Возвращение Айши (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




ВОЗВРАЩЕНИЕ АЙШИ
ВСТУПЛЕНИЕ

Правильно говорит латинское изречение: случается всегда непредвиденное. Менее всего на свете я, издатель этой, как и предыдущей книги, ожидал получить известие от Людвига Хорейса Холли. И на то было веское основание: я полагал, что автор давно уже распрощался с этим бренным миром.

Много-много лет назад мистер Холли прислал рукопись повествования под заглавием «ОНА»; в сопроводительном письме он сообщал, что вместе со своим приемным сыном Лео Винси отправляется в Центральную Азию в надежде на то, что возлюбленная Лео, божественная Айша, выполнит свое обещание и явится им снова — но это уже мое предположение.

Признаюсь, между делом я нередко задумывался об их дальнейшей судьбе, живы ли они, а если да, то монашествуют ли в каком-нибудь ламаистском монастыре в Тибете или под наставничеством восточных мудрецов постигают тайны магии и основы аскетизма, рассчитывая возвести мост между собой и этой бессмертной женщиной.

Подумать только — я, опытный издательский волк, сунул куда-то грязную незарегистрированную бандероль в коричневой обертке и с выведенным незнакомой рукой адресом, уверенный, что она не представляет ни малейшего интереса, и забыл о ней на целых два дня. Там она, может быть, все еще и валялась бы, если бы ею не заинтересовался другой человек: он вскрыл ее и обнаружил внутри рукопись с обгорелыми последними листами и два письма на мое имя.

Первое письмо было написано дрожащей рукой, так пишут люди старые или больные; я тотчас узнал почерк, хотя прошла целая вечность с тех пор, как я видел его в последний раз; никто, кроме мистера Холли, не выводит букву «X» с такой характерной завитушкой. Я надорвал запечатанный конверт, вытащил письмо и сразу же мой взгляд выхватил подпись: Л. X. Холли. Давно уже ничего не читал я с такой жадностью. Вот это письмо:


Дорогой сэр,

Я выяснил, что вы живы; как ни странно, жив и я, дотягиваю последние дни.

По возвращении в цивилизованный мир я сразу же наткнулся на Вашу, вернее, мою, книгу «Она» и прочел ее — в переводе на хинди. Хозяин дома — религиозный проповедник, человек достойный, но с прозаическим складом ума, выразил удивление, что я так глубоко поглощен чтением «невероятной романтической истории». Я ответил, что люди бывалые, хорошо знакомые с суровой реальностью, часто зачитываются именно подобными историями. Любопытно, что сказал бы этот превосходный человек, знай он, что я называю «суровой реальностью»?

Я вижу, Вы честно и добросовестно выполнили свои обязательства. Все наши условия соблюдены: ничто не добавлено или изъято. Двадцать лет назад я доверил Вам первую часть повествования, Вам же я хочу доверить и его завершение. Вы первый узнали о Той-чье-слово-закон, неувядаемо прекрасной Айше, что долгими веками жила в усыпальницах Кора, ожидая, когда возродится ее ушедший возлюбленный, и в конце концов Судьба смилостивилась над ней.

Поэтому будет справедливо, если Вы первый узнаете об Айше, Хесеа и Духе Горы, прорицательнице Оракула, со времен Александра Македонского восседающей среди огней Святилища, последней хранительнице скипетра Хес или Исиды в этом мире. Будет также справедливо, если первому из всех людей я расскажу Вам о мистической развязке удивительной трагедии, что началась в Коре, а может быть, и ранее, в Египте или еще где-нибудь.

Тяжело больной, я вернулся в свой старый дом, чтобы умереть. Я попросил здешнего доктора переслать Вам мои записи, если в последний момент я не передумаю и не сожгу их. К этим записям я приложу шкатулку с несколькими набросками, которые могут Вам пригодиться, и систр, музыкальный инструмент древних египтян — использовали его как скипетр при служении в честь богинь Исиды и Хатхор, олицетворяющих стихийные силы Природы; этот систр-скипетр — прекрасной работы, сделан еще в глубокой древности. Я завещаю его Вам в знак признательности и уважения; это единственное остающееся у меня подтверждение истинности моего повествования: как Вы убедитесь, в моем повествовании нередко о нем упоминается. Возможно, Вы будете ценить систр и как память о самом необыкновенном и прекрасном существе, что когда-либо жило и, по всей вероятности, продолжает жить. Он служил ей символом власти, им она приветствовала Тени Святилища; это ее прощальный дар.

Не исключено, что систр обладает магическими свойствами, сохраняя часть могущества Айши, могущества, перед которым склонялись даже духи; если Вы обнаружите эти магические свойства, пользуйтесь ими осторожно.

У меня не остается ни сил, ни желания продолжать. Пусть мое повествование говорит само за себя. Делайте с ним что хотите, можете ему верить или не верить — дело Ваше. Мне это безразлично, ибо я знаю, что все в нем — чистая правда.

Кем была Айша, вернее сказать, кто такая Айша? Воплощенная духовная субстанция, материализация духа Природы — непредсказуемая, прекрасная, жестокая, бессмертная, обреченная на вечное одиночество, — спасти ее может лишь Человечество и его — не слишком, увы, ревностное — служение. Судите сами. А я устал размышлять и ухожу, чтобы постичь наконец эту тайну.

Желаю Вам счастья и благополучия. Прощайте и Вы, и все люди.

Л. Хорейс Холли


Я положил письмо на стол и, весь во власти чувств, которые не могу ни осмыслить, ни описать, вскрыл второй конверт; и в него было вложено письмо; привожу его почти целиком, опустив лишь некоторые бессвязности и имя автора — так он просил.

Вот что говорилось в этом втором письме, отправленном из глухого местечка на берегах графства Камберленд:


Дорогой сэр,

Как лечащий врач мистера Холли, я должен, выполняя данное ему обещание, стать посредником в довольно необычном деле, о котором, несмотря на весь мой интерес, мне известно весьма немногое. Я делаю это, строго оговаривая, что не будет упомянуто ни мое имя, ни название места, где я практикую.

Десять дней назад меня вызвали к мистеру Холли, в его старый дом на Утесе; в течение многих лет там не жил никто, кроме экономки и слуги; этот дом — его наследственная собственность. Экономка, которая вызвала меня, сказала, что ее хозяин недавно вернулся из заграницы, откуда-то из Азии, у него очень плохо с сердцем; видимо, скоро он умрет; это ее предположение оправдалось.

Больной сидел на постели (в таком положении ему было легче); меня крайне поразил его странный вид. У него были маленькие темные, но необыкновенно живые и проницательные глаза, пышная, спадающая на широкую грудь белоснежная борода и седые волосы, закрывающие лоб и образующие одно целое с бакенбардами. Необычайно длинные и сильные руки, одна — покалеченная, очевидно, в схватке с каким-то зверем. Он сказал, что это была собака, но если и впрямь собака, то огромная. Человеком он был очень уродливым и в то же время — извините за противоречие — красивым. Для пояснения своей мысли скажу, что его лицо не походило на лицо ни одного из тех заурядных смертных, с кем мне доводилось встречаться в не такой уж и долгой жизни. Будь я художником, я не искал бы лучшей натуры, чтобы изобразить человека мудрого и благожелательного, но совершенно необычного образа мыслей.

Мистер Холли был слегка раздосадован тем, что меня вызвали без его ведома. Вскоре, однако, между нами установились достаточно теплые отношения, и он поблагодарил меня за то, что я облегчил его страдания, хотя, к сожалению, я мог сделать для него очень немногое. Иногда он подолгу рассказывал о разных странах, где путешествовал много лет, когда вел некие странные поиски — какие именно, он никогда не уточнял. Дважды в бреду он говорил по-гречески и по-арабски, так я, во всяком случае, полагаю, а случалось, и по-английски, обращаясь к неведомому существу, им почитаемому, я бы даже рискнул сказать: боготворимому. Но мой долг — блюсти профессиональную тайну, и я не могу повторить его слова.

Однажды он показал на грубую шкатулку из незнакомого мне дерева (эту шкатулку я только что отправил Вам почтой) и, сообщив Ваше имя и адрес, попросил, чтобы после его смерти ее непременно отослали Вам. И еще он попросил меня привести в порядок рукопись, также для Вас.

Увидев, что я разглядываю обгорелые листы, он сказал (привожу его слова в точности):

«Ничего не поделаешь, придется послать как есть. Видите ли, я хотел уничтожить рукопись, даже ее поджег, но тут вдруг услышал ясное и непререкаемое веление — и выхватил ее из огня».

Не знаю, что именно разумел мистер Холли под словом «веление», ибо разговаривать на эту тему он не пожелал.

Перехожу к заключительной сцене. Однажды вечером, часов в одиннадцать, зная, что мой пациент обречен, я отправился сделать ему инъекцию стрихнина, продлевающего в таких случаях работу сердца. У самого его дома я встретил экономку: она спешила ко мне, и, видя, что она в большом испуге, осведомился, не умер ли хозяин. Она ответила, нет, он куда-то отправился, слез с кровати и, как был, босиком, вышел: в последний раз его видел ее внук, как раз здесь, среди шотландских елей, где мы разговариваем. Паренек принял его за привидение и сильно напугался.

В ту ночь луна была очень яркая, только что выпавший свежий снег отражал ее лучи. Я начал искать в ельнике, пока наконец на самой опушке не наткнулся на следы босых ног. По этим следам я и пошел, предупредив экономку, чтобы она разбудила мужа, ибо поблизости не было никого другого. Отпечатки ног были отчетливо различимы на ослепительно белой простыне. Вели они вверх по склону холма за домом.

На самой вершине этого холма есть древний памятник: монолитные каменные столбы, воздвигнутые языческим племенем; расположены они в виде круга, поэтому местные жители называют их Дьяволовым Кольцом: это небольшое подобие Стонхенджа. Я видел его несколько раз, а недавно присутствовал на заседании археологического общества, где обсуждали его происхождение, а также и предназначение. Помню, один просвещенный, но весьма эксцентричный джентльмен сделал краткое сообщение о грубо высеченном, с закрытым покрывалом лицом бюсте, находящемся во внутреннем помещении высокого плоского кромлеха или дольмена, в самом центре кольца.

Он утверждал, что это изображение египетской богини Исиды, здесь находилось святилище, посвященное ей или другой богине, олицетворяющей стихийные силы Природы, со сходной атрибутикой; но другой просвещенный джентльмен опроверг это предположение как абсурдное. Все поддержали его, заявив, что Исиде никогда не поклонялись в Англии, хотя я лично считаю, что ее культ вполне мог быть завезен сюда финикийцами или даже римлянами. Но в подобных делах я профан, поэтому оставляю свое мнение при себе.

Я вспомнил, что мистер Холли знаком с этим местом, накануне даже спрашивал меня, сохранились ли камни в том виде, в каком они были во времена его юности. Меня поразили его слова, что там он хотел бы умереть. Когда я сказал, что у него вряд ли достанет сил добраться туда, он слегка усмехнулся.

Ключ к решению загадки был в моих руках, и, не обращая больше внимания на следы, я поспешил прямиком к Дьяволову Кольцу — оно находилось примерно в полумиле. Вскоре я уже был возле каменных столбов и там, да, там, рядом с кромлехом, увидел мистера Холли: он стоял на снегу босиком, в одном нижнем белье.

Никогда не забуду этой жуткой сцены. Круг из грубых каменных столбов, устремленных в усыпанное звездами небо, необыкновенно пустынное и необыкновенно торжественное место: в самой середине — высокий, выше столбов, дольмен, отбрасывающий длинную черную тень на слепящий снежный покров, и в стороне от этой тени — весь в белом, мистер Холли: в ярком свете луны я отчетливо различал каждое его движение, даже блаженное выражение лица. Он произносил какое-то заклятие — кажется, на арабском языке, еще издали я услышал переливы его громкого звучного голоса, увидел дрожащие протянутые руки. В правой руке он держал нечто похожее на скипетр с петлей наверху; этот скипетр по его настоятельной просьбе я посылаю Вам вместе с набросками. Я даже видел блеск драгоценных каменьев, нанизанных на его струны, и в глубокой тишине слышал позвякивание золотых колокольчиков.

Неожиданно я почувствовал, что мы не одни; сейчас Вы поймете, почему я прошу не упоминать моего имени. Не хочу, чтобы его связывали со сверхъестественной историей — невероятной и абсурдной. Но при всех обстоятельствах я считаю нужным рассказать Вам о том, что увидел или мне привиделось; толи из тени дольмена, то ли из него самого появилось большое, ярко сияющее пятно; постепенно оно приняло облик женщины с челом, горящим звездным огнем.

Это видение — оптический обман или что-либо другое, не знаю — поразило меня так сильно, что я замер под одним из монолитов, не в силах даже окликнуть утратившего, видимо, рассудок человека, по чьим стопам я следовал.

И мистер Холли заметил видение. По крайней мере он повернулся к лучезарной фигуре, с криком дикой радости шагнул вперед и повалился — сквозь нее! — навзничь.

Когда я подбежал, видение уже исчезло: мистер Холли, продолжая крепко сжимать скипетр, лежал бездыханный в тени дольмена.


Не стану приводить остальную часть письма доктора с его крайне, на мой взгляд, неубедительными рассуждениям по поводу лучезарного виденья и рассказом о том, как он, доктор, убедил судебные власти не предпринимать полагающегося в подобных случаях расследования.

Шкатулка благополучно прибыла. Нет особой необходимости говорить о набросках, скажу лишь несколько слов о систре, или скипетре. Он выточен из хрусталя в хорошо известной форме Знака Жизни, созданного воображением древних египтян: основной стержень, поперечина и петля. Петля затянута золотыми струнами с нанизанными на них драгоценными каменьями: сверкающими брильянтами, синими, цвета моря, сапфирами и кроваво-алыми рубинами; на четвертой струне сверху — четыре золотых колокольчика. Когда я впервые прикоснулся к систру, моя рука задрожала от волнения, и колокольчики откликнулись тихим мелодичным звоном, напоминающим звон отдаленных колоколов в глубоком безмолвии моря. Мне показалось, будто от этой прекрасной священной вещи исходит необъяснимый ток, пронизывающий все мое тело.

О природе самой тайны, изложенной в этой книге, я предпочитаю не высказывать собственного суждения. Пусть читатель сам составит свое мнение и о тайне, и о ее внутреннем значении. Мне ясно лишь одно — при условии, конечно, что мистер Холли рассказывает правду обо всем виденном и перенесенном им вместе с Лео Винси, а я верю в его правдивость, — различные объяснения тайны, предложенные Айшей и другими, не являются достаточно убедительными.

Как и мистер Холли, я склоняюсь к гипотезе, что Она, если ее можно назвать этим именем, редко встречающимся во второй, заключительной части рукописи, скрывала истину под покровом мифа об Исиде и удивительно живописной истории о Горном Огне, намереваясь полностью открыться в так и не пропетой песне.

Издатель


АЙША
ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ
Той-чье-слово-закон
Глава I. Двойное знамение

С той ночи, когда Лео было явлено Видение, миновало уже двадцать лет, более тяжелого времени не выпадало, пожалуй, на долю ни одного из людей, ибо все эти двадцать лет были заполнены мучительными поисками, а завершились они поистине потрясающими событиями.

Я уже близок к смерти и рад этому, ибо хочу продолжить поиски в иных сферах, как мне и было обещано. И я хочу знать начало и конец той духовной драмы, очевидцем нескольких отрывков из которой мне довелось быть здесь, на земле.

Я, Людвиг Хорейс Холли, тяжело болен; я был полумертв, когда меня снесли с гор: их нижние склоны видны из окна дома, где я остановился, на северной границе Индии — здесь я и пишу эти строки. Ни один другой человек не выдержал бы подобных испытаний, но Судьбе угодно было меня пощадить, возможно, лишь для того, чтобы я оставил записи обо всем, чему был свидетелем. В этом месте мне придется задержаться на один — два месяца, пока я не окрепну настолько, чтобы вынести обратное путешествие, ибо я хочу умереть у себя на родине: такова уж моя причуда. Поэтому, пока хватит сил, я буду продолжать повествование, излагая лишь самое основное, ибо многое может быть и по необходимости должно быть опущено. В моих записях и памяти хранится достаточно материала на много томов, но слишком длинная книга мне уже не по силам. Начну с Видения.

В 1885 году мы с Лео Винси вернулись из Африки, испытывая глубокую потребность в уединении, чтобы оправиться от перенесенного нами ужасного потрясения и на досуге осмыслить все происшедшее — с этой целью мы и поселились в старом камберлендском доме, вот уже много поколений принадлежащем моему роду. Этот дом, если никто его не занял, полагая, что меня нет в живых, все еще принадлежит мне, там я и хотел бы умереть.


Читатели, если они у меня найдутся, возможно, полюбопытствуют: что это за потрясение?

Я — Хорейс Холли; а моим неразлучным спутником, любимым другом, духовным сыном и воспитанником был — и по-прежнему остается — Лео Винси.

Вместе с ним, получив ключ к разгадке древней тайны, мы отправились в Центральную Африку, в пещеры Кора, и там нашли бессмертную Ту-чье-слово-закон. В Лео она обрела свою прежнюю любовь, грека Калликрата, жреца Исиды, в припадке ревности убитого ею две тысячи лет назад: помимо своей воли, она оказалась оружием мести в руках разгневанной богини. Для меня же она божество, которому я обречен поклоняться издали, в этом поклонении нет ничего плотского: я давно уже отряс узы плоти, мое поклонение — чисто духовное, и это ложится на меня тем более мучительным бременем, что душа не умирает, продолжая жить в бесчисленных перерождениях. Плоть бренна, по крайней мере подвержена переменам, обуревающие ее страсти недолговечны, но страсть, завладевающая духом, — стремление к единению, — так же бессмертна, как и сам дух.

За какое же преступление на меня возложена столь тяжкая кара? Но в самом ли деле это кара? Может быть, через страшные черные врата мне откроется вход во Дворец Радости и я буду вознагражден за все пережитое? Она поклялась, что я навсегда останусь ее и его другом, буду вечно обитать вместе с ними, — и я верю, что она исполнит обещанное.

Сколько зим проскитались мы по ледяным холмам и пустыням! Но в конце концов явилась Посланница и отвела нас на Гору, где находилось Святилище, а в нем — Дух. Не аллегория ли все это, предназначенная для того, чтобы просветить наши умы? В этой мысли я нахожу успокоение. Надеюсь, так оно и есть. Даже уверен, что так.

Читатели, конечно, помнят, что в Коре мы нашли бессмертную женщину. Там, среди ярких вспышек и испарений Источника Жизни, она призналась в своей мистической любви; участь, постигшая ее у нас на глазах, столь ужасна, что даже теперь, по происшествии стольких лет, меня пронизывает трепет при одном воспоминании о случившемся. Что же сказала Айша перед уходом? «Не забывай меня… сжалься надо мной в час моего позора; я возвращусь и снова буду прекрасной, клянусь, так будет…»

Но я не могу излагать всю эту историю заново. Есть книга: человек, которому я поручил ее опубликовать, выполнил свое обязательство; есть основания полагать, что книга пользуется популярностью во всем мире, ибо даже здесь я нашел ее в переводе на хинди, а затем и на английском языке. К ней я и отсылаю любопытных.


В доме на пустынном морском побережье Камберленда мы прожили целый год, оплакивая утраченное, мечтая его вернуть, но не видя никаких для этого путей. Постепенно наши силы восстановились; даже волосы Лео, седые после пережитого в пещерах ужаса, снова зазолотились. Вернулась к нему былая красота, лицо стало таким, как и прежде, только как бы очистившимся и печальным.

Я хорошо помню ту ночь, ту ночь — и час озарения. Мы были в подавленном настроении, даже в отчаянии. Тщетно ожидали каких-нибудь знаков. Мертвая так и оставалась для нас мертвой, и на все свои призывы мы не получали никакого ответа.

Был мрачный августовский вечер; после ужина мы долго гуляли по берегу, прислушиваясь к плеску медленно накатывающих волн и наблюдая за молниями, которые извергала дальняя туча. Мы оба молчали, и вдруг Лео застонал — это было скорее рыдание, чем стон, — и сжал мою руку.

— Не могу больше терпеть, Хорейс, — сказал Лео — так он теперь обращался ко мне. — Я весь извелся. Желание снова увидеть Айшу сжигает мое сердце. Я просто сойду с ума, если потеряю последнюю надежду. А ведь я крепок, могу протянуть еще пятьдесят лет.

— Что же ты собираешься делать? — спросил я.

— Избрать кратчайший путь, ведущий к постижению — или вечному покою, — торжественно заявил он. — Я хочу умереть — и умру сегодня же ночью.

Я сердито взглянул на него, не на шутку испуганный его решимостью.

— Это слабодушие, Лео, — сказал я. — Терпеливо неси бремя своих мук — как другие.

— Ты имеешь в виду себя, Хорейс, — отозвался он с невеселым смешком, — ибо и на тебе тоже почиет проклятие — хотя и менее заслуженно. Ну что же, ты сильнее меня, не так раним, может быть, потому, что старше. Но я не могу больше терпеть. Лучше смерть.

— Ты замыслил преступление, — сказал я, — нет худшего оскорбления для Создателя, чем отшвырнуть его дар — дар жизни, как изношенное платье, как нечто ненужное и презренное. Да, повторяю: преступление, которое может повлечь за собой куда более жестокую кару, чем ты можешь себе вообразить, может быть, даже вечную разлуку.

— Если человек, вздернутый на дыбу, схватит кинжал и заколется, преступление ли это, Хорейс? А если и так, оно все же заслуживает прощения, если, конечно, истерзанная плоть и трепещущие нервы могут рассчитывать на снисхождение. Я сломлен долгими пытками, поэтому я схвачу кинжал, а там будь что будет. Она мертва, и единственный путь приблизиться к ней — умереть самому.

— Почему ты так думаешь, Лео? Все говорит за то, что Айша жива.

— Нет, будь она жива, она подала бы мне какой-нибудь знак. Мое решение твердо, не отговаривай меня, если уж продолжать беседу, то о чем-нибудь другом.

Я долго разубеждал его, почти не надеясь не успех; случилось то, чего я давно уже опасался: потрясение и долгая скорбь отразились на рассудке Лео. Человек он по-своему очень набожный, твердый в своих религиозных убеждениях, и в здравом уме никогда не решился бы на такой тяжкий грех, как самоубийство.

— Лео, — сказал я, — неужели у тебя хватит бессердечия оставить меня одного? Так ты собираешься отплатить мне за всю мою любовь и заботу? Ведь я не переживу тебя, и моя смерть будет на твоей совести.

— Твоя смерть? Почему твоя смерть, Хорейс?

— Потому что тропа достаточно широка, чтобы по ней могли пройти и двое. Мы не расставались столько лет, столько испытаний перенесли вместе; я уверен, что если мы и разлучимся, то ненадолго.

Теперь уже он испугался за меня. Но я упорно твердил:

— Я не переживу тебя. Твоя смерть наверняка убьет меня.

В конце концов Лео уступил.

— Ладно, — вдруг воскликнул он. — Обещаю тебе, что сегодня я не покончу с собой. Дадим жизни еще один шанс.

— Вот и хорошо, — ответил я, но и после того, как я улегся спать, меня продолжал терзать страх. Я был уверен, что завладевшее им желание умереть будет усиливаться и усиливаться, пока не станет непреодолимым, и тогда… тогда я тоже исчахну и умру, ибо не смогу жить в одиночестве. И вот в безысходном отчаянии я воззвал к той, что покинула этот мир.

— Айша! — вскричал я. — Если ты еще сохранила свое могущество, если на тебе не лежит нерушимый запрет, дай знать, что ты жива, спаси своего возлюбленного от смертного греха, а меня — от безутешного горя. Сжалься над его нестерпимыми муками, вдохни в его душу надежду, ибо Лео не может жить без надежды, а я — без него.

Уснул я совершенно разбитый.


Разбудил меня Лео: он говорил впотьмах низким, взволнованным голосом:

— Хорейс, мой друг, мой отец, слушай!

Я мгновенно стряхнул с себя сон, как будто и не спал, ибо по его тону понял, что случилось нечто чрезвычайно важное, нечто способное перевернуть нашу судьбу.

— Сейчас я зажгу свечу, — сказал я.

— Не надо, Хорейс, я предпочел бы говорить с тобой в темноте. Едва я лег, мне приснился сон, неотличимо похожий на явь: никогда не видел подобного. Будто я стою под кромешно темным, без единой звезды, сводом небес, томимый чувством глубокого одиночества. И вдруг что-то засверкало в вышине, за многие-многие мили от меня, я было подумал, что появилась какая-то планета, чтобы разделить мое одиночество. Я увидел приближающийся огонь, который словно плыл по ветру. Все ниже, ниже, ниже — он уже над моей головой, — какая у него странная форма, то ли язык, то ли веер. На высоте моей головы огонь остановился и застыл в неподвижности: под ним, в призрачном мерцании, стояла женщина с сияющим челом. Сначала слабое, свечение постепенно усиливалось, я уже мог разглядеть женщину.

Это была Айша, Хорейс: те же глаза, то же прекрасное лицо, пышное облако волос, — и смотрела она на меня печально, как будто укоряя: «Почему ты сомневаешься?»

Я хотел заговорить с ней, но мои уста онемели. Хотел подойти и обнять ее, но руки не шевелились. Между нами была незримая стена. Она подняла руку, как бы показывая, чтобы я следовал за ней.

И заскользила прочь, Хорейс; мне почудилось, а может быть, так оно и было, будто моя душа вылетела из тела и направилась за ней. Мы быстро мчались на восток, над землями и морями, и, к своему удивлению, я хорошо знал дорогу. Однажды она остановилась, и я посмотрел вниз. В лунном свете под нами лежали разрушенные дворцы Кора, недалеко зияла та самая пропасть, через которую мы дважды перебирались.

Вперед и вперед, над болотами, — и вот мы уже стоим на Голове эфиопа, и со всех сторон на нас пристально смотрят арабы, наши утонувшие товарищи, среди них и Джоб, с грустной улыбкой он качает головой, как бы говоря, что хотел бы нас сопровождать, но не может.

Через море, через песчаные пустыни и вновь через море; под нами уже берега Индии. Затем на север, все время на север, пока мы не достигаем гор, увенчанных вечными снегами. На мгновение мы повисаем над монастырем, стоящим на краю плато. На его террасе старые монахи бормочут свои молитвы. Узнать этот монастырь нетрудно, он выстроен в форме полумесяца, перед ним — гигантская, источенная временем статуя бога, глядящего на пустыню. Я понял, не могу объяснить как, но я понял, что мы уже за дальними границами Тибета, впереди — земли, куда еще не ступала нога путешественника. За пустыней — опять горы, сотни и сотни заснеженных вершин.

Недалеко от монастыря, вдаваясь, словно скалистый мыс, в равнину, вздымается одинокая гора, выше, чем все остальные. Мы опустились на ее снежную вершину и стали ждать; наконец над горами и пустыней внизу, точно луч маяка над морем, пронесся сноп света. И опять вперед, над этим снопом света над пустынями и горами, через большую равнину, где виднелось много деревень и даже город на холме. Наконец мы достигли высокого пика, по форме напоминающего древнеегипетский Знак Жизни — Crux ansata: базальтовая башня в сотни футов высотой, а над ней — громадная каменная петля. Сноп света, который проникал через эту петлю, исходил от пламени, бушующего в кратере вулкана. На самом верху петли мы немного отдохнули, затем тень Айши показала рукой вниз, улыбнулась и как бы растворилась. Тут я и проснулся.

Это и был знак, которого мы ждали, Хорейс.


Его голос смолк в темноте, а я все сидел не шевелясь, обдумывая услышанное. Лео тихо подошел, схватил и потряс мою руку.

— Ты спишь? — сердито спросил он. — Говори же, говори.

— Нет, не сплю, — ответил я. — Я слушал как никогда более внимательно. Но я должен подумать.

Я встал, подошел к открытому окну, поднял жалюзи и стоял, глядя на небеса в первых жемчужных проблесках зари. Ко мне присоединился и Лео, он стоял, опираясь о подоконник, и все его тело дрожало как в ознобе. Ясно было, что он очень взволнован.

— Ты говоришь, знак, — сказал я, — а по-моему, просто фантастический сон…

— Не сон, — в ярости перебил он, — а видение.

— Пусть видение, но ведь видения бывают и ложными, откуда нам знать, что именно это не ложное? Послушай, Лео. Во всем твоем удивительном рассказе нет ничего, что не могло бы зародиться в голове человека, полубезумного от страданий и тоски. Тебе снилось, будто ты один во всей этой необъятной вселенной? Но ведь одиночество — удел каждого живущего. Тебе снилось, будто к тебе прилетала тень Айши? Но она никогда тебя и не покидала. Тебе снилось, будто она показала тебе путь через моря и земли, мимо тех мест, что так прочно запечатлелись в твоей памяти, над таинственными горами — к неведомой Вершине. Не показала ли она тебе путь к той вершине, что находится за Вратами Смерти? Тебе снилось…

— Хватит! — оборвал он. — Я видел, что видел, и пойду показанным мне путем. А ты, Хорейс, можешь думать и поступать по-другому. Завтра же я отправляюсь в Индию — вместе с тобой, если ты захочешь меня сопровождать, либо один.

— Почему ты говоришь со мной так грубо? — сказал я. — Ты забываешь, Лео, что мне не было подано никакого знака и что сон человека, близкого к безумию, еще несколько часов назад собиравшегося наложить на себя руки, недостаточный повод, чтобы блуждать, ежеминутно рискуя погибнуть, среди снегов Центральной Азии. И каких только чудес нет в твоем сне, Лео: тут тебе и горная вершина в форме Знака Жизни, и все прочее в том же духе. Ты предполагаешь, будто бы Айша возродилась в Центральной Азии далай-ламой или еще кем-нибудь, только женщиной.

— Я еще не задумывался над этим, но почему бы и нет? — спокойно сказал Лео. — Ты, конечно, помнишь, как в пещерах Кора живой смотрел на своего мертвого двойника; жизнь и смерть переплелись там воедино. И ты, конечно, помнишь, что Айша поклялась возвратиться, а это может произойти лишь путем возрождения или перевоплощения, что, в сущности, одно и то же.

На этот довод я ничего не ответил. Я вынужден был бороться со своими собственными желаниями.

— Мне не было подано никакого знака, — повторил я, — но ведь и у меня своя, пусть скромная, роль в этой драме, и я думаю, что мне еще предстоит ее доиграть.

— Жаль, — сказал он, — жаль, что тебе не было никакого знака. Как бы я хотел, чтобы ты был так же убежден, как и я.

Мы еще долго стояли у окна, не говоря ни слова и не сводя глаз с неба.


Утро началось бурным ветром. Над океаном висели фантастические нагромождения туч. Мы рассеянно смотрели на одну из них, похожую на высокую гору. Вдруг ее форма изменилась: теперь она походила на огромную чашу или кратер. Из этого кратера столбом поднялось облачко с утолщением в самом верху. В лучах восходящего солнца и эта гора, и этот столб засверкали снежной белизной. Огненные стрелы пробили большую дыру в самом центре утолщения, и оно приняло вид петли, к этому времени совершенно черной.

— Смотри, — сказал Лео тихим, испуганным голосом. — Та самая гора, которую я видел во сне. Над ней черная петля, а сквозь нее струится сноп света. На этот раз знамение для нас обоих, Хорейс.

Я смотрел и смотрел, пока большая петля не растаяла в синеве небес. Тогда я повернулся и сказал:

— Я поеду с тобой в Центральную Азию, Лео.

Глава II. Монастырь

Шестнадцать лет прошло с той бессонной ночи, проведенной нами в старом камберлендском доме, а мы с Лео все еще путешествуем в поисках горы с вершиной в виде Знака Жизни, и этим поискам, кажется, нет конца. Описанием наших странствий можно было бы заполнить целые тома, но для чего это делать? Многие подобные приключения уже описаны в книгах, наши были только более продолжительными, вот и все. Пять лет мы провели в Тибете, гостили в разных монастырях, где изучали канон и традиции лам. За посещение запретного города мы были даже приговорены к смерти, но бежали благодаря помощи доброго китайского чиновника.

Покинув Тибет, мы блуждали по востоку, западу и северу, проделав путь в тысячи и тысячи миль; мы останавливались среди племен на китайской территории и в других местах, изучили много языков и претерпели неслыханные лишения. Услышав, например, о святилище, находящемся якобы в девятистах милях от нас, мы тратили два года, чтобы добраться до него, — ив конце концов выяснялось, что никакого святилища и нет.

Время все шло и шло. Но нам ни разу даже не пришло в голову прекратить поиски; перед тем как отправиться в путь, мы поклялись, что либо достигнем своей цели, либо умрем. Десятки раз мы были на волосок от гибели, но каждый раз каким-то непостижимым чудом спасались.

Сейчас мы находились в местах, куда, насколько мне известно, еще не забредали европейцы. В обширном крае, называемом Туркестаном, есть большое озеро Балхаш, берега, которого мы посетили. К востоку от него лежит большой горный массив, где высится и Чергинский хребет, куда мы в конце концов добрались.

Здесь-то и начались наши истинные приключения. На одном из отрогов этого ужасного хребта — даже не помеченного на картах — мы едва не погибли от голода. Зима была уже близко, а нам все не попадалось никакой дичи. Последний путник, которого мы встретили за сотни миль оттуда, сказал, что на хребте есть монастырь, где живут ламы необыкновенной святости. Он сказал, что они поселились в диком, необитаемом краю, не подвластном ни одной державе, дабы обрести «святую заслугу», без помех предаваясь благочестивым размышлениям. Мы ему не поверили, но все же отправились искать монастырь, гонимые слепым фатализмом, единственным нашим проводником в бесконечных скитаниях. Так как мы были очень голодны и не могли найти «аргал», чтобы развести костер, мы шли всю ночь при свете луны, подгоняя нашего единственного яка: последний наш слуга умер за год до того.

Як — животное благородное, удивительно выносливое и сильное, но сейчас, как и его хозяева, он еле держался на ногах, при том что нес не такую уж тяжелую поклажу: около ста пятидесяти патронов, остатки амуниции, купленной нами два года назад у караванщиков, небольшой запас серебряных и золотых монет, мешочек чаю, меховые одеяла и кожухи. Мы тащились все вперед и вперед по снежному плато, оставляя высокие горы по правую руку, как вдруг як глубоко вздохнул и остановился. Пришлось остановиться и нам; мы закутались в меховые одеяла, сели на снег и стали ждать утра.

— Придется его прикончить и съесть сырое мясо, — сказал я, похлопывая бедного яка, терпеливо лежавшего подле нас.

— Может быть, утром удастся подстрелить какую-нибудь дичь, — сказал Лео, все еще не теряя надежды.

— А если нет, что тогда? Конец?

— Ну и что? — ответил он. — Конец так конец. Смерть — последнее прибежище всех неудачников. Мы сделали все, что могли.

— Конечно, Лео, мы сделали все, что могли: шестнадцать лет мы проблуждали по снежным горам и равнинам, но сон, который тебе привиделся, так и не сбылся. Редкостное везение!

— Ты же знаешь, что я продолжаю верить, — упрямо ответил он, и мы оба замолчали, ибо здесь бесполезно было приводить аргументы. И даже тогда я не допускал мысли, что все наши усилия и страдания оказались напрасными.

Когда наконец рассвело, мы с тревогой переглянулись, каждый хотел знать, остались ли хоть какие-нибудь силы у другого. Можно только вообразить, какими дикарями мы показались бы любому цивилизованному человеку. Лео — уже за сорок; его зрелость оправдала все надежды, которые подавала его юность: за всю свою жизнь мне не приходилось видеть такого великолепного мужчины. Хоть и высокого роста, с могучей грудью, выглядит он стройным и подтянутым, и за долгие годы его мускулы обрели крепость стали. Волосы такие же длинные, как и у меня, они защищают его от солнца и холода, волнистой золотой гривой спадая на шею, а грудь, вплоть до массивных плеч, прикрыта большою бородой. Лицо — насколько его можно видеть — загорело и обветрилось, но по-прежнему поражает красотой: утонченное, проницательное, почти мрачное, с необыкновенно ясными, сияющими звездами больших серых глаз.

Что до меня, то я все такой же безобразный и косматый, только кожа цвета чугуна; но в свои шестьдесят с лишним лет я все еще удивительно силен, со временем моя сила как будто бы даже увеличивается здоровье у меня превосходное. В наших трудных скитаниях с нами случалось немало огорчительных происшествий, после которых приходилось подолгу отлеживаться, но никто из нас ни дня не болел. Лишения только закаляли нас, делая невосприимчивыми ко всем людским недугам. А может быть, все дело в том, что из всех живых существ нам одним дано было впитать в себя эманацию Источника Жизни.

Несмотря на голодную ночь, никто из нас не проявлял признаков крайнего изнеможения; мы повернулись и стали рассматривать окрестности. Внизу под нами, за узким поясом плодородной земли, простиралась бескрайняя пустыня, каких мы уже немало повидали — ни воды, ни деревца, только солончаковые пески, кое-где уже под снегом. В восьмидесяти или ста милях от нас, — в таком прозрачном воздухе трудно было определить, на каком точно расстоянии, — словно огромные волны на море, высились многочисленные горы, десятки и десятки белых вершин.

Когда под золотыми лучами восходящего солнца эти вершины засверкали во всем своем великолепии, я увидел, что Лео как-то странно взволнован. Он быстро повернулся и поглядел вдоль края пустыни.

— Смотри! — воскликнул он, показывая на смутно темнеющую громаду. Наконец свет достиг и ее. Это была огромная гора, одиноко стоящая среди песков, не более чем в десяти милях от нас. Лео повернулся вновь, на этот раз спиной к пустыне, и устремил взгляд на холмы, мимо которых пролегал наш путь. Они все еще тонули во тьме, потому что солнце скрывалось за ними, но вскоре потоки света стали переливаться через их верхушки. Они сползали все ниже и ниже, пока не достигли небольшого плато в трехстах ярдах над нами. На самом краю плато, с величественным видом взирая на пустыню, восседал разрушенный идол, колоссальный Будда, а за ним виднелся низкий монастырь, сложенный из желтого камня, — монастырь был в форме полумесяца.

— Наконец-то! — закричал Лео. — О Небо, наконец-то! — Он упал и зарылся лицом в снег, точно опасался, что я могу прочесть в его чертах что-то такое, чего даже я не должен видеть.

Я не пытался его поднять, хорошо понимая, что творится у него в душе, ибо то же самое творилось и в моей. Я подошел к бедному яку, который, понятно, не разделял нашего ликования, а только мычал и поводил голодными глазами, и навалил на него меховые одеяла и кожухи. Потом я положил руку на плечо Лео и сказал как можно более спокойным тоном:

— Если там живут люди, мы найдем и пищу и кров, а то уже опять разыгрывается метель.

Не говоря ни слова, он встал, стряхнул снег с бороды и одежды, подошел, и мы вдвоем принялись поднимать яка на ноги: бедное животное совсем закоченело и так ослабло, что не могло обойтись без нашей помощи. Исподволь взглянув на Лео, я увидел на его лице странно блаженное выражение: как будто бы на него низошел великий покой.

Таща за собой яка, мы кое-как вскарабкались по снежному склону на плато, где стоял монастырь. Кругом ни души, на снегу — никаких следов. Может быть, эти развалины давно уже покинуты людьми? На нашем пути попадалось немало таких: в этом древнем краю сохранилось еще много монастырей, которые служили пристанищами для людей по-своему ученых и благочестивых, но жили они и умерли за сотни, а то и за тысячи лет до нас, задолго до появления западной цивилизации.

При мысли о том, что там никого нет, сердце у меня упало, а голодный желудок болезненно заныл; я еще раз пристально посмотрел на монастырь, и тут вдруг, к моей величайшей радости, из его трубы выплыл голубой завиток дыма. Храм, видимо, помещался в самом центре монастыря; вблизи же от нас я увидел небольшую дверь — из трубы над ней и поднимался дымок. Я постучал и крикнул:

— Откройте, откройте, святые ламы. Окажите гостеприимство странникам.

Изнутри послышалось шарканье ног, заскрипели петли, и дверь отворилась; наружу выглянул дряхлый старик в рваной желтой рясе.

— Кто вы такие? Кто? — вопрошал он, щуря глаза под роговыми очками. — Почему тревожите наше уединение, уединение святых лам из Горного монастыря?

— О святой человек, мы странники, которые пресытились уединением, — отвечал я ему на местном наречии, хорошо мне знакомом, — голодные странники, взывающие к вашему гостеприимству; канон запрещает вам отказывать в подобной просьбе.

Он долго таращил на нас глаза из-под роговых очков, не в силах понять по нашим лицам, кто мы, затем перевел взгляд на наши одежды, такие же драные и почти такого же покроя, как и его собственные. То были типичные одежды тибетских монахов, включая стеганые юбки и накидки, похожие на арабские бурнусы. Нам пришлось их надеть за отсутствием каких-либо других. К тому же они защищали нас от сурового климата и ограждали бы от праздного любопытства, окажись рядом хоть кто-нибудь, кто мог бы его проявить.

— Вы ламы? — с сомнением спросил он. — Если да, то из какого монастыря?

— Да, ламы, — ответил я, — из монастыря, называемого Миром, где приходится соблюдать долгие посты.

Мои слова, видимо, позабавили его, он хихикнул, но тут же, покачав головой, сказал:

— Устав запрещает принимать странников, если они другой веры, а я вижу, вы иноверцы.

— Но, святой кубилган. — (Так титулуют настоятелей.) — Учение еще более строго запрещает отказывать голодным путникам в еде. — И я процитировал хорошо известное речение Будды, подходящее как раз к этому случаю.

— Я вижу, вы изучали священные книги. — На его сморщенном желтом личике выразилось изумление. — А таким мы обязаны оказывать гостеприимство. Заходите же, братья из монастыря, называемого Миром… Но погодите, ваш як тоже нуждается в нашем гостеприимстве. — Он повернулся и ударил в гонг или колокол, висящий за дверью.

Появился второй монах с еще более морщинистым лицом, по всем признакам еще более дряхлый, и, раскрыв рот, уставился на нас.

— Брат, — сказал настоятель, — закрой свой большой рот: не ровен час, в него залетит злой дух; уведи этого бедного яка, покорми его вместе с нашей скотиной.

Мы расстегнули ремни и сняли наши пожитки со спины яка, и старик с пышным титулом «Хранитель стад» увел его прочь.

Уходил як неохотно, упираясь; наш верный друг явно не хотел расставаться с нами и не доверял своему новому сопровождающему; после того как животное увели, настоятель Куен — так его звали — пригласил нас в келью, которая служила и трапезной, здесь мы нашли остальных монахов, всего их было около двенадцати; они грелись вокруг пылающего очага, дым от которого мы и видели, а один тем временем готовил завтрак.

Все они были старики, не моложе шестидесяти пяти. Нас торжественно представили, как «братьев из монастыря, называемого Миром, где приходится соблюдать долгие посты»; настоятель Куен все никак не хотел расстаться с этой шуточкой.

Они не сводили с нас глаз, потирали худые руки, кланялись, осыпали нас благопожеланиями и были в явном восторге от нашего прибытия. В этом нет, разумеется, ничего странного, поскольку в течение четырех долгих лет они не видели ни одного нового лица.

Не ограничиваясь добрыми словами, они окружили нас заботой: одни принялись греть воду, чтобы мы могли помыться, двое других пошли готовить для нас келью, третьи стащили с нас верхние одежды и унты и принесли взамен домашние туфли. Затем нас отвели в келью для гостей, пребывать в которой считалось «благоприятным», потому что некогда там спал знаменитый святой. Здесь был разведен огонь, и нам — о, чудо из чудес — принесли чистые одежды, даже нижнее белье, все — старое, выцветшее, но вполне добротное.

Мы выкупались — да, целиком выкупались — и оделись во все чистое, хотя одежда, принесенная для Лео, оказалась ему маловатой; затем ударили в небольшой колокол, который висел в комнате, тут же появился монах и отвел нас в трапезную. Еда состояла из каши, разбавленной свежим молоком, поданным «Хранителем стад», сушеной озерной рыбы и чая с маслом, — последние два лакомства исключительно в нашу честь. Никогда еще еда не казалась нам столь вкусной, и, могу добавить, никогда еще мы не наедались до такой сытости. В конце концов мне даже пришлось остановить Лео, ибо я увидел, что монахи смотрят на него широко раскрытыми глазами, а старый настоятель тихонько посмеивается.

— Видимо, братья из монастыря, называемого Миром, перенесли очень уж долгий пост, — сказал он, на что другой монах — этого титуловали «Хранителем еды» — обеспокоенно заметил, что если мы будем поглощать пищу в таких количествах, их запасов вряд ли хватит до конца зимы. Поэтому мы прекратили есть «с легким чувством недоедания», как предписывает одна из книг по этикету, прочитанная мной еще в юношестве, и приятно поразили своих хозяев, прочитав нараспев длинную буддийскую благодарственную молитву.

— Их стопы уже вступили на Путь. Их стопы уже вступили на Путь, — восклицали они в изумлении.

— Да, — ответил Лео, — вот уже шестнадцать лет, как в нашем нынешнем воплощении мы вступили на Путь. Но мы делаем лишь первые шаги, ибо, как вы знаете, святые братья, Путь высок, точно звездное небо, широк, точно океан, и длинен, точно пустыня. Нам было внушено в чудесном сне найти вас, самых благочестивых, святых и ученых лам в этих краях, чтобы вы стали нашими наставниками на Пути.

— Да, конечно, все, что ты говоришь о нас, — правда, — произнес настоятель Куен, — поскольку ближайший монастырь находится в пяти месяцах ходу от нас. — Он захихикал, затем, помрачнев, печально вздохнул: — К сожалению, нас становится все меньше и меньше.

Мы попросили позволения удалиться в свою келью, улеглись на ложа, весьма напоминающие обычные кровати, и проспали крепким сном целые сутки; встали мы прекрасно отдохнувшие и бодрые.


Таково было наше прибытие в Горный Монастырь (иного названия мы не слышали), где мы провели последующие шесть месяцев своей жизни. Через несколько дней добросердечные и простодушные монахи, чье доверие мы очень быстро завоевали, поведали нам всю свою историю.

Некогда в этом ламаистском монастыре обитало несколько сотен братьев. Сомневаться в их словах не было никакого повода, ибо монастырь очень велик, хотя и сильно разрушен, а о его древности можно судить по пострадавшей от солнца и ветра статуе Будды. Но два века назад, как рассказал старик настоятель, почти все монахи были перебиты свирепым племенем огнепоклонников, что жили за пустыней и дальними горами. Немногие уцелевшие сообщили эту скорбную весть другим общинам, и в течение пяти поколений никто даже не пытался поселиться в этом уединенном месте.

Нашему другу Куену еще в молодости было открыто, что он перевоплощение одного из прежних монахов, которого тоже звали Куеном, и что в этом своем существовании он должен возвратиться сюда, в награду за что ему будет зачтена святая заслуга и даровано много прозрений. Он собрал ревностных служителей Будды, и с благословения и согласия монахов высокого сана они отправились в путь и, перенеся много лишений и утрат, в конце концов нашли монастырь, где и обосновались после того, как привели в порядок часть помещений, достаточную для их нужд.

Вот уже полвека, как они здесь живут, лишь изредка сообщаясь с миром внешним. Сначала их количество пополнялось новыми братьями, но затем они перестали приходить, поэтому община вымирает.

— И что же будет потом? — спросил я.

— Ничего, — ответил настоятель. — Мы обрели большую святую заслугу, нам было даровано много прозрений, и после заслуженного нами отдыха в Дебачане наша участь в грядущих существованиях будет более легкой. Чего же еще мы можем желать здесь, вдали от мирских соблазнов?

Что до всего остального, то их жизнь проходит в бесконечных молитвах и еще более бесконечных благочестивых размышлениях, перемежаемых занятием сельским хозяйством: они возделывают плодородные земли у подножия горы и пасут стадо яков. Безупречно исполнив свой долг, они наконец умирают от старости, веря — и кто может сказать, что они ошибаются? — в повторение извечного круга, но только в другом месте.


День нашего прибытия в монастырь совпал с началом зимы с ее жестокими холодами и метелями, такими сильными и частыми, что вскоре вся пустыня утонула под глубоким снегом. Стало очевидно, что нам придется перезимовать в монастыре: отправиться в каком бы то ни было направлении означало обречь себя на верную погибель. Все это — не без некоторых опасений — мы изложили настоятелю Куену, предложив переселиться в одну из пустых келий в разрушенной части монастыря; питаться мы рассчитывали рыбой, что водилась в озере над монастырем, — ее можно было ловить через проруби во льду, — и дичью, которая изредка забредала в сосновую рощу и можжевеловые заросли на ее опушке. Но Куен даже не захотел слышать об этом. Мы гости, посланные им свыше, сказал он, и можем гостить у них, сколько захотим. Мы не должны возлагать на них столь тяжкое бремя, как грех негостеприимства.

— К тому же, — добавил он со смешком, — мы, обитающие в уединении, любим слушать о великом монастыре, называемом Миром, где монахи живут не такой благословенной жизнью, как мы здесь, и где им приходиться испытывать голод не только телесный, но и духовный.

В скором времени мы поняли: цель этого милого старика заключалась в том, чтобы не позволить нашим стопам сойти с Пути, пока мы не достигнем просветления, иными словами, не станем такими же превосходными ламами, как он сам и его паства.

Итак, мы шествовали по Пути, как делали это уже во многих ламаистских монастырях: участвовали в долгих молениях в разрушенном храме, изучали «Ганджур», или «Истолкование слов» Будды, их священное писание, чрезвычайно длинное, и всячески старались показать, что наши души открыты для внушения. Изложили мы им и основы нашего вероучения, и они были в большом восторге, обнаружив много сходства с их собственным. Пробудь мы там достаточно долго, хотя бы лет десять, мы, возможно, смогли бы убедить их принять новую веру, которую мы им проповедовали. В часы досуга мы много рассказывали им о «монастыре, называемом Миром», и было очень приятно, хотя в каком-то смысле и огорчительно, наблюдать, как внимательно они выслушивали наши рассказы о незнакомых им удивительных странах и народах, ведь они знали лишь о России и Китае и о кое-каких полудиких племенах, обитателях гор и пустынь.

— Нам следует обо всем этом знать, — говорили они. — Кто знает, может быть, в наших будущих воплощениях именно там нам и суждено жить.

Но хотя жили мы в полном довольстве, а если сравнивать с тем, что нам довелось испытать, даже в относительной роскоши, наши сердца жгло неутомимое желание продолжить поиски. Мы чувствовали, более того, были уверены, что уже близки к цели наших скитаний, но хорошо понимали всю ограниченность своих физических возможностей. Пустыня была завалена снегом, бураны смели этот снег в огромные, высотой с дерево, сугробы, которые погребли бы под собой всякого несчастного путника. Здесь мы должны ждать, ничего другого не остается.

У нас было лишь одно-единственное развлечение. В разрушенном монастыре находилась богатая библиотека, собранная, без сомнения, еще во времена давно прошедшие убитыми монахами. Их приемники сберегли и даже привели в кое-какой порядок эту библиотеку, и мы могли свободно ею пользоваться. Странное было это собрание, но, как я думаю, бесценное, ибо среди многочисленных рукописей были буддийские, шиваитские, а то и шаманские, о которых нам даже не приходилось слышать; значительную их часть составляли жития бодхисатв, или святых, написанные на разных языках; часто нам неизвестных.

Наибольший для нас интерес представляла многотомная хроника, которую вели кубилганы, настоятели старинного монастыря, с величайшим тщанием описывающие все важные события, запечатлевая их таким образом для грядущих поколений. Переворачивая страницы одного из последних томов, написанного, по всей вероятности, двести пятьдесят лет назад, незадолго до разрушения монастыря, мы наткнулись на запись, которую я вынужден воспроизводить по памяти.


Летом сего года, после сильной песчаной бури, наш брат (не помню его имени) нашел в пустыне человека из племени, обитающего за Дальними Горами, слухи о коем время от времени достигают монастыря. Он был еще жив, но рядом лежали двое его соплеменников, умерших от жажды и полузанесенных песками. Человек был очень свирепого обличья. Он не хотел рассказать, как он там очутился, упомянул только, что шел путем, коим пользовались их предки еще до того, как прекратилось всякое общение между племенем и миром. Мы поняли, однако же, что собратья, коих он сопровождал, были приговорены к смертной казни за какое-то преступление, но бежали. Он сказал нам, что за горами лежит богатый, плодородный край; к сожалению, там бывают частые засухи и землетрясения, кои ощущаются и здесь.

Сей край, по его словам, населяет народ очень многочисленный и воинственный, но занимается он земледелием. Они живут там испокон веков, но правят ими Ханы, потомки греческого царя Александра: он захватил обширные земли к юго-западу от нас. Возможно, сие и верно, ибо наша хроника рассказывает, что около двух тысяч лет назад войско, посланное завоевателем, достигло и этих мест, хотя неизвестно, предводительствовал ли им сам Александр.

Человек сказал, что его народ поклоняется жрице по имени Хес, или Хесеа, правящей из поколения в поколение. Живет она на высокой горе, все ее любят и боятся, но страной правит не она, в дела государственные она почти не вмешивается. Однако же все приносят ей жертвы, и тот, кто навлечет на себя ее гнев, умирает, поэтому даже вожди ее опасаются. Но их подданные часто сражаются между собой, так как ненавидят друг друга.

Мы обвинили его во лжи, когда он сказал, что сия женщина бессмертна, если мы правильно его поняли, ибо на земле нет ничего бессмертного, посмеялись мы и над его рассказом о ее могуществе. Он объявил, что даже наш Будда уступает ей в могуществе и что мы в этом сами убедимся, когда на нас обрушится ее возмездие.

Мы накормили его и выпроводили из монастыря, и он ушел, пригрозив, что еще вернется и тогда мы узнаем, кто из нас говорил правду. Мы так и не знаем, что с ним стало, а показать путь, ведущий к его стране, что лежит за пустынями и Дальними Горами, он наотрез отказался. Вероятно, то был злой дух, посланный, чтобы нас испугать, чего ему, однако, не удалось добиться.


Такова в моем точном пересказе эта запись: ее чтение вызвало у нас много недоуменных вопросов и все же наполнило нас надеждой и волнением. Никаких упоминаний ни об этом человеке, ни о его стране больше не встречалось, но примерно через год хроника вдруг обрывалась, хотя нигде до этого не говорилось, что случилось или может случиться нечто необычное.

Более того, последняя запись в этой пергаментной книге гласила, что братья приступают к распашке новых земель для посева зерновых, а это означает, что они не боялись и не ожидали никаких непредвиденных событий. Оставалось лишь гадать, сдержал ли пришелец из-за гор свою угрозу и не обрушила ли, по его наущению, эта жрица по имени Хесеа возмездие на приютившую его общину? Естественно, что мы с Лео ломали голову, кто же эта Хесеа?

На другой день мы позвали настоятеля Куена в библиотеку, прочитали ему отрывок и спросили, не может ли он чего-нибудь добавить по этому поводу. Он покачал своей мудрой старой головой, которая всегда напоминала мне черепашью.

— Немногое. Очень немногое об армии греческого царя, который упоминается в хронике.

Мы попросили его рассказать то, что он знает, и Куен спокойно ответил:

— В те дни, когда наша религия переживала свою молодость, я был скромным монахом в этом самом монастыре — он был построен одним из первых — и видел проходящую армию, вот и все. Это случилось, — в задумчивости добавил он, — в моем пятидесятом воплощении нынешнего круга, — нет, я вспомнил о другой армии — в семьдесят третьем воплощении.

Лео громко захохотал, но я лягнул его ногой под столом, и он притворился, будто это не смех, а чих. И это было разумно, потому что столь неуместное веселье могло глубоко ранить чувства старика. Ведь и сам Лео когда-то говорил, что нам не подобает подшучивать над учением о перевоплощении, являющемся краеугольным камнем религии среди четверти человечества, к тому же и не самой глупой четверти.

— Объясни мне, о ученый брат, как это может быть, насколько мне известно, память погибает со смертью.

— Так только кажется, брат Холли, — ответил он. — Память часто возвращается — особенно к тем, кто далеко продвинулся на Пути. До тех пор, пока ты не прочитал мне этот отрывок, я как будто и не помнил об этой армии, а сейчас я точно воочию вижу прошлое: вместе с другими монахами я стою перед статуей большого Будды и мы смотрим, как армия проходит мимо. Она была не очень велика, потому что понесла тяжелые потери, и, преследуемая диким народом, что жил в те дни южнее нас, она торопилась перейти через пустыню, оставив позади своих преследователей. Их военачальник был очень смуглый человек — к сожалению, не могу вспомнить его имени.

— Этот военачальник, — продолжал он, — пришел в монастырь и потребовал, чтобы мы предоставили ночлег его жене и детям, снабдили их провизией и лекарствами и дали им с собой проводников через пустыню. Тогдашний настоятель сказал ему, что наш устав запрещает допускать женщин под монастырскую крышу, на что он ответил, что, если мы не выполним его требований, у нас не останется никакой крыши, ибо он спалит монастырь, а всех нас предаст мечу. Как вы знаете, человек, умерший насильственной смертью, возрождается в виде какого-нибудь животного, а это ужасно, посему мы избрали меньшее зло и уступили, с тем чтобы потом выхлопотать себе прощение у Великого Ламы. Супруги военачальника я не видел, но — увы! — я видел жрицу, служительницу их религии. Увы, увы! — и Куен стал бить себя в грудь.

— Почему «увы»? — спросил я как можно более равнодушным тоном, ибо его рассказ возбудил во мне странный интерес.

— Почему? Потому что я забыл армию, но так и не смог забыть этой жрицы, и много веков она препятствовала мне переправиться на тот берег — Берег Спасения. Я, как скромный лама, готовил ей спальню, когда она вошла и скинула покрывало; увидев меня, тогда молодого человека, она заговорила со мной, стала расспрашивать, и, отвечая, я вынужден был смотреть на нее.

— И как же… как она выглядела? — нетерпеливо спросил Лео.

— Как она выглядела? Она была прекрасна, точно утренняя заря над снегами, прекрасна, точно вечерняя звезда над горами, прекрасна, точно первый весенний цветок. Не спрашивай меня, как она выглядела, брат, больше я все равно ничего не скажу. О мой грех, мой грех! Я возвращаюсь в прошлое, и мой черный позор всплывает на свет дня. Вы, возможно, считаете меня таким же добродетельным, как и вы сами; знайте же, какой я низкий человек. Вот вам мое признание. Эта женщина, если она женщина, зажгла неугасимый огонь в моем сердце; хуже того, хуже того, — Куен раскачивался на табурете взад и вперед, и из-под его роговых очков капали слезы отчаяния, — она заставила меня боготворить ее. Сначала она спросила меня о моей вере, и я охотно ответил на все вопросы, надеясь, что на ее душу низойдет свет; затем она сказала:

«Стало быть, ваш Путь — Путь Отречения, а ваша Нирвана — просто Полная Пустота; кое-кто усомнится, стоит ли прилагать столько усилий, чтобы ее достичь. Я покажу тебе более радостный Путь и богиню, более достойную твоего поклонения».

«Что же это за путь и что за богиня»? — спросил я.

«Путь Любви и Жизни, — ответила она, — только благодаря ему существует мир, благодаря ему существуешь и ты, о стремящийся к Нирване; богиня же — богиня Природы».

«И где же она обретается, эта богиня»? — спросил я. Она выпрямилась с царственным видом и, коснувшись рукой своей лилейной груди, ответила:

«Это и есть Она. Пади на колени и воздай мне дань поклонения».

О братья мои, я пал на колени, да, и поцеловал ее ступни, а затем убежал, сгорая от стыда и позора; она же кричала мне вслед: «Помни обо мне, когда достигнешь Дебачана, о служитель святого Будды, ибо я только изменяюсь, но не умираю, и даже там я буду с тобой, ибо отныне ты мой поклонник!»

И так оно и есть, братья мои, так оно и есть; хотя я и получил отпущение грехов и много перестрадал в своих перевоплощениях, я не могу о ней забыть и обрести необходимый мир и покой. — Куен закрыл свое лицо морщинистыми руками и взахлеб зарыдал.

Забавно было смотреть на святого кубилгана, уже за восемьдесят, плачущего, словно дитя, при воспоминании о прекрасной женщине, что приснилась ему две тысячи лет назад. Так, вероятно, подумает читатель. Но я, Холли, по некоторым причинам ощущал глубокую симпатию к несчастному старику, и Лео разделял это мое чувство. Мы похлопали его по спине и уверили, что он просто жертва наваждения; это не может быть зачтено ему как грех ни в нынешнем, ни в последующем существовании, а если даже это и грех, то он, несомненно, уже давно прощен.

Когда он немного успокоился, мы попробовали выведать у него еще что-нибудь о жрице, но тщетно. На наши расспросы он отвечал, что не знает, к какой религии она принадлежала, ему это безразлично, хотя он полагает, что эта религия сеет зло. Наутро она ушла вместе с армией; он больше никогда ее не видел и ничего о ней не слышал; помнит только, что его продержали восемь дней под замком, чтобы он за ней не последовал. Он только помнит, что тогдашний настоятель сказал братьям. Именно эта жрица и была истинным предводителем армии, а не царь и ненавидевшая ее царица. По ее велению они направились через пустыню на север: там, за горами, она намеревалась установить свой культ.

Мы поинтересовались, есть ли и в самом деле какая-нибудь страна за горами, и Куен устало ответил, что да, — так, по крайней мере, он думает. Толи в этом, то ли в предыдущем существовании он слышал, что там живут огнепоклонники. Около тридцати лет назад один из братьев вскарабкался на высокую вершину, чтобы в полном одиночестве предаться благочестивому размышлению, а когда вернулся, сообщил, что видел нечто удивительное, а именно ослепительный сноп света в небесах, но он не мог сказать, мираж ли это или нет. Мог только вспомнить, что в это время было сильное землетрясение.

Тут воспоминание о якобы совершенном грехе снова стало терзать простодушное старое сердце Куена; горько причитая, он удалился, и мы не видели его целую неделю.

Но мы с удивлением и надеждой долго обсуждали все, им сказанное, и решили при первой же возможности подняться на ту же самую вершину.

Глава III. Путеводный свет

Такая возможность представилась нам через неделю, когда прекратились бураны и наступили жестокие холода, и можно было, не проваливаясь, ходить по смерзшемуся снегу. Услышав от монахов, что в это время года ovis poli и другие рогатые животные и дичь спускаются с гор в долины, где, разрывая копытами снег, ищут себе пищу, мы объявили, что собираемся на охоту, так как нам надоело затворничество, мы нуждаемся в физической разминке, а наша религия не запрещает нам убивать живые существа.

Наши хозяева сказали, что это рискованное дело: погода может в любое мгновение перемениться. Однако они добавили, что на склоне горы, куда мы хотим подняться, есть большая естественная пещера, где при необходимости можно укрыться, и один из них, чуть помоложе и подвижнее, чем другие, вызвался нас проводить к этой пещере. Мы смастерили грубый шатер из шкур и погрузили его, а также запасы продовольствия и запасные одежды на нашего старого яка, который был уже в превосходном состоянии, и однажды утром чуть свет отправились в путь. Идя вслед за монахом — несмотря на достаточно почтенные годы, он был хорошим ходоком, — мы еще до полудня достигли северного склона горы. Здесь, как он и говорил, мы нашли большую пещеру, вход в которую был прикрыт нависающей сверху скалой. В некоторые времена года эта пещера, очевидно, служила излюбленным пристанищем для животных, здесь были целые груды высохшего помета, поэтому мы могли не опасаться нехватки топлива.

Остаток этого короткого дня мы потратили на то, чтобы разбить в пещере шатер и развести перед ним большой костер, и на осмотр склонов, ибо мы сказали монаху, что ищем следы диких овец. На обратном пути в пещеру мы и впрямь набрели на небольшое стадо овец: они щипали мох в уединенном местечке, где летом протекал ручей. Нам удалось подстрелить двух из них; сюда никогда не забредали охотники, и бедные животные были еще совсем непуганными. При такой низкой температуре мясо могло храниться вечно, этой пищи нам хватило бы на пару недель; мы стащили убитых овец вниз по снежным склонам в пещеру и освежевали их в гаснущем свете дня.

В этот вечер мы поужинали парной бараниной, это было большое лакомство, и монах отведал его с не меньшим, чем мы, удовольствием: каковы бы ни были его взгляды на убийство живых существ, баранину он любил. Затем мы забрались в шатер и тесно прижались друг к другу, ибо температура была ниже ноля. Старый монах спал крепким сном, но мы с Лео почти всю ночь не смыкали глаз: так не терпелось нам знать, что мы увидим с вершины горы.

На следующее утро, едва рассвело, воспользовавшись благоприятной погодой, монах возвратился в монастырь; мы же сказали, что задержимся на день-другой.

Наконец-то мы остались одни и, не теряя ни мгновения, начали взбираться на вершину. Высотой она была в несколько тысяч футов, с достаточно крутыми склонами, но крепкий снежный наст облегчал подъем, и к полудню мы были уже на самом верху. Вид отсюда открывался великолепный. Под нами простиралась пустыня, за ней тянулся широкий пояс заснеженных гор самых фантастических очертаний: их были сотни и сотни, впереди, справа, слева, насколько хватал взгляд.

— Все как в моем сне, — пробормотал Лео. — Точь-в-точь.

— А где сноп света? — спросил я.

— Я думаю, там. — Он показал на северо-запад.

Задерживаться было опасно, но обратном пути нас могла застичь тьма, поэтому мы начали спускаться и к закату были уже в пещере. Так мы провели последующие четыре дня. Каждое утро совершали утомительный подъем по снежным склонам, а к вечеру соскальзывали и съезжали, что было достаточно для меня утомительно.

На четвертый вечер, не заходя в шатер, Лео уселся у входа в пещеру. Когда я поинтересовался, что он задумал, он нетерпеливо ответил: просто так ему хочется, и я оставил его в покое. Я видел, что он в каком-то странном раздражительном настроении, угнетен тем, что поиски идут так неудачно. К тому же мы оба знали, что не можем оставаться здесь долго, ибо погода может в любой момент перемениться к худшему, и мы не сможем больше подниматься на вершину.

Среди ночи меня вдруг разбудил Лео, он тормошил меня, говоря:

— Пойдем, Хорейс. Я хочу тебе кое-что показать.

Я неохотно вылез из-под меховых одеял. Одеваться не было необходимости, так как спали мы в одежде. Лео вывел меня из пещеры и показал на север. Ночь была очень темна, и далеко-далеко в небе я увидел неяркий свет, похожий на отблеск дальнего пожара.

— Что это, по-твоему? — спросил он, с явным нетерпением ожидая моего ответа.

— По-моему, ничего особого, — сказал я. — Это может быть что угодно. Луна? Нет, ночь безлунная. Рассвет? Нет, солнце не восходит на севере, и рассвет не длится три часа. Скорее похоже на зарево от горящего дома или погребального костра? Но здесь это исключено. Не знаю, что и думать.

— Я предполагаю, что это отражение огня, который мы могли бы видеть, если были бы на вершине, — медленно произнес Лео.

— Но мы не на вершине и не можем взобраться туда в потемках.

— Стало быть, Хорейс, мы должны провести там ночь.

— Если начнется снегопад, — сказал я со смешком, — эта ночь окажется последней в нашей жизни.

— И все же мы должны рискнуть; я, во всяком случае, должен рискнуть. Смотри, свет померк. — Тут он был, несомненно, прав. Тьма стояла кромешная и на земле и в небе.

— Обсудим это завтра, — сказал я и вернулся в шатер, ибо глаза у меня слипались и я отнюдь не был убежден, что видел нечто достойное внимания, но Лео остался сидеть в устье пещеры.

Когда я проснулся на заре, завтрак был уже готов.

— Я должен выйти пораньше, — объяснил Лео.

— В своем ли ты уме? — спросил я. — Как мы можем разбить лагерь на самом верху?

— Не знаю, но я собираюсь идти. Я должен идти, Хорейс.

— А это означает, что идти должны мы оба. А как быть с яком?

— Там, где пройдем мы, пройдет и он.

Мы привязали ремнями шатер и прочную поклажу, куда вошел и немалый запас жареного мяса, на спину животного и тронулись в путь. На этот раз восхождение заняло много времени, нам пришлось обходить снежные склоны, по которым мы прежде поднимались, делая топором зарубки, ибо тяжело груженый як не мог там пройти. Достигнув наконец вершины, мы выкопали яму и разбили в ней свой шатер, обложив его со всех сторон выкопанным снегом. К этому времени уже стало темнеть, мы вместе с яком вошли в шатер, поужинали и начали ждать.

Холод был нестерпимый. На такой высоте ледяное дыхание ветра пронизывало и наши одеяла, и одежды, обжигая тела, словно раскаленное железо. Мы поступили очень предусмотрительно, взяв с собой яка; если бы не тепло, что исходило от его косматых боков, мы оба наверняка погибли бы, шатер нас не спас бы. Несколько часов мы провели в наблюдении; ничего другого, впрочем, нам и не оставалось, ибо сон означал смерть, но не видели ничего, кроме одиночных звезд, и не слышали ничего, ибо в этом ужасающем безмолвии даже ветер бесшумно скользил по снегам. Постепенно я притерпелся к сильному холоду, мои ощущения притупились, глаза начали закрываться, и вдруг Лео воскликнул:

— Смотри, вон там, под красной звездой.

Высоко в небе я увидел тот же самый непонятный свет, что и накануне. Прямо под ним, почти на одном с нами уровне, возвышаясь над вершинами окрестных гор, появилась неяркая огневая завеса; на ее фоне что-то темнело, что именно — мы не могли различить. Между тем огненная завеса стала шире и выше, разгорелась ярче. И только тогда мы разглядели, что перед ней высится огромный каменный столб, увенчанный большой петлей. Мы отчетливо видели его очертания. Это был Знак Жизни.

Знак исчез, огненная завеса опустилась. Затем вспыхнула еще сильнее, чем прежде, вновь замаячила — и тут же скрылась каменная петля. В третий раз завеса вспыхнула более ослепительным, чем любая молния, блеском. Небеса над ней осветились, и через отверстие Знака Жизни, над волнистым морем гор и пустынь, прямо к высокой вершине, где мы лежали, стремительной стрелой помчался сноп света, похожий на луч от маяка или корабельного прожектора. Он окрасил в багровый цвет снег и ударил в наши дикие бледные лица, хотя и справа и слева от нас густел все тот же мрак. Передо мной на снегу лежал компас, я даже видел его стрелку, а чуть поодаль — силуэт белого песца: почуяв еду, он подполз к нам. Сноп света погас так же неожиданно, как и возник. Исчез и Знак Жизни, и огненная завеса, лишь в отдаленном небе еще витал слабый отблеск.

После недолгого молчания Лео сказал:

— Помнишь, Хорейс, как мы лежали на раскачивающейся плите и на меня упала накидка Айши, — слова как будто застревали в его горле, — ив этот миг прощальный луч света показал нам путь к спасению. Я думаю, на этот раз он приветствует нас и показывает, как найти Айшу, с которой мы на время разлучились.

— Возможно, — оборонил я, не находя ни слов, ни доводов и даже утратив всякую способность удивляться. Я уже тогда знал, как знаю и теперь, что мы — участники великой драмы в постановке судьбы, все роли уже расписаны, остается их сыграть: проложена и тропа, мы должны лишь пройти ее до конца, пока еще неведомого. Преодолены все ужасы и сомнения; надежда растворилась в полной уверенности; сбылись пророческие видения той памятной ночи, и жалкое, казалось бы, семя обещания, посеянное ушедшей, невидимое все эти мучительные, бесплодные годы, — вдруг проросло пышным всходом.

Мы уже не испытывали прежнего страха, даже когда с зарей поднялся ревущий ветер, и, спускаясь, мы на каждом шагу рисковали жизнью; даже когда час за часом, оглохнув и ослепнув, пробивались через беспрестанно налетающие вихри бурана. Ибо мы знали, что наши жизни в безопасности. Мы ничего не видели и не слышали, но у нас была проводница. Держась за яка, мы спускались все ниже и ниже, и, несмотря на бушующую метель и мрак, его безошибочный инстинкт привел нас невредимыми к дверям монастыря, где старый настоятель радостно обнял нас, а монахи вознесли благодарственные молитвы. Они были уверены, что мы погибли. Еще ни один человек не уцелел, сказали они, в такую ужасную ночь.

Была только еще середина зимы, нам предстояли нестерпимо долгие месяцы ожидания. В руках у нас находился ключ, там, среди гор, была дверь, но мы еще не могли вставить ключ в замок. Между нами лежала пустыня в высоких волнах снега, и до весны нечего было и думать о переходе через нее. Мы сидели в монастыре и приучали свои сердца к терпению.

Но весна в конце концов забредает и в эти глухие места Центральной Азии. Однажды вечером холод смягчился, ночью было всего несколько градусов мороза; сгустились тучи, но утром из них пошел уже не снег, а дождь, и старые монахи стали готовить свои земледельческие орудия, они сказали, что время сева вот-вот наступит. Три дня беспрерывно лило, и снега растаяли у нас на глазах. На четвертый с гор побежали потоки воды; бурая пустыня обнажилась, хотя и не надолго; через неделю она покрылась цветочным ковром. Пришла пора отправляться в путь.

— Куда вы идете? Куда вы идете? — в замешательстве спросил старый настоятель. — Чем вам здесь плохо? Вы же продвинулись далеко вперед по Пути; это видно по вашим благочестивым беседам. Все, что у нас есть, принадлежит и вам. Почему же вы нас покидаете?

— Мы странники, — отвечали мы, — и если видим перед собой горы, непременно должны их пересечь.

Куен проницательно посмотрел на нас и спросил:

— Что вы там ищете, за горами? И приобретете ли вы святую заслугу, братья мои, если будете скрывать правду от старика, ведь подобные умолчания отделены от лжи всего лишь на величину ячменного зерна. Скажи же мне, чтобы я, по крайней мере, мог за вас молиться.

— Святой настоятель, — сказал я, — недавно в библиотеке ты сделал нам одно признание.

— Не напоминай, — сказал он, поднимая руки. — Зачем ты меня мучаешь?

— Ничто не может быть дальше от нашего намерения, о добрейший друг, святой праведник, — ответил я. — Но история, которую ты рассказывал, тесно переплетена с историей нашей жизни, где важную роль играет та же самая жрица.

— Продолжай, — сказал он, сильно заинтересованный.

Мой рассказ длился более часа, и все это время, сидя напротив нас, он молча поводил головой, как черепаха. Но вот мой рассказ подошел к концу.

— Ну, а теперь, — сказал я, — пусть светильник твоей мудрости рассеет мрак незнания. Не удивлен ли ты, не считаешь ли нас лжецами?

— О братья из великого монастыря, называемого Миром, — с обычным своим хихиканьем ответил Куен, — с какой стати мне считать вас лжецами; с первого же взгляда я понял, что вы люди честные и правдивые. И чему я должен удивляться: ведь вы только соприкоснулись с тем, что нам уже известно много-много веков.

Эта женщина показала вам в видении наш монастырь и привела сюда, откуда можно добраться до гор, где, как вы полагаете, она возродилась. Почему бы и нет? Для тех, кто познал высшую истину, нет ничего невозможного, хотя то, что ее последняя жизнь так затянулась, странно и противоречит опыту. Не сомневаюсь, там вы ее найдете; не сомневаюсь также, что ее духовная суть — та же самая, что некогда ввела меня в грех.

Но думать, что она бессмертна, — заблуждение: на свете нет ничего бессмертного. Именно гордыня или, если хотите, величие мешает ей приблизиться к Нирване. Но ее гордыня будет смирена, как уже бывало не раз; чело ее величия припорошит прах перемен и смерти, а грешный дух очистится печалями и разлуками. О брат Лео, если ты и обретешь ее, то лишь для того, чтобы потерять; и тогда тебе вновь придется карабкаться по лестнице. Брат Холли, для тебя, как и для меня, потеря есть единственное приобретение, ибо избавляет от мучительной скорби. Оставайтесь же здесь и молитесь вместе со мной. Зачем биться лбом о скалу? Зачем лить воду в треснутый кувшин, она все равно уйдет в песок бесполезного опыта, тщетно расточится, так и не утолив жажду.

— Вода оплодотворяет песок, — ответил я. — Где вода, там и жизнь, а печаль — это семя радости.

— Любовь — закон жизни, — вмешался Лео. — Без любви нет и жизни. Я ищу любовь, чтобы продолжать жить, и верю, что все это предназначено для неведомой нам цели. Судьба повелевает — я подчиняюсь ее велению.

— И тем оттягиваешь свое конечное избавление. Но не буду спорить с тобой, брат, ибо ты должен идти своей собственной дорогой. Вспомни о том, что эта женщина, проповедница ложной веры, навлекла на тебя в прошлом. В одном из своих существований ты был, как я слышал, жрецом богини Природы по имени Исида, дал обет верности ей — и только ей. Какая-то женщина соблазнила тебя — и ты бежал вместе с ней. И что же? Преданная тобой богиня или если не сама богиня, то ее посланница, которая вкусила от ее мудрости и стала орудием возмездия, убила тебя. С помощью усвоенной ею мудрости эта посланница — будь она женщина или дух — отсрочила свою смерть, потому что полюбила тебя, и продолжала жить, ожидая, когда ты возродишься и отыщешь ее, хотя она гораздо быстрее встретилась бы с тобой в Дебачане, если бы умерла, но нет, она предпочла жить в неслыханных мучениях. Ты возвратился к ней, но она умерла или как бы умерла, а потом, как было назначено, возродилась; несомненно, вы опять увидитесь, и опять случится какая-нибудь страшная беда. О мои друзья, не уходите за горы, оставайтесь здесь и кайтесь в своих прегрешениях.

— Нет, — ответил Лео, — мы поклялись встретиться, и наша клятва нерушима.

— Тогда, братья, отправляйтесь, а когда вы пожнете плоды своего неразумия, вспомните мои слова: я уверен, что вино из давильни страсти будет цвета крови и что, поглощая его, вы не обретете ни забвения, ни покоя. Ослепленные жгучей страстью, о могуществе которой я слишком хорошо знаю, вы хотите соединить зло с прекрасным лицом и свою жизнь, уповая, что их союз породит всезнание и радость великую.

Не лучше ли проводить дни в святом затворничестве, пока ваши жизни не вольются в Неизреченное Добро, в Вечное Блаженство, которое заключено в Конечной Пустоте? Сейчас вы мне не верите, качаете головой и улыбаетесь: и все же настанет день, может быть, после многих перевоплощений, когда вы падете ниц и в слезах молвите: «Брат Куен! Твои слова были исполнены мудрости, а мы поступили безрассудно». И с глубоким вздохом старик повернулся и оставил нас.

— Нечего сказать, утешительная религия, — сказал Лео, глядя ему вслед. — Живи бесчисленное количество веков в убийственной однообразной тоске, пока твое сознание не растворится в некоей пустоте, в бесформенной абстракции, что называется «Вечным блаженством»! Нет, лучше уж я поживу в этом несовершенном мире, не теряя надежды оказаться в мире более совершенном. Не думаю, чтобы он что-нибудь знал об Айше и ее судьбе.

— И я не думаю, — ответил я, — хотя и допускаю, что, в сущности, он прав. Кто знает? И какой смысл в рассуждениях? У нас нет выбора, Лео: мы только повинуемся велениям судьбы. Куда она нас приведет — мы узнаем в свое время, не раньше.

Было уже поздно, и мы пошли отдохнуть, но в эту ночь я почти не спал. Предостережения дряхлого настоятеля, человека доброго и ученого, с богатым жизненным опытом и той мудрой прозорливостью, какая дается немногим, лежали на моей душе тяжким бременем. Он предрек, что за горами нас ждут горе и кровопролитие, а затем смерть и возрождение в горчайших мучениях. Скорее всего так и будет. Но ничто уже не остановит нас, никакие страдания. Чтобы вновь увидеть ее лицо, я готов преодолеть любые мучения. А что же тогда сказать о Лео?

Странное предположение высказал Куен: будто Айша была древнеегипетской богиней, а Калликрат — ее жрецом, либо же если не богиней, то ее посланницей. Будто его соблазнила царственная Аменартас, и он бежал с ней, нарушив клятву верности богине. Будто эта богиня, воплощенная в Айше или используя ее страсти как свое орудие, отомстила в Коре им обоим; но молния поразила ту, что ее метнула.

То же самое часто думал и я. Но я был уверен, что Она не богиня, хотя и возможно ее воплощение: жрица, посланница, призванная вершить ее волю, мстить или вознаграждать, с человеческой душой, исполненная надежд и страстей, и со своей собственной судьбой. Сейчас, когда все уже позади и я пишу свое повествование, я вижу много такого, что подтверждает это предположение, и мало такого, что идет с ним вразрез, ибо невероятно долгая жизнь и сверхчеловеческие способности сами по себе еще не признаки божества. С другой стороны, следует помнить, что, по крайней мере единожды, Айша недвусмысленно заявила, что была некогда «дщерью небес»; есть люди, среди них старый шаман Симбри, которые считают ее сверхъестественное происхождение само собой разумеющимся. Но обо всем этом я надеюсь еще поговорить позже.

Так что же там за горами? Найдем ли мы ту, что со скипетром в руке творит на земле волю разгневанной Исиды, а с ней и другую женщину, изначально во всем виноватую? И если так, достигнет ли своей кульминации непримиримая, нечеловеческая борьба за греховного жреца? Через несколько месяцев, а может быть и дней, мы наконец получим ответ на этот вопрос.

С этой глубоко волнующей мыслью я и уснул.

Глава IV. Снежный обвал

Утро второго после той ночи дня застало нас уже в пустыне. Оглядываясь, на расстоянии мили мы видели полуразрушенную статую Будды, восседавшего перед старинным монастырем, и в этом ясном воздухе различали даже сгорбленную фигурку нашего друга, старого настоятеля Куена, который, опираясь рукой о статую, провожал нас взглядом, пока мы не скрылись вдали. Все монахи плакали, прощаясь, и горше всех Куен, ибо он искренне полюбил нас.

— Я очень опечален, — сказал он, — очень опечален, хотя мне давно уже следовало бы отринуть все мирские привязанности. Скоро я покину этот мир, но нахожу утешение в уверенности, что мы еще встретимся во многих будущих воплощениях; и после того, как вы отрешитесь от всех своих безрассудств, мы вместе пойдем по Пути, ведущему к Избавлению. Примите же на прощание мои благословения и помните, что я буду за вас молиться, а если вы останетесь в живых, — тут он с сомнением покачал головой, — вы всегда встретите здесь теплый прием.

Мы обняли его и ушли с грустью на сердце.


Как я уже говорил, когда мы увидели таинственный сноп света на вершине, у меня лежал перед собой компас и я запомнил его показания. Теперь в соответствии с его показаниями мы направились на северо-восток. Погода была чудесная, и весь день мы шли по усеянной цветами пустыне: нам встречались стада разных животных, среди них и диких ослов, которые спустились с гор, чтобы полакомиться свежей травой. Вечером мы подстрелили антилопу и разбили лагерь — ибо мы взяли с собой яка и шатер — в тамарисковой роще и, наломав хворосту, развели костер. Хватало и питьевой воды: стоило разгрести еще влажный от растаявшего снега песок, и на дне ямки собиралась маленькая лужица. Мы были рады сберечь наш небольшой запас сушеной провизии и с удовольствием поужинали жареным мясом антилопы, запивая его чаем.

На другое утро мы хорошенько осмотрелись и прикинули, что прошли около четверти пустыни, если мы и ошиблись, то совсем не намного, ибо на четвертый день путешествия мы достигли нижних склонов противоположных гор; никаких происшествий за это время не случилось, мы даже не очень устали. Лео сказал, что все «идет как по маслу», но я напомнил ему, что хорошее начало еще не залог благополучного исхода. И я был прав: наши трудности только-только начинались. Горы оказались куда выше, чем мы полагали: два дня ушло только на преодоление нижних склонов. Солнце уже размягчило снег, идти стало трудно, и даже у таких опытных путешественников, как мы, его постоянный блеск вызывал мучительную резь в глазах.

Утром седьмого дня мы достигли устья извилистого ущелья, которое уходило в самое сердце гор. Это был единственно возможный путь, по нему мы и направились, и очень обрадовались, когда по некоторым признакам поняли, что некогда здесь пролегала дорога. Видеть ее под толщей снега мы, конечно, не могли. Но то, что мы идем по дороге, не вызывало никаких сомнений; даже когда мы проходили по самому краю пропасти, наша тропа, как бы крута ни была, всегда имела плоскую поверхность; более того, окаймлявшая ее с одной стороны каменная стена была кое-где подрублена человеческими руками. Снег с этой отвесной стены давно уже стаял, и мы видели отчетливо следы инструментов.

В некоторых местах — обычное в Тибете дело — дорога некогда проходила через деревянные мостики; эти мостики вместе со всеми опорами давно уже сгнили. Мы вынуждены были делать большие крюки, чтобы обходить подобные провалы, но каждый раз, хотя и с долгими задержками, преодолевая трудности и опасности, все же выбирались обратно на дорогу.

Особенно для нас мучительными — и тут не могли помочь ни ловкость, ни опыт, приобретенные в многочисленных восхождениях, — были морозы, весьма суровые на такой высоте: всю ночь напролет бушевали пронизывающие ледяные ветры, их шум не смолкал ни на минуту.

Наконец, уже на десятый день, мы достигли конца ущелья, и так как близилась ночь, нам не оставалось ничего, кроме как остановиться на ночлег. У нас не было топлива, чтобы вскипятить воду: мы утоляли жажду, глотая комки смерзшегося снега; боль в глазах не давала нам спать, и, как ни жались мы к яку, как ни кутались в меховые одеяла, зубы у нас стучали, точно кастаньеты, от холода.

Занялась заря, взошло солнце. Мы выползли из шатра и, не сворачивая его, кое-как разминая онемевшие ноги, доковыляли до поворота ущелья, надеясь там отогреться в солнечных лучах, которые еще не скоро достигли бы нашего лагеря.

Лео первый свернул за угол, и я услышал его изумленное восклицание. Через несколько секунд я присоединился к нему и тоже замер от удивления: перед нами открылась Земля Обетованная!

Далеко под нами, по меньшей мере в десяти тысячах футов, поскольку мы смотрели с самой вершины горы, до самого окоема простиралась равнина. Она была совершенно плоская, явно аллювиального характера: давным-давно, в века незапамятные, здесь, видимо, находилось дно одного из тех обширных озер, которых в Центральной Азии довольно много, и почти все они постепенно высыхают. Среди ее унылого однообразия высилась одна-единственная гигантская гора в снежном венце: и даже на таком отдалении мы ясно видели ее очертания. И не только очертания, но и гигантский плюмаж дыма над ее закругленной вершиной; это был активно действующий вулкан; на краю его кратера чернел огромный Знак Жизни.

Да, вот он перед нами — тот самый символ, который привиделся нам в вещем сне и который мы искали столько лет; наши сердца забились быстрее, дыхание участилось. Пока мы перебирались через горы, стены ущелья и многочисленные пики скрывали от нас эту громаду, но теперь мы увидели, что она выше всех окрестных гор. И нам стало ясно, каким образом сноп света, проходя через каменную петлю, достигал снежной вершины по ту сторону пустыни, откуда мы за ним наблюдали.

Поняли мы и каков источник этого света: столб дыма за петлей объяснил эту тайну. Несомненно, по временам вулкан пробуждается, и тогда высоко вздымающееся пламя излучает свет необыкновенной интенсивности, который, проходя через петлю, концентрируется в направленный сноп.

В тридцати милях от нас мы различали белые крыши города, возведенного на холме, среди деревьев, на берегах широкой реки, которая пересекала равнину. Очевидно было, что эта страна густо населена людьми, по большей части земледельцами; с помощью полевого бинокля, одной из немногих оставшихся у нас вещей, которые мы очень берегли, мы даже различали зеленеющие поля, ирригационные каналы и межевые линии деревьев.

Да, перед нами Земля Обетованная и та самая таинственная Гора: остается спуститься по снежным склонам и войти в наиболее удобном месте в эту страну.

Так мы думали в своем безрассудстве, не догадываясь, что нас ждет, какие ужасы и тяжкие страдания нам предстоит преодолеть, прежде чем мы будем наконец стоять под сенью Знака Жизни.

Усталости как не бывало; мы возвратились в шатер, наспех позавтракали сухим мясом, запивая, вернее, заедая, его большим куском снега, от которого ломило зубы и замерзало все внутри, но у нас не было другого способа утолить жажду; затем мы подняли бедного яка, нагрузили его и отправились в путь.

Так велика была наша спешка и так заняты были мы своими мыслями, что за все это время, если память мне не изменяет, не обменялись ни словом. Мы быстро, без всяких колебаний, спустились вниз по снежным склонам, ибо дорога здесь была отмечена парами каменных столбов, отстоящими друг от друга на равные промежутки. Глядя на эти столбы, мы не сомневались, что она ведет к Земле Обетованной.

Но мы не могли не заметить, что дорогой никто уже давно не пользуется: за исключением немногочисленных следов диких овец, медведей и горных лисиц, ничто не свидетельствовало, что здесь ходят другие звери и люди. Это обстоятельство мы, однако, объяснили для себя тем, что дорогой, несомненно, пользуются лишь летом. А может быть, обитатели этой страны заделались большими домоседами и никуда не путешествуют?

Склоны оказались более высокими, чем мы предполагали; уже сгустилась тьма, а мы все еще не достигли подножия. Нам пришлось провести еще одну ночь среди снегов, разбив шатер под нависающей скалой. Но мы спустились на много тысяч футов, и здесь было уже не так холодно, вероятно, не ниже восемнадцати или двадцати градусов. За день в снегу образовались проталины, мы смогли напиться воды, а бедный старый як набил себе брюхо чахлым горным мхом, считая, видимо, что это все же лучше, чем ничего.

Снова взошла заря, набросив свой багряный покров на бесчисленные пустынные горы, мы кое-как поднялись, растирая окоченевшие ноги, доели остатки еды и тронулись в путь. Мы уже не могли видеть равнину под нами; и ее, и гигантскую гору скрыл горный кряж, прорезанный лишь одним узким ущельем, куда мы и направились. Судя по столбам, дорога вела именно туда. К полудню казалось, что проход уже совсем близко, и в лихорадочном нетерпении мы ускорили шаг. Однако спешить было незачем, — мы убедились в этом через час.

Между нами и устьем ущелья или прохода лежала пропасть глубиной в триста — четыреста футов, с самого ее дна слышался гул, похожий на шум воды: там, видимо, протекала река.

Дорога подводила к самому краю пропасти, где стоял один из каменных столбов, и обрывалась. Мы остановились в глубокой растерянности.

— По всей видимости, — с невеселым смешком сказал Лео, — ущелье образовалось уже после того, как построили дорогу, в результате вулканического процесса.

— А возможно, здесь был деревянный мост или лестница, но они сгнили. Какая разница! Мы должны найти другой путь, — ответил я как можно более бодрым тоном.

— Да, и поскорее, — ответил он, — если не хотим остаться здесь навсегда.

Мы повернули направо и пошли вдоль пропасти; через милю мы набрели на ледник с большими вмерзшими в него камнями. Ледник ниспадал в пропасть наподобие застывшего водопада, но достигает ли его язык подножия — мы не могли определить. Во всяком случае, спускаться по нему казалось делом немыслимым. Но мы увидели, что далее пропасть углубляется и везде, насколько хватает взгляд, ее стена совершенно отвесная.

Мы вернулись обратно и направились налево от дороги. Здесь горы отступали, над нами с одной стороны возвышались могучие, покрытые ослепительно сверкающим снегом склоны, с другой — зияла все та же беспощадная, непроходимая пропасть. День уже угасал, когда мы заметили в полумиле от нас высокую нагую скалу и поспешили туда, надеясь, что с ее вершины откроется лучший обзор.

Скала была в полтораста футов вышиной, и когда мы наконец взобрались на нее, то увидели, что и здесь пропасть гораздо глубже, мы даже не видели дна, только слышали гул реки. К тому же ущелье здесь было шириной с полмили.

Пока мы осматривались, солнце скрылось за горой, и, так как небо было обложено хмурыми тучами, свет померк так же мгновенно, как гаснет задутая свеча. Подняться на эту крутую скалу было нелегко, в одном месте пришлось перебираться с выступа на выступ, как по лестнице: естественно, мы не решились спуститься с нее во мгле. Поскольку на вершине скалы и на снежной равнине у ее подножия было одинаково холодно и неуютно и мы очень устали, мы решили заночевать здесь, что, как потом выяснилось, спасло нам жизнь.

Разгрузив яка, мы поставили шатер с подветренной стороны глыбы на самой вершине и съели по паре пригоршней сушеной рыбы и по нескольку лепешек. Это было последнее, что мы взяли с собой из монастыря, и мы не без растерянности поняли, что единственная наша надежда — подстрелить какую-нибудь дичь, ибо у нас нет никаких запасов провианта, кроме мяса нашего старого друга яка.

Незадолго до рассвета мы проснулись от ужасающего грохота, подобно выстрелу из большой пушки; грохот сопровождался оглушительной трескотней, как будто стреляли из тысяч ружей.

— О Небо! Что это? — воскликнул я.

Мы выползли из шатра, и хотя впотьмах ничего не могли видеть, зато могли слышать и чувствовать. Грохот и треск прекратились, но вместо них звучал какой-то отвратительный скрежет. Непрерывно дул необъяснимо странный ветер: его напор был силен, как напор струи из пожарного рукава. Наконец рассвело, и мы увидели, что происходит.

Со склона горы на нас надвигалась огромная снежная лавина.

Зрелище было устрашающее. Лавина находилась еще в двух милях от нас. Она напоминала живое существо: катилась, скользила, ползла, громоздилась длинными, перекатывающимися через преграды волнами, разверзалась большими провалами, точно штормовое море, и над ее поверхностью клубились облака снежной пыли.

Мы наблюдали, в ужасе держась друг за друга; когда первая из волн обрушилась на нашу могучую скалу, вся скала задрожала, словно яхта под ударом океанской волны или осина при неожиданном порыве ветра. Лавина медленно разделилась надвое и двумя величественными потоками стала низвергаться в пропасть, с глухим шумом разбиваясь внизу. Это была головная ее часть, за ней медленным, змеиным движением следовала основная масса, то волнистая, то ровная. Упираясь в нашу скалу, она громоздилась все выше и выше: оставалось всего пятьдесят футов до того места, где мы находились, и мы уже опасались, что она с корнями вырвет нашу скалу и сбросит ее, как небольшой валун, в пропасть. А какой невероятный стоял шум! Неистово завывал сжатый, как под давлением, ветер; с непрерывным глухим стуком рушились миллионы тонн снега.

И это было еще не самое худшее: по мере того как стаивал глубокий снежный покров, веками погребенные под ним большие валуны расшатывались и с грохотом катились вниз. Сперва они двигались медленно, взметая крупинки твердого снега, как нос корабля — пену. Затем, набирая скорость, мчались прыжками, словно ядра, пущенные рикошетом вдоль поверхности моря; в конце концов, они со свистом и ревом проносились мимо нас, иногда совсем рядом, и исчезали в бездне. Некоторые, ударяясь о нашу скалу, разлетались, как взорвавшиеся ядра из корабельных орудий, или отбивали от нее большие куски и рушились вместе с ними в пропасть, точно метеоры, окруженные осколками. Ни один артиллерийский обстрел не мог бы быть и наполовину столь ужасен и столь разрушителен.

Это проявление необузданной, непреодолимой мощи, тем более неожиданное, что началось среди полного спокойствия, порождало изумление и ужас. Здесь, на склоне спокойной горы, под ласковым мирным небом, неожиданно пробудились грозные силы, скрытые в груди Природы, и с величественными раскатами грома и завыванием вихрей обрушили свой гнев на головы двух человеческих атомов.

При первом же натиске лавины мы укрылись за каменной глыбой на самой вершине скалы и, простершись во весь свой рост, изо всех сил цеплялись за нее, чтобы ветер не снес нас в пропасть. Шатер давно уже улетел вниз, точно палый лист, сорванный осенним ветром, и временами казалось, что вот-вот мы за ним последуем.

Валуны продолжали катиться; один ударился о глыбу, которая служила нам прикрытием, повредив ее и разбившись на множество осколков, каждый из которых полетел прочь со своей дикой песней. Нас, к счастью, не задело, но як, обезумев от ужаса, имел неосторожность вскочить и теперь лежал мертвый, с оторванной головой. Мы застыли в ожидании смерти; оставалось только гадать, какова она будет: погребет ли нас под собой снег, снесет ли нас с горы, раздавят ли летающие валуны, или поднимет и унесет ураганом?

Сколько времени все это продолжалось? Не знаем. Может быть, десять минут, а может быть, и два часа, ибо ужас странно смещает временные пропорции. Наконец мы осознали, что ветер прекратился, смолкли и скрежет, и грохот, и гул. Мы осторожно встали на ноги и стали оглядываться.

Гора, покрытая глубоким, во много футов, снегом, обнажилась на высоту в две мили и на ширину в тысячу футов. Почти до самой вершины нашей скалы поднимался язык снега, спрессованного до плотности льда; кое-где в нем застряли валуны. Сама вершина скалы была вся в следах мощных ударов, и на ее гладкой поверхности и в глубоких отколах блестела слюда или какой-то другой подобный минерал. Пропасть была наполовину заполнена снегом, землей и камнями. Но в основном все было по-прежнему, над головой у нас сверкало ласковое солнце, и его лучи отражались в торжественных снегах гор. Мы выдержали весь этот кошмар и остались живы, живы и даже невредимы.

Но в каком положении мы очутились! Спуститься со скалы мы не решались, опасаясь утонуть в мягком снегу. Со склонов гор, там, где еще недавно покоились снега, продолжали грохоча скатываться валуны, а вместе с ними и небольшие снежные лавины, каждой из которых было достаточно, чтобы смести сотню людей. Было совершенно ясно, что, пока положение не изменится или нас не вызволит смерть, нам придется остаться на вершине скалы.

Там мы и сидели, голодные и испуганные, раздумывая, что сказал бы наш старый друг Куен, если бы увидел нас сейчас. Постепенно, однако, голод вытеснил все другие чувства, и мы стали исподтишка поглядывать на безголовую тушу яка.

— Надо его освежевать, — сказал Лео. — Какое-никакое, а занятие; к тому же сегодня ночью нам понадобится его шкура.

С признательностью и даже с почтением мы совершили этот обряд над телом нашего товарища, спутника долгого путешествия: единственным нашим утешением было то, что не мы виноваты в его гибели. Долгое пребывание среди народов, которые верят, что человеческие души могут поселяться в телах животных, наложило свой отпечаток и на наши убеждения. Вряд ли было бы приятно, если бы в каком-нибудь будущем воплощении мы встретились бы со своим верным другом в человеческом облике и он обвинил бы нас в его убийстве.

Но поскольку он был уже мертв, эти соображения не мешали нам съесть его, мы были уверены, что он не осудит нас за это. Мы отрезали от его тела небольшие куски, вываляли их в снегу, как в муке, и, терзаемые голодом, стали их глотать. Это было отвратительно, мы чувствовали себя каннибалами, но что мы могли поделать?

Глава V. Ледник

Закончился и этот — казалось бы, нескончаемый — день, и, проглотив еще несколько кусков мяса, мы накрылись шкурой яка и попробовали уснуть, зная, что, по крайней мере, можем больше не опасаться снежного обвала. Мороз был сильный, и, если бы не шкура яка и наши уцелевшие меховые одеяла и одежды, нам пришлось бы совсем худо. Но все равно это была мучительная ночь.

— Хорейс, — сказал Лео на рассвете, — я собираюсь спуститься с этой скалы. Если нам суждено умереть, я хотел бы умереть в движении. Но я не думаю, что нам суждено умереть.

— Ну что ж, — согласился я, — пошли. Оттого, что мы будем здесь сидеть, снег не станет прочнее.

Мы связали шкуру яка и меховые одеяла в два узла, нарезали еще несколько кусков мороженого мяса и стали спускаться. Скала была высотой в двести футов, но, к счастью для нас, с широким основанием, в противном случае ее опрокинуло бы могучим натиском снежной лавины, поэтому навалы снега полого спускались к равнине.

Сойти со скалы спереди из-за ее конфигурации было невозможно, хотя снег там и закаменел; нам пришлось спускаться сбоку, где снег был более рыхлым. Ждать было нечего, и мы начали спуск; Лео шел впереди, на каждом шагу прощупывая ногой снег. К своей радости, мы обнаружили, что после ночного мороза здесь образовался наст, достаточно крепкий, чтобы нас выдержать.

Оставалось всего двадцать шагов до подножия, но нам предстояло преодолеть мягкий сугроб, наметенный из снежной пыли, поднятой лавиной. Лео благополучно проскользнул через него, я шел на один — два ярда правее своего друга, как вдруг наст проломился; вполне естественно, но не очень разумно я стал барахтаться, как бьется выброшенная на песок камбала, и с пронзительным, быстро приглушенным воплем провалился под снег.

Всякий, кому приходилось погружаться в глубокую воду, знает, что это ощущение не из приятных; могу заверить, что проваливаться в рыхлый снег еще меньшее удовольствие, ужаснее только тонуть в болоте. Я опускался все ниже и ниже, пока не уперся в выступ скалы, только это и спасло меня от неминуемой гибели. Снег тут же сомкнулся над моей головой, стало темно и трудно дышать. Однако снежный нанос был так мягок, что я смог разгрести его над собой, образовавшаяся полость медленно наполнилась воздухом. Затем я уперся руками в скалистый выступ и попробовал приподняться, но это мне не удалось: слишком тяжел был груз надо мной.

Оставив надежду, я стал мысленно готовиться к смерти. Это было не так уж неприятно. Я не вспоминал всю свою прошедшую жизнь, как это бывает с утопающими; нет, в этот миг перед моими глазами появилась Айша — это лишний раз показывает, как сильна ее власть надо мной. Она была не одна, а с кем-то еще, и все мы находились в темном скалистом ущелье. Одета Айша была в длинную, удобную для путешествия накидку; ее прекрасные глаза выражали дикий страх. Я приподнялся, чтобы приветствовать ее и рассказать о случившемся, но она вскричала громким, полным сосредоточенной ярости голосом:

— Что здесь произошло, какая беда? Я вижу, ты жив, а где же мой господин Лео? Говори, где ты спрятал моего господина, говори — или я тебя убью.

Видение было необыкновенно ярким и отчетливым и в свете последующих событий весьма и весьма примечательным, но оно исчезло так же быстро, как и возникло.

И тут сознание оставило меня.

Я увидел свет. И услышал голос Лео.

— Хорейс, — кричал он, — Хорейс, держись за ложе моего ружья, да покрепче!

Я отчаянно ухватился за протянутое мне ружье, Лео потянул вверх. Это было бесполезно, я даже не пошевельнулся. Подумав, я напрягся, и по счастливой случайности или по милости Небес уперся ногами в скалу. Лео вновь потянул ружье, и я изо всех сил оттолкнулся. И вдруг снег раздался, и я выскочил наружу, как лисица из своей норы.

Выскакивая, я опрокинул Леона спину, и мы с ним покатились по крутому склону; остановились мы уже на самом краю пропасти. Я присел, судорожно глотая — такой сладостный! — воздух. Взглянув на руку, я увидел, что вены на ее тыльной стороне вздулись и стали черными-черными. Ясно, что я был уже при смерти.

— Сколько времени я там пробыл? — задыхаясь, спросил я Лео, он сидел рядом со мной, вытирая пот, который ручьями бежал по его лицу.

— Не знаю. Минут двадцать, вероятно.

— Двадцать минут? А мне показалось, двадцать столетий! Как тебе удалось меня вытащить? Ты же не мог стоять на этом мягком снегу?

— Нет, конечно; я лег на шкуру яка там, где снег потверже, и стал разгребать снежную пыль; я знал, где ты провалился; это было недалеко. Наконец я увидел кончики твоих пальцев; они так густо посинели, что сначала я принял их за камни; затем я сунул тебе ружье. К счастью, ты смог за него ухватиться. Не будь мы оба так сильны, мне ни за что не удалось бы тебя спасти.

— Спасибо, старина, — просто сказал я.

— Не стоит благодарности, — ответил он с одной из своих быстрых улыбок. — Или ты полагаешь, что я хотел продолжать это путешествие один? Надеюсь, ты немного отдышался, пошли дальше. Ты лежал в холодной яме, тебе надо размяться. Смотри, мое ружье сломано, а твое потерялось в снегу. Ну что ж, зато нет необходимости тащить патроны. — И он уныло улыбнулся.

Идти вперед явно не имело никакого смысла, и мы повернули к тому месту, где кончалась дорога, милях в четырех от нас. В конце концов мы достигли его благополучно. Однажды перед нами пронеслась глыба снега величиной с церковь, в другой раз на нас ринулся, точно нападающий лев, большой валун с горы, подобный тем камням, которые Полифем швырял в корабль Одиссея; перепрыгнув через наши головы, валун с разгневанным воплем исчез в глубинах ущелья. Но мы не обращали на все это внимания, наши нервы были перенапряжены, и мы уже утратили чувство опасности.

Достигнув конца дороги, мы увидели на снегу свои собственные следы и следы яка. Я смотрел на них с волнением, так странно было, что мы остались в живых и вот стоим, их разглядываем. Затем мы заглянули в пропасть. Нечего было и думать о спуске по отвесной стене.

— Пошли к леднику, — предложил Лео.

Мы подошли к леднику, спустились и попробовали заглянуть вниз. Глубина ущелья, насколько мы могли судить, составляла здесь около четырехсот футов. Но достигает ли свешивающийся язык льда дна — мы не могли определить, ибо через две трети расстояния он загибался внутрь, словно конец лука, и строение нависающих по обеим сторонам скал было таково, что мы не могли видеть, где он кончается. Мы поднялись обратно и сели, нами завладело горькое, беспросветное отчаяние.

— Что же нам делать? — спросил я. — Впереди — смерть, позади — смерть, ведь мы не можем пересечь горы, не имея ни еды, ни ружей, чтобы ее добывать. Здесь — тоже смерть, голодная смерть. Мы сделали все возможной, но потерпели неудачу. Развязка уже близка, Лео. Нас может спасти только чудо.

— Чудо? — повторил он. — Но что же, как не чудо, позволило нам, сидя на вершине скалы, спастись от снежной лавины? Что, как не чудо, остановило твое погружение, внушило мне мысль и дало силы вызволить тебя из снежной могилы? Что, как не чудо, семнадцать лет оберегало нас среди опасностей, какие мало кому удалось пережить? Здесь действует какая-то Высшая Сила. Осуществляется воля Судьбы. Почему же Сила перестанет действовать? Что помешает осуществлению воли Судьбы?

Он помолчал и с яростной убежденностью добавил:

— Говорю тебе, Хорейс, будь даже у нас ружья, еда и яки, я не повернул бы обратно, ибо не хочу оказаться недостойным ее трусом. Я буду продолжать путь.

— Как? — спросил я.

— Попробую спуститься здесь. — Он показал на ледник.

— Это дорога к смерти.

— Ну что ж, Хорейс, в этой стране люди обретают жизнь в смерти — так, по крайней мере, они верят. Если мы умрем, то умрем в пути; если это случится именно здесь, у нас есть шанс на возрождение. Мое намерение твердо, выбирай, Хорейс.

— Я уже давно выбрал. Лео, мы начали наши странствия вместе и вместе их закончим. Айша, вероятно, знает, что с нами происходит, и придет нам на помощь. — Я грустно улыбнулся. — А нет так нет, пошли, мы только теряем время.

Мы посоветовались и решили разрезать меховое одеяло и крепкую шкуру яка на полосы, из этих полос мы связали два достаточно прочных ремня, каждый из нас закрепил один его конец на поясе, а другой оставил свободным; эти ремни могли пригодиться нам при спуске. Обрезками другого мехового одеяла мы обмотали ступни и коленки, чтобы не ободрать их о лед и камни, с той же целью мы надели и толстые кожаные рукавицы. После этого мы взяли оставшиеся вещи и тяжелые одежды и, завернув в них камни, сбросили в пропасть, надеясь подобрать их, если нам удастся все же достичь ее дна. На этом наши приготовления закончились, далее нам предстояло выполнить один из самых отчаянных замыслов, которые когда-либо рождались у людей.

Мы немного помедлили, участливо глядя друг на друга, не в силах произнести ни слова. Затем обнялись и, признаюсь, на глаза у меня навернулись слезы. Нами овладела горькая безысходность. Тосковать столько лет, столько лет провести в утомительных путешествиях — и вот чем все это заканчивается! Страшно было даже думать, что через несколько коротких минут мой приемный сын, самый дорогой друг, спутник всей моей жизни, это великолепное воплощение красоты и энергии, превратится в груду исковерканного, трепещущего мяса. О себе я не думал. Я уже стар, пора и честь знать. Позади у меня жизнь, не обремененная никакими грехами, кроме, может быть, поисков прекрасной пещерной Сирены, которая властвует нашей судьбой.

Нет, в этот момент я думал не о себе, а о Лео: он собирался с силами для последней попытки, и, глядя на его решительное лицо, сверкающие глаза, я почувствовал, что горжусь им. Запинаясь, я благословил его и пожелал счастливой жизни в бесчисленных веках и втайне помолился, чтобы я остался его спутником до конца времен. В нескольких словах и он поблагодарил меня, тоже благословил, затем пробормотал:

— Пошли!

Бок о бок мы начали этот ужасный спуск. Сначала он проходил достаточно легко, хотя стоило одному из нас поскользнуться — и он тотчас низринулся бы в вечность. Но мы были сильны и ловки, привыкли к всевозможным трудностям и не оступались. Примерно через четверть пути мы остановились на большом, впаянном в лед валуне, повернулись спиной к горе и стали внимательно присматриваться. Место было и впрямь ужасное, мы так и не смогли рассмотреть то, что хотели, ибо в ста двадцати ярдах от нас вздымался горб, который не позволял заглянуть дальше.

Опасаясь, что наши нервы не выдержат слишком продолжительного разглядывания зияющей бездны под нами, мы опустили глаза и двинулись дальше. Спускаться стало труднее, камни попадались теперь реже, несколько раз нам приходилось скатываться к ним, не зная, сумеем ли мы задержаться. Но мы цеплялись ремнями за острые выступы скал и льда, а когда добирались до места, где можно было передохнуть, подтягивали их к себе — только эта предосторожность и спасла нас от гибели.

Наконец мы добрались до горба, уже более чем на полпути вниз: по моим прикидкам, мы находились в двухстах пятидесяти футах от начала ледника и в ста пятидесяти футах от темнеющего дна узкого ущелья. Здесь не было камней, только шероховатый лед, на него мы и сели, чтобы отдышаться.

— Надо посмотреть, — сказал Лео.

Но вопрос заключался в том, как это сделать. Чтобы разглядеть, что там внизу, надо было повиснуть за изгибом ледника. Мы без слов поняли друг друга, и я хотел было начать спуск.

— Нет, — сказал Лео, — я моложе и сильнее. Помоги мне. — И он прикрепил конец своего ремня к прочному выступу льда. — А теперь, — сказал он, — держи меня за лодыжки.

Замысел был явно безумный, но у нас не оставалось никакого выбора; я уперся пятками в углубление льда, схватил его за ноги, и он медленно заскользил вниз, пока его тело не скрылось наполовину. Что он там увидел — не имеет особого значения, ибо все это вскоре увидел я сам, его тяжелое тело рванулось с такой силой, что я не смог удержать его ног. А может быть, кто знает, я сам выпустил их, повинуясь инстинкту самосохранения. Да, простит меня Небо, если это так было, но не разожми я пальцев, я неминуемо рухнул бы в пропасть. Ремень, которым был привязан Лео, размотался и натянулся.

— Лео! — закричал я. — Лео! — В ответ мне послышалось: «Спускайся!» Но, к чести моей будь сказано, я не раздумывал ни минуты: лицом к пропасти, как я сидел, я заскользил вниз.

Через две секунды я достиг горба, через три — оказался по ту его сторону. Подо мной висело что-то вроде короткой гигантской сосульки, которая отстояла всего на четыре ярда от стены пропасти. Сосулька была не более пятнадцати футов длиной и не круто изгибалась наружу, поэтому спуск был достаточно пологим. Более того, в самом ее конце соскальзывающие капли смерзлись в небольшой выступ, шириной в ладонь. Поверхность льда подо мной была шероховатая, цеплялась за мои одежды, к тому же я по возможности притормаживал руками. Поэтому я спускался довольно плавно, пока мои пятки не уперлись в небольшой выступ. Здесь я и застыл, стоя почти прямо и раскинув руки, будто распятый на ледяном кресте.

Лишь тогда я увидел все, и кровь как будто остановилась в моих жилах. В четырех — пяти футах под сосулькой висел Лео: он медленно крутился на своем ремне, как — в голову мне пришло совершенно нелепое, абсурдное сравнение, — как баранья нога на вертеле. Внизу зияла черная пропасть, а на самом ее дне, далеко-далеко внизу, слабо поблескивал белый снежный сугроб. Вот что я увидел.

Только подумать! Я распят на льду, мои пятки упираются в небольшой ледяной порог, мои руки держатся за ледяные наросты, где с трудом уместилась бы и птица, а вокруг меня и подо мной — разверстая пустота. Вернуться на прежнее место невозможно, даже шевельнуться невозможно: одно неосторожное движение — и я в пропасти.

А подо мной, как паук на паутинке, медленно вращался и вращался Лео.

Я видел, как зеленый ремень удлиняется под его тяжестью и крепко затягиваются двойные узлы; помню, я даже подумал, что лопнет сначала — ремень или узлы или же он так и будет висеть, пока у него не отгниют руки и ноги.

Много опасностей довелось мне испытать на своем веку: я прыгал, например, с шатающейся каменной плиты на дрожащий выступ скалы — и промахнулся, но никогда еще я не был в таком опасном месте. Мое сердце затопило отчаяние, изо всех пор тела выступил холодный пот. Подобно слезам, он бежал по моему лицу; волосы у меня встали торчком. А внизу, в полном безмолвии, все вращался и вращался Лео, и при каждом повороте его поднятые кверху глаза встречались с моими: не могу передать ужасное выражение его взгляда.

И хуже всего было безмолвие, безмолвие и беспомощность. Если бы он хотя кричал, барахтался, и то было бы лучше. Но знать, что он жив и что он весь сейчас в чудовищном напряжении! О Господи! Господи!

Руки и ноги у меня стали побаливать, но я не смел пошевельнуться. А боль все усиливалась, или так мне казалось; мой рассудок не выдержал этой душевной и физической пытки: мне вдруг вспомнилось, как в раннем детстве я залез на дерево и застрял там, ни подняться, ни спуститься, и что я тогда претерпел. И еще мне вспомнилось, как однажды в Египте один мой безрассудный друг взобрался на вершину пирамиды и почти полчаса провел, пригвожденный к ее сверкающей вершине, на высоте четырехсот футов. Я снова видел, как он тянет свою обтянутую чулком ногу в тщетной попытке нащупать какую-нибудь трещину, а затем поджимает ее; видел его искаженное страхом лицо: белое пятно на фоне красноватого гранита.

Затем его лицо исчезло, вокруг меня сгустилась тьма, и в этой тьме передо мной сменяются различные картины: неодолимо, как живая, шевелясь, скатывается лавина; я погружаюсь в снежную могилу; склоняясь надо мной, Айша требует отчета за жизнь Лео. Черная пустота и безмолвие, только слышно, как потрескивают мои мышцы.


Вдруг что-то сверкнуло в этой черной пустоте, послышался какой-то непонятный звук. Оказалось, что это Лео вытащил нож и с яростью перерезает ремень, чтобы покончить все счеты с жизнью. А непонятный звук оказался полным полувызова, полуужаса криком, который издал Лео, когда с третьего раза ему удалось надрезать ремень.

Там, где он сделал надрез, полоски ремня стали закручиваться кверху и книзу, походя на губы рассвирепевшего пса, оставшаяся часть медленно-медленно растягивалась, становясь все тоньше и тоньше. Наконец ремень лопнул; он взвился вверх и, словно бич, ударил меня по лицу.

Еще мгновение — и я услышал приглушенный звук падения. Лео ударился оземь. Лео мертв, превратился в ту самую исковерканную груду мяса и костей, которую я недавно себе представлял. Этого я не мог выдержать. Ко мне вернулось самообладание и чувство собственного достоинства. Нет, я не буду ждать, пока мои силы окончательно истощатся и я упаду со своего насеста, как раненая птица с дерева. Я последую за ним немедленно, и не вынужденно, а по своей собственной воле.

С чувством большого облегчения я опустил руки. Выпрямился, стоя на пятках, в последний раз посмотрел на небо, прошептал последнюю молитву. Одно мгновение я балансировал над пропастью.

Затем крикнул: «Иду за тобой», поднял руки над головой и, как ныряльщик, бросился в черную бездну внизу.

Глава VI. В доме над воротами

О, этот неудержимый полет по воздуху! Принято считать, что падающие теряют сознание; смею вас заверить, это не так. Никогда еще не были так обострены мои мысли и чувства, как во время падения с ледника; и никогда еще короткое падение не казалось таким долгим. Навстречу мне, словно живой, стремительно мчался белый сугроб, затем последовал удар.

Но что это? Я еще жив. Я находился не в снегу, а в холодной воде и погружался все глубже и глубже. Я боялся, что не смогу всплыть с такой глубины, но все же всплыл, хотя мне и казалось, будто мои легкие вот-вот лопнут. Уже у самой поверхности я вспомнил, что ударился обо что-то твердое, наверняка это лед. Стало быть, сейчас я натолкнусь на лед. Подумать только, пережить такой кошмар и утонуть, точно котенок, под коркой льда. Вот уж я коснулся руками льда: он сверкал надо мной, как матовое стекло. Хвала Небесам! Моя голова вынырнула наружу: в этом защищенном от холодных ветров ущелье корка льда, образовавшаяся ночью, оказалась не толще пенни. Едва вынырнув, я стал осматриваться, работая ногами.

И тут я вдруг обрадовался, как никогда в жизни, ибо менее чем в десяти ярдах от себя увидел Лео — живого, а не мертвого. Проламывая тонкий лед руками, он плыл к берегу глубокой реки, и с его головы и бороды ручьями струилась вода. И он увидел меня, и его серые глаза чуть не вылезли из орбит.

— Живы! Оба живы! И пропасть позади! — закричал он звенящим, ликующим голосом. — Я же говорил, что нас оберегают и показывают нам путь.

— Но куда? — спросил я, направляясь к берегу.

Только тут я понял, что мы уже не одни; на берегу реки, в тридцати ярдах от нас, стояли две фигуры: мужчина — он опирался на длинную палку — и женщина. Мужчина очень стар: глаза его затянуты роговой пленкой, длинные белоснежные волосы и борода закрывают впалую грудь и плечи, лицо с застывшей на нем усмешкой — восковато-желтого цвета и походит на посмертную мраморную маску. Одетый в просторную накидку наподобие монашеской рясы, опираясь на свою палку, он наблюдал за нами, недвижный, как изваяние. Все это, до мельчайших подробностей, я бессознательно запечатлел в своей памяти, пока мы оба плыли к берегу, и впоследствии смог припомнить. Я также заметил, что женщина — она была очень высокого роста — показывает на нас.

Ближе к берегу, точнее, к скалистой кромке, река была свободна ото льда, что объяснялось стремительным течением. Видя это, мы поплыли бок обок, чтобы в случае необходимости помочь друг другу. Необходимость не заставила себя ждать: едва мы достигли чистой воды, как силы, так долго мне служившие, оставили меня, к тому же руки и ноги закоченели от холода, и не схвати меня Лео за одежду, я наверняка утонул бы где-нибудь пониже по течению. Некоторое время я продолжал барахтаться, и вдруг он сказал:

— Меня сносит. Держись за мой ремень.

Я схватился за болтающийся конец ремня: высвободив таким образом руки, Лео сделал последнюю великолепную попытку удержать нас обоих на плаву, тогда как мокрые, свинцово-тяжелые одежды тянули нас ко дну. Более того, ему удалось совершить то, чего не смог бы сделать ни один менее сильный пловец. И все же мы, вероятно, оба утонули бы, ибо течение достигало здесь наивысшей скорости; однако старик на берегу, видя наше бедственное положение и повинуясь настояниям своей спутницы, с удивительным для его возраста проворством подбежал к скалистому мыску, мимо которого нас проносило, и, присев, протянул нам свою длинную палку.

Нас обоих крутило и вертело, но Лео все же отчаянным усилием сумел поймать конец палки. В этом месте был водоворот, мы кое-как поднялись на ноги, нас тут же повалило и ударило о камни. Но мы все же не отпускали спасительной палки, другой конец которой удерживал старик, изо всех сил цепляясь за камень; женщина, как могла, помогала ему. Лежа на груди, — мы все еще были в большой опасности, — старик протянул нам руку. Но мы не могли за нее ухватиться, хуже того, у него вырвало палку, и нас понесло вниз по течению.

И тут женщина совершила поистине благородный поступок, она вошла в воду по самые подмышки и, левой рукой крепко держась за старика, правой схватила Лео за волосы и вытащила его на берег. Встав на ноги, он тотчас же обвил одной рукой стройную талию женщины и оперся о нее, другой поддерживая меня. Последовало долгое, отчаянное барахтанье, но в конце концов мы трое — старик, Лео и я — оказались на берегу, где легли, тяжело отдуваясь.

Я поднял глаза. Женщина стояла над нами, вся мокрая; с ее одежды стекали струи воды; она словно сомнамбула, смотрела в лицо Лео, залитое кровью, которая струилась из глубокой раны на его голове. Женщина была очень статная и красивая. Вдруг она как будто проснулась и, глядя на одежды, плотно облегающие ее дивное тело, что-то сказала своему спутнику, повернулась и побежала к утесу.

Мы продолжали лежать в полном изнеможении; старик поднялся и пристально осмотрел нас своими мутными глазками. Затем что-то сказал, мы не поняли. Он попробовал заговорить на другом языке, но безуспешно. В третий раз, к нашему изумлению, он употребил греческий язык; да, здесь, в Центральной Азии, он обращался к нам на греческом языке, хотя и не очень чистом, но все же на греческом языке.

— Вы не колдуны? — спросил он. — Как вы сумели достичь живыми этой страны?

— Нет, — ответил я на ломаном греческом языке, ибо не практиковался уже много лет. — Будь мы колдунами, мы явились бы сюда другим путем. — Я указал на наши ушибы и раны и на пропасть.

— Они знают древний язык, это соответствует тому, что нам сообщили с Горы, — тихо пробормотал он и уже громче спросил: — Чего вы здесь ищете, странники?

Я решил схитрить и не ответил прямо, опасаясь, как бы, узнав правду, он не столкнул нас обратно в реку. Но Лео еще плохо соображал и повел себя неосмотрительно.

— Мы ищем, — с запинкой проговорил он, ибо он и всегда плохо знал греческий язык, а сейчас изъяснялся на каком-то варварском наречии с примесью тибетских слов, — мы ищем страну Огненной Горы, увенчанной Знаком Жизни.

Старик изумленно уставился на нас.

— Стало быть, вы знаете? — начал он и не договорив, спросил: — А кого вы ищете?

— Ее, — буркнул Лео, — царицу.

Должно быть, он хотел сказать «жрицу» или «богиню», но не мог припомнить никакого другого слова, кроме «царица». Или он употребил это слово потому, что высокая женщина, спутница старика, выглядела истинной царицей.

— Так, — сказал старик, — вы ищите царицу; значит, вы те самые, кого нам велено было встретить. Как же мне удостовериться?

— Сейчас не время для вопросов, — рассерженно сказал я. — Скажи лучше, кто ты такой?

— Я, чужеземцы? Мой титул — Хранитель Ворот, а госпожа, что со мной, — Хания Калуна.

В этот момент Лео стало дурно.

— Он болен, — сказал Хранитель. — Теперь, когда вы отдышались, вас надо отвести. И немедленно. Пойдем, помогай мне.

Поддерживая Лео с обеих сторон, мы потащились прочь от проклятого утеса и этой реки, которую вполне уместно было бы назвать Стиксом, вдоль по узкому извилистому ущелью. Чуть поодаль оно расширялось, мы увидели лужайку, а за ней ворота. Я все еще не пришел в себя окончательно; в моей памяти сохранилось лишь расплывчатое, смутное воспоминание о том, что я тогда увидел, и о последующем разговоре, но все же я помню, что ворота закрывали проход, высеченный в могучей скале: некогда здесь, видимо, и пролегала дорога. С одной стороны была вырублена лестница; по ней мы стали подниматься с большим трудом, ибо Лео был в полубеспамятстве и еле передвигал ноги. На первой же площадке он рухнул, и наших сил оказалось недостаточно, чтобы его поднять.

Пока я раздумывал, что делать, я услышал шаги и, подняв голову, увидел, что к нам спускается его спасительница в сопровождении двух людей с монголоидным типом лица, маленькими глазками и желтоватой кожей и с совершенно невозмутимым видом. Даже заметив нас, они не выказали ни малейшего изумления. Она сказала им несколько слов, они без труда подняли тяжелое тело Лео и понесли наверх по лестнице.

Следом за ним мы вошли в комнату, высеченную в скале над воротами, и здесь женщина, которую называли Ханией, оставила нас. Мы прошли целую анфиладу комнат, среди них и кухню с пылающим очагом, пока не оказались в просторной спальне, где стояли деревянные кровати с матрасами и коврами. Лео положили на кровать и с помощью одного из слуг Хранитель раздел его, жестом показав мне, чтобы я тоже снял свои одежды. Я с радостью повиновался; впервые за много дней, хотя и с мучительным трудом, я разделся и увидел, что все мое тело в синяках и ранах.

Наш хозяин дунул в свисток, и тут же появился другой слуга с горячей водой в кувшине, и мы вымылись. Затем Хранитель смазал наши раны и завернул нас в одеяла. Принесли бульон; подмешав в него свое снадобье, старик дал мне поесть, затем положил голову Лео к себе на колено и влил остаток бульона ему в горло. Все мое тело налилось удивительной теплотой, больная голова закружилась. Больше я ничего не помню.

После этого мы долго спали. Не знаю точного медицинского названия нашей болезни, знаю только, что она является следствием большой потери крови, физического переутомления, нервного шока, ножевых ран или контузии. Все это вместе взятое приводит к периоду длительного полубеспамятства, который сменяется периодом лихорадочного жара и бреда. Недели, пока мы были гостями Хранителя Ворот, могут быть подытожены одним словом: сны. И это продолжалось до тех пор, пока я наконец не пришел в себя.

Самих снов я уже не помню, да это, вероятно, и к лучшему, потому что они были совершенно бессвязными и по большей части ужасными: спутанный клубок кошмаров, в которых, без сомнения, нашли отражение свежие воспоминания о перенесенных нами невероятных муках и страданиях. Иногда — видимо, когда меня кормили — я ненадолго просыпался и наблюдал за тем, что происходит вокруг. В частности, помню, как надо мной, точно призрак в лунном свете, стоял желтолицый Хранитель; поглаживая длинную бороду, он пристально всматривался в мое лицо, как будто хотел проникнуть в самую суть моей души.

— Те самые люди, — тихо бормотал он, — конечно же, те самые. — И, подойдя к окну, он возвел глаза к небу, внимательно изучая расположение звезд.

Помню какой-то шум и среди этого шума звучные переливы женского голоса и шорох шелков о каменный пол. Открыв глаза, я увидел нашу спасительницу, ведь она и в самом деле спасла нас от смерти: высокую, благородной наружности женщину с красивым утомленным лицом и горящими лучистыми глазами. Одета она была в накидку, и я подумал, что она только-только возвратилась из поездки.

Она стояла, глядя на меня, затем отвернулась с миной безразличия, если не отвращения, и тихо заговорила с Хранителем. Ничего не ответив, он поклонился, показывая на кровать, где лежал Лео, туда она и направилась величественной медленной походкой. Наклонилась, подняла край одеяла, прикрывавшего его раненую голову, и, издав приглушенное восклицание, повернулась к Хранителю, видимо собираясь задать ему несколько вопросов.

Но его уже не было, и, оставшись одна, ибо она считала, что я в беспамятстве, женщина пододвинула грубый табурет к кровати Лео, села и стала смотреть на него с почти ужасающей серьезностью; в этом взгляде, казалось сосредоточивалась и выражалась вся ее душа. Прошло долгое время, прежде чем она поднялась и стала быстро ходить взад и вперед по комнате, прижимая руки то к груди, то ко лбу; похоже было, что она в сильном смятении, напряженно пытается что-то вспомнить, но не может.

— Где и когда? — шептала она. — О, где и когда?

Не знаю, чем закончилась эта сцена, хотя я и боролся с забытьём, оно все же оказалось сильнее меня. Царственная женщина — Хания — все время находилась в нашей комнате и ухаживала за Лео с величайшей заботой и нежностью. Иногда даже, когда Лео не нуждался в ее услугах или же ей просто нечего было делать, она подходила и ко мне. По всей вероятности, я возбуждал ее любопытство, и она ждала моего выздоровления, чтобы утолить это любопытство.

В следующий раз я проснулся уже ночью. Комната была озарена светом луны, сияющей в ясном небе. Проникая через окно, яркие лучи попадали на кровать Лео, и я увидел, что рядом с ним стоит эта темноволосая величественная женщина. Каким-то образом он, должно быть, ощущал ее присутствие, ибо бормотал во сне — то по-английски, то по-арабски. Все ее движения показывали, что она очень заинтересована. Внезапно она встала и подошла на цыпочках ко мне. Я прикинулся спящим, да так искусно, что сумел ее обмануть. Должен признаться, что я и сам был заинтересован. Кто эта женщина, которую Хранитель называет Ханией Калуна? Не та ли, кого мы разыскиваем? Почему бы и нет? Но ведь будь это Айша, я сразу же узнал бы ее, у меня не было бы никаких сомнений.

Она возвратилась к Лео, стала на колени, и в глубоком безмолвии — ибо Лео прекратил бормотать — мне казалось, что я слышу, как бьется ее сердце. Затем она тихо заговорила — все на том же варварском греческом языке с примесью монгольских слов, изобилующих во многих наречиях Центральной Азии. Я плохо ее слышал и не понимал всего, но несколько фраз я все же понял, и они не на шутку меня испугали.

— Человек моих снов, — прошептала она. — Откуда ты? Кто ты? Почему Хесеа велела тебя встретить? — последовало несколько непонятных фраз. И потом: — Ты спишь, а глаза сна открыты. Отвечай же, велю я тебе, отвечай, что связывает меня с тобой. Почему ты всегда снишься мне? Откуда я тебя знаю? Откуда? — ее мелодичный, с богатыми модуляциями голос постепенно стихал и наконец замолк совсем; она как будто не решалась произнести вслух то, что вертелось у нее на языке.

Когда она нагнулась над Лео, длинная прядь волос, выбившихся из-под диадемы, упала на его лицо. Легкое прикосновение этой пряди пробудило Лео, он поднял худую, белую руку, коснулся своих волос и сказал по-английски:

— Где я? А вспоминаю… — Он попробовал подняться, но не смог; их глаза встретились. — Ты та самая госпожа, что вытащила меня из воды, — произнес он на ломаном греческом языке. — Скажи, не та ли ты самая царица, которую я так долго ищу? Ради которой я перенес столько мук?

— Не знаю, — ответила она тихим, дрожащим, медово-сладким голосом. — Но я действительно царица, и зовут меня Хания.

— Скажи, царица, помнишь ли ты меня?

— Я часто встречалась с тобой во сне, — ответила она. — Мы, вероятно, виделись в далеком прошлом. Да, я поняла это, как только увидела тебя в реке. Незнакомец со знакомым лицом, умоляю тебя, назови свое имя.

— Лео Винси.

Покачав головой, она шепнула:

— Имени твоего я не слышала, но самого тебя знаю.

— Ты знаешь меня? Откуда? — с трудом выговорил он и тут же погрузился в сон или забытье.

Несколько минут она не сводила с него глаз. Затем, не в силах, видимо, совладать с собой, наклонилась над его лицом. Наклонилась, быстро поцеловала его в губы и, покраснев до корней волос, выпрямилась, стыдясь непреодолимого порыва своей безумной страсти.

Тогда-то она и заметила меня.

Я был так изумлен, озадачен и зачарован, что невольно приподнялся на кровати, чтобы лучше видеть и слышать все происходящее. Это было, конечно, неделикатно, но ведь мной владело отнюдь не заурядное любопытство, в этой драме у меня, как известно, своя роль. И не только неделикатно, но и неразумно, однако сильное изумление и болезнь помрачили мой рассудок.

Да, она заметила, что я за ней наблюдаю, и ее охватила такая ярость, что я испугался за свою жизнь.

— Как ты смел, несчастный! — воскликнула она громовым шепотом и протянула руку к поясу. В ее руке сверкнул кинжал, и я не сомневался, что он нацелен на мое сердце. В эту минуту смертельной опасности ко мне вдруг вернулась всегдашняя находчивость, я протянул к женщине дрожащую руку и сказал:

— Умоляю тебя, дай попить, у меня все горит внутри. — Я повел головой, точно слепец, и повторил: — Дай мне попить, Хранитель. — И обессиленно упал на кровать…

Она остановилась, точно ястреб, внезапно прерывающий свой полет, и быстро убрала кинжал в ножны. Взяла со столика рядом чашу с молоком, поднесла ее к моим губам, вглядываясь в мое лицо глазами, полными такой ярости и страха, что, казалось, они пылали ярким пламенем. Я выпил молоко затяжными глотками, хотя мне и стоило величайшего труда проглотить его.

— Ты дрожишь, — сказала она, — тебе снились кошмары?

— Да, друг, — ответил я. — Мне снилась эта ужасная пропасть и наш последний прыжок.

— И ничего больше? — спросила она.

— Разве этого мало? Какое путешествие — ради того, чтобы поклониться царице!

— Поклониться царице? — озадаченно повторила она. — Что ты хочешь сказать? Ты же клялся, что тебе не снилось ничего другого.

— Да, я клянусь Знаком Жизни, Горой Колышущегося Пламени и тобой, о древняя Царица!

Я вздохнул и прикинулся, будто лишился сознания, ибо не мог придумать ничего лучшего. Перед тем как закрыть глаза, я увидел, что ее лицо — только что розовое, словно заря, — стало бледным и сумрачным, как вечер; мои слова заставили ее задуматься: что кроется за ними? Она все еще сомневалась, потому что ее пальцы то и дело стискивали рукоять кинжала. Она заговорила вслух, обращаясь ко мне, хотя и не знала, слышу ли я ее.

— Я рада, — сказала она, — что он не видел никаких других снов; если бы ему привиделись другие сны да еще он стал бы о них болтать, это было бы дурным предзнаменованием, а мне очень не хотелось бы отдавать человека, который прибыл к нам так издалека, на растерзание псам-палачам; к тому же, хотя он стар и безобразен, у него вид человека мудрого и неболтливого.

Я плохо представлял себе, что такое «псы-палачи», но мысленно вздрогнул; в этот момент, к большой своей радости, я услышал с лестницы шаги Хранителя, услышал, как он вошел в комнату, и, чуть приоткрыв глаза, увидел, как он поклонился.

— Как чувствуют себя больные, племянница? — безучастно поинтересовался он.

— Оба без сознания.

— В самом деле? А я думал — они уже пришли в себя.

— Что же ты слышал, Шаман? — гневно спросила она.

— Я? Я слышал звон кинжала в ножнах и отдаленный лай псов-палачей.

— И что ты видел, Шаман, — вновь спросила она, — глядя через ворота, которые ты охраняешь?

— Странное зрелище, племянница Хания. Но я думал — они оба очнулись.

— Может быть, — ответила она. — Вели перенести этого, спящего, в другую комнату, ибо он нуждается в перемене места, тогда как его благородный друг нуждается в просторе и чистом воздухе.

Хранитель, которого она звала Шаманом, держал в руке лампаду, и при ее свете я краешком глаза видел его лицо. Странное — странное и зловещее — было на нем выражение. Если до сих пор я с подозрением относился к старику, чей вид не оставлял сомнений в его мстительности, то теперь он вызывал у меня страх.

— В какую комнату? — спросил он со значением.

— Я думаю, — не спеша ответила она, — в достаточно хорошую, где он сможет поправиться. Человек он мудрый, — добавила она, как бы объясняя, — к тому же мы получили послание с Горы, причинить ему вред было бы опасно. Но почему ты спрашиваешь?

Он пожал плечами.

— Я же тебе говорил, что слышал, как пролаяли псы-палачи, вот и все. Я также, как и ты, думаю, что он мудр; пчела должна собрать мед с цветка, прежде чем он увянет. И бывают повеления, которым опасно не подчиняться, поскольку мы не знаем их тайного значения.

Он подошел к двери и засвистел, в тот же миг я услышал шаги слуг на лестнице. По его приказу они с достаточной осторожностью подняли матрас вместе со мной и, пройдя через несколько коридоров и лестниц, внесли меня в другую комнату, похожую на прежнюю спальню, но поменьше и с одной кроватью.

Некоторое время Хранитель наблюдал, не проснусь ли я. Положил руку мне на сердце, прощупал пульс; результат этого обследования оказался для него неожиданным: он издал нечленораздельное восклицание и покачал головой. Оставив комнату, он запер ее снаружи на засов. И тут я уснул, ибо и в самом деле был очень слаб.

Проснулся я уже в самый разгар дня. Голова у меня была ясная, и чувствовал я себя куда лучше, чем все эти дни: верный признак того, что жар спал и я уже на пути к выздоровлению. Я вспомнил — и тщательно обдумал — все, что случилось накануне. Для этого было много причин и среди них — сознание угрожавшей и все еще угрожающей мне опасности.

Я слишком много видел и слышал, а эта женщина — Хания — догадалась, что я видел и слышал. Хотя моя находчивость и утихомирила ее ярость, я был уверен, что лишь мое упоминание о Знаке Жизни и Пылающей Горе помешало ей отдать повеление старому Хранителю, или Шаману, чтобы он тем или иным способом отправил меня на тот свет; можно не сомневаться, что он не колеблясь выполнил бы это повеление.

Я пощажен потому, что по неизвестным мне соображениям она не решается меня убить, а также потому, что хочет выяснить, много ли я знаю, хотя «псы-палачи уже пролаяли», что бы это не означало. Ну что ж, пока я в безопасности, а там посмотрим. Разумеется, надо быть начеку и, в случае чего, прикидываться, будто я ничего не знаю. От размышлений о своей судьбе я перешел к размышлениям о значении сцены, свидетелем которой я только что был.

Окончились ли наши поиски? Айша ли эта женщина? Так померещилось Лео, но он все еще в бреду, поэтому на сказанное им полагаться не приходится. Самое примечательное — в том, что она, очевидно, чувствует какую-то связь между собой и больным Лео. Почему она его поцеловала? Я был уверен, что женщина она отнюдь не легкомысленная, да ни одна женщина просто так, без всякой причины, не совершит подобного безрассудства, тем более по отношению к незнакомцу, который висит между жизнью и смертью. Она поступила так, повинуясь неодолимому импульсу, порожденному знанием или по меньшей мере воспоминаниями, хотя знание и неполное, а воспоминания — неотчетливые. Кто, кроме Айши, может знать что-либо о предыдущем воплощении Лео? Ни одна живая душа на земле!

Но, может быть, вера настоятеля Куена и десятков миллионов других — вера истинная? Если и в самом деле существует строго ограниченное количество душ, последовательно вселяющихся в бесконечное число тел, меняя их, как мы меняем изношенные одежды, Лео в его предыдущих воплощениях могли знать и другие? Например, фараонова дочь, которая «силой своей любви принудив его нарушить священный обет», знала некоего Калликрата, жреца «Исиды, возлюбленной богов и повелительницы демонов», искушенная в магии Аменартас? Может быть, «магия моего народа, которой я обладаю», о чем говорится в надписи на черепке вазы, помогла ей проникнуть в глубокую тьму минувшего и узнать жреца, некогда очарованного и похищенного у богини? Что, если это не Айша, а Аменартас в новом воплощении, правящая этой отрезанной от внешнего мира страной и снова пытающаяся заставить любимого человека нарушить обет? Я вздрогнул при мысли о том, какими бедами это грозит. Надо выяснить правду, но как?

Пока я раздумывал, дверь отворилась, и вошел старик с насмешливым, непроницаемым лицом, которого Хания называла Шаманом, а он, в свой черед, называл ее племянницей.

Глава VII. Первое испытание

Шаман подошел ко мне и учтиво осведомился, как я себя чувствую.

— Лучше, — ответил я. — Куда лучше, чем было, о мой хозяин, — прости, я не знаю, как тебя зовут.

— Симбри, — сказал он, — и как я тебе уже говорил около реки, мой титул — Потомственный Хранитель Ворот. Я — лекарь, пользую повелителей этой страны.

— Так ты лекарь или колдун? — с напускной беспечностью спросил я.

Он посмотрел на меня с любопытством.

— Я сказал — лекарь, и достаточно искусный, как ты мог убедиться вместе со своим товарищем. Иначе, я полагаю, ты не дожил бы до нынешнего дня, о мой гость, — как тебя зовут?

— Холли.

— О мой гость Холли.

— Не окажись, на мое счастье, на берегу той темной реки ты, почтеннейший Симбри, и госпожа Хания, нас, конечно, не было бы в живых. Место такое пустынное, что ваше там появление можно объяснить лишь с помощью магии. Вот почему я высказал предположение, что ты колдун; но может быть, ты просто ловил рыбу.

— Да, ловил, о чужеземец Холли, но только не рыбу, а людей, и выудил двоих.

— Случайно, хозяин Симбри?

— Нет, не случайно, гость Холли. Я не только врачую, но и предсказываю будущее, ибо я старший Шаман, или Предсказатель этой страны; я был предупрежден о вашем прибытии и ждал вас.

— Странно, хотя и очень любезно с твоей стороны. Стало быть, лекарь и колдун здесь означают то же самое.

— Как видишь, — сказал он с почтительным поклоном, — но объясни мне, если можно, каким образом вы отыскали путь в эту страну, куда не забредают случайные странники?

— Возможно, мы просто странники, — ответил я, — а возможно мы тоже изучали… врачевание.

— И, судя по всему, вы изучили его довольно хорошо, иначе вы не выжили бы, перебираясь через эти горы в поисках… что вы здесь ищете? Там, на берегу потока, твой товарищ, помнится, говорил о царице.

— Да? В самом деле? Но ведь он, по-моему, уже нашел ту, что искал: эта величественная госпожа Хания, которая прыгнула в реку и спасла нас, должно быть, и есть царица?

— Да, царица, настоящая царица, ибо Хания означает «царица», хотя я не могу взять в толк, каким образом человек, который лежал в беспамятстве, мог это узнать? И откуда тебе известен наш язык?

— Это-то просто, вы здесь говорите на древнем языке, который я не только изучал, но даже преподавал у себя в стране. Это греческий язык, на нем все еще говорят в мире, но как его занесло сюда — выше моего понимания.

— Могу тебе объяснить, — сказал он. — Много поколений назад Великий Завоеватель, что принадлежал к народу, который говорит на этом языке, прошел со своим войском южнее нашей страны. Он вынужден был отступить, но один из его военачальников — этот принадлежал к другому народу — пересек горы и покорил здешних обитателей; он принес с собой язык своего повелителя и свою веру. Он основал династию, которая все еще сохраняет здесь власть, ибо эта земля окружена пустынями и непроходимыми горными снегами, у нас нет никакого сообщения с миром внешним.

— Да, я уже кое-что об этом слышал; это был Александр Великий?

— Да, так его звали, а его военачальника звали Рассеном, он был египтянином, так гласит наша летопись. Его потомки до сих пор восседают на престоле, его кровь течет и в жилах Хании.

— Он поклонялся богине Исиде?

— Нет, — ответил он, — Хес.

— Это, — перебил я, — лишь другое ее имя. Сохраняется ли у вас поклонение ей? Я спрашиваю потому, что в Египте ее давно уже не почитают.

— На Горе есть храм, — равнодушно ответил он, — где жрецы и жрицы исповедуют какую-то древнюю веру. Но и ныне, как во времена Рассена, истинный бог этого народа — огонь, обитающий в Горе; иногда он вырывается наружу и убивает людей.

— А богиня обитает в огне? — спросил я.

Он скользнул по мне холодными глазами и ответил:

— Чужеземец Холли, я ничего не знаю о богине. Гора священная, и всякий, стремящийся проникнуть в ее тайны, умирает. Почему ты спрашиваешь об этом?

— Только потому, что интересуюсь древними религиями; увидев Знак Жизни на вершине, я направился сюда, чтобы изучить вашу религию, традиции которой все еще сохраняются среди людей просвещенных.

— Оставь это намерение, друг Холли, ибо ты рискуешь быть растерзанным челюстями псов-палачей или пасть под копьями дикарей. Да и изучать там нечего.

— Что это за «псы-палачи»?

— Псы, которым по нашему старинному обычаю отдают на растерзание всех, преступивших закон или нарушающих волю Хана.

— Волю Хана? Стало быть — у Хании есть муж?

— Да, — ответил он, — двоюродный брат, который правил половиной этой страны. Теперь с их женитьбой страна объединена… Но наш разговор затянулся; я пришел сказать, что тебя ждет завтрак. — И он повернулся, собираясь уйти.

— Еще один вопрос, друг Симбри. Как я попал в эту комнату и где мой товарищ?

— Ты спал, когда тебя отнесли сюда, и, как видишь, перемена места пошла тебе на пользу. Ты что-нибудь помнишь?

— Ничего, абсолютно ничего, — серьезно произнес я. — Но что с моим другом?

— Ему стало лучше. За ним ухаживает Хания Атене.

— Атене? — сказал я. — Это же старое египетское имя. Означает оно Солнечный круг; обладательница этого имени — она жила тысячи лет назад — славилась своей красотой.

— А разве моя племянница Атене не прекрасна?

— Мне трудно судить, о дядя Хании, — устало ответил я. — Я ее почти не видел.

После его ухода желтолицые молчаливые слуги принесли мне завтрак.

Позднее дверь открылась вновь, и одна, без какого бы то ни было сопровождения, вошла Хания Атене — и сразу же заперла дверь изнутри. Это естественно меня встревожило, но, не подавая вида, я приподнялся и приветствовал ее с надлежащей почтительностью. Она, видимо, догадалась о моих опасениях, потому что сказала:

— Лежи спокойно. Тебе ничто не угрожает от меня. Скажи мне, кем тебе приходится этот человек по имени Лео. Уж не твой ли он сын? Но нет, этого не может быть, ибо — прости меня — свет не рождается из мглы.

— Я всегда думал, что так именно и происходит, Хания. Но ты права: он мой приемный сын, человек, которого я люблю.

— Чего вы ищете здесь? — спросила она.

— Здесь, на этой увенчанной пламенем Горе, должна свершиться наша судьба.

При этих словах она побледнела, но голос ее не дрогнул.

— Тогда вы обречены, вы даже не сможете подняться на ее склоны, охраняемые дикарями. Там находится Община Хес, и вторжение в ее Святилище карается смертью, смертью в вечном огне.

— И кто стоит во главе этой Общины, Хания, — жрица?

— Да, жрица, чьего лица я никогда не видела, ибо она так стара, что прячет его от любопытных глаз.

— Она прячет свое лицо? — переспросил я, и кровь быстрее побежала по моим жилам, я вспомнил дряхлую женщину, которая скрывала свое лицо от любопытных глаз. — Впрочем, не имеет значения, мы все равно посетим ее и надеемся, что нам будет оказана доброжелательная встреча.

— Нет, вы ее не посетите, — сказала она, — это против закона, и я не хочу, чтобы ваша кровь была на моей совести.

— Кто же из вас более могуществен, — спросил я у нее, — ты, Хания, или жрица Горы?

— Конечно, я, Холли, так тебя зовут? В случае необходимости я могу собрать шестьдесят тысяч воинов, в ее же распоряжении только жрецы и необученные свирепые племена.

— Меч не единственная сила в этом мире, — ответил я. — Скажи мне, эта жрица посещает когда-нибудь Калун?

— Нет, никогда, много веков назад после великой последней войны между Общиной и жителями Равнины был заключен договор; в соответствии с ним; если Жрица когда-нибудь перейдет реку, это станет началом войны до победного конца, и победитель будет править обеими частями страны. Точно так же ни один Хан или Хания Калуна не имеет права подниматься на Гору, кроме тех случаев, когда сопровождает умерших особ царской крови для похорон или исполняет какой-то другой высокий долг, естественно, без всякой охраны.

— Кто же тогда истинный владыка — Хан Калуна или глава Общины Хес? — снова спросил я.

— В делах духовных — жрица Хес, наш Оракул и Глас Небесный. В делах же мирских — Хан Калуна.

— Хан? Ты ведь замужем, госпожа?

— Да, — ответила она, вспыхнув. — И я скажу тебе то, что все равно скоро узнаешь, если еще не узнал: мой муж — безумец, и я его ненавижу.

— Я уже знаю это, Хания.

Она посмотрела на меня проницательным взглядом.

— Что? Неужели мой дядя, Шаман, Хранитель Ворот, успел проболтаться? Нет, ты подслушал, я знаю, что ты подслушал, и лучше всего было бы убить тебя; что ты теперь обо мне подумаешь?

Я ничего не ответил, потому что и впрямь не знал, что думать, кроме того, я опасался, что опрометчивое признание может повлечь за собой немедленную расправу.

— Теперь ты считаешь, — продолжала она, — будто я, что всегда ненавидела мужчин и чьи губы, клянусь, чище, чем эти горные снега, Хания Калуна, прозванная Ледяным Сердцем, будто я бесстыдница. — И, закрыв лицо рукой, она застонала в горьком отчаянии.

— Нет, — сказал я. — Должны быть какие-то причины, объяснения, если ты соблаговолишь их привести.

— Странник, причины, конечно же, есть, если уж ты знаешь так много, почему бы тебе не узнать и их. Как и мой муж, я обезумела. Как только впервые увидела лицо твоего товарища, вытаскивая его из реки… я… я…

— Полюбила его, — договорил за нее я. — Такое и прежде случалось с людьми отнюдь не безумными.

— О, — продолжала она, — это было что-то большее, чем любовь; я стала как одержимая, не знала, что делаю в ту ночь. По велению какой-то Высшей Силы и самой Судьбы отныне и до конца дней своих я люблю его, только его. Да, его, и клянусь, он будет моим. — С этим откровенным признанием, таящим в себе большую угрозу и опасность для нас, она повернулась и выбежала из комнаты.

Утомленный борьбой, ибо это была борьба, я откинулся навзничь. Почему ею овладела эта неожиданная страсть? Кто эта Хания, что она собой представляет, размышлял я, а самое главное, — что о ней думает Лео? Если бы только я мог с ним повидаться, прежде чем он скажет или совершит что-нибудь непоправимое.


В течение трех дней я больше не видел Хании; Шаман Симбри сообщил мне, что она вернулась в город, чтобы сделать необходимые приготовления для встречи гостей; солгал ли он или сказал правду, я не знал. Я попросил его, чтобы меня переселили обратно к Лео, но он твердым тоном, хотя и учтиво, ответил, что моему приемному сыну лучше побыть одному. Это насторожило меня, я опасался, как бы с Лео не случилось какой-нибудь беды, но не представлял себе, как выяснить, что с ним. Снедаемый беспокойством, я хотел передать Лео записку, написанную на листке бумаги с водяными знаками, вырванном из моей записной книжки, но желтолицый слуга отказался даже притронуться к ней, а Симбри сухо сказал, что не станет передавать того, что не может прочесть. На третью ночь я решил попытаться повидать Лео, чего бы мне это ни стоило.

К тому времени я уже окреп и был почти здоров. И вот в полночь, с восходом луны, я тихо слез с кровати, оделся и, взяв с собой нож — единственное мое оружие, — открыл дверь и вышел.

Когда меня несли из той, высеченной в скале комнаты, где мы находились вместе с Лео, я старался запомнить дорогу. От моей спальни начинался коридор длиной в тридцать шагов, я знал это точно, потому что просчитал шаги носильщиков. Поворот налево — и еще один коридор, в десять шагов, и наконец около ступеней, ведущих неизвестно куда, резкий поворот направо — там-то и должна находиться комната, которую я ищу.

Я прошел крадучись по длинному коридору, отыскал в кромешном мраке поворот налево и достиг крутого поворота направо, оттуда начиналась галерея, к которой примыкали лестницы. Едва завернув, я тотчас же попятился, ибо увидел Ханию с лампадой в руке: она как раз запирала дверь в комнату Лео.

Первым моим побуждением было вернуться к себе, но я тотчас отбросил эту мысль. Не сомневаясь, что меня сразу же заметят, я решил: если Хания наткнется на меня, я не буду юлить и прямо скажу, что хотел найти Лео, узнать о его самочувствии. Я прижался к стене и стал ждать с бьющимся сердцем. Она быстро прошла по коридору и начала подниматься по лестнице.

«Что делать? — задумался я. — Идти дальше — бесполезно, ибо она заперла дверь на ключ. Вернуться к себе? Нет, я последую за ней и, если мы столкнемся, повторю ту же отговорку. Таким образом я смогу получить какие-нибудь вести или удар кинжалом».

С бесшумностью змеи я завернул за угол и стал подниматься по лестнице. Лестница была длинная и спиральная, как в церковной башне, но в конце концов я добрался до верхней площадки и увидел дверь. Дверь была очень старая, растрескавшаяся; сквозь нее пробивался свет и слышались голоса — Шамана Симбри и Хании.

— Тебе удалось что-нибудь выяснить, племянница? — спросил мужской голос. И женский отозвался:

— Немногое, очень немногое.

Желание знать, что происходит, придало мне смелости; я подкрался ближе и посмотрел в широкую трещину. Прямо передо мной, в свете висячей лампады, опираясь рукой о стол, за которым сидел Симбри, стояла Хания. Она была очень хороша собой в пурпурной мантии и небольшой золотой диадеме, из-под которой ее волосы волнами сбегали на лебединую шею и грудь. Ясно было, что она нарядилась ля какого-то особого случая, подчеркнув свою природную красоту всеми известными женщинам ухищрениями. Симбри пристально смотрел на нее; и даже в его холодных, бесстрастных чертах угадывались страх и сомнения.

— О чем был ваш разговор? — спросил он.

— Я расспрашивала его, зачем они прибыли в эту страну; мне только удалось выяснить у него, что они ищут какую-то прекрасную женщину, больше он ничего не хотел сказать. Когда я спросила его, красивее ли она, чем я, он любезно ответил — я думаю, то была простая любезность, — что нас трудно сравнивать, она совершенно другая. На это я сказала: хотя и не приличествует мне высказывать свое мнение, все мужчины считают, что ни одна женщина в стране не может соперничать со мной красотой, к тому же я — владычица страны и его спасительница. Сердце мне подсказывает, добавила я, что именно я та женщина, кого он ищет.

— Ладно, племянница, — нетерпеливо сказал Симбри, — мне не хотелось бы слышать о твоих уловках, без сомнения весьма искусных. Что дальше?

— Он сказал: «вполне вероятно», ибо он полагает, что та, о ком речь, возродилась, — и внимательно меня осмотрел, а затем спросил, погружалась ли я в огонь. Я ответила, что меня и сейчас сжигает огонь — огонь мук. Тогда он сказал: «Покажи мне свои волосы», — и я вложила свой локон ему в руку. Он выронил его и из этой сумочки, что он не снимает с шеи, достал длинную прядь — более прекрасных волос я не видела в своей жизни, ибо эта прядь была мягкая, словно шелк, и длиной от моей диадемы до земли. И ни одно вороново крыло не может сверкать так ярко в солнечных лучах, как сверкала эта благоухающая прядь.

«Твои волосы очень красивы, — сказал он, — но, как видишь, они отличаются от этих».

«Возможно, — ответила я. — Таких волос нет ни у одной смертной женщины».

«Верно, — подтвердил он, — та, кого я ищу, отнюдь не смертная женщина».

Несмотря на все мои ухищрения, он больше ничего не сказал, поэтому, чувствуя, что в моем сердце вскипает ненависть против этой таинственной незнакомки, и, опасаясь, как бы не наговорила чего-нибудь такого, о чем лучше было бы молчать, я оставила его. Прошу тебя, загляни в книги, открытые твоей мудрости, и узнай хоть что-нибудь об этой женщине: кто она, где обитает. И поторопись, чтобы я успела найти ее и убить, если смогу.

— Да, если сможешь, — сказал Шаман. — И если она — среди живых. Но скажи, с чего нам начать наши поиски? Да, вот это письмо с Горы, которое недавно прислал верховный жрец Орос. — Он вытащил пергамент из груды бумаг на столе и поглядел на нее.

— Читай, — велела она. — Я хочу прослушать его еще раз.

И он прочитал:


От Хесеа из Дома Огня — Атене, Хании Калуна.


Сестра!

Я получила предупреждение, что в твою страну скоро прибудут два иноземца из западной земли; они хотят задать вопрос моему Оракулу. Поэтому в первый день следующей луны я повелеваю, чтобы ты и Симбри, твой двоюродный дед, мудрый Шаман, Хранитель Ворот, были на берегу реки в ущелье — в том месте, где обрывается древняя дорога, — ибо именно там спустятся иноземцы. Окажите им всевозможную помощь и благополучно препроводите их на Гору; знайте, что вы оба — и ты и он — в ответе за них. Сама я не могу их встретить, дабы не нарушить заключенный между нами договор, который не позволяет Хесеа из Святилища посещать Калун, кроме как во время войны. Их прибытие предопределено.


— Выходит, — сказал Симбри, откладывая пергамент, — они отнюдь не случайные странники, их ожидает сама Хесеа.

— Нет, не случайные странники, — отозвалась Атене, — одного из них ожидало мое сердце. По причинам, тебе известным, Хесеа не может быть этой женщиной.

— На Горе живет много женщин, — сухо проронил Шаман, — если женщины имеют ко всему этому какое-то отношение.

— Я, во всяком случае, имею, и я не отпущу его на Гору.

— Племянница, Хес могущественна, и в ее вроде бы мирных словах заключена ужасная угроза. Она могущественна исстари, у нее есть слуги на земле и в небесах; они-то предупредили ее о прибытии этих людей и, конечно, сообщат обо всем, что с ними будет. Я — се враг, я знаю это; вот уже много поколений знает это и дом Рассенов. Поэтому не перечь ее воле, чтобы ее месть не обрушилась на нас всех, ведь она — дух и ужасна в гневе. Она пишет, что прибытие предопределено.

— А я говорю, что один из них останется здесь. Другой, если захочет, может отправляться.

— Скажи прямо, Атене, чего ты добиваешься: чтобы этот человек, которого зовут Лео, стал твоим любовником?

Она поглядела ему в глаза и смело ответила:

— Нет, я хочу, чтобы он стал моим мужем.

— Но и у него должно быть такое желание, а этого что-то не заметно. И как одна женщина может иметь двух мужей?

Она положила руку ему на плечо:

— У меня нет мужа. И ты хорошо это знаешь, Симбри. Заклинаю тебя узами нашего близкого родства: приготовь новое зелье…

— Чтобы мы были связаны более тесными узами — узами убийства? Нет, Атене; твой грех и так уже лежит тяжким бременем на моей совести. Ты очень хороша собой; попробуй уловить его в свои сети или же отпусти, что было бы гораздо лучше.

— Не могу отпустить. Хотела бы, чтобы смогла, но не могу. Я люблю его так же сильно, как ненавижу ту, кого он любит, но что-то отвращает от меня его сердце. О, великий Шаман, ты, что смотришь и шепчешь заклятия, ты, что читаешь книгу Будущего и Прошлого, скажи мне, что говорят твои звезды, твое провидение.

— Много утомительных часов я занимался своим делом в тайном уединении, и вот что я узнал, Атене, — сказал он. — Ты права, судьба этого человека тесно сплетена с твоей, но между вами — стена, непроницаемая для моих глаз; не могут перебраться через нее и мои слуги. Но мне удалось выяснить, что тебе и ему, а также и мне угрожает смерть.

— Тогда пусть приходит смерть, — с мрачной гордостью воскликнула она, — уж тогда-то я смогу отрешиться от своих мук.

— Это еще неизвестно, — сказал он. — Сила, нас преследующая, может спуститься за нами в темную бездну Смерти. И я чувствую, что за всем, происходящим в глубине наших душ, день и ночь наблюдают глаза Хес.

— Попробуй запорошить их пылью иллюзий — ты это умеешь. Завтра пошли гонцов на Гору, пусть передадут Хесеа, что прибыли два старых незнакомца, — запомни, два старых, что они очень больны, сломали себе кости при падении в реку и что, когда они поправятся, луны через три, я отошлю их, чтобы они могли задать свой вопрос Оракулу. Возможно, она поверит и будет терпеливо ждать, а если нет, по крайней мере не будет больше никаких объяснений. А сейчас я должна отдохнуть — или моя голова не выдержит. Дай мне снотворное, чтобы я спала покрепче, без всяких снов, я никогда так не нуждалась в отдыхе, как сейчас, ведь я тоже чувствую на себе ее глаза. — И она повернулась к двери.

Я поспешил отойти — и как раз вовремя: идя по темному коридору, я услышал, как скрипнула отворяемая дверь.

Глава VIII. Псы-палачи

На следующее утро, часов около десяти или чуть позже, Шаман Симбри вошел в мою комнату и спросил, как мне спалось.

— Очень хорошо, — ответил я, — я спал, как убитый. Даже если бы выпил снотворного, я не мог бы спать крепче.

— В самом деле, друг Холли? Вид у тебя, однако, усталый.

— Мне снились тревожные сны, — ответил я. — Такие сны мешают выспаться. Но по твоему лицу, друг Симбри, видно, что ты вообще не спал, никогда не видел тебя таким разбитым.

— Я очень устал, — вздохнул он, — всю эту ночь я волхвовал — наблюдал за воротами.

— За воротами? — спросил я. — За теми, через которые мы вошли в эту страну? Если да, то лучше за ними наблюдать, чем проходить через них.

— Я наблюдал за воротами Прошлого и Будущего. Ведь через них вы и проходили на своем пути из удивительного Прошлого к еще неведомому Будущему.

— Тебя интересует и то и другое, не правда ли?

— Возможно, — ответил он и добавил: — я пришел сказать вам, что через час вы отправляетесь в город; туда только что отбыла Хания, чтобы сделать все нужные приготовления.

— Помнится, ты говорил, что она уехала несколько дней назад… Ладно, я вполне здоров и готов к путешествию, но как чувствует себя мой приемный сын?

— Все лучше и лучше. Ты сам его увидишь. Так повелела Хания. Рабы уже принесли тебе одежды, и я покидаю тебя.

Слуги помогли мне надеть чистое добротное белье, широкие шерстяные шаровары и безрукавку и, наконец, очень удобное длинное черное пальто из верблюжьей шерсти, подбитое мехом, если слово «пальто» здесь уместно. Мой наряд довершили плоская шапка из такого же материала и пара сапог из сыромяти.

Как только я был готов, желтолицые слуги взяли меня за руку и провели по коридорам и лестницам к наружной двери.

Здесь, к большой своей радости, я нашел Лео, он был бледен и встревожен, но выглядел достаточно хорошо для человека, который перенес тяжелую болезнь. Одет он был так же, как и я, но его одежды были лучшего качества, а пальто — белого цвета и с капюшоном, подшитым, очевидно, для того, чтобы уберечь его раненую голову и от холода и от жары. Белое пальто было очень ему к лицу, хотя и не представляло собой ничего необычного или даже просто примечательного. Он бросился ко мне, крепко пожал руку и спросил, как я себя чувствую и где меня прятали все это время; я заметил, что теплота его приветствия не ускользнула от Симбри, стоявшего рядом.

Я ответил, что чувствую себя неплохо, тем более что мы наконец вместе, а об остальном поговорим позднее.

Нам подали паланкины, в длинные шесты которых были впряжены два пони — один впереди, другой сзади. Мы сели в паланкины, по знаку Симбри рабы взяли пони под уздцы, и отправились в путь, оставив позади мрачный старый дом над воротами; мы были первыми чужестранцами, которые побывали в нем в течение многих поколений.

На протяжении мили дорога шла по дну извилистого скалистого ущелья, затем круто повернула — и перед нашими глазами открылась страна Калун. У наших ног бежала река, вероятно та же самая, что текла недалеко от ворот, питаемая горными снегами. Стремительная здесь, ниже, на обширных аллювиальных землях, она разливалась широким, неторопливым потоком, который, извиваясь, катил по бескрайним равнинам, пока не терялся в голубой дымке.

На севере, однако, однообразие ровного ландшафта нарушалось той самой Горой, которая служила нам ориентиром, — Домом Огня.

До нее была добрая сотня миль, но эта величественная громада была хорошо видна в прозрачном воздухе. Еще за много лиг от ее основания начинались зубчатые бурые холмы, а за ними вставала уже сама священная Гора, ослепительно белая вершина которой парила в небесах на высоте не менее двадцати тысяч футов.

На краю ее кратера стоял гигантский каменный столб, увенчанный еще более гигантской петлей: ее чернота мрачно контрастировала с синевой неба и белизной снега.

С благоговейным страхом взирали мы на этот путеводный маяк наших надежд, который мог оказаться и их надгробным памятником; там, и только там, чувствовали мы, решится наша судьба. Я заметил, что все наши сопровождающие при виде Горы почтительно склонили голову и наложили большой палец правой руки на большой палец левой — как мы потом узнали, это делалось, чтобы отвратить зло. К моему удивлению, уступая врожденному предрассудку, поклонился даже Симбри.

— Бывал ли ты когда-нибудь на Горе? — спросил у него Лео.

Симбри покачал головой и уклончиво ответил:

— Обитатели Равнины никогда не поднимаются на Гору. На ее склонах, за омывающей их подножие рекой, живут отважные дикие племена, с которыми у нас бывают частые стычки: если им нечего есть, они похищают у нас скот и обирают поля. А когда Гора пробуждается, с нее низвергаются багровые потоки лавы и сыплется горячий пепел, смертоносный для путников.

— Пепел сыплется и в вашей стране? — спросил Лео.

— Бывало и такое, когда Дух Горы гневался; вот почему мы его страшимся.

— Кто этот дух? — с любопытством спросил Лео.

— Не знаю, господин, — нетерпеливо ответил Шаман. — Может ли смертный человек лицезреть духа?

— Но у тебя такой вид, как будто ты видел духа совсем недавно, — сказал Лео, устремив взгляд на восковое лицо и беспокойно бегающие глаза старика. Обычно бесстрастные под роговой пленкой, они, казалось, видели нечто, очень его тревожащее.

— Ты слишком лестного обо мне мнения, господин, — ответил Симбри. — Ни мое искусство, ни зрение не достигают такой изощренности… А вот уже и причал, где нас ожидают лодки; дальнейший наш путь по воде.

Лодки оказались достаточно просторными и удобными, с плоскими носами и кормами; хотя иногда на них и поднимали паруса, весел не было и тянули их с помощью бечевы. Лео и я сели на самую большую, где, к нашей радости, не было никого, кроме рулевого.

За нами следовала лодка со слугами, рабами и воинами, вооруженными луками и стрелами. Пони выпрягли из паланкинов, сами паланкины убрали; к железным кольцам, приделанным к носам лодок, привязали длинные зеленые ремни, соединенные с упряжью, в которую вновь запрягли животных. И мы поплыли по реке; запряженные попарно пони тащили лодки по бечевнику; везде, где река соединялась с каналами, либо притоками, через них были переброшены деревянные мостики.

— Хвала Небесам, — сказал Лео, — мы снова вместе! А помнишь, Хорейс, как мы плыли на лодке во время первого своего путешествия — в страну Кор? История повторяется.

— Охотно верю, — ответил я. — Я готов верить всему, чему угодно, Лео. Ведь мы всего-навсего мошки, запутавшиеся в паутине: соткана эта паутина Ханией, а сторожит нас Симбри. Но расскажи обо всем, что с тобой случилось, и побыстрее, ибо неизвестно, долго ли еще мы останемся вдвоем. Если, конечно, ты помнишь.

— Хорошо, — сказал он. — Разумеется, я помню, как мы прибыли в этот дом над воротами, после того как госпожа и старик выудили нас изреки. А уж если ты завел разговор о паутине, не могу не вспомнить, Хорейс, как болтался на ремне из яковой кожи. По правде говоря, я и без напоминаний вряд ли когда-нибудь об этом забуду. Знаешь ли ты, что я перерезал ремень, потому что боялся сойти с ума и хотел умереть в здравом рассудке? А что случилось с тобой? Ты соскользнул?

— Нет, я прыгнул вслед за тобой. Подумал: лучше умереть вместе, с тем, чтобы вместе начать все сначала.

— Браво, старина Хорейс, — растроганно сказал он, и в его серых глазах блеснули слезы.

— Прекратим этот разговор, — сказал я. — Как видишь, ты был прав, когда предрек, что все кончится благополучно; все и кончилось благополучно. А теперь рассказывай.

— Мой рассказ будет, возможно, интересен, но не очень долог, — ответил Лео, краснея. — Я уснул, а когда проснулся, то увидел, что надо склоняется красивая женщина, я подозреваю, что ты знаешь кто, Хорейс, а затем она поцеловала меня; но, по всей вероятности, это был сон.

— Нет, не сон, — ответил я, — я все это видел.

— Сожалею, очень сожалею. Во всяком случае, женщина была красивая, сама Хания, я много раз видел ее впоследствии и даже говорил с ней на своем современном греческом языке, как уж умею, — кстати, Айша знала старый греческий; любопытно, весьма любопытно.

— Она знала несколько древних языков, немало и других, кто их знает. Продолжай.

— Она выхаживала меня очень заботливо, но, насколько мне известно, до вчерашней ночи не выказывала чрезмерной привязанности, и у меня хватило ума не распространяться о нашем — столь богатом событиями — прошлом. Я сделал вид, будто ничего не понимаю, говорил, что мы просто путешественники, ну и в таком духе, и все спрашивал, где ты. Похоже, я ее рассердил; она все хотела что-то у меня выпытать, а я, как ты догадываешься, сам хотел выпытать у нее побольше. Мне не удалось выяснить ничего, кроме того, что она Хания, здешняя властительница. Но тут у меня и так не было никаких сомнений: если кто-нибудь из слуг или рабов осмеливался помешать нашей беседе, она тотчас же приказывала вышвырнуть его из окошка, и только быстрота ног спасала несчастного.

Итак, мне ничего не удалось у нее выяснить, как впрочем, и ей у меня; вот только никак не пойму, почему она проявляет такие нежные чувства к человеку, ей незнакомому, если, конечно, если… Кто она по-твоему, Хорейс?

— После того, как кончишь свой рассказ, я скажу, что думаю. Все в свое время.

— Очень хорошо. Я уже чувствовал себя вполне сносно, но вся эта история, что случилась прошлой ночью, сильно меня расстроила. После того как этот старый звездочет Симбри принес мне ужин, я поел и хотел уже укладываться спать, и вдруг вошла Хания в царском облачении. Ну просто принцесса из волшебной сказки: на голове — диадема, темно-каштановые волосы так и развеваются.

И вот, Хорейс, она начинает объясняться мне в любви: этак туманно, обиняками; смотрит на меня, вздыхает и говорит, будто мы знали друг друга еще в прошлом — и довольно-таки близко, как я понял, а затем высказывает желание возобновить наши прежние отношения. Я изворачивался, как только мог, но, должен тебе сказать, мужчина в довольно беспомощном состоянии, когда лежит на спине, а над ним стоит очень высокая и очень величественная дама и осыпает его комплиментами.

В конце концов ее расспросы загнали меня в угол, и, чтобы прекратить этот разговор, я сказал ей, что ищу потерянную жену, ибо, что там ни говори, Айша — моя жена, Хорейс. Она с улыбкой сказала, зачем далеко искать, она и есть моя потерянная жена, спасшая меня от гибели в реке. Говорила она с такой убежденностью, что у меня не осталось никаких сомнений в ее искренности и я даже склонен был поверить ей, ибо если Айша и жива, то наверняка сильно переменилась.

Я просто не знал, что делать, когда вдруг вспомнил о локоне — единственном, что у меня сохранилось от Нее. — Лео притронулся к груди. — Я вытащил его и сравнил с волосами Хании, и тут она вся передернулась — должно статься, от ревности, потому что локон был длиннее и не походил на ее волосы.

Поверь, Хорейс, прикосновение к этому локону, а она его коснулась, подействовало на нее, как азотная кислота на фальшивое золото. В ней сразу проступило все дурное. Разгневанный голос зазвучал грубо, она стала почти вульгарной, а ты знаешь, когда Айша впадала в ярость, она могла совершить злой в нашем понимании поступок, наводила на всех ужас, но в ней, как в молнии, не могло быть ничего грубого или вульгарного.

В этот момент я уверился, что Хания — кто бы она ни была — во всяком случае, не Айша; они разнятся так же сильно, как их волосы. Поэтому я лежал тихо, слушая, как она говорит, упрашивает, угрожает; наконец она выпрямилась и гордо вышла из комнаты, и я услышал, как она заперла дверь снаружи. Вот и весь мой рассказ; я не думаю, что Хания успокоилась, и, сказать честно, я ее побаиваюсь.

— Да, тут есть над чем поразмыслить, — сказал я. — А теперь сиди тихо, не шевелись и не разговаривай; этот рулевой, возможно, соглядатай, и я чувствую на своей спине пристальный взгляд старого Сим-бри. И не прерывай меня, потому что, боюсь, у нас не так много времени.

Настал мой черед рассказывать, и он слушал меня с неподдельным изумлением.

— Ну и чудеса! — воскликнул он, когда я закончил. — Кто же эта Хесеа, что послала свое письмо с Горы? И кто же тогда Хания?

— А что подсказывает тебе догадка, Лео?

— Аменартас? — с сомнением шепнул он. — Та, что сделала надпись на черепке вазы? Египетская принцесса, которая, по словам Айши, была моей женой две тысячи лет тому назад? Аменартас в своем новом воплощении?

Я кивнул.

— Так я думаю. Почему бы и нет? Я уже много раз говорил тебе: я твердо убежден, что если нам суждено будет увидеть следующий акт пьесы, ведущую роль в нем будет играть Аменартас, вернее, дух Аменартас; это, если ты помнишь, я и написал в своем повествовании.

Если старый буддийский монах Куен, как и тысячи других, по их уверениям, может вспомнить прошлое и даже проследить цепь перевоплощений своего «я», почему бы и этой женщине, что поставила столь многое на карту, не припомнить с помощью дяди-колдуна, пусть смутно, ее прошлое?

Как бы то ни было, Лео, это прошлое, по-видимому, все еще тяготеет над ней: именно поэтому, помимо своей воли, она с первого взгляда безумно полюбила того самого человека, которого любила прежде; тут нет никакой ее вины.

— Твои доводы достаточно убедительны, Хорейс; в таком случае я сочувствую Хании, ведь у нее не было никакого выбора, ее, так сказать, принудили полюбить.

— Так-то оно так, но получается, что твоя нога в западне. Берегись, Лео, берегись. Я полагаю, это — ниспосланное тебе испытание, несомненно, за ним последуют и другие. И еще я полагаю, что лучше тебе умереть, чем сделать ошибку.

— Я знаю, — ответил он, — но у тебя нет оснований опасаться. Кем бы некогда ни была для меня Хания, если кем-то и была, — отныне это далекое прошлое. Я ищу Айшу, только Айшу, и сама Венера не сможет отвлечь меня от этих поисков.

Мы с надеждой и страхом заговорили о таинственной Хесеа, которая прислала Симбри повеление встретить нас, о духе или жрице, «могущественной исстари», имеющей «слуг на земле и в небесах».

Нос нашей лодки ударился о берег, и, оглянувшись, я увидел, что Симбри готовится перебраться в нее. Это он и сделал; с мрачно-серьезным видом уселся перед нами и сказал, что близится ночь, поэтому он хочет развлечь и успокоить нас своим присутствием.

— И присмотреть, чтобы мы не удрали впотьмах, — буркнул себе под нос Лео.

Погонщики подстегнули пони, и мы продолжали плавание.

— Оглянитесь, — немного погодя сказал Симбри, — и вы увидите город, где сегодня — ваш ночлег.

Мы обернулись и увидели милях в десяти от нас множество домов с плоскими крышами, эго и был город, не очень большой, но и не маленький. Расположен он довольно выгодно, на острове, который возвышается более чем на сто футов над уровнем равнины; у его подножия река разделяется на два рукава, которые сливаются затем вместе.

Холм, где возведен город, по всей видимости, насыпной, но вполне возможно, что за долгие века его постепенно намыли паводки; так что илистая отмель посреди реки превратилась в высокий остров. Единственное здесь большое здание — возвышающийся над городом, окруженный садами дворец с колоннами и башнями.

— Как называется город? — спросил Лео у Симбри.

— Калун, — ответил тот, — как называлась и вся эта страна еще в те далекие времена, двадцать веков назад, когда мои победоносные предки перешли через горы и захватили ее. Они сохранили это древнее название, но Гору и прилегающие к ней земли назвали Хес, сказав, что петля на каменном пике является символом богини, которой поклоняется их военачальник.

— Там все еще живут жрицы? — спросил Лео, пытаясь, в свою очередь, докопаться до правды.

— Да, и жрецы тоже. Их Община была основана победителями, которые покорили всю страну. Она вытеснила Общину тех, кто построил и Святилище и Храм, кто поклонялся огню, как и сейчас еще поклоняются обитатели Калуна.

— Кому же там поклоняются ныне?

— Говорят, богине Хес; но мы мало что знаем, между нами и горцами — исконная вражда. Мы убиваем их, а они — нас, ибо строго охраняют свою святыню, посетить ее можно лишь с позволения жрецов, чтобы посоветоваться с Оракулом, помолиться или принести жертву во время бедствий: когда умирает Хан, либо пересыхает река и сгорает весь урожай, либо когда падает горячий пепел, бывает землетрясение или великий мор. Но мы избегаем столкновений и беремся за оружие, только если подвергаемся нападению; любой из наших людей обучен воинской науке и умеет сражаться, но мы народ миролюбивый, из поколения в поколение возделываем землю и богатеем. Оглянитесь кругом. Это ли не мирная картина?

Мы встали, оглядели окрестный буколический пейзаж. Повсюду лужайки, где пасутся стада скота, много мулов и лошадей; квадраты полей, засеянных злаками и окаймленных деревьями. Селяне в длинных серых халатах, работающие на земле или, если их трудовой день закончен, гонящие скотину домой по дорогам, проложенным на насыпях вдоль ирригационных каналов к деревушкам, расположенным на холмах, среди высоких тополиных рощ.

После того как мы столько лет бродили по безводным пустыням и крутым горам, эта страна, по контрасту, показалась нам просто восхитительной; в тот весенний день в алом свете заходящего солнца она зачаровывала той особой красотой, которая свойственна Голландии. Нетрудно было догадаться, что все эти селяне, включая и богатых землевладельцев, по натуре своей люди миролюбивые, и, конечно же, их богатства представляют большой соблазн для голодных полудиких горных племен.

Нетрудно было также догадаться, что почувствовали остатки греческих войск во главе с их египетским военачальником, когда перевалили через железный пояс снежных гор и увидели эту чудесную страну — со всеми ее домами, стадами и созревающими злаками; должно быть, они все воскликнули в один голос: «Хватит с нас трудных переходов и сражений. Мы поселимся здесь навсегда». Так они, несомненно, и поступили, взяв себе жен из завоеванного ими народа. Одного сражения, вероятно, было достаточно для его покорения.

Когда свет померк, клубы дыма, что висели над отдаленной Огненной Горой, пронизало мерцание. По мере того как сгущалась мгла, мерцание становилось все ярче, приобретая зловещий алый цвет, и в конце концов эти клубы дыма превратились в сгустки огня, изрыгнутые чревом вулкана; в большую каменную петлю на вершине устремился исходящий от них сноп лучей, которые прокладывали светящуюся тропу к белым вершинам пограничных гор. Высоко в небе тянулась эта тропа — над темными крышами городских домов, над рекой, прямо над нами, над горами; мы не видели ее всю до конца, но она наверняка пересекла пустыню и достигла той высокой вершины, откуда мы за ней наблюдали. Зрелище изумительное, впечатляющее, но на наших сопровождающих оно наводило страх: и рулевые в лодках, и погонщики на берегу громко застонали и стали истово молиться.

— Что они говорят? — спросил Лео у Симбри.

— Они говорят, господин, что Дух Горы разгневался и ниспослал на нашу страну этот летучий свет — его называют Тропой Хес, — чтобы покарать ее обитателей. Они молятся Хес, чтобы она их пощадила.

— Стало быть, это случается не так уж часто?

— Очень редко. Второй раз за много лет: три месяца назад и сегодня. Будем и мы молиться, чтобы этот свет не принес несчастья Калуну и его обитателям.

Зловещая иллюминация длилась несколько минут и прекратилась так же внезапно, как и началась; осталось лишь тусклое свечение над вершиной Горы.

Взошла луна, белый сверкающий шар, и мы увидели, что подплываем к городу. Но прежде чем достичь его стен, нам суждено было испытать еще одно потрясение. Мы спокойно сидели в своей лодке. Стояла полная тишина, слышался лишь плеск воды о борта, да иногда бечева, провиснув, задевала гладь реки; и вдруг мы услышали дальний лай — так заливаются охотничьи собаки, преследующие зверя.

Лай приближался, становился все громче и громче. С бечевника на западном берегу, — противоположном тому, по которому шли наши пони, — гулко отдаваясь от утоптанной земли, послышался стук копыт яростно скачущего коня. Вскоре мы его увидели — великолепное белое животное с седоком на спине. Когда мчащийся молнией конь поравнялся с нами, седок привстал на стременах и повернулся в нашу сторону; в лунном свете мы увидели его искаженное страхом лицо.

Еще мгновение — и он исчез в темноте. А ужасный лай все усиливался. На бечевнике показался огромный рыжий пес: на всем бегу он опустил слюнявую морду к земле, затем поднял ее и издал нечто похожее на грозный боевой клич. За ним следовала огромная свора, должно быть, их было около сотни; все они принюхивались и с лаем мчались дальше.

— Псы-палачи! — шепнул я, схватив Лео за руку.

— Да, — ответил он, — гонятся за тем бедолагой. А вот и охотник.

В этот миг из темноты вынырнул второй всадник, тоже на великолепном коне, в свободно ниспадающей накидке и с длинным хлыстом в руке. Это был большой, довольно нескладный человек; проезжая мимо, он обратил к нам свое лицо, лицо безумца. Тут не могло быть никаких сомнений: безумие сверкало в его пустых глазах, звенело в диком пронзительном хохоте.

— Хан! Хан! — сказал Симбри, кланяясь, и я увидел, что он испуган.

За Ханом последовали его телохранители. Их было восемь, все с хлыстами, которыми они настегивали своих коней.

— Что все это значит, друг Симбри? — спросил я, когда лай и стук копыт затихли вдали.

— Это значит, друг Холли, — ответил Шаман, — что Хан вершит правосудие, как он его понимает: охотится за человеком, который его прогневал.

— В чем же его вина? И кто этот несчастный?

— Очень важный вельможа, ханской крови, а его вина состоит в том, что он объяснился Хании в любви и предложил убить ее мужа, если она согласится выйти за него замуж. Но она ненавидит этого человека, как и вообще мужчин, и рассказала обо всем Хану. Вот что случилось.

— Как счастлив должен быть владыка, имеющий такую добродетельную супругу! — невольно проговорил я елейным голосом, но с тайным значением. Старый хитрец Шаман повернулся ко мне и стал поглаживать свою белую бороду.

Немного погодя мы вновь услышали приближающийся лай псов-палачей. Они мчались прямо в нашу сторону. Опять появился белый конь с всадником, оба были уже в крайнем изнеможении; бедное животное с трудом взобралось на бечевник. И тут же в бок ему вцепился большой рыжий пес с черным ухом; и оно заржало с непередаваемым ужасом, как могут лишь кони. Всадник соскочил и, к нашему ужасу, кинулся к реке, надеясь, видимо, укрыться в нашей лодке. Но прежде чем он смог добежать до воды, эти дьявольские отродья уже схватили его. Не хочу описывать последующее, но я никогда не забуду этой сцены: две своры копошащихся волков и радостно вопящий маньяк Хан, подстрекающий своих псов-палачей довершить их кровавое дело.

Глава IX. При дворе Калуна

С тяжелым сердцем, в страхе и негодовании продолжали мы наше плавание. Не удивительно, что Хания ненавидит этого безумного деспота. Но эта женщина любит Лео, а ее муж дико ревнует, и мы только что видели, как он мстит тем, кто имеет несчастье возбудить его ревность. Приятная перспектива для нас всех! Однако наглядный урок, который мы получили, наблюдая за страшной расправой, впоследствии нам пригодился.

Достигнув оконечности острова, где река раздваивалась, мы высадились. На пристани нас ожидал отряд воинов под командованием начальника придворной стражи. Сопровождаемые ими, мы прошли через ворота в высокой крепостной стене, которая окружала город, и стали подниматься по узкой, вымощенной булыжником улице, между двумя рядами типичных центрально-азиатских домов, не очень больших и, насколько мы могли судить при лунном свете, без особых архитектурных притязаний.

Нашего прибытия, очевидно, ждали с большим любопытством; по всей улице стояли группы людей; наблюдали за нами и в окна и с крыш. Длинная улица заканчивалась базарной площадью; мы перешли через эту площадь вместе со следовавшей за нами толпой зевак, которые отпускали по нашему адресу какие-то непонятные замечания, и приблизилась к воротам во внутренней городской стене. Нас окликнули часовые, по слову Симбри они открыли ворота, и мы оказались среди садов. Дорога — или подъездная дорожка — привела нас к большому каменному дому или дворцу с высокими башнями, построенному беспорядочно, но прочно; тяжелое, убогое подражание египетскому стилю.

Мы прошли во внутренний двор, окруженный одной сплошной верандой, откуда короткие коридорчики вели в разные комнаты. Начальник стражи показал нам наши апартаменты, состоящие из гостиной и двух спален, отделанных панелями, обставленных с варварской роскошью и хорошо освещенных масляными плошками.

Здесь Симбри оставил нас, сказав, что начальник стражи будет ждать снаружи и, как только мы будем готовы, препроводит нас в трапезную. Мы с Лео разошлись по своим спальням, где нас встретили слуги и рабы, предупредительные и услужливые. Они поменяли нашу обувь на более легкую, сняли с нас тяжелые дорожные одежды и надели на нас что-то вроде европейских сюртуков, но из белой ткани и отороченных горностаевым мехом.

Облачив нас во все это, они показали поклонами, что наш туалет закончен, и отвели нас в большую прихожую, где нас ждал начальник стражи. Пройдя через несколько комнат, просторных и, очевидно, никем не занятых, мы очутились в большой зале, озаренной множеством светильников; ночи были все еще холодные, и воздух здесь подогревался торфяными печами. Потолок залы был плоский и опирался на толстые каменные колонны с резными капителями; стены были увешаны гобеленами, что создавало впечатление приятного уюта.

В самом начале залы, на помосте, стоял длинный узкий стол, застланный скатертью и уставленный серебряными блюдами и кубками. Здесь мы ждали, пока откуда-то из-за занавесок не появились распорядители с жезлами в руках, за неимением лучшего слова назову их дворецкими. За ними вышел человек, который бил в серебряный гонг, а затем около дюжины придворных, все, как и мы, в белых сюртуках, и примерно столько же дам, среди них немало молодых и красивых, по большей части белокожих, с точеными, чертами лица, хотя попадались среди них и желтокожие. Мы обменялись приветственными поклонами.

Последовала недолгая тишина, пока мы изучали друг друга взглядами, затем зазвучала труба, и, предшествуемые лакеями в желтых ливреях, из-за штор появились Хан и Хания Калуна. Впереди них шел Симбри, позади следовало много придворных.

Глядя сейчас на Хана в его праздничном белом наряде, трудно было даже вообразить, что это тот самый безумный зверь, который совсем недавно подстрекал своих адских псов, чтобы они разорвали на куски и пожрали всадника и беспомощную лошадь. Перед нами был крупный, неуклюжий человек, крепко сложенный и отнюдь не безобразный, но с бегающими глазами, туповатый на вид и, судя по всему, неспособный на утонченные чувства.

Вряд ли есть необходимость описывать Ханию. Выглядела она точно так же, как в доме над воротами, только вид у нее был еще более утомленный, да и выражение глаз сильно встревоженное: чувствовалось, что события предыдущей ночи не прошли для нее бесследно. Увидев нас, она слегка покраснела, показала жестом, чтобы мы подошли, и сказала мужу:

— Мой господин, вот те самые чужестранцы, о которых я вам говорила.

Его тусклые глаза остановились сперва на мне; моя наружность, видимо, его позабавила, потому что он грубо рассмеялся и сказал на варварском греческом языке с примесью слов из местного наречия:

— Какой смешной старый козел!.. Я никогда еще тебя не видел?

— Нет, великий Хан, — ответил я. — Но я видел ночью, как ты охотился. Удачная была охота?

Он как-то весь встрепенулся и сказал, потирая руки:

— Отменная. Наездник он был неплохой, но в конце концов мои собачки поймали его и… гам! — Он щелкнул своими мощными челюстями.

— Прекрати этот грубый разговор, — с яростью перебила его жена, и, отпрянув от нее, он натолкнулся на Лео, который ждал, когда его представят.

Увидев этого большого, с золотой бородой человека, Хан ошарашенно уставился на него, потом сказал:

— Не тот ли ты самый друг Хании, которого она ездила встречать к воротам? Тогда я не мог понять, почему она так хлопочет, теперь понимаю. Берегись — или я затравлю и тебя!

Лео, взбешенный, хотел что-то ответить, но я положил ладонь на его руку и сказал по-английски:

— Не отвечай. Ведь он безумец.

— Не знаю, безумец ли он, но что негодяй — это точно, — пробурчал Лео. — И если он попробует напустить своих проклятых псов на меня, я сверну ему шею.

Хания пригласила Лео сесть рядом с ней, а меня — по другую руку, между собой и ее дядей, Хранителем, тогда как Хан сел на стул чуть поодаль и позвал двух самых хорошеньких дам составить ему компанию.

Так нас представили ко двору Калуна. Что до самой трапезы, то она была очень обильна, хотя и не слишком изысканна, и состояла по большей части из рыбы, баранины и сластей — все это подавалось на больших серебряных блюдах. Было много забористого вина, что-то вроде пшеничной водки, и почти все пили чересчур много. Задав мне несколько вопросов о нашем плавании, Хания повернулась к Лео и разговаривала с ним весь вечер, тогда как я посвящал все свое время старому Шаману Симбри.

Вот вкратце то, что мне удалось выяснить от него тогда и впоследствии.

Торговля как таковая незнакома обитателям Калуна по той причине, что всякое сообщение с югом прервано в течение многих веков; все мосты через пропасть постепенно сгнили и обрушились. Страна очень велика и плотно населена, со всех сторон, кроме севера, где возвышается Огненная Гора, ее окружают непроходимые горы. На склонах Горы и в прилегающих к пустыне местах живут свирепые горные племена, которые убивают всех пришельцев. Хотя в стране в некоторых количествах добываются простые и драгоценные металлы, изготавливаются различные орудия и украшения, ни горцы, ни жители Равнины не знают, что такое деньги, все сделки основываются на натуральном обмене, и даже налог взимается натурой.

Среди десятков тысяч исконных жителей Калуна правящий класс составляет лишь небольшую прослойку людей, которые считаются и, возможно на самом деле, являются потомками завоевателей, вторгшихся во времена Александра. Однако их кровь в значительной мере перемешались с кровью древних жителей Калуна, которые, судя по их внешности и желтой коже их потомков, принадлежат к какому-то ответвлению великой монгольской расы. Правление огромной страной, довольно мягкое, хотя и весьма деспотичного характера, осуществляется Ханом или Ханией, в зависимости от того, кто является первым потомком.

Религии здесь две: одна — поклонников Духа Огненной Горы, другая — правителей, — эти верят в магию, гадания и привидения. Но и это слабое, если можно так сказать, подобие религии умирает, как и ее последователи, из поколения в поколение число белых правителей сокращается, они растворяются в общей массе народа.

Однако их не свергают. Я спросил Симбри почему, ведь их всего горсточка, но он только вздернул плечами и ответил, что местные жители лишены честолюбия. К тому же наша хозяйка Хания — последняя из прямой линии правителей, у ее мужа, двоюродного брата, меньше царской крови в жилах, поэтому народ привязан больше всего к ней.

Как это часто бывает со смелыми красивыми женщинами, она пользуется особой популярностью, тем более что справедлива и очень щедра по отношению к беднякам. А бедняков много, потому что страна перенаселена, чем и объясняется необыкновенно тщательная обработка земли. Помимо всего прочего, они верят, что она достаточно умна и смела, чтобы защитить их от постоянных нападений горных племен, разоряющих их поля и похищающих стада. Единственная причина их недовольства — что у нее нет детей, которые могли бы стать правителями, и в случае ее смерти, как уже было после кончины ее отца, разгорится борьба за престол.

— Да, — многозначительно добавил Симбри, краешком глаза поглядывая на Лео, — люди открыто выражают надежду на смерть притесняющего их Хана, которого они ненавидят; в этом случае Хания, пока она еще молода, могла бы взять себе другого мужа. Хотя он и безумен, Хан это знает, потому-то он так ревнует ее ко всем, кто смеет на нее смотреть; да и вы сами сегодня видели, как он расправляется с ними. Рассен считает, что, если кому-нибудь удастся добиться ее милости, он обречен на смерть.

— Может быть, он сильно привязан к жене? — предположил я шепотом.

— Может быть, — ответил Симбри, — но она не любит его и никого другого из них. — И он обвел взглядом трапезную.

Сидевшие за столом мужчины и впрямь не отличались привлекательностью, почти все они захмелели, и даже женщины были не слишком трезвы. Особенно неприятно было смотреть на самого Хана: откинувшись на спинку стула, он что-то зычно выкрикивал о своей охоте. Одна из хорошеньких подруг обнимала его рукой за шею, другая подносила вино в золотом кубке; он уже успел забрызгать свою белую одежду.

Как раз в эту минуту Атене оглянулась, увидела его, и на ее прекрасном лице появилось выражение ненависти и презрения.

— Посмотри, — сказала она Лео, — посмотри на спутника моей жизни и узнай, что это такое — быть Ханией Калуна.

— Почему бы тебе не очистить двор? — спросил он.

— Потому что тогда, господин, двора не останется. Свинья любит грязь, а эти мужчины и женщины, живущие трудом простого народа, любят вино и убогую роскошь. Ну что ж, конец близок, такая жизнь убивает их, у них мало детей, дети слабые и болезненные, ибо их древняя кровь разжижилась, все больше застаивается. Но вы устали, пора отдыхать. Завтра мы поедем все вместе. — И, позвав начальника стражи, она приказала ему отвести нас в наши спальни.

Мы вместе с Симбри поднялись, поклонились ей и направились к двери. Она стояла, глядя нам вслед, величественная, трагическая фигура среди этого всеобщего беспутства. Хан поднялся тоже, он был достаточно хитер, чтобы догадаться о происходящем.

— Вам не нравится наше веселье? — крикнул он. — А почему бы нам не веселиться, если мы даже не знаем, долго ли нам осталось жить? Ты, Желтая Борода, не позволяй Атене глядеть на тебя такими глазами. Говорю тебе, она моя жена, и, если ты будешь ее поощрять, мне придется натравить на тебя своих псов.

При этой пьяной выходке придворные громко загоготали; Симбри схватил Лео за руку и быстро вывел из трапезной.

— Друг, — сказал Лео, — этот ваш Хан угрожает мне смертью.

— Не бойся, мой господин, — ответил Хранитель, — пока тебе не угрожает Хания, твоя жизнь в безопасности. Истинная повелительница этой страны — она, а я здесь второй по старшинству.

— Тогда прошу тебя, — сказал Лео, — сделай так, чтобы я был подальше от этого пропойцы; имей в виду: если на меня нападут, я буду защищаться.

— Кто осудит тебя за это? — ответил Симбри с одной из своих медленных, таинственных улыбок.

Расставшись с Симбри, мы составили обе наши кровати в одну спальню, и сразу же крепко уснули, ибо очень устали; проснулись мы уже утром от лая этих отвратительных псов-палачей: псарня была рядом и в это время их как раз кормили.

В городе Калун нам было суждено провести три мучительно долгих месяца; это было едва ли не самое неприятное время в нашей жизни. По сравнению с пребыванием здесь наши бесконечные скитания по снегам и пескам Центральной Азии были просто увеселительными прогулками, а наша жизнь в монастыре за горами — райским блаженством. Подробно описывать это время — и нудно и бесполезно; поэтому я расскажу лишь о наиболее важных событиях.

На другое утро после нашего прибытия Хания Атене прислала двух прекрасных белых скакунов чистой древней породы. Сначала она показала нам псарню, где держали псов-палачей: конуры, большие мощеные дворы, обнесенные решетчатыми оградами, с запираемыми на замок калитками. Никогда еще не видел я таких огромных яростных собак; по сравнению с ними тибетские мастифы — просто болонки. Они были черно-рыжие, гладкошерстные и с мордами ищеек и, едва завидев нас, начинали бросаться на железные прутья с тем же неистовством, с каким штормовые волны накатывают на скалы.

Выращивали и натаскивали их потомственные псари. Псы охотно повиновались им и Хану, но не подпускали к себе ни одного незнакомого человека. Они действительно были палачами, им отдавали на растерзание убийц и других преступников, с ними Хан охотился на всех, кто имел несчастье навлечь на себя его немилость. Использовались они и для менее жестокой цели — охоты на антилоп и козлов, которые сохранились в лесах и тростниковых болотах. Понятно, что они наводили ужас на всю страну, каждый мог стать их добычей. «Проваливай к псам!» — выражение не слишком приятное, но в Калуне оно имело особенное, зловещее значение.

После того как мы — не без недоброго предчувствия — осмотрели псарню, мы проехали по городским стенам, настолько широким, что горожане пользовались ими для вечерних прогулок. Однако с них не было видно ничего, кроме реки и Равнины; более того, несмотря на всю их ширину и высоту, при езде приходилось соблюдать осторожность, потому что местами они были разрушены — наглядное свидетельство неспособности правящего класса поддержать необходимый порядок.

Сам город не представлял особого интереса, потому что здесь жила преимущественно придворная челядь. Поэтому мы с радостью пересекли высокий мост, где в последующие времена мне было суждено увидеть одно из самых необыкновенных зрелищ, какие доводилось видеть смертным, и сразу же оказались в сельской местности. Здесь все было другим, ибо мы были среди селян, потомков старинных обитателей страны, которые жили плодами своего труда. Удивительная система орошения позволяла использовать каждый клочок земли. Для полива применялись водяные колеса, приводимые в движение мулами, а кое-где женщины носили воду в ведрах, на коромыслах.

Лео спросил Ханию, что бывает в неурожайные годы. Она мрачно ответила, что начинается голод, уносящий тысячи человеческих жизней, и за голодом следует мор. Если бы не этот периодический голод, добавила она, люди давно бы перебили друг друга, как злые крысы, ибо страна отрезана от внешнего мира и, как она ни велика, не смогла бы прокормить их всех.

— А какие виды на урожай в этом году? — спросил я.

— Не очень хорошие, — ответила она, — паводок был не очень большой, и прошло мало дождей. Свет, который горел вчера ночью над Огненной Горой, считается недобрым предзнаменованием: Дух Горы разгневан и может наслать засуху. Будем надеяться, что они не возложат всю вину на чужеземцев, не скажут, что те принесли им несчастье.

— В таком случае, — со смешком сказал Лео, — нам придется бежать и укрыться на Горе.

— Вы хотите найти убежище в смерти? — хмуро спросила она. — Можете не сомневаться, мои гости: пока я жива, я не разрешу вам пересечь реку, отделяющую Гору от Равнины.

— Почему, Хания?

— Потому что, мой господин Лео, — ведь тебя зовут Лео? — такова моя воля, а моя воля здесь закон. Поехали домой.

В ту ночь мы ужинали не в большой зале, а в комнате рядом с нашими спальнями. Мы были не одни: трапезу разделяли с нами Хания и неразлучный с ней Шаман. В ответ на наше удивленное приветствие Хания коротко сказала, что стол накрыли здесь по ее распоряжению: она не желает, чтобы мы подвергались оскорблениям. Она добавила, что начался праздник, который будет длиться неделю, и она также не желает, чтобы мы видели низменные обычаи здешних людей.

Этот вечер, как и многие последующие, — мы больше ни разу не ужинали в большой зале, — мы провели достаточно приятно, ибо, по просьбе Хании, Лео рассказывал ей о родной Англии, о странах, где он побывал, их народах и обычаях. Я рассказывал историю Александра Великого, один из чьих военачальников — Рассен, ее отдаленный предок, завоевал страну Калун, и о родине Рассена — Египте; это продолжалось до полуночи; Атене жадно слушала, ни на миг не сводя глаз с Лео.

Много подобных вечеров провели мы во дворце, где фактически были пленниками. Но коротать дни было мучительно трудно. Если мы выходили из своих комнат, нас тут же окружали придворные и их челядинцы и засыпали нас вопросами, ибо, как все люди ленивые и праздные, они были очень любопытны.

Под тем или иным предлогом с нами заговаривали женщины, среди которых было немало хорошеньких, они так и льнули к Лео: широкогрудый, золотоволосый незнакомец, столь непохожий на их тонких, хрупкого сложения мужчин, явно пришелся им по вкусу. Через своих слуг или воинов они присылали букеты цветов и послания, назначая Лео встречи, на которые он, разумеется, не ходил.

Оставались только конные прогулки с Ханией, но и они через три — четыре раза прекратились, так как ревнивый Хан пригрозил, что натравит на нас своих псов, если мы еще раз выедем все вместе. Поэтому если мы и выезжали, то только одни, без Хании, в сопровождении большого отряда воинов, чтобы мы не смогли бежать, а очень часто и целой толпы селян, которые с мольбами и угрозами требовали, чтобы мы вернули якобы похищенный нами дождь. Ибо наступила уже сильная засуха.

В конце концов у нас осталось одно-единственное спасение: притворяться, будто мы ходим ловить рыбу, хотя река была такая мелкая и прозрачная, что мы не могли поймать ни одной рыбешки и только наблюдали за Огненной Горой, которая маячила вдалеке, таинственная и недостижимая, тщетно ломая голову, как нам бежать туда или, по крайней мере, снестись с верховной жрицей: за все это время мы не узнали о ней ничего нового.

Два чувства раздирали наши души. Желание продолжать поиски и обрести наконец заветную награду, которая, по нашему убеждению, ждала нас на снежной вершине, лишь бы как-нибудь туда добраться; и предчувствие неминуемого столкновения с Ханией Атене. После той ночи в доме над воротами она больше не домогалась любви Лео, да это было бы и трудно сделать, так как я не оставлял его одного ни на час. Ни одна дуэнья не присматривала за испанской принцессой более бдительно, чем я за Лео.

Но я хорошо видел, что ее страсть не угасает, напротив, с каждым днем разгорается все сильнее, как огонь в сердце вулкана, и вот-вот начнется губительное извержение. Знаки надвигающейся беды можно было прочесть в ее словах, жестах и полных трагизма глазах.

Глава X. В комнате Шамана

Однажды вечером Симбри пригласил нас отужинать с ним в его комнате, в самой высокой башне дворца, — тогда мы еще не знали, что здесь суждено разыграться последнему акту великой драмы, и охотно приняли его приглашение, радуясь любым переменам. После ужина Лео глубоко задумался и вдруг сказал:

— Друг Симбри, я хочу попросить тебя об одолжении: скажи Хании, чтобы она отпустила нас.

Хитрое старое лицо Шамана тотчас же стало похожим на маску из слоновой кости.

— Я думаю, мой господин, со всеми просьбами тебе лучше обращаться к самой Хании. Вряд ли она откажет в какой-нибудь разумной просьбе, — ответил он.

— Не будем ходить вокруг да около, — сказал Лео. — Посмотрим правде в глаза. Мне показалось, будто Хания Атене не слишком счастлива со своим мужем.

— Твои глаза очень проницательны, господин, и кто может утверждать, что они тебя обманывают?

— Мне тоже показалось, — продолжал Лео, краснея, — будто она обратила на меня… незаслуженно добрый взгляд.

— А, ты, вероятно, догадался еще в доме над воротами, если, конечно, ты не забыл того, что помнит большинство мужчин.

— Я кое-что помню, Симбри, — о ней и о тебе.

Шаман погладил бороду и сказал:

— Продолжай!

— Я только хочу добавить, Симбри, что не сделаю ничего, что могло бы навлечь позор на имя правительницы страны.

— Хорошо сказано, господин, хорошо, — но здесь не обращают внимания на такие вещи. Думаю, впрочем, никакого позора не будет. Если бы, например, Хания решила взять себе другого мужа, вся страна радовалась бы, потому что она последняя, в чьих жилах течет царская кровь.

— Но ведь она замужем?

— Ответ очень прост: все люди смертны. А Хан слишком много пьет в последнее время.

— Ты хочешь сказать, что все люди могут быть убиты, — сердито сказал Лео. — Я не хочу иметь ничего общего с подобным преступлением. Ты понимаешь?

В тот миг, когда он это произносил, я услышал шорох и повернул голову. Здесь, за шторами, была комната-альков, где Шаман спал, хранил принадлежности для гадания и составлял свои гороскопы. Шторы были раздвинуты, и между ними, в своем царском одеянии, недвижная, как статуя, стояла Хания.

— Кто говорил о преступлении? — холодно спросила она. — Уж не ты ли, господин Лео?

Он встал со стула, лицом к ней.

— Госпожа, я рад, что ты слышала мои слова, даже если они и раздосадовали тебя.

— Почему я должна испытывать досаду, узнав, что при нашем дворе появился один честный человек, который не хочет иметь ничего общего с убийством? Эти слова заслуживают лишь уважения. Знай, мне и в голову не приходили подобные мысли. И все же, Лео Винси, то, что начертано, должно свершиться.

— Без сомнения, Хания; и что же начертано?

— Скажи ему, Шаман.

Симбри зашел за шторы и вернулся оттуда со свитком, развернул его и стал читать:


Небеса возвещают знаками, в истолковании которых не может быть ошибки, что еще до следующей луны Хан Рассен падет от рук чужестранца, который прибыл в эту страну из-за гор.


— Стало быть, Небеса возвещают ложь, — презрительно проронил Лео.

— Кто знает, — ответила Атене, — но он непременно падет — не от моей руки и не от рук моих слуг, а от твоих. Что тогда?

— От моих рук? А почему не от руки Холли? Но если так все же случится, меня заслуженно покарает его безутешная вдова, — раздраженно выпалил Лео.

— Тебе угодно издеваться надо мной, Лео Винси. Ты же хорошо знаешь, что он никакой мне не муж.

Я почувствовал: настал критический момент; то же самое почувствовал и Лео; он поглядел ей прямо в глаза.

— Продолжай, госпожа, выскажи все, что у тебя на душе; возможно, так будет лучше для нас обоих.

— Повинуюсь тебе господин. Я ничего не знаю о самом начале, но я прочла первую, открытую для меня страницу. В ней говорится об этом моем существовании. Послушай, Лео Винси, ты со мной с самого детства. Когда я увидела тебя в реке, я сразу же узнала твое лицо — оно снилось мне чуть ли не каждую ночь. С того самого времени, как однажды, еще совсем маленькой девочкой, я задремала среди цветов на берегу реки, — и я впервые увидела тебя; правда, тогда ты был моложе, — спроси моего дядю, правду ли я говорю, он подтвердит. И я уверилась, что ты предназначен мне самой судьбой, так твердила мне волшба моего сердца.

Прошло много лет, и все это время я чувствовала, что ты приближаешься ко мне медленно-медленно, но неуклонно, приближаешься, переходя из страны в страну — через горы, через равнины, через пески, через снега. И наконец случилось то, что должно было случиться: однажды ночью, менее трех лун назад, этот мудрый человек, мой дядя, и я сидели, пытаясь постигнуть тайны прошлого, как вдруг наступило прозрение.

Я была в том зачарованном сне, когда дух высвобождается из тела и, блуждая далеко-далеко, может видеть все, что уже было и что еще будет. И тогда я увидела тебя и твоего спутника, вы цеплялись за выступ ледника над ущельем, где протекает река. Я не лгу: это начертано на свитке. Да, это был ты, человек моих снов, я узнала место, поспешила туда и стала ждать тебя у реки, опасаясь, что ты лежишь уже на самом дне, мертвый.

И вот, пока мы стояли там в ожидании, далеко вверху, на ледяном языке, куда не смог бы взобраться ни один человек, мы увидели две крохотные фигурки; остальное вы знаете. Мы стояли как заколдованные, смотрели, как ты поскользнулся и повис, смотрели, как ты перерезал ремень и упал; да, и как этот храбрец Холли, не раздумывая, бросился за тобой.

Своей рукой я вытащила тебя из потока, где ты неминуемо потонул бы, не приди я тебе на помощь, — ты, кого я любила в далеком прошлом, люблю сейчас и буду любить всегда. Ты — и никто другой, Лео Винси. Это мое сердце прозрело угрожавшую тебе опасность, и это моя рука спасла тебя от смерти, — так неужто ты хочешь отказаться от моего сердца и от моей руки, которые предлагаю тебе я, Хания Калуна?

И, опираясь о стол, она умоляющими глазами впилась в его лицо; ее губы заметно подрагивали.

— Госпожа, — сказал Лео, — я вновь благодарю тебя за свое спасение, хотя, может быть, было бы лучше, если бы я утонул. Но прости меня за вопрос: если все, что ты сказала, правда, почему ты вышла замуж за другого человека?

Она качнулась, как будто ударенная кинжалом.

— Не вини меня, — простонала она, — я вышла замуж за этого безумца, которого всегда ненавидела, лишь по политическим соображениям. Они все настаивали, даже ты, Симбри, мой дядя, — проклятье на твою голову, — все так настаивали, говоря, что необходимо покончить с войной между людьми, верными Рассену, и моими. Что я последняя представительница царской династии, которая должна быть продолжена; что мои сны и воспоминания — плоды воспаленного воображения. И увы, увы, я уступила ради блага своего народа.

— И не в последнюю очередь, ради своего собственного, если все это правда, — отрезал Лео, ибо он был намерен положить конец этой мелодраматической сцене. — Я не виню тебя, Хания, хотя ты и говоришь, будто я должен разрубить завязанный тобой узел, убив мужа, которого ты выбрала себе сама, ибо так предопределено судьбой, той судьбой, которую ты вылепила своими руками. Я, видите ли, должен совершить то, чего ты не желаешь сделать сама, и убить его. Кроме того, вся эта история с изъявлением воли Небес и прозрением, которое якобы побудило тебя встретить нас в ущелье, сплошное измышление. Госпожа, ты встретила нас у реки потому, что так повелела тебе могущественная Хесеа, Дух Горы.

— Откуда ты знаешь? — вскричала Атене, глядя на него в упор.

У Симбри отвалилась челюсть, и его тусклые глазки заморгали.

— Оттуда же, откуда я знаю многое другое. Госпожа, было бы куда лучше, если бы ты сказала чистую правду.

Лицо Атене стало пепельно-серым, щеки ввалились.

— Кто тебе сказал? — шепнула она. — Ты, Шаман? — Она напоминала готовую к броску змею. — Если так, я наверняка узнаю об этом, и, хотя мы одной крови и всегда любили друг друга, ты дорого поплатишься за предательство.

— Атене, Атене, — перебил ее Симбри, подняв свои ручки, похожие на когтистые лапки. — Ты же хорошо знаешь, что это не я.

— Тогда это ты, странник с обезьяньей мордой, посланник злых духов. Почему я не убила тебя сразу же? Ну, эта ошибка поправимая.

— Госпожа, — мягко ответил я, — уж не думаешь ли ты, что я колдун?

— Да, — отрезала она, — я думаю, ты колдун и твоя повелительница обитает в огне.

— Тогда, Хания, — сказал я, — лучше не навлекать на себя гнев таких слуг и таких повелительниц. Скажи, каков был ответ Хесеа на твое сообщение о нашем прибытии.

— Послушай, — подхватил Лео, прежде чем она успела ответить. — Я хочу задать один вопрос Оракулу на той горной вершине. Нравится это тебе или нет, я все равно пойду туда, а уж потом вы можете выяснить, кто из вас сильнее: Хания Калуна или Хесеа из Дома Огня.

Атене молчала, может быть, потому, что ей нечего было ответить. Наконец она сказала со смешком:

— Стало быть, таково твое желание? Но там нет никого, на ком ты захотел бы жениться. Огня там больше чем достаточно, но нет прекрасного, бесстыдного духа в обличий женщины, который сводил бы мужчин с ума, внушая им вожделение. — Тут ее, видимо, осенила какая-то тайная мысль; лицо исказилось гримасой боли, дыхание стало прерывистым. Тем же холодным голосом она продолжала: — Странники, эта земля имеет свои тайны, заповедные для чужеземцев. Повторяю вам: пока я жива, путь на Гору вам заказан. А ты, Лео Винси, знай, что я обнажила перед тобой свое сердце, ты же говоришь, что ищешь так долго не меня, как я в своей наивности полагала, а демона в женском обличий, которого никогда не найдешь. Мне не пристало обращаться к тебе с униженными просьбами, но ты знаешь слишком многое.

Поэтому я даю тебе на размышления всю ночь и весь завтрашний день до заката. Я не беру обратно своих предложений; завтра вечером ты скажешь мне, согласен ли ты взять меня в жены, когда придет время, а оно непременно придет, согласен ли ты править этой страной, обрести величие и счастье в моей любви; в случае отказа ты умрешь вместе со своим другом. Выбирай же между местью и любовью Атене, ибо я не допущу, чтобы со мной обращались как с ветреницей, которая пожелала незнакомца — и была отвергнута.

Эти слова, произнесенные медленным-медленным шепотом, одно за другим падали с ее губ, точно капли крови из смертельной раны. Наступило молчание. Никогда не забуду этой сцены. Старый колдун пристально наблюдает за нами, его тусклые глазки моргают, как глаза ночной птицы. Лицом к лицу с Лео стоит величественная женщина в царском одеянии: ее взгляд полон холодной ярости и ненависти. Перед ней — высокий, широкоплечий Лео, спокойный, решительный, железной рукой воли подавляющий все страхи и сомнения. А справа я, внимательно следящий за всем, что происходит, и размышляющий, долго ли еще остается жить злополучному «другу», который снискал ненависть Атене.

Так мы стояли, глядя друг на друга, и вдруг я заметил, что пламя светильника заколыхалось, мое лицо овеяло сквозняком. Оглянувшись, я увидел, что нас уже не четверо. В тени стоял высокий человек. Ничего не говоря, человек неуклюже шагнул вперед, и я увидел, что ноги у него босые. Достигнув круга, очерченного светильником, он разразился свирепым хохотом.

Это был Хан.

Атене подняла глаза на мужа; если меня что-нибудь и восхищало в этой страстной женщине, то только ее красота, — но на этот раз я был восхищен ее поразительной смелостью. На ее лице не было ни гнева, ни страха, лишь презрение. А ведь для страха у нее были веские причины, — и она это знала.

— Что ты здесь делаешь, Рассен? — спросила она. — И зачем ты явился сюда с босыми ногами? Иди пей вино и ухаживай за своими придворными дамочками.

В ответ послышался хохот — хохот гиены.

— Что ты слышал? — спросила она. — Отчего так развеселился?

— Что я слышал? — прохрипел Рассен между взрывами отвратительного веселья. — Я слышал, как Хания, последняя представительница царского рода, правительница страны, гордая владычица, не позволяющая прикоснуться к своему платью этим «придворным дамочкам», и моя супруга, моя супруга, которая — заметьте, чужестранцы, — сама предложила мне жениться на ней, потому что я, ее двоюродный брат, правил половиной этой страны и был самым богатым вельможей во всей стране, потому что надеялась приобрести еще большую власть, — так вот, я слышал, как эта самая Хания навязывается безымянному страннику с желтой бородой, который ее ненавидит и хотел бы от нее бежать, — он закатился визгливым хохотом, — а он отверг ее с пренебрежением, с каким я не отверг бы последнюю женщину в этом дворце.

Я также слышал, но это я и так знал, что я — безумец, но ведь я потому и безумен, странники, что старая крыса, — он показал на Симбри, — подмешал мне в вино какое-то зелье — и где? — на моем свадебном пиру. Зелье подействовало: ни одного человека на свете я не ненавижу так, как Ханию. Меня просто тошнит от одного ее прикосновения. Я не могу быть в одной комнате вместе с ней, меня всего переворачивает, ибо ее дыхание отравляет воздух; от нее разит колдовством.

И тебя тоже это отвращает, Желтая Борода? В таком случае попроси, чтобы старая крыса сварил приворотное зелье, тут он мастак: выпьешь, и она покажется тебе и нежной, и добродетельной, и красивой; несколько месяцев проживешь счастливо. Не будь же дураком. Кубок, который тебе подсовывают, выглядит так заманчиво. Выпей же его до дна. Если ты и заметишь, что в вино подмешана отравленная кровь мужа, то только завтра. — И Рассен снова дал волю необузданному веселью.

На все эти оскорбления, тем более горькие, что у них был привкус истины, Атене ничего не ответила. Она повернулась к нам и поклонилась.

— Мои гости, — сказала она, — извините, что я не могла избавить вас от этой сцены. Вы забрели в мерзкую страну, продажную, и перед вами воплощение всего в ней худшего. Хан Рассен, ты обречен, и я не буду ускорять предначертанного тебе Роком, помня о нашей давнишней близости, хотя вот уже много лет ты для меня все равно что змея, живущая в моем доме. Если бы не эти воспоминания, следующий же кубок, который ты выпьешь, прекратил бы твои безумства и заставил бы замолчать твой ядовитый язык. Пошли, дядя. Дай мне свою руку, я совсем ослабела от стыда и горя.

Старый Шаман заковылял к двери, но, поравнявшись с Ханом, остановился и внимательно, с головы до пят, оглядел его своими тусклыми глазками.

— Рассен, — сказал он, — я присутствовал при твоем рождении; твоя мать была дурная женщина, и только я знал твоего отца. В ту ночь над Огненной Горой полыхало пламя и все звезды отвратили свои лица; ни одна из них не хотела взять тебя под свое покровительство, даже те, что ниспосылают зло и несчастье. Я видел, как ты поднялся пьяный из-за свадебного стола, обнимая какую-то потаскуху. Я наблюдал, как ты правишь, разоряя всю страну ради своих жестоких развлечений, превращая плодородные земли в заповедники для охоты, так что земледельцам оставалось лишь умереть от голода на дороге или утопиться с отчаяния в оросительной канаве. А скоро я увижу, как ты умрешь, корчась от боли, весь в крови; и тогда с этой благородной женщины, которую ты поносишь, спадут все цепи, твое место займет человек куда более достойный, родится наконец престолонаследник, и вся страна обретет необходимое ей спокойствие.

Я слушал эти слова — трудно даже представить себе, какой ужасающей горечью они были напоены, — каждый миг ожидая, что Хан выхватит свой короткий меч и зарубит колдуна на месте. Но нет, он только весь съежился, точно пес под окриком строгого хозяина, тяжесть чьего хлыста он хорошо знает. Видя, что Симбри с Атене уходят, он стоял, забившись в угол. У массивной кованой двери Шаман остановился и, указывая палкой на сгорбившуюся в углу фигуру, сказал:

— Хан Рассен, я тебя вознес — я тебя и низвергну. Вспомни обо мне, когда будешь умирать, корчась от боли, весь в крови.

Только когда их шаги затихли, Хан, тревожно озираясь, вышел из угла.

— Крыса ушел? Вместе с ней? — спросил он, вытирая рукавом влажное надбровье; и я увидел, что страх совершенно отрезвил его; только что безумные, глаза прояснились.

Я отвечал, что они ушли.

— Вы считаете меня трусом? — взволнованно продолжал он. — Я и впрямь боюсь и его и ее; и ты тоже задрожишь, Желтая Борода, когда пробьет твой час. Говорю вам, они отобрали у меня всю мою силу, лишили меня рассудка, опоив своим отравленным зельем; превратили меня в ничтожество, ибо кто может противостоять их колдовству? Послушайте! Некогда я был властителем полстраны, с благородной наружностью и честным, справедливым сердцем, но она покорила меня своей красотой, как покоряет всех, на кого обращает взгляд. А она обратила на меня свой взгляд, предложила мне жениться на ней; это ее предложение передал мне старая Крыса.

Я отменил уже задуманную войну, женился на Хании и стал Ханом; но лучше бы мне быть поваром у нее на кухне, чем мужем в ее опочивальне. Она с самого начала возненавидела меня, и чем больше я ее любил, тем сильнее становилась ее ненависть; наконец на нашем свадебном пиру она напоила меня зельем, которое отвратило меня от нее и разлучило нас; кроме того, это зелье как будто огнем прожгло мой мозг.

— Но если она так сильно ненавидела тебя, Хан, почему она не отравила тебя?

— Почему? Из политических соображений, ведь я был правителем полстраны. И еще она оставила меня в живых, хотя и превратила в презренное ничтожество, чтобы ей не навязывали других мужей. Она не женщина, колдунья, предпочитающая жить одна, — так, по крайней мере, я думал до сегодняшнего вечера. — И он сверкнул глазами на Лео. — Она также знала, что, хотя я и вынужден от нее отдалиться, в глубине души я все еще ее люблю, люблю и ревную и поэтому могу защитить ее от всех мужчин. Она-то и натравила меня на этого вельможу, которого недавно разорвали мои псы, потому что он был человеком могущественным, домогался ее милости и отвергнуть его было не так-то просто. Но теперь, — и он снова сверкнул глазами на Лео, — теперь я понял, почему она всегда была так холодна. Она знала, что на свете есть человек, чей лед ей надо будет растопить своим огнем.

Лео все время молчал, но при этих словах он выступил вперед.

— Послушай, Хан, — сказал он. — И что же, по-твоему, этот лед растаял?

— Нет, если ты не солгал. Но если и нет, то только потому, что ее огонь еще не разгорелся по-настоящему. Подожди, пока он разгорится, и она непременно растопит лед твоего сердца, ибо чья воля может устоять против Хании?

— Но что, если лед хотел бы бежать от огня? Хан, они сказали, что я должен убить тебя, но я не жажду твоей крови. Ты полагаешь, будто я хочу похитить у тебя жену? Ничего подобного. Мы хотели бы бежать из вашего города, но не можем, потому что ворота заперты, мы пленники, день и ночь под охраной. Слушай же! В твоей власти освободить нас и тем избавиться от нас.

Хан посмотрел на него с хитрым прищуром.

— А если я освобожу вас, куда вы направитесь? Вам удалось благополучно упасть в ущелье, но только птицы могут достичь краев пропасти.

— Мы должны побывать на Огненной Горе.

Рассен удивленно уставился на него.

— Кто же из нас безумец, я или ты, желающий побывать на Огненной Горе? Но какая, в конце концов, разница, только я тебе не верю. Ты можешь возвратиться, да еще не один, а приведешь с собой целое войско. Ты покорил правительницу этой страны, а теперь ты, может быть, хочешь покорить и саму страну. Там, на Горе, у нее много врагов.

— Нет, — заверил его Лео, — как мужчина — мужчине, говорю тебе: это не так. Не надо мне ни улыбки твоей жены, ни пяди твоей земли. Будь же мудр и помоги нам бежать, а там можешь спокойно жить, как тебе хочется.

Несколько минут Хан стоял неподвижно, с рассеянным видом размахивая длинными руками, затем его осенила мысль, которая показалась ему такой забавной, что он разразился очередным приступом своего омерзительного хохота.

— Я думаю, — сказал он, — что скажет Атене, когда проснется и увидит, что ее милая пташка улетела. Она примется тебя искать и очень рассердится.

— Она и так уже очень рассержена, — сказал я. — Лишь бы у нас была в запасе ночь, ей ни за что нас не догнать.

— Ты забываешь, странник, что они со старой Крысой постигли тайны колдовства. Если они знали, где вас встретить, они могут знать и где вас найти. И все же, и все же приятно было бы поглядеть на ее ярость. «О Желтая Борода, где ты, о Желтая Борода? — продолжал он, передразнивая голос жены. — Вернись, я растоплю твой лед, Желтая Борода».

Он снова захохотал, затем спросил:

— Сколько времени вам понадобится на сборы?

— Полчаса, — ответил я.

— Хорошо. Идите к себе и готовьтесь. Я скоро приду за вами.

И мы ушли.

Глава XI. Охота и убийство

Мы добрались до наших комнат, никого по пути не встретив, и стали готовиться. Прежде всего сменили наши праздничные наряды на более теплые одежды, в которых мы плыли в Калун. Затем вышли в прихожую, где всегда стояли запасы еды, поели и попили, не зная, когда еще нам удастся подкрепиться; остатки мяса и питья, а также кое-какие вещи мы положили в наплечные сумки, которые носят здесь люди. Мы заткнули за пояса большие охотничьи ножи и вооружились короткими охотничьими копьями.

— Возможно, он замышляет нас убить, мы хотя бы сможем защищаться, — сказал Лео.

Я кивнул; в моих ушах все еще звенели отголоски последнего хохота Хана. Хохот был зловещий.

— Вполне возможно, — согласился я. — Не доверяю я этой безумной скотине. Но ведь он хочет избавиться от нас.

— Да, хочет, но он же сказал, что живые возвращаются, а мертвые — никогда.

— Атене думает иначе.

— Но и она угрожает нам смертью.

— Она обезумела от позора и страсти, — сказал я, и на том наш разговор закончился.

Дверь отворилась, вошел Хан, закутанный в просторную накидку, которая делала его неузнаваемым.

— Если вы готовы, — сказал он, — пошли. — Увидев в наших руках копья, он добавил: — Вам это не понадобится. Вы же отправляетесь не на охоту.

— Кто может сказать, — ответил я, — возможно, и на охоту — только мы будем не охотниками, а дичью.

— Если вы трусите, может быть, вам лучше оставаться здесь, пока Желтая Борода не надоест Хании и она сама не откроет для вас ворота? — сказал он, поглядывая на меня хитрыми глазами.

— Я думаю, нет, — сказал я, и мы отправились вслед за Ханом, который предупредил нас жестом, чтобы мы молчали.

Мы прошли через пустые комнаты на веранду, спустились во двор; Хан шепнул нам, чтобы мы держались в тени. Ибо в ту ночь луна сверкала так ярко, что я отчетливо видел не только травинки, пробивающиеся между плитами, но и тень каждого отдельного побега на истертой поверхности камней. Хания недавно выставила удвоенную стражу, и я не знал, как мы пройдем через ворота. Но мы оставили ворота справа и пошли по тропе: она вели в большой огороженный сад, где за кустами была калитка, которую Рассен отпер своим ключом.

Мы были уже за дворцовыми стенами; далее дорога шла мимо псарни. Учуяв нас, огромные псы, которые беспокойно метались взад и вперед, словно львы в клетке, залаяли громким хором. Я вздрогнул, опасаясь, как бы не проснулись псари. Но Хан подошел к решетчатой ограде, звери сразу же его узнали и перестали лаять.

— Не бойтесь, — сказал он, вернувшись. — Псари знают, что псов не кормили, потому что завтра им предстоит растерзать преступников.

Мы подошли к воротам дворца. Хан велел нам укрыться в портальном проеме и ушел. Мы переглянулись, нам пришла в голову обоим одна и та же мысль: сейчас он приведет своих людей и нас убьют. Но мы были к нему несправедливы; вскоре мы услышали стук копыт о камни, и Хан возвратился, ведя на поводу двух белых коней, подаренных нам Атене.

— Я оседлал их своими руками, — шепнул он. — Кто сделал бы больше для уезжающих гостей? Садитесь, закутайте свои лица, как я, и — за мной.

Мы сели на коней, а Хан побежал перед нами рысцой, как пеший лакей перед вельможами Калуна, когда они выезжают куда-нибудь по делам или на прогулку. Нырнув в один из боковых переулков, он углубился в квартал, который пользуется дурной славой. Здесь нам встретилось несколько гуляк; из дверей выпархивали ночные пташки, откинув покрывало, вопросительно на нас смотрели, и так как мы не делали никаких знаков, прятались в свои гнездышки, полагая, видимо, что у нас свидание с кем-то другим. Мы достигли пустынной пристани, где для нас приготовили широкий паром.

— Загоняйте на паром лошадей, беритесь за весла и переправляйтесь на ту сторону, — сказал Рассен. — Все мосты охраняются, и я выдам себя, если прикажу, чтобы вас пропустили.

С некоторым трудом мы загнали коней на паром, я схватил их под уздцы, а Лео взялся за весла.

— Проваливайте, проклятые странники, — крикнул Хан, отталкивая паром от причала, — и молитесь Духу Горы, чтобы старая Крыса и его ученица — твоя возлюбленная, Желтая Борода, — не увидели вас в своем волшебном зеркале. Если так, мы еще свидимся.

Когда течение вынесло нас на середину реки, он разразился своим омерзительным хохотом и прокричал нам вслед:

— Скачите быстрее, странники, скачите быстрее: позади у вас смерть.

Лео изо всех сил принялся табанить, и паром двинулся к берегу.

— Я думаю, нам надо вернуться и прикончить этого негодяя, на уме у него явно недоброе, — сказал он.

Он говорил по-английски, но Рассен, очевидно, уловил стальные нотки в его голосе и с присущей безумцам хитростью догадался о смысле его слов.

— Слишком поздно, глупцы! — Он в последний раз захохотал, побежал по пристани с такой быстротой, что полы накидки разлетались в обе стороны, и исчез в темноте.

— Греби через реку, — сказал я, и Лео нагнулся над веслами. Паром был тяжелый, течение — сильное, и нас снесло далеко вниз, прежде чем мы смогли приблизиться к противоположному берегу. Наконец мы достигли тихой заводи, увидев причал, подгребли к нему и высадили коней. Затопить паром уже не было времени, и мы пустили его вниз по реке, затем проверили подпруги и уздечки, вскочили на коней и поскакали в направлении мерцающего столба дыма, который, точно путеводный маяк, высился над вершиной Дома Огня.

Однако продвигались мы медленно, ибо здесь не было дорог, приходилось ехать напрямик по полям и искать мосты через оросительные каналы, если те были слишком широки, чтобы их можно было перескочить с ходу. Через час мы подъехали к деревне, где все спали крепким сном, и увидели дорогу; как нам показалось, она вела к Горе; уже впоследствии мы узнали, что она окольная и отклоняется на много миль в сторону. Лишь тогда наконец мы смогли перейти на рысь, хотя и не слишком быструю, ибо мы берегли силы коней и боялись, как бы они не споткнулись в призрачном лунном свете.

Перед самой зарей луна скрылась за громадой Горы, и нам пришлось остановиться; пользуясь этой вынужденной передышкой, мы попасли коней на поле, где уже наливались молодые колосья. Небо посерело; столб дыма, наш ориентир, померк; затем снег отдаленной вершины окрасился багрянцем, и через каменную петлю устремился пучок огненных стрел: наступила заря. Мы напоили наших коней из оросительного канала, сели на них и медленно поехали вперед.

С исчезновением ночных теней исчез и страх, который тяжким грузом лежал на наших сердцах. Мы были полны надежды, даже радости. Проклятый город позади. Позади — Хания с ее неукротимыми роковыми страстями и ее похожей на бурное море красотой; старый, погрязший в тайных грехах колдун, ее наставник, с затянутыми роговой пленкой глазами; странный безумец, полудьявол-полумученик, одновременно жестокий и трусливый, ее муж Хан и отвратительный двор. Впереди — огонь, снега и тайна, разгадки которой мы ищем уже много бесплодных лет. На этот раз мы все же разрешим ее — либо умрем. Мы весело ехали навстречу судьбе, какова бы она ни была.

В течение многих часов дорога вилась между возделанных полей: при нашем появлении селяне откладывали орудия труда и, собираясь группами, следили, как мы проезжаем, тогда как женщины в деревнях — необычные это были деревни, с плоскими крышами домов, — хватали своих ребятишек и прятались. Они принимали нас за каких-то важных чиновников, которые явились притеснять и обирать: их ужас свидетельствовал, какому тяжкому угнетению подвергается страна. Пик оставался так же далеко, как и был, но к полудню характер местности изменился: она стала полого подниматься кверху и поэтому была уже непригодна для орошения.

Весь этот большой край зависел от своевременного выпадения дождей, а их этой весной не было вообще. Население здесь было такое же плотное, вся земля, до последней пяди, распахана, но урожай погибал на корню. Горестно было видеть, как зеленые, еще не налившиеся колосья желтеют из-за нехватки влаги, как стада домашних животных тщетно рыщут в поисках корма, а бедные селяне пытаются разбить мотыгой железную почву или бродят кругом в полном отчаянии.

Местные жители догадывались, что мы те самые чужеземцы, о которых они наслышались; отчаяние придавало им смелости, и, когда мы проезжали мимо, они громко требовали, чтобы мы вернули им похищенный дождь — так, во всяком случае, мы поняли их крики. Женщины и дети простирались перед нами ниц и, показывая сперва на Гору, а затем на пламенное голубое небо, также молили, чтобы мы послали им дождь. Однажды нам хотела преградить путь угрожающая толпа крестьян, пришлось пустить лошадей галопом и прорваться через этот заслон. Постепенно местность становилась все пустыннее и бесплоднее, попадались лишь отдельные пастухи, которые перегоняли скот с одного выжженного пастбища на другое.

К вечеру мы уже достигли пограничной полосы, которая явно подвергалась набегам горных племен: здесь были возведены прочные каменные башни, которые, несомненно, использовались как сторожевые вышки или для укрытия. Не знаю, охранялись ли они, думаю, что навряд ли, ибо мы не видели ни одного воина. Вероятнее всего, эти укрепления сохранились еще с тех времен, когда страну Калун защищали от нападений отнюдь не такие слабодушные правители, как нынешний Хан и его непосредственные предшественники.

Наконец позади и сторожевые башни; к вечеру мы очутились на широкой необитаемой равнине, где не было видно ни одного живого существа. Мы решили дать отдых нашим коням, с тем чтобы продолжить путь с восходом луны: за спиной у нас была разгневанная Хания, и медлить было нельзя. К этому часу она уже, несомненно, обнаружила наш побег, ведь до захода солнца Лео должен был сделать свой выбор и дать окончательный ответ. Мы были уверены, что действовать она будет быстро. Возможно, ее гонцы уже развезли по всей стране повеление схватить нас, и преследование в полном разгаре.

Мы расседлали коней, чтобы они могли передохнуть, покататься по песку и поесть, выдирая грубые пучки чахлой травы поблизости. Воды тут не было, но не более чем за час до этого и они и мы попили из небольшого грязного озерца, что встретилось нам на пути. Сильно нуждаясь в подкреплении после бессонной ночи и продолжительной скачки, мы доедали остатки наших съестных припасов, когда моя стреноженная лошадь снова легла, чтобы покататься. Со связанными передними ногами это было не так легко; я лениво наблюдал за ее усилиями, наконец, уже с четвертой попытки, она опрокинулась на спину, задрав высоко ноги, и перекатилась в мою сторону.

— Почему у нее красные копыта? Это — кровь? — равнодушно спросил Лео.

Только сейчас я впервые заметил этот красный цвет, особенно в стрелках копыт. Я встал и посмотрел внимательнее, полагая, что это, может быть, игра вечернего света или же остатки красноватой глины, по которой мы проезжали. Копыта действительно были красны, как будто пропитались насквозь красной краской. И от них шел резкий неприятный запах, как если бы кровь смешали с мускусом и пряностями.

— Очень странно, — сказал я. — Осмотрим ноги твоей лошади. Ее копыта тоже были в красной жидкости.

— Может быть, это какой-то особый состав для сохранения копыт? — предположил Лео.

Я задумался; у меня мелькнула ужасная догадка.

— Не хочу тебя пугать, — сказал я, — но я думаю, что нам надо садиться на коней и скакать дальше.

— Почему? — спросил он.

— Я думаю, тут приложил руки этот негодяй Хан.

— Но с какой целью? Чтобы они охромели?

— Нет, Лео, чтобы они оставляли сильно пахнущий след на сухой земле.

Он побледнел.

— Ты так думаешь? Для псов?

Я кивнул. Не теряя времени, мы с лихорадочной поспешностью принялись седлать коней. Я уже затягивал последнюю подпругу, когда вдруг услышал дальний звук.

— Послушай, — сказал я.

Звук донесся снова; сомнений не оставалось: это был лай собак.

— Дьявольщина! — выругался Лео. — Псы-палачи!

— Да, — ответил я спокойным голосом: в эту критическую минуту мои нервы сделались как сталь; я не испытывал ни малейшего страха, — наш друг Хан выехал на охоту. Вот почему он так заливался смехом.

— Что же нам делать? — спросил Лео. — Спешиться?

Я посмотрел на Гору. До ее ближайших склонов оставалось много миль.

— Еще успеется, — сказал я, — пешком нам не добраться до Горы, а найдя наших лошадей, они смогут догнать нас по следу, если мы не окажемся в пределах прямой видимости. Нет! Скачи во весь опор! Как никогда в жизни!

Мы вспрыгнули в седла, но прежде чем натянуть поводья, я оглянулся и посмотрел назад. Все это время мы ехали по плавно поднимающейся равнине, которая в нижней своей части, в трех милях от нас, заканчивалась холмистым гребнем. Солнце уже опустилось за этот гребень, и вся равнина тонула в тени. На самой равнине ничего не было видно, но всякий, кто взобрался бы на гребень, в этом прозрачном воздухе был бы далеко заметен, во всяком случае, людям с зорким взглядом.

И вот что мы увидели. Через гребень как раз переваливали небольшие на таком расстоянии, быстро движущиеся пятна; за ними ехал человек на коне; на поводу за ним скакал второй, запасной конь.

— Вся свора в сборе, — мрачно произнес Лео. — Рассен прихватил с собой и запасного жеребца. Теперь я понимаю, почему он не хотел, чтобы мы взяли с собой копья, и я думаю, — крикнул он, когда мы перешли на галоп, — что предсказание Шамана вполне может еще сбыться.

Тьма уже сгущалась, мы направлялись к Горе. На скаку я рассчитывал наши шансы. Кони у нас — из лучших в этой стране, они все еще крепки и свежи; до сих пор мы щадили их, и они в отличном состоянии. Но и псы-палачи, вероятно, не слишком устали: Рассен, видимо, рассчитывал захватить нас врасплох, когда мы будем спать, и не торопил псов, узнавая у селян, какой дорогой мы едем, и пустил их по следу уже за последней деревней, которую мы миновали.

К тому же у него двое лошадей, не исключена возможность, что за ним следует отряд воинов, тоже с запасными лошадьми. Впоследствии, однако, выяснилось, что он хотел отомстить нам один и чтобы никто об этом не знал. Отсюда неизбежно вытекало, что, если мы не достигнем склонов Горы, где будем уже в безопасности, а до них оставалось еще много миль, нам от него не уйти. Можно было лишь надеяться, что собаки выбьются из сил раньше нас и прекратят погоню.

Впрочем, рассчитывать на это не стоило: псы были необыкновенно сильны и бегали очень быстро; если эти свирепые твари почуяли кровь, которой, без сомнения, обмазаны копыта коней, они скорее падут бездыханные, чем остановятся. И Хания, и Симбри часто рассказывали нам об их нраве. Так же маловероятно было, что они потеряют след; слишком резкий запах оставляли копыта наших коней. Даже наши английские охотничьи собаки могут часами преследовать убегающую добычу; а здесь использовался хитроумный состав с запахом, который может держаться не один день. И последний шанс. Если нам все же придется спешиться, нельзя ли найти на этой широкой равнине место, где мы могли бы спрятаться. Если мы где-нибудь не укроемся, псы будут и видеть и чуять нас, и тогда…

Казалось все против нас, но так бывало уже не однажды; мы на три мили впереди, и, возможно, с Горы еще подоспеет какая-нибудь непредвиденная помощь. Стиснув зубы, мы стрелой помчались вперед, стараясь проскакать засветло как можно большее расстояние.

Однако очень скоро стемнело, а луна еще скрывалась за горами.

Псы постепенно нагоняли нас, потому что тьма никак не затрудняла их бег, тогда как мы не смели скакать во весь опор, боясь, что наши кони могут споткнуться, повредить себе ногу, а то и упасть. И вот тогда, во второй раз с тех пор, как мы находились в стране Калун, над вершиной Горы вспыхнул огонь. В первый раз, сосредоточиваясь в каменной петле, он прорезал небо огромным снопом лучей, наподобие света маяка; на этот раз он пронзил небо, словно огненное копье. Но сейчас, когда мы были ближе к его источнику, нас обволакивало таинственное мягкое свечение, похожее на фосфоресцирование летнего моря. Это свечение, вероятно, отражалось от облаков и массивной крыши каменной петли и рассеивалось среди снегов внизу.

Неяркое сияние оказалось для нас спасительным; если бы не оно, псы наверняка настигли бы нас, потому что земля здесь была очень неровная и вся в сурочьих норах. Так в самое опасное для нас время подоспела помощь с Горы; но как только взошла луна, вулканический огонь померк так же быстро, как и возник, оставив после себя лишь обычный столб красноватого дыма.

Общепринято сравнивать лай охотящихся псов с музыкой; но я всегда задумывался над тем, как эта музыка звучит в ушах оленя или лисицы, старающихся спастись бегством от смерти. И вот я сам оказался в роли преследуемой дичи; смею вас заверить, что ни один зверь не обладает таким отвратительным голосом, как собака. Лай был уже недалеко, и в унылом безмолвии ночи эта адская какофония звучала особенно устрашающе. И все же я мог различить в общем хоре лай отдельных псов, особенно одного из них — звонкий и заливистый.

Я вспомнил, что слышал именно этот лай в ту ночь, когда мы плыли по реке в лодке и увидели расправу над вельможей, повинным в столь тяжком преступлении, как любовь к Хании. Когда псы пробегали тогда мимо нас, я заметил, что лает вожак, огромный рыжий зверь с угольно-черным ухом, клыками, сверкающими точно слоновая кость, и с похожей на пылающий очаг пастью. Я даже знал кличку вожака: впоследствии, с особенной радостью, мне назвал ее Хан. Его звали Хозяином, потому что ни одна собака в своре не осмеливалась драться с ним, и, как сказал Хан, этот пес может в одиночку одолеть вооруженного человека.

Судя по лаю, Хозяин был менее чем в полумиле от нас.

При лунном свете мы могли скакать быстрее, к тому же земля здесь была ровная, покрытая тонким слоем сухого дерна; и за два последующих часа мы смогли оторваться от своры. Да, всего два часа, может быть и меньше, но показались они нам целой вечностью. Подножие Горы было не более чем в десяти милях от нас, но наши лошади уже выдыхались. До сих пор бедные животные проявляли чудеса выносливости, ведь и Лео и я — тяжелые седоки, но и их сила имела свои пределы. Они были все в мыле, дышали тяжело и прерывисто, их бока вздымались, точно кузнечные мехи, и они уже не отзывались на уколы копьем. Они перешли с галопа на тряскую рысь, видно было, что долго им не выдержать.

Мы перевалили через небольшой холм, откуда начинался плавный спуск к находившейся еще в нескольких милях реке, окаймляющей огромное основание Горы: кое-где здесь были разбросаны кусты и скалы. Вскоре нам пришлось повернуть, чтобы проехать между двумя нагромождениями скал. Поворачивая, мы увидели свору в трехстах ярдах от нас. Их было уже гораздо меньше, многие, вероятно, отстали в пути. Позади ехал Хан, но запасного жеребца у него уже не было, или, может быть, на нем-то он и ехал, пересев с загнанного.

Увидели их наши бедные лошади, и страх придал им крылья, они поняли, что речь идет о спасении их жизни. Когда лай приближался, они начинали дрожать, но не так, как дрожат лошади в приятном возбуждении охоты, а в непередаваемом ужасе, какой они испытывают, когда рядом с лагерем слышится рев рыщущего тигра. Они понеслись вперед так, будто только что выехали из конюшни, и проскакали еще четыре мили; река была уже совсем близко, мы даже слышали поплескивание ее вод.

И тут свора стала уверенно нас нагонять. Мы проехали через кустарник и были уже в двухстах ярдах от него, когда, чувствуя, что кони уже полностью выдохлись, я крикнул Лео:

— Вернемся назад и спрячемся в кустах.

Так мы и сделали, и едва мы успели соскочить с коней, как псы промчались мимо. Они были в пятидесяти ярдах от нас, проделывая ту же петлю, что и мы; ни один из них не лаял, они были слишком измучены и берегли свои последние силы.

— Побежали, — сказал я Лео, — сейчас они вернутся. — И мы бросились направо от направления их бега, так чтобы не пересечь собственные следы.

В ста ярдах от нас была скала, которую нам посчастливилось достичь, прежде чем псы повернули обратно, поэтому они нас не заметили. Здесь мы подождали, пока псы не вернутся и не скроются за кустарником. Тогда мы изо всех сил кинулись бежать вперед. Обернувшись, я увидел, как два обреченных животных скачут по равнине, к счастью для нас, почти в том же направлении, в каком мы съезжали с вершины холма. Их силы были на исходе, но, освободясь от тяжелых седоков, подхлестываемые диким страхом, они все еще могли скакать, опережая псов, номы знали, что долго это не продлится. Я также увидел, что Хан, догадавшись о хитрости, к которой мы прибегли в минуту отчаяния, пытался отозвать псов, но бесполезно; они продолжали преследовать добычу, которая была у них перед глазами.

Вся эта картина хорошо запечатлелась в моей памяти, хотя у меня и не было времени на рассматривание. Могучая, облаченная в снежный покров вершина, увенчанная столбом мерцающего дыма и отбрасывающая свою тень далеко через пустыни; равнина с разбросанными по ней отдельными скалами и серыми кустами; обреченные лошади, мчащиеся судорожными прыжками; цепочка преследующих их больших псов; одинокая и маленькая среди этого обширного пространства фигура Хана и его черного скакуна, покрытого хлопьями пены. И в нежно-голубом небе — полная луна, высвечивающая своим спокойным, ровным сиянием все вокруг, вплоть до мельчайших подробностей.

Но я уже был не юношей и даже не мужчиной средних лет, и, хотя для своего возраста я был все еще очень силен, я уже не мог бежать с прежней быстротой. К тому же я очень устал, ноги у меня одеревенели и были в потертостях от долгой езды, поэтому передвигался я медленно; ко всему еще я поранил левую ногу о камень. Я умолял Лео оставить меня и побежать вперед, ибо мы думали, что, как только мы достигнем реки, наш след затеряется; во всяком случае, был еще шанс спастись. Как раз в этот миг я услышал звонкий лай Хозяина. Он приближался. Хан сделал решительную ставку и последовал за нами. Конец был неотвратим.

— Беги, беги! — закричал я. — Я могу задержать их на несколько минут, этого тебе хватит. Ведь это твои поиски, не мои. Айша ожидает тебя, а не меня, а мне уже опостылела жизнь. Я хочу умереть и покончить со всем этим.

Я прокричал все это не сразу, а разрозненными словами, держась за руку Лео. Но он только тихо ответил:

— Тише! А то они услышат, — и продолжал бежать, волоча меня за собой.

Мы были уже совсем близко от воды, даже видели, как она посверкивает под нами; о Боже, как мне хотелось пить: всего один глоток, один долгий глоток, ни о чем другом я даже не мог думать. Но и псы были совсем рядом, мы уже слышали стук их лап по сухой земле и звон копыт скачущего коня. Мы достигли уже прибрежных скал, когда Лео вдруг воскликнул:

— Нет, нам не добраться до реки. Остановись. Что будет, то будет. Здесь мы будем стоять до конца.

Мы повернулись и уперлись спиной в скалу. Псы-палачи были в ста ярдах от нас, но, хвала Небесам, их осталось всего три. Остальные кинулись за убегающими лошадьми и, конечно, уже настигли их, возможно достаточно далеко, и теперь пируют. Стало быть, они не будут участвовать в схватке. Только три — и Хан, в диком азарте скачущий вслед за ними; но среди этих трех — рыжий, черноухий Хозяин и еще два, почти таких же свирепых и огромных.

— Могло быть и хуже, — сказал Лео. — Если ты займешься собаками, я возьму на себя Хана. — И, нагнувшись, он натер песком потные ладони; я последовал его примеру. Мы взяли копья в правую руку, ножи — в левую и стали ждать.

Завидев нас, псы с рычанием и ужасным лаем дружно устремились в нашу сторону. Без стыда признаюсь, что у меня оборвалось сердце, ибо псы были такими же огромными, как львы, и еще более свирепыми. Один из них — тот, что поменьше, — обогнул других и бросился на меня, намереваясь вцепиться прямо в горло.

Сам не знаю, как это случилось, но, повинуясь внезапному импульсу, я прыгнул ему навстречу, так что вся его тяжесть пришлась на острие моего копья, которое подпиралось всей моей тяжестью. Копье вонзилось ему в грудь, между передних лап, и таким сильным было столкновение, что меня опрокинуло. Когда я вскочил на ноги, то увидел, что пес катается по земле, пытаясь перегрызть клыками копье, которое вырвал из моей руки.

Два других набросились на Лео, но промахнулись, хотя один из них и выдрал большой лоскут из его куртки. Лео сгоряча метнул в него свое копье, но оно прошло ниже брюха и вонзилось глубоко в землю. Однако они не повторили нападения. Вероятно, их остановило зрелище агонизирующего пса. Они стояли, рыча, на небольшом расстоянии, а мы, лишившись своих копий, не могли их достать.

Тут подоспел Хан на своем коне; он яростно сверкал глазами; казалось, это был сам дьявол. Я надеялся, что он не решится напасть, но как только увидел его глаза, понял, что ошибаюсь. Он был безумен от ненависти, ревности, долгого охотничьего возбуждения и полон решимости убить — или быть убитым. Соскользнув с седла, он выхватил свой короткий меч, ибо то ли потерял копье, то ли вообще его не взял, — и свистнул собакам, показывая на меня мечом. Они прыгнули, а он ринулся на Лео, и кто сможет описать точно то, что случилось после этого?

Мой нож вонзился по рукоять в тело одного пса, и он повалился наземь, у него были парализованы задние конечности — тем не менее он продолжал рычать, скалиться и пытался меня укусить. Но другой — демон по кличке Хозяин — схватил меня за правую руку под локтем, и я почувствовал, как хрустнули мои кости в его мощных челюстях; боль была так сильна, что я выронил нож. Зверь оттащил меня от скалы и стал теребить мое предплечье, хотя и я изо всех сил лягал его в брюхо. Я упал на колени, и тут мне подвернулся камень величиной с большой апельсин. Я встал на ноги и принялся молотить его этим камнем по голове, но он не ослаблял хватки, что было не так уж и плохо, ибо, отпустив меня, он тотчас же вцепился бы мне в горло.

Мы крутились, метались, человек и зверь вместе. Однажды мне показалось, будто Лео и Хан, сцепившись, катаются по земле, в другой раз — будто Хан сидит на камне и смотрит на меня, и я подумал, что он убил Лео, а теперь наблюдает, как пес приканчивает меня.

Я уже терял сознание, когда вдруг кто-то поднял огромного пса на воздух. Его челюсти разжались, моя рука высвободилась и повисла, как плеть. Да, пес висел в воздухе. Лео держал его за задние лапы и изо всех своих могучих сил раскручивал и раскручивал.

И вдруг голова пса с глухим стуком ударилась о скалу, он упал и лежал бесформенной массой, рыжий, с черными пятнами.

Как ни странно, я сохранил сознание: от беспамятства меня спасли, вероятно, боль и сильное нервное напряжение. Я услышал, как Лео, с трудом переводя дыхание, сказал будничным тоном:

— Ну что ж, все кончено, и я осуществил пророчество Шамана. На всякий случай надо удостовериться.

Он подвел меня к одной из скал, и там, опираясь о нее спиной, сидел Хан, еще живой, но не способный пошевелить ни руками, ни ногами.

— Вы смелые люди, — медленно произнес он. — И очень сильные: убили моих псов и сломали мне хребет. Стало быть, предсказание старой Крысы все же сбылось. Ведь я охотился на Атене, а не на вас, но она осталась в живых, чтобы отомстить если и не за меня, то за себя самое. А она охотится за тобой, Желтая Борода, и ее псы — псы ее отвергнутой страсти, куда опаснее моих. Прости меня и беги на Гору, Желтая Борода; туда же попаду и я, еще раньше тебя, ибо там обитает владычица более могущественная, чем Атене.

Челюсть у него отпала, он умер.

Глава XII. Посланница

— Умер, — сказал я, тяжело дыша. — Сдается мне, мир потерял немного.

— Но ведь мир и дал ему немного, не будем говорить плохо об этом бедолаге, — произнес Лео, в изнеможении бросившись наземь. — Возможно, он был вполне приличным человеком, до того как они опоили его зельем, которое лишило его рассудка. Как бы там ни было, смелости ему не занимать, и я не хотел бы еще раз иметь дело с таким смельчаком.

— Как ты сумел с ним справиться? — спросил я.

— Увернулся от его меча, схватил его и швырнул на каменную глыбу. Превосходство в физической силе, ничего больше. Схватка шла не на жизнь, а на смерть. Хорошо еще, что я успел помочь тебе — не то бы этот зверь разодрал тебе горло своими острыми клыками. Видывал ли ты когда-нибудь такого пса? С молодого осла? Как ты себя чувствуешь, Хорейс?

— Он изгрыз мне предплечье, но это, кажется, и все. Давай спустимся к реке. Я просто умираю, хочу пить. А ведь вся остальная свора где-то здесь, их не меньше пятидесяти.

— Не думаю, чтобы они стали нас разыскивать. Они сейчас пируют: жрут наших бедных лошадей. Обожди минуту, сейчас я вернусь.

Он поднялся, подобрал меч Хана, прекрасное древнее оружие, и одним ударом зарубил второго, раненного мной пса, который продолжал выть и рычать на нас. Затем он поднял оба копья и мой нож, сказав, что они могут еще нам понадобиться, без особого труда поймал коня Хана, — тот стоял с опущенной мордой, такой измученный, что даже эта отчаянная схватка не отпугнула его.

— Ну а теперь, — сказал он, — садись, старина. Пешком ты недалеко уйдешь. — И он помог мне взобраться в седло.

Намотав повод на руку, Лео повел коня, который с трудом передвигал ногами, к реке; река находилась всего в четверти мили от нас, но я испытывал такую сильную боль и так устал, что это расстояние показалось мне неимоверно большим.

Все же мы добрались до реки, и, забыв на короткий миг о своей ране, я кое-как слез с коня, бросился наземь и пил, пил, выпив, вероятно, больше, чем когда-либо в своей жизни. За всю свою жизнь я не пил ничего более вкусного, чем эта вода. Утолив жажду, я окунул голову, а затем, подвинувшись, раненую руку, ибо прохлада, казалось, утишала боль. Наконец поднялся и Лео; по всему его лицу и бороде струилась вода.

— Что нам делать? — спросил он. — Река широкая, около ста ярдов, но неглубокая, хотя в самой середине могут быть и ямы. Попробуем ли мы перейти через нее с риском утонуть либо останемся здесь до рассвета с риском подвергнуться нападению псов-палачей?

— Я не могу сделать и шагу, — тихо прошептал я. — Куда уж мне переправляться через незнакомую реку.

В тридцати ярдах от берега лежал остров, заросший тростником и травой.

— Может быть, добраться хоть туда, — сказал он. — Залезай ко мне на спину, попробуем.

Я с трудом забрался к нему на спину, и он побрел к острову, прощупывая дно древком своего копья. Река в этом месте была мелкая, не выше его колен, и мы без особых затруднений достигли острова. Лео уложил меня на мягкий тростник и, вернувшись на берег, привел черного коня и принес остающееся оружие; расседлав коня, он стреножил его и отпустил, и тот сразу же улегся, ибо был слишком утомлен, чтобы пощипать травы.

Затем Лео принялся за мои раны. Мне сильно повезло, что на мне была плотная одежда, даже через рукав пес разодрал все мое предплечье и, кажется, сломал кость. Лео взял две пригоршни мягкого влажного моха, вымыл мою руку, перевязал ее носовым платком, а сверху наложил мох. Затем вторым платком и несколькими полосками полотна, оторванного от нижнего белья, привязал к моей раненой руке две расщепленные тростинки вместо шин. И я то ли уснул, то ли потерял сознание. Во всяком случае, ничего больше не помню.

В ту ночь Лео приснился странный сон, о котором он рассказал мне на следующее утро. Вероятно, я все же спал, ибо ничего не видел и не сознавал. Лео приснилось, — по возможности я пользуюсь его собственными словами, — что он снова услышал лай этих проклятых псов. Они подошли по нашему следу прямо к берегу реки — вся свора, которая загнала наших коней. У самой воды они остановились и перестали лаять. Один из них учуял наш запах, донесенный порывом ветра, и громко гавкнул. Остальные сгрудились вокруг него, и все вместе бросились в воду.

Лео все видел и слышал. Он понимал, что мы обречены на растерзание, но, скованный по руками и ногам кошмарным сном, если это был сон, не мог даже разбудить и предостеречь меня.

А дальше произошло чудо, громко лая, полувплавь, псы приближались к нашему острову. И вдруг Лео увидел, что мы не одни. Перед нами, у самой воды, стояла женщина в темной одежде. Он не мог описать ни ее лица, ни облика, ибо она стояла к нему спиной. Он только знал, что она там: стоит, словно охраняя нас, держа в поднятой руке какой-то предмет; и вдруг псы увидели ее. Они были как будто парализованы страхом, их яростный лай сменился испуганным визгом. Несколько из них, что поближе, упали, их унесло течением. Остальные вернулись на берег и со всех ног, как побитые щенки, пустились наутек.

А затем величественная темная фигура — Лео подумал, что это Дух Горы, ее охранительница, — исчезла. Утром мы попробовали найти следы, но никаких следов не было.


Когда, пробужденный острой болью в руке, я открыл глаза, уже светало. Над рекой и островом висел редкий туман; рядом со мной крепко спал Лео, тут же пасся и черный конь. Я лежал неподвижно, вспоминая все, что нам пришлось вынести. И удивляясь, что остался в живых, как вдруг, к своему ужасу, услышал голоса, более громкие, чем плеск воды. Я приподнялся, раздвинул тростник и увидел на берегу двоих всадников — мужчину и женщину; в тумане они казались неестественно большими.

Всадники рассматривали следы на песке. Мужчина сказал, что собаки, вероятно, не посмели вторгнуться на территорию Горы; когда Лео рассказал мне о своем сне, я еще раз вспомнил эти слова. И тут я осознал всю опасность нашего положения.

— Проснись, — шепнул я Лео, — проснись, за нами погоня.

Он вскочил, протирая глаза, и схватил копье. Всадники заметили его, сквозь туман до нас донесся приятный женский голос:

— Положи оружие, мой гость; мы не причиним тебе никакого вреда. Голос принадлежал Хании Атене; возле нее был старый Шаман.

— Что же нам делать, Хорейс? — простонал Лео: на всем белом свете не сыскалось бы двух людей, которых он так не хотел бы видеть.

— Ничего, — ответил я. — Пусть делают ход первыми.

— Идите сюда, — прокричала Хания. — Клянусь, мы не причиним вам никакого вреда. Ведь мы одни.

— Не знаю, — ответил Лео. — Весьма сомневаюсь. Во всяком случае, мы останемся там, где мы есть, пока не сможем продолжать путь.

Атене заговорила с Симбри. Но так тихо, что мы ничего не слышали: она, очевидно, пыталась его убедить сделать нечто такое, против чего он решительно возражал. Затем они оба вместе въехали в воду и направились к острову. Достигнув острова, они спешились, и мы все стояли, не сводя глаз с друг друга. Старик был явно очень утомлен и в подавленном состоянии духа, но Хания была так же неутомима и прекрасна, как всегда; ни страсть, ни усталость не оставили никаких следов на ее непроницаемом лице. Наконец она нарушила общее безмолвие:

— Вы мчались быстро и успели уехать далеко, мои гости, после нашей последней встречи, да еще и оставили недобрый знак на своем пути. Там среди скал лежит мертвец. На нем — никаких ран. Кто же его убил?

— Я, — сказал Лео, широко разводя руками.

— Я знала это, — ответила она, — и не виню тебя, ибо ему было предначертано умереть, воля судьбы исполнилась. Но есть люди, перед которыми ты должен ответить за пролитую кровь, и только я могу защитить тебя от них.

— Или предать в их руки, — ответил Лео. — Чего ты хочешь, Хания?

— Ответа, который ты должен был дать двенадцать часов назад. Но помни, прежде чем ответить: только я могу спасти тебе жизнь, и не только спасти, но и увенчать тебя короной, что носил этот безумец, облачить тебя в его мантию.

— Ты получишь ответ на Горе, — сказал Лео, указывая на вершину, — там же, где я должен получить свой.

Она побледнела и сказала:

— Смерть — вот тот ответ, который ты получишь, ибо я уже говорила тебе, что Гора охраняется горцами, которые никого не щадят.

— Ну что ж, смерть так смерть, — это тоже ответ. Пошли, Хорейс, навстречу своей смерти.

— Клянусь тебе, — перебила она, — там нет женщины твоих снов. Это женщина — я, да, я, — точно так же, как ты мужчина моих снов.

— Докажи это там, на Горе, — сказал Лео.

— Там нет никакой женщины, — продолжала убеждать Атене, — там нет ничего. Это обиталище Огня — и Голоса.

— Какого голоса?

— Голоса Оракула, вещающего из пламени, Голоса Духа, которого никогда еще не видел и не увидит ни один человек.

— Пошли Хорейс, — сказал Лео и направился к коню.

— Послушайте, — вмешался старый Шаман, — к чему торопиться навстречу смерти? Я уже бывал однажды в этом заколдованном месте, ибо это я, согласно обычаю, провожал туда тело покойного отца Атене для погребения; и я вас предупреждаю, чтобы вы не вступали в храм.

— Твоя госпожа уверена, что мы никогда его не достигнем, — съязвил я, но Лео только сказал:

— Спасибо за предупреждение, — и добавил: — Хорейс, наблюдай за ними, пока я буду седлать коня, кто знает, что у них на уме.

Я взял копье в здоровую руку и приготовился. Но они не выказали никаких враждебных намерений, отъехали немного назад и стали переговариваться возбужденным шепотом. Мне было ясно, что они в большом смятении. Через несколько минут конь был оседлан, и Лео помог мне взобраться на него. Затем он сказал:

— Мы направляемся навстречу нашей судьбе, какова бы она ни была, но прежде чем проститься, Хания, я хочу поблагодарить тебя за твою доброту; пожалуйста, веди себя разумно и забудь о нашем существовании. Против своего желания я был вынужден убить твоего мужа, на руках у меня — его кровь, уже одно это навсегда разделило нас. Между нами стена смерти и судьбы. Возвращайся к своему народу и прости меня, если помимо своей воли я внес в твою жизнь сомнения и горе. Прощай.

Она слушала, склонив голову, затем горестно сказала:

— Спасибо тебе за добрые слова, Лео Винси, но мы не можем расстаться так легко. Ты позвал меня на Гору, и я последую туда за тобой. Да, и там я встречусь с ее Духом, я всегда знала, что эта встреча предопределена; и Шаман знал. Я пущу в ход свою силу против ее силы и мое волшебство — против ее. А победительнице достанется та корона, за которую мы сражались веками.

Атене вскочила в седло и, повернув коня, поехала к берегу. За ней, с выражением горя и страха, воздев к небу крючковатые руки, последовал и Шаман.

— Ты въехала в заповедную реку, Атене, — бормотал он, — отныне — и для нас, и для нее — грядет решающее время, время разрушений и войны.

— Что они имеют в виду? — спросил у меня Лео.

— Не знаю, — ответил я, — но не сомневаюсь, что мы это скоро узнаем и нас не ждет ничего хорошего. А теперь — в реку!

Переправились мы с большим трудом, и я не раз думал, что для нас тоже настало решающее время — время гибели в реке: быстрина едва не сбила нас с ног. Лео, ведя моего коня на поводу, тщательно прощупывал дно копьем, и в конце концов мы благополучно достигли противоположного берега.

Там простиралась полоса болот, которые, несомненно, переполнялись во время паводков, но сейчас были сухи. Через них мы и двинулись вперед, опасаясь, что Хания отправилась за своим эскортом, который, может быть, ждал ее за холмом, и вскоре вернется, чтобы догнать и схватить нас. Тогда мы еще не знали того, что узнали впоследствии: начиная с пограничной реки, Гора считалась священной, и ни один житель Равнины не смел перейти через нее. И хотя подданные Калуна в нескольких войнах вторгались в запретную территорию, они неизменно терпели поражение или же на них обрушивалось ужасное бедствие. Ничего удивительного, что в конце концов они уверились, что Дом Огня находится под покровительством некого непобедимого Духа.

Перейдя через болото, мы достигли пустынной, полого поднимающейся равнины, которая тянулась к самому подножию Горы в трех — четырех милях от нас. Каждый миг мы ожидали нападения дикарей, о которых так много наслышались, но кругом не было видно ни одной живой души. Вокруг нас — только пустыня с многочисленными выходами базальта. Больше я ничего не помню; боль в моей руке была так нестерпима, что не позволяла запоминать подробности. Далее начиналась широкая, лишенная какой бы то ни было растительности донга; ее дно было покрыто базальтом и осколками скал, принесенными дождями или тающими снегами. Донга упиралась вдали в утес, футов в тридцать высотой, без каких бы то ни было расщелин.

И все же мы пошли по этой темной, каменистой донге, затопленной густым мраком, — и вдруг заметили, что ее дно усеяно какими-то белыми предметами. Подойдя ближе, мы рассмотрели скелеты людей. Здесь была настоящая Долина Костей, тысячи и тысячи скелетов, гигантское кладбище. Невольно зарождалась мысль, будто некогда здесь погибло огромное войско.

Впоследствии мы узнали, что так оно и было: когда в одну из войн обитатели Калуна решили напасть на горные племена, они были застигнуты врасплох и уничтожены в этом ущелье, а их кости остались как свидетельство и предупреждение. Среди этих мрачных скелетов мы и блуждали в отчаянии, не зная, как перебраться через утес, пока наконец не остановились. Вот тогда и случилось первое странное происшествие.

Мы оба молчали; само ущелье и эти бренные останки нагоняли на нас тоску, а если честно признаться, то и страх. Даже конь, казалось, был напуган, дрожал и, низко опустив морду, похрапывал. Совсем рядом снами лежала груда костей, очевидно останки тех несчастных, кого — мертвыми или живыми — сбрасывали с утеса; и на этой груде лежало что-то похожее на скелет.

— Если мы не сможем выбраться отсюда, мы пополним число обитателей этого кладбища, — сказал я, оглядываясь.

И в этот миг краешком глаза я увидел, что нечто белое, лежавшее на груде костей вдруг зашевелилось. Я присмотрелся. Да, так. Перед нами поднялась человеческая фигура, очевидно женская, закутанная с головы до ног в белое и с капюшоном или маской на лице. Она направилась к нам: конь трубно заржал и едва не сбросил меня. На расстоянии десяти шагов фигура остановилась и поманила нас запеленатой, как у мумии, рукой.

— Кто ты такая, черт побери! — закричал Лео, и его голос загрохотал мрачным эхом среди этих обнаженных скал. Таинственное существо, ничего не отвечая, продолжало манить нас рукой.

Лео подошел ближе, чтобы убедиться, что мы не жертвы галлюцинации. Существо взобралось на груду костей и стояло там, как приведение, внезапно явившееся среди этих ухмыляющихся смертных останков, или, вернее, как труп в пеленах.

Лео хотел было притронуться к существу, чтобы убедиться в его реальности, но оно подняло запеленатую руку и слегка ударило его в грудь. Его как будто отбросило. Существо показало рукой сперва вверх — то ли на вершину, то ли на небо, — затем на каменную стену перед нами.

Лео вернулся ко мне и спросил:

— Что нам делать?

— Следовать за ней, — сказал я. — Возможно, это посланница свыше. — И я показал на вершину Горы.

— Скорее это посланница снизу, — пробормотал Лео. — Что-то наша проводница не внушает мне доверия.

Все же он махнул рукой, чтобы существо шло дальше. Очевидно, оно поняло, потому что повернуло налево и быстро и бесшумно пошло между камней и скелетов. Через несколько сот ярдов мы достигли неглубокой расселины в скале. Эту расселину мы уже видели, она показалась нам глубиной футов в тридцать, и мы прошли мимо. Существо вошло в нее и скрылось.

— Должно быть, тень, — с сомнением сказал Лео.

— Вздор, — ответил я, — тень не может ударить в грудь. Пошли.

Он довел коня до расселины; оказалось, что в самом ее конце есть крутой поворот направо, там и стоит, ожидая нас, наша проводница. Она направилась вперед, следом за ней и мы по небольшой горловине, которая становилась все темнее, пока не закончилась то ли пещерой, то ли высеченным в скале тоннелем.

Проводница подошла к нам, очевидно, с намерением взять коня за повод, но при ее приближении животное захрапело и поднялось на дыбы, едва не опрокинувшись вместе со мной на спину. Когда оно опустилось на передние ноги, проводница ударила его по голове с тем же странным, нечеловеческим, бесстрастием, с каким она ударила Лео; конь задрожал, весь покрылся мылом и больше не пытался сопротивляться или убежать. Проводница взяла один повод запеленатой рукой, Лео взял другой, и мы углубились в тоннель.

Положение наше было не из самых приятных, ибо мы не знали, куда ведет нас эта ужасная фигура, и подозревали, что нам уготована смерть в темноте. К тому же я догадывался, что тропа узкая и проходит по самому краю пропасти, ибо я слышал, как падают на дно камешки, глубина, очевидно, была значительная, а наш бедный конь очень осторожно переставлял ноги и храпел в отчаянном страхе. Наконец мы увидели дневной свет, и никогда еще я не был так рад видеть его, хотя это и доказывало, что справа и впрямь находится пропасть и что тропа, по которой мы идем, не шире десяти футов.

Мы вышли из тоннеля, сократив, очевидно, дорогу на немалое расстояние, и впервые оказались на нижнем склоне Горы; склон уходил вверх на много миль, вплоть до кромки снегов. И здесь мы тоже увидели признаки человеческой жизни: кругом были обработанные клочки земли, паслись стада горных овец и крупного рогатого скота.

Вскоре мы углубились в лощину и пошли неровной тропой вдоль берега бушующего потока. Лощина была пустынная, в полмили или более шириной, по ее склонам были разбросаны валуны самой причудливой формы. Не успели мы пройти и мили, как послышался пронзительный свист: из-за валунов выскочило человек пятьдесят. Все они был дюжие, дикого вида молодцы, по большей части рыжеволосые и рыжебородые, хотя и довольно смуглого цвета кожи, в накидках из белого козьего меха, с копьями и щитами. Такими, вероятно, представлялись древние пикты и скотты глазам атакующих римлян. Они мчались вперед с громкими криками и свистом с явным намерением прикончить нас на месте.

— Ну что ж, надо опять приниматься за дело, — сказал Лео, обнажая свой меч; бежать было невозможно; они уже окружили нас со всех сторон. — Прощай, Хорейс.

— Прощай, — ответил я довольно слабым голосом, понимая теперь, что имели в виду Хания и старый Шаман, когда сказали, что нас убьют, прежде чем мы сможем подняться на самый нижний склон.

Наша проводница, кто бы она ни была — призрак или живая женщина, — зашла за большой валун; я подумал, что ее роль в трагедии сыграна и теперь она удалится, предоставив нас нашей судьбе. Но я был к ней несправедлив, ибо она, видимо, для того и явилась, чтобы спасти нас от неминуемой смерти. Когда дикари были уже в нескольких ярдах от нас, она внезапно появилась на верху валуна, настоящая Аэндорская ведьма, — и протянула руку. Ни слова, только это движение, но эффект был мгновенный и потрясающий.

Все дикари повалились навзничь, как будто пораженные молнией. Она опустила руку и поманила к себе рослого мужчину, видимо главаря всей шайки, он поднялся, наклонив голову, и тихо направился к ней, покорный, как побитая собака. Она что-то объяснила ему жестами, показывая на нас, показывая на далекую вершину, вновь и вновь скрещивая руки, но, насколько я мог слышать, не произнеся ни единого слова. Было совершенно ясно, что главарь понял ее, ибо он что-то сказал на своем гортанном языке. Затем он пронзительно засвистел, вся шайка поднялась и тут же рассыпалась во все стороны, так же быстро, как и нагрянула.

Проводница показала, чтобы мы шли дальше, и пошла вверх так спокойно, как будто не произошло ничего особенного.

Мы поднимались более двух часов, пока не вышли из ущелья на травянистый склон. Здесь, к нашему удивлению, мы нашли пылающий костер; над ним висел кипящий глиняный горшок, хотя не было никого, кто присматривал бы за ним. Проводница сделала знак, чтобы я слез с коня, и показала на горшок, приглашая нас отведать еду, которую, несомненно, по ее велению сварили для нас дикие горцы; я повиновался ей с большой радостью. Не забыт был и конь — для него приготовили большую охапку травы.

Пока Лео расседлывал и кормил коня, взяв с собой пустой глиняной кувшин, приготовленный для нас, я отправился к потоку, чтобы напиться и окунуть раненую руку в ледяную воду. Облегчение было большое. По различным симптомам к этому времени я уже уверился, что клыки Хозяина повредили или сломали лишь одну из костей, что было наименьшим для меня злом. Покончив со всем этим, я наполнил кувшин водой.

Когда я возвращался, меня осенила неожиданная мысль, и, подойдя к нашей таинственной проводнице, которая стояла такая же неподвижная, как жена Лота, обращенная в соляной столп, я предложил ей воды, надеясь, что она откроет свое лицо. Тогда-то я впервые заметил в ней некоторые признаки человеческого существа, ибо она слегка поклонилась в знак благодарности. Если и так, — тут я могу ошибаться, — в следующий же миг она повернулась ко мне спиной, отклонив мое предложение. Она не хотела, а может быть, и не могла пить. Не стала она и есть: когда Лео потом решил угостить ее едой, она точно так же отклонила и его предложение.

Между тем он успел уже снять горшок с огня, и, как только его содержимое немного остыло, мы жадно накинулись на пищу, ибо просто умирали от голода. Когда мы наелись и напились, Лео как мог перевязал мне руку, и мы отдохнули. Мы были так утомлены, что стали уже задремывать, когда на нас упала тень, и, подняв глаза, я увидел, что над нами стоит похожая на труп проводница и показывает сперва на солнце, затем на коня, как бы объясняя, что нам предстоит еще долгий путь. Мы оседлали коня и вновь двинулись вперед, немного отдохнувшие и по крайней мере уже не голодные.

До самого конца дня мы продолжали подниматься по травянистым склонам, и нигде ни одной живой души, лишь изредка пронзительный свист выдавал, что за нами следят дикие горцы. К вечеру характер местности изменился, травы здесь уже не было, одни голые скалы и среди них чахлые ели. Предгорье осталось позади, дальше надо было идти по самой Горе.

Солнце зашло, наползли сумерки. Сумерки сгустились в ночную тьму, теперь нам путь освещали звезды и неяркое мерцание дымного столба над вершиной, отраженное мантией вечных снегов. Мы упорно карабкались все выше и выше, следуя по пятам за своей неутомимой проводницей. Она и ранее выглядела таинственным неземным существом, но теперь ее вполне можно было принять за призрак: в своем белом, слегка светящемся кладбищенском одеянии, не говоря ни слова и не оборачиваясь, она бесшумно скользила среди черных скал и скрученных темно-зеленых елей и можжевельников.

Вскоре мы потеряли всякую ориентировку. Поворачивали налево, поворачивали направо, проходили по открытой местности и через тенистые рощи, наконец углубились в ущелье, которое вывело нас к большому амфитеатру, — более удачного слова я не могу подобрать, — высеченному руками природы в скалистой Горе. Это место, очевидно, использовалось для защиты от врагов, ибо тропа, ведущая к амфитеатру, была извилистой и узкой, а в самом конце се еще обложили камнями, оставив проход лишь для одного человека. С той стороны амфитеатра к скале лепились низкие каменные дома. Перед домами, в разливе лунного света, отдельными группами полукругом стояли несколько сот женщин и мужчин: они, видимо, совершали какой-то обряд.

Сцена разворачивалась дикая. Прямо перед нами в самом центре полукруга, возвышался рыжебородый исполин в набедренной повязке. Уперев руки в бока, он раскачивался взад и вперед, выкрикивая что-то вроде: «Хо, хаха, хо». Когда он наклонялся, наклонялись и все собравшиеся, когда выпрямлялся, его крик «хо» подхватывали с такой силой, что звенели окрестные скалы. И это еще не все: на его косматой голове, выгибая спину и помахивая хвостом, стоял большой белый кот.

Ничего более странного, более фантастического, чем сцена, которая происходила на этой первозданной арене, освещенной яркой луной, мне еще не доводилось видеть. Рыжеволосые, полунагие мужчины и женщины, исполин-жрец, таинственный белый кот, что стоял, запустив когти в его волосы и махая хвостом, и, казалось, тоже был участником ритуала; жуткий возглас, который громко подхватывал хор, — все это производило необыкновенное впечатление. Впечатление тем более сильное, что мы не понимали происходящего, могли только предположить, что готовится какое-то жертвоприношение. Это был сущий кошмар, воспринимаемый нашими обостренными чувствами во всей его безумной, лишенной всякого значения реальности.

Открытое пространство, где дикари вершили свой непонятный обряд, было обнесено грубой каменной стеной около шести футов вышины — в стене виднелась калитка. К ней-то мы и направились, никем не замеченные, ибо по эту сторону стены росло много скрюченных сосен. Здесь, в сосновой роще, в нескольких ярдах правее калитки, наша проводница знаком велела нам остановиться.

Она подошла к стене, там, где стена была пониже, и стала наблюдать за происходящим. Вероятно, она увидела нечто для себя неожиданное и была то ли в недоумении, то ли в гневе. Придя, видимо, к какому-то решению, она жестом велела нам остаться там, где мы стоим, и коснулась закрытого лица, как бы призывая нас к молчанию. В следующий миг она исчезла. Как и куда — я даже не успел заметить: просто ее не стало видно.

— Что нам делать? — шепотом спросил Лео.

— Оставаться на месте до ее возвращения, если ничего, конечно, не случится.

Так мы вынуждены были поступить, надеясь, что конь не выдаст нас неожиданным ржанием и что наше присутствие не будет никем замечено, ибо мы были уверены, что нам угрожает смертельная опасность. Вскоре, однако, со все большим и большим интересом наблюдая за страшной сценой, которая перед нами происходила, мы забыли о своих тревогах и опасениях.

Оказалось, все описанное лишь пролог к самой трагедии: жестокому суду над людьми. Так подсказывала нам догадка: крики «хо» смолкли, толпа перед великаном с котом на голове расступилась, а позади него поднялись клубы дыма — по-видимому, от разведенного в яме костра.

В образовавшийся проход ввели семь человек со связанными за спиной руками. Среди них были старик и высокая, стройная женщина, совсем еще юная. Всех семерых выстроили в ряд; они были в сильном страхе, старик упал на колени, а одна из женщин громко зарыдала. Их не трогали, очевидно, в ожидании, пока разгорится костер, и скоро он запылал яростным пламенем, высвечивая все вокруг до мельчайших подробностей.

Один из дикарей подал большой деревянный поднос рыжебородому жрецу, который сейчас уже сидел на табурете, а кот еще раньше спрыгнул ему на колени. Жрец взял поднос за ручки, и, по его слову, кот перескочил туда. Среди всеобщего молчания рыжебородый исполин поднялся и забормотал заклятия, обращенные к глядящему на него коту. Затем он развернул поднос так, что кот оказался к нему хвостом, и стал ходить взад и вперед, с каждым разом подходя к пленникам все ближе и ближе.

Наконец жрец протянул поднос к лицу крайнего слева пленника, кот поднялся, выгнул спину дугой и замахал передними лапами. Так он переходил от пленника к пленнику, пока не оказался перед той самой молодой женщиной, о которой я уже говорил. Кот вдруг рассвирепел, мы ясно слышали в тишине, как он шипит и фыркает. Затем он поднял передние лапы и царапнул ее по лицу; она в ужасе взвизгнула. И все стали громко выкрикивать одно слово; это слово мы поняли, потому что слышали очень похожее на Равнине. Означало оно: «Ведьма!»

Все это время палачи ждали, какую жертву выберет кот; они накинулись на молодую женщину и потащили ее к костру. Пленник, что стоял рядом с ней, как мы догадались, ее муж, пробовал ее защитить, но что мог поделать этот бедняга со связанными руками? Один из палачей повалил его ударом дубины. На какой-то миг жене удалось вырваться, она упала на него, но эти звери подняли ее и потащили к костру под дикое улюлюканье всей толпы.

— Я не могу допустить это убийство, хладнокровное убийство, — сказал Лео, обнажая свой меч.

— Лучше не вмешивайся в эту историю, — нерешительно возразил я, хотя и в моих жилах кипела вся кровь.

Не знаю, слышал он меня или нет, но в следующий миг он уже вбежал в калитку, размахивая мечом Хана и крича во все горло. Я пришпорил пятками коня и помчался за ним. Через десять секунд мы были уже в самой гуще толпы. При нашем приближении толпа раздалась в обе стороны; все смотрели на нас изумленными глазами, должно быть принимая нас за призраков.

Палачи и их жертва были уже возле костра, сложенного из смолистых сосновых кругляков в яме, которая имела восемь футов в поперечнике. Тут сидел жрец на своем табурете, с жестокой улыбкой наблюдая за происходящим и вознаграждая кота кусочками сырого мяса, которые доставал из кожаной сумки на боку; он был так глубоко поглощен этим занятием, что увидел нас лишь в последнее мгновение, совсем рядом.

Крича: «Отпустите ее, негодяи!» — Лео бросился на палачей и одним ударом отсек руку тому, кто держал женщину за шею.

Взвыв от боли и ярости, палач отпрыгнул и стоял, махая обрубком и глядя на него безумными глазами. В последующей суматохе я увидел, как жертва вырвалась из рук ошарашенных убийц и тотчас же скрылась во мгле. Колдун — он все еще держал поднос с котом — вскочил и обрушил на Лео поток яростной брани; тот помахал мечом и ответил крепкими ругательствами на английском и других языках.

И тут вдруг кот, взбешенный шумом и неожиданной помехой его пиршеству, прыгнул прямо в лицо Лео. Лео поймал его левой рукой и изо всех сил швырнул на землю, где он лежал, беспомощно корчась и визжа. Затем, осененный новой мыслью, он нагнулся, схватил это дьявольское отродье и метнул в самое сердце огня, ибо он был вне себя и уже не сознавал, что делает.

При виде подобного кощунства, а именно таким представлялся поступок Лео этим дикарям, они ахнули от ужаса и разразились громкими проклятиями. Толпа хлынула на нас, словно огромный морской вал. Я успел заметить, что Лео зарубил одного из нападающих, в следующий миг меня стащили с коня и поволокли к костру. Лео был уже около ямы, он отчаянно отбивался, ибо силен он был невероятно, и дикари все еще побаивались его.

— И дернула же тебя нелегкая убить эту тварь! — воскликнул я в идиотской запальчивости, ибо я был в полном смятении и уже ждал неминуемой смерти. Меня подтащили к самому краю ямы, пламя уже опаляло мои волосы, я чувствовал на себе его жгучее дыхание — и вдруг грубые руки, что держали меня, разжались; я упал на землю и лежал вверх лицом.

И вот что я увидел. Подле костра, вся дрожа от сдерживаемой ярости, стояла наша — так похожая на приведение — проводница; она указывала на огромного рыжеволосого колдуна. Она была уже не одна, ее сопровождали свыше двадцати человек в белых одеждах, с копьями в руках: все — черноглазые, аскетического вида, с чисто выбритыми лицами и макушками, озаренными отблесками огня.

Всю толпу охватил невыразимый ужас, недавние разъяренные быки превратились в кротких овечек, которые разбегались во все стороны, как будто завидели волка. Верховный жрец в белых одеждах, человек с милым, симпатичным лицом, постоянно освещенным улыбкой, обратился к колдуну с несколькими словами, которые я понял.

— Пес, — проговорил он ровным, размеренным и в то же время наводящим ужас голосом, — проклятый пес, зверопоклонник, как ты хотел поступить с гостями могущественной Матери Гор? А ведь тебя долго щадили, хотя и знали, что ты вершишь варварские обряды. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Отвечай быстро, у тебя мало времени.

С воплем ужаса великан упал на колени, но не перед верховным жрецом, который его допрашивал, а перед нашей все еще дрожащей от ярости проводницей, именно к ней обращал он свои нечленораздельные мольбы о милосердии.

— Молчи! — оборвал его верховный жрец. — Она и Судия, и разящий Меч. А я ее Око и Голос. Отвечай же мне! Ты получил повеление оказать этим людям гостеприимство, а хотел бросить их в огонь, потому что они спасли жертву твоих дьявольских злоумышлений и убили это бесовское отродье, твоего выкормыша. Я все это видел. Знай же, это была нарочно устроенная западня: слишком долго ты творишь свои мерзопакостные дела. — Но злосчастный колдун все еще продолжал пресмыкаться перед нашей проводницей, умоляя ее о сострадании.

— Посланница, — сказал верховный жрец, — здесь повелеваешь ты. Объяви же свою волю!

Наша проводница медленно подняла руку и указала на костер. Колдун смертельно побледнел, застонал и повалился навзничь; он был мертв, убитый собственным страхом.

Многие успели убежать, но кое-кто еще остался; жрец холодным тоном велел им подойти ближе. Они испуганно повиновались.

— Смотрите! — сказал он, показывая на умершего колдуна. — Смотрите — и трепещите перед правосудием Матери, Хес. Знайте, что такая же судьба постигнет любого, кто посмеет нарушить ее волю, заниматься колдовством, убивать ни в чем не повинных людей. Поднимите этого дохлого пса, который был вашим вождем!

Несколько человек вышли вперед и выполнили его повеление.

— А теперь швырните его на ложе, которое он приготовил для своих жертв.

Они, пошатываясь, подошли к краю ямы, раскачали и бросили огромное тело в костер, где оно с треском погрузилось в груду пылающих сучьев.

— Слушайте, люди, — сказал жрец, — этот человек заслужил такую жестокую участь. Знаете ли вы, почему он хотел убить женщину, которую спасли иноземцы? Выдумаете, потому, что она и впрямь ведьма? Говорю вам нет! Эта женщина красива, и колдун хотел отобрать ее у мужа, как он уже сделал со многими другими, но она отвергла его. И все же Око узрело, Голос молвил свое слово, и Посланница вынесла свой приговор. Он попался в ловушку, которую сам и расставил; то же ожидает всякого из вас, кто посмеет умышлять или творить зло.

Таков справедливый суд Хес, который она свершила, восседая на своем троне среди огней.

Глава XIII. Под сенью крыл

Один за другим испуганные дикари тихо разошлись. После ухода последнего верховный жрец подошел к Лео и положил руку на его лоб в знак приветствия.

— Господин, — сказал он на том искаженном греческом языке, что был в ходу у придворных Калуна. — Я не спрашиваю, ранен ли ты, ибо с того момента, как ты пересек священную реку и вступил в эту страну, тебя и твоего спутника охраняет незримая сила, ни человек, ни дух не могут причинить вам никакого вреда, как бы велика не казалась грозящая вам опасность. Но на вас посмели наложить свои руки низкие людишки, поэтому Мать, которой я служу, повелела, чтобы все они были казнены у вас на глазах, если, конечно, такова ваша воля. Скажите, такова ли ваша воля?

— Нет, — ответил Лео, — они просто слепые безумцы, и мы не хотим, чтобы из-за нас пролилась их кровь. Мы просто просим, друг, — прости, как тебя зовут?

— Зовите меня Орос, — сказал он.

— Друг Орос, — подходящее имя для человека, обитающего в горах, — мы только просим, чтобы нас покормили, напоили и отвели к той, что ты называешь Матерью, к Оракулу, ради чьего мудрого слова мы прибыли сюда издалека.

Он ответил с поклоном:

— Еда и кров ожидают вас; завтра, после того как вы отдохнете, мне велено препроводить вас туда, куда вы хотите. Прошу вас, следуйте за мной. — И он направился мимо костра к дому, который стоял ярдах в пятидесяти от нас, пристроенный к каменной стене амфитеатра.

Это, очевидно, был дом для гостей; во всяком случае, его приготовили для нашего ночлега: затеплили светильники и растопили очаг, ибо воздух был холодный. Дом имел две комнаты, вторая служила спальней; туда и отвел нас Орос.

— Входите, — пригласил он, — вам надо умыться, привести себя в порядок, а тебе, — обратился он ко мне, — надо подлечить руку, искусанную клыками большого пса.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Неважно, но я знаю и приготовил все необходимое для лечения, — серьезно ответил Орос.

Вторая комната освещалась и отапливалась, как и первая; кроме того, на полу в металлических тазах стояла подогретая вода, на кроватях были разложены чистые льняные одежды и темные, подбитые дорогим мехом мантии с капюшоном. Я был немало удивлен, увидев на маленьком столике баночки с мазями, повязки и деревянные шины: стало быть, хозяева уже знали, что понадобится для лечения моей раны. Но я был слишком утомлен, чтобы задавать вопросы; к тому же я знал, что это бесполезно.

Орос помог мне снять мою драную одежду, осторожно размотал грубую повязку, промыл раны теплой водой со спиртом и осмотрел их взглядом опытного лекаря.

— Клыки вонзились глубоко, — сказал он, — и сломана одна небольшая кость, но все это можно залечить, хотя шрамы и останутся. — Он смазал раны бальзамом и забинтовал руку так искусно, что я не чувствовал почти никакой боли; в заключение он сказал, что наутро опухоль спадет и он вправит мне руку. Так оно и произошло.

Покончив с врачеванием, он помог мне вымыться и облачиться во все чистое, затем повесил мою руку на перевязь. Тем временем переоделся и Лео, вышли мы неузнаваемые, ничего похожего на тех перепачканных грязью и кровью бродяг, которые вошли так недавно. В первой комнате нас действительно ожидала еда, мы поели с благодарностью, не задавая никаких вопросов. Затем, полуживые от усталости, возвратились в спальню, сняли с себя верхнюю одежду, растянулись на постелях и почти сразу же уснули.

Ночью я вдруг пробудился — даже не могу сказать, в котором часу, есть люди, и я в том числе, которые просыпаются, когда кто-нибудь входит в комнату, пусть даже совершенно бесшумно. Еще не открыв глаза, я уже знал, что мы не одни. И я не ошибался. В самом углу мерцала небольшая плошка, наполненная маслом, при ее свете я различил смутную тень возле двери. Сначала я подумал, что это приведение, но потом понял, что это наша проводница в ее погребальных пеленах: она пристально смотрела на спящего Лео, по крайней мере, так мне почудилось, ибо ее голова была наклонена в ту сторону.

Безгласная все это время, тень вдруг тихо застонала: этот ужасный стон, казалось, исторгся из самых глубин ее души.

Стало быть, наша проводница отнюдь не нема, как я полагал. Она может страдать и выражать свои страдания, как и все люди. Но что это! В избытке горя тень заломила свои запеленатые руки. По-видимому, и Лео почувствовал ее присутствие: он зашевелился, что-то забормотал во сне — так тихо, что я не мог ничего расслышать, только понял, что он говорит по-арабски. И вдруг он явственно произнес:

— Айша! Айша!

Тень подплыла к нему и замерла. Он сел, все еще продолжая спать, глаза его были закрыты. Затем он протянул руки, словно бы хотел кого-то обнять, и заговорил страстным шепотом:

— Айша! Я долго искал тебя и в жизни и в смерти. Приди же, моя богиня! Приди же, моя желанная!

Тень подплыла еще ближе, и я увидел, что она вся дрожит и тоже простирает к нему руки.

У самой кровати она остановилась, Лео вновь улегся. Одеяло спало у него с груди, где, как всегда, висела кожаная сумочка с локоном Айши. Лео крепко спал, тень устремила взгляд на эту сумочку. И вдруг запеленатые пальцы с поразительной ловкостью открыли застежку и вытащили длинный, сверкающий локон. Долго и внимательно смотрела тень на эту реликвию, потом убрала ее в сумочку; у нее был такой вид, будто она плачет. В это время спящий Лео снова вытянул руки и заговорил все тем же страстным шепотом:

— Приди же ко мне, моя дорогая, моя прекрасная, моя прекрасная!

При этих словах тень тихо вскрикнула, точно испуганная ночная птица, и выскользнула из комнаты.


Уверясь, что она ушла, я облегченно перевел дух.

Меня терзало недоумение: что все это означает? Конечно же, это не сон, а явь, ведь я хорошо сознавал осе происходящее. Гак что же все это означает? Кто это существо, похожее и на призрак и на мумию, которое вызволило нас из стольких опасностей, кто эта Посланница, вселяющая во всех трепет, которая одним мановением руки может обречь на смерть дикаря-исполина? И зачем оно, это существо, пробралось к нам в комнату глухой ночью, точно некий дух, навещающий своего любимого? Почему я проснулся, а Лео продолжал крепко спать? Зачем тень извлекла локон, откуда она знала, что там хранится? И почему она упорхнула, как испуганная летучая мышь, услышав слова, полные нежности и страсти?

Жрец Орос называет нашу проводницу Посланницей и Мечом, значит, она исполнительница чьей-то воли. Но чьей — не своей ли собственной? Уж не та ли она, кого мы ищем, — сама Айша! Почему же эта мысль отзывается во мне дрожью, ведь если она и впрямь Айша. значит, мы достигли наконец своей цели, наши поиски окончены. Не потому ли я трепещу, что в этом существе есть что-то устрашающее, что-то сверхчеловеческое? Если в эти пелены закутана Айша, то не та Айша, которую мы знали и боготворили, — совсем иная. Я хорошо помнил Ту-чье-слово-закон в се белых покрывалах и как еще задолго до того, как она открыла свое несравненное лицо, мы уже догадывались о ее красоте и величии, ибо никакие покрывала не могли притушить сияние ее жизненной энергии и воплощенной красоты.

Но это существо? Я не решался довести свою мысль до ее логического завершения. Конечно же, я ошибаюсь. Орос, несомненно, сказал правду — это полусверхъестественное существо, обладающее удивительными способностями; несомненно, и то, что она приходила посмотреть на нас, чтобы затем рассказать о своем посещении Той (или Тому), кто наделил ее подобными способностями.

Успокаивая себя этими размышлениями, я снова уснул: в конце концов утомление пересилило все мои сомнения и страхи. Утром, когда эти чувства утратили свою остроту, я решил, по разным соображениям, ничего не говорить Лео. И несколько дней придерживался этого решения.

Когда я проснулся, было уже совсем светло, у моей кровати стоял жрец Орос. Я сел и спросил, который час, он, улыбаясь, тихо ответил, что уже позднее утро, добавив, что он пришел вправить мою сломанную руку. Только тогда я понял, что он говорит так тихо, чтобы не разбудить Лео.

— Ему надо хорошенько отдохнуть, — сказал жрец, снимая с моей руки повязку. — Он перенес много страданий, и, — добавил он многозначительно, — возможно, ему придется перенести еще больше.

— Что ты имеешь в виду, друг Орос? — резко спросил я. — Ты же сказал, что на этой Горе мы в полной безопасности.

— Я сказал тебе, друг… — Он вопросительно посмотрел на меня.

— Меня зовут Холли.

— Я сказал, друг Холли, что ваши тела в безопасности. Но я ничего не говорил об остальном. Человек не только плоть и кровь. У него есть и ум и душа, — и они не защищены от ран.

— И кто же может их ранить? — спросил я.

— Друг, — ответил он серьезно, — ты и твой спутник — в заколдованной стране; будь вы случайно забредшими сюда скитальцами, вы были бы уже давно мертвы, но вы не случайные скитальцы, вы стремитесь сбросить покров с вековых тайн. Об этом здесь знают, и, возможно, вы достигните цели. Но то, что вы обнаружите, сбросив покров, может не только ввергнуть вас в отчаяние, но и поразить безумием. Скажи, вы не боитесь?

— Не очень сильно, — ответил я. — Мы с моим приемным сыном видели много необыкновенного и странного и, как видишь, остались живы. Мы видели величественное сияние Источника Жизни, были в гостях у Бессмертия, наблюдали, как Смерть все-таки восторжествовала над Бессмертием, хотя и пощадила нас, смертных. Пристало ли нам праздновать труса? Нет, мы должны шествовать навстречу своей судьбе.

Слушая меня, Орос не выказывал ни любопытства, ни изумления, как если бы я сообщал ему нечто уже известное.

— Хорошо. — Он улыбнулся и почтительно склонил бритую голову. — Через час вы отправитесь навстречу своей судьбе. Прости меня за предупреждение — мне было велено предостеречь вас; возможно, чтобы испытать вас. Нужно ли повторить это предупреждение господину?… — И он опять посмотрел на меня.

— Лео Винси, — подсказал я.

— Лео Винси, да, Лео Винси, — повторил он, как будто уже знал имя, но оно выскользнуло у него из памяти. — Но ты не ответил на мой вопрос. Следует ли мне повторить предупреждение?

— Я думаю, нет никакой необходимости; но ты можешь это сделать, когда он проснется.

— Я, как и ты, думаю, что это излишне, ибо — прости за сравнение — если уж волк не боится, — он посмотрел на меня, — то тигр, — тут он перевел взгляд на Лео, — и подавно не испугается… Смотри, опухоль спала, раны подживают. Сейчас я завяжу руку, и через несколько недель кость будет такой же крепкой, какой была перед тем, как ты встретился с Ханом Рассеном и его псами… Кстати, ты скоро его увидишь — его самого и его прелестную жену.

— Увижу его? На этой Горе мертвые воскресают?

— Нет, но некоторых приносят сюда для погребения. Это привилегия правителей Калуна; и по моим предположениям, Хания хочет также задать кое-какие вопросы Оракулу.

— Кто этот Оракул? — с любопытством спросил я.

— Оракул, — уклончиво ответил он, — это Голос. Так было всегда.

— Да, Атене мне говорила, но если есть Голос, должен быть и Говорящий или Говорящая. Не та ли это, кого ты называешь Матерью?

— Возможно, друг Холли.

— Эта Мать — дух?

— По этому поводу существует разномыслие. Так сообщили тебе на Равнине? Но и горные племена думают то же самое. И для подобного предположения есть свои основания, ведь все мы, живущие, — плоть и дух. Ты можешь составить собственное мнение — мы его обсудим… С твоей рукой все в порядке. Только береги ее; смотри, твой спутник просыпается.


Через час мы двинулись дальше, продолжая подъем. Меня вновь усадили на того же, но почищенного, накормленного и отдохнувшего коня, который принадлежал Хану; Лео же предложили сесть в паланкин. Но он отказался, заявив, что чувствует себя хорошо и не хочет, чтобы его несли, точно слабую женщину. Он пошел рядом с моим конем, опираясь на копье. Мы прошли мимо ямы, где накануне пылал костер, — она была полна белого пепла, в грудах которого находились останки колдуна и его ужасного кота; всю процессию по-прежнему возглавляла проводница в белых пеленах; едва завидев ее, все жители селения падали ниц и не вставали, пока она не проходила мимо.

Но одна молодая женщина, прорвав окружение жрецов, подбежала к Лео, бросилась перед ним на колени и поцеловала ему руку. Женщина была та самая, которую он спас: благородного вида, с пышной копной рыжих волос; рядом с ней был и ее муж, на его руках все еще багровели рубцы от веревок. Наша проводница — уж не знаю каким образом — заметила это происшествие. Она обернулась и сделала знак, который Орос хорошо понял.

Он подозвал женщину и строго спросил ее, как смеет она, недостойная, притрагиваться к чужеземцу губами. Она ответила, что поступила так, потому что ее сердце переполнено благодарностью. Орос сказал, что только поэтому ее и прощают; более того, в награду за перенесенные ими муки ее муж возводится в сан вождя племени — таково милостивое соизволение Матери. Он велел всему племени беспрекословно повиноваться новому вождю в соответствии с их обычаями; в случае же если он будет вести себя неподобающим образом, надлежит немедленно о том донести, и он понесет наказание. И Орос махнул рукой, приказав паре отойти, и пошел дальше, не слушая ни их изъявлений благодарности, ни радостных криков толпы.

Когда мы проходили по той же самой расселине, что и вчера, но только в обратную сторону, мы услышали звуки торжественного пения. Вскоре, за поворотом, мы увидели процессию, которая двинулась нам навстречу по мрачной горловине, где и днем не показывалось солнце. Впереди ехала не кто иная, как прекрасная Хания, за ней — ее старый дядя, Шаман, далее тянулась вереница бритых жрецов в белых одеждах: они несли гроб с телом Хана, — покойник лежал с открытым лицом, обряженный во все черное. Мертвый он выглядел более пристойно, чем при жизни: этот безумный, распутный человек обрел в смерти что-то похожее на достоинство.

Так состоялась наша встреча. При виде нашей проводницы в ее белых пеленах конь Хании взвился на дыбы, и я испугался, что всадница упадет. Но ударом хлыста и повелительным окриком она заставила коня смириться.

— Кто эта старая ведьма в белом тряпье, которая смеет преграждать путь самой Хании Атене и ее покойному повелителю?! — воскликнула она. — Мои гости, я вижу, вы в дурном обществе, если вы будете следовать за этим злым духом, вам не миновать беды. И ваша проводница, должно быть, сущий урод, иначе она не прятала бы своего лица.

Шаман потянул Ханию за рукав; а жрец Орос с поклоном попросил ее не произносить слов столь кощунственных — кто знает, куда их может занести ветер. Но в Атене клокотала необъяснимая ненависть, и она никак не унималась, обращаясь к нашей проводнице без всякой почтительности.

— А мне все равно, куда их занесет ветер, — кричала она. — Сними с себя это тряпье, колдунья: в такое обряжают только труп, чтобы не видеть его безобразия. Покажись в своем истинном облике, ночная сова; уж не думаешь ли ты испугать меня этим лохмотьем, в которое закутывают мертвецов, да ты и есть мертвец.

— Замолчи, госпожа, умоляю тебя, замолчи, — попросил Орос, чья всегдашняя невозмутимость была поколеблена. — Она сама Посланница, облеченная высшим могуществом.

— Все ее могущество бессильно против меня, Хании Калуна, — ответила Атене. — Так я думаю. Да и какое у нее могущество? Пусть она его покажет. А если могущество и есть, то не ее собственное, а этой горной ведьмы, которая прикидывается духом и всякими колдовскими штучками сманила моих гостей, — она показала на нас, — да еще и погубила моего мужа.

— Замолчи, племянница, — вскричал старый Шаман, чье морщинистое лицо побелело от ужаса; Орос же воздел руки, как бы взывая к некой незримой Силе.

— О ты, всевидящая и всеслышащая, будь милосердна, молю тебя, прости эту безумицу, дабы кровь гостьи не обагрила руки твоих слуг и не потерпела урона в глазах людских древняя честь служения тебе.

Так он молил, но хотя его руки были подняты к небу, его глаза, как, впрочем, и наши, были устремлены на провидицу. Я увидел, что она тянет вверх руку точно таким же жестом, каким убила, вернее, обрекла на смерть, колдуна. Но затем, видимо передумав, она указала на Ханию. Не пошевелилась, не произнесла ни слова, лишь указала на Ханию — ив тот же миг гневные слова застыли на устах Атене, ее глаза утратили яростный блеск, кровь отхлынула от щек. Да, она стала такой же бледной и безмолвной, как и тело, что покоилось в гробу позади нее. Укрощенная невидимой силой, она хлестнула коня с таким бешенством, что он молнией пронесся мимо нас в селение, где должна была остановиться погребальная процессия.

Когда Шаман Симбри проезжал мимо Ороса, жрец схватил его коня за узду и сказал:

— Мы уже встречались с тобой, Шаман, еще когда хоронили отца твоей госпожи. Предупреди же ее, чтобы она не смела больше так отзываться о властительнице этой страны: ты-то знаешь, как велико ее могущество. Передай ей от меня, что, не будь она вестницей смерти, чья особа, как известно, неприкосновенна, она наверняка разделила бы участь своего господина. Прощай, завтра мы поговорим вновь. — И, отпустив узду, Орос пошел дальше.

Вскоре траурная процессия была уже на большом отдалении от нас; мы вышли из горловины и направились вверх по склону, к нижнему краю сверкающих снегов. В тот миг, когда мы выбрались из темного ущелья, где нависающие сосны преграждали доступ дневному свету, мы вдруг хватились нашей проводницы: она куда-то исчезла.

— Уж не вернулась ли она, чтобы усмирить Ханию? — спросил я у Ороса.

— Нет, — слегка усмехнулся он, — я думаю, что она поспешила вперед, чтобы предупредить о приближении гостей Хесеа.

— В самом деле? — ответил я, пристально разглядывая голые склоны, где и мышь не могла бы проскользнуть незамеченной. — Понимаю — она поспешила вперед.

На том разговор и кончился. И все же я так и не понял: как она скрылась. Может быть, нырнула в одну из многочисленных пещер и галерей, которыми, как соты, была пронизана вся Гора.

Подъем продолжался до самого вечера; мы медленно приближались к краю снегов; все это время мы расспрашивали жреца Ороса обо всем нас интересовавшем. Вот что мы от него узнали.

В самом начале мира, так сказал Орос, тысячи и тысячи лет назад на Горе господствовал культ огня; во главе этого культа стояла женщина, верховная жрица. Однако около двадцати веков назад страна была захвачена военачальником Рассеном, который объявил себя Ханом Калуна. Рассен привел с собой новую верховную жрицу, которая поклонялась египетской богине Хес, или Исиде. Эта женщина заменила чистый и простой культ огня на новую религию, которая сочетает некоторые старые обряды с поклонением Духу Жизни, или Природе, чьей земной представительницей и является жрица.

Об этой жрице Орос не хотел сказать ничего, кроме того, что она «никогда не отсутствует»; но мы все же выяснили, что, когда жрица умирает или, как он выразился «предается сожжению», ее место занимает родная или приемная дочь, все под тем же именем Хес, Хесеа или Мать. Когда мы полюбопытствовали, увидим ли мы эту «Мать», он ответил, что она очень редко являет свой лик. О том, как она выглядит, и о ее атрибутах он сказал только, что ее обличие постоянно меняется и, когда пожелает, она пускает в ход «все свое могущество».

Вся община, по его словам, насчитывает всегда ровно триста жрецов и столько же жриц. Желающим разрешается жениться или выйти замуж, из их детей и вырастают новые поколения жрецов и жриц. Поэтому они отличаются своими расовыми особенностями от всех остальных. Это, собственно, было ясно и без его объяснений; все, кто составлял наш эскорт, очень походили друг на друга: утонченно красивые, темноглазые, с четко вылепленными чертами лица и оливковой кожей, они могли быть потомками восточных вельмож с примесью египетской или греческой крови.

Мы спросили Ороса, человеческими ли руками создан этот огромный каменный Знак Жизни, возносящийся над вершиной Горы. Он ответил: нет, это творение самой Природы, а сноп света, проникающий иногда через петлю, исходит от огня, бушующего в кратере вулкана. В гигантской каменной скале первая жрица узнала знакомый египетский Знак Жизни; под ним она и расположила свои жертвенники.

Гора с ее широкими склонами и прилегающими землями населена множеством полудиких людей, признающих верховную власть Хесеа, приносящих ей все необходимое, включая еду и металлы. Жрецы, однако, выращивают много скота и зерна, даже на затененных участках; металлы же они обрабатывают собственными руками. Их власть зиждется на чисто моральной основе; в течение многих веков Община не вела никаких завоевательных войн, а сама Мать ограничивается лишь наказанием преступников — мы уже видели, как это делается. Жрецы не несут никакой ответственности за мелкие стычки между племенами и обитателями Равнины; вождей, которые их ведут, смещают, если, конечно, они не стали жертвами нападения. Но все племена приносят клятву защищать Хесеа и Общину и, несмотря на внутренние распри и междоусобицы, готовы погибнуть за нее все, до последнего. Но они убеждены, что надвигается решительная война между жрецами Горы и обитателями Калуна, и уже делают все необходимые приготовления.

Таковы были сообщенные им сведения, и все дальнейшее подтвердило их достоверность.

К закату мы достигли большой, в несколько тысяч акров, чаши, расположенной ниже снегов и наполненной плодородной землей, смытой, как я полагаю, с верхних склонов. Это место — оно находилось с юго-западной стороны Горы — и самой своей конфигурацией, и нависающими скалами было хорошо укрыто от холодных ветров, и даже на такой высоте здесь снимали обильные урожаи пшеницы и других злаков, выращиваемых обычно в странах с умеренным климатом. Поля принадлежали Общине и были прекрасно возделаны. В эту долину, снизу она была невидима, мы вошли через узкий проход, который можно легко оборонять от целой армии.

Не буду описывать другие особенности долины, скажу только, что почва здесь подогревается вулканическим теплом, а если время от времени случаются извержения, то потоки лавы проходят севернее или южнее.

Миновав поля, огороды и сады, мы подошли к небольшому городку с красивыми домами из базальта. Здесь обитали жрецы, здесь они находились, если не исполняли священные обязанности; но горцам и чужеземцам путь в это место был строго заказан.

Идя по главной улице, мы уперлись в отвесный каменный склон, где был высечен портал с массивными железными воротами поистине фантастической работы. Тут, прихватив с собой моего коня, наш эскорт повернул обратно, — и мы остались одни вместе с Оросом. При нашем приближении ворота открылись сами. С какими чувствами мы вошли внутрь — я даже не берусь описывать; пройдя по короткому темному коридору, мы оказались перед высокими окованными дверями. Они также растворились сами; в следующий миг мы попятились назад, пораженные и полуослепленные ярчайшим светом, который хлынул нам в глаза.

Попробуйте представить себе неф самого большого алтаря, что вам когда-либо приходилось видеть; удвойте, утройте его размеры — и вы получите кое-какое представление о храме, где мы очутились. Можно предположить, что некогда здесь была огромная пещера, но кто может сказать с уверенностью? И гладкие стены, и многочисленные колонны, что возносились к сводчатому потолку далеко вверху, были плодом труда людей, давно уже умерших, вне всякого сомнения, тех огнепоклонников, что жили здесь тысячи лет назад.

Но самое любопытное — как освещался этот огромный храм; ни за что не догадаетесь. С помощью витых столбов пылающего огня. Я насчитал восемнадцать, но, может быть, их было и больше. Они поднимались из отверстий в полу, как бы отделяя своими рядами боковые приделы. Огненные столбы возносились до самого потолка, одинаково высокие и широкие — так могуч был напор газа; верхушки их терялись в вытяжных трубах, проделанных в толще Горы. От огня не исходило ни запаха, ни дыма, ни хотя бы тепла, которое было бы хорошо ощутимо в большом, холодном Святилище; лишь ослепительно белый, как от расплавленного чугуна, свет и такое громкое шипение, будто здесь собрались тысячи и тысячи разгневанных змей.

Во всем этом обширном Святилище не было ни единой души, и если бы не этот шипящий звук, который заполнял все кругом, стояла бы мертвая тишина; мы были подавлены этим ужасающим величием.

— Неужели эти свечи никогда не гаснут? — спросил Лео у Ороса, прикрывая ослепленные глаза.

— Как они могут погаснуть? — ответил жрец своим ровным, бесстрастным тоном, как бы констатируя очевидный факт. — Ведь они питаются от вечного огня, которому поклонялись строители храма. Так они горели с самого начала и так будут гореть вечно, хотя, при желании, мы можем гасить их свет. Следуйте за мной, я покажу вам кое-что еще более поразительное.

Мы последовали за ним в благоговейном молчании — три маленькие, жалкие фигуры, такие одинокие в этом грандиозном Святилище, озаренном молнийным светом. Мы уже подошли к дальней стене, когда увидели, что направо и налево отходят такие же гигантские приделы, освещенные все тем же необыкновенным способом. Орос велел нам остановиться; пока мы стояли в ожидании, с обеих сторон послышалось торжественное пение, и мы увидели, что из глубины приделов к нам направляются процессии жрецов в белых одеяниях.

Обе процессии шли медленно, очень медленно; когда они приблизились, мы увидели, что справа идут жрецы, а слева — жрицы, и тех и других было около ста.

Жрецы выстроились перед нами шеренгой; жрицы встали позади, тоже шеренгой; все они пели какой-то древний, глубоко волнующий гимн; затем, по знаку Ороса, мы двинулись дальше — по узкой галерее, которая замыкалась двойными деревянными дверями. При нашем приближении и эти двери растворились: перед нами открылось самое дивное чудо во всей этой изумительной святыне — большая эллипсоидная апсида. Только теперь мы поняли: планировка храма повторяет форму каменной скалы на вершине Горы, и, как мы догадались, размеры были те же самые. По всему эллипсу, с одинаковыми промежутками, горели огненные столбы, однако было пусто.

Впрочем, не совсем, в дальнем конце апсиды, между двух огненных столбов, стоял простой квадратный алтарь размером с небольшую комнату, задернутый впереди шитыми серебром занавесями. Сверху, на фоне полированной черной скалы, высилась большая серебряная статуя, вся в отсветах пламени.

Описать это прекрасное творение искусства — дело почти непосильное. Статуя изображала задрапированную в покрывала крылатую женщину зрелых лет, чьи очертания поражали своей чистотой и грациозностью; крылья были выгнуты вперед, и между ними, под их прикрытием, мы увидели малютку мальчика: мать прижимала его к груди левой рукой, правая же ее рука была протянута к небу. Это был, очевидно, образ Материнства, но как передать то, что было запечатлено в ее лице и в личике ребенка?

Начну с младенца, маленького крепыша, пышущего здоровьем и радостью жизни. Он только что проснулся, и во сне ему привиделся кошмар, будто на него пала темная тень Смерти и Зла. Страх таился в его милых губках, щеки еще трепетали. Обвив ручонкой шею матери и прильнув к ее груди, как бы умоляя о защите, другая его ручонка с вытянутым пальчиком, направленная вниз назад, указывала, откуда исходит опасность. Но кошмарный сон быстро забывался, обращенные вверх глаза уже выражали вновь обретенное доверие, мир и спокойствие.

Теперь о матери. Она не посмеивалась над его страхами, не укоряла его, — напротив, ее прелестное лицо было озабоченно и встревожено. И в то же время выражало неизменную нежность, непобедимую силу, готовность защитить и своего ребенка, и все другие беспомощные существа от любого зла. Необыкновенно выразительны были большие спокойные глаза, полураскрытые губы нашептывали о незыблемой, неумирающей надежде, а вскинутая рука указывала на источник этой надежды. Вся ее задумчивая поза была исполнена любви, человечности, столь глубокой, что она казалась уже божественной; трепещущие крылья готовы были вознести ее в широко распахнутые небеса. Ноги, к которым были прикреплены крылья, несли свое богоданное бремя с необыкновенной легкостью: они уже как будто достигли обители вечного успокоения, такой далекой от всех земных ужасов.

В сущности, это было изображение испуганного младенца в объятиях матери, но какой-то безвестный гений сумел вложить в это изображение простую символику, понятную даже самым неискушенным умам, — Богиня спасает Человечество.

Пока мы любовались завораживающей красотой статуи, жрецы и жрицы стали вперемежку расходиться налево и направо, образуя большой круг внутри кольца огненных столбов, что горели по всей святыне. Окружность была так велика, что жрецы и жрицы стояли с большими промежутками и походили на одиноких маленьких детей, а их пение доносилось до нас, как отголоски со дна пропасти. Впечатление от этой святыни и затерявшихся в ней жрецов было не только восторженное, но и угнетающее, я, по крайней мере, испытывал что-то вроде страха.

Орос подождал, пока последний жрец займет предназначенное ему место. Затем повернулся и сказал с обычной своей кротостью и почтительностью:

— Подойдите, дорогие странники, и приветствуйте Мать. — Он указал на статую.

— Где же она? — спросил Лео шепотом, ибо здесь мы не смели говорить громко. — Я никого не вижу.

— Хесеа обитает там, — сказал Орос и, взяв нас обоих за руки, повел через огромную, пустую апсиду к алтарю в дальнем ее конце.

Пение зазвучало громче, в него вплелись радостные, торжествующие ноты, и мне даже почудилось — вероятно, только почудилось, — что огненные столбы засверкали еще ярче.

Мы пересекли всю апсиду; отпустив наши руки, Орос трижды простерся перед алтарем. Встал и, отойдя назад, молча застыл с опущенной головой и сплетенными пальцами. Мы тоже молчали; наши сердца, как чаша с вином, были наполнены смешанной надеждой и страхом.

Неужели наши мучительные странствия окончились? Увенчались ли долгие поиски успехом, или же, может быть, мы запутались в паутине какой-то удивительной мистерии и сейчас соприкоснемся с тайной новой религии? Позади остались годы поисков, позади остались тягчайшие испытания духа и тела, — и наконец нам предстоит узнать, не напрасно ли оказалось все, нами пережитое? Да и Лео узнает, исполнится ли данное ему обещание, или та, которую он боготворит, — лишь утраченная тень, которую можно найти уже за вратами Смерти. Удивительно ли, что он весь дрожит и бледен, как полотно, в ожидании рокового мгновения?

Над нами, казалось, пролетали часы, годы, века, целые эпохи, а мы все стояли перед сверкающими серебряными занавесями, которые скрывали от нас черный алтарь, увенчанный сияющим изваянием его загадочной, как сфинкс, хранительницы с лицом, где застыла улыбка вечной любви и сострадания. В то время как мы барахтались в темных водах сомнений, перед нами проходило все минувшее. Событие за событием, во всех подробностях, вновь разворачивалась та эпопея, которая началась в пещерах Кора; наши мысли давно уже были созвучны, и каждый из нас читал в душе у другого, как в своей собственной.

И тут мы поняли, что наши мысли открыты не только для нас, но и для кого-то третьего. Мы не видели ничего, кроме алтаря и статуи, не слышали ничего, кроме медленного пения жрецов и жриц и змеиного шипа огня. Но мы знали, что наши сердца — открытая книга для Той, что наблюдала за нами, стоя под сенью крыльев Матери.

Глава XIV. Судилище

Занавеси раздвинулись. Перед нами была небольшая алтарная, высеченная в большом черном камне; в самом ее центре — трон. Женская фигура, вся с головой в волнах белого покрывала, спадающего на мраморные ступени. В полутьме, которая царила в алтарной, мы видели только, что под складками покрывала Оракул держит в руке драгоценный скипетр с петлей наверху.

Повинуясь какому-то властному импульсу, мы, как и Орос, опустились на колени. Послышался тихий звон — как будто бы звенели колокольчики, и, подняв глаза, мы увидели, что Оракул протянул к нам свой скипетр в форме систра. Раздался негромкий, отчетливый и, как мне показалось, слегка дрожащий голос. Говорил он на греческом языке, куда более чистом, чем у всех остальных.

— Добро пожаловать, странники; я знаю, вы прибыли в эту древнюю святыню издалека и, хотя, несомненно, исповедуете другую религию, не стыдитесь отдать долг поклонения той недостойной, что является сейчас Оракулом, хранительницей тайн. Встаньте, у вас нет причин опасаться меня, ведь это я послала свою Проводницу и слуг, чтобы они привели вас в Святилище.

Мы медленно поднялись и стояли безмолвно, не зная, что сказать.

— Приветствую вас, странники, — повторил голос. — Скажи мне, — скипетр показал на Лео, — как тебя зовут?

— Лео Винси.

— Лео Винси? Красивое имя, вполне достойное человека столь благородной наружности. А как зовут тебя, спутник Лео Винси?

— Хорейс Холли.

— Так, скажите же мне, Лео Винси и Хорейс Холли, чего вы ищете здесь, у нас в стране?

Мы переглянулись, и я сказал:

— Это долгая и странная история. Но как мне называть тебя, о Оракул?

— Тем именем, которым меня здесь называют, — Хес.

— О Хес, — начал я, а сам подумал: «Каким именем, любопытно, называлась она прежде?»

— Я хочу слышать эту историю, — перебила она, и я уловил нетерпение в ее голосе. — Не всю, конечно, ибо я знаю, что вы оба устали, хотя бы часть. Жизнь в этом доме благочестивых размышлений однообразна, о чужеземцы; и ни одно сердце не может жить только минувшим. Я с удовольствием послушаю о том, что происходит в мире. Расскажи же мне, Лео, как можно короче, но только истинную правду, ибо в присутствии Той, чьей Посланницей я являюсь, нельзя говорить ничего, кроме правды.

— О жрица, — заговорил он с обычной своей лаконичностью. — Я повинуюсь. Много лет назад, когда я был совсем еще молод, мой друг и приемный отец и я, прочитав древнюю надпись, отправились в дикую страну и там нашли некую божественную женщину, что сумела восторжествовать над временем.

— Эта женщина была безобразной дряхлой старухой?

— Я сказал, о жрица, что она восторжествовала над временем, а не пала его жертвой, ибо она обрела дар бессмертной молодости. Нет, она не была безобразна, наоборот, в ней, казалось, воплотилась сама красота.

— И поэтому, иноземец, ты поклонялся ей, как это свойственно мужчинам?

— Не поклонялся — просто любил ее, это не одно и то же. Вот жрец Орос поклоняется тебе, зовет тебя Матерью. А я любил эту бессмертную женщину.

— И ты все еще любишь ее? Нет, любовь не долговечна.

— Да, я все еще люблю ее, хотя она умерла.

— Как так? Ты же сказал, она бессмертна.

— Может быть, это была только иллюзия, видимость смерти, на самом же деле это был переход, перевоплощение. Как бы там ни было, я потерял ее и вот уже много лет, как пытаюсь найти.

— Почему же ты ищешь ее здесь, на моей Горе, Лео Винси?

— Потому что мне было видение, это видение и привело меня сюда — посоветоваться с Оракулом. Я хочу узнать о судьбе потерянной возлюбленной, а это можно сделать только здесь, и нигде больше.

— А ты, Холли, ты тоже любишь эту бессмертную женщину, чье бессмертие, однако, склонилось перед смертью?

— О жрица, — ответил я, — я тоже поклялся принять участие в поисках; куда бы ни направился мой приемный сын, я следую за ним. А он ищет утраченную красоту…

— Стало быть, ты следуешь за ним. И оба вы ищете утраченную красоту, как и все мужчины, эти слепцы и безумцы.

— Нет, — возразил я, — будь они слепцами, они не смогли бы различить красоту, а будь они безумцами, они не смогли бы оценить ее, даже если бы и видели. Только мудрецам дано видеть и понимать, Хес.

— Я вижу, ты скор на ответ и находчив, о Холли, как… — Не договорив, она вдруг спросила: — Скажите мне, оказала ли вам должное гостеприимство моя слуга, Хания; послала ли она вас сразу ко мне, как я ей велела?

— Мы не знали, что она твоя слуга, — ответил я. — Гостеприимство она оказала нам более, чем достаточное, мы бежали из ее города, а по пятам за нами гнался ее муж Хан со своими палачами-псами. Но скажи, жрица, что ты знаешь о нашем путешествии сюда?

— Немногое, — небрежно обронила она. — Более трех лун назад мои лазутчики заметили вас в дальних горах; ночью они подползли ближе и подслушали ваш разговор — вы как раз говорили о цели своего путешествия, они тут же вернулись и доложили мне обо всем. И я повелела Хании Атене и этому старому колдуну, ее двоюродному деду, Хранителю Ворот, чтобы они встретили вас за древними воротами Калуна и как можно быстрее послали сюда. Для людей, жаждущих получить ответ на свой вопрос, вы не очень-то торопились.

— Мы очень торопились, о Хес, — сказал Лео, — и если твои лазутчики смогли перейти через горы, где нет ни одной живой души, и спуститься в эту адскую пропасть, они должны были доложить тебе о причине нашей задержки. А нас, прошу тебя, не спрашивай.

— Что ж, я спрошу у самой Атене, она ждет у входа; уж она-то мне ответит, — холодно произнесла Хесеа. — Орос! Введи Ханию — и побыстрее!

Жрец повернулся, поспешил к деревянным дверям, через которые мы вошли в святыню, и исчез.

Наступила тишина, затем Лео — он явно нервничал — сказал по-английски:

— Хорошо бы оказаться сейчас в каком-нибудь другом месте: разговор будет пренеприятнейший.

— Не думаю, — ответил я, — а если и будет, то это, может быть, к лучшему: в таких вот неприятных разговорах часто выясняется правда, а она нам так нужна… — тут я запнулся, вспомнив, что это странная женщина утверждала, будто ее лазутчики подслушали, о чем мы разговаривали в горах, но ведь мы говорили только по-английски.

Мои опасения оказались вполне обоснованными, ибо Хесеа спокойно повторила за мной:

— Ты прав, Холли, в неприятных разговорах, как вино из порванного бурдюка, нередко выплескивается истина.

Она замолчала; излишне говорить, что я не настаивал на продолжении этой беседы.


Двери распахнулись, вошла процессия людей в черном, за ней следовал Шаман Симбри, за ним восемь жрецов несли гроб с телом Хана. Гроб сопровождала Атене, с головы до пят закутанная в черное покрывало; а в самом конце шествовала еще группа жрецов. Перед алтарем гроб поставили на пол, жрецы отошли назад. Атене и Симбри остались перед гробом одни.

— С какой просьбой обращается ко мне мой вассал, Хания Калуна? — холодно осведомилась Хесеа.

Атене шагнула вперед и с явной неохотой преклонила колена.

— О древняя Мать! Я чту твою священную миссию, — как чтили многие поколения моих предков. — Она наклонила голову. — Мать! Этот покойник имеет право на погребение в огненном кратере твоей священной Горы: это право было с самого начала даровано всем нашим правителям.

— Да, это право даровано всем правителям, — подтвердила Хесеа, — еще моими предшественницами; не будет в нем отказано ни твоему покойному господину, ни тебе, Атене, когда пробьет твой час.

— Благодарю тебя, о Хес, и молю, чтобы ты письменно закрепила это право, ибо твоя почтенная глава убелена уже снегом старости и не сегодня завтра ты покинешь нас. Посему вели писцам занести свое повеление в книгу законов, дабы та Хесеа, что сменит тебя, могла свершить погребальный обряд, когда придет для него время.

— Перестань, — остановила ее Хесеа. — Перестань изливать свою желчную злобу по поводу того, что тебе следует почитать, о глупое дитя: может быть, завтра огонь поглотит и недолговечную молодость и красоту, которыми ты так гордишься. Повелеваю тебе: замолчи; расскажи мне, каким образом погиб твой господин.

— Спроси этих странников, что были его гостями: его кровь — на их руках и взывает к отмщению.

— Я убил его, — сказал Лео, — ради спасения собственной жизни. Он хотел затравить нас своими собаками; вот следы их клыков. — Он показал на мою руку. — Жрец Орос знает, он перевязывал раны.

— Как же это случилось? — спросила Хесеа у Атене.

— Мой господин был не в своем уме, — смело ответила Атене. — У него было жестокое развлечение — охотиться на людей.

— Так. И к тому же твой господин ревновал? Я вижу, твои уста готовы изрыгнуть ложь, — не лги! Лео Винси, ответь мне ты… Нет, нет, я не хочу, чтобы ты разглашал тайны женщины, которая предлагала свою любовь. Говори ты, Холли, — и только правду.

— Правда такова, о Хес, — ответил я. — Эта госпожа и ее родственник Шаман Симбри спасли нас от гибели в водах реки, что протекает на дне ущелья, радом с Калуном. Оба мы занемогли, за нами заботливо ухаживали, но Хания полюбила моего приемного сына.

Жрица зашевелилась под своим полупрозрачным покрывалом, и Голос спросил:

— А не полюбил ли и твой приемный сын Ханию, как полюбил бы любой другой мужчина на его месте, ибо она, без сомнения, очень хороша собой?

— Спроси его сама, о Хес. Я только знаю, что он стремился бежать от нее, и в конце она потребовала, чтобы он сделал выбор между женитьбой и смертью, и дала ему один день на размышление. Каким образом она собиралась освободиться от своего супруга — я не знаю. С помощью Хана, который сильно ее ревновал, мы бежали из города. И тогда Хан, человек безумный и вероломный, пустил по нашему следу собак. Мы убили его и, ускользнув от преследования этой госпожи и ее родственника Шамана, добрались до Долины Костей; там нас встретила проводница с закутанной головой; она повела нас дальше и дважды спасла нашу жизнь. Вот и весь рассказ.

— Что ты можешь на это сказать, женщина? — угрожающе спросила Хесеа.

— Немногое, — не дрогнув, ответила Атене. — Долгие годы я была связана замужеством с безумцем, грубым животным, а этот человек был мне люб, я была люба ему: естественно, что в нас заговорил голос Природы. Но он, видимо, испугался мести Рассена, а может быть, его отговорил этот Холли — жаль, что его не растерзали собаки! Они бежали из города и оказались здесь, на твоей Горе. Но мне надоел этот разговор; разреши мне удалиться, чтобы отдохнуть перед завтрашним обрядом.

— Ты утверждаешь, Атене, — сказала Хесеа, что в этом человеке и тебе заговорил голос Природы, что его сердце — твое; но ведь он как будто бы не трус, неужто же он покинул тебя из страха перед твоим господином? Скажи, эта прядь волос, что он хранит в сумочке на груди, — залог твоей любви?

— Не знаю, что он прячет в своей сумочке, — угрюмо заявила Хания.

— И все же, когда он лежал больной в доме над воротами, он сравнивал эту прядь с твоими волосами — теперь припоминаешь?

— Я вижу, Хес, он выболтал тебе все наши тайны, хотя большинство мужчин хранят их в своей груди. — Она презрительно покосилась на Лео.

— Я ни о чем не рассказывал ей, Хания, — запальчиво воскликнул Лео.

— Нет, странник, ты мне ничего не говорил; обо всем этом поведала мне моя мудрость: от нее ничто не укроется. Неужто ты надеялась, Хания, скрыть правду от всевидящих глаз Хесеа, Властительницы Горы? Можешь не утруждать себя признанием, я знаю все — и знала с самого начала. Так и быть, прощаю тебе ослушание; а обращать внимание на твои лживые увертки — ниже моего достоинства. По своим собственным соображениям я, пренебрегающая временем, позволила тебе держать в плену моих гостей и даже пытаться с помощью угроз завоевать любовь одного из них. — Она помолчала, затем бесстрастно добавила: — Мало того что ты виновата, женщина, ты еще смеешь мне лгать здесь, в этом Святилище.

— Хотя бы и так, — последовал дерзкий ответ. — Уж не любишь ли ты этого человека сама? Это чудовищно. Против подобного непотребства восстанет сама Природа! Не дрожи от ярости! Я знаю, Хес, что ты способна на любое зло, но я также знаю, что я твоя гостья и в этом священном месте, под символом вечной Любви, ты не посмеешь пролить кровь. К тому же ты не можешь причинить мне вреда, Хес, ибо я равна тебе могуществом.

— Атене, — сдержанно ответил Голос, — если бы только пожелала, я могла бы уничтожить тебя прямо здесь. Но ты права, я не причиню тебе вреда, бессовестная слуга. Я отправила тебе — через этого звездочета, Шамана Симбри, — повеление встретить моих гостей и немедленно препроводить их в святыню. Как ты посмела ослушаться? Говори, я хочу знать.

— Так знай, — Хания заговорила серьезным голосом, уже без горечи и лжи. — Я ослушалась потому, что этот человек не твой, а мой, только мой, потому, что я люблю его, и люблю еще с древних времен. С тех самых пор, как наши души появились на свет; и он любит меня. Так подсказывает мне мое сердце, так подсказывает и волшебство моего дяди, хотя мне и неведомо, как и когда мы с ним полюбили друг друга. Поэтому я и явилась к тебе, о Хранительница тайн минувшего, чтобы узнать правду. Ты не можешь лгать здесь, где твой алтарь; и именем той Высшей Силы, которой повинуешься ты, я настаиваю, чтобы ты ответила здесь и сейчас. Кто этот человек, к которому так стремится мое сердце? Кем он был для меня? Какое ты имеешь отношение к нему? Говори, о Оракул, раскрой тайну. Говори, я требую, даже если впоследствии ты убьешь меня; не знаю только, сможешь ли.

— Да, говори, говори! — подхватил и Лео. — Ибо знай, что я в мучительном неведении. И меня тоже осаждают воспоминания, мое сердце разрывается между надеждой и отчаянием.

— Говори же! — откликнулся и я.

— Лео Винси, — сказала Хесеа после недолгого размышления. — Кто я по твоим предположениям?

— По моим предположениям, — торжественно заявил он, — ты та самая Айша, от руки которой я некогда принял смерть в пещерах Кора, в Африке. По моим предположениям ты та самая Айша, которую около двадцати лет назад я встретил и полюбил в этих пещерах; там, перед тем как умереть ужасной смертью, ты поклялась возвратиться в этот мир…

— Какое безумное заблуждение! — торжествующе перебила Атене. — «Около двадцати лет назад»! Уж я то знаю, что прошло более восьмидесяти лет с тех пор, как мой дед — тогда еще молодой человек — видел эту жрицу восседающей на троне в Святилище.

— А что думаешь ты, Холли? — спросила жрица; она как будто бы даже не слышала слов Хании.

— Я думаю точно то же, что и он, — ответил я. — Мертвые — случается — воскресают. Но только ты знаешь всю правду, и только ты можешь ее открыть.

— Да, — проговорила она в раздумье, — мертвые — случается — воскресают, и воскресают в странном обличий; возможно, я и знаю всю правду. Завтра, когда тело будет поднято для погребения, мы продолжим этот разговор. А до тех пор вы все отдыхайте и готовьтесь встретиться лицом к лицу с правдой, как бы ужасна она ни была.

Пока Хес договаривала последние слова, серебряные занавеси сдвигались так же таинственно, как и открылись. Словно по сигналу, подошли жрецы в черном. Окружили Атене и повели ее прочь вместе со старым Шаманом, который — то ли от усталости, то ли от пережитого страха — еле держался на ногах и щурил подслеповатые глаза, как будто их резал ослепительный свет. После их ухода жрецы и жрицы — все это время они стояли вдоль стен, слишком далеко, чтобы слышать наш разговор, — разделились на две группы и, продолжая петь, покинули храм; остались лишь мы, Орос да еще покойник в своем гробу.

Верховный жрец Орос жестом пригласил нас следовать за ним, что мы и сделали. И честно признаться, я с облегчением оставил это пустынное, точно кладбище, место; как ни странно, оно казалось еще более пустынным от потоков ослепительного света: это впечатление еще усугублялось зрелищем гроба с покоящимся в нем телом, а ведь нервы и без того были сильно потрясены всем, что нам пришлось перенести. А уж как я был рад, когда мы пересекли Святилище во всю его длину, миновали окованные двери, каменный коридор и ворота, которые, как и прежде, распахнулись при нашем приближении, и полной грудью втянули в себя приятно освежающий в этот предрассветный час воздух!

Орос отвел нас в хороший, с удобной обстановкой дом; мы выпили поднесенное им зелье и тут же уснули мертвым сном. Пробудился я на удивление бодрым и здоровым. Странно только было, что в комнате горел светильник, стало быть, еще продолжалась ночь, а значит, я проспал совсем недолго.

Я попытался снова заснуть, но мне это не удалось, тогда я стал размышлять и размышлял, пока совсем не запутался. Ибо размышления были тут бесполезны: нужна правда, и только правда, «как бы ужасна она ни была» — вспомнились слова жрицы.

А что, если это не Айша, которую мы разыскивали, а некое существо, ужасное, как эта правда? Что кроется под намеками Хании? Ее дерзость, несомненно, опирается на какое-то тайное знание. А не встать ли мне и не перевязать ли руку? Нет, одному не справиться. Может быть, разбудить Лео, чтобы он помог? Что угодно, только бы отвлечься от этих мучительных размышлений в ожидании того часа, когда мы узнаем наконец правду, радостную ли, горькую.

Я сел на кровати, и ко мне тут же, с лампадой в руке, подошел Орос.

— Долго же ты спал, друг Холли, — сказал он. — Пора вставать и приниматься за дело.

— Долго? — изумился я. — Но ведь еще темно.

— Начинается уже вторая ночь, друг. Ты проспал много часов. Ты поступил благоразумно, хорошо отдохнув: кто знает, когда тебе удастся поспать снова… Позволь-ка я промою твои раны.

— Скажи мне… — начал было я.

— Нет, друг, — решительно отрезал он, — скажу только, что скоро тебе предстоит присутствовать на похоронах Хана, а потом ты, возможно, получишь ответ на свой вопрос.

Через десять минут он отвел меня в трапезную, где сидел уже полностью одетый Лео, ибо Орос разбудил его первого и велел ему приготовиться к завтраку. Орос сказал нам, что Хесеа распорядилась не тревожить нас, чтобы мы хорошо отдохнули, так как нам предстоит трудный день. Мы быстро перекусили и отправились в Святилище.

Мы снова прошли через ярко освещенный зал в эллипсоидную апсиду. Теперь здесь было совершенно пусто, убрали даже тело Хана; серебряные занавеси были задёрнуты, стало быть, Оракул не восседает на троне в алтарной.

— Как повелевает древний обычай, Мать отправилась отдать последний долг покойному, — объяснил Орос.

Мы прошли мимо алтаря; за статуей в каменной стене апсиды была дверь, оттуда начинался проход, который вел в зал, какие бывают в жилых домах; множество дверей, что там находились, по словам нашего проводника, служили для входа в покои самой Хесеа и ее служанок. Покои выходили прорубленными в отвесном склоне Горы окнами на сады; они хорошо освещались и проветривались. В зале нас ожидали шестеро жрецов: каждый держал под мышкой связку факелов, а в руке — зажженную лампаду.

— Нам придется идти в полной темноте, — сказал Орос. — Будь сейчас день, мы смогли бы подняться по снегам, но ночью это опасно.

Он зажег факелы от лампады и дал каждому из нас по одному.

Начался подъем. Вверх и вверх — по бесконечным галереям, высеченным в скальной породе неимоверно тяжким трудом огнепоклонников. Галереи протянулись на многие мили, и, хотя поднимались они достаточно полого, понадобилось более часа, чтобы пройти всю эту анфиладу. В конце концов мы оказались у подножия уходящей ввысь лестницы.

— Отдохните здесь, мой господин, — сказал Орос, кланяясь Лео с тем особым почтением, которое он выказывал с самого начала, — ибо лестница очень крутая и длинная. Сейчас мы стоим на вершине Горы; теперь нам придется взобраться на самый верх каменной петли, что венчает эту вершину.

Мы присели в сводчатой пещере, наслаждаясь прохладой, которую несли с собой сквозняки, гулявшие по всем этим проходам, — мы были сильно разгорячены долгой ходьбой по душным галереям. Услышав сильный шум, я спросил Ороса, откуда он доносится. Верховный жрец ответил, что мы находимся рядом с кратером вулкана: даже через толщу каменной стены слышно было, как бушует огонь.

И вновь начался подъем, не очень опасный, но очень утомительный: нам пришлось преодолеть около шестисот ступеней. До сих пор мы шли по проходам, похожим на галерею в великой пирамиде, протяженностью в несколько фарлонгов; сейчас же у меня было такое впечатление, будто я поднимаюсь по бесконечной спиральной лестнице под самый купол кафедрального собора, но величиной этот купол с несколько обычных, поставленных один на другой.

Иногда мы останавливались, отдыхали, затем шли дальше по крутым, высотой каждая с добрый фут, ступеням; так мы поднялись по вертикальной, башнеобразной скале; но нам оставалось еще проделать путь вверх по каменной петле. Мы последовали за Оросом; признаюсь, я был рад, что лестница проходит внутри петли, ибо чувствовал, как она содрогается под могучим напором ветра.

Наконец впереди блеснул свет; через двадцать ступеней мы оказались на площадке. Орос и еще один жрец подхватили под руки Лео, шедшего первым; на мой вопрос, зачем они это делают, Лео прокричал:

— Здесь может закружиться голова, и они боятся, чтобы я не упал. Будь осторожен и ты, Хорейс. — И он протянул мне руку.

Я уже вышел из тоннеля, и, должен признаться, если бы не его своевременная помощь, я бы рухнул на каменный пол — так я был ошеломлен открывшимся передо мной видом. И тут нет ничего удивительного, вряд ли в этом мире можно увидеть что-нибудь подобное.

Мы стояли на самом верху петли, на плоской площадке длиной в восемьдесят ярдов и в тридцать шириной, под густо унизанным звездами небом. С южной стороны, более чем в двадцати тысячах футов, внизу смутно виднелась равнина Калуна, а с восточной и западной сторон — могучие, облаченные в снег плечи горной вершины и бурые склоны под ними. На севере открывалась иная картина, еще более ужасная. Прямо под нами — так, по крайней мере, казалось, ибо башнеобразная скала слегка изгибалась внутрь — лежал обширный кратер с огненным озером в самой его середине; это озеро пузырилось, бурлило, клокотало, взметая ввысь огненные цветы, наподобие бушующего моря.

Над озером поднимались дым и газы, на лету вспыхивавшие; сливаясь все вместе, они образовали гигантскую огненную завесу, прямо перед нашими глазами. Пройдя через каменную петлю, сноп исходящего от нее света мчался вдаль над равниной Калуна и над вершинами гор по ту ее сторону, исчезая где-то за окоемом.

Ветер дул с юга на север, его словно притягивало жаркое жерло вулкана; он яростно свистел в каменной петле, ударяясь о ее шероховатую поверхность; он сгибал верхний край завесы, как налетевший шквал закручивает гребень гигантской волны, и уносил с собой большие сгустки огня, которые плыли, как объятые пожаром парусники.

Если бы не этот неизменный сильный ветер, любое живое существо, что появилось бы на площадке, вероятно, задохнулось бы от миазмов, но его постоянный напор отгонял все миазмы к северу. Благодаря той же самой причине жар в этом холодном месте был не так силен, как можно было бы ожидать.

Глядя на это жуткое зрелище, более подходящее для Ада, чем для нашей земли, и опасаясь, как бы ветер не швырнул меня, словно палый лист, в огненное озеро, я опустился на здоровую руку и колени и, крикнув Лео, чтобы он последовал моему примеру, стал оглядываться. Я увидел на площадке ряды молящихся коленопреклоненных жрецов в широких, напоминающих рясы одеяниях, но я не увидел ни Хес, ни Атене, ни тела мертвого Хана.

Пока я раздумывал, где они могут быть, к нам подошли несколько жрецов во главе с Оросом, который сохранял полнейшее хладнокровие среди всего этого ужаса, они окружили нас и повели по дорожке, в опасной близости от закругленного края скалы. Несколько ведущих вниз ступеней — и мы в укрытии, ибо ветер ревел теперь у нас над головой. Еще двадцать шагов — и мы в некоем подобии алькова, высеченного, вероятно, человеческими руками в боковой поверхности скалы и наполовину укрытого базальтовой крышей.

В этом достаточно большом алькове — или пещере — было уже много людей. На каменном троне восседала Хесеа в расшитой пурпурной мантии поверх полупрозрачных пелен, которые окутывали ее с ног до головы. Тут же стояли Хания Атене, старый Шаман, явно чем-то обеспокоенный, и в багровых отблесках огня покоилось обнаженное тело Хана Рассена.

Мы подошли к трону и поклонились. Хесеа сидела с опущенной на грудь головой, то ли в печали, то ли в задумчивости; в ответ на наше приветствие она подняла голову и заговорила с жрецом Оросом. Здесь, под прикрытием массивных стен, было сравнительно тихо и можно было даже разговаривать друг с другом.

— Ты благополучно привел их сюда, мой слуга, — сказала Хесеа. — Благодарю тебя. Для людей непривычных эта дорога трудна и опасна. Мои гости, что скажете вы об этой бездне, где хоронят детей Хес?

— О госпожа, наша религия говорит, что существует место, именуемое Адом, — ответил Лео. — Этот кипящий котел внизу очень походит на его раскрытый зев.

— Если и существует Ад, — ответила она, — то только тот, который мы познаем, переходя из одного существования в другое, на этой маленькой звезде, что называется Землей. Лео Винси, я говорю тебе: истинный ад — здесь! — Она коснулась рукой груди, и ее голова вновь поникла под бременем тайного отчаяния.

Немного погодя она подняла голову и заговорила:

— Уже за полночь, нам предстоит еще до наступления зари свершить все скорбные обряды. Тьма должна быть обращена в свет, а свет может быть преображен в вечную тьму.

— О владычица! — обратилась она к Атене. — Твой господин будет погребен в этом святом месте: это его наследственное право; его останки, как и останки всех его предшественников, станут пищей для священного огня. Орос, мой служитель, призови Обвинителя и Защитника, вели им открыть свои книги, дабы я могла свершить суд, даровать его душе новую жизнь или осудить ее на вечную смерть.

О Жрец! Судилище начинается!

Глава XV. Второе испытание

Орос поклонился и ушел. Хесеа знаком велела, чтобы мы встали по правую от нее руку, а Атене — по левую. С обеих сторон тихо подходили все новые и новые жрецы и жрицы в капюшонах и выстраивались вдоль стен; их собралось уже около пятидесяти. Затем появились две фигуры в черных одеждах и масках, с пергаментными книгами в руках; они встали по обе стороны от покойника, тогда как возвратившийся Орос стоял у него в ногах — лицом к Хесеа.

Она подняла систр, и, повинуясь ее велению, Орос сказал:

— Откройте книги.

— Обвинитель — он стоял справа, — сломав печать, приступил к чтению. Последовало перечисление грехов покойника, такое полное, как будто за ним неусыпно наблюдала его собственная совесть. Бесстрастно, во всех ужасающих подробностях рассказывалось о дурных поступках и злодеяниях, совершенных Ханом в детстве, юности и в зрелые годы; их описание производило поистине удручающее впечатление.

Я слушал в изумлении: какой тайный соглядатай мог с такой дотошностью проследить всю его жизнь; и еще я с содроганием думал, какие тяжкие обвинения могут быть выдвинуты против любого из нас, если бы мы были под таким надзором с колыбели до самой могилы; тут я вспомнил, что грехи запечатлевают писцы еще более бдительные, чем служители Хес.

Долгое перечисление подошло наконец к заключению. Обвинитель поведал об убийстве вельможи на берегу реки; о заговоре против нас, без каких-либо оправдательных причин; затем о том, как он пытался затравить нас псами и чем закончилась эта жестокая охота. Окончив чтение, Обвинитель закрыл книгу и бросил ее на пол.

— Таковы записи, о Мать, — провозгласил он. — Пусть же твоя мудрость подведет окончательный итог.

Ничего не ответив, Хесеа показала систром на Защитника, и он тоже сломал печать и приступил к чтению.

В его перечислении упоминалось обо всем добром, что совершил Хан, о каждом сказанном им благородном слове, каждом благородном поступке, о замыслах, которые он осуществил для блага своих подданных, об искушениях, которые ему удалось побороть, о его истинной любви к жене, о его молитвах и приношениях храму Хес.

Далее говорилось о том, как его ненавидела жена (имя ее не упоминалось), как она и колдун, который ее вырастил и выпестовал, ее родственник и наставник, подбивали других женщин, чтобы те его соблазняли: таким способом они надеялись отделаться от него. И о том, как они опоили его ядовитым зельем, которое лишило его рассудка, посеяло зло у него в сердце и своим губительным влиянием отвратило от той, чьей любви он все еще хотел.

Однако там отмечалось, что тягчайшие из своих преступлений он совершил по наущению жены; она всячески стремилась опорочить его в глазах подданных, которых он притеснял по ее же внушению; именно ревность к ней заставляла его поступать жестоко и подло, хуже всего, что он предательски нарушил закон гостеприимства, напав на ни в чем не повинных людей, от рук которых он и пал.

Окончив чтение, Защитник закрыл книгу и бросил ее на пол.

— Таковы записи, о Мать, — провозгласил он. — Пусть же твоя мудрость подведет окончательный итог.

Все это время Хания стояла с холодным безучастным видом, но тут она выступила вперед, видимо собираясь что-то сказать, за ней вышел и Шаман Симбри. Но прежде чем Атене успела произнести хоть слово, Хесеа запрещающим жестом подняла скипетр.

— День твоего суда еще не настал, — сказала она, — мы здесь собрались не для того, чтобы слышать твои оправдания. Когда ты будешь лежать там, где лежит твой супруг, и записи твоих деяний будут оглашены перед Судией, — тогда пусть Защитник скажет все необходимое.

— Да будет так, — надменно уронила Атене и отошла назад. Наступил черед верховного жреца Ороса.

— Мать! — сказал он. — Ты выслушала и ту и другую сторону. Взвесь же все, ими прочитанное, определи, какая чаша весов перетягивает, и, суди, как подсказывает тебе твоя мудрость. Должны ли мы скинуть того, кто был Рассеном, в огненную бездну ногами вперед, дабы он мог снова вступить на путь жизни, или же головой вперед, дабы он уже никогда не мог восстать из мертвых?

Все замолчали в напряженном ожидании, когда великая жрица вынесет свой приговор.

— Я все выслушала, все взвесила, все определила, но права судить мне не дано. Это право принадлежит тому духу, который даровал ему жизнь, а затем ее отобрал. Покойник свершил много тяжких грехов, но еще более тяжкие грехи — на совести тех, кто злоумышлял против него. К тому же человек безумный не может отвечать за свои поступки. Скиньте же его в огненную могилу ногами вперед, да очистится имя его в глазах тех, кто еще не рожден, и да возвратится он в этот мир в определенный судьбой срок. Я сказала.

Обвинитель подобрал с пола брошенную им книгу и, подойдя к пропасти, швырнул ее вниз — в знак того, что все записи навсегда стерты. Затем он повернулся и ушел; Защитник поднял свою книгу и вручил ее Оросу для вечного хранения в Святилище. Окончив отпевание, жрецы обратились с торжественным молением к великому владыке мира подземного, дабы принял он и оправдал душу покойного, как оправдала ее его посланница Хесеа.

Еще до окончания моления несколько жрецов медленно выступили вперед, подняли гроб и поднесли к краю пропасти, после чего по знаку Матери сбросили покойника ногами вниз в огненное озеро. Все наблюдали за падением тела; если бы оно перевернулось, это означало бы, что суд смертных отвергнут в обители бессмертных. Но тело не перевернулось, оно, как свинцовое грузило, упало в огонь, который пылал в нескольких сотнях футов внизу — и навсегда скрылось. В этом, как потом выяснилось, не было ничего странного, ибо к ногам покойника был привязан груз.

Все в этом торжественном обряде, включая формулы приговора и осуждения, сохранялось неизменным с незапамятных времен; так хоронили здешних жрецов и жриц и кое-кого из правителей и вельмож с Равнины. Сама процедура Судилища, без сомнения, заимствована из Древнего Египта; до сих пор еще ни одна жрица не решилась осудить душу покойного.

Самое примечательное в этом обычае — если не считать его торжественности и ужасной окружающей обстановки — заключается в точности сведений о жизни и деяниях усопшего, оглашаемых Обвинителем и Защитником в масках. Это доказывает, что Община Хес только делала вид, будто ее не интересовали все, включая и политические, дела обитателей Равнины, где они некогда правили; на самом же деле, провозглашая свое духовное превосходство, они втайне стремятся возвратить себе прежние владения, их равнодушие — показное. Кроме того, можно предположить, что столь полные и достоверные сведения нельзя получить даже с помощью необычайно разветвленной системы слежки — здесь, несомненно, не обошлось без применения дара ясновидения.


Заупокойная служба, если позволительно так ее назвать, закончилась; покойник вместе с записями своих грехов погрузился в огненную пучину; если от него что-нибудь и сохранилось, то только горстка праха. Однако книга нашей судьбы, в отличие от его книги, была все еще раскрыта — и на самой загадочной странице. Мы все знали это и в большом нервном напряжении ждали дальнейшего.

Хесеа сидела, размышляя, на своем каменном троне. И она тоже знала, что настал решительный час. Она вздохнула, махнула скипетром и, сказав несколько слов, отпустила жрецов и жриц. Осталось лишь двое — Орос и верховная жрица Папаве, молодая женщина благородного облика.

— Слушайтесь, слуги мои, — сказала она. — Прибытие иноземцев, которых, вы знаете, я ждала много лет, предвещает великие события. Даже я, в своем безмерном могуществе, не могу предвидеть их исход, ибо мне не дано прозревать грядущее. Этот трон может скоро опустеть, а это тело станет пищей для вечного огня. Нет, нет, не печальтесь, не печальтесь, ибо я бессмертна, и даже если умираю, мой дух возвращается.

Внемли мне, Папаве! В тебе течет жреческая кровь, и только тебе я открыла все двери мудрости. Если я — сейчас или позже — покину этот мир, воссядь на этот древний трон, на мое место и неукоснительно следуй всем моим наставлениям: да озаряет свет с нашей Горы весь мир! И еще я повелеваю тебе и тебе тоже, мой жрец Орос: если меня призовут в горнюю обитель, оказывайте радушное гостеприимство этим иноземцам, а как только это станет возможно, отведите их назад — той же самой дорогой, что они пришли, или через северные холмы и пустыни. Если же Хания Атене попытается задержать их насильно, именем Хесеа поднимите против нее племена, низложите ее, захватите ее земли и властвуйте ими. Слушайте и повинуйтесь!

— О Мать, мы слушаем и повинуемся, — ответили Орос и Папаве в один голос.

Она махнула рукой — в знак того, что разговор закончен, и после долгого раздумья обратилась к Хании:

— Атене, вчера ночью ты спросила, люблю ли я этого человека. — Она показала на Лео. — Ответ на этот вопрос напрашивается сам собой: разве не может он разжечь страсть в груди любой женщины, как и в твоей? Ты говорила, что твое сердце и мудрость твоего родственника Шамана подсказывают тебе, что ты любила этого человека еще в первом своем воплощении, и ты заклинала меня именем Высшей Силы, которой я повинуюсь, снять завесу с былого, дабы ты могла узнать истину.

Час настал, женщина, и я выполняю твою просьбу, не потому, что уступаю тебе, но потому, что такова моя собственная воля. Я все же человек, а не богиня, поэтому ничего не могу поведать тебе о самом начале. Не знаю, почему судьба связала нас троих одним узлом; не знаю, что уготовано нам в самом верху лестницы перевоплощений, по бесчисленным ступеням которой мы карабкаемся в таких муках и страданиях, а если и знаю, лишена возможности сказать. Итак, я начинаю свой рассказ с того времени, которое сохранилось в моей памяти.

Хесеа замолчала, и мы увидели, что она вся дрожит в невероятном напряжении воли.

— Оглянитесь, — вскричала она, широко разбрасывая руки. Мы обернулись и сперва не увидели ничего, кроме высокой завесы огня, верхняя кромка которой под натиском ветра загибалась, словно гребень океанской волны. По мере того как мы приглядывались к алой завесе, этому чудовищному светильнику, созданному самой Природой, в ее глубинах, как в магическом кристалле провидца, вырисовывалась все более отчетливая картина.

Среди песков, омываемый широкой, окаймленной пальмами рекой, — храм; по его двору, обнесенному кругом колоннами, шествуют жрецы с развевающимися знаменами. Но вот двор пустеет: я даже вижу, как по нему скользит тень соколиных крыльев, так хорошо заметная в ярких лучах солнца. Через южные портальные ворота входит бритоголовый, босоногий человек в белом жреческом облачении; он медленно направляется к раскрашенной гранитной святыне: там, среди цветущих лотосов, восседает статуя женщины в двойной египетской короне; в руке у нее священный систр. Внезапно, как будто заслышав какой-то шум, человек останавливается, смотрит на нас; клянусь Небесами, его лицо, как две капли воды, походит на лицо Лео Винси, только помоложе, и на лицо Калликрата, чье набальзамированное тело мы видели в пещерах Кора.

— Смотри, смотри! — выдохнул Лео, хватая меня за руку, но я только кивнул головой.

Человек идет дальше; преклонив колена перед богиней в храме, обнимает ее ноги и молится. Распахиваются ворота, и в святыню вступает процессия во главе с закутанной в покрывало утонченного вида женщиной; она возлагает приношения на столик и опускается на колени перед статуей. Исполнив свой священный долг, она поворачивается и, уходя, прикасается к руке наблюдающего за ней жреца, который после недолгих колебаний следует за ней.

Вся процессия скрывается за воротами, только женщина задерживается в тени колонны — она что-то шепчет жрецу, указывая на реку и лежащую на юге равнину. Он в явном смятении, неуверенно возражает; она же, быстро оглядевшись, сбрасывает с лица покрывало и тянется к нему — их губы встречаются.

Убегая, она взглядывает в нашу сторону: это вылитая Атене; в ее темных волосах — золотой урей, знак принадлежности к царскому роду. Она смотрит на бритоголового жреца, торжествующе смеется, показывает на заходящее солнце, на реку и исчезает.

В ответ на этот смех, донесшийся до нас из глубины веков, слышится торжествующий смех Атене, она громко кричит старому Шаману:

— Верно подсказывали мне мое сердце и ты. Я покорила его сердце тогда.

Но холодный, точно лед, голос Хесеа остудил ее радость:

— Замолчи, женщина; сейчас ты увидишь, как ты его потеряла тогда.

Сцена меняется; на ложе дремлет прекрасная женщина. Она вздрагивает: по-видимому, ей снится ужасный сон, а над ней склоняется тень с теми же эмблемами на одежде, что и у богини в храме, с шапочкой в виде стервятника, тень что-то шепчет ей на ухо. Женщина просыпается, оглядывается: это вылитая Айша, такая, какой мы ее видели в пещерах Кора, когда она впервые открыла свое лицо.

Горький вздох вырвался у нас с Лео: мы не могли проронить ни слова, вновь любуясь ее красотой.

Она засыпает, и над ней опять склоняется страшная тень и что-то шепчет ей на ухо. Куда-то показывает — дали разверзаются. Ладья среди бушующего моря, и в этой ладье сплелись в объятиях жрец и женщина с царственным обликом, а над ними, как символ возмездия, реет голошеий, с взъерошенным опереньем сокол — точно такой же, как на шапочке богини.

Картина стирается с полотна; теперь огненная завеса так же пуста, как и полуденное небо. Затем возникают новые видения. Хорошо нам памятная большая пещера с гладкими стенами и усыпанным песком полом. На песке — мертвое тело того самого жреца, но уже не с бритой головой, а золотокудрого; его остекленевшие глаза устремлены вверх, белая кожа — вся в кровавых потеках; над ним стоят две женщины. У одной в руках дротик; облачена она лишь в длинные, до пят волосы; она несказанно прекрасна. Другая — в темной накидке; она гневно размахивает руками и, подняв глаза, как будто призывает проклятие Неба на соперницу. Одна — та самая женщина, которой тень что-то нашептывала на ухо; другая — царственная египтянка, которая целовала жреца возле портальных ворот.

Медленно все фигуры бледнеют, их как будто слизывает огонь, ибо сперва они становятся серо-белыми, словно зола, затем исчезают.

Хесеа — все это время она сидела наклонясь вперед — откидывается на спинку трона, вид у нее очень утомленный.

По огненной завесе, как в зеркале, беспорядочно проносятся смутные видения, такие видения как раз и могут родиться в уме, обремененном воспоминаниями двухтысячелетней давности и слишком измученном, чтобы внести какой-нибудь порядок в этот хаос.

Дикие места, людские толпы, большие пещеры, лица — среди них и наши собственные: уродливо искаженные, огромные, но тут же уменьшающиеся и истаивающие; высокие божественные тени; марширующие армии, бескрайние поля битв, тела в лужах крови — и парящие над ними души убитых.

И эти картины исчезли, как и все предыдущие; только пустая огненная завеса — и ничего больше.

И тогда Хесеа заговорила — вначале очень тихо, но затем громче и громче:

— Получила ли ты ответ на свой вопрос, Атене?

— Я видела странные видения, о Мать, достойные могучей силы твоего волшебства, но я не уверена, что им можно верить: не плоды ли это твоего воображения, которые ты изобразила в огне, чтобы посмеяться над нашей доверчивостью?

— Послушай, — устало произнесла Хесеа, — сейчас я истолкую тебе все виденное, перестань раздражать меня своими сомнениями. Много столетий назад, вскоре после того, как началось это мое последнее, бесконечно долгое существование, на берегу Нила, в Бехбите, стоял Священный Дом Исиды, великой египетской богини. Ныне этот храм в руинах, Исида покинула Египет, хотя и продолжает править миром, покорная той высшей силе, что создала и этот мир, и ее самое, ибо она — Природа. Верховным жрецом этой святыни был грек Калликрат, избранный самой богиней для служения себе: он принес обет вечной верности ей — и только ей; тому, кто посмеет нарушить такой обет, угрожает вечное проклятие.

Ты видела в огне этого жреца; сейчас он стоит рядом с тобой, возродившийся, чтобы выполнить предначертания своей и нашей судьбы.

Жила в те времена и дщерь Фараонова Дома, Аменартас, она полюбила этого Калликрата и, пустив в ход все свои колдовские чары, ибо тогда, как и ныне, занималась колдовством, принудила его нарушить обет и бежать вместе с ней — ты это видела. Так вот, ты, Атене, была Аменартас.

И жила еще аравитянка по имени Айша — мудрая прекрасная женщина; в полной опустошенности, изнемогая под бременем слишком большого знания, она посвятила себя служению Вселенской Матери, надеясь наконец обрести вечно ускользающую от нее высшую мудрость. И вот богиня явилась во сне к этой Айше и повелела ей настичь отступников и свершить возмездие; в награду за это богиня обещала даровать ей победу над смертью и красоту, какой не обладала еще ни одна женщина на земле.

Айша последовала за беглецами, даже опередила их. С помощью мудреца Нута, который должен был служить и ей, и той, другой, — этим человеком был ты, Холли, — она нашла тот источник, совершив омовение в котором, можно переживать поколения, верования и империи.

«Я убью этих презренных, — пообещала она. — Убью их немедленно, как мне велено».

Но она не убила их, ибо впала в тот же грех, что и те двое: никогда прежде не любившая — она страстно возжелала жреца Калликрата. Поэтому она отвела их к Источнику Жизни, надеясь, что там они вместе с Калликратом обретут бессмертие, Аменартас же найдет смерть. Но ее надежде не суждено было сбыться: тогда-то богиня и обрушила свой карающий удар. Айша, как ей и было обещано, все же обрела бессмертие, но не прошло и часа, как, обуянная яростной ревностью, ибо ее избранник предпочел божественной красоте смертную женщину, что была с ним рядом, она убила его, а сама, увы, осталась жить долгие тысячелетия.

Так разгневанная богиня покарала бесчестных ослушников: Калликрата она осудила на мгновенную смерть, Айшу — на долгое раскаяние и отчаяние, а царственную Аменартас — на ревность, более мучительную, чем жизнь или смерть: вновь и вновь пытается она вернуть похищенного ею, вопреки священной воле Небес, возлюбленного и каждый раз лишается его.

Прошли долгие века; все это время бессмертная Айша в ожидании, когда возродится ее любимый, оплакивала свою утрату и горько каялась в содеянных ею грехах; и в назначенный судьбой срок тот, к кому так стремилось ее сердце, вернулся. Все, казалось бы, благоприятствовало их счастью, но богиня снова нанесла удар и отобрала у нее награду. На глазах у своего любимого, опозоренная, в полном отчаянии, она превратилась в уродливую старуху и, бессмертная, умерла. Но это была только видимость. На самом же деле, говорю тебе, Калликрат, она не умерла. В пещерах Кора Айша поклялась тебе, что вернется: даже в тот ужаснейший час эта решительная надежда согревала ей душу. Скажи, Лео Винси, или Калликрат, не ее ли дух посетил тебя во сне, не он ли показал тебе путь к этой самой вершине, что стала для тебя путеводным маяком? Не ее ли ты искал все эти долгие годы, не зная, что она сопровождает каждый твой шаг, оберегая тебя от опасностей, в предвкушении твоего возвращения?

Она посмотрела на Лео, как будто ожидая ответа.

— О госпожа! У меня нет никаких подтверждений первой части твоего рассказа, кроме надписи на черепке вазы, — сказал он, — все же остальное чистая правда; это могу удостоверить не только я, но и мой спутник. И все же я хочу задать вопрос, умоляю тебя, ответь мне коротко и сразу же. Ты сказала, что в назначенный судьбой срок я возвратился к Айше? Где же она? Не ты ли Айша? Почему же так изменился твой голос? Почему ты ниже ростом? Именем того божества, которое ты чтишь, — скажи мне, не ты ли Айша?

— Да, я Айша, — торжественно произнесла она, — та самая, которой ты поклялся в вечной верности.

— Она лжет, лжет, — закричала Атене. — Говорю тебе, мой супруг, — ведь она сама объявила, что ты мой супруг, — эта женщина, уверяющая, будто рассталась с тобой молодой и прекрасной, около двадцати веков назад, не кто иная, как старая жрица, вот уже целый век восседающая в этом храме Хес. Пусть она попробует опровергнуть мои слова.

— Орос, — сказала Мать, — расскажи о смерти той самой старой жрицы.

Жрец поклонился и всегдашним своим спокойным голосом, как будто повествуя о самых будничных событиях, начал свой рассказ, но говорил он так, словно повторял заученное и, как мне показалось, не очень убедительно.

— Восемнадцать лет назад, в четвертую ночь первого месяца зимы в году две тысячи триста тридцать третьем от основания Святилища Хес на этой Горе, жрица, о которой говорит Атене, умерла в моем присутствии на сто восьмидесятом году своего правления. Через три часа мы подошли, чтобы снять ее с трона, на котором она умерла, и приготовить ее тело для сожжения в соответствии с древним обычаем в огне, и вдруг — о чудо! — она ожила — та же, но очень изменившаяся.

Полагая, что в старую настоятельницу вселилась нечистая сила, жрецы и жрицы Общины отвергли ее и хотели согнать с трона. Но вся Гора засверкала и загрохотала, погасли огненные столбы в Святилище; великий ужас обуял сердца людей. И тогда из кромешной тьмы над алтарем, где стоит статуя Матери всего человечества, загремел голос ожившей богини:

«Примите ту, кого я поставила над вами, дабы свершились мои веления и начертания!»

Голос умолк, огненные факелы снова вспыхнули, а мы поверглись на колени перед новой Хесеа, с тех пор мы зовем ее Матерью. Мой рассказ могут подтвердить сотни людей.

— Ты слышала, Атене? — сказала Хесеа. — Ты все еще сомневаешься?

— Да, — упорствовала Атене. — Я уверена, что и Орос лжет, а если не лжет, то, может быть, все это ему приснилось, а еще может быть, слышанный им голос — твой собственный. Если ты и впрямь бессмертная Айша, подтвердить это могут лишь те двое, что знали тебя еще в прежние времена. — Сорви с себя покрывала, так ревниво охраняющие твою тайну. Яви нашим ослепленным глазам свой божественно прекрасный лик! Уж конечно, твой возлюбленный не мог позабыть твоих чар; конечно, он узнает тебя и, пав на колени, воскликнет: «Вот она — моя бессмертная любовь, она, не какая-нибудь самозванка!»

Только тогда я поверю, что ты та, за кого себя выдаешь, а именно: злой дух, что ценой убийства купил себе бессмертие и своей дьявольской красотой околдовывает души мужчин.

Хесеа на троне была в сильном замешательстве: она раскачивалась взад и вперед и ломала свои запеленатые руки.

— Калликрат, — скорее простонала, чем сказала она, — такова ли и твоя воля? Если такова, то знай, что я должна повиноваться. И все же я прошу тебя: не настаивай, ибо не пришло еще время для этого, еще не выполнено нерушимое обещание. С тех пор как там, в пещерах Кора, я поцеловала тебя в лоб и назвала моим, я изменилась, Калликрат.

Лео в отчаянии оглянулся; его глаза задержались на искаженном насмешкой лице Атене, которая кричала:

— Вели ей открыть лицо, господин. Клянусь тебе, я не буду ревновать.

Лео, вспыхнув, принял ее вызов.

— Да, — сказал он, — я хочу, чтобы она открыла лицо, ибо хочу знать правду, какой бы она ни оказалась; я не выдержу дальнейшего ожидания. Если она Айша, я узнаю ее; если она Айша, я все равно буду любить ее с прежней силой.

— Смелые слова, Калликрат, — ответила Хесеа. — Благодарю тебя от всего сердца за эти благородные слова надежды и веры — ты сам не знаешь, чему. Узнай же правду, ибо я не могу ничего от тебя утаить. Когда я открою свое лицо, ты должен будешь — таково веление свыше — сделать окончательный выбор между этой женщиной, моей давнишней соперницей, и той Айшей, которой ты поклялся в вечной любви. Ты вправе, если пожелаешь, отвергнуть меня, ничто не угрожает тебе в этом случае, — напротив, ты обретешь многое, столь ценимое мужчинами: власть, богатство и любовь. Но тогда тебе придется навсегда вырвать память обо мне из своего сердца, ибо я оставлю тебя и ты будешь следовать своим путем, пока не станет ясна цель всех событий и страданий.

Предупреждаю — тебе предстоит нелегкое испытание. Подумай. Я не могу обещать тебе ничего, кроме любви, какой еще ни одна женщина не дарила мужчине; но здесь, на земле, эта любовь, может быть, останется неудовлетворенной.

Затем она повернулась ко мне:

— О Холли, мой верный друг, мой хранитель еще с древних времен, — ты, кого я люблю больше всех после него; может быть, твоей светлой, безгреховной душе будет дана мудрость, в которой отказано нам, маленьким детям, которых оберегают твои руки. Наставь его, мой Холли, дай ему разумный совет; я поступлю, как вы скажете: ты и он, и что бы не воспоследовало, буду всегда искренне благословлять тебя. И если он отречется от меня, тогда в той стране, что лежит за всеми странами, на Звезде, которая станет нашим обиталищем, там, где угасают все земные страсти, мы будем вечно жить, соединенные узами нерушимой дружбы, — только ты и я.

Ибо ты, я знаю, не отречешься от меня; сталь твоей души, выплавленная в горниле чистой правды и твердой воли, не потеряет своей закалки в огне мелких искушений, не превратится в ржавую цепь, связывающую тебя с другой женщиной, пока эта цепь не перетрет твою и ее грудь.

— Благодарю тебя, Айша, — просто ответил я. — Этими словами и обещанием я, твой бедный друг, — на большее я никогда не надеялся, — тысячекратно вознагражден за все перенесенные муки. Добавлю, что я лично совершенно уверен: ты та самая Она, которую мы потеряли, ибо и твои мысли, и слова — каковы бы ни были уста, их произносящие, — могут принадлежать только Айше — и никому другому.

Так я говорил, не зная, что еще сказать, переполненный радостью, невыразимым спокойным удовлетворением, которое рвалось наружу из моего сердца. Теперь я знал, что дорог Айше, как всегда был дорог Лео, самый близкий из ее друзей, с кем она хотела бы никогда не расставаться. Чего еще я мог желать?


Мы с Лео отошли в сторону и стали советоваться под пристальными взглядами обеих женщин. Не помню, что именно мы говорили, но в конце концов Лео, как и Хесеа, сказал, чтобы решал я. И тогда я услышал некое тайное веление, было ли это веление моей собственной души или чьей-либо еще — кто может сказать?

«Скажи, чтобы она открыла лицо, — велено было мне. — И да свершится воля судьбы!»

— Решай же! — поторопил меня Лео. — Я не могу больше выдержать. Как и эта женщина, — кто бы она ни была, — я не буду ни в чем обвинять тебя, Хорейс.

— Хорошо, — ответил я, — я решил. — И, подойдя ближе к Хесеа, добавил: — Мы посоветовались: наше общее желание — знать правду, чтобы мы могли наконец успокоиться; открой свое лицо, прямо сейчас и здесь.

— Слушаю и повинуюсь, — умирающим голосом сказала жрица. — Только умоляю вас обоих: будьте милосердны, не насмехайтесь надо мной, не подсыпайте угольев вашей ненависти и презрения в тот адский костер, который меня поджаривает, ибо только любовь к тебе сделала меня такой, как я есть, Калликрат. Да, и я тоже в нетерпении, тоже хочу знать правду, при всей своей мудрости, при всем своем могуществе я не знаю одного: чего стоит любовь мужчины и может ли она пережить ужасы могилы.

Хесеа медленно встала и подошла, точнее, подковыляла, к самому краю пылающей бездны.

— Подойди ближе, Папаве, и сними пелены, — прокричала она резким, визгливым голосом.

Папаве вышла вперед и с выражением ужаса на своем красивом лице принялась за дело. Роста она была не очень высокого, и все же куда выше своей повелительницы, Хесеа.

Папаве сматывала пелены слой за слоем, пока перед нами не предстало то странное, похожее на мумию существо, которое встретило нас в долине костей, только как будто бы пониже. Стало быть, наша таинственная проводница и настоятельница храма Хес — одна и та же женщина?

А Папаве все продолжала разматывать пелены. Неужели им никогда не будет конца? Но какой маленькой, какой неестественно маленькой была та, что пряталась за ними! Мне стало дурно. Последние пелены упали, развеваясь, как стружки; показались две сморщенные ручки, если можно было назвать их руками. Затем ножки — точно такие я видел однажды у мумии египетской принцессы; по какому-то странному наитию я вспомнил, что на ее саркофаге была выведена надпись: «Прекраснейшая».

Папаве уже заканчивала, оставалось лишь нижнее платье и последний слой на голове. Хес махнула рукой, приказывая Папаве отойти; молодая женщина в полубеспамятстве упала на пол и лежала, прикрыв глаза рукой. С пронзительным визгом Хес схватила конец последней пелены своей ручкой, похожей на ястребиную лапку, сорвала ее и с жестом полного отчаяния повернулась лицом к нам.

Она была… нет, не буду ее описывать. Скажу лишь, что я сразу же ее узнал — такой я ее видел в последний раз, близ Источника Жизни: как ни удивительно, под личиной глубочайшей дряхлости, под покровом тлена и распада все же угадывалось сходство с божественно прекрасной Айшей; таилось ли это сходство в форме лица или в запечатлевшемся на нем гордом вызове — не могу сказать, но сходство было несомненное.

Она стояла перед нами в ярких огненных бликах, которые безжалостно высвечивали все ее уродство.


Последовало ужасное молчание. Губы у Лео были мертвенно бледны, ноги подкашивались, но все же усилием воли ему удавалось держаться прямо, хотя он и напоминал висящую на нити марионетку. К чести Атене следует сказать, что она отвернулась. Да, она хотела видеть унижение соперницы, но это ужасное зрелище потрясло ее до самой глубины души; сознание их женской общности на миг пробудило в ней сострадание. Только Симбри, должно быть, знал, чего следовало ожидать; сохранял невозмутимость и Орос; именно он нарушил гнетущее безмолвие; и я всегда с чувством восхищения вспоминаю его слова.

— Скудельный сосуд истлевает в могиле времени, плоть бренна, — сказал он. — Но помните, что вечный свет может сиять и в старой разбитой лампаде. Помните, что под телесным покровом скрывается бессмертная душа.

Эти благородные чувства всколыхнули все лучшее во мне. Я был того же мнения, что и Орос, но — о Небо! — рассудок мой мутился, и я даже радовался этому: только бы ничего больше не слышать и не видеть.

Вначале на сморщенном личике Айши еще мерцала надежда, но затем эта надежда угасла, вместо нее появилось отчаяние, беспредельное отчаяние.

Надо было что-то сделать, так не могло продолжаться. Но мои губы как будто слиплись, я не мог выговорить ни слова, ноги подламывались.

Я повернулся в сторону бездны. Какое изумительное зрелище — эта огненная завеса, колыхающаяся во всю свою ширину. И какое ужасное зрелище — ее гребень! Как хорошо было бы покоиться в этой алой бездне рядом с Рассеном! Разделить с ним пылающее ложе, лишь бы избавиться наконец от этих адских мук!

Благодарение Небу, Атене хочет что-то сказать. Она подошла к крохотному существу с открытым лицом и стоит возле нее во всем великолепии своей дивной красоты и безупречной женственности.

— Лео Винси, или Калликрат, — говорит Атене, — избери то имя, которое тебе больше нравится; возможно, ты думаешь обо мне плохо, но знай, что я считаю ниже своего достоинства насмехаться над соперницей в час ее горького унижения. Она только что рассказала нам какую-то дикую историю, то ли правдивую, то ли вымышленную, скорее всего вымышленную, будто бы я похитила жреца у богини и будто бы эта богиня — уж не сама ли Айша? — отомстила мне за любовь к этому человеку. Ну что ж, богини — если они существуют — могут творить что хотят и вымещать свой гнев на беспомощных людях, на то они и богини; я же, смертная женщина, буду поступать, как хочу, пока десница судьбы не схватит меня за горло и не отнимет у меня жизнь и память; а стану ли я богиней или просто пригоршней праха — это покажет будущее.

Как бы там ни было, я не стыжусь признаться перед всеми этими свидетелями, что я люблю тебя, Лео Винси; и оказывается, что эта… эта женщина или богиня тоже любит тебя, она только что сказала, что сейчас, сию минуту ты должен сделать окончательный выбор между нами. По ее собственным словам, если я виновна перед Исидой, чьей посланницей она себя объявляет, то ее вина куда более тяжкая. Ибо она похитила тебя, Лео Винси, и у твоей небесной властительницы, и у твоей земной невесты, да еще и обманом получила дар бессмертия. Поэтому, если я грешница, то она куда большая; не так уж чист и ярок этот свет, который теплится в ветхой лампаде, как уверял нас Орос.

А теперь выбирай, Лео Винси, окончательно и бесповоротно. Не буду себя хвалить: ты знаешь, и какой я была, и какая я сейчас. Я могу подарить тебе любовь, счастье, а может быть, и детей, и вместе со всем этим — власть и могущество. Что может подарить тебе эта ведьма — угадать нетрудно. Россказни о временах минувших, картины на огне, мудрые речения и медово-сладкие слова, а может быть, и обещания посмертного блаженства, когда грозная богиня, которой она служит, соблаговолит сменить гнев на милость. Я сказала. Добавлю немногое.

О ты, ради кого, если верить Хесеа, я отреклась от своего высокого сана и не побоялась переплыть неведомое море, о ты, кого я готова была прикрыть своим хрупким телом от козней этой жестокой и своекорыстной колдуньи; о ты, кого совсем недавно, с риском для собственной жизни, я вытащила из реки, спасла от смерти, — выбирай, выбирай!


Всю эту долгую речь, как будто бы сдержанную, но, в сущности, такую жестокую, хорошо продуманную и тем не менее лживую, ибо строилась на внешних эффектах и умолчаниях, Айша, которая еще не оправилась от своего смятения, выслушала со скрытой яростью. Она не ответила ни единым словом, ни хотя бы единым жестом; она уже сказала все, что хотела, и не унижалась до смиренной мольбы.

Я смотрел на пепельно-серое лицо Лео. Он потянулся к Атене, привлекаемый, видимо, страстью, которой пылали ее прекрасные глаза, но тут же отшатнулся, покачал головой и вздохнул. Его лоб слегка порозовел; взгляд стал почти счастливым.

— В конце концов, — произнес он, как бы размышляя вслух, — я должен отталкиваться не от неведомого прошлого или мистического будущего, а от своей собственной жизни. Айша ждала меня две тысячи лет; Атене, ради могущества и власти, вышла замуж за человека ей ненавистного, а затем отравила его, как, возможно, могла бы отравить и меня, если бы я ей опостылел. Не знаю, какие клятвы я давал Аменартас, если такая женщина в самом деле жила. Но я хорошо помню клятвы, какие давал Айше. Если я отвергну ее сейчас, значит, вся моя жизнь — ложь, а моя вера — мыльный пузырь; значит, любовь не может пережить не только могилу, но даже и старость.

Я помню Айшу, какой она была, и принимаю ее, какова она есть, надеясь и веря, что она еще преобразится. Любовь по самой сути своей бессмертна, и, если так суждено, она может питаться одними воспоминаниями, пока смерть не высвободит душу из ее темницы.

И, подойдя к ужасному сморщенному существу, Лео опустился на колени и поцеловал его в лоб.

Да, он поцеловал это вопиющее уродство, и я убежден, что это один из самых великих и отважных подвигов, когда-либо совершенных человеком.

— Итак, ты выбрал, — холодно сказала Атене, — и я говорю тебе, Лео Винси, что твое благородство вызывает у меня еще большое сожаление о моей утрате. Забирай же свою… свою невесту, а я ухожу.

Но Айша все еще продолжала молчать: ни слова, ни жеста; затем она опустилась на свои костлявые колени и стала молиться. Я запомнил ее молитву дословно, хотя и не понял, к какой именно Высшей Силе она взывает; я так до сих пор и не знаю, кого — или что — она чтила в своем сердце.

— О Вершительница всемогущей Воли, острый Меч в руках судьбы, непреложный Закон, именуемый Природой, о Ты, кому египтяне поклонялись под именем Исиды, богиня всех времен и народов, Ты, соединяющая мужчину и женщину, возлагающая младенца на грудь матери, возвращающая наш прах в земной прах, Ты, что даешь жизнь самой смерти и озаряешь светом жизни тьму вечную, Ты, что заставляешь приносить обильные плоды землю, Ты, чья улыбка — Весна, чей полуденный отдых — дремотное Лето и чей сон — Зимняя ночь, — внемли мольбе твоей избранной дщери и посланницы.

Некогда ты наделила меня собственной силой, бессмертием и красотой, подобной которой нет ни у одной дщери этой Звезды. Но я свершила тяжкий грех перед тобой; этот грех я искупала бессчетными столетиями одиночества, ты покарала меня уродством, которое делает меня омерзительной в глазах моего возлюбленного и вместо диадемы великого могущества оскверняет мое чело этой шутовской короной. Но ты, чье дыхание, подобное быстрому ветру, приносило мне и радость, и горе, — ты обещала мне, не знающей умирания, что увядший цвет моей бессмертной красоты снова взойдет на топкой почве позора.

О милосердная Мать, к тебе, коей обязана я жизнию, обращаю я свою молитву. Да послужит его верная любовь искуплением за мой грех, а если в этом мне отказано, даруй мне смерть — последний и благословеннейший из твоих даров.

Глава XVI. Преображение

Когда она кончила молиться, наступило долгое-долгое молчание. Мы с Лео переглянулись в замешательстве. Вопреки всякому здравому смыслу мы надеялись, что эта прекрасная, трогательная молитва, обращенная к великому, бессловесному духу Природы, будет услышана. Для этого должно было свершиться чудо, но почему бы ему не свершиться? Продление жизни Айши было само по себе чудом, при том что некоторые скромные рептилии, как утверждают, живут столь же долго, как и она.

Переселение ее духа из пещер Кора в этот храм также было чудом, во всяком случае, для нас, людей западных: обитатели этих частей Центральной Азии могли бы и не согласиться с этим мнением. Чудо и то, что она возродилась в том же самом безобразном теле. Но то же ли это тело? Не тело ли последней Хесеа? Все дряхлые старухи на одно лицо, и за восемнадцать лет изменившаяся духовная суть могла стереть незначительные различия и придать заимствованному телу некоторое сходство с покинутым.

Не чудо ли все эти изображения в огненном зеркале? Да нет. Сотни ясновидцев в сотнях городов могут производить подобный же эффект на воде или в хрустале, разница только в размерах. Это не более чем отражение сцен, запечатленных памятью Айши, а может быть, даже и не отражение, а фантомы, порожденные в нашем воображении с помощью некой месмерической силы.

Нет, все это не истинные чудеса, ибо при всей их необыкновенности они поддаются объяснению. Какие же у нас основания ожидать чуда сейчас?

Такие мысли роились в головах у нас с Лео. Рождались и умирали бесчисленные минуты, но ничего не происходило.


Наконец все же что-то произошло. Свет, который лился от огненной завесы, постепенно померк, а сама завеса опустилась вниз, в кипящую бездну. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: как мы уже видели издали, завеса постоянно менялась — обычно с приближением рассвета, а время было уже предутреннее.

И все же от наползающей тьмы это зрелище вселяло еще больший ужас. В последних лучах гаснущего света Айша встала и подошла к небольшому выступу скалы, откуда сбросили тело Рассена; здесь она остановилась — черная безобразная карлица на фоне дымчатого мерцания, которое все еще поднималось снизу.

Лео хотел было последовать за ней, опасаясь, что она хочет броситься вниз; честно сказать, я тоже думал, что именно таково ее намерение. Но жрец Орос и жрица Папаве, повинуясь, по-видимому, какому-то тайному велению, подбежали и схватили его за руки. Стало уже совсем темно, и впотьмах мы услышали, как Айша поет скорбный, словно похоронный, гимн на неизвестном нам священном языке.

Сквозь темноту, покачиваясь, как парящая птица, поплыл большой сгусток огня. В ту ночь мы уже видели много подобных огненных сгустков; как я уже описывал, ветер срывал их с верхнего края пылающей завесы. Но… но…

— Хорейс, — шепнул Лео, стуча зубами, — этот огонь плывет против ветра.

Ближе и ближе подлетал огненный сгусток — он был странной формы: два огромных крыла, и между ними что-то темное. Вот он достиг выступа скалы. Крылья подплыли к карлице, которая там стояла, ярко осветив се на мгновение. Затем они вдруг померкли и растворились во мгле — все исчезло.


Прошла минута, а может быть, и все десять — и вдруг Папаве, услышав какой-то неслышимый для нас зов, тихо прошла мимо меня: я почувствовал легкое прикосновение ее одежды. И опять — безмолвие, тьма. Затем Папаве возвратилась на прежнее место, дышала она шумно и судорожно, как человек, сильно испуганный.

Итак, подумал я, Айша бросилась в пропасть. Трагедия закончена.

И вдруг полилась изумительная мелодия. Это могло быть пение жрецов у нас за спиной, хотя и навряд ли, потому что ни до, ни после этого я никогда не слышал ничего подобного, и не только в храме, но и вообще где-либо на земле.

Описать ее не в моих силах, могу лишь сказать, что мелодия внушала непонятный ужас — и в то же время была необыкновенно упоительна. Она струилась из черной дымящейся бездны, где еще недавно висела огненная завеса, и все росла, ширилась, умножая отголоски, — то слышался отдельный, небесно-прекрасный голос, то согласный хор, то воздух сотрясался от громовых звуков, будто одновременно играла целая сотня органов.

Разнообразная, величественная мелодия вобрала в себя и выражала всю гамму человеческих чувств; впоследствии я часто думал, что этот гимн, пеан возрождения, в своем всеобъемлющем богатстве, широте порывов вполне мог бы символизировать бесконечную изменчивость, многоликость духа Айши. Но были в этой мелодии, как и в ее духе, преобладающие темы: могущество, страсть, страдание, тайна и красота. Не вызывало сомнений и основное содержание этого песнопения, кто бы его ни исполнял. Это была история великой души во всех ее превращениях: поклонение, поклонение, поклонение божественной владычице.

Звуки неземного песнопения постепенно слабели — так слабеет аромат курений, возносясь к высоким расписным сводам собора, — и наконец с печальными всхлипами они замерли где-то в глубинах пропасти внизу.


На востоке блеснул первый луч восходящего солнца.

— Занимается заря. Смотрите! — сказал спокойный голос Ороса.

Луч пламенным мечом рассек небо у нас над головой. Затем стал быстро снижаться. И вдруг упал — но не нас, ибо мы находились в укрытии, а на выступ скалы с самого края.

И там — о чудо из чудес! — нашим глазам предстало небесное видение: фигура женщины в одном-единственном одеянии. Женщина, казалось, спала, глаза ее были закрыты. Или, может быть, она была мертва — ее лицо напоминало маску смерти. Но вот на ней заплясал солнечный свет: под тонким покрывалом засияли большие, точно у изумленного дитяти, глаза; на белой, цвета слоновой кости груди, а затем и на бледных щеках заиграли алые краски жизни; на ветру затрепетали черные вьющиеся волосы, которые облекали ее наподобие одеяния; сверкнула голова драгоценной змеи, что обхватывала ее стан, вместе с волосами.

Что это — иллюзия или же сама Айша — точно такая, какой она вошла в крутящийся Столп Пламени в пещерах Кора? У меня и у Лео подкосились колени; обняв друг друга за шею, мы бессильно опустились на каменный пол. И тогда заговорил голос, что был слаще меда, нежнее, чем шелест вечернего ветерка в тростнике, — и вот что он сказал, этот голос:

— Иди ко мне, о Калликрат, я хочу возвратить тебе искупительный поцелуй веры и любви, который ты мне только что подарил.

Лео с трудом поднялся на ноги. Пошатываясь, точно пьяный, он подошел к Айше и в избытке чувств пал перед ней на колени.

— Встань, — сказала она, — это я должна стоять перед тобой на коленях. — И протянула руку, чтобы помочь ему встать, все время что-то нашептывая ему на ухо.

А он все никак не вставал: то ли не хотел, то ли не мог. Она медленно нагнулась и притронулась губами к его лбу. Потом поманила меня. Я тоже хотел опуститься на колени, но она не позволила.

— Нет, — сказала Айша своим мелодичным, так хорошо памятным мне голосом, — тебе ли стоять в позе смиренного просителя? В обожателях и поклонниках у меня никогда не было недостатка. Но где я найду себе другого такого друга, как ты, Холли? Приветствую тебя. — И, склонившись, она коснулась губами и моего лба, только коснулась, чуть-чуть ощутимо.

Ее дыхание было напоено ароматом роз, ароматом роз веяло от прекрасных локонов; стройное тело мерцало, словно жемчуг; голова была увенчана слабым, но хорошо заметным сиянием; ни один ваятель не создал ничего более прекрасного, чем рука, поддерживающая покрывало; ни одна звезда в небе не сияла более чистым и ярким светом, чем ее задумчивые, спокойные глаза.

И все же, даже когда ее губы прикоснулись к моему лбу, я не ощутил ничего, кроме божественной любви, где не было места человеческим страстям. Не без стыда признаюсь, что это не всегда было так, но теперь я старый человек, чуждый плотских соблазнов. К тому же Айша назвала меня своим Хранителем, Защитником, Другом, поклялась, что вместе с ней и Лео я буду обитать там, где умирают все земные страсти. Повторяю: чего же мне еще желать?

Айша взяла Лео за руку и увела его с открытой площадки под каменный навес; оказавшись в тени, она вздрогнула, как будто ей стало холодно. Помню, что, заметив это, я обрадовался: значит, она все же земная женщина, хотя и в божественном облике. Жрецы и жрицы простерлись ниц перед ее новообретенным великолепием, но она жестом велела всем встать и благословила их всех, возлагая руку на голову каждому.

— Мне холодно, — сказала она. — Дайте мне мантию. — И Папаве набросила ей на плечи расшитое пурпурными узорами, истинно царское одеяние — такое надевают во время коронации.

— Нет, — продолжала она, — на холодном ветру дрожит не моя прежняя плоть, которую мой господин вернул мне своим поцелуем, — дрожит мой дух, овеянный суровым дыханием Судьбы. О мой любимый, мой любимый, не так легко умиротворяются разгневанные горные Силы, даже если и кажется, будто они смилостивились и простили; и хотя отныне никто не посмеет насмехаться надо мной в твоем присутствии, я не знаю, долго ли нам быть вместе в этом мире, может быть, лишь короткий час. Но пока мы не покинули мир, будем наслаждаться жизнью, осушим до дна кубок радости, как испили чашу горя и позора. Это место мне ненавистно: здесь я перенесла более тяжкие муки, чем любая женщина на земле или призрак в самом глубоком аду. Оно не только мне ненавистно, но порождает недобрые предчувствия. Я хотела бы никогда больше его не видеть.

И вдруг она с яростным видом повернулась к Шаману Симбри, который стоял рядом, скрестив руки на груди.

— О чем ты думаешь, колдун?

— О Прекрасная! — ответил он. — Мои мысли омрачены смутной тенью грядущего. Ведь я обладаю даром, которого лишена ты со всей твоей мудростью, — даром прозрения; и я вижу здесь мертвого человека…

— Еще одно слово, — перебила она с гневом, вызванным, видимо, тайным страхом, — и этим мертвецом будешь ты! Не напоминай мне, глупец, что теперь я снова могу освободиться от ненавистных древних врагов; смотри, как бы я не пустила в ход меч, который ты вкладываешь в мою руку. — Только что такие спокойные и счастливые, глаза ее полыхали жгучим огнем.

Старый колдун почувствовал их грозное могущество и попятился назад, до самой стены.

— О великая Повелительница! Я приветствую тебя, как и прежде. Да, как и в те далекие времена, о которых ведаем только мы двое, — пробормотал он, запинаясь. — Я ничего не могу добавить: лица мертвого человека я не видел. Знаю только, что здесь будет покоиться новый Хан Калуна, как час назад лежал тот, кого поглотило пламя.

— Конечно же, здесь будут лежать еще многие Ханы Калуна, — холодно ответила она. — Не бойся, Шаман, мой гнев остыл, но впредь будь благоразумнее, мой враг, не предвещай недоброго великим мира сего. Пойдем отсюда.

Все еще поддерживаемая Лео, она вышла из-под каменного навеса на открытую площадку на самой вершине Знака Жизни. Уже взошедшее солнце ярко золотило склоны Горы, равнины Калу на далеко внизу и отдаленные, тонущие в туманной дымке горные пики. Айша стояла, любуясь величественной панорамой, затем сказала Лео:

— Как красив этот мир; дарю его тебе — весь целиком.

Тогда только впервые заговорила Атене:

— Уж не хочешь ли ты, Хес, — если ты все еще Хесеа, а не демоница, восставшая из бездны, — предложить мои владения как свадебный дар этому человеку? Если так, говорю тебе, ты еще должна завоевать их.

— Неблагородны твои слова и повадки, — ответила Айша. — Но я прощаю тебя, ибо считаю ниже своего достоинства глумиться над соперницей в час своего торжества. Когда ты была красивее меня, не предлагала ли ты ему эти самые земли? Но скажи, кто из нас сейчас красивее? Смотрите вы все — и судите. — Она встала рядом с Атене и улыбнулась.

Хания была прелестной женщиной. За всю мою жизнь мне не доводилось видеть никого прелестнее, но какой грубой и невзрачной выглядела она близ Айши с ее первозданной, эфирной красотой! Ибо в этой красоте было еще меньше земного, чем в пещерах Кора; теперь это была красота духа.

Всегда сияющее чело; широко поставленные глаза с их вселяющим безумие взглядом: то полные звездного огня, то той глубокой тьмы, в которой плавают звезды; плавно изгибающиеся губы, застенчивые и в то же время гордые; шелковистые пряди волос, что, ниспадая волнами, как бы жили своей отдельной жизнью; не столько величие во всем облике, сколько неудержимая тайная сила, которая переполняла ее хрупкое тело и бросалась в глаза даже самым невнимательным; то духовное пламя, о котором говорил Орос, — только теперь уже оно сверкало не в «скудельном сосуде», а в драгоценной, отделанной жемчугами алебастровой вазе, — ничто из всего этого не могло принадлежать земной женщине. Я почувствовал это со страхом. То же самое почувствовала и Атене, ибо она ответила Айше:

— Я только женщина. Кто ты такая — лучше всего знаешь ты сама. Можно ли сравнивать свечу с пламенем вулкана или светлячка со звездой? Как моей бренной красоте соперничать с сиянием, которое ты получила от Владыки Ада в награду за свои дары и поклонение? И все же, как женщина, я тебе равна, а как дух, я буду твоей повелительницей, когда, лишенная своей заемной красоты, сгорая от стыда, ты предстанешь перед Высшим Судьей, которого ты предала и оскорбила, — да, ты будешь стоять перед ним, как только что стояла на краю огненной бездны; тебе суждено нескончаемо бродить, оплакивая свою потерянную любовь. Ибо я знаю, врагиня, что человек и дух не могут быть вместе. — И Атене замолчала, задыхаясь от горькой ярости и ревности.

Пристально наблюдая за Айшей, я заметил, что она вздрогнула, услышав это зловещее пророчество; на ее карминовых губах появился серый налет, а задумчивые глаза потемнели от тревоги. Но она тут же подавила свои опасения, ее голос зазвенел, словно серебряный колокольчик:

— Напрасно ты безумствуешь, Атене: что может поделать недолгий паводок против нерушимой громады утеса? Неужели ты надеешься, бедное дитя одного дня, сокрушить пеной и пузырями скалу моей вековечной силы? Слушай же и молчи. На что мне твои жалкие владения, ведь я, если только пожелаю, могу повелевать всем этим миром. Но запомни: ты правишь страной лишь с моего милостивого соизволения. И еще запомни: я скоро посещу твой город, сама выбирай, с чем я приду — с миром или войной.

Поэтому, Хания, очисти свой двор от пороков и зла, отмени несправедливые законы, чтобы в твоей стране царило довольство, ныне отсутствующее, — лишь тогда я смогу подтвердить твое право на власть. И еще я советую тебе выйти замуж за достойного человека, по своему выбору, был бы только он честен и праведен и ты могла бы всецело на него положиться, ибо ты нуждаешься в мудрых советах, Атене.

— Пошли же отсюда, мои гости. — И она пошла мимо Хании, бестрепетно ступая по самому краю пропасти, где бушевал ветер.


Дальнейшее произошло так стремительно, что нам с Лео понадобилось потом сопоставить наши впечатления, чтобы понять, что случилось. Когда Айша проходила мимо, взбешенная Хания выхватила припрятанный кинжал и со всей силой ударила соперницу в спину. Мне показалось, что кинжал погрузился по самую рукоять, но этого не могло быть, потому что он упал на пол, а та, кого Атене пыталась убить, осталась цела и невредима.

Поняв, что покушение не удалось, Атене, качнувшись, как корабль в бурю, бросилась на Айшу, намереваясь низвергнуть ее в бездну. Но ее протянутые руки повисли в пустоте, Айша даже не пошевелилась. В пропасть упала бы сама Атене, если бы Айша не успела схватить ее за руку и легко, без всякой натуги, как будто она была маленькой девочкой, вытащила оттуда.

— Глупая женщина, — с жалостью проговорила Айша. — Ты так разъярилась, что готова была расстаться с приятным обликом, которым наделило тебя Небо. Это безумие, Атене, ведь ты даже не знаешь, кем тебе суждено возродиться. Может быть, ты будешь не правительницей, а крестьянской девочкой, непригожей, даже уродливой: говорят, именно такая кара предуготовлена самоубийцам. А может быть, как полагают многие, ты станешь животным: змеей, кошкой, тигрицей. Посмотрите, — она подобрала с пола кинжал и швырнула его в воздух, — острие у него отравлено. Стоило тебе уколоться… — Она улыбнулась и покачала головой.

Но Атене больше не могла выносить этих насмешек, более убийственных, чем яд, которым она смазала лезвие кинжала.

— Ты не смертная женщина, — простонала она. — Как же мне одолеть тебя? Пусть же отомстит за меня Небо! — Она села и зарыдала.

Ближе всех к ней стоял Лео, и он не мог спокойно видеть отчаяние этой царственной женщины. Он подошел, поднял ее и прошептал несколько добрых слов. На какой-то миг она оперлась на его руку, но тут же отпрянула и взяла руку, протянутую ей старым Симбри.

— Я вижу, — сказала Айша, — ты как всегда великодушен, мой господин Лео; но будет лучше, если о ней позаботиться ее собственный родственник, она могла припрятать еще кинжал. Пойдем, уже светает, нам надо еще отдохнуть.

Глава XVII. Обручение

Все вместе мы спустились по многочисленным ступеням, прошли через бесконечные тоннели и наконец оказались у дверей покоев настоятельницы. В зале, куда нас ввели, Айша простилась с нами, сказав, что сильно устала: она и в самом деле была на пределе своих сил, если не физических, то душевных. Ее тонкая фигура клонилась, точно лилия под тяжелыми каплями дождя; глаза потускнели, как во время транса, а голос снизился до мягкого нежного шепота, так разговаривают иногда во сне.

— Всего вам доброго, — попрощалась она. — Орос приглядит за вами обоими, а в назначенный час приведет обратно ко мне. Отдыхайте спокойно.

Она ушла, а жрец отвел нас в прекрасные покои, которые открывались на затененный сад. Мы были так измучены всем перенесенным и виденным, что с трудом могли говорить, тем более обсуждать все эти удивительные события.

— У меня все плывет перед глазами, — признался Лео Оросу. — Я хочу спать.

Жрец поклонился и провел нас в спальню, мы бросились на кровати и уснули безмятежным младенческим сном.

Проснулись мы уже к вечеру. Встали, умылись, а затем уединились в саду, где даже на этой высоте в конце августа было тепло и приятно. За скалой, около клумбы с колокольчиками и другими горными цветами и папоротниками, на берегу ручья стояла скамья, на нее мы и уселись.

— Ну что скажешь, Хорейс? — спросил Лео, положив ладонь на мою руку.

— Что скажу? Что нам редкостно повезло; что наши мечты сбылись и мы вознаграждены за все наши муки; что ты должен быть счастливейшим из смертных.

Он поглядел на меня как-то странно и ответил:

— Да, конечно, она так прекрасна, но… — Тут он перешел на тишайший шепот. — Я бы хотел, Хорейс, чтобы в ней было чуть больше от земной женщины, чтобы она была хотя бы такой же, как в пещерах Кора. Я не уверен, что она — плоть и кровь; я сомневаюсь в этом с тех пор, как она поцеловала меня, — если это можно назвать поцелуем, она едва прикоснулась к моему лбу. Да и какой она может быть после столь быстрого преображения. Плоть и кровь не рождаются в огне, Хорейс.

— А ты уверен, что это и впрямь было возрождение? — спросил я. — Может быть, безобразное обличие, которое мы видели, лишь внушенная нам иллюзия, как эти картины в огне. Может быть, она та же Айша, что мы знали в Коре, не возродившаяся, а перенесенная сюда какой-то магической силой?

— Возможно, Хорейс, этого мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, но не могу от тебя скрыть, что меня гложет страх. Я испытываю к ней непреодолимое влечение, ее взгляды воспламеняют мою кровь, прикосновения ее рук сводит меня с ума. Но мы все еще разделены незримой стеной. Может быть, воображаемой. И у меня такое впечатление, Хорейс, будто она боится Атене. Случись это в прежние времена, через час Атене была бы мертва и забыта, вспомни Устане.

— Но ведь она, как и мы, прошла через тяжкие испытания, Лео, может быть, ее нрав стал мягче?

— Надеюсь, — ответил он, — только теперь в ней больше божественного; о Хорейс, могу ли я быть супругом такого необыкновенного создания, если, конечно, дело дойдет до женитьбы?

— Конечно, дойдет — какие тут могут быть сомнения? — резко ответил я, потому что его слова действовали мне на нервы, и без того сильно напряженные.

— Не знаю, — сказал он. — Но если рассуждать отвлеченно, ты полагаешь, что такое счастье возможно для человека? И что имела в виду Атене, когда сказала, что человек и дух не могут быть вместе… и все остальное?

— Я думаю, она выражала только свою затаенную надежду, Лео; напрасно ты изводишь себя дурными предчувствиями, скорее свойственными моему возрасту, чем твоему, и, по всей вероятности, ни на чем не основанными. Будь философом, Лео. Ты шел удивительными путями, которых не знала еще история мира, и достиг своей цели! Принимай же щедрые дары богов: любовь, славу и власть, — и не думай о будущем; чему быть, того не миновать.

Прежде чем он успел ответить, из-за скалы появился Орос; он поклонился Лео с еще большим, чем обычно, подобострастием и сказал, что Хесеа хочет, чтобы мы присутствовали на служении в Святилище. Обрадованный, что увидит ее раньше, чем предполагал, Лео вскочил, и, следуя за Оросом, мы вернулись в свои покои.

Здесь нас уже ожидали жрецы; не спрашивая согласия Лео, они подстригли его волосы и бороду и уже подступили было ко мне, но я отверг их услуги. На нас надели расшитые золотом сандалии, затем Лео облачили в великолепную белую мантию, также богато украшенную золотым и пурпурным шитьем; такую же мантию, но менее изысканную, дали и мне. В руку Лео вложили серебряный скипетр, в мою же — просто жезл. Скипетр был изогнутой формы, что позволило мне угадать, какова будет предстоящая церемония.

— Посох Осириса, — шепнул я Лео.

— Послушай, — сказал он, — я не хочу рядиться под египетского бога, не хочу участвовать в этих языческих церемониях, — не хочу и не буду.

— Лучше не возражать, — посоветовал я, — все это, вероятно, чистая символика.

Но Лео, хотя обстоятельства его жизни и сложились так странно, свято хранил религиозные убеждения, которые я внушал ему с детства, и наотрез отказался сделать хоть шаг, пока ему не объяснят значение предстоящего служения. Это он, в самых энергичных выражениях, и изложил Оросу. Жрец сначала был в недоумении, не знал, что делать, но потом объяснил, что это будет обряд обручения.

Узнав это, Лео перестал возражать, только с некоторой тревогой спросил, будет ли присутствовать Хания. Орос сказал: нет, она уже отправилась в Калун, пригрозив войной и возмездием.

Через длинные коридоры мы вышли к галерее, как раз перед большими деревянными дверями апсиды. Они сами распахнулись, и мы вошли в Святилище: впереди — Орос, за ним — Лео, за Лео — я, а позади процессия сопровождающих нас жрецов.

Как только наши глаза привыкли к ослепительному сверканию огненных столбов, мы увидели, что в храме происходит торжественная церемония: перед божественным воплощением Материнства двумя тесными рядами стояли около двухсот жрецов и столько же жриц в белых одеяниях. Лицом к ним, перед двумя огненными столбами, что пылали по обеим сторонам святыни, на высоком — так чтобы ее могли видеть все собравшиеся — троне сидела Айша; такой же высокий трон стоял и справа от нее; не составляло труда догадаться, для кого он предназначается.

Айша сидела с открытым лицом, ее облачение — если не считать белого платья под мантией — подобало скорее царице, чем настоятельнице храма. Ее сияющее чело венчала узкая золотая диадема, украшенная рубиновой головой кобры с капюшоном; выбиваясь из-под диадемы, ее вьющиеся волосы ниспадали широким каскадом, закрывая даже складки ее пурпурной мантии.

Под распахнутой мантией, как я уже говорил, виднелось белое шелковое платье с низким вырезом, перехваченное золотой опояской в виде двуглавой змеи, очень похожей на ту, что она носила в Коре, на руках не было никаких украшений; в правой руке она держала систр с драгоценными камнями и колокольчиками.

Ни одна императрица не могла бы выглядеть более величественно, и ни одна женщина не была хотя бы наполовину так прекрасна, ибо человеческая красоты Айши сочеталась с особым, свойственным только ей сиянием духа. Увидев ее, мы уже не могли отвести от нее глаз. Ритмическое покачивание тел жрецов и жриц, их торжественно-величавое приветственное песнопение, что отдавалось мощным эхом от сводчатого потолка, ослепляющие факелы — все это ускользало от нашего внимания. Перед нами с широко разведенными в знак приветствия руками восседала совершенная, бессмертная женщина, нареченная одного из нас, подруга и повелительница другого; весь ее божественный облик дышал тайной, любовью и силой.

Мы прошли между шеренгами иерофантов; Орос и жрецы оставили нас вдвоем, лицом к лицу с Айшей. Она подняла скипетр — пение смолкло. В наступившей тишине она встала с престола, спустилась по ступенькам, подошла к Лео и коснулась его лба систром.

— Вот он, Избранник Хесеа! Смотрите! — воскликнула она звучным, мелодичным голосом.

Жрецы и жрицы откликнулись громовым криком:

— Слава Избраннику Хесеа!

Еще не замолкли звуки этого радостного приветствия, как Айша сделала знак, чтобы я встал рядом с ней, взяла Лео за руку и притянула его поближе — так, чтобы он стоял лицом к шеренгам жрецов и жриц в белых одеяниях. Продолжая держать его руку, она заговорила; голос ее звучал ясно и звонко, как серебряный колокольчик:

— О жрецы и жрицы Хес, служители ее и Матери Вселенной, внемлите моим словам. До сих пор вы видели меня только в пеленах и капюшоне и не знали, каков мой истинный облик; сегодня впервые предстаю перед вами с открытым лицом. Почему — вы сейчас узнаете. Видите ли вы этого человека, которого считали незнакомцем, забредшим в нашу святыню вместе со своим спутником? Я говорю вам, этот незнакомец мне хорошо знаком: некогда, в прежнем забытом существовании, он был моим господином; и вот он снова отыскал меня, свою возлюбленную. Так ли это, о Калликрат?

— Да, так, — подтвердил Лео.

— Жрецы и жрицы Хес, как вы знаете, те, кто восседает на этом троне, испокон веков обладают правом выбирать себе господина — это право освящено древним обычаем. Так ли это?

— Да, так, о Хес, — ответил общий хор.

Она помолчала, с бесконечно нежным выражением лица повернулась к Лео, троекратно ему поклонилась и медленно опустилась на колени.

— Скажи, — молвила Айша, глядя на него своими восхитительными глазами, — скажи перед всеми, здесь присутствующими, и перед всеми свидетелями, которых ты не можешь видеть, принимаешь ли ты меня как свою нареченную, свою невесту?

— Да, госпожа, — ответил он тихим, дрожащим голосом. — Отныне и навсегда я принимаю тебя.

Среди общего молчания Айша поднялась, бросила свой скипетр-систр на пол и протянула руки к Лео.

Лео наклонился и хотел поцеловать ее в губы. Но его лицо вдруг смертельно побледнело. В сиянии, которое струилось от ее лба, его волосы ярко засверкали. Но, странно, этот сильный человек весь дрожал, как тростинка, впечатление было такое, будто он сейчас упадет.

Айша, видимо, заметила это; прежде чем их губы соприкоснулись, она оттолкнула его, и ее лицо вновь заволоклось серой пеленой страха.

Все это произошло в одно мгновение. Айша отодвинулась, но тут же взяла его за руку и поддерживала, пока он не перестал пошатываться и не обрел прежнюю силу.

Орос возвратил ей скипетр, она подняла его и сказала:

— О мой возлюбленный, мой повелитель, займи предназначенное тебе место, где отныне ты будешь всегда восседать рядом со мной, ибо вместе с собой я отдаю тебе нечто, чего ты даже не можешь представить и о чем ты узнаешь в свое время. Воссядь же на трон, о Нареченный Хес, и прими поклонение жрецов.

Услышав это, Лео вздрогнул.

— Нет, — ответил он. — Здесь и сейчас я объявляю во всеуслышание: я простой человек и ничего не знаю о чужих богах, об их всевластии и о том, как им следует поклоняться. Я не допущу, чтобы хоть кто-нибудь преклонил колена передо мной, свои же колена, здесь, на земле, я могу преклонить лишь перед тобой, Айша.

Его смелая речь вызвала сильное удивление, все зашептались, и в это время послышался громовой Голос:

— Берегись гнева Матери, о Избранник!

И опять лицо Айши омрачилось тревогой, но она тут же овладела собой и со смешком сказала:

— Я должна удовольствоваться этим. Ты будешь почитать лишь меня, о мой любимый, и в твою честь прозвучит обручальная песнь, вот и все.

Лео не оставалось ничего иного, кроме как подняться на трон; в этой сверкающей мантии он был необыкновенно хорош собой, однако чувствовал себя неловко, как, впрочем, на его месте чувствовал бы себя любой другой человек такой же веры и происхождения. К счастью, если и предполагалось совершить какой-либо полуязыческий обряд, Айша нашла способ предотвратить его; и вскоре и увлеченные певцы, и мы, слушавшие их стройное пение, забыли обо всем происшедшем.

К сожалению, мы почти не понимали слов, ибо пели они неотчетливо и на тайном жреческом языке, хотя мы и улавливали общий смысл.

Начали, очень тихо, женские голоса: в их пении как-то странно смещались время и пространство. Мотивы радостные перемежались с печальными, в которых слышались вздохи, всхлипывания, отзвуки долгих страданий; заканчивалось же все ликующим пеаном, пели попеременно то мужчины, то женщины, а затем все вместе, единым хором, который с каждым повторением припева становился все громче и громче, пока не достиг оглушительной кульминации — и тогда вдруг смолк.

Айша поднялась и взмахнула скипетром; все, кто там находился, трижды поклонились и с тихой, сладкозвучной песней, похожей на колыбельную, направились — через все Святилище — к резным дверям, которые, пропустив последнего из них, сами затворились.

Остались только мы, жрец Орос и жрица Папаве — она должна была прислуживать своей госпоже; только тогда Айша — все это время она сидела, глядя прямо перед собой пустыми дремотными глазами, — как будто пробудилась; она поднялась и сказала:

— Замечательная, не правда ли, песнь — и такая древняя! Ее пели на свадебном пиру Исиды и Осириса в Бехбите, в Египте, там я ее и слышала — задолго до того, как поселилась в темных пещерах Кора. Я часто замечала, мой Холли, что мелодия живет дольше, чем что-либо другое в этом изменчивом мире, хотя слова редко остаются неизменными. Скажи, любимый, каким именем тебя называть? Ты же Калликрат и…

— Зови меня Лео, Айша, — ответил он. — Этим христианским именем меня нарекли в том единственном существовании, которое я знаю. Калликрат, видимо, был несчастливцем, а его поступки — если только он не простое орудие судьбы — не принесли добра ни наследникам его тела либо души, ни женщинам, с которыми переплелась его жизнь. Зови же меня Лео, я и так уже слишком много слышу об этом Калликрате с той ночи, когда в последний раз видел его останки в пещере Кора.

— Да, я помню, — сказала она, — как ты увидел самого себя на узком каменном ложе, а я спела тебе песню о прошедшем и будущем. Я уже забыла эту песню, в моей памяти уцелели лишь две строки:


Вперед же — без устали в облачении великолепия,

Пока не исполнится срок, что отпущен судьбой,

и не опустится занавес мглы.


Да, мой Лео, сейчас мы «в прекрасном облачении славы», но близится сужденный судьбой срок. А там и наступит ночь. — Она вздохнула и нежно поглядела на него. — Я говорю с тобой на арабском языке. Ты не забыл его?

— Нет.

— Тогда мы всегда будем говорить с тобой по-арабски: это мой самый любимый язык, ведь на нем, ползая у ног матери, я лепетала свои первые слова. А теперь оставьте меня, — я должна подумать. И еще, — добавила она задумчиво, со странной, многозначительной интонацией, — я должна кое-кого принять в этом Святилище.


Мы все ушли, предполагая, что Айша ожидает депутацию Вождей Горных Племен, которые хотят поздравить ее с обручением.

Глава XVIII. Третье испытание

Прошел час-другой, а мы все не ложились, чье-то незримое присутствие мешало мне уснуть.

— Почему так задерживается Айша? — наконец произнес Лео, прекращая шагать взад и вперед по комнате. — Я хочу видеть ее опять, все время тоскую по ней. У меня такое чувство, будто она зовет меня.

— Что я могу тебе сказать? Спроси Ороса, он за дверью.

Лео пошел и спросил Ороса, но жрец только улыбнулся и ответил, что Хесеа еще не возвращалась в свои покои: она, несомненно, все еще в Святилище.

— Тогда я схожу за ней. Пойдем, Орос, и ты тоже, Хорейс. Орос поклонился, но сопровождать нас не пошел, сказав, что ему велено быть здесь, у наших дверей, мы же, если хотим, можем вернуться в храм, ибо для нас «все дороги открыты».

— Я хочу ее видеть, — резко сказал Лео. — А ты, Хорейс, пойдешь вместе со мной или останешься здесь?

Я колебался. Святилище, конечно, место общественное, но ведь Айша выразила желание побыть одна. Лео, однако, не проронил больше ни слова, только пожал плечами и отправился за Айшей.

— Ты заблудишься, — сказал я, следуя за ним.

Через длинные, тускло освещенные коридоры мы вышли к галерее. Здесь было совсем темно, но мы все же кое-как, на ощупь добрались до деревянных дверей. Они были закрыты. Лео нетерпеливо толкнул их, и одна из створок приоткрылась, так что мы смогли протиснуться внутрь. Дверь тотчас же бесшумно затворилась.

Мы были уже в самом Святилище, обычно ярко озаренном столбами живого огня. Но сейчас, если мы, конечно, не заблудились, тьма здесь стояла непроглядная — ни единого проблеска. Мы попробовали вернуться к дверям, но не смогли их найти.

Что-то сильно угнетало нас, мы даже не смели переговариваться. Сделав несколько шагов вперед, мы остановились, ибо поняли, что мы не одни в храме. Казалось, мы стоим в самой гуще толпы, но не людей. Вокруг нас теснились какие-то странные существа, мы чувствовали прикосновение их одежд, но не могли притронуться к ним самим, мы чувствовали их дыхание, но оно было холодным. Существ этих было несметное множество, но они беспрестанно сновали взад и вперед, и мы ощущали, как колышется воздух вокруг нас. Мы как будто находились в соборе, где собрались все его умершие прихожане. Нам было страшно: лицо у меня взмокло, волосы встали дыбом. Казалось, мы забрели в царство теней.

Наконец далеко вдали появился свет: засветились два огненных столба по обеим сторонам святыни. Стало быть, мы в Святилище, поблизости от дверей. Столбы горели неярко, их слабые лучи едва достигали нас, стоявших в глубокой тени.

Сами мы оставались невидимыми, но могли все видеть. Айша сидела на престоле, и как же она была ужасна в своем грозном, как сама смерть, величии! Голубоватое мерцание освещало ее лицо, полное нечеловеческой гордыни. Она, казалось, вся источала могущество, могущество источали ее широко расставленные, сверкающие, точно драгоценные каменья, глаза.

Царица Смерти, принимающая поклонение мертвых — так выглядела в этот миг Айша. Но она и в самом деле принимала поклонение мертвых или живых, не знаю уж кого именно; едва я задумался над этим, перед троном предстала призрачная Тень и преклонила колени, за ней последовали другие.

Все эти Тени в ответ на их поклон Айша приветствовала, поднимая скипетр. Мы слышали отдаленное позвякивание колокольчиков систра, единственный во всем Святилище звук, и видели, как шевелятся губы Айши, хотя до нас не долетало ее шепота. Сомнений не оставалось — духи чествовали свою владычицу.

Мы с Лео схватились друг за друга. Попятились назад и нашли двери. Толкнули их, они поддались. Вскоре, пройдя через коридоры, мы были уже в своей комнате.


Орос стоял там же, где мы его оставили, возле нашей двери. Он встретил нас своей неизменной улыбкой, словно бы не замечая написанного на наших лицах ужаса. Мы прошли мимо, в свою комнату, и сразу же, повернулись друг к другу.

— Кто она? — выдохнул Лео. — Ангел?

— Да, — ответил я. — Похоже, что так. — Но про себя подумал, что ангелы, бесспорно, бывают разные.

— И что они — эти тени — там делали?

— Очевидно, поздравляли ее с преображением. Но может быть, они не тени — переодетые жрецы, свершающие какой-то тайный ритуал?

Лео пожал плечами и ничего не ответил.

Наконец отворилась дверь, вошел Орос и сказал, что нас призывает к себе Хесеа.

Все еще не придя в себя от удивления и страха, ибо ничего более ужасного нам никогда не доводилось видеть, мы пошли к Айше; она сидела с обычным своим, разве что немного утомленным, видом. Тут же находилась и Папаве, она помогала своей повелительнице снять ее царское облачение.

Айша поманила Лео, взяла его за руку и искательно заглянула ему в глаза — не без некоторого, как я отметил, беспокойства.

Я повернулся, намереваясь оставить их наедине, но она с улыбкой сказала:

— Почему ты покидаешь нас, Холли? Или ты хочешь возвратиться в храм? — Она многозначительно посмотрела на меня. — Чтобы задать кое-какие вопросы статуе Матери? Говорят, она предсказывает судьбу тем, кто осмеливается прийти туда ночью, еще до рассвета, когда в этом месте, которое так тебе понравилось, никого нет. Я пробовала это сделать много раз, но со мной она ни разу не заговорила, а ведь никто больше меня не хочет знать будущее.

Я ничего не ответил, да она, видимо, и не ожидала ответа, потому что сразу добавила:

— Нет, оставайся здесь, хватит с нас всяких горестных, скорбных размышлений. Поужинаем все втроем, как встарь, отвлечемся на время от всех своих страхов и забот, будем счастливы, словно дети, не ведающие ни греха, ни смерти, ни того перехода, который и есть смерть. Орос, подожди моего господина снаружи. Папаве, я позову тебя позже. А пока пусть никто нас не тревожит.

Комната Айши была не очень велика, освещалась она подвесными лампадами. Обставлена и убрана была хоть и богато, но просто: гобелены на каменных стенах, столики и стулья, инкрустированные серебром, вазы с цветами — только они и говорили, что здесь живет женщина. Особенно, помню, понравилась мне ваза с колокольчиками, посаженными в мох.

— Не очень роскошная комната, — сказала Айша, — но все же лучше, чем та, где я две тысячи лет ждала твоего прихода, Лео, ибо здесь есть садик, прекрасное место, чтобы посидеть.

Она опустилась на диван возле столика и пригласила нас сесть напротив.

Еда была отнюдь не изысканная: для нас — яйца вкрутую и холодная оленина, для нее — молоко, лепешки и горные ягоды.

Лео поднялся, сбросил свое великолепное, с пурпурным шитьем, одеяние и положил на стул посох, который Орос вновь вложил ему в руку. Айша улыбнулась.

— Я вижу, ты относишься без особого почтения к этим святым реликвиям.

— Без всякого, — ответил он. — Ты помнишь, что я сказал в Святилище, Айша, поэтому давай сразу договоримся: твоей религии я не понимаю, зато понимаю свою, и даже ради тебя я не стану идолопоклонствовать.

Я думал, что она будет разгневана его откровенностью, но она только склонила голову и кротко сказала:

— Твоя воля для меня закон, Лео, хотя мне не всегда легко будет объяснить твое отсутствие в храме. Но у тебя есть право на свою религию, — я уверена, что она и моя тоже.

— Как это может быть? — спросил Лео, подняв на нее глаза.

— Потому что все великие религии, в сущности, одинаковы, их только приспосабливают к меняющимся потребностям разных времен и народов. Чему учит египетская религия, которую мы здесь исповедуем? Что миром правит великая, всеблагая Сила, имеющая множество проявлений; что праведники обретут жизнь вечную, а грешники — смерть вечную; что судьба людей определяется их поступками и помыслами; что им суждено вкушать напиток, который они сами же заваривают; что их истинное обиталище не земля, а другой мир, где они получат ответы на все свои вопросы и где конец всем страданиям. Скажи, веришь ли ты во все это?

— Да, Айша, но ты поклоняешься Хес или Исиде, ведь ты сама рассказывала о том, что ты претерпела от нее, мы сами слышали, как ты ей молилась. Кто же эта богиня Хес?

— Знай, Лео, она — та, кого я называю Духом Природы, не божество, но тайный дух мира; вселенское Материнство, чей символ ты видел в храме и чьи тайны объемлют всю земную жизнь и все знание.

— И это милосердное Материнство сурово карает своих поклонников, как оно покарало за ослушание тебя — и меня — и еще одну женщину за нарушение каких-то нелепых обетов?! — спокойно спросил Лео.

Положив руку на стол, Айша посмотрела на него мрачным взглядом и ответила:

— В этой твоей религии, о которой ты говоришь, вероятно, два бога, имеющих множество посланников: бог добра и бог зла — Осирис и Сет?

Он кивнул.

— Так я и думала. И бог зла очень силен и может рядиться в личину добра? Скажи мне, Лео, в этом нынешнем мире, о котором я знаю так мало, встречаются ли слабые души, за какие-нибудь земные блага продающиеся богу зла либо его посланникам, за что потом расплачиваются горечью и отчаянием?

— Такая судьба так или иначе постигает всех порочных людей, — ответил он.

— А если некогда жила женщина, одержимая таким безумным желанием красоты, жизни, мудрости, любви, что может быть… может быть…

— Продалась богу по имени Сет или одному из его ангелов? Неужели ты хочешь сказать, Айша, — испуганно выговорил Лео, вставая, — что эта женщина — ты?

— А если и так? — спросила она, также вставая и придвигаясь к нему.

— Если так, — хрипло ответил он, — если так, то я полагаю, что нам, может быть, следует расстаться.

— Ах, — воскликнула она с такой болью, будто ее ударили кинжалом, — ты хочешь уйти к Атене? Нет, ты не можешь оставить меня. Уж ты-то, кого я однажды убила, должен знать, как велико мое могущество. Но нет, ты ничего не помнишь, бедное дитя мгновения, — зато я… я слишком хорошо помню. На этот раз я удержу тебя — живым, а не мертвым. Посмотри на мою красоту, Лео! — Она перегнулась к нему своим гибким телом, зачаровывая его взглядом своих сияющих глаз. — Уйди, если сможешь! Но ты тянешься ко мне. Так ли спасаются бегством?

Но нет, Лео, я не буду прельщать тебя таким заурядным способом. Уходи, если хочешь. Уходи, мой любимый, а я останусь наедине с моим одиночеством и грехом. Уходи — сейчас же, немедленно! До весны тебя приютит Атене, а там ты сможешь перейти через горы и вернуться в свой прежний мир, к радостям обыденной жизни. Смотри, Лео, я закрываю лицо, чтобы не искушать тебя.

Она прикрыла лицо капюшоном — и вдруг сказала:

— Я просила, чтобы ты оставил меня одну в храме, но ведь ты приходил туда вместе с Холли? Мне кажется, я видела вас у дверей.

— Да, мы искали тебя, — ответил он.

— И нашли больше того, что искали? Такое нередко бывает с людьми смелыми. Это я захотела, чтобы вы пришли и увидели, что там происходит; и это мое покровительство спасло вас от неминуемой смерти.

— Что ты делала, сидя на троне, и что за тени подходили к тебе и кланялись? — сухо спросил он.

— Я правила во многих странах и во многих обличиях, Лео. Может быть, меня приходили проведать и поздравить мои прежние служители. А может быть, они были лишь порождениями моего ума, как те изображения на огне, которые я тебе показывала, чтобы испытать твою стойкость и верность.

Знай же, Лео Винси: все на свете иллюзорно, нет ни будущего, ни прошедшего; и то, что было, и то, что будет, существует извечно. Знай же, что я, Айша, двуедина: уродливая, когда ты представляешь меня уродливой, прекрасная, когда ты представляешь меня прекрасной, духовное облако, горящее тысячами огней в солнечном свете твоей улыбки, серый прах в тени твоего гнева. Королева на троне, перед которой благоговейно склоняются силы тьмы, — это я. Безобразный сморчок, которого ты видел на скале, — это я. Обожай меня, поклоняйся моей красоте, хотя в душе моей сосредоточено все зло, — ибо это я. Теперь, Лео, ты знаешь всю правду. Если хочешь, навсегда отрекись от меня, тебе ничто не угрожает, либо крепко прижми, прижми меня к своей груди, и в уплату за мои губы и любовь возьми все мои грехи на свою голову. Молчи, Холли, пусть решает он сам.

Лео повернулся, я подумал было, что он хочет выйти. Но я ошибался, он начал ходить взад и вперед по комнате. Затем подошел к Айше и заговорил очень просто, совершенно спокойным голосом, как это свойственно людям с подобным характером в минуты сильного волнения.

— Айша, — сказал он, — когда я увидел тебя древней старухой, — ты помнишь, как все это было, — я не отрекся от тебя. Не отрекусь от тебя и сейчас — когда ты поведала мне о своем нечестивом тайном договоре, когда я своими глазами видел, как тебе поклоняются, как своей владычице, добрые или злые духи. Да падут на меня твои грехи, большие ли, малые, все равно. Я уже чувствую их бремя на душе, которая принимает — уже приняла — их, как свои; я не ясновидец и не пророк, но я уверен, что мне не избежать кары. Ну что ж, хотя на мне нет никакой вины, я готов понести ее ради тебя. И даже с радостью.

Слушая его, Айша не заметила, что капюшон соскользнул у нее с головы; какой-то миг она молчала в изумлении, но затем вдруг разразилась потоком слез. Цепляясь за одежды Лео, она поклонилась ему так низко, что коснулась лбом пола. Да, это гордое существо, вознесшееся над всеми смертными, существо, чьи ноздри еще недавно впивали фимиам поклонения призраков или духов, простерлось у ног Лео.

Вскрикнув от ужаса, глубоко потрясенный этим униженным проявлением покорности, Лео отпрянул в сторону, нагнувшись, поднял ее с пола и отвел, все еще рыдающую, к дивану.

— Ты даже не знаешь, что ты сделал, — сказала наконец Айша. — Пусть все, что ты видел на вершине Горы или в храме, останется в твоей памяти лишь как сон; пусть рассказ о разгневанной богине будет для тебя аллегорией, притчей. Одно, во всяком случае, несомненно: миновало много веков с тех пор, как я совершила свой грех — ради тебя и против тебя и той женщины; миновало много веков с тех пор, как я купила красоту и бессмертие в надежде завоевать твою любовь, заплатив за нее цену, которую немногие решились бы заплатить, но за все это я с лихвой расплатилась глумлением над собой, полным одиночеством и нестерпимыми каждодневными муками; мой заимодавец должен быть наконец удовлетворен.

Не могу тебе объяснить как, но ты, только ты спас меня от дальнейшего взыскания ужасного долга, ибо знай, что нам милосердно пожаловано право искупать грехи друг друга.

Он хотел что-то сказать, но она остановила его взмахом руки и продолжала:

— Видишь ли, Лео: на пути ко мне тебя подстерегали три великие опасности: псы-палачи, Горы и Пропасть. Это были символы и прообразы трех последних испытаний, назначенных твоей душе. Ты устоял против страсти Атене — эта страсть могла погубить нас обоих. Ты перенес тяжелый, полный невероятных лишений переход через пустыни и снега. Даже когда вокруг тебя грохотала снежная лавина, твоя вера была так же непоколебима, как и на краю огненной бездны, когда после горьких лет сомнений нахлынувший ужас поглотил все твои надежды. А когда ты спускался с ледника, не зная, что ожидает тебя в конце этой опасной тропы, лишь по своей собственной воле, побуждаемый любовью ко мне, ты, не раздумывая, погружался в пропасть еще более глубокую, чем та, что зияла под тобой, чтобы разделить все ужасы с моим духом. Ты понял наконец?

— Кое-что, не все, — медленно произнес он.

— У тебя на глазах двойная пелена слепоты, — нетерпеливо воскликнула она. — Слушай же! Если бы вчера ты поддался естественному голосу Природы и отверг меня, я была бы обречена бессчетные годы оставаться в этом отталкивающем облике; была бы обречена играть убогую роль жрицы забытой религии. То было первое на твоем пути искушение, испытание для твоей плоти, — нет, не первое, второе: первым была Атене со всеми своими соблазнами. Но твоя верность преодолела это испытание, и волшебная сила твоей всепобеждающей любви возродила мою красоту и мою женственность.

Если бы ты отверг меня сегодня ночью, когда, как мне было велено, я показала тебе это видение в храме и призналась в самом тяжком грехе, обременяющим мою совесть, — в полном отчаянии, беспомощная, лишенная защиты моего земного всевластия, я была бы ввергнута в бесконечно долгую и темную ночь одиночества. Это было третьим, назначенным свыше испытанием твоей души, и если бы не твоя стойкость, Лео, судьба продолжала бы держать меня за горло и не ослабила бы своей хватки. Ныне же я возродилась в тебе — благодаря тебе я могу надеяться на блаженное существование в ином мире, вместе с тобой. И все же, и все же вполне вероятно, что тебе придется еще перенести тяжкие страдания…

— Это меня не страшит, — ласково перебил ее Лео. — Душа моя почти спокойна; в конце концов всем нам воздастся по справедливости. Если я освободил тебя от пут, спас твою душу от угрожавшего ей духовного зла, приняв всю вину на себя, — стало быть, я жил, а если будет надобно, и умру не напрасно. Прекратим этот разговор; только ответь мне на один вопрос. Как ты преобразилась там, на вершине?

— В пламени я покинула тебя, Лео, и в пламени возвратилась; в пламени, может быть, мы с тобой оба оставим этот мир. Но, возможно, менялась я лишь в ваших глазах, в действительности же мое обличие было неизменным. Я ответила. Не пытайся узнать больше.

— И все-таки я задам еще один вопрос. Сегодня мы были обручены, Айша. Когда же мы станем мужем и женой?

— Еще не настало время, не настало время, — торопливо проговорила она, ее голос дрожал. — Ты должен обождать, Лео; несколько месяцев, а может быть и целый год, тебе придется довольствоваться ролью друга и возлюбленного.

— Почему? — воскликнул он с горьким разочарованием. — Я уже давно в этой роли, а ведь я не молодею и, в отличие от тебя, скоро стану стариком. Жизнь проходит, иногда мне кажется, что конец уже близок.

— Не говори так, это не к добру, — сказала она, вскочив с дивана и рассерженно топнув обутой в сандалию ножкой: так она пыталась замаскировать свой страх. — И все же ты прав: ведь ты не защищен ни от всевозможных случайностей, ни от той угрозы, что таит в себе время. Что, если ты умрешь, а я останусь в живых?! Какой это будет ужас!

— Тогда подари мне свою жизнь, Айша.

— Я сделала бы это с большой радостью, отдала бы тебе ее всю целиком, если бы взамен ты мог подарить мне дар смерти… Бедные смертные, — продолжала она, и в ее голосе прорвалась внезапная страсть, — вы молите своих богов о долголетии и тем, сами того не зная, сеете в своей груди семя, что может принести десятки тысяч несчастий. Неужто не ведаете вы, что этот мир не что иное, как огромный ад, откуда вновь и вновь, после недолгого пребывания, усталая и смятенная душа устремляется, рыдая, к вечному покою?

А теперь представьте себе, как это неимоверно тяжко: жить вечно, оставаясь человеком, стареть не телом, а душой, видеть, как умирает твой возлюбленный, отлетая в те края, куда ты не можешь за ним последовать, терпеливо ждать бессчетные века, которые падают на бессмертное существо, словно капли воды на алмаз, не в силах его источить, когда же наконец возродится твой возлюбленный, — и вот он возрождается и уходит в неведомую пустоту прямо из наших рук, бессильных его удержать.

Представь себе, что любой наш грех, искушающий взгляд, неосторожное или недоброе слово, даже любая своекорыстная мысль или своекорыстный поступок, тысячекратно усиленные и более долговечные, чем мы сами, становятся проклятием для судеб миллионов людей, живущих на общей груди земли, а в это время бессмертный Перст записывает все в свою книгу, а холодный Голос Справедливости взывает к нашей одинокой совести: «О, нестареющая душа! Смотри, какой урожай вызревает, посеянный твоей беспечной рукой; напрасно стремишься ты к водам забвения!»

Представь себе, что ты обладаешь всей земной мудростью, и все же тебя сжигает неудовлетворенное желание достичь запретных глубин, представь себе, что ты сосредоточил в своих руках все богатство, всю власть, и вдруг отбрасываешь их, как дитя — надоевшую раскрашенную игрушку; что ты играешь на арфе славы, но ее бренчание так тебе надоедает, что ты в бешенстве растаптываешь ее ногами; что ты подносишь к губам кубок наслаждений, а в нем не вино, а песок; удивительно ли, что в конце концов в полном отчаянии мы простираемся ниц и молим безжалостных богов, в чьи украденные одеяния мы рядились, забрать у нас все, чтобы мы могли сойти нагими в могилу?

Такой ли жизни ты хочешь, Лео? Готов ли ты ее принять?

— Да, но только вместе с тобой, — ответил Лео. — Все эти разочарования — порождения одиночества; наш совершенный союз обратил бы их в радость.

— Да, — согласилась она, — пока нам позволили бы быть вместе. Хорошо, пусть будет по-твоему, Лео. Весной, когда стают снега, мы отправимся в Ливию, и там ты совершишь омовение в Источнике Жизни, изопьешь той запретной субстанции, которую в прошлый раз ты побоялся испить. И тогда я стану твоей женой.

— Это место теперь недоступно, Айша.

— Не для меня и не для тебя, — сказала она. — Не бойся, мой любимый, даже если бы на него нагромоздили эту Гору, я сумела бы проложить к нему тропу, проникнуть в это тайное укрытие. Как жаль, что ты не обладаешь такими же способностями, как я, — тогда еще до наступления завтрашнего утра мы стояли бы рядом с грохочущим огненным Столпом Жизни и ты отведал бы его славы.

Но это невозможно. Ты рискуешь погибнуть от холода и голода, рискуешь утонуть, рискуешь погибнуть от меча или болезни, которая подточит твои силы. Если бы эта лживая Атене не ослушалась моего веления, а это, увы, было предначертано свыше, мы уже перевалили бы через горы или направились бы на север, через пустыню и замерзшие реки. А теперь мы должны дожидаться весны, ибо вот-вот наступит зима, а такой стужи, какая бывает на здешних горах, не выдержит, ты знаешь, ни один человек.

— Остается еще восемь месяцев до апреля, когда мы сможем отправиться в путь, а сколько времени понадобится, чтобы преодолеть горы, бескрайние пустыни, моря и болота. В лучшем случае, Айша, пройдет два года, прежде чем мы доберемся до Кора. — И он стал умолять ее стать его женой еще до начала путешествия.

Но она отвечала: нет, нет и нет, это невозможно, и в конце концов, опасаясь, вероятно, что уступит его настойчивым мольбам, а может быть, и мольбам собственного сердца, она поднялась и стала прощаться.

— Ах, мой Холли, — сказала она, перед тем как расстаться со мной. — Я обещала тебе и себе несколько часов блаженного покоя, и вот как осуществилось мое желание. Древние египтяне на пиру сажали рядом с собой скелет, но сегодня с нами было четыре скелета: Страх, Нетерпение, Дурное предчувствие и Неудовлетворенная любовь. И нет сомнения, если их похоронить, вместо них явятся другие и выхватят сладкий плод прямо из наших уст.

Я несчастлива сама и приношу несчастье другим. Но я все же не теряю надежды; много преград уже осталось позади, ты, Лео, трижды подвергся испытанию огнем, но проявил непоколебимую верность. Да будет сладостен твой сон, о мой единственный, и да будут еще слаще твои сновидения, ибо знай: моя душа разделит их с тобой. Клянусь, что завтра, да, завтра, мы будем счастливы — во что бы то ни стало!


— Почему она не хочет стать моей женой сейчас же, немедленно? — спросил Лео, когда мы остались одни в своей комнате.

— Потому что боится, — ответил я.

Глава XIX. Лео и снежный барс

В течение нескольких недель после этих памятных дней я неоднократно ловил себя на мысли: жила ли когда-либо на свете женщина (дух она или нет) более несчастная, чем та, кого мы называли Она, Хес и Айша? В самом ли деле или только в нашем воображении она восстала из пепла безобразной дряхлости в полном цвете вечной молодости и красоты неувядаемой?

Уверенно можно было только утверждать, что Айша разгадала тайну существования столь длительного, что с нашей человеческой точки зрения есть все основания приравнять его к бессмертию. Несмотря на некоторые ограничения, — отсутствие, например, дара предвидения, — она наделена поистине сверхчеловеческими способностями.

Ее власть над странной общиной, ее окружающей, безгранична: для них она богиня, которой они поклоняются.

После удивительных приключений человек, составляющий весь смысл ее жизни, ее вторая душа, человек, чье существование так тесно переплелось с ее собственным, любимый ею со всей страстью, на какую только способна женщина, отыскал ее в этом заброшенном уголке мира. Более того, он трижды доказал свою непоколебимую верность ей. Он отверг прекрасную, царственную, хотя и своевольную Атене. Он продолжал любить Айшу, даже когда ее облик оскорблял все естественные человеческие чувства. И наконец, он проявил необыкновенную стойкость после той сцены поклонения в Святилище, хотя эта его заслуга, может быть, и не столь велика, если подумать о ее неизъяснимых совершенствах: с каким хладнокровием принял он ужасное признание, то ли истинное, то ли ложное, что она обрела свои дары и его, Лео, заключив тайную, кощунственную сделку с силами зла; более того, он выразил готовность принять на себя бремя неведомых плодов, последствий этой сделки — такую искупительную жертву он предложил за обладание Айшей.

И все же Айша была глубоко несчастлива. Я ясно видел, что даже в самом хорошем настроении она постоянно ощущает присутствие тех скелетов, о которых она говорила. Когда мы оставались с ней вдвоем, ее отчаяние прорывалось в темных намеках и завуалированных аллегориях либо иносказаниях. И хотя ее соперница Хания Атене была буквально сокрушена, она все еще продолжала ревновать.

Точнее, пожалуй, было бы сказать: бояться, ибо какое-то необъяснимое чувство подсказывало Айше, что рано или поздно она опять столкнется с этой женщиной, и тогда будет ее черед испить чашу горького отчаяния.

Но в тысячу раз более мучительным был ее страх за Лео. Нетрудно понять, как тяжело быть в такой близости от удивительного, полубожественного существа и не иметь права хотя бы поцеловать его; его физическое и душевное состояние оставляло желать лучшего, к тому же он знал, что преграда между ними будет существовать по меньшей мере еще два года. Не удивительно, что Лео потерял аппетит и сон, стал худым и бледным и, естественно, постоянно умолял ее переменить свое решение и стать его женой.

Но тут Айша была непреклонна. По настойчивой просьбе Лео и движимый собственным любопытством, однажды, когда мы были наедине, я вновь спросил ее о причинах столь упорного отказа. Но она лишь повторила мне, что тут нет никакой помехи, кроме бренности; пока его тело не будет оплодотворено таинственной субстанцией Жизни, она не может стать его женой, это неблагоразумно.

Я спросил, почему, ведь она все-таки женщина, хотя и бессмертная, на что она со спокойной, но странно зловещей улыбкой ответила:

— Ты так уверен, мой Холли? Скажи, носят ли ваши женщины подобные украшения? — И она показала на неяркое, лучистое сияние, которое струилось из ее чела.

Она стала медленно гладить свои пышные волосы, затем грудь и тело. И к чему бы ни прикасались ее пальцы, все начинало светиться таинственным светом: уже вечерело, и в комнате было темно; в этой тьме она вся с головы до пят фосфоресцировала, словно океанская вода, — великолепное и все же страшное зрелище! Она махнула рукой — и свечение сразу же прекратилось, только чело продолжало сиять по-прежнему.

— Ты так уверен, мой Холли? — повторила она. — Не бойся, это пламя тебя не опалит. Может быть, все это только тебе примерещилось, с тобой это часто бывает, я заметила, но ведь ни одна живая женщина не может вот так светиться, и обрати внимание, что мои одежды не пахнут дымом.

Тут мое терпение лопнуло, я обозлился.

— Я ни в чем не уверен, Айша, но ты просто сводишь нас с ума всеми этими чудесами и превращениями. Скажи прямо: ты дух?

— Мы все духи, — раздумчиво произнесла она. — И я, может быть, более, чем другие. Кто знает точно?

— Я, во всяком случае, не знаю, — сказал я. — Но кто бы ты ни была, женщина или дух, умоляю, ответить на один вопрос. Только скажи чистую правду. Кто ты с самого начала для Лео и кто он для тебя?

Она ответила со странно торжественным видом:

— Если мне не изменяет память, в первой книге еврейского канона, которую я когда-то изучала, рассказывается, как сыны Небес спустились к земным дочерям и увидели, что те прекрасны.

— Да, так там написано, — подтвердил я.

— Но ведь могло случиться и по-другому: вообрази себе, что дочь Небес спустилась к земному мужчине и полюбила его всей душой. И еще вообрази себе, что за свой великий грех эта высокая упавшая звезда, готовая ради него отречься от бессмертия, осуждена страдать до тех пор, пока ее не спасет его любовь, очищенная до божественной сущности муками и верная даже воспоминаниям.

Наконец я прозрел и нетерпеливо вскочил, чтобы задать еще вопрос, но она холодным тоном добавила:

— Нет, Холли, перестань меня расспрашивать: есть тайны, о которых я могу говорить только обиняками, иносказательно — не для того, чтобы посмеяться над тобой или поставить тебя в тупик, а просто потому, что должна так поступать. Понимай, как хочешь, то, что я сказала. Атене, ты знаешь, не считает меня смертной женщиной, поэтому она и сказала, что человек и дух не могут быть вместе, и в некоторых случаях я вынуждена взвешивать ее мнение, ибо и она, и ее старый дед Шаман наделены и мудростью, и даром провидения. Пусть же мой господин не настаивает, чтобы я немедленно стала его женой, о, ты даже не знаешь, как больно мне отказывать ему!

К тому же должна тебе признаться, мой старый друг, мое женское сердце не позволяет мне спокойно, не отзываясь всем своим существом, слушать мольбы человека, так горячо мною любимого. Видишь ли, я надела узду на мое желание, но все во мне обливается кровью, когда я его слушаю; если он не перестанет преследовать меня и словами, и пылающими взглядами, пламя может, кто знает, перекинуться и на меня, и тогда я могу натворить любые безрассудства.

Если это случится, мы вместе скатимся в пропасть страсти, вместе вступим в поток, бушующий на самом дне, и там, возможно, утонем, либо нас разнесет в разные стороны. Нет, нет, нам предстоит еще совершить недолгое путешествие, чтобы достичь моста, найденного моей мудростью, благополучно перейти через него и спокойно продолжать путь по лужайкам вечного счастья и любви.

Она замолчала, не желая продолжать этот разговор. Но самое худшее — я отнюдь не был уверен, что она и впрямь сказала мне чистую правду или хотя бы всю правду, ибо правда для Айши так же многоцветна, как лучи, отбрасываемые гранями драгоценных камней. И мы никогда не знаем, какой своей гранью она предстает перед нами: обо всех тайнах она говорит иносказательно, притчами, то ли так ей кажется предпочтительней, то ли она соблюдает запреты, — и этого тоже нам не дано знать.

Я и по сей день не знаю, кто такая Айша — женщина или дух либо, как я подозреваю, их сочетание. Не знаю, каковы пределы ее могущества, верна ли эта замысловатая история о зарождении ее любви к Лео — лично я сомневаюсь в ее правдивости, — или это только аллегория, плод ее фантазии: в каких-то своих целях она воспроизвела эту аллегорию на огненной завесе, так, по крайней мере, она намекнула.

Не знаю, в самом ли деле она была стара и безобразна, когда мы впервые увидели ее на Горе, или она приняла такой облик, чтобы испытать своего возлюбленного. Несмотря на свидетельство Ороса, вполне возможно, вынужденное, я не знаю, действительно ли ее дух вселился в тело мертвой настоятельницы, действительно ли после того, как она погибла такой жалкой смертью, ее тело и душа перенеслись из пещер Кора на эту горную вершину.

Я не знаю, почему при всем своем сверхъестественном могуществе она не отыскала нас там, где мы находились, и мы вынуждены были странствовать много мучительно долгих лет, чтобы ее найти, хотя я и предполагаю, что некая Высшая Сила позволяла ей незримо сопровождать нас, наблюдая каждый наш шаг, читая каждую нашу мысль, пока в назначенный судьбой час мы не достигли назначенного судьбой места. Есть и еще многое другое, что мучает меня своей неразгаданностью, но я не хочу отвлекаться от главной темы.

Короче, я не знаю ничего, кроме того, что моя жизнь тесно переплетена с одной из величайших тайн мира, что удивительное существо по имени Айша сумело постичь секрет жизни, хранимый неведомой Силой; что она утверждает — тут мы должны верить ей на слово, доказательств никаких нет, — будто обрести бессмертие можно омовением в некой субстанции, жидкой или парообразной, либо в эманации; что она одержима страстью, не очень легко объяснимой, но ужасающе бурной и бессмертной по своей природе, и эта страсть сосредоточена на одном-единственном человеке; что разгневанная судьба пользуется этой страстью, чтобы карать ее снова, снова и снова, превращая бессчетные дни ее жизни в тягчайшее бремя, ввергая ее — со всем ее могуществом и мудростью, которая все ведает, но ничего не может предвидеть, — в бездну такого отчаяния, нетерпения и разочарования, каких — хвала Всевышнему! — никогда не приходится испытывать нам, простым смертным.

Что до всего прочего, то каждый читатель этой книги, если, конечно, она увидит свет, может составить свое собственное мнение об этой истории, ее правильном истолковании и значении. Все это, а также какие роли в описываемых событиях предназначались Атене и мне, я надеюсь вскоре узнать, хотя и не здесь.


Как я уже говорил, в результате всего этого Айша терзалась постоянной тревогой за Лео. Все его желания, за исключением одного, самого главного, неизменно выполнялись и даже предупреждались. В частности, его никогда больше не просили принимать участие в храмовых церемониях, хотя, в сущности, религия, исповедуемая Общиной, если снять с нее покров обрядности и мистических символов, оказалась чистой и достаточно безобидной. То был некий разжиженный вариант культа Осириса и Исиды, заимствованный из Древнего Египта, с примесью типичной для Центральной Азии веры в переселение или перевоплощение души и конечное слияние с Божеством путем благочестивых размышлений и праведной жизни.

И настоятельницу, и Оракула чтили только как представителей Божества; мирские же цели Общины сводились к свершению благих дел; справедливости ради следует, однако, добавить, что она все еще сожалела о своей утраченной власти над Калуном. Они содержали дома для больных, а в долгие и суровые зимы, когда горные племена нередко оказывались на краю голодной смерти, щедро делились с ними своими припасами.

Лео любил бывать вместе с Айшей, и все вечера мы проводили в ее обществе, да и днем почти не разлучались, но в конце концов Айша заметила, что такая праздная жизнь плохо сказывается на здоровье Лео, за долгие годы странствий привыкшего к трудной жизни на открытом воздухе. Как только Айша поняла это, она — преодолевая свои всегдашние опасения, как бы с ним не случилось какой-нибудь беды, — стала настаивать, чтобы он занялся охотой на диких овец и каменных козлов, которые в изобилии водились на отрогах Горы; она поручила его заботе вождей и охотников племен, с которыми таким образом он хорошо познакомился. В эти охотничьи походы я сопровождал его редко, так как рука моя все еще побаливала и до полного заживления нуждалась в покое.

Но беда все же случилась. Однажды я сидел в саду с Айшей. Подперев голову рукой, она задумчиво смотрела куда-то вдаль, на горные снега; и в ее больших глазах, словно облачка, гонимые ветром по небу, или сны в голове у спящего, стремительно проносились отблески мыслей. В этот миг она была изумительно, невыразимо прекрасна: просто смотреть на нее было упоительным блаженством. Я подумал, что ее красота, подобная красоте легендарной Елены, а это был лишь один из ее многочисленных даров, могла бы причинить безграничные страдания, если бы было позволено явить ее миру. Глядя на нее, человечество лишилось бы рассудка: мужчины — от любви, а женщины — от ревности и злобы.

Но в чем заключается ее необычайное очарование? Да, у нее безупречно прекрасное лицо и фигура, но тут у нее могут быть соперницы. Значит, ее очарование не только в них и не столько в них, сколько в сладостной тайне, таящейся в ее чертах, особенно в бездонных глазах, которые меняются в зависимости от настроения. Ту же тайну, но не столь впечатляющую, можно заметить на лицах лучших творений греческих ваятелей; Айшу же она обволакивала, словно нетающее облако, придавая ее красоте что-то не от мира сего, что-то божественное.

В подобных размышлениях я все любовался и любовался ею, как вдруг она сильно разволновалась и, показывая на отрог Горы, за много-много миль от нас, воскликнула:

— Смотри!

Я пристально смотрел, но не видел ничего, кроме однообразно белой снежной пелены.

— Слепец и глупец! Неужто ты не видишь, что мой господин в смертельной опасности?… Совсем забыла, ты же не ясновидец. Сейчас все увидишь, смотри! — Она положила ладонь на мою голову, и всего меня пронизал странный, вызывающий онемение ток. Затем она что-то быстро забормотала.

Мои глаза широко открылись, и уже не на отдаленном отроге Горы, а совсем рядом, прямо перед собой, я увидел Лео, катающегося в схватке с большим снежным барсом; вокруг них бегали вождь и охотники, ища удобного случая поразить копьем свирепого зверя, не задев при этом Лео — так тесно они сплелись.

Онемев от ужаса, Айша качалась взад и вперед, пока не наступила развязка: Лео вонзил свой длинный охотничий кинжал в брюхо барсу, который сразу обмяк, выпустил его из когтей, несколько раз дернулся на окровавленном снегу и затих. Лео встал, с улыбкой показывая на свои разодранные одежды; один из охотников подошел к нему и стал перевязывать раны на руках и бедре полосками льняной ткани, оторванными от его нижнего белья.

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось; Айша тяжело оперлась о мое плечо, как это сделала бы любая испуганная женщина, и, задыхаясь, произнесла:

— Эта опасность миновала, но сколько их еще впереди! О, мое израненное сердце, долго ли ты еще выдержишь!

В ней вспыхнул гнев на вождя и охотников, она отправила навстречу Лео своих гонцов с носилками и мазями, велев им принести господина Лео и передать его телохранителям, чтобы они немедленно перед ней предстали.

— Видишь, Холли, в какой тревоге проходят мои дни, и так уже много лет, — сказала она, — но эти псы дорого заплатят за то, что мне пришлось претерпеть!

И она не хотела слушать никаких моих доводов в их защиту.


Через четыре часа Лео возвратился; он брел, прихрамывая, за носилками, где вместо него самого лежала горная овца и шкура снежного барса, которые он велел туда положить, чтобы избавить охотников от этой тяжелой ноши. Айша ждала его в зале. Она подплыла к нему — слово «подошла» здесь просто неуместно — и принялась осыпать его выражениями участия и укорами. Несколько минут он слушал, затем спросил:

— Откуда ты все это знаешь? Ведь тебе еще не принесли шкуру убитого мной барса.

— Я сама видела, — ответила она. — Самая глубокая рана у тебя над коленом; смазал ли ты ее мазью, которую я тебе послала?

— Еще чего не хватало, — сказал он. — Но ты же не выходила из Святилища — как ты могла видеть? С помощью магии?

— Не все ли равно; я видела, и Холли тоже видел, как ты катался по снегу с этой свирепой тварью, а твои телохранители бегали вокруг, будто испуганные детишки.

— Осточертели мне все эти фокусы! — грубо перебил ее Лео. — Неужели ты не можешь оставить меня в покое хоть на час, чтобы я мог поохотиться на барса! А что до этих смелых людей…

В этот миг вошел Орос и что-то шепнул с низким поклоном.

— Что до этих «смелых людей», сейчас я ими займусь, — со значением сказала Айша, прикрылась, ибо никогда не показывалась с открытым лицом на людях, и выскользнула из зала.

— Куда она отправилась, Хорейс? — насторожился Лео. — На какую-нибудь службу в храме.

— Не знаю, — ответил я, — но если на службу, то это будет заупокойная служба по вождю.

— Ты думаешь? — воскликнул он и захромал следом за ней.

Через минутку-другую я решил пойти тоже. В Святилище происходила любопытная сцена. Айша сидела на своем троне, под статуей. Перед ней, сильно перепуганные, стояли на коленях могучий рыжеволосый вождь и пятеро охотников, все еще с копьями, а в стороне, со скрещенными на груди руками и мрачным взглядом, я увидел Лео; как я позднее узнал, он пробовал заступиться за охотников, но Айша сразу же заставила его замолчать. Поодаль стояли около дюжины храмовых стражников, вооруженных мечами, все как на подбор рослые и сильные.

Айша сладчайшим голосом допрашивала охотников об обстоятельствах нападения барса, чья шкура лежала перед нею, на Лео. Вождь отвечал, что они выследили зверя в его логове между двумя скалами, после чего один из охотников вошел в логово и ранил его, а тот прыгнул на него и повалил наземь, на помощь ему поспешил господин Лео, но барс повалил и его; они вместе стали кататься по снегу, господин Лео вытащил свой нож и убил зверя. И это все.

— Нет, не все, — сказала Айша, — вы забыли, жалкие трусы, что вы держались в стороне, пока мой господин в одиночку сражался с разъяренным барсом. Вот мое слово. Прогоните этих людей прочь, чтобы они погибли от клыков хищных зверей, и предупредите всех живущих на Горе: пусть никто, под страхом смертной казни, не дает им ни еды, ни пристанища!

Не оправдываясь и не моля о пощаде, вождь и охотники встали, поклонились и хотели было уйти.

— Погодите, друзья, — остановил их Лео. — Дай мне свою руку, вождь. У меня онемела нога от этой царапины, я не могу идти быстро. Мы вместе докончим эту охоту.

— Что ты задумал? В своем ли ты уме? — спросила Айша.

— Не знаю, в своем ли я уме, — ответил он, — но я знаю, что ты жестока и несправедлива. Послушай, все охотники — храбрейшие люди. Этот вот, — он показал на того, кого барс сбил с ног, — вошел вместо меня в логово, потому что я так велел. Ты видишь все, должна была видеть и это. Когда барс кинулся на меня, мои друзья бегали вокруг, выжидая удобного случая вонзить в него копье, так чтобы не задеть меня. Один из них даже схватил барса голыми руками: посмотри на следы клыков на его руке. Если они осуждены на смерть, то виноват во всем только я, поэтому я должен умереть вместе с ними.

Охотники смотрели на него с горячей благодарностью в глазах; Айша подумала и нашла умный выход из затруднительного положения.

— Знай я все это, господин Лео, ты и впрямь имел бы основание назвать меня жестокой и несправедливой, но я знаю лишь то, что видела сама, и осудила их, опираясь на их собственные слова. Слуги мои, мой повелитель Лео заступился за вас, и вы прощены; более того, охотник, который вошел в логово барса, и тот, кто схватил его руками, — получат награды и повышение. Идите, но предупреждаю вас: если жизнь моего господина еще раз окажется в опасности, вам так легко не отделаться.

Они откланялись и ушли, благословляя глазами Лео, ибо подобное изгнание означало неминуемую смерть среди снегов, это была самая ужасная кара, которая здесь налагалась, и налагалась она только по прямому повелению Хес за убийство и другие тяжкие преступления.


Когда мы возвратились в зал, буря, которая собиралась в душе Лео, — я видел это по его лицу, — разразилась.

Айша вновь стала расспрашивать его о ранах и хотела призвать Ороса, чтобы он смазал их и завязал, а когда Лео отказался от его услуг, вызвалась сделать это сама. Он попросил, чтобы его оставили в покое, вся его большая борода встопорщилась от гнева. Он спросил ее с полной серьезностью, уж не считает ли она его маленьким ребенком, нуждающимся в материнском присмотре: упрек столь абсурдный, что я не мог удержаться от смеха.

И затем он распек ее, да, он распек самое Айшу. Он пожелал знать, как она смеет: 1) следить за ним с помощью своей магии, этого ее злотворного дара, к которому он относится с недоверием и даже осуждением; 2) обрекать этих славных, отважных парней, его надежных друзей, на такую дьявольски жестокую смерть на столь сомнительном основании, а точнее, без всяких оснований, просто от злости; 3) поручать его их охране, будто он маленький мальчик, да еще предупреждать их, что они будут сурово наказаны, если с ним что-нибудь случится, а ведь он бывалый охотник, охотился за самой крупной дичью, перенес немало опасностей и лишений.

Он буквально отхлестал ее, и, как ни поразительно, Айша, с ее женской или неженской вспыльчивостью, кротко приняла эту отповедь. Но позволь себе любой другой человек хоть малейшую грубость по отношению к ней, не сомневаюсь, что последовала бы немедленная и крутая расправа: он лишился бы не только дара речи, но и самой жизни, ибо я знал, что она, как и в былые времена, может убивать простым напряжением воли. Но она не убила его, даже не стала ему угрожать, только, как и всякая другая любящая женщина, горько расплакалась. Да, ее прекрасные глаза налились крупными слезами; тяжелыми дождевыми каплями, одна задругой, покатились они по ее щекам, падая со смиренно опущенной головы на мраморный пол.

При этом трогательном проявлении ее человечности Лео сразу растаял. В горьком раскаянии он стал умолять ее о прощении. Она подала ему руку в знак примирения и сказала:

— Пусть другие говорят со мной как угодно (хотел бы поглядеть на такого смельчака!), но от тебя, Лео, я не могу слышать резких слов. Как ты жесток, как жесток! Чем я провинилась перед тобой? Что я могу поделать, если мой дух неусыпно следит за тобой с тех самых пор, как мы расстались у Источника Жизни? Что я могу поделать, если моя душа, подобно матери, видящей, как ее маленький сын играет на самом краю пропасти, преисполняется страхом, когда я вижу тебя в опасности, но бессильна чем-либо помочь? Многого ли стоит жизнь полудиких охотников по сравнению с твоей безопасностью, тем более что, если бы я обрекла на изгнание этих, другие берегли бы тебя с большей заботливостью? А если их пощадить, они или другие могут не только подвергнуть твою жизнь большой опасности, но и погубить тебя. — Слово «погубить» Айша произнесла с непередаваемым ужасом.

— Послушай, любимая, — сказал Лео, — жизнь самого незначительного из этих людей так же дорога ему, как мне — моя, и у тебя также мало права убивать его, как и меня. Простительно ли, что из любви ко мне ты совершаешь жестокости и даже преступления? Если ты страшишься за мою жизнь, облеки меня этим твоим бессмертием; хотя оно и вызывает у меня сильные опасения, так как я считаю, что оно не от Бога, а от дьявола, и поэтому здесь на земле отвергается моей религией, все же, ради тебя, дорогая, я с радостью приму этот крест, зная, что мы никогда больше не расстанемся. Но если, как ты говоришь, сейчас это невозможно, стань моей женой, и пусть исполнится воля судьбы. Все люди смертны, но прежде чем умереть, я буду, по крайней мере, счастлив с тобой — хоть один час.

— Если бы я только смела… — ответила Айша с печальным жестом. — Не настаивай, Лео, ведь я могу не выдержать и повести тебя гибельной дорогой. Ты никогда не слышал, Лео, о том, что любовь может убивать и что в чаше, полной радости, может таиться яд?

И как будто опасаясь себя самое, Айша повернулась и убежала.


На том дело и кончилось. Собственно говоря, не случилось ничего страшного, царапины Лео быстро зажили, охотники не только не были наказаны, но и возведены в ранг личных телохранителей Лео. Но урок мы получили наглядный. Прежде всего мы узнали, что Айша может издали следить за Лео и даже наделять этой ясновидческой способностью других, хотя и бессильна помочь ему в беде, чем и объясняется ее невероятно сильная, постоянная тревога за него.

Подумайте, каково было бы любому из нас каким-нибудь мистическим способом узнавать о каждой открытой и тайной опасности, о каждой болезни, угрожающей нашим любимым. Видеть, как содрогается скала у них над головой; видеть, как они подносят к губам кубок, полный смертельного яда; видеть, как они всходят на борт корабля, который обречен на неминуемую гибель, — и быть не в силах предостеречь или удержать их. Ни один смертный человек не вынес бы всех этих постоянных ужасов, ибо что ни день мимо груди каждого из нас незримо и неслышно пролетают стрелы Смерти, до тех пор пока одна из них не поразит нас.

Что же должна была переживать Айша, наблюдая очами своего духа за тем, как мы преодолеваем многочисленные опасности, каждый раз на волосок от смерти? Когда, например, она видела Лео в моем камберлендском доме в безумном отчаянии, на грани самоубийства, и сверхъестественным усилием воли добилась, чтобы некая поработившая ее сила позволила ей перенестись душой через полмира и открыть любимому тайну своего местонахождения.

И еще один пример из многих: что она должна была испытывать, видя, как он болтается на непрочном ремне из яковой шкуры над пропастью, не в силах прийти ему на помощь, не в силах даже предугадать, что случится в следующее мгновение, ведь если бы его постигла страшная гибель, ей предстояло бы жить одной долгие века, ожидая его нового возрождения.

И ее муки отнюдь не ограничивались подобными страхами, ее терзали и другие, не менее тягостные. Можно представить себе, в частности, как страдало ее ревнивое сердце, когда она знала, что ее возлюбленный подвергается искушениям, естественным в холостяцкой жизни, особенно когда его так настойчиво домогалась ее древняя соперница Атене, некогда его жена, по признанию самой же Айши. Добавьте к этому ее страх перед теми неизбежными переменами, которые производит в людях время, опасение, как бы постепенно в его сердце не изгладилась память о ее мудрости, всесилии и красоте, а вместе с тем и желание видеть ее вновь; столько веков мучительнейшего ожидания — и опять остаться забытой и одинокой!

Поистине Сила, ограничивающая наши способности восприятия, оказывает нам величайшее благодеяние; если бы не ее вмешательство, мы все сошли бы с ума и погибли, беснуясь, от всех угрожающих нам ужасов.

Напрашивался вывод, что Айша, эта великая, терзающаяся душа, в своем стремлении обрести вечное сияние любви и жизни уподоблялась слепой Пандоре. Из похищенного ею ящика с красотой и сверхчеловеческим могуществом выпрыгнули и поселились в ее груди сотни жестоких демонов; мы же, обычные смертные, ощущаем лишь слабое, холодное дуновение от их крыл.

Чтобы довершить эту параллель, скажу, что в этом опустевшем ящике все еще сохраняется надежда.

Глава XX. Алхимическая лаборатория Айши

Вскоре после происшествия со снежным барсом один из таких демонов, обитающих в груди Айши, демон безграничного честолюбия, громко заявил о своем существовании. За ужином Айша обычно обсуждала свои планы на будущее, то великое, бесконечное будущее, которое она обещала принести нам в дар.

Здесь я должен упомянуть, если еще этого не сделал, что, невзирая на мой прежний отказ, мне будет милостиво позволено погрузить свое старческое тело в Источник Жизни, хотя если она и знала, какое обличие я обрету после омовения, то, подобно Геродоту, повествующему о тайнах Древнего Египта, предпочла об этом умолчать.

Втайне я надеялся, что мое наружное «я» переменится к лучшему, ибо перспектива увековечить свой нынешний, не слишком привлекательный облик отнюдь не казалась мне заманчивой. По правде сказать, все это носило для меня скорее академический, нежели реальный интерес: я не верил, что, как в волшебной сказке, я обрету бессмертие. И могу добавить, что, как и прежде, я не был убежден, что это совпадает с моими желаниями.

Замыслы Айши были далеко идущие и поистине ужасающие. Ее знакомство с современным миром, с его политическими и социальными достижениями было все еще строго ограниченным; ибо, если она и обладала способностью понять его историю и его нынешнюю деятельность, этой способностью она совершенно не пользовалась. Практически все ее знание сводилось к сведениям, почерпнутым ею из нескольких наших коротких бесед в Коре еще в те давние времена. Теперь же ее любознательность была безгранична; к сожалению, все наши сведения уже устарели, ибо прошло целых пятнадцать лет с тех пор, как мы утратили всякий контакт с цивилизованными народами и жили в таком же неведении, как и она.

Все же мы могли описать ей условия жизни и деятельности разных народов того времени, когда мы отправились в путешествие, и даже, с большей или меньшей степенью неточности, нарисовать карты кое-каких стран с их границами; эти карты она долго рассматривала в глубокой задумчивости.

Наибольший ее интерес возбудили китайцы, может быть, потому, что она была знакома с многими монголоидными народами и, как и мы, понимала их наречия. Для всех этих расспросов у нее была своя побудительная причина, которую однажды вечером она изложила самым деловым тоном.

Те, кто прочитал первую часть этого повествования, оставленную мной для опубликования в Англии, вероятно, помнят, что во время бесед в Коре Она шокировала нас высказанной ею решимостью завладеть Великобританией только потому, что мы происходим из этой страны. С тех пор выросло ее могущество, а соответственно — и притязания: она вознамерилась сделать Лео самодержавным правителем мировой империи. Напрасно он горячо уверял ее, что не питает подобного желания. Она только посмеялась над ним и сказала:

— Среди каких бы народов я не появилась, я должна повелевать этими народами, ибо Айша не может быть на вторых ролях среди смертных. А ты, Лео, мой повелитель, более того, мой хозяин. Ясно поэтому, что ты должен быть повелителем и всей земли, а может быть, и других планет, о которых я кое-что знаю; думаю, что я смогу их достичь, хотя пока еще я не сосредоточивала на этом свои мысли. Моя истинная жизнь еще не начиналась. Недолгий отрезок времени, который я прожила в этом мире, я провела в мыслях и мечтах о тебе, ожидая твоего возрождения, а в последние годы, с тех пор как мы расстались, ожидая, когда ты возвратишься ко мне.

Но пройдет еще несколько месяцев — и дни приготовления останутся позади; ты, как и я, обретешь вечную энергию, всю мудрость веков и мощь, способную рушить горы и осушать океаны; тогда и начнется наше истинное существование. Никак не могу дождаться часа, когда мы, словно две звезды, только что воссиявшие в небесах, предстанем во всем своем великолепии перед изумленными взорами людей. Я буду счастлива видеть, да, говорю тебе, Лео, я буду счастлива видеть, как державы и метрополии и их владения во главе с их царями и наместниками будут склоняться перед нашими престолами и смиренно умолять, чтобы мы позволили им исполнять нашу волю. Некоторое время, по крайней мере, — добавила она, — я буду счастлива, а затем мы обратимся к более великим свершениям.

Все время, пока она говорила, сияние ее чела усиливалось и ширилось, — вот оно уже засияло над ее головой, точно развернутый золотой веер; ее дремотные глаза вспыхнули от этого сияния и стали похожи на мерцающие зеркала, в которых я увидел гордое величие на троне и склоняющиеся пред ним в смиренной мольбе народы.

— И как же, — спросил Лео, подавляя стон, ибо перспектива владычествовать всей землей нимало его не прельщала, — и как же ты, Айша, собираешься достигнуть всего этого?

— Как, мой Лео? Достаточно легко. Много вечеров я слышала мудрые беседы нашего Холли — должна, однако, оговориться, что мудрыми считает их он сам, но ему еще предстоит пройти долгий путь к мудрости; я долго рассматривала его кое-как накарябанные карты, сопоставляя их с тем, что запечатлелось в моей памяти, ибо в последнее время мне недосуг было заниматься такими пустяками. Я также тщательно обдумала твои рассказы о народах, населяющих этот мир, о всяческих их безрассудствах, о тщетной борьбе за богатство и незначительное превосходство; и я пришла к выводу, что разумнее и милосерднее всего — объединить их в одно целое под нашим владычеством: мы возьмем их судьбу в свои руки, искореним войны, недуги и бедность, дабы эти однодневки (она употребила слово «эфемериды») жили счастливо от колыбели до могилы.

Если бы не твое непонятное отвращение к кровопролитию, необходимость которого часто диктуется политическими соображениями, — ты, Лео, увы, не философ, — мы могли бы достичь своих целей очень быстро, ибо я владею оружием, способным сокрушить их сухопутные армии и потопить их флоты; да, это так, ведь мне повинуются даже молнии и стихийные силы Природы. Но тебя устрашает зрелище Смерти; ты полагаешь, будто Небеса будут недовольны, если я стану — или буду избрана — орудием их воли. Ну что ж, твое слово — для меня закон; поэтому поищем более мирный путь.

— И как же ты убедишь земных владык отдать тебе свои короны? — спросил я в изумлении.

— Народы сами предложат нам стать их властителями, — уклончиво ответила она. — О Холли, Холли! Как ограничен твой ум, как бедно твое воображение! Прошу тебя, напряги как следует твою мысль. Когда мы явимся среди людей, щедро осыпая их золотом, облеченные ужасающим могуществом, ослепительно прекрасные и бессмертные, не воскликнут ли они в один голос: «Будьте нашими монархами, правьте нами!»?

— Возможно, — с сомнением ответил я. — И где же ты явишься?

Она взяла нарисованную мною карту Восточного полушария и ткнула пальцем в Пекин.

— Здесь мы обоснуемся на несколько столетий — три, пять, семь, — сколько понадобится, чтобы переделать этот народ в соответствии с моими вкусами и целями. Я выбрала китайцев, потому что их, как ты говоришь, бессчетное множество; они отважны, умны и терпеливы, и, хотя сейчас они беспомощны, потому что ими плохо управляют и не дают им необходимого образования, они могут затопить своими полчищами маленькие европейские страны. С них мы и начнем наше правление, и в течение нескольких веков не будем посягать на большее — за это время они смогут усвоить нашу мудрость, а ты, мой Холли, сделаешь их армии непобедимыми, учредишь в их стране разумное правление и дашь им богатство, мир и новую религию.

Я даже не поинтересовался, какова будет эта новая религия. Излишний вопрос, ибо я был убежден, что это будет культ Айши. В голове у меня теснилось такое множество предположений — среди них немало странных и абсурдных — по поводу возможных последствий первого появления Айши в Китае, что я позабыл об этой дополнительной проблеме нашего правления.

— А если «маленькие западные страны» не станут ждать, пока их «затопят»? — с раздражением спросил Лео, ибо ему, представителю великой западной нации, не понравился ее пренебрежительный тон. — Если, допустим, они объединятся и нападут первыми?

— А! — сказала она, сверкнув глазами. — Я уже обдумала такую возможность; надеюсь, так и случится, ибо тогда ты не сможешь винить меня, если я пущу в ход всю свою мощь. Так долго спавший Восток наконец-то пробудится, и ты увидишь, как мои пылающие стяги будут победно реять на полях невиданных в истории сражений! Один за другим падут и погибнут все прочие народы, я водружу твой престол на пирамиде из бесчисленных мертвых тел, и ты станешь императором мира, возрожденного в крови и огне.

Устрашенный подобной перспективой, убежденный противник абсолютной монархии, в сущности, республиканец по своим убеждениям и симпатиям, Лео продолжал этот спор, но я перестал слушать: такими невероятно гротескными и фантастически абсурдными показались мне имперские притязания Айши — ни один честолюбивый безумец не мог бы выдумать ничего подобного.

И тем не менее — тут-то и была вся загвоздка — я не питал ни малейших сомнений, что она может осуществить свои поразительные, ужасные замыслы. Почему бы и нет? Смерть ей не угрожает: она одержала верх над самой смертью. Ее красота, «этот кубок безумия», как она однажды сказала, и ее непреклонная воля вполне могут принудить несметные толпы людей последовать за ней. Невероятно изобретательный ум поможет ей создать новые виды оружия, которым не сможет противостоять даже хорошо обученная армия. Она вполне может выполнить свои намерения; у меня были веские основания полагать, что она властвует над всеми силами Природы, включая электричество, поэтому все живые существа окажутся ее добычей.

Айша обладает типично женским честолюбием; и самое страшное, что ее сверхъестественное всесилие не ограничено никакой ответственностью перед Богом или людьми. Возможно, она и впрямь падший ангел, как она однажды намекнула и как убеждены Атене и старый Шаман; это и есть ее истинное место в творении. Принудить ее к каким-то уступкам может, как я обнаружил, только любовь к Лео и, в несравненно меньшей степени, дружеское чувство ко мне.

Но я был уверен, что ее всепоглощающая страсть к одному человеку, необъяснимая в своем постоянстве и силе, окажется, как это уже было в прошлом, ее ахиллесовой пятой. Когда она совершила омовение в Источнике Могущества и Бессмертия, ее сердце сохранило слабости, свойственные смертному человеку; пользуясь этими слабостями, ее можно было сделать кроткой, точно дитя; не будь их, она опустошила бы весь мир!

Я был прав.

Так я раздумывал в надежде, что Айша не удосужится прочитать мои мысли, как вдруг заметил, что перед ней, низко склонясь, стоит Орос.

— В чем дело, жрец? — резко спросила Айша: она не любила, чтобы ее беспокоили, когда она была с Лео.

— Хес, вернулись лазутчики.

— Зачем ты их посылал? — равнодушно спросила Айша. — Я не нуждаюсь в твоих лазутчиках.

— Так ты велела сама, Хес.

— И что же они донесли?

— Положение очень серьезное, Хес. Люди Калуна — в крайнем отчаянии: засуха спалила весь их урожай, им грозит голод; в своих бедствиях они винят чужеземцев, которые бежали к тебе. Хания Атене пылает безумной ненавистью к тебе и нашей святой Общине. Она трудилась денно и нощно и собрала две большие армии: в сорок и двадцать тысяч воинов; эту вторую армию под командованием ее деда Шамана Симбри она посылает против Горы. В случае ее поражения она предполагает остаться со второй, более многочисленной армией на Равнине.

— Подумаешь, какие новости! — с презрительным смешком сказала Айша. — Эта женщина хочет бороться со мной? Уж не сошла ли она с ума от ненависти? Мой Холли, у тебя только что мелькнула мысль, что это я сумасшедшая, да еще и хвастунья, ибо у меня не хватит сил совершить задуманное. Через шесть дней ты увидишь, своими глазами увидишь, кто из нас прав; и хотя дело, что мне предстоит, довольно незначительное, я постараюсь рассеять все твои сомнения. Погоди, сейчас я удостоверюсь сама, хоть это и утомительно, правду ли доносят лазутчики: они могут оказаться жертвами своих страхов или ложных слухов, распускаемых Атене.

Вообще-то Айша не любила заниматься ясновидением, то ли ей было недосуг, то ли это и впрямь сильно ее утомляло, но тут она сосредоточилась, ее прекрасное лицо застыло, как во время транса: свет на лбу погас, большие зрачки сузились и потускнели.

Минут через пять она вздохнула, как человек, пробуждающийся от глубокого сна, провела ладонью по лбу и стала такой, как обычно, только немного томной и как будто усталой.

— Да, верно, — сказала она. — Надо действовать — и безотлагательно, пока они не перебили много моих людей. Мой господин, хочешь ли ты видеть войну? Нет, ты останешься здесь, в безопасности, а я… навещу Атене, как и обещала.

— Куда ты, туда и я, — сердито буркнул Лео, покраснев вплоть до корней волос от стыда.

— Умоляю тебя; останься здесь, — проговорила она, не смея, однако, решительно ему отказать. — Мы поговорим об этом потом. Иди, Орос. Разошли Огонь Хес всем вождям. Через три ночи, на восходе луны, пусть соберутся все племена — нет, не все, достаточно двадцати тысяч отборных воинов; остальные пусть охраняют город и Святилище. И пусть возьмут с собой еду на пятнадцать дней. Я присоединюсь к ним на следующее утро. Иди.

Он поклонился и ушел; Айша же, тотчас позабыв обо всей этой истории, стала расспрашивать меня о китайцах и их обычаях.


Подобная беседа была у нас и на другой вечер; не помню ее подробностей, помню лишь, что случайное замечание Лео побудило Айшу еще раз проявить свои удивительные способности.

Обсуждая ее захватнические планы, Лео выдвигал всевозможные возражения, ибо они были совершенно неприемлемы для его религиозных, общественных и политических убеждений; он высказал мысль, что все они обречены на неминуемый провал, ибо требуют затраты столь баснословных сумм, что даже самой Айше не удастся их собрать ни одним из известных способов налогообложения. Она посмотрела на него с усмешкой.

— Со своей точки зрения, ты, может быть, и прав, Лео, — сказала она. — И Холли я тоже, вероятно, представляюсь сумасбродной девочкой, которую носят взад и вперед ветры ее прихотей и которая строит сказочный дворец из росы, тумана или закатных лучей. Неужто ты думаешь, будто я решилась бы на такую войну — одна против всего мира, — она выпрямилась, исполненная царственного величия, ее глаза полыхнули ужасающим огнем, — если бы не сделала все необходимые приготовления? После нашего последнего разговора я все хорошо обдумала, и сейчас ты узнаешь, как без всяких поборов с наших подданных — уже за одно это они будут горячо нас любить — я скоплю несметные сокровища, достойные императрицы всей земли.

Помнишь ли ты, Лео, что в течение утомительно долгих веков, проведенных мной в Коре, у меня было одно-единственное развлечение — узнавать, одну за другой, сокровеннейшие тайны Природы; да, только такое развлечение и было у меня: я стремилась познать все вещи и явления, существующие в мире, а также и причины, их порождающие. Идите за мной вы оба, — я покажу вам то, чего не видел еще ни один смертный.

— Что же ты нам покажешь? — с сомнением спросил я, хорошо помня, как велики ее способности к химии.

— Сейчас увидишь — если, конечно, не пожелаешь остаться здесь. Пошли Лео, мой любимый, мой единственный, и пусть этот философ задает себе загадки и разгадывает их без нас.

И, повернувшись ко мне спиной, она улыбнулась так ласково, что Лео, который испытывал еще более сильное, чем я, нежелание сопровождать ее, последовал бы за ней даже в адскую печь, именно это, впрочем, ему и предстояло сделать.

Они оба вышли, и я поспешил за ними, ибо в присутствии Айши было бесполезно выказывать глупую гордость или приносить себя в жертву собственной последовательности. К тому же мне хотелось повидать новое, сотворенное ею чудо, а полагаться на описание Лео я не мог, потому что рассказчик он был весьма посредственный.

Коридорами, которыми мы никогда еще не ходили, она вывела нас к двери и жестом велела Лео отворить ее. Он повиновался, в лицо нам хлынул яркий свет из пещеры, куда мы попали. Мы сразу догадались, что здесь помещается ее лаборатория, вдоль стен стояли металлические сосуды и различные инструменты странной формы. Тут же находился и горн, едва ли не лучший в своем роде, ибо не требовал ни углей, ни поддува: пылающий газ, как и в Святилище, поступал в него прямо из чрева вулкана под нашими ногами.

Работой занимались двое жрецов: один помешивал котел, другой выливал его расплавленное содержимое в глиняную форму. Они остановились, чтобы приветствовать Айшу, но она велела им продолжать, только спросила, все ли идет хорошо.

— Очень хорошо, о Хес, — ответили они; миновав несколько коридоров и дверей, мы вышли к маленькой пещере. В ней не было ни лампад, ни пылающего газа; и все же она была наполнена мягким свечением, которое, казалось, исходило от противоположной стены.

— Что они делали, эти жрецы? — спросил я скорее для того, чтобы нарушить тягостное молчание, чем по какой-либо другой причине.

— К чему эти дурацкие вопросы? — ответила она. — Разве в твоей стране, о Холли, не выплавляют металлов? Ты хотел знать, что я делаю? Но ты — человек сомневающийся и не поверил бы мне, пока не увидел бы своими глазами. Сейчас я тебе покажу.

Она велела нам надеть два странных костюма, что висели в углу; сделаны они были то ли из особой ткани, то ли из дерева и снабжены капюшонами, напоминающими шлемы ныряльщиков.

По ее указаниям Лео помог мне облачиться в один из костюмов, после чего — так я понял по доносившимся до меня шорохам, ибо свет не проникал через шлем, — она оказала ту же услугу и ему самому.

— Ничего не вижу, сплошная тьма, — сказал я, так как вновь воцарилась тишина, и в этих деревянных доспехах я ощущал смутную тревогу и боялся, как бы меня не оставили в одиночестве.

— О Холли, — услышал я насмешливый голос Айши, — ты, как всегда, в сплошной тьме невежества и неверия. Ну что ж, сейчас, как и всегда, я подарю тебе свет.

По звукам я догадался, что откатилась каменная дверь.

Заструился свет, такой ослепительный, что пробивался даже через шлем. Я смутно увидел, как стена напротив разверзлась; мы, все трое, стояли у входа в другую комнату. В ее глубине виднелось что-то похожее на жертвенник из твердого черного камня; на этом жертвеннике лежало что-то продолговатое, похожее по форме на глаз и размером с голову ребенка.

От этого-то глаза и бил нестерпимо яркий свет. Его лучи пронизывали толстую кирпичную стену, построенную воронкой, с такой легкостью, будто это была муслиновая занавеска. Устремляясь вверх, они озаряли металлический слиток, что покоился на массивной раме.

Как сверкали эти лучи! Если бы все граненые брильянты мира сложить в одну груду и поместить под огромное зажигательное стекло, то и тогда они не достигли бы и тысячной доли их яркости. Лучи жгли мне глаза, жгли лицо, руки и ноги, но Айша даже не укрывалась от них. Она прошла в глубь комнаты и, скинув с лица покрывало, принялась рассматривать слиток, лежавший на подвешенной к потолку раме; в этот миг сквозь ее тело, как будто бы оно было из расплавленной стали, отчетливо просвечивали кости.

— Уже готов — и скорее, чем я ожидала, — сказала Айша. Подняла слиток с такой же легкостью, как перышко, подплыла обратно к нам и со смехом спросила:

— Скажи мне, о высокоученый Холли, доводилось ли тебе слышать о лучшем алхимике, чем эта бедная жрица забытой религии? — И она поднесла сверкающий слиток почти вплотную к моей голове.

Я повернулся и побежал, вернее, заковылял, ибо в этом костюме бегать было невозможно, прочь из комнаты, пока не уперся в скалу; там я и стоял, прижав голову к каменной стене: глаза у меня болели так, будто в них вонзили раскаленные докрасна шилья. Айша же потешалась надо мной, пока дверь наконец закрылась, и меня окутала тьма, благословенная, словно дар Небес.

Потом Айша стала помогать Лео снять его лучезащитные доспехи, если их так можно назвать; освободясь от них, он, в свою очередь, помог и мне; в этом мягком мерцании мы стояли, моргая, словно совы на солнечном свету, — и по нашим щекам струились слезы.

— Ты удовлетворен, мой Холли? — спросила она.

— Чем удовлетворен? — сердито отпарировал я, ибо боль в глазах была нестерпимая. — Если всей этой дьявольщиной, то да, удовлетворен.

— И я тоже, — проворчал Лео, который все это время тихо ругался в своем углу.

Но Айша только смеялась, о, как она смеялась: казалось, сама богиня веселья сошла на землю; она смеялась до тех пор, пока и у нее на глазах не выступили слезы.

— Какая неблагодарность! — воскликнула она. — Ты, Лео, просил показать тебе сотворенное мною чудо, тебе, Холли, я велела остаться, но ты все же увязался за мной, — и теперь вы оба грубите и злитесь и даже плачете, как обжегшие пальцы дети. Вот возьмите. — Она сняла с полки какую-то мазь. — Натрите себе глаза, и жжение сразу же пройдет.

Так мы и сделали, жжение в самом деле прошло, но еще много часов мои глаза были налиты кровью.

— И где же это чудо? — спросил я. — Если ты говоришь о нестерпимо жгучем пламени…

— Я говорю о том, что рождается в пламени, как ты по своему невежеству называешь могучую энергию. Смотри! — И она показала на принесенный ею слиток; он лежал на полу, все еще слабо мерцая. — Нет, он уже остыл. Неужели ты думаешь, я взяла бы его, если бы был риск обжечь пальцы, изуродовать себе руку? Потрогай же его, Холли.

Но я не хотел; сама Айша, я знал, не страшится пылающего огня, но я человек непривычный; к тому же я опасался жестокой шутки, которую она могла сыграть со мной. Однако слиток я рассматривал долго и серьезно.

— И что это, Холли?

— Золото, — сказал я и тут же поправился: — Медь. — Излучать такое тусклое красноватое сияние вполне мог и тот и другой металл.

— Нет, нет, — возразила она, — это золото, чистейшее золото.

— Руда здесь, должно быть, очень богатая, — недоверчиво сказал Лео, так как я упорно молчал.

— Да, мой Лео, железная руда здесь очень богатая.

— Железная руда? — Он взглянул на нее.

— Конечно, — ответила она. — Разве есть рудники, где золото добывается в таких слитках? С помощью своего знания алхимии я превратила железную руду в золото, оно скоро нам понадобится, мой любимый.

Лео изумленно глазел на слиток, а я стонал, так и не поверив, что это золото, а тем более что оно выплавлено из железной руды. Айша прочитала мои мысли, ее настроение, с характерной для нее внезапностью, сразу же переменилось: она вспылила.

— Клянусь самой Природой! — вскричала она. — Не будь ты моим другом, Холли, о глупец, обласканный мной, — я бы подвергла воздействию этих тайных лучей твою руку, так чтобы она, вплоть до самых костей, стала золотой. Но что гневаться на слепца, к тому же еще и глухого? И все же сейчас ты убедишься! — Оставив нас, она прошла по коридорам, что-то крикнула трудившимся в лаборатории жрецам и вернулась.

Вскоре появились жрецы; они с трудом тащили на носилках большую глыбу железной руды.

— Ну, — сказала она, — каким знаком мне отметить эту железную руду? Знаком Жизни? Хорошо. — По ее велению жрецы взялись за чеканы и молоты и грубо выбили на поверхности глыбы крест с петлей вверх — crux ansata.

— Этого недостаточно, — сказала она, когда они закончили. — Одолжи мне твой нож, Холли, завтра я возвращу его более ценным.

Я вытащил из ножен свой охотничий нож индийской работы и отдал его Айше.

— Ты помнишь эти отметины? — Она показала на следы клыков и имя мастера на лезвии, хотя рукоятку и сделал индийский мастер, сталь была шеффилдская.

Я кивнул. Она велела жрецам надеть снятые нами лучезащитные костюмы, а нам — выйти в темный коридор и лечь лицом на пол.

Так мы и поступили; через несколько минут она позвала нас. Мы встали и вернулись в комнату: жрецы уже были там; сняв защитные костюмы, они тяжело отдувались и втирали в глаза мазь; ни глыбы железной руды, ни моего ножа не было видно. Затем она приказала им положить на носилки и унести слиток золотистого металла. Они повиновались; мы заметили, что при всем своем крепком сложении оба жреца покряхтывали под его тяжестью.

— Каким образом ты, женщина, — спросил Лео, — могла поднять то, что тяжело для двоих мужчин?

— Та сила, которую ты называешь Огнем, — ответила она, — обладает свойством облегчать, пусть на короткое время, всякий предмет, подвергаемый ее воздействию. Иначе как бы я, хрупкая женщина, могла поднять золотой слиток?

— Понятно, — ответил Лео. — Теперь понятно.


На том дело и кончилось. Слиток был убран в каменный колодец с железным люком, и мы вернулись в покои Айши.

— Стало быть, ты можешь обладать всеми богатствами, как и всем могуществом, — сказал Лео. Я, однако, помалкивал, помня ужасную угрозу Айши.

— Как видишь, — ответила она утомленно. — Эту великую тайну я раскрыла еще много веков назад, хотя до вашего прихода ни разу ею не пользовалась. Холли с присущим ему упрямством думает, что это колдовство, но я говорю тебе, Холли, что тут нет никакого колдовства — есть только приобретенное мною знание.

— Конечно, — сказал Лео, — если подходить с правильной точки зрения, с твоей точки зрения, все это просто… — Он хотел, видимо, добавить «надувательство», но не добавил, потому что это повлекло бы за собой долгие объяснения. — Но, Айша, — продолжал он, — подумала ли ты, что это твое изобретение может разрушить мир?

— Лео, — ответила она, — получается, что бы я ни сделала, этот мир, который ты так нежно любишь — а ведь тебе следовало бы сосредоточить всю любовь на мне, — все равно будет разрушен.

Я улыбнулся, но тут же спохватился и хмуро поглядел на Лео, затем, опасаясь, что и это может вызвать ее гнев, постарался принять как можно более безучастный вид.

— В таком случае, — продолжала она, — пусть мир будет разрушен. Но что ты имел в виду? Прости, мой повелитель, я так тупа, что не могу следовать за стремительным полетом твоей мысли, ведь я провела много лет в одиночестве, не общаясь с более высокими или хотя бы равными мне умами.

— Тебе угодно издеваться надо мной, — запальчиво сказал Лео. — Для этого не требуется особой смелости.

Айша окинула его яростным взглядом, и я отвернулся к двери. Но Лео без малейшего страха сложил руки на груди и посмотрел прямо в глаза ей. Несколько мгновений Айша оглядывала его, затем сказала:

— Моя любовь к тебе, Лео, предопределена самой судьбой, хоть ты этого и не знаешь, но есть и еще одна причина, почему я люблю тебя так безумно; ты единственный, кто меня не боится. Не то что Холли: после того как я пригрозила превратить его кости в золото, а я не шутила, — она рассмеялась, — он весь дрожит, лишь заслышит мои шаги, и съеживается, даже если я смотрю на него ласково-ласково.

О мой господин! Как же ты добр ко мне, с каким терпением переносишь мои женские прихоти и слабости! — Она протянула руки, как будто хотела обнять его. Но сразу же опомнилась и с легкой дрожью, более, может быть, выразительной, чем самый трагический жест, показала на диван, приглашая его сесть. Когда он сел, она придвинула к его ногам скамеечку, примостилась на ней и подняла на него внимательные глаза, словно ребенок, ожидающий сказки.

— Твои доводы, Лео, приведи мне твои доводы. Не сомневаюсь, что они у тебя веские, и, уверяю тебя, я их тщательно обдумаю.

— Я буду краток, — ответил он. — Мир — ты знаешь это еще со времен твоих… — Он недоговорил.

— Моих ранних скитаний, — закончила она за него.

— Да, твоих ранних скитаний… Мир превратил золото в эталон богатства. На этом основаны все цивилизации. Если ты произведешь золото в слишком большом количестве, ты подорвешь эту основу. Все кредитные операции прекратятся, и для удовлетворения своих нужд люди, как их дикие предки, вынуждены будут прибегать к натуральному обмену, как это делается у вас в Калуне.

— Почему бы и нет? — спросила она. — Это было бы проще и вернуло бы их к тем временам, когда они были чище и добрее и не знали ни роскоши, ни алчности.

— И проламывали друг дружке черепа каменными топорами.

— Зато теперь они пронзают друг другу сердца стальными клинками и теми свинцовыми штучками, о которых ты мне рассказывал. О Лео! Когда народы будут разорены, а их золотой кумир повержен, когда ростовщики и толстобрюхие купцы с ужасом увидят, что их сокровища обратились в горстки праха, когда я разорю все мировые биржи и буду хохотать над развалинами богатейших рынков, — не тогда ли наконец будут оценены по достоинству истинные добродетели?

Так ли уж велика беда, если я низвергну тех, кто дорожит презренным металлом более, нежели смелостью или добродетелью, тех, кто, по словам древнееврейского пророка, разоряет поле за полем, дом за домом, так что в конце концов у обобранных ими людей не остается даже крыши над головой? Что, если я докажу, что умнейшие из ваших торговцев, в сущности, глупцы, что, если я завалю ваших алчных менял столь желанным им золотом, сам вид которого станет им ненавистен? Что, если я встану на защиту бедных и угнетенных, против ненасытных орд Маммоны? Не будет ли ваш мир более счастлив, чем ныне?

— Не знаю, — ответил Лео. — Знаю лишь, что это будет другой мир, основанный на новых принципах, управляемый еще не испытанными законами и преследующий иные цели. Кто может предсказать, что произойдет или не произойдет в месте столь странном?

— Это мы узнаем в свое время, Лео. Но против твоего желания мы не будем переворачивать еще не прочитанную страницу. Пусть эта старая карга — Алчность — по-прежнему правит миром. Пусть желтоликий Король по-прежнему восседает на своем престоле, я не стану, как собиралась, заменять его другим правителем, а именно: той вечной пылающей Животворной Силой, действие которой ты видел недавно, Силой, мне подвластной, которая может укрепить здоровье людей либо даже изменить свойства металлов и в то же время по моему слову может уничтожить город или низвергнуть эту Гору.

Но посмотри, Холли устал уже удивляться и нуждается в отдыхе. О Холли, ты рожден хулителем всего совершаемого, но не свершителем. Я знаю это племя: еще в мои дни в александрийских общинах не прекращались их бесконечные препирательства; их позабытый прах давно уже разнесен ветрами. Холли, я говорю тебе, что по временам творцам и вершителям не до мелких сомнений и всяких придирок. Но не бойся, старый друг, и не таи на меня обиды. Твое сердце — и так чистое золото, зачем же мне золотить твои кости?

Я поблагодарил Айшу за ее добрые слова и отправился спать, размышляя, что же выражает ее истинные чувства: эта доброта или гнев, либо и то и другое — притворство. И еще я размышлял, почему у нее такая нелюбовь к александрийским критикам — хулителям, как она их называет. Может быть, она сочинила какую-нибудь поэму или основала новую школу философии, а они разнесли ее в пух и прах? Вполне возможно, но только если бы Айша и в самом деле писала стихи, я уверен, что они жили бы так же долго, как и стихи Сапфо.

Утром я убедился, что — какие бы достоинства Айши ни вызывали сомнение — химик она, бесспорно, выдающийся, может быть, величайший из всех живших когда-либо на свете. Пока я одевался, в комнату ввалились те самые жрецы, которых мы видели в лаборатории, они несли какую-то тяжелую штуку, прикрытую куском ткани, и по знаку Ороса положили ее на пол.

— Что это? — спросил я у Ороса.

— Дар, который в знак примирения посылает тебе Хесеа, — ответил он. — Я слышал, что вчера вечером ты посмел с ней поссориться.

Он сдернул ткань, и мы увидели большой сверкающий слиток, в моем и Лео присутствии помеченный Знаком Жизни: этот знак можно было видеть на его поверхности. Только теперь это было золото, а не железо; золото такое чистое и мягкое, что я мог бы ногтем нацарапать на нем свое имя. Тут же лежал и мой нож: лезвие его как было, так и осталось стальным, а вот рукоятка стала золотой.

Позднее Айша попросила меня показать нож и была не вполне удовлетворена результатами эксперимента. В лезвие на целый дюйм вплавились золотые полосы и пятна, и она опасалась, что сталь потеряла закалку и прочность, тогда как она намеривалась сделать золотой только рукоятку.

С тех пор я часто раздумывал, каким образом Айше удалось осуществить это чудо: из каких веществ составила она ту, сверкающую, подобно молнии, субстанцию, с помощью которой она изготовляла золото, раздумывал я и о том, есть ли у этой субстанции какая-либо связь с Животворным Огнем, пылающим в пещерах Кора. Я и по сей час не знаю ответа на этот вопрос, ибо он выше моего понимания.

Предполагаю только, что, готовясь к покорению земного шара, а для этого хватило бы одних ее алхимических познаний, она повелела, чтобы золото выплавлялось в пещере непрерывно.

Как бы там ни было, в течение нескольких дней, проведенных нами вместе, Айша больше не возвращалась к этой теме. Видимо, она добилась своей цели и успокоилась, или же, поглощенная другими, более неотложными делами, забыла об этом своем замысле, или на время отложила его осуществление. По необходимости мне приходится многое опускать в своем повествовании, но я пространно описываю этот странный случай и связанные с ним наши разговоры, ибо он произвел на меня сильнейшее впечатление, как поразительный пример власти Айши над тайными силами Природы: вскоре мы получили еще более устрашающее подтверждение этой власти.

Глава XXI. Пророчество Атене

На другой день после того, как мы стали свидетелями этого чуда — превращения железа в золото, в храме состоялась большая служба; ее целью, как мы поняли, было «освящение войны», на этой службе мы не присутствовали, но вечером, как обычно, собрались все втроем за ужином. Айша сидела в странно изменчивом настроении: то была мрачна и угрюма, то весело хохотала.

— Знаете ли вы, — сказала она, — что сегодня я была Оракулом: эти глупые горцы прислали своих шаманов, чтобы те узнали у Хесеа, как будет идти война, кто погибнет, а кто покроет свое имя славой. А я… я не могла сказать им, я строила предсказание так, чтобы каждый мог истолковать их по-своему. Как будет идти война — я хорошо знаю, потому что буду сама направлять ее ход, но читать будущее я не могу — как и ты, мой Холли, — к сожалению. Для меня и все прошлое и настоящее озарены светом, отражающимся от этой черной стены — будущего.

Она надолго задумалась, затем подняла глаза и с умоляющим видом сказала Лео:

— Очень тебя прошу: побудь эти несколько дней дома, можешь даже сходить на охоту. Я останусь с тобой, а командовать племенами в этой пустяковой стычке пошлю Холли и Ороса.

— Ни за что! — ответил Лео, дрожа от негодования; так возмутило его, человека храброго до безрассудства, предложение послать меня на войну, тогда как он будет прохлаждаться здесь в храме, к тому же, хотя в теории он осуждал кровопролитие, ему отнюдь не было чуждо упоение битвой.

— Нет, Айша, я не останусь. Не останусь, — повторил он. — А если ты отправишься без меня, я последую за тобой и все равно приму участие в войне.

— Тогда поедем вместе, — сказала она. — Пусть несчастье, если ему суждено случиться, падет на твою голову. Нет, нет, любимый, — на мою голову.

После этого, без каких бы то ни было видимых причин, она вдруг развеселилась, как девочка, не переставая смеялась и рассказывала множество историй из далекого прошлого — ни одной печальной или трагической. До чего же это было странно — сидеть и слушать, как она рассказывает о людях, чьи имена донесло до нас время, но чаще — о неизвестных, но знакомых ей, которые ступали по земле две тысячи лет назад. Все ее забавные истории об их любви и ненависти, об их силе и слабостях были приправлены перцем едкой насмешки, изображали, к каким комическим последствиям могут приводить человеческие устремления и надежды.

Но в конце концов она перешла на более серьезную личную тему. Заговорила о своих поисках истины, о том, как в этих поисках она изучала — и отвергала одну за другой — все существовавшие тогда религии, о том, как она проповедовала в Иерусалиме и как ее забросали камнями несогласные с ней богословы. И еще о том, как она вернулась в Аравию, а аравитяне отвергли ее реформаторство, и ей пришлось бежать в Египет, где при дворе тогдашнего фараона она встретилась со знаменитым магом, полушарлатаном, полупровидцем: у нее обнаружился дар, как мы сказали бы теперь, «ясновидения», а он так хорошо обучил ее своему искусству, что вскоре она его превзошла и заставила подчиниться ее воле.

Затем, как будто жалея о своей откровенности, Айша перевела разговор с Египта на пещеры Кора. Она поведала Лео о том, как он туда прибыл, — странник по имени Калликрат, преследуемый дикарями и сопровождаемый принцессой Аменартас, которую Айша, по-видимому, знала и ненавидела еще в Египте, — и как она приняла их. Да, она даже упомянула, как они все втроем ужинали перед отправлением к Источнику Жизни и о зловещем предсказании принцессы Аменартас об исходе их путешествия.

— Да, — сказала Айша, — была такая же тихая ночь, и ели мы такой же ужин, как и сейчас; Лео сидел рядом со мной, почти такой же, как и сейчас, только помоложе и без бороды. На твоем месте, Холли, была принцесса Аменартас, женщина очень красивая, даже красивее меня до омовения в Источнике, проницательная, хотя и менее ученая, чем я. Мы возненавидели друг друга с первого взгляда, а когда она увидела, как дорог ты мне стал, Лео, тогда ее возлюбленный, но не муж, ибо вы бежали слишком поспешно, чтобы успеть жениться, — ее ненависть разгорелась еще пуще. И она тоже знала, что соперничество между нами началось еще за много веков и поколений до той встречи, но никому из нас не суждено причинить вред другой, так как обе мы любили тебя и были грешны в равной степени; этот грех лежал тяжким бременем на наших душах.

«Я вижу, Калликрат, — сказала Аменартас, — как вино в твоем кубке превращается в кровь; алая кровь каплет и с твоего кинжала, дочь Яруба, — так она меня называла. — Это место, где мы находимся, — гробница, в ней спишь ты, Калликрат, а твоя убийца тщетно пытается согреть поцелуями твои охладелые уста».

— Предначертанное свершилось, — задумчиво добавила Айша, — Я убила тебя близ Источника Жизни, — да, убила тебя в приступе безумия, потому что ты не хотел понять происшедшей со мной перемены и не хотел замечать моей красоты, как летучая мышь не видит ослепительного сверкания огня; ты отворачивался и прятал лицо в ее темных косах… Это опять ты, Орос? Неужто ты не можешь оставить меня в покое хоть на час?

— О Хес! Послание от Хании Атене, — кланяясь, настаивал жрец.

— Вскрой его и прочти, — беспечно бросила Айша. — Может быть, она раскаивается в своем безрассудстве и припадет к моим ногам с повинной?

Орос прочитал:


Хесеа, из горной Общины, здесь на земле называемой Айшей, а в Доме Небес, откуда ей позволено было явиться, Падшей Звездой.


— Неплохо звучащее имя, — перебила Айша. — Но Атене следовало бы знать, что падшие звезды вновь возносятся ввысь — даже из подземного мира. Продолжай, Орос.


Приветствую тебя, Айша! Ты очень стара, за долгие столетия обрела много мудрости и знаний, умеешь представляться прекрасной глазам людей, которых ты ослепляешь своим искусством. Но у тебя нет одной способности, имеющейся у меня, а именно — дара предвидеть еще не случившееся. Знай же, о Айша, что я и мой дядя, великий провидец, тщательно изучили небесные письмена, чтобы узнать, каков будет исход войны.

Письмена предвещают: мне — смерть, чему я заранее рада. Тебе — попадание копья, брошенного твоей собственной рукой, стране же Калун — кровопролитие и разорение, и ты их виновница.

Атене

Хания Калуна


Айша слушала молча; губы ее не дрожали, щеки не побледнели. Она гордо молвила Оросу:

— Скажи гонцу Атене, что я получила ее послание, ответ будет ей дан очень скоро — когда мы увидимся в ее дворце. Иди, жрец, и больше меня не тревожь.

После ухода Ороса она повернулась к нам и сказала:

— То, что я рассказывала о временах минувших, перекликается и с временами нынешними. Тогда Аменартас предрекала недоброе, и сейчас она предрекает недоброе; Аменартас и Атене — одна и та же женщина. Ну что ж, пусть копье поражает меня, в конце концов я одержу победу. Можно, конечно, предположить, что Атене хочет запугать меня искусной ложью, но, даже если ее пророчество верно, у нас нет повода отчаиваться, ибо никто не может избежать предначертаний судьбы и никогда не расторгнется наш союз, созданный самой вселенной, нашей Праматерью.

Она помолчала, потом излила на нас неожиданный поток поэтических мыслей и образов:

— Говорю тебе, Лео: из хаотического переплетения наших жизней и смертей еще родится порядок. Через прорези в маске Жестокости сияют ласковые глаза Милосердия; беды, которые мы несправедливо терпим в этом жестоком и уродливом мире, — всего лишь нестерпимо яркие, обжигающие искры, сыплющиеся от меча вечной, совершенной Справедливости, призванной бороться со злом. Муки и страдания, которые мы испытываем, всего лишь звенья золотой цепи, втягивающей наш корабль в гавань отдохновения; это крутые, трудно преодолеваемые ступени лестницы, ведущей во дворец Радости. Прочь опасения — да свершится то, что предначертано. Ибо, говорю я, мы крылатые семена, которые ветры судьбы и перемен отнесут в тот сад, где им суждено прорасти, а потом и расцвести, наполняя тамошний благословенный воздух бессмертным ароматом.

А теперь оставь меня, Лео, пойди поспи: завтра на рассвете мы выезжаем.

Был уже полдень, когда мы присоединились к армии горных племен, свирепых, дикого вида людей. За высланными вперед разведчиками ехал большой отряд всадников на поджарых конях, справа, слева и сзади шли полки пеших воинов под начальством их вождей.

Айша ехала в самом центре конного отряда на необыкновенно быстрой и стройной кобыле; лицо она закрыла, не желая, чтобы его видели эти дикари. С ней были Лео и я: Лео на черном коне Хана, я на другом таком же, только более тяжелом. Нас охраняли жрецы и полк отборных воинов, среди них были и охотники, спасенные Лео от разгневанной Айши и очень к нему привязанные.

Мы все были в бодром настроении: в свежем осеннем воздухе, под яркими лучами солнца все страхи и недобрые предчувствия, которые преследовали нас в мрачных, освещаемых пылающим газом пещерах, быстро улетучились. А мерный топот тысяч вооруженных воинов и предвкушение предстоящей битвы приятно щекотали наши нервы.

Уже давно не видел я Лео таким энергичным и счастливым. В последнее время — вероятно, по причинам, о которых я уже говорил, — он исхудал, побледнел, но сейчас его щеки раскраснелись, а глаза горели ярким огнем. Радостной казалось и Айша, настроения этой странной женщины изменчивы, как сама Природа, и разнообразятся, как пейзажи в зависимости от освещения. Она была то сияющим полуднем, то темной ночью, то утренней зарей, то сумеречным вечером; будто облачка по летнему небу, проносились тени мыслей в голубых глубинах ее глаз, а ее прекрасное лицо менялось и мерцало, точно потревоженная вода под лучистыми звездами.

— Слишком долго, — воскликнула она, — слишком долго была я затворена в мрачных недрах Горы, среди немых, дикарей и жрецов с их печальными песнопениями; и как же рада я вновь видеть этот мир! Как прекрасны снега над нами, и бурные склоны внизу, и широкие равнины вдали, убегающие к пограничным холмам! Как великолепно сияющее солнце, вечное, как и я; как сладостен прохладный горный воздух!

Поверь мне, Лео, более двадцати веков не садилась я на лошадь и, как видишь, не утратила навыков верховой езды, хотя эта кобыла не идет ни в какое сравнение с теми арабскими жеребцами, на которых я скакала по бескрайним пустыням Аравии. О, я помню, как бок о бок с отцом мчалась на битву с грабителями-бедуинами и как я вонзила копье в их вождя и он, еще живой, умолял меня о пощаде. Как-нибудь я расскажу тебе о своем отце; я была его любимицей, и, хотя мы расстались уже очень давно, я нежно храню память о нем и надеюсь, что мы еще свидимся.

А вот, смотри, та горловина, где жил колдун, что поклонялся коту и хотел убить вас обоих, потому что ты, Лео, швырнул эту тварь в костер. Странно, но некоторые племена, живущие на Горе и вокруг, почитают котов, как божества, и используют их для гадания. По всей вероятности, первый Рассен, военачальник Александра, привез этот культ с собой из Египта. Я могла бы многое рассказать тебе об этом Александре Македонском, он был почти моим современником, и когда я родилась в последний раз, мир еще звенел славой его подвигов.

Это он, Рассен, заменил примитивное огнепоклонничество, о котором еще напоминают огненные столбы, освещающие Святилище, почитанием Хес или Исиды, вернее, их общим культам. Несомненно, среди жрецов его армии были поклонники Пахт или Сехмет Львиноголовой: они и принесли с собой тайный культ, выродившийся в убогое колдовство дикарей. Вспоминаю смутно, так оно и было, ведь я первая Хесеа здешнего храма, прибывшая сюда вместе с Рассеном, моим родственником.

Мы с Лео изумленно уставились на нее, и я заметил, что она внимательно наблюдает за нами сквозь покрывало. Как обычно, упреки ее обрушились на меня, ибо Лео мог думать и делать все, что ему заблагорассудится, не рискуя навлечь на себя ее гнев.

— Ты, Холл и, — быстро сказала она, — человек дотошный и подозрительный, ты помнишь только что мною сказанное и полагаешь, будто я лгу.

Я возразил, что я лишь размышлял об очевидном несоответствии между двумя ее утверждениями.

— Не оправдывайся, — сказала она, — в глубине души ты записал меня в лгуньи, и мне это обидно. Знай, глупец: когда я сказала, что Александр Македонский жил до меня, я имела в виду это последнее мое существование. В предыдущем же существовании, хотя я пережила его на тридцать лет, мы родились в одно лето, и я его хорошо знала, ибо была Оракулом, чье мнение он неизменно испрашивал перед каждым походом, моей мудрости он и обязан своими победами. Затем, однако, мы поссорились, я оставила его и присоединилась к Рассену. С того дня яркая звезда Александра стала клониться к закату.

При этих словах Лео издал странный звук, очень похожий на свист. Охваченный отчаянным страхом, подавляя недоверие и стараясь заглушить воспоминания о странном рассказе настоятеля Куена, я быстро спросил:

— И ты хорошо помнишь, Айша, все, что с тобой случилось в том прежнем существовании?

— Нет, не очень хорошо, — ответила она, размышляя, — лишь самые важные события и те, что я смогла воскресить в своей памяти с помощью тайных наук, которые ты называешь колдовством или магией. К примеру, мой Холли, я могу вспомнить, что и ты тоже жил в то время. Я как будто воочию вижу безобразного философа в грязной одежде, переполненного вином и украденными у других знаниями: этот дерзкий осмеливался спорить с самим Александром, пока тот не прогневался и велел изгнать или утопить его — забыла, что именно.

— Меня звали, случайно, не Диогеном? — вкрадчиво осведомился я, подозревая, что Айша подтрунивает надо мной.

— Нет, — ответила она серьезно, — тебя звали не так. Диоген, о котором ты говоришь, был куда более прославленным философом, человеком истинной, хотя и не без изъянов, мудрости; кроме того, он не был пропойцей. Я все-таки не очень хорошо помню то свое существование, подобно многим последователям Будды, с чьим учением я внимательно знакомилась и о ком ты, Холли, прожужжал мне все уши. Может быть, мы и не встречались с ним в то время. Но я помню, что в Долине Костей, где я нашла тебя, мой Лео, некогда разыгралась великая битва между жрецами-огнепоклонниками и горными племенами с одной стороны и войсками Рассена, которому помогали обитатели Равнины, — с другой. Ибо между ними и горцами в те времена, как и в нынешние, была непримиримая вражда, так что в этой новой войне история лишь повторяется.

— Стало быть, это ты была нашей проводницей? — спросил Лео, испытующе глядя на нее.

— Кто же еще, Лео? Ничего удивительного, что ты не узнал меня в этих погребальных пеленах. Я хотела ждать тебя в Святилище, но когда я узнала, что вы оба бежали от Атене и уже совсем близко, мое сердце не выдержало, и я поспешила вам навстречу в этом безобразном обличье. Я была с вами и на берегу реки и, хотя вы меня не видели, спасла вас от беды.

Я просто умирала от желания видеть тебя, Лео, убедиться, что твое сердце не переменилось, но до наступления назначенного срока ты не должен был слышать мой голос, видеть мое лицо, ибо твоей верности предстояло пройти тяжкое испытание. И я хотела знать, достаточно ли проницателен Холли, чтобы узнать меня и в таком виде, и близок ли он к постижению истины. Именно поэтому на глазах у него я вытащила свой локон из кожаной сумочки, что висела на твоей груди, Лео, и громко, так чтобы он слышал, причитала над тобой в том странноприимном доме, где вы останавливались. Он как будто бы догадался, но вот ты, Лео, ты даже во сне сразу же узнал меня в незнакомом тебе облике, — да, — добавила она нежно, — и ты сказал несколько сладких слов, хорошо мне запомнившихся.

— Значит, под этим саваном скрывалось твое настоящее лицо, — снова спросил Лео: это обстоятельство очень его интересовало, — то самое прелестное лицо, что я вижу сегодня?

— Может быть… Ты видел то, что хотел, — уклончиво ответила Айша. — К тому же важна сокровенная суть, дух, а не видимость, хотя вы, мужчины, в своем ослеплении придерживаетесь иного мнения. Может быть, мое лицо таково, каким оно видится твоему сердцу, или же таково, каким моя воля являет его глазам и воображению тех, кто на меня смотрит. Но чу! Разведчики натолкнулись на врагов.

Ветер донес отдаленные крики, и мы увидели шеренгу всадников, медленно отъезжающих назад, к нашей передовой линии. Разведчики донесли, что воины Атене отступают. Они привели с собой пленника; допросив его, жрецы выяснили, что Атене не намерена дать нам бой на священной Горе. Она замышляет укрепиться на том берегу реки, которую нам придется переходить вброд: это решение свидетельствовало, что у нее неплохие задатки военачальника.

Таким образом, в тот день не произошло никаких сражений.

До самого вечера мы спускались вниз — гораздо быстрее, естественно, чем поднимались после долгого побега из Калуна. К закату мы достигли места, предназначенного для разбивки лагеря: то была широкая, отлого спускающаяся равнина, которая заканчивалась недалеко от Долины Костей, где мы встретили когда-то нашу таинственную проводницу. Но на этот раз мы шли не по тайному тоннелю, по словам Айши, сокращающему путь на много миль, ибо он был слишком узок для прохода армии.

Повернув налево, мы обогнули несколько крутых холмов, под которыми проходил этот тоннель, и наконец вышли к краю темного ущелья, где можно было спокойно расположиться на ночлег, не опасаясь ночной атаки.

Здесь разбили шатер для Айши; других шатров не оказалось, поэтому Лео, я и наша охрана расположились среди скал, в нескольких стах ярдов от нес. Узнав об этом, Айша сильно разгневалась и обрушилась с горькими словами на бедного вождя, который ведал провиантом и багажом, но, разумеется, не подумал прихватить с собой шатры.

Она также разбранила Ороса; тот кротко оправдывался: он де полагал, что мы — закаленные бойцы, привыкшие к тяготам войны. Но всего недовольнее она была собой: как могла она забыть о шатре для нас; и пока Лео не остановил ее раздраженным смешком, продолжала настаивать, чтобы мы спали в шатре, так как она ничуть не боится горного холода.

Кончилось это тем, что мы поужинали все вместе на открытом воздухе — вернее, поужинали мы с Лео, ибо в присутствии охраны Айша не стала открывать лицо.

Весь этот вечер Айша была в тревоге и беспокойстве: ее разбирали все новые непреодолимые страхи. Наконец усилием воли она поборола эти опасения и объявила, что хочет поспать, дать отдых своей душе: если она когда-либо уставала, то только душой, а не телом. Напоследок она сказала:

— Вы тоже спите, спите крепко, но не удивляйся, мой Лео, если ночью я вдруг позову вас обоих: возможно, во сне мне придут в голову какие-нибудь новые мысли и я захочу обсудить их с вами, прежде чем мы снимемся утром.

На том мы и расстались, даже не догадываясь, как и где свидимся вновь.


Мы были сильно утомлены и вскоре заснули возле костра: здесь, среди всей армии, нам нечего было опасаться. Я лежал, глядя на яркие звезды, которые усыпали необозримый купол небес, пока они не поблекли в чистом сиянии взошедшей ущербной луны; тем временем Лео сонно бормотал под своим меховым одеялом, что Айша совершенно права: как приятно побыть на свежем воздухе после всех этих пещер!

Затем я погрузился в сон; пробудился я от дальнего окрика часового; через некоторое время за первым окликом последовал второй — голос был начальника нашей охраны. И еще через некоторое время перед нами предстал жрец: он склонился в поклоне, и на его чисто выбритом лице, которое показалось мне знакомым, заиграли отблески костра.

— Я… — Он назвал имя, которое тоже показалось мне знакомым. — О повелители, меня прислал Орос: он велел передать, что с вами обоими хочет поговорить Айша — прямо сейчас.

Лео приподнялся, позевывая, и поинтересовался, в чем дело. Я объяснил ему; он выразил недовольство тем, что нас будят посреди ночи, неужели нельзя было подождать до утра, но тут же добавил:

— Ничего не поделаешь. Пошли, Хорейс. — И он встал, чтобы следовать за гонцом.

Жрец снова поклонился:

— Хесеа велела, чтобы мои повелители взяли с собой оружие и охрану.

— Что? — пробурчал Лео. — Неужели нам нужны оружие и охрана, чтобы пройти сто шагов в самом центре нашей армии?

— Хесеа покинула шатер, — объяснил жрец, — она сейчас в ущелье, намечает путь продвижения.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— Я не знаю, — ответил он, — так сказал Орос; Хесеа велела, чтобы мои повелители привели с собой свою охрану, ибо она одна.

— Она что, с ума сошла? — воскликнул Лео. — Бродит в таком месте одна, среди ночи. Впрочем, это очень на нее похоже.

Я мысленно согласился с ним, ведь Айша всегда поступала не так, как другие, и все же я колебался. Но тут я вспомнил предупреждение Айши — о том, что она может послать за нами; к тому же я был уверен, что если бы замышлялась какая-нибудь ловушка, нам бы не велели взять с собой эскорт. Я позвал наших телохранителей — их было двенадцать, — мы вооружились копьями и мечами и поспешили вслед за жрецом.

Нас окликала и первая и вторая линия часовых, и я заметил, что последний пост, выслушав ответный пароль, был сильно изумлен. Но если у них и были сомнения, они не посмели их высказать. Мы пошли дальше. Спустились в ущелье по крутой, почти отвесной тропе, видимо очень хорошо известной нашему проводнику, ибо он шел с такой уверенностью, будто спускался по лестнице собственного дома.

— Зачем она позвала нас в это странное место, да еще в такое время? — с сомнением спросил Лео, когда мы были уже почти в самом низу, и начальник стражи, огромный рыжебородый охотник, который вместе с нами охотился на снежного барса, что-то недовольно проворчал. Пока я пытался понять, что он хочет сказать, в лучах лунного света на самом дне ущелья появилась фигура в белом — очевидно, Айша. Заметил ее и вождь.

— Хес! Хес! — обрадовался он.

— Ты только погляди на нее, — фыркнул Лео, — разгуливает себе по этой проклятой дыре, как по Гайд-парку! — И он побежал к ней.

Фигура повернулась, показала жестом, чтобы мы следовали за ней, и заскользила среди скелетов, разбросанных по базальтовому дну ущелья. Через несколько мгновений она углубилась в тень утеса с другой стороны. Здесь за долгие столетия ручей, который наполнялся водой лишь в дождливую пору года, проделал глубокое русло в скале и усыпал песком базальтовое дно, похоронив под этим песком целые россыпи костей.

Когда мы вступили в тень, я заметил, что их тут больше, чем где бы то ни было: со всех сторон я видел белые короны черепов, выступающие концы ребер и бедренных костей. Ручей, подумал я, видимо, проделал в скале тропу, ведущую к равнине; и в этом месте некогда происходило ожесточенное, кровопролитное побоище.

Айша задержалась, рассматривая каменистую тропу и словно раздумывая, не пойти ли по ней. Мы подошли ближе, а наш проводник отошел назад, к телохранителям, ибо никто не смеет приближаться к Хесеа без ее повеления. Лео шел на семь — восемь шагов впереди и я услышал, как он сказал:

— Зачем ты забралась в эту глушь, Айша, да еще ночью? Ты так уверена, что с тобой не может приключиться ничего худого?

Она ничего не ответила, только повернулась, широко развела и тут же опустила руки. Пока я размышлял, что может означать этот сигнал, со всех сторон послышался странный шорох.

Я огляделся. О ужас! Кругом нас из-под песка быстро выбирались скелеты. Я видел белые черепа, мерцающие во тьме кости рук и ног, пустые грудные клетки. Давно уже убитая армия вдруг воскресла; более того, в руках у призраков-воинов были призрачные копья.

Я был уверен, что это очередное проявление магических сил Айши, ее новая прихоть, ради которой она и велела разбудить нас. И все же, честно признаться, я был испуган. Даже самые отважные из людей, лишенные каких бы то ни было предрассудков, могут все же не выдержать, если ночью, оказавшись на церковном кладбище, увидят, что из всех могил вылезают мертвецы: это вполне понятно и простительно. А мы были в диких местах, отнюдь не на ухоженном городском кладбище.

— Что это еще за дьявольщина! — вскричал Лео испуганным сердитым голосом.

Айша ничего не ответила.

Скелеты набросились на наших телохранителей; вне себя от ужаса, бедняги побросали оружие, некоторые даже упали на колени. А призраки беспощадно разили их своими копьями; умирая, они перекатывались по земле. Закутанная в пелены фигура надо мной показала на Лео и вскричала:

— Схватите его! Но смотрите не пораньте!

Я сразу узнал голос Атене.

«Измена!» — хотел было я завопить, но тут особенно рослый и кряжистый скелет оглушил меня могучим ударом по голове. Хотя крик и застрял у меня в горле, некоторое время я все еще оставался в сознании. И видел, как Лео сражается с многочисленными нападающими, которые пытались сбить его с ног; он сопротивлялся с таким неистовым напряжением сил, что изо рта у него хлынула кровь: должно быть, лопнул какой-то сосуд в легких.

Затем я перестал видеть и слышать, только успел подумать, что умираю, и провалился в беспамятство.

Почему меня тогда не прикончили — я так и не знаю; может быть, переодетые воины второпях решили, что я уже мертв, или им было велено пощадить и мою жизнь. Во всяком случае, кроме удара по голове, я не получил никаких других ушибов или ран.

Глава XXII. Буйство освобожденных стихий

Когда я наконец очнулся, был уже день. Надо мной склонялось спокойное, кроткое лицо Ороса: жрец вливал мне в горло какое-то снадобье, которое жарким теплом разливалось по всему моему телу, растапливая завесу в моем мозгу. Около него стояла Айша.

— Говори, человек, говори! — произнесла она угрожающим тоном. — Что здесь случилось? Ты жив, а где мой господин? Куда ты подевал моего господина? Говори — или я тебя убью.

Все было в точности так, как мне привиделось, когда я потерял сознание во время снежного обвала.

— Его похитила Атене, — ответил я.

— Атене похитила его, а тебя оставила в живых.

— Не гневайся на меня, — сказал я. — Тут нет моей вины. Ты же предупредила нас, что можешь позвать ночью; вот мы и поддались на обман.

И я как можно короче описал случившееся. Выслушав меня, она подошла к нашим телохранителям, чьи копья даже не были обагрены кровью, и поглядела на них.

— Их счастье, что они мертвы! — воскликнула она. — Вот видишь, Холли, к чему приводит милосердие. Люди, которых я пощадила ради моего повелителя, подвели его в решительный час.

Она прошла вперед — к том месту, где схватили Лео. Здесь лежал его сломанный меч — тот самый, что принадлежал Хану Рассену, — и двое убитых. Оба — в облегающих черных одеждах с грубо нарисованными на них мелом скелетами и выбеленными — мелом же — лицами.

— Уловка для дураков, — презрительно сказала она. — И подумать только — Атене посмела играть роль Айши! Какова наглость! — Она сжала пальцы в кулачок. — Его захватили врасплох, врагов было много, — и все же он сражался отважно. Скажи, Холли, его ранили?… Я вижу… нет, нет, я верно, ошибаюсь…

— Не совсем, — нерешительно произнес я, — у него шла кровь изо рта, немного. Вот ее пятна, на скале.

— За каждую каплю его крови я лишу жизни сто человек! Клянусь! — со стоном пробормотала Айша. И тотчас же звонко закричала:

— По коням! Сегодня у меня много дел. Нет, погоди, Холли; мы поскачем кратчайшим путем, пока армия будет обходить ущелье. Орос, накорми, напои и подлечи его. Это только ушиб: толстый капюшон и густые волосы смягчили удар.

Пока Орос втирал в мой скальп какую-то жидкую, жгучую мазь, я ел и пил; скоро голова моя прояснилась, хотя удар был тяжелый, черепная кость все же выдержала, не треснула. Когда я почувствовал себя лучше, к нам подвели коней, мы сели и медленно поехали вверх по крутому руслу ручья.

— Смотри, — сказала Айша, показывая на колеи и отпечатки копыт на равнине. — Для него была уже приготовлена колесница, запряженная четырьмя быстрыми лошадьми. Атене хорошо продумала и осуществила свой замысел, а я была слишком уверена в себе и беспечна — и все проспала.

На равнине уже выстраивалась армия племен, которая еще до рассвета снялась с лагеря; была тут и кавалерия, если можно ее так назвать: около пяти тысяч всадников, каждый с запасным конем. Айша созвала вождей и военачальников и обратилась к ним с такими словами:

— Слуги Хес! Моего чужеземного господина, жениха и гостя, заманили в хитроумную ловушку и захватили заложником. Необходимо вызволить его как можно скорее, пока ему не причинили никакого вреда. Мы спускаемся, чтобы атаковать армию Хании за рекой. Когда мы переправимся через реку, я поскачу дальше вместе с всадниками, ибо сегодня ночью я должна спать в городе Калун. Что ты говоришь, Орос? Что его стены обороняет вторая, более многочисленная армия? Я знаю и, если понадобится, уничтожу эту армию. Не смотри на меня удивленными глазами. Считай, что они уже мертвы… Всадники, вы будете сопровождать меня.

Вы последуете за нами, вожди племен, и горе тому, кто оставит поле сражения: его уделом будут смерть и вечный позор; смелых же ожидают богатство и честь. Да, говорю вам, им достанется вся прекрасная страна Калун. У вас есть приказ перейти через реку. Я с всадниками переправлюсь через центральный брод. Вы же наступайте на флангах.

Вожди откликнулись радостным кличем, ибо люди они были свирепые, с любовью к войне и крови. И каким безумным ни казался бы им поход, они верили в своего Оракула, Хесеа и, как все горные племена, легко воспламенялись в предвкушении богатой добычи.

Через час армия достигла края болот. Но в это время года они были совершенно сухими и не препятствовали нашему продвижению; не таким уж непроходимым препятствием оказалась и обмелевшая река. Но дно у нее было каменистое, противоположный берег, где располагались пешие и конные войска Атене, круг и обрывист, и это сильно затрудняло переправу.

Пока фланги наших пеших воинов продвигались вперед, кавалеристы задержались в болотах, чтобы их кони могли пощипать длинные, побуревшие от холода побеги травы, что росла на этой топкой почве, и утолить жажду.

Все это время Айша стояла молча: она тоже спешилась, чтобы ее кобыла и две запасные лошади могли попастись вместе с другими. Она обратилась ко мне всего один раз — и вот что она сказала:

— Не считаешь ли ты, мой Холли, что это безумная затея? Не страшно ли тебе? Говори.

— С таким военачальником, как ты, — нет, — ответил я. — И все же эта вторая армия…

— Растает, словно туман под ветром, — ответила она негромким возбужденным голосом. — Холли! Говорю тебе: ты увидишь то, что не видел еще ни один человек на земле. Вспомни мои слова, когда я высвобожу стихии и ты поскачешь следом за Айшей через остатки разметанных войск Калуна. Только… Неужто Атене посмеет его убить? Неужто посмеет?

— Успокойся, — сказал я, недоумевая, что она имеет в виду под словами «высвобожу стихии». — Она слишком сильно его любит.

— Спасибо за твое желание ободрить меня, Холли, но… я знаю, что он отвергнет ее, и тогда ненависть ко мне и неистовая ревность могут превозмочь ее любовь. Случись непоправимое, и какой прок будет от моего возмездия? Подкрепись еще, Холли. Нет, я не притронусь к еде, пока не окажусь во дворце Калуна; проверь подпругу и узду, ибо тебе предстоит долгий и опасный путь. Пересядь лучше на коня Лео: он быстрее твоего и более надежен; если он падет, телохранители дадут тебе другого.

Я повиновался ей, еще раз промыл голову в озерке и с помощью Ороса замотал ее повязкой с мазью, после чего почувствовал себя вполне сносно. Сумасшедшее волнение последних минут ожидания и смутное предчувствие грядущих ужасов окончательно заглушили всякую боль.

Айша стояла, глядя куда-то вверх, и, хотя под покрывалом я не видел ее лица, я догадывался, что смотрит она на небо над горной вершиной, и я понял, что она напрягает всю свою невероятную силу воли, ибо она вся дрожала, точно тростинка на ветру.

Утро было очень странное, холодное и ясное, поразительно тихое, но в воздухе чувствовалась тяжесть, предшествующая обычно снегопаду, хотя в эту пору обычно не бывает еще обильных снегопадов. В этом полном затишье мне почудилось, а может быть, и не почудилось, будто все кругом пронизывает дрожь; и это не землетрясение, ибо дрожь захватывала не только землю, но и воздух. Вся Природа вокруг нас как будто бы превратилась в одно живое, сильно испуганное существо.

Следуя за пристальным взглядом Айши, я заметил, что в ясном небе над вершиной одна за другой собираются густые дымчатые тучи с синенной каймой по краям. Наблюдая за этими зловещими, фантастическими тучами, я сказал Айше, что погода как будто бы меняется — замечание, хотя и банальное, но подсказанное обстоятельствами.

— Да, — отозвалась она, — еще до наступления ночи погода разбушуется сильнее, чем мое сердце. Обитателям Калуна уже не придется призывать дождь. На коня, Холли, на коня! Мы начинаем продвижение. — И без чьей-либо помощи она вскочила на кобылу, подведенную Оросом.

Вместе с пятью тысячами конников мы помчались к переправе. Когда мы достигли берега, я увидел, что два больших отряда горцев уже входят в реку в полумиле слева и справа от нас. Что было с ними дальше — я не видел, но слышал потом, что, хотя и с большими потерями, им удалось перейти через реку.

Перед нами, на том берегу, располагалось основное ядро армии Хании; сотни отборных воинов стояли по пояс в воде, готовые разить копьями наших коней или перерезать им сухожилия.

С диким гиком и свистом наши передовые отряды ринулись в воду, оставив нас на берегу, и вскоре уже отчаянно сражались в реке. Пока продолжалась эта стычка, Орос подошел к Айше и сказал, что по полученным им от лазутчика сведениям связанного Лео провезли ночью на одноосной колеснице через вражеский лагерь; его сопровождали Атене, Симбри и охрана, и направлялись они к городу Калун.

— К чему лишние слова, я уже знаю это, — ответила она, и он отошел.

Наши конные отряды достигли противоположного берега, перебив почти всех пеших воинов в воде. Но едва они попытались выбраться на берег, как их вновь оттеснили в реку. Трижды возобновляли они атаку, и трижды их отбрасывали. Потери были большие. Наконец терпение Айши лопнуло.

— Им нужен предводитель, и он у них будет, — сказала она, — за мной, мой Холли! — В сопровождении большого отряда всадников она въехала в реку и стала ждать, пока к нам присоединятся отступившие.

— Это безумие, Хесеа будет убита, — шепнул мне Орос.

— Ты так думаешь? — ответил я. — Сдается мне, убиты будем мы с тобой. — С более широкой, чем обычно, улыбкой он пожал плечами, ибо при всей своей внешней мягкости был отнюдь не робкого десятка. Возможно, он просто хотел меня испытать, зная, что его повелительница неуязвима.

Айша подняла руку — оружия в ней никакого не было — и указала вперед. В ответ на этот сигнал к наступлению раздался громкий клич; хрупкая женщина в белом что-то сказала своей кобыла, и та погрузилась в воду.

Через две минуты на нас, застилая небо, обрушилась целая туча копий и стрел. Справа и слева от нас падали кони и люди, но ничто не задевало ни меня, ни плывшего в нескольких ярдах впереди белого одеяния. Через пять минут мы уже оказались на том берегу, и там завязалась еще более ожесточенная схватка.

Но ни на один ярд не отступило белое одеяние перед яростными врагами; повсюду, куда оно направлялось, за ним неотступно следовали наши воины, многие из которых падали убитыми. Враги теснили нас со всех сторон, но мы медленно продвигались через их полчища: так плывет корабль по бушующему морю, которое может замедлить, но не остановить его движение. Все глубже и глубже вклинивался наш отряд: ряды врагов постепенно редели, таяли и наконец растаяли совсем.

Мы пробились через основной заслон и, оставив горцев добивать его разбегающиеся остатки, проехали еще полмили и остановились, чтобы собраться в один отряд. Многие пали, многие были ранены; последовало повеление, чтобы тяжело раненые отдали своих коней тем, кому они были нужны, а сами дожидались помощи.

Из нашего большого отряда в живых осталось около трех тысяч. В их сопровождении мы отправились в Калун. С легкой рыси мы перешли на более быструю, а затем и на галоп и понеслись по безграничной равнине: уже к полудню — или чуть позже, эта дорога была куда короче, чем та, которой мы проезжали вместе с Лео, спасаясь бегством от Рассена и его псов-палачей, — мы завидели на дальнем холме смутные очертания Калу на.

Айша велела сделать привал, ибо здесь было озерко, где еще сохранилось немного воды: кони смогли утолить жажду, а люди подкрепились захваченной ими с собой пищей — вяленым мясом и ячменевой кашей. Подошедшие нам навстречу лазутчики доложили, что вторая — большая — армия Атене охраняет стены и подъемные мосты; они высказали мнение, что атаковать их нашими незначительными силами — значит обречь себя на неминуемый разгром. Но Айша не обратила никакого внимания на их предупреждение: она как будто даже и не слушала. Только велела оставить позади всех усталых лошадей, пересев на свежих.

И снова вперед, час за часом, в полном молчании, под громовой стук копыт! Ни Айша, ни ее дикий эскорт не произносили ни слова; только время от времени воины оглядывались и показывали обагренными кровью копьями на багровое небо позади. Я тоже обернулся: никогда не забуду увиденного. Зловещие, с огненной каймой тучи, сбившись в одну массу, заволокли черной тенью всю равнину. Словно грозное воинство, двигались они в небе, выбрасывая вперед похожие на мечи клинья.

Вся земля погрузилась в тишину. Она лежала, как мертвая, под этой сплошной завесой.

Озаренный пламенеющим светом город был уже невдалеке от нас. Пикеты врагов, потрясая дротиками, спешили укрыться в городе, до нас долетали отголоски их язвительного смеха. Затем мы увидели большое войско, выстроенное в боевом порядке и осененное поникшими в этом затишье знаменами; с флангов к нему примыкали сверкающие конные полки.

Навстречу нам выехало посольство; Айша подняла руку, и мы все остановились. Возглавлял посольство придворный вельможа, чье лицо было мне знакомо. Натянув поводья, он смело заговорил:

— Выслушай, Хес, слова Атене. Иноземец, который так дорог твоей душе, находится у нее во дворце, он ее пленник. Если ты не остановишься, мы уничтожим и тебя, и твой небольшой отряд. Но если каким-нибудь чудом ты одержишь верх, он умрет. Возвращайся на свою Гору, и Хания обещает тебе мир, а твоим подданным — жизнь. Каков будет ответ на слова Хании?

Айша что-то шепнула Оросу, и тот громко заявил:

— Ответа не будет. Если вам дорога жизнь, скачите быстрее обратно, ибо смерть скоро настигнет вас.

Посольство ускакало во весь опор; но Айша долго еще размышляла.

Когда она повернулась, я увидел, что ее лицо, задернутое тонким покрывалом, бледно и ужасно, а глаза горят, как у львицы ночью. Она прошипела сквозь сжатые зубы:

— Холли, готовься: сейчас ты заглянешь в самую пасть ада. Клянусь, я хотела бы их пощадить, но сердце подсказывает мне, чтобы я была смелой, отбросила всякую жалость и пустила в ход всю свою тайную мощь — только так я смогу спасти Лео. Холли, говорю тебе: они намерены убить его.

И громко закричала:

— Не бойтесь ничего, вожди. Хотя вас и немного, вы обладаете силой десятков тысяч. Следуйте за своей Хесеа и, чтобы вам ни грозило, не падайте духом. Передайте своим воинам: пусть они бесстрашно скачут за мной; мы пробьемся через это войско, пересечем мосты и ворвемся в Калун.

Разъезжая перед воинами, вожди повторяли ее слова, и свирепые горцы кричали в ответ:

— Следуя за ней, мы пересекли реку, пересечем и равнину. Вперед, Хес, ибо уже смеркается.

Был отдан приказ, и все воины сомкнулись в один большой клин. Айша была впереди, на самом его острие; я и Орос скакали по бокам от нее, но как ни шпорили мы коней, их головы не могли поравняться с ее седельной лукой. Она сверкала единственным белым пятном перед всей этой огромной темной массой — снежно-белое перо на груди черного потока.

Пронзительно заиграла труба; из тополиных рощ выехали два отряда кавалерии — словно две длинные руки протянулись, чтобы заключить нас в свои смертоносные объятия; основная же часть армии, подняв сверкающие копья, покатилась нам навстречу, точно огромная волна, увенчанная белопенным гребнем, а за этой волной следовали все новые и новые — бескрайнее море людей.

Все гуще и гуще становились набегающие тучи, все ярче и ярче светилась какая-то странная звезда под ними. Все громче и громче стучали копыта десяти тысяч коней. Над вершиной Горы взметнулись внезапные языки пламени: Гора извергала огонь, словно кит — пену.

Зрелище было ужасное. Впереди — башни Калуна, обрызганные кровью чудовищного заката. Вверху — мрак, как во время затмения. Вокруг — темнеющая, выжженная равнина. На ней — быстро продвигающаяся армия Атене и наш клин, обреченный, казалось, на неминуемую гибель.


Айша отпустила поводья. Сняла порванное белое покрывало и стала им махать, как бы подавая сигнал небесам.

И тут из зева адской тьмы изрыгнулось ответное пламя: казалось, оно тоже колышется, как порванное покрывало, в черной руке тучи.

И тогда Айша обрушила всю мощь своего гнева на сыновей Калуна. На ее зов откликнулся сам Ужас, никто из людей никогда не видел и, вероятно, не увидит ничего подобного. Мощные порывы ветра, обгоняя нас, вздымали камни и глыбы земли; повалил град, с шипением хлынул дождь, молнии непрестанно били сверху и снизу, озаряя все кругом своими зловещими вспышками.

Все было так, как предупредила Айша. Разверзся сам ад, и через этот ад мы мчались вперед невредимые. Незримые фурии все время опережали нас. Ни одна стрела не устремилась вперед, ни одно копье не было обагрено кровью.

Нашим глашатаем был град: градины сыпались огромные, зазубренные; разили не наши мечи и копья, а беспрерывные молнии; и все это время ревел и выл ураган; миллионы его отдельных голосов сливались в один отвратительный, неописуемый вопль.

Войска, еще недавно мчавшиеся на нас, рассеялись и исчезли.

Темно было, как в самую непроглядную ночь; но при яростных вспышках молний я видел, как мечутся вражеские воины, и среди громового шума разбушевавшихся стихий я слышал их крики ужаса и отчаяния. Я видел, как лошади и всадники катаются по земле, я видел, как пешие воины валятся один на другого, образуя высокие копошащиеся кучи, подобные грудам листьев, наметанным ветром, а огненные мечи небес разили и разили их до тех пор, пока они не переставали шевелиться.

Я видел, как гнутся и, вырванные с корнями, взлетают на воздух целые рощи. Я видел, как рушатся, рассыпаются высокие стены Калуна, а дома вспыхивают ярким пламенем, которое гасят потоки дождя, но затем пожар возобновляется. Я видел, как тьма окутывает их своими большими крыльями, но в следующий миг эти крылья превращались в огромные языки пульсирующего пламени, которые взвивались в мучительно трепещущий воздух.

Тьма, беспросветная тьма; смятение, ужас, обреченность! Подо мной — тяжело скачущий конь; рядом — лучистое тело Айши.

— Я обещала тебе непогоду, Холли, — пел среди всего этого неистовства ее звонкий, ликующий голос. — Теперь ты веришь, что я могу высвобождать пленные силы мира?!


И вот весь этот кошмар позади; над нами — спокойное вечернее небо, перед нами — пустой мост, за ним — пылающий город. Но где же армии Атене, где они? Поди спроси у нагромождений камней, что погребли под собой их кости. Поди спроси у ее овдовевшей страны?

Но из всего нашего конного войска не пострадал ни один человек. Они мчались за нами, дрожа, с побелевшими губами, как люди, которые встретили лицом к лицу и победили Смерть; все они ликовали, неистово ликовали!

На самом верху полукруглого моста Айша повернула своего коня и с гордым видом приветствовала следующих за ней воинов. При виде ее сверкающего, увенчанного звездой чела, которое горцы увидели в первый и последний раз, послышался оглушительный общий крик:

— Богиня! Восславим Богиню!

Она вновь развернула кобылу и поехала по длинной прямой улице, что вела через пылающий город к дворцу на холме. Все последовали за ней.

Солнце уже село, когда мы въехали в дворцовые ворота. Во дворе царило безмолвие, безмолвие царило во всем дворце, лишь издали доносился рев пламени да выли испуганные псы-палачи в своем собачнике.

Айша спрыгнула с лошади и вместе со мной и Оросом — остальным она велела остаться — поспешила через открытые двери в дворцовые залы.

Они были пусты, все без исключения: придворные бежали или погибли. Айша шла вперед без всяких колебаний, ни на миг не останавливаясь, так стремительно, что мы едва за ней поспевали; пройдя через залы, она стала подниматься по широкой лестнице, которая вела на самую высокую башню. Выше, еще выше, пока мы не достигли комнаты, где жил Шаман Симбри, той самой комнаты, откуда он наблюдал звезды и где Атене угрожала нам обоим смертью.

Дверь закрыта и заперта на засов, но когда Айша приблизилась, от одного ее присутствия железные засовы переломились, точно веточки, массивные двери распахнулись внутрь.

Мы оказались в освещенной лампадами комнате — и вот что мы увидели.

На стуле, весь бледный, связанный, но с гордым и вызывающим видом, сидел Лео. Над ним, с кинжалом в высохшей руке, готовясь нанести удар, склонялся старый Шаман, а рядом, на полу, глядя вверх широко расставленными стеклянными глазами, лежала мертвая, но все еще величественная даже в смерти — Атене, Хания Калуна.

Айша махнула рукой, и кинжал со звоном упал на мраморный пол, а сам Шаман застыл в неподвижности, словно каменное изваяние.

Она нагнулась, подняла кинжал и быстро перерезала путы, которыми был стянут Лео, а затем, обессиленная, молча упала на скамью. Лео встал, удивленно оглянулся и затем заговорил утомленным голосом человека, который ослабел от перенесенных им страданий:

— Как раз вовремя, Айша. Еще одна секунда — и этот злобный пес… — Он показал на Шамана. — Как раз вовремя. Но чем окончилась битва и как ты добралась сюда в эту ужасную бурю? Это ты, Хорейс? Благодарение Небу, что они тебя не убили!

— Битва — кое для кого кончилась поражением, — ответила Айша. — И я добралась сюда не вопреки этой бури, а на ее крыльях. Расскажи мне, что с тобой случилось за то время, что мы не виделись.

— Меня поймали в ловушку, скрутили, связали, привезли сюда и под страхом смерти велели написать тебе, чтобы ты прекратила войну; разумеется, я отказался, и тогда… — Он посмотрел на мертвое тело на полу.

— Что тогда? — спросила Айша.

— Тогда разразилась эта ужасная буря — я просто очумел. Если бы ты слышала, как свищет ветер в зубцах башни: он срывал их, точно сухие листочки, если бы ты видела, как густо сыпались молнии — будто огненный дождь.

— Они — мои гонцы. Я послала их на твое спасение, — сказала Айша.

Лео пристально на нее поглядел, помолчал, видимо обдумывая услышанное, и продолжал:

— То же самое сказала и Атене, но я ей не поверил. Я думал, началось светопреставление. Она только что вернулась совсем очумелая, хуже чем я, сказала, что все ее войско уничтожено, она не может сражаться против сил самого ада, может только послать меня туда, — и, схватив кинжал, хотела меня убить.

«Убей!» — сказал я, ведь я знал: куда бы я ни отправился, ты последуешь за мной, я ослаб от потери крови, и все это мне опостылело. Я закрыл глаза, ожидая удара, но она меня не заколола, а только прижала губы к моему лбу и сказала:

«Нет, я этого не сделаю. Прощай! Прими то, что тебе предназначено судьбой, а я приму то, что предназначено мне. В этой игре кости принесли мне проигрыш; где-нибудь в другом месте, возможно, мне выпадет удача; я брошу кости более искусно».

Я открыл глаза. Атене стояла с чашей в руке — эта чаша, смотри, лежит около нее.

«Я потерпела поражение, но я выиграла, — вскричала она. — Я ухожу раньше тебя, чтобы приготовить тропу, по которой ты сойдешь в подземный мир, на подготовленное мною место. Я говорю тебе: «До свидания!» — ибо для меня все кончено. На улицах моего города — всадники Айши, — и впереди их, в накидке из молний, скачет она сама — воплощенное Возмездие».

Она осушила чашу и упала мертвая — только что. Смотри, ее грудь еще колышется. Этот старик хотел зарезать меня, не мог же я сопротивляться ему связанный; но тут дверь распахнулась, и вбежала ты… Пощади его, ведь они одной крови, и он любил ее.

Лео опустился на стул в полной прострации: у него был вид усталого старика.

— Ты плохо себя чувствуешь, — встревоженно сказала Айша. — Где то лекарство, Орос, что я велела тебе взять с собой? Поторопись!

Жрец поклонился и вытащил флакон из кармана своего просторного одеяния; вытащив пробку, он вручил его Лео.

— Выпей, мой господин, лекарство — сильное, оно сразу снимет усталость.

— Чем сильнее, тем лучше, — приподнимаясь, сказал Лео с почти обычным своим веселым смешком. — Со вчерашней ночи у меня не было маковой росинки во рту, я хочу есть и пить. Ведь мне пришлось нелегко: я дрался, как лев, затем меня везли бог знает откуда, и мне пришлось пережить эту адскую бурю.

И он опустошил флакон.

Лекарство и в самом деле оказалось сильным: подействовало оно удивительно: через минуту его глаза ярко заблестели, к щекам прихлынула кровь.

— Снадобья у тебя очень хорошие, я это понял еще давно, — сказал Лео. — Но самое целебное для меня — видеть тебя целой и невредимой, победительницей, я ожидал смерти, а жив и приветствую тебя, моя любимая… А вот и еда. — Он показал на столик с мясными блюдами. — Я умираю от голода, могу я поесть?

— Конечно, — мягко ответила она. — Поешь и ты тоже, мой Холл и.

Мы оба набросились на еду и ели рядом с телом мертвой женщины, которая выглядела царственно прекрасной и в смерти, рядом со старым колдуном, недвижимым и беспомощным, рядом с Айшей, этим удивительным существом, что одержало верх над целой армией с помощью ужасного оружия, послушно служащего ее воле.

Орос не ел ничего, только стоял и благожелательно улыбался; не притронулась к еде и Айша.

Глава XXIII. Вынужденное согласие Айши

Я уже наелся досыта, а Лео все еще продолжал есть; не знаю, сказывалась ли тут большая потеря крови, или это действовало необыкновенно сильное тонизирующее средство, но аппетит у него был волчий. Глядя на его лицо, я заметил, что оно странно изменилось: перемена эта произошла не в один миг, а постепенно, исподволь, просто я обратил на нее внимание лишь сейчас, после нашей недолгой разлуки. Я уже говорил, что его красивое лицо похудело; оно стало теперь более одухотворенным, а в его глазах залегла тень мрачных предчувствий.

Не знаю почему, но мне было больно на него смотреть. То был уже не прежний, так хорошо знакомый мне Лео: могучий, широкогрудый, веселый и общительный, заядлый путешественник, охотник и боец, который, по воле случая, полюбил духовную силу, воплощающую совершенную женственность и обладающую всемогуществом самой Природы, и не только полюбил, но и был любим ею. Внешне он как будто бы не очень переменился, только внутренне; и в этой внутренней перемене, несомненно, ощущалось влияние Айши, ибо выражение его лица неразличимо походило на то, какое часто бывало на ее лице, если она была в мире сама с собой.

Айша также наблюдала за ним задумчивыми, полудремотными глазами, как вдруг ее осенила какая-то мысль, глаза ярко вспыхнули, к щекам и ко лбу прилила кровь. Да, всемогущая Айша, которая ради спасения своего возлюбленного не остановилась перед убийством тысяч людей, чьи трупы валялись на Равнине, покраснела и затрепетала, как юная девушка от первого поцелуя.

Лео поднялся из-за стола.

— Жаль, я не участвовал вместе с тобой в этом сражении, — сказал он.

— Сопротивление было только во время переправы, — ответила она, — и только. Затем сражались уже мои посланники — Огонь, Земля и Воздух: я пробудила их от сна и по моему повелению они разили твоих врагов и спасли тебя.

— Столько жизней погублено ради спасения одного человека, — горестно произнес Лео; эта мысль, видимо, мучила его.

— Даже если бы их были миллионы, а не тысячи, я перебила бы их всех до одного. Ответственность за их смерть — на мне, а не на тебе. Вернее, на ней, — она показала на мертвую Атене. — Это она зачинщица войны. Ей следовало бы поблагодарить меня за то, что в царство тьмы ее проводило столь почетное воинство.

— И все же это ужасно, — сказал Лео, — представлять себе, любимая, что ты вся в крови.

— Какое мне дело! — воскликнула она с величественной гордостью. — Лишь бы эта кровь смыла пятно твоей крови, пролитой этими жестокими руками, что некогда убили тебя.

— Какое у меня право судить тебя? — продолжал Лео, как бы в споре с самим собой. — Ведь и сам я вчера ради своего спасения уложил двоих людей.

— Не говори так, — воскликнула она в холодной ярости. — Я видела вчера это место и, ты, Холли, свидетель, поклялась, что за каждую каплю твоей драгоценной крови они заплатят мне сотнями жизней; я никогда не лгу и сдержала свою клятву. Посмотри на этого человека, которого я превратила в каменное изваяние, он как будто умер, хотя еще и живет; ты ведь помнишь, что он собирался сделать, когда я вошла.

— Он хотел отомстить за смерть своей повелительницы и за гибель ее армий, — ответил Лео. — Почему ты уверена, Айша, что Сила еще более великая, чем ты, не покарает тебя?

По лицу Лео скользнула бледная тень — такая тень падает иногда от крыльев приближающейся Смерти; в застывших глазах Шамана запечатлелась такая же застывшая усмешка.

На какой-то миг Айша поддалась страху, но тут же овладела собой.

— Нет, — сказала она, — этому не бывать, да и кто в этом необъятном мире, кроме Той, что не внемлет ничьим мольбам, смеет бросить вызов моей воле?!

В то время как она говорила и ее исполненные ужасающей — поистине ужасающей — гордыни слова звонким эхом метались по каменной комнате, передо мной разворачивалось поразительное видение.

Я видел безграничное пространство, заполненное сияющими солнцами, а еще выше, в такой же бесконечной пустыне, огромный Лик, объятый невероятным спокойствием, увидел — и ощутил всю свою ничтожность. Я знал, что это сам Рок на своем надмирном престоле. Едва шевельнутся его уста — и целые миры послушно устремятся по предначертанному им пути. Уста шевельнутся еще раз — и эти мчащиеся небесные колесницы повернут или остановятся, появятся или исчезнут. И я знал, что это существо рядом со мной, — будь она смертная женщина или дух, — обуреваемое страстью, в гордом сознании своего всесилия, посмело бросить вызов этому спокойному Величию. Моя душа в страхе отпрянула.

Ужасное видение отлетело, мой ум вернулся к реальности, — и в этот миг Айша заговорила новым, торжествующим голосом.

— Нет, нет, — выкрикнула она. — Ночь прежних кошмаров миновала; уже занимается заря Победы! Смотри! — И она показала в поломанное ураганом окно на пылающий город внизу: оттуда слышался один сплошной вопль отчаяния, рыдали женщины, оплакивая бессчетных погибших, а огонь с ревом пожирал их дома, как некий вырвавшийся из неволи ликующий демон. — Смотри же, Лео, на дым первого жертвоприношения в твою честь, о повелитель, слушай сопровождающий его гимн. Может быть, тебе этого мало? Я устрою другие жертвоприношения. Ты любишь войну. Мы отправимся на покорение мятежных городов земли, превратим их в пылающие факелы на своем пути.

Она остановилась на миг; ее тонко вырезанные ноздри трепетали, лицо было озарено провидением грядущего великолепия, и вдруг ее взгляд со стремительностью ласточки скользнул к золотой диадеме, что лежала рядом с волосами мертвой Атене.

Она нагнулась, подобрала ее и, подойдя к Лео, подняла высоко над его головой. Затем медленно опустила сверкающий венец на его голову. И заговорила своим звучным, в необыкновенно богатых переливах, голосом. Слова ее звучали, словно триумфальный пеан.

— Увенчав тебя этим убогим земным символом, я провозглашаю тебя Царем всего Мира; этот золотой круг сосредоточивает в себе всю власть. Будь же Царем Мира — и моим властителем!

Она приподняла венец, вновь его опустила и вновь заговорила, вернее, запела:

— Вместе с этим золотым кругом, подобным в своей непрерывности самой вечности, я дарю тебе бесчисленные дни жизни. Живи, покуда живет мир, и будь его — и моим — властителем!

В третий раз венец коснулся его чела.

— Вместе с этим золотым кругом я дарю тебе бесценное чистое золото Мудрости: этот талисман откроет перед тобой все тайные тропы Природы. По этим удивительным тропам ты пройдешь вместе со мной гордым победителем, покуда с самой высокой своей вершины она не вознесет нас на наш бессмертный трон, который опирается на две колонны — Жизнь и Смерть.

Айша отшвырнула диадему, и по какой-то необъяснимой случайности она упала на грудь мертвой Атене.

— Доволен ли ты всеми этими дарами, мой повелитель? — вскричала она.

Но Лео печально поглядел на нее и покачал головой.

— Чего же еще ты хочешь? Скажи, и — клянусь — я исполню любое твое желание.

— Ты поклялась, но сдержишь ли ты клятву?

— Да, клянусь своей жизнью, своей жизнью и той Силой, что взрастила меня! Я сделаю все, что я могу; и если я нарушу эту свою клятву, пусть меня постигнет такая кара, которая удовлетворит даже наблюдающую за нами душу Атене!

Я слышал все это, должно быть, слышал и Шаман: в его глазах опять появилась застывшая усмешка.

— Я не прошу у тебя невозможного. Я прошу у тебя тебя самое — не когда-нибудь в отдаленном будущем, когда я омоюсь в таинственном огне, а прямо сейчас, сегодня вечером.

Она отпрянула в замешательстве.

— Конечно, — медленно проговорила она, — я подобна тому глупому мудрецу, который вышел из дому, чтобы прочитать судьбы народов по звездам, и провалился в яму, выкопанную беспечными детишками, сломал себе кости и погиб. Перед тобой открылись такие великие возможности: взбираясь с одной сверкающей вершины на другую, ты можешь достичь свода небес, но ты продолжаешь цепляться за свою родную землю и просишь лишь обычной женской любви, я могла предполагать все что угодно, но не это.

О Лео! Я думала, что твоя душа устремлена к более возвышенным целям, что ты будешь молить меня о безграничном могуществе, о необъятных владениях, я готова была взломать для тебя врата самого Ада, как вот эти окованные двери, и вывести тебя оттуда, как Орфей — Эвридику, либо возвести тебя на трон среди огней самого дальнего солнца, чтобы ты мог взирать с высоты на подвластные ему миры в их вековечной игре.

Я думала, ты потребуешь, чтобы я открыла тебе то, о чем умалчивают все женщины — горькую правду во всей наготе: все свои грехи и печали, все изменчивые причуды моей ветреной фантазии, даже то, чего ты не знаешь и, возможно, никогда не узнаешь: кто я и откуда пришла в этот мир, и как я представлялась твоим очарованным глазам то уродливой, то прекрасной, и какова цель моей к тебе любви, и каково тайное значение рассказа о разгневанной богине, которая если и существовала, то лишь во сне.

Я думала… неважно, что я думала… Ты совсем не такой, каким я тебя воображала, мой Лео; в это великое мгновение я могла бы раскрыть для тебя мистические врата, чтоб ты вошел в них вместе со мной и постиг сокровенное сердце всего сущего там, в божественном чертоге. Но ты обращаешь ко мне ту же мольбу, которую шепчут все люди под безмолвной луной, во дворце и в хижине, среди снегов и пылающей пустыни. «О моя любовь! Подари мне поцелуй, подари поцелуй. О моя любовь! Отдайся мне вся целиком под луной, под луной!»

Лео! Я была лучшего, более высокого о тебе мнения.

— Вполне может быть, Айша, ты была бы куда худшего мнения обо мне, удовлетворись я всеми этими солнцами, и созвездиями, и духовными дарами, и безграничной властью, но я всего этого не хочу и не понимаю.

Если бы я сказал тебе: «Будь моим ангелом-хранителем, не моей женой; осуши океан, чтобы я мог пройти по его дну; разверзни небосвод, чтобы я мог видеть, как растут звезды; поведай мне о происхождении бытия и смерти и научи меня видеть проистекающие из них следствия; помоги мне предать мечу все народы земли и наполнить их богатствами свои сокровищницы; передай мне свое умение поднимать бури и подчинять себе законы Природы; сотвори из меня полубожество — такое же, как ты сама», — если бы я сказал тебе все это, я не был бы самим собой.

Я не бог, Айша, я — человек, мужчина и, как всякий мужчина, стремлюсь к своей возлюбленной. Сними же с себя мантию могущества — ибо это могущество усеивает твой путь мертвыми телами и отдаляет тебя от меня. Хоть на одну короткую ночь отринь честолюбивые замыслы, которые неустанно гложут твою душу; забудь о своем величии — будь женщиной… и моей женой!

Она ничего не ответила, лишь посмотрела на него и покачала головой; ее пышные волосы заколыхались, словно вода под тихим ветерком.

— Ты отвергаешь меня, Айша, — продолжал он с нарастающим волнением. — А этого ты не вправе делать, ибо ты поклялась, Айша, и я требую, чтобы ты выполнила свою клятву.

Послушай же! Я не приму от тебя никаких даров; я не хочу разделить с тобой власть, не для меня фараонов трон; я хочу творить добро людям, а не убивать их, я хочу процветания мира, я не стану совершать путешествие в Кор, не стану омываться в Источнике Жизни. Я оставлю тебя здесь и попробую перейти через горы, а погибну — так тому и быть; и все твое могущество не сможет удержать меня, да в сущности ты во мне и не нуждаешься. Я не намерен больше терпеть эту каждодневную пытку: чувствовать твое присутствие, видеть твои нежные взгляды, слышать твои ласковые речи, твои обещания: «В следующем году. В следующем году. В следующем году». Сдержи же свою клятву или я уйду.

Айша продолжала молчать; голова ее поникла, грудь судорожно вздымалась. Лео подошел к ней, схватил ее в объятия и поцеловал. Каким-то образом, не знаю как, она вывернулась, хотя Лео держал ее крепко, и встала чуть поодаль.

— Я же просила, Холли, — шепнула она со вздохом, — передать тебе, чтобы ты оберегал меня от своего человеческого пламени. А оно уже начинает гореть в моей груди, и если оно ярко вспыхнет…

— Ну и что? — рассмеялся Лео. — Мы будем счастливы.

— Но долго ли? Если ты будешь единственным повелителем моей красоты, не обретя неуязвимость в бессмерти