кони. А больше всего «шпанский немец» Пётр Иванович.

Показательный кавалерийский бой близ слободы Лукьянова Пустынь надолго запомнился Петру I. Он и в последующие годы не раз напоминал полковникам поместных дворян и драгун:

   — Послать бы тебя, полковник, под Лукьянову Пустынь. Была бы она тебе той наукой, которой тебе сегодня недостаёт, мой любезный...

Не менее трудно давались генералу и царские застолья. Записи гордоновского «Дневника» начала 1690 года рассказывают об одном из них так. 19 января Гордон около 11 часов прибыл в царский дворец и оттуда сопровождал Петра I в подмосковное имение боярина Петра Васильевича Шереметева. Там они были угощены превосходнейшим обедом, после которого отправились в одну из летних царских резиденций, сожгли несколько фейерверков, возвратились опять к боярину Шереметеву, где их вновь великолепно угостили, и затем уже отбыли в Москву.

Эта поездка к боярину Петру Васильевичу Шереметеву в составе царской свиты оказалась для Гордона удачной и выгодной во всех отношениях. Итогом её стало государево разрешение служилому иноземцу выписать из-за границы беспошлинно вина и другие «предметы».

Можно только представить лица российских таможенников, когда на английском корабле из туманной Британии в Архангелгород пришло купеческое судно, груженное винами всех известных и неизвестных в Москве названий и иных товаров. Велико же было удивление встречающих собирателей государственной пошлины со всех иноземных грузов, когда им было сказано, что товары генерала Петра Ивановича Гордона налогооблажению не подлежат. И был показан царский указ за красной сургучной печатью.

Гордон пишет в «Дневнике» 20 января, что от «дебоша», то есть от умопомрачительной попойки предыдущей ночи, вынужден был лежать в постели весь день до вечера совершенно разбитым. Царь довольно часто, узнав о подобной болезненности генерала-иностранца, присылал к нему личного лекаря, который помогал Гордону «протрезветь» и явиться вечером к государю на новое застолье.

   — Ты здоров, ваша милость. А лекарь сказывал, что ты в постели совсем разбитый лежишь со вчерашнего вечера.

   — Ваше величество! Я совсем здоров и имею честь вновь состоять в вашей царской свите.

   — Отменно сказано, мой генерал. Я сейчас же прикажу налить нам по кубку малагского, и мы всё выпьем за здоровье моего любимого Петра Ивановича Гордона.

   — Премного благодарен, ваше царское величество...

В феврале 1690 года родился наследник Петра I царевич Алексей. Появление на свет престолонаследника было отмечено в Москве грандиозным празднеством, которое проходило в Кремле. После торжественной литургии сразу в трёх соборах — Успенском, Архангельском и Благовещенском — царь Пётр в Передней палате угощал думных и ближних людей «кубками фряжских питей», а московское дворянство, стрелецких полковников, дьяков и гостей (богатых купцов) — водкой.

Явились по такому случаю в Кремль и «лучшие люди» Немецкой слободы. Семнадцатилетний государь-отец поднёс пришедшему поздравить его генералу Петру Ивановичу Гордону кубок водки:

   — Ваша милость, Пётр Иванович! Теперь у меня есть наследник. Теперь не будет смуты и распрей из-за престолонаследия на Москве.

   — Да, ваше величество, второй царевны Софьи уже не будет...

На обед в Грановитой палате по случаю рождения царевича Алексея были приглашены все именитые люди российского государства и всего один-единственный иностранец — генерал Патрик Гордон. Появление за праздничным столом шотландца-католика произвело на собравшихся самое разное впечатление. Но больше всего негативное.

Против столь неслыханного государева поступка — приглашения иноземца-«еретика» — яростно выступил патриарх Иоаким и другие церковные иерархи. Они назвали это «порушением» дедовских обычаев Рюриковичей и Романовых. Самодержцу Петру Алексеевичу пришлось без лишних слов уступить. С Русской Православной Церквью ему тяжбу заводить ох как не хотелось.

Петру I, отказав своему любимцу, пришлось специально устроить затем для него званый обед в своей загородной резиденции, в подмосковной вотчине ближнего боярина Льва Кирилловича Нарышкина — селении Фили, ныне одном из районов разросшейся до громадных размеров стольной Москвы. Этот случай только возвысил полкового генерала в царском окружении, поскольку лишний раз засвидетельствовал отношение монарха к шотландцу.

Спустя несколько месяцев, после смерти патриарха Иоакима, Патрик Гордон стал беспрепятственно приглашаться за царский стол, равно как и другие иностранцы, входившие в окружение государя. Дружба самодержца и генерала-иноземца крепла. Теперь у них появилась первейшая совместная забота — создание регулярной русской армии.

Гордон, как свидетельствует его «Дневник», учения полка постоянно стремился делать показательными. Надо отдать должное полковому командиру — бутырцы выучкой блистали. Но были и оплошности. Однажды на Пресне при большом стечении московского люда и в присутствии Петра производилась артиллерийская стрельба по мишеням. Всего палили из пятидесяти орудий разных калибров. Из каждого ствола было сделано по одному выстрелу чугунным ядром.

Пётр Иванович Гордон с огорчением, но чистосердечно оставил о той показательной стрельбе бутырцев грустную дневниковую запись, на которую решился бы не всякий мемуарист:

«...Из них три попали хорошо, четыре довольно хорошо, четыре посредственно, а прочие промахнулись».

Царь-батюшка был немало удивлён такой плачевной пушечной пальбе. Тем более что мишени из стволов деревьев далеко не ставились. Сгоряча Пётр Алексеевич высказал генералу слова обидные:

   — Что это, ваша милость, за пальба? Только семь брёвен на землю повалено, а остальные как стояли, так и стоят перед нами.

   — Ваше величество, пушкари оплошали — пороха в стволы заложили изрядно, арифметики не знают.

   — Как не знают? А за что тогда иноземцы, бомбардирские поручики да капитаны, деньги из казны получают? Им ли не знать пушкарской арифметики?

   — Мой государь, завтра на Пресне проведу новые стрельбы из этих лее пушек. Но по два выстрела на ствол. Первый будет пристрелочный. Поверьте мне — результат будет намного лучше.

   — Хорошо придумано. Когда новую пальбу бомбардирскую покажешь?

   — Через три дня буду готов, ваше величество. Подучу ещё раз своих пушкарей.

   — Три дня, Пётр Иванович, я тебе не дам. Мне время дорого сейчас. Завтра посмотрим твою пальбу ещё раз...

Патрик Гордон расстарался, наставляя бомбардиров. На следующее утро пушечная пальба на Пресне оказалась удачной. Двумя выстрелами орудийные расчёты поразили большинство мишеней. Некоторые сосновые стволы ядрами разбивались в щепки. На радостях царь приказал:

   — А теперь пусть будет холостой залп из всех пушек. Но стрелять только по моей команде, по первой барабанной дроби.

Но на том огнестрельный праздник не кончился. С Пресни он переместился в Московский Кремль. Бутырский полк, прибывший туда, разделился на две части и образовал длинные шеренги, произвёл несколько залпов из фузей. При этом шеренги наступали друг на друга. Солдатское учение в присутствии государя закончилось залпом в воздух целого солдатского полка. После этого Гордон отправил своих людей в Бутырки с похвальным петровским словом:

— Пальба изрядно при атаке проведена. Выдать моим царским повелением каждому стрелявшему по чарке белого вина, офицерам — по рублю серебром...

Затем на кремлёвский двор вступил стрелецкий полк. Они тоже провели показательное учение пред царским дворцом с пальбой из фузей. Патрик Гордон не без удовольствия записал в «Дневнике» следующее:

«...Но стрельцы стреляли не так удачно, как солдаты». Стрелецкий полк столичного гарнизона не получил похвального царского слова, как бутырцы. Патрик Гордон не мог не заметить, что после Троицкого сидения его юный государь относится к стрельцам с плохо скрываемым подозрением. Не мог не видеть он и обратное — с таким же подозрением относились к Петру I и московские стрельцы.

Огнестрельный праздник, на котором бутырцами и стрельцами было сожжено немало пороха, закончился в Кремле грандиозным ночным фейерверком. На нём присутствовали вдовствующая царица Наталья Кирилловна, молодая царица и царевны, сестры Петра и Ивана Алексеевичей. На том фейерверке его устроитель разрешил присутствовать всем служилым иноземцам с их семействами. Гордоновские домочадцы вернулись из Кремля в Немецкую слободу далеко за полночь, довольные увиденным.

Учения потешных полков проводились регулярно, с обязательной боевой стрельбой. Из пушек учились стрелять в цель деревянными ядрами, сам царь довольно быстро стал искусным бомбардиром, немало поражая иностранцев обширными познаниями артиллерийского дела, которые им черпались из книг гордоновской библиотеки.

В Преображенском в мае 1690 года проходили показательные военные упражнения, которые готовил генерал Гордон, проводились различные учения кавалерии. Брали штурмом двор в Семёновском, расположенном по соседству с Преображенским. В дело оборонявшимися и атакующими потешными солдатами были пущены ручные гранаты — глиняные горшки, начиненные порохом.

Такие боевые упражнения редко заканчивались без ранений и увечий, а порой и гибели людей. При штурме двора в Семёновском одна из таких ручных гранат разорвалась около Петра I и опалила лицо царя. Генерал Гордон и несколько офицеров, стоявших близ государя, получили лёгкие ранения. Им досталось от осколков гранаты — рваных кусков хорошо обожжённого глиняного горшка. С такими снарядами шутить в ближнем бою не приходилось. Дальнейшие учебные сражения в мае пришлось отложить.

Шотландец вместе с швейцарцем Францем Яковлевичем Лефортом стоял у «истоков» желания юного царя сменить одежду и обувь, которую носила вся страна, на иноземную. В этом его убедили наставник на военном поприще генерал Пётр Иванович Гордон, но больше всего друг сердечный и застольный, новоиспечённый, ещё не нюхавший пороха генерал Лефорт. Так в дворцовой канцелярии появилась удивительная для будущих поколений запись:

«...По указу Великих Государей сделано немецкое платье к нему, В. Г. Ц. и В. К. Петру Алексеевичу, а к тому делу взято товаров у генерала Франца Лефорта: 2 цевки золота, 9 дюжин пуговиц, к исподнему кафтану 6 дюжин пуговиц, шёлку и полотна, накладные волосы (то есть парик) 3 р., и за всё с работою дано 8 р. 26 алт. К тому ж немецкому наряду взято у иноземца у комисариюса Томаса Клипера сапоги, две шпажки, три пары башмаков, перевязь золотая шитая, ценою всё 19 р. Покупал сокольник Афанасий Протасов».

Патрик Гордон, как один из самых преуспевающих кукуйских коммерсантов, тоже занимался поставками в царский гардероб. Сделки с казной на государевы наряды порой были немалые. Так, шотландец «одарил» Петра I потешным кафтаном для торжеств из «сукна осинового с колнером» (то есть воротником). Кафтан был «холодный, пуговицы алмазные в золоте». Драгоценных пуговиц на царском иноземном кафтане было шесть, пришитых наикрепчайшими суровыми нитками.

Патрик Гордон, как приверженец католицизма, многократно обращался к царю с просьбами открыть в Москве, в Немецкой слободе, костёл Римской церкви с приглашением туда папских священников. Но Пётр I не решался дать на то согласие, опасаясь серьёзного противодействия православных иерархов. К тому же он опасался «официального» проникновения на Русскую землю иезуитов, которые оставили на ней след в Смутное время столетие тому назад.

Католические священники всё же пребывали на Кукуе не в единственном числе. 2 июля им было повторено приказание выехать из Москвы в свои пределы. Через десять дней ксёндза Терпиловского пришлось высылать из пределов Русского царства силою, под стражей.

Крепилась личная дружба Патрика Гордона не только с самим самодержцем, но и с его влиятельной роднёй. Так, генерал вместе с царём приезжал поздравлять князя Фёдора Юрьевича Ромодановского с рождением сына Михаила. Шотландец подарил «родительнице» дорогую саблю в ножнах, украшенных драгоценными камнями, стоимостью около 40 фунтов стерлингов. Даря клинок, он сказал княгине Ромодановской:

   — Я имел честь оборонять город Чигирин от султанского великого визиря вместе с боярином и воеводой Григорием Григорьевичем Ромодановским. Могу засвидетельствовать его генеральские таланты. Надеюсь, в будущем ваш сын Михаил Ромодановский тоже прославит себя на воеводстве.

Пётр I, приподнёсший от себя княжеской чете большое серебряное блюдо с позолотой, добавил к сказанному:

   — Подрастёт ваш Михайло — возьму его в Преображенские бомбардиры. Ещё никто из князей Ромодановских офицерского чина не знал. А воевод и бояр было в истории предостаточно...

Являясь неофициальным, но признанным главой Немецкой слободы, Гордон оказывал большое влияние на духовное развитие молодого российского самодержца. Именно через генерала царь познакомился с Немецкой слободой, куда он зачастил с апреля 1691 года. Для него устраивались там пиры и фейерверки, с ним беседовали о войне и политике, торговле и культуре.

Частые встречи с Гордоном как бы заменяли царю чтение газет и книг, которые генерал постоянно получал из многих стран Западной Европы, расширяли кругозор Петра I, наводили его на новые мысли в управлении царством. Шотландец регулярно снабжал государя книгами из своей домашней библиотеки, в том числе по военному делу, истории, географии. Нередко по просьбе царя он выписывал ему новые книги из-за границы. Случалось, что самодержец запросто сам приезжал к генералу за какой-нибудь книгой.

Через Патрика Гордона царь был хорошо знаком с состоянием европейского военного дела. Его интересовало всё, вплоть до численности королевских армий и финансовых расходов на них. Так, в феврале 1691 года генерал через своих земляков в Лондоне смог «добыть» для государя данные о численности английских войск и расходах лондонского двора на их содержание. Естественно, что такая информация относилась к разряду государственных секретов и гордоновские родичи многим рисковали, выполняя просьбу своей знаменитости.

В плане духового воздействия на личность Петра I роль Патрика Гордона отнюдь не уступает роли Франца Лефорта, хотя отношения царя с последним были в сугубо личном плане более тесными. Обоих иностранцев связывали общность взглядов на Россию и тот немаловажный факт, что жена Лефорта была племянницей тестя Гордона. Но меж ними существовало и известное соперничество за влияние на царственную особу.

Пётр I при награждениях не забывал своего военного наставника. Он подарил ему несколько участков земли на берегах реки Яузы. Жаловал не раз деньгами, серебряной посудой и ценными вещами. Бывало, что самодержец занимал у кукуйца какую-то сумму, а отдавал всегда гораздо большую. Служилому генералу не раз существенно прибавлялось и без того немалое жалованье.

Не забывали и его сыновей, зятя. Порой стоимость таких подарков превышала тысячу рублей — по тому времени целое состояние для среднего российского поместного дворянина. Когда старший сын генерала получил отпуск для поездки в Шотландию, высочайшим указом ему были даны проездные деньги и подарено четыре лошади. Капитан Гордон-младший получил специальный пропуск, в котором от местных воевод требовалось беспрепятственно пропускать его и обеспечивать в дорогу всем необходимым из провианта и фуража.

Вскоре возвратившийся в Россию Яков Гордон получил чин полковника и был назначен командиром солдатского Тамбовского полка. Отец был весьма доволен прохождением воинской службы своего первенца и не просил милостиво государя об оставлении сына в столичном гарнизоне на прибыльной должности. Своих детей он не баловал. Как когда-то не баловал его в Охлухрисе всегда строгий и очень религиозный отец, Джон Гордон.

Гордон и без того являлся одним из самых богатых иностранцев, проживавших в Москве. Широкие связи при царском дворе давали ему прекрасные возможности протежировать иноземному купечеству, и прежде всего с Британских островов. Те никогда не забывали благодарить своего покровителя. Сам генерал был известен умением вкладывать личные капиталы в различные торговые операции.

Международные связи Петра Ивановича Гордона вызывали удивление даже у юного царя. Он как-то спросил своего наставника:

   — Ваша милость, и сколько же у тебя родни в Европе будет? Думается мне, что не счесть.

   — Как не счесть, ваше величество. У меня, например, три тётки, и все — жёны наёмных офицеров. Только служат они разным монархам: один в Литве, в Троцком воеводстве, другой в Ревеле, третий в Финляндии у короля шведского...

   — А что тебе гетман Иван Мазепа из Батурина прислал? Мне сказывали, что к тебе на Кукуй целый воз от него чего-то доставили.

   — То гетманский подарок мне в дружбу. Прислал Мазепа мне бочонок водки из своего имения и копчёного кабана из Чигиринских дубрав. Ваше величество, жду вас к себе завтра в гости.

   — Спасибо за приглашение попробовать кабанятины. Буду под вечер с Лефортом. Прихвачу с собой Шереметева, Трубецких, Ивана Борисовича Троекурова...

Генерала Патрика Гордона можно было часто встретить среди ближайшего окружения царя на различных дипломатических приёмах в Кремле и посольствах. Так, он, вопреки обычаям, сопровождал монарха во время посещения им персидского посла, чтобы посмотреть привезённых из далёкой Персии в дар российскому государю «диковинных» зверей: льва и львицу. Шотландец записал в «Дневнике»:

«Посол угощал нас по обычаю своей страны музыкой, конфетами и напитками».

Всё же главной обязанностью генерала являлось «обеспечение» царских военных утех. Во многом благодаря стараниям командира Бутырского полка петровские потешные войска преобразовались в Преображенский и Семёновский полки, отличаясь высокой полевой выучкой и военными навыками. В этих полках служило немало недавних бутырцев — солдат, капралов, музыкантов и офицеров.

Сухопутный генерал не остался в стороне и от флотских забот государя. Гордон не раз посещал Переяславль, где на Плещеевой озере строилась небольшая учебная военная флотилия. Шотландец отмечал, что при первом посещении кораблестроительных построек царь «был очень рад показать мне все корабли. Вечером он зашёл ко мне».

Для будущих поездок в Переяславль-Залесский Гордон купил в нём дом и обставил его на свой вкус. Туда он привёз из Немецкой слободы часть домашней библиотеки, прежде всего книги по корабельному и бомбардирскому делу. Юный монарх был признателен за то своему внимательному к нему наставнику.

В Переяславле-Залесском побывал не только генерал, но и его полк, вызванный туда царём. Бутырцы участвовали в торжествах при спуске на воду нового корабля: гремели пушечные и мушкетные залпы. Сам Пётр I с превеликим удовольствием палил из мортиры. Стреляли до тех пор, пока в полковых обозных повозках не кончился порох. Царь тогда обнял Патрика Гордона:

   — Ваша милость, Пётр Иванович, до чего искусны твои солдаты и пушкари. Возьму-ка я у тебя с дюжину бомбардиров на плещеевские корабли. Людей отберёшь сам.

   — Мой государь, сочту за честь...

Самодержец всея Руси оказал своему наставнику поистине монаршью милость, пригласив переночевать в корабельной каюте. Утром были подняты паруса, и корабль при благоприятном ветре переплыл Плещеево озеро и бросил якорь у противоположного берега. Гордон, как мог, хвалил морские способности Петра Романова.

Государь любил бывать в доме Гордонов, чувствуя там себя свободно и всегда находя искреннее гостеприимство. Своим присутствием он второй раз осчастливил генеральскую дочь Марию, вдову капитана Кравфорда, выходившую замуж второй раз за иноземного майора на русской службе Карла Снивинского.

Английский королевский двор не забывал о шотландце Патрике Гордоне, устраивая торговые дела. Так, в начале 1694 года генерал получил из Лондона через новгородского купца Якова Мейера богатые подарки для поднесения русскому царю от имени англо-московского торгового общества. Гордон отправился с таким известием в Преображенское, и Пётр Алексеевич, не утерпев, в тот же день приехал в дом Гордонов за присланными из Англии вещами.

Подарки британского купечества состояли из 6 алебард, которые носили в Англии того времени «джельтмены-пенсионеры», 12 протазанов королевских гвардейцев-телохранителей, стального меча с золотой рукояткой, пары художественно сделанных пистолетов и шляпы с красивым белым пером.

Несколько ранее Патриком Гордоном от имени английского купечества были преподнесены царю карманные часы и ящик с инструментами, чему тот был несказанно рад. Получал он от своего любимца-генерала и многие дюжины бутылей различных «заморских» напитков — Канарского секта, английского сидра и других вин.

Шотландец делал подарки и от себя лично. Так, он преподнёс ему специально купленную в Данциге по его просьбе купцом Фербесом книгу под названием «Фейерверочное искусство». Прочитав название, царь пришёл в восторг:

— Ну и уважил ты меня, Пётр Иванович. Теперь все фейерверки и праздники в Кремле и Преображенском с пороховыми салютами будут у меня по европейской науке. Спасибо тебе...

Пётр I действительно прочитал книгу от корки до корки. А услужливого шотландца он отдарил сотней рублей медной монетой из царской казны.

В другом случае Патрик Гордон поднёс монарху выписанные им из Ревеля от господина Мюнстера книги известного своей учёностью немецкого полковника-ландскнехта Вертмюллера «Зерцало коменданта» и «Пробный камень инженера», которые украсили петровскую библиотеку в царской избе Преображенского.

О месте Патрика Гордона в петровском окружении свидетельствует то, что он с 1690 по 1694 год являлся организатором и руководителем «марсовых и нептуновых потех» будущего российского императора. В промежутках между сухопутными баталиями генерал по приказу Петра I осваивал также и военно-морское искусство. За деятельное участие в «морских сражениях» на Москве-реке и реке Яузе шотландец удостоился в декабре 1693 года адмиральского звания.

Так уж случилось в истории государства Российского, что в его вооружённых силах появился военный человек Пётр Иванович Гордон, который мог подписываться званием «генерала и адмирала», дарованным ему царским указом. Принимая высочайшую грамоту от бояр, обладатель такого необычного воинского чина с благодарным поклоном за монаршью милость заметил:

   — Теперь я в родной Шотландии не только первый московский генерал, но и первый адмирал в славном клане Гордонов. Теперь обо мне Гордоны будут помнить вечно.

На что ближний боярин Лев Кириллович Нарышкин, не баловавший служилых иноземцев вниманием, ответил:

   — Что Шотландия? Тебя, Пётр Иванович, за служение великим государям всея Руси прежде всего помнить будут у нас, в России...

Поездка на русский Север


Пётр I в беседах не только со своим наставником-шотландцем высказывал желание посмотреть своим оком Архангел-город, его порт, иностранные суда, совершить плавание по Белому морю и посетить самый знаменитый на русском Севере Соловецкий монастырь:

   — Слышь, ваша милость, от архангельского воеводы грамота пришла. Сказывает, что Двина ото льда очистилась и скоро море Белое судоходным станет. Придут суда на Север и голландские, и англицкие, и датские...

   — Тех судов купеческих я давно жду, мой государь. Ещё зимой мною заказаны в Лондоне инструменты астрономические, глобус большой, новые книги по фортификации.

   — Хочу побывать с потешными в Архангелгороде. Не всё нам на Плещеевом озере под парусами ходить. И тебя, ваша милость, возьму с собой. На карбасах по Северной Двине пойдём. На Соловки сходим.

   — Премного благодарен за такое предложение, ваше царское величество. Сочту за великую честь.

   — Не забывай, мой любезный Пётр Иванович, ты у меня в царстве чин имеешь генерала и адмирала. Толмачей из Посольского приказа брать не стану. Сам с иноземными купцами говорить буду или через тебя с ними побеседую при необходимости...

Летом 1694 года Патрик Гордон сопровождает Петра Алексеевича во время его второго путешествия в северный портовый город Архангельск — единственные морские ворота России того времени. В городе Вологде для «царского поезда» было приготовлено 22 карбаса — больших речных судна. Гребцы менялись через каждые 15 вёрст. «Великий шкипер» — государь — плыл на одиннадцатом карбасе. Гордон путешествовал на контр-адмиральском судне, которое замыкало лодочную флотилию.

Из Сухоны корабли вышли на Северную Двину и споро дошли до Архангельска. Здесь государь на специально построенной для него мореходной яхте «Святой Пётр» совершил плавание по неспокойному Белому морю на уединённые Соловецкие острова, в одноимённый монастырь, в котором поклонился святыням. После этого морского похода яхта была передана Патрику Гордону в качестве контр-адмиральского корабля.

Пётр I, во многом желавший знать мнение своего наставника, спросил его и про Соловки:

   — Как тебе русский Соловецкий монастырь смотрится, Пётр Иванович? Вижу, что он тебя немало поразил.

   — Ещё бы не поразить, ваше величество. Настоящая крепость, да ещё из какого дикого камня! Одни валуны!

   — То монахи православные своими руками строили. Да мореходы-поморы из числа монастырских мужиков им помогали.

   — Но всё же Соловецкий монастырь больше напоминает морскую крепость. И пушки в нём есть. Что замышляли, когда его возводили на островах?

   — Надо было беречь русский Север от недругов. От норвежцев, от шведов. Вот и поставили на Соловках монастырь за крепкой каменной стеной с башнями. Морской путь через ледовитые моря берегли, Белое море, Мурман...

Прибывшая из Москвы царская свита во главе с Петром I посетила архангельскую верфь, присутствовала при спуске корабля на воду, посещала иностранные торговые суда — английские и голландские, прибывшие в Архангельск за русскими товарами.

Генералу и адмиралу Петру Ивановичу Гордону всё же довелось совершить в своей жизни, а было ему уже под шестьдесят, настоящий морской поход, стоя на капитанском мостике. В первых числах августа царь задумал выйти в плавание в Белое море во главе российских судов. Их уже было три, и они составляли маленькую военную флотилию: многопушечные корабли «Апостол Павел» и «Святое пророчество», яхта «Святой Пётр».

В Белое море из Архангельска было решено выходить в следующем порядке: впереди вице-адмирал Иван Иванович Бутурлин на корабле «Апостол Павел», за ним четыре голландских судна, возвращавшихся домой, в центре — адмирал князь Фёдор Юрьевич Ромодановский с царём на корабле «Святое пророчество», за ним четыре возвращавшихся в Британию английских купеческих судна и наконец гордоновская контр-адмиральская яхта «Святой Пётр».

Однако из-за безветрия выход в море задержался на несколько дней. На царский корабль приезжал на своей шняве[18] архиепископ Афанасий благословить Петра I перед морским путешествием в воды Северного Ледовитого океана. Церковный иерарх Русского Севера преподнёс государю подношение: хлеб, рыбу и иные припасы «про государский обиход». Часть их была даром соловецких монахов. Напутствуя государеву флотилию, архиепископ Афанасий сказал: — Да хранит вас Господь Бог и православные святые в холодных морях, как хранит наших мореходов-поморов, хаживающих на Грумант, Новую Землю и на восход солнца, за Мангазею златокипящую...

Командованию эскадры пришлось коротать время на берегу в обществе английских морских офицеров. Гордон пообещал одному из них, капитану Блоа, царским повелением назвать его именем один из многочисленных, заросших лесом островов в устье Северной Двины. Обрадованный Блоа устроил большую попойку. Генерал записал в своём «Дневнике»: «После обеда мы отправились на берег и забавлялись в обществе генерала Лефорта и англичан игрой в кегли, причём выпито было так много ликёра, что стало очень весело».

Русская парусная эскадра, английские и голландские купеческие корабли вышли в Белое море, когда задул попутный ветер. Скоро его свежесть стала временами превращаться в настоящие шквалы. Морское путешествие несло в себе немало опасностей. Гордоновский «Дневник» рассказывает: «Имея в виду с правой стороны высокий берег, эскадра подошла вечером к мысу, который назывался Голубым или Серым углом. Как только мы его достигли, мы изменили курс и направились на северо-восток. Этот Голубой или Серый угол находился в 12 милях от устья Двины. Вечером от захода солнца до полуночи наступил штиль, так что корабли продвинулись только незначительно вперёд; с полуночи, однако, явилась возможность продолжать путь при свежем ветре. 15 августа, часов около 9 утра, поднялся туман; стали раздаваться пушечные выстрелы, барабанный бой и звуки труб — сигналы держаться всем вместе.

Из-за тумана яхта «Святой Пётр» чуть было не налетела на скалу у острова Сосновца возле Терского берега. В 2 часа пополудни, думая, что мы удалены на большое расстояние от берега, мы очутились прямо перед ним. Штурман ошибся местностью и восклицал, что компасы неверны. Мы повернули на восток и едва проплыли несколько минут, как из-за густого тумана увидели берег от нас на расстоянии брошенного камня».

Пришлось незамедлительно бросать якорь в воду, что и спасло яхту, которая остановилась перед скалой. Затем спустили на воду корабельную шлюпку, которая смогла отбуксировать «Святого Петра» подальше в открытое море от опасного места. Когда туман совсем развеялся, в отдалении стали видны другие корабли эскадры. Гордон приказал развернуть все паруса, чтобы догнать другие, шедшие на север, суда.

«Так, — заключает свой рассказ «генерал и адмирал» об этом происшествии, — избавило нас Божественное провидение от этой опасности. По милости Божией нас спасло то обстоятельство, что ветер был не очень силён, и то, что мы вовремя бросили якорь».

Эскадра вышла из Белого моря и обогнула восточную часть Кольского полуострова. У мыса Святой Нос русские распрощались с англичанами и голландцами и взяли обратный курс на Архангельск. Государь и царская свита в нём долго не задержались, вновь сев на речные карбасы. На вёслах пошли в обратный путь по полноводной даже летом Северной Двине.

Пётр возвращался в Москву с мыслями о морском будущем России. Он не раз повторял своим близким людям, коих взял с собой в поездку на русский Север:

— Быть России с морем! Будет у неё окно в Европу — мореходное, с портами, защищённое военным флотом и крепостями морскими. Всё это у России будет. Только дай нам срок...

Патрик Гордон не возражал юному царю и только одобрял его в государевых помыслах. Хотя не хуже его понимал, что до той Московии, которой он решил прослужить до последних дней своих бренных, ещё предстоит пройти немалый путь.

Возвратившись в составе царской свиты в Москву, генерал и адмирал Патрик Гордон с большим усердием сел за доселе неизвестную работу — он переводил на английский язык свод русских морских сигналов, которым пользовались капитаны кораблей на Плещееве озере и в Архангельске. Работал даже поздними вечерами при свечах.

Пётр был немало удивлён серьёзности отношения своего военного наставника к такому занятию. Первый раз застав за ним Петра Ивановича, уединившегося в своём домашнем рабочем кабинете, государь с немалым для себя любопытством спросил:

   — Ваша милость, учёность для себя в книгах мы по всей Европе собираем, чтобы новый строй войск и флотов познать. А ты, никак, хочешь удивить адмиралов и капитанов морских иноземных нашим изобретением корабельных сигналов?

   — Да, ваше царское величество, хочу не только удивить, но и поразить европейских мореходов.

   — Но чем же ты их проймёшь, Пётр Петрович?

   — А тем, что подобного свода морских сигналов нигде нет. Ни на одном флоте. Там, конечно, есть сигнальная наука для корабельных капитанов, но не такая, как у нас.

   — А почему переводишь на английский, а не голландский или, скажем, шведский?

   — А потому, мой государь, что монарх Британии и его Лондонский двор, а ещё больше английские адмиралы почитают себя владыками мировых океанов. Пусть же знают и про нас, про морскую науку, что зачинается в Русском царстве.

   — Спасибо тебе на доброй похвале, ваша милость. Знать, не зря я дал тебе адмиральский чин к генеральскому.

   — Что касается чина адмирала, ваше величество, то право на него мне ещё предстоит доказать.

   — За тем, мой любезный Пётр Иванович, дело не станет. Скоро воевать будем. Но только не на Севере...

Кожуховская потешная война


Основательный в суждениях Гордон даже и не думал о том, что царь Пётр Алексеевич может не вспомнить о их разговоре по поводу проведения больших потешных манёвров. Так и случилось. Государь вернулся с Севера в Москву 5 сентября и вскоре вызвал к себе в Преображенское командира Бутырского полка. Выслушав посланного сержанта, Пётр Иванович сел на коня и в сопровождении потешного поспешил на встречу.

Разговор в царской избе за столом, заваленным морскими картами и чертежами 36-пушечного фрегата, был недолог. Как всегда приветливо встретив служилого иноземца Гордона, Пётр объявил ему:

   — Разговор в Архангелгороде помню. Ведаю — полки мои солдатские обучены слабо, стрельцы ещё боле. Нужна им потешная война, о чём мы с тобой тогда говаривали...

Патрик Гордон в огромном парике только молча кивал головой в знак полного согласия и одобрения. Всё шло так, как он и ожидал. Напоследок царь сказал:

   — Генеральный план сего нужного дела тебе и сотворить. Ищи место под Москвой на берегах реки. Да не тяни, ваша милость, со временем, дел у меня, сам знаешь, и без того много. Иди, Пётр Иванович. Как диспозиция сей потешной войны будет готова — сразу прошу ко мне.

Патрик Гордон после сказанных последних слов встал с лавки и поклонился самодержцу:

   — Исполню всё, как было тобою сказано, мой государь.

   — Знай, ваша милость. Сей план я никому перепоручать не буду. Военные упражнения будут вестись по-твоему. Ты у нас больше всего тому учен...

В том разговоре в Преображенском служилый иноземец не стал торопить события и раскрывать карты. План обговорённых в Архангельске военных манёвров под столицей был им составлен загодя, ещё до 10 августа. Зная столичный гарнизон как свои пять пальцев, Патрик Гордон составил подробную войсковую ведомость участников.

Пунктуальный в служебных и личных делах шотландец занёс всё им задуманное в «Дневник» и составил особую записку. Он же дал ей и название: «Распоряжения относительно того, что должно быть приготовлено и сделано для имеющих произойти близ Коломенского военных упражнений». Но представлять записку сразу на решение царя не стал, решив несколько дней подождать, чтобы не торопить события.

Через два дня генерал Патрик Гордон вновь предстал перед Петром Алексеевичем в Преображенском. Принятый царём сразу, без доклада дежурного офицера, служилый иноземец выложил перед ним подробный план предстоящих манёвров:

   — Мой государь, воля твоя мною исполнена. Представляю на твоё высочайшее утверждение записку о военных упражнениях.

Довольный услышанным, Пётр, взяв несколько листов аккуратно исписанной бумаги из рук своего военного наставника, сел сам и пригласил за стол генерала:

   — Садись, ваша милость. Сейчас посмотрю твою диспозицию. Торопиться нам надо, пока дожди не начались и холода не наступили. Иначе людей зазря многих погубим болезнями, а потешных мне надо беречь для настоящих походов...

Раскурив трубку, царь углубился в чтение. Прочитав первый лист, пододвинул к себе оловянную чернильницу. Потом выбрал гусиное перо поострее и стал на полях гордоновской записки торопливо вставлять свои замечания.

Пётр Иванович внимательно следил за ним: «Правит диспозицию мало, знать, получилась она у меня...» По выражению лица самодержца читалось, что он был доволен скоро исполненным повелением.

Закончив читать записку, царь надписал сверху размашистыми, неровными буквами, разбрызгивая по бумажному листу чернила:

«Пётр».

Подпись присыпал песком, чтоб чернила быстрее просохли. После этого, стряхнув песчинки с бумажного листа, велел дежурному при его государевой особе капитану-преображенцу, молча стоявшего навытяжку у дверей в сени:

   — Отправь мой указ сей час в Разрядный приказ. Отдать в руки боярину. Пусть готовят роспись войскам, кои здесь указаны для потешных игр. И дел на завтра не оставляют. Так им и скажи моё слово. Иди.

Прощаясь с государем, Патрик Гордон словно ненароком сказал ему то, о чём не решился сказать сразу:

   — Воинские упражнения — не война в настоящую величину. Но стрелять велено с порохом. Будут на Кожуховских полях убитые, а ещё больше раненых да и увечных.

Пётр, чуть помедлив с ответом, молвил:

   — Будет кровь. И покойники будут. Но в те поры только впрямь можно увидеть, сильны ли по-настоящему мои полки обученностью ратным делом. Потешные, солдатские, стрелецкие...

Гордон самолично нашёл вполне подходящее место для царских потешных игр. Довольно хорошо зная подмосковные дороги, он выбрал для предстоящих военных манёвров обширную луговину — равнину по обеим сторонам Москвы-реки в окрестностях деревни Кожухово (на левом берегу) и села Коломенского (на правом). Здесь было где развернуться не одной тысяче людей, поставить походные лагеря, проводить конные атаки. Да и проходящая из столицы уезженная дорога не грозила большими бедами для обозных телег.

Задуманная царём Петром и командиром Бутырского солдатского полка в портовом городе Архангельске потешная война вошла в историю петровского правления как Кожуховский поход или (более позднее название) Кожуховские манёвры. Аналогов готовящиеся военные упражнения не имели.

К Кожуховским манёврам готовились основательно. Близ Коломенского на правом берегу Москвы-реки (против деревни Кожухово) силами согнанных местных мужиков было заблаговременно устроено большое полевое укрепление. Его назвали «Безымянным городком». Он представлял из себя пятиугольный ретраншемент, укреплённый валом в 5 аршин высоты и рвом глубиной в 4 аршина. На углах ретраншемента сделаны были бойницы и щиты, на валу расставлены рогатки, а вокруг городка устроены волчьи ямы.

Когда государь первый раз увидел в поле кожуховский укреплённый город для военных упражнений, он немало удивился, как скоро его возвели на огромной луговине:

   — По окончании потешного похода Кожуховского велю сказать мне, кто сию фортецию строил больше всего. Прикажу наградить. Хороша получилась фортеция.

Генерал Патрик Гордон, представлявший городок государю, с поклоном отметил:

   — За такой фортецией, ваше царское величество, и в настоящей баталии, на трудной войне отсидеться можно. В себя эта полевая крепость с тысячу солдат гарнизонных вобрать может.

   — Это мы посмотрим, ваша милость. Военные упражнения сие уже в первые дни покажут...

Патрик Гордон действительно расстарался при возведении ретраншемента, стремясь показать свои европейские фортификационные дарования, хотя времени было мало, а коломенские и Кожуховские крестьяне не утруждали себя на земляных работах. Царь же Пётр Алексеевич остался доволен только одним видом «Безымянного городка», сказав его устроителю после последующего придирчивого осмотра пешим шагом и снаружи, и изнутри:

   — Зело хорошо сработано. Всамоделешная фортификация. Не только для потешной игры сей ретраншемент мог бы пригодиться...

Полевая «фортификация» настолько понравилась государю, что он приказал срисовать с неё детальный план. В фортификационном деле он разбирался уже отменно. Равно как и в бомбардирском, пушечном. Срисованный гордоновской рукой план полевой крепости Пётр отправил в Архангельск тамошнему воеводе и своему единомышленнику из числа недавних потешных Фёдору Апраксину. В царском письме среди прочего говорилось:

«...Да посылаю я к вашей милости книгу и чертёж станов, и обозов, и брев, которые были под Кожуховом».

Первые три недели сентября прошли в приготовлениях к манёврам. Разосланы были по ближайшим к Первопрестольной городам грамоты с предписанием служилым людям московских чинов, то есть стольникам, стряпчим, дворянам московским и жильцам, явиться без опоздания в столицу к 18 сентября с «огненным боем» и на добрых лошадях для обучения ратному строю.

Такие грамоты Разрядным приказом были отправлены в Тулу, Калугу, Можайск, Серпухов, Звенигород, Верею, Боровск, Клин, Каширу, Дмитров, Владимир, Переяславль-Рязанский, Малоярославец, Коломну, Переяславль-Залесский, Дедилов, Углич, Кашин, Юрьев-Польский, Алексин, Суздаль. «Нетчикам», то есть не прибывшим в столицу служилым людям поместного войска, грозили суровыми царскими карами, вплоть до отбирания деревенек и мужиков.

12 сентября Патрика Гордона в его доме в Немецкой слободе посетил Франц Лефорт. Он передал ему приказание государя:

   — Ваша милость, генерал Пётр Иванович! Его величество повелел набрать тебе человек двести или триста солдат из бутырцев. И с ними участвовать в военных упражнениях...

В тот же день Гордон исполнил царское повеление. На лугу перед солдатскими избами своего Бутырского полка он провёл смотр всем до одной ротам. Под Кожухово он отбирал солдат справных, в мундирах ещё не пообносившихся, в добротных башмаках. Отобранных на владение ружейными приёмами проверил самолично. Остальных оставил в Бутырках:

   — Пусть солдатские избы ведают. Да ратной наукой каждый день занимаются. Изучат строевую и ружейную науку — тогда и в походы ходить будут с учёными...

Одному из бутырцев при всех подарил серебряный рубль «на вино» — награду за исправную службу и отменное владение фузеёй. Новоприборные солдаты любили за то иноземца и прощали ему многие служебные строгости. Патрик Гордон о том знал и не забывал лишний раз сказать кому-то похвальное слово.

На следующий день с утра шотландец был уже в Преображенском. Доложил государю о готовности Бутырского солдатского полка к Кожуховскому походу, в том числе людей, что было поведено. Пётр Алексеевич на то ответил:

   — Ваша милость, сей день прошу к столу в мою избу отобедать. Там и поговорим ещё раз о деле...

К кожуховским потешным манёврам готовились, как к настоящей войне. 17 сентября в Преображенском состоялся «консилиум» — военный совет. На нём предстоящее дело обсуждалось в деталях. Генералы и полковые начальники докладывали о готовности солдатских и стрелецких полков. Дьяки Разрядного приказа — о том, что не всё ещё дворяне «московского чина» прибыли в стольный град из дальних уездов. Царь-батюшка на последнее гневался, грозил наказать «нетчиков» со всей строгостью, но на этот раз всё обошлось.

На военном совете генералу Гордону удалось испросить для себя лично, для офицеров, солдат и амуниции 260 обывательских подвод. Их собирали со всего Московского уезда. Они и составили обоз Бутырского полка в Кожуховском походе. Служилый иноземец записал об этом событии в своём «Дневнике» как о маленькой победе. Теперь все полковые тяжести — палатки, провиант, огневые припасы, шанцевый инструмент — везлись в поле на повозках. Солдаты на себе несли только фузеи да фузилёрные сумки с патронами.

18 сентября с утра генерала Гордона вызвали в Преображенское. Когда он прибыл туда, в царской избе было не протолкнуться. Монарх в зелёном Преображенском мундире, при шпаге объявил собравшимся начальникам военных людей:

   — Военные упражнения начинаю в это воскресенье, после обеда. Всем назначенным в поход с полками и обозами собраться в поле под Семёновским. Туда прибыть потешным и солдатским полкам. Стрелецким собираться под знамя Ивашки Бутурлина, моего спальника...

Полковые командиры, озабоченные столь скорым приказом, с поклонами быстро разошлись. Вокруг государя осталось несколько ближних ему людей и Патрик Гордон. Пётр I, заметив, что генерал бутырцев чем-то озабочен, спросил его:

   — У тебя, Пётр Иванович, есть что-то сказать мне?

   — Да, ваше величество. У меня в полку сооружена военная машина для прорывания батальонов неприятеля. Нижайше прошу, мой государь, её обозреть и сказать своё царское слово.

При словах «военная машина» царь насторожился. Глаза его заблестели и выражали заинтересованность в услышанном. Патрик Гордон попал, что говорится, в точку — юный ещё монарх страсть как любил всякие «машинные» усовершенствования и новшества в бранном деле. Одобрительно глядя на учителя, самодержец сказал:

   — Весьма рад такое слышать, ваша милость. Сей день, под вечер, буду в Бутырках. Покажешь нам свою машину.

Действительно, ещё не начало темнеть, как петровская коляска с царём и его любимцем и неразлучным другом Францем Лефортом остановилась перед полковой избой в Бутырках. У Патрика Гордона всё было готово к встрече: рота солдат чётко взяла фузеи «на караул». А командовавший ею поручик из числа наёмных «немцев», держа перед собой обнажённую шпагу, на плохом, ломаном русском языке приветствовал самодержца России.

Пётр Алексеевич устроенной встречей в полку остался доволен. Сразу же спросил полкового начальника бутырцев:

   — Зело исправно у тебя обучены солдаты, Пётр Иванович. Так где же твоя военная машина для прорывания вражеских батальонов?

Такой «военной машиной» оказалась простая обозная телега, специально защищённая «железом» и потому тяжёлая. Катить её на врага предстояло экипажу из нескольких солдат, что покрепче. Действительно, такая «машина» довольно легко опрокидывала испанские рогатки, которыми защищалась пехота в полевом бою, и прорывала самый густой строй неприятельских стрелков. Те просто разбегались перед окованной железом повозкой, чтобы не попасть под колеса и не быть раздавленными.

Изобретённая командиром Бутырского солдатского полка «военная машина для прорывания батальонов» очень понравилась царю. Он со всей признательностью сказал генералу:

   — Изрядно доволен, ваша милость. Сей же день велю прислать к тебе добрых мастеров, чтоб снять чертёж с военной машины и сработать точно таких же ещё три.

Царь ещё раз обошёл гордоновскую «военную машину» и с некоторой озабоченностью добавил:

   — Можно было бы указать сработать не три, а больше. Да больно много железа на неё идёт. Но всё равно, мой генерал, ты большой умница. Даже у батюшки моего, светлой памяти царя Алексея Михайловича, в войске такого инженерного творения не было.

Обнимая польщённого иноземного генерала, Пётр I добавил:

   — Ну и порадовал же ты меня, Пётр Иванович. Приходи сегодня к нашему другу Францу, угощу тебя вином бургундским, что вчерась из Архангелгорода англицкие гости привезли.

   — Благодарю за приглашение, ваше царское величество. В подарок принесу вам новые книги по бомбардирскому и крепостному делу. Изданы в Гамбурге и Париже.

   — И за это тебе спасибо, любезный Пётр Иванович. Но только знай, что и видеть тебя для меня тоже подарок...

Патрик Гордон в знак признательности за приветливое царское слово и сделанное приглашение склонил перед монархом голову, сняв с парика расшитую золотыми позументами треуголку с высоким плюмажем. И, чётко выговаривая слова, ответил в поклоне:

   — Весь в заботах на дело вашего величества!..

Всегда разодетый «кружевным» франтом женевец Франц Яковлевич Лефорт уже хлопал по плечу заосанившегося Гордона ладонью в белоснежной перчатке:

   — Ты очень большой военный инженер, мой генерал. Русские должны тобой гордиться, что у них на Москве есть такой способный фортификатор. Они помнят твой Чигирин...

Вечером в кукуйском дворце своего фаворита Франца Лефорта государь не преминул в числе первых поднять тост в честь изобретения Патрика Гордона:

   — За военную машину, виденную мной в Бутырках, и за её учёного мастера, Петра Ивановича генерала Гордона! Виват, господа!..

Под трёхкратные возгласы «Виват! Виват! Виват!» грохнули холостыми зарядами четыре пушки, расставленные на улице по углам лефортовского дворца...

«Генералиссимус Фридрих» и «польский король» Бутурлин


Прибывшие на манёвры войска, по традиции, разделились на две противоборствующие армии. Первой, в своём большинстве стрелецкой, командовал «генералиссимус» царский спальник Иван Иванович Бутурлин, названный ещё и «польским королём». Второй начальствовал глава Преображенского приказа князь-кесарь Фёдор Юрьевич Ромодановский, он же «генералиссимус Фридрих». Царь называл последнего «Мой Фридрихус».

Московские же новоприборные солдаты за глаза называли своего свирепого князя словами Кожуховского полководца: «Фридрих Непобедимый из Преображенского сельца».

Тот, когда узнал о своём не царском прозвище, приказал за сказанные такие слова у костра или в обозе злокозненных людишек ловить и пороть перед своим шатром. Действительно, порку розгами дали не одному бойкому на язык солдату.

Бутурлинские войска численностью в 7500 человек собирались в селе Воскресенском на реке Пресне. К нему отошли лучшие стрелецкие полки — Стремянный царский, полковников Сухарева, Цыклера, Кровкова, Нечаева, Дурова, Нормацкого, Рязанова... Но были они далеко не в полном составе. Немало стрельцов сказались больными и, лёжа дома на полатях да на лавках, на Кожуховскую войну не пошли.

Войска князя Ромодановского собрались в селе Семёновском. Стрельцы, солдаты, поместные конные дворяне, рейтары, гусары были вооружены ружьями и тупыми копьями и саблями. Каждый полк вёз с собой на войну огромные пороховые запасы, которые можно было «выпаливать» сколько сможешь.

На время Кожуховских «военных упражнений» из боярских холопов специально были набраны две конные роты «нахалов» и «налётов». Таких войск московская рать ещё не знала. К слову сказать, вооружённая боярская челядь — «нахалы» и «налёты» — себя не оправдали, будучи не раз в конных схватках нещадно биты плётками и кулаками.

После Кожуховского похода слово «нахал» в петровской армии стало нарицательным. Офицеры говаривали солдатам:

   — Чтоб в бою дрались не как нахалы...

   — И когда из тебя, Попов (или Кузнецов), нахал-то получится? Может, ещё палок дать...

   — Надо неприятеля разведать. Кто из вас, братцы-солдатушки, в охочие нахалы сегодня пойдёт? Сказывай живей...

Из Первопрестольной войска в Кожуховский поход выступали в торжественном шествии. На пути густыми толпами стояли московские люди, охочие до всяких зрелищ. Путь лежал по Тверской улице через Кремль. Из него полки вышли через Боровицкие ворота и затем, перейдя Каменный мост и Серпуховские ворота, двинулись на Кожуховские поля. Там противники разошлись по своим походным лагерям.

Стрельцы уходили в Кожуховский поход злые. Было время севу, посадок в огородах — дорог был каждый день, а тут на тебе — потешная война. Хозяйства оставались на жён, детей, стариков. Хоть плачь — царь-батюшка с боярами да иноземцами служивыми решил позабавиться воинскими потехами. Да к тому же на много дней.

Бутырский солдатский полк, как и потешные Преображенский с Семёновским, вошёл в состав войск князя Ромодановского. Государь, он же бомбардир Пётр Алексеев, в походе возглавлял колонну преображенцев, пройдя по улицам столицы пешком впереди бомбардирской роты. Войска шли под звуки труб, флейт и при барабанном бое.

Бутырцы шли за отрядом генерала Франца Лефорта. Впереди генерала Гордона вели пять верховых лошадей его конюшни, богато убранных. Потом следовала рота гранатников, за ними везли на телеге мортиру и наконец ехал сам полковой командир. За ним бодро шли по дороге с песнями девять рот солдат-бутырцев (правда, далеко не в полном составе). К ружьям были прикреплены деревянные штыки-багинеты с тупыми концами.

Добрая половина жителей Первопрестольной стала свидетелями в воскресный день торжественного прохождения войск. Патрик Гордон по поводу воинского шествия царских войск через всю Москву замечает в своём «Дневнике»:

«Маршировали мы в порядке и во всём блеске...»

Прибыв на берега Москвы-реки, противники разошлись по сторонам. Сразу же стали разбивать походные станы и ставить в стороне от них обозы. На пригорках засновали бараши — жители московской Барашской слободы, придворные шатерничьи. Они ставили шатры для бомбардира Петра Алексеева, главнокомандующих, бояр и генералов.

«Боевые» действия под Кожуховом начались с того, что оба «генералиссимуса» (после обильного застолья) «при назначенном ударении в литавры» выехали на противоположные берега Москвы-реки друг перед другом. Затем они начали перебраниваться между собой через реку: «Вычитали друг другу неправды и ссоры, чего ради сия тяжёлая война и от кого началась, причитая друг другу причины».

Когда эта перебранка дошла «до слов яростных», раздались пушечные выстрелы. Заречные стреляли по Кожуховским, а те отвечали. Стреляли учебными бомбами — глиняными горшками, начиненными порохом. Однако прямое попадание такого орудийного снаряда в человека несло ему если не гибель, то тяжёлое увечье.

В тот же день, 27 сентября, состоялся и рыцарский поединок представителей воюющих сторон. Со стороны князя-кесаря Ромодановского выехал к лагерю Бутурлина славный поединщик и храбрый муж Родион Павлов, который «вызывал, яко древний славный греческий под Троею Аякс, себе на поединок такова храброго ж мужа и в делах таковых искусного».

Из бутурлинского лагеря на этот вызов выслан был Артемий Палибин, «муж в делах воинских и поединках храбрый и искусный». Родион Павлов наскочил на Палибина и выстрелил в него из пистолета почти в упор. Тот, испугавшись, «понеже единым точию воззрением Родионова лица страхом сердце его исполнися, устремился, даже и не вынув пистолета, в бегство, Родион же гнался за ним и бил по нём плетью и прогнал его в обоз неприятельский».

Собравшаяся на небольшом взгорке царская свита с интересом наблюдала за таким рыцарским поединком. Генерал Патрик Гордон не менее других смеялся от души от виденного, приговаривая сквозь слёзы:

   — Мой Бог! Разве храбрый солдат бежит от первого неприятельского выстрела?..

Затем воюющие стороны принялись устраивать полевые укрепления и ставить шатры для главнокомандующих. Велась разведка, отыскивались удобные переправы через Москву-реку, из лодок делались паромы для переправы пеших воинов и артиллерии.

Генерал Патрик Гордон, демонстрируя свои широкие познания в военно-инженерном деле, консультировал и своих, и чужих. Ромодановских стрелецких полковников он поучал со всей строгостью в голосе:

   — Для промерки дна реки надо послать конных людей, а не пеших...

Своих ротных и батальонных командиров из «армии» князя-кесаря Ромодановского наставлял:

   — Помост на паромах делать за неимением досок из брёвен... На паромах устроить борта, а в них отверстия для малых пушек — будет крепость водяная, если конный неприятель набежит на переправу...

Солдатские и особенно стрелецкие начальники уважительно смотрели на учёного служилого иноземца. С пониманием кивали головами, когда тот между делом приводил примеры из неизвестных им войн. Генерал бутырцев не забывал вспоминать и своё былое:

   — Когда по царской воле под Чигиринской крепостью устраивали переправу на глазах войска великого визиря, то по моему приказу и собственноручному чертежу...

Военно-инженерные познания шотландца сослужили хорошую службу для «армии» князя Фёдора Юрьевича Ромодановского. В ночь на 28-е его полки под проливным дождём переправились через Москву-реку и закрепились на противоположном берегу после «драки» с войсками «польского короля» Ивана Ивановича Бутурлина. Бутырцы, набив себе немало шишек и получив ещё больше хороших синяков, оказались в числе победителей.

На следующий день стороны заключили между собой перемирие до 1 октября. В походных лагерях противников началось пиршество, благо запасов вина, пива и хмельного мёда имелось ещё предостаточно. В воздух палили из мушкетов и пушек. Пороха не жалели, поскольку никто из военачальников на это внимания не обращал. Больше всего палил из всего, что стреляло, сам царь, приговаривая:

   — На потешной войне жизнь должна быть как на настоящей. Пусть люди к пальбе привыкают.

Генерал Патрик Гордон, обычно пребывавший возле государя, прибавлял вежливо к сказанному:

   — Истинно сказано, ваше царское величество. Привыкнув к вражеской пальбе холостой, фейерверочной, солдат внимания на летящие пули и ядра обращать не будет. Не будет им кланяться на войне.

   — Верно говорено. Стрелять в лагерях всю ночь, пока в моей палатке пир идёт...

В первые дни учения «генералиссимус Фридрих», в миру начальник Преображенского приказа, вместе с бомбардиром-преображенцем Петром Алексеевым расположили свои войска в две полевые линии лицом к противной стороне. Бутырский солдатский полк вместе с потешным Семёновским, чьи синие кафтаны солдат и офицеров хорошо просматривались в поле, составили правый фланг позиции.

Главнокомандующие встретились между собой ещё раз — на Кожуховском поле, окружённые свитами из офицеров. Бутурлин и Ромодановский начали разговаривать, «и дошло меж ими до слов досадительных, и, выняв Иван Иванович пистолет, не взывав обычаем кавалерским, по князе Фёдоре Юрьевиче стрелил, но никакого зла ему не сотворил».

После такого объяснения главнокомандующие послали в атаку друг на друга пехоту. Назойливо и безумолчно затрещали барабаны. Произошла яростная свалка, в которой участвовали и бутырцы. Итогом битвы в поле стало некоторое сокращение численности войск: 45 человек с обеих сторон получили ранения, ожоги и телесные повреждения. Не все из них с поля боя ушли своими ногами — их уносили, взяв с бережением за руки и ноги, в станы, отдавая там под присмотр полковых лекарей. Те ругались, поскольку их сумки с аптечными припасами заметно опустели:

   — И как ты от деревянного багинета-то не отвернулся, аника-воин? А если бы всамделешный, железный? Тогда тебе было каково?

Раненые, как правило, отвечали лекарям на слова укоризны с известной бравадой:

   — Ничего, что он меня деревом оцарапал. Я ему фузейным прикладом всю башку разбил. Подись, уже помер озорник...

«Израненных в потехе», что не хотели идти к лекарям, отправили в обоз вылечиваться командирским приказом. Узнав о числе раненых в дневной свалке, Пётр приказал:

   — Похвалить за доблесть и выдать на человека по чарке белого вина да по четверти пива на двоих.

Гордону после того рукопашного боя вновь пришлось блеснуть мастерством фортификатора. По приказу «генералиссимуса Фридриха» его бутырцы вместе с полком генерала Франца Лефорта построили в ста саженях от «Безымянного городка» бутурлинцев два земляных редута. Их окопали рвами, укрепили плетнём и поставили на валу рогатки.

Считается, что такую идею князю-кесарю подсказал опытный швейцарец. Между главнокомандующим и полковником солдат-бутырцев в шатре первого, за столом, уставленном всевозможными яствами (о которых на настоящей войне полководцы могли только мечтать) состоялся заинтересованный разговор:

   — Ваше сиятельство! Надо стеснить неприятеля в поле.

   — Хорошо, Пётр Иванович. Сейчас вышлю роту гусар, они все в железе. И подсоблю им конными «нахалами» из моих холопей.

   — Так их польский король Иван Иванович атакует своими конными дьяками и подьячими. И может прогнать с поля обратно в лагерь.

   — Тогда мы заключим перемирие с Ивашкой Бутурлиным. И будем думать, как биться завтра.

   — Зачем опять перемирие? Зачем долго думать? Надо строить редуты, пока стрельцы спят после обеда.

   — Где строить-то, на каком берегу?

   — Редуты возводить следует прямо перед неприятельским ретраншементом. Удивить их нашим нахальством надо.

   — Хорошо ты придумал, Пётр Иванович, дорогой ты мой. Так слушай мой приказ генералиссимусский — один редут строить тебе, другой твоему другу сердешному Лефорту Францу. Иди, а я пойду государя, бомбардира Петра Алексеева, порадую такой фортификационной выдумкой. Будет теперь стрельцам теснота в поле, а он их ой как не любит после сестрицы-то свой, царевны Софьи...

Генерал Гордон, послав с приказом князя-кесаря солдата в лефортовский полк, поспешил к палаткам бутырцев. Послеобеденный «долгий» час только начинался, и следовало поторопиться с земляными работами. Иначе из лагеря Бутурлина могли атаковать и побить деревянными штыками-багинетами и тупыми копьями. Стрельцы московских полков были ох как злы на потешных и на бутырцев.

Самодержец в зелёном кафтане Преображенского бомбардира оказался несказанно рад такому продолжению Кожуховских манёвров. Но, глядя прямо в глаза любимому ближнему дворянину, спросил Ромодановского:

   — А, чай, мой любезный, Фёдор Юрьевич, не генерал ли Гордон сию фортификационную затею выдумал? Иль ты её сообразил со своими приказными людьми?

Князь-кесарь перед самодержцем всегда держался в ответах прямо и без всяких боярских хитростей. Большим государственным мужем был во всех отношениях. Поклонившись Петру Алексеевичу, с облегчением от того, что не соврёт царю, сказал:

   — Он, мой государь. Петрушка Гордон придумал. Наш немчина-затейник. Учён больно, не в пример воеводам твоим, государь...

Однако представление шотландского наёмника о том, что русское воинство всегда спит после походного обеда, оказалось ошибочно. Войска Бутурлина старались помешать возведению редутов бутырцами и лефортовцами. Чтобы отогнать противника обратно в лагерь, князь Ромодановский выслал в поле большую часть своей конницы. Произошла немалая свалка.

Стрельцы бежали в свой обоз и стали из-за телег бросать в наседавших конников ручные гранаты. Те сразу отхлынули назад, на защиту строящихся редутов. Пострадавших среди них не оказалось. А одним-единственным раненым во время «гранатного» боя оказался «польский король» Иван Иванович Бутурлин. Кто-то из «злокозненных» стрельцов во время свалки запустил гранатой в своего генералиссимуса. И не промахнулся.

Попытались было провести следствие случившемуся. Но стрельцы «вора» из своих не выдали. И потому «увечье» главнокомандующего отнесли к издержкам воинских манёвров. На недели две Бутурлин, «на забавы и шумство проворный» человек, приутих, на люди лишний раз из своего шатра не появлялся.

Когда об этом происшествии узнал Гордон, то он опечалился по двум причинами. Во-первых, он хорошо знал царского спальника Ивана Бутурлина, не раз сиживая с ним за одним столом и у себя дома, и в Лефортовском дворце. В Немецкую слободу, правда, русский аристократ хаживал только со своим монархом, когда собирались большие кампании.

Во-вторых, нижние чины ни в коем разе не должны были так поступать со своим генералиссимусом. На любой войне в Европе даже попытки к тому незамедлительно карались смертью. Подобных примеров наёмный иноземец на царской службе знал немало. Военный суд злоумышленника в таком случае мог и не судить.

Шотландец Пётр Иванович сказал бомбардирскому капитану Преображенского полка эстляндцу Иоганну Гумерту (он же Иван Гуморт), который принёс ему такую новость:

   — Его величеству царю Петру надо распрощаться со старым войском. Московские стрельцы хорошо драться за него не будут. Армия должна состоять из настоящих солдат, а не из владельцев столичных торговых лавок, огородов и бань...

Иоганн Гумерт, один из первых петровских потешных, один из любимцев русского монарха, не без усмешки ответил:

   — Мой государь иллюзий в отношении стрельцов не держит. В скором времени в Москве от царских стрельцов останутся названия только их слобод. Но на то ещё время не пришло. Много их, полков стрелецких-то, особенно в городах окраинных.

   — Сейчас их много. Когда солдатских полков будет больше, то и стрельцов станет меньше. Развести бы их по новоприборным полкам всех, то-то легче стало воевать...

Озабоченный Гордон вызвал к себе в палатку не рядового ротного поручика или капитана, а батальонного командира.

Такого же наёмного, как он, «немца» Карла, по отчеству тоже Иванович, Кауфмана. И приказал ему:

   — Господин подполковник! Как дело дойдёт до ужина, поедешь к нашему неприятелю. Если не будут пропускать к Ивану Ивановичу, то скажешь, что послан от меня к польскому королю с поклоном. Выскажи моё искреннее соболезнование после случившегося. Отнесёшь ему от меня рейнского вина бутыль.

Когда батальонный начальник уже выходил из палатки, генерал добавил вослед:

   — Скажешь царскому ближнему человеку, что я сильно печалюсь о его здоровье...

После этого в течение нескольких суток Кожуховские манёвры превратились в настоящие учебные действия: разыгрывались полевые баталии с артиллерийской стрельбой, брались штурмом полевые укрепления. Войска производили различного рода перестроения. Командиры всех степеней учились управлять войсками, как на настоящей войне.

Особенно жарким и хлопотным оказался день 2 октября. Генерал Патрик Гордон пишет в «Дневнике» о событиях того батального дня Кожуховского похода следующее:

«Около трёх часов, между тем как мой полк стоял на правом крыле, вышли стрельцы в большом числе из своего лагеря и устремились прямо на меня, чем я был побуждён перестроить мой фронт направо. Мой фронт состоял из пяти рот и одной роты гренадер, две роты находились в резерве, а остальные роты были в лагере. После получасовой битвы стрельцы стали подаваться назад. Когда мы начали стрелять, они отступили, а мы наседали на них. Это продолжалось в течение часа, пока они не были отогнаны на значительное расстояние к великому удовольствию его величества».

При самом деятельном, начальственном участии Патрика Гордона войска «генералиссимуса Фридриха» вели осадные работы, приближаясь со стороны редутов к «Безымянному городку». За его высокими валами крепко засела, отчаянно отбиваясь от приступов, армия «польского короля». За несколько дней осадных работ траншеи от редутов вышли ко рву бутурлинского ретраншемента.

В один из этих дней генерал Патрик Гордон имел честь лично поздравить царя Петра Алексеевича с делом «отличной храбрости». Тот вместе с несколькими матросами-гребцами Преображенского полка взял в плен стрелецкого полковника Сергея Григорьевича Сергеева. Тот вздумал на войне без охраны искупаться в реке Москве. Да ещё явившись на речной берег без сабли. Когда на него набросились с верёвками, он стал отчаянно защищаться кулаками. Но, увидев среди нападавших самого царя, сразу сдался на милость победителей.

Пленённый бутурлинский полковник был с триумфом доставлен в ромодановский походный лагерь. За поимку «знатного» вражеского военачальника «генералиссимус Фридрих» публично благодарил бомбардира Петра Алексеева:

   — Ваше царское величество! Безмерно рад за вашу храбрость! Прошу в мой шатёр, к столу...

Военные упражнения под деревней Кожухово продолжались. В день Святого Франциска, 4 октября, в шатре князя-кесаря праздновали день рождения генерала Франца Лефорта. Звучали пушечные залпы, произносились заздравные тосты, вина лились рекой. После обильного обеда Фёдор Юрьевич Ромодановский приказал штурмовать «Безымянный городок», отправив на его приступ все четыре своих пехотных полка — Преображенский, Семёновский, Бутырский и Лефортов. Их фланги прикрылись конницей.

Ближний царский боярин в звании генералиссимуса и в должности главнокомандующего армией напутствовал полковых командиров такими словами:

   — Идите и атакуйте вражескую крепость перед Коломенским. Побьёте стрельцов польского короля и отнимите у них вал и обозы — благодарить буду царским словом. Если нет — то не показывайтесь мне на глаза до завтрашнего дня. Не будет вам тогда пира в моём шатре после вечерни. Идите с Богом...

Потешные, Гордонов и Лефортов солдатские полки со всей решительностью пошли на штурм ретраншемента. Патрик Гордон записал в своём «Дневнике»:

«Около 3 часов мы выступили, неся с собой фашины и доски, чтобы заполнить ров и накладывать на них мосты, а также везли на двух повозках воспламеняющиеся предметы, чтобы зажечь вал».

Перед началом приступа Пётр приготовил сюрприз для своего военного наставника. Он не без гордости показал Патрику Гордону собственную «военную машину». Но не для «прорыва батальонов», а для поджигания крепостей. На что бывалый генерал без тени лести заметил:

   — Ваше величество! Вы делаете заметные успехи в военном инженерном деле. Сия наука даётся вам, мой государь, выше всяких похвал...

Как развивался генеральный штурм «Безымянного городка», говорится в таком почему-то забытом историческом документе, как «Известное описание о бывшей брани и воинский подвиг между изящными господами генералиссимами князем Фёдором Юрьевичем и Иваном Ивановичем и коих ради причин между ими те брани произошли: а тот их поход друг на друга и война бысть сего года сентября с 23 с октября даже до 18 числа того же года»:

«И в том приступе первый бомбардир Преображенского полку Пётр Алексеевич учинил зажигательную телегу длинную: в ней были положены некоторые огненные составы и хворост и смола, а спереди было железное копьё с зазубрьем вострым; и как тое телегу раскотя (рву хворостом накиданну бывшу) в вал, то копьё увязло, и ту телегу залегли».

Наблюдавший по просьбе государя за атакой «зажигательной телегой» вала вражеской крепости, укреплённого крепким плетнём, генерал Патрик Гордон высоко отозвался об эффективности царской «военной машины». Действительно, плетень в ряде мест загорелся и земля с вала стала осыпаться. Но в своём «Дневнике» шотландец признался, что огонь причинил полевому укреплению лишь незначительный вред.

Генерал Гордон лично руководил приступом, который вели его бутырцы. Надрывая голос, он кричал солдатам, идущим в бой в ротных колоннах:

   — Вперёд, мои храбрецы! Ступай! Бутырцы, на штурм! Ставь лестницы! Берите вал! Не бойся гранат!..

   — Ротные капитаны и поручики тоже кричали своим солдатам командные слова:

   — Ступай! Ступай! В атаку! В штыки, братцы! Ура-а-а!..

Осаждённые защищались очень храбро. Они бросали в атакующих глиняные ручные гранаты и бомбы, начинённые зажигательными веществами, увесистые и тоже из глины горшки. Выпущенные из мортир глиняные горшки взрывались под ногами штурмующих, как настоящие бомбы, валили их с ног, секли лица и руки осколками.

На штурмующих лили воду из пожарных труб. Лили вёдрами грязь и воду с дерьмом. От них отбивались палками, длинными бичами и шестами. К концам последних были привязаны зажжённые пучки пеньки, обмокнутой в смолу, расплавленную серу или селитру. Был виден, как говорит свидетель, «великий огонь и возгорание дыма».

Командир Бутырского солдатского полка, мундир которого насквозь пропитался едким серным дымом, поскольку ветер дул ему в лицо, продолжал подбадривать своих солдат:

   — Молодцы, мои бутырцы! Держите вал! Выстраивай линию! Слава вам! Сам государь смотрит на вас!..

И солдаты-бутырцы старались вовсю. Ротным офицерам особо даже и не пришлось подгонять нижних чинов. Те сами, без понукания, старались взойти на вал. Хотя в тот день в полку немало оказалось прожжённых мундиров, утерянных шапок и обожжённых лиц и рук. После штурма во рву и на валу ретраншемента подобрали не одного «побитого» гордоновского солдата, который своими ногами не мог добраться до полкового лазарета.

Солдатский Гордонов полк сумел-таки преодолеть сопротивление защитников ретраншемента. Стрельцы, ругаясь на чём свет стоит, отступали к спасительным обозам. Вскоре победа окончательно склонилась на сторону атакующей армии «генералиссимуса Фридриха». Пётр Иванович отметит в «Дневнике»:

«После двухчасового сопротивления мы взяли внешние верки при помощи штурмовых лестниц и преследовали осаждённых так настойчиво, что вместе с ними ворвались в крепость».

Стрельцы спальника Бутурлина, сбитые с вала, толпами бежали в обоз, где начали окапываться и разворачивать телеги кольцом. Победители вместе со своими генералами торжествовали в захваченном «Безымянном городке». Его комендант генерал Трауернихт и стрелецкий полковник Макшеев были взяты в плен.

Государь Пётр Алексеевич на радостях от одержанной победы над стрелецкой армией прямо перед крепостными воротами расцеловал «генералиссимуса» Фёдора Юрьевича Ромодановского:

   — С победой тебя, мой Фридрихус!.. Если бы ты знал, как ты мне люб сегодня...

Пленников на всякий случай крепко связали и привели пред очи грозного главнокомандующего князя-кесаря Ромодановского. Бутурлинские военачальники, «видя страшное его победоносное лицо, вострепетав, на колени свои пали, прося у него милосердия и своего живота». То есть прося помиловать и не лишать жизни.

Действительно, было отчего бояться Ромодановского. Он так вжился в свою роль на кожуховской войне и с таким страшным гневом учинял разносы, что и сам-бомбардир Пётр Алексеев порой не без страха смотрел на лицо князя-кесаря. А бояре и стольники ромодановского походного штаба не раз шептались между собой:

   — Какой большой воевода, князь-то наш, Юрий Фёдорович... Дай ему только власть над войском да пошли его против басурманов или ляхов — то ли ещё будет...

«Генералиссимус Фридрих» смилостивился и приказал развязать пленников, но приставить к ним крепкую стражу, чтоб не убежали к своим. После этого он повелел сказать своим войскам, в полках милостивое слово. Его составил, но не очень грамотно царский рында князь Михаил Никитич Львов.

Генерал Патрик Гордон с немалым трудом вывел свой Бутырский полк из захваченного городка в поле перед ним. Надрывая голос, офицеры собирали воедино роты, строили их, пересчитывали людей. Делалось всё это с большим трудом. Часть людей куда-то пропала в атакующей суматохе, оказалась в числе «нетчиков».

В «Безымянном городке» по приказу главнокомандующего оставлялся только один Семёновский полк. Он, как оказалось потом, меньше всех пострадавший при приступе, оставался там в роли крепостного гарнизона. На валу ретраншемента замелькали синие семёновские кафтаны — офицеры ставили у пушек и ворот караулы. С наступлением темноты далеко за ров разносились крики недремлющих часовых:

   — Слуша-а-а-й!..

К полковому начальнику бутырцев один за другим подходили прокопчённые и пропылённые командиры рот. Докладывали, сколько людей в строю и сколько отправлено в лазарет. И сколько на сей час «в бегах» — то есть неизвестно где.

Пётр Иванович был доволен сегодняшним днём. Ещё бы, его полк на глазах государя отважно бился на приступе не хуже любимых петровских потешных. Потому он не сказал своим офицерам ни одного слова упрёка, а только хвалил каждого за их солдат:

   — Господин поручик (или капитан)! Солдаты ваши как один все молодцы. Слов нет, как шли на штурм... Храбрецы, герои, настоящие бойцы... Я так горжусь ими перед нашим государем...

Вскоре из шатра Ромодановского доставили грамоту — «милостивое слово» главнокомандующего. Генерал Гордон приказал полку поротно составить каре. Несколько сот людей сомкнулись тесным четырёхугольником. Один из офицеров, с хорошо поставленным голосом и грамотный, читал творение князя Львова:

«Генералы, полковники, бомбардиры и прочие храбрых пехотных войск урядники! Превысокий генералиссимус наш, князь Фёдор Юрьевич Прешбургский и Парижский (?!) и всея Яузы обдержатель, велел вам сказать, видя сего числа храбрый воинский ваш подвиг и смелость в приступе к неприятельскому городу и какими дивными, огнедышащими промыслы и стрельбою мочною, не устрашась неприятельской стороны жестокого противления и розных огненных вымышленных бомбов, гранат и горшков кидания и водного из многих труб литья и на шестах смолёным с огнём отбивания и землёю метания, однако ж смело лицо своё против тех всех стихий утвердясь в таком малом времени во одержание по-прежнему его град, из рук неприятеля его взяв, паки ему возвратили (?!) и тольких вязней [пленников], яко и самого воеводу и полковника со всем его полком и [с] знамёны и с ружьём взяли; а осталых храброго своего и мужественного приступа к бегству понудили, жалует за тое вашу службу».

Когда офицер кончил читать, Патрик Гордон снял с головы шлем с высоким плюмажем и выхватил шпагу. Подняв её над головой, он выкрикнул:

   — Слава государю Петру Алексеевичу! Слава бутырцам! Ура!..

И нестройное, но громогласное и многоголосое «ура» прогремело над каре Бутырского солдатского полка, разнеслось эхом над Кожуховым полем.

После этого бутырцы расположились артелями на лугу обедать. На радостях «генералиссимус Фридрих» — князь Фёдор Юрьевич Ромодановский велел «потчивать довольно» своих храбрых воинов. А всех пленников отпустить восвояси, предупредив, чтобы вместо походного лагеря не дай бог оказались по домам в Москве.

Обед действительно вышел праздничный: каша-толокнянка была сдобрена мясной порцией. Каждый солдат по случаю одержанной виктории получил винную порцию. Чаша вина враз снимала с людей накопившуюся за день усталость, спадала боль от ушибов и ожогов.

Оставив за себя старшим в полку одного из батальонных командиров, генерал Гордон поспешил к шатру главнокомандующего. Там должно было продолжиться застолье в честь именин царского фаворита генерала Франца Лефорта. Но в шатре Ромодановского швейцарца не оказалось. На вопрос Гордона, где именинник, князь Фёдор Троекуров вполголоса ответил:

   — Побит, однако, на приступе наш дорогой Франц Яковлевич. Сильно побит польским королём-то...

   — Как такое случилось? И что с генералом? Где он?

Из дальнейших расспросов Патрик Гордон узнал, что во время штурма именитый именинник получил действительно серьёзное ранение — Францу Лефорту «огненным горшком обожгло лицо» — и что он сейчас отлёживается в своей палатке в окружении лекарей.

Сам «контуженный» полковой командир генерал Лефорт тот эпизод кожуховской войны в письме своему брату в швейцарский город Женеву описывал так:

«В меня бросили горшок, начиненный более чем четырьмя фунтами пороху; попав мне прямо в плечо и в ухо, он причинил мне ожог, именно обожжена была кожа на шее, правое ухо и волосы, и я более шести дней ходил слепым. Однако, хотя кожа на всём лице у меня была содрана, всё же я достиг того, что моё знамя было водружено на равелине и все равелины были взяты...

Я безусловно принуждён был удалиться в тыл, чтобы перевязать раны. В тот же вечер мне была оказана тысяча почестей. Его величество принял в моём злоключении большое участие, и ему было угодно ужинать у меня со всеми главными офицерами и князьями. Я угощал их, несмотря на то, что вся моя голова и лицо обвязаны были пластырями. Когда его величество увидел меня, он сказал:

   — Я очень огорчён твоим несчастием. Ты сдержал своё слово, что скорее умрёшь, чем оставишь свой пост. Теперь не знаю, чем тебя наградить, но непременно награжу».

Патрик в тот вечер оказался среди гостей в лефортовской палатке, мало чем напоминавшей походную. Поднимались тосты за царя-батюшку Петра Алексеевича, за одержанную викторию над «польским королём», за именинника, который в это время, лёжа на кровати, почти ничего не видел, мужественно перенося все боли.

Уже за полночь, прощаясь с хозяином застолья, генерал Гордон сказал своему соседу по Немецкой слободе:

   — Держись, Франц. Ты любим его величеством и храбр. Твоё будущее в Московии ещё впереди.

Франц Яковлевич в порыве признательности за такие добрые пожелания прижал руку к сердцу. Он знал шотландца как человека прямого в суждениях и чистосердечного в пожеланиях другим.

5 октября «армия» князя-кесаря Ромодановского отдыхала после баталии. Лил сильный дождь, и люди из пехотных полков укрывались от ливня в палатках, шалашах, под обозными повозками. Ожидали все, не зная какой, приказ царского воеводы-«генералиссимуса».

В тот день мокла под открытым небом лишь конница, сторожа выхода противника из обоза у Коломенского. Но изгнанные из «Безымянного городка» осаждённые так и не вышли в поле для нового боя. Сыро было и ветрено.

Повторный штурм «Безымянного городка»


Патрик Гордон весь день пребывал в окружении царя. Тот остался сильно недоволен быстрой сдачей крепостицы и бегством из неё стрельцов. Разгорячённый вином и молчанием окружающих, Пётр Алексеевич гневно упрекал собравшихся в шатре военачальников:

   — Взяли ретраншемент штурмом — молодцы! Хвалю вас всех! Но где правильная осада? Где устройство многих редутов? Где устроенные апроши? Где подкопы под вал? Где пороховые мины? Где всё это?..

Окружавшие самодержца генералы и полковники не всегда приязненно посматривали в сторону на Патрика Гордона. Каждый знал, сколь трудов вложил служилый иноземец в обучение царя различным военным наукам, в том числе и осадному делу. Думалось многим — побили «польского короля» Бутурлина, разгромили полки московских стрельцов не без урона своих солдат, викторию одержали, так в чём упрёк его величества к ним, его рабам?

Военачальники «генералиссимиса Фридриха» пока отмалчивались. Выжидали, не зная, куда гнёт государь. Но подспудно понимали, что Кожуховская война для них ещё не окончена. И московских усадеб им в ближайшее время не видывать.

Ситуация разрядилась за обедом. В шатре бомбардира Петра Алексеева за столом «откушивали» только трое ближних людей — сам хозяин, его сверстник кравчий князь Борис Алексеевич Голицын и убелённый сединами генерал Пётр Иванович Гордон. Им самодержец давно доверял во всём:

   — Ваша милость, генерал, что ты скажешь — удался нам штурм вчерашний или нет? Смотрелась ли осада правильной, как требует наука фортификации или нет?

Патрик Гордон заждался такого вопроса от царя. И ответ давно уже был одуман и решён. Но отвечать он начал осторожно, дабы случаем не вызвать неправедный гнев правителя:

   — Виктория одержана полная. Потешные и солдаты бились молодцами. И поджигательная телега вашего величества своё дело сделала. Но осаду правильной до конца назвать нельзя.

   — Что так, ваша милость?

   — Стрелецкие полки в осаде должны были устоять ещё не один день. Но не устояли, побёгли из ретраншемента. Тем самым осадную диспозицию поломали. Не дали вашему величеству осаду по всей науке провести. Не услужили задуманному на военные упражнения делу.

   — Что ж теперь делать? Новый Кожуховский поход замышлять? Ан холода уже на дворе, людей болезни покосят, ропот пойдёт.

   — Мой государь, не надо новый поход учинять — надо потешную войну завтра же продолжить.

   — А как ты то ведаешь, Пётр Иванович? Расскажи про то мне.

   — Наперво надо вернуть ретраншемент польскому королю.

При этих словах Пётр I и до того молчавший князь Борис Голицын подались вперёд, с удивлением глядя на генерала. Тот же как ни в чём не бывало продолжил:

   — Пусть со своими полками спальник вновь засядет в крепости и укрепится в ней, как прежде. А наша армия начнёт опять осаду, но теперь во всём правильную. Как в Европе ведётся, в настоящих войнах против крепостей. Вот то и будет наука всем о фортификации.

Здесь и князь Борис Алексеевич, верный друг царя ещё с мальчишечьих лет, своё слово вставил, желая поддержать дельное предложение служилого иноземца. Его он знал давно и уважал за твёрдость характера и верность данной присяге:

   — Ваше величество, Пётр Иванович дело говорит. Вернее и не придумаешь.

Царь Пётр Алексеевич думал недолго, по детской привычке грызя ногти. Только потом, вставая со скамейки, ответил Гордону и князю Голицыну:

   — Пусть будет так, как здесь было сказано. Осадную войну продолжим по всем правилам. А с новым приступом торопиться не будем — не горит. Сперва с осадными работами во всём надо управиться. Ваша милость, пошли человека к Ивашке Бутурлину, пусть мой указ ему скажет...

Гордон мог в душе после этого разговора гордиться собой. Юный по сравнению с его годами московский царь в который раз уже послушался совета в военном деле. Не своих бояр-воевод, а шотландского ландскнехта, волей судьбы забредшего в Русское царство. Хотя не просто было быть советником монарха по делам военным — тот сам собой искал себе пристойное место на бранном поприще. В том, что Московия под знамёнами Петра I Алексеевича из рода Романовых будет много воевать, служилый иноземец не сомневался.

Знал Патрик Гордон и другое. Что быть ему только учителем наук военных для государя, не больше. Другом сердечным, верным, знающим в делах застольных и амурных был другой наёмный генерал — Лефорт Франц. Швейцарец, приехавший в Москву с офицерским патентом на руках, два года не мог проэкзаменоваться перед боярами на рядового драгуна или рейтара. Но судьбы он баловень — его дворец в Немецкой слободе приёмов послов знает не менее, чем Кремлёвский.

Шотландец ревновал царя Петра к сыну купца из Женевы, удачливому не по трудам Лефорту. Но эта ревность и помогла ему удержаться среди командования войсками московитов. Ведь свой солдатский полк в ходе распри сестры Софьи с братом он в числе последних привёл в Троице-Сергиеву лавру. Другим таким из числа стрелецких полковников Пётр Алексеевич такого не простил. А своего военного наставника всегда привечает и слушает его советов.

«Польский король» Иван Иванович Бутурлин был немало удивлён царским указом, который привёз ему гордоновский посланец. Война под Кожуховом не заканчивалась, а начиналась чуть ли не с начала. Недавним осадным сидельцам победители возвращали полевую крепость, которую требовалось опять оборонять. Но с большей стойкостью.

«Генералиссимус», ещё не оттаявший от гнева за своё «ратное посмеяние», приказал кликнуть к нему в шатёр четырёх стрелецких полковников — Жукова, Озерова, Дурова и Мокшеева. Когда те с поклоном вошли, велел им:

   — Государь приказал: потешную войну у Кожухова начать заново. Как потешный Семёновский уйдёт из ретраншемента — занять его стрельцами снова. Расставить караулы, где можно — вал подновить.

Стрелецкие головы, стоявшие без шапок, молча выслушали приказ. Лишь один полковник Иван Озеров, не побоявшись «польского короля», заметил:

   — Стрельцов-то мы опять поставим на валу. К бою изготовим — нерадивым спуска не будет. Только что будем делать с новыми побитыми? Вчерась не одну подводу с ними в московские слободы отправили. Там, верно, и по сей день бабий плач стоит...

На что петровский спальник «генералиссимус» Иван Иванович Бутурлин с подавленным гневом ответил стрелецкому голове:

   — Не твоего ума дело, Ивашка! Царский указ осуждать — значит на дыбе можно побывать. Идите и делайте так, как вам мною указано. И боже упаси воровскими речами вам своих стрельцов тревожить...

Из-за дождей Кожуховские манёвры взяли антракт — перемирие на два дня. За это время князь Фёдор Юрьевич по старорусской воеводской традиции съездил помолиться в Симонов монастырь. И только после этого главнокомандующий отдал приказ Семёновскому полку оставить «Безымянный городок» и уйти в свой походный стан.

Стрельцы в ярких кафтанах — малиновых, красных, зелёных — вновь густой стеной заняли вал. Они стали огораживать его плетнями, турами, щитами от стрельбы глиняными бомбами-горшками и такими же глиняными, начиненными порохом гранатами. На видных местах в полевой крепостице поставили полковые знамёна. Бутурлин приказал посему строго-настрого:

   — Знамёна беречь пуще глаза. Кто отдаст его недругу — три шкуры прикажу кнутами на сей раз спустить в обозе...

Всю эту картину наблюдала царская свита. Когда воюющие войска разошлись по указанным в диспозиции местам, Пётр I сказал стоявшему чуть поодали от него генералу Патрику Гордону.

   — Что ж, Пётр Иванович, начинайте осадные дела. Пора.

Признанный фортификатор из служивых иноземцев царей Алексея Михайловича Тишайшего, Фёдора и Ивана Алексеевичей, царевны-правительницы Софьи Алексеевны, а теперь и Петра Алексеевича с поклоном сдержанно ответил:

-— У меня всё готово, ваше величество. Сию минуту землекопы из моих бутырцев начнут работы...

В тот же вечер Гордон начал делать к «Безымянному городку» подземный ход под фас балверка. В тот же день он произвёл учебную бомбардировку осаждённой крепости и стрелецкого обоза бомбами-горшками. Стрельба велась из медных мортир. После первых выстрелов на батарею прибыл бомбардир Пётр Алексеев со свитой.

Поприветствовав Гордона и усмотрев переполох стрельцов на валу от взрыва первых потешных бомб (в ретраншементе кого-то крепко «садануло» осколками обожжённой глины), весело приказал:

   — Зарядить мортирку. Теперь я стрельну по ним.

Царь Пётр сам загнал поднесённой шуфлой пороховой заряд в орудийный ствол. Пыжовником прибил войлочный пыж. Посмотрел, как уместилась в стволе глиняная бомба. После этого нетерпеливо растолкал всех руками от мортиры.

Венценосный бомбардир первой роты Преображенского полка прицеливался недолго, но тщательно. Только после этого поднёс раскалённый на угольях пальник. И сам себе скомандовал:

   — Пали!

В пасмурном небе было хорошо видно по дымящемуся следу бомбы, куда она летела. На удивление всем, глиняный горшок попал в шатёр «польского короля» и «генералиссимуса» Бутурлина. Было видно, как после взрыва (бомба была начинена чёрным, дымным порохом) неприятельский главнокомандующий выскочил из своего шатра, размахивая руками и кому-то яростно грозясь.

При виде этого все в окружении венценосного бомбардира так и прыснули от смеху. Больше всего смеялся сам стрелявший:

   — А что было бы от настоящей бомбы? А, господа офицеры?..

В тот вечер в ромодановской армии смеялись все — от бомбардира Петра Алексеева до обозного мужика. Тосты в царском шатре за удачный выстрел из мортиры поднимались не раз. Сказал своё слово и генерал Патрик Гордон:

   — Мой государь! Если так будут стрелять твои пушкари, то соседям Московского царства будут сниться дурные сны...

На что виновник застольного торжества одобрительно, внезапно озаботясь чем-то, ответил:

   — Да Бог тому, Пётр Иванович! Обучить их только надо на полях кожуховских пальбе меткой. За то и выпьем, сердешные мои, слуги мои верные...

Генерал Гордон почти всё время проводил у подземных галерей. Землекопы из солдат партиями работали днём и ночью. После окончания смены уставшим от подземных работ бутырцам подносили по чарке белого вина и отправляли в лагерь отдыхать. 10-го числа подземные ходы дошли до окружавшего «Безымянный городок» рва. Затем три дня (с 10 по 13 октября) ушло на проведение галерей под ров и вал, чтобы последний можно было взорвать.

Бутырцы работали под землёй, ругаясь вовсю даже при офицерах. В почве оказались ключи, которые заливали подземные ходы холодной водой. Её приходилось постоянно откачивать. Чтобы не шуметь под валом, вместо заступов и кирок, по решению Гордона, стали работать «скоблями». С их помощью землю соскабливали и собирали в небольшие кули, которые затем вытаскивали из подземных галерей наверх.

Командир Бутырского солдатского полка продемонстрировал государю это своё новое изобретение. Пётр одобрительно сказал, крутя в руках «скобли»:

   — Проста вещица, но зело премудрая в работе...

Осаждённые всё же догадались, что противник ведёт подземные осадные работы. По приказанию полковых командиров стрельцы тоже взялись за лопаты и вскоре заполнили крепостной ров речной водой. Она стала просачиваться в подземные галерии, но работы в них не прекратились.

Кожуховская война шла своим чередом. 14 октября, в день воскресный, противоборствующие «армии» отдыхали от всех бранных трудов. Оба «генералиссимуса» оказались за обедней в близлежащем Симоновом монастыре:

«И во время пения стояли вместе и долгое имеша между себе слово о настоящей между ими войне, яже от толиких лет продолжися и причитаху един другому вины к зачатию тоя, но никоторой себе восхоте винна признати. Людие же, сё видевше, зело с обеих стран обрадовались, надежду имеюще, яко тот их съезд в таком святом месте не будет бесплоден... и чаяли, яко сии господа не чрез послов, ниже съезды, но сами, особами своими, жалея с обеих стран людей своих, миром ссоры свои успокоят; но тот их разговор совершился малоплоден... о новопостроенном граде, о котором вся их вражда и ссора ныне возрасла, отложили до завтрашнего октября до 15 дня, в нём же договор или война паки начнётся».

На следующий день генерал Пётр Иванович Гордон мог с чувством исполненного на войне долга самолично доложить государю:

   — Ваше царское величество, подземные работы закончены, галереи зашли под вал крепости. Можно ставить мины.

Обрадованный после томительного ожидания такого доклада Пётр Алексеевич сказал:

   — Хвалю за труды вашу милость. Одну мину под землёй буду ставить сам. Вторую — твои инженеры...

В день 15 октября военный совет «армии» «генералиссимуса Фридриха» принял решение штурмовать «Безымянный городок». Перед ретраншементом в полном составе выстроились полки Преображенский, солдатский Лефортов, Семёновский и Бутырский. Они стояли в полной готовности пойти на приступ.

Бомбардир Пётр Алексеев самолично ввёл в подкоп со стороны Преображенского полка мину — четыре пороховых ящика и зажигательную тележку, наполненную горючими веществами, и зажёг их.

Ещё не дождавшись взрыва подземных мин, генерал Гордон двинул на приступ свой полк, приказав офицерам батальонов и рот:

— Ров перейти с ходу. На вал — только по лестницам. Взойдя на вал — захватить крепостные ворота. И ни шагу назад. Ведите солдат на штурм. Барабанщиков — вперёд!

Бутырцы удачно завалили наполненный водой ров фашинами и перекинули по ним мостки из досок. Однако когда они начали готовить штурмовые лестницы, барабанщики забили по приказу Гордона сигнала отхода. Причина была в том, что подземные мины всё ещё не взорвались.

Наконец устроенная бомбардиром Петром Алексеевым пороховая мина взорвалась. Сильный взрыв обрушил в ров часть земляного вала. При этом пострадало немало стрельцов. Штурмующие устремились вперёд и после ожесточённой и упорной рукопашной «драки» овладели ретраншементом. На сей раз стрельцы защищались храбро и с прежней «злостью». «Побитых» людей с обеих сторон оказалось ещё больше, чем было при первом приступе.

Победители захватили в крепости много пленных, 14 знамён стрелецких — полковых и сотенных, 30 барабанов. Выбитые из «Безымянного городка» стрельцы вновь укрылись в обозе, отгородившись от противника обозными телегами. Укрепление было занято потешным Преображенским полком.

Князь-кесарь Фёдор Юрьевич Ромодановский «угостил» свои победоносные войска, а также пленных «питием, кто что востребовал». В тот вечер и ночь генерал Патрик Гордон услышал немало тостов в свою честь и во славу Бутырского солдатского полка. Бутырцы в ходе штурма овладели крепостными воротами.

Когда царь Пётр Алексеевич подъехал на коне к подъёмному мосту, опущенному победителями через ров, там его уже поджидал «польский король» Бутурлин. Он стоял на коленях с символическими крепостными ключами, возложенными на обнажённую (если не считать съехавшего набок парика) голову. Вокруг него с видом победителей стояло несколько семёновских и Преображенских офицеров.

«Генералиссимус» Иван Иванович Бутурлин приветствовал государя следующими словами неподдельного ликования:

   — Ваше царское величество! Как сию твердыню ты взял, так возьмёшь не одну иноземную крепость! Ей-богу, возьмёшь!..

Самодержец, чьё лицо белело пластырями на местах пороховых ожогов, а зелёный Преображенский кафтан пропах гарью и потом, милостиво сказал:

   — Встань, Ванька. Непотребно главнокомандующему в ногах бомбардира валяться. Надо тебе, ваша милость, и честь своей особе знать. Ты же царский спальник...

Однако взятием «Безымянного городка» Кожуховская война не закончилась. Военный совет по предложению бомбардира Петра Алексеева решил штурмовать и обоз вражеской «армии». Атаковать было решено 17-го числа после завтрака. Полевая баталия началась со схваток конных отрядов: всадники от души потчевали друг друга плетьми и руганью.

В итоге конница «польского короля» Бутурлина бежала куда глаза глядят — в Коломенское, за Москву-реку, в деревню Новинки, к Вишняковским и Петровским рощам. Пример к бегству показали конные роты «нахалов» и «налётов» — боярские холопы ратной доблестью на манёврах так и не отличились.

Затем на приступ неприятельского обоза пошли потешные и солдатские полки. В воздухе свистели бомбические глиняные горшки, под ногами людей рвались глиняные же гранаты. Они бились чем попало, кидали в друг друга комьями земли, поливали противника водой «из труб». Кое-где в руках стрельцов мелькали не тупые копья, а оглобли от телег. В воздухе стоял надрывный рокот барабанного боя, треск разрывов, людские крики и вопли раненых.

На сей раз бутырцам первыми ворваться во вражеский стан не удалось. Они оказались в полевом укреплении из обозных повозок только тогда, когда там уже развевалось чёрное знамя Преображенского полка. Стрельцы или разбегались, или с руганью сдавались в плен, бросая в грязь на землю пики с тупыми деревянными наконечниками. Дальше драться им вконец расхотелось. Да и не за что было.

Штурму стрелецкого обоза предшествовала его бомбардировка из пушек и мортир. Гордон потом скажет царю Петру Алексеевичу, что именно «огненное блистание» устрашило на сей раз неприятеля.

«Война» под деревней Кожухово закончилась полным поражением стрелецкого войска «генералиссимуса» Ивана Ивановича Бутурлина. Потешные полки, бутырцы и полк Франца Лефорта показали более высокую военную выучку, слаженность в действиях и большой настрой на победу. Да и к тому же царь Пётр Алексеевич высказывал явное нерасположение к стрелецким полкам, которые ещё совсем недавно стояли за правительницу Софью Алексеевну. К тому его подталкивали и служилые иноземцы, говоря:

   — Стрельцы — это старое войско. Солдат должен сражаться в поле, а не работать на нём...

Стрельцы из числа московских о том знали. Но шептались на сей счёт между собой не часто. Знали, что если будет донос, то попадут на пытку в Разбойную избу. Там на дыбе после пробы огня, калёного железа и прочего «инструментария» царских палачей можно было подписать хоть какие «злодейские признания». И отдать Богу душу под топором палача на Лобном месте на Красной площади или перед приказной избой своего стрелецкого полка.

Поскольку порох был почти весь израсходован и подвозу его из опустевших подвалов Пушкарского двора уже не было, хлебные и винные запасы вконец истощились, поиздержалась денежная казна, царь решил окончить кожуховскую войну, которая, как уже виделось всем, изрядно затянулась. Такая новость в войсках «генералиссимусов» оказалась долгожданной.

Виновником из числа главных прекращения Кожуховской войны стал ближний боярин Лев Кириллович Нарышкин, брат царицы Натальи Кирилловны. Он приехал из Москвы с письмом от неё к сыну и со слезами умолял Петра I не «тянуть» больше денег из государственной казны:

   — Государь ты мой, Пётр Алексеевич! Казна пуста. Кабацкие сборы все ушли на воинские потехи. Что пришёл из земли сибирской пушной ясак — тоже пошёл на порох. Жалованье служилым людишкам сегодня платить нечем стало...

Прочитав просительное письмо матери, царицы Натальи Кирилловны, увидев слёзы на лице любимого дяди Льва Кирилловича, Преображенский сержант-бомбардир Пётр Алексеев понял, что Кожуховской «воинской потехе» пришёл конец. Царскую казну высочайшими указами в сей день не наполнишь.

   — Хорошо, ваша милость Лев Кириллович. Будь по-твоему.

   — Премного благодарен, великий государь. Что передать о сем в Кремле царице?

   — Передай маменьке, царице Наталье Кирилловне, что на днях возвращаюсь в Москву. Полки распущу по слободам.

Такое известие ближний боярин Нарышкин принял с поклоном, будучи несказанно рад. Сам государственник, он стремился сделать таковым и своего племянника. Среди прочего Льву Кирилловичу хотелось научить «Петрушу» обращаться с царской казной бережно, разумно. Брат царицы в поучениях любил приговаривать:

   — Державная сила, ваше царское величество, в казне. Золотой и соболиной. Последней у европейских государей ни у кого нет. Только у русского царя есть пушное золото.

Юный Пётр частенько на такие слова главы рода Нарышкиных, рода своей любимой маменьки, отвечал:

   — Хорошо, дядя, что за Камнем, в Сибири ясак соболями платят. А вот рудного золота и серебра у Москвы нет. У цесарцев монету покупаем для литья, чтобы из неё свои деньги чеканить.

На что умудрённый опытом ближний боярин, великий государственный муж Лев Кириллович отвечал:

   — Мой государь, не вся ещё сибирская землица-то изведана. Придёт время — и она златые да серебряные руды откроет для царской казны. Обязательно придёт такое время...

Вызрело ещё обстоятельство, которое говорило за окончание воинских потех. В полках множество людей уже давно «маялись животом», а сотни страдали кровавым поносом. Фельдшеры сбивались с ног, не зная, как и чем лечить больных людей. Выход находили в том, что многих отправляли по домам «долечиваться».

Решение об окончании Кожуховской войны царь Пётр I принимал самостоятельно, не спрашивая совета у ближних людей. На последней «консилии» — военном совете — сказал:

   — Пора возвращаться в Москву. Военной потехой Кожуховской мы довольны. А об остальном разуметь ещё должно...

«Генералиссимусы» прелюдно помирились между собой. При этом «польский король» Иван Иванович Бутурлин приносил победителю князю Фёдору Юрьевичу Ромодановскому «своё оправдание с пониклым лицом». Побеждённые — стрелецкие полковники — и прочие воеводы просили прощения на коленях. Сцена «подписания мира» завершилась пиршеством.

В своём «Дневнике» Патрик Гордон так описывает день 18 октября, который закончился пиром у князя-кесаря, означавшим конец кожуховской войне — «петровской потехе»:

«Было празднество у генералиссимуса, причём мы угощались за счёт гостей (то есть московского купечества) и были отпущены около 11 часов. После переправы через реку были с обоих сторон пути выстроены пешие и конные полки. Когда перед ними проезжал генералиссимус, он был приветствован обычным образом и залпами из ружей. После этого полки были распущены по квартирам».

Генерал Патрик Гардон самолично привёл свой солдатский полк в Бутырки. Позаботился, чтобы фельдшер оказал помощь обожжённым — таких в полку набиралось не один десяток. В своём «Дневнике» служилый иноземец через два дня записал:

«Утром 20 октября умер солдат Анисим, который был ранен ядром в ногу и получил воспаление раны».

В Преображенском во время застолий в царской избе ещё долго вспоминали потешную войну на Кожуховских полях. Сидевший за столом напротив царя шотландец не раз поднимал бокал и произносил тост за своего ученика — бомбардира Петра Алексеева. И тогда дружно звучало в просторной избе слободы Преображенского полка:

   — Виват! Виват! Виват!..

О кожуховской потешной войне в народе, особенно столичном, в солдатских и стрелецких полках ещё долго говаривали разное. Сходились в одном:

   — Не простая это была царская забава. Что-то ещё будет. Не дай бог (или — дай бог) скоро...

Конец «Марсовым потехам»


По возвращении в Москву генерал Патрик Гордон старался каждодневно, чаще обычного, видеться с государем. Он словно чувствовал, что у того зреет какое-то важное решение, что его ученик уже созрел для того, чтобы самостоятельно на войне попробовать молодые силы.

Кожуховские манёвры и гордоновские наставления убедили царя в воинском искусстве полков нового строя. Вспоминая впоследствии кожуховскую войну, Пётр Великий писал:

«Хотя в ту пору, как трудились мы под Кожуховом в Марсовой потехе, ничего более, кроме игры, на уме не было; однако эта игра стала предвестницею настоящего дела».

Гордон не ошибся в своих ожиданиях. Вскоре, 23 октября вечером, самодержец запросто пришёл к нему в дом и пригласил хозяина на четверг, 25 октября, в Преображенское на новоселье к генералу Автоному Михайловичу Головину, командиру потешных преображенцев.

Прежде чем распрощаться с Петром Ивановичем, царь не без затаённой мысли спросил Гордона:

   — Ваша милость, а что, твой Бутырский полк сможет справиться в настоящем деле с басурманами?

Умудрённый познанием характера своего монарха и прекрасно разбиравшегося в ходе его мыслей и желаний, служивый иноземец с поклоном, сдержанно ответил:

   — Ваше величество! В Крымских походах князя Василия Голицына мои бутырцы татарскую конницу крымского хана бивали не раз. С турками же я знаком по Чигирину.

   — То было тогда. Перекоп князь Василий не осилил. Чигиринскую крепость пришлось разрушить и отдать. Хотя султану она оказалась ненужной. А сейчас что может быть?

   — Опять идти войной на юг. Османский султан воюет со всей Европой, и не без успеха. Можно по вашей воле, государь, ещё раз попробовать крепость его пределов и...

Пётр Алексеевич договорил за него:

   — И встать твёрдой ногой на берегу Азовского моря. Укрепиться там и устоять в будущем.

Говоря такое, Патрик Гордон почти наверняка знал, что царь Пётр уже давно думает об Азове, той турецкой крепости, которая запирала собой выход из Дона в Азовское море, из которого через Керченский пролив путь лежал в море Чёрное, которое, как понаслышке знал шотландец, в древности называлось Русским морем.

Пётр I уже не раз убеждался в том, как хорошо умел «читать» его, давно с седой головой, военный наставник мысли о ратном деле, о ратных потехах и заботах. Потому и спросил, больше не таясь в задуманном:

   — Как ты думаешь, Пётр Иванович, осилим ныне Азов? Донские вольные казаки, слуги мои его уже однажды брали и два лета отсидели за его стенами.

   — Должны осилить, ваше величество. Солдатских полков нового строя набирается много. Мужик идёт в них крепкий. Фузеи получаем новые, пушкари твои искусны. До Азова по Дону — рукой подать...

   — Хорошо. О нашем разговоре пока никому не сказывай. Время пока не пришло.

   — Слушаюсь, мой государь Пётр Алексеевич. Знай, что клялся я тебе служить верой и правдой на Библии. Отслужу примерно и под Азовской крепостью...

Стремление юного, ещё нигде не повоевавшего монарха московитов было вполне понятно служилому иноземцу. Русский царь хотел взять реванш за голицынские Крымские походы. Неудачи в них поставили Россию в унизительное положение. Поэтому Петра единодушно поддержали и Боярская дума, славившаяся в делах военных большой осторожностью, и Русская Православная Церковь в лице её авторитетнейших иерархов.

Позиция последних значила очень многое, и на то имелась веская причина. Ещё в 1691 году Иерусалимский патриарх Досифей обратился с грамотой к людям, правящим в Русском царстве. В ней он с большим укором писал:

«Вы ради святых мест и единого православия для чего не бодрствуете, не отгоняете от себя злых соседей? Вы упросили и Бога, чтобы у турок была война с немцами, теперь такое благополучное время, а вы не радеете. В досаду вам турки отдали Иерусалим французам и вас ни во что не ставят; смотрите, как смеются над вами; ко всем государям послали грамоты, что воцарился новый султан, а к вам не пишут ничего. Татары — горсть людей, а хвалятся, что берут у вас дань, а так как татары подданные турецкие, то выходя, что и вы турецкие подданные. Много раз вы хвалились, что хотите сделать и то, и другое, а всё оканчивалось одними словами, а дела не явилось никакого...»

Зима проходила в постоянных царских увеселениях, и казалось, что Пётр I о настоящей войне, о военном походе под Азов и не думал. Об этом свидетельствуют записи в гордоновском «Дневнике».

В день празднования новоселья командира Преображенского полка генерала Автонома Головина была сделана одна-единственная краткая запись:

«Все напились».

На следующий день Патрик Гордон, который тяжело переносил любые винообильные застолья (особенно когда приходилось многократно пить до дна за царя-батюшку Петра Алексеевича), записано:

«Я был нездоров и оставался дома».

«21 ноября, — пишет Гордон, — его величество зашёл ко мне в 11 часов (утра) и просидел около часу. Потом мы поехали на свадьбу Юрия Ритца, который женился на вдове Франка. Когда мы проезжали по улице нашей церкви, я говорил его величеству о том, чтобы он позволил нам построить каменную церковь, на что он милостиво изъявил согласие. Мы были затем на упомянутой свадьбе. Его величество уехал в 6 часов, а я в 8 часов».

26-го вечером царь опять заходил к Гордону, чтобы объявить, что на следующий день будет у него обедать со «всей кампанией». Этот обед, 27 ноября, состоялся. Пётр I с шумной кампанией прибыл в гостеприимный в Немецкой слободе гордоновский дом в первом часу дня.

«По истечении часа, — делает обычно краткую дневниковую запись генерал, — мы сели за обед и угощались до 7 часов вечера».

23 декабря в два часа ночи Патрик Гордон спешит на большой пожар на Покровке и застаёт там царя, который самолично руководил борьбой с огнём, от чего самодержец изрядно пропах гарью и пострадал его зелёный Преображенский кафтан. Но удовольствие от пожаротушения государь получил в который уже раз огромное. Его деревянная столица горела местами каждый год не переставая. Даже зимой и в сырую погоду.

13-15 января 1695 года Гордон был в окружении царя на свадьбе его шута Якова Тургенева. В экипажи свадебного поезда были запряжены быки, козлы, свиньи и собаки. Все гости были ряжеными. Свадебное пиршество проходило в заснеженном поле между сёлами Преображенским и Семёновским в специально приготовленных шатрах. Новобрачные возвращались в Москву на верблюде.

Во второй половине января Патрик Гордон по приглашению монарха был с ним на трёх свадьбах у иностранцев: 18-го — на свадьбе майора фон Мантейфкля с дочерью проповедника Александра Юнге, 23-го вечером — на свадьбе полковника Джемса Бане с дочерью полковника Георга Скотта, 24-го — на свадьбе майора Джемса Брюта с дочерью генерал-лейтенанта Цейге.

На всех увеселениях гости из числа людей военных обсуждали планы похода на юг, против турок. Пётр I в таких разговорах обычно занимал позицию самого заинтересованного слушателя. Гордон в подобных дискуссиях деятельно участвовал, но мнения своего старался никому не навязывать. Окружающие не раз замечали, насколько он пользовался заслуженным и устойчивым авторитетом у государя. Тот не раз заключал суждения своего военного наставника словами:

   — Верно сказано. Ваша милость, Пётр Иванович, командовать тебе в царском войске не только бутырскими солдатами...

При всём многолюдном окружении самодержца тот не раз находил время остаться наедине с шотландцем. Вопрос занимал обоих один — поход под Азовскую крепость. Опытный в военных приготовлениях иноземец учил русского царя:

   — Ваше величество, на войне и перед войной, зная неприятеля, надо хитрить и хитрить. Вводить турок и хана крымского в неведенье относительного царского замысла на войну...

Поучения Гордона не прошли даром. 20 января на Постельном крыльце Кремлёвского дворца думным дьяком Андреем Андреевичем Виниусом был «сказан» московским служилым людям, дворянам и стрелецким головам государев указ — собираться в поход в города Белгород и Севск к боярину-воеводе Борису Петровичу Шереметеву «для промысла над Крымом».

Шереметев был опытный и осторожный воевода. Ему и было поведено идти, соединившись с малороссийскими казаками, во главе поместного войска к низовьям Днепра. Там находились выстроенные всего несколько десятилетий назад укреплённые турецкие городки Кизикерман, Арслан-Ордек, Шахкерман — предполье сильной и древней крепости Очаков. В устье Днепра на одном из островов стоял Соколиный замок или иначе Таган. От него к берегам были протянуты железные цепи, заграждавшие путь в Чёрное море любым речным судам.

Московские войска смогли тогда нанести отвлекающий удар, взяв приступом Кизикерман и два других турецких городка. Но о походе к Перекопу речи тогда и быть не могло. Не хватало пушек и другого огнестрельного оружия, припасов. Степь желтела с каждым днём прямо на глазах, и для лошадей начиналась великая бескормица. А самое главное — лучшие петровские войска отправлялись под Азов.

Про войну с Крымом заговорили сразу и в московских слободах, и в городских посадах, и в боярских усадьбах, и на базарах. Говорили о необжитых пахарями южных черноземных и вольных степях, на которой родятся богатые урожаи ядрёной пшеницы. О том, что надо напомнить крымчакам за их опустошительные набеги и угон бессчётного полона. Суть разговоров сводилась к одному:

   — Будет война — чего-нибудь да будет у нас с вами!..

Официально и громогласно объявленный Крымский поход должен был служить прикрытием похода на Азов. Тот готовился в большом секрете, и о его деталях знал лишь только самый узкий, доверенный круг петровского окружения.

Когда в Бахчисарай с купцами из Москвы пришла такая весть, хан поверил ей. В памяти ещё свежи были Крымские походы московского войска князя-воеводы Василия Голицына. Крымское ханство надеялось успешно отбиться и на сей раз. За Перекоп в степь ушли сильные конные дозоры. Хан наставлял мурз, которые посылались сторожить дальние подступы к Крыму:

   — Смотреть московитов на всех степных шляхах, особо на Днепре. Пойдут на меня большими силами — лишать их воды, колодцы забрасывать падалью. Когда трава выгорит — поджечь степь так, чтобы ветер гнал огонь на неверных...

Мурзы согласно кивали бритыми головами. Искусство ведения войны в степях они знали отменно. Едва ли не все они участвовали в отражении походов московского войска под знамёнами большого воеводы князя Василия Голицына. И гордились тем. Их же хан Гирей не переставал повторять:

   — Крым Москвы не боится.

В Стамбул султану из Бахчисарая — от крымского хана и из Перекопа — от гарнизонного бея почти одновременно пришло два донесения. Суть их была одна:

«Московский царь Пётр и его воеводы, не памятуя недавнего прошлого, вновь собирают войска для похода на Крым ».

...Московское царство собирало для похода большую армию. Из Преображенского, приказов во все концы на имя воевод шли указ за указом. Приказ Большого дворца с утра до ночи трудился над собиранием доходов с Русского царства — затеваемая война требовала огромных расходов. А денег в царской казне недоставало.

Дядька царевича Петра Алексеевича будущий боярин Тихон Никитич Стрешнев, князь Михаил Лыков, думный дьяк Гаврила Деревнин, думный боярин Викула Извольский «творили» в те дни новые подати и налоги. Государь не спрашивал денег с казны, а требовал их. Иноземцы в Немецкой слободе только удивлённо качали головами после объявления в Московии все новых сборов с податных душ.

Приумножение царской казны перед Первым Азовским походом шло по уже ранее проторённому пути. Боярская дума обратила внимание на то, чтобы «кабашными» головами и целовальниками[19] ставились только те люди, «которых бы на такое великого государя дело стало, которые б великого государя казну собрали с немалою прибылью».

Однако и возможности царских кабаков в Московском государстве оказались ограниченными. От целовальников стали поступать верноподданнейшие донесения о том, что «подлые людишки вина за скудостию не пьют».

Всё же казна набрала достаточный минимум денежных средств на войну — на зелье для пушек и ружей, провиант и свинец, сукно для солдатских кафтанов и кожу для башмаков, на жалованье служилым людям, строительство на воронежских верфях огромной флотилии речных судов, наем обывательских подвод для перевозки армейских тяжестей и на ещё многое другое.

В южном городке Паншине создавали продовольственную базу русской армии. Большая казна выдала свыше тридцати тысяч рублей московским «гостям» — богатым купцам Горезину, Воронину и Ушакову. Они обязывались в срок заготовить съестные припасы: 45 тысяч вёдер уксуса, 45 тысяч вёдер вина, 10 тысяч пудов ветчины, 250 пудов коровьего масла, 8 тысяч пудов соли, десятки тысяч осётров, щук, судаков, лещей и другой волжской рыбы, прочих продуктов.

Вопрос о продолжении войны с Оттоманской Портой решился окончательно. Царь Пётр Алексеевич задумал пробить дорогу Московскому государству к южным морям. Девизом всей его жизни станут слова, сказанные им гораздо позже азовских событий молдавскому господарю Кантемиру, переселившемуся в 1711 году в пределы петровского царства, но пока ещё не империи:

   — России нужна вода...

Время торопило события. 6 февраля на столичном Пушечном дворе (арсенале) состоялся военный совет, на котором присутствовал государь всея Руси, ближние бояре, генералитет петровской армии, командиры полков московского гарнизона.

Военный совет открылся царским словом. Пётр хотел знать, кто как мыслит Азовский поход. Предоставил он слово в числе первых и генералу Патрику Гордону. Тот был краток, поскольку его мнение уже давно было известно государю:

   — Ваше величество, выступать следует без промедлений, как только подсохнут дороги к Дону. Большую часть войск отправить домой. Первым под Азов должен прибыть сильный авангард — ему и начинать обложение тамошних турок.

У государя уже давно вызрел план начала Азовского похода (тогда ещё никто не задумывался над тем, что будет ещё один такой поход). Поэтому Пётр I без раздумий ответил шотландцу:

   — Авангардом командовать будет ваша милость, Пётр Иванович. Царский указ на то уже готов. Сам я пойду к Азову с главными силами по воде.

Генерал Гордон встал и в знак признательности за такое высочайшее доверие к его способностям начальника войск склонил голову. При всей внешней его невозмутимости один вид служилого иноземца говорил собравшимся на Пушечном дворе, что он весьма польщён таким назначением. Гордон ответил:

   — Всегда к воинским услугам вашего величества...

После военного совета на Пушечном Гордон записал в «Дневнике», что в тот день «приняты были различные решения относительно нашего похода в Азов».

На следующий день генерал с присущей ему энергией произвёл «смотр и разбор» своему Бутырскому солдатскому полку. Он отобрал в ротах 104 человека, не пригодных для походной службы.

В тот же день он был приглашён к царю в село Преображенское. И там вместе с ним составил список амуниции и других необходимых вещей, которые следовало взять бомбардиру Петру Алексееву с собой на войну. Кожуховский поход показал, что тот с собой взял на «военные упражнения» не одну телегу лишнего, бесполезного.

В солдатские полки был объявлен набор «охочих» людей. От московских бояр и дворян в большом числе бежали дворовые мужики, пожелавшие от беспросветной жизни стать царскими солдатами. Генерала Патрика Гордона теперь каждодневно стали беспокоить «дворяне по поводу их слуг, поступивших в солдаты».

Надо отдать должное командиру Бутырского полка. Он не вернул ни одного солдата из беглых прежним владельцам крепостных или кабальных мужиков. Всем просителям говорил прямо:

   — Его царскому величеству государю Петру Алексеевичу очень нужны новые солдаты...

Готовясь к военному походу, среди прочего командир бутырцев приказал купить тафты белой 50 аршин и красной — 6 аршин. Из них для рот солдатского полка было пошито десять знамён. Они все были белые с красными полосами по краям и с крестами посередине.

И самодержец, и его военный наставник ясно понимали, что дело зачинается нешуточное. Кожуховский поход стал последней воинской потехой Петра. Положение Русского царства в конце XVII столетия было довольно сложным. Вступив в союз с Польшей и Священной Римской империей (Австрией) и предприняв два Крымских похода, правительница Софья Алексеевна нарушила Бахчисарайское перемирие 1681 года. С тех пор Москва находилась с Крымским ханством и с его сюзереном, турецким султаном, в состоянии войны, конца которой не виделось.

Вена настаивала на продолжении войны со Стамбулом. С этой целью в Москву прибыл цесарский посол Иоганн Курций. Уже на первом приёме в Московском Кремле австриец сказал боярам:

   — Мы с вами христиане, а там басурмане. Не мы, а они владеют священным городом Иерусалимом...

В ходе переговоров с Боярской думой Иоганн Курций добился главного: быть войне, и на том стороны целовали крест. Вопрос стоял только о времени похода войска Московии на юг.

Из столицы Священной Римской империи и Польского королевства на имя царя Петра Алексеевича Романова пришли благодарственные письма. В них российский самодержец именовался величеством и всеми титулами, вплоть до «государя земель Иверской, Грузинской и Кабардинской и областей Дедич и Отчич».

Кожуховские манёвры внушили молодому царю и такому же молодому кругу его сподвижников-единомышленников большую уверенность в силах и искусстве полков нового строя, в способности войск вести маневренную войну и штурмовать полевые крепости. О том, что военные упражнения — ещё не война, как-то забывалось. Государь всея Руси решил испытать себя в настоящем деле.

Он, как бы размышляя вслух, стал говаривать своим ближним людям, в том числе и своему военному наставнику-шотландцу:

   — Ходил ли в походы царь Иван Четвёртый Васильевич на Ливонию? Ходил. Да ещё и не одну крепость там брал. И дед мой, и отец мой в доспехах и на коне рати не раз смотры делали перед войной не только с Крымом...

Более того, Пётр I считал себя созданным для военного дела человеком. К этой осознанной мысли его подводил прежде всего служилый иноземец Патрик Гордон. Шотландский наставник прозорливо видел в своём венценосном ученике великого полководца Московии. Гордон не ошибся — в ходе Северной войны 1700-1721 годов Пётр I Романов действительно станет победоносным полководцем, нанеся полное военное поражение Швеции. Её регулярная армия считалась едва ли не самой лучшей в Европе, а король Карл XII стяжал себе славу большого полководца. И оставался в зените славы до того дня, когда его непобедимая армия не вышла на поле Полтавской битвы.

Но пока государь всея Руси, мечтавший с лёгкой руки своего военного наставника о полководческой славе, скажет своим друзьям ушедшего в прошлое детства и товарищам по потешным играм:

   — Шутили мы под Кожуховом, теперь под Азов идём играть...

Государь и его единомышленники понимали, что будущее России лежит на морских берегах — только через них можно было «прорубить окно в Европу». Единственный морской порт на русском Севере Архангельск не мог разрешить проблему внешней торговли. Белое море надолго покрывалось льдами и находилось далеко от центральных областей страны. Балтийские берега были в руках Шведского королевства, с которым тягаться пока не приходилось.

Оставалось ещё Чёрное море, которое в древности носило название Русского, а теперь полностью находилось в руках турок-османов. Царя Петра I не страшило в устремлениях к морю на юге даже то серьёзнейшее обстоятельство, что проливы Босфор и Дарданеллы были в руках Оттоманской Порты и их было России не «видать, как своих ушей».

Попытки князя Василия Васильевича Голицына овладеть Перекопом показали все трудности прямого удара по Крымскому ханству. Чтобы угрожать ему, необходимо было иметь опорный пункт в непосредственной близости от Крыма, обеспечить свободный выход в Азовское и Чёрное моря быстроходных казачьих флотилий, набегов которых так боялись и хан, и султан.

Овладение таким пунктом — турецкой крепостью Азов — обеспечивало России большие военно-политические преимущества, прежде всего то, что она закреплялась на берегах южных морей и частично обеспечивала своё порубежье от разорительных набегов крымской конницы, главной добычей которых являлись пленники. Кроме того, удар наносился непосредственно по османам, а не по вассалу Стамбула Крымскому ханству.

Путь к Азову выглядел намного предпочтительнее, чем поход по степи к Перекопу. Войска могли двигаться по заселённой территории, что освобождало их от обременительных обозов и утомительных пеших переходов. Людей, равно как и любые припасы, можно было доставлять речным путём — по Дону и Волге.

Потому и решил царь Пётр Алексеевич добывать выход на берега Чёрного моря с Дона. Пройдёт немного времени, и он будет не раз повторять заветные слова:

— России нужна вода!..

Первый Азовский поход


В распоряжении историков нет данных о том, что выбор нового направления военных действий на юге, как и разработка плана первого Азовского похода 1695 года, принадлежит молодому царю. Они сходятся на том, что, скорее всего, эту мысль ему подсказали военные советники, наиболее влиятельный среди них — генерал Патрик Гордон. За государем, видимо, оставалось последнее слово — согласиться с предложенным планом или отвергнуть его.

Пётр, активно участвовавший в его обсуждении, согласился. Он даже в деталях советовался с Гордоном. План предусматривал нанесение двух ударов по неприятелю: основного — на крепость Азов, вспомогательного — на турецкие крепости в низовьях Днепра, по традиционному маршруту прошлых Крымских походов.

Патрик Гордон не раз и не два обсуждал с государем важность нанесения именно двух ударов. Шотландец убеждал монарха Московского царства:

   — Ваше величество, во время Чигиринских походов против царских воевод выступила не только армия великого визиря, но и вся конница хана крымского. Отвлеки её тогда к Дону, воеводам твоего батюшки, государя Алексея Михайловича, было бы легче сражаться на Днепре.

   — Ваша милость, что ж тогда никто не отважился на двойной поход против турецкого султана?

   — Мысли такой на Боярской думе никто не высказал. Воеводы надеялись сильным войском разбить противника в степи под Чигирином, уповали на его стены. А когда великий визирь соединился с ханом, то конницы у них стало много больше, чем в царском войске.

   — А была ли возможность заставить крымского хана не подсоблять великому визирю?

   — Думается, что была. Надо было только сильно угрожать его Ногайской орде в донских степях. Силы для того были — казаки с Дона и Волги, калмыки, городовые казаки из гарнизонов окраинных городов.

   — А на сей раз что мы выиграем, послав часть войск вниз по Днепру, берегом и водой?

   — Мой государь, хан выйдет со своей конницей за Перекоп обязательно. Не пойдёт — султан из Константинополя повелит. Когда крымскому монарху станет выбирать — идти ли на Дон к Азову со всем своим конным войска или прикрывать Турецкий вал на Перекопе, то он обязательно выберет последнее. Защитить Бахчисарай ему всегда важнее.

   — Пётр Иванович, но не может же крымский хан не подать помощь азовским туркам? Султан такое ему никогда не простит и в вину злую поставит.

   — Верно, ваше величество. Хан из Крыма азовскому гарнизону обязательно пришлёт и скоро. Но всю свою конницу на Дон он не отправит, а только меньшую её часть...

В соответствии с планом военной кампании генерал Пётр Иванович Гордон высочайшим указом был назначен начальником авангардного отряда русской армии, ему предстояло пешим ходом выступить из Москвы на юг. Все вопросы «утрясались» Гордоном с думным дьяком Тихоном Никитичем Стрешневым, князем Петром Ивановичем Прозоровским, боярином Львом Кирилловичем Нарышкиным и князем Борисом Алексеевичем Голицыным. Забот у них хватало. В разрядах дьяки и подьячие скрипели перьями, не разгибая спины.

Последние обсуждения действий авангардного отряда прошли поздно вечером 27 февраля. В тот день в гордоновский дом приехал Пётр Алексеевич в сопровождении князя Голицына и окольничего Петра Матвеевича Апраксина.

1 марта генерала Гордона вызвали в Кремль. Там думный дьяк в присутствии князя Бориса Алексеевича зачитал ему царский «денежный» указ о выдачи подъёмных денег на поход всем ратным людям. Генералу полагалось 300 рублей, полковнику — 100 рублей и так далее.

На следующий день Пётр и генерал Гордон провели смотр всех московских стрелецких полков, которые уходили в Азовский поход в составе авангарда — Стремянный, Кровкова, Обухова, Сухарева... После смотра последнего из них, полковника Капустина, царь, садясь в коляску, заметил:

   — Снаряжены и вооружены не хуже солдатских полков. Но не солдаты. По глазам нерадостным вижу — не сильно желают воевать турка и уходить из Москвы.

Гордон согласно склонил голову, поскольку настроение стрельцов московского гарнизона знал не понаслышке. Позволил в присутствии стрелецкого головы и его сотенных командиров заметить:

   — Война, ваше величество, построена на приказах старшего и государевой воли. Плохо приходится тем, кто их не выполняет. По таким плачет верёвка и топор палача.

Стрелецкие начальники потупили взоры. В низком поклоне отъезжавшему царю-батюшке скрыли свои разом потемневшие лица. Когда распрямили, полковник Капустин вполголоса бросил:

   — Посмотрим ещё, кто лучше будет биться с султанскими турками да с ханом. Мы, государевы стрельцы, или немчина с Кукуя...

Перед выступлением в поход генерал Гордон нанёс немало прощальных визитов. Ещё больше таких визитов было сделано шотландскому наставнику государя.

6 марта Пётр Иванович представился в прощальной аудиенции царю Ивану Алексеевичу, брату и соправителю Петра Алексеевича. Но в государственных делах он почти не участвовал, проводя почти всё время в делах церковных и богослужениях. Пётр любил брата, который отдал ему фактически всё государственное управление. Царь Иван Алексеевич хорошо знал иноземца на русской службе и после напутственного слова допустил его к своей руке, сказав:

   — Да будет тебе и воинству, тобою ведомому, Божья помощь в пути, на поле бранном...

Государь приехал в дом Гордонов 7-го числа после обеда с большой свитой бояр и людей военных. В порыве признательности он обнял генерала и дал ему напутственное слово:

   — Крепко я надеюсь на тебя, ваша милость, Пётр Иванович. Поспеши на Дон, встань супротив Азовской крепости. Выйдет турок из-за стен или хан подоспеет — отрази их. Мы по Дону с остальной воинской силой придём скоро, как нами оговорено...

Гордоновский отряд состоял из Бутырского полка численностью в 894 человека и семи стрелецких полков — полковников Сергеева, Жукова, Кровкова, Кобыльского, Обухова, Капустина и Козлова. Стрельцов насчитывалось 4620 человек. По пути, в городе Тамбове, к отряду должны были присоединиться четыре солдатских полка — 3879 человек. Следовательно, авангард петровской армии, выступавшей в свой первый Азовский поход, состоял из 9393 человек.

Штаб генерала Патрика Гордона состоял из 16 царских стольников, одного стряпчего, 2 дьяков и 12 подьячих. Отрядная артиллерия насчитывала 10 мортир для полупудовых гранат, 12 гаубиц и 31 фальконет. Эти орудия были обеспечены запасом в 6 тысяч пудов пороха, 4600 ядер и 4000 артиллерийских гранат.

Для перевозки войск — почти десяти тысяч человек, артиллерии, пороха, ядер и орудийных гранат, провианта, другого военного имущества потребовалось до четырёх тысяч обозных подвод.

Маршрут авангардного отряда был заранее обговорён с дьяками Разрядного приказа. Путь из Первопрестольной шёл на Бронницы, Коломну, Переяславль-Рязанский, Ряжск и Тамбов. Туда войска пришли 18 марта.

В Тамбове отряд имел продолжительный отдых, поскольку пришлось пережидать разлив рек. По пути пришлось переправляться через три полноводные преграды — Хопёр, Дон и Чир. Причём через последнюю было наведено семь мостов Сложность заключалась ещё в том, что в местах переправ росли только дубы. На одну рубку их уходила уйма времени. Гордон жаловался в своих записях, что стрельцы работали вяло, с неохотой и нерасторопно.

Однако как гласит народная пословица — гладко всё бывает только на бумаге. Путь войск от Тамбова до столицы Донского казачьего войска потребовал без малого два месяца вместо намеченного срока в три недели.

Прибыв в донскую казачью станицу Раздоры, Гордон нашёл там речные суда — барки, которые доставили для его войск необходимые припасы. Здесь под вечер 14 июня состоялось свидание генерала с атаманом донского казачества Фролом Минаевым и старшинами. Они преподнесли царскому военачальнику в подарок овцу, испечённые хлебы и сушёную осетрину.

Фрол Минаев, бородатый казачин, раскланявшись с иноземным генералом, стоявшим в окружении офицеров-бутырцев и стрелецких полковников, первым делом спросил:

   — Как здоровье нашего дорогого и любимого царя-батюшки, дай Бог ему помощь во всех ратных промыслах и государственных делах?

   — Его величество Пётр Алексеевич в добром здравии. Идёт сюда с главным войском по воде. Будет скоро вслед за нами.

   — Что ж, превеликое войско Донское честью будет иметь встречать своего государя.

После такого приветственного начала разговор зашёл о главном — о том, как подступиться к Азову. Генерал Патрик Гордон с самого начала понял, что атаман Фрол Минаев с казачьей старшиной пытаются отговорить его от намерения. Донской атаман начал вести о том разговор издалека:

   — Казачьи разъезды, что я посылал в степь на юг и по берегу моря Азовского, повстречали там дозоры ногайцев и крымчаков. Через ханских татар азовский паша знает о вашем прибытии в Раздоры.

   — Такое похвально. Неприятель не спит, хочет вызнать наши силы и как скоро мы будем под крепостью. Его действия нам понятны.

   — Ваше сиятельство, господин генерал, с такими силами подступать к Азову опасно. Татары могут ударить из степи. Защитить обозы по пути из Раздор будет сложно. Наезженной дороги вдоль Дона нет, потому повозки и будут отставать друг от друга. Как растянутся в пути, так лакомым куском станут для ханских воинов — кони-то у них лёгкие. Наскочат, побьют стрелами возчиков, сдернут что надо с телеги и айда назад в степь...

   — Господин атаман, под Чигирином турок и татар было поболе, чем азовский гарнизон и ханские отряды, которых пока не видно. Однако воеводы и казачьи атаманы свои обозы и артиллерию вели с собой. Так и нам надо поступить.

   — Всё так. Но там султанская армия добиралась до Чигирина по степи, сухим путём. Здесь же море рядом. Из Стамбула на кораблях хошь какая помощь придёт, любые припасы без воловьих упряжек в Азов доставят. Прямо под стены выгрузят.

   — Но это только ваши мнения, господин атаман. У меня есть царский указ на сей счёт, государей Петра Алексеевича и Ивана Алексеевича. Он гласит — идти нам под Азов без промедления и стать под ним лагерем.

   — А в том указе есть слово царское о нас, донских казаках? Что нам велено великими государями?

   — Велено войску Донскому со всей его силою присоединиться ко мне и идти, не мешкая, под Азов. Подчиняться мне во всём, пока его царское величество Пётр Алексеевич не прибудет к нам.

При этих словах атаман Фрол Минаев со старшинами встали, поклонились царскому генералу и ответствовали:

   — Воля российских государей для нас священна. Ваше сиятельство, сей же вечер пошлём вестников по станицам и хуторам собирать казаков в сотни. В степи дозоры усилим...

Свою встречу в станице Раздоры с донским атаманом и казачьими старшинами, разговор с ними Пётр Гордон изложил в своём «Дневнике» следующей записью:

«Я угощал их разных сортов напитками. Они принесли мне в подарок овцу, несколько хлебов и сушёной осетрины. После дальнейших разговоров я обещал их посетить. Когда они таким образом были отпущены, я взял с собой несколько полковников, стольников и караул и поехал к берегу реки, где была палатка атамана. Он приветствовал нас и, усадив на диваны и мягкие скамьи, угощал водкой, пивом и мёдом. После двухчасовой беседы я вернулся».

На том застолье в шатре гостеприимного войскового атамана Фрола генерал Патрик Гордон впервые услышал песню донских казаков. В ней рассказывалось о получении на Дону «желанных» известий о сборах царя Петра Алексеевича в поход на крепость Азов:


Не ясен сокол летал по поднебесью,
Донской есаул бегал по Дону,
Казаков-то он речью приветствовал:
Вы вставайте, добры молодцы,
Вы вставайте, други, пробудитесь,
Борзых коней, други, вы седлайте,
Под Азов-город, други, поезжайте.
Ой, мы город разорим с головы до ног,
Много казны возьмём, много золота;
Сам сизой орёл пробуждается,
Сам Петро-царь подымается,
Со своими князьями, боярами,
Со своими донцами, со своими запорожцами.

Донские казаки, быстро собравшись в конные отряды, присоединились к гордоновскому отряду. Казаки прибывали на хороших степных конях, со своим оружием и провиантом. Опытный атаман Фрол Минаев выслал к Азову надёжных лазутчиков. Он же попросил генерала Патрика Гордона «подсобить ему свинцом и «зельем» — порохом. То и другое донцы получили из отрядных запасов.

Казаки пригнали с верховьев Дона большое число лодок, среди которых немало оказалось мореходных. Началась переправа войск и обозов на правый берег реки. Закончили её только утром 15 июня. После этого авангард, приняв походный порядок, с известной осторожностью двинулся в сторону Азова. Атаман Минаев с частью сил казаков ушёл вперёд. Под вечер войска достигли реки Сужати.

На берегах степной речушки, малыми водами впадавшей в полноводный Дон, Гордон приказал сделать привал. Здесь 16 июня он получил письмо от Фрола Минаева с вестями из Азова, добытыми казачьими лазутчиками.

Те доставили из турецкой крепости ценные сведения: к городу подошло большое число парусных кораблей и галер, которые доставили азовскому гарнизону многочисленное подкрепление. Больше всего прибыло янычар. При прибытии помощи от султана азовский паша приказал произвести салют залпом 40 больших пушек. Перед Азовом раскинул свой походный лагерь крымский хан, приведший сюда конницу. Но не всю — часть сторожила противника в низовьях Днепра.

Поэтому осторожный атаман Фрол Минаев и казачьи старшины предлагали генералу не подступать малыми силами к крепости. А остановиться в удобном и надёжном месте на Сужати или ещё где-нибудь, поджидая подход главных сил царского войска.

Гордон под вечер того же дня собрал военный совет, пригласив на него всех полковников, подполковников и майоров. Было зачитано письмо донского атамана. После этого отрядный командир предложил всем высказаться. Робость высказываний, полных сомнений, поразила его. Предлагалось далее отойти к Раздорам и переправиться на левобережье. Укрепиться там и ждать прибытия остальных войск. Выслушав всех, генерал Гордон заключил заседание военного совета:

— Государем Петром Алексеевичем велено мне идти под Азов, а не отсиживаться в степи на берегу реки за рогатками. Царский указ — всем нам указ. Так поступим же по воле его величества, поскольку мы его верные слуги...

После такого заключения совет поддержал отрядного начальника — идти вперёд к крепости. Его решение было отправлено донскому атаману. Через реку Маныч полки и обозы переправлялись по наведённому мосту. Войска шли по цветущей степи. Вольный ветер разносил запахи тюльпанов и гвоздик, медового клевера и дикой спаржи, тимьяна и майорана... Двигались вперёд настороже, полковые орудия были заряжены картечью. Каждая степная балка по пути грозила засадой легкоконной вражеской конницы.

21 июня к Гордону прибыл атаман Фрол Минаев. Рассказал о случившемся. Его казаки на лёгких лодках протоками прошли в устье Дона и взяли на взморье турецкое судно и семерых людей, которые находились на его борту. Одного из пленников атаман доставил к Гордону для допроса, который вёлся через толмача:

   — Кто будешь таков? И откуда родом?

   — Грек я крымский. Верой христианин — не магометянин. Зовут Фёдором Юрьевым. Живу в городе Султан-Сарае.

   — Какие дела привели тебя в Азов?

   — Дела торговые. Война султана с русскими начинается, решил поторговать мелкими товарами среди турок в городе Азове. Сейчас там многолюдство.

   — В самой крепости в эти дни был?

   — Был. Оттуда мы шли обратно в Крым за новым товаром. Спешили ещё раз обернуться. Но на выходе из Дона счастье от нас отвернулось.

   — Скажи, Фёдор Юрьев, какие войска в крепости, сколько? Подоспела ли помощь к Азову, не считая ханской конницы?

   — Султанский гарнизон до трёх тысяч. Да ещё прибыл туда паша по имени Муртоза с тысячью человек, из которых половина пеших. Пехота вошла в крепость, конные стоят вне города в палатках. Несколько дней тому назад пришли из Кафы четыре корабля, по пятьсот человек пеших воинов на каждом. Все остались в Азове.

   — Ждут ли турки ещё скорой помощи?

   — Ждут со дня на день. В городе говорят, что из Стамбула должны прибыть три корабля и десять фуркат с войсками, амуницией и провиантом. Огневых припасов в крепости много.

   — Кто командует турками в крепости?

   — Войсками в городе начальствует сейчас Муртоза-паша. А Мустафа-бей ему подчиняется.

   — Укрепляется ли город Азов сегодня?

   — Да. Паша приказал горожанам и гарнизонным солдатам чистить рвы и обложить каменный вал землёй, чтобы он стал выше. В степи перед городом тоже строят какие-то укрепления. Но я там не был — стража туда торговцев не пускает.

   — Как попал в плен к казакам?

   — Хотел вернуться в Крым за новым товаром. Плыл туда на меленьком корабле — всего шесть матросов и две железные пушки. Они не защищались, когда казаки на нас напали, сдались.

   — Правду мне сказал об азовских турках? Вспомни Господа и перекрестись.

Грек перекрестился, достав из кармана небольшой молитвенник, который казаки не стали у него отбирать. Патрик Гордон тоже перекрестился, довольный сведениями, которые получил от пленного крымского торговца. Сказал тому:

   — Побудешь у нас пока в плену, на работах. Возьмём султанскую крепость — отпустим обратно в Крым, на волю...

Гордон приказал отправить пленников вверх по Дону, навстречу царскому каравану. Чтобы государь сам ещё раз допросил грека Фёдора Юрьева и его спутников. Генерал, знавший теперь многое о вражеской крепости, на радостях угостил донского атамана и его товарищей белым вином и конфетами, прихваченными из Москвы на торжественный случай.

Такое заморское угощение казаки видели в своей жизни впервые. И даже не слышали о нём. Атаман Фрол Минаев, отпробовав конфету и придя после первых тостов в весёлое настроение, весь вечер уговаривал генерала:

   — Ваше сиятельство! Любезный мой Пётр Иванович! Айда верхом ко мне в Черкесск. Вин донских там будет для тебя поставлено — любых. Степных и речных яств — ешь не хочу...

Отказаться от ответного визита шотландец не мог. Оставить на берегу Сужати войска — тоже не мог. Тогда Гордон отправил в гости к атаману Фролу Минаеву в казачий городок Черкасск, окружённый дубовыми стенами, своего сына Джемса.

26 июня утром Гордон приказал отслужить молебен — Азов был уже близок. Донские казаки в конном строю шли впереди в виду гордоновского отряда. Видевший в деле ханскую и лёгкую турецкую конницу под Чигирином, генерал приказал донскому атаману:

   — Появится неприятель во множестве — в бой с ним не ввязывайся пока. Отходи назад. А мы султанскую конницу картечью встретим. Так и отобьёмся. Главное дело у нас впереди...

Первая встреча с Азов-городом


Разъезды крымской конницы круглые сутки маячили по пути на вершинах степных холмов. Порой они съезжались в немалые отряды и угрожающе выдвигались вперёд. Ожидавшихся сшибок верхоконных всё не было. Стороны стереглись друг друга, чего-то выжидая. Двигаясь с бережением вперёд, русский отряд беспрепятственно перешёл уже пересохшее русло степной речушки Батай.

Когда подошли к левому протоку Дона реке Койсуг, Гордон выбрал место для устройства пристани, где могли бы разгружаться идущие с верховьев Дона суда с артиллерией и припасами. Её намечалось соорудить близ устья одного из рукавов Койсуга, которое носило название речки Митищевой. Это название получила и пристань.

Шотландец приказал промерить речное дно у берега. После этого он оставил часть стрельцов для устройства пристани и складов, приказав их полковнику перво-наперво соорудить полевую крепостицу и установить на её валу пушечную батарею. Теперь можно было не опасаться нападения татарской конницы.

27 июля русский отряд дошёл до цепи холмов вблизи Азова и расположил свой лагерь на самом большом из них — Скопиной Кровле. Отсюда открывался вид на турецкую крепость и два его форта — каланчи. Командир отряда приказал дать три выстрела из пушки. Турки незамедлительно ответили залпом из крепости. Это было объявлением военных действий друг другу. После этого османы стали жечь дома в предместьях города, чтобы лишить русских укрытий на случай приступа.

Стоя на вершине Скопиной Кровли, генерал Патрик Гордон смотрел, как к холмам подтягивался его отряд. Погода стояла ясная — в дали безветренного залива просматривались высокобортные многопушечные турецкие корабли с упавшими парусами. Ветер со стороны Азова доносил запах гари.

На холме стали собираться полковые командиры, офицеры из числа иностранцев. Рассматривая в подзорную трубу городские предместья, шотландец сказал окружающим:

   — Господа офицеры! Смотрите — так и в Европе начинаются все войны. А теперь нам надо укрепиться в лагере. У султанского паши сил и дерзости, должно быть, немало...

Договорить ему не удалось. С тысяч до десяти или немногим более ханских конников пошло в атаку на русских со стороны крепости. На ходу они разворачивались в полумесяц. Атакующая конница двигалась всё быстрее, поднимая клубы пыли. В пехотных колоннах раздались крики:

   — Татары!.. Берегись!..

Солдаты и стрельцы выстраивались в неровные четырёхугольники — каре. Пушкари успели развернуть свои заряженные картечью пушки и дать нестройный залп по набегавшей лаве. Густо полетели стрелы. На левом фланге крымчаки с визгом вынеслись прямо к походной колонне, но здесь с ними схватились донские казаки. Началась сеча.

Генерал всё время боя простоял верхом на лошади на вершине холма. Не одна стрела с недолётом упала рядом с ним. Генерал был в начищенной стальной кирасе, которая поблескивала на ещё неярком весеннем солнце. Подзорная труба была упёрта в бок. В шуме схватки слышался его голос:

   — Вперёд! Вперёд! Смелее!..

Когда ещё раз ударили пушки, то нападавшие, развернувшись, повернули обратно частью к крепости, частью ушли в степь. Всё поле боя было утыкано пернатыми стрелами. То там, то здесь валялись убитые люди, били копытами раненные картечинами лошади. В тот день нападений ханской конницы больше не случилось.

Патрик Гордон, строя полевой лагерь, применил все свои инженерные познания. Солдаты-бутырцы и стрельцы трудились над возведением полевых укреплений не покладая рук. Донские казаки раскинули свой стан позади лагеря. Руководя земляными работами, генерал стал ожидать прибытия под Азов остальных войск во главе с царём Петром Алексеевичем. Без них предпринимать что-либо против неприятельской крепости было неразумно.

Главные силы русской армии двинулись из Москвы в конце апреля. Полки с артиллерией и всем необходимым разместились на стругах и по Москве-реке, Оке и Волге доплыли до города Камышина. Оттуда сухим путём добрались до Дона, где вновь сели на речные суда. Старательно вёлся путевой журнал — «Юрнал в путном шествии».

Гребцы менялись днём и ночью. К берегу приставали не часто. Царский караван длинной, растянувшейся на много вёрст вереницей проплывал мимо казачьих городков-станиц — Голубые, Пять Изб, Верхний Чир, Нижний Чир, Кобылкин, Есаулов, Зимовейки...

Пётр торопился на свою первую войну, если не считать потешной, кожуховской. Он всё чаще стал прохаживаться по царской галере, крича гребцам-преображенцам:

   — Греби! Греби!..

Вёсла на галере гнулись после таких слов дугой. Солдаты гребли, опустив вёсла. По вечерам даже немалая чашка вина и сытный ужин не снимали с людей усталость. По спинам гребцов всё чаще стали гулять палки унтер-офицеров.

Государь, казалось, не замечал такого обхождения с гребцами-солдатами. Немало времени он проводил в каюте генерала Франца Лефорта. За застольем обсуждались походные дела. Не первый день монарх говорил своему фавориту:

— Скоро услышим пушки генерала Гордона...

Получая от вестников-казаков сведения о движении гордоновского отряда, государь писал Петру Ивановичу с пути о выборе места для устройства пристани, удобной для выгрузки людей, и особенно артиллерийских орудий:

«Моё Сердце Генерал (на немецком). Вчерашнего дня уведомеся мы о переправе вашей через Дон от казаков, из Черкаского на Голубые коньми, а з Голубых на Паншин водою едущих, где и встретеся с нами оное сказали. И того ради господин наш генерал приказал мне писать к вашей чесности, чтобы изволили, осмотря место, паче же пристань удобнейшею, где бы лутче и безопасней людей, паче же артиллерии, которой о величестве сам ведаешь, для которого дело удобное есть, дабы оное описаф и с нарочетым человекам встречу нам прислать дабы через письмо, такожде и через слова посланного удобней ы том деле выразумеф, поступать могли. А мы едем Доном с великим поспешением днём и ночью. Пётр (на немецком — Питер). Июня в 21 день».

Это письмо Патрик Гордон получил через четыре дня. Соединение главных сил с авангардом петровской армии состоялось 29 июня. Боевых действий к тому времени стороны ещё не вели.

Царский караван пришвартовался к «удобнейшей пристани», устроенной Гордоном. Петра I встречали залпом всех пушек гордоновского отряда. Тот остался доволен и пристанью, и полевыми укреплениями, и встречей. К тому времени начальник авангарда через разведку донских казаков имел уже достаточно полное представление о турецкой крепости.

Встреча государя со своим наставником-шотландцем состоялась более чем радушная, под пушечную и ружейную стрельбу с берега и судового каравана. Генерал Патрик Гордон, приветствуя бомбардира Петра Алексеева, сказал:

   — Ваше величество! Азов перед вами. Гарнизон и паша его нам известны, фортификации тоже. Остальное будет по воле Божьей и по воле моего государя.

   — Ваша милость, Пётр Иванович! Рад видеть моего генерала. Хвалю тебя за пристань удобнейшую на Койсуге, за дела лазутчиков, за доброго языка...

В своём «Дневнике» служилый иноземец оставил довольно подробное описание встречи царя Петра под Азовской крепостью:

«29 июня я велел поспешить с подвозом снарядов и припасов. Затем послал к его величеству с просьбой о распоряжениях. В 8 часов пришло несколько лёгких судов; на одном из них находился князь Я. Ф. Долгорукий, который привёз весть, что его величество будет вскоре, почему я велел приготовить обед и ожидал его величество, послав пригласить его моего зятя; он вернулся с ответом, что его величество будет.

Около 10 часов прибыл его величество и отправился в походную церковь, устроенную на берегу, чтобы присутствовать на богослужении, продолжавшемся два часа. Между тем я был в ожидании. Однако его величеству не угодно было притти к обеду, но он обещал притти к ужину, и, действительно, вечером он пришёл с обоими генералами. При его прибытии я велел выстрелить из всех пушек, и прежде всего из 12, которые стояли перед палатками, а затем по всему лагерю, начиная справа, с Бутырского полка. Наконец, стреляли из мушкетов в том же порядке. После того как его величество поужинал, был военный совет...»

Первый военный совет Первого Азовского похода состоялся в гордоновском шатре. На нём присутствовало четыре человека: сам Пётр I и весь его походный генералитет из людей ближних — Патрик Гордон, Автолом Михайлович Головин и Франц Лефорт. Царь, успевший уже освоиться на новом месте, в отличие от Кожуховских манёвров, взял на себя роль главнокомандующего:

   — Вам, господа генералы Автоном Михайлович и Франц Яковлевич, разгружать суда на пристани как можно расторопнее. Все грузы, артиллерию — под доброй охраной переправлять в лагерь.

Бомбардир Пётр Алексеев показал пальцем на срисованной для него Гордоном схеме пристани и лагеря, как должны идти полки, высаженные с речных судов, где размещать припасы. Шотландцу приказал следующее:

   — Ваша милость, с Азовом вы уже малость пообвыклись. Пока прибывшие войска приводят себя в порядок и разгружаются, следовать вам из лагеря с отрядом вперёд, ближе к крепости. Идти с бережением.

На вопрос генерала Гордона о том, что будет приказано пока подчинённому ему донскому казачеству, Пётр I ответил:

   — Передашь атаману Минаеву Фролу, что я им доволен. Пусть пошлёт отряд на разведку. О чём будет известно — сразу ко мне.

Закрывая застольный военный совет, царь сказал:

   — Господа генералы, прошу вас пойти к полкам. Я буду пока при отряде Франца Яковлевича. Все вести посылать туда...

Османская крепость Азов располагалась на левом берегу Дона, на 15 вёрст выше впадения его в Азовское море. Город вёл родословную от знаменитой древнегреческой колонии Танаис, которая затем перешла к генуэзцам, а в конце XV века попала в руки турок. Османы, после того как в 1637 году в результате лихой атаки донских казаков на пять лет потеряли Азов, долго и основательно его укрепляли.

Крепость представляла собой каменный четырёхугольник с бастионами и каменным замком внутри. Кроме каменной стены, Азов был обнесён ещё высоким земляным валом и глубоким рвом с палисадом — частоколом из заострённых брёвен на дне рва. В полуверсте от этих основных оборонительных сооружений находились ещё два земляных вала со рвами. Это были остатки осадных линий прежних обложений Азовской крепости.

Выше Азова, вёрстах в трёх от него, на обоих берегах Дона были построены две каменные башни, так называемые каланчи, вооружённые малокалиберными пушками. Будучи соединены протянутыми через донское русло тремя толстыми железными цепями, они преграждали выход в море для плывущих по Дону сверху судов. Часть речного русла перегораживал частокол из заострённых брёвен. Донских казаков таким образом лишили возможности выходить в Азовское море.

На северном рукаве Дона, так называемом Мёртвом Донце, устроен был ещё каменный форт Лютик с четырьмя башнями и жилыми помещениями внутри. Башни были восьмиугольные, ворота форта обиты железом. Лютик со стороны суши защищался ещё валом и нешироким рвом, заполненным водой. Каланчи и форт были построены в 1663 году ханом Махмет-Гиреем по приказанию султана Магомета IV, обеспокоенного морскими набегами донского казачества на турецкие берега.

...Только 2 июля гордоновский отряд двинулся из своего полевого городка на берегу Койсуга к Азову, будучи усилен тремя полками пехоты полковников Борисова, Головцына и Батурина. Последним предстояло конвоировать назад к пристани лошадей и разгруженные повозки. Во время этого короткого марша бутырцам и стрельцам пришлось отбивать «оживлённое» нападение крымской конницы и турок.

Из конной лавы, которая нахлынула на походную колонну из степи, роились сотни стрел, разя людей. Батальонный командир бутырцев Карл Кауфман успел развернуть своих солдат в линию и дать оглушительный залп из фузей. Нападавшие сразу же стали разворачивать коней, оставив на месте с десяток сражённых пулями, где рядом с криками рубились с османами донские казаки Фрола Минаева. Блестели сабли, хлопали пистолетные выстрелы, противники метали в друг друга пики.

Генерал Патрик Гордон, размахивая обнажённой шпагой, надрывно кричал орудийным расчётам, которые суматошливо разворачивали пушки, с трудом сдерживая испуганных шумом лошадей:

   — Живее, о мой Бог. Рубите постромки, лошадей в тыл! Ближней картечью! Не целься — пали!..

Гордон не выдержал и на коне подскочил к ближайшей пушке. Спрыгнув на землю, выхватил из рук канонира, в плече которого торчала оперённая татарская стрела, пальник. Пушка, подскочив на жухлой траве, грохнула картечным выстрелом. Рядом прозвучали ещё выстрелы. Кругом стоял треск ружейной пальбы...

После первой стычки с неприятелем многие стрелецкие полковники и состоявшие при Гордоне московские дворяне пали духом, впервые побывав в кровавом деле. Они стали наперебой советовать отрядному начальнику остановиться и окопаться. Однако старый генерал отвечал:

   — Идти вперёд! Царский солдат и офицер должен быть храбр. Только вперёд. Такова воля его величества...

Гордон, смело перейдя по пути через два старых, давно обвалившихся вала, подошёл к крепости на расстояние 100 сажен и приступил к осадным работам. Казаки стали станом у самого речного берега — им было приказано «стеречь воду» для питья.

Через три дня, 5 июля, к Азову подошли остальные войска. В своём «Дневнике» Патрик Гордон записал:

«Около 4 ч. дня подошли две остальные армии, почти не встретив в пути противодействия. Генерал (Гордон) выехал на милю из лагеря встретить их и указать другим генералам удобное место для лагеря. Но его совет принят не был — генерал Лефорт разбил лагерь на левом фланге между старой и новой стенами слишком далеко от соседней армии, а генерал Головин расположился позади обеих стен на ещё большем удалении (правда, надо учесть, что Его Величество оставался в этой армии), тогда как генерал Гордон наметил гораздо более подходящие и не такие опасные позиции.

Вечером в палатке генерала Гордона состоялся военный совет, на котором инженеров из других армий не удалось убедить начать земляные работы той же ночью, хотя никто и не возражал.

Этой ночью генерал Гордон наметил два места, где предстояло подготовить позиции для мортир. Траншеи углубили, расширили и к полудню довели до такого совершенства, что уже можно стало разместить 8 мортир. Они открыли стрельбу по городу и метали бомбы с большим успехом...»

Генеральские раздоры Гордона, Лефорта и Головина


Уже первый день стояния петровской армии под станами Азовской крепости показал, что между начальниками отдельных отрядов лада не будет. Гордон, предлагая свой план размещения осадных войск, доказывал другим двум генералам:

   — Господин генерал Франц Яковлевич! Крепостные ворота прямо у вашего лагеря, турки легко могут сделать сильную вылазку. Будь вы поближе к моему стану, то я вам всегда сумею вовремя помочь...

Обращаясь к генералу Автоному Михайловичу Головину, шотландец убедил его в следующем:

   — Ваша милость, вы так далеко встали от нас с Францем Яковлевичем, что можете оказаться под ударом татарской конницы из степи. Если же нападут на нас, то скорой помощи мы от вас не получим...

Лефорт и Головин не соглашались с Патриком Гордоном, упорствовали на своём. Бомбардир Преображенского полка Пётр Алексеев, на военном совете говоривший мало, а больше слушавший спорщиков, под конец сказал:

   — Полкам стоять так, как уже встали. Дальше будет видно, как война покажет. Теперь надо больше думать об осаде, о фортификационных заботах...

Во главе Азовской армии была поставлена «консилия» — военный совет из трёх генералов, отрядных или корпусных командиров: А. М. Головина, Ф. Я. Лефорта и П. И. Гордона. Но реальной властью «консилия» не обладала, её решения вступали в силу только после утверждения «бомбардиром Преображенского полка Петром Алексеевым». Под этим именем в армии находился царь. Таким образом, русская армия оказалась лишённой единого оперативного командования.

Русская армия численностью в 31 тысячу человек обложила турецкую крепость с суши. Войска Головина встали на правом фланге, в центре — полки Гордона, на левом фланге — Лефорта. Пётр I держал свою штаб-квартиру в корпусе Головина. Выше крепости, на берегу Дона, стали походным лагерем семь тысяч донских казаков.

Осаждавшие, не медля, приступили к рытью апрошей — зигзагообразных рвов, обеспечивавших безопасное продвижение к крепости, и установке артиллерийских батарей. Вскоре начался обстрел крепости. Генерал Патрик Гордон умело руководил инженерными работами, не раз получая царские благодарности.

Первый раз шотландец показал Петру I только-только завершённые траншеи, выдвинутые вперёд и прикрытые валом. Их расположение понравилось царю:

   — Зело искусно выкопано, Пётр Иванович. Какова же выгода нам от них?

Генерал Патрик Гордон с поклоном и со всей учтивостью ответил:

   — Ваше величество, это только начало осадных сооружений. Но уже сейчас на том месте, где вы стоите, мой государь, можно поставить мортиры и бомбардировать из них город.

Бомбардиру Петру Алексееву, едва ли не больше всего любившего на войне «огненную потеху», такой ответ понравился. Он приказал генералу:

   — Вели сей час разместить здесь три мортиры. Пусть канониры из каждой из них при мне бросят по бомбе.

Патрик Гордон на карте местности стал показывать государю расположение новых осадных сооружений перед его лагерем. Тем часом две сотни стрельцов с натугой, подгоняемые своим полковым командиром, доставили к траншее три мортиры. На месте их устанавливали сами артиллеристы. Старший в чине прапорщика доложил царю:

   — Ваше величество! Как прикажете?

   — На первый раз выпалишь по крепости по одной бомбе из каждого ствола. Выпусти их под сорок пять градусов, больше не надо.

Мортиры одна за другой дали нестройный залп. С позиции было хорошо видна траектория полёта выпущенных снарядов. Они «хорошо» попали в город — разрывы бомб оказались видны. Самодержец похвалил канониров:

   — Молодцы! Порадовали меня. Так и дальше метайте бомбы в город. Цели себе выберите.

И, обернувшись к подьячему, на шее которого висела чернильница и связка отточенных гусиных перьев, стоявшему среди сопровождавшей его свиты, сказал:

   — Напиши мой царский указ — всем бомбардирам этой траншеи за меткую стрельбу выдать наградных по рублю серебром. Прапорщику — чин подпоручика. Указ объявить по всей осадной артиллерии...

Пётр, молодой и горячий самодержец в звании бомбардира, властно вмешивался во все мелочи, сам стрелял из пушек по Азову, с киркой и лопатой работал в траншеях под огнём турок, подолгу и шумно пировал со своими любимцами. Царь много времени проводил на позициях Гордона, осваивая на деле европейские правила ведения осадных инженерных работ.

Не раз и не два генерал Патрик Гордон кричал во время стрельб по крепости его царскому величеству:

   — Ах тунг! Берегись!..

Турки с крепостных бастионов давно заприметили на главной батарее русских удачливого бомбардира, выделявшегося среди всех своим ростом. Турецкие пушкари старались пристреляться к нему, посылая в стан русских немало ядер и бомб.

К их полёту и разрывам там привыкли не сразу. Бомбы, прежде чем взорваться и осыпать людей чугунными осколками, крутились с шипением по траве. При виде этого осаждающие бросались ничком на землю в ожидании грохота разрыва или прикрывали лица рукавами кафтанов. В такие минуты Патрик Гордон наставлял подчинённых, демонстрируя личное бесстрашие:

   — Не надо кланяться до земли турецким мячикам... Нехорошо бывать трусом... А ещё русский солдат...

Шотландцу с его энергией и Чигиринским опытом ведения осадной войны приходилось нелегко в общении с армейскими военными инженерами. Их под Азов прибыло три — Франц Тиммерман, Адам Вейде и Яков Брюс. Нанятые за высокую плату иноземцы при всех своих знаниях не торопили события. Вели они себя, особенно голландец Тиммерман, «высоковато». Тот для походного плавания по Волге вытребовал себе отдельный струг, обустроенный с максимумом походного комфорта. В общении с ними генерал Гордон проявлял немалую настойчивость:

   — Господин инженер Франц Фёдорович, — обращался Гордон к Тиммерману, — эту апрошу надо продолжить ночью. Я выделю сотню стрельцов и дам им охрану. К утру апроша будет готова.

   — Господин генерал, работать здесь ночью нельзя. Я не могу видеть, куда она пойдёт. Землекопы могут увести её в сторону...

   — Тогда вечером следует сделать разметку продолжения траншеи и поставить вехи. Это же можно вам сделать.

   — Всё равно будут неточности в сравнении с моим чертежом фортификационных сооружений. Тем более что его видел царское высочество. Нет, никак нельзя заканчивать апроши по ночам...

Однако опытный Гордон гнул своё. Земляные работы лучше всего продвигались на позиции, которую занимали гордоновские полки. Бомбардир Пётр Алексеев почти каждодневно бывал здесь. Он немало удивлялся ускоренному ходу осадных земляных работ:

   — Скажи, ваша милость, когда ты всё успеваешь со своими людьми? У Франца Яковлевича с Головиным тоже земляные работы вовсю ведутся. А твои апроши на добрую сотню сажень вперёд их ушли.

Патрик Гордон, имевший высокое понятие о чести дворянина и офицера, никогда не жаловался на армейских коллег государю. Свои обиды за их нерадивость он обычно выплёскивал в дневниковых записях. Потому он неизменно отвечал государю:

   — Ваше величество, стараемся на ваше царское дело днём и ночью, чтоб Азовскую Крепость быстрей стеснить...

Австрийский агент (военный наблюдатель) при русской армии в Первом Азовском походе Плейер в своих заметках о жизни в Московии писал:

«...Большой бомбардир (ибо так царь желал называться и собственными руками начинял гранаты и бомбы) поставил на сооружённые генералом Гордоном батареи, потому что его собственные (на позициях Головина. — А. Ш.) не были ещё готовы, 8 маленьких мортир и стрелял из них по большой части сам в течение двух недель».

С сооружённых здесь батарей был причинен первый урон вражеской крепости — меткие попадания разрушили сторожевую наблюдательную башню. В городе то там, то здесь стали возникать пожары.

Азовский гарнизон, которым командовал Муртоза-паша, находился в бодром состоянии духа, получая с моря необходимую помощь. Около 20 турецких галер на глазах у русских беспрепятственно высадили в крепость подкрепления, боевые припасы и провиант.

Встревоженный усилением гарнизона, генерал Гордон приказал усилить караулы днём и особенно по ночам. Он всерьёз опасался сильных вылазок азовских турок. На его предупреждение сосед Франц Лефорт ответил:

   — Пётр Иванович, ваша милость, крепостные сидельцы, как мы обложили Азов, ещё не отваживались выйти в поле. Сейчас их устрашает один вид наших батарей, которых становится всё больше...

8 июля осадные батареи начали общую бомбардировку Азова. В городе начались то там, то здесь пожары. Но крепостные стены выстояли: тяжёлого «стенобитного наряда» в русской армии не было. Повреждения в укреплениях турки успешно устраняли по ночам.

9-го числа Пётр Иванович, прибыв в царский шатёр, имел честь доложить российскому монарху:

   — Ваше величество, большая батарея из шестнадцати пушек готова. Она ждёт бомбардира, чтобы салютовать ему залпом по Азовской крепости...

Опасения Гордона оказались не напрасны. Турецкий гарнизон, усилившись, стал с дерзостью совершать частые вылазки. Янычары и спаги нападали на позиции русских днём и ночью. Из степи совершали наскоки многочисленные отряды крымской конницы. Доставлять в осадный лагерь снаряды, порох и продовольствие от пристани приходилось под усиленным конвоем из нескольких полков с пушками.

Бутырскому солдатскому полку, стрелецким и тамбовским солдатским полкам корпуса генерала Гордона постоянно приходилось выручать из беды своих соседей, особенно войска Лефорта. Турецкий гарнизон, заметно усилившись, совершил несколько сильных вылазок против левого фланга осаждавших. Муртоза-паша делал всё, чтобы помешать осадным работам неверных, погасить силу огня их артиллерийских батарей. Больше всего атак осаждённых пришлось на позиции войск генерала Франца Лефорта. Слабость её многоопытный султанский военачальник вычислил довольно скоро.

Первую сильную вылазку турки сделали днём 7 июля, после обеда. Полевые караулы в лефортовских траншеях откровенно проспали появление толп янычар перед своим носом, и те беспрепятственно ворвались в спящий лагерь. Там началась суматоха и беспорядочная свалка. Русские солдаты и стрельцы, сбившись в кучи, отбивались от нападавших чем придётся. Ни одна из пушек на батареях даже не успела выстрелить по врагу.

Гордон при первых выстрелах у соседа выскочил из своей палатки. Ему хватило только одного взгляда, чтобы понять случившееся. Первых попавшихся близ палатки людей он послал к стрелецким и тамбовским полковникам с приказом — собрать сколько можно людей и идти на выручку лефортовцам. И обязательно — только воинским строем, не толпой.

Сам генерал поспешил к палаткам Бутырского полка. Там уже солдаты под окрики офицеров строились поротно. Патрик Гордон взял под свою команду всех собравшихся и бегом повёл их через поле к месту боя. Барабанчиков он оставил на большой батарее, приказав им что есть сил бить сигнал тревоги. Через сотню-другую шагов бутырцев стали догонять разрозненные команды московских стрельцов и тамбовских солдат.

В дневниковых записях служилый иноземец о событиях дня 7 июля запишет не без печали следующее:

«Около 4 ч. дня турки прошли сквозь сады и совершили ужасный налёт на лагерь генерала Лефорта. Ворвавшись в него, они убили многих солдат, нескольких захватили, ещё больше ранили и нанести бы и худший урон, если бы 2 или 3 тысячи солдат из лагеря генерала Гордона не поспешили на помощь через поле, отрезая турок от города. Те, увидев это, отошли в сады и увели пленных. Турецкая конница помогала пехоте, но с появлением отряда из другого лагеря также отступила. С собой они забрали много голов, которые потом насадили на колья вдоль стены.

Ночью в городе веселились, играли на разных инструментах.

У турок были на то причины, ведь им привезли амуницию, провизию и жалованье, да и вылазка принесла немалый успех: потеряв немного людей, они побили сотни христиан...»

Азовские турки отступили под защиту крепостных батарей спешно, боясь быть отрезанными от городских садов. С собой они увели нескольких пленных и постарались унести с собой как можно больше шанцевых инструментов русских землекопов — лопат, кирок, заступов, ломов, чтобы тем нечем было рыть апроши и дальше к городу.

Пётр, прибывший на место боя, воочию убедился в погроме, который азовские сидельцы учинили в лефортовском лагере. Разгневанный большой бомбардир тут же устроил военный совет, чтобы разобраться в причинах понесённого урона и найти виновников случившегося:

— Сколько людей побили!.. Куда смотрели полковники?! Почему караулы противу городских стен спали?! Где пушкари на батареях были, что ни одной картечи по туркам не выпалили?! Посмотрите, сколько офицеров поплатилось головами!..

Стоявшие в лефортовском шатре полковые командиры, потупив головы, молчали. Знали, что за прямой ответ — дерзость — можно поплатиться и чином, и в один из сибирских городков-острогов немедля отправиться дослуживать свой век. Причём без особых шансов на высочайшее прощение.

Главный виновник случившейся беды, он же царский любимец генерал Франц Яковлевич Лефорт переживал поражение не меньше других. А скорее всего, больше. Он относился к числу тех военачальников, которые берегли подчинённых и заботились о них.

Пётр I, выговаривая всё накипевшее за осадную жизнь, откровенно щадил самолюбие фаворита. Это хорошо понималось всеми собравшимися, но легче на душе не становилось.

Лишь один человек отважился ответить расходившемуся в праведном гневе монарху. Это был его шотландский наставник, который взял себе в помощь горькую правду, Бога-заступника и седую голову. Гордон держался прямо, ни на кого не глядя. Поклонился государю, спросил:

   — Дозволь ответствовать, ваше величество!

   — Говори, Пётр Иванович. Как думаешь ты о сегодняшнем дне?

   — Случившееся, мой государь, произошло из-за лени на войне. Турки её знают, а мы всё пребываем на Кожуховских полях. Полки, караулы, офицеры устава не знают. Опасности не видят, потому и платим за такую леность головами солдат да офицеров.

   — Устава не знают? Ленятся па войне? Устав офицеры должны знать — за это они взяты на службу царскую. А лень надо батогами выбивать из нерадивых...

Патрик Гордон сказал только то, о чём уже не раз не без грусти думал сам Пётр Романов. Он и без советчиков видел, что в его Азовской армии лишь потешные с бутырцами и донскими казаками Фрола Минаева живут на войне войной. Остальные её ещё не прочувствовали, не говоря уже о полевой солдатской выучке. Стрельцы — так те только и думают, как поскорее вернуться домой.

Ярость царя угасла. Он сказал неотлучно находившемуся при нём Алексашке Меншикову, будущему светлейшему князю:

   — Пошли за военными инженерами. Пойдём смотреть на апроши — как они к крепости подступили за день.

Генералам же разгневанный происшедшим бомбардир Пётр Алексеев наказал со всей строгостью:

   — Усильте караулы перед лагерем и в поле. С тех начальников караулов, кто ещё хоть раз проспит турок на вылазке, велю спустить батогами три шкуры.

Государь вышел из шатра, так и не попрощавшись с генералами, которые перед ним в низком поклоне склонили головы, все как одна в огромных париках.

За то гордоновское слово на импровизированном военном совете генерал Франц Лефорт был в большой обиде на шотландца. Слова о «лени на войне» относились прежде к нему, генералу по случаю, а не по заслугам. Только этим можно объяснить то, как описал швейцарец события — нападение османов в тот день в письме своему брату в город Женеву:

«Бой продолжался долго. Татары стремились взять мой лагерь силой. После двухчасового сражения они были принуждены к отступлению со значительными потерями. Я с своей стороны потерял храбрых офицеров. Мой лагерь был наполнен стрелами. Несколько сот солдат было частик» побито, частию ранено».

В своём письме Франц Лефорт забывает упомянуть о помощи генерала Патрика Гордона. Не будь её, лефортовский лагерь подвергся бы ещё большему разгрому, не говоря уже о потерях в людях.

Впрочем, и шотландец не остался «в долгу» перед царским любимцем. Дневниковая запись, сделанная через два дня после нападения турок на лефортовский лагерь, гласила:

«На левом фланге траншеи армии генерала Лефорта продвигались вперёд, но медленно, из-за лени и нерешительности инженеров...»

Эти слова читались как «из-за лени и нерешительности самого генерала Франца Яковлевича Лефорта», поскольку военные инженеры на левом участке осадного кольца подчинялись ему лично.

В ночь на 10 июля турки, ободрённые прошлым успехом, вновь попытались напасть на лефортовский лагерь. До тысячи пеших османов вновь незамеченными прокрались через городские сады, вышли в поле и молчаливой толпой направились к русским позициям у реки. Расположение здесь траншей и батарей они знали хорошо. Караулы полков генерала Франца Лефорта, находившиеся в апрошах, вновь оказались не на высоте. Или, попросту говоря, они дремали и спали на постах.

Однако их заметил караул Гордона из тамбовских солдат, который озабоченный Пётр Иванович выдвигал с наступлением в сторону лагеря соседей. Караульные солдаты при лунном свете сумели увидеть движение огромной толпы турок со стороны крепостных ворот. Унтер-офицер, старший полевого дозора, отправил вестника к генералу, не поднимая пока тревоги.

Гордон, поставленный на ноги первыми словами, приказал с ходу:

   — Барабанщикам бить тревогу! Бутырцев, караулы от других полков — в поле! Пушкам дать залп по Азову!..

С батарей в сторону чернеющего на фоне крепостного Азова был дан залп с осадных батарей. Генерал лично вывел в поле часть своих полков — Бутырский, несколько стрелецких, батальон тамбовских солдат. Остальным войскам он приказал занять траншеи и батарейные позиции на случай их ночной атаки.

Гордон, в наспех надетой кирасе, без шлема, торопливо вышагивал впереди своего тревожного отряда с обнажённой шпагой. Солдаты и стрельцы спешили, путаясь ногами в уже давно высохшей траве, порой проваливаясь в норки сусликов. Пётр Иванович чувствовал, что уставшим от однообразной осадной жизни людям, с восхода и захода солнца занимавшимся земляными работами в апрошах, хотелось подраться. Офицеры приглушённо покрикивали на своих подчинённых:

   — Быстрее!.. Держи строй!.. Фузеи держи правильно, такие-сякие, чтоб своих не поранить багинетами...

Барабанный бой и оглушительный в ночи залп пушек в гордоновском лагере в одну минуту подняли весь русский стан на ноги. Только теперь лефортовские караулы узрели надвигавшуюся на них опасность. Из их апрошей прозвучали первые нестройные ружейные выстрелы. При вспышках было видно, как передние траншеи по тревоге наполнялись людьми.

Азовский Мустафа-бей, руководивший ночной вылазкой, решил не испытывать судьбу. Туркам пришлось отступить обратно в крепость. Что они и сделали беспрепятственно. Увидев, что неприятель торопливо уходит в сторону городских садов, генерал Гордон остановил свой отряд и приказал всем вернуться в лагерь.

Австриец Плейер, ставший невольным свидетелем тех ночных событий, запишет о них так:

«Ночью подкрались турки из города на несколько сажен к лагерю Лефорта, однако были замечены караулом генерала Гордона. Им навстречу вышел в поле сам генерал Гордон со своим караулом, и так как после этого в обоих лагерях поднялась тревога, то турки повернули обратно».

Прибывший на место событий Пётр I остался «зело» доволен ночными действиями своего наставника. Не забыв, однако, похвалить и своего фаворита, государь приказал:

— Турок надо отучить ходить в вылазки. Давно они сильной бомбардировки не получали от нас. Совсем осмелели...

Взятие донских каланчей


Осадные батареи весь день 11 июля вели огонь по городу и крепостным укреплениям. Под орудийные залпы землекопы вновь вгрызлись в землю, продвигая зигзагообразную линию апрошей вперёд, к Азову. В своём «Дневнике» Гордон запишет:

«В тот день много орудий в городе было разбито огнём и сделано непригодными, но апроши на левом фланге (позиций полков Франца Лефорта. — А. Ш.) нисколько не продвинулись».

Обоз, ходивший за провиантом к пристани на реке Койсуг, вновь подвергся нападению крымской конницы. Несколько тысяч всадников внезапно вынеслись из степных балок к речному берегу. Солдатский полк тамбовцев успел развернуться в линию и дать залп по налётчикам. Те враз развернулись и ушли обратно в степь. Но в ходе той атаки каждый из крымчаков успел послать на русских не одну стрелу. Среди солдат и обозников убитых не оказалось, но раненных стрелами набралось больше десятка. Испуганные шумом обозные лошади поломали не одну телегу.

Озабоченный царь Пётр Алексеевич, узнав о происшествии из разряда почти каждодневных, пришёл за советом к своему наставнику:

   — Ваша милость, опять татары на наш обоз налетели. Раненых стрелами полны лазареты. Что будем делать со степью?

Генерал Патрик Гордон, уступая место за походным столом, развернул перед государем карту Азовской крепости и осадного лагеря. Она была вычерчена им собственноручно, и по желанию государя с неё была сделана копия.

Шотландец, водя пальцем по карте, сказал:

   — Ваше величество, надо лишить хана возможности нападать на наши обозы. А припасы подвозить в лагерь не на подводах, а по реке. Благо судов у нас предостаточно.

   — Сказано хорошо, Пётр Иванович. Верно. Да только донские каланчи мешают. Будем их брать?

   — Будем, ваше величество. Пора...

Царь решил не оставлять дел на завтра. В тот же день в гордоновском шатре состоялся военный совет. На него были приглашены все полковые командиры, старшины донских казаков. Пётр слово первому дал генералу Гордону. Тот, показывая на Дон, сказал собравшимся:

   — Надо лишить ханскую конницу возможности нападать на наши обозы по пути к Койсугской пристани. Если мы возьмём азовские каланчи, то река будет свободна для наших стругов и лодок. Людей на них стрелами с берега не достанешь.

Первым из собравшихся оживился войсковой атаман донского казачества Фрол Минаев. Встав со скамьи и отвесив царю поклон, он сказал:

   — Мои донцы пойдут брать каланчи. Охочих казаков наберётся достаточно. Тольки кликни...

Патрик Гордон остановил, сказав:

   — Много людей не надо для такого дела. Чтоб лишних потерь не было. Сотни две смельчаков — и вполне достаточно.

Бомбардир Пётр Алексеев на том и заключил военный совет. Он сказал атаману Фролу Минаеву:

   — Скажи своим охотникам — отбирать их будешь сам, моё слово. Коли расстараются да возьмут ближайшую каланчу следующей ночью — будет им награда по чести. По десяти рублей на человека, кто жив останется.

На что атаман Фрол Минаев, прижав к груди баранью шапку с красным верхом, ответил государю:

   — Царь-батюшка! Да мои казачки, без дела стоящего сидящие в осаде, не только каланчу — сам Азов-город по твоему повелению брать пойдут. Только повели...

На что государь всея Руси ответил озабоченно:

   — Говорлив ты ноне, Фрол. Ты каланчу наперва возьми, потом и о самой крепости думать будем.

Донской атаман сдержал слово. Он лично отобрал двести человек (добровольцев было намного больше) самых удалых и бесстрашных казаков. Им было объявлено о царской награде — горсть серебра ценой в десять рублей по тем временам была суммой изрядной, редкий казак имел такие деньги.

Пётр Алексеевич по совету своего наставника, который в готовящемся предприятии всё же не уповал на удачу донцов, усилил охотников отрядом новоприборных солдат с Волги. Ими командовал служилый иноземец полковник Александр Шарф.

Ночная экспедиция, не замеченная часовыми с азовских крепостных стен, завершилась полным успехом. Перед самым рассветом донцы-охотники незаметно подкрались к одной из каланчей. На валу, который окружал башню, вражеского караула не оказалось. Казаки заложили у её железных дверей пороховую мину-петарду и беспрепятственно взорвали её. Однако пороха заложили мало, и неширокая, кованая железная дверь не пострадала. Турки, спавшие в каланче, переполошились и открыли из амбразур стрельбу по нападавшим.

Однако донские казаки, не растерявшись, предусмотрительно захваченными кирками и заступами подрыли отверстие у одной из амбразур каменной башни и ворвались в неё. Рукопашная схватка внутри каланчи оказалась непродолжительной. Турецкий гарнизон, потеряв убитыми четырёх человек, сдался в плен. Бросили на землю ружья и ятаганы четырнадцать человек. Но ещё больше бросилось в Дон и, не справившись с речным течением, потонули.

Пётр Алексеевич наблюдал за делом охотников атамана Фрола Минаева с реки, находясь с генералами на струге, экипаж которого составляли солдаты-преображенцы. Гребцы по команде налегли на вёсла, и через несколько минут струг с первыми солнечными лучами оказался у захваченной каланчи. При виде царского струга донцы столпились на берегу, сняв шапки. Государь ещё с реки крикнул им:

   — Хвалю вас! Не подвели своего атамана! Побитые есть?

За всех ответил Фрол Минаев:

   — Нету, царь-батюшка. Все живы. Пятнадцать пушек в каланче взяли да несколько бочек с порохом. Турок полна башня оказалась...

Царь, довольный молодецким делом, приказал поставить на валу у башни несколько пушек. Предусмотрительный Патрик Гордон на случай успеха задуманного дела приказал в ночи подвести поближе к башне полковые орудия одного из тамбовских солдатских полков. Артиллеристы их быстро развернули на речном берегу.

Начался сильный обстрел другой каменной башни, стоявшей на противоположном речном берегу. Особенно отличился при стрельбе бомбардир потешного Преображенского полка Лука Хабаров. Посланные из его пушки ядра и бомбы на удивление точно попадали прямо в каланчу. Пётр не удержался и расцеловал удачливого пушкаря. Не забыв при этом одарить его серебряным наградным рублём с собственным портретом.

Капрала-преображенца Луку Хабарова царь знал давно — со времён сидения в Троице-Сергиевой лавре, когда шла борьба за власть с родной сестрой по отцу царевной-правительницей Софьей Алексеевной. Именно Хабаров по своей собственной инициативе быстро доставил в Троицу из села Преображенского пушки петровских потешных, бочки с зельем и снаряды к ним.

Из каланчи турки ушли сами, «убоявшись» артиллерийского обстрела с противоположного берега Дона. Они оставили победителям все имевшие разнокалиберные пушки (их оказалось двадцать), но запас пороха успели рассыпать и перемешать с землёй. Высадившиеся у башни донские казаки не застали в ней ни одного человека.

Гарнизон каланчи с личным оружием, прихватив с собой сколько можно было унести провизии, ушёл в форт Лютик. Это турецкое укрепление находилось недалеко от осаждённого Азова, на берегу одного из рукавов Дона — Мёртвом Донце.

Дело охотники из донцов сделали великое. Взятие многопушечных башен, запиравших собой выход из Дона в Азовское море, вызвало большую радость в русском стане. По повелению государя в походной церкви отслужили молебен, который сопровождался пушечным и ружейным залпом.

О том немалом для осадной жизни событии в гордоновском «Дневнике» осталась заключительная запись. Она отличалась известной сдержанностью в оценке победы — взятия двух каланчей:

«Сразу же сообщили на Койсугу, где хранились провиант и амуниция, что свободен путь по воде, и велели доставить всё это по реке к каланчам».

Пётр более восторженно описывал значение состоявшегося события. Он в тот же день известил брата царя Ивана Алексеевича, патриарха, московских бояр и своих друзей в Немецкой слободе о победе. Царственному брату он сообщал в письме:

«Нынешнего месяца июля 14 дня явным приступом без всякие утраты воинства своего одну каланчу турецкую на реке Дону ко Азову взял; под другую же каланчу бысть пушечная стрельба и метание бомб, и от такового страха турецкие люди в ночи побежали, и тую каланчу в 16 день наше воинство заступило».

Царь в дальнейших строках ясно оценивает всю выгоду этого успеха для снабжения осадных войск по донской воде:

«И которое всему государству и христианству было задержание и от того великое людям разорение, ныне при помощи Божией ворота по Дону отверсты и ход свободен. А которые были на пристани многие суды числом более тысячи, кроме малых, которая пристань отстояла от Азова сухим путём вёрст с 15, с которой пристани непрестанно, как пушки с припасы, так и хлебные запасы возили с великим трудом не без страха и с провожатыми, те суды пришли рекою Доном и поставлены, как могли уместится, ниже и выше тех каланчей, о чём неприятель за тот великий убыток сумнение и страх имеет».

Со взятием каланчей Пётр I связывал большие надежды в Азовском походе. Не случайно одно из своих писем в Москву он заключает такими словами:

«И, слава Богу, по взятии оных [каланчей], яко врата к Озову щастия отворились».

Осада донского стража Оттоманской Порты продолжалась. Только теперь настроение русских войск было приподнятое. Чего нельзя было сказать об азовских сидельцах — донские казаки атамана Фрола Минаева «отобрали» у них море Азовское.

Измена Якушки Янсена. Её кровавая цена


Рано утром 15 июля генерал Патрик Гордон, как обычно, находился на своей большой осадной батарее, отдавая приказы начальникам команд землекопов на сегодняшний рабочий день. Неожиданно рядом с ним послышались удивлённые восклицания — стоявшие офицеры показывали руками в сторону Азовской крепости.

Гордон не без удивления наблюдал, как какой-то человек, по одежде матрос, в красном кафтане, с мешком за плечами, бежал, то и дело скользя по мокрой после дождя траве и падая в грязь, со стороны лагеря к ближайшему турен, кому редуту. Высыпавшие густо на его вал османы что-то кричали бегущему, размахивая руками. В спину беглецу со стороны осадного лагеря никто не стрелял. Только кто-то выкрикнул:

   — Изменник! Вор! Немчина!..

После недолгого разбирательства было установлено, что на сторону турок перебежал наёмный голландский моряк и корабельный мастер Янсен Ян или Яган. Он был завербован на русскую военную службу в портовом городе Архангельске за хорошее жалованье. Известие о перебежчике неприятно поразило Петра — матроса Янсена он знавал лично и не раз беседовал с ним о делах корабельных.

В тот день к мрачному лицом государю старались не попадать на глаза даже его любимцы — генералы Франц Лефорт и Патрик Гордон, Преображенский потешный Алексашка Меншиков, царский денщик. Самодержец любые измены своему делу, а значит и лично себе, переносил крайне болезненно и был на них памятлив.

Под вечер, на очередной консилии, Пётр Алексеевич наконец-то высказался:

   — Якушку Янсена при взятии крепости поймать и заковать в железо. Держать под крепким караулом. Смерти предать за содеянное не здесь, а в Москве, на Красной площади.

Не без малой толики гнева самодержиц заключил высочайший указ окружающим начальным людям, среди которых едва ли не половина была наёмными иностранцами:

   — Казнить на виду у всех служивых иноземцев. Дабы другим неповадно было изменять присяге, данной единожды государю России.

На состоявшемся военном совете зашёл разговор о том, что в лагерях генералов Лефорта и Головина оборонительные, фортификационные работы ведутся спустя рукава, крайне медленно. Патрик Гордон, споря с ними при молчаливо сидевшем за столом царе, говорил:

   — Ходов сообщений между лагерями по сей день нет. Безопасной помощи подать друг другу мы сейчас не можем. Война не шутка, господа генералы. Мы за жизнь тысяч людей отвечаем. Если турки опять сделают вылазку — она может обернуться большой бедой...

Франц Лефорт в том споре только отмалчивался, с обидой кусая губы. Автоном Михайлович Головин горячился:

— Нам ли турок бояться?! Пускай хоть ещё раз сунутся из крепости — попробуют штыков-семёновцев да преображенцев...

В тот поздний вечер «консилия» петровской армии так не до чего и не договорилась. Сам государь, подавленный изменой голландского наёмного моряка, почти всё время отмалчивался.

Измена голландца Яна Янсена дорого обошлась русскому войску. «Немец Якушка» передал азовскому паше бесценные сведения о расположении осадных войск, о наличии припасов и состоянии духа войск. И среди прочего сообщил, что русские имеют обыкновение отдыхать после обеда. Даже в гордоновском лагере, откуда больше всего досаждали турецкому гарнизону стрельбой из осадных орудий.

На следующий же день в часы такого послеобеденного отдыха турки в большом количестве ворвались в неоконченные траншеи между лагерями Лефорта и Гордона, напали на беспечно спящих стрельцов и вызвали среди них несусветную панику. Патрик Гордон так описал печальные события дня 15 июля:

«Утром принявший русскую веру матрос-немец, чем-то недовольный, дезертировал и пробрался в город...

Предатель Яков... сообщил туркам все сведения: что траншеи генерала Гордона далеко впереди других и ещё не достаточно защищены, а большой отряд из его армии отбыл с подводами к [реке] Койсуге за амуницией и провиантом; что генералы настроены друг к другу недружелюбно, а значит — подмоги из других армий ждать не приходится; что русские обыкновенно после полудня спят и более уязвимы, нежели в другое время. Воодушевлённые всем этим турки решились на отчаянную вылазку... скрытно пробрались через ров и сады справа и оказались в траншеях прея де, чем их обнаружили. Это привело в такой ужас стрельцов (а там был их пост), что они почти не сопротивлялись и в большинстве бросились бежать, побросав оружие. Их так и не удалось заставить собраться с духом и занять редут с орудиями, они и не думали обороняться и в беспорядке отступили...

Шум боя услыхали в лагере генерала Гордона, послали и другие армии за помощью и с отборной гвардией поспешили на подмогу...

После получасового боя турок выбили из траншей и обратили в бегство. Христиане их преследовали до самого рва, хотя имели приказ лишь занять свои траншеи. Турки же увидели, в каком беспорядке преследователи, повернули и с помощью людей из города и спешившейся конницы, что с криками появилась слева из заросших садов, вновь обратили христиан в смятение и бегство...»

О самом бое в гордоновском стане дневниковая запись свидетельствует следующее:

«Стрельцы и солдаты рассеялись по полю и в паническом страхе, какого я в жизнь свою не видывал. Тщетны были все мои увещевания; я не отходил от редута, чтобы привлечь войско, но напрасно. Турки были меж тем всё ближе и ближе и едва не захватили меня в плен, от которого я спасся с помощью сына и одного рядового!»

Во время вылазки турки перебили много спящих стрельцов, захватили 16-тысячную батарею, большие пушки заклепали, а малые на руках увезли в крепость. На батарее группа русских пушкарей во главе с сыном генерала Патрика Гордона — полковником Яковом Гордоном — отбивалась от наседавших турок чем попало, но спасти орудия не смогла.

Генерал, выскочивший из палатки (он тоже предавался сну после обеда), сразу же всё понял. Со шпагой в одной руке, с пистолетом в другой, он бросился на батарею спасать сына. Вид Гордона-старшего, без парика, седоволосого, навёл какой-то порядок в его лагере. Солдаты — бутырцы и тамбовцы, стрельцы с ружьями, саблями, алебардами — толпой бросились за ним на турок.

Когда русские огромной толпой подоспели к батарейным позициям, там всё ещё шла рукопашная и османы торопились покончить с последними защитниками осадной батареи. Вниз по склону холма они катили лёгкие пушки, торопясь увезти их под стены крепости. Турки что-то с издёвкой кричали подбегавшим русским, стреляли по ним из пистолетов, угрожающе размахивая ятаганами.

Патрик Гордон в числе первых ворвался на вершину батарейного холма. Татарская стрела звякнула о его кирасу. Набожный шотландец на бегу быстро перекрестил это место. Первый попавшийся ему на батарее турок с визгом бросился на него, грозя ятаганом. Генерал отбил удар шпагой. Но повторить его не успел — янычар пал, сражённый чьим-то мушкетным выстрелом.

За Гордоном на батарейную позицию с рёвом хлынула беспорядочная толпа в зелёных, красных, малиновых, синих кафтанах. Янычары сразу усмотрели в человеке, облачённом в стальную кирасу, но без шлема, большого начальника и набросились на него, стремясь пленить его. Генерала оттеснили к брустверу, никого из бутырцев или стрельцов в эту минуту с ним не оказалось.

Трудно сказать, как бы сложилась в тот бранный день судьба ветерана из иноземцев. Полковник Яков Гордон, вовремя заметив, что отец оказался в полуокружении торжествующих янычар, бросил шпагу и, схватив двумя руками тяжёлый банник, бросился на выручку. Но не один — в том деле ему подсобил рядовой бомбардир Яким Воронин. Вдвоём они и спасли генерала Гордона. Иначе быть бы ему в плену у азовского паши.

Только прибытие к месту боя потешных Преображенского и Семёновского полков восстановило положение на позиции, которую занимали стрельцы гордоновского отряда. Теперь турки начали отступать под натиском преображенцев и семёновцев и всех тех, кто сбежался к месту рукопашного боя со всех трёх русских походных лагерей.

Теперь османы, спасая свои жизни, скатывались с земляного редута вниз и бежали к крепости. Янычары от преследователей отмахивались ятаганами и саблями. Пётр с генералом Автономом Михайловичем Головиным в большом волнении наблюдали эту сцену с холма. Издали она больше походила на военную игру потешных.

Царь Пётр Алексеевич неистовствовал, крича:

   — Наша берёт!.. Ура-а-а-а!..

Когда он с Головиным увидел, что русские в преследовании янычар вместе с ними скатились в широкий крепостной ров, Пётр I заметался на вершине холма, взывая:

   — Штурм! Трубачи! Барабанщики — играй штурм!..

Однако его никто не слушал, поглощённые зрелищем под стенами Азова и в поле. Только верный бомбардир Алексашка Меншиков бросился искать трубачей и барабанщиков головинских полков. Он нашёл несколько барабанщиков, которые ударили сигнал общей атаки. Но его никто так и не услышал.

И тут случилось то, что стало полной неожиданностью для русских. Крепостные ворота отворились, и оттуда вывалила огромная, не в одну тысячу человек, толпа гарнизонных турок. Почти одновременно из городских садов повели контратаку спешенные ханские воины. Свалка во рву переместилась в поле между крепостью и осадными апрошами. Теперь к своим станам бежали русские, преследуемые по пятам османами.

Генерал Патрик Гордон, изрядно помятый в свалке на осадной батарее, при виде такой картины не растерялся. Он приказал выставить на валу все знамёна своего отряда — и полковые, и батальонные, и ротные, и сотенные стрелецкие. Один их вид навёл порядок в войсках. Контратакующие защитники Азова, среди которых теперь оказалось немало конных, при виде на валу знамён и многих сотен людей прекратили преследование и стали торопливо отходить назад, к крепости.

Гордон велел послать людей в поле подбирать раненых и брошенное орудие. Своим барабанщикам он приказал бить сигнал отбоя. Только после этого генерал сел на лошадь и поехал с докладом к царю в головинский лагерь.

Пётр не стал его даже слушать. Обняв, сказал не без благодарности в словах:

   — Молчи, ваша милость. Всё видел. Печаль случилась по нашей неосмотрительности и нерасторопности. Видел, как вёл ты солдат на батарею. Как бился там чуть ли не одиноким. Хвалю за храбрость.

Генерал в знак признательности за царскую похвалу склонил перед ним голову. Государь спросил ещё:

   — Наших много побито?

   — Много. Сейчас считают. Пушки большого калибра турки успели заклепать. Сейчас пушкари вокруг них трудятся.

   — Поторопи их. Как расклепают, бомбардируй Азов и далее...

Оплошность командования, не позаботившегося о боевом охранении осадного лагеря в светлое время дня, стоила русской армии почти 600 человек убитыми. Из них более половины оказалось из гордоновских полков. Много стрельцов по их же беспечности было вырезано спящими. Погибло десяток офицеров, один полковник.

Горечь самодержца была сильна ещё и оттого, что в тот день тяжёлые ранения получили три потешных бомбардира — князь Фёдор Иванович Троекуров, Яким Воронин (спаситель генерала Гордона) и Григорий Лукин. С ними юный царь был связан личной дружбой и потому тяжело переживал случившееся.

Горечь от поражения во время вылазки азовских сидельцев умалялась только одним. В ходе рукопашных схваток турок и крымчаков было побито едва ли не больше, чем русских.

После этого несколько дней, пока большая осадная батарея молчала, турки скалили зубы с крепостных стен, выразительно смеясь над русскими. Те молчаливо рыли землю, продвигая свои траншеи в поле, всё ближе к крепости. Теперь и генералы Франц Лефорт и Автоном Головин с утра до вечера время проводили в апрошах.

Пётр Иванович Гордон после того памятного для себя дня записал в своём «Дневнике»:

«Это несчастие научило нас быть осторожнее и с большим прилежанием укреплять наши редуты и траншеи».

Виновных случившейся беды особо и не искали. Пётр Алексеевич за это печальное происшествие со всей силой монаршьего гнева обрушился на стрельцов, к которым он не питал никаких симпатий. При этом он не брал во внимание даже то обстоятельство, что гордоновские стрельцы бились с турками в поле и крепостном рву не хуже солдат и потешных. Патрик Гордон на сей счёт сделал под 16 июля следующую дневниковую запись:

«Его величество сделал командирам и стрельцам выговор с угрозою за неисполнение долга при последней вылазке».

Теперь Пётр наравне с солдатами каждодневно махал лопатой, плёл из ивовых ветвей туры и фашины[20]. Ел тут же с потешными солдатами их кашу и похлёбку. На Азовские стены старался не смотреть. Разговаривал мало, всё больше со своим наставником-шотландцем. Расспрашивал всё о войнах и великих полководцах:

   — Скажи, ваша милость Пётр Иванович, в чём счастье полководца на войне?

   — В одержанных победах, ваше величество.

   — Но что-то победы под Азовом нам всё не видно. Разве только каланчи взяли да путь из Дона в море для себя открыли. И всё. Большой же победы — взятия Азовской крепости — всё нет.

   — Чтобы добыть победу, надо упрямство, стойкость и осторожность. И чтоб полководцу солдаты да офицеры доверяли. Они воюют и умирают за королей. А мы, генералы, только командуем ими.

   — Ох, если бы ты знал, ваша милость, как нужна азовская победа. Да не сколько мне, сколько государству, России.

   — Не тревожься, мой государь. Победа твоего оружия обязательно будет. И не одна. Только будь терпелив, и всё к тебе придёт.

   — Дай бог, чтобы такое сбылось...

За время осады Патрик Гордон изучил Азовскую крепость как свои пять пальцев. Он не раз в сопровождении небольшого казачьего конвоя объезжал её со стороны суши. Проводил рекогносцировку и по реке, выискивая и высматривая слабые её места. Со стороны Дона Азов, расположенный на полугоре, просматривался хорошо.

В один из таких рекогносцировочных дней генерал явился к бомбардиру Петру Алексееву с предложением, которое сразу заинтересовало последнего. Гордон посоветовал царю возвести прямо напротив крепости на острове у противоположного берега шанец и поставить в нём батарею, желательно мортирную. Пётр тут же приказал подать лошадей и с берега оглядел речной островок. Похвалил:

   — Ваша милость! Вот это дело! Такой сюрприз для паши будет.

Однако занять остров прямо под носом турецкого гарнизона виделось делом опасным. Вызвался на него князь Яков Фёдорович Долгорукий, человек, искавший на войне для себя и рода воеводского честь и славу. В ночь на 20 июля с двумя солдатскими полками он переправился на остров и окопался на нём. С собой Долгорукий прихватил несколько пушек и мортир крупного калибра с достаточным числом зарядов.

С рассветом турки поняли опасность такой затеи русских. 21-го числа в десять часов утра татарская конница и конные турки числом в несколько тысяч всадников стали переправляться через Дон вплавь и на лодках на правый речной берег, чтобы оттуда напасть на отряд князя Долгорукого. Тот ещё не успел как следует укрепиться, хотя и огородился на правобережье на всякий случай от нападения вражеской конницы испанскими рогатками.

Видя такое, Патрик Гордон обратился к другим генералам с предложением совместно напасть на ту часть ханской конницы, которая ещё не успела переправиться с левобережья на другой берег Дона. Но и Лефорт, и Головин отказали шотландцу, через офицеров передав ему:

   — В том нет смысла и надобности. Князь Яков Фёдорович отобьётся и без нашей помощи.

А между собой ревнивые к чужой славе военного начальника царские генералы Франц Лефорт и Автоном Головин договорились так:

   — Пускай-де один справляется, если кашу без нашего согласия на то заварил...

Не найдя сочувствия у генералов, немало удивлённый этим Пётр Иванович был вынужден обратиться к самому царю:

   — Ваше величество, если вся татарская конница беспрепятственно переправится на тот берег, то князь Долгорукий может не удержаться за испанскими рогатками. Если и удержится, то людей потеряет немало.

Гордон в своём «Дневнике» так описывает тот случай, который заставил его как военачальника немало поволноваться:

«В опасении, что неприятели могут напасть на наш отряд, который ещё не совсем окопался (два полка пехоты князя Я, Ф. Долгорукого. — А. Ш.), я поспешил к его величеству и представил ему дело. Он, соглашаясь со мной, поехал со мной к князю Б.А. Голицыну и после некоторых объяснений приказал выступить кавалерии с пехотой по 1000 человек от каждого корпуса».

Обрадованный царским повелением, генерал Гордон взял от каждого своего полка по сотне человек, одну пушку с изрядным числом зарядов картечи и десять испанских рогаток. С этим войском он выступил из лагеря с развёрнутыми знамёнами в поле. Там он остановился и стал поджидать подхода двух других тысяч ратных людей.

Однако ожидание оказалось тщетным. Лефорт и Годен вин, не желая доставлять шотландцу славу успеха в бою, не прислали ему ни одного человека. На обоих генералов царское слово не подействовало.

Потрясённый таким непочитанием монаршьего приказа, Патрик Гордон пришёл в немалую растерянность. Чтобы скрыть от войск «генеральские распри», он приказал выведенному в поле отряду выстроить на внешнем углу большого вала небольшое укрепление. Якобы для лучшей защиты гордоновского лагеря.

Всё же замысел Петра Ивановича получил положительный результат. Ханские конники, успевшие переправиться на правобережье, испугались выхода отряда русских из лагеря, увидев в этом опасность быть отрезанными от своих. Не дожидаясь лодок, они бросились в реку и, держась за гривы лошадей, переплыли Дон обратно. Татары ушли в степь, конные янычары — обратно в крепость.

Отряд князя Долгорукова был избавлен от нападения вражеской конницы. Через несколько дней, завершив возведение шанца, полки вернулись к главному войску. В выстроенном на острове укреплении остался гарнизон из 400 солдат и 200 донских казаков с артиллерийской батареей. Теперь ядра и бомбы летели в Азов и с северной стороны.

Осадные работы продолжались, возводились новые батареи. Блокадное кольцо всё туже сжималось вокруг Азовской крепости. Теперь все апроши соединились в одно целое. Пётр и его наставник не могли наглядеться с вершины холма, на котором стоял гордоновский шатёр, на сеть траншей, которые зигзагообразно всё дальше уходили к крепостному рву. Патрик не уставал восторженно приговаривать монарху:

   — Ваше величество, вот смотрите, это настоящая осадная война. Фортификационный замысел в окончательном виде. Скоро турок совсем стесним.