Квантовый мусор (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Андреас Эшбаx Квантовый мусор

Иллюстрация Владимира Бондаря

Я нечасто позволял себе роскошь разжечь камин, но сегодня был именно такой день. Я бросал в огонь полено за поленом, смотрел, как они занимались и разгорались, воображал, как дым клубится над трубой и тает в воздухе. Я открыл бутылку лучшего вина из погреба, одну из самых старых в моей коллекции, из тех, за которые я когда-то выложил то ли десять, то ли одиннадцать тысяч евро. И оно того стоило, доложу я вам. Оно того стоило. Посмотрим, как далеко я смогу зайти. Делать мне все равно больше нечего. И у меня еще есть время — так они сказали. У меня есть время.

Время, да… Одно можно сказать о нем точно: оно проходит. Уходит секунда за секундой вместе с нашей жизнью. Тик-так, тик-так… Безостановочно, бесповоротно, безвозвратно…

Разве время не величайшая загадка мироздания? Разве не самонадеянность с нашей стороны думать, что мы им владеем! Время — строительный материал нашего мира. Наша жизнь протекает во времени, измеряется временем. И когда приходит конец — а он всегда приходит, это, простите за каламбур, только вопрос времени, — тогда мы оглядываемся назад, на время, которое прожили, на жизнь, которая нас преобразила, пока мы пытались преобразить ее; видим принятые и не принятые решения и их последствия; и как они вели нас от одного момента жизни к другому, пока мы не оказались там, где мы есть.

Например, когда-то я не мог бы позволить себе настоящий камин в доме и бутылку вина за несколько тысяч евро. Когда-то я не был богат и не чаял стать богатым. Я просто учился в Университете, изучал физику, и мои планы не простирались дальше защиты диссертации.

Но теперь я сижу здесь, в огромном доме, и земли вокруг него, куда ни бросишь взгляд, тоже принадлежат мне. Обычно здесь не так тихо и пустынно, но сегодня я отпустил прислугу и отключил телефон. Я буду пить сегодня, пить лучшее вино на свете, пить столько, сколько захочу и смогу, и мысленно вернусь на тридцать лет в прошлое, в тот момент, когда я принял решение, которое привело меня сюда.

Зачем я пишу это? Потому что больше я действительно ничего не могу сделать — и это невыносимо тяжело для меня.


После окончания учебы я долгое время болтался безработным, пока не нашел за грошовую оплату место в Центре ядерных исследований. Я работал дежурным техником на ускорителе частиц. В моем распоряжении были тринадцать километров пыльных туннелей, сто восемьдесят тысяч катушек ускорителя, множество кабелей и осознание, что для этой работы мое образование слишком хорошее. Мой руководитель — настоящий идиот, который превосходно умел листать протоколы, — любил говорить, с важным видом надувая щеки: «Где-то здесь кроется ошибка. Найдите ее, Штайнбах». Он никогда не назвал меня ни «доктором Штайнбахом», ни «господином Штайнбахом», а что до слова «пожалуйста» — сомневаюсь, что он вообще слышал о подобных формальностях. Мой единственный помощник — Конрад Хеллерманн, также доктор физики, и с теми же перспективами на трудоустройство, как и у меня, — переносил свое унижение со стоическим спокойствием, о коем я и не мечтал. Я же с каждым месяцем впадал во все более глубокую меланхолию.

Цепочка событий, которая привела меня в настоящее, началась в тот день, когда я рассказал Конраду о своем брате. Я вообще-то не очень охотно вспоминал о нем: на то имелись свои причины. Дитер был на два года моложе меня и ровно вдвое глупее. С самого начала учеба не давалась ему. Пока я носил домой отличные оценки, он валял дурака и с грехом пополам окончил среднюю школу. Пока я поступал в университет, он болтался без дела, брался то за одно, то за другое, потом бросал, пока наконец не обрюхатил дочку какого-то мелкого предпринимателя, который занимался сбором и переработкой мусора. Молодые люди поженились, и свекор взял Дитера в долю. Я получил докторскую степень и оклад, которого хватало разве что на месячный билет на трамвай. Дитер тем временем разъезжал на «мерседесе», довольно старом и побитом, но все же «мерседесе». Он так и не обзавелся ни манерами, ни вкусом, и все знали, что он предпочитает делать бизнес по-черному, но тем не менее он без труда стал членом нашего городского совета, после чего я всерьез задумался о несправедливости жизни.

Я рассказывал об этом Конраду, пока мы колесили на маленьком электромобильчике по туннелю в поисках очередной «ошибки», которая «где-то крылась».

— Ну да, — сказал Конрад с обычным философским спокойствием, — ученым сейчас не на что рассчитывать. Скажи, ты когда-нибудь слышал, чтобы хорошенькая женщина говорила: «Неужели вы квантовый физик? Как интересно!». Просто плюнь и забудь об этом, приятель.

Спустя несколько дней на ускорителе случился серьезный сбой. Приборы показывали, что все системы работают нормально, но камера не зафиксировала ни одного электрона. В триллиардную долю секунды мы потеряли столько энергии, что ее хватило бы осветить и обогреть небольшой город. И, разумеется, именно мы с Конрадом должны были привести все в порядок.

— Смотри сюда. — Конрад показал на одну из катушек. — Тут явно что-то не так.

Я согласился: что-то было не так, хотя я понятия не имел что именно.

Катушка представляла собой металлический цилиндр около семи сантиметров в диаметре: обмотка, контакты, уплотнение — все вроде бы выглядело как обычно. Множество подобных катушек, похожих как две капли воды, образовывали канал ускорителя. Их постоянно приходилось менять, и это была тяжелая и нудная работа для неудачников. Для нас с Конрадом.

Катушка, которую показывал мне сейчас Конрад, выглядела странно. Разумеется, в свете мерцающих ламп в туннеле, от которого по поверхностям разбегались блики, все выглядело странным. Однако у нас с Конрадом уже давно появилось седьмое чувство на неполадки.

— Она деформирована, — сказал я наконец, открывая ящик с инструментами. — Может, ее просто задел уборщик… Ладно, давай посмотрим поближе.

Мы обследовали катушку и сразу увидели, что с ней не так. В канале, где в норме должен был царить абсолютный вакуум, находился воздух. Мы переглянулись. Перспектива тихого вечера рухнула. Придется провозиться всю ночь.

Прежде всего мы попытались вытащить «нарушительницу», но это нам не удалось. Она сидела как влитая и не желала расставаться со своими соседками.

— Остаточный магнетизм, — предположил Конрад.

Собственно говоря, это было наиболее вероятное объяснение. Такое случалось уже не раз. Под влиянием проходящих через канал потоков частиц катушки накапливали остаточный магнетизм и слипались друг с другом так, что их невозможно было растащить без сервомеханизмов. Но мы знали способ и проще: размагнитить упрямицу. На этот случай наш электромобиль был оборудован кабелем, с помощью которого мы подали на катушку ток от аккумулятора машины. Фокус-покус вполне удался, и скоро причина сбоя оказалась у нас в руках.

Но, как выяснилось, странности только начинались. К нашему безграничному удивлению, мы обнаружили внутри катушки нечто вроде большого мыльного пузыря. Ничего подобного мы в жизни не видели.

— Что это за штука? — спросил Конрад шепотом, мгновенно проникшись невольным уважением к невиданному артефакту.

— Может быть, это эффект высокого напряжения? — неуверенно предположил я.

Действительно, запредельно высокое напряжение, при котором работали ускорители, могло создавать странные феномены. Так, однажды в японском ускорителе образовалась шаровая молния, которая убила четырех сотрудников. Мы, похоже, одновременно вспомнили об этом, переглянулись и поежились.

Потом Конрад покачал головой.

— Ты думаешь, наш аккумулятор мог создать такое напряжение, что ее буквально раздуло? Его мощность — три ватта. Мой будильник потребляет больше.

— Тогда, возможно… — я коснулся обмотки катушки отверткой и сразу забыл, что хотел сказать.

Потому что пузырь зашевелился, мы услышали звук, похожий на человеческий вздох, тут же какая-то непонятная сила вырвала отвертку из моих пальцев, и инструмент просто исчез. Мгновенно и бесследно.

Мы невольно отшатнулись — как тигры при виде огня — и замерли, не веря собственным глазам. На секунду я словно отстранился, увидел нас со стороны, и все вокруг показалось мне дурным сном: темный туннель, блики ламп, двое парней в рабочих комбинезонах, застывшие в нелепых позах над металлической катушкой. Но потом инстинкт ученого взял верх над человеческим страхом, и за ближайшие четверть часа мы отправили в небытие наши карандаши, пачку сигарет и все гайки и шурупы, которые нашли в карманах. Феномен исправно «работал», но мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы понять суть явления.

— Мы должны в этом разобраться, иначе нам будет трудно оставаться материалистами, — сказал Конрад.

Я шарил по карманам, размышляя, что бы еще скормить ненасытной катушке.

— Думаю, нам нужна вещь с резким запахом. Зажженная сигарета или горелая резина. То, что мы сможем потом найти.

Конрад не отрывал глаз от приборов:

— Не может быть! Эта штука потребляет всего 2,907 ватта. Чертовски мало — даже комара не прихлопнешь. А она уже столько сожрала. — Он наконец поднял голову. — Енс, этому есть только одно объяснение.

— Ага, — понял я в ту же секунду.

— Квантовый эффект, — продолжал Конрад.

Я кивнул:

— Макроскопический квантовый эффект. Все эти вещи просто перешли…

— …в иное состояние материи, — закончил Конрад.

Я выпрямился и посмотрел в даль темного туннеля ускорителя. Я вовсе не рассчитывал увидеть там что-то новое, наоборот, даже эта фантастическая картина представлялась мне удивительно обыденной и успокаивающей по сравнению с той, что плясала в моем воображении.

— Не удивительно, что нам не удалось зарегистрировать ни одного электрона. Они просто проваливались… Просто проваливались… куда-то.

Конрад пригладил волосы и оправил куртку, как будто вообразил себе толпы репортеров, ожидающих нас за углом туннеля.

— Это тянет на Нобелевку, дружище, — сказал он. — Почет и уважение. Местечко на научном Олимпе рядом с Эйнштейном и Ньютоном. — Он вздохнул. — Енс, клянусь, они назовут в нашу честь университет. И не один.

Я покачал головой:

— Спокойно, старик, спокойно. У меня есть идея получше…


Собственно говоря, мы не совершили никакого открытия. Мы наткнулись на волшебную катушку по чистой случайности. И не имело никакого смысла рассказывать о нашей находке другим ученым, пока мы еще не понимали, с чем столкнулись. В самом деле, представьте, что вы отправляете в научный журнал статью следующего содержания: «Мы открыли поле, в котором исчезают предметы, но мы не имеем ни малейшего понятия, ни куда они исчезают, ни что это за поле, ни как оно функционирует». Что вам ответят? Вот то-то и оно.

Нет, прежде всего нам нужно попытаться самим разгадать эту загадку.

Мы так и не решились отсоединить кабель от катушки — вдруг таинственное поле, исчезнув, не появится снова? Мы спрятали катушку вместе с аккумулятором нашего автомобиля в одном из подсобных помещений и периодически меняли источники питания. Так было тридцать лет назад. Так оно и осталось до сих пор. Мы ни разу не отключали электричество, и поле до сих пор там.


Сначала мы пытались работать на голом энтузиазме, но в нашем распоряжении имелись лишь несколько простейших измерительных приборов и пара часов времени по вечерам. Вскоре стало ясно: такими темпами мы можем возиться годы и десятилетия и не добьемся никакого внятного результата. Нам требовалась хорошая база.

А именно: деньги.

Я знал всего одного состоятельного человека — моего брата Дитера. И вот однажды вечером, когда все сотрудники института разошлись, я привел его в наш подвал и показал катушку, лежавшую на пяти старых деревянных ящиках. Не очень-то впечатляющее зрелище.

— И что это за барахло? — спросил Дитер недовольно. — Зачем мы сюда притащились?

— Подожди, сейчас все узнаешь, — успокоил его я. — Вот, держи.

И я протянул ему массивную металлическую болванку.

Дитер хмыкнул:

— Сталь. Кажется, St-50. Вес около пятисот граммов. Думаешь, я таких никогда не видел?

— А теперь помести ее в поле, — я старался не реагировать на его выпады.

— В какое еще поле?

— Вот сюда, внутрь катушки.

— И что произойдет? — спросил он с подозрением. — Меня дернет током, да?

— Ничего подобного. Не бойся. Просто сделай это.

Он с опаской покосился на меня, занес руку над кольцом катушки, стараясь держать ее повыше, и разжал пальцы. Подобно множеству предметов, исчезнувших до того, металлическая болванка так и не коснулась земли. Ее просто не стало. Была — и нет.

— Круто, — Дитер скупо улыбнулся. — Ну и в чем фокус? В чем секрет?

— Это не фокус, — ответил я.

— Но эта штука… — Дитер наконец сменил свой обычный тон невозмутимого скучающего богача. — Стальная штука… где она?

Я пожал плечами.

— Может быть, сгорела в солнечной короне. А может, канула в черную дыру в центре Млечного Пути. Правда в том, что мы не знаем.

— Но мы с удовольствием занялись бы этим, — осторожно вставил Конрад, явно испытывавший к моему брату гораздо больше уважения, чем тот заслуживал.

— И нам нужна твоя помощь, — добавил я.

— Моя помощь? — Дитер искренне удивился. — Но я же в таких вещах ничего не понимаю.

— Это трудно не заметить, — не удержался я от колкости. — Мы просто хотим, чтобы ты проспонсировал открытие маленькой частной лаборатории, где мы могли бы проводить свои исследования. А в результате получишь такие дивиденды, какие тебе и не снились.

Дитер возмущенно фыркнул.

— За кого ты меня держишь? За денежный мешок без мозгов? Я все понял, братишка. Ты притащил сюда какую-то штуку из арсенала Дэвида Копперфильда и пытаешься выманить у меня деньги. Не получится — я не такой дурак.

— Дай мне твой мобильник, — сказал я, стараясь не показывать, как его грубость действует мне на нервы.

Дитер поморщился, но достал из кармана трубку и протянул мне.

— Введи пин-код, — попросил я.

— И что будет?

— Просто введи.

Он пожал плечами, но подчинился.

— И что дальше?

— Ты помнишь свой номер?

— Разумеется!

— Хорошо, — и с этими словами я швырнул мобильник в кольцо катушки.

Мобильник исчез.

— Ты точно псих! — завопил Дитер. — Ты хоть представляешь, сколько он стоил?

— Тебе он наверняка не стоил ничего, насколько я тебя знаю, — возразил я. — А теперь, — я протянул ему свой телефон, — позвони на него.

— Что? Ты с ума сошел?

Но я уже сам набрал его номер.

«Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — сообщил нам хорошо знакомый женский голос.

— Здесь вещи на самом деле исчезают, — сказал я. — Исчезают бесследно. Ты понимаешь, какие возможности это открывает перед нами? Думаю, даже тебе это доступно.

Дитер молчал. Впервые в жизни я заставил его заткнуться.


Разумеется, он все отлично понял. Я никогда не отрицал, что у моего брата была великолепная деловая хватка. Наша первая лаборатория была оборудована в подвале здания, где располагалась фирма Дитера. Он потребовал свободный доступ к катушке по ночам, и тут нам пришлось уступить. По вечерам в подвал начиналось паломничество — люди несли моему брату деньги и то, от чего они хотели избавиться: растворители и токсичные вещества, ртутные соединения, старые рентгеновские аппараты, кислоты, удобрения и все в таком же роде. Скоро я уже имел понятие, что стандартный контейнер типа Р для радионуклидов окрашен в синий цвет и содержит шестьдесят литров смертоносной жидкости. А также узнал, сколько готовы заплатить люди, чтобы кто-то забрал у них все это добро.

Ошеломляющие открытия.


Наши дела шли вовсе не так успешно, как у Дитера. Мы возились с катушкой уже год и все еще ничего не понимали. Испытали все доступное нам оборудование, выдвинули и отвергли сотни теорий, использовали самые мощные компьютеры и самые остроумные модели. Не раз и не два мы с Конрадом хотели рассказать другим ученым о нашей находке и признаться, что потерпели фиаско в попытках добраться до истины. Но Дитер строго запрещал нам обнародовать открытие. Или мы разрешим загадку сами, или пусть она так и остается неразгаданной.

А катушка подбросила новую тайну. Однажды Конрад сказал мне, что, по его наблюдениям, мощность, потребляемая ею, постепенно повышается.

— Ты уверен? — переспросил я.

— Все точно. Посмотри, вот наши старые записи. Вначале было 2,907 ватта. А теперь смотри сюда. Сегодня она потребляет 3,112 ватта.

Мы сидели в кабинете, за столом, заваленным книгами по квантовой физике и глянцевыми проспектами, которые выпускала фирма Дитера.

Я пожал плечами:

— Три ватта с небольшим — это довольно скромные потребности, не так ли? Я хочу сказать, мы можем это себе позволить.

— Да, конечно. Просто странно… Конечно, в каком-то смысле ничего необычного: не первая странность и даже не вторая… Но если это не случайность, а тенденция, и потребность будет возрастать…

— Не вижу проблемы. Даже если она возрастет до тысячи киловатт, мы сможем их без труда обеспечить, и это не повлияет на наши прибыли.

Я тут же пожалел о своих словах: Конрад пристально посмотрел на меня, затем снял очки и стал протирать линзы с таким видом, будто это единственное, что волновало его сейчас.

— То есть научное объяснение этого явления тебя не интересует? — спросил он наконец.

Что я мог на это ответить? В сущности, он был прав. Меня больше не интересовали научные теории, когда практическое применение найденного нами эффекта сулило такие великолепные перспективы.

И вскоре мои планы стали очень конкретными — после того как Конрад открыл способ деления поля. Требовалось поднести к первой магнитной катушке вторую, через которую также был пропущен ток, и если сила тока и характеристики электромагнитного поля были правильно подобраны, эффект «перескакивал» с одной катушки на другую, словно пламя со спички на спичку.

Для меня не составило труда вообразить, как изменится наш мир, когда подобные «модернизированные мусорные ведра» станут широко доступны и будут применяться для уничтожения вредного мусора по всей планете. И эта картинка мне очень понравилась — как любому нормальному человеку. Я почувствовал, что мы можем не просто зарабатывать деньги — мы можем сделать мир лучше, чище, безопаснее.

Только одно мешало реализации планов — мой брат. Он по-прежнему был категорически против. Он не желал даже разговаривать на эту тему и грозил пустить нас по миру, если мы расскажем о нашей находке хоть одной живой душе. И он мог это сделать — на досуге я перечитал контракт, который когда-то подмахнул не глядя, положившись на родственные чувства. Теперь же я горько раскаивался в своей наивности: мой брат действительно обладал великолепной деловой хваткой и ни единой каплей совести. Условиями своего контракта он практически связал нас по рукам и ногам.


— Нет, нет и еще раз нет, — так ответил он мне, когда я в очередной раз (кажется, в пятидесятый, если не в пятисотый) попытался обсудить с ним переход от нашей прежней деятельности к продаже «мусорных ведер». — Сколько можно об этом говорить? Думаешь, я не понимаю своей выгоды? Гораздо экономичнее заниматься утилизацией мусора, нежели строить и продавать приборы для утилизации мусора. Никто не отдает секрета фирмы в руки клиентов, ведь тогда они смогут обходиться без посредников. Это азы, как ты не понимаешь? Занимайся своими исследованиями и не лезь в мой бизнес. Ну все, мне нужно идти.

И он, сердито фыркая, принялся складывать бумаги в портфель. Я снова попытался воззвать к его благоразумию:

— Продажа приборов тоже может стать бизнесом, Дитер. Более крупным бизнесом, чем есть у нас сейчас. Если мы займемся этим, меньше чем через год у нас уже будет концерн мирового уровня.

— Да неужели? — Дитер скептически усмехнулся. — Какой ты все-таки наивный, братишка. Концерны образуют филиалы, потом эти филиалы отделяются и оставляют своих боссов с носом. Кроме того, деятельностью концернов интересуется правительство. Поверь мне, держать катушку в руках, а нашу работу в тайне — наилучшая стратегия.

Я возразил:

— Все решается очень просто. Достаточно взять три независимых экспертных свидетельства, запатентовать прибор и получить лицензию на выпуск. И все — прибор у нас никто не отнимет.

Дитер хмыкнул:

— Патентное право! Не смеши меня! Енс, разреши тебе напомнить, ты не открыл поле, ты его просто нашел. Ты до сих пор не знаешь, как оно работает, ты сам мне об этом говорил. Как ты сформулируешь заявку на патент?

— А в чем проблема? Люди, которые оформляют заявки на различные гены, тоже просто находят их. И тоже понятия не имеют, как они работают. И тем не менее если ты попытаешься размножать запатентованный ген, твою деятельность признают незаконной.

Дитер помотал головой и щелкнул застежками портфеля.

— Я уже сказал: нет, и все. Не приставай ко мне. Не лезь в дела, в которых ты ничего не смыслишь.

Я вздохнул. Видит Бог, я пытался уладить дело по-хорошему. Я надеялся на здравый смысл брата. Тщетно. Он не оставил мне выбора. Он просто грубиян и невежда, который стоит на пути прогресса.

— Ну хорошо, — сказал я. — Удели мне еще пару минут. Давай спустимся в лабораторию, и я покажу тебе нечто, способное изменить твой взгляд на мир.

— Бесполезно, Енс. Я принял решение.

Дитер раздраженно шарил по полке в поисках ключа от кабинета.

— Это займет всего минуту.

— Ты не видел этот чертов ключ?

— Пожалуйста, — попросил я. — В последний раз, и больше я эту тему поднимать не буду. Обещаю. Ты только взгляни — клянусь, не пожалеешь.

— Ну ладно, — он наконец нашел ключ и обернулся ко мне. — Если ты действительно обещаешь, что это займет пару минут и потом ты отстанешь от меня. Но предупреждаю: я не собираюсь менять свое мнение.

— Договорились, — я открыл дверь. — Пойдем?

Мы спустились по маленькой лестнице, ведущей в подвал, в нашу с Конрадом лабораторию. Я пропустил Дитера вперед.

— Ну что там у тебя?

Он подошел к катушке, когда я резко толкнул его в спину. Дитер споткнулся, по инерции сделал шаг вперед и попал в зону поля. Раздался негромкий хлопок, будто кто-то наступил на воздушный шарик, и мой брат исчез.


Затем я взял еще одну переносную катушку с аккумулятором и позаботился об автомобиле Дитера. Брат обычно никого не посвящал в свои планы и уезжал без предупреждения на несколько дней по своим делам. Поэтому родственники забеспокоились только ближе к уикенду. Явились полицейские. Началось расследование. В конце концов следователь пришел к выводу, что Дитер не поладил со своими дружками из криминального мира и то ли был убит, то ли ударился в бега. Никто о нем особенно не сожалел.

По окончании следствия я женился на вдове Дитера, и отныне вся фирма стала принадлежать мне. Разумеется, кое-кому из журналистов это показалось подозрительным, но у меня теперь было достаточно денег, чтобы заткнуть излишне любопытных. А с тех пор как мы с Конрадом начали выпуск нашей продукции, мы приобрели статус спасителей человечества, и у людей быстро пропало желание подозревать нас в смертных грехах.

Да и был ли я убийцей? Был ли Дитер мертв? Никто пока не мог доказать, что предметы, попавшие в поле, разрушаются безвозвратно. Так что совесть меня не мучила.

Наша продукция произвела сенсацию на рынке — еще бы, ведь мы демонстрировали, что способны уничтожить любые отходы: быстро, с минимальными затратами электроэнергии и без побочных эффектов. Никаких продуктов сгорания в атмосфере, никаких радионуклидов в почве, никакого влияния на экологию — технология третьего тысячелетия здесь и сейчас. Мы выпускали не только «мусорные ведра», но и фильтры, превосходно очищавшие воздух и воду. И люди наконец перестали страдать от жажды и смогли без страха дышать полной грудью.

О том, что было дальше, можно прочесть в учебниках истории. Постарайтесь вспомнить, видели ли вы когда-нибудь свалку или мусоросжигательный завод. Если да, значит, вам по меньшей мере двадцать пять лет от роду. Дети же не могут представить себе другого места для мусора, кроме утилизационных катушек, которые стоят в каждом доме и каждой квартире. Они не знают, что такое мусорное ведро, мусорный бачок, выгребная яма. Они никогда не видели навозных мух, вьющихся над помойкой, не видели загрязненной воды, не вдыхали загрязненный воздух. Но бытовой мусор — это лишь вершина айсберга. Промышленные отходы — о них уже никто не вспоминает. Токсичные отходы, радиоактивные отходы, хранилища, потреблявшие огромную энергию и всегда угрожавшие нашей безопасности, — все это в прошлом. Нефть в реках и океанах, черный дым, клубящийся над трубами — люди забыли об этом. Никогда раньше Земля не была такой чистой, а жизнь на ней — такой комфортной…


Боюсь, я дошел до предела. Больше трех бутылок не одолеть. «Монтранше» — чудесное вино: душистое, нежное, пикантное. Но даже оно и все сокровища моих подвалов, которые я собирал десятилетиями, не смогут утолить боль, не заставят забыть меня о том, о чем я хотел бы забыть больше всего на свете.

Поначалу, тридцать лет назад, все шло отлично. Я руководил концерном, Конрад продолжал исследования. Я помог ему собрать лучших специалистов, лучшие приборы, я буквально завалил лабораторию деньгами и думал, что тут у меня все схвачено — если кто-то и способен найти разгадку таинственного эффекта, это будут мои люди. Они все еще не продвинулись в своих исследованиях, но это меня даже успокаивало. «Значит, дело не в том, что мы с Конрадом были глупцами, — думал я. — Если уж эти умники с Нобелевскими премиями так и не смогли найти ничего путного, значит, это по-настоящему сложная задача». Наши приборы расходились огромными партиями, наши прибыли росли — чего мне было еще желать от жизни?

Все началось около полугода назад. Мы запустили в производство маленькие карманные очистители-пепельницы. Разумеется, они были снабжены портативными аккумуляторами, как и все наши приборы. И неожиданно на нас обрушилась волна рекламаций. Аккумуляторы разряжались слишком быстро. Гораздо быстрее, чем мы рассчитывали. Это было странно. Досадно и странно.

Потом стали выходить из строя фильтры для выхлопных труб. Также задолго до окончания гарантийного срока. И это тоже было странно и досадно.

А потом мне позвонил Конрад и сказал, что у него плохие новости и он хочет срочно поговорить со мной.


К тому времени наша лаборатория давно превратилась в солидный исследовательский институт, с верхнего этажа которого открывался прекрасный вид на город. Именно там располагался кабинет Конрада, где мы сейчас и сидели. Мой друг сильно сдал, но, несмотря на возросшее благосостояние, так и не расстался со старыми, знакомыми мне еще по временам нашей работы на ускорителе, очками. Сейчас он привычным движением протирал их стекла — как всегда в моменты сомнений и нерешительности.

— Видишь ли, Енс, — начал он. — Долгое время мы считали, что все предметы, пропадающие в очистителях, сжимаются в трех измерениях и прячутся в квантовом пространстве. Мы так решили, когда нашли ту первую катушку. Помнишь?

— Разумеется. А что, у тебя появились какие-то новые гипотезы? — спросил я, ощущая неприятный холодок под ложечкой.

— Да, точно. Мы много лет пытались создать модель этого пространства. А потом вспомнили о четвертом измерении — времени. И тогда все встало на свои места.

— В самом деле? — Холодок усилился.

— Да. Теперь я уверен: все, что исчезает в поле, перемещается не в пространстве, а во времени.

— Во времени? Ты уверен? Как это получается?

— Вижу, ты снова заинтересовался физикой, — съязвил Конрад. — Могу передать тебе протоколы наших экспериментов, чтобы ты изучил их на досуге. Но говоря коротко: все, что мы бросаем в очистители, направляется прямиком в будущее.

— В будущее? Звучит не очень хорошо.

Конрад развел руками.

— Это и в самом деле не очень хорошо.

— А в какое будущее? — спросил я поспешно. — Я имею в виду… все, что мы отправили… может вернуться? Еще при нашей жизни?

— Ну, точно мы не знаем, — вздохнул Конрад. — Однако есть одна зацепка. Помнишь, я говорил тебе, что потребность в энергии возросла? Так вот, она продолжает расти. Мы наблюдали за тенденцией в течение трех десятилетий, вывели функцию и построили кривую. Получилась гипербола, — он наконец водрузил очки на нос. — Ты еще помнишь, что такое гипербола?

— Да. Это функция обратно пропорциональной зависимости. Задается уравнением y=k/x, где k — коэффициент пропорциональности. Ну что, экзамен по геометрии закончен?

— Да. Отлично. А ты помнишь, что происходит с этой функцией, когда х равен нулю?

— Вторая координата становится равна бесконечности. Постой, ты хочешь сказать…

— Именно. — Конрад вздохнул, снова снял очки и принялся протирать стекла. — Она становится равна бесконечности. И это мы называем сингулярностью.


Думаю, вы уже обо всем догадались. Мы достигнем точки сингулярности этой ночью. В один час двенадцать минут тридцать и пять десятых секунды по среднеевропейскому времени. После этого наш мир необратимо изменится. Сегодня вечером потребление энергии очистителями достигло половины мегаватта на квадратный сантиметр. Это критическая отметка. С полуночи ни один из очистителей не сможет работать.

А что случится потом? Никто не знает. Но Конрад уверен: в этот момент вернется все, что мы когда-либо отправили в небытие. Все, начиная с отвертки, которую я потерял тридцать лет назад в ускорителе. Пачка сигарет Конрада, наши гайки, мобильник Дитера, бесчисленные фильтры для кофе и упаковки для бутербродов, выброшенные за тридцать лет на миллионах кухонь по всему миру. Яичная скорлупа, шкурки от бананов и апельсинов, картофельные очистки, обкаканные подгузники, пыль из миллионов пылесосов, разбитые зеркала и стекла, одноразовые шприцы и пустые ампулы, использованные стикеры, содержимое кошачьих лотков, жир из фритюрниц, бумажные носовые платки, тампоны и презервативы, разбитые кирпичи, черепки посуды, расколотый цемент, земля и песок, асбестовая пыль, куски сломанной арматуры, радиоактивные отходы — все это погребет нас под собой. А воздух наполнится выхлопными газами, которые вырабатывали машины всего мира за тридцать лет.

Бутылка пуста. Вечер подошел к концу. И мне, нет, нам всем, остается надеяться лишь на одно — на то, что мой друг Конрад, доктор Конрад Хеллерманн, ошибся в своих расчетах.

Может ли это случиться, как вы думаете?

Скоро я буду знать точно.