Овцы (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Саймон Магинн Овцы

1. Утопленница

Это слово звенело в голове. Маленькая девочка тонула в море. Он стоял на вершине холма и наблюдал за тем, как женщина пытается удержаться и удержать своего ребенка над поверхностью воды. От его внимания не ускользнуло то, что море было достаточно спокойным. Наверняка ей удастся добраться до берега. По крайней мере сама женщина это, конечно, понимала. Он подумал, что она совсем недалеко от того места, где уже может упереться в дно ногами. Женщина билась и вертелась, словно морское чудовище; девочка пинала ее ногами, визжала и царапалась. Надо будет объяснить ей, что нельзя так вести себя с матерью. Женщина открыла рот и, прежде чем вода успела захлестнуть его, выкрикнула его имя:

— Джеймс!

Звук не сразу достиг его ушей, казалось, он будто завис в воздухе. Нет, подумал он, настала пора ей научиться твердо стоять на земле обеими ногами. Потом он сообразил, что вряд ли она может стоять там, в воде, и снисходительно хихикнул. Порой она так непрактична, так эмоциональна. Все, что ей нужно сейчас сделать, — это перестать орать и вытащить ребенка из воды. Будь я на ее месте, я бы закинул девочку на плечо — тогда можно было бы грести одной рукой. Почему она не делает этого?

— Джеймс! Умоляю тебя!

Ну вот, подумал он, глядя на то, как девочка показалась над водой последний раз, теперь обмякшая и спокойная. Ну вот. По крайней мере у нас есть еще один ребенок. Он обернулся и посмотрел на стоявшего за спиной мальчика, который улыбался и что-то лепетал о костях.

Он проснулся. Его саваном окружала тьма. Подушка промокла. Сердце отчаянно билось. Он сел и уставился в пространство перед собой. Теплые слезы катились по подбородку. Он попытался откашляться, но в результате всхлипнул и чуть не потерял сознание. Его затошнило. Он встал с кровати и пошел в ванную. Громкий и успокаивающий щелчок выключателя. Дергаешь за шнурок — и включается свет. Ну почему весь мир не устроен именно так?! Тогда бы не было мертвых дочерей, виноватых отцов, ночных кошмаров. Он плеснул на лицо воды и посмотрел на себя в зеркало.

— Господи, — громко сказал он. — Я похож на тысячелетнего старика.

С тех пор как погибла Руфи, он начал стремительно стареть.

В это невозможно поверить, но я никогда не думал, что начну стареть, подумал он. Правда. В собственном сознании он всегда видел себя двадцатилетним: отражение, которое увидел когда-то в стеклянной двери душевой в раздевалке университетского спортзала. Мокрый, блестящий, черноволосый (с ног до головы), с очень добрыми (и очень сексуальными, как он, покраснев, тогда подумал) глазами и легким стройным телом, мускулистым, но не перекачанным. И улыбка, которая способна заворожить с расстояния в двести шагов (кто это сказал такое?). А чему я улыбаюсь теперь? Он увидел, как лицо в зеркале ванной уныло улыбается ему в ответ. Черточки морщин вокруг глаз. Господи!.. Как такое могло случиться? Как я мог это допустить? Холодную одинокую ванную комнату и ту пропаренную раздевалку разделяли миллионы километров. Здесь находился тридцатидвухлетний мужчина, у которого умерла дочь, а сын взрослел и становился все более странным.

Странным. Чужим. Жутковатым, что-то бормочущим, скрытным. Похожим на своих друзей, вежливых, аккуратных, что собирают досье. И в один прекрасный день материалов там будет достаточно, чтобы приговорить отца безнадежно и навсегда.

Он не знал, что творится в голове Сэма. Вряд ли он знал и половину того, о чем думает сын. Может, десять процентов. Может, пять. Точно сказать нельзя. Сэм внезапно прекратил есть мясо. Никаких сосисок, никакого бекона (никакого бекона? — скептически думал он). Рыбный паштет вместо мясного — в коробке для завтраков с Бартом Симпсоном. Почему? Джеймс понятия не имел. Порой он натыкался на сына, когда тот сидел в своей комнате, или на лестнице, или на ограде вокруг качелей и бормотал. Джеймс удивлялся страху, который внушало ему это бормотание. Он не понимал, как вообще можно бояться собственного сына. Но дело обстояло именно так. Однажды, когда Джеймс приехал за ним в школу, его встретил Сэм, зареванный и мрачный.

— Что случилось, мисс Брайент? — спросил он школьную учительницу.

— Ну, это непросто объяснить, мистер Туллиан. Сэм начал рассказывать детям стихи.

— Стихи? О Боже, вы же не хотите сказать, что это непристойные... — Он не смог договорить и почувствовал, что не может даже дышать. — Боже мой, что же вы имеете в виду?

— Камнем уходит на дно к черту в гости,

Дьявол теперь заберет ее кости.

* * *

— Что?

* * *

В эту ночь, стоя в одиночестве перед зеркалом, Джеймс посмотрел в глаза своему отражению и признался, что уже не знает собственного сына. А Адель, спросил тихий далекий голос, ее ты знаешь? Его сердце на мгновение остановилось. Он не был в этом уверен. Пейзажи, которые она рисовала, — такие пустынные, такие заброшенные. Плечи отражения опустились, и Джеймс почувствовал, как задрожало его тело, когда он попытался произнести слово «смерть». Неоновая лампа загудела, загорелась, словно луна. Он плеснул воды на лицо, чтобы избавиться от рези в глазах. Затем высморкался, слушая, как шум разносится по тишине дома, выключил свет и пошел по темному коридору в комнату Сэма.

Джеймс понял, что Сэм не спит. Недавно у сына появилась привычка притворяться спящим, когда ему просто не хотелось разговаривать, но Джеймс уже научился определять, что происходит на самом деле. Сэм не знал и не мог знать, что когда он спал, то приоткрывал рот, и его вытекающая слюна образовывала клейкую нить между головой и подушкой. Джеймс берег свое знание как волшебство: это была секретная информация, власть, власть над собственным вежливым сыном. Кроме того, как бы это повлияло на самооценку мальчика, если бы ему сказали, что он пускает слюни во сне, словно грудник? Джеймс притворялся, что не знает, когда Сэм притворяется, и просто ждал, когда любопытство возобладает и Сэм «проснется». Он остановился в дверях. Через тридцать секунд глаза Сэма раскрылись, и Джеймс улыбнулся.

— Как преется, шеф?

Это была фраза из кинофильма, который они ходили смотреть вдвоем, только он и Сэм. Американская комедия, в которой главный актер постоянно нес какую-то белиберду, а этой фразой он здоровался. Услышав ее в первый раз, Сэм вскрикнул от радости и несколько следующих дней почти ничего другого не говорил. Джеймс сказал так, чтобы стало ясно: все в порядке, просто папа пришел проверить, не умер ли ты во сне. Ничего серьезного. Сэм улыбнулся и зевнул.

— Скока время?

— Не знаю. Уже поздно. Уже давно пора спать. Спи дальше. До завтра. — Джеймс подошел к стоявшей у окна кровати и потрепал Сэму волосы. Подбородок был влажным. Теплая ночь. — Хочешь, открою окно?

— Нет. Лучше прилепи его себе на морду. (Это было из того же фильма.)

— Ладно.

Джеймс ушел, стараясь не шуметь. С Сэмом было все в порядке. Вообще все было в порядке. Он старался не замечать, какой большой стала комната после того, как из нее убрали кровать Руфи.

* * *

Сэм медленно досчитал до двадцати, а потом прочитал в уме четверостишие:

Камнем она опустилась на дно,

Дьявол возьмется теперь за нее.

Кончится ночь, день наступит опять,

Он уползет и отправится спать.

Потом он поднялся и сел в кровати. На столике рядом стояла стеклянная чашечка. В ней плавал крохотный аквалангист с кислородными баллонами за спиной, в голубых ластах и маске. Если перевернуть чашечку, то аквалангист очень медленно погружался на дно; можно было отвернуться, десять раз сказать свое имя, повернуться обратно и увидеть, что он только-только начал движение. Сэм перевернул чашечку, тут же отвернулся и не смотрел на аквалангиста, пока тот почти не коснулся дна. В щель между шторами проникал свет с улицы. Сэм сконцентрировал свое внимание на нем, скривив лицо и прищурившись, как полицейский из фильма.

Чтобы занять время, он стал размышлять о том, чем может быть так расстроен его отец. Сэм слышал, как он бормотал во сне, потом раздался шумный вздох, а потом, после небольшой паузы, — шаги в сторону ванной комнаты и плеск воды. В туалет отец не зашел, но руки помыл. Затем он три раза высморкался — Сэм впервые слышал, как отец сморкался, если не считать тех случаев, когда он был простужен. У отца были красные глаза, но так бывает, когда люди просыпаются среди ночи. К тому же отец не стал бы так близко подходить к нему, если он простужен. Когда у него был грипп, он вообще запретил Сэму входить в его комнату. Сэм плакал — тогда он был еще слишком маленьким, чтобы понять, почему ему запрещено видеть собственного отца. А когда умерла Руфи (Сэм знал все об этом, а на самом деле он знал даже больше других, потому что они-то не догадывались, что Руфи вернется), отец с матерью, конечно, много плакали. Отец постоянно сморкался и ходил с красными глазами. Но с тех пор прошла уже тысяча лет. Сэм резко развернулся. Аквалангист был еще очень далеко от дна.

Сэм признал свое поражение и растянулся в постели. Мама говорила ему, что когда не можешь заснуть, можно попробовать считать овец. Он представил себе гигантскую кучу овец, огромную гору животных, уходящую в небеса. Гора стояла в большом поле, и кто-то все время подбрасывал в нее овец. Их головы бессмысленно болтались, потому что все они были дохлые. Тех, что с самого начала лежали кучей, он даже не пытался считать, потому что их было слишком много. Он считал лишь новых. Человек кидал их палкой. Двадцать один. Двадцать два. Сэм смог продержаться до восьмидесяти с чем-то. Но дальше их было слишком много. Сэм боялся продолжать, потому что числа были огромные. К счастью, на пятидесяти девяти он спокойно задремал.

Аквалангист опустился на дно чашечки. Он был прекрасен. Баллоны с кислородом, маска, очки. Он ждал, когда снова окажется наверху и, затаив дыхание, начнет бесконечное неторопливое путешествие в неизмеримые глубины. Внизу, в тесной захламленной кухне недовольно поскуливала во сне собака, потому что муха щекотала ей нос. Собака дергала задними лапами, потому что ей снилось, что кто-то нападает на нее сзади. Когда послышались шаги на лестнице, она подняла уши, открыла глаза, тяжело вздохнула, подтянула к себе задние лапы, повернула голову и опять погрузилась в теплую липкую трясину животного забытья. Только настороженно прислушивалась, продолжая охранять себя и дом. Муха, тихо жужжа, улетела прочь и полностью погрузилась в процесс высадки тысяч микроскопических яиц на цыпленка, который размораживался на сушилке. Совершая свой механический акт осквернения, муха дергала передними лапками. Блестящим пристальным взором она контролировала все линии и плоскости лабиринта темной комнаты, коварная, осторожная, бдительная. Яйца легко вываливались из острой, тонкой, как волосок, трубки, распространялись по коже цыпленка, укреплялись в плотной мышце крыла. Втянув в себя трубку, муха на мгновение замерла, а потом, жужжа, полетела прочь — чудо микродизайна, невольный пособник разложения.

* * *

Озябшая Адель неподвижно стояла перед мольбертом. Комната, расположенная в верхней части дома, идеально подходила для живописи. Большое венецианское окно и небо за ним. Она знала, что вообще-то полагается любить свет с севера, но отдавала предпочтение этому. Еще поднимаясь по лестнице, она уже чувствовала трепет — ее сердце билось, как рыба. Когда она открывала дверь и видела перед собой стол, заваленный тюбиками, кистями и ножами в стеклянных банках, штабелями холстов, прислоненных к стене, потертый синий кожаный диван, который Джеймс нашел на рынке у станции и настоял, чтобы его погрузили в такси и немедленно установили в студии, — ее сердце наполнялось чувством важности, таинственности, красоты. Здесь она жила. Никакое другое место на земле не было настолько ее. Сердце останавливалось, когда она думала, что что-нибудь может произойти и изменить это. Она боялась отдаваться этому чувству целиком — вдруг Бог наблюдает за ней и думает: «Хм, похоже, эта женщина уже забыла, что жизнь ее — юдоль печали».

Но она этого не забыла. Когда в ее руках, в страшной сверкающей воде умерла Руфи, слишком маленькая, слишком слабая, чтобы суметь противостоять зловещей силе, Адель подумала: вот наконец она вступила в реальный мир, все, что до этого происходило, — лишь грязная, подлая шутка, ее просто хотели заставить думать, что все в этой жизни хорошо. Вот каков он, реальный мир. Это — мертвый ребенок и ощущение непоправимости; и пусть ничего хуже произойти не может, такие вещи случаются в любое время, без всякого предупреждения, как раз когда ты улыбаешься и думаешь, что все просто прекрасно. Теперь мир никогда не будет прекрасным, потому что погибла Руфи.

Иногда она во внезапном испуге отворачивалась от Сэма: ей казалось, что его у нее тоже отнимут. Иногда она просыпалась с мыслью, что рано или поздно это будет именно так и лучше заранее привыкнуть к этому, держаться от сына подальше, быть холодной, постараться не привязываться. Сэм называл такие дни днями волшебных слов, потому что она вдруг становилась с ним очень вежливой: «спасибо», «пожалуйста». Он тоже становился вежливым, пристально смотрел на нее, и тогда она немножко оттаивала и снова становилась самой собой.

Адель подумала: «Мой ребенок, мой единственный сын», — и ее взгляд затуманился. Она понимала: несмотря на то что порой она казалась Сэму странной, он ее не осуждал. Он был замечательным ребенком. Но разве не все дети в его возрасте замечательны? Они начинают осуждать родителей потом, лет в тринадцать. И тогда берегись. Тебя будут постоянно пытаться вывести из равновесия, ты будешь всему мешать. Это она знала. Больше не будет поцелуев украдкой, маленьких влажных пальчиков, тянущихся к ее руке, когда они вместе переходят дорогу, ноготков, впивающихся ей в ладонь, когда мимо проезжают большие грузовики. Она размышляла о своей судьбе, и глаза ее наполнялись слезами. Из-за нее он будет выглядеть глупо перед своими друзьями (подружками? — подумала она, не в силах представить, что и такое может случиться), из-за нее он съежится от стыда, когда она скажет ему, что его друзьям пора по домам, а ему — спать. Она вздохнула, набрала в легкие побольше воздуха, задержала дыхание и выдохнула. Снова посмотрела на холст на мольберте.

Это был пейзаж. Ей казалось, что больше всего это походило на небесный пейзаж, потому что земли здесь было мало. Глубокая синева, незаметно выцветающая у горизонта в яичную скорлупу. Белое облако — несколько легких мазков в верхней части. Земля в коричневых и зеленых тонах. Трава, в контраст к реалистично выписанному небу, представляла собой простой геометрический орнамент полей с несколькими резко изломанными деревьями посередине. Она вытянула шею и прищурилась, чтобы получше рассмотреть картину. Она пыталась быть объективной, жестокой, смотреть на картину глазами своего агента, но, в общем, у нее это не очень хорошо получалось. Это же ее собственная картина, кто же еще вправе о ней судить? И картина была великолепна. Адель подумала: на ней же ничего нет. Ни домов, ни дорог, ни машин и, конечно, никаких людей. Даже животных не было. Она подошла к столу и стала искать цинковые белила. Овечка, думала она. Овечка.

* * *

Дядя Себастьян положил руку на плечи Джеймсу.

— Спасибо, что заехал к нам, Джеймс. Здорово, что смог вырваться. Бургер?

Джеймс вежливо отказался и попросил парня за прилавком сварить ему кофе, со сливками, два сахара. Ресторан — почему надо было назвать именно рестораном место, где тебе давали бургер и вышвыривали в среднем через двадцать минут, — был стилизован под ковбойский притон. На стенах висели большие пластиковые рога, пластиковые стулья были обиты воловьей кожей. Несколько ниш должны были по замыслу напоминать загоны для скота, но Джеймсу казалось, что они получились какими-то мрачно-функциональными, как на скотобойне. Но они не были единственной достопримечательностью этого места. Здесь подавали бургеры с необычными названиями: например, «Радость ковбоя» или «Голодная телка», которые имели необычную форму. В форме коровы (естественно), овцы, карты Техаса, ковбойской шляпы, а самым лучшим был бургер «Бюст игривой сью» в форме женской груди. У дяди Себастьяна было богатое и испорченное воображение.

— Ты бы обалдел, если бы узнал, кто к нам теперь сюда ходит, — говорил он, пока они ждали кофе. — Ребята в пиджаках с кейсами, заказывают все, что есть, и побольше, как будто хотят на продавца произвести впечатление. Чувствуют себя крутыми, будто они ковбои из кино. Им это нравится. Лондон — такое прозаическое место (он произнес слово «прозаическое» очень медленно, по слогам, чтобы Джеймс не пропустил его мимо ушей), а здесь они чувствуют себя, как в вестерне. Врубаешься?

— Незамысловато, — пробормотал Джеймс, думая о чем-то своем.

— Точно, — подтвердил Себастьян, наклонившись вперед. — А в результате рождается принципиально новый способ продажи бургеров. Я открыто признаю, что горжусь тем, как здесь организована торговля. А это, — сделал широкий жест, — это флагман. Скоро, через два, может быть, через пять лет, рестораны «Ковбой Джо» наводнят Лондон. Всю Британию. Организовать все по типу «Пицца-экспресс». Единственное, что придется делать, — это то, чего не делает никто: постоянно расширяться. Хочу тебе сказать, Джеймс, я полон оптимизма.

— Я понимаю, — сказал Джеймс.

Он отхлебнул, поморщился и старательно помешал кофе еще раз. Когда он разговаривал с Себастьяном, он чувствовал себя так, как будто... он даже не мог понять, как он себя чувствовал, когда разговаривал с Себастьяном. Наверное, как червяк, попавший в клюв птице. Как будто бы его переваривали.

— Вот так. Скоро меня уже здесь не будет.

Себастьян рассмеялся — это был смех на пятьдесят тысяч фунтов, в нем слышались поля для гольфа и лучшие ложи, — шлепнул Джеймса по плечу, потом игриво потрепал за щеку. Джеймс подумал: «Не может не потрогать, придурок» — и выдавил из себя улыбку.

— Ну что, перейдем к делу, Джим? Знаешь, когда Адель нас познакомила, я сразу понял, что она нашла себе отличного парня.

У Себастьяна был легкий акцент выходца из центральных графств. Нельзя сказать, чтобы сильный. "У" чуть глубже, "а" чуть короче и сильнее. Таким голосом люди обычно рассказывают о том, как росли в муниципальном доме, как отец порол их ремнем. Таким голосом после пары стаканов бренди начинают рассуждать о возможностях, которые эта некогда великая страна дарит человеку, наделенному воображением и решимостью, и, начав говорить, уже не могут остановиться. Нет, Джеймс не верил, что человек с таким голосом может когда-нибудь перейти к делу.

— Ну, я сразу к делу. Ты классный, сильный парень, верно? Сильные руки. Сильные ноги.

У Джеймса почему-то появилось ощущение, что Себастьян готов сделать ему непристойное предложение. Что, если мы с тобой прямо сейчас разденемся и немножко повозимся? Чтобы снять напряжение.

— Но это только начало. У тебя еще и голова есть на плечах. И между ног кое-что есть тоже, правда? Ты умеешь управлять. Людьми. Я говорю о людях, Джеймс. Не каждый умеет управлять людьми. Вот смотрю я на тебя. Как ты думаешь, что я вижу, Джим? Я вижу возможности. Пусть твой бизнес вылетел в трубу. Прости, но давай смотреть на мир реально. Всякий кризис сильнее всего бьет по строительному бизнесу. Особенно по таким одиночкам, как ты. Неудивительно, что ты идешь ко дну. Никто не может сказать, что ты неудачник. И если честно, Джим — я сейчас предельно откровенно с тобой разговариваю, — у тебя, — он сделал паузу, чтобы ткнуть Джеймса в ключицу, — впереди большой путь. Кто знает, насколько высоко ты поднимешься? Все зависит от тебя. Я могу сделать только одно — направить тебя в нужную сторону. Ну, может, чуть приоткрыть для тебя нужную дверь. Мир жесток, Джим, и сейчас он жесток как никогда. Конкуренция. И мне это нравится. Но хорошего парня никогда не вредно чуть подтолкнуть, чтобы он сдвинулся с места.

Джеймс напряженно пил кофе из кружки с оббитыми краями и молчал. Себастьян вызывал у него такое же отвращение, как и коммивояжер-неудачник, переехавший собаку. Кофе был густым и холодным. Интересно, этот самодовольный придурок собирается когда-нибудь заканчивать или все это будет продолжаться до тех пор, пока не появится один из ковбоев и не пристрелит его? Перед глазами Джеймса мелькнула кобура, а потом толстый дядя Сэм широко раскрыл глаза, вспотел и начал падать назад.

— Мистер Джеррет — ой, простите, простите, дядя Себастьян. — Вкус слов во рту напоминал дерьмо. — Я так понимаю, вы хотите мне сделать, как бы это сказать... предложение?

— Да.

В конце концов Себастьян угомонился и обрисовал свою идею. По мере того как Джеймс слушал, она обретала форму, а когда Себастьян закончил, Джеймс уже знал, что согласится тут же, без каких-либо условий и даже не советуясь с Адель. Это было великое предложение.

* * *

Недавно Себастьян навещал своего брата, который жил в Фишгарде, что на западе Уэльса. И ему вдруг вздумалось потеряться. Ему нравилось делать это время от времени: появлялись свобода и радость, те эмоции, которые трудно найти работящему, самостоятельному мужчине. Он наобум поворачивал то направо, то налево, куда взбредет в голову. Однажды он слышал на бизнес-семинаре, что мозг состоит из двух частей. Одна отвечает за все серьезные логические вопросы, а вторая занимается воображением и всякими веселыми штуками. Что-то типа этого, он не мог припомнить подробностей. Во всяком случае, часть, которой он позволил рулить в тот день, была не той, что практически из ничего построила ресторанную империю.

В конце концов Себастьян совершенно потерялся и очутился на дороге, которая вела из ниоткуда в никуда. Он остановил машину и вышел. Стоял туманный осенний день, теплый и неприветливый. Заметив на другом конце поля холм, он взобрался на него. Тут-то оно и случилось. Потом он присочинил разные детали, что его притянули туда особые силы, какой-то магнетизм, какие-то потоки. Себастьяна, при всей его приземленности, тянуло к неизвестному.

Перед ним простиралась огромная ферма. Викторианская, выстроенная из местного камня. Небольшие блоки разного размера, скрепленные цементом. Она явно была заброшена, кое-где начала разрушаться и все-таки выглядела внушительно, как некогда неприступная крепость. Она стояла в поле; на краю поля был утес, за которым начинался океан. Атлантический. Следующая остановка — Америка. Какая бы часть разума Себастьяна ни сидела в тот день за рулем, она немедленно нашла это место на вершине скалы, в духе Эмилии Бронте, дикое и пустынное. Решив, что надо брать, он не удивился, когда заметил прислоненный к стене щит «Продается». В доме чувствовалось некое стоическое равнодушие. Он будто бы говорил: пусть люди предаются в этих стенах своим бессмысленным страстям и разыгрывают свои драмы, поколение за поколением будет приходить и уходить, и только дом останется стоять вечно.

Себастьян был глубоко потрясен увиденным еще прежде, чем рассмотрел все вблизи. Неприятные предчувствия охватили его, как сквозняк в коридоре, но он не признавался себе в этом. Дом не может быть ни плохим, ни хорошим. Он может быть только безразличным, ну разве что немного враждебным. Этот-то уж точно не проявит ни к кому жалости, он может даже дать подножку тому, кто поведет себя неосторожно. Предчувствия перешли в радостное возбуждение. В нем пробуждался старый коммерческий запал, он уже обдумывал детали предприятия. Он берет этот дом. Он уже взял его. Себастьян чувствовал, как дом тянется к нему, засасывает в себя. Он берет этот дом.

Купив дом, пусть лишь в собственном воображении, Себастьян подошел поближе и обошел свои владения. Невероятно большой дом, трехэтажный, неправильной формы. Окна были совершенно примитивными, просто дыры, выбитые в сухом камне. К парадному входу, которого не было видно с дороги, вели две каменные плиты-ступени. Одна из плит была совершенно определенно могильной, но на ней остались лишь смутные воспоминания о резьбе. Она казалась невероятно старой. Парадная дверь представляла собой огромный дубовый чурбан, который, похоже, был когда-то частью невольничьего судна. И действительно, дверное кольцо напоминало ножные кандалы, частью которых оно могло когда-то быть, и как будто говорило посетителю, что огромные средства, истраченные на строительство дома и покупку земли, были получены на самых мрачных и жестоких дорогах славного девятнадцатого столетия. Можно было даже уловить влияние Бристоля.

С первого взгляда было понятно, что это не просто огромный дом, это кое-что получше: дом для могущественных, влиятельных людей. Вроде помещика-барона или дворянина-землевладельца. Люди, жившие в этом доме, были людьми видными, их прихоти удовлетворялись огромными доходами от импорта, однако они руководствовались в своей жизни законом. И в то же время они любили хорошо провести время. Одно из преимуществ, которые дает богатство — Себастьян считал себя богатым, а не просто обеспеченным человеком, — состояло в возможности купить себе компанию. Дом требовал от жильцов настоящей жизни. Вечеринки. Танцы. Музыка. Себастьян думал об огромном скоплении людей. Люди танцевали в поле возле утеса. Звон бокалов. Девушки. Наконец ум Себастьяна добрался до цели, вокруг которой вертелся все это время. Он понял, что надо делать в этом доме. Американцы назвали бы это «балами». Он — развлечением. Невинным, здоровым развлечением.

Очевидно, что дом пустовал уже давно. Несколько окон было разбито и заколочено досками. В юго-восточном углу крыша сильно провисла. Насколько он мог рассмотреть через окно нижнего этажа, комнаты были изуродованы пожаром и нуждались в капитальном ремонте. Работы много, серьезно подумал он. А потом, по его словам, он подумал: Джим Туллиан. Кто же еще? Семья. По крайней мере почти семья. Или, может, скоро будет семья. А? (Джеймс и Адель не были женаты. Ее родители терпеливо ждали, когда это случится. Его родители заявили, что свадьбу, если таковая состоится, посещать не намерены.) Цены упали, самое время покупать. Он записал номер агентства по недвижимости, указанный на побитом ветрами щите, и через час уже был в Хаверфордвесте, сидел в кресле и вел переговоры. У агента по недвижимости был такой вид, будто для него Рождество уже началось.

* * *

— Джеймс. Когда случилось это чудовищное происшествие с Руфью, — имя, произнесенное этим человеком, этим дядей Себастьяном, заставило Джеймса сжаться, — я чувствовал себя так, как будто умерла моя собственная дочь. Мне никогда не было так плохо. Честное слово, Джеймс. — «Ты просто не понимаешь, о чем говоришь, — подумал Джеймс. — Иначе ты бы этого не говорил». — И тогда я подумал, что тебе, Адели и малышу Сэму лучше всего убраться подальше от всего этого. В такое место, где бы вы могли быть вместе и, знаешь, попытаться пережить все это. Поменять жизнь. Перезарядить батарейки. Ты меня понимаешь.

— Себастьян...

— Не нужно пока ничего говорить, Джимми («Джимми?»), дай мне закончить. Я знаю, что малышу Сэму («ради Бога, ему уже семь лет») не очень хорошо в школе. Я слышал, что он плохо себя ведет, дразнится, правда? Ну, что-то такое. Все это очень печально. И Адель. Я знаю, что у нее скоро будет выставка. Очень важная. Ей собираются дать какой-то приз.

— Нет, просто комиссия выразила...

— На следующий год в мае?

— В апреле.

— В апреле. Точно. Это будет очень важное событие в ее жизни.

— Важное. Да.

Джеймс прекрасно понимал, какое огромное значение имеет эта выставка. Он знал, что происходило с Аделью: все, что она делала и что ей приходилось выносить, сколько решать проблем, бороться с равнодушием и критикой, стараться обзаводиться друзьями и знакомыми, чтобы стать тем, кем она была, — художником, агенту которого звонят из Призовой комиссии Тернера. Со времени первой выставки в художественной школе от нее многого ждали. Так все и говорили: «Многообещающий художник». Он помнил день, когда она впервые показала ему свои картины. Он сказал: «Многообещающе», — и она ударила его так сильно, что остался синяк, который ей потом пришлось покрывать бесконечными поцелуями...

— Джеймс? Ты слышишь меня? Я говорю: ты, Адель, малыш Сэм, все вместе вы поедете...

— Послушай. Дай мне сказать, — перебил его Джеймс, только чтобы убедить себя, что он тоже принимает какое-то участие в беседе (беседе? может, это инструктаж?). Порой Себастьян вел себя как армия оккупантов.

— Ты предлагаешь следующее: мы, то есть Дель, Сэм и я, переселяемся в этот твой дом в Уэльсе. На зиму. Скажем, на полгода, с октября по март. Я заберу Сэма из школы и буду учить его сам. Осмелюсь предположить, что смогу оправдать свою педагогическую квалификацию. Дель сможет спокойно работать, и добрые жалостливые друзья и соседи с подарками не будут прерывать ее каждые десять минут. И все это время старый Доббин, как ломовая лошадь, гнет спину, приводит дом в порядок, чтобы гордый владелец весной мог туда вселиться. Можно, например, придумать вечеринку, чтобы отметить это великое событие. Все веселятся, время взмахивает своей волшебной палочкой, зарубцовываются старые раны. И в конце этой счастливой идиллии — при условии, конечно, что дядя останется доволен работой, — Доббин пойдет на повышение, станет прорабом Фредом и будет руководить работой жизнерадостных потаскушек на всей ширящейся и растущей территории империи ковбойских ресторанов. Что-то вроде этого?

Джеймс понимал, что к концу своей речи почти перешел на крик. Ситуация была оскорбительная, он чувствовал себя как актриса, впервые в жизни встретившаяся с епископом.

— Ну Джеймс... — начал Себастьян, подняв руку, будто пытался остановить поток сделанных сгоряча неудачных заявлений, которые, конечно, нельзя уже взять назад, но впоследствии никто не будет использовать их против Джеймса. Если бы только этот поток иссяк, прежде чем хлынуть...

— Я согласен, — сказал Джеймс. Он услышал голос человека, которого только что уговорили купить то, о чем он и так мечтал всю свою жизнь. — Спасибо, Себастьян. Честное слово, — улыбаясь, сказал он и протянул руку. Это должно было выражать мужскую солидарность и конец переговоров. Себастьян сжал Джеймсу ладонь, подтянул его к себе, обнял его за шею, дыхнул в ухо перегаром и сказал:

— Молодец. Хороший парень.

2. Столбы от вертячки

Темнело. Опустив уши, овцы апатично пощипывали траву. Они медленно двигались вперед и время от времени поднимали головы, чтобы осмотреть поле. В своих зимних шубах они походили на бесформенные мешки, как на детском рисунке, откуда торчали хрупкие ножки и высовывались настороженные скорбные морды. Белые, с черными пятнами, они плелись по холодному каменистому полю. Их движения были неторопливы, размеренны и бессвязны. Их челюсти не останавливались ни на секунду.

Льюин Балмер смотрел на них из дома, пока не потемнело. Он только что старательно прибрался. Остались только такие места, где разрушения были столь серьезны, что их нельзя было исправить. Дождевая вода проникала сквозь пролом в крыше. Древесина во многих местах пропиталась водой и прогнила, штукатурка обвисла. И все-таки ему многое удалось. Он вымел мышиный помет, хрупкие тела мертвых насекомых, проветрил, чтобы избавиться от запаха запустения. Он проверил электричество, водопровод, попробовал смыв в унитазе. Он застелил постели своими собственными простынями и наволочками. Он поставил на кухонный стол букет асфоделей в стеклянной банке. Рядом с молоком, яйцами и маленькой баночкой кофе. На плите стояла сковорода с рагу. Дилайс сказала, что они должны появиться к девяти — мужчина, женщина, ребенок и собака. Семья. У тебя снова будут соседи, сказала она и погладила его по лицу.

Дилайс вырастила его, потому что его мама была... не здесь. Отец, погруженный в хозяйственные заботы, молчал и раздумывал об измене жены. Она была совсем девчонка, объяснила Дилайс тринадцатилетнему Льюину, когда он ее спросил. Совсем молодая, почти как ты сейчас. Не нужно ни в чем ее винить. Это не значит, что она не любила тебя. Конечно, она тебя любила. Вернется ли она? Дилайс посмотрела на серьезного тринадцатилетнего мальчика и крепко его обняла. Нет, сказала она и заплакала. Льюин впервые увидел, как плачет взрослый. Это Дилайс научила его песням, которые он иногда пел овцам, когда они ягнились в сарае, прижав уши к голове и тараща безумные глаза. Дилайс показала ему, как надо стирать одежду, готовить, молиться. Вырастила его с молчаливого согласия отца. В четырнадцать лет он уже был совершенно взрослым мрачным человеком. В шестнадцать он уже точно знал, чем хочет заниматься. В восемнадцать он записался в Первую стрелковую дивизию графства Гламорганшир.

Через два года, когда заболел отец, Льюина демобилизовали по семейным обстоятельствам. Он покинул армию, которая была его единственной семьей. Письмо пришло, когда он проходил учения в Солсбери. Он присел на свою жесткую койку в бараке, опустил голову в ладони и заплакал, качаясь взад и вперед. Рядовой Делавер сел рядом. Ночью он сунул клочок бумаги в руку спящего Делавера; там был записан его адрес и «я люблю тебя». Делавер не проснулся. Льюин на прощание поцеловал его, очень сдержанно, в губы и пожал ему руку, сильно, чтобы остался след.

Сидя в темном доме и глядя на овец, Льюин вспомнил этот поцелуй, руку Делавера в своей руке и покраснел. Как давно это было, думал он, а его тело все еще трепещет от воспоминаний: так явственно ощущалось присутствие теплого тела. Льюин пережил достаточно много, чтобы научиться понимать самого себя, даже немного любить. Долгие годы он жил в компании с прикованным к постели отцом. Он заботился о нем. Мыл его, подавал судно, чистил зубы, кормил с ложки овсянкой и картофельным пюре, а отец сверлил его суровым взглядом, полным бессильной злости. Когда-то все это было для него бременем, висело на нем, как шестифутовый мешок во время прохождения общего курса боевой подготовки, теперь же это было легко и просто.

Льюина полностью устраивала суровая монотонная жизнь на маленькой ферме. Время шло от случки к ягнению, от стрижки к забою. Каждый день, покончив с множеством забот, которых требовало его уединенное существование, он поднимался на просторный чердак, где стояла скамья и лежали гири и штанга, переодевался в военную форму и долго упражнялся. Тело покрывалось потом, ныли тугие мускулы, в голове стучал пульс, кровь вскипала в жилах. В тридцать восемь лет его тело сохраняло унаследованные от отца крепость и мощь. Оно оставалось таким же, каким было в четырнадцать.

Ежедневные упражнения, чувство напряженной плоти, дрожь в мускулах, возникавшая, когда он, стиснув зубы, пытался поднять гири еще один раз, и куда больше легкость в голове и бурчание в животе, появлявшиеся, когда он со звоном опускал штангу в последний раз, ощущение полета, невообразимой легкости вместе со слабым, но приятным головокружением — именно это позволяло Льюину чувствовать себя живым. Чувствовать себя самим собой.

Потом, лежа в облупленной белой ванне, он отдавался теплу воды, нежности мыла. Закрывал глаза, в его воображении возникали картинки, откровенные и часто жестокие, и рука работала, сначала медленно, потом все быстрей и быстрей. Последний образ, после которого он с криком кончал, был жутким, диким, жестоким, и он старался поскорее избавиться от него. Это не я, говорил он себе, это не по-настоящему. Эту часть себя Льюин так и не смог полюбить, но это была довольно большая часть. Казалось, непристойные образы приходили из внешнего мира, еще откуда-то, но они были порождены им самим, его сознанием, его телом. Льюин все это понимал и тем не менее чувствовал, что какая-то внешняя сила действовала на него, что-то такое, чему он не в силах сопротивляться, — Дилайс назвала бы это пороком.

Льюин давно перестал молиться. Его отец, умиравший в страшных муках, неотрывно смотрел на распятие, что висело на стене, и в тот момент Льюин понял, что больше никогда не сможет молиться Богу, с позволения которого в мире могут существовать такие страдания. Если Бог и существовал, он был извращенцем, садистом, сумасшедшим. Такой Бог был не Богом, а Дьяволом. Льюин верил в Дьявола. Он верил, что именно Дьявол был источником порочных сцен унижения и пыток. И не было на этого Дьявола Бога, который мог бы его остановить, наказать или приговорить. Дьявол с победоносной ухмылкой. Иногда Льюин просыпался посреди ночи (вокруг дома бесновался ветер) и боялся за свою душу.

* * *

Одна из овец ушла в сторону, к изгороди на краю утеса. Она тыкалась носом в соленую жесткую траву, не замечая, по всей видимости, что крутой высокий обрыв начинается всего в шаге от нее. Крепкие столбики здесь поставил отец Льюина. Отец размотал моток колючей проволоки и протянул ее в три ряда по краю утеса вдоль четырех полей.

Льюин помнил, как отец стучал молотком и пилил, какую радость приносила эта необычная работа. Отец разрешил ему держать столбики, а сам долбил по ним кувалдой. Льюин ничуть не боялся, что отец может промахнуться и попасть железным молотом ему по голове или по руке. Тогда он полностью доверял отцу.

До того как они поставили забор, за год с утеса упали сорок овец; животные были глупы и беспечны, они гуляли по самому краю своей странной танцующейпоходкой и не могли идти ровно по прямой. Их головы неловко торчали на одеревенелых шеях. Они пошатывались, приплясывали и падали. Некоторые просто подходили к краю, нюхали воздух и делали шаг вперед. А во время несчастного случая, который послужил непосредственным толчком к строительству изгороди, пятнадцать овец чего-то испугались и бросились с утеса вниз головой. Отец Льюина собственными глазами видел, как это произошло, и не мог этого забыть. Перед смертью он иногда подзывал к себе Льюина и рассказывал ему эту историю. Через день, после того как это случилось, отец Льюина поехал в Хаверфордвест за ветеринаром. Обычно такое случалось во время ягнения, когда ягненок рождался из неудачного положения или, что чаще, когда ожидалась тройня.

Днем отец привел ветеринара. Ветеринар взял чемоданчик с инструментами и пошел вслед за отцом Льюина вниз по склону холма в сторону каменистого пляжа. Льюин плелся за ними, зачарованный ветеринаром в черной куртке и маленьких блестящих ботинках, а также чемоданчиком, обитым по углам медными пластинками.

— Эта не подойдет, — сказал он, когда они подошли к первому трупу. — Голова всмятку, видишь?

Льюин посмотрел на создание, распростертое на плоском камне. Голова овцы представляла собой мешанину красного и белого, откуда торчали осколки костей. По мешанине уже ползали мухи. Остекленевшие глаза овцы смотрели в сторону моря. Маленькому Льюину показалось, что в них застыло удивление.

— Лучше перетащить ее немного вверх, подальше от воды. Надо будет похоронить. Всех. Вы мне поможете, мистер Балмер? — У ветеринара было живое подвижное лицо. Все время казалось, что он вот-вот рассмеется, но этого никогда не случалось.

— Маленькая, — сказал отец, глядя на погибшее животное. Льюин изумленно посмотрел на него. Льюину было десять лет, он еще ни разу не слышал, чтобы отец говорил таким голосом: глубоким, громким, полным нежности и сострадания.

— Да, маленькая.

Ветеринар и отец Льюина взяли мокрую остывшую тушу за задние ноги. Несмотря на все свое изящество, она оказалась на удивление тяжелой. Льюин схватился за копыто, чтобы им помочь. В десять лет он был уже довольно силен. Они протащили овцу по камням и остановились у углубления в утесе, почти пещеры.

— Почему они сделали это, мистер Эстли? Я никогда не видел, чтобы они так себя вели. Что случилось?

В голосе отца Льюина звучало замешательство. На мгновение Льюин был так оглушен этим свидетельством отцовской беспомощности, ему чуть не стало стыдно. Ветеринар почувствовал, что Льюину не стоило находиться с ними.

— Эй, Льюин, как ты думаешь, ты сможешь один добраться до дома? — вызывающе спросил он, и его глаза сверкнули.

— Конечно.

— А как ты думаешь, ты сможешь потом вернуться обратно, причем с двумя галлонами бензина?

— Наверное, да.

— Что вы скажете, мистер Балмер? Он сможет?

— Сможет. Он сильный парень. Отличный парень.

Льюин по-прежнему помнил, как при этих словах он исполнился гордости, как по телу пробежала волна радости. Он решил, что во что бы то ни стало выполнит эту задачу идеально, быстро. Новые переживания полностью стерли неловкость и тревогу, вызванные странным поведением отца. Он побежал прочь, счастливый, возбужденный. «Был ли я с тех пор хоть однажды так счастлив?» — спрашивал себя тридцативосьмилетний Льюин Балмер. В доме зловеще темнело.

* * *

Тропинка делала бесчисленное количество поворотов. Перед первым из них Льюин услышал голоса и притормозил.

— Теперь держи голову крепко, Оуэн, хорошо? Как можно крепче.

— Так?

— Вот... так... вот.

Льюин отполз в сторону, прокрался к краю утеса, свесил голову и увидел прямо под собой лысину ветеринара. Его отец стоял над мертвой овцой и держал в обеих руках ее голову. Рядом с ним стоял открытый чемоданчик ветеринара. Инструменты, иглы, бутылочки блестели в свете полуденного солнца. Ветеринар надел очки, его аккуратная куртка лежала на камне возле сумки, на левой руке была длинная черная резиновая перчатка. В правой руке он держал маленькую пилу.

Льюин, вытаращив глаза, смотрел на то, как пила вонзилась в макушку овечьей головы, слушал, как, встретившись со сталью, заскрежетала кость. Ветеринар срезал макушку головы в самом широком месте, между ушами и глазами. Как скорлупу с верхушки яйца, подумал Льюин и слабо улыбнулся.

Ветеринар медленно механически пилил примерно три минуты, время от времени делая паузы, чтобы вытереть лоб рукавом рубашки. Лезвие входило и выходило, входило и выходило, заляпанное кровью и плотью, пока наконец ветеринар не положил пилу на камень. Затем он очень осторожно взялся левой рукой за овечье ухо и снял верхушку головы.

Льюин услышал тихие невнятные чавкающие звуки. Его чуть не вывернуло, когда полужидкий овечий мозг, похожий на молоко, смешанное с ярко-алой кровью, вывалился из черепа и шмякнулся на камень. «Как много мозгов, — подумал Льюин, — может быть, они все-таки не такие уж глупые». Он посмотрел на отца, который, стиснув зубы и зажмурившись, держал за нижнюю часть овечьей головы.

Ветеринар, насвистывая, подошел к своей сумке и достал из нее длинный инструмент с деревянной рукояткой, похожий на вертел для мяса, только с крючком на конце. Рукой в перчатке он взялся за мягкую массу мозга и воткнул вертел в серое скользкое месиво, повернул его и медленно вытащил. Он сделал это четыре, пять, шесть раз, потом остановился и, моргая, посмотрел на отца Льюина.

— Похоже, одна есть, Оуэн.

Он стал медленно-медленно, дюйм за дюймом тащить на себя вертел (мозг при этом издавал чавкающие, чмокающие звуки), пока не вытащил полностью. Ветеринар продолжал тащить — и Льюин увидел: за крючок вертела зацепилась узкая серая лента, разделенная на секции по всей длине. Льюин зажал уши руками, но все равно не мог не слышать этого хлюпанья и чмоканья. Он непрерывно повторял: «Дьявол, Дьявол, Дьявол», сам не зная почему. Когда лента стала уже больше двух футов и ветеринар, стоя над овцой, вытянул руку с этой... штукой... которая извивалась и переворачивалась на конце вертела, он потянул в последний раз и конец ленты выскочил из мозга. Льюин вскочил на ноги и заорал:

— Дьявол! Дьявол!

Он снова стал маленьким ребенком. Он орал, жутко перепуганный, не в силах отвести взгляд, и безотрывно смотрел на серую ленту, которая переворачивалась в воздухе то так, то эдак. Отец побежал к нему, обнял его, отвернул его голову в сторону. Его брюки были забрызганы каплями мозгов.

— Ну же, ну же, — бормотал он, гладя Льюина по голове. Льюин плакал от страха и от стыда за собственную слабость, плакал, как маленький.

* * *

Ему дали ложку виски и уложили в постель. Отец с ветеринаром весь день собирали овец на камнях и гальке и перетаскивали их к углублению в утесе. Некоторые конечности или куски тел валялись отдельно; ветеринар, насвистывая, собирал их рукой в резиновой перчатке и кидал в кучу.

К пяти часам набралась целая куча тел, неровная пирамида из грязно-белой спутанной шерсти, заляпанной кровью. Отец Льюина оставил ветеринара заканчивать дело в одиночку и пошел в дом за бензином и щепками. Бросив канистру и щепки на берегу, он сунул руку в карман и достал маленькую фляжку. Они по очереди отхлебнули из нее, ветеринар удовлетворенно причмокнул и сунул щепки в нижнюю часть кучи. Отец Льюина полил бензином жалкую груду шерсти, рогов и удивленных морд.

Ветеринар поджег зажигалкой небольшую палочку и осторожно сунул ее в шерсть ближайшей овцы. Шерсть почти мгновенно почернела, обуглилась, почувствовался едкий запах. Но огонь разгорался плохо, и скоро все потухло.

— Я думаю, нужно еще бензина, Оуэн. И как это ты не додумался? — сказал ветеринар.

Отец Льюина принес еще две канистры. На этот раз Льюин пришел вместе с ним. Сдержанный, бледный и собранный. Он принес еще дров.

Тела горели, но слабо и неровно. Отец Льюина, не думая о безопасности, забрался повыше на кучу тел, ступая по головам, спинам и тонким копытам, и плеснул еще бензина. Когда обе канистры были пусты, ветеринар снова зажег огонь; на этот раз он занялся устойчивым и ровным пламенем. День был безветренный и жаркий, вонючий черный дым поднимался толстым столбом прямо вверх, как показалось Льюину, к небесам. Они принесли еще дров и бензина, и к половине седьмого куча превратилась в огромную гору золы и тлеющих остатков тел, от которой исходило сильное тепло и вкусный запах. Льюин почувствовал, что у него потекла слюна. Куча горела ровно и сильно, оседая и потрескивая. Воздух над ней дрожал. В семь начался прилив, стало темнеть.

Нарушив тишину, продолжавшуюся минут пятнадцать, ветеринар бодро сказал:

— Ну, думаю, все, Оуэн. Сочувствую твоей беде. Честное слово.

— Да, — сказал Оуэн Балмер и вздохнул.

— Мне нужно будет заказать один раствор в Суанси, это займет неделю или дней десять. Как только я его раздобуду, я вернусь. А еще я напишу на ветстанцию и в министерство, разумеется.

— В министерство, — тупо повторил отец Льюина.

— Сельского хозяйства, рыболовства и пищевой промышленности, — торжественно объявил ветеринар.

— Тебе непременно нужно это сделать, да? — резко спросил Оуэн Балмер. Он не хотел, чтобы посторонние знали о его делах. И никаких проблем с министерством тоже, большое спасибо.

— Ну, не обязательно. Это не то, что они называют болезнью, подлежащей регистрации, но вообще-то...

— Тогда лучше не надо, мистер Эстли. Буду признателен. Если это все равно.

— Как хочешь, Оуэн. Ну а пока я буду ездить за раствором, тебе и твоему парню остается только ждать и молиться, чтобы это не распространилось на всю отару. И следите за лисами, они могут быть переносчиками. На вашем месте я бы соорудил хорошую крепкую изгородь прямо вдоль обрыва. На случай, если с животными опять что-нибудь случится. Гораздо проще держать их здесь, наверху, чем там, внизу. — Он потрепал Льюина по голове и широко ему улыбнулся. — И, конечно, нельзя позволять им гоняться друг за другом, если одной из них вдруг придет в голову прыгнуть вниз.

Ветеринар рассмеялся, Льюин рассмеялся в ответ, хоть он и не был уверен, что это смешно.

— Ну, не волнуйся, твой отец обо всем позаботится, вот увидишь, — сказал ветеринар. — Не из-за чего переживать. Маленький червячок, только и всего.

* * *

Вечером, когда они пили чай, отец Льюина путано пересказал ему то, что услышал от ветеринара о жизненном цикле Taenia Multiceps и ее зловещей трансформации в Coenurus Cerebralis.

— Он называет это вертячкой. Овцы заражаются этой болезнью через почву. Бывает, в земле появляются такие маленькие-маленькие яйца, и овца ест эти яйца. Яйца такие малюсенькие, что их совсем не видно, они крохотные, но когда они попадают овце в живот, то превращаются в червей. Как земляные черви, только плоские. Эти черви сначала как нитки, но они едят то, что ест овца, и когда они становятся достаточно большими, выходят из желудка и ползут по позвоночнику. А потом добираются до мозга. И они... они вроде как съедают мозг. Овца не понимает, что происходит, но она крутится, у нее начинает кружиться голова. Это значит, что когда овцы пасутся на утесе, на них что-то находит, они становятся странными, не могут стоять ровно, не могут прямо ходить и падают. Так что мистер Эстли сказал, что переживать не из-за чего, это просто червяк и его можно убить, если побрызгать землю каким-то раствором. А еще нельзя подпускать близко собак и лисиц. Мистер Эстли сказал, что если сразу начать лечить, то никто не умрет. Иногда эти черви живут в помете лисиц и диких собак, но мистер Эстли думает, что порой они просто приходят из земли. Они всегда там живут и иногда выходят на поверхность без всякой причины.

Пока отец говорил, Льюин смотрел на его руки. Отец старался, чтобы его голос звучал уверенно и четко. Беспокоиться не о чем, всего лишь червяк. Червяк живет в яйце, которое лежит в земле. Он ест мозги у овец, когда они еще живы, и заставляет их танцевать, падать с обрыва и разбиваться на куски. Только и всего.

— Мистер Эстли говорит, что люди этим заразиться не могут, червяк не может жить в человеке, только в овце. Так что тебе не о чем беспокоиться.

Отец посмотрел на него. Он хотел, чтобы Льюин ему верил. Льюин вспомнил, каким жалобным был голос отца несколько часов назад, когда он спрашивал ветеринара: «Почему они сделали это, мистер Эстли?» Мальчик выкинул эту мысль из головы, но потом она вернулась.

— Хорошо, — сказал он.

— А завтра мы пойдем, достанем древесины и поставим столбы.

— Хорошо.

Льюин радовался, что отец разговаривал с ним так долго и так серьезно. Будет здорово помогать ему ставить столбы от вертячки, работать с ним рядом. Он постарался выкинуть из головы отвратительного, лениво переворачивающегося червя. Но ночью Льюин снова начал плакать, пытаясь заткнуть рыдания и всхлипы подушкой.

На следующий день пришла Дилайс. Отец Льюина рассказал ей о визите ветеринара и о черве, частично умолчав о том, что случилось с Льюином. Льюин сиял от удовольствия и чувства сопричастности, а когда Дилайс хотела выразить ему свои понимание и сочувствие, он вывернулся и сказал, что ему надо идти помогать отцу ставить забор.

— Льюин, с тобой все в порядке? — спросила она, удержав его на расстоянии вытянутой руки.

— Конечно, — сказал он, стараясь избежать ее пытливого взгляда. Но она видела, что он плакал. Она улыбнулась и похлопала его по спине:

— Ну-ну, красавчик.

* * *

Льюин сел на холодную каменную плиту под окном и уставился в непроницаемую тьму. Непохоже на меня, подумал он, рассиживать вот так просто. Праздные мечтания. Наверху раздался какой-то стук. Он вздрогнул. Его мощное тело застыло в испуге. Потом он подумал: «Черт, окно распахнулось».

Он решительно встал и пошел вверх по лестнице. На полпути лестница поворачивала на девяносто градусов. Глубокая, бархатная мгла лестничной площадки наводила на него ужас. Льюин, давно привыкший к одиночеству, темноте и тишине, обнаружил, что даже сейчас все-таки может испугаться темноты. От этой мысли он тихо засмеялся, однако все было именно так. В армии его на три месяца посылали в Северную Ирландию, и однажды он попал в перестрелку на границе; он не потерял головы и смог выбраться из заварушки целым и невредимым, и никто в его отряде не был ранен. Он получил благодарность: для девятнадцатилетнего это большое достижение. А потом, через две недели, он участвовал в обезвреживании машины с бомбой возле паба в Ньюри. Он стоял в оцеплении на расстоянии, которое теоретически считалось безопасным, и ждал приезда экспертов. Семь минут, и каждая секунда могла стать для него последней. Он выдержал. Командир пожал ему руку и похвалил за храбрость. Настоящий отважный солдат. Сейчас он стоял у лестницы, которая вела в пустой дом, и от одной мысли, что нужно войти внутрь, его мочевой пузырь ослаб.

— И я не додумался включить свет, — сказал он и усмехнулся, услышав ужас в своем голосе.

Свет работал только в кухне, в буфетной и на чердаке. На первом этаже его вообще не было. Подул ветер, распахнутое окно заскрипело и застучало. Он вдохнул струившийся с лестницы холодный воздух. Облизал губы, вытер руки о штаны, поставил ногу на ступеньку. Мрак лестничного пролета двинулся ему навстречу. Он отступил.

Сражаясь с неумолимым, иррациональным, обезволивающим страхом, он невольно схватился рукой за пенис. А потом стал подниматься, быстро и тяжело ступая по деревянным ступеням. После поворота он увидел дверь, которой заканчивалась лестница. Он топал ногами, как дурак улыбался, нервно оглядывался, вцепившись рукой в член. Еще несколько шагов — и он на верхней площадке. Сердце колотилось так, как будто он только что рванул штангу в сто двадцать фунтов. Он прижался спиной к стене, и кошмар, кравшийся следом, оставил его, вытек, как дождевая вода из бочки. Коридор тянулся в обе стороны, но окно хлопало справа. Льюин сразу же понял, в какой комнате. Конечно, там. Он стоял в темном коридоре, холодный воздух дул по ногам. Он почувствовал, как по мошонке побежали мурашки. Ему вдруг захотелось помочиться, немедленно.

они-думают-я-свихнулся-я-не-свихнулся-господи-боже-мой

Он потряс головой, чтобы выкинуть эти слова из сознания. Сам того не сознавая, он принял охотничью стойку: согнул колени, подтянул зад, вытянул голову вперед и сжал руки в кулаки. Его могучее тело услышало наставления, заложенные миллионы лет назад, и приняло форму, очень полезную в лесах и джунглях лицом к лицу с врагом. Мелкие мускулы откликались на незаметные команды: на груди, руках и шее волосы вставали дыбом, чтобы он выглядел больше, свирепее. Он с удивлением заметил эрекцию. И сформулировал это так: «Страх — что желание»; они действительно очень похожи. Только от страха цепенеешь, замираешь, видимо, для того, чтобы уменьшить производимый тобою в лесах и джунглях шум, когда прячешься от тигра и медведя. Или демона. Демоны опасны только для людей. Подумав об этом, он улыбнулся, блеснув зубами. Только люди боятся мертвых; животные их просто едят. Лучше пойти и закрыть это окно, подумал он. Льюин сознательным усилием расслабил мускулы, один за другим. Этой технике его научила Дилайс.

Он повернул направо, пошел по коридору, прошел мимо двух дверей, свернул налево и оказался перед нужной дверью. К ней вели две низкие ступеньки. В отличие от остальных она была сделана из крепкой дубовой доски в три дюйма толщиной. Запиралась на два засова, сверху и снизу, и нарезной замок. Большая железная ручка. Косяк был тоже дубовый, и все вместе производило впечатление огромной мощи. Пока Льюин стоял в коридоре, окно еще раз захлопнулось и со скрипом отворилось. Он сделал два шага вверх по ступенькам, вытащил верхний засов, потом нижний, повернул торчавший в замке ключ (на ощупь холодный, как бензин), взялся за ручку обеими руками и потянул.

Сначала ничто не шевельнулось, потом резкий порыв сырого ветра с воем толкнул дверь изнутри. Чуть споткнувшись, Льюин сделал шаг назад. Дверь бесшумно распахнулась. Бац! Окно хлопнуло еще раз.

я-постараюсь-чтобы-он-меня-не-поймал

Он вошел в комнату — и в ушах застучало. Три шага — и он у окна, которое опять распахнулось. Схватившись за ручку, он захлопнул его и закрыл на задвижку. Льюин выглянул на улицу и увидел фары автомобиля, а после и сам автомобиль, который повернул в сторону дома. Льюин попытался сквозь мрак заглянуть внутрь автомобиля и на мгновение встретился с глазами женщины. Она казалась перепуганной, как будто бы ехала в пустом поезде-призраке, потерявшем управление. Он подумал: «Это Эдит, она возвращается».

Долгое время он стоял неподвижно, потом развернулся на каблуках и вышел из комнаты, не глядя ни вправо, ни влево, а только перед собой, чтобы не видеть железные кольца в стенах и грубо выцарапанные надписи. Льюин обратил внимание, что с внутренней стороны на двери не было ручки. А потом он уже был снаружи, уже толкал тяжелую неповоротливую дверь, запирал ее на засовы и замок, летел по коридору; когда я поднимался по лестнице, по лестничной площадке, я встретил человека, которого там не было; ботинки грохотали по дощатым ступеням, тра-та-та-та-та; он позорно бежал, его мочевой пузырь разрывался. Распахнув входную дверь внизу лестницы, он выскочил из дома и прислонился к стене, тяжело дыша холодным воздухом и морским ветром. Его широкая грудь поднималась и опускалась, как прибой. Льюин уперся руками в бедра, согнулся, словно бегун после длинной дистанции, глубоко вдохнул и выдохнул. Он больше не смог сдерживаться: повернувшись к стене, он трясущимися руками расстегнул ширинку, одной рукой уперся в стену, другой — вытащил член, расставил ноги пошире, поднял голову, закрыл глаза и помочился. Мочевой пузырь пустел. Пульс в крупной вене на шее чуть замедлился. Он открыл рот и невольно испустил долгий тихий стон, пока моча текла и пенилась у его ног. И усмехнулся собственной глупости.

Льюин услышал, как машина медленно подъехала к дому и остановилась, как выключился двигатель. Открылась дверца, раздался собачий лай. Потом открылась другая дверца. Послышались возня, стук и тихие голоса. Вновь басовито залаяла собака «гав-гав-гав», потом раздался тонкий детский голос:

— Папа?

Семья, подумал Льюин и улыбнулся.

— Здравствуйте! — крикнул он. — Добро пожаловать!

* * *

Пока Льюин разогревал рагу, варил кофе и наливал собаке молока, они сидели вокруг кухонного стола.

— Я не останусь, — сказал он через плечо, помешивая рагу. — Мне так и так надо уходить. Я решил подождать, когда вы приедете, и поздороваться.

— Ну... — растерянно проговорила Адель, бросив на Джеймса быстрый взгляд, — мы не ожидали, что нас будут встречать.

— Дилайс сказала, что вы приезжаете. Конечно, вы же еще не знаете Дилайс. В общем, ваш дядя Себастьян позвонил и рассказал ей. А она рассказала мне. А у меня остался ключ с... с прошлого раза. Кстати. — Он вытащил из кармана связку, снял с нее нужный ключ и положил на стол. — Я здесь немного вроде как прибирался. Мне это ничего не стоит, правда.

— Это вы только что были наверху? Около пяти минут назад?

Адель сама удивилась своему вопросу, как будто она его в чем-то обвиняет.

— Да, я...

— А, значит, я, наверное, вас видела, — быстро заговорила она. — В окне. Я сказала им, что кого-то видела, когда мы подъезжали, но Джимми мне не поверил. — Она улыбнулась Джеймсу, который неловко улыбнулся в ответ. — Правда, я испугалась.

— Смешно, потому как я тоже напугался, сам не знаю почему, — сказал Льюин, и они рассмеялись.

— Я подумала, что у вас такой вид, будто вы только что увидели призрака, — сказала Адель, не переставая смеяться.

— Ну ладно, я пойду. Рагу готово. Надеюсь, получилось хорошо. (Надеюсь, с вами все будет хорошо.) Извините за свет наверху, я об этом просто не подумал. Очень глупо. Завтра зайду за кастрюлей.

Он взял свою куртку с подоконника пустой гостиной, примыкавшей к кухне, и открыл входную дверь.

— Мистер Балмер, — сказала Адель, выходя из кухни.

— Льюин, — улыбнулся он.

— Да, Льюин, — улыбнулась она в ответ. — Спасибо за то, что вы сделали. Честное слово. Вы представить себе не можете, как я волновалась, как все мы волновались.

— Конечно. Осмелюсь сказать, что нужно время, чтобы привыкнуть.

Он говорил, глядя в пол. Ей показалось, он не привык общаться с людьми. Потом он поднял глаза.

— Вот дурак, забыл сказать, что я приготовил для вас постели. Я сейчас вам покажу. Как это я об этом забыл? — Он пошел к лестнице и без малейших колебаний начал подниматься вверх. Адель пошла следом. Повернув наверху налево, он направился к самой дальней двери.

— Это самая большая комната. Думаю, самая красивая, с двойной кроватью. Надеюсь, это не... — Он в замешательстве замолчал.

Он знал, что Дилайс и Дэйв спали по отдельности, но эти люди из города, они молоды... Адель поняла, в чем дело.

— Это просто отлично. Белые простыни. И вы поставили цветы... — Она улыбнулась ему, он покраснел и отвернулся.

— А мальчику я постелил здесь, — сказал он, распахивая дверь в соседнюю спальню. Там стояла кровать на металлических ножках. На подушке сидела серая игрушечная обезьянка.

— Я подумал, ему это понравится. А потом сообразил, что он, наверно, уже слишком взрослый для мишек и всего такого, — проговорил он смущенно, уверенный, что снова сделал что-то не то. Адель захотелось его поцеловать, но она лишь хлопнула его по плечу.

— Ну, если ему не понравится, я возьму ее себе, — сказала она.

— Хорошо. Все, я пошел, — сказал он и загрохотал вниз по лестнице.

Возле гостиной он крикнул «спокойной ночи», а потом остановился. Ребенок (как же его звали?) стоял в раскрытых дверях дома и обернулся, чтобы на него посмотреть. Смышленые глазки, подумал Льюин, а потом услышал, различил, как мальчик тихо бормочет. Его глаза бегали по лицу и телу Льюина. Потом ребенок улыбнулся.

— Ну, пока, — сказал Льюин и прошмыгнул мимо него в распахнутую дверь.

* * *

Надеюсь, что собака не будет причинять беспокойства, думал он, поднимаясь по тропинке через поле к своему дому. С собаками всякое бывает. Вдруг у нее глисты? А хозяин — спокойный. Красивый парень. Он улыбнулся: у меня снова есть соседи. Наверное, будет лучше, чем в прошлый раз. Хуже быть просто не может.

* * *

— Джимми, — сказала Адель, когда они улеглись в незнакомую кровать, как будто уносившую их на своих длинных железных ножках на тысячу миль вверх, в небеса.

— М-м-м... — неохотно выдавил из себя Джеймс. Он решил, что она хочет послать его за чем-нибудь, сейчас, когда ему было так тепло.

— Я просто подумала. Об этом рагу.

— М-м-м... — промычал он и изогнулся.

— Сэм ел его, да?

Что она такое говорит? Она же видела, как он его ел. Он слопал целую миску, потом взял еще.

— Я сначала не поняла, но ведь это значит, что там не было никакого мяса. Теперь я и сама вспоминаю. Не было.

— М-м-м... — снова промычал Джеймс, изогнув шею так, чтобы прижаться носом к ее шее.

— Тебе не кажется, что это странно? На овцеводческой ферме.

— Очень странно, — пробормотал он. — Просто-таки зловеще.

Его теплый влажный язык проник в ее ухо, и она потерялась.

3. Разговоры с чужаками

Джеймс, Сэм и пес Элвис поехали в Фишгард, чтобы купить еды, бесконечное количество позабытых мелочей (штопор, вешалки, чайное полотенце, будильник...) и инструменты, которые могут понадобиться Джеймсу. Дядя Сэм положил на счет Джеймса и Адель большую сумму; неожиданно у них появились деньги! — давно исчезнувшее из их жизни явление. Стоял прекрасный теплый октябрь: старые деревья, что теснились вдоль дороги, не походили одно на другое, переливались яркими красками. Это произвело большое впечатление на Сэма, который немедленно потребовал подробно объяснить почему.

Оставшись в доме одна, Адель валяла дурака. Валять дурака я, наверное, люблю больше всего на свете, подумала она. Ну, после секса, конечно. И рисовать. И смотреть, как рисует Сэм. Хорошо, ну, пусть будет одним из моих любимых занятий. Она пропела это вслух. После завтрака Адель сидела за кухонным столом и курила. Она курила, даже когда была беременна, хотя намного меньше. Да, грех, но какое греховное наслаждение, какое приятное! В интернате, где она училась, все курили, кроме разве что придурков. Почти все, кого она знала (или по крайней мере общалась), уже бросили курить, но только не она. Джеймс никогда не курил, что редкость для мужчины его возраста и... (скажи же это) класса. Она подозревала, что, несмотря на свой притворный ужас, его очаровала эта ее привычка. Так же, как ее смутно величественные манеры, ее (до какой-то степени) благородное происхождение и ударение над средней гласной ее имени. Адель. А-де-е(с ударением)-эль. Она знала, что ее карьерой художника он был скорее удивлен, чем очарован. Он признавал, что картины были хороши. Некоторые даже очень хороши. Но в его словах тем не менее чувствовалась невысказанная мысль: «Но так может каждый».

Адель и сама удивлялась своему успеху. В художественной школе она с благоговейным ужасом смотрела на своих стильных уверенных однокурсников. Им все давалось так легко. Их способности и уверенность ее изумляли. Их работы были интересными, блестящими, оригинальными. Собственные же картины всегда казались ей ограниченными и нервными — примерно такими, как она сама. Все три года учебы она провела в состоянии неясного ужаса. Она боялась своих сокурсников, своих учителей, да практически всех, если задуматься. Ее преследовали многочисленные кишечные заболевания, словно сговорились: большую часть времени она чувствовала себя несчастной. Именно такими казались Адель собственные холсты. А в результате карьеру сделала она, а не ее блестящие дружки. Она перешла от групповых показов в анархистских сквотах к персональным выставкам в художественных галереях и пресловутых чудовищных модных кафе, от краткой справки в разделе «Новые имена» журнала «Мари Клер» (она открыто признавалась, что эта статья вскружила ей голову) до разговора с первым настоящим лондонским агентом и сладкому и мучительно медленному расцвету своего успеха.

Она встала, потянулась и прошла по дому. Разрушений много, но жить можно. Она вспомнила первые дни в Брайтоне, где провела три коротких, но незабвенных месяца в сквоте. В трущобах, подумала она и улыбнулась. Не оборудованный сквот для «среднего класса», с электричеством и работающей канализацией, а чертов склад для ковров. Газовый баллон и душ тайком в спортклубе по соседству. Что-то здесь напоминало ей о том времени: все крошится от сухости и вместе с тем неприятно сыро. Обугленные доски торчат, как сломанные кости, зияющие оконные рамы — как глаза слепцов. Опасные полы.

Опасно.

Мурлыкая мотивчик «Звуков музыки», она посмотрела в окно без стекла и с потрясением и ужасом увидела множество маленьких белых и черных морд, наблюдавших за ней. Господи, подумала она, холмы-то — живые. Гадкие, мерзкие овцы.

Приложив руку к груди в том месте, где больно стукнуло сердце, она заорала, опешив от их безразличных немигающих взоров.

— Пшли вон! Жрите свою травку, тупицы! — закричала она.

Овца, что стояла ближе других, отвернулась, потом еще раз посмотрела на Адель, а затем неуклюже развернулась и пошла прочь.

— Эге-гей! Жри травку! — кричала она вслед овце. — Картошку, морковку, петрушку, горох! — пела Адель.

Выбросив окурок в окно, она подумала, что Руфи точно испугалась бы овец. Ну, может, не испугалась бы, но отнеслась бы к ним с опаской. Когда Руфи было четыре года, дядя Даниэль купил ей огромного игрушечного жирафа (в «Хамлиз», одному Богу известно, сколько это стоило!). Ее привели в гостиную, чтобы вручить подарок, но, увидев игрушку, Руфи застыла и не могла к нему приблизиться. Адель подталкивала ее поближе, но Руфи, нервно улыбаясь, пятилась назад и в конце концов расплакалась. Спрятала лицо в маминых ногах. Адель почувствовала себя ужасно неловко. Одинокий дядя Даниэль, непривычный к детским причудам, посмеялся, чтобы спасти ситуацию, но явно был оскорблен и, что было особенно Адели неприятно, решил, что его подарком пренебрегли. И одному только Богу известно, как было стыдно Адели. За собственного ребенка. Но она ведет себя так ужасно. Нет, вела себя так ужасно. Теперь она не ведет себя ужасно. Грамматика, подумала Адель, вспомнив свою старую классную даму по английскому мисс Креалис. Временами управляешь — смысл речи понимаешь.

Жирафа забрал двухлетний Сэм. Он садился на игрушку верхом, пробовал оторвать ему ноги. В течение какого-то времени это стало для него делом жизни. А куда привела Руфи вся ее осторожность? Это почти смешно. Ну, может, в данных обстоятельствах слово «смешно» и не самое удачное... Адель почувствовала, что готова расплакаться, и вернулась на кухню.

Помой лучше посуду, разве не этим положено заниматься домохозяйкам? Она прилежно включила горячую воду и, пока раковина не опустела, погрузилась в транс, как обычно. Прополоскала все обжигающе ледяной водой и разбила стакан. Ей было все равно. Надо прополаскивать, жидкость для мытья посуды вызывает рак. Что-то такое. Она где-то прочитала.

— Ну, у нас каникулы, — сказала она и немножко станцевала. — Каникулы! — пела она, изо всех сил подражая Мадонне. Сэм считал, что они собрались провести здесь каникулы. В каком-то смысле так оно и было. После того, что случилось с Руфи, Адель не бросила живопись. Она работала даже в день похорон, после жуткого пригородного крематория, где она даже не могла плакать. Джеймс плакал, его этим не остановишь. Он несколько недель не мог работать, отказался от контракта по мансардному окну, запланированного среди остальных мелких работ.

Какое-то время казалось, что он будет одним из тех счастливых строителей, которые выкарабкаются из кризиса, забрав себе всю работу, от которой приходится отказываться другим, обанкротившимся неудачникам. В основном всякая мелочевка, ремонт перил, ремонт сантехники. Он с радостью хватался за все, что только мог найти. Она отдавала ему должное. Они даже провели недельный отпуск в Корнуолле, в гостинице. (Сэм пришел в восторг от того, что у них был собственный туалет, и своя собственная ванная, и даже чайник с чашками, и пакетики с кофе. А на стенах висели настоящие картины...) А потом эта проклятая Руфи... Теперь Адель зарыдала, радуясь, что еще не успела накраситься. После того как погибла Руфи, Джеймс целыми днями торчал на бесславно заброшенном участке, который по случайности находился неподалеку от крематория. Он ничего не сажал, просто рыл землю. Переворачивал ее. Потом шел домой и, рыдая, пил пиво перед телевизором. Адель считала, что это, наверно, можно назвать нервным срывом. И, на ее взгляд, не самым элегантным.

А потом Сэм сказал Странную Вещь. Ни с того ни с сего, когда Адель читала каталог семян (именно она была садовником), а Джеймс сидел перед «Таггартом» в слезливом хмелю.

— А что, Руфи больше не вернется?

Он был искренне удивлен. Адель испытала шок, она медленно покрылась липким потом, как бывает во время гриппа. Они не знали, что именно Сэм понял. Он все принимал, выглядел подобающе мрачно и прекрасно осознавал, что случилось что-то очень серьезное. Ему сказали, что Руфи умерла. Когда ты умираешь, ты больше не живешь в доме. Твое тело сгорает (Боже, как жестоко это звучит), а душа отправляется к небесам, и с тех пор ты вечно счастлив. Твою одежду раздают бедным ребятишкам. Ни она, ни Джеймс не собирались пичкать его дурацкими религиозными сентенциями о Боге и младенце Иисусе. Этой ерунды он достаточно наслушается в школе. Они решили честно рассказать ему, что к чему, насколько хватало знаний и веры. Подарки на Рождество приносил не Санта-Клаус. Их купили мама с папой, потому что они его любят. Они считали, что он заслужил правду, а скорее, что ему необходимо ее знать.

Адель выключила телевизор (это было серьезно), заработав злобные взгляды от Сэма и от свирепеющего Джеймса.

— Руфи умерла. Ее убила вода, и она умерла. Она никогда не вернется, — сказала Адель почти в ярости. Сэм замер, почувствовав ее состояние. — Я не злюсь на тебя, — быстро сказала она и села рядом с ним на подлокотник дивана.

— А ты не можешь сделать так, чтобы она вернулась? — серьезно спросил Сэм. — Не можешь?

— Боюсь, что нет, — осторожно ответила Адель. — Прости. Никто теперь не сможет сделать так, чтобы она вернулась. Если бы мы могли, мы бы сделали это, потому что все еще любим ее. Мы всегда будем любить ее. Точно так же, как всегда будем любить тебя. Но умереть — значит умереть, детка.

Она погладила его по голове.

— Но вы даже не попробовали, — сказал Сэм. — Почему вы не попробовали?

Адель посмотрела на короткие темные волосы сына, и ей стало странно легко, словно она запела. Что происходит под этой аккуратной стрижкой?

— Как? — прошептала она.

И тут Джеймс встал.

— В постель! — заорал он. — Немедленно в постель!

Сэм заплакал и пошлепал в свою комнату.

— Сэм! — крикнула Адель ему вслед. — Я приду через минуту.

Сэм захлопнул за собой дверь. Джеймс с ненавистью смотрел на Адель. Они стояли друг против друга и оба были в бешенстве. Знакомая ситуация, подумала Адель.

— Ему семь лет! — резко закричала она. — Как ты смеешь так орать на него!

— Ты вообще соображаешь, что ты делаешь? — набросился на нее Джеймс. — Что ты такое говоришь? «Как?» Что это значит?

— Ничего это не значит! Я просто хотела ему объяснить...

— Нет, вовсе нет! — орал он. В его голосе она услышала интонации его отца. И пива.

— Ты практически, практически поощряла мысль, что...

— Какую мысль, Джеймс? Господи! О чем ты думаешь?

Он помолчал секунду, а потом спокойно сказал:

— Лучше бы она не умирала.

Адель прислонилась к спинке дивана и почувствовала, что ее трясет.

— Я не могла ничего сделать! Не могла, Джеймс. Клянусь...

Слова вырвались у нее, прежде чем она успела остановиться. Она не подозревала, что чувство вины за смерть Руфи было так близко к поверхности. Джеймс уставился на нее: слезы привычно покатились по его лицу.

— О Боже, Дель, я совсем не это имел в виду, — сказал он, и они одновременно сели, будто заранее отрепетировали.

— Джеймс, мне кажется, что не нужно сейчас об этом говорить, — сказала она, чувствуя себя немыслимо уставшей, потянулась к кнопке телевизора, оставила его смотреть рекламу пива и пошла к Сэму.

У двери в его комнату она присела, чтобы привести свои мысли в порядок.

Вы даже не попробовали. Почему вы не попробовали?

Ему семь лет, сказала она себе. На свете нет ничего более странного, чем семилетние дети. Ее вопрос «Как?» был лишь попыткой исследовать его сознание, убедить его в том, что было сделано все, что можно было. И все. Она постучалась и вошла. Ее сердце было переполнено ужасом, как сгустком мазута. Осторожные звуки заставили ее улыбнуться. Кто знает, что делает семилетний мальчик под одеялом?

— Сэм, папа не хотел кричать на тебя. Он расстроен, что так получилось. Ты ни в чем не виноват.

«Господи, как я устала».

— Ладно, — ответил Сэм, теребивший в руках маленький мягкий мячик, который Джеймс купил ему в магазине игрушек. Адель обняла Сэма, но он был как деревянный.

— Ты скучаешь по Руфи?

— Да, — ответил Сэм. Как-то механически. «Да» было правильным ответом на этот вопрос. У Сэма хорошо получались правильные ответы.

— Я тоже, малыш. Каждый день.

— Мама?

— Что?

— Не говори папе. Мне кажется, когда-нибудь Руфи вернется.

Адель нечего было сказать. Совсем нечего.

Почему вы не попробовали?

* * *

Раздался стук в дверь. Она подпрыгнула, совершенно сбитая с толку.

— Миссис Туллиан?

Адель опустилась на стул. Льюин.

— Иду!

* * *

Трех минут не прошло, как Адель полностью захватил сложный разговор о правах Льюина на покос травы и выгул скота на полях. Контракта он не подписывал, но была устная договоренность. Он руководствовался обычным правом, к тому же, если бы он не пользовался этими полями, трава бы слишком разрослась, и пришлось бы перепахивать, а это дорого бы им обошлось, причем они потеряли бы выручку, которую приносило сено...

— Хватит! — смеясь, сказала Адель. Ее слезы уже давно высохли. — Мистер Балмер, ради Бога...

— Льюин.

— Льюин. Послушайте, по мне, так хоть буйвола выгуливайте. Мы здесь только на зиму. Честное слово, мы ничего не собираемся менять.

— Да, а прошлогодняя выручка с сена...

— Льюин. Мне насрать на сено. Честное слово.

Слово «насрать» его шокировало. Он посмотрел на свои руки. Какие большие у него руки, подумала Адель.

Он улыбнулся.

— А-а. Ну тогда ладно. Я просто думал, что необходимо все это обсудить. С Себастьяном Джерретом я еще об этом не говорил. Но все время об этом думал. Если бы я потерял поля для выгула, мне конец, если честно. Они всегда у меня были. И у моего отца. Извините. Не хотел беспокоить вас со всем этим. Я думаю, что у вас и без того полно дел с... со всем этим. — Он запнулся.

— Спасибо вам за то, что были здесь прошлой ночью. Первая ночь в незнакомом месте. Вы нам помогли.

— А, это... это пустяки... — сказал он и покраснел. Она подумала, что у него очень красивые глаза. Темно-голубые. Очень красивые. И что-то еще. Непонятное чувство щекотало ее, как волосок... но она не могла его уловить.

— Я думаю, мы узнаем друг друга очень хорошо, ведь всю зиму здесь проторчим. Извините, я имею в виду не «проторчать», а... вы понимаете, о чем я. — Она рассеянно почесала щеку, откинула в сторону воображаемый волосок. Что же это такое?

— И я подумала, что будет хорошо, если вы придете к нам сегодня вечером на ужин. И Дилайс — так ее зовут? Женщина, о которой вы говорили прошлой ночью?

— Дилайс. И Дэйв, ее муж. Ну, большое вам спасибо. Я спрошу Дилайс. Она побольше меня любит ходить по гостям.

Она уже готова была спросить о миссис Балмер, но вдруг подумала: что это я? Нет же никакой миссис Балмер. И он не просто холостяк. Как там говорят? Псих-одиночка? Господи, где это она набралась таких выражений?

— И, конечно, вы можете пригласить любого, кого вам хочется, Льюин, — небрежно сказала она.

— Ну нет. Мне некого, — сказал он и посмотрел на нее с улыбкой, которая показалась ей какой-то странно заговорщицкой. Наш маленький секрет. Но какой же красивый мужчина, вдруг подумала она. И какие мускулы. Настоящий регбист. Невысокий, плотный, тяжелый, прочный, как старая мебель. Как шкаф из красного дерева, все ящики которого заперты. Она неожиданно снова растерялась. Это она — выпускница дорогого пансиона для девочек, прекрасная хозяйка.

— Ох, где же мои манеры! — вдруг весело воскликнула она. — Чай, Льюин, или кофе? Давайте я угадаю... Крепкий чай без сахара. Верно?

— Кофе, если у вас есть. И два куска сахара. Без молока. Если честно, — сказал он, и они рассмеялись. Да, он ей нравился. Она принялась возиться с чайником и чашками.

— Наша первая ночь! Сэм спал как ангел. Я была уверена, что он глаз не сомкнет всю ночь, но он уснул мгновенно. И я тоже! Обычно я невыносима в незнакомых постелях, ворочаюсь, брыкаюсь. Но стоило только мне коснуться подушки!..

На самом деле это была долгая тяжелая ночь. Джеймс (мерзавец) лежал рядом с ней как труп, а она слушала все тайные тихие звуки, что слышны по ночам в деревне. Через какое-то время они показались ей странно соркестрированными, потом — организованными. Все что-то значило, но она своим городским слухом не могла даже поверхностно расшифровать их. И дом, как и любой обычный дом спокойными ночами, издавал свои незаметные звуки. И Сэм...

— Вам, наверное, здесь очень спокойно, — сказал Льюин, — и скучно. Могу себе представить. После города.

Она попыталась вообразить представление Льюина о «городе», и ей на ум пришел вид Пикадилли-Серкус, огромная светящаяся реклама «Кока-Колы» и «Фуджи филмз», толпы людей, пьяных, деловитых. Молодежь слоняется возле «Бургер Кинга»...

— Вы когда-нибудь жили в Лондоне, Льюин? — спросила она.

— Я? Нет. Вообще никогда там не был. Представляете! — стыдливо улыбнулся он.

— Ну, по мне, скучать не из-за чего. Мне здесь нравится, — выразительно заявила она, решив, что будет именно так.

— Ладно. Мне пора возвращаться, — сказал он, встав так резко, что Адель на мгновение подумала, что чем-то его обидела.

— Хорошо. Ну, будете проходить мимо...

— И, если можно, я бы забрал свою кастрюлю.

— Да. Конечно.

Что она такое ему сказала? Адель вытащила кастрюлю из-под кучи посуды на сушилке.

— Жаркое было превосходным, — умиротворяюще сказал она. (Ты должен дать мне рецепт...)

— Рад, что вам понравилось. Почти все я вырастил сам. Так дешевле. Приправы тоже.

— Это так удивительно, — прощебетала Адель, морщась от пошлости собственных слов. Она совсем растерялась, полностью лишилась уверенности в себе. Нет, она ничем не могла его обидеть.

Она вручила ему кастрюлю — и он обворожительно ей улыбнулся. Затем он схватил ее за руку; это было самое неловкое рукопожатие в ее жизни. Оно было более неловким, чем рукопожатие простофили старшеклассника в залитой слишком ярким светом безалкогольной дискотеке.

— Надеюсь, вам здесь понравится, — сказал он с невероятно серьезным видом.

— Я уверена, что нам понравится, — серьезно ответила она и, не в силах больше сдерживаться, рассмеялась. — Простите, простите, я просто растерялась. Я не помню, когда мне в последний раз жали руку. Извините.

— Не нужно извиняться. Посмеяться — это хорошо. Тут в округе не над чем особо смеяться.

Она снова почувствовала себя уверенно и осмелилась попросить:

— Льюин, вы не против, если я прогуляюсь вместе с вами до вашего дома? Если честно, я бы немного прошлась. А еще мне хочется посмотреть на ваш дом. Вы не против?

— Ну, там не на что смотреть. Беспорядок, что еще у меня может быть.

— Как, хуже, чем здесь? — спросила она, обводя вокруг себя руками.

Он хмыкнул.

— Ну ладно. Если вы хотите.

— Подождите здесь. Я переобуюсь и накину куртку.

Она побежала вверх по лестнице, радуясь топоту собственных ног по голым доскам.

* * *

— Папа, почему эта женщина так странно говорит? — театрально прошептал Сэм, когда они выходили из крохотного супермаркета «Спар». Джеймс шикнул на него, стараясь не рассмеяться, пока они не окажутся на улице.

— Просто у нее такой акцент, шеф. Здесь люди говорят по-другому. С их точки зрения мы с тобой говорим странно.

— Правда? — Сэм широко раскрыл глаза от удивления. Этикетки на всех банках были другие, старомодные. И поездов здесь не было, честное слово. И метро не было... Странно. Как они ездят? Он помог отцу погрузить сумки в багажник и на заднее виденье. Элвис, выпущенный из мрачного заточения у заднего окна, радостно скакал вокруг, лаял и путался под ногами. Сэм нервно посмотрел на него. Это все равно что оказаться в другой стране, где все слова другие; как во Франции, где нужно говорить «пардон», когда ты хочешь сказать «простите», и «мерси», когда ты хочешь сказать «спасибо». И как только они все это выучили?

* * *

Адель и Льюин шли по полю, потом по дороге, потом по заросшей и изрытой колеями тропинке, которая вела к его дому между двумя заборами. Туманный воздух был удивительно мягким. Осень была любимым временем года Адель. Льюин шагал впереди, не замечая, как она ломает ветки и выдирает листья папоротников. Все так по-сельски, глупо думала она, беспрерывно улыбаясь.

— Вот мои поля, — сказал он, задержавшись у ворот. Она подивилась на широкие зеленые пространства и серые каменные стены. И овцы, куда ни брось взгляд. Каждая — почти точная копия остальных, осторожно ходят по короткой траве и жуют. Им хорошо, задумалась она, им не нужно думать о холестерине и этих чертовых джинсах двенадцатого размера. Она попыталась понять, о чем они думают, но у нее ничего не вышло. Ничего. Бе-е-е.

Льюин стоял рядом и беспокоился (как она подозревала) о своих правах на ее поля. Ее поля, верно. Но, похоже, и у него самого места более чем достаточно. Зачем ему еще и другие поля? Она решила не спрашивать. Она не хотела, чтобы все это опять началось. Пусть пользуется, если ему надо.

— Кажется, что все одинаковые, верно? — спросил он, как будто уловив запоздалое эхо ее размышлений. — Но это не так. Всегда есть один, который чуть отличается от всех остальных. У него как будто есть собственный разум. — Его? — подумала она. Но ведь «овца» — женского рода? Потом она вспомнила, что в этих краях, если верить учительнице мисс Креалис, овцы, как сковородки, лошади и вообще все «исчисляемые» существительные, были мужского рода. — Он подойдет и обнюхает тебя. Не испугается. Или отправится бродить в одиночестве и попытается открыть ворота. И именно за ним пойдут все остальные. Из-за него все запаникуют, и они пойдут за ним куда угодно. А еще бывает так, что он не подпускает к себе овна.

— Овна, — вяло откликнулась она.

— Ага. Вы его, видно, бараном называете. Видали овцу, что отпихивает его, сколько ни пытайся. Свой разум, гляди-ка... (Она пришла в буйный восторг, когда поняла, что для Льюина и овца, и баран были «он». Может быть, это объясняет...)

— Когда мой отец был жив, у нас был один такой, который, Богом клянусь, пытался разговаривать. Подойдет поближе, ничего не боится и начинает кричать на тебя. Ты ему отвечаешь, а он опять кричит. Очень веселил меня. Я почти каждый день с ним говорил. Скучал по нему, когда его не стало. Я знаю, это глупо.

Адель смутно предчувствовала, что на всю зиму ей тоже придется ограничить свой круг общения баранами. Все-таки девушке нужна какая-нибудь интеллигентная компания, а никто из ее мужчин разговорчивостью не отличался.

Выходит, это единственный способ не свихнуться, подумала она и резко передернулась, представив себе, как бежит среди ночи по полю, а овцы улепетывают от нее во все стороны. А она кричит: «Я же просто хочу поговорить с вами! Пожалуйста!»

— Холодно вам? — спросил Льюин.

— Нет, мне хорошо. Просто кто-то прошел по моей могиле.

— Понятно, — вежливо сказал Льюин. По-городскому говорит, подумал он.

— А еще они, бывает, кричат, когда грузовик приезжает по их душу. Чувствуют что-то. Не спрашивайте меня как, но они все прекрасно понимают. Все понимают, только устраивают шум. Странно, но когда их погрузят, они затихают. Наверное, просто забывают. И кататься им нравится. Мы с отцом несколько раз ездили вместе с ними. Большой грузовик с прицепом, деревянные доски вдоль борта, и овцы стоят, головы высовывают и таращатся во все стороны. Как будто едут отдыхать. Туристы. А потом... Ну ладно.

Он вдруг замолчал. Адель уже начала привыкать к тому, как резко менялось его настроение. К тому же раз когда-то у него была овца, с которой он болтал, то можно было понять, что ему не очень хотелось говорить о забое. Они помолчали. Потом Адель, неожиданно для самой себя, спросила:

— Льюин? В рагу не было мяса, верно?

— Мяса? Нет.

— Вы вегетарианец?

— Да. Почти всю жизнь, и мой отец тоже.

— А можно спросить, почему?

— Почему же нельзя? Я скажу. Я, понимаете, видел, как они в грузовике, а потом — как их режут. Перерабатывают, так это называется, но на самом деле их просто режут. Я видел, как они закатывают глаза, бьются и кричат. Пытаются убежать. Пытаются вырваться. Кусают, топчут друг друга. Я видел, как одна овца начисто откусила другой ухо, так боялась. Гадят, простите, сами на себя. Трап становится таким скользким от дерьма и крови, что они не могут спуститься, падают, ломают ноги, те, что вверху, топчут тех, что внизу. И они все время орут. Им есть чего бояться. Они понимают, что сейчас будет. Перерабатывающий завод, скотобойня, как хотите назовите, но он пахнет; не просто кровью, это запах страха, вы можете услышать его, и они могут услышать его. Скотобойня пахнет смертью. Нет, я не хочу есть мясо, благодарствую!

В его голосе слышалась ярость.

— И это еще не все. Случается, электрошок не срабатывает. Тогда они не умирают сразу же, виснут, распоротые, бьются и кричат. И двигаются к машине, которая сдирает с них шкуру. Одно время мне постоянно снилось...

Он замолчал и картинно сплюнул, как будто что-то грязное попало ему в рот.

Тут что-то еще есть, подумала Адель. Я уверена. Что-то такое, о чем ты не хочешь говорить.

— В общем, вряд ли стоило это начинать, — сказал он и резко хохотнул. — Здесь многие не едят мяса, не только я.

— Сэм недавно перестал есть мясо, — сказал она, немного помолчав. — Почему — не говорит.

— Да. Ну, нам надо идти в дом, если мы туда собираемся. Неохота стоять в поле целый день. Незачем и вам ноги бить.

* * *

Запрыгнув вместе с Сэмом на заднее сиденье, Элвис уселся среди пакетов, до предела выпрямил спину и вызывающе задрал морду. Он знал, как надо себя вести, когда тебя везут в лимузине. Время от времени он наклонялся вперед и дышал Джеймсу в шею, будто бы указывая: «Притормозите здесь, шофер»; на поворотах пластик сидений скрипел под его лапами — он пытался усидеть и не потерять достоинства. Крупный пес без всякой родословной.

Ехать надо было всего-то три мили, да и то лишь из-за серпантина вьющейся дороги. Напрямую мили полторы, не больше. Джеймс не торопился, и они тащились миль тридцать в час, наслаждаясь пейзажами. Сэм уже пресытился овцами, коровами и лошадьми (по пути туда он почти каждые полминуты информировал: «Опять коровы!») и ограничивался комментариями по поводу такой экзотики, как сараи, тракторы и тюки прессованного сена, которые бросали в кузова грузовиков.

Глаза Джеймса следили за дорогой, его мысли витали очень далеко. Этой ночью ему дважды показалось, что Сэм принимался что-то бормотать, довольно громко, но невнятно, будто кричал сквозь толстое стекло. Один раз Джеймсу послышалось «Руфи». Он до сих пор не говорил с Сэмом о случившемся: все они разбежались каждый по своим углам и вот уже несколько месяцев не вылезали оттуда, ошеломленные и прибитые. Если не считать того раза, когда Сэм сказал Странную Вещь, они вообще об этом не говорили, да и в тот раз это не было обсуждением, это было приступом паники. Джеймса задел не вопрос Сэма, а слово, которое прошептала Адель: «Как?» Он вдруг понял, что знает Адель куда хуже, чем считал. Его захлестнула волна беспомощности. Это было то нечастое откровение, когда вдруг понимаешь, насколько одиноки на самом деле люди, каждый внутри себя.

Он свернул у края глубокого обрыва, там, где по дороге могли проехать две машины. На вершине холма, прямо над заливом Фишгард стояли камни, восемь божеств. Когда-то, в легендарные времена, они упали с неба и из-за пороков валлийцев обратились в камни. Поля были большей частью предназначены для выгула, но использовались также под зерновые и под травы. Блеклые, ностальгические, манящие цвета иллюстраций к «Десяти маленьким цыплятам», детской книжки пятидесятых годов. Вокруг резко пахло навозом и свежескошенной травой. Солнце ярко освещало прихотливую рябь пашни. Вдалеке был заметен маленький кусочек моря.

Теперь, когда пришло время, Джеймс растерялся, он не знал, как начать. Сэм сделал это за него.

— Папа, тебе грустно?

— Да. Грустно.

— Почему?

— Мне грустно из-за Руфи.

До того, как были произнесены эти слова, Джеймс не понимал, до какой степени это было правдой. Но это было точнейшим определением его жизни.

— А, это, — сказал Сэм. Он-то думал, что это из-за дома, из-за беспорядка. И осторожно добавил: — Но ведь в этом никто не виноват, верно? Мама говорит, что это был несчастный случай и никто не виноват, просто не повезло.

Просто не повезло. Как она может говорить об этом так хладнокровно? Не повезло — это когда отключили отопление посреди ночи или когда у тебя есть отвертки всех размеров, кроме необходимого. Он слегка разозлился, но сдержал себя.

— Правильно. Никто не виноват. Ни я, ни мама, ни ты. Ни Руфи.

— И мама сделала все, чтобы спасти ее, правда?

— Конечно. Волны были слишком высокими, ей не удалось удержать Руфи над водой.

— Да. Ее убила вода. Но вода тоже не виновата.

— Да. Вода тоже не виновата.

Пока удавалось обо всем договориться. Вода ничем не могла помочь. Сэм задумался.

— А ты был со мной слишком далеко, на холме, с летающей тарелкой. Оттуда ничего не было видно и не было слышно, как мама кричала.

— Боюсь, что так.

— И я был с тобой на холме. Я тоже ничего не слышал.

— Точно. — Господи, как же порой утомительны семилетние дети. Какой педантизм. Слава Богу, хоть собака сидела в конуре (что ее крайне опечалило) и осталась вне подозрений.

— А мама не могла заранее знать, что вода сделает такое, правда?

А, вот что... Красный флажок, сигнал опасности для купающихся, конечно, не был поднят. Это верно. Но было ли это разумно со стороны мамы идти купаться в такой сильный шторм? В своей шикарной школе Адель побеждала на дистанциях в четыреста и восемьсот метров, брассом и кролем. У нее даже есть настоящие медали с голубыми лентами. Но это было в 50-метровом бассейне, построенном на деньги, беззастенчиво выклянченные у бывших учениц. А не в неспокойных волнах у корнуэльского побережья. С младенцем в руках. Который не смог (а точнее, не смог бы) выплыть. Руфи — какая неожиданность! — боялась воды. Ей не нравилось, когда вода попадала ей в уши, она не любила мочить свои прекрасные длинные темные волосы. Она терпеть не могла купаться даже в лягушатнике в спортивном центре. Адель просто-напросто не могла не проверить свои силы.

— Нет, не могла.

— Хотя ты отказался купаться, правда?

Это верно. Об этом Джеймс забыл.

— Но я не умею так хорошо плавать, как мама, и решил не рисковать.

— Ты решил, что волны слишком большие.

— Для тебя да. И для меня, если на то пошло.

— Но если бы ты был с ней, ты бы ее спас.

А вот это еще как посмотреть. Сколько миллионов раз он сам задавал себе этот вопрос, пялясь в бесконечные сериалы и рассказы о жизни животных?

— Я бы сделал все, что в моих силах.

И между строк: наверное, да, потому что я сильнее. Я бы просто не выпустил ее из рук там, в воде.

Мимо пролетела стайка птиц, названия которых Джеймс не знал; Элвис равнодушно порычал на них.

— А Руфи ведь даже не хотела идти купаться, правда? Она плакала.

Это было сказано не без гордости: Руфи постоянно плакала. Не то что Сэм.

— Руфи немножко боялась воды.

Адель могла бы много рассказать о том, как Руфи своими воплями вынуждала их вылезать из бассейнов, покидать пляжи. Руфи никогда не доверяла воде; она вообще ничему по-настоящему не доверяла. И она была права, права, права.

— Значит, мама сделала глупость, да?

Джеймс почувствовал, как его окутывает туман замешательства. Ребенок его допрашивал. Ваша честь, уместен ли данный вопрос в отношении настоящего разбирательства? Я не в силах понять, какое отношение... Джеймс прекрасно понимал, какое отношение. Сэм повторял его собственные самые предательские, подленькие мысли: если бы Дель не была такой упрямой!

— Нет-нет.

— Но ты ведь только что сказал, что...

— Сэм! Хватит!

Черт! Как он ни старался, получалось так, что он все время кричал на Сэма, чтобы тот заткнулся. Он постарался успокоиться.

— Твоя мама сделала все, что могла, Сэм. И к этому нечего добавить.

— А я ничего не видел. Я в «тарелочку» играл, ничего я не видал. — Сэм пропел это, как колыбельную, и на Джеймса внезапно нахлынули воспоминания... Верно, играл летающий тарелкой, пытался кидать как можно точнее, и вроде бы он кричал «точно, точно»?.. Джеймс не мог понять, было ли это воспоминанием или всего лишь сном. Сэм стоял сзади и напевал. Точно? А может, «тонет»?

Джеймс включил двигатель.

— Никто не виноват, — отрешенно повторил он. В конце концов, разве в этом мире кто-нибудь может быть в чем-нибудь виноват?

* * *

Адель подумала, что дом Льюина не имел ничего общего с ее представлением о ферме. Ей рисовались медные грелки с углями, аккуратные безделушки, с которых регулярно стирают пыль, гигантский кухонный стол и яростный огонь в печи, может, даже какой-нибудь цеп для молотьбы. Дом Льюина был совершенно мещанский, что ли, — вот слово. Адели, городской жительнице, претило все мещанское, так же как и все снобское. Кирпичные стены, аккуратно занавешенные окна, уродливые ковры с цветами, часы на каминной полке. Она невольно искала улики: может быть, фотографию красивого усача в рамке или старую валентинку с надписью «С любовью, Роджер X». Конечно, ее ждало разочарование. Это был неопрятный холостяцкий дом, и больше ничего. Гимнастические снаряды (наверху), мастерская (в погребе), а посередине жилые помещения. Засаленная, заброшенная кухня. Плита шестидесятых годов покрыта толстым слоем жира, все поверхности в грязных пятнах, неаккуратно вымыты. Она сама была неполноценной домашней хозяйкой (ты оборванка, алкоголичка и плохая мать, так говорил Джеймс, когда они жили на старой квартире), но здесь она в каждом углу видела бытовую беспомощность Льюина. Что заставляет таких женщин, как я, задумалась она, увидев плиту, тут же возжелать начистить ее до блеска? Неисправимые мойщицы унитазов, вот мы кто. Чувство вины, наверно.

Льюин был хоть и не одаренным, но умелым хозяином. — Вот ванная, — сказал он, показывая ей ванную комнату. — Это спальня...

Его спальня не была ни спартанской, ни сибаритской. Конечно, не убежище страсти, но и не монашеская келья. Только в ней царил разгром. И кровать была односпальная, а в отношении этого предмета мебели Адель испытывала глубочайшее презрение. Наверное, на односпальной кровати можно спать. Но больше на ней ничего делать нельзя. Кроме, конечно... Она невольно начала искать повсюду сморщенные, ссохшиеся носовые платки или мятые тряпки и одернула саму себя: нечего совать свой нос, куда не просят! (А что, интересно, у него под матрасом?)

Он показал ей свои гири и штанги (она как бы невзначай продемонстрировала ему свое знание тренажера, сунув и повернув ключ для смены веса. И, раз-два, без малейшего напряжения приподняла четыре черных чугунных блина. Льюин вяло следил за ней).

Чтобы показать ей, как работает один из тренажеров, он снял рубашку (это невольно произвело на нее впечатление). Когда он поднял руку, она увидела широкий неровный шрам, протянувшийся от подмышки до штанов.

— Откуда у вас такой шрам, Льюин? — спросила она и дернулась, когда груз с грохотом опустился на базу и рама затряслась. Льюин стоял, уставившись на тренажер, держа руки за спиной. Потом потянулся за рубашкой.

— Этот? Он у меня уже давно.

— На войне ранили? Или бешеный баран забодал?

Она старалась говорить весело, хотя была изрядно напугана его реакцией. Он, не оборачиваясь, застегивал рубашку.

— Сказать по правде, я совершенно о нем забыл.

Адель молчала. Ждала.

— Ну, я могу рассказать, если у вас есть время, чтобы, выслушать эту историю!

Он сел на скамейку. Он села на пол и уперлась спиной в стену.

— Правду сказать, ничего интересного. Обычный несчастный случай, как говорится, хотя все это было не совсем случайно. Это сделала Эдит. — Он сделал паузу и наконец-то посмотрел на Адель. — Эдит Шарпантье. Думаю, вы бы все равно обо всем этом узнали. Она жила в Тай-Гвинет до того, как дядя Себастьян его купил. С мужем Раулем. Он вроде как был французом. С ней случилось несчастье. В общем, она немножко свихнулась. Ходила везде и рассказывала всякие ужасы про Рауля. В это поверить было невозможно. Что он дьявол, убил детей и все такое. — Льюин замолчал и снова посмотрел на Адель. Ей показалось, что он интересовался ее реакцией. Он очень тщательно подбирал слова.

— Ну вот, а однажды вечером она пришла сюда. Стала колотить в дверь посреди ночи, в ночной рубашке, босиком, а была уже зима. Я встал, впустил ее, дал ей чашку чаю, и она начала это свое «он дьявол». Сказала, что Рауль запер ее в одной из комнат и не выпускал и ей удалось бежать, только когда она ткнула ему в глаза гвоздем. Она просила, чтобы я вызвал полицию, говорила, что он непременно ее убьет. Умоляла меня. Я, ясно, ничего такого делать не собирался, так ей и сказал; тогда она начала плакать и кричать всякую белиберду, цитаты из Библии и все такое. — Льюин с усилием сглотнул. И тут Адель ему поверила.

— А потом я просто хотел ее утихомирить, а она начала... понимаете, начала гладить меня по голове и лапать меня. Я ее оттолкнул, а она закричала: «И ты тоже!» — и достала свой гвоздь. Огромный шестидюймовый монтажный гвоздь. Из кармана своей ночной рубашки. И сказала: «У меня все это написано. На стене». Так и сказала. А потом бросилась на меня с гвоздем и ударила в бок. Кровило страшно. Мне даже пришлось лежать в больнице, гвоздь был ржавый. Несколько месяцев не заживало. Пришлось накладывать швы всякие.

Он вздохнул.

— Все именно так и случилось. Много лет назад.

Адель помолчала немного, но он, похоже, все сказал. Ей показалось, что так истолковать его рассказ — это то же самое, что сказать о гибели «Титаника» «корабли тонут», но решила не задавать вопросов. Было понятно, что Льюин рассказал ей то, что счел нужным, и, по крайней мере пока, будет избегать других подробностей. А какая-то часть сознания Адель выставила предупредительный сигнал: «Ты пожалеешь, если узнаешь остальное». Осторожно, под водой находятся опасные объекты.

Опасные.

— Ужас, верно? Все эти деревенские дела? — спросил Льюин и рассмеялся. Они встали и пошли вниз.

Когда Адель ушла, Льюин снова поднялся наверх, снял рубашку, поднял левую руку и провел пальцем по шраму, рассматривая себя в высоком зеркале, привинченном к стене. Он надеялся, что не наболтал лишнего. Он понимал, что несправедливо обошелся с Эдит в своем рассказе. Да, в конце концов она сошла с ума. А кто бы не сошел после всего этого? После того, что с ней сделали? После того, что она видела? Удивительно, но ее безумие было совершенно здоровым: это был единственный осмысленный выход. А еще Льюин понимал, что какими бы путаными ни казались ее рассказы, они несли правду.

Все было записано. На стене. Шестидюймовым монтажным гвоздем.

4. Что-то голубое

Адель работала быстро, накладывала краску мастихином. Она делала наброски чистым цветом, позволяя форме самой проявиться под рукой. Адель выяснила, что лучше всего работает не задумываясь, бессознательно; когда она была полна старательности, краска становилась какой-то густой, липкой, линии не ложились, формы получались неподвижными. Во время работы она позволяла своим мыслям свободно блуждать, иногда ей казалось, что она летает. Адель чувствовала, как ее чувства вырываются наружу, одно за другим, как звезды из-под ночных туч, и в конце концов оставались только цвета, широкие поля света; потом она возвращалась в мир, и вот она, картина, как неожиданный подарок ко дню рождения. Она оставляла ее на какое-то время, на день или месяц, а потом делала завершающие штрихи; и тогда она уже следила за техникой и мастерством.

Иногда ей казалось, что она летает: но сегодня она размышляла о том, что бы приготовить к вечеру для Льюина, Дилайс и Дэйва. Репертуар освоенных ею вегетарианских рецептов был небогат. Первые пришедшие в голову идеи показались ей очень скучными: овощная лазанья, пицца (без салями?), чечевичные крокеты в томатном соусе. Ей хотелось, чтобы блюдо имело успех. Она понимала, что при такой изолированности (в доме даже телефона не было) соседи — это все. Конечно, у них была машина, но Фишгард находился не меньше чем в пятнадцати минутах езды при хорошей погоде, единственной связью с внешним миром был телефон Льюина. В Лондоне у нее были безграничные возможности — в пяти минутах ходьбы находился круглосуточный магазин «Севен-Илевен» (7 дней в неделю, 365 дней в году, как это было гордо заявлено на спичечном коробке), любые мыслимые аварийные службы на расстоянии телефонного звонка и пяти минут езды. Друзья. Компания, от которой порой трудно сбежать. День, проведенный в одиночестве, она считала подарком, а выходные наедине с Джеймсом и Сэмом нужно было задолго планировать. Но здесь! Здесь могло случиться так (черт, да это просто неизбежно), что ей за весь день не удастся поговорить! Ни о чем! Ни с кем! Если Льюин не зайдет, а она не найдет повода сама к нему зайти (у нее уже «кончались» и чай, и перец, и яйца), тогда она приговорена провести целый день в компании с Джеймсом и Сэмом.

Ей стало стыдно от собственных мыслей — в них было что-то дурное, — но все равно ее отношения с Джеймсом были основаны не на разговорах. Когда она подумала о том, на чем были основаны их отношения, стыд только усилился.

Первую совместную неделю они почти не вылезали из постели. Во вторник она выбралась за молоком и сигаретами; в четверг он вылез за курицей с рисом; в субботу они сходили в паб. Там они просидели ровно один час и пятнадцать минут. И обратно в постель. Боже, это было потрясающе. Они сами потом поражались тому удовольствию, которое доставляли друг другу, и даже немного его стыдились. Казалось, этому нет конца. К исходу первой недели они оба были изранены, измучены и нежны от своих усилий. Скажи ему только слово, распутно думала она, у него встает. В ее дорогой частной школе о таких говорили «будь готов — всегда готов». Может пять раз за ночь. Секс бизнес-класса. А размер... Размер, конечно, не имеет значения, прилежно добавила она, но, боже мой, какое огромное значение он имеет! В самый первый раз она, откровенно говоря, глазам своим не поверила, увидев эти габариты, толщину, длину. Она была совершенно уверена, что ей никогда не удастся почувствовать его у себя внутри, но они, конечно, как-то исхитрились.

Вегетарианское карри с рисом? Штрудель с клюквой и грибным соусом?

(Гораздо труднее оказалось засунуть его в рот, но когда им удалось найти правильный угол...)

В воскресенье она вернулась к себе. В понедельник они не виделись, а во вторник она переехала к нему, и с тех пор они в общей сложности провели врозь двадцать шесть ночей. Почти за десять лет. Она с трудом могла в это поверить. И за все это время между ними состоялось считанное число бесед.

А Сэм (благослови его Бог) обычно не заходит дальше дискуссий на тему «а что внутри у этой собаки?» или «а что будет, если съешь деревяшку?», что занимательно, но разговором не является. Разговором считается, когда обсуждают Бога, пищу, короткие черные платья, уцененные с 27 до 15 фунтов, работу, ужасы кормления грудью. Семьи. Такие вещи. Адели понравились (хотя немного напугали) рассказы Льюина о скотобойне: это была настоящая беседа с реальным человеком. Его тоска по говорящей овце слегка ее испугала (она припомнила наклейку на машине, которую как-то раз видела в Хитроу: «Только овечка может убежать от валлийца»), но в конце концов это всего лишь говорило о том, что Льюин тоже был из тех, кто нуждается в беседе. Пусть хоть с овцой...

Три из двадцати шести ночей без Джеймса она провела сразу же после смерти Руфи, когда его неспособность или отказ говорить с ней довели Адель до вспышки неистового гнева. Один раз она толкнула его так сильно, что он потерял равновесие и разбил голову о дверной косяк. Он все равно ей не ответил. Надулся и ушел плакать. Она принялась злобно стирать кровь с двери.

Баранина в горшочке с темным жирным соусом и слегка поджаренными тушеными овощами...

Эту мысль она выкинула из головы. Ну ладно, тогда просто чертовы тушеные овощи. Ей хотелось, чтобы это было нечто милое, но не слишком затейливое. Ей не хотелось, чтобы они убежали, решив, что она эдакая богатая девочка, которая собралась поучать их и демонстрировать свои городские привычки. (Этикет и Манеры. Первый Семестр. Правило Номер Один: Всегда старайся сделать так, чтобы гости чувствовали себя как дома.) Замороженный веджибургер с пюре (сейчас это любимое блюдо Сэма), яичница и жареный картофель.

— Ла-ди-да, — вздохнула она и отошла от холста.

Чего-то в композиции не хватает. А если более определенно выразиться: кучи дерьма. Ей нужен был какой-нибудь тяжелый объект слева внизу на переднем плане. Что-то крупное с мелкими деталями, чтобы уравновесить туманный осенний ландшафт. Потом придумается. Она закурила и пошла пить чай.

* * *

Когда они дошли до «покрепче натяни эту веревку и не шевелись» и Джеймс вбил в землю деревянный колышек, Сэму стало скучно, и он ушел.

— Не уходи из виду! — крикнул Джеймс ему вслед. — И в дом не заходи. Мама работает!

Сэм решил проковырять дыру в каменной стене.

Джеймс видел стоявшую перед ним проблему во всей ее полноте. Дом был, по существу, построен на ручье; с одной стороны была устроена запруда, и вода шла на окружающие поля. В доме было не просто сыро, там все текло. Стало быть: сделать дренаж вокруг дома вроде рва, в канаве положить пористые глиняные трубы; потом труба пойдет через все поле на манер кульверта к отстойнику возле утеса. Это приведет к тому, что на отстойник ляжет дополнительная нагрузка, и придется чаще его осушать (и внимательнее следить за ним в сырую погоду, если, конечно, не хочешь, чтобы дальний конец поля превратился в открытую выгребную яму). Но другого выхода не было. Потом надо будет все посыпать песком. И надеяться на лучшее. Это должно сработать.

Готов поспорить, что здесь нет никаких схем водопровода и электропроводки, мрачно подумал он. И уж точно нет карты уже существующей канализации. Значит, никаких механизмов, работать надо будет мотыгой и лопатой. По его расчетам, работы было недели на две — это еще до того, как он сможет начать делать что-либо в самом доме. Ему придется работать очень осторожно: придется копать бог знает куда, и будет большой удачей не врезать мотыгой по подземному кабелю или трубе. Тише едешь — дальше будешь. Веревка была протянута между двумя колышками: один у дома, другой возле отстойника. Он прошел вдоль нее; получалось примерно двести футов. И не очень ровно, чуть-чуть вверх. Чтобы труба легла под нужным углом, ему придется копать глубже, выравнивать, подкладывать доску. Длинные доски и спиртовой уровень. Господи. Он взял лопату и двинулся вдоль веревки, переворачивая лопатой дерн. Земля была мягкой и, к сожалению, чуть более глинистой, чем хотелось. Глина вообще свинья, а когда она мокрая — просто сука. Почти в два раза больше работы, чем на обычном грунте. Глина липла к лопате, лопата немедленно становилась тяжеленной, на ботинках висели комья грязи, через час начала ныть спина. И потом, все эти камни... Сволочь Себастьян заключил неплохую сделку. Ну, все равно лучше работать, чем думать. Он начал копать от отстойника.

Было прохладно, но через десять минут он уже весь вспотел. Джеймс стянул куртку и свитер, но ветер был неприятным. Он посмотрел на Сэма, методично разрушавшего стену в дальнем конце поля. Он было закричал на него, но остановился. Несчастному ребенку все-таки надо хоть чем-нибудь заняться. Потом они вместе смогут починить стену. Хорошая работа для погожего денька — кладка стены. Лопата достала из земли что-то белое. Мел? Нет, скорее похоже на кости. Джеймс взял предмет в руки и счистил с него глину. Какая-то кость. Неудивительно на ферме. Он провел взглядом вдоль линии колючей проволоки, тянувшейся по краю утеса. На колючках тут и там висели клочки шерсти, Овцы бродят по этим полям десятки, может быть, сотни лет. От них должны оставаться всякие кости, Льюин согласился перевести отару на соседнее поле, пока Джеймс копает. На то, что находилось за невысокой стеной, которую терпеливо рушил Сэм. Джеймс швырнул кость с обрыва и крикнул Сэму, чтобы тот оставил стену в покое.

— Иди попроси маму приготовить мне чаю, — крикнул он. Сэм послушно поплелся прочь. Хороший мальчик. Вряд ли он был хулиганом, как порой казалось Джеймсу. Он был скорее интровертом. Он не хотел быть футболистом, хотел стать архитектором, Господи, помилуй. Но он был отличным малым. Умным, чувствительным, возможно, чуть скрытным, но не слюнтяем. Лопата перевернула еще одну кость.

В доме Адель застыла, держа в руке мокрый пакетик чая: по ее телу неожиданно пробежала дрожь. Сквозняк, наверное. Джеймс занимался аварийно-спасательными работами, он называл это «неотложкой». Забивал досками разбитые окна, чинил электричество. Но пока дом не выглядел обитаемым. Повсюду гуляли сквозняки, тянуло из-под пола и из каминов. Газовый обогреватель, который им одолжил Льюин, она поставила на втором этаже в импровизированной студии. Точнее, Джеймс отнес его туда, ворча: «Зачем он нужен тебе наверху чертовой лестницы». Он все готов сделать для нее, она это знала. Ей хотелось, чтобы он побольше сделал в самом доме, прежде чем заниматься канализацией, но она согласилась с его доводами. Надо как можно больше успеть сделать на улице, пока не стало сыро, пока не начало подмораживать. Как только земля замерзнет, о лопате можно забыть. А что, если придется ходить по дому в двух свитерах и никогда не снимать обувь? Ее опять передернуло. Был только конец октября; Господи, помоги нам пережить февраль. Если мы еще будем здесь в феврале, подумала она и удивилась собственным мыслям. Где ж им еще быть?

На кухню приплелся Элвис. Она села на корточки и сунула руки в его теплую блестящую шкуру. Он восторженно обдавал ее своим невыразимо вонючим дыханием. Адель убрала лицо в сторону, погладила его по животу. Он постепенно старел, на морде появлялись седые клочья шерсти. Флегматичное, спокойное животное, очень любит Сэма. Ни разу не оскалился на него, даже когда Сэм ужасно вел себя. Он был уверен, что у Элвиса съемный хвост, надо только дернуть посильнее.

Раздался стук в дверь, Элвис тявкнул и поплелся посмотреть. Адель двинулась следом, удивленная неожиданно появившимся неприятным чувством, почти тревогой. Это просто пришел Сэм, замерзший и подавленный.

— Привет, Сэмми! Сэмми Дэвис Младший, — сказала она и потерла его холодные ушки. — Чего делал? Отцу помогал?

— Я держал веревку. А потом надо было копать, а я не умею правильно держать лопату, — сказал Сэм. — А потом мне запретили играть со стеной.

Голос у него совершенно отстраненный, подумала Адель. Бедный, замерзший малыш.

— Он сказал: налей ему чашку чаю, пожалуйста.

Она подумала, что «пожалуйста» наверняка было поправкой Сэма. Джеймс не отличался особенной вежливостью.

— Ой как смешно. Я ведь как раз занимаюсь чаем. Разве не смешно?

— Да, — вежливо ответил Сэм с таким видом, будто бы для него в этом мире ничего смешного больше быть не может.

— Ох, малыш, ты совсем замерз. Хочешь горячего молока? Мне кажется, у нас где-то есть шоколадный «Несквик», и это может быть тебе интересно.

— Да, пожалуйста, — сказал он и с трагическим видом пошел за ней на кухню. Элвис тоже пошел с ними, уважительно приотстав.

Адель достала несколько больших листов бумаги для рисования, детские краски и кисточки и пластиковую баночку с волшебной крышкой, которая не давала воде вытечь, даже если перевернуть баночку. В свои семь Сэм уже был знатоком дизайна. Адель оставила его за кухонным столом с кружкой горячего шоколада, на боку которой было написано: «А где львы?» (львы были на дне).

Накинула теплую куртку и понесла чай Джеймсу. Подойдя к нему, Адель остановилась, и дрожь снова пробежала по ее телу: у его ног валялись какие-то крупные белые предметы, в которых даже издалека можно было безошибочно узнать кости. Одну он держал в руке и счищал с нее грязь.

«Не прикасайся к ним!» — беззвучно крикнула она. Он поднял на нее глаза (виноватые, она подумала: почему у тебя такой виноватый взгляд?) и помахал ей костью.

— Джимми? — спросила она, протягивая ему чай. — Что это такое?

— Не знаю. Но их тут полно.

— Это...

— Овечьи. Овечьи кости.

— Ты уверен?

— Ну, либо овечьи кости, либо это останки карликов.

Или детей, подумала она и почувствовала, что у нее начинает кружиться голова.

— Все веселее и веселее, — сказала она. — На фига им понадобилось хоронить здесь карликов, Джи-и-и-и-и-им? — протянула она со своим деревенским бристольским акцентом. Акцентом своих родителей.

— Ну, ты же знаешь, дере-евня, — протянул он в ответ.

Она не отводила взгляда от разбросанных вокруг белых предметов.

— В высшей степени необычно. Элвису понравится.

Она обняла его. Он поцеловал ее в ухо влажными губами.

— Пойдем поедим чего-нибудь, — предложила она.

— Я хочу еще часок покопать. Как у вас там говорят, задето мое любопытство.

— Хорошо.

Она вернулась в дом и стала смотреть, как рисует Сэм; он все время что-то бормотал.

* * *

Джеймс копал. Кости были повсюду. Оказалось, он выкопал канаву гораздо дальше, чем лежала аккуратная линия перевернутого дерна. Овцы с соседнего поля собрались у выбоины, пробитой Сэмом в стене. И смотрели.

Овечьи кости, сказал он сам себе. Просто овечьи кости.

Почему?

Слишком маленькие для человеческих (если, конечно, это не кости детей). Слишком маленькие. Кости крохотных существ. Зачем кому-то понадобилось хоронить крохотных существ? Его мысли лихорадочно вертелись вокруг этой темы.

Он копал все быстрее, с яростью втыкая лопату в липкую вязкую глину. Овцы смотрели на него мертвыми глазами, бесчисленное количество пустых черных маленьких глаз. Они принялись толкать друг дружку; их уши стояли торчком, шеи были вытянуты вперед.

Он бросил лопату и поднял с земли одну из костей. Она наполовину почернела. Жареное мясо. Вот что это такое. Здесь жарили мясо, а кости закапывали.

Сэм рисовал дом. Из трубы шел дым. Адель удивленно наблюдала за ним. Дыма было очень уж много.

Черных костей оказалось очень много, концы некоторых из них были обугленными и крошились. Овцы тихонько блеяли, толкаясь и напирая на стену. Такой странный обычный овечий крик: «бе-е-е-е»: больше похоже на «ме-е-е». «Me». Такой звук издают младенцы. Когда им что-то не нравится. Когда, например, кто-то делает им больно. Сжигает их...

Он покачал головой и поднял лопату с земли. Сэм макнул кисточку в воду; вода в волшебной баночке стала очень мутной. Он снова потянулся к черной краске. Побольше дыма, но теперь не из трубы, а из одного из окон на последнем этаже. Он бормотал все громче, и у Адель опять закружилась голова.

«Не прикасайся к ним!»

«Ме-е-е-е!»

Джеймс перевернул лопатой что-то более тревожное, чем белые кости. Что-то голубое. Небесно-голубое. Он поднял это с земли и увидел, что это шерсть. Кусок шерстяной материи. Обугленный.

«Ме-е-е-е!»

Он застыл с голубым куском шерстяной ткани в руках. Адель увидела, как Сэм бросил кисть, брызнув еще больше дыма на чернейшее небо, выбежал из кухни, распахнул дверь и побежал по полю.

Джеймс швырнул кусок материи с обрыва в море, обернулся и увидел, что Сэм вернулся и роется в липкой земле.

— Сэм? — удивился Джеймс. — Что ты здесь делаешь?

Адель смотрела на них с порога; ее сознание заполнилось черным дымом.

— Он испугался их, — сказал Сэм, — он подумал, что это — злые духи. А они испугались его. Они кричали. Вот так.

Сэм взял в обе руки кости, открыл рот и закричал. Над полями разнесся безумный визгливый вопль ужаса. Он набрал еще воздуха и заорал снова. Это был дикий, нечеловеческий, свирепый первобытный вопль. Джеймс схватил его, и Сэм вдруг обмяк и рухнул на кучу костей.

Мясо на ребрышках с соусом чили.

Адель рванулась к нему, смутно чувствуя, как на нее из-за стены настороженно смотрят черно-белые морды.

Джеймс двинулся ей навстречу, держа на руках Сэма, словно тюк с бельем.

— Беги звони доктору. С ним что-то вроде...

— Здесь нет телефона! Нет телефона! О Господи!

— Адель. — Джеймс говорил громко, но не кричал. — Сходи к Льюину и позвони доктору.

— Может быть, мне лучше остаться с Сэмом? О Господи, да что же это с ним? Почему он кричит?

— Нет. Я останусь с Сэмом. Иди звони.

Адель бегло глянула на Сэма, дотронулась до его головы, а потом Джеймс пошел мимо нее, и она побежала по полю. Она отметила, что овцы разошлись. Больше не на что было смотреть. Все кончилось.

Джеймс отнес Сэма в дом и понял, что ему некуда его положить. Ни дивана, ни кресла. В гостиной вообще не было мебели. Он прошел в кухню и, расчистив место среди красок и кистей, положил сына на стол, хотя чувствовал, что этого нельзя делать. Тело было абсолютно обмякшее. Казалось, что он крепко спит. В уме всплывали обрывки полузабытых слов: эпилепсия, нарколепсия, истерический паралич. Может быть, он просто потерял сознание, словно викторианские женщины, когда их пугали до смерти. Прежде чем закричать, он что-то бормотал о том, что испугался. Могут ли люди терять сознание от страха?

Джеймс смотрел на своего сына, скорчившегося на столе, и пытался заставить себя думать. За то время, пока сюда доберется врач или «скорая помощь», он может сам доехать до Фишгарда. Если необходима срочная медицинская помощь, то будет лучше именно так и сделать, а не заставлять других сначала ехать сюда, а потом обратно. Казалось, было чудовищной ошибкой стоять просто так и смотреть, как мальчик лежит на кухонном столе. Он может оставить Адель записку. Джеймс кинулся искать ручку и бумагу и увидел рисунок Сэма на полу. Дым. Он поднял с пола влажную кисть и написал на обратной стороне рисунка огромными расплывающимися черными буквами:

УВЕЗ ЕГО В ФГРД. ЖДИ У ЛЬЮИНА, ПОЗВОНЮ.

Он начал шарить по карманам в поисках ключей. Вспомнил, что оставил их в куртке. Где эта чертова куртка? Ты сбросил ее у отстойника. У ямы. Он выбежал из дома и побежал вдоль гряды перевернутой земли. Коричнево-зеленый анорак лежал у края выкопанной им ямы. Вокруг уныло валялись кости. Он схватил куртку и бросился назад.

Сэм уже сидел и тер руками глаза.

— Сэм?

— Что?

Сэм посмотрел на него мутным раздраженным взглядом, как всегда бывало, когда он просыпался.

— Как ты себя чувствуешь?

— Горло болит. Я рисовал, а потом упал в яму. Теперь болит горло.

Это от воплей. Интересно, он помнит, как кричал?

— И все? — спросил Джеймс и сделал шаг в его сторону, испытывая необъяснимое нежелание подходить слишком близко.

— Кроме горла, у тебя ничего не болит?

— Ничего. Кто это был возле ямы?

Что?

— Что ты имеешь в виду? — Джеймс подошел к столу и сел у ног Сэма.

— Какой-то человек стоял возле ямы. У него была палка.

Сэм с трудом держал глаза открытыми, как будто хотел спать. Джеймс внимательно смотрел на него.

— Сэм, это я стоял возле ямы. У меня была палка. Я копал. Помнишь?

— Нет, это не ты, — сказал Сэм, сердито покачав головой. — Это был другой человек. У него была палка. Почему я на столе?

— Я хочу отвезти тебя в город. Не хочешь покататься?

— Ладно, только мне хочется спать. Сейчас поздно?

— Пойдем, шеф.

Джеймс помог ему сползти со стола, и мальчик неуверенно встал на ноги. У него был такой вид, как будто бы он приходил в себя после наркоза.

— Мы возьмем Элвиса?

— Нет. Ты можешь идти сам? Хочешь, я тебя понесу?

— Ноги какие-то странные.

Ему удалось доковылять до машины, он залез в нее и заснул на заднем сиденье раньше, чем Джеймс повернул ключ зажигания.

* * *

Адель уставилась в записку, оставленную Джеймсом. Она никак не могла понять, что в ней написано. Прошла целая минута. Потом она подумала: ублюдок, не мог меня подождать? Такое ощущение, что он хотел от меня избавиться. Сволочь! Теперь ей придется ждать несколько часов, и это в том случае, если он вообще не забудет позвонить. Она нашла сигареты и закурила.

Льюин ужасно удивился, когда она прибежала к нему в гараж. Он копался в каком-то моторе. Нет, он просто пришел в ужас. Она кричала: «Доктор! Срочно нужен доктор!» Он просто начал пятиться от нее с гаечным ключом в руках. Она резко рассмеялась. Очередная баба кидается на него с ржавым гвоздем.

Пройдет по меньшей мере полчаса, прежде чем Джеймс сможет позвонить. И наверняка ему придется какое-то время проторчать там. Час, наверное. Она посмотрела на часы: всего четверть второго! Она чувствовала себя так, будто не спала несколько дней. Вышла из дома, пошла по полю. Казалось естественным пойти вдоль прокопанной Джеймсом канавы. Потом по дорожке из желтого кирпича. И в конце концов остановиться у ямы.

Она наклонилась и заглянула туда. Черная земля, влажная на вид. Несколько костей. Что могло заставить Сэма так кричать? Что он увидел? Когда он был маленьким, она несколько раз замечала за ним странность — он сидел, уставившись в абсолютную пустоту, и глядел из своей кроватки туда, где могла бы находиться голова взрослого человека. Однажды он вытянул руки и сказал: «Да! Да!» — радостно лепеча. Она решила, что дети всегда видят каких-то призраков. То же самое бывало с Элвисом. Он мог неожиданно замереть, прижать уши и зарычать. А вокруг никого. Но Элвис еще всегда рычал на людей в шляпах и (к ее постоянному стыду) на негров. Расист. Где он этого набрался?

А потом она подумала: а где Элвис? После нескольких непродолжительных формальных встреч с овцами, не приведших к определенным результатам, он решил держаться от них подальше. Ему просто не понравилось, как они смотрели на него, решила Адель. Несколько секунд бессмысленного глазения друг на друга — он опускал голову, начинал пятиться и облизываться. В нем явно не просыпалось врожденное желание согнать их в стадо. Она обошла вокруг отстойника и увидела его: на морде стыдливая ухмылка, между лап — кость. Она рассмеялась. С точки зрения собаки, мир и все в нем — это просто еда. Всего лишь мясо.

Она сходила в дом за поводком, вернулась, подняла с земли кость (Элвис посмотрел на нее с укором, но не более) и пристегнула его к поводку.

Когда она шла по полю и потом по дороге, ею овладело какое-то странное чувство беспечности: просто пошла погулять с собакой. Ее сын (насколько она знала) лежал в коме в больнице в Фишгарде (а дочь была мертва), но прочь унылая печаль! Она никогда не сомневалась в том, что рано или поздно с Сэмом что-нибудь приключится. Вот и приключилось. И она испытывала облегчение. Ей не терпелось увидеть выражение на лице Льюина, когда она снова перед ним возникнет! Надо надеть маску для Хэллоуина и зеленый парик: тогда ему будет о чем поразмыслить.

* * *

Джеймс припарковал машину возле аптеки («Ренфру и сыновья — Лекарства по рецепту», как гласила не самая грамотная вывеска) и вошел внутрь. Через несколько минут он вышел наружу и направился туда, куда указала ему продавщица (миссис Ренфру или сын в женском платье?): через площадь (которая, надо отметить, была треугольной), направо по Нью-Черч-роуд, потом налево.

Дверь открыла женщина: нет, доктор навещает пациентов. Что-то срочное? Джеймсу было неловко сказать, что да, срочное, когда пациент крепко спал на заднем сиденье, не кровоточил, а пускал слюни и ни малейшей царапинки на нем не было, вообще никаких повреждений. Если не считать больного горла.

— Не знаю, — неуверенно проговорил Джеймс. — Мы очень тревожимся за него.

Женщина, которая на своем веку видела несколько тысяч встревоженных родителей, посмотрела на него с сочувствием.

Когда стало понятно, что эта женщина в аккуратном шерстяном костюме с парикмахерской завивкой ждет чего-нибудь еще, Джеймс добавил:

— С ним был какой-то припадок.

— А, понимаю. Доктор (Джеймс расслышал заглавную "Д") вернется около двух на обед. Если это что-то срочное, можно вызвать «скорую» и отвезти его в больницу в Хаверфордвесте. — Помолчав, она осторожно добавила: — Если хотите, я бы могла на него взглянуть. Я дипломированная сестра. Не врач, но могу посмотреть.

Джеймс не мог не уловить в ее голосе надежду.

— Ой, правда? — сказал он с облегчением, но по-прежнему неуверенно.

Он не сомневался, что в «скорой» не было нужды. «Скорые» предназначены для сильных кровотечений, сердечных приступов и переломанных ног. Не для маленьких детей с больным горлом, которые вытворяют странные фокусы. Тревогу вытеснила неловкость. И нежелание причинять беспокойство.

Джеймс не без труда поднял Сэма с заднего сиденья (для своих семи лет он был крупным и весил много, целую тонну) и внес его в дом. Женщина-неврач проводила его в кабинет. Джеймс положил Сэма на коричневую виниловую кушетку с регулирующейся высотой, покрытую бумажной простынкой. Он потоптался по помещению, пока она делала все то, чему учат медсестер (температура, давление, пульс), никак не беспокоя Сэма. На стене он обнаружил большой сертификат в нарядной рамочке, а рядом с ним еще один, поменьше, не такой выдающийся: Силвия Энн Касл, старшая сестра.

— Как давно он спит? — спросила, он; отдирая липучки тонометра.

— Как давно? Около получаса. Он потерял сознание, потом очнулся, потом заснул. В машине.

— С вашего позволения, я его разбужу.

— Да, конечно.

— Как его зовут?

— Сэм.

Склонившись над мальчиком, она погладила его по лбу (абсолютно сухому).

— Сэ-эм, — пропела она. — Сэ-эм. — Так нежно, что Джеймс удивился, с какой готовностью Сэм открыл глаза и заморгал. Обычно, для того чтобы его разбудить, нужно было устроить что-то, эквивалентное падению самолета на крышу дома. — Не бойся. Ты просто спал. Я хочу снять с тебя джемпер. Хорошо? Ты можешь поднять руки? Вот так, мой хороший.

Она раздела Сэма до пояса. Он с серьезным видом ей помогал. Она достала из шкафчика предмет, похожий на карандаш, и посветила им ему в глаза.

— Я делаю только то, что сразу же сделали бы в любом приемном покое, — спокойно сказала она, положила офтальмоскоп обратно в шкафчик и села на кушетку рядом с ним. — Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Голова? — Она погладила ему лоб.

Сэм наблюдал за ней с благоговейным ужасом; его маленькая белая грудь казалась болезненно тощей рядом с этой крупной, тяжелой женщиной.

— Нет. Только горло болит, — четко доложил он, попытавшись, впрочем, придать своим словам немного драматизма.

— Давай-ка посмотрим. Открой рот.

Она включила лампу, повернула ее в его сторону, достала из нагрудного кармана очки, надела их и заглянула Сэму в рот.

— Хорошо. Можешь одеваться.

Джеймс беспомощно крутился рядом.

— С ним все в порядке? — смущенно выпалил он. Силвия Касл подняла на него глаза.

— Очевидно, что непосредственной угрозы нет. Вы говорили, что был какой-то приступ?

С чего начать...

— Он закричал, а потом потерял сознание. Только это был не просто крик, это...

— С ним раньше случалось такое?

— Нет. Никогда.

— Простите за вопрос, с ним ничего не происходило перед этим?

Джеймс не сразу понял вопрос.

— А. Нет.

— Были какие-нибудь затруднения дыхания? Кусал язык? Конвульсии, судороги?..

— Нет, я бы не сказал, но...

— Головой не ударялся?

— Нет.

— Что-нибудь еще, что бы вы могли рассказать? — Она смотрела Джеймсу прямо в глаза.

— Нет, — сказал он наконец. — Просто кричал.

— Хорошо. Благодарю вас. — Она повернулась к Сэму. — Сэм? Ты помнишь, что случилось?

— Я рисовал. А потом мне показалось, будто я падаю в какую-то яму. А потом я был на столе.

— Все верно, он упал в яму, которую я копал. Он что-то говорил...

— Минутку, пожалуйста, — остановила она его. — Сэм, ты странно себя чувствовал, когда падал в яму? У тебя не было, ну, я не знаю, какого-нибудь непонятного ощущения, как будто тебе все снится?

— Нет, но там был кто-то, и он что-то мне говорил, и у него была палка.

— Это был я. С лопатой.

Она некоторое время неотрывно смотрела на Сэма, а он, виновато моргая, смотрел на нее.

— Хорошо. Если вы хотите подождать доктора, он скоро приедет. Если хотите, покажите его доктору. Доктор скажет, что надо делать.

Она прошла к раковине и вымыла руки.

— Я принесу вам чаю. Посидите, пожалуйста, в приемной. Сэм, хочешь апельсинового сока?

Сэм грустно кивнул. Он выглядел слегка разочарованным. — Да, пожалуйста.

Все было не так, как в сериале «Катастрофы». Не хватало машин.

* * *

В приемной, где они сидели, был электрический камин и изодранные журналы вроде «Панча» и «Леди». Сэм начал было рассматривать комиксы в «Панче»; он прочитал подписи к рисункам, задумался о чем-то, потом начал:

— Пап...

Вернулась Силвия Касл с чаем и апельсиновым соком.

— Это ваша машина стоит у ворот? — неодобрительно спросила она, протягивая Джеймсу чай.

Джеймсу пришлось признаться.

— Боюсь, мне придется попросить вас переставить ее, мистер?..

— Туллиан. Джеймс Туллиан.

— Мистер Туллиан. Дело в том, что именно на том месте паркует свою машину доктор. Вы можете переставить свою машину чуть дальше.

— О да, конечно, — тут же отреагировал Джеймс на властный голос сестры Касл. Он подумал, что многим тысячам людей довелось испытать точно такие же чувства. Он потрепал Сэма по голове. — Вернусь через минуту, шеф.

Сэм посмотрел, как он уходит, а потом озадаченно уставился в комиксы. Силвия несколько секунд смотрела на серьезного мальчика; что-то тревожило ее в нем, но она не могла понять что. Она нахмурилась, вышла на улицу, встала у дверей. Здесь она поняла, в чем дело.

Бормотание. Тягучее, немузыкальное, нудное, похожее на жужжание пчелы. Она прислушалась; он останавливался только, чтобы перевести дыхание. Он непрерывно бормотал. Бормочет, кричит, теряет сознание. Без дела не сидит. Нет ничего удивительного, что его отец ополоумел. А где, кстати, его мать? Она вздохнула и вернулась в кабинет, чтобы завести новую карточку, на Сэма Туллиана. Она не удивится, если эта карточка быстро растолстеет. А карточки мистера и миссис — это лишь вопрос времени.

* * *

На этот раз Льюин лишь раздраженно посмотрел на Адель, когда увидел, как она идет по тропинке с собакой. Он тут же заметил, что в руке она держит кость, но это его не удивило. У него начало создаваться впечатление, что ее лифт не доходил до верхнего этажа, как сказал бы Дэйв, ненасытный читатель американской литературы (обычно такие высказывания относились к Дилайс).

— Это всего лишь я! — крикнула она и помахала рукой. Льюин оторвался от мотора и вежливо улыбнулся ее объяснению. Ей жутко неприятно причинять ему столько беспокойств, но если он не против, она бы подождала звонка Джеймса у него...

— Значит, у него есть номер моего телефона, так? — спросил Льюин, подняв брови.

— О, черт! Простите. Я не знаю. Ваш номер есть в справочнике?

— Нет.

— Черт!

Будь прокляты эти нелепые подозрительные люди! Ну какого хрена его там нет! Ей так хотелось орать на него, но она сдержалась. Соседи.

Льюин вздохнул.

— Могу отвезти вас в город, если хотите. Займет не больше четверти часа.

Адель ненавидела одалживаться. Она всегда была самостоятельным человеком. Она никогда не позволяла Джеймсу делать эти дела (так она их называла) по дому: менять лампочки, открывать крышки. А теперь вот она мешает работать человеку, заставляет работать шофером. Но у нее нет выбора. Это Джеймс во всем виноват. Что его понесло вот так? Истерика. Сейчас, наверное, стоит в телефонной будке в Фишгарде и орет на оператора, требует дать ему номер, который нигде не указан. Он хоть адрес-то знает? (Она-то сама знает этот адрес, если на то пошло?)

Она согласилась, и Льюин пошел в дом смывать машинное масло с рук. Она вдруг обнаружила, что до сих пор держит в руке кость. О чем она думает, разгуливая по валлийским деревням с костью (овечьей костью, мысленно поправила она себя) в руке? Как леди Макбет? Нет, для этого не хватает крови. Овечьей крови. Она вспомнила ужас, охвативший Льюина на скотобойне. Он правда думает, что я сумасшедшая. Ему приходится возиться с сумасшедшей. От этой мысли ей стало жутко. Она опять недобрым словом помянула Джеймса. Это все из-за него. Не нужно было начинать эти раскопки. Бог знает, что еще там можно откопать.

В ее сознании всплыл рисунок Сэма; она швырнула кость в сторону, далеко, как только смогла, и кликнула Элвиса.

А потом подумала: тортилья с острым сыром и салат. Все это можно будет купить в городе. И гуакомоль[1]. И экзотический салат из фруктов.

5. Сбивчивые показания

— Па-бам!

Адель вошла в комнату, держа в каждой руке по тарелке и еще одну удерживая локтем, и проплыла к столу, за которым послушно сидели и улыбались друг другу Дилайс, Дэйв, Льюин и Джеймс. Льюин надел рубашку с короткими рукавами, ту, что Дилайс подарила ему на прошлое Рождество. Дилайс была великолепна в пестрой шелковой блузе и жемчугах («Настоящие! — шепнула она Джеймсу, когда он делал Дилайс комплимент. — Можешь попробовать на зуб!»). Дэйв нервно усмехался, спрятавшись в свитер из хорошей шерсти неопределенного фасона. Джеймс надел элегантную белую рубашку и зачесал волосы назад.

— Па-бам!

Когда она профессионально расставляла перед гостями блюда, в комнате повисла тишина. Такие моменты иногда виделись ей в ночных кошмарах. Гости бегали глазами по тарелкам друг друга. Льюин уставился в пустоту. Катастрофа.

— Ну, разве ж не чудесно? — в конце концов проговорила Дилайс, заговорщически улыбаясь мужу. — Я уверена, что такое мне еще пробовать не доводилось! Как это называется?

Барахтаясь в бездне отчаяния, Адель выдавила из себя улыбку.

— Тортильи. Это мексиканское блюдо.

Отчаянно храбро Дилайс отрезала кусочек от картонной штуковины, лежавшей перед ней на тарелке, и впилась в нее зубами. Ее глаза горели.

— Ах! — Она затрясла головой. — Ах, но ведь... — Она посмотрела на наблюдающие за ней глаза. — Вкусно. Очень вкусно.

Джеймс бросил взгляд на Адель и начал есть. За ним последовал Дэйв. Потом Льюин.

— Не нужно пользоваться приборами! Просто берите руками! — объясняла Адель, демонстрируя всем, как надо есть.

Гости неохотно отложили в сторону свои ножи и вилки.

— Есть еще салат. Накладывайте. И еще есть гуакомоль с соусом авокадо. И кукурузный хлеб.

Адель положила еду себе в тарелку. Она чувствовала себя рабом при дворе императора Нерона, в обязанности которого входило проверять, не отравлены ли кушанья. Мексиканская кухня, подумала она и вздохнула. Когда она впервые приготовила буррито, ей пришлось силой заталкивать их в Джеймса; он только сидел и пялился на них с отвращением.

Она налила себе вина (вообще-то нужно было подавать со светлым пивом в бутылках, но на тортильи ушло столько времени, не говоря уже о кайенском перце), засмеялась и начала рассказывать о том, как охотилась за всеми этими экзотическими продуктами.

— И в тот момент, когда я уже сдалась, я вдруг их увидела. Видимо, «Спар» года два назад пытался покорить южноамериканский рынок и на складе кое-что осталось! Целый ящик. Менеджер чуть меня не расцеловал! Нет, в банках все это можно хранить вечно, — быстро успокоила она, — а менеджер был таким милым, он знал, что где-то еще они остались. Поэтому я пригласила его на следующий ужин. Он сказал, что ему всегда было интересно, как это можно...

Джеймс окатил ее патентованным взглядом, мол, успокойся-ка, и она замолкла, не переставая улыбаться. Дилайс захотела выяснить, как это готовить. Адель была счастлива, просто счастлива ей это рассказать. Дэйв переместил взгляд на Льюина, который жевал и жевал, прилежно и внимательно.

Когда любопытство Дилайс иссякло, в разговор вступил Дэйв:

— В десять начало.

Льюин промычал нечто похожее на согласие.

— Перестань, Дэвид, — сказала Дилайс, но его так просто было не застыдить.

— Бруно и Тайсон. Нельзя такое пропустить.

— Разве это сегодня? Я думал, матч уже состоялся несколько недель назад. Совсем потерял счет времени, — сказал Джеймс, напомнив Адель о своих бесконечных бдениях перед телевизором. Она нежно посмотрела на него и прикоснулась к его руке.

— Здесь нет телевизора, любимый.

— Ну, я как раз думал, мы пойдем смотреть ко мне, — сказал Льюин. — Это же недалеко. Нельзя такое пропустить.

— Дель?

Он смотрел на нее металлическим взглядом. «Попробуй помешай мне испортить твой первый ужин и пойти пялиться на двух мужиков, которые лупят друг дружку...» Она чувствовала, как нежность оставляет ее.

— Если вы не против, я с вами не пойду. Мне никогда не нравился вид крови.

— Мне тоже, — с чувством сказала Дилайс и опустошила свой бокал.

— Два взрослых человека пытаются убить друг друга за деньги.

Дэйв бросил взгляд на ее бокал: Дилайс потянулась к бутылке.

— А больше в этом ничего нет, — уверенно добавила Дилайс. Адель мысленно зааплодировала ей. — Как можно ударить человека, которого не ненавидишь, которого вообще не знаешь? По-моему, это глупо.

Это был явно старый аргумент, и никого он особенно не задел. Возникла короткая пауза. Было уже половина девятого. Если они собирались разделаться и с тортильей, и с гуакомолем, и с салатом из экзотических фруктов, то надо было поторапливаться. Мужчины набросились на чуждые им яства с заметно окрепшей решимостью, и Адель возненавидела их за это. Особенно Джеймса. Подонок. Она улыбнулась ему, занятому борьбой с тортильей. Подонок. Ты свое получишь.

* * *

Наверху Сэм лежал на полу возле лестницы так, чтобы его не было видно, и слушал. Всю свою жизнь он слушал. Слушал, как плачет Руфи (всегда). Слушал, как кричит мама. Слушал, как папа пытается что-то объяснить. Мама любила папу. Папа любил маму. Но слова значили у них не одно и то же. Он знал и о «времени спать» — когда они ужасно любили друг друга. Он понимал, почему его просят уйти. Чтобы они могли любить друг друга. То, что они говорили, значило больше, чем слова. Он знал это. Именно так сейчас и было. Он придвинулся чуть ближе и внимательно прислушался, что-то бормоча.

* * *

В девять сорок никакой еды не осталось. Кофе? (Настоящий кофе, сваренный в кофеварке, которую Джеймс считал инструментом классового угнетения. Он считал, что кофе нужно брать из банки.) Я не буду. Нет, я тоже не буду, спасибо.

— А я бы с удовольствием выпила кофе, — сказала Дилайс. — Все было так вкусно, Адель. Вот бы мне научиться так готовить. У нас с Дэйвом только тушеная фасоль, карри и, это, черт его знает, как оно называется!

Адель безмятежно ей улыбнулась. Льюин собрал тарелки и отнес их на кухню. Она пошла за ним следом, чтобы включить кофеварку.

— Как жалко, что вам надо уходить! Мы только начали узнавать больше друг о друге, — сказала она и услышала, как фыркнула Дилайс:

— Думаю, если передача начинается в десять, то вам пора.

Льюин кивнул и, замешкавшись у дверей (Господи, какой же красавец), поблагодарил ее за ужин, вежливо, но искренне.

Потом он ушел поднимать мужчин, а на кухню пришла Дилайс.

— Как вы доберетесь до дома? — спросила Адель.

— А, пешком дойду, это недалеко. Или могу остаться. Со школы не ночевала у подруг!

Адель улыбнулась.

— У меня есть немного травки, — задышала Дилайс ей в ухо. — Что скажешь?

И они засмеялись над своими жалкими угрюмыми мужиками.

* * *

У Льюина в холодильнике было пиво. Пиво и старенький телик. Джеймс никогда особенно не увлекался спортом, хотя играл в футбол в школе и в университете. Во втором или третьем составе. Однажды он ненадолго вошел в запасной состав, когда работал в Совете Большого Лондона. Он никогда не был человеком команды. Но проявлял интерес, мог поддержать беседу в парикмахерской и втайне безумно гордился собственным мастерством. Или былым мастерством. Мяча он не касался, сколько уже, лет пять? (Где он мог его коснуться?) И гордился собственным телом (былым телом, мрачно подумал он, невольно подтягивая живот). Бедра будто... как там говорила Дель? Бедра будто ураган. Черт его знает, что это, улыбнулся он. Он был откровенно пьян, сварлив и одинок. Джеймс развалился перед огромным цветным телевизором. Дэйв и Льюин сидели на диване. Крутили рекламу. Дэйв что-то сказал Льюину, Льюин что-то пробубнил в ответ. Джеймс ничего не расслышал. Он улыбался.

— Как дела у твоего парня? — спросил Дэйв, поворачиваясь к нему. — Я слышал, у него был припадок.

— Да. Но сейчас все в порядке. Ничего особенного, — сказал Джеймс.

— Надо тебе сказать, Дилайс очень хочется им позаниматься, — сообщил Дэйв. — Она воображает себя целительницей. Меня при этом ни от чего не исцелила. Скорее даже наоборот.

Все засмеялись.

— Дель считает, что чувствует разные вещи. Говорит, что чувствует что-то в поле. Ей не нравится, что я копаю, — сказал Джеймс и сразу же почувствовал, что атмосфера в комнате помертвела, а Дэйв и Льюин застыли на диване. Неожиданно на экране снова появились Бруно и Тайсон. Экран заполнился кровавыми опухшими глазами, красочными трусами, бегающими друг за другом по кругу. Джеймс почувствовал позыв, встал и пошел в туалет. Честно говоря, его походка не была слишком устойчивой, его слегка качало. Поизносился. Но все равно хорошо сидеть в чужом доме, где наверху нет никаких детей, глубокие мягкие кресла, центральное отопление, цветной телик. Он и не понимал, насколько ему всего этого не хватало. На ферме можно было себя почувствовать уютно, только лежа в постели. И там никогда не было по-настоящему тепло. К тому же ему казалось, что не стоит приносить пиво домой. Адель за вечер выпивала три четверти банки. Он всегда допивал за ней. Она, конечно, ничего не говорила о пиве, но и он никогда ничего не говорил о ее поганых сигаретах. У каждого свои изъяны.

Когда он вернулся в комнату, Льюин говорил:

— ...не знал об этом, вот и все.

— Чего не знал? — весело крикнул он, но тут же замолк. Дэйв и Льюин не делали ничего странного, не переглядывались, не отводили глаз, но каким-то образом всем своим видом они что-то сообщали ему, как вопит по ночам автомобильная сигнализация. Что-то нейтрально-тревожащее. Сэм. Жесткая неприятная мысль, как кусок стеклопластика за шиворотом. Сэм уснул на заднем сиденье. Из телевизора раздался рев, Бруно шатался, прикрывая лицо перчатками, один его глаз начинал синеть.

— Это хорошо, что кто-то теперь позаботится о ферме, — не очень убедительно сказал Дэйв. — Разгром там полнейший, это точно.

— Ага. И я считаю, кто-то приложил к этому руку. Не похоже, чтобы такое случилось от старости и огня. Похоже, был поджог. Известно, как начался пожар?

Все трое не отрывали глаз от экранов. Потом Джеймс услышал голос Льюина, тихий и нерешительный.

— Джеймс. Мне хочется тебе кое-что рассказать, если ты не против.

Дэйв хлебнул из своей банки и посмотрел на Льюина.

— Я уже говорил с миссис Туллиан. Не знаю, рассказала она тебе что-нибудь?

Адель? Она ничего не говорила. Из-за Сэма, а потом из-за приготовлений в ужину они вообще почти не разговаривали. (По правде говоря, они уже много лет почти не разговаривали, поправил он себя.)

— Нет.

— Ну, в общем, дело такое. Несколько лет назад в доме жили люди. Не очень хорошо жили. У них случились неприятности.

Дэйв с сочувствием посмотрел на Льюина; тот мучился, не зная, как начать.

— Да, у них возникли всякие проблемы, понимаешь, и...

— Рауль и Эдит Шарпантье. Французы. Он — француз, — Дэйв продолжил рассказ, и Льюин с облегчением откинулся назад и припал к своей банке, не отрывая глаз от кровавой битвы на телеэкране.

— Они приехали в 1966 году, красивая молодая пара с двумя маленькими девочками в год разницы, ужасно милыми. Рауль был парень что надо. Раньше он был архитектором, вроде довольно успешным. Проектировал дома. Я видел фотографии некоторых его зданий. Мне показалось, что они какие-то странные, но пользовались успехом, он на них прилично заработал. Они мечтали о Тай-Гвинете. Ну, я бы сказал, он мечтал. Он думал, что ему удастся получить разрешение на строительство на этой земле. Рауль хотел построить новый дом, а потом снести старую ферму. Он показывал мне разные планы, рисунки и такую штуку, ты не поверишь. У него была обсерватория и платформа, которая выступала с утеса, как палуба. Он собирался разбить на утесе сад так, чтобы он висел. По-моему, чертовски непонятная штука, но так оно и было. Но ему не дали разрешения на строительство, совет не позволяет здесь строить ничего, кроме сараев. А дом наверняка запрещено сносить. Я думаю, он об этом знал, но подумал, что, раз он такой важный архитектор и все такое, ему пойдут навстречу. Но не пошли. Очень он досадовал.

В общем, они сначала приезжали на выходные, а потом переехали. Он кое-что перестроил, совсем немного. Мне кажется, что после этих дел с советом он пал духом. А потом у них начались бесконечные вечеринки. Было это так: в пятницу весь день приезжали огромные шикарные машины. Одно из полей Рауль отвел под стоянку. Он поставил фонари по краю утеса и вдоль дорожки на пляже. Повсюду были расставлены колонки, играла музыка. Шум страшный. Я иногда заходил к Льюину, и даже отсюда все было слышно. Грохотало, как я не знаю что. Даже не спрашивай, что это была за музыка, у меня нет слуха, но очень громко. Так, наверное, надо сказать, да, Льюин?

— Так точно.

— Это продолжалось с пятницы на субботу, с субботы на воскресенье, а потом все таратайки уезжали. Дело было летом. Однажды мы с Льюином пошли посмотреть. Прямо как дети: прятались по кустам и все такое. Смешно, ей-богу. И мы их увидели: они все вышли на лужайку перед домом, огни горели, музыка играла. Танцы. Все пьяные в ноль. Бог знает, чем там они еще занимались. Льюин нашел это... как ты говоришь? Льюин?

— Шприц.

— Точно, шприц. Внизу, на камнях. Они там совсем рехнулись. Это все были друзья Рауля. Из Лондона. — Дэйв постарался, чтобы это не прозвучало обвинением, но стало очевидно, что для Дэйва Лондон был средоточием человеческой безнравственности.

— Мы даже видели там кого-то из телевизора, да, Льюин?

— Так точно.

— Одного из этих ток-шоу, актер или что-то такое. И их женщины, ну, я говорю «женщины», хотя некоторые были просто девчонками, ходили почти без ничего. При этом нас он не приглашал, верно?

— Не приглашал.

— Не приглашал. — Дэйв рассмеялся. — Не могу сказать, что меня это удивляет. Знаменитости всякие... Мы бы не вписались, я так скажу. Все равно бы ушли оттуда.

— Дилайс хотела пойти, но это уж она такая. Уважает вечеринки, это у нее есть. Тебе бы послушать, как она поет!

Льюин пошел на кухню принести еще пива.

— Вот, так все и происходило. Все лето у него были вечеринки, раз в две недели примерно. Мы уже привыкли к этому.

Льюин не привык. При его образе жизни присутствие под боком откровенного веселья, наслаждений и компании постоянно его раздражало. Одно дело — быть одному, совсем другое дело — быть одному, когда рядом постоянно устраивают вечеринки. Он вспомнил, как лежал в постели, слушал грохот музыки, взрывы смеха, удивленные возгласы. Он чувствовал себя так, как будто его туда не пускали. Притом, что ему не так уж сильно и хотелось. Притом, что он ненавидел пьяных. Он сам удивлялся, как сильно все это его мучило. Так и не смог привыкнуть.

— А однажды ночью Льюин услышал вопли. Так, Льюин?

— Так. — Льюин не собирался рассказывать и это.

— Да, он услышал вопли и пошел посмотреть. Там все носились в панике. Потом приехала полиция, «скорая помощь»... Из Хаверфордвеста. Я тоже подошел, когда услышал; было около трех. Какая-то женщина свалилась с утеса. И погибла. Случайно. Полиция многих увезла, чтобы допросить, в том числе Рауля. Несколько часов ушло на то, чтобы разобраться. Им пришлось лебедкой поднимать тело, пока его не смыло приливом. Мельтешили туда-сюда... Верно, Льюин?

— Точно.

— Вот так все и было. Одно время мы от них ничего не слышали, вечеринки прекратились. Рауля с Эдит встречали в Фишгарде. Она тогда носила солнечные очки, в глаза никому не смотрела. Ни с кем не разговаривала. А Рауль каким был, таким и остался. Такой обаятельный-обаятельный, верно?

— Точно.

— Полон разных планов и идей. Интересный человек. Очень высокий, красивый, загорелый, держался прямо, как будто раньше военным служил, Эдит держал под руку. Они были как будто из кино: она в своих очках... Это сложно объяснить.

Потом Эдит исчезла. Рауль сказал, что она плохо себя чувствует и ей надо отдохнуть. Она присматривала за детьми, им тогда было девять и десять, наверно. Их я никогда не видел.

— Мы сначала ничего не поняли, да? Вообще об этом не думали, правда? — неуверенно проговорил Льюин.

Джеймс все еще не мог оторвать глаз от двух взрослых мужчин, выбивавших друг из друга дурь, хотя у него появилось отчетливое ощущение, что если его попросят рассказать, что происходит на экране, он не сможет этого сделать.

— Дилайс, правда, говорит, она чувствовала, что что-то не так. Ей надо верить.

— Точно.

— А потом к нам повадились полицейские. Проводили следствие. Коронер решил, что это был несчастный случай, но полиции это не очень понравилось. Они все расспрашивали про Рауля, но мы мало что могли им рассказать. Дилайс пересказала им свой сон о детях, но я не думаю, что они приняли ее всерьез. Я думаю, посмеялись в кулак, но вежливо все записали.

Джеймс никак не мог привыкнуть к неровному повествованию, полному недомолвок. Он вдруг обнаружил, что думает совсем о другом. Дэйв явно к чему-то вел, но пока смысл имела лишь брошенная Льюином фраза: «У них начались неприятности». Это было похоже на то, как Адель сказала: «Просто не повезло». Он вспомнил, как стоял на краю утеса с куском голубой шерстяной ткани в руках.

— Когда я встретился с Раулем в следующий раз, он сказал, что Эдит не стало лучше, что им пришлось отправить дочек в пансионат, потому что Эдит больше не могла заниматься ими. Я спросил, что с ней такое, и он сказал, что нервы. Он советовался с одним доктором в Лондоне, на Харлей-стрит, по-моему. Сказали, что ей нужен покой. Она ни с кем не может встречаться. Льюин как-то раз зашел к ним, да?

— Да.

— Рауль его не впустил. Сказал, что Эдит расстроится, если в доме будут посторонние.

— Расстроится. Точно.

— Только это я и мог сказать Дилайс, чтобы она не ввязывалась. Объяснил ей, что если она будет там вертеться, у нее начнутся неприятности. Мы даже несколько раз поскандалили из-за этого, честное слово! Я сказал, что это ее не касается, но она говорила, что мы должны что-то предпринять, вызвать полицию. Но она ничего не сделала. Ну, какое-то время ничего не происходило, и я решил, что все кончилось.

В телевизоре начались активные события. Один из боксеров рухнул на пол. Комментатор сказал: «Похоже, у него травма глаза».

— Потом к Льюину пришли. Эдит пришла. Ну и видок у нее был, да, Льюин?

Льюин только хмыкнул.

— Ну, она сказала Льюину, что Рауль вроде тронулся. Она считала, что это он убил ту женщину, что свалилась с утеса. Он угрожал ей ножом, а потом столкнул вниз. Она говорила, что он принимал какие-то наркотики.

(Рауль Шарпантье стоял на вершине утеса, руку саднило от жгута, с помощью которого минуту назад он накачал вены на предплечье так, что они стали похожи на струи воска, стекающего по свече. Он втянул в шприц немного крови, ввел раствор в вену и кинул инструмент вниз, туда, где находился пляж. Рауль Шарпантье держал на руках это прекрасное ароматное творение и танцевал: Чарли Паркер, Диззи Гиллеспи.

У Рауля Шарпантье в руке стилет, резная рукоятка слоновой кости. Он играет им. Прекрасная вещица с острым лезвием. Они танцуют у края утеса, остальные пары танцуют ближе к дому, в полумраке. Эдит наблюдает за ними из окна спальни, у нее болит голова. Прохладный вечер после жаркого безветренного дня, с моря тянет бризом. Она невыразимо несчастна. Она смотрит на них.

Женщина прижимает голову к груди Рауля. Он гладит ей спину ножом, и они скользят, медленно, томно. Она резко поднимает голову, озадаченно улыбается. Она удивлена. Она делает шаг назад, говорит «Ой!» и падает. Рауль кричит «Осторожно!», подбегает к краю утеса, все бегут в его сторону. Он кричит: «Она упала!» Эдит не двигается с места. Она потрясена тем, что нисколько не потрясена, что понимала, что происходит, с самого начала, что ничего не делала. И это случилось. Она отходит от окна; поздно, Рауль заметил ее. Она запирает дверь в спальню. Расчесывает волосы. Лицо в зеркале отвратительно. Она должна защитить девочек. Она не знает как.)

— Говорила, что он собирается убить ее и детей. Она думала, что он дьявол. Эдит решила, что он принес эту женщину в жертву. Она говорила, что все, кто были на той вечеринке, в этом участвовали.

— Все. Каждый, — твердо сказал Льюин.

— Верно. Дилайс сказала, что это называется паранойя, но то, что она объясняла, я не понял. Ты что-нибудь знаешь о паранойе, Джеймс?

— Надо Дель спросить, она образованная, — сказал Джеймс, удивившись собственному тону.

* * *

Дилайс категорически отказалась мыть посуду.

— Пусть твой красавчик моет, — сказала она. — Или ты его еще не приучила к труду?

— Боюсь, что нет, — сказала Адель и улыбнулась.

— И тебе все равно?

— Ну, как сказать...

Когда она познакомилась с Джеймсом, она подумала, что он самый сексуальный мужчина, кого она видела. Так и оказалось. Он ей нравился или она к нему привыкла, не важно, но именно поэтому. Нет, было, конечно, что-то еще... Она почувствовала, что ее мысли разбегаются, и отбросила их.

— Все равно. Совершенно. Серьезно.

— Кстати, я скрутила совсем слабенькую, — сказала Дилайс, отрываясь от дела. Она манипулировала листочком папиросной бумаги и сильно измельченными фрагментами какого-то растения из полиэтиленового пакетика. Тайская травка. Адель относилась к поколению, не имеющему четкого представления о наркотиках. Слишком молода для кислоты, слишком стара для экстази. Но с тайской травкой она была давно знакома. Ей приходилось выхаживать людей с «сердечными приступами», параноидальными галлюцинациями, приступами депрессии такой силы, что потом уже никогда не удавалось почувствовать себя легко, изматывающими приступами смеха, которые сменялись приступами зевоты, доходившими до потери способности дышать, после чего несколько дней болело лицо. Однажды они с Джеймсом покурили такой травы, и их так сильно развезло на секс, что... ладно. Маленькие куски мягкой крошащейся конопляной смолы давали совсем другое ощущение. Но она, как правило, лишь чувствовала тревогу и восприимчивость. И свободу. Это она обожала.

— Видела бы ты ваши лица, когда я подавала на стол, — сказала она. Они хором рассмеялись. Потом Дилайс хмуро посмотрела ей прямо в глаза.

— Думаю, что мы просто не привыкли к... новшествам.

— Тут было что-то еще.

— Что?

— В этом было что-то еще. Льюин, кажется, правда испугался.

— Льюин, Льюин. Красивый мальчишка, согласись.

— Ну да. Конечно, он великолепен. (Хотя вряд ли его можно назвать мальчишкой.)

— Не мне это говорить, я же практически его мать.

— Да, по-моему, он что-то говорил об этом, ты вырастила его.

— Ну, понимаешь, мне пришлось. Его мать была совершенной девчонкой.

— Да. Да. — Адель обнаружила, что пытается уйти от этого разговора. — Дилайс, а как тебе еда?

— Боже, какая же ты прямолинейная. Прямо к делу. Городская девчонка, да?

— Дилайс...

— Ладно. Скажу через пару минут. Не надо так гнать.

— Извини, не хотела давить на тебя. — Адель сама удивлялась собственной бесцеремонности. И тому, что невинная рыбалка действительно закончилась уловом. Она же не собиралась спрашивать о еде, правда?

— Льюин рассказал тебе об Эдит?

— Ну, что-то рассказал.

— Могу себе представить. «У нее были неприятности, понимаешь, и она сошла с ума». Так примерно? Так и знала. Никогда не добьешься подробностей от моего малыша Льюина. Слова не вытянешь, если можно ограничиться движением брови. Он не очень разговорчив.

— Не очень.

— Даже со мной. Всегда таким был. Однажды приходит ко мне и говорит: «Вот и все». В ту ночь умер его отец. Конец фильма. Я думаю, это такая тактичность: он не хочет никого ничем беспокоить. Бережет людей. Он всегда хотел быть сильным, с детских лет. Он знает, что, когда люди слабы, жизнь может превратиться в хаос. Он этого боится. Старается избежать этого все время. Ему солдатом надо бы быть, это была бы для него настоящая жизнь.

Может быть, именно поэтому он вел себя за ужином напряженно. Потому что Эдит через какое-то время почти прекратила есть. После того как отослала своих девочек, после того как умерла та женщина. Она собирала нас на ужин, водила вилкой по тарелке и говорила, говорила, говорила, но ничего не ела. Еда была — романы можно писать. Иногда вкус был странный, сама-то она никогда ее не пробовала. Иногда просто невозможно было понять, что ты ешь, но есть-то все равно приходилось. Она любила французскую кухню, побольше трав и чеснока. Я говорила ей: боже, как вкусно, что это такое? Шутка такая. А она отвечала: «А, старый провансальский рецепт, фамильный секрет». Семья Рауля была из Франции. После нескольких таких ужинов Льюин вбил себе в голову — как это сказать? — что это не то, что обычно называют едой. Однажды он извинился, вышел и выблевал все в унитаз. В конце концов ему просто стало страшно есть. Но он не мог в этом признаться, ему казалось, что это было ужасно глупо. Все равно как бояться темноты. Понимаешь? Он был в ужасе. Но не мог в этом сознаться.

— Дилайс, а почему Эдит сошла с ума?

— Потому что она была глупой испорченной девчонкой, которой не с кем было поговорить.

В голосе Дилайс было столько горечи, что Адель вздрогнула.

— Слишком богатое воображение, слишком много жизни, я бы сказала, слишком много ей пришлось вынести. Всего для нее было слишком много, она не справилась. Я думаю, ей просто стало тоскливо, нужно было придумать что-нибудь, чтобы стало интересно. Льюин ее однажды отшил. Так и было. Она его ни с какой стороны не интересовала. — В ее голосе послышалась ярость, гордость, триумф. — И тогда она придумала всю эту белиберду. Бесы, жертвоприношения, все эти глупости. Я думаю, она решила, что все вокруг — это кино. Она была запертой в комнате героиней, ждавшей спасения.

— Запертой?

Дилайс замолчала.

— Да. Рауль ее запер. С определенного времени у него не было выбора — она за себя не отвечала. Он даже слышать не хотел о том, чтобы она шла куда-нибудь одна, сам за ней присматривал. Он делал все, что мог.

— Он запер ее здесь?

— Рауль сделал для нее очень милую комнатку.

— Здесь?

— Боюсь, что здесь, дорогуша. Чтобы можно было за ней следить.

Адель чувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Дилайс, что это за кости в поле?

— Кости? Овечьи?

— Не знаю.

— Дорогая, ты себя хорошо чувствуешь?

— Не знаю.

— Лучше сядь сюда и успокойся. Дай-ка мне косяк. Надеюсь, я не скрутила очень крепкий.

— Что случилось с Эдит?

— К сожалению, она умерла. Выбросилась из окна. Доктор напичкал ее таблетками. Мне надо было ею заняться, но Дэйв и слышать не хотел об этом, — вздохнула Дилайс. — Вот так. Выпрыгнула. Ее похоронили на фамильном кладбище под Стаффордом.

— Дилайс, но почему?..

— Началось: почему, почему, почему. Не нужно себя накручивать. — Дилайс взяла ее за руку, крепко сжала и внимательно глянула Адель в глаза. — Все в порядке. Ты просто немножко испугалась. Здесь тебе нечего бояться. Я-то знаю.

Адель вдруг обнаружила, что плачет.

— Ой, ну что ты, что ты! — Дилайс нахмурилась и не выпускала ее руки.

* * *

Дэйв больше не просил Льюина ему помочь. Льюин ушел в себя, застыл с банкой пива в руке, слушал разбор боя, смотрел замедленные кадры, странным образом стилизованную жестокость, идеальные параболические траектории брызг крови и пота, как в научно-популярном кино.

— Правда странно. Потому что он был готов к отъезду, все упаковал. И вдруг однажды ночью все сгорело. Льюин вызвал пожарных. Им пришлось ехать из Хаверфордвеста, поэтому, когда они добрались сюда, уже почти все сгорело.

Рауль стоял возле дома и кричал: «Дети! Спасите детей!» Потому что к тому времени они, конечно, уже вернулись. Он забрал их после смерти Эдит, сказал, что хочет, чтобы они были с ним. Они были в своей комнате. «Спасите детей!» Но никто не мог зайти в дом. Рауль пытался, но его удержали. Все равно у него ничего бы не вышло. Все было деревянное, сухое, как кость. На другой день полиция и пожарные вошли внутрь, ничего не нашли, только кости в детской. Одни только кости. О Господи.

Дэйв иссяк. Льюин сидел неподвижно. Джеймс покачал головой, не в силах поверить в услышанное.

— Это невозможно, — сказал он в конце концов.

— Но так и было. А потом Рауль просто уехал.

(Рауль Шарпантъе разложил кости в пустых детских кроватках. Черепов у него, конечно, не было, не было кистей и ступней. Он специально собирал эти кости. Овечьи. Он аккуратно разложил их, сверху положил детские пижамы, потом одеяла.

Он знал, как горят дома, знал, где нужно подложить легко воспламеняющийся материал — старые фотопленки, купленные в Лондоне на аукционе, чтобы горело хорошо, чтобы не осталось следов. Рауль Шарпантье прошел по тихому темному пустому дому, проверил все. Он старался собраться с силами, хрустел костяшками пальцев. Единственная возможность спастись, нельзя сделать ошибку. Еще раз проверил. Еще раз.)

— А потом дом долго так и стоял пустой. Сколько уже? Лет пятнадцать, наверно? У Льюина был ключ. Тот, что Эдит дала ему. На тот случай, если ей когда-нибудь удастся выбраться из заточения. Это, наверное, ирония. Подходит такое слово?

Льюин сидел, слепо уставившись в экран, и вспоминал, как он в первый раз вошел в дом после того, как уехал Рауль. Все, что осталось, полиция забрала с собой — на изучение. Нельзя сказать, что им удалось обнаружить что-нибудь подозрительное. Рауль, видимо, дал им свой новый адрес во Франции, в Шательро. Он возвращался на дознание по делу о гибели детей. Потом еще на одно дознание. По делу о гибели женщины на вечеринке, по делу о гибели Эдит, потом снова по делу о гибели детей. Он сказал полицейским, что ходит к психиатру. Они отнеслись к нему с сочувствием. Он чем-то им понравился, к тому же ему столько пришлось пережить. Он казался сломленным, плакал, винил во всем себя. Они смущенно отворачивались, он брал себя в руки. Ему давали сигареты. Он старался сохранить достоинство, осанку кинозвезды. Им это нравилось. Боже, а если бы это были их дети... Они качали головами. Ну и парень.

Льюин там немного прибрался, увез горы промокшей штукатурки, ковры, промокшие обугленные доски. Он ходил по дому, топал ногами, посвистывал. Принес с собой приемник, включил его на полную громкость. Заставил себя зайти в детскую, выкинул мусор в окно. Это заняло всего полчаса, но как же долго тянулось это время. Он открыл потайную комнату, заглянул туда. Там прибирались еще до пожара, никаких особых повреждений не было: он старался не смотреть на стены...

это-такая-игра-сказал-он-мы-просто-немного-поиграем ...не смотреть на стены и ни о чем не думать, быстро вышел оттуда. Ему стало нехорошо от копоти, гари и запаха сырости. Руки стали липкими. Он побежал домой, принял ванну, потом еще раз принял ванну, как мог, старался не поддаваться панике. В полночь его вырвало. Он не выключал радио всю ночь, не выключал свет, пытался заставить себя заснуть. Боже, прошу тебя, не надо снов, не сегодня. Пожалуйста.

— Это невозможно, — тупо повторил Джеймс, смутно ощущая замедленность своей речи.

— Точно, я и сам с трудом в это верил, — сказал Дэйв. — Но так все и было. Вот почему дом в таком виде. — Джеймс хотел спросить, что случилось с полем, но ему вдруг стало нехорошо. Он не мог больше это слушать.

* * *

— Ну, будет ли продолжение? — спросила Адель и засмеялась.

Тяжело дыша, она привела себя в порядок. Умылась. Стерла ваткой тушь с лица. Дилайс сидела на краю ванной.

Вспомнив, как чувствовала себя в тот момент, когда красилась, Адель улыбнулась. Смешно было сравнивать. Дилайс тоже рассмеялась.

— Что, еще травы? Тебе разве не достаточно?

— Ты знаешь, о чем я.

— А, это. Я думала, тебе уже хватит.

— Что стало с девочками?

— Забавно, но я даже не помню, как их звали. Сейчас вспомню. Они обе были очень хорошенькие. Все делали вместе, все время играли в свои игры. Льюин часами резвился с ними. Обычно он не очень-то ладит с детьми, но с этими двумя — надо было его видеть, он не мог против них устоять. До чего миленькие. Бриони и Жонкиль. Вот как их звали.

Ну а когда Эдит заболела, Рауль отправил их в какую-то школу. Он сам не мог за ними присматривать, а Эдит уже мало что могла. Могли бы и нанять кого-нибудь, с деньгами-то не проблема. Но он их увез. Сказал, что школа очень хорошая, много зелени и все прочее. Верховая езда, плавание, уроки балета. Сказал, что им понравилось.

Потом, как я уже говорила, Эдит умерла, и он привез их домой. Я думаю, что они были потрясены тем, что случилось с их мамой, потому что я больше не видела, чтобы они играли, и вообще не были такими, как прежде. А через несколько дней, не поверишь, в доме случился пожар.

— То есть здесь?

— Да. Рауль пошел погулять поздно вечером, вернулся — а дом горит. Он не смог их вытащить оттуда. Он был рядом, но никто не виноват. Это было уже третье происшествие. Сначала женщина на вечеринке, потом Эдит, потом дети. Ужас какой-то. Все как будто было задумано. Как будто Бог его наказывал за что-то или испытывал. Как Иова. Кошмар.

Адель посмотрела на отражение Дилайс в зеркале. У нее возникло то же чувство, какое она испытала, когда Льюин рассказывал ей о случившемся. Дилайс будто проверяла, поверит ли она во все это. Корабли тонут, потому что сталкиваются с айсбергами. Все утонули. Или как будто бы она собиралась сказать: «А, я просто шучу!..» Адель поняла, что ей нечего сказать. Накладывая крем на щеки, она несколько рассеянно спросила:

— Женщина? На вечеринке? Об этом ты не рассказывала.

— Ну, она просто свалилась с этого дурацкого утеса, вот и все. Ходила там пьяная и упала, вот и все.

— А. — Адель представила себе, как Дилайс думает: «А это она съест?» Да. Съест. Просто не повезло.

— Да, захватывающие события происходили в этом доме.

Интересно, что дядя Себастьян в нем нашел? Вечеринки, танцы. Девчонки. Бал, появился ответ. Разве он говорил не это? Устроить бал.

— Дорогая, я знаю этот дом почти всю свою жизнь. Когда-то он принадлежал бабушке Льюина, он рассказал тебе об этом? У меня есть ее фотография в саду. Она такая чопорная, официальная, смешная шляпа на голове, наверное, самая лучшая. Я люблю этот дом. Я всегда его любила, с того момента, как впервые его увидела. Не нужно из-за него беспокоиться. Все немного пришло в упадок, но твой муж быстро все приведет в порядок. Красавчик он, да? А он любит тебя? Я такие вещи сразу вижу. Вы именно то, что нужно этому дому. Немного любви. Ну, пойдем на кухню?

Адель думала о полях, верховой езде, плавании и уроках балета. Это было похоже на рай.

* * *

По телевизору началась какая-то другая программа. Казалось, драматический поединок никогда не происходил, не было сотен тысяч проигранных и выигранных фунтов, не было подбитого глаза, не текли кровь и пот, как будто не было никаких идеальных парабол и всего остального. Жаль, что мы не живем в телевизоре, подумал Джеймс, можно было бы просто двигаться дальше, если что-то не получилось. Реклама, а потом другая передача.

Дэйв предложил вернуться.

— Не хочу оставлять Дилайс одну надолго, а то получится, что она веселится без меня, — сказал он. Льюин взбодрился настолько, что смог сказать «спокойной ночи», хотя он уже был полностью погружен в свой внутренний мир.

— До свидания, Льюин, — сказал Дэйв.

Джеймс крикнул:

— Ну пока.

Мозжечок Джеймса отказывался управлять координацией движений. Джеймс порылся в карманах куртки, уронил ключи на землю, попытался их поднять, не получилось, еще раз попытался, споткнулся. Черт. Выгляжу дерьмово. Ну, не то чтобы дерьмово, но не совсем чистый и трезвый. Дэйв осторожно повел его назад к дому. Путешествие показалось долгим и утомительным, полным опасностей и приключений. Ноги казались ватными. Мрак был полон темных фигур, огромных предметов, неведомых, невиданных. В воздухе что-то мелькнуло, потом еще раз; он сначала перепугался, потом решил, что это летучие мыши, просто летучие мыши. Было чудовищно темно. В Лондоне никогда не бывает так темно.

Перед входной дверью снова пришлось рыться по карманам. Пальцы не слушались. Дэйв наблюдал за ним, сохраняя вежливое молчание.

Адель встретила их у дверей. Она тут же поняла, что Джеймс пьян, он тут же понял, что она плакала. Наступил момент редкого взаимопонимания. Нейтральная зона. Перемирие. Они стояли у дверей, ждали, когда Дилайс наденет куртку. Дэйв не зайдет на минутку? На чашечку кофе? Нет, ведь надо уже идти домой, давно пора спать. Дилайс поблагодарила Адель за ужин, на пороге крепко пожала ей руку. Прекрасный был вечер. Ждем вас у себя. До свидания.

Адель заперла дверь на замок. Пошла на кухню. Джеймс заварил себе чай. Он обнял ее, она почувствовала, как на глаза снова наворачиваются слезы. Он прижал ее крепче к себе, она тихо всхлипывала и дрожала. Он поцеловал ее волосы, шею. Они разошлись, смущенно улыбаясь друг другу, и сели пить чай. Адель нарушила молчание:

— Дилайс рассказывала мне о людях, что жили здесь до нас.

— Дэйв с Льюином тоже.

Они замолчали. Адель закурила.

— Дилайс сказала, что она сидела здесь взаперти. Эдит. Не помню фамилии. Муж ее запер. В этом доме.

— Этого мне не рассказывали.

— Она сказала, что здесь есть особая: комната.

— Нет.

— Я хочу посмотреть на нее.

— Нет. Зачем? Только расстроишься.

— Ты знаешь об этой комнате?

Вопрос нелегкий. Он видел дверь с мощными замками, но не заходил внутрь, пока ему удавалось найти предлог, чтобы этого не делать. Время от времени до него доходило, насколько это странно: в доме была комната, в которой никто из них до сих пор не был. Он отбрасывал эту мысль, избегал ее. Они прожили здесь уже больше недели. Комната существовала. Вот и все, что он знал.

— Нет.

— Я пойду посмотреть, — бодро заявила Адель. — Пойдешь со мной?

Впоследствии Джеймс объяснял для себя случившееся тем, что он был пьян, что Адель накурилась травы, что оба они были взволнованы, плохо соображали, наслушались всяких историй. Нервы, истерика, галлюцинации.

Вот и комната. Неширокая и длинная, окна расположены прямо напротив двери. Они не стали закрывать за собой дверь. Лампа не зажглась — не было лампочки. Они не стали закрывать дверь, свет проникал из коридора: маленький треугольник света на полу, небольшой освещенный кусок стены. Джеймс остановился в освещенном месте. Он постоянно оборачивался.

Адель встала у стены. От пола до потолка, из конца в конец штукатурка была исцарапана надписями. Неуклюжие угловатые буквы "S" — как "Z" задом наперед, строчные и прописные как попало. Из-за этого в надписях было что-то руническое. Адель читала их, водя по ним пальцем, как азбуку Брайля.

— Адель, пойдем, чего тут делать? Брось.

— ...но-он-сказал-они-не-его-как-он-мог-такое-сказать...

Адель чувствовала в словах необыкновенную решимость, женское упорство. Несколько дней уйдет на то, чтобы все это прочитать. Одному Богу известно, сколько времени ушло на то, чтобы это написать. Одна, потом другая мучительная буква. Сколько времени просидела Эдит здесь взаперти? У кого были основания держать ее здесь? Адель вспомнила Рауля, человека с осанкой кинозвезды. Он приготовил ей неплохую комнатку. Увез детей в школу их мечты. Везде он. Организатор. Управляющий делами людей. Потом дающий показания.

— ...не-поможешь-мне-я-найду-того-кто-сделает-это-тебе-так-просто-не-уйти...

Адель урывками читала записи Эдит: надписи были сделаны не длинными строчками от одного края стены до другого, а колонками, как в газете. Но в темноте разбивка была совершенно непонятна.

— Послушай, Дель, давай вернемся сюда завтра.

В голосе Джеймса послышались умоляющие нотки. Он по-прежнему с трудом выговаривал слова.

— Ты иди, если хочешь, Джеймс. Я немного почитаю.

— Пойдем, Дель, — настаивал он. Его что-то беспокоило, что-то неопределенное. Он думал: газонокосилка, синяя муха, мотопила. К чему все это, он не понимал.

— ...они-ответили-нет-нам-не-нравится-эта-игра-он-сказал-а-вот-новая-игра-эта-вам-понравится...

холодильник генератор усилитель

— ...она-называется-овцы-вы-надеваете-повязку-на-глаза...

Потому что они не знали этих слов.

— ...у-края-утеса-у-него-был-штык-он-должен-был-видеть...

Почему пчелы

Хм

Джеймс позвал: «Сэм!» — и дверь захлопнулась. Наступила полная темнота. Она закричала: «Джеймс! Джеймс!» Он стоял у двери, но не мог ее открыть. Адель подбежала к окну — оно не открывалось. Она закричала: «Джеймс! Я задыхаюсь! Джеймс, открой дверь!» Он бессмысленно толкал дверь; дверь застряла. Почему она застряла? Она подбежала к нему, оттолкнула в сторону, пнула дверь ногой, принялась колотить по ней обеими руками. Он попытался остановить ее, она набросилась на него. Он пытался зажать ей рот, но Адель билась в темноте, кричала: «Сволочь! Сволочь!» Сжавшись, Джеймс отбежал в сторону, и она снова набросилась на дверь.

— Я задыхаюсь! — кричала она в полный голос. — Здесь невозможно дышать, выпусти меня, пожалуйста, я только хочу поговорить с тобой, пожалуйста, пожаааааааалуйста!

Дверь резко распахнулась. За ней стоял Сэм в пижаме с нарисованным графом Дракулой и тер глаза.

— Мне показалось, что кто-то кричит.

— Ты что, запер дверь? — кричала на него Адель. Он посмотрел на нее мутными глазами.

— Что?

— Дель...

— Зачем ты запер дверь?

— Я спал, а потом мне показалось, что кто-то кричит, — сказал он сонным раздраженным голосом, — я вышел, а потом хлопнула дверь.

— Дель, дверь не была заперта, она просто застряла.

— Я чуть не задохнулась! Джеймс!

Он взял ее и повел в спальню.

— Сэм, иди ложись, я приду к тебе через минуту, — сказал он и закрыл дверь в спальню. Адель находилась в шоке, ее колотило, глаза блестели, она очень глубоко дышала. Гипервентиляция. Цвет лица был нездоровый. Из руки текла кровь. Джеймс сорвал одеяла, завернул ее в них, усадил, потом помог лечь. Она стала не окоченевшей, а пассивной, вялой. Джеймсу не нравилось, как она выглядит. Он оставил ее в постели, как попало обмотанную одеялами, и тихо пошел в потайную комнату. Джеймс несколько раз открыл и закрыл дубовую дверь. Она легко двигалась. Он заглянул в комнату, закрыл дверь, задвинул засовы сверху и снизу, запер замок, вытащил ключ и положил его в карман брюк.

— Джеймс! — кричала Адель.

Он вернулся к ней, тихо закрыл за собой дверь в спальню.

Сэм вернулся в постель. Он очень устал, у него был тяжелый день. Сначала он упал в яму, потом эта медсестра, потом доктор — хотя доктор только задавал кучу вопросов и на него пялился. Это не настоящий доктор. Потом долгое ночное подслушивание. После этого его уложили в постель. Он лежал и каталогизировал полученную информацию.

Тетя, которая жила здесь раньше, сидела в той комнате и писала на стенах. Так делать нельзя, писать надо на бумаге (это Сэм уже успел выяснить, когда в пять лет решил однажды украсить стену возле лестницы. Теперь он все писал на бумаге). Потом она выпрыгнула в окно. Это тоже нельзя делать, нельзя баловаться с окнами. Потому что папа сказал, что если ты упадешь, придется тебя соскабливать и класть в корзинку. Значит, тетю, наверное, положили в корзинку. Она этого заслужила, потому что занималась плохими делами.

Дядя играл на краю утеса. Это плохо, но весело. Сэм любил игры. Он слышал, как его мама в комнате той тети что-то говорила об играх. Овцы. Надо надеть повязку на глаза.

Девочки были хорошие, но, судя по всему, скучноватые. Когда тетя стала жить в комнате, дядя увез девочек. Так что, может быть, они были плохие, только притворялись хорошими. Но он увез их в хорошее место, в Лагерь Бобра. Про них не очень понятно.

Но самое интересное — про тетю, которая упала с утеса. Сэму пришлось спрятаться у себя в комнате, чтобы это услышать, когда мама и другая тетя пошли в ванную. Текла вода, было плохо слышно, но он отчетливо разобрал фразу: «Свалилась с утеса». Она была пьяная, в этом нет ничего плохого, если ты знаешь, когда надо остановиться. Отец знал. Она, наверное, не знала и выпила слишком много.

Маленькие девочки вернулись, попали в пожар и сгорели, как Руфи. Наверное, они все-таки были плохие.

Вот еще: мама несколько раз говорила слово, которое он не знал. Сэм очень интересовался незнакомыми словами. Она сказала это, когда была в комнате той тети, до того, как стала глупо себя вести и принялась кричать. Штык. Надо будет посмотреть в словаре. Завтра.

Отец зашел посмотреть на него. Он быстро выключил ночник с Бартом Симпсоном и закрыл глаза.

Джеймс посмотрел на свернувшегося под одеялами ребенка. Он был слишком занят другим, чтобы обратить внимание на то, что слюна не течет.

Джеймс вернулся к Адель. Перестелил постель. Она лежала рядом с ним с широко открытыми глазами. Она глубоко, медленно дышала, каждый вдох требовал сознательного усилия. В какой-то момент ей показалось, что она умрет прямо сейчас. Что ей уже не удастся выбраться. Слепой ужас. Так, наверное, себя чувствовала Эдит? Адель постаралась не думать об этом, чтобы Джеймс случайно не услышал: мысли, казалось, звучали ужасно громко, визгливо, резко. Подул ветер, она перевернулась на живот и заснула.

* * *

Дилайс и Дэйв шли, взявшись за руки, по тропинке, ведущей по краю утеса. Внизу бились и ревели волны. Куплеты по очереди, припев хором, Дэйв импровизировал вторым голосом.

Всеблагий Бог, Кого люблю,

О Коем ангелы поют

В пределах восхищений,

Чудесных восхищений!

К Тебе я обращаю взор,

Свой слабый глас вплетая в хор

Священных восхвалений,

Небесных восхвалений!

6. Уничтожение животных

Льюин зашел на скотобойню. Вокруг, грохоча, работали гигантские машины. Он пребывал в растерянности, он что-то потерял. Надо было успеть найти это до того, как пропажей завладеют чужие люди. Он ходил из комнаты в комнату, отбрасывая в сторону висящие рядами какие-то странно подвижные трупы. В одном цехе он нашел кучу копыт и ушей. В другом — кучу внутренностей. Кровь текла по желобу в канализацию. Все было скользким, все шевелилось. В дальнем углу одного из цехов какой-то мужчина стоял к Льюину спиной и что-то делал с огромным куском мяса, который тоже не казался вполне мертвым, выскальзывал. Мужчина обернулся. Льюин извинился и закрыл дверь.

Льюин прошел вдоль конвейера, по которому двигались части животных. Некоторые он опознавал, некоторые — нет. Он взял один кусок в руки: теплый, пушистый и липкий. Кусок дернулся в его руке, он положил его обратно. В конце ленты стояла девочка в белой шапочке и перчатках: она подхватывала куски и кидала их в желоб. Она улыбнулась.

— А где твоя напарница? — спросил Льюин.

Девочка пожала плечами:

— Ушла куда-то.

Льюин кивнул и пошел дальше. Ему надо было отыскать другую девочку, пока с ней ничего не случилось. Спустившись по лестнице, он вошел в темный, похожий на пещеру зал. Он шел по нему, спотыкаясь о невидимые предметы, стараясь не поскользнуться в жирной неспокойной жиже под ногами. И тут он увидел ее. Она бежала от него прочь.

— Не бойся! — крикнул он. — Вернись!

Но она не останавливалась и бежала, пока не споткнулась и не упала в мешанину из хрящей, шерсти и плоти.

— Осторожно! — крикнул он, но не успел дотянуться.

Она вся покрылась омерзительной шевелящейся кашей, слилась с ней, стала ее частью. Он нашел дверь, вытащил кровавый ком на улицу, где его поджидал Джеймс.

— Пойдем в сарай, — сказал Льюин. — Там нас никто не увидит.

— А как же зверь? — спросил Джеймс.

— Все в порядке. Я убил его, — сказал Льюин и проснулся.

Телевизор все еще работал, показывали рекламу. Льюин некоторое время посидел, уставившись в экран, потом выключил телевизор и пошел спать. Свет он оставил.

7. Натюрморты

Льюин пришел помогать Джеймсу. Надо было убрать бетонную дорожку, что шла вокруг дома. Льюин шел по кругу и крошил бетон молотом; Джеймс двигался следом с лапчатым ломом и киркой, раздвигал трещины, вбивал в них лом, потом раскалывал бетон на куски. Это была медленная, тяжелая работа, они часто останавливались. Элвис относился к Льюину с подозрением, бегал вокруг него, лаял, путался под ногами. Льюин лег на землю. Элвис подошел к нему понюхать, Льюин схватил его, положил на себя, почесал ему живот, потрепал за ушами. Элвис охотно согласился на это унижение. Потом он встал, отряхнулся и отправился восвояси.

Уже стоял ноябрь, но морозы пока не пришли и небо было ясным. Спокойная осень. Овцы были заняты своим обычным делом, громкие звуки их не пугали. Они еще помнили те времена, когда звенели наковальни вагнеровских богов и дрожала земная твердь.

До прихода Льюина Джеймс убрал кости, сбросил их с утеса. Он смутно стыдился их. Ему все хотелось расспросить о них Льюина, но он никак не мог решиться. Он не мог толком понять, что именно он хочет выяснить. Пока они работали, он ждал, что обнаружит что-нибудь под бетоном. Казалось, каждый уголок в доме таил в себе загадку. В любой момент могло появиться что-то новое. Но находил лишь булыжник и щебень. Хотя хорошего качества. Правда, сырой.

В двенадцать они сделали перерыв на кофе. Джеймс выволок на улицу пару шезлонгов, что раньше нашел в доме, и теперь они сидели под ярким холодным солнцем.

— Как твой мальчишка? — спросил Льюин.

— Все нормально.

Адель в этом время учила с ним уроки. Хоть у них и каникулы, это не значит, что он совсем вырвался на свободу. Им пришлось вдвоем посетить небольшую контору на севере Лондона, чтобы доказать, что они могут самостоятельно обучать Сэма. Там они встретились с непреклонного вида женщиной, которая изучила их аттестаты зрелости и выдала им учебные планы. Сэм хорошо справлялся с новой системой. Любил читать, интересовался математикой: он управлялся со своими счетными палочками с легкостью, удивлявшей Адель. У Сэма был задачник с ответами в конце, но он никогда не жульничал. Задачи, связанные с делением, казались ему сложнее и интереснее: Мэри должна разделить двенадцать апельсинов поровну между Гарри, Бобом и Биллом. Сколько апельсинов получит каждый мальчик? Деление его завораживало. Странное, неумолимое уменьшение, но такие необычные предпосылки: откуда у Мэри двенадцать апельсинов и почему она должна их кому-то раздавать?

— А как себя чувствует миссис Туллиан?

Льюин никогда не говорил «Адель». Никогда не употреблял никаких фамильярностей, вроде «хозяйка» или «жена».

— Хорошо.

Впрочем, нельзя было сказать, что она полностью оправилась от того, что случилось в потайной комнате. Она была немного рассеянна, порой погружалась в собственные мысли. Она плохо спала, читала допоздна. Иногда Джеймс просыпался и слышал, как она бродит по дому. Что-то с ней было не так. Но она продолжала писать. Пробовала разные стили, работала над несколькими натюрмортами и пейзажами. Неудивительно, что на пейзажах богато были представлены овцы. Один из них особенно нравился Джеймсу: большое полотно в стиле импрессионизма, а на первом плане — крупная овечья морда, размытая, черно-белая; позади выглядывала еще одна овечья морда. Овцы казались удивленными, завороженными, уши торчком. Джеймсу нравилась эта картина потому, что в реальной жизни подойти к овце так близко было невозможно; они всегда держались на расстоянии; при этом они держались на удивление спокойно. Их было сложно напугать. Раньше он считал овец бессмысленными пугливыми тварями, но теперь они поражали его своей безмятежностью, беззаботностью. Он спросил Адель, можно ли повесить эту картину в гостиной (в которой теперь стоял диван и еще кое-что из подержанной мебели, приобретенной в Хаверфордвесте), — и она, к его удивлению, согласилась. Обычно она не любила выставлять свое творчество на всеобщее обозрение. В цементную стену над камином был вбит дюбель, там Джеймс и повесил это полотно. Когда она решит, что пора выставляться, он займется рамами.

По поводу натюрмортов он не испытывал особого восторга, хотя восхищался техническим совершенством. Испорченные фрукты, мертвые цветы и кусок мяса; полупустая бутылка молока, улитка, сломанный смеситель и кусок мяса. Его спортивные адидасовские штаны и переполненная пепельница. И мясо. Тематика, честно говоря, его тревожила, он чувствовал необъяснимое беспокойство.

Джеймс попробовал взбодриться. В последнее время он совершенно потерял способность к беседе.

— А как поживают овцы, Льюин?

Нельзя назвать это отличным вступлением, но хоть что-то.

— А что?

А что мне?

— Да так просто. Интересно.

— Ну, недавно я нашел одного на нижнем поле, на тропинке вдоль утеса. Он был здоров, просто с ним что-то случилось.

Голосом Льюин не выдал, насколько он был потрясен жестокостью увечий. Голова валяется в стороне, нет одной задней ноги. Какое-то животное поработало, собака, наверное. Нет, все это выглядело не так. Это был какой-то дикий зверь. Зверь, разбуженный его сном, проник в овчарню. Вспоминать сон, особенно его последнюю часть, с Джеймсом, было неприятно. Он отвернулся, стал смотреть на море. И прежде, когда здесь жил Шарпантье, у Льюина случались неприятности с овцами. Он так и не понял, что, собственно, произошло. Иногда ему казалось, что он припоминает, как сам занимался всем этим: в одном из снов он что-то держал в руке. Овечью ногу?

— Ну, так бывает. Это могла сделать собака. Ты не представляешь, как гнусно они иногда себя ведут. Но вообще-то все в порядке. Ты, наверное, обратил внимание, они слишком высоко не поднимаются. Держатся друг за друга.

Не заключался ли в этом упрек в неуместном любопытстве? Джеймс поискал ответа, но не нашел. Льюин встал.

— Мне надо в туалет на минутку, — сказал он.

* * *

На лестнице сидел Сэм и писал что-то в задачнике. Увидев Льюина, мальчик закрыл книгу.

— Здравствуй, поросеночек, — сказал Льюин. Сэм вежливо улыбнулся. — Что пишешь?

— Да так просто. Рассказ, — скромно ответил Сэм.

— Понятно.

Рядом лежал словарь, открытый на странице от «штиль» до «шут».

— Что за слово?

— Штык. Лезвие, прикрепляемое к дулу винтовки. Что такое винтовка?

— Винтовка? Это такое ружье. Большое, длинное. Знаешь, что такое ружье?

— Чтобы убивать людей.

— Точно.

Льюина покоробило, как холодно сказал это Сэм. Он считал, что дети не понимают, что такое насилие. Возможно, они думают, что это как в мультфильмах, когда никому на самом деле не больно, а если койота переезжает каток, то потом койот непременно вскакивает и бежит.

— Надеюсь, в твоем рассказе никого не убьют, — сказал он.

Сэм улыбнулся:

— Нет. Я только хотел узнать, что значит это слово. В словаре можно найти любое слово. Там есть все слова. Я уже много их знаю. Хотя пока не все.

Но словарь не объяснит тебе, что это такое: держать в руке оружие, не даст тебе почувствовать его запах. Словарь не в силах описать страх и нездоровое возбуждение, которые овладевают тобой, когда держишь в руках винтовку, описать ее тяжесть, запах ее патронов. А штык... нет такого определения, которое может выразить чувство, какое испытываешь, когда прикрепляешь его к дулу. Поворот и щелчок — и ужас, стоит только представить себя в такой отчаянной ситуации, когда придется втыкать его в кого-то, в живого теплого человека, чтобы он кричал, извивался, чтобы текла кровь. Ружье равнодушно, мишень — далекий силуэт без лица. Но чтобы применить штык, нужно преследовать врага, видеть его лицо, чувствовать запах его дыхания. Смотреть, как он падает. Штык — вещь интимная, телесная, личная.

— Штык — отвратительная штука. Просто ужасная.

— Ты его видел?

— Конечно. Когда служил в армии. Очень давно.

— Ты убивал людей?

— Конечно, нет!

Льюин сразу же вышел из себя и смог взять себя в руки, лишь вспомнив, что разговаривает с семилетним ребенком.

— Нет. Я никогда его не использовал. Не знаю, смог бы, если бы пришлось.

— Почему? Это сложно?

— Сложно? Нет, это довольно просто. Ничего особенного в нем нет. Пристегиваешь, берешь ружье так, как будто готовишься стрелять, только чуть ниже. Сгибаешь ноги в коленях. Вот так.

Льюин встал в позицию. Точно сбалансировал центр тяжести. Наклонил голову вперед.

— А потом бежишь к цели. В армии у нас вместо врагов были мешки с соломой, висели на перекладине.

Льюин заморгал от нахлынувших воспоминаний. Горячее сухое поле, пылает солнце. Группа уставших, тяжело нагруженных мужчин. Полдень. Сержант терпеливо показывает упражнение, он говорит так, как будто перед ним умственно отсталые. Упражнение было достаточно простое, и через полчаса мужчины уже доставали, крепили, снимали и убирали штыки четкими механическими движениями. Все шло хорошо.

Потом надо было бежать и кричать. Четыре раза подряд. Соломенные люди висели на цепях, прикрепленных к каркасу, который напоминал раму для детских качелей. У них не было голов и конечностей, но на них надели куртки. Нечего пугаться, не от чего кричать. Глаз тоже не было. Бежишь, кричишь на них, вонзаешь лезвие, поворачиваешь его (четверть круга, по часовой стрелке), вынимаешь. Если кричал не во все горло, тебе приказывают повторить. Льюин раньше никогда не кричал, и ему это задание показалось очень сложным; ему и еще нескольким рядовым. Только с четвертой попытки он добился нужного голоса, и это стало освобождением. Он вспомнил легкость в голове, когда он бежал по сухой траве, а его крик тянулся за ним. Головокружительное, волнующее чувство. Крик очистил сознание от страха, от нерешительности, от неуверенности, от всего. Потом было просто весело. Тревога появилась гораздо позже, когда его горло вспоминало крик, а руки тряслись от ударов в плотную солому, более твердую, чем он предполагал.

Мальчик внимательно слушал. Льюин опомнился и перепугался. Что он делает? Зачем он рассказывает все это ребенку? Что на него нашло?

— Ну ладно, хватит об этом. Тебе не нужно думать о ружьях и штыках. В твоем-то возрасте. Не стоило мне все это тебе рассказывать.

Сэм понял. Есть такие вещи, о которых ему не полагается знать. Отец все это расскажет, когда ему исполнится двадцать один год. Таких вещей накопилось уже порядочно, список постоянно рос. Он представил себе этот разговор. Отец, наверное, будет заглядывать в тетрадь и отмечать галочкой темы, с которыми они уже разделались. А что, если ему понадобится узнать о чем-нибудь еще раньше? Может быть, отец сделает исключение. Он открыл словарь на слове «кремация».

Льюин сказал:

— Я пойду. — И ушел в ванную. Возле комнаты, где рисовала Адель, его ноздри зашевелились. Густой запах масляной краски, скипидар и еще что-то. Он не мог определить что.

Он запер дверь в ванную, включил воду и задумался, что сказать Джеймсу. Дэйв все правильно рассказал о Шарпантье, ровно столько, сколько он об этом знал. Но в его истории были пробелы, умолчания и была также одна серьезная ошибка. Достаточно существенная. Дэйв знал не больше, чем хотел Рауль. Рауль в своей обезоруживающе обаятельной манере выдавал только тщательно подготовленную информацию. Льюин знал больше, гораздо больше. И он смог вычленить истину в спутанных речах Эдит. Он держал свое знание при себе, носил его, как власяницу. Он никогда никому ничего не рассказывал, даже Дилайс. Никому. Если бы он это сделал, он подставил бы себя под удар, потому что информация эта была непристойной, шокирующей, каким-то образом позорила того, кто обладал ею. Надо было рассказать обо всем полиции. Он не стал. Слишком поздно было жалеть об этом, но он сожалел. Его знание делало его соучастником случившегося, делало его свидетелем, и, как на свидетеле, на нем лежала часть вины и ответственности. Он отбросил эти мысли и пошел крушить бетон.

* * *

У Адель возникли сложности с мясом. Оно стало разлагаться, и линии, цвета теряли резкость. Начались тайные сложные дебаты между текучестью и определенной формой. Она меньше писала и больше смотрела; она боялась браться за такую сложную задачу. Кроме того, на мясе начало образовываться нечто вроде корки или кожи, поэтому поверхность в отличие от того, что было под ней, сохла, становилась тверже, плотнее. Кое-где мясо меняло оттенки от умбры к зеленому и от киновари к шафранно-желтому. Все это пока невозможно было увидеть, она лишь каким-то образом чувствовала, что это происходит. Это было очень непросто. Если скрупулезно не передать цвет, получится либо мультипликационный бифштекс, либо бесформенное коричневое пятно. Надо было очень внимательно смотреть и держать образ в голове достаточно долго для того, чтобы успеть его запечатлеть. И это надо было делать быстро, иначе краска, как мясо, начнет сохнуть, превращаться в корку. Она вздохнула и закурила.

В голове начинала складываться выставка. Будет две контрастирующие друг с другом подборки картин: пейзажи со все увеличивающимся количеством овец и натюрморты с мясом. Они будут конфликтовать друг с другом и с формальной, и с тематической точки зрения. Уже были готовы три холста: два пейзажа и натюрморт. Когда все будет готово, она сделает слайды и пошлет их агенту. Он, конечно, сделает замечания по поводу увиденного, и ей придется потратить еще по меньшей мере месяц на переделку и переработку. Ее волновала реакция, которую могли вызвать натюрморты. Она еще никогда не пробовала такую живопись, если не считать нескольких неуверенных ученических опытов. Возможно, агент их отвергнет. Это, конечно, ее выбор: что выставлять, а что не выставлять, но выставка — дело серьезное, и лучше доверять ему, чем себе. На тот случай, если он забракует натюрморты, необходимо иметь кучу «запасных» картин, чтобы набрать нужное количество. До апреля нужно успеть сделать многое.

Она снова посмотрела на картину. Слишком тесно, слишком перегружено. Сложенные занавески и наволочки, каждая со своим цветочным рисунком, отвертка, пластиковый пакет и кусок мяса. Она резким движением убрала занавески и пластиковый пакет. Так было вернее. Она только набросала оставшиеся предметы простым карандашом, чтобы сохранить изображение. Теперь мясо занимало более видное положение в композиции, красная пластмассовая рукоятка отвертки удачно его уравновешивала. В ее сознании мелькнула мысль, что картина получается достаточно необычная, странная картина, но с технической точки зрения все стало гораздо лучше. Хорошо. Очень хорошо.

* * *

Джеймс и Льюин работали весь день. Аккуратная бетонная тропинка превращалась в аккуратный ряд мешков с бетонным ломом. Джеймс тихо радовался, что в мешках не было ничего, кроме бетона. Когда солнце спустилось за деревья, они сели в шезлонги. Они молчали, но теперь это тревожило Джеймса гораздо меньше. Понятно. Льюин — человек немногословный. Джеймс относился к этому нормально. Это было хорошее молчание. Тишина всегда тревожила Джеймса. Его родители впадали иногда в состояние жуткого безмолвия, которое казалось ему воплем. Когда Джеймс был ребенком, он много говорил, но, взрослея, он начал понимать, что ужас этой тишины заставляет его говорить так много, и догадываться, что говорит он от ужаса перед ней. Он замолчал. Когда ему было одиннадцать, он испугался, что пустыня молчания поглотит его, высушит, превратит его в сухую оболочку. В этом было что-то убийственное, это напоминало ловушку. Он тоже замолк: в пустыне появилась его собственная дюна. С возрастом немота стала его привычным состоянием; он был очень тихим, робким, молчаливым. Всякое желание что-то объяснять, описывать или выражать пропало. Он превратился в то, чем боялся стать, — в пустыню.

А потом, гораздо позже, он познакомился с Адель, которая говорила, говорила и говорила, легко, без страха, без тревог, без усилий высказывая свои впечатления и чувства. Она выражала себя. А Джеймс молчал и слушал. Он боялся дать ей почувствовать, что его молчание — это тоже ловушка, что она тоже высохнет, превратится в песок. Он хотел поговорить с ней до того, как это случится. Он об этом думал. Но в его сознании усиливался страх того, что уже слишком поздно, и этот страх проник в его уста, и все слова высохли, застряли там. Он понимал: она часто говорит лишь потому, что пугается его скрытности; в ее голосе слышалась паника. Страх усиливал страх.

А Льюин просто молчал. Если ему было что сказать, он говорил, если нет — он молчал. И Джеймс чувствовал, как что-то растет между ними — не пустыня, а тихий ухоженный сад. Он улыбнулся Льюину, его основательности и сдержанности.

— Все в порядке, Льюин?

— Да.

— Останешься перекусить?

— Спасибо.

Джеймса охватило сильнейшее умиротворение: отчасти потому, что они закончили работу и тело ломило от тяжелого труда, отчасти от ясного прохладного воздуха. Носились летучие мыши, он слышал, как в кухне гремят тарелками Адель и Сэм. Надо было бы пойти помочь Адель, но было так хорошо сидеть в шезлонге и молча смотреть на закат.

— Джеймс, мне надо тебе кое-что сказать.

Джеймс улыбнулся; это будет о правах на выпас, ясное дело! Адель уже рассказала ему о беспокойстве Льюина по поводу выпаса и покоса на чужих полях.

— О поле.

— Послушай, Льюин, не стоит из-за этого беспокоиться. Мы счастливы, что поля на что-то пригодны. Будет ужасно, если они зарастут. Мы абсолютно ничего не имеем против.

— По-моему, ты меня неправильно понял. Я не об овцах.

— А.

Джеймс постарался придать лицу доброжелательное выражение и стал ждать.

— Слушай, тут кое-что случилось. Давно, когда Шар-пантье здесь жили. Я не знаю, правда или нет то, что рассказал тебе Дэйв. Я даже не знаю, как об это объяснить. Но после той вечеринки, когда убили женщину, через пару недель он разжег костер. Рауль. Я работал на верхнем поле и увидел столб дыма. Я пошел посмотреть. Спрятался за стеной вон там. Я знаю, что так нельзя делать, нельзя подглядывать, но было еще лето, а обычно люди не разжигают костров до осени, когда жгут листья. Или подрезают ветки на деревьях. Я подумал: «Что ему понадобилось жечь в это время года?» И я спустился. Костер был большой, много дров, он поправлял их палкой. Я не мог толком разглядеть, что он делал, было слишком много дыма, и ждал. Но он был именно таким. Дым.

Он замолчал. Джеймс вспомнил, как бросал с утеса обгорелый кусочек голубой шерстяной тряпки.

— Мне это показалось подозрительным. Этот дым. Потому что я знал, что это за запах.

(Толстая колонна дыма поднималась вверх, прямо к небесам. Дьявол! Дьявол!)

— Если хоть раз почувствуешь запах этого дыма, его потом уже ни с чем не перепутаешь. Он жарил мясо.

(Мясо — это просто мясо, жареная баранья нога с печеной картошкой и кукурузой, очень вкусно.)

— Он лезет прямо в нос, этот запах, его невозможно забыть.

(хорошо-тогда-давайте-поиграем-в-другую-игру-она-называется-овцы-вам-понравится)

— Потом он затушил костер и начал копать. Именно там, где ты копал, возле отстойника.

(что они хотят похоронить малюток для Джимми ?)

— И все, что осталось, он сложил в яму.

Нет!

— А потом детей увезли в интернат. По всей видимости. Я их больше не видел.

Джеймсом овладело нестерпимое желание оказаться на кухне с Адель и Сэмом, резать лук, даже чистить картошку. Все что угодно, только не этот жуткий разговор с очень серьезным человеком. А вокруг носятся летучие мыши.

— Я не понимаю, — сказал он в конце концов. — Дэйв сказал, что дети погибли во время пожара. После того, как умерла Эдит.

— Возможно. Я просто рассказываю о том, что видел, вот и все.

— Но из твоих слов следует...

— Я рассказываю только о том, что видел. Я никого ни в чем не обвиняю. Мне просто интересно узнать, не нашел ли ты чего в поле, когда копал.

— Чего?

— Не знаю.

— Я ничего не нашел.

— Пожалуйста, не нужно меня понимать превратно...

— Я ничего не нашел! — выкрикнул Джеймс и дернулся от собственного крика. Он отчаянно нуждался в спокойной, задумчивой тишине, которая царила здесь только что. А Льюин разрушил ее, злобно разрушил. — Господи, Льюин!

— Ну...

— Я нашел овечьи кости. Больше ничего.

— Овечьи. Я понял.

— О Боже!

— Я только хотел рассказать тебе о том, что видел.

Джеймс сидел как оглушенный. Он их испугался, он думал, это черти, а они испугались его, они закричали, вот так. У него в руке была палка.

— Я нашел кусок шерсти.

— Понятно.

— Не овечьей шерсти, а шерстяной ткани.

— Понятно, я и подумал, вдруг ты что-нибудь нашел.

— Боже, я не могу в это поверить.

— И не говори.

Теперь между ними снова воцарилось другое молчание: молчание соучастников, виноватое, тяжелое, как толстое листовое стекло.

— Не говори ничего Дель, — попросил Джеймс.

— Конечно.

— У нее и без того забот хватает.

— Ладно.

— Пожалуйста.

— Не буду.

Льюин рассчитывал почувствовать облегчение, но вместо этого он чего-то устыдился. Как будто он сделал что-то нехорошее по отношению к Джеймсу. Но желание рассказать было таким сильным, что он не смог его сдержать. Льюин с недоверием относился с таким сильным чувствам. Ему не нравилось, когда у него в голове хозяйничают непонятные и неуправляемые мысли. Зверь должен сидеть в сарае, а не внутри него.

Льюин знал о существовании этого зверя всю свою жизнь. Маленьким мальчиком он сторонился сарая, а когда был вынужден туда заходить, то старался не смотреть на кучу досок, под которой прятался зверь. Зверь ел кроликов; их находили на полу. Они просто валялись там совсем целые, но мертвые. Казалось, из них просто высосали жизнь. Но Льюин знал, что зверь не опасен, если на него не смотреть. Во сне Льюину иногда удавалось почти уничтожить его, но зверь никогда не был мертв до конца. Его невозможно было убить по-настоящему, никто этого не мог сделать. Он был фактом жизни, почти спутником. И если когда-нибудь он встанет, сбросит с себя доски и пойдет искать другую пищу помимо несчастных кроликов, — ну, тогда Льюин и увидит, что случится. Но пока зверя не тревожили, Льюин был в безопасности.

— Может, пойдем в дом? — спросил он, потому что Джеймс сидел совершенно неподвижно.

Джеймс вздохнул:

— Ага.

* * *

Этот ужин очень сильно отличался от того, что был подан во время вечеринки несколько недель назад. Теперь это был обычный семейный ужин. И гость всего один. Никаких южноамериканских деликатесов; Сэм ел свое любимое пюре и веджибургер. С салатом, положенным на край тарелки, он разделался в первую очередь, чтобы от него избавиться. Для остальных Адель сделала чили с фасолью и рис. (Лондон в ней все равно давал о себе знать. Каждая тарелка была украшена мелко порубленной зеленью, в рис были добавлены семена мака. Сервировка.) На этот раз плохо скрытое нежелание Льюина класть в рот поданную еду скорее позабавило ее, нежели оскорбило. Элвис вертелся вокруг с выражением несокрушимого оптимизма на морде: ему никогда ничего не давали со стола, даже Сэм не давал, и Элвис это прекрасно знал. Но надежда побеждала опыт и удерживала у стола, заставляя следить, как вилки движутся от тарелок к ртам и обратно. А вдруг?

Льюин медленно, методично жевал, подвергая пищу всестороннему обследованию ноздрей и нёба, и лишь потом глотал кусок. Ему необходимы были усилия для того, чтобы проглотить нечто отличное от того, что он сам себе готовил. Усилия и решимость. Сначала ковыряешь вилкой в непривычном веществе и подхватываешь кусочек на вилку. Потом поднимаешь вилку и стараешься не смотреть на то, что к ней прилипло. (Льюин уже знал, что в природе не существовало такой пищи, которая выглядела бы вполне убедительно невинной.) Вдыхаешь воздух, настороженно выискивая, нет ли чего-то вредного, нет ли сухого незаметного благоухания плесени, аммиачного привкуса убоины, болезненного дуновения гнили, не скрывается ли что-то неизвестное под основным букетом, нет ли незнакомого привкуса у знакомых запахов. Тошнотворной вони концентрированной кислоты, радужно-мыльного выхлопа бензина.

Потом ты еще чуть-чуть поднимаешь вилку, подносишь ее поближе ко рту. Надо превозмочь себя и посмотреть на это прежде, чем оно прикоснется к твоему языку и губам, — там может оказаться аккуратно сложенное крылышко насекомого, например, или клок человеческих волос, или... как можно быстрее ты закрываешь глаза, и зубцы вилки прикасаются к твоему языку, и то, что было на них, вываливается в рот. У вилки вкус кислый, металлический, кровавый, ты быстрее вытаскиваешь ее изо рта, суешь обратно в тарелку. А в это время каждый нерв твоего рта лихорадочно отчитывается: пока все в порядке, хотя это, может быть, только пока все в порядке. Ты жуешь, проверяешь зубами каждый миллиметр на тот случай, если что-то спряталось внутри, какая-нибудь мерзость, что-нибудь ужасное... Больше оттягивать нельзя, в любом случае надо поскорей убирать изо рта этот непотребный плевок. Ради Бога, скорее глотать его. Гортань послушно проталкивает комок вниз, еще ниже, горло бьется в конвульсиях, рот становится липким от слюны, сердце бьется сильнее и чаще. И все это время надо делать вид, что все в порядке, даже изображать веселье. А самое главное — ни в коем случае нельзя все это выплевывать. Тебя ждет целая тарелка работы. Размеренно запиваешь все водой. Стараешься не забывать улыбаться.

Адель восхищенно, с уважением следила за этой упорной тяжелой борьбой. Она могла лишь догадываться, с какими трудностями сталкивается Льюин, но она хорошо видела его скованные дергающиеся движения, частые паузы, которые он делал, чтобы собрать волю в кулак. Какие суровые испытания нам всем порой приходится переносить, подумала она, и все лишь для того, чтобы справиться с очередными тридцатью минутами дня.

Наконец Льюин проглотил последний кусок, оттолкнул от себя тарелку, догадываясь, что делает это чересчур энергично, и улыбнулся Адель. Она с сочувствием улыбнулась ему в ответ.

— Спасибо вам, миссис Туллиан. Очень вкусно.

* * *

На сладкое (Джеймс не переносил выражение «на сладкое», а слово «десерт» произносил с ехидным звуком "э") было мороженое с ежевикой. Адель любила ежевику, потому что она доставалась бесплатно. И потому что эта ягода была непредсказуема: порой восхитительно сладкая, порой горькая. Ей нравились ее зернистость, подлинность. Она научила Сэма, как надо правильно ее собирать. Адель безошибочно догадывалась, что он согласился лишь из вежливости. Сэм не скрывал факт своего неверия в способность съедобных вещей произрастать на склонах холмов. Пока она не запихнула одну ягоду ему в рот и он не поднял брови от удивления. После этого он стал есть больше, чем класть в корзинку, несмотря на ее предостережения, и позже расплачиваться за непослушание. Стоял прекрасный день, холодный, но ясный; все было видно. Они гуляли по холмам, наслаждаясь птичьим щебетом. Сэм (впервые в жизни) увидел лягушку. Адель наткнулась на терновый куст, усыпанный запотевшими бархатистыми темными ягодами, очень крупными. Она дала одну из них Сэму, предупредив, что вкус будет совсем не таким, как у ежевики. Он задумчиво пожевал, сказал «хм» и вернулся к ежевике. Она согласилась, что вкус был несколько необычным.

Чтобы у Сэма больше не болел живот, она помыла ежевику и убрала ее в большую морозильную камеру, стоявшую в погребе. Адель понимала, что, размороженные, ягоды будут водянистыми, но хуже от этого не станут. Сэму, вероятно, понадобится неделя, чтобы справиться с ощущением, что природа его обманула.

И потом она про них забыла! Однажды она пошла за мороженым, порылась в морозильнике и обнаружила ягоды. Одна из корзинок перевернулась, и ей пришлось собирать ежевику со дна камеры. Ее посетила какая-то неожиданная мысль, но Сэм отвлек ее (закричал, что чайник вскипел), и мысль пропала. Немного постояв в замешательстве, она поставила корзинки на картонную коробку с мороженым и пошла назад, с большим трудом выключив по дороге свет.

Перед едой она поставила все блюда на стол. Сэм больше налегал на мороженое, чем на ягоды.

Покончив с основным блюдом, Льюин явно почувствовал себя лучше. Нежный десерт ярких расцветок был умят мгновенно. Адель всегда нравился скрежет вилок, соскребающих остатки с тарелок. Сэм облизал свое блюдце — хотя одну из ягод оставил на краешке, — чему она была очень рада. Чертова домохозяйка и мамаша, накинулась она сама на себя, но все-таки ей нравилось кормить своих мужиков. Джеймс умел готовить (хотя делал это гораздо реже, чем ему казалось), но ему это не нравилось. Как правило, от этого он впадал в тоску. Однажды Джеймс разбил три тарелки, накладывая в них рис, который был плохо промыт и поэтому не стряхивался с ложки. Она всегда старалась преувеличенно благодарить его за усилия, издавать побольше дебильного чавканья, делать разные одобрительные замечания. Он же тупо и бесстыдно запихивал еду себе в глотку. В общем, не повар.

Джеймс встал, чтобы приготовить кофе. Адель закурила и превратила блюдце в пепельницу. Она понимала, что рискует, но Джеймсу придется потерпеть. Это помогало ей чувствовать себя свободнее и раскованнее. Считается, что она художник, черт возьми, она выкрутится.

Льюин выковыривал языком твердые частицы пищи, застрявшие между зубов. Он как будто чем-то встревожен, подумала Адель, почти страдает.

— Тяжелый выдался день, Льюин?

— Ага. Сегодня усну быстро, это точно.

— А что, ты плохо спишь?

Ошибка, тут же поняла она. Навязчиво, назойливо, топорно. Опять роемся в поисках сморщенных носовых платков.

— Ну, порой бывает. Сны разные.

Похоже, что он не испытывал желания развивать эту тему. Все же Адель решила, что если ей удастся сделать так, чтобы он почувствовал себя в своей тарелке, он раскроется. Ведь он действительно выглядел уставшим.

— Можно мне пойти наверх почитать? — спросил Сэм.

Адель серьезно произнесла:

— Да, можно.

— Спасибо.

— На здоровье.

Сэм пожелал Льюину «спокойной ночи» и пошел наверх. Элвис, неохотно признавая, что пропала самая слабая надежда на то, что что-нибудь обломится, отправился за ним.

— Как продвигается картина?

— Кажется, неплохо. Хотя мне самой сложно сказать.

— Это ваша? — Льюин обернулся на портрет овцы.

— Да. Не знаю, закончила ли я уже...

— Не надо так прибедняться. Я считаю, что очень здорово.

Адель вспыхнула (такое с ней здесь случалось не часто) и вместе с Льюином посмотрела на картину. Да. Вроде нормально.

— Он немного встревожен, да? Уши торчком.

— Да, похоже на то.

— Даже испуган. Наверное.

Адель рассмеялась.

— Думаю, что не каждый день за ним подглядывают чужие тетки из-за кустов! Он, наверное, решил, что я хочу его поймать.

Она заметила, что переняла у Льюина местоимение мужского рода, но чувствовала, что это звучит вполне естественно. «Оно» казалось ей слишком холодным, а «она» — искусственным.

— Они как-то странно смотрят на людей, правда? — сказал она. — Они как будто умирают на мгновение. Застывают...

(просто улетают вдаль просто) не моргают. Как будто они отрицают твое существование, не видят тебя, как будто ты прозрачная.

Она понимала, что несколько преувеличивает, но ее и вправду изумляла отчужденность маленьких крепких существ, за которыми она наблюдала из терновника. Она чувствовала себя не прозрачной, хуже: несущественной, не имеющей никакого значения, не стоящей даже страха. Просто еще один предмет, как стена или кормушка. Если бы она вдруг умерла прямо здесь, овцы аккуратно перешагнули бы через нее. Между ними не мог возникнуть никакой контакт. Абсолютная отчужденность. Именно это ощущение она и пыталась передать, а получился страх. Овечий или ее собственный?

* * *

Джеймс стоял у раковины и мыл чашки. По его рукам текла холодная вода. (Никогда нельзя было быть уверенным в том, что Адель сделала это достаточно тщательно.) Теперь же они, несомненно, будут вымыты идеально, потому что мысли Джеймса были очень далеко.

Он сидел на корточках в том месте, где, наверное, сидел Льюин, и смотрел на дым костра. По другую сторону от костра кто-то двигался. Запах был плотным и удушливым.

Джеймс глазами Льюина видел, как фигура за костром протянула палку, ткнула в костер, поправила что-то. Вдруг изменилось направление ветра, и человека окутало дымом. Он согнулся, закашлялся. Глаза его сверкнули.

Джеймс потряс головой. Он отказывался в это верить. Наверное, это шутка. Наверное, в Уэльсе принято разыгрывать туристов, рассказывать им разные истории, чтобы они испугались и уехали. Он попытался вообразить, как Дэйв и Льюин совещаются над кружками с пивом, придумывают все новые и новые страсти. Я придумал, мы скажем, что Рауль убил, съел и похоронил своих детей, нет, давай скажем, что Рауль — дьявол и об этом знаем только мы; нет, лучше как будто дьявол выходит из моря, поднимается вверх по утесу во время прилива и утаскивает людей на дно. Думаешь, они поверят?

Не похоже на выдумку, подумал он, вспомнив, как Льюин сказал «я просто рассказываю о том, что видел, вот и все» и поморщился от собственного рассказа. Нет, Льюин не шутил. Он говорил обо всем этом всерьез; значит, он либо прав, либо не прав. То есть Рауль ибо убил и сжег своих дочерей, а потом обманул полицейских и заставил их поверить в то, что все это было просто несчастным случаем, либо нет. Допустим, он это сделал. К чему тогда история о женщине, убитой во время вечеринки? А зачем держать Эдит взаперти? Их он тоже убил? Для этого надо быть психом, серийным убийцей. Планировать каждую смерть и приводить план в исполнение. Заметать следы. Сообщать соседям ложную информацию. Обманывать полицию. Сумасшедший.

А может, Льюин просто все неправильно понял. Может, он видел самый невинный костер. Может быть, Рауль жег покрышки. Этим можно объяснить резкий запах и дым. Потом он закопал все остатки, потому что они выглядели безобразно. В конце концов, он же был архитектором, его крайне волновали вопросы эстетики и внешней красоты. А кусок шерсти? Вероятно, он закопал какую-то одежду. А кости? Он мог найти в поле мертвую овцу и решить, что другого способа избавиться от нее нет. Вот это гораздо больше похоже на правду. Гораздо больше, чем... все остальное.

у него была палка

Льюин рассказывал, что иногда кто-то нападает на овец. Собаки. Овец остается только сжигать и закапывать, что еще?

у него была

Джеймс резко выключил воду, затем снова включил и наклонился, чтобы немного попить. Вкус был какой-то странный.

* * *

Здесь можно сделать такую красивую комнату, думала Адель, когда они пили кофе. Каменные стены и толстые темные балки, а по трем сторонам — каменная скамья, крытая деревом, на которой можно сидеть и смотреть в окно. Адель надо научиться правильно разжигать камин. Первые попытки привели к тому, что дым валил во все стороны, но только не в трубу. Холодный зимний вечер, потрескивает огонь в камине, все вымыто и вычищено, Элвис рычит на треск поленьев, за окном ветер гоняет сухие листья. Если бы им удалось избавиться от сквозняков, она бы даже поставила у камина диван, принесла бы сверху одеяла и подушку. Они бы пили с Джеймсом виски и занимались любовью в сложных условиях, у камина. Дилайс так и сказала, что дому нужно немного любви. Она представила себе, как Джеймс прикасается к ней, гладит ее и огонь бросает отблески на их обнаженные тела. Ощущение холодного детского масла на теле, а потом на нее ложится Джеймс.

Она заметила, что Льюин наблюдает за ней, и снова покраснела. Ну, и он может присоединиться. Интересно, что он думает о каминах и детском масле? Она представила его и Джеймса вместе. Тяжелое мускулистое тело с более легким и стройным. Как в фильме с Оливером Ридом и Аланом Бейтсом. Согласился бы Джеймс на это? Она оценивающе посмотрела на него; он что-то говорил Льюину по поводу расшивки швов, особенно с западной стороны. Ну погоди, вот я затащу тебя наверх, подумала она, и в животе у нее сжалось.

Льюин собрался уходить, Джеймс сходил за своей курткой.

— Я пройдусь с тобой немного, — сказал он. — Мне не помешает проветриться.

Льюин, уже поблагодаривший Адель и получивший в ответ «не стоит» и «спасибо, что пришел нас навестить», неловко стоял и смотрел на картину. Когда Адель принялась убирать со стола тарелки и чашки, он решил ей помочь. Ей показалось, что он что-то хотел ей сказать, но не смог. Она подумала, что ошибалась в нем, что он хотел сказать ей, что она ему нравится, прошептать, чтобы она завтра попыталась сбежать, он будет ждать ее в сарае. Откажется ли она? Конечно, откажется. Но если он будет настаивать... Хм. В нем определенно было что-то еще, кроме открытого взгляда голубых глаз и, несомненно, привлекательной сильной личности.

Она признавала, что была доступна для молчаливых, сложных, мрачных мужчин. Прошло много лет, прежде чем она поняла: тайна, которая, как она полагала, пряталась глубоко в Джеймсе, была всего лишь отсутствием тайны, не водой, а застойным прудом. То, прежнее, восхищение она теперь испытывала лишь, когда они выходили в открытое море неистовой страсти. Об этом приятно было думать. Но корабль стоял на якоре вот уже, скажем, десять дней, чтобы не соврать, хотя это длится уже, наверное, недели три. Из-за переезда и неприятностей, случившихся с Сэмом, не говоря уже о дурацком шуме, который издавали замечательные старинные пружины их кровати, и о том, что настроение постоянно портили сквозняки... в общем, как-то не сходилось.

От всех этих тревожных сомнений: если они не занимаются любовью, то что им тогда делать друг с другом? — из-за тревоги за их отношения (это слово она всегда произносила с американским акцентом), из-за раздумий, кто из них виноват и не постарела ли она и больше его не привлекает, не наскучила ли она ему, — из-за всего этого Адель раздражалась и злилась. Она мысленно раздела Льюина и обнаружила большого крепкого мужчину, который (насколько она знала) всю свою жизнь прожил в одиночестве и кое на что мог бы сгодиться. Она посмеялась над собственными мыслями, но именно такими они и были. Сможет ли она плыть дальше с другой командой? Есть только один способ выяснить это.

Джеймс вернулся с куртками в руках; она осознала, что чуть не начала флиртовать с Льюином, если флирт вообще помещался в голове этого темного мужика. Ну, девушке же надо как-нибудь себя развлекать, если корабль дал течь. Она улыбнулась и пожала протянутую руку.

— Приятно было тебя видеть, Льюин. Спасибо за помощь. Спокойной ночи.

— До свидания, миссис Туллиан.

— Я ненадолго, Дель.

* * *

Как только Льюин почувствовал струю холодного ночного воздуха, он сразу же понял, что заболевает. В дополнение к постоянным внутренним ощущениям последние полчаса по его телу бродило какое-то неопределенное ощущение. Теперь он чувствовал, как желудок сдавило. Льюин старался расслабить мышцы, дышать помедленнее, не бороться, а успокоиться. Джеймс молча шел рядом. В его голове роились мысли, и он никак не мог разобраться в них и произнести вслух хоть одну из них. Джеймс надеялся, что ночной воздух проветрит его мозги, но эффект получился прямо противоположный: мрак лишь сгущался. Они дошли до места, где тропинка, ведшая к дому Льюина, пересекалась с дорогой, и остановились.

— Послушай, Льюин. То, что ты раньше сказал. Про костер...

Джеймс не знал, что именно он сможет сказать. Он просто схватился за ближайший конец, торчащий из спутанного клубка его сознания.

— Это ведь могло быть все что угодно. Разве нет? Это же не обязательно то, что ты думаешь. Я хочу сказать, что трудно во все это поверить, согласись.

Льюин хмыкнул и пожал плечами.

— Что видел, то видел. Хочешь верь, хочешь нет.

— Я не сомневаюсь в том, что ты видел именно это. Просто наверняка этому есть еще какое-нибудь объяснение.

— Рауль Шарпантье был нехорошим человеком. Честно говоря, я думаю, он был плохим человеком. Злым. Я понятия не имею, что он делал и чего он не делал. Я действительно ничего не видел. Поэтому я ничего не сказал полицейским. Лучше бы рассказал, честное слово. Если бы я мог вернуть прошлое, я бы рассказал. На их вечеринках люди не просто собирались, чтобы повеселиться. Дэйв тебе этого не сказал, но он видел то же, что видел я. Люди надевали маски и какие-то штуки на головы и играли в игры. Однажды я видел, как Рауль гонял их палкой и они падали, такие были пьяные. На краю утеса. В темноте. Они совокуплялись в поле. Чудо, что больше никто не упал. А может, кто-нибудь и падал, просто об этом не узнали. Может быть, та женщина не была единственной жертвой. Эдит говорила, что видела, как она танцевала с ним перед тем, как упасть. Эдит говорила, у него был нож. Кто знает, что еще она видела? Рауль сказал, что она была сумасшедшая. Ну, она вела себя как сумасшедшая, это верно, она говорила то, что говорят сумасшедшие. Но почему она сошла с ума? К тому же это не значит, что все, что она говорила, неправда. Я считаю, что она сошла с ума, потому что — извини меня — обосралась от страха. Ее напугал Рауль.

И она сказала, сказала мне, что Рауль хотел убить ее и детей. А потом дети исчезли, уехали в какую-то замечательную школу, неизвестно куда, сразу же после того, как он разжег среди лета костер и закопал пепел. И с тех пор никто их не видел. Эдит выпала из окна. Кто знает, что произошло, кроме Рауля, который ходил и всем рассказывал, что она сошла с ума и ее нужно держать в клетке, как будто она — животное. Доктор на Харлей-стрит? Кто его видел, кроме Рауля? А потом дом сгорел. Как раз когда он вышел погулять. Все просто — раз, и сгорело! И он уезжает в свою Францию или куда-то там еще. Ты можешь сказать, что трудно во все это поверить, но ты его не видел, ты не видел Эдит. Не видел детей. Боже милостивый! На смертном одре я пожалею, что никому ничего не сказал, не помог ей, когда она просила меня об этом. Может, мне бы удалось его остановить, я мог бы хоть что-нибудь сказать...

Льюин замолчал; у него в горле застрял горячий, мешавший дышать ком желчи. Джеймс с изумлением посмотрел на него: он не знал, что Льюин способен на такую страсть, что он может выразить ее словами. Он не знал, что ответить, но когда Льюин пожал ему руку, а потом неловко потянул его к себе, в ответ Джеймс похлопал его по плечу. Льюин прижал его к себе на мгновение, закрыл глаза. Потом он отпустил Джеймса и пошел по своей тропе.

— До встречи, Джеймс.

— Спокойной ночи, Льюин.

* * *

Адель пошла спать. Почему-то мытье посуды показалось ей туманной отдаленной повинностью, которой можно будет заняться когда-нибудь в будущем, может, завтра, может, на следующей неделе. Ей надо было полежать. В желудке все крутилось, как в миксере. То, что она приняла за желание, постепенно превращалось в твердый чувствительный комок у нее в паху. От перспективы соскребывания объедков с тарелок тошнило. Если вдуматься, то само понятие пищи было отвратительно. Любой пищи. Мясной пирог, цыпленок, огромная тарелка жирного жареного хлеба с фасолью и колбасой. Сыр и выпивка. Хватит, сказала она себе, когда какой-то сфинктер внутри резко сократился.

Адель стало жарко, она была раздражена. Пинком отбросила одеяла в сторону, выставила ногу. Нога тут же замерзла. Она перевернулась на живот, и в рот потекла какая-то горькая жгучая жидкость. Она сглотнула два раза, но вкус не исчез. В животе бурлило, как в кастрюле с рисом. По телу прошла судорога. Адель закашлялась. Немного полежала тихо, потом села. Тошнота отступила. Адель сидела, хватая ртом воздух, тяжело глотая, обдумывала, успеет ли добежать до ванной, — и вдруг волна горячей отвратительной кислятины хлынула ей в рот, она выбралась из постели, прижав ко рту ладонь. Вкус был резкий, острый.

Она добежала до ванной и замерла над унитазом. Тошнота опять отступила; а потом вдруг все внутренности рванули вверх, к горлу, они, рывок за рывком, продавили себе путь к свободе, она увидела вспышки молний — и ее начало рвать, вокруг нее распространялся запах, резкий сладкий запах рвоты. Она смутно понимала, что за звуки издает. Рот снова заполнился потоком жижи. Адель закашлялась и поперхнулась. Изо рта свисала тонкая нитка слюны. Сидя на корточках, Адель, тяжело дыша, протянула руку к рулону туалетной бумаги и стерла слюну. Она понимала, что это еще не конец. Через секунду истязание продолжилось. Теперь рвота была горячей, как кипяток, судороги стали резче. Она вскрикнула от отчаяния. Рот наполнился бурлящей кислотой, свело челюсти. Еще одна судорога. В желудке уже ничего не осталось. Еще одна. Мышцы желудка выталкивали пустоту. Она сплюнула. Судорогой свело всю верхнюю часть тела. Боже мой! Это уже просто смешно! Ха-ха-ха.

Она положила голову на руку, обнимавшую край унитаза, закрыла глаза и почувствовала что-то похожее на блаженство. Какое счастье, когда тебя не рвет, когда ты свободна от гнилой тошноты, рвущей тело на клочки. Она подняла голову. Еще будет? Закружилась голова, она почувствовала восторг, ей стало даже весело. Она громко рассмеялась. Господи, дай мне умереть прямо на этом месте, потому что это — рай! Ноги были ватными, желудок болел, как будто по нему прошлись сапогами, горло саднило от ожогов, оставленных кислотой. Но избавление от рвоты было изысканным, трансцендентальным переживанием. Она доползла до постели и легла, в восторге от физического комфорта. В голове звенело. Будет ли еще? Да, наверняка, но не сейчас, не сейчас. Сейчас она будет лежать здесь неделю, а может, две. Она вспомнила, что забыла смыть воду. Ну ничего, через минутку она встанет и сделает это. Через день. Через два.

* * *

Льюин успел добраться до сарая, прежде чем его охватил сильнейший, непереносимый приступ слабости и повалил на землю. О нет, простонал он, обхватывая себя руками, о нет.

* * *

Джеймс почувствовал запах, как только закрыл за собой дверь.

— Адель?

Он побежал вверх по лестнице и ворвался в комнату. На ее белом вспотевшем лице появилась нежная печальная улыбка.

— Джеймс, тебе немножко нехорошо? — спросила она. Едва он почувствовал запах рвоты у нее изо рта, ему пришлось бежать в ванную.

Чуть позже им еще раз стало плохо. Ковыляя назад в спальню, Джеймс посмотрел на Сэма. Мальчик крепко спал и невинно пускал слюни. Джеймс забрался в постель. Адели уже стало лучше. Настолько, что захотелось покурить. И поесть. Джеймс смог сходить вниз, чтобы принести ей стакан молока с хлебом.

Что бы это ни было, Сэм этого не ел, думал он, стоя в холодной, ярко освещенной кухне. Кофе? Но от кофе не тошнит. Его по крайней мере ни разу в жизни не тошнило. А чашки он мыл сам. Потом он вспомнил: Сэм не ел чили. Мудрое дитя избрало веджибургер. Он обследовал тарелку, поковырял остатки вилкой, сморщился от отвращения. На вид все было вполне нормально. Из чего это состояло? Помидоры, лук, фасоль, томатная паста. Перец чили, естественно, и чеснок. Дель тысячу раз это готовила. И рис был самым обыкновенным рисом. Если бы лук был гнилым, Дель бы заметила. Это видно сразу же, как только начинаешь его резать.

Забравшись в мусорное ведро, он изучил луковую кожуру и пустые консервные банки. Все пахло так, как и должно было пахнуть. Отрезав кусок хлеба, он задумался — мазать его маслом или нет. Решил не мазать. Не стоит искушать судьбу. Когда он мыл стакан, его взгляд упал на блюдца из-под пудинга. На краешке одного из них лежала ежевичина. Сэм не стал ее есть. Джеймс почувствовал, как рот начал заполняться слюной, а челюсти сжались. Ежевика. Из морозильника. Он поставил стакан на стол.

Он открыл дверь в подвал и включил свет. Пожар, разрушивший верхний этаж здания, не распространился в погреб, и морозильник остался цел. Адель полдня мыла подвал, хотя там не было грязно. Она попросила его войти сюда первым, признавшись, что боится даже подумать о том, что может находиться внутри. Открывая крышку камеры, Джеймс отпрыгнул, и она закричала и пнула его ногой, увидев, что он смеется. Не вполне пустой морозильник был чист, он сиял белизной.

Зажужжала лампа, он подошел к морозильной камере, взялся за дверцу, потом убрал руку. Ему не хотелось открывать холодильник.

Почему?

Просто не хотелось, и все. Он может просто вернуться наверх, Адель выпьет молока и съест хлеб. Потом у нее начнется икота, как всегда, когда она ест хлеб. Он ляжет в теплую постель и уснет. Так было бы хорошо. Он помялся, отвернулся, снова посмотрел на морозильник.

Почему?

Нипочему. Просто внутри может оказаться мертвый ребенок, или живые крысы, или копошащаяся масса жирных белых личинок, или что-нибудь такое, что сидит и ждет, когда он откроет крышку, чтобы выскользнуть на свободу, прикоснуться к его лицу. Шлепнуться на пол, поползти по его ногам, скользкое, шипящее.

Он потрогал ручку, отвернулся, открыл дверцу, повернулся обратно и уставился внутрь.

Пластиковые пакеты с морожеными овощами, горохом, зеленой фасолью. Банки. Кульки. Он сунул руку, покопался на дне и вдруг заметил нечто явно знакомое, но непонятное.

Что-то голубое.

Пятно голубого на грязно-белом. Пушистое. Он замер, перестал дышать. Это был кусок овечьего окорока. Синее — это краска, которой фермеры пользуются для клейма. Кусок нелепо валялся на дне камеры, бесформенный ком мяса. Не отрезанный, не отрубленный — оторванный. Джеймс закрыл глаза. Захлопнул крышку, сделал шаг назад. Его сердце бешено колотилось. Он вытер руки о штаны, повернулся к морозильнику спиной и пошел наверх, выключив по дороге свет. Запер дверь в погреб, подошел к раковине, брызнул на ладони моющее средство, два раза помыл руки.

А потом до него дошло: морозильник не работает. Там же даже не холодно. И судя по виду этого — мяса? — он не работает несколько дней, если не недель.

Он наполнил стакан, положил хлеб на тарелку, поднялся в спальню. Пока Адель пила и ела, он тихо лежал. Потом он выключил свет, отвернулся от нее и заснул. Последней его мыслью было: рядом со мной находится сумасшедшая.

8. Улыбка смерти

Когда Адель проснулась, Джеймса в постели уже не было, рука нащупала лишь холод простыней. Она зевнула, потянулась. Мышцы живота болели: прошло несколько секунд, прежде чем она вспомнила почему. При этом она отлично себя чувствовала, была готова на все что угодно. Свежая, отдохнувшая.

Джеймс залез в погреб с ведром воды и губкой. Морозильная камера была поставлена торцом так, что дверь лежала на кафеле. Джеймс стоял рядом на коленях. Его задница торчала так заманчиво, что ей захотелось дать ему хорошего пинка, но она решила вместо этого поставить на огонь воду для чая.

Стол уже был переставлен из гостиной обратно на кухню, посуда была перемыта. Везде царили порядок и чистота. На нее это произвело впечатление. Она села за стол и закурила. Даже решила воспользоваться пепельницей.

Джеймс поднялся из подвала, вылил грязную воду из ведра в раковину, наполнил его еще раз. Она заметила, что он добавил в воду хлорки. Она подумала: странное время для весенней генеральной уборки, но плохого в этом ничего нет. Для нее самой весна никогда не начиналась. Он спустился назад.

— Доброе утро, Адель. Боже, сегодня ты прекрасна, как никогда. Надеюсь, ты хорошо спала и прекрасно себя чувствуешь? Конечно. Спасибо, Джеймс. Могу ли я добавить, что я страшно рада возобновить наше знакомство после долгих часов жестокой разлуки, — сказала она, когда он исчез.

Не слишком громко, чтобы он не услышал. Она знала, что когда Джеймс затевал уборку, он не жаловал тех, кто в это время бездельничал, и еще менее, чем когда-либо, склонен к шуткам и веселью. Адель опустила в чашки пакетики с чаем. Джеймс считал, что настоящий чай заваривается в чайнике, а она — нет. Поначалу большая разница во вкусах страшно ее тревожила. На первых курсах колледжа она много дискутировала по таким вопросам, как социальный класс, пол, расовая принадлежность. В хороший день она даже могла накрутить себя настолько, что чуть не умирала от чувства вины за свое привилегированное происхождение. Она отказалась от бессчетного количества привычек, многие из которых имели отношение к приготовлению, сервировке и потреблению пищи и напитков. К моменту знакомства с Джеймсом она уже научилась стряхивать пепел на пол, пить из грязных чашек, есть вилкой без ножа и даже без тарелки, прямо со стола из обертки.

Джеймс был в ужасе. С его точки зрения, не подкладывать под чашку блюдечко было сродни оскорблению. Когда она ставила на стол бутылку молока, его передергивало (молоко должно быть в чашке). Ее благоприобретенная веселая привычка наполнять чайник водой, не снимая крышки, через носик, его просто бесила. Привычки Джеймса были строже, тверже, формальнее. Он был типичным продуктом среды, выходцем из рабочего класса.

Адель пережила период замешательства, кульминацией которого стал момент, когда она застыла перед магазином, уставившись в пробковые столовые подставки, украшенные домиками и розочками. Но это было только один раз. Лучше потерять Джеймса, чем пользоваться такими подставками. Это привело бы только к одному. Главным оружием Джеймса была — как она ее называла — улыбка смерти. Он пользовался ею в те моменты, когда вершилось немыслимое поругание, например, маргарин и джем намазывались на хлеб одним и тем же ножом. «Адель, — говорила эта улыбка, — это не лезет ни в какие ворота». Порой Адель казалось, что за этой улыбкой она видит его мать. Впрочем, она особенно не задумывалась об этом. Он никогда не говорил о своих родителях. Она никогда их не видела — он сам так пожелал. Неясно было, кого именно он стыдится.

Она принесла Джеймсу чаю; он обернулся, глянул на нее через плечо и снова углубился в работу.

— Как ты себя чувствуешь, Джеймс? — спросила она, решив, что, несмотря на его мрачное настроение, нужно из него хоть что-нибудь выудить. Он фыркнул, она выругалась про себя: ублюдок!

— Джимми? Что-то случилось?

Она знала, как он ненавидит обсуждать происходящее между ними, но знала и то, что если быть настойчивой, его можно разговорить. Обычно она не настаивала.

— Джимми?

Он отошел от морозильника, выпрямился и посмотрел на нее. Проникавший с кухни свет ложился на него так, что она не видела его лица.

— А ты как думаешь?

Предсказуемый ответ. Первая линия обороны.

— Я не знаю. Я думала, ты мне объяснишь.

Он был в ярости. Это было видно по наклону головы, по тому, как он вытирал ладони о брюки. Как будто была его очередь бросать шар в боулинге.

— И давно это случилось?

— Джеймс. Прошу тебя. Что именно давно случилось?

Адель почувствовала яд в своем голосе; она говорила голосом возмущенного потребителя. Но она ничего не могла с этим поделать.

— Дель, морозильная камера не работает. Судя по виду содержимого — уже несколько недель. Предохранитель перегорел. А ты постоянно ею пользовалась. Ты, по-видимому, не замечала.

улетела, улетела-упорхнула

Она нахмурилась. О чем он говорит?

— Я все выкинул отсюда. Все.

Он ждал, что она ответит ему что-нибудь, но она стояла молча, хмурилась и как будто думала о чем-то постороннем.

— Дель?

— Улетела и погасла, сыр, варенье, хлеб и масло.

— Что?

— Что?

Она не могла сосредоточиться. Она неожиданно перестала узнавать стоящего перед ней человека. Она не различала его черты.

— Я все сложил в мешок. Вот он. Хочешь посмотреть?

Чего ради ей смотреть на то, что лежит в большом черном мешке? У нее в голове промелькнуло какое-то воспоминание: черные ветки раскачиваются на сильном ветру, она быстро бежит вдоль стены...

— Ты положила туда то, что нельзя было там хранить.

О чем он говорит? Руфи умерла, ее похоронили, точнее, сожгли, она не может быть в морозильнике.

Джеймс поднял с пола большой, тяжелый, раздутый, как беременное животное, мешок.

— Смотри! — Он сунул руку в мешок, покопался внутри.

Не трогай! Джеймс!

Он вытащил что-то из мешка.

— Нет!

— Как это сюда попало, Дель?

— Я не знаю!

— А мне кажется, знаешь.

Она выронила из рук чашку с чаем, услышала, как она разбилась, услышала плеск кипятка, звон разлетающихся по кафелю осколков. Он покачал головой и улыбнулся ей своей жуткой, осуждающей улыбкой...

— Улетела и погасла, сыр, варенье, хлеб и масло! — закричала она.

— О чем ты говоришь?

— Не знаю!

Он подошел к ней с куском гниющего мяса в руке.

— Пожалуйста. Убери это. Не трогай его.

Он посмотрел на вонючий комок мяса в своей руке и бросил его на пол. Он упал с тяжелым влажным чмоканием и растекся по полу.

— Адель. Все в порядке. Я не собираюсь тебя обижать.

Он осторожно пошел к ней. Она пятилась от него, пока не коснулась ногами ступеней лестницы. Потом развернулась и побежала.

Джеймс замер, ошеломленный этой сценой. Он не собирался ее пугать. Он рано встал. То, что он увидел в морозильнике, стояло у него перед глазами. Он совершенно не был уверен, что все это случилось по-настоящему. Джеймс чувствовал тепло тела Адель рядом с собой, и это тепло никак не увязывалось с отвратительной хлюпающей вонючей жижей на дне морозильника — морозильника, из которого они брали еду несколько недель. Он спустился посмотреть — вниз по залитой ярким солнцем лестнице. Да. Морозильник был на месте. Джеймса охватила ярость: эта чертова неряшливость этой чертовой женщины вывела его из себя; потом он помахал перед ней куском мяса с шерстью, она испугалась и убежала. Испугалась его.

Надо пойти за ней, подумал он. Пол был скользким, залитым чаем и животными соками. Он осторожно подошел к лестнице и поднялся наверх. Потом подумал: нет, не надо ее трогать какое-то время. Она не в состоянии говорить. Он пошел к Сэму, который рисовал в своей комнате, и кликнул Элвиса.

Они втроем пошли в сторону дома Льюина. Элвис пыхтел рядом; он понимал, что на нем нет поводка, значит, ему доверяют.

— Вам с мамой было плохо, да? — спросил Сэм.

— Ага.

— А мне не было, и Элвису тоже.

— Да. Верно.

— А почему вам с мамой было плохо? Вы съели что-то грязное?

Сэм знал, что если подбирать с пола грязные вещи и есть их, то заболеешь. Элвису можно было это делать, потому что он был такой крепкий, просто чугунный, ему все было нипочем. Но люди — другие.

— Вы ели что-то с пола? — настаивал Сэм. Он всегда должен был точно выяснить, что именно неправильно.

— Нет.

— А. — Сэм был как будто разочарован.

— Сэм, а ты, случаем, не?..

Что именно? Расчленял овец? Жег предохранители? Прятал разлагающиеся куски животных?

— Сэм, — попробовал он начать сначала, — ты не играл в погребе?

Сэму запрещалось спускаться в погреб — если там с ним что-то произойдет и он не сумеет вылезти, может случиться так, что они никогда его не найдут.

— Нет.

— Это серьезно. Играл?

— Нет.

— Хорошо.

В Сэме можно быть уверенным, подумал Джеймс, что на прямой вопрос он даст прямой ответ.

Они подошли к дому Льюина. Элвис сразу же побежал к сараю, обнюхал его и начал скрестись в дверь. Дверь в дом была не заперта. Джеймс отворил ее и крикнул:

— Льюин? Можно к тебе?

Из темноты дома появился Льюин. Он выглядел жутко.

— Ты в порядке? У нас с Дель этой ночью болел живот, и я подумал, не было ли... у тебя... чего-нибудь...

Он замялся. Спрашивать было явно ни к чему.

— Да. Мне было не очень хорошо. Мы что-то не то съели, да?

— Наверное, да. Морозильник не в порядке.

Льюин посмотрел на Элвиса, который присел у двери сарая, потом лег, притворился мертвым, постонал, поскулил, чего-то вымаливая.

— Извини, правда.

— Что это было?

Джеймс услышал в голосе Льюина злость.

— Ежевика.

— Ежевика? Да ну? А я подумал, что это та штука, как она называется? Острая такая?

— Чили. Нет, мы решили, что это из-за этих проклятых ягод!

Он постарался представить дело как мелкое недоразумение. Бывает иногда.

— Мы оба хотели перед тобой извиниться.

— А как миссис Туллиан?

— Дель? О, да, да, с ней все в порядке.

— Точно?

Джеймс поймал его взгляд и не смог притвориться, что не понял вопроса.

— Ну, ей немного нездоровится.

— Да. Так я и думал. — Льюин отвернулся, потом снова посмотрел на Джеймса. — Ну, пройдет.

— Да. Прости, Льюин. Надеюсь, ты все равно будешь заходить к нам.

— Ну да... — Льюин моргнул и посмотрел на Сэма, — а ты как, поросенок?

— Хорошо. Потому что я не ел ежевику. И Элвис не ел. Элвис однажды болел, когда еще был щенком. Он съел мертвую птицу, а в ней были червяки.

— Сэм!

— Жили внутри нее.

— Сэм. Хватит!

Сэм явно расстроился, но замолчал. Ему хотелось рассказать Льюину о том, как червяки съели птицу и птица на самом деле не умерла, она превратилась в червяков, а червяки превратились в мух, так сказал отец, а потом птицы съели мух, а потом...

— Ладно, Льюин. Заходи в любое время. Мы не будем заставлять тебя ничего есть. Обещаю.

Льюин, улыбнувшись, отвернулся.

— Договорились.

Он смотрел, как они уходят.

— Скажите миссис Туллиан, я желаю ей поскорей выздороветь, — крикнул он им вслед.

9. Глупость

Адель прищурилась и посмотрела на картину. Там что-то было, на заднем плане, за голым деревом. Сначала ей показалось, что это часть дерева, но чем внимательнее она приглядывалась, тем очевиднее становилось, что это человеческая фигура.

Это была крупная картина, большой пейзаж. Должна была стать одной из центральных работ выставки. Широкие холмистые поля. Тяжелое белесое небо. Повсюду на холмах бродили овцы, маленькие белые шарики. Группа овец на переднем плане смотрела с холста прямо вперед бусинками всезнающих черных глаз. Она постаралась, чтобы овцы отличались друг от друга, изображала их под разными углами, в разных позах, но выражения их морд ее тревожили — как она ни старалась, выражения всегда получались одинаковыми, ни мертвыми, ни живыми, а чем-то средним, внимательными, жадными, бдительными, но странным образом безразличными, как будто окружающий мир их никак не трогает.

Но они, казалось, были чем-то напуганы. Уши стояли торчком, носы втягивали воздух — нет ли опасности. Одна овца чуть приподняла переднюю ногу, как будто собиралась ею топнуть. Крупные планы овечьих голов Адель расположила по всей ширине картины, и полукруг внимательных глаз рассматривал зрителя. Лишь одна овца позади группы, расположенной на переднем плане, смотрела в сторону, на дерево, что стояло в дальнем конце поля. Она-то и заставила Адель обратить внимание на это дерево.

Адель сделала шаг назад и посмотрела еще раз. Точно. Кто-то прятался за этим деревом; она видела макушку и часть плеча. Что он там делает?

Адель никогда не изображала людей. Она не знала почему, но помещать людей на холст ей совершенно не хотелось, она начинала чувствовать за них какую-то ответственность. В любом случае, что могло человеку понадобиться на ее безлюдных, пустынных пейзажах? Она вспомнила фильм о полете на Луну. Комичные люди-шары плавают по ужасному мертвому бесконечному пространству из пыли и камня. Они напугали ее до полусмерти. Люди не должны находиться в таких местах. Точно так же они не должны находиться и в ее пейзажах. Такие картины не способны поддержать человеческое существование. Тут могут выжить только овцы, подумала она. И все же, несомненно, кто-то там был. За деревом прятался первый человек. Однажды она видела картину, на которой был изображен Адам, прячущийся от гнева Божьего в райском саду. Она имела в виду его? Но автор той картины представил Адама жалким, запуганным, съежившимся от ужаса существом. Ее человек прятался, но не страх был тому причиной. Он что-то замышлял.

Адель закурила. Она почти не выпускала сигареты изо рта, отчасти чтобы не чувствовать запаха. Ее новый натюрморт состоял из шприца и мяса. Мясо уже было не просто несвежим, не просто пованивало, оно ушло в иной мир — в мир полного разложения и распада. Оно протухло. Адель ткнула кусок кистью (один из пластов мяса передвинулся в сторону) и подумала, что запах не очень приятный. Когда она уходила, то запирала дверь в студию, поскольку была уверена, что в противном случае Джеймс обязательно пришел бы сюда со своими мусорными пакетами и хлоркой. Столько глупой суеты из-за какого-то куска тухлого мяса. Откуда она могла знать, что морозильник сломался? Она что, какой-нибудь долбаный механик? Это Джеймс у нас вроде на все руки мастер.

На самом деле она, конечно, все знала, хотя и могла поклясться на целой стопке библий, что не вытаскивала предохранитель. Не вытаскивала? Она вспомнила отвертку с предыдущего натюрморта, и на мгновение в ее сознании вспыхнуло нечто, похожее на странные воспоминания: щелчок выключателя, свет, холодный воздух погреба на голых ногах. Предохранитель в ладони, как потерянная сережка... Но она готова поклясться, Сэмом поклясться, что никогда прежде не видела этот оторванный от овечьей туши кусок. О нет. Абсолютно точно нет (но откуда тогда взялись предметы для натюрморта? Она поняла, что не может ответить на этот вопрос; они просто были здесь, как отвертка и шприц).

вниз по ступенькам, выдолбленным в утесе, ярко-розовое пятно перил в черном воздухе, холодные скользкие темные камни, и вот он, иглы нет, но стекло и поршень целы

Адель круто развернулась — за спиной никого не было. Дверь была крепко заперта. Адель бросила сигарету на пол, затоптала ее и схватила кисть.

* * *

Привезли заказанный Джеймсом гравий, двадцать мешков, и еще двенадцать шестнадцатифутовых отрезков четырехдюймовой пластиковой трубы, желтой и гибкой, и фланцы. На то, чтобы разгрузить машину, ушло почти все утро. Шофер, вежливый неприметный человек с рыжеватой шевелюрой, никуда особенно не спешил. Джеймс начинал привыкать к обычаям западных валлийцев. Как будто у них в головах тоже были холмистые извилистые дороги, и поэтому самые короткие расстояния оборачивались затяжными путешествиями. Поделать с этим ничего было нельзя. Можно было только стоять и с ними разговаривать.

Джеймс, как правило, не был особенно разговорчив, он по большей части кивал и улыбался, а быстрое стаккато трещало без умолку. Шофер говорил на местном диалекте, голос его был гнусавым и певучим, что путало Джеймса еще больше.

— Пришлось ехать через холм, Фишгард перекрыли, расширяют для грузовиков, работенки там навалом, уже несколько месяцев там возятся. Но я думаю, мало что сделали.

— Ага.

— А потом они хотят новый мост ладить, слыхал? Дорогу ведут аккурат через Нижний город, а «Ответ моряка» сносят. Не разумею я, зачем там дорога? А пивняк хороший был там.

— Нет, нет...

— Да. Отличный пивняк. Жалко, что его сносят, могли бы оставить. А в Нижнем городе движение — не поверишь, там повороты страшные. Прогресс, а? Иной раз машины прямо так и едут. Почему нельзя оставить все как есть, не понимаю. Хотя, наверное, нельзя, чтобы все вечно было таким, как всегда. Но это ж вандализм, когда что-нибудь сносят только потому, что оно стоит на пути. Я говорил, что нужно прокладывать повыше, по старой бринхелуинской дороге, и выходить на перекресток у Дайнас, и мост бы не пришлось строить, а Нижний город вообще бы не нужно было трогать. Как считаешь?

— Э...

— В Нижнем городе кино снимали, слыхал об этом? Да, там снимали «Под молочным деревом». Я сам его не видел, но говорят, очень хорошее. Я фильмы-то не очень знаю, но этот бы посмотрел, просто чтоб увидеть все это в кино. Этот Ричард Бартон, кажись, заходил в «Моряк», когда съемки были. У Нила была даже его карточка с автографом и все такое...

К тому времени, когда грузовик выехал из ворот и скрылся за углом, Джеймс совершенно вымотался. Но ровный, уверенный голос шофера его успокоил, из сознания исчез образ, который он постоянно носил с собой, — Адель, пятящаяся от него, когда он приближается к ней с куском мяса в руке. Ему не нравился этот образ, совсем не нравился.

Он вошел в дом, постоял у двери в студию Адели, послушал, как она шуршит.

— Дель? Хочешь чего-нибудь поесть?

— Нет, Джеймс! Потом. — И чуть позже, помолчав: — Спасибо.

— У тебя все в порядке, Дель?

— Все в порядке, Джеймс, честное слово. Поговорим потом.

— Хорошо.

Сэм сидел за кухонным столом. Он играл с игрушечной фермой, которую они нашли в подвале: коровы, овцы и свиньи из хрупкой, ярко раскрашенной пластмассы семидесятых годов, и ферма, похожая на модель декорации: дом, сарай, коровник, свинарник. Фермер с красным лицом, бакенбардами, в жилетке, шляпе с мягкими полями и тростью. И собака.

— Привет, босс. Хочешь тост с бобами?

— Да, спасибо.

Сэм не поднял глаз, он был занят. Джеймс наклонился посмотреть: мальчик пытался поставить передние ноги одной из коров на спину другой. По всей ферме животные уже были расставлены парами в подобных позах. Джеймс поразмыслил, надо ли в таком случае что-либо говорить, и решил промолчать. Рано или поздно ему придется обсуждать с Сэмом все это, но это ему хотелось обсуждать меньше всего. У большинства семилетних мальчиков есть друзья, которые дезинформируют и пугают их рассказами о таких деликатных материях; Сэм, волею судеб, да и по собственной склонности, был одиноким ребенком. Ему придется на ощупь искать свой путь к пониманию радостей секса, по крайней мере до тех пор, пока Джеймс может благопристойно уходить от этой темы. Джеймс наступил на свинью и положил ее на стол.

— Нет, с этой уже все, — сказал Сэм и сбросил ее обратно на пол.

— Как скажешь, босс. Ты начальник, — сказал он голосом из «Полиции Беверли-Хиллз». Сэм засмеялся.

— А я думал, тебе надо бы математикой заняться, толстяк? Разве мы не договаривались?

— Я уже делал.

— Я уже сделал. Ты это, наверное, хотел сказать? Покажи.

Сэм протянул ему задачник и лист бумаги. Джеймс посмотрел на ответы: все было правильно.

— Первое место в классе. Опять, — сказал он.

Сэм снова захихикал:

— Но в нем я один!

— Точно. Ты и на первом, и на последнем месте. Ну, каково быть таким талантливым?

— Я не подглядывал, если ты это хочешь сказать.

— Мне это и в голову не приходило. Я абсолютно тебе доверяю.

— Можно мне будет добавить острый соус к фасоли?

— Нет. Категорически запрещаю. Немыслимо.

— Пожалуйста. Пожалуйста. Можно?

— Хм. Сколько будет пятнадцать тысяч четыреста пятьдесят восемь разделить на девяносто три?

— Так нечестно!

— Давай. У тебя десять секунд.

Он открыл консервную банку.

— Папа.

— Восемь, семь...

— Ты сам этого не знаешь.

— Ты так думаешь?

— Знаешь?

— Пять-четыре-три-два-один, — сказал он и сунул кусок хлеба в тостер.

— Так слишком быстро!

— Такова жизнь, хитрюга. Терпи либо проваливай.

— Папа!

* * *

После обеда (сказать «ленч» для Джеймса было все равно, что сказать «жопа»: он ни разу в жизни не произнес это слово, оно никогда не приходило ему в голову, и ему очень не нравилось, когда так говорили другие) Сэм помогал ему таскать гравий. Проблема состояла в том, что трубы надо было класть под углом, причем под постоянным углом, чтобы вода стекала полностью. Сэм озадаченно и нетерпеливо наблюдал, как Джеймс вбивает в землю столбики с двух сторон от рва — один выше другого, — протягивает по ним веревку и привязывает ее к самому дальнему из столбиков. Сэму хотелось услышать подробное объяснение, но получил в ответ лишь:

— Подожди. Смотри просто. Внимательно.

Сэма поставили у отстойника и сказали, что он будет по команде поднимать и опускать веревку. Джеймс достал спиртовой уровень, палку с тремя пузырями внутри — вертикаль, горизонталь и сорок пять градусов. Косой, объяснил он Сэму. (Сэм не мог понять, зачем кому-нибудь может понадобиться палка с косым пузырем внутри, но терпеливо молчал, понимая бессмысленность вопросов.) Джеймс приложил уровень к натянутой веревке и начал кричать: «Повыше. Пониже», пока Сэм не нашел нужное место. Тогда Джеймс привязал веревку покрепче и принялся таскать мешки с гравием. Сэм, хрипло дыша, помогал ему — он разрезал мешки и высыпал гравий в ров, наполняя его до половины высоты.

Скоро Сэм беспокойно запрыгал, потому что Джеймс все откладывал объяснения: он взял две длинные рейки и соединил их друг с другом, приложив — на взгляд Сэма, совершенно ненужные — усилия к тому, чтобы сочленение было идеально ровным. Разве не пора уже что-то делать с гравием?

А потом пошел дождь. Джеймс отослал Сэма в дом, хотя тот хотел остаться, дождь там или не дождь, подумаешь. Пришлось мрачно возвращаться к своим игрушкам. Он знал, что на самом деле им нужно было сразу браться за гравий. Сэм доиграл в ферму и пошел наверх читать.

* * *

Весь день шел сильный дождь. Адель спустилась вниз к четырем часам и начала готовить обед (и чай — для Джеймса). Она была довольна тем, что удалось написать, — порой она сама себя удивляла. Джеймс сказал, что сегодня будет готовить сам, но она чувствовала, что ей хочется заняться готовкой. После вчерашнего фиаско на кону стояла ее репутация. Адель решила сделать безопасные блюда: печеный картофель, салат и сыр.

Она пела «Неужели это все для нас?», резала помидоры и огурцы, за которые отдала в Фишгарде целое состояние. Это была ее музыка, пространная, эмоционально насыщенная баллада. Она не бурчала под нос, а пела громко, по-настоящему.

Джеймс терпеть не мог, когда она пела. Конечно же, он не мог этого терпеть. Он ненавидел, когда люди открыто выражали себя. Такие вещи его смущали и беспокоили.

Сила собственного голоса неожиданно потрясла ее настолько, что она остановилась посреди строчки. Господи, это же стоны раненого животного! В кухню вбежал насквозь промокший Джеймс.

— Дель? Что случилось?

— О Господи, да я просто пела! — заорала она на него и швырнула нож в раковину.

— Пела?

— Да, пела, черт подери! Понятно? Вот так. — Она запела ему в лицо. — «Неужели это все для нас?» — пропела она как могла громко; в конце строки голос дрогнул, и она встревоженно прислушалась. Джеймс в совершенном недоумении посмотрел на нее, что-то проговорил и ушел обратно под дождь. Ей показалось, это было: «Надо проверить, в порядке ли у тебя с головой», но она не была в этом уверена.

Адель добавила в салат соус и попробовала. Хм. Чего-то не хватает. Она наклонила голову, подумала и вышла через боковую дверь в сад.

* * *

— Дель! Что это такое?

Джеймс с трудом контролировал себя. Всем этим он уже был сыт по горло.

— Я считала, что даже человек средних способностей, такой, как ты... — начала она своим высокомерным тоном, но он оборвал ее, приподняв свою тарелку и шмякнув ею об стол. Сэм смотрел на них во все глаза.

— Дель, не надо... не надо так со мной разговаривать.

— Джеймс, Джеймс, Джеймс. Милый мой мальчик. Это печеный картофель, тертый сыр и зеленый салат с чесночным соусом. А ты что думал? — Ей показалось, что на лице Джеймса появились признаки улыбки смерти: какой же у тебя гадкий ротик, подумала она. Почему я никогда раньше этого не замечала?

— Ну ладно. А из чего ты сделала салат? Говори точно.

— Хорошо, сейчас скажу. Помидоры, огурцы, зеленый перец, салат-латук, яблоки, тертая морковь. Петрушка.

— А это что? — Он подцепил кончиком ножа какую-то влажную нитку.

— Ой!

— Вот именно: ой!

— Джеймс, прошу тебя, только не начинай кричать...

— Что это? Говори.

— Не знаю!

— Но ведь это ты положила это в салат, верно?

— Нет!

— Нет?

— Я не знаю, Джеймс. Умоляю тебя...

— Что это такое, Дель?

Она встала, ударившись о стол коленом.

— Это трава, да?

— Послушай, это же смешно.

— Ты добавила в салат траву, да?

— Конечно, нет! Люди не едят траву!

— Не едят. Это овцы едят траву.

Неопровержимая логика. Она вышла из кухни, подальше от его вульгарных нравоучений. Сэм сидел очень тихо. Джеймс опустил нож на стол, встал, надел куртку и ушел в темную холодную ночь.

Ему надо было подумать. Похоже, у Адели какой-то припадок. С того вечера, когда они побывали в тайной комнате, она стала вести себя очень странно; а может, это началось еще раньше? Он постарался вспомнить, но ничего необычного в голову не приходило.

Господи, как будто ему больше заняться нечем! Он взялся за сложнейшую работу, может быть, это его последний шанс остаться на плаву в бизнесе. Себастьян много обещал, но прежде всего надо выполнить намеченное. Он забрал Сэма из школы, отказался от всех контрактов. В их лондонской квартире жила молодая чета, в ящике кухонного шкафа лежал договор об аренде на полгода. Им некуда было возвращаться. Господи! Умеет же она находить время.

Когда родилась Руфи, Адель впала в глубочайшую депрессию. Врач сказал, что ничего необычного в этом нет, женщины часто страдают от гормонального дисбаланса после рождения ребенка. Но момент был выбран самый удачный: самый разгар первого кризиса времен правления консерваторов. Джеймс боролся за выживание; они жили в незнакомом районе северного Лондона. Когда он возвращался домой, шторы были все еще задернуты, почта лежала в ящике, отопление — в середине июля — работало на полную мощность. Адель лежала раздетая на диване и курила. Руфи ползала в грязных подгузниках без присмотра. Адель говорила: «Что-то я устала, который час? Почему ты так рано?» «Потому что уже вечер, Адель. Тебе не кажется?»

Он никогда не злился. Стиснув зубы, он начинал приводить все в порядок. Она не была ни в чем виновата, и он никогда ни в чем ее не обвинял (хотя ничего не забыл и до сих пор не простил ее).

И за все эти годы несколько раз...

Хорошо. Один раз.

Ей взбрело в голову, что сосед снизу хочет ее убить. Она утверждала, что он не дает ей спать постоянной игрой на пианино. В конце концов Джеймс решил не спать ночь, чтобы послушать. Ну, слышишь? Что я должен слышать? Ой, он перестал. Она утверждала, что видела, как сосед сидел у окна с доской для столоверчения. Она говорила, что видела знак, нарисованный мелом на ступенях дома, круг со звездой внутри. Она вышла и стерла его. Однажды он проснулся ночью, когда Адель снимала ботинки и ложилась в кровать. Дель? Где ты была? Она что-то пробормотала в ответ, она явно спала.

Однажды ночью он проснулся от какой-то возни внизу, криков и стука. Он сбежал вниз и увидел, что она дерется с подозрительным мистером Рафаэлем. Она разбудила его и обвинила в том, что он пытается свести ее с ума. Он и так не очень хорошо понимал по-английски, тем более не мог понять, что она кричит. Джеймс схватил ее, и Адель позволила отнести себя обратно в постель.

К доктору она идти отказалась. Он списал все это на напряжение и «женские проблемы» (жеманное выражение его матери). Потом появился Сэм. Она так радовалась. Она была счастлива и ни о чем не тревожилась. Он строго напомнил себе, что иногда она была очень милой женщиной. Странности — просто часть ее характера, часть ее шаловливого жизнелюбия.

Но, конечно, все это кончилось, когда в сверкающих корнуэльских водах погибла Руфи. К Адель только-только пришел успех. Все это страшное, мертвое время она писала. Он думал, что живопись стала для нее единственным выходом.

Но теперь происходило что-то новое. Джеймс был совершенно уверен, что у Адель опять начался лунатизм. Она жаловалась на то, что овцы своим шумом мешают ей спать, топают и блеют. Однажды утром он заметил, что к ее ботинкам прилипла грязь; она не смогла объяснить причины ее появления.

Ну, бывает. Их могла собака испачкать.

Она начала запирать студию, он не видел ни одной из ее новых картин. Но те, что он видел до этого, тревожили его так, что ему даже думать об этом не хотелось. А теперь еще эта еда...

Он стоял на вершине утеса, капли дождя били по нему и вокруг него. Наконец ему удалось сформулировать вопрос, который мучил его с тех самых пор, как они побывали в потайной комнате:

Она опасна?

Когда этот вопрос пришел Джеймсу в голову, он почувствовал резкое облегчение. Смятение, беспокойство, чувство вины пропали, остался лишь один этот, вполне практичный вопрос. Не важно, почему это с ней случилось, не важно, виноват он в этом или нет, не важно, может ли он бороться с этим. Важно было только одно: необходимо понять, опасна ли она для него, Сэма или самой себя, и если да, то выяснить, что следует предпринять для того, чтобы ее обезопасить.

Ясно, что ей нельзя позволять ничего готовить. Вредна эта трава или нет (помыла ли она ее, подумал он, и перед его мысленным взором возник странный образ: Адель держит под краном дуршлаг с травой), в любом случае так делать нельзя. Как нельзя брать пищу из неработающего холодильника, в котором лежит кусок овечьего трупа. Он вспомнил странный привкус во рту после того, как он поел ежевику и мороженое, и его снова передернуло от мысли, что еда находилась в интимном, плотном контакте с этой сырой шерстяной штукой... К горлу ненадолго подступила тошнота, оставив во рту горько-кислый привкус. Скорее всего из ее памяти стирается то, что она делает. Каким-то образом она сама этого не замечает. А может, она свыклась с мыслью о том, что оно лежит, спокойно разлагаясь. Может, ей это нравилось? Он невольно стиснул зубы и несколько раз сглотнул, чтобы расслабить мышцы.

Опасна ли она? Он абсолютно точно знал, что сознательно она ни за что на свете не причинила бы вреда ни ему, ни Сэму. Это просто немыслимо. Она могла быть нерадивой, беспорядочной, неряшливой; она даже могла идти по тонкой грани безумия и в конце концов резко сорваться в его холодные мутные воды. Но он представить себе не мог, чтобы она могла навредить им, что бы ни случилось. Он был уверен, что она скорее навредила бы себе самой.

Что может случиться? Он знал, что женщина в состоянии депрессии могла причинить вред себе самой: он слышал о женщинах, которые резали себя бритвенными лезвиями, жгли себе руки горящими сигаретами в отчаянной попытке найти покой, избавиться от внутренней пытки. Он решил спрятать одноразовые бритвы, столовые приборы, спички, принял решение отключить плиту, конфисковать утюг, убрать все пилки для ногтей, и скрепки, и... Как все это глупо. Проще всего запереть ее саму (как Эдит Шарпантье). Так невозможно жить. Он мысленно пробежал взглядом по всему ее телу в поисках царапин или синяков, но ничего не нашел. Если бы они были, он бы заметил. Конечно, она всегда может наглотаться хлорки, повеситься или уронить в ванну фен для волос. У изобретательного человека всегда найдется множество способов для того, чтобы (он заставил себя быть честным) убить себя. (Она, например, могла выпрыгнуть в окно. Как Эдит.)

Но так Адель никогда бы не поступила. Она понимает, как это повредит Сэму и ему; к тому же это недостойно и некрасиво. Нет, он уверен, что этого случиться не может.

Он смотрел, как ночной паром Росслэйр, весь в огнях, как плавучая новогодняя елка, выходит из гавани Гудвик. Здорово, должно быть, путешествовать на этом пароме. Сидеть в ярко освещенной кают-компании с пластмассовым стаканом пива. Взять и уплыть, и через несколько часов ты уже сидишь в прокуренном ирландском пабе, в кружке отражается еще один одинокий пьяница, он заводит бессмысленную, безразличную беседу с кем-то, кто так же пьян, как и он сам. В Дублине наверняка можно найти работу, снять комнату. Интересно, там тоже идет дождь?

Он вздохнул. Его место здесь, с Сэмом и Адель, он связан с ними миллионом уз, и их ему никогда не разрубить. Он любит Сэма и Адель. И сейчас Адель отчаянно в нем нуждается. Джеймс понимал, что если он уедет, то Адель точно сойдет с ума. Но дело было не в обязанности, не в чувстве вины или долга: это была его любовь, его жизнь, его правда. Чем бы он стал без них? Он представил себе, как Джеймс Туллиан возвращается в свою пустую комнату, заставленную пивными банками, коробками из-под полуфабрикатов, грязной одеждой; в руке у него бумажка с телефоном женщины, с которой он познакомился в пабе; нет, это жизнь какого-то другого человека, человека, у которого не было Адели и Сэма. Джеймсу было жалко его до глубины души.

К тому моменту, когда паром исчез в одиночестве будущего своих пассажиров, Джеймс насквозь промок (опять!).

Он развернулся и пошел в дом. Это прекрасный дом, или он будет таким, когда Джеймс закончит свою работу.

* * *

Адель лежала в постели и читала. Это был дневник американской девушки-наркоманки. Переживания девушки довели Адель до слез. Девушка была хорошая, она отчаянно хотела стать хорошей, но чувствовала отчуждение от собственной семьи, была чудовищно одинока и напугана. Она начала курить марихуану, потом одноклассница подсадила ее на героин, ей понравилось, и очень скоро она обнаружила, что не может остановиться. Девушка оказалась в каком-то городе. Она даже не знала, как он называется. Делала кому-то минет за героин. Адель закрыла книгу и зарыдала. Ее горе было настолько сильным, что кровать закачалась и заскрипела. Она не пыталась сопротивляться нахлынувшей буре чувств. Она не думала о том, как мог среагировать на этот шум Сэм. Внутри нее бушевала страшная буря.

Через какое-то время, через несколько минут или часов, она пришла в себя и села. То, что творилось с ней в последние несколько недель, то, что на нее нашло — что бы это ни было, — немного отступило, дало ей возможность понять, что происходит. Насколько она была близка к тому, чтобы потерять себя навсегда?

(качаются темные ветки, и она бежит вдоль низкой стены) Она не понимала причин своего странного поведения. Как будто все это делали другие люди, а она лишь наблюдала за их действиями. Адель почувствовала, что ее сознание снова погружается во мрак, и начала бить по матрасу кулаками:

— Нет!

Она сильная. Она решительная. Это должно прекратиться, все это должно прекратиться. Завтра она пойдет в студию и все уничтожит, все эти жуткие картины, страшные натюрморты и главное — мясо! Как она могла заниматься этим бредом так долго? Если бы только можно было теперь выблевать все это, как подпорченную ежевику, и смыть и покончить раз и навсегда (и все равно оно останется в отстойнике, пока его не очистят, а потом оно будет плавать где-то в океане, в этой жуткой черной морской воде, воде, которая пришла, чтобы отнять у Руфи жизнь).

(в отстойнике, где они похоронили крошек)

— Нет!

Завтра она пойдет, возьмет картины и мясо, снесет их вниз и сожжет, уничтожит все испорченные холсты, а потом начнет все сначала, будет писать здоровые, добрые, красивые вещи. Разве искусство не призвано быть прекрасным?

Она услышала, как Джеймс входит в дом и стучит ногами по лестнице, и вытерла лицо краем простыни. Он постучал в дверь (своей собственной спальни!).

— Заходи, — прохрипела она, откашлялась и сказала еще раз громким чистым голосом здорового человека: — Заходи, Джимми!

Он подошел к ней. Вода струями стекала с него на пол. Она обняла его, притянула его к себе за мокрые волосы, начала целовать в шею, в горло...

* * *

Сэм ждал, когда стихнут звуки в соседней комнате. Сначала мама вела себя глупо. Кричала, плакала и бесилась.

Потом пришел папа и начались другие звуки. Сэм хорошо знал эту последовательность: тихие голоса, долгая тишина, потом ритмичное поскрипывание кровати (Сэм постукивал пальцами в такт), опять тишина, опять поскрипывание, потом такие звуки, как будто бы они играли в ферму, хрюканье и мычание, потом папа говорил «помягче, помягче», потом кровать начинала скрипеть яростнее и все заканчивалось: мама чиркала спичкой, чтобы закурить, они тихо говорили и смеялись. Скоро они заснут. Сэм нащупал под подушкой ключ. Он прочитал уже почти все.

* * *

— Помягче, помягче...

Джеймс оттолкнулся руками и оторвался от Адель, переложив тяжесть своего тела на локти. Она подергала его за соски и за волосы на груди, провела руками вниз по животу и нежно схватилась за него; он сел, поднял ее бедра, она вцепилась в его мускулистые руки, он вошел в нее резко и глубоко. Она потянулась к его пальцам, сунула их в рот, укусила, он снова лег на нее, тяжело дыша и что-то бормоча ей в ухо. Она сунула кулаки ему под мышки, он начал дергаться и брызнул в нее, на нее, впившись губами ей в шею.

— Ну как? Ты кончил? — спросила она после, отдышавшись, и они засмеялись. Она потянулась за сигаретами, погладила ему спину. Он лежал на ней весь в поту. Когда она докурила, он уже готов был заняться ею (его выражение; ей лично больше нравилось «доставить ей удовольствие»). Если ему удастся не заснуть.

* * *

Льюин сидел и смотрел в окно спальни. Ничего не было видно, кроме следов дождевых капель на стекле и его собственного отражения. Сон постепенно покидал его, осталась только одна сцена: они с Джеймсом пожимают друг другу руки в сарае. В качестве платы Льюин дал ему овцу; Джеймс забросил ее на плечо. Все нормально, сказал он, ты больше это не увидишь, обещаю. Я лично прослежу. А потом он улыбнулся...

Эта улыбка и разбудила Льюина. В этот момент его рука работала с изнурительно твердым членом. Он был рад, что сон оборвался до того, как с этим улыбающимся красавцем Джеймсом не произошло еще чего-нибудь. Хотя Льюин все-таки был расстроен. Об этом не хотелось думать. Нет, не совсем так. Ни о чем другом тоже не хотелось думать, по крайней мере сейчас.

Он обернулся, посмотрел на свою постель, и его охватило отвращение и что-то еще, похожее на ужас. Он вновь повернулся к окну.

10. 4.38 утра

Джеймс с трудом натянул влажную одежду; еле справился со шнурками. Наручные часы он найти не смог, а на тех, что стояли у кровати, было 4.38 утра. Кто в такое время бегает по улице и вопит? Цифра 8 на циферблате сменилась на 9. У Джеймса возникло ощущение, будто он попал в чужой сон. Где Адель? Ему показалось, он слышал, как тихонько закрылась дверь. Но это был лишь легкий щелчок, а на улице творилось настоящее светопреставление.

Он сбежал по лестнице и понесся по хлюпающей земле. Звуки доносились с соседнего поля. Два голоса. Господи, один из них он отлично знал. Этот голос держал его в страхе несколько лет, с того самого дня, когда произошел инцидент с мистером Рафаэлем. Высокий, надтреснутый голос визжит, спорит, умоляет. Адель.

Он обнаружил их на краю утеса. Земля была мокрой, вокруг валялись только что вывороченные комья. Адель была босиком, в одном халате; Льюин Балмер схватил ее обеими руками. Джеймс подумал: он хочет изнасиловать ее, мерзкий подонок, но позже он увидел, что Льюин просто держит ее, а она орет, бьется, пытается наброситься на него.

— Джеймс! — закричал Льюин, чуть не упав: Адель сделала ему подножку. На мокрой траве было очень трудно удержаться на ногах. Джеймс с изумлением, чуть ли не с интересом, смотрел, как они боролись. Он знал, что Адель могла быть очень сильной. Джеймс побежал к ним и ударился обо что-то ногой. Обо что-то теплое.

Это была выпотрошенная овца. Джеймс наступил ногой на ее внутренности. Он посмотрел вниз. Он почувствовал тепло животных соков и тканей, поднимающееся вверх сквозь чистый сырой воздух. Перед взором Джеймса в мельчайших подробностях предстали внутренние органы. Он легко нашел легкие и сердце, в остальном он не был уверен. Неясно также было, все ли конечности на месте. Чтобы выяснить это, пришлось присесть на корточки.

— Джеймс! Бога ради! — Голос Льюина оторвал его от изувеченного животного. Он схватил Адель за руку, заломил руку ей за спину. Адель визжала и выкрикивала угрозы:

— Сволочи! Вы об этом пожалеете, пидоры!

— Адель, — сказал он громко и холодно, прямо ей в ухо. — Адель, сейчас ты должна успокоиться.

— Чертовы уроды, говнолизы хреновы!

— Адель. Это Джеймс. Я хочу, чтобы ты замолчала.

— Джеймс?

Она перестала биться и замолчала. Неожиданно воцарилась жуткая тишина. Джеймс услышал вокруг осторожные движения овец, нарушивших свой привычный путь.

— Джеймс? — В ее голосе слышалось удивление.

— Все в порядке, Дель, успокойся.

— Это не я!

— Льюин, э...

Он не знал, как выразить свою мысль. Льюин отпустил ее, и она тут же обмякла, упала спиной на Джеймса. Он держал ее за руки. Льюин сделал шаг назад.

— Я услышал крики и, ну, подумал, как будто кто-то поет. И вышел. А она копает.

Он показал на лопату, рукоятка которой была измазана чем-то нехорошим, как показалось Джеймсу даже в темноте.

— Я спросил ее, чем это она занимается, а она бросилась на меня, просто взбесилась! Господи! — У Льюина начиналась реакция на случившееся. — Я увидел на земле овцу, она пыталась поднять ее, говорила, что надо ее похоронить. Я ей не дал, и она снова начала кричать.

— Льюин, я отведу ее домой.

— Мне пойти с тобой? — неуверенно спросил Льюин.

— Нет, все будет в порядке. Правда. Поговорим завтра.

— Надеюсь, я не поранил ее, я...

— С ней уже все в порядке, я отведу ее домой.

Адель стояла совершенно спокойно, прижавшись к Джеймсу. Ее слегка качало. Джеймс прошептал ей в ухо:

— Дель? Пойдем в дом?

Она дала Джеймсу провести себя по разрытой земле в сторону дома. Он вел ее, держа за обе руки, как будто она была роботом. Льюин смотрел на них, схватившись руками за голову и часто моргая. Казалось, они танцуют.

* * *

Джеймс посмотрел на мерцающие цифры часов, стоявших у кровати: они стали бессмысленными, как будто прибор в космическом корабле пришельцев. Точки и тире. Рядом с ним глубоким сном спала Адель; иногда она всхрапывала. Он вспомнил, как не спал из-за нее в прошлый раз, прислушиваясь к призрачной, неразличимой музыке снизу.

Через окно начал проникать свет, постепенно вырисовывались туманные детали гардероба и туалетного столика. Трудно было поверить, что сцена, свидетелем которой он стал всего несколько часов назад, действительно происходила. Скорее всего ее не было. На глаза ему попался халат Адель, грязные пятна на белой ткани, еле различимые в медленно светлеющей тьме. Завтра придется что-то с этим делать. Как он устал!

11. Состояние мисс Лэпкер

Открывшая дверь Силвия Касл была одета в длинный халат и совершенно неуместные пушистые розовые тапочки. Нельзя так женщине ее комплекции, подумал Джеймс. И в ее возрасте. Тапочки настолько его обескуражили, что он позабыл, зачем пришел.

— Мистер Туллиан, если не ошибаюсь? — спросила она, пытливо посмотрев на Адель.

— Это моя жена, то есть это Адель.

— Да? — сказала Силвия Касл, разглядывая лицо Адель. Медсестра сразу же поняла, что с женщиной что-то не так. Сэм наблюдал за ними из машины. — Входите, пожалуйста. Я разбужу доктора.

* * *

Доктор Касл выслушал рассказ Джеймса о случившемся за последние несколько недель, вплоть до приключений Адель на утесе прошлой ночью. Адель сидела рядом, но была где-то очень далеко. Доктор внимательно выслушал все, что мог рассказать Джеймс, и пожелал поговорить с Адель наедине. Закрывая дверь кабинета, Джеймс чувствовал себя предателем.

Сестра Касл усадила его в приемной и сходила за Сэмом. Она знала, что все примерно так и будет.

— Миссис Туллиан? — резко сказал доктор Касл, пытаясь завладеть вниманием Адель: она не спала, но ни на что не реагировала и не смотрела на него. — Миссис Туллиан. То, что рассказал ваш муж, правда?

— Нет никакой миссис Туллиан.

— Простите?

— Мы не женаты. Меня зовут Адель Лэйкер.

— Понятно. — Он подождал.

— Я ничего не сделала.

— У вас не было в последнее время головных болей? Или головокружения?

— Что?

— Я спросил, у вас не было...

— Где Джеймс?

— Он ждет вас в приемной. Вы знаете, где вы находитесь?

Она пожала плечами. Какая разница, где она находится?

— Мисс Лэйкер, я был бы вам крайне признателен, если бы вы ответили мне на несколько вопросов. Это не займет много времени. Потом...

— Где Джеймс?

Касл внимательно смотрел на нее, ему становилось все интереснее. Либо нервное расстройство, либо что-то более редкое, более тонкое.

— Как вы себя чувствовали в последнее время, мисс Лэйкер? У вас не было депрессии или какого-нибудь беспокойства?

— Я беспокоилась — вы знаете, из-за кого.

— Из-за кого, мисс Лэйкер?

— Вы знаете, — диковато улыбнулась она.

— Боюсь, что нет.

— Он прячется за деревом, я не вижу его отсюда.

— За деревом?

— Но он выйдет. Рано или поздно.

— Продолжайте.

— Но я не могу разглядеть его лица, он слишком далеко.

— Да?

— Когда я пойму, кто это, я смогу его остановить.

Она теребила манжету своей куртки, глядя вверх и в сторону.

Он наблюдал за ней.

* * *

Через несколько минут доктор выглянул и позвал сестру Касл. Она вошла в кабинет, уже подобающим образом одетая, и они посовещались.

Сестра вышла, и за дверью кабинета ее встретил встревоженный воспаленный взгляд Джеймса.

— Доктор должен сделать несколько телефонных звонков, — сказала она, — возможно, нам придется попросить вас немного подождать. Не хотите ли чашку чая?

— Он... ничего... не выяснил?..

— Пока рано ставить точный диагноз. Возможно, потребуется дополнительное обследование.

— Где?

— Ближайшая клиника находится в Кардиффе.

— Что за клиника?

— Прошу вас набраться терпения, мистер Туллиан. Мы сообщим вам обо всем. Я принесу чай.

Прошло полчаса. Кто-то подошел к парадному входу, молоденькая, модно одетая женщина. Силвия Касл провела ее в кабинет. Джеймс сидел. Внутри у него все похолодело. Рядом на жесткой деревянной скамейке ерзал Сэм.

— Папа? — прошептал он так, как будто они сидели в церкви. — С Элвисом не погуляли.

— Ему придется подождать, — безразлично ответил Джеймс. Сейчас он не в состоянии был думать о чертовом псе. Элвис сидел запертый в кухне. Значит, ему придется немножко подождать.

Двадцать минут. Джеймс посмотрел на часы: всего лишь четверть восьмого. Он зевнул.

Красавица вышла из кабинета. Сестра Касл проводила ее до выхода.

— Простите, — спросил Джеймс, перехватив ее на пути назад в кабинет. — Кто это такая? — Ему казалось, что он оставил Адель на растерзание армии чужаков.

— Джудит Колкет. Социальный работник. Дипломированный социальный работник, — добавила она, придав слову «дипломированный» особое ударение, как будто она хотела сказать: «но для меня это не важно».

— Силвия? — позвал доктор.

— Простите, — сказала сестра Касл и побежала в кабинет.

Джеймс встал.

— Посиди здесь, Сэм, — сказал он и пошел за ней.

Он вошел в кабинет и увидел, что Адель стоит в неловкой, странной позе посреди комнаты. Силвия и доктор Касл переговаривались у стола. Они подняли на него глаза.

— Мистер Туллиан, если можно, подождите, пожалуйста, в приемной. Мы позовем вас через...

— Что с ней?

— Пока мы не можем сказать, мистер Туллиан, — ответил Касл мягким голосом врача.

— Скажите мне, — настаивал Джеймс.

Доктор встретил его мутный, полный отчаяния взгляд, оценивающе посмотрел на изнуренную позу, мятую мокрую одежду.

— Хорошо. Предварительный диагноз: у мисс Лэйкер первая стадия психического расстройства, возможно, тяжелого.

Джеймс изо всех сил пытался понять: кто, черт возьми, такая эта мисс Лэйкер? Адель? Он подошел к ней; она как будто его не замечала.

— Адель?

Джеймс опять повернулся к доктору. Между холодной отстраненностью Адель и профессиональной формальностью доктора Джеймс чувствовал себя невидимкой.

— Необходимо ее обследовать. Думаю, что так будет лучше, чем сразу же отправлять ее в палату для больных с острыми психическими расстройствами Королевской лечебницы в Кардиффе.

Джеймс одновременно почувствовал облегчение и стыд. Он понял, что к решению проблемы подключились другие люди, и его охватило гнетущее, беспомощное чувство, словно он совершил предательство.

— Не надо. Я сам могу о ней позаботиться. Правда, — сказал он.

Доктор Касл вопросительно глянул на Джеймса:

— Не уверен, что вы меня понимаете, мистер Туллиан. Грустно об этом говорить, но я посовещался со своей коллегой мисс Колкет и уверен, что состояние мисс Лэйкер подпадает под четвертую статью Акта о психическом здоровье.

— Что?

— Для ее безопасности и безопасности окружающих необходимо провести надлежащее обследование.

— Безопасности?

Но это же его дело — ее безопасность; разве он всегда не берег ее?

— Нет. Прошу вас. Послушайте, я могу сам о ней позаботиться, я хорошо знаю ее. Дело в том, что на нее много всего свалилось в последнее время. Она никогда никому не причиняла вреда. Никогда. Она не такая.

— Вы, кажется, говорили что-то о пищевом отравлении? И нанесении увечий животным? Мы обязаны думать о безопасности всех окружающих, мистер Туллиан. Подумайте о ребенке.

У Джеймса в голове возник образ гигантской машины, которая отнимает у него Адель. Он сам включил эту машину, сам повернул ключ.

— Согласно четвертой статье, мы заберем ее на семьдесят два часа на обследование. Потом будет принято решение.

— Скажите, что с ней случилось. Пожалуйста.

— У меня нет всех необходимых данных, чтобы ответить на ваш вопрос, мистер Туллиан. Ее будут обследовать специалисты с...

— Скажите мне.

— Шизофрения.

Слово пролетело по комнате как осколок стекла. Адель следила за ним краешком глаза.

* * *

В машине «скорой помощи» Сэм заснул, положив голову Джеймсу на колено, и обслюнявил его и без того влажные брюки. Джеймс взял Адель за руку, но Адель никак не реагировала. Он выпустил руку, которая застыла как деревяшка. Адель сидела прямо и хмуро смотрела в пустоту. Сопровождавший их санитар несколько раз попытался завести беседу, а потом углубился в свой «Миррор».

В Кардиффе снова пришлось ждать: на этот раз сиденья были сделаны из жесткого пластика с тонкими оранжевыми и зелеными подушками из пенопласта. Сэм снова заснул. Пол-одиннадцатого, вторник. Вокруг ходили люди, занимались своими обычными делами, кто работал, кто болел: каждый точно знал, чего от него ждут, в чем состоит его функция. Даже Сэм, похоже, знал, что надо делать в данных обстоятельствах. Джеймс сидел и жалел о том, что не переоделся перед отъездом, что не подготовился более тщательно к тому, с чем ему пришлось иметь дело. Что не знал, что ему делать.

— Мистер Туллиан?

В его сторону шла красивая женщина средних лет. Он встал. Ему было стыдно стоять в своей жуткой мятой одежде и смотреть на то, что было прекрасно сшитым, явно дорогим оливково-черным костюмом.

— Вы не могли бы пройти со мной?

Джеймс разбудил Сэма, и они вместе прошли вслед за женщиной в маленькую комнату с креслами и кофейным столиком. Сэм сразу же опять уснул.

— Меня зовут Шейла Каванах, — сказала женщина. — Я здесь работаю психиатром. Я только что говорила с Адель.

Джеймс испытал облегчение, услышав, что тревожно-незнакомая мисс Лэйкер исчезла.

— Сейчас она отдыхает. Необходимо будет сделать анализ крови и мочи. Возможно, также энцефалограмму. В данный момент мы наблюдаем нечто совершенно необычное; вы мне очень бы помогли, если бы ответили на несколько вопросов.

— Конечно.

— Ваша жена принимала какие-либо лекарства или наркотики?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Адель даже нурофен принимала с большой неохотой. Он подумал, надо ли упоминать траву, но решил, что Адель и так хватит неприятностей. Он уже достаточно рассказал для одного дня.

— Вы не могли бы мне объяснить, почему вы обратились к... — она открыла картонную папку, — доктору Каслу.

Джеймс путано и торопливо еще раз автоматически пересказал все с самого начала. Теперь случившееся казалось ему одновременно невероятным и как-то странно заурядным. Доктор Каванах слушала, кое-что записывала.

— Вам, наверное, сейчас нелегко, — сказала она, когда он договорил.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

— Мы сделаем все, что в наших силах. Здесь ваша жена находится в хороших, опытных руках. — Она сверкнула улыбкой и снова стала серьезной.

— Доктор Касл сказал, что у нее шизофрения, — проговорил Джеймс жалобным голосом ребенка, разочарованного рождественскими подарками.

Доктор Каванах фыркнула:

— Мне бы хотелось, чтобы это осталось между нами, мистер Туллиан, но ему совершенно ни к чему было это вам говорить. Возможно, речь идет о шизофрении; с другой стороны, это может быть обычным поведением человека, находящегося под воздействием ЛСД или мескалина. Или это нетипичное психическое расстройство. Или водянка. Много чего может быть. Всё возможно.

Она наклонилась к нему и улыбнулась еще раз.

— А если выяснится, что доктор Касл оказался прав в своем диагнозе и Адель действительно больна шизофренией, то мы и с этим справимся. Хотите верьте, хотите нет. В отличие от того, что вы видели в кино, мистер Туллиан, большинство шизофреников — совершенно спокойные, неагрессивные люди, состояние которых можно существенно улучшить с помощью лекарств и психотерапии. А мы, смею заявить, можем предложить и то, и другое. К сожалению, во многих больницах психотерапия совершенно беспомощна.

Она похлопала его по колену: Джеймс почувствовал ее властность, ее оптимизм и веру.

— Пожалуйста, не волнуйтесь вы так! — сказала она. — Многие мои пациенты полностью выздоравливают и возвращаются к прежней жизни. Не буду вам врать: многим это не удается. Но Адель — сильная, умная, творческая, любящая женщина. У нее хорошие шансы. Поверьте мне.

— Сколько это займет времени? — спросил Джеймс. Доктор Каванах снова улыбнулась:

— Вопрос не из легких. Бывали случаи, когда пациенты выздоравливали за сорок восемь часов. У меня есть такие пациенты, которым уже за девяносто, они лечатся всю жизнь, и им никогда не выздороветь. Мы должны надеяться, мистер Туллиан. Кроме того, я должна сказать, что существуют разные степени выздоровления и существует высокая вероятность рецидива. Но мы должны надеяться. У нас просто нет другого выхода. И нет ничего эффективнее надежды. Поверьте мне!

Он устал.

12. Рай и ад

Дилайс это нравилось. Очень нравилось. Ей льстило, что Джеймс попросил ее: в конце концов, она только один раз видела Сэма, и то очень недолго. Но, твердо поправляла она себя, у него на самом деле просто не было другого выхода. Нельзя сказать, что он выбрал ее из длинного списка. Дэйв сразу же ей это сказал. На Дэйва всегда можно рассчитывать: он непременно спустит тебя с небес на землю.

Она гуляла с Сэмом и Элвисом, который не отходил от Сэма и все время нервно пыхтел на нее и Дэйва. Странное имя для собаки. Сэм сказал, что это он придумал: мама хотела «фу-фу», серьезно объяснил Сэм, а отец никак не мог выбрать между «Киллером» и «Вонючкой». Но это была моя собака, заявил Сэм, так что я и дал ей имя. Дилайс шокировал выбор Джеймса, а Дэйв рассмеялся и потрепал Сэма по голове.

Это все равно что быть бабушкой, подумала Дилайс. Такова была воля Божья — Господь не одарил их детьми; они с Дэйвом сидели в кабинете доктора Касла, он все это им объяснял, и проклятые чудовищные многосложные слова валились на старый ковер. Она могла иметь детей, а Дэйв — нет: вот что все это означало. Орхит после свинки в зрелом возрасте. Она попросила доктора Касла написать ей все. Она до сих пор хранила эту бумажку в ящике, где можно хранить фотоальбомы. Какие бы слова доктор Касл ни написал, она понимала, что стоит за ними. Попросту говоря, на бумажке была записана судьба, предначертанная для них Богом.

Потом исчезла Кэтрин Балмер, и на тропинке появился Оуэн Балмер. Он держал на руках отбивавшегося румяного Льюина двух лет. Это был трудный, несчастный, одинокий ребенок, но он жил, он кричал, подтверждая Дилайс существование Бога и действенность молитвы. Дэйв смирился с тем, что на свете не было силы, способной помешать ей растить мальчика. Вечером она возвращала Льюина в пустой дом Оуэна (который настаивал на том, что мальчик должен спать в собственном доме, где бы он ни находился днем). Льюин воплощал собою вмешательство Бога в жизнь Дилайс, как у Неоминь и дочери Руфи.

И вот еще один непостижимый, замкнутый, ох, такой милый ребенок шагал по зимним полям. Он был одет в короткий бушлат (это Джеймс придумал, злилась она), в руке он нес маленькую бейсболку, но, похоже, надевать ее не собирался.

Она уже поняла, что Льюин никогда не женится. Просто не был рожден для этого. Она улыбнулась и помахала ему, когда поезд тронулся с фишгардского вокзала и повез его к новой армейской жизни. Рядом с ним неподвижно сидел опустошенный Оуэн. Дилайс вернулась домой и заплакала. Она не верила, что он вернется. Зачем ему сюда возвращаться? Она понимала: для него так лучше.

Она ненавидела саму себя, когда писала письмо, которое не могло не заставить его вернуться. Ей пришлось описывать неожиданное ухудшение состояния отца, его все усиливавшуюся беспомощность. Побольше длинных слов, побольше неуместных пояснений. У Дилайс было такое ощущение, что это она была во всем виновата, но что ей оставалось делать? Оуэну было нужно, чтобы его мальчик вернулся. Она молила Бога о прощении, о радости, радости! — когда он выходил из такси в той же самой одежде, в какой уехал. Она опять расплакалась, на этот раз прямо при нем, это были слезы благодарности, облегчения и стыда. Когда она пыталась рассказать ему о судьбе, предначертанной Богом, о Его неисповедимых путях, он лишь покачал головой. Это обидело Дилайс, но она знала, что это Бог вернул его к ней. Она знала это точно, как знала, что Бог подарил его ей.

Но у Льюина не будет ребенка, которого она могла бы убаюкать своей песней; видимо, Бог не желал, чтобы Льюин хотел этого. Когда она поняла это, она как никогда близко подошла к сомнению в мудрости Божьей, так близко, как только могла. Быть неспособным к рождению сына — это нельзя оспорить, это просто данность, составляющая тело Дэйва, тело, созданное, в конце концов, по образу и подобию Божьему. Но не хотеть! Она приняла это, но часть солнечного света для нее померкла навсегда. Она становилась старше, а Бог становился все непостижимее.

Когда они поднимались по ступенькам, Дилайс держала Сэма за руку и думала о том, что не имеет права даже на сомнение, даже на вопрос. Он был таким смешным, серьезным мальчиком, он так всем интересовался и был способен на необычайное внимание. Его занимали растения, росшие на каменной стене, одно из них, с толстыми круглыми зелеными восковыми листьями, задержало его на несколько минут. Как оно могло расти на камнях? Ни ее объяснение, ни объяснение Дэйва его не удовлетворили. Он смотрел озадаченно и говорил «ага». Он должен был остаться на чай и переночевать у них, чтобы Джеймс мог заняться своими делами. (Льюин предложил ему съездить выпить в Фишгард, и Джеймс был очень благодарен Льюину за это. Он никак не мог прийти в себя от потрясения.)

Когда они приблизились к полям, где паслись овцы, пришлось прицепить Элвиса к поводку. На этом настоял Льюин: несмотря на то что Адель поймали с поличным, пса по-прежнему подозревали в гибели овцы, той, что была убита раньше. Льюин также настаивал на том, что Элвис — переносчик паразитов, хотя Адель выводила у собаки глистов перед отъездом из Лондона. Но Льюин не мог себе позволить потерять овец.

* * *

Льюин стоял в ванной и смотрел на себя в большое зеркало. Руки висели вдоль тела. Он залюбовался кровеносными сосудами и четкими очертаниями мышечных групп. Ему никогда не приходило в голову, что в глубине души он был законченным нарциссом. Даже если бы он знал, что означает это слово, он бы себя так не назвал. Сколько Льюин себя помнил, он всегда чувствовал свое тело, оно ему нравилось. Кормление и мытье своего тела было его каждодневным занятием. Я очень хорошо сохранился для своего возраста, подумал он, лучше большинства людей. Он не был грузен, его тело состояло из аккуратных, четко очерченных частей.

— Неплохо, — сказал он и улыбнулся.

Эта улыбка была признанием — да, он себе нравился. Но у него были на то причины.

Он еще раз намылился, тщательнее, чем обычно. Даже выкопал где-то старую бутылку лосьона после бритья. Причесался, намазал волосы гелем, выщипал из ноздрей и ушей торчавшие волосы. Льюин носил легкие твидовые брюки и темно-зеленую рубашку-поло. У него была только одна пара приличных ботинок, он надевал их на похороны, крещения и свадьбы. Почти не ношенные. А куртку он почти не снимал. Если не джинсы, если не черная куртка со слишком широкими лацканами, то что еще? У него есть еще хороший костюм, но он не идет к ботинкам. Он подумал, не съездить ли в Фишгард, в «Эдвардс», он как раз бы успел к закрытию, но потом решил, что нет, у Дэйва есть коричневая замшевая куртка, и она подойдет идеально, даже вегетарианцу. Он внимательно изучил свои зубы. Неплохо. Он еще раз улыбнулся.

* * *

Сэм вежливо ждал, пока Дилайс закончит молитву. Он даже закрыл глаза, когда увидел, что Дэйв так сделал.

— С кем вы разговаривали? — спросил Сэм, когда Дилайс замолчала.

Она посмотрела на Дэйва, как будто бы хотела сказать: «Что я тебе говорила?»

— Мы благодарили Бога за то, что он дал нам пищу, — объяснила она.

Он нахмурился.

— А-а.

Интересно, подумал он, почему они берут пищу у Бога? Они что, не могут ее купить?

* * *

— Чем отличается жена Нила от «Титаника»? — хохоча, спрашивал бородатый жирный мужик. Он сидел в компании молодого парня в дальнем конце бара отеля «Динас Кросс». Льюин посмотрел на них. Одного из парней — коротко стриженного, в футболке — он никогда раньше здесь не видел.

— Не похоже, что нам удастся поиграть, — сказал Льюин. — Стол заказан до самого закрытия.

Нельзя сказать, что здесь действительно существовало какое-то время закрытия. Порой Мартин закрывал, когда ему хотелось, но иногда ему приходилось это делать, чтобы как-то пережить долгую зиму. Порой часов в одиннадцать кто-нибудь звенел в колокольчик, но только ради шутки.

Льюин вспомнил другие вечера, проведенные здесь. Вспомнил чувство, которое возникает, когда покидаешь яркое, веселое место, толпу шумных мужчин, только начинающих свои посиделки. Льюину обычно приходилось вставать в полшестого, поэтому он редко засиживался допоздна. И кроме того, какой смысл был сидеть в углу, ни с кем не разговаривать, если не считать Мартина? Отверженный. Он завел привычку шумно возиться с Шауном, собакой Мартина. Чтобы скрыть свои одиночество, неловкость. Контакт с парнями на другом конце бара у него был такой, что они с тем же успехом могли находиться в Кардиффе. Долгие, долгие вечера, отмеченные только путешествиями к стойке и в туалет. Отработанные безразличные взгляды на мужчин (он вдруг понял, что не видел здесь ни одной женщины, кроме жены Мартина Кэрол) и удивленные взгляды в ответ. Бесконечное изучение подставок под кружки, обоев и поддельного камина.

Но сегодня все было совсем по-другому, у него была компания! Нельзя, конечно, сказать, что Джеймс был хорошим компаньоном, но все равно Льюин был не один. Он мог заказать две кружки пива, он мог даже пожаловаться, что бильярдный стол занят. Он чувствовал себя отмщенным, почти триумфатором. Ему хотелось во всеуслышание заявить: это Джеймс, мой друг. Видите? К ним подошел Шаун, и Льюин заставил его (легко) дать лапу. Джеймса пес обошел стороной: за все эти годы ему много пришлось натерпеться от пьяных, а Джеймс уже почти превратился в одного из них.

Джеймс встряхнулся.

— Извини, Льюин. Я обычно не такой зануда. Просто, ты понимаешь...

Льюин кивнул.

— Я думал, будет правильно, если мы приедем сюда. Что-то вроде отпуска, понимаешь? Нам всем нужно было уехать куда-нибудь, это был шанс — работа на полгода, мы могли снова встать на ноги. Не могу поверить, что все так получилось. Я просто не понимаю, что теперь делать. Господи!

— Точно.

— Видимо, что-то должно было стать толчком. Доктор сказал, что болезнь может таиться в человеке годами, а потом какой-нибудь пустяк — и она выходит наружу.

(Как зверь, подумал Льюин.)

— Она сказала, что обычно болезнь поражает молодых, но может начаться в любой момент. У любого человека. Дель всегда была... как сказать?.. необычной, так, наверное. Именно это и привлекло меня в ней в первую очередь. Она не была похожа ни на кого из тех, что я встречал прежде. Не была. Господи. Знаешь, она жутко умная. И она видит вещи по-другому, у нее свой собственный...

Джеймс щелкнул языком и покачал головой. Как рассказать об удивительной, непредсказуемой уникальности этой женщины?

— Она приходит в восторг от самых разных вещей. Она замечает то, что я вообще не вижу. Она умеет разговаривать с любыми людьми. Мы можем куда-нибудь пойти, и она целый вечер будет трепаться с каким-нибудь пьяницей. Перед нашим уходом она уже все о нем узнает. Она как будто собирает людей. Она постоянно писала письма людям, которых не видела годами.

Джеймс не стал говорить, что это было одной из причин того, что он так и не познакомил ее со своими родителями. Он пытался представить себе, как на лужайке, вымощенной бетонными плитами, сидит Адель в пластиковом кресле, держа в руках чашечку и блюдце, обсуждает с его матерью домашние дела и вдруг говорит что-то неправильное, странное, необычное. Он не стал рисковать. Нельзя сказать, чтобы его мать очень сильно на него давила. Даже если бы он женился на Адель как положено, мать все равно бы никогда ее не приняла. Джеймсу казалось, что он не сможет вынести ее неодобрения, ее презрения. Адель послала ей фотографии детей; она ответила вежливым письмом с благодарностью. Вот как далеко зашли их отношения. Он знал, что поначалу Адель это веселило, потом злило, потом она начала его презирать. Она считала, что в его возрасте человек уже не нуждается в одобрении своей матери. Это было нелепо, некрасиво, трусливо. Адель страстно верила в то, что человек должен быть смелым.

— Она красивая женщина, — сказал Льюин.

Джеймс удивился. Не самому чувству, а тому, что Льюин заговорил об этом вслух. Хотя, конечно, за те несколько коротких недель, что они провели здесь, Адель успела подружиться с Льюином, узнала его, расколола скорлупу его одиночества и подозрительности.

— Как ты думаешь, ее надолго положили?

— Врач сказала, что минимум на полгода. Ей прописали курс лечения.

— А потом?

Джеймс покачал головой.

— Она не знает. Она сказала, что через полгода Адель может полностью выздороветь, а может вообще никогда не выздороветь. Она сказала, что порой болезнь длится всего несколько дней. Ударит и исчезнет. А может остаться насовсем.

Шизофрения. Жуткое, ледяное, чужое слово. Что-то, заключенное в кристалл, отчужденное, одинокое, замкнутое. Пустое. Мертвое. Но не до конца мертвое. В симптомах болезни Адель, похоже, ничего необычного не было: ей казалось, что кто-то контролирует ее мысли и действия, она думала, что кто-то пытается до нее добраться. Была уверена, что все вокруг кем-то организовано, спланировано. До голосов дело не дошло, но Адель утверждала, что действует от чьего-то имени и делает то, что от нее хотят: она не сказала, кто именно контролировал ее таким образом. По словам врача, ее речь была беспорядочна. Она путала слова, сказала, что нарочно убила Руфи. Кто-то хотел этого, это было частью эксперимента. Кто? Она ничего не сказала, только улыбнулась. Она сказала, что кто-то забирался в ее картины и менял их, заставлял ее рисовать то, что она не хотела. В них кто-то прятался. Овцы пытались о чем-то ее предостеречь: скоро должно было произойти что-то страшное. Хотя овцы тоже каким-то образом были к этому причастны. Они слышали ее мысли. Она сказала, что одна из овец смеялась над ней.

— Некоторое время ей придется пожить на уколах, пока она не почувствует себя лучше. Но врач сказала, что люди выздоравливают, все не так, как было раньше. Они не дадут болезни зайти слишком далеко. Врач сказала, что много больных выздоровели и вернулись к обычной жизни. Она сказала, что самое важное — не терять надежды.

Джеймс мутным взором рассматривал свой стакан. Надежда. А еще врач рассказала о девяностолетних пациентах, которые проболели всю свою жизнь. Непробиваемые. Застывшие.

Льюин вспомнил, как в первый раз увидел ее — когда закрывал окно в потайной комнате. Ее бледное, напряженное лицо в окне машины, выезжавшей из-за угла. Эдит. Она вернулась.

— Несчастная женщина. Ей, наверное, сейчас жутко тяжело.

Джеймс снова удивился. На этот раз его поразила мысль, пришедшая Льюину в голову. Он сам об этом не подумал. Он вдруг понял, что все время думал только о себе, черт возьми, о неудобствах, возникающих в связи со всем этим, о неудачно выбранном времени, дополнительной нагрузке, которая ляжет на него. Он возненавидел себя.

— На «Титанике» было всего четыре тысячи, — послышался все тот же голос. Джеймс поднял глаза и неожиданно для себя громко рассмеялся.

* * *

— Но как может Иисус меня любить, если мы с ним даже не знакомы? — настойчиво выведывал Сэм.

— Он всех любит, всех, кто был, и всех, кто будет, — говорила Дилайс, наклонившись к нему.

— Даже плохих?

— Их он тоже любит, это они его не любят.

— О, — нахмурился Сэм.

Такого он еще не слышал.

* * *

— Значит, ты никогда не был женат, Льюин? — спросил Джеймс, нарушая тишину.

— Я? Нет.

— Не удалось найти ту самую женщину?

— Не знаю. Времени, наверное, не было.

Он повернулся, услышав очередной вопль в дальнем конце бара. "Конфуций сказал: «Кто сует свой хрен в огонь — тот отличный ебарь».

— Ну, неправда. Просто я никогда об этом не думал. А сейчас уже поздновато. Да и не так уж просто найти женщину, которая согласилась бы здесь жить, это ведь не жизнь. Для меня все по-другому, потому что я здесь родился. Я больше ничем в жизни не занимался, кроме армии.

— Ты служил в армии?

— Да. Очень давно.

— Тебе нравилось?

— Нравилось? — Он вспомнил отвратительную пищу, отсутствие свободы и личной жизни, бесконечную канитель чисток и муштры. — Я мечтал об этом с детства. Больше ничем не хотел заниматься. Но мне пришлось уволиться — из-за отца и всего остального. Так все и кончилось. С тех пор не возвращался. Думаю, что буду жить здесь всегда. Я не против. Мне неплохо.

"Конфуций сказал: «Кто сует свой хрен в бисквит — тот ебет как крекер».

Льюин вздохнул.

— Ну, еще по одной — и лучше нам пойти. Думаю, что мы еще успеем погулять возле утеса. Там очень красиво ночью.

* * *

Сэм лежал в постели, тщательно все обдумывая. Иисус умер, потому что все люди были очень плохими. Он не был в этом виноват, но взял всю вину на себя. А потом он снова ожил. Он был по-настоящему мертвым, а потом стал по-настоящему живым. Значит, вот как все было. Иисус сделал так, что воскрес один старик. А потом то же самое делал один человек, которого звали Илия, и он был пророк. Похоже, что раньше это происходило постоянно. А еще Дилайс сказала, что когда-нибудь все вернутся, все-все, кто уже умер. «Даже Руфи?» — спросил он. Да, даже Руфи. Но не прямо сейчас, хотя все это может случиться достаточно скоро. Хорошие люди отправятся в рай, а плохие — в ад. Все очень просто. Иисус может так делать, потому что он еще и Бог, а Бог может делать все, что ему вздумается. Дилайс не была уверена насчет Элвиса, но она сказала, что он хорошая собака, поэтому скорее всего отправится в рай и будет жить вечно. «Элвис — хорошая собака?» — задумался Сэм. Он никогда не кусается и не слишком лает. Наверное, этого хватит.

Дилайс дала ему Библию, толстую маленькую книгу с крошечными буквами. Там обо всем этом и говорилось, и все это было чистой правдой, потому что так сказал Бог. Бог никогда не врет. Страницы в книге шуршали, а некоторые слова были написаны неправильно, но это просто потому, что книга была написана еще до того, как люди научились правильно писать. Дилайс сказала, что он должен ее прочитать, хотя бы некоторые кусочки, а если что-то будет непонятно, он может спросить у нее. Дилайс ему нравилась, она была добрая. Она сказала, что теперь они будут видеться чаще, потому что мама в больнице. Но она не заболела, она просто расстроилась, ей нужно было уехать и отдохнуть. Она устала. Сэм был уверен, что ему рассказывают не все и что отец понял, что мама ведет себя глупо, и это надо было как-то остановить. Она слишком далеко зашла. Но он думал, что какое-то время сможет обойтись без нее.

* * *

Дэйву все это не нравилось.

Конечно, нельзя растить мальчика, вообще ничего ему не объясняя. О чем думали учителя? Если бы он ходил в школу, этого бы никогда не случилось. Там бы ему пришлось слушать это каждый день, пока не затошнит. Дэйв и сам уверовал, только когда ему исполнилось шестнадцать. Он помнил, как сидел в пустой холодной часовне; священник оборвал фразу и посмотрел прямо на него, и тут вдруг он неожиданно почувствовал это: оно пробежало по всему его телу. Он понял, что это правда. На мгновение он забыл, что у него болит задница от бесконечного сидения на деревянной скамейке, что женщина, сидевшая в двух рядах от него, клюет носом, что ему хочется в туалет: по всему телу разлилось мягкие тепло, в голове что-то загудело. Это правда! Это действительно правда! Он спасен!

Это мгновение миновало; с тех пор вера вспыхивала и гасла, как неисправная лампа, но он старался не забывать тот миг тепла, радости и совершенного счастья.

Но (и тут его взгляды расходились со взглядами Дилайс, часто и не всегда мирно) он понимал, что существуют люди, для которых это не было правдой. Ошибались ли они? Дилайс, конечно, сказала бы, что да, но Дэйв не был убежден в этом до конца. Он отказывался верить, что Бог не может увидеть хорошее в тех, кто о нем не знал. Ведь Иисус умер за всех, разве нет? Дэйва раздражала большая часть Ветхого Завета, в глубине души она очень ему не нравилась. Например, любимец Дилайс Илия, который устроил соревнование жрецов, чтобы узнать, чей Бог может сжечь жертвенного быка, даже если его погрузить в воду. Ваал (что неудивительно) проиграл, и тогда Илия приказал казнить жрецов. Четыреста пятьдесят человек. И это было сделано. Разве не могут люди быть другими, но тем не менее хорошими?

И разве родители Сэма, какими бы невежественными или заблудшими они ни были (или даже сумасшедшими, в случае с Адель), не имели права поступать так, как считали нужным? Сэм найдет Бога в свое время и по-своему.

— Это наш долг, Дэвид, — твердо сказала Дилайс. — Мы не можем просто так предать его вечным мукам. Это страшный, смертный грех.

Грех. Вечные муки. Дэйв скрипел зубами и молчал. Что это за Бог такой, если он может предать маленького мальчика вечным мукам только за то, что тот не читал Библии? Такого Бога он и знать не хотел. Конечно, это был не тот Бог, чье дыхание он ощутил в тот далекий туманный день в часовне. Но Дилайс все будет делать по-своему. Как всегда. Возможно, она права.

* * *

Под слишком ярким светом Адель лежала абсолютно спокойно, а сестра делала ей инъекцию яда. В конце концов яд сделает Адель настолько слабой, что она сможет вернуться. У нее в комнате был телевизор, но там показывали одну белиберду. Это все не настоящее. Сестра очень добрая, но если она действительно добрая, то зачем она отравляет людей? Видимо, кто-то заставляет ее это делать, решила Адель и улыбнулась сестре.

— Все в порядке? — спросила она нежным печальным голосом.

Кто-то крикнул из коридора:

— Эй! Что за херня с этим долбаным автоматом?

Адель подумала: он говорит обо мне, он считает, что я плохо работаю. Значит, они все это знают? Наверняка. Она стала автоматом, и все это знают.

— Это не я, — сказала она, — я никогда ничего такого не делала.

Сестра улыбнулась и погладила ее по лбу. Адель показалось, что она заслужила более подробное объяснение.

— Понимаете, это скорее металло-кулачная проблема, — сказала она и замолчала, потому что ее голос прозвучал слишком громко, и в любом случае сестра прекрасно слышала ее мысли. Сестра ушла, пообещав скоро вернуться.

— Постарайтесь расслабиться, дорогая. Выключить телевизор?

Адель отвернулась. Сестра, конечно, не виновата, но она такая же плохая, как и все остальные. Телевизор! Лампа гудела: она, наверное, взорвется в любую секунду и засыплет ее стеклом. Она натянула простыню на голову, но это совершенно не мешало ей видеть. Даже с закрытыми глазами.

* * *

Какое красивое небо!

Джеймс и Льюин бок о бок лежали на спине на заиндевевшей траве. В обе стороны по утесу убегала тропинка, оставляя их на небольшом выступе.

Это Льюин предложил полежать, когда они возвращались из Фишгарда. На поле лежали коровы; увидев Льюина и Джеймса, они встали, как встают благовоспитанные школьники, когда в класс входит учитель. Они уставились на мужчин, ничуть не испуганные, как будто бы они их здесь ждали; огромные, крепкие, теплые бока вздымались и опускались — коровы вдыхали морозный воздух и превращали его в пар.

— Если пойти в поле, где пасутся коровы, и лечь, знаешь, что они будут делать? — спросил Льюин. — Они немного постоят, посмотрят, а потом подойдут поближе. Они делают это очень медленно. А тебе нужно притвориться мертвым. В конце концов они соберутся вокруг. Ты будешь лежать в центре круга из коров. И тут они начнут на тебя дышать: я думаю, чтобы тебя согреть. Хорошие твари коровы. У них очень приятное дыхание, приятное, теплое, нежное.

Далеко внизу с грохотом билось море, глухими ударами сотрясая скалы так, что можно было почти почувствовать вибрацию. Над ними сиял тоненький ломтик луны, похожий на ноготок. Джеймс подумал: если бы Дель была здесь, она бы загадала желание. Она на все подряд загадывала желания: на свечи в именинном торте, на Новый год или когда они говорили одновременно одно и то же; иногда она просто закрывала глаза, скрещивала пальцы и загадывала какое-то желание вообще безо всякого повода, и ее лицо кривилось от напряжения. Счастливые камушки. Счастливые фотографии. Он никогда не знал, чего она так страстно желала, но догадывался, что это имело отношение к нему и Сэму. И к Руфи, конечно, до несчастного случая. Он вдруг подумал: а она перестала загадывать желания для Руфи или все так и продолжала?

Рай. Там, за звездами, где все обретут вечное счастье. Это туда ушла Руфи? Или она просто исчезла полностью, совершенно, не оставив ни следа, только дымок из трубы крематория? Он пожалел, что ни во что не верит.

— Видишь эту звезду? Между теми двумя яркими. Прямо наверху? — спросил он. Льюин последовал взглядом туда, куда указывал его палец. — Следи за ней внимательно.

— Господи, она движется! — сказал Льюин через несколько секунд.

— Ага. Это спутник.

* * *

Льюину показалось, что в доме что-то изменилось, когда он захлопнул за собой дверь и включил свет. Бардак страшный, конечно. Придется убрать.

Он поставил пластинку на царапающий проигрыватель, сделал себе чашку кофе и станцевал на загаженной мерзкой кухне, маневрируя вокруг стульев и стола.

— Да-да, да-ди, три шага в рай, — пел он.

И вдруг понял, что не танцевал и не пел уже очень давно.

* * *

Джеймс проснулся только после десяти.

Господи! Где Сэм?

Потом он вспомнил: Сэм у Дилайс и Дэйва. Потому что Адель сошла с ума и ее положили в больницу, а он один не мог справиться. Очень приятные мысли для пробуждения, особенно с похмелья. Он побрызгал себе на лицо водой, вычистил изо рта кислятину и какой-то песок. Адель нет, Сэма нет, даже Элвиса нет. Его бросили. Он порылся в ящике с чистой одеждой, но в результате надел свою ежедневную рабочую одежду — клетчатую рубашку, пуловер и уродливые зеленые вельветовые брюки, которые он купил в магазине «Спастикс» в Хайгейте. Купил специально для работы, отчего они не стали более приемлемыми. Отыскал свой анорак и вышел в пасмурное утро.

До дома Дилайс было пять минут ходьбы по узкой тропинке, с двух сторон окруженной полями. Овцы поднимали на него нелюбопытные глаза. Им было наплевать на то, в каком состоянии находилась Адель, на все его переживания, на то, какое влияние все это может оказать на Сэма. Жизнь продолжается. Жуй траву.

Полгода. Сорок восемь часов. Девяносто лет. Какой будет жизнь после Адель? Единственное, что пришло ему в голову, — это картинка из молодости, пьяные вечера в клубе, безумный свет, безумная музыка, девочка в короткой клетчатой юбке, она пришла сюда с толпой людей, все оглядываются на нее. Он небрежно облокотился о выступ в стене возле танцплощадки. Сейчас еще можно снять в клубе девочку в клетчатой юбке? Он вспомнил, как смущенно прихорашивался перед ней. Она сказала: «Ты пьян».

Он улыбнулся:

— Да. Не думаю, что могу это опровергнуть.

Как напьется, всегда язык развязывается.

— И ты великолепен.

— Ну да, это я тоже вряд ли смогу опровергнуть.

Он был потрясен собственной наглостью; на девушку она тоже произвела впечатление.

— Что ты делаешь сегодня?

Сегодня? Ну, пойду домой, может быть, съем кебаб, наверное, выпрошу у соседа по квартире Гарри косячок. Ничего особенного.

— Ничего особенного. А ты?

— Я поеду домой с тобой вместе. А ты как думал?

— А! Ладно.

Подцепил в клубе девчонку — через десять лет пытаешься представить свою жизнь без нее, один ребенок погиб, другой — не в себе, а она сама в дурдоме с психами. В жизни не без проблем, это уж точно.

Он остановился, оперся о забор и посмотрел на овец.

Адель была его жизнью. Ее странная, агрессивная, почти хищная личность была тем, с чем он жил, к чему он приспосабливался. Большую часть своей взрослой жизни.

После того как родилась Руфи, он однажды пошел гулять с Мадлен и Стивом. Стиву стало плохо, он ушел домой. Мадлен хотела Джеймса. И Джеймс, отвергнутый Адель, ее усталостью, пренебрежением, хотел Мадлен. Но он не сделал этого. И никогда не делал. Десять лет.

А теперь она бросила его. Ушла в свой воображаемый пейзаж, в свои выдуманные ужасы и радости. Она, наверное, и не заметит теперь, если он ее бросит? Она расстроится? Сорок восемь часов. Девяносто лет.

Дверь открыла Дилайс. Она удивилась, что он пришел.

— Я отвела его домой около часа назад. Разве его там нет?

— Нет.

— Странно, он вошел в дом. Я думала, он там.

— Я пойду назад.

— Я уверена, что все в порядке.

— Спасибо, Дилайс.

Нельзя сказать, что он побежал, но у него не было времени прислоняться к заборам и любоваться овцами. Куда запропастился Сэм?

Он обогнул угол и побежал в сторону входа. Сэм сидел на пороге. Он поднял глаза.

— Папа? Ты где был?

Где он был?

— Это ты где был, Сэм? Господи, я переволновался из-за тебя!

— Нигде.

Нигде. Ну-ну.

— Когда Дилайс привела тебя домой?

— Ну, наверное, час назад. Я зашел к тебе, но ты спал, и я решил пойти погулять.

— Господи! Где ты порвал свой джемпер?

Сэм пожал плечами.

— Сэм? Где ты порвал джемпер?

— Там было дерево. Все в колючках.

— Ты завтракал?

— Тетя сделала мне тост. С каким-то странным вареньем. И дала пирожок. Он крошился.

— Сэм, не смей никуда убегать один. Никогда. Я же говорил тебе.

— Но ты же спал.

— Ты должен был меня разбудить.

Сэм снова пожал плечами. Однажды он уже пытался разбудить отца после бурной ночи.

— Верно?

— Да.

Опять я кричу на Сэма. Несчастный ребенок. Он так и не дождался обещанных каникул.

— Сэм. Пока не вернется мама (через полгода, через девяносто лет) или пока мы не придумаем что-нибудь, ты будешь находиться там, где я могу тебя видеть.

Черт, почему бы не посадить маленького мерзавца на... (поводок?)

— Мне нужно работать в доме. Я хочу, чтобы ты никуда не выходил, а потом мы пойдем гулять. Но один ты никуда не пойдешь. Договорились? Извини, начальник.

— Можно мне порисовать?

— Да.

— Можно мне включить радио?

— Да.

— Ладно.

Через час Джеймс уже стоял на стремянке с паяльной лампой и в удушливом дыму снимал с оконной рамы старую краску. Обесцветившаяся краска обугливалась и отваливалась хрупкими полосками. Прощай старая жизнь.

А новая? Он никогда не думал о том, какой тяжелой может оказаться жизнь без Адель. Просто в быту: он сможет одновременно работать и присматривать за Сэмом, не привязывая его?

(как собаку?)

Или, например, сейчас: Сэм или рисует на кухне, или он еще где-то, падает с утеса или устраивает пожар. Нет числа бедам, которые может встретить или натворить активный мальчик семи лет. Вряд ли Джеймс сможет лазить вверх-вниз по стремянке целый день, так невозможно работать. Значит, ему придется нанять няньку. Но, Господи, где же здесь можно найти няньку? И можно ли им доверять? Он подумал о Дилайс. Возможно, если он предложит ей денег, она согласится этим заняться, хотя бы по утрам. Сколько платить? Боже мой, как он собирается ее просить об этом? Себастьян предложил честную сделку, но не более того. Оплата по труду, никаких надбавок, даже на семью. Мы все должны стоять на своих двоих, Джимми. Когда делаешь что-то для людей просто так — ослабляешь их дух. Вот, посмотри на меня. Ля-ля-ля.

Даже если бы он смог выкроить время, они с Сэмом быстро прокляли бы друг друга. Мысль о том, что он видел Сэма лишь эпизодически, как героя телесериала, неприятно задела Джеймса. Пару часов вечером, когда у Сэма не было занятий. Сказка на ночь и постоянные ночные контрольные проверки (просто зашел посмотреть, жив ли ты, все в порядке, босс), торопливые раздраженные утренние встречи (не самое лучшее время дня для обоих). Воскресные прогулки. Прошлогодние каникулы в Корнуэлле. Невозможно поверить, но это все. Он имел очень смутное представление о том, чем Сэм занимался целыми днями. В одиннадцать, в три. Что он делал? Джеймсу все время казалось, что Сэм сидит за огромным деревянным столом и царапает на столешнице свое имя. Но невозможно же заниматься этим целыми днями. Спал ли он днем? Или так делают только совсем маленькие дети?

(и собаки)

А что, если Сэму не понравится нянька? Понравилась ли ему Дилайс? Пирожок крошился. Хорошо это или плохо? Судя по тону Сэма, это плохо. И потом, много ли он знал о Дилайс? Адель провела с ней вместе вечер, после чего в потайной комнате с ней случился приступ паники. Бог знает, что нарассказывала ей Дилайс. Если что-то похожее на то, о чем рассказывали Дэйв с Льюином, то неудивительно, что Адель свихнулась.

(буйное помешательство?)

Или, как сказала доктор Каванах, с ней случился нервный срыв. Психический приступ. Подходила ли женщина, доводящая людей до психических приступов, для того, чтобы сидеть с его единственным оставшимся в живых ребенком? Нет, это несправедливо, Адель стала жертвой напряжения и отсроченного шока в связи с потерей Руфи; она не сорвалась бы лишь потому, что поговорила с Дилайс. (Разумеется.)

Значит, надо найти девушку в городе. Причем если здесь все такие, как те, с кем он уже познакомился, ему будет крайне сложно найти няньку, хоть наполовину подходящую. (А Адель подходила? Этот вопрос выскочил из отдаленного уголка его сознания и с позором ускакал прочь.)

Джеймс заметил что-то уголком глаза и развернулся. Стремянка зашаталась. Черт! Скребок упал на разрушенную бетонную дорожку. Джеймс увидел в поле Льюина, тот стоял с каким-то крупным предметом в руках.

Боже праведный, не Сэма ли ты убиваешь, подонок!

— Джеймс? Мне кажется, тебе лучше спуститься сюда.

Элвис. Это был Элвис.

* * *

Оба мужчины уставились на истекающий кровью комок шерсти, распростертый перед ними на земле. В голове дыра. Глаз выбит. Нет задней ноги. У Джеймса неожиданно помутнело в глазах, на него накатило ощущение нереальности происходящего. Льюин положил руку Джеймсу на плечо, чтобы его поддержать. Собака погибла совсем недавно, до сих пор текла теплая красная кровь.

— Он лежал внизу на камнях, под верхним полем. Он зацепился за камень, иначе его унесло бы в море.

— Льюин, бога ради, — слабо пробормотал Джеймс.

— Я увидел какой-то коричневый ком. Я и не думал, что это может быть он, и спустился посмотреть. Да уж, ничего хорошего...

— Как...

Как спросить об этом так, чтобы вопрос не прозвучал как обвинение?

— Льюин, как это могло случиться?

Льюин покачал головой.

— Ну, ведь это ты же его нашел! У тебя должны быть какие-нибудь предположения!

У Джеймса возникло ощущение, будто он тонет; вокруг зашумела пена и полетели брызги, пальцы хватались за скользкие сверкающие мокрые камни: абстрактное безумие моря пыталось утащить его куда-то.

— Извини, извини, Льюин.

Льюин неловко схватил Джеймса за плечо, глядя прямо перед собой. Он не мог смотреть на искаженное, дергающееся лицо Джеймса.

— Пойдем в дом, посидим.

— Нет. Надо убрать его отсюда. Я не хочу, чтобы Сэм его увидел.

Он наклонился и собрал с земли мокрое, недвижное, тяжелое животное. Фу-Фу. Вонючка. Киллер. Жалость к собаке боролась с отвращением к комку влажной плоти. Слегка пошатываясь под тяжестью Элвиса, он понес его на руках в сторону утеса.

— Джеймс? Куда ты?

Действительно, куда? Где можно спрятать мертвую собаку от глаз любопытного мальчика?

Он обескураженно остановился и сказал:

— Под стеной, в углу. Накроем его ветками. На время сойдет.

Пошатываясь, он пошел к краю поля, бросил собаку у стены и принялся ломать ветки куста боярышника, росшего возле нее. Льюин беспомощно наблюдал за ним. Джеймс бросил взгляд на временную могилу, развернулся и пошел к дому.

Сэма он услал наверх.

— Ну иди, Сэм. Не мучай меня. Я приду к тебе через минуту.

Джеймс и Льюин сели за кухонный стол, на котором были разбросаны рисунки Сэма. Джеймс смутно различил очередной сгоревший дом. Верхний этаж окутан дымом, чернеющее небо. Очередной повод для беспокойства. Когда будет время.

— Расскажи еще раз, Льюин.

— Ну, я же тебе сказал. Я был на верхнем поле...

— Почему?

— Почему?

— Извини, Льюин. Я ничего не соображаю. Это все так...

— Все в порядке. Я был там, возле забора, и увидел, что внизу на камнях лежит собака. Я спустился по ступеням, ну, знаешь, в обход, и поднялся к нему. Он был совсем... понимаешь, он еще не окоченел.

— Ты никого не видел вокруг?

Льюин замешкался, потом покачал головой.

— Нет. Никого. Наверное, они ушли раньше, чем я там появился.

— Они?

— Ну, те, кто это сделал.

— То есть ты хочешь сказать, что это сделал человек?

Глаз выбит, ноги нет...

— Неприятно об этом говорить, но я правда так думаю. Не могу представить себе, чтобы животное выбивало глаз. А ты можешь?

Наверное, нет, но неужели можно представить себе, как это делает человек? Неужели на всем белом свете может найтись такое создание?

— Ох, послушай, я не могу, я отказываюсь верить в то, что кто-то бегает здесь и среди бела дня калечит животных. Люди так себя не ведут. Это же пес, в конце концов!

Джеймс услышал, что его голос дрожит, и закрыл лицо руками. Льюин не спускал с него глаз.

— Думаю, нам придется в это поверить, Джеймс. Животное никогда бы такое не сделало.

— Даже другая собака?

— Да.

Он вспомнил Адель, такую жуткую, в халате на мокром утесе. Это не я! (Щелк.)

— Что я скажу Сэму?

Не повезло, начальник. Элвис не справился.

Льюин чувствовал себя неловко, но сидел не шевелясь. Джеймс встал и пошел к лестнице.

— Сэм? Ты не мог бы спуститься сюда?

* * *

Наверное, это слишком много для маленького ребенка — осознать, что его мать уехала по неизвестной причине и неизвестно на сколько, что погибла его собака, и все за двое суток. Однако реакция Сэма его сильно встревожила.

— Да.

И все? Сэм сидел, ерзал и смотрел то на Льюина, то на отца.

— Значит, он не вернется?

В его голосе явственно слышалось разочарование.

— Нет, Элвис уже мертв, Сэм.

— Тетя сказала, что, когда зовет Иисус, мертвые возвращаются.

Джеймсу пришлось напрячься, чтобы понять, что «тетей» была Дилайс. Черт подери, стоит только отвернуться, непременно кто-нибудь тут как тут с младенцем Иисусом.

— Она сказала, что собаки тоже могут отправиться в рай, если они хорошие.

— Послушай, Сэм. Мне наплевать, что там тебе наговорила Дилайс. Я не хочу, чтобы ты думал, что Элвис вернется. Я не хочу, чтобы ты разочаровывался.

И все-таки, может, было бы лучше Сэму думать, что Элвис пропал не навсегда? Это может смягчить удар. Ложь во спасение. Порой Джеймс завидовал тем, кто жил на свете, где никто никогда не исчезал навсегда, где мы все когда-нибудь воссоединимся.

— Но тетя сказала...

— Сэм!

Сэм сжался, замолчал. Джеймс и Льюин случайно встретились взглядами. Джеймсу стало стыдно. Он безумно устал от самого себя. Он все сильнее слышал голос собственного отца — искоренение инакомыслия, гильотинирование дискуссий, окрики. Все встанет на свое место, все будет приведено в порядок, все будет тихо и спокойно. Никто не должен будет ничего говорить. Да и нечего будет сказать. Именно этого он хотел добиться от Сэма?

Льюин собрался уходить.

— Если тебе понадобится помощь с... с...

— Конечно. Спасибо, Льюин.

* * *

Льюин шел через поле. Он думал о том, что Сэм не захотел знать, как погиб Элвис, как его нашли на камнях. Дома Льюин стянул с себя всю одежду и бросил ее в стиральную машину. Девяносто градусов. Он стоял голый возле раковины и долго тер руки мылом. Ему казалось, что крошечные частицы собачьего трупа проникли во все его тело.

Нет, Сэма больше интересовали вопросы загробной жизни собак. Льюин знал, что лишь в его снах мертвые предметы снова приходят в движение, начинается воскресение выпотрошенных внутренностей и каждая часть дергается и ползет к своему собственному пресуществованию.

Он с плеском нырнул в ванну. Его черные волосы нимбом плавали вокруг головы.

душа: то, что остается от тела после его смерти внимать: внимательно слушать (внимательно: старательно слушать)

Сэм обнаружил, что так случается все чаще и чаще. Он искал какое-нибудь слово в потрепанном толковом словаре, и выяснялось, что в его толковании использовались слова, значения которых тоже надо было искать в словаре. Он начинал смутно подозревать, что все объяснения замыкаются сами на себя. Слова имели значение слов, которые имели значение других слов; казалось, все они имеют значение друг друга.

Он вернулся к другой книге, к той, что много лет назад написали люди, которые не умели правильно писать.

"ГОСПОДЬ Бог мой, пусть душа этого младенца возвратится в него! И внял ГОСПОДЬ гласу Илии, и возвратилась душа младенца к нему".

Ну, здесь все понятно. Сэм аккуратно переписал это в свою красную тетрадь для упражнений.

13. Овцы

Сэм сидел на жесткой скамеечке, болтал ногами и тихо напевал. Ему нравилось в обувном магазине. Нравился приятный запах пыли и картона. Нравились горы коробок, стены, заставленные одинаковыми белыми контейнерами, парное содержимое каждого из которых имело свой цвет, размер и фасон. Он почувствовал, что тема финансов перестала быть минным полем, как еще совсем недавно. Раньше, когда ему были нужны новые ботинки или даже пляжные сандалии, родители погружались в напряженное молчание. После того как погибла Руфи, экономическая ситуация несколько улучшилась, но все равно подготовка к Рождеству была временем напряженных переговоров и определенного беспокойства. Сэм умел торговаться, он точно знал, как далеко можно зайти, не искушая судьбу, — выражение, которое в устах отца звучало как ругательство. Ты искушаешь судьбу, Сэм. Как правило, ему удавалось не пересекать эту невидимую, но очень четкую линию. Теперь умер Элвис, и Сэму купят новые кроссовки. Это не будет рождественским подарком — к празднику он получит что-нибудь еще. Конечно, не классную электронную игровую приставку, с которой он открывал торги, но к этому он был морально готов.

Джеймс посмотрел на часы. Черт, уже почти десять. Ему надо поехать в Кардифф, чтобы навестить Адель, а Сэм должен на весь день остаться с Льюином и вести себя очень хорошо. Сэм чувствовал, что если Льюин сделает хоть одно замечание, то ценность рождественского подарка уменьшится. Ну, он справится. Джеймс нервничал. Это очень хорошо — иметь спокойное отношение к жизни, не торопиться, двигаться в замедленном темпе, но черт возьми, ему надо ехать!

Вышел продавец со стопкой коробок. Сэм начал тщательно изучать их содержимое. Он недавно осознал важность марки, поэтому две коробки он осмотрел лишь для порядка: у него не было ни малейшего намерения расхаживать в «Хайтеке» или «Данлопе».

Джеймс улыбнулся пухлому лысеющему продавцу и сразу же понял, что до 10.45 ему отсюда не уехать. Самое раннее — в 10.30. Продавец настроен побеседовать.

— Погостить приехали, да?

Джеймс рассказал ему, стараясь быть не очень кратким, что они здесь делают. Продавец кивал с заинтересованным и понимающим видом.

— Значит, вы возле Динас? Я давно в тех местах не был. Несколько лет уже. Далековато, да? Хотя красивые места, кому нравится в деревне. У меня сестра жила в Бринхелуине, но пару лет назад переехала в Порт-Тэлбот, ее мужа перевели в другую епархию. А ей там не понравилось. Наверное, люди в Порт-Тэлботе неприветливые, но я сказал, что нужно просто немножко подождать, так сразу все не налаживается...

Джеймс улыбался и кивал. У Сэма возникли проблемы с зашнуровыванием «Рибока». Продавец взял кроссовку и начал продевать шнурок через бесчисленные дырочки. Джеймс подозревал, что чем больше дырочек, тем дороже, и с сожалением посмотрел на отвергнутые «Данлопы». Продавец продевал шнурок с профессиональным безразличием. Очень медленно.

— ...вы, должно быть, живете совсем рядом с Мысом Споткнувшихся? Вы видели памятник?

Вопрос застал Джеймса врасплох; в тот момент он размышлял, не будет ли лучше выхватить ботинок из пухлых пальцев продавца и не зашнуровать ли его самому, извините, но...

— Памятник?

— Да. Он, должно быть, всего в полумиле от вас, вверх по горе. Я думаю, что туда стоит сходить. Это целая история. Странно, что до меня вам никто о нем не рассказывал. Хотя многие считают, что лучше было бы обо всем этом забыть. Знаете Нила из «Морячка», да? — его дед был одним из них. Но Нил об этом говорить не будет.

Джеймс наблюдал, как сосисочки пальцев медленно-медленно просовывают шнурок. Целая история, значит. Звучало угрожающе. Он произвел переоценку. 10.50. Пусть будет 11.00. Он дергался на стуле.

— Дело было в 1928 году. Еще живы некоторые очевидцы. Неподалеку от вас живет одна старушка. Ей уже, вероятно, больше девяноста. В семидесятые у нее брали интервью для «Меркьюри». Это когда пятьдесят лет прошло и ей было за семьдесят. Может, она уже и померла, если подумать. Да. Вот она видела.

Он замолчал. Теперь он уже просто теребил шнурок и перестал притворяться, что помогает покупателям.

— Что видела? — спросил Джеймс, чувствуя, что иначе этот жирный мудак (извините, конечно, но в конце концов!) будет бесконечно продолжать свои деликатные намеки неизвестно на что. Он напоминал ему вульгарную бестактную тактичность дяди Себа, его бесконечную приятельскую болтовню.

— Там было собрание. Тогда они все время их устраивали, большие собрания на открытом воздухе. Это у них называлось Новое Откровение, это здесь было очень популярно. Сейчас, конечно, их тут сложно найти.

По его тону Джеймс почувствовал, что нарвался на типичный пример бесконечных межконфессиональных дебатов, которые происходили в этом районе постоянно. Когда они сюда приехали, он предполагал, что увидит упорядоченное общество методистов, долины, объединенные церковным пением. А потом он прогулялся по Фишгарду: да, методисты, но еще баптисты, конгрегационалисты, пресвитерианцы. Это если говорить только об англоязычных церквах. Церковь Уэльса, валлийские методисты, независимые, не говоря уже о невероятном количестве Свидетелей Иеговы и Утвердившихся в вере. Люди все были разделены такими же невидимыми и глубокими границами, как градации среднего класса в Хайгейте, и на границах происходят постоянные дрязги — и организационные, и доктринальные. Все протестанты, но друг против друга настроены так же, как все вместе против католиков, которых здесь найти было невозможно.

— Это было, видимо, очень важное собрание, собрались почти все в округе, кто входил в Новое Откровение, вплоть до Ллантието. Судя по всему, тысячи.

Проводили собрание на вершине утеса. Июль, наверное, был. Там был один важный священник, один из основателей Нового Откровения. Не помню уже, как его звали, но это был известный человек. Он стоял на такой платформе на краю утеса, которую специально построили, и унижал их всех, адским пламенем грозил. Люди всходили на платформу и исповедовались, а он им прощал грехи. Кричали, выли бог знает что. Эта старушка рассказывала, что когда священник касался людей, некоторые начинали молиться на старинный лад. Она почувствовала, как что-то распространяется по толпе: люди падали и катались по земле. Она поняла, что будет беда, и отошла в сторону, но все равно чувствовала это, что-то вроде электрического тока: люди рыдали, хватались друг за друга, исповедовались, а священник взывал к небесам, призывал Бога, просил его сойти с небес и спасти их.

Потом, как она сказала, он на миг замолчал, замахал руками, и ей показалось, что на него снизошел дух святой. Но на самом деле он начал падать с этой чертовой платформы, шаткая штуковина обрушилась. Все, конечно, ринулись к нему, и те несчастные, что стояли впереди, полетели следом за ним. Они, вероятно, подумали, что наступил Судный день или что-то вроде этого. Некоторые начали кричать «Назад!», но никто не слушал, все просто валили вперед. Она говорила, что точно не знает, но ей показалось, что некоторые просто прыгали, раскинув руки, в небо, как будто бы думали, что полетят прямо к Иисусу.

Но им, к сожалению, это не удалось. В результате все повалились огромной кучей на камни, сотни две их там было, попадали друг на друга, как мешки с песком, и этот важный священник оказался в самом низу. Многих смыло водой, потом несколько недель на берегу находили трупы. С тех пор Новое Откровение держится тихо, вот только собрали деньги на памятник. Мне кажется, этот случай, по существу, их прикончил.

«Эта плита воздвигнута в вечную память тех благочестивых душ, что соединились с райским хором на этом месте в 1928 г.». Вот и все, что там написано. И Иисус в окружении ангелов. Некоторое время они пытались представить все это так, будто бы случилось какое-то чудо, но никто не поверил.

Старуха рассказывала, что много лет ни с кем об этом не говорила. Ей было стыдно, что она там была, что чувствовала это электричество. Сказала, что никогда не забудет, как люди прыгали с утеса с распростертыми руками, призывая Иисуса. Мыс Споткнувшихся, да уж.

Продавец отвернулся. Джеймс посмотрел на Сэма, который пожирал его глазами.

* * *

— Папа? — прошептал он. — Я возьму «Рибок», можно?

Отделение острой психиатрии Кардиффской королевской больницы было многолюдным, ярко освещенным, рационально организованным местом. Медсестры с уверенным видом занимались своими делами. Медбратьев было больше, чем обычно. В атмосфере напряженной полезности среди работников в различном расположении духа и различных позах перемещались пациенты. Это было перемирие, угроза которому таилась в каждой чистой, хорошо освещенной палате. Это место показалось Джеймсу вполне подходящим для тех, кому изменило чувство реальности: это было нереальное место, совершенно непохожее на внешний мир. Убежище?

Адель находилась в палате для трудотерапии; в дальнем конце было отведено специальное место, где пациенты могли рисовать. Доктор Каванах говорила, что шизофрениками часто овладевает стремление к живописи, даже если до больницы они со школы ни разу не макнули кисть в воду. Многие писали внятные и профессиональные картины, будучи не способны делать что-либо еще. Конечно, для Адель это было не столько трудотерапией, сколько развлечением: арт-терапевт, приходившая два раза в неделю, была потрясена мастерством этой пациентки. Она спросила, нельзя ли посмотреть другие работы Адель — может быть, Джеймс принесет слайды? Адель отрицала, что в прошлом занималась живописью. Автором картин был кто-то другой, а потом ей их приписали. И только что законченное произведение ей тоже приписали. Она удивлялась, что терапевт не могла это понять: она, наверное, дура. Адель терпела ее интерес, ведь точно ничего не знаешь, может быть, она — один из пациентов. Она терпела ее. С презрением.

Джеймс купил цветы в ларьке возле автостоянки и выбросил их в урну у приемной. Они показались ему чем-то неискренним, притворно веселым, как кролики и Микки-Маусы, которыми люди обклеили стены палат, будто бы это могло помочь прогнать страх и галлюцинации. Поддельный оптимизм, чтобы избавиться от ужаса и чудовищной ледяной изоляции снов.

Он вручил медсестре одежду и предметы личной гигиены для Адель и остановился в дверях; тихо работал телевизор, на который почти никто не обращал внимания. Кто-то из пациентов взглянул на него, но как будто ничего не увидел. Каванах говорила об эффекте сужения реакции, апатии, в которую иногда погружались шизофреники. Крайним выражением этого было состояние, о котором Джеймс уже слышал: кататония, продолжительное состояние полной неподвижности, не вследствие паралича, а в результате атрофии всех желаний или сильнейшего страха перед любым действием. Доктор рассказала Джеймсу о пациентах, застывающих в позе статуй на часы и дни. Иногда встречается состояние, которое она назвала восковой податливостью: пациент позволяет придать себе любую позу и сохраняет ее сколь угодно долго. (Доктор Каванах явно не щадила его нервы, подумал он. Она спокойно описывала самые тяжелые случаи, запущенных шизофреников, украшающих свои тела марками, монетами и спичечными коробками; и других — страдающих недержанием, неподвижных или непрестанно повторяющих одни и те же движения.)

Но это редкие, крайние случаи. Большинство пациентов страдает от более легких форм заболевания, успокоила его доктор Каванах. Адель находилась в нескольких вселенных от этих бесчувственных, скрытных, таинственных душ; если ей будет сопутствовать удача, если хватит терпения и надежды (снова надежда; это слово доктор Каванах употребляла так же спокойно, как хлорпромазин, и с точно такой же уверенностью в ее эффективности), она никогда не зайдет так далеко. Они остановят развитие болезни, избавят ее от симптомов, пробьются к ней, уговорят, умаслят, вытащат ее оттуда; она поправится. Доктор Каванах сказала, что, по ее мнению, некоторым людям порой необходимо проходить через определенные периоды шизофрении, чтобы избавиться от накопившегося невыносимого напряжения. У некоторых просто не было другого выхода, а симптомы можно уподобить расчесыванию ноющей раны. (Правда, она не дошла до того, чтобы прямо предписать это.)

Вот что сказала доктор Каванах. Господи, хорошо бы она оказалась права.

Адель оторвалась от работы, слабо улыбнулась и снова углубилась в живопись. Он не понял, заметила она его или нет. Она явно не была рада его видеть. Не обижена, не удивлена. Он не смог заметить на ее лице никаких эмоций.

— Адель?

Он говорил тихим добрым голосом, словно боялся ее потревожить.

— Я думала, тебя здесь нет, — сказала она, прикасаясь к картине кистью. — Но раз уж ты здесь, ты должен знать. Все это делала не я, а ты сам знаешь кто. — Она сообщнически ему улыбнулась и неожиданно подмигнула. — Я бы такого никогда не сделала.

— Адель? — Он не знал, что сказать, не мог найти слов. — Они хорошо тебя лечат, Дель?

Она замерла.

— Они лечат меня лекарствами. А ты как думал? Мороженое и ежевика, все, к сожалению, отравлено.

Джеймсу хотелось прикоснуться к Адель, обнять — если он к ней прикоснется, может быть, она вернется к нему. Он изнемогал от тоски, но ему мешала мысль о том, что здесь, может быть, запрещено прикасаться к пациентам, что войдет сестра и остановит его. Джеймс с ужасом подумал о том, как она могла воспринять его прикосновение: с омерзением или даже хуже — вообще ничего не почувствовать. А какой она покажется ему, восковой? Его рука бессмысленно дернулась.

Это был пейзаж. Небольшой по ее стандартам. Вместо холста она использовала кусок картона. Вместо масла — акварель. Повсюду были овцы с дикими от ужаса глазами. Некоторые как будто хотели убежать с картины, другие оборачивались на что-то, находившееся на заднем плане. Кроме того, здесь было то, чего он до сих пор никогда не видел на ее картинах: человеческая фигура. Именно на нее оглядывались овцы, именно от нее они бежали. Очень неопределенная фигура, но совершенно точно человеческая. Казалось, что она выбивается из композиции, но такое ощущение могло возникнуть из-за перспективы.

— Ближе, — сказала она. — Я почти могу разглядеть лицо.

Она вытерла руки салфеткой и отбросила ее в сторону. Одна из манерных привычек художницы. «Она здесь! — промелькнуло в его голове. — Здесь!»

— Ну, как машина?

Вопрос был настолько неуместным, что Джеймс не удержался и рассмеялся.

— Все прекрасно, только трос ручника немного истрепался.

— Наверняка сломана. Здесь ни одна машина нормально не работает, спроси кого хочешь.

Она склонила голову набок, подумала и продолжила:

— Понимаешь, все поломано и разбросано, но все еще появится, все должно снова появиться. Появиться и молиться, молиться, чтобы всеми грехами забыться. Понимаешь?

— Адель.

— Тайная лощина, скрытая в ветвях. Там ты его спрятал? Элвис под ветвями боярышника. Он почувствовал, что цепенеет.

— Нежный цветок выброшен в урну.

Доктор Каванах говорила о таком явлении, как психотический инсайт, но она имела в виду неоправданные, бессмысленные связи, которые шизофреники начинали видеть во всем. Это же был настоящий инсайт. Два раза в точку. Будет ли третий?

— Взрослые такими вещами не занимаются.

Он снова расслабился. Просто слова, словесный салат, если употребить выражение доктора Каванах. Слова сталкивались друг с другом, бессмысленно звеня, как звонок в дверь разрушенного дома.

— Образцы почерка. Со стены.

Она неуловимо, но совершенно определенно дала ему понять, что разговор окончен, и вернулась к своей картине. Окошко закрылось.

Джеймс вышел из комнаты в коридор и сел в кресло возле двери. Когда мимо проходила сестра, он извинился и расплакался. Сестра за руку отвела его в небольшую комнату для посетителей и приготовила для него чашку чая.

* * *

Льюин залез за диван, а Сэм с повязкой на глазах полз за ним на четвереньках.

— Бе-е-е-е!

Льюин выбрался из-за дивана, обогнул телевизор и выполз в холл.

— Бе-е-е!

Сэм повернул голову, определяя направление по звуку.

Игра получилась на удивление удачной, решил Льюин, хотя достаточно тяжелой для коленей и мышц ног. Целью человека с повязкой на глазах было догнать и коснуться второго, по звукам угадывая, где тот находится. Сэм был проворнее и в отличие от Льюина не забыл опыт ползания, поэтому ему игра давалась легче и уставал он меньше.

Джеймс уехал в десять часов и не должен был вернуться до четырех. Шесть часов. Льюин начинал понимать, насколько утомительно следить за активным ребенком. Сэм захотел осмотреть все сараи и пристройки с такими, интересными цементными крышами и изогнутыми оконными перемычками. Недавно у Льюина хотели купить все это и организовать что-то вроде «музея опыта сельскохозяйственных искусств». Они были страшно разочарованы, узнав, что здания не принадлежат Льюину: он лишь арендует все строения вместе с землей. Его семья жила здесь из поколения в поколение, но во времена дедушки пострадала от кризиса, поэтому пришлось все продать и взять в аренду.

Сэм покатался на красном тракторе «Мэсси Фергюсон», даже подержался за руль, причем отнесся к этому с невероятной серьезностью. Он забрался по лестнице на сеновал, совершил экскурсию по сараям, выяснил названия и предназначение всех инструментов. Казалось, что его любопытство не имеет границ. Больше всего его потрясло деревянное приспособление, висевшее на гвозде, вбитом в стену.

— А это для чего?

— Это? Это сажальный кол, чтобы делать в земле лунки и сажать туда растения.

Сэм внимательно осмотрел инструмент, толстую палку примерно в восемнадцать дюймов длиной, с одной стороны заостренную, а с другой оснащенную поперечной перекладиной, чтобы удобнее было держать. Заостренный конец был обшит клепаным железом. Сэму пришлось взяться за кол обеими руками, чтобы приподнять его.

— Бе-е-е-е-е!

Льюин стоял на верху лестницы; Сэм на ощупь двигался вперед. Добравшись до ступеньки, он пополз вверх.

Сэма заинтриговал набор тренажеров «Йорк». Он даже смог с помощью Льюина приподнять штангу, правда, одну палку, без груза, гримасничая и кряхтя, как тяжеловес. Тщательно исследована была и мастерская. Сэм заглянул в каждый ящик и шкафчик, выяснил названия всех гвоздиков, винтиков и сверл. Они немного поиграли: Льюин уложил руку в тиски, Сэм их закрутил, и Льюин сделал вид, что умирает от боли.

— Нет, нет! Не надо! А-а-а-а!

Сэм засмеялся и повернул ручку еще раз.

В перерывах между обсуждением технических вопросов Сэм расспрашивал Льюина об Иисусе и Библии. Льюин старался оставаться нейтральным в своих объяснениях: он не хотел ни утверждать, что это правда, ни доказывать, что это ложь. Он, как и Дэйв, подозревал, что Дилайс была слишком ревностна в своем проповедничестве. Льюин подтвердил, что Библия была написана очень давно и что многие люди верили в то, что в ней было написано. Во всем остальном он ограничился словами «возможно» и «не знаю».

Широта познаний ребенка его потрясла: ему было известно намного больше, чем полагается знать семилетнему мальчику. Не только «Пастырь добрый», Нагорная Проповедь, но и Книги пророков, Паралипоменон, Книги Царств. Похоже, Сэм выбирал истории и названия наобум. Но одна тема возникала постоянно — воскресение мертвых. Льюин решил, что этот интерес вызван неожиданной кончиной Элвиса. Если люди могут воскреснуть, то почему собаки не могут? Если собаки могут, то почему не могут овцы, кролики, рыбы? Ребенок невинно сводил великое откровение жизни вечной к ремонтной мастерской, для которой не было формы жизни ничтожной настолько, чтобы она не могла пройти конкурс претендентов на милость Божью. Слизни? Если животные могут, то почему растения не могут? А трава? А если все люди и животные на самом деле вернутся, то что будет с мясом, которое они ели? Оно выйдет из их тел и примет свою прежнюю форму? Льюину становилось все тревожнее и тревожнее, он попытался переключить Сэма на что-нибудь другое.

— Бе-е-е-е!

Он поддался, Сэм поймал его на лестничной площадке. Теперь они должны поменяться ролями.

Казалось, что неожиданный отъезд матери совершенно не травмировал мальчика Он не расстроился и из-за того, что Джеймс отказался взять его с собой в больницу. Он спокойно воспринял тот факт, что маме нужно некоторое время отдохнуть в одиночестве, где-нибудь подальше. Он знал, что мама в больнице и что она может пробыть там достаточно долго. Достаточно долго — это сколько? — спросил он, и Джеймс вплотную приблизился к откровенной лжи: она скоро вернется, может быть, еще до Рождества. А что с ней не так? Еще одна полуправда: Джеймс сказал, что доктора точно не знают. (Хотя это было почти правдой — доктор Каванах ведь не смогла точно объяснить, что такое шизофрения.) Джеймс заверил его, что все сделают все возможное для того, чтобы она выздоровела.

Сэм не казался особенно расстроенным и когда они вчера вечером хоронили Элвиса. В том же углу, где был временно спрятан труп, Джеймс выкопал ямку, завернул Элвиса в одеяло. Сэму разрешили посмотреть, как Джеймс засыпает пса землей. Стоя у могилы, Джеймс сымпровизировал небольшую речь:

— Элвис был очень хорошей собакой. Он был смелым, послушным и верным. Он прожил хорошую жизнь.

— И он никогда не кусался, — очень серьезно вставил Сэм.

— Да. В жизни никого не укусил.

На Джеймса нахлынули воспоминания, он вспомнил, как впервые увидел Элвиса, совсем крохотного щенка. В помете их было девять; если бы они не забрали Элвиса, его пришлось бы усыпить. Он был очень маленьким, его оторвали от матери слишком рано, из-за чего он был труслив и крайне подозрителен. Джеймс принес его домой в коробке из-под обуви, устланной старым свитером. Элвис стоял на нетвердых лапках у плиты и дрожал. Ветеринар дал Джеймсу пипетку и какую-то витаминную смесь. Джеймс выдавил жидкость в крохотную беспомощную пасть: он капнул немного на палец, и острые маленькие зубы хватались за него, но не могли причинить боль. Он вспомнил, как влажно и тепло было в пасти у Элвиса, и, стоя перед холмиком, закрыл глаза. Сэм внимательно наблюдал за ним. Джеймс взял со стены несколько камней и сложил на могиле маленький холмик. Сэм сделал то же самое. На церемонию это не потянуло, и уже не первый раз в жизни Джеймс пожалел, что не умеет молиться. На него нахлынула печаль. Он взял Сэма за руку и повел его к дому.

— Сэм, можешь плакать, если тебе хочется, шеф.

— А, нет, все в порядке, — сказал Сэм, размышляя о воскресении и жизни вечной. Элвис вернется.

Льюин разрешил Сэму надеть на себя повязку, потом немного ослабил ее; он видел, как Сэм уползает, целеустремленно перебирая руками и ногами. Это, конечно, нечестно, но Льюин не будет ползать на четвереньках по дому в темноте: от одной этой мысли у него по коже бегали мурашки. Однажды ночью он проснулся от кошмара: как будто он пытался найти в мастерской выключатель, ощупывал стену в кромешной темноте, а выключателя не было, он двигался вдоль стены в неизвестность, по бесконечному пустому коридору. Он вздрогнул, вспомнив этот момент уничтожающей, бессмысленной и нарастающей паники. После этого Льюин никогда не выключал свет в прихожей, на лестнице и в своей комнате. В темноте жил зверь. Он снова слышал его крики в темном пустом доме, они доносились с чердака, из мастерской. Содрогаясь от ужаса, он вернул повязку на место.

— Бе-е-е-е! — крикнул Сэм.

Его голос донесся издалека, он был где-то возле сарая. Льюин пошел за ним.

* * *

Джеймс остановился возле «Голодного путешественника». Он не был голоден, но чувствовал, что ему нужно выйти и подышать свежим воздухом. Припарковать машину, купить кто-нибудь. Вступить в контакт с миром на простом, повседневном уровне. Он не спешил возвращаться; посещение оказалось намного короче, чем он ожидал, а Сэма он обещал забрать только после четырех. Он изучил бессмысленно дорогие сандвичи и пирожки, выбрал себе булочку с изюмом и ролл с креветками и салатом. Женщина пробила в кассе нелепые цифры, не моргнув глазом затребовала эту невозможную сумму и вернула Джеймсу сдачу, так и не встретившись с ним взглядом. Он поблагодарил ее и взял чек: все цифры были сложены другом с другом элегантно простым, арифметическим методом, цена копленых товаров, промежуточный итог, сумма, выданная покупателем, сдача. Никаких гипербол и мрачных, якобы рациональных объяснений. Он сложил чек и аккуратно положил его в бумажник. В последнее время для него стало важным хранить свидетельства порядка и разумности, — Галилей, прижимающий к груди карты звездного неба.

Он чувствовал себя опустошенным, и не только в результате ужасного визита в психиатрическую лечебницу. Он перебрал в уме все, что произошло за последние четыре недели. Выкопанные кости, крики Сэма, рассказы о Рауле и Эдит, внезапное безумие Адель и, в конце концов, самое страшное — смерть Элвиса.

Кто-то — а не что-то — убил Элвиса, и Адель этого не делала. Не просто убил, а подверг его истязаниям, ослепил, искалечил. Джеймс не мог себе представить, чтобы человек мог сделать такое с собакой. И тем не менее кто-то это сделал. Предположительно тот же человек, что подвергал чудовищным истязаниям овец.

Джеймс! Это не я! (Щелк.)

Сердце похолодело от мысли, с какой готовностью он поверил в то, что это дело рук Адель. Она наверняка была в том месте и уже тогда была объята безумием. Но как можно безоговорочно поверить в то, что женщина, с которой он жил, с которой он спал (за несколько часов до этого, Господи!), женщина, которая была матерью его ребенка, могла рвать на куски живое существо! А во что еще ему оставалось верить?

Он перестал отмахиваться от этой мысли; она с бульканьем устремилась наверх из того места, где теплилась уже несколько недель, как болотный газ.

Льюин.

Льюин, который знал, что Джеймс что-то найдет, когда будет копать возле отстойника, и держал наготове истории о Рауле и его костре. Который боролся с Адель на краю утеса рядом со свежим трупом. Который появился в доме с телом несчастного Элвиса на руках.

Который в этот момент сидел с Сэмом.

Джеймс вскочил, стукнувшись коленом о пластиковый стол. От удара подпрыгнули остатки еды на подносе. Голодные путешественники оторвались от своих пончиков, кофе и подносов и стали смотреть, как небритый мужчина, как ненормальный, неистово проталкивается к выходу.

* * *

— Сэм!

Льюин распахивал одну за другой двери в сараи и пристройки и вглядывался в темноту. Встретившие его таинственные помещения неприветливо глядели в ответ. Их как будто раздражало вторжение посреди яркого зимнего дня. Льюин побежал обратно в дом и методично обыскал его сверху донизу. Как обычно, он замешкался у двери в подвал, потом резко распахнул ее и, стараясь не смотреть в сторону лестницы, начал нащупывать выключатель.

Он остановился на лестнице, не спускаясь вниз; ребенку здесь негде было спрятаться, разве что в шкафу. Льюин спустился и открыл один за другим все шкафы. Пусто.

— Сэм!

Он бросился назад и выбежал из дома в аккуратный, огороженный забором палисадник. Семнадцать акров полей, дорога, а потом утес и бесконечность. Каменные стены, деревья, ручьи, трубы, шпалеры. Он постарался сосредоточиться. Скорее всего Сэм прятался в шутку, продолжал играть. Он не мог убежать слишком далеко — он наверняка где-нибудь рядом, в одном из строений. Льюин вернулся к амбару, одну за другой зажег пыльные лампы, повернув ряд выключателей у стены. Даже в яркий солнечный день высокие маленькие окна давали очень мало света. Этот амбар когда-то был коровником, до сих пор между двумя рядами стойл проходил коридор. Здание пережило долгий период обветшания. В нем было огромное количество боковых комнаток и пристроек. Льюин по очереди с преувеличенной тщательностью осмотрел каждое стойло, пиная ногами кучки разломанной мебели. В глубине души он чувствовал, что ему предстоит встретиться с кучей деревяшек. Он не торопил эту встречу.

— Сэм! Где ты?

Звук его голоса тонул и замирал в отвратительном темном здании. Льюин прошел вдоль рядов пустых и полупустых стойл, осматривая их, методично и яростно.

* * *

Не снижая скорости, Джеймс встроился в оживленный ряд трассы М4. Старая машина надрывалась на пределе своих возможностей. Первая поездка на этой машине двенадцать лет назад уже стала далеким, смутным воспоминанием с налетом ностальгии и сожаления; левую дверцу однажды пришлось приподнимать рычагом и вставлять на место, сцепление начало издавать противный звук, как будто старик, отхаркивающий мокроту. Иногда просто нельзя было нащупать задний ход, как хитроумно ни двигай ручкой передач.

Его знания об устройстве двигателя строго ограничивались общим представлением о том, какая деталь что делала и сколько стоила, если ломалась. Адель уверяла — и она шутила лишь наполовину, — что машиной управлял некий капризный дух, который можно успокоить и умиротворить лестью и ласковыми словами. Иногда Джеймсу почти казалось, что так оно и было.

— Давай же, — ожесточенно бормотал он, пока сцепление кашляло и скрипело, — давай, моя славная, чудная машинка, чудо труда человеческого и точного машиностроения, давай же, сволочь!

* * *

В конце одной из комнат пристройки лежала груда ломаной мебели, огромная куча балок, досок, планок разной степени твердости и разложения. Она всегда была здесь, сколько Льюин себя помнил; разборка этой кучи была одним из тех дел, которые по различным причинам откладываются год за годом. Его отец постоянно что-то к ней добавлял; в конце концов она стала главным складом для ненужного деревянного хлама и постепенно приблизилась к увитому паутиной потолку.

Эта куча всегда была в жизни Льюина, она была частью его внутреннего пейзажа, частью, которую он не посещал никогда. Он не мог точно определить время, когда появился зверь и поселился здесь: зверь собрал себя в прогнившем сердце кучи из предательских серебряных нитей сухой трухи, отлетевшей от грубых поверхностей. Он рос, заполнял темные пространства, как эмбрион в матке, в пространстве между досками вытягивались его члены, у него появились глаза и уши. И пасть.

Льюин прислонился спиной к наружной стене. Минутку, сказал он себе. Через минуту я войду и все осмотрю. Сам того не замечая, он пощупал свой пульс, провел большим пальцем по запястью, хотя совершенно отчетливо чувствовал, как кровь бурлит по сосудам шеи и ушей. Казалось, что в любую минуту она горячими струями захлещет из глаз и носа.

— Сэм! — отчаянно закричал он страшным осипшим голосом. — Сэм, ты здесь?

Он отчаянно напрягал слух, но слышал лишь, как шумит у него в ушах и в голове.

— Лучше бы тебе выйти. Я не шучу, Сэм, ты можешь там пораниться!

Ты поранишься, твой мозг вытечет пережеванным мягким месивом. Его рука ритмично сжимала член; он смотрел на стену перед собой и понимал, что куча всего в двух шагах от него, за углом.

— Сэм!

Его голос замер, Льюин представил себе, как зверь сидит под досками, как блестят его красные глазки, улыбается влажная сырая пасть. Скоро ему надоест сидеть в неподвижности и довольствоваться редким кроликом, которого можно поймать в темноте, он захочет сочного и нежного мяса. Сейчас он с радостным предвкушением слушает дикие крики Льюина.

Через минуту, сказал он себе. Через минуту я покончу с этим. Он сосчитал про себя до шестидесяти.

* * *

Она кричала, изгибала спину, билась. Два санитара держали ее за руки.

— Я вижу его лицо! Я вижу его лицо! Я вижу...

В комнату быстро вошла сестра и, увидев, что происходит, так же быстро вышла.

— ...вижу его лицо! Я вижу его лицо!

Сестра вернулась, проткнула иглой шприца крышку стеклянного пузырька. Санитары, державшие буйную больную, что-то бормотали то успокаивающе, то жестко:

— Ну, все в порядке, сейчас все будет в порядке.

— ...ЛИЦО!

Сестра посмотрела на обезумевшую женщину с улыбкой и громко заговорила, стараясь перекричать ее:

— Адель? Я хочу кое-что сделать, от чего тебе станет лучше. Пожалуйста, постарайся расслабиться.

— Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет.

Один из санитаров закатал рукав Адель и вывернул ей руку. Сестра выпустила из шприца тонкую струйку, крепко взялась за руку Адель и воткнула иглу в мышцу.

— Посмотрите на его лицо! О, о, о, о, о, о-о-о-о-о! — Последний звук был исполнен совершенного ужаса. Взгляд Адель застыл на картине: мерцающие зрачки, окруженные яркими пенистыми пятнами белого.

Сестра держала ее за руку, нащупывая большим пальцем пульс; она неодобрительно посмотрела на маску страха, застывшую на лице Адель, на рот, искаженный отчаянием и ужасом. Адель вдруг резко обмякла; санитары с трудом удержали ее в вертикальном положении. Сестра внимательно рассмотрела ее, проверила глаза.

— Я вижу его лицо.

Адель оторвала взгляд от картины и умоляюще посмотрела на сестру.

— Вы видите, кто это?

Сестра улыбнулась. Она кивнула санитарам, и они увели Адель. Сестра тихо говорила, не выпуская ее руки:

— Все в порядке, вам не о чем беспокоиться. Вот так.

* * *

— ...четыре, три, два, один.

Льюин прижался к стене.

— Сэм?

Теперь его голос стал тихим, кровь стыла в жилах, медленно ворочаясь, как взбитые сливки перед самым загустением.

Бе-е-е-е-е.

Он открыл глаза, чувствуя, как на ногах встал дыбом каждый волосок. Ему показалось, что его сердце перестало биться, руки приняли абсурдно неестественное положение, чуть согнутые вперед. Он попытался собрать все свои жизненные силы и сконцентрировал взгляд на руке. Он действительно слышал это?

Бе-е-е-е-е.

Точно. Но издалека, откуда-то из далеких просторов вне сарая. И это не детский голос. Это овцы. Перепуганные.

Он оторвал себя от стены и побежал. В его ушах звучали скрип и хруст гнилого дерева — зверь, обманутый своей жертвой, вылезал из гнезда, ломал доски лапами. Льюин пробежал вдоль сарая, протянул руку к двери и выбежал на свет угасающего дня. Он выронил замок из рук. Пот стекал по нему ручьями, холодные капли стекали по ногам и животу. Он постоял немного, задыхаясь и шумно глотая.

Бе-е-е-е-е.

Блеяние доносилось с верхнего поля; высокий слабый звук, много голосов одновременно. Такое он обычно слышал только во время ягнения, когда к отаре подходила собака или лиса. Льюин промчался по тропе, выбежал на дорогу и понесся прямо через поле. Пока он бежал, он смог разобрать еще один звук, тоже высокий. Как будто кто-то играл в ковбоев и индейцев. Ребенок.

* * *

Джеймс не сбрасывал скорости на поворотах и постоянно сигналил. Если кто-то поедет ему навстречу, его ждет сюрприз. Дорога извивалась, как лапша в китайском рагу. И именно китайское рагу будет наиболее подходящим описанием того, во что он превратится, если что-нибудь умудрится пересечь ему дорогу.

Он последний раз повернул, не отнимая руки от гудка, ударил по тормозам и вцепился в дверцу, которая застонала под его неуклюжими руками и отказалась открываться. Так ее не открыть. Он сжал руки в кулаки и потом аккуратно, аккуратно взялся за ручку, медленно поднял ее вверх и нажал, именно так, как он всегда учил Адель. Дверь со щелчком открылась, осела на полдюйма, он выпрыгнул из машины.

— Сэм! Льюин!

Он неосознанно почувствовал какое-то движение где-то неподалеку; ноги сами понесли его в нужном направлении, какой-то голос будто шептал: «Он там». Инстинкт.

* * *

Даже в лучшие дни ступеньки, ведшие вниз, к камням, были опасными, неровными, заросшими вьющимися растениями и крошились под ногами. Льюин понял, что в тусклом вечернем свете, на подкашивавшихся от спешки ногах может упасть вниз и превратиться в красочное пятно на камнях. Он заставил себя двигаться медленнее, крепко держаться руками за ярко-розовый поручень, контролировать свой порыв. Он хорошо видел мальчика внизу, бившегося в темно-зеленых волнах.

— Я иду! — крикнул он. — Держись!

Что-то показалось ему странным, но у него не было времени постоять и подумать. Он спускался по предательскому серпантину ступенек, потом прыгнул. От холода воды перехватило дыхание, о берег глухо бился злой прибой. Льюин поплыл в сторону Сэма, схватил его и поволок, дотащил до берега, подтащил к камням и поднырнул под мальчика, стараясь не поддаваться страху перед тяжелой черной водой. Он вынырнул на поверхность, затряс головой, избавляясь от воды в ушах и на волосах, оттолкнул в сторону какой-то крупный предмет, плававший на поверхности воды. Сэм вцепился в камень и попытался вылезти из воды. Льюин увидел, что мальчик в безопасности, и, собравшись с силами, вылез сам. Он лег на камень рядом с Сэмом и обнял его одной рукой; он чувствовал, что то теряет сознание, то снова приходит в себя. Глаза и рот Сэма были крепко закрыты, он быстро дышал. Наглотался воды? Льюин постарался перекричать грохот прибоя:

— Сэм? Все нормально?

Сэм судорожно кивнул, и все его тело затряслось. Льюин уперся в камень ногами и, качаясь, встал, потом помог подняться Сэму. Он дотащил мальчика по камням до ступеней, затем закинул его себе на плечо и двинулся вверх, хватаясь свободной рукой за поручень.

Он прошел по полю пятьдесят ярдов и увидел Джеймса, который перелезал через стену. Льюин остановился, Джеймс спрыгнул, сделал шаг к нему и замер.

14. Попытки найти смысл

Многие шизофреники проходят стадию, когда «они» превращаются в «он». До этого больные находятся во власти неопределенного числа наблюдателей, заговорщиков и манипуляторов, бесформенной армии, которая всюду занята организацией случайностей и совпадений. А потом странным уродливым цветком распускается психотический инсайт; разрозненные голоса за сценой собираются в единое целое, часто в одного человека, который руководит всем таинственным спектаклем. Так больной пытается найти в происходящем смысл, и это даже может служить положительным признаком. Намного проще одолеть одну связную, пусть и сложную, галлюцинацию, чем хаотическую путаницу страхов и фантазий. Другие, менее везучие пациенты никогда не доходили до этой стадии; их представления становились все более беспорядочными, часто логически или психологически невероятными: например, у них плавились мозги или их глаза принадлежали другому человеку.

Доктор Каванах полагала, что галлюцинативная система Адель становилась все более структурированной и строилась вокруг откровения, которое больная видела в своих картинах. Поворотной точкой стал приступ, после которого Адель пришлось вводить снотворное, — он ознаменовал начало новой фазы в истории болезни. Доктор Каванах имела привычку записывать утверждения пациентов как рассказ, который с их точки зрения был правдой. В такой форме эту историю можно было изучать, пациент мог увидеть нелогичность логики и противоречия, а порой и ее абсолютное неправдоподобие. Конечно, для того чтобы суметь воспринять этот подход, пациент должен достичь определенной степени выздоровления, и этого многим не удавалось сделать никогда. Человек с интенсивными галлюцинациями, которого мучили голоса и обвинения, часто просто не мог сосредоточиться: голос доктора тонул в хоре инсинуаций и шепоте заявлений. Адель, казалось, удалось избежать явных галлюцинаций такого типа, хотя порой она как будто слушала что-то, чего никто, кроме нее, не мог слышать: ее глаза стекленели, она мрачнела, наклоняла голову. Слушала.

Но было непонятно, слушает она окружающие звуки или прислушивается к чему-то, находящемуся вне ее.

Доктор Каванах еще раз просмотрела свои записи. Пока история Адель выглядела примерно так:

«Я убила своего ребенка (Руфи), потому что этого хотел мой второй ребенок (Сэм), это было частью эксперимента, который он проводил. Он хотел выяснить, сможет ли он вернуть к жизни человека, но не хотел убивать его сам. Эксперимент окончился неудачей: Руфи не вернулась. Сэм заставил меня утопить Руфи, оказывая на меня психологическое давление. Он ничего не говорил, но я знаю, что он хотел именно этого. Мне показалось, будто кто-то кричал „топи“, „топи“, и я решила, что это о Руфи».

Ничего необычного. Мать пыталась спасти своего ребенка, и ей это не удалось. Естественно, она испытывает сильнейшее чувство вины: как правило, это самая тяжелая особенность трагедии. Адель одновременно брала на себя ответственность (она утопила Руфи) и обвиняла другого (Сэма). Элегантная и очень полезная схема.

«Когда мы переехали в Уэльс, Сэм продолжил свои эксперименты. Он убил овцу, оторвал у нее заднюю ногу и часть туши. Я нашла оторванные куски и спрятала их в морозильнике и в студии».

Тоже какое-то странное правдоподобие, по крайней мере в той части, где говорилось о спрятанных кусках овечьей туши: куда еще, если не в морозильник? И как еще отреагировать художнику, если не нарисовать это?

"Он убил овцу, чтобы посмотреть, удастся ли ему воскресить ее. Ничего не получилось.

Однажды я проснулась и услышала, что с поля доносятся какие-то голоса. Я вышла. Он был там с еще одной изувеченной овцой. Он пытался сбросить ее с утеса. Увидев меня, он убежал. Я попыталась похоронить овцу, чтобы никто не мог ее найти. Но пришел сосед и меня увидел. Все решили, что это сделала я. Но это не я".

Адель представала заботливой, обязательной матерью, защищающей своего ребенка от последствий его поступков. Ей удавалось «не помнить» обо всем этом, пока она не увидела ребенка в одной из своих картин, — и тогда все вернулось.

Ничего невозможного с логической точки зрения: никаких пришельцев из центра земли или невероятных сил. Принимая во внимание диковинные предпосылки, все это было правдоподобно — ну ладно, допустимо. И, как узнала доктор Каванах из разговора с Джеймсом, увечья действительно имели место. Сделала это Адель или нет, проблему должен решать кто-нибудь другой; в конечном счете это проблема полиции. В данном случае имело значение только, как Адель интерпретирует события.

Адель должна была прийти через пять минут. Доктор Каванах закрыла папку и откинулась в кресле. Она знала, насколько важно иметь ясный ум и быть внимательной, когда разговариваешь с шизофрениками. Если не считать полностью ушедших в себя и кататоников, больные вели себя характерно оживленно и экспрессивно, а ей нельзя было упустить ни одного подброшенного ими ключа к разгадке.

Она представила, как она лежит в траве на берегу, а в безоблачном небе светит солнце. Шейла Каванах, пятьдесят шесть лет, психотерапевт. Другой опасностью, которая подстерегала ее намного чаше, чем ей хотелось признаться, была видимая правдоподобность рассказов больных. Некоторые ее коллеги попадали в эту ловушку, погружались в систему убеждений своих пациентов, находили в ней привлекательные, интересные места, полные какой-то особой правды. Глубоко убежденный в своей правоте пациент мог постепенно переубедить самого опытного терапевта, и она это знала. Было важно каждую минуту полностью отдавать себе отчет в том, кто есть кто. Я Шейла Каванах. Мне пятьдесят шесть лет, вдова с десятилетним стажем, дочь живет в Манчестере. У нее двое детей, их фотографии стоят у меня на столе. Я психиатр, работаю в Департаменте здравоохранения округа Южный Гламорган. Она произнесла вслух эту ритуальную речь о самой себе и посмотрела в расписание. В 13.15 совещание, собрание по поводу бюджета в 16.00, несколько небольших, но важных дел, прежде чем она сможет поехать домой, где ее ждет засорившийся унитаз, и ковер на лестнице давно надо сменить. Она сложила все эти пункты в серую металлическую коробочку, аккуратным рядком, и открыла глаза.

— Здравствуйте, Адель. Пожалуйста, садитесь.

— Доктор Каванах, мне необходимо немедленно ехать домой. Там происходят очень плохие вещи.

Она заметила, что у Адель просветление. Никаких нарушений речи. В целом выглядит хорошо, причесана, накрашена. Улучшение.

— Какие плохие вещи?

— Я знаю, что вы мне не верите. Я знаю, что была больна. Но мне уже лучше, и я должна немедленно ехать домой. Пожалуйста, выпишите меня, распишитесь где-нибудь или что нужно сделать. Я готова ехать прямо сейчас.

Выпишите. Адель просила о помощи, просила доктора избавить ее от страданий, подготовить ее к возвращению в обычную жизнь. Если бы можно было где-нибудь расписаться, Шейла Каванах сделала бы это с огромной радостью. Если бы все было так просто. Адель, вероятно, думала, что для того, чтобы выйти из больницы, ей нужно было получить какую-то бумагу. Освобождение от ответственности.

— Рада слышать, что вы чувствуете себя лучше. Не хотите присесть?

Адель стояла возле стула по другую сторону стола.

— Пожалуйста?

Адель села, недовольная тем, что приходится терять время.

— Доктор Каванах...

— Если хотите, вы можете называть меня Шейлой.

— Да, хорошо, Шейла. Мне кажется, вы не понимаете. Скоро случится что-то страшное, и я должна это остановить.

Приближающаяся катастрофа, распространенный страх перед неминуемым несчастьем. Порой это было что-то вроде ретроспективного осознания плачевных разрушений, которые принесла болезнь в жизнь пациента. Еще это могло указывать на страх перед возвращением в повседневную рутину, после того как исчезла радужная защита болезни. В любом случае это можно счесть положительным признаком.

— А что должно случиться?

— Но я же сказала! Послушайте, я понимаю, что вам сложно в это поверить, но мой сын находится в опасности, он может кого-нибудь убить. Я могу остановить его.

Опасный ребенок. Взбунтовавшаяся, поврежденная часть сознания пациента часто воспринималась оставшейся частью как нечто внешнее, как другой человек. В конечном счете ребенок является частью тебя больше, чем кто-либо иной.

— Что он собирается делать?

— Я точно не могу сказать, но думаю, что следующая часть его эксперимента заключается в том, чтобы самостоятельно убить человека и посмотреть, воскреснет ли он. Он думает, что это возможно, он верит в это. Я вам рассказывала.

— В нашей последней беседе вы упомянули о том, что он что-то прочитал и так у него появилась эта вера. Вы не расскажете об этом еще раз?

Адель вздохнула.

— До нас в доме жила женщина. Она что-то написала на стене, я прочитала только часть. Там говорилось о том, как ее муж убивал людей. Я думаю, что Сэм прочитал все. Я думаю, что он повторяет то, что делал ее муж. Он совершал убийства как ритуал, это было что-то вроде жертвоприношения.

Женщина, запертая в комнате, пишет на стене о подлости мира и своего мужа. Почти идеальный образ психического заболевания, подумала доктор Каванах. «Мене, Мене, Текел, Упарсин». Самое важное здесь было: взвешен на весах и найден очень легким. Так рука Бога написала на стене на пиру Валтасара. Очень легким. Она знала, что в основе психического расстройства, как правило, лежит низкая самооценка. У шизофреников она достигает катастрофических пропорций: голоса обвиняли — шпион, извращенец, убийца.

— Значит, муж этой женщины был убийцей и Сэм пошел по его стопам? Так?

— Не надо так со мной разговаривать! Я правду вам говорю, черт возьми!

Правду. Правду, которую никто другой не мог понять, но для шизофреника она была неотвратимо очевидна.

— Ладно, извините. И как вы собираетесь его остановить?

— Ну а вы как думаете? Вызову эту чертову полицию.

— И что скажете?

Адель в первый раз задумалась. Шейла Каванах внимательно наблюдала за ней: трещина в защите.

— Я покажу им картины.

Шейла расслабилась. Нет, здесь нет просвета. У шизофреников всегда полно самоочевидных утверждений.

— Это же очевидно! Особенно последняя — она ужасна. Он уже не сможет остановиться на овцах, я в этом уверена. Пожалуйста, пожалуйста, мне нужно домой.

— Адель, я кое о чем хочу вас спросить. Зачем Сэму все это делать? Зачем?

— Разве это не очевидно?

— Для меня нет.

— Боже, но ведь вы же считаете себя экспертом! Он же псих!

Вот оно, слово, которое очень редко произносится вслух в психиатрических лечебницах: короткое, красноречивое, болезненное слово. Если Адель считает своего ребенка сумасшедшим, то скоро она сможет спроецировать это представление и на чужого ребенка, на чьего-то мужа, на себя саму. И если она начнет понимать, что на самом деле это она... ну да, «псих», прямо из учебника психиатрии... это будет означать начало полного выздоровления. Конечно, осознание этого факта может оказаться мучительным, чувство унижения и бремя стыда за то, что она сделала и во что верила, пока была больна, могут оказаться тяжелее, чем физическая боль, но выздоровление никогда не бывает легким, особенно у шизофреников. Адель придется всю оставшуюся жизнь носить в душе воспоминания о своем безумии, о своих воплях, драках, о своем недостойном, неконтролируемом поведении и чудовищных обвинениях. Но это та цена, которую ей придется заплатить за душевное здоровье. Адель заболела очень неожиданно и очень сильно: как ни парадоксально, это означало, что ее шансы на выздоровление были выше среднего. Это медленно нарастающая, медленно вызревающая шизофрения, которую почему-то называют не-осложненной, трудноизлечима, непробиваема. Адель просто нырнула, резко и глубоко, и вполне возможно, что уже сейчас она возвращается на поверхность.

— Расскажите мне о вашей новой картине.

— Зачем? Вы разрешите мне уйти, если я это сделаю?

— Пожалуйста. Мне интересно. Я знаю, что вы готовитесь к выставке. Это, наверное, так интересно.

— Вы думаете, что я могу показать на выставке эти... эти чертовы вещи! Они тошнотворны. Раз уж вы спросили, на последней картине изображен Сэм, стаскивающий овцу с утеса. Овца истекает кровью, остальные овцы взбесились. О Господи. Еще кто-то появился, пока не могу понять, кто это, но он в страшной опасности. О!

— Все это не происходит самом деле? Или скоро произойдет?

— Происходит на самом деле, да, да. Я же сказала вам.

— Я понимаю, что это тяжело, Адель. Пожалуйста, потерпите еще немного. Откуда вы знаете, что все это действительно происходит? Вас же там нет, правда?

— Я не знаю, откуда я знаю, — сказала Адель.

Доктор Каванах заметила, что она изменила позу на более задумчивую.

— Адель? Что происходит?

— Подождите-ка...

— Адель?

Доктор Каванах знала, что иногда галлюцинации можно предотвратить, если отвлечь внимание пациента от внутренних переживаний, вытащить его в реальный мир.

— Адель? Какая девичья фамилия у вашей матери?

— Шелдон. Ш-ш-ш...

— Когда вы родились?

— Родилась?

— Какая ваша самая любимая еда? Скажите мне.

— Трава, стекло, бутон, мутон, дочь свою ты утопила, море стало ей могилой...

— Я вас не понимаю...

— Камнем в бездну упадут, черти мясо их сожрут, скажешь вслух их имена, все поднимутся со дна.

Шейла встала, опустилась на коленях возле Адель и попыталась встретиться с ней взглядом. Иногда такой контакт может вернуть пациента к реальности: большинство шизофреников избегало его изо всех сил.

— Посмотрите на меня.

— Я не вижу вас, я не могу дышать, ой, ой.

— Я здесь.

— Ой-ой-ой-ой...

Адель задыхалась. Шейла крепко сжала ее руку, покрутила головой, пытаясь привлечь к себе ее внимание. Адель слегка расслабилась, Шейла почувствовала, как она отвечает на рукопожатие, хватается за нее. Адель старалась выбраться обратно.

— Теперь вы видите меня?

— Да.

— Постарайтесь расслабиться. Дышите глубже.

— Да.

— Я сейчас отпущу вашу руку.

— Да. Хорошо.

Доктор Каванах вернулась в свое кресло. Адель хмуро потирала лоб.

— У вас болит голова?

— Нет, не болит.

— Хотите стакан воды?

— Нет, спасибо. — Адель покачала головой.

— Ладно. Посидите спокойно.

Доктор Каванах пристально посмотрела на фотографию своих внуков, здоровых, улыбающихся детей, которые сдают экзамены, побеждают на соревнованиях по плаванию, раскрывают свои возможности и таланты. Неуверенность в себе, чувство вины, паника — этого они пока не знают. Еще придется узнать.

— Знаете, какие у него глаза?

Она подняла глаза и увидела, что Адель пристально, злобно смотрит на нее.

— У кого?

— Вы знаете, у кого. Овечьи, вот какие. Глаза дьявола. Глаза, которые могут видеть в темноте. Видеть, что происходит у тебя в голове. Вот здесь! — Адель прикоснулась к своему виску. — Он знает все кнопки. Для семи лет он очень развит.

В ее голосе слышалась странная гордость; мать хвалится достижениями своего ребенка. И ужас от того, что это за достижения. Это не свидетельства, что он умеет ездить на велосипеде и играть на скрипке.

— Он знает, что делает. И я тоже. Только я одна знаю. Если никто его не остановит, он будет делать это всегда. Потому что он — зло.

Ее голос был спокойным и негромким, даже безразличным.

— Так что вы лучше запишите все это, доктор Каванах. Потом, когда уже будет поздно, вы будете читать и думать, почему вы ничего не сделали, чтобы это остановить. Есть хорошие дети, есть плохие, есть психи. Получилось, что мой ребенок входит в последнюю категорию. Уж кому знать, если не мне. Он упрятал меня сюда, чтобы я ему не мешала, я ему больше не нужна. С Джеймсом он, наверное, будет вести себя по-иному. Я думаю, Льюина он уже обработал. Устроил себе прикрытие. Все он делает идеально. Кому придет в голову подозревать такого вежливого мальчика с ясным взором, все «спасибо» да «пожалуйста»?

Доктор Каванах внимательно разглядывала ее. Интересно, каково это: верить по-настоящему, искренне верить в то, что твой ребенок — это дьявол, контролирующий сознание людей и истязающий животных ради эксперимента? Как Адель смогла в это поверить? В то же время нельзя сказать, что это плохо: разрушительно, чудовищно, невыносимо сложно думать о том, что ребенок, которого ты родила, кормила, любила все эти годы, оказался животным, садистом, извращенцем. Адель не сможет слишком долго носить в себе эту мысль. Рано или поздно она сорвется — и вот тут Шейла Каванах ее подхватит. Падение будет страшным.

* * *

Ограждение было смято, придавлено к земле так, чтобы можно было перешагнуть. Придется его заменить. Где-то в сарае были лишние полмотка проволоки. На колючках висели клочки шерсти, сухие пряди кремового цвета. Теперь, после того как Джеймса и Сэма нет, у него будет полно времени, чтобы все починить. Они уехали к своим родителям в Бристоль.

— Извини, Льюин, но Сэму больше нельзя здесь находиться. Ты ведь понимаешь?

Он сказал это, когда успокоился; Льюина передернуло от воспоминания о встрече на поле. Ну понятно, речь шла о его ребенке. Джеймс уразумел только одно: его ребенок чуть не погиб. Льюин должен был за ним присмотреть, а вместо этого чуть не утопил.

Но это еще не все. В бешенстве Джеймс выдал свои подозрения, что Льюин как-то поспособствовал происшествию, если не устроил все специально.

— Я не хочу это обсуждать, Льюин. Я ничего не хочу слышать. Я увожу его отсюда, вот и все.

— Джеймс, пожалуйста, послушай...

Льюин зажмурился. Его голос звучал слабо, почти умоляюще. Он плакал? Он ни разу не плакал с того дня в бараке, когда бился в истерике с письмом Дилайс в кулаке. На скамейке рядом сидел Стив Делавер. Конец света.

Вокруг него столпились вежливые пугливые овцы. Их ничуть не обеспокоила вчерашняя смерть троих собратьев. Знают, но молчат, как кучка шпионов или дипломатов. Хранят секреты.

Что они видели? Льюин разглядывал их, пытаясь найти ключ к разгадке их закодированного безразличия. Он пытался найти какие-нибудь признаки, какие-нибудь отклонения в поведении, неизменном с глубокой древности. Сэм сказал, что они бросились на него, напугали, погнали его к краю утеса. Льюин знал, что это невозможно, он знал, что и Джеймс это знал. Овцы так себя не ведут.

Его отец держал в кухне старую книгу в картонной обложке, альманах сельскохозяйственной мудрости, не столько научной, сколько колдовской. В книге были такие параграфы, как «Когда ягнят следует отнимать от матери», «Овечья слепота и другие болезни и снадобья против них». Лечение обычно состояло в прикладывании смолы к различным частям овечьего тела и кровопускании, а симптомы у всех болезней — и «личинок в овце», и «крови в овце», и «оспинок» и даже у «древесной болезни» — были, как правило, одинаковые: повисшая голова, возбудимость, почесывания и потеря аппетита. Поведение больных овец практически ничем не отличалось от поведения здоровых. Заболев «древесной болезнью», они «останавливались и косо держали шею». От «крови» они «замирали и свешивали голову». Вспышку вертячки во времена отца долго не замечали, потому что ранние симптомы трудно было отличить от нормы — привычки свешивать голову и стоять неподвижно. Только когда уже почти весь мозг был съеден плоскими червями с шишкообразными головами, овцы начинали вытворять непонятное: ходить кругами и прыгать с утеса.

Могли ли овцы снова заболеть вертячкой? Льюин рассматривал животных, искал опущенные головы или признаки ступора и видел их повсюду. В конце концов, овцы всегда так себя вели, это было их дело.

Насколько Льюин знал, заставить овец спрыгнуть с утеса (если только в них не вселились бесы, как в Гадаринских свиней) может только вертячка. Ее мог принести пес Туллианов, но его проверяли перед приездом, и потом — еще раз, по настоянию Льюина, после первой гибели овцы. Поля он попеременно бороновал и удобрял золой. Нельзя сказать, что это была панацея, но Льюин хранил примитивную, почти друидскую веру в очистительные свойства огня: вид сгоревшей травы и кустарника вселял в него уверенность. Когда кончалась зима, овцы невинно слизывали из своих кормушек смесь фенотиазина и соли: конечно, разбавленную, но большего Льюину не позволял бюджет.

В любом случае он бы уже что-нибудь заметил: поздние стадии заболевания определяются безошибочно. Овцы боролись бы друг с другом, «вертясь» (как говорил мистер Эстли); их движения стали бы непредсказуемыми, неспособность ходить прямо постепенно закончилась бы хождением по кругу, всегда в одном направлении, до измождения. Они бы ослепли: мистер Эстли говорил, что даже видел, как перед смертью овцы делали сальто. Порой овцы шатались как пьяные и высоко поднимали ноги, делая почти танцевальные движения. Такое «верчение» трудно было с чем-то спутать.

Льюин не держал собак, во-первых, потому, что, как ни старайся, нельзя быть уверенным, что собака не подхватит заразу, особенно с тех полей, где раньше уже были паразиты. Что ни делай, собаки будут есть овечий помет: такова их природа. В любом случае его хозяйство было не очень большим и обходилось без собаки — овец мог гонять человек с палкой в руках и знанием их характера. Так что собака не могла стать переносчиком инфекции.

Значит, бесы? В альманахе его отца об одержимости бесами ничего не говорилось, не содержалось никаких указаний на то, как она проявляется. Он представил себе одержимую овцу и засмеялся. Вероятнее всего она бы косо держала голову и застывала на месте. Могла — почему бы нет — побежать на маленького мальчика и столкнуть его с утеса, хотя Льюин в этом сомневался.

Заставить отцу бежать могло только одно: страх. Особенно ярко страх проявлялся у отъягнившихся, когда овца могла быстро пробежать огромное расстояние. Но она ни на кого не нападала, она бежала, спасая своего ягненка, который в это время галопировал рядом с ней.

От, а не на.

Единственным разумным объяснением была паника среди овец: а если так, то что-то должно было привести их в это состояние. В числе качеств, которыми могли похвастаться овцы, не числилось воображение. В отличие от людей они не изобретали собственные страхи.

Значит, запаниковали. Почему?

Льюин потрогал пальцами колючую проволоку. Клочья шерсти чуть прилипали к пальцам.

Испугались маленького мальчика, с криками бегущего к ним и машущего палкой?

Он представил себе эту картину: Сэм в новых кроссовках и бейсбольной кепке кричит, машет палкой, бегает по полю, гоняет овец, как собака; они топают копытами, уши торчком, они бегут, но от него, а не на него. Он гонит их к изгороди, которую он сам и смял, заставляет их перелезть через нее, оступается и падает вместе с ними. Льюин вспомнил, как что-то удивило, отвлекло его, когда он вытаскивал Сэма из воды: вокруг плавали какие-то крупные мокрые предметы, один из них он оттолкнул от себя. Овцы. Отчаянные попытки спасти Сэма не дали Льюину узнать их.

— Джеймс, это совершенно бессмысленно, разве ты не понимаешь?

Но Джеймс мог понять только одно — его ребенок упал в глубокую, темную, холодную воду и в этом был виноват Льюин. Джеймс, видимо, думал, что Льюин скинул Сэма вместе с овцами. Он, наверное, считает меня убийцей, думал Льюин, трогая пальцами бесцветный свалявшийся клок шерсти, сумасшедшим. Интересно, что еще рассказал ему Сэм? Кому он поверит, Сэму или относительно незнакомому человеку?

Льюин хотел рассказать Джеймсу еще кое-что: он покривил душой, сказав, что когда он нашел на камнях мертвого Элвиса, вокруг никого не было. Он никого не видел, но он слышал. Пение и причитание, высокий чистый голос. Голос ребенка. Это-то и привело Льюина на верхнее поле. И еще один странный, неуловимый звук, который он едва осознавал, но воспоминание о том звуке возвратилось к нему: зудение, похожее на гул электрического столба летом. Бормотание.

— Я больше не хочу ничего слышать, Льюин. Наслушался.

— Послушай меня, Джеймс...

— Хватит. Бога ради. Довольно.

Лицо Джеймса выражало отвращение, неприязнь, ощущения человека, который сунул под камень руку и наткнулся на мягкое разлагающееся кроличье тело. Этим кроликом был Льюин, человек, калечащий собственных овец, рвущий на куски собаку, сбрасывающий с утеса маленького мальчика в новых кроссовках.

Джеймс не задумался, зачем этот человек, это грязное, мерзкое, вонючее животное рисковало собственной жизнью, чтобы спасти ребенка, которого оно только что пыталось убить. Джеймс не задал вопросов, не слушал, не думал: он просто бежал от дьявола, как овца с ягненком. От или с? — подумал Льюин, стоя у разрушенного забора.

* * *

Она стояла в холодном подвале и держала в руке предохранитель как потерявшуюся сережку. У отвертки была красная ручка с продольными рубцами, чтобы было удобнее ее держать.

Адель лежала в постели в ярко освещенной больничной палате и смотрела в потолок. Она пыталась понять, что предшествовало этой сцене, что подтолкнуло ее залезть в инструменты Джеймса, а потом пойти к морозильнику, где лежал рваный кусок мяса, страшный, тихий.

Тихий. Она зацепилась за это слово, следуя взглядом по трещине, тянувшейся от люстры к окну. Мертвые предметы не говорят, они не способны издавать звуки, именно так можно понять, что они мертвые. Если бы мертвая вещь захотела, чтобы о ней узнали, она бы поступила по-другому. Лампа гудела, но она не собиралась взрываться, это Адель понимала. Она просто тихонько гудела, потому что была полна гудящего электричества. Даже не гудящего, бормочущего.

Сэм бормотал. Значит, он был полон электричества? Она отбросила эту мысль, посчитав ее нелепой. Откуда берутся такие идиотские мысли? Нет, он бормотал, потому что ему нравилось бормотать, он этого даже не осознавал.

Что бы сделала мертвая вещь, если бы захотела, чтобы о ней узнали, захотела, чтобы ее нашли, обнаружили? Адель подумала: это тоже нелепость. Мертвые вещи ничего не хотят, они уходят туда, где желаний нет. Быть мертвым — это значит тихо лежать и ничего не хотеть. Но я же лежу тихо и ничего не хочу, однако я не мертва.

(Если кто-то спрятал мертвую вещь, но хотел, чтобы ее нашли...)

Трещина убежала за окно. Адель предположила, что трещина тянется и дальше. Трещина в воздухе. Она может быть там, просто ее не видно, не только тебе, никому. Она невидима. Спрятана. Она может целую вечность там находиться, и никто об этом не узнает, потому что ее нельзя ни увидеть, ни услышать, ни потрогать...

(Если кто-то спрятал мертвую вещь и хочет привлечь к ней внимание, то как он поступит? Какую невидимую линию можно прочертить в воздухе так, чтобы она привела людей туда, куда нужно?)

...ни понюхать...

(Она моргнула. Она почти вспомнила. Она это спрятала, потому что если бы ее кто-нибудь нашел, Сэм попал бы в беду. И Адель пугало, потому что это было омерзительно. Всякий раз, когда она открывала морозильник, чтобы достать оттуда что-нибудь, ее тошнило. Это была...)

...ни почувствовать ее вкус...

(тошнота.)

Наконец ей это удалось. Можно оставить это гнить, и кто-нибудь скажет: бога ради, что это за вонь, здесь как будто бы кто-то умер, где это воняет, ой, смотри, что я нашел в морозильнике.

А если это не сработает, то можно довести это до такой степени гниения, что тлен распространится на все вокруг и в конце концов на то, что ты ешь, на то, что ты трогаешь, на то, что тебя трогает, и тебе станет дурно. Вот что можно сделать.

Она еще раз моргнула. Именно так кто-то и сделал. По правде говоря, это она сама и сделала. Она только забыла (все куда-то улетело).

Боже. На потолке были и другие трещины. Что еще она забыла?

Она погрузилась в раздумья.

15. Яблоки

Они пересекли мост через Северн. Дерзкий дизайн конструкции, сверкавшей на зимнем солнце, потрясал воображение. Казалось, мост держится на одной силе воли, огромные колонны и тросы лишь усиливали впечатление непрочности. Позади них таял Уэльс, отделенный от них широкой водной гладью, которую пересекала эта хрупкая тонкая сеть из стали и веры. Джеймс чувствовал, как подавленность последних дней исчезает в лучах низкого солнца. Легче дышалось, после недель мучительного напряжения расправились плечи. Угрюмый Сэм сидел позади него и разглядывал машины: ему нравились «жуки». Джеймс старался не думать о том, куда они едут.

Телефонный разговор с матерью был коротким и предельно насыщенным. Он просто сказал, что они с Сэмом приедут в гости и, возможно, останутся на некоторое время, может быть, на несколько недель. А Адель? Нет, она не приедет. Пауза. Ну, замечательно, что мы увидимся, Джеймс. Когда тебя ждать?

Кроме того, он позвонил Себастьяну: работу придется отложить на некоторое время. Жалко. Надолго? Джеймс пожал плечами. Несколько недель? Он понятия не имел, как будет заканчивать работу. Он подозревал, что скорее всего никак. Надеюсь, все в порядке, Джимми? Конечно, всего лишь неделька-другая, рождественские каникулы. Работа продвигается? Да-да, очень хорошо. Неделя-другая — он продолжит, все будет закончено по графику, а может, и раньше. Он знал, что расчет будет произведен лишь после того, как его работа полностью удовлетворит Себастьяна, который, судя по тому, как развивается ситуация, не будет удовлетворен никогда. Он может даже потребовать вернуть аванс. Уже истраченный.

(«Жук!» — закричал Сэм, забыв свое мрачное настроение, когда с ними поравнялась очередная машина, полная взрослых, детей и собак. Дети корчили рожи и вопили; Сэм посмотрел на них, неодобрительно скривившись.)

Ну, бог с ним. Что было, то было, а что будет — никто не знает. Но сейчас, подвешенный между двумя странами на стальной паутине, порожденной чьим-то гениальным оптимизмом, Джеймс был счастлив.

* * *

На мгновение его охватил шок, когда два старика, шедших им навстречу, превратились в его мать и отца. Они были такими маленькими, такими седыми, такими старыми! Прошло всего три года с тех пор, как они виделись в последний раз, но их образ запечатлелся в его памяти лет десять назад. Именно тогда он рассказал им об Адель, о Руфи, которая должна была появиться на свет; о том, что никакой свадьбы не будет.

Салат и холодное мясо на кухне. Сэм вежливо, но твердо отказался от мяса, которое в конце концов было заменено на тертый сыр.

— Ты никогда не станешь таким же большим и сильным, как твой папочка, если не будешь есть мясо, — пожурил его отец Джеймса, а мать поддакнула. Этот вегетарианский бред, разумеется, был одной из глупых причуд Адель. Сэм умоляюще посмотрел на Джеймса.

— Папа?

— Все в порядке, Сэм. Ты не обязан есть то, чего тебе не хочется.

— Ну же, Сэм. Попробуй хотя бы маленький кусочек. За бабушку.

— Он не хочет мяса. И я тоже.

Солидарность, решил Джеймс.

— Неудивительно, что он такой бледный. Ты тоже не очень-то хорошо выглядишь, Джимми. Люди рождены мясоедами. Я видел по телевизору передачу. — Это отец.

— Да, а еще они были рождены, чтобы есть сыр!

— Ох, Джеймс, — покачала головой мать.

Джеймс понимал, что это предупредительные выстрелы.

Когда тарелка Сэма опустела, он попросился в постель: было еще рано, но у мальчика было законное право устать после долгой дороги. Ему выделили небольшую спальню для гостей, бывшую детскую. Комната была слишком маленькой. Ее освещал свет с улицы, и занавески не задергивались. Все это Сэму не понравилось.

* * *

Джеймс сидел вместе со своими родителями в гостиной, в которой недавно постелили новый ковер, смотрел новый цветной 28-дюймовый телевизор. В нем есть телетекст и специальные колонки, предназначение которых Джеймсу непонятно, разве что они делают звук еще громче. Кресло, в котором он сидит, является частью огромного гарнитура, в который входят скамеечки для ног и угловые банкетки. Это бесконечно удобное, глубокое, обволакивающее кресло. Неоготика, с изогнутыми перекладинами. Подлокотники заканчиваются выступающими ручками размером с детскую головку, на резных подпорках. Гарнитур тоже новый: Рэй рано вышел на пенсию и получил крупную сумму на заводе, где за сорок два года службы ему удалось добраться до высоты надзирателя. Эви теперь работала на полставки в городской чайной: в первый день работы ей сунули тряпку и попытались отправить мыть туалеты — она отказалась, спокойно и неумолимо. Прошла неделя работы, и эту затею оставили. Эви была несгибаемой женщиной.

Джеймс задремал, так с ним всегда случалось после того, как он долго сидел за рулем. Работал вычурный газовый камин, который он поминал по пути к родителям. Один из прутьев гриля было погнулся, когда он в дикой ярости бросил в него теннисный мячик. Прут так и остался согнутым.

Однажды в жаркий день Джеймс наткнулся в университетской библиотеке на сборник поэзии сюрреалистов. Стихи по большей части были просто чепухой, но одна строчка врезалась Джеймсу в память:

«Никто не говорит „яблоки“ почти минуту».

И вот они все сидят и никто не говорит «яблоки» — не говорит вслух, в полный голос.

У Эви были часы с боем, они били каждые четверть часа, как Биг-Бен. Звук был скорбный, как будто из-под воды, Джеймс слышал его все свое детство. Его можно было отключить, щелкнув выключателем на циферблате, но отсутствие звука оказывалось еще более тревожным; ты с нарастающим напряжением ждал, когда начнут бить часы, ты ожидал боя в любую секунду. Обычно часы не выключали, даже когда соседи стучали в стену.

Джеймс сидел, ждал, когда же начнут бить часы, утопая в безграничной утробе пурпурно-золотой обивки, и думал о яблоках, яблоках, чертовых маленьких зеленых яблоках.

* * *

— Привет, маленький «ан», — крикнул Морис Пэтридж из-за забора.

Сэм поднял глаза и увидел седого бородатого мужчину, стоявшего в соседнем саду.

— А кто ж ты еще? — спросил он.

Сэм стоял, робко держась за веревку для просушки белья.

— Сэм Туллиан, — сказал он, теребя пальцами веревку.

— Тэм Суллиан, да?

— Нет. Сэм Туллиан, — сказал Сэм чуть громче.

— Я так и сказал. Тэм Суллиан.

Сэм серьезно посмотрел на него.

— Чем занимаешься, Тэм?

— Ничем.

— Ну, ты же все-таки делаешь что-то.

— Нет.

— А хочешь посмотреть на лягушку?

Сэм пожал плечами. Он уже видел лягушку.

Морис Пэтридж перегнулся через изгородь, приподнял Сэма и бросил его в заросли декоративных кустов и хвойных деревьев. Повсюду в его дворе что-то росло — и вдоль заборов, и на клумбах. Дорожка, выложенная из камней, вилась по безупречному газону и исчезала за решеткой, увитой розами, еще цветущими, розовыми и желтыми. В дальнем конце сада располагался пруд, по берегам которого росли стелющиеся растения. Тень Сэма легла на поверхность воды, рядом высилась тень Мориса Пэтриджа. Лягушки нигде не было.

Морис сказал: «Погодь», — и удалился в сарай, стоящий за альпийской горкой. Прежде чем он успел вернуться, в центре пруда заработал фонтан. С выступа побежал водопад, сначала каплями, а потом мощным потоком. Сэм был потрясен.

— Может, это заставит ее вылезти, — сказал Морис, возвращаясь к пруду. — Ей нравится плескаться.

Сэм таращился изо всех сил, но никаких лягушек не видел.

— А может быть, она ушла погулять, — сказал в конце концов Морис. — У лягушек много дел. Бог с ней.

— Я лучше пойду домой, — сказал Сэм. — Папа ругается, когда я ухожу.

— Правильно. Ты на каникулы приехал?

— Нет. Кажется, нет, — ответил Сэм. — Сначала были каникулы, но сейчас, по-моему, уже нет.

— Ну ладно, давай я перенесу тебя обратно через изгородь. Осторожнее, вокруг растения. Они не любят, когда люди их топчут.

— Откуда вы знаете?

— Они мне сказали.

— Да?

Морис поднял Сэма и опустил на бетонную дорожку, с двух сторон огибавшую заброшенный, заросший участок по другую сторону изгороди.

— Тэм. Тэм Суллиан, — сказал бородатый мужчина и вернулся к своим садовым заботам.

Что-то странное было с этим ребенком: держать его было трудно, словно мешок со щенками. Внутри него многое происходило. Фонтан продолжал бить, напоминая о жарких днях и праздных вечерах.

Эви Туллиан наблюдала за ними из окна кухни. Она двенадцать лет не разговаривала с Морисом и Джоан Пэтридж и не собиралась начинать это делать. Надо будет поговорить с Джеймсом.

* * *

Через неделю Джеймс был готов взорваться. Его желудок превратился в сжатый кулак, рот закрылся в постоянной кривой усмешке. Опять заболели плечи.

Невероятно, но до сих пор никто не спросил у него, где Адель. Обсуждались исключительно местные происшествия и застольные темы. Ты когда-нибудь справишься с этим прекрасным куском ветчины? Съешь его прямо сейчас, Сэм, ради меня. Там еще осталось, кто-нибудь хочет? Тебе надо поесть, Джеймс.

В воскресенье вечером Рэй возил Эви на спевку хора. Через полтора часа она возвращалась домой. Остальные долгие вечера были заняты огромным телевизором со специальными колонками, который работал без передышки. Сэм большую часть времени проводил у себя в комнате, писал в тетради для упражнений. Полумертвый Джеймс сидел, сжав зубы, среди удушливой, слишком мягкой мебели и страдал. Я не буду первым, кого прорвет, мрачно думал он. Это-то уж точно...

Однажды Сэм робко, бочком подошел к нему и потянул за рукав. Джеймс пошел за ним наверх, в комнату размером со шкаф. Сэм показал на кровать. Она была мокрой.

— Папа? Когда мы вернемся в Уэльс? — прошептал он.

Назад в Уэльс. Между бесами и глубоким синим морем протянута тоненькая нить, стальная паутинка.

В Уэльсе Сэм был в опасности. Джеймс понимал это очень хорошо. Что бы, кто бы ни увечил животных, он положил глаз и на Сэма. Когда они только приехали, Адель сказала, что чувствует что-то странное в этих полях, и попросила его перестать копать. Он посмеялся над ней. Потом с Сэмом случился припадок в яме. Он рисовал горящие здания, апокалипсические видения беды и хаоса. Невозможно оценить, как сильно успело повлиять на него зарождающееся безумие Адель: доктор Каванах уверила Джеймса, что шизофрения не передается по наследству, что гена шизофрении не существует. Хотя у детей, оба родителя которых — шизофреники, вероятность заболевания намного выше. Но сколько определяется природой, а сколько — воспитанием? Доктор Каванах покачала головой. Известно так мало.

На Адель что-то нашло, что-то выбило ее из колеи, то, с чего началась ее болезнь. Может ли то же самое произойти с Сэмом? (Льюин прожил там всю свою жизнь. Вдруг и он болеет?)

Нет. Сейчас, когда их разделяло сто пятьдесят миль, Джеймс был уверен, что Льюин непричастен к этим жестоким, зверским убийствам. Он больше не верил в это. Там бродит кто-то еще, кто-то местный, который создает то, что Адель почувствовала в полях. Джеймс представил себе слюнявого получеловека, сгорбившегося над теплым трупом овцы.

Если Льюин рассказал правду о костре Рауля Шарпантье, то этой тварью мог быть сам Рауль, убивший свою жену, детей, убивавший всех, кто попадался ему под руку. Может, он вернулся? Джеймс покачал головой. Нет. Это было очень давно. Рауль сейчас в другой стране, и возможно, он мертв.

Кто был возле ямы?

Могло ли что-нибудь случиться с самими овцами, могли ли они взбеситься и превратиться в свирепых убийц? Овца-киллер из ада. Скоро в ближайшем кинотеатре. Джеймс громко рассмеялся.

Да, что бы и кто бы это ни был, это не Льюин. Льюин вытащил Сэма из воды, спас его. Зачем ему это делать, если он сам столкнул мальчика с утеса? Это бессмысленно. Льюин пытался объяснить ему это перед тем, как они уехали. Джеймс отбросил размышления. Может, это дьявол. Такое объяснение ничем не хуже других.

* * *

Ровно за неделю до Рождества поставили и украсили елку. Ту же самую елку с фонариками и шарами, что Джеймс помнил с детства. Ее, как всегда, водрузили на столик возле телевизора, там она и стояла, робкая, неприметная. Гирлянду зажигали только один раз, чтобы убедиться, что она работает. А потом еще один раз — в рождественский вечер, на час. Основной функцией елки было укрепить веру Рэя в свою пожароопасность: Рэй время от времени нервно поглядывал на нее, в любую минуту ожидая, что она вспыхнет. Ложась спать, он непременно проверял, не торчит ли вилка в розетке. Утром он убеждался в этом еще раз. Рэй строго-настрого запретил Сэму приближаться к елке. Он прочитал Джеймсу лекцию о том, насколько важно не подпускать Сэма к гирлянде. Всю свою жизнь Джеймс боялся рождественских пожаров.

Джеймс прогуливался по Парк-стрит и обдумывал, что подарить Адель. Родителям он купил по махровому полотенцу. Теперь его подарки лежали под несгораемым деревом из зеленой пластмассы возле подарка для Сэма, дешевой игровой приставки, которую Сэм так хотел. Это было все, что он мог сделать. В любом случае он был не в том состоянии, чтобы делать рождественские подарки. Витрины магазинов были уставлены товарами, и Сэму срочно требовалось все посмотреть на всякий случай, вдруг найдется что-то лучше, чем ожидаемый подарок. Подарки для жен, мужей, отцов — в хлещущем через край, дорогом изобилии, а подарки для шизофреников?

Судя по сообщениям из больницы (очень неполным), состояние Адель было стабильным, она хорошо реагировала на лекарства. Четыре инъекции хлорпромазина в день были сведены к единственной дозе, побочное действие было минимально. Хотя лекарство, что доктор Каванах назвала экстрапирамидал, оказывало побочное действие: Адель чувствовала некоторую скованность в суставах, особенно в запястьях, что, естественно, мешало ее занятиям живописью. Доктор Каванах говорила об «обнадеживающих» результатах сеансов психотерапии, но не могла сказать, когда Адель полностью вылечится и вернется к обычной жизни.

Джеймс знал, что всего ему никто не расскажет. Доктор Каванах верила в важность сохранения связей между пациентом и семьей, но не считала, что должна рассказывать все. Она решила скрыть необычные обвинения, выдвинутые Адель против Сэма. Доктор считала, что это не облегчит Адель возвращение в семью (когда бы это ни случилось). Джеймсу не хотелось еще раз ехать в больницу, и он стыдился этого. Он бросил Адель, точно так же, как она бросила его. Как он ни старался, но очередная поездка к ней казалась ему неприятной обязанностью, которую хочется отложить еще на чуть-чуть, как мойку машины. Кроме того, он чувствовал, что его визит вряд ли принесет какую-либо пользу. Казалось, Адель видела его откуда-то сбоку. Она куда-то уплыла, превратилась в кусок льда на замерзшем пруду.

А он ее избегал. Да, он вручил ее дипломированным социальным работникам и медсестрам, этой грозной пытливой толпе профессионалов и полупрофессионалов. Джеймсу казалось, что они питаются сумасшедшими, как мухи мясом. Он понимал, что сам с ней не справится, но чувствовал, что ему надо было постараться, приложить больше усилий. Может, ему удалось бы ее вытащить, выдернуть оттуда. Мысль о том, что он мог бы сделать больше, преследовала его, делала несчастным. Уж наверное, он знал ее больше, чем кто-либо еще на свете. Адель стала почти его частью. А он прозаически подписал бумаги и отдал ее. Она отнеслась к этому совершенно равнодушно, как будто была почтовой посылкой.

Предательство. Сможет ли он после того, что сделал, относиться к ней как раньше, если она сможет относиться к нему как раньше. Десять лет — и росчерк пера в больничных квитанциях. Пожалуйста. Она ваша. Попробуйте, может, у вас получится.

Какие могут быть рождественские подарки в этой ситуации? Все, что он видел в переполненных магазинах, было создано для тех, чья жизнь не ограничена чувствами вины и предательства, непостижимыми болезнями души и мозга; не было ничего подходящего по серьезности.

Они сидели на скамейке возле колледжа Грина и смотрели, как толпа движется в обе стороны Парк-стрит. Сэм, подарок которому уже купили, упаковали и положили возле легко воспламеняющегося дерева — формально все это считалось секретом, — следил за происходящим с чисто академическим интересом. Он бы купил маме какую-нибудь маленькую, наугад выбранную штуку, дешевую и ни на что не годную. Сейчас ему надо подумать о других вещах.

* * *

Джеймс прекрасно сознавал, насколько Сэм ненавидит Бристоль. Он стал регулярно мочить постель. С ним стали происходить и другие вещи: он стремился больше времени проводить в одиночестве, в своей комнате, все больше молчал, был вялый и сонный. Джеймс знал, что Сэму хочется назад в Уэльс. Назад к полям и утесам, где какое-то нечеловеческое создание, некий дьявол пускает слюну и что-то бормочет над трупами животных.

К изумлению, Джеймс обнаружил, что сам он тоже хочет вернуться.

Накануне вечером он попытался заговорить со своими родителями. На подарке пришлось написать: «От Джеймса и Адель», и это вывело Джеймса из себя. Через десять минут после начала новостей, во время рекламы, он открыл рот и заговорил:

— Адель в больнице. В Кардиффе. У нее шизофрения.

Очевидно, это прозвучало как в мелодраме, но он терпеть не мог намекать и ходить кругами, использовать гигантский словарь эвфемизмов, который окружает людей с умственным расстройством, словно терновник вокруг замка Спящей Красавицы. У нее проблемы. Ей было тяжело. Надо отдохнуть. Нет уж, давайте называть вещи своими именами.

Он вспомнил, как реагировали люди, когда у Элвиса начинался приступ метеоризма (что случалось часто). Ерзали, перекладывали ноги с одной на другую, покашливали. Примерно так же ведут себя люди между частями симфонии. (Однажды Дель затащила его на Четвертую симфонию Малера, когда они только познакомились. После второй части они ушли. До того, как начала петь толстая дама.) Отец заговорил:

— Нам очень жаль это слышать, Джеймс. Честное слово, очень жаль.

Ах вы, лжецы, подумал Джеймс, изо всех сил сжав зубы. Разве это не доказательство их нерушимой веры в то, что Адель ему не подходит? Что ему следует найти другую женщину, больше похожую на него? Джеймсу захотелось еще сильнее их шокировать, спровоцировать их честную реакцию.

— Она находится в палате для буйных. Вместе с убийцами и маньяками.

Его трясло.

— Ох, Джимми!

Это был голос его матери; так она говорила, когда ему было четырнадцать лет и он признался, что стащил из ее кошелька деньги на фейерверк, или когда ему было семнадцать (семнадцать, бога ради!) и она нашла под ковриком в его комнате порнографический журнал. Когда ему было двадцать два и он признался ей, что познакомился с девушкой...

— Ох, Джимми!

Вот как ты платишь нам за все то, что мы для тебя сделали. Мы рассчитывали на большее.

— Шизофрения? Это когда тебе кажется, что ты — два человека, да?

Таким тоном Рэй, наверное, на заводе обсуждал разные виды адгезивов.

— Не знаю. По крайней мере у Дель что-то другое.

— Шизофрения? Да, это когда тебе кажется, что ты — это два разных человека. Я видел об этом передачу.

Вот оно. Гильотина. Рэй видел передачу. И никаких разговоров.

— Ох, Джимми.

«Тебе не надо вернуться к вязанию?» — свирепо подумал он.

— Неизлечимо, да?

— Ее врач сказала, что некоторые выздоравливают.

— Ну, знаешь, врачи...

— Почему ты не скажешь прямо то, что думаешь, отец? Почему ты не говоришь: «Мы всегда это знали, мы предупреждали тебя, а ты нас не слушал». Почему ты не скажешь: «У меня всегда были сомнения по поводу того, что случилось с Руфи? Я всегда знал, что она плохая мать»...

— Эй, эй, я не желаю все это слушать...

— "...а как насчет Сэма? Он, наверное, тоже сумасшедший, это передается по наследству, я видел эту чертову..."

— Послушай...

— «...передачу!»

— ...послушай меня секунду!

Последнее слово всегда должно остаться за ним. Джеймс встал. Его лицо дрожало. Тело жгло адреналином. Драться или бежать: он сбежал.

* * *

— Настало время веселиться, тра-ля-ля-ля-ля... — орали колонки возле рождественской елки у «Ротари-клаб».

— Папа? — спросил Сэм, критическим взглядом оглядывая сани.

Сердце Джеймса сжалось.

— Когда мы вернемся в Уэльс?

* * *

Следующий день был кануном Рождества. Джеймс сидел на заднем дворе в перчатках и шарфе. Рядом сидел Сэм. Джеймс заметил еще одно: когда Сэм не прятался в своей комнате, он становился все более и более зависимым, липучим. Они играли в «шпиона».

— Эй, привет!

Джеймс поднял глаза: пожилой человек с бородой, как у Иеговы. Морис Пэтридж.

— Джимми, да? Ну-ну-ну!

— Здравствуйте, мистер Пэтридж.

— И маленький ан. Я забыл, как его зовут...

— Сэм, — осторожно сказал Сэм.

— Точно. Тэм. Тэм. Суллиан.

— Нет. Сэм. — Сэм никак не мог понять, почему он все время это путает.

— Давно не виделись, Джимми. Как дела?

— Да, все в порядке, неплохо.

— Папа, можно пойти в дом?

— Да, давай иди, маленький кошмар, — сказал Морис, и Сэм с достоинством удалился. — Все нормально, Джимми?

— Отлично.

— А эта блудница, с которой ты связался? Эта Иезавель?

Морис улыбался. Ему удалось подслушать столько, что он знал о «женщине Джеймса» все.

Джеймс засмеялся, но смех застрял у него в горле. Он сглотнул, заморгал, его губы затряслись.

— Да, она...

Джеймс наклонил голову, и по его лицу потекли слезы.

— ...все в порядке.

— Ой, сынок. Ну не надо.

Джеймс подошел к нему, вытирая нос перчаткой, чувствуя себя как одиннадцатилетний мальчик, впервые в жизни увидевший дохлого хомяка. Морис протянул над изгородью руку и погладил его по голове.

— Поссорились?

— Нет, нет... — пробормотал Джеймс, невоспитанно хлюпая.

— Бросила?

— Нет.

— Ну что ты. Ну не надо. Не надо так расстраиваться.

Джеймс молчал, положив голову на руку Мориса Пэтриджа.

— Все не так плохо.

— Я не знаю, что мне делать! — хлюпая, проговорил Джеймс.

Морис погладил его по голове, что-то мурлыкая, как когда-то в прошлом.

Эви наблюдала за ними из кухни; ее лицо застыло гранитной маской. Сэм с закрытыми глазами стоял на втором этаже у лестницы и бормотал.

— Что бы это ни было, тебе от этого не убежать, — сказал Морис. Джеймс смущенно хлюпал носом, но ему удалось взять себя в руки. Он подал Морису руку через забор, лишь в последнюю секунду вспомнив о том, что перчатка, которую он протянул, была перепачкана продуктом его печали. Он засмеялся, и они с некоторым трудом пожали друг другу руки.

Эви резко повернулась, выронила из рук стакан, побежала к лестнице и закричала; через секунду в дом ворвался Джеймс и посмотрел туда же, что и она. Сэм, съежившись, лежал внизу у лестницы, его конечности были странно изогнуты, он не двигался.

— Сэм.

Джеймс произнес это слово шепотом, как последний выдох. Мальчик зашевелился, открыл глаза и сел. Джеймс приблизился к нему с тем же необъяснимым ужасом, что почувствовал, когда Сэм сидел на кухонном столе. Кто был возле ямы?

— Я опять упал? — спросил Сэм.

Джеймс обернулся и посмотрел на мать.

— Ты не знаешь, что случилось?

* * *

Через три часа они вышли из дома и уехали. Сэм опять заснул на заднем сиденье; когда они приблизились к мосту, Джеймс понял, что забыл взять подарок для Сэма из-под елки. Он мысленно пожал плечами. Пусть хоть вечность там лежит, ему все равно, и если это дерево и неоготическая мебель сгорят к чертям собачьим, ему наплевать. Что бы ни случилось, он никогда за ним не вернется.

Они возвращались в Уэльс.

16. Чего-то не хватает

На следующее утро в половине девятого Джеймс открыл дверь жизнерадостной девушке лет (как он подумал) примерно семнадцати; на ней были джинсы и стеганая куртка.

— Да?

— Полина. Полина Хьюз. Меня прислала миссис Пэрриш.

— Кто?

— Вы мистер Туллиан, верно?

— Да.

В этом нет сомнений, даже если сейчас мутное рождественское утро, восемь часов тридцать минут. Потом он вспомнил.

— А, племянница Дилайс. Полина.

— Точно.

Она улыбнулась с преувеличенным терпением.

— Можно мне войти?

— Да, конечно.

Он приготовил ей чашечку кофе, и она весело ответила на его вопросы. Ей двадцать лет, учится в Шеффилдском политехническом, собирается стать психотерапевтом. Приехала домой на Рождество. Вчера вечером ей позвонила Дилайс, сразу после того, как Джеймс позвонил из телефонной будки в Фишгарде, и они обо всем договорились. Она ненавидит Рождество. Ей дурно от мысли, что придется сидеть дома с родителями (полностью согласен, подумал Джеймс); с двенадцати лет она приглядывает за своими двумя братьями и сестрой. Любит детей, но своих заводить не торопится.

Она хочет путешествовать по Америке, и маленький ребенок был бы обузой. Кроме того, она пока не встретила человека, с которым ей хотелось бы соединить гены. Она искала человека интеллигентного, фантастически красивого, волосатого и с большим носом.

— Да, на всякий случай, если вам придет это в голову: об этом забудьте, мистер Туллиан. Старики меня не интересуют.

Джеймс сначала оторопел, а потом рассмеялся.

— Ну а мне совершенно не интересно трахать няньку, если на то пошло. У меня и без этого забот хватает.

— Да, но я уверена, что вы со всем справитесь, — сказала она, твердо глядя ему прямо в глаза. "Как бы то ни было, вы не должны загружать меня своими делами, — говорило ее лицо. — Это работа. Четыре фунта в час, с восьми тридцати до шести".

— Хорошо. Полагаю, вы подходите.

— Ну спасибо, мистер Туллиан. Не хотите ли представить меня своей гордости и радости? Да, кстати: я не умею готовить.

— Я тоже.

— Тяжело.

Через полчаса она деловито шагала вдоль утеса, Сэм тащился за нею следом. Если она была в чем-то уверена, так это в том, что детей надо успеть утомить прежде, чем у них появится шанс утомить тебя. Предупредительная месть. Она помахала Джеймсу на прощание и исчезла за углом.

* * *

Еще Дилайс позвонила Льюину.

— Угадай, кто возвращается в Тай-Гвинет?

Льюин пришел в замешательство.

— Эдит же умерла?

— Джеймс Туллиан, вот кто, и малыш Сэм.

— Джеймс? Он в Бристоле.

— Уже нет, голубчик. Он вернулся. Похоже, без нас не может. Мне кажется, что он не поладил с родителями, но он не говорит. В общем, он вернулся. Я подумала, тебе интересно об этом узнать.

Поэтому когда на следующее утро Джеймс вышел на тропинку, там его уже ждал Льюин.

— Джеймс.

— Льюин.

Льюин отвернулся и взмахнул своей палкой.

— Льюин, я должен перед тобой извиниться.

— Тебе незачем извиняться, Джеймс.

Сердце Льюина билось с сумасшедшей скоростью.

— Только я все равно скажу. Я вроде как обвинил тебя в том, что ты пытался убить Сэма. Я просто был вне себя, Льюин, я ничего не соображал...

— Я понимаю, — пробормотал Льюин и почувствовал, как краска приливает к лицу.

— Это непростительно. Извини меня.

— Да пожалуйста, пожалуйста. Ничего страшного. — Льюин посмотрел на него. — Хорошо, что ты вернулся, Джеймс.

Где-то я уже встречал этот взгляд, подумал Джеймс. Воспоминания неожиданно вернули его в университетский спортивный центр, где он однажды стоял и смотрел на свое отражение в стеклянной дверце. Много лет назад, когда еще не было ни Адель, ни Руфи, ни Сэма, блестящий от влаги двадцатилетний юноша стоял и чему-то улыбался. Теперь он вспомнил чему.

Он плавал в бассейне, потом пришел в раздевалку, шлепая мокрыми ногами по кафелю. В раздевалке никого, кроме него, не было. Неожиданно ему в голову пришла мысль снять с себя плавки и походить голышом. Как правило, он быстро забегал в одну из кабинок, скромно обмотавшись полотенцем, и только там снимал его и вешал на дверцу. Вообще-то говоря, Джеймс не любил обнажаться на публике.

Он нерешительно постоял посреди крытой кафелем комнаты, потом снял плавки и подошел к раковине, чувствуя, как раскачиваются его тяжелые гениталии, вырвавшиеся на свободу. Он станцевал перед зеркалом, поднял руки над головой, помолотил кулаками воздух.

— Боже милостивый!

Джеймс резко развернулся. В дверях раздевалки стоял какой-то мужчина. Их взгляды встретились. Мужчина пробежал глазами по телу Джеймса, потом снова посмотрел ему в глаза. Джеймс прикрыл член ладонью, почувствовал, как в нем пульсирует кровь: начиналась эрекция. Человек легко и неспешно прислонился к дверному косяку.

Джеймс подумал: да, я могу. Я могу улыбнуться, могу поздороваться, могу поболтать с ним. Могу договориться о встрече, выпить с ним, пойти к нему. Могу. Момент бесконечно тянулся, Джеймсу стало жутко. Мужчина оторвался от косяка и пошел к кабинкам. Джеймс обмотался полотенцем и пошел в душ. Вода массировала и ласкала его, играла с его телом.

Он улыбнулся мысли, что в тот момент его жизнь могла совершенно измениться, сделать резкий поворот, что он мог стать новым человеком, совершенно не таким, каким представлял себя прежде.

Мог. Ведь мог же?

Он встретился взглядом с Льюином и отчетливо увидел ускользающий образ: образ нового Джеймса с новыми взглядами, новыми желаниями, новой любовью — и это не была Адель. Льюин был рядом, доступный, теплый. Он был надежный.

— Как дела у маленького ана? — спросил Льюин, нарушив насыщенное молчание.

— Прекрасно. Он упал, знаешь, у детей бывает. Он обычно быстро поправляется.

— Джеймс, не знаю, как сказать, так что начну прямо с этого. Я беспокоюсь за Сэма.

Джеймс оцепенел. Льюин продолжил:

— Я видел кое-что странное. Вроде ничего особенного, но я никак не могу об этом забыть.

Он коротко, скупо описал звуки, которые слышал, звуки, из-за которых он поднялся на верхнее поле, и как нашел на камнях Элвиса. Рассказал про игру, в которую играл Сэм: сбрасывал с утеса пластиковых животных и звал их обратно. Он чувствовал, что Сэм специально убежал от него, когда они играли в прятки. Сказал, что овцы никогда бы не погнались за Сэмом. Джеймс слушал, дергая себя за мочку уха.

— Льюин, что-то явно происходит, я не понимаю, что именно. Мне кажется, что ты знаешь об этом лучше, чем я. Судя по тому, что ты мне рассказал, в этих местах происходит много странного. Что бы это ни было, оно началось еще до того, как мы сюда приехали. Сэм — маленький ребенок, Льюин, ему семь лет. У тебя никогда не было детей, верно?

— Ты же знаешь, что не было, Джеймс.

— А если бы они у тебя были, ты бы не стал все это рассказывать. У матери Сэма серьезный срыв. По-моему, удивительно, если бы он никак не проявлял стресс. Как ты думаешь?

Джеймс изо всех сил старался говорить спокойно. Льюин отвернулся.

— Так точно. Я уверен, ты прав, Джеймс. Я просто решил, что надо тебе рассказать. Без обид.

— Никто не обижается. Я знаю, что тебе нельзя терять овец, я знаю, что у тебя здесь собственное дело. Сэм — не твоя головная боль. Поверь мне. И как бы он ни оказался в море, я обязан позаботиться о том, чтобы этого больше не случилось. Мне нужно закончить свою работу, и я намерен ее закончить. За Сэмом будут следить каждую секунду каждый день, пока мы отсюда не уедем. Не знаю, что ему угрожает, но с ним ничего не случится. Я его отец.

— Так точно, — снова улыбнулся Льюин. — Ну все равно здорово, что ты вернулся.

— Спасибо, Льюин. Если хочешь рискнуть, то заходи выпить чая. Не думаю, что мне удастся приготовить что-то хуже, чем то, что ты ел у нас раньше.

— Точно. Ты, наверное, прав.

— И правда, что ты делаешь завтра? Завтра Рождество, ты не забыл?

Льюин не забыл. Обычно он ходил к Дилайс и Дэйву и страдал от пытки вегетарианским рождественским ужином, который готовила Дилайс.

— Вроде ничего.

— Отлично. Тогда приходи к нам часов в семь. Но учти, вид Сэма в Рождество может подтвердить твои худшие опасения. В это время он превращается в чудовище!

— Ну, я рискну.

Они пожали друг другу руки. Льюин проводил взглядом Джеймса, уходящего по дороге.

* * *

Прежде чем Сэм устал, они прошли с полмили, и монумент показался им хорошим местом для привала. Сэм внимательно все прочитал и попросил Полину объяснить ему, что все это значит.

— Плита значит камень, воздвигнута значит поставлена, вечная память значит не забывать никогда, благочестивые души, благочестивые значит хорошие, душа значит...

— Я знаю, что такое душа.

— Хорошо. Благочестивые души, которые объединятся в райском хоре, значит мертвые люди.

— Чтобы никогда не забывать о хороших душах мертвых людей?

— Точно.

— А-а.

Полина сидела, упираясь спиной в камень. Сэм помялся немного, а потом сел с ней рядом. Осмотрелся. На соседнем поле прилежно паслась отара овец. Повсюду были разбросаны кормушки. Да, отличное место.

— Я хочу поиграть, — сказал он.

* * *

Джеймс вернулся в дом. Тихо походил по комнатам, боясь нарушить тишину. Ботинки, казалось, громко стучали, под ногами скрипели доски. Он ходил из комнаты в комнату и в конце концов оказался в студии Адель. На прислоненном к окну мольберте был холст с неоконченным пейзажем. Он всмотрелся в него, пытаясь отыскать подсказки. Адель писала его, когда уже была сумасшедшей, но картина казалась такой сдержанной, такой трезвой. Чуть ли не банальной: поля, деревья и овцы. Джеймс присмотрелся к одному из деревьев: что-то было не так. Он не мог сосредоточиться, вокруг было слишком тихо. Он рассеянно посмотрел в окно, задумавшись о Льюине и о взгляде, которым он на него посмотрел: как на неожиданный, но долгожданный рождественский подарок, на то, чего всегда хотел, но никогда не получал.

* * *

Игра у Сэма была простая. Четыре кормушки нужно было расставить в линию и вдоль края утеса. Они были на колесиках, поэтому Полина, заручившись его обещанием, что он потом поможет ей поставить их на место, с радостью согласилась сотрудничать. Сэм как будто решил изнурить себя так же серьезно, как и она. Трава была желтой и примятой. Колесики заржавели, и кормушки с трудом можно было сдвинуть с места, но после того как из-под них удалили сорняки, кормушки покатились на удивление легко.

Когда все было готово, Сэм распределил роли.

— Я лиса. Ты пастух. Овцы едят из кормушек, я пытаюсь до них добраться. Ты должна меня гонять. Давай? А я буду прятаться. Давай?

Полина согласилась. Опыт подсказывал ей, что игры, связанные с беготней, всегда можно организовать так, что бегать будет только ребенок.

— Давай, лиса. Десять секунд на то, чтобы спрятаться. А потом я пойду за тобой.

Сэм проследил за тем, чтобы она действительно закрыла глаза, забежал за кормушки, ближе к утесу, и спрятался. Это будет хорошая игра.

* * *

На стене сарая появилось пятно, противоположность тени — светлее, чем стена вокруг. Наверху находился крюк. Возможно, оно осталось от большого распятия, которое когда-то здесь висело, — большого, грубого распятия. Лью-ин посмотрел на него: он никогда не вешал распятий, тем более на сараях. Он ничего не понимал. Потрогал пятно пальцем.

Он вернулся к амбару, включил свет и огляделся. Что-то изменилось: в пыльном темном помещении чувствовалось что-то странное, то, чего здесь никогда раньше не было. Нет, наоборот — чего-то не хватало, что-то отсутствовало, как крест на месте бледного пятна. Льюин пошел по амбару; ноги несли его прямо к той комнате, где лежала куча ломаной мебели. Ему казалось, что деревяшки шевелятся, перемещаются, оседают.

Да. Этого-то он и боялся. Зверь вырвался на свободу.

— Поймала!

Полина кинулась на Сэма, он с сухим смехом увернулся, протиснулся между двумя кормушками и опять спрятался. Ей придется идти вокруг. Она вздохнула. Сэм играл в эту игру гораздо лучше, чем ей хотелось: она чувствовала себя ветераном тенниса, которого гоняет юная калифорнийская выскочка с хвостиком. Ладно, еще пять минут — и она предложит ему другую игру, такую, чтобы можно было играть сидя. Во что-нибудь более интеллектуальное. Например, притворяться спящими.

* * *

— Миссис Лукас сказала, что вы перестали писать, — сказала доктор Каванах, глядя на собранную настороженную женщину, сидевшую перед ней. Как только Адель вошла в комнату, доктор сразу же почувствовала перемену. Что-то разрешилось, что-то выяснилось.

— Да, я закончила.

— Очень жаль.

— Так я потом продолжу. Но не раньше, чем выйду отсюда. Я имею в виду, что пока закончила.

— Понимаю. — Доктор Каванах одарила Адель своей обаятельной широкой улыбкой. — Вы очень хорошо выглядите, Адель. Вы изменились.

— Правда? Да, я чувствую себя гораздо лучше. Я все вспомнила. Все.

— Вы расскажете мне?

— Конечно.

Доктор Каванах внимательно слушала ее историю. Адель говорила внятно, свободно, без эмоций, но не равнодушно. Она говорила ясно и без запинки. Если бы не невероятное содержание, доктор Каванах вряд ли смогла бы отыскать у Адель признаки болезни. Она внимательно слушала, откинувшись в кресле.

* * *

Полина огляделась. Куда подевался этот маленький мерзавец? Он протиснулся между кормушками в обратном направлении, и к тому времени, когда она вернулась, его уже не было нигде.

— Сэм?

Овцы на соседнем поле одновременно вскинули головы, как будто они были привязаны к одной веревочке, и тут из сена появились руки и схватили ее за волосы. Она закричала. Руки дернули ее голову вниз, она ударилась лбом о твердый ржавый край металлической перегородки, потом еще раз. Потекла кровь, Полина упала в кормушку. Сэм выбрался из-под нее. Черт. Еще одна испортилась. Кровь стекала по волосам в сено. Он попытался вытащить Полину из кормушки, но она оказалась слишком тяжелой. Чертова чертовщина, как говорил отец. Потом его осенило. Он обошел кормушку, напрягся и изо всех сил попытался ее толкнуть. Она не сдвинулась с места. Черт. Он толкнул еще раз, и на этот раз колесики прокрутились; еще один толчок — и кормушка покатилась. Трава на поле была аккуратно выщипана овцами, которые доедали последний дюйм, оставленный коровами, так что движению ничто не мешало. Кормушка со скрипом катилась вперед, позади нее стонал и хрипел Сэм.

Передние колеса свесились с утеса — и после секундной паузы тело Полины, лежавшее в передней части, перевесило. Тележка перевернулась, с грохотом полетела вниз по склону утеса, увлекая за собой небольшую лавину каменной крошки, и с раскатистым гулом упала. Сэм свесился с утеса и с удовлетворением посмотрел вниз. Овцы поморгали и занялись своими делами.

* * *

Оставшись одна в кабинете, Шейла закончила отчет, откинулась в кресле и посмотрела на фотографию внуков. Потом взяла бумаги и перечитала.

«В первый раз он просто оставил его на краю утеса. Я что-то услышала, меня разбудил шум. Я вышла и обнаружила труп. Некоторых частей не хватало, ноги и части спины. Я знала, что должна отыскать пропавшие части, потому что если это сделает кто-то другой, то Сэм попадет в беду. Я побежала вдоль стены — темные ветки качались на ветру — и спустилась по ступенькам на пляж. Поручни были выкрашены ярко-розовой краской. Почему-то это задержалось у меня в памяти».

Глаз, натренированный видеть цвет, даже в минуты лунатизма.

«Я пошарила на камнях, потому что была уверена, что он сбросит их вниз. В расщелине я нашла шприц, наверное, он остался после вечеринок Рауля Шарпантье. Я нашла все части, собрала их и спрятала. Я собиралась вернуться и закопать оставшуюся часть овцы, но, видимо, забыла об этом, потому что пошла спать».

Следующую часть — о том, как Адель прятала куски мяса, — Шейла уже знала. Холодильник и студия.

«Я вытащила предохранитель из холодильника, чтобы мясо в конце концов сгнило и его нашли. Ничего другого я придумать не смогла».

Странная логика, но ведь логика. Ей нужно было каким-то образом разрешить конфликт между желанием защитить Сэма и отвращением к тому, чем он занимался. Косвенный способ, но ведь логично, логично...

«Когда он в следующий раз это сделал, я его нашла. Он снова поднял меня из постели, но я уже точно знала, куда идти. Я велела ему уйти, сказала, что справлюсь без него. Он, наверное, шумел, потому что в тот момент, когда я закапывала труп, пришел Льюин (соседний фермер, владелец овец). Я поняла, что попалась. Я не могла ничего объяснить, потому что с Сэмом случилась бы беда. Если бы кто-нибудь увидел, чем он занимается, его бы у нас отняли. Этого я себе позволить не могла. Я уже потеряла одного ребенка. Я думала, что смогу ему помочь».

Не очень логично, но по-человечески понятно. Если допустить, что семилетний мальчик помешался настолько, что способен на такие поступки, то именно так и должна была повести себя мать, которая хочет его защитить. И при этом ее терзали бы такие конфликты, такое чувство вины, что у человека, склонного к душевным заболеваниям, вполне мог начаться припадок. Именно такой, что случился с Адель, от которого она сейчас, похоже, выздоравливает.

Доктор Каванах взяла фотографию своих внуков. Уверенные улыбки. Бывают хорошие дети, бывают плохие. Бывают ненормальные. Единственное, чего не хватало истории Адель, чтобы быть полностью правдоподобной, это веры доктора Каванах в то, что ребенок может быть таким, — но Адель именно так и выразилась.

Преступным.

* * *

Льюин вышел наружу, прищурился и моргнул. Неужели это Сэм поднимается по тропинке?

— Сэм?

Сэм махнул ему рукой.

— Я думал, что ты с Полиной.

— Да. Я был с ней. А потом ей стало плохо, и она пошла домой. Папа спрашивает: ничего, если я побуду тут часок? Он говорит, что заберет меня, когда закончит работу. Он говорит, что сейчас у него очень напряженный момент. Он говорит, что со мной ничего не случится.

Льюин удивился, но ему было приятно. Если Джеймс снова решил доверить ему Сэма, то, видимо, он окончательно избавился от подозрительности. Глядя на Сэма, взъерошенного, грязного, неумытого мальчишку, Льюин не мог поверить в то, что именно этот ребенок рвал овец и собак, кусок за куском. В конце концов, у Льюина не было доказательств, одни догадки. Но теперь он глаз с него не спустит, это уже точно. Сэм улыбнулся:

— Хочешь поиграть?

* * *

Джеймс зашел в комнату Сэма. Ему улыбнулась плюшевая обезьянка, не понимающая, что у нее не хватает одной лапки. Чертовы дети с их спальнями! Помойка. Он собрал с пола одежду Сэма, бросил ее на кровать. Сорвал простыню. Подушка со стуком свалилась на пол.

Со стуком?

Он обошел кровать и поднял подушку. Под ней лежал ключ.

Это не я! (Щелк.)

Джеймс подержал ключ на ладони — холодный, твердый, как кусок льда. Ключ от потайной комнаты. Что он делал у Сэма под подушкой? Искалеченная обезьянка улыбалась и молчала.

Джеймс прошел по коридору, свернул за угол, поднялся по двум ступеням; сдвинул засовы и вставил ключ в замочную скважину. Дверь открылась. Он решил не рисковать, притащил из комнаты Сэма стул и поставил его в дверях.

В ярком свете дня были хороши видны столбцы текста, ряды кривых иероглифов, что тянулись от самого потолка и обрывались на расстоянии фута от пола. Верхние и нижние части были наименее разборчивы. Сложно писать ровно, когда ты тянешься или сидишь на корточках. Один столбец выглядел совершенно беспорядочным, строчки шли волнами, буквы превратились в рваные каракули. Может, она писала все это по ночам? А может быть, она повредила правую руку — или кто-то повредил ей ее — и пыталась писать левой? Но все остальное можно было прочитать. Он начал с самого верха той части, которая показалась ему началом, ближайшей к двери.

— Я-не-знаю-давно-ли-я-здесь-кажется-что-много-лет-он-больше-никогда-меня-не-выпустит-потому-что-я-видела-его-с-селией-на-утесе-господи-как-же-я-спасу-девочек-он-собирается-их-я-знаю-о-господи.

Джеймс стиснул зубы и продолжил чтение.

* * *

— Хватит! А-а-а-а! Нет!

Они пришли в мастерскую и стали играть в пытки. Льюин сунул руку в тиски, стоящие на верстаке, Сэм поворачивал рукоятку дюйм за дюймом, пока тиски не сжались так крепко, что Льюин не мог вытащить руку. Льюин посмотрел на улыбающегося мальчика и внезапно понял: сажальный кол. То бледное пятно на стене, распятие. Он вспомнил, что инструмент привлек внимание Сэма. Висел ли кол на месте? Он не мог вспомнить.

Он открыл рот, чтобы спросить об этом Сэма, но тот схватился за рукоятку обеими руками и сделал полный поворот, потом еще один.

— Сэм! Господи, что за...

Он схватился за ручку левой рукой, Сэм увернулся и побежал к лестнице. Забравшись наверх, он вытянул руку и выключил свет. Темнота опрокинулась на Льюина, он зажмурился.

— Сэм!

Льюин услышал рядом с собой шуршание, будто в темном подвале бегали крысы.

— Включи свет, Сэм, это не смешно!

Льюин снова попробовал дотянуться до рукоятки тисков, но удушливый мрак лишил его сил. Тьма окутала его лицо. Если не открывать глаз, не смотреть, то он не увидит темноты и паника отступит. Правая рука пульсировала, зажатое запястье ныло от холодного железа тисков.

Он попытался забыть об ужасе, заставить себя думать. На верстаке стояла лампа. Выключатель находился где-то с левой стороны. Льюин вытянул руку, чувствуя свою чудовищную, сокрушительную уязвимость. В темноте могло случиться что угодно, любая бессмысленная, безумная, жуткая вещь. В ушах стучало; Льюин чувствовал, как кровь приливает к правой руке, вены наполнялись, как весенние ручьи. По руке прокатывались взрывы боли, но еще хуже была паника, она была невыносима...

Думать.

Он пошарил левой рукой по стене, но никакого выключателя не нашел. Боже, боже, боже...

Он услышал какие-то удары, а потом звук металла, царапающего пол. По сознанию прошла леденящая, обезволивающая волна ужаса, Льюин мгновенно вспотел, мурашки ужаса побежали по подмышкам и коленям вниз, по спине, животу, как черви, холодные, скользкие черви... Думать.

Где выключатель? Он уже должен был до него дотянуться. Льюин вытянул руку как можно дальше, протянулся вдоль стены, превратившись в экспонат на витрине, если только не считать того, что никто не мог его видеть, потому что было очень...

Он еще сильнее зажмурился, напряг на лице мускулы, о существовании которых раньше и не знал, мускулы, которыми пользуются только в мгновения страшной боли или страха. В ярости замотал головой.

Думать.

И догадался: ниже. Выключатель располагался ближе к земле. Он провел рукой вниз, изогнув левую часть тела, вытянул зажатую правую руку, встал на колени и стал шарить рукой по пластику, отчаянно пытаясь нащупать контуры выключателя.

Щелк.

Сквозь закрытые веки Льюин почувствовал, что в подвал вернулся свет, но мысль о том, что он может увидеть, показалось ему еще страшнее, чем ужас не видеть ничего. Рука замерла.

Он открыл глаза.

Сэм бежал на него, держа перед собой обеими руками сажальный кол; острие, обитое металлом, тускло блестело. Сэм раскрыл рот — и издал дикий, первобытный вопль, убийственно громкий в мертвом погребе.

— И-и-и-и-и-и!

Льюину хватило времени, только чтобы успеть крикнуть:

— Сэм!

Кол воткнулся ему в подмышку. Он поднял глаза: Сэм вдавил его глубже, повернул (на четверть круга, по часовой стрелке) и отпустил. Инструмент повис в воздухе, немного опустившись под тяжестью собственного веса. Льюин посмотрел на него: его глаза помутнели, он издал булькающий звук, обмяк, и его голова свесилась.

Сэм минуту постоял, а потом, удовлетворенный, поднялся наверх и пошел к дому. Через час или два стемнеет, а у него много дел. Красная тетрадь для упражнений вывалилась из его кармана и теперь невинно лежала на полу, возле лужи темно-красной крови, расплывавшейся рядом с распятым фермером.

— Если-ты-не-поможешь-мне-я-найду-того-кто-помо-жет-тебе-отсюда-не-выбраться-им-придется-умереть-они-бесы-я-сказала-если-я-не-смогу-тебя-остановить-это-сделает-бог-он-засмеялся-я-же-делаю-божье-дело-разве-ты-не-пони-маешь-что-я-сожгу-их-сожгу-дьявола-в-них-всесожжение-богоугодное-дело —

Тогда-выпусти-меня-я-помогу-тебе-он-снова-засмеялся-ты-ничем-не-лучше-их-сказал-он-они-ведь-не-его-как-он-может-так-говорить-боже-милостивый-он-там-сейчас-я-чув-ствую-запах-дыма-бог-если-ты-есть-останови-его-если-ты-существуешь-бога-нет —

Он уже прочитал две трети второго столбца. Написанное становилось все более невнятным и поспешным, ему приходилось по нескольку раз перечитывать строки, чтобы уловить смысл. Порой между словами не было пробелов, многие буквы можно было понять, только исходя из контекста. Пунктуация полностью отсутствовала.

Зачем Сэму понадобился ключ от этой комнаты? Что он мог получить из безумной, бессвязной писанины этой сумасшедшей? Когда Джеймс представил, как Сэм стоит здесь один и усердно расшифровывает сложные каракули, им овладел ужас.

Кто это был возле ямы?

Льюин видел костер. Он чувствовал запах горелого мяса. Он видел, как кто-то поправляет костер палкой. Когда Сэм пришел в себя после падения в яму, он говорил о человеке с палкой, который пытался ему что-то сказать.

Джеймс покачал головой. Невозможно. Просто у Сэма был странный приступ, вот и все. Невозможно себе представить, что Сэм говорил с Раулем Шарпантье в яме, где

(карлика? овцы?)

лежали кости.

(или детей?)

Ме-е-е-е-е-е.

На Джеймса нахлынула уверенность, что эти строки были не фантазией сумасшедшей, не болезненной галлюцинацией.

Все это было правдой.

— Он-сказал-что-все-теперь-закончено-господь-доволен-моей-работой-они-больше-не-будут-грешить-я-очистил-их-полиция-приедет-я-сказала-они-найдут-их-но-он-сказал-я-позаботился-об-этом-скоро-ты-увидишь-о-боже-он-пугает-меня-я-прослежу-чтобы-он-не-сделал-со-мной-того-что-сде-лал-с-ними-с-моей-бриони-моей-жонкиль —

Он убил детей именно так, как рассказывал Льюин, закопал их тела, это было что-то вроде жертвоприношения.

В бездну безвозвратно канет,

Дьявола добычей станет.

Большую часть третьего столбца он прочитать не смог, если не считать одного слова, «Бог», различимого среди путаных каракулей. Он перешел к четвертому, последнему столбцу, возле самого окна.

— Обжег-мне-руку-но-сейчас-она-заживает-он-сказал-я-покончу-с-твоей-писаниной-ему-сначала-придется-меня-убить-все-сделано-сказал-он-но-овцы-тоже-должны-уме-реть-они-поражены-тем-же-бесом-что-и-те-дети-но-я-сохра-ню-их-кости-сказал-они-мне-пригодятся-зачем-спросила-я-он-засмеялся-увидишь-сказал-он-сегодня-он-не-давал-мне-еды-не-выносил-мое-ведро-я-сойду-с-ума-если-буду-сидеть-здесь-я-не-могу-здесь-дышать-здесь-нет-воздуха-сегодня-опять-не-было-еды-он-не-приходил-в-комнату-я-не-слышу-никаких-звуков-в-доме-может-он-ушел-он-не-может-оставить-меня-здесь-умирать-я-сойду-с-ума-не-сумасшедшая-не-надо-это-он-говорит-людям-они-думают-что-я-сумасшедшая-я-не-сумасшедшая-пожалуйста-господи-не-сегодня-я-слышу-звуки-внизу-он-вернулся-о-господи-я-постараюсь-чтобы-он-не-прикончил-меня.

Джеймс поднял голову. Неподходящее время кататься на моторной лодке. Почти ночь. Зачем куда-то плыть на моторной лодке, или запускать модель самолета, или включать электроинструменты? Может, стрижка овец? Нет, сезон не тот. Тут Джеймс подумал: Господи, я знаю этот звук, и резко повернул голову — как раз вовремя, чтобы успеть заметить, как стул выскальзывает и дверь с грохотом запирается. Он услышал, как задвинулся нижний засов, потом наступила пауза, что-то царапнуло по полу, скрипнуло, а потом задвинулся верхний засов.

Он замер у окна, поверив наконец в то, что он знал уже давно, но гнал от себя, отвергал, избегал.

Правда — это безумие.

Взрослые такими вещами не занимаются.

А ребенок?

17. Райский хор

— Ууу-ууу-ууу! Уууу-ууу-ууу-уууу!

Сэм с криком бежал по полю, погоняя топтавшихся, блеявших овец в сторону ворот. По его оценкам, их было примерно двадцать пять, значит, ему нужно было примерно восемь. Треть. Ему удалось отделить группу от отары и после длительных усилий подогнать их к воротам; они разбежались по полю, мгновенно успокоившись. Десять. Это, наверное, почти столько, сколько нужно.

Кормушки были расставлены вдоль края утеса, все, кроме той, что увлекла Полину в ее водную могилу. Жаль, что она умерла, от нее теперь никакой пользы. Но ему нужно срочно что-то придумать: он не рассчитывал, что появится еще один человек. Они должны быть идеальны, безупречны, то есть без повреждений, иначе не получится. А, точно.

Он поскакал вдоль утеса к дому. Ему нужен был бензин и спички и, возможно, несколько деревяшек, хотя, наверное, можно и без деревяшек. Темнело очень быстро.

В доме его встретил стук и грохот: отец пытался выбраться. Сэм не обратил на это внимания. В подвале стояла канистра с бензином — для газонокосилки. Это очень опасно, потому что если бензин попадет на тебя, ты можешь загореться, а если его выпить, то твои внутренности расплавятся или что-то такое. Эта была одна из причин, по которой ему было запрещено ходить в подвал. Надо действовать осторожно. Он схватился за ручку жестянки и потащил ее вверх по лестнице. Канистра была ужасно тяжелой, но он втаскивал ее, шаг за шагом, металлическая рукоятка впивалась ему в пальцы. Он протащил ее через кухню в гостиную. — Сэм? Это ты? Открой дверь немедленно! Я серьезно говорю, Сэм. Никаких шуток, — кричал папа из потайной комнаты. Это единственная канистра, поэтому бензин придется расходовать аккуратно.

Спички. Они, наверное, у мамы в комнате. Они ей нужны для сигарет. Он поднялся наверх и порылся в ящиках. Нашел старый коробок с этикеткой «Севен-Илевен»; она, должно быть, привезла их сюда из Лондона. Как странно! Сколько он себя помнил, она всегда делала странные вещи. Он сосчитал спички: семнадцать. Этого должно хватить.

Он подтащил канистру к большому пыльному дивану. С картины на Сэма, не мигая, смотрела овца. Зачем маме понадобилось рисовать овец? Сэму тоже нравилось рисовать, но он никогда не хотел рисовать надоедливых старых овец. Он любил рисовать дома. Дома в огне.

Он поставил канистру на подлокотник, чуть-чуть ее наклонил, чтобы вытекла тоненькая струйка, и вылил немного бензина на диван, не очень много. Потом Сэм аккуратно накрыл канистру крышкой, перетащил его к порогу и вернулся в гостиную. Зажег спичку и бросил ее на диван. Спичка погасла в воздухе. Черт! Он попытался еще раз: тот же результат. Он задумался, потом снова пошел в комнату родителей. Ему очень хотелось, чтобы папа заткнулся хотя бы на минутку, шум мешал Сэму сосредоточиться. Он еще раз порылся в ящиках; в глубине одного из них он нашел мятую пачку сигарет. Наверное, мама положила их сюда на случай, если они закончатся у нее посреди ночи. Сэм ненавидел сигареты: дым попадал в горло и вызывал кашель. Но он знал, что они могут пригодиться. В пачке осталась одна целая сигарета и половинка.

— Сэм! Я обещаю, я не буду ругаться, но ты должен немедленно открыть дверь. Это плохая игра, Сэм. Немедленно, я серьезно говорю...

Сэм вернулся к дивану, прикурил половинку сигареты, воровато глянул через плечо и быстро затянулся. У-у-у. Больше он никогда так не будет делать. Дым был отвратителен. Сэм закашлялся, на глаза навернулись слезы, он старался держать эту гадкую штуковину подальше от себя. Отец говорил, что курение — очень скверная привычка, но если мама хочет курить — это личное дело: это ее похороны. Сэм никогда не будет курить.

Сэм бросил сигарету на диван: некоторое время обивка подымила, потом что-то тихо бухнуло — и ткань загорелась. В воздух взвились языки пламени. Он постоял немного, чтобы убедиться, что огонь уже не погаснет; клубы дыма уже заполняли комнату, поднимались к потолку. Овцы спокойно, внимательно следили за происходившим.

— Сэм! У тебя будут большие неприятности, если ты не...

Он повернулся и вышел из дома, захлопнув за собой дверь, взялся за ручку канистры с бензином и отправился в долгое утомительное путешествие в сторону памятника.

* * *

Постепенно Джеймс почувствовал запах дыма. Сначала защекотало в носу и появилась сухость в глазах. Сэм пришел и ушел, бог знает зачем и куда, но одно было очевидно: он не собирался открывать ему дверь, которая была сделана очень хорошо, идеально входила в косяк, хотя не настолько идеально, чтобы помешать проникновению дыма. Джеймс закашлялся, и в голове выстрелом стартового пистолета пронеслось слово «пожар».

Он подбежал к окну, которое тоже было сделано идеально, но, что более важно, не было заперто. Джеймс открыл его — и сквозняком в комнату затянуло маленький клуб дыма из-под двери. Окно было выше обычного: подоконник располагался на уровне плеч. В центре оконного проема проходила перекладина, но с обеих сторон от нее хватало места, чтобы протиснуться; схватившись за перекладину, он подтянулся, высунул наружу голову и плечи, посмотрел вниз. Спрыгнуть можно, но трудно занять правильно позицию, потому что мешает рама. Скорее похоже на контролируемое падение, и степень контроля в основном будет зависеть от удачи. Он приземлится на битый камень бывшей бетонной дорожки, до которой у него пока не дошли руки: не та поверхность, которую он в идеале выбрал бы для приземления. В идеальном мире, где его собственный сын не стал бы запирать и поджигать его... Он покачал головой. Нет времени об этом думать. Дым превратился в постоянный раздражитель, царапал глотку; что бы он ни собирался делать, делать это надо немедленно.

Джеймс изогнулся, просунул плечо сквозь перекладину, вытянул шею вверх: в двух футах над окном проходил водосток. Эта часть здания была двухэтажной, явно более поздней пристройкой к основному, трехэтажному корпусу. Крыша круто уходила вверх. Если ему удастся удержаться, он сможет добраться до конька крыши и найти более удобное место для прыжка, а может, даже водосточную трубу. Его не радовала мысль вверить свой вес ржавым скобам водосточной трубы, но это более приятное предложение, чем самый оптимистический прыжок на битый камень и кирпичный лом. Он упорно концентрировал свое внимание на маршруте бегства, не задумываясь о его причинах. Джеймс был уверен, что стоит только начать об этом думать, и он сядет на пол в клубы дыма и заплачет. Нет, с Сэмом он справится после того, как выберется отсюда. А уже потом поплачет.

* * *

На полпути Сэм остановился отдохнуть. Уже почти совсем стемнело, зажглись огоньки Гудуика и залива Фишгард; деревья и трава становились бесцветными, пепельно-серыми.

Жалко Льюина. Если бы удалось оставить его целым, он бы вернулся, а так ничего не получится. Покой — так было написано в книге. Его рука должна отсохнуть (это значит совсем отвалится, как мама говорила). Вроде бы нужно было вырвать ему правый глаз, но на это не хватило времени. Он сделал все, что мог, выключив свет, — он не думал, что Льюин включит лампу. Все равно должно получиться. Иисус все поймет, можно не сомневаться. Но маму и папу он не испортил. Это очень важно. Теперь они будут жить вечно, хотя мама еще не умерла. Ну, об этом он еще успеет позаботиться. Со временем.

Вот Элвиса Сэму было жаль. Он пытался сохранить его целым, но глупый пес так отчаянно сопротивлялся, что пришлось его присмирить. С глазом получилось случайно — он целился в горло. А потом, когда он тащил Элвиса к утесу, он сломал ему лапу, пришлось отрезать ее ножом. Ровная культя лучше сломанной лапы, это уж точно. Элвис кричал: он не понимал, что делает Сэм. Что взять с пса. Нельзя надеяться, что он все поймет. Сэм не сомневался, что даже если Элвис не вернется, он попадет в рай и будет жить вечно. Может быть, Иисус подарит ему новую лапу. А сможет ли Иисус вставить ему новый глаз? Сэм точно не знал, но если Иисус может вернуть к жизни целого человека после того, как тот умер, вряд ли ему сложно дать собаке новый глаз. Он надеялся на это.

Овец тоже было жалко, но они оказались такими трудными: убегали и блеяли. Он даже не догадывался, какой тяжелой была взрослая овца и какими хрупкими были ее ноги. Тогда он еще не знал нерушимое правило: он считал, что если их как-то запугать, хотя бы по очереди, то все получится. Ну а потом он научился. И когда его оставляли с Льюином, он отработал технику запугивания. Он набил руку. Точно так же отец научил его забивать гвозди. Это нужно освоить, так говорил отец, набить руку. Но, очевидно, он что-то делает неправильно: пока никто не возвращался — ни Руфи, никто.

С Руфи он сильно рисковал, но для первого раза все получилось совсем неплохо. Он всегда мог заставить маму делать разные вещи: просто внушал ей это, и через какое-то время она это делала. С папой так почему-то не получалось. В общем-то из-за Руфи он не очень волновался, с ней все равно было невесело. Он был не уверен, что хочет, чтобы она вернулась, если уж начистоту. Она все время ревела и липла к маме.

Нет, по-настоящему его волновали люди, которые упали с утеса, райские хористы. Человек в обувном магазине сказал, их были сотни. И все погибли без увечий. Если бы он мог вернуть их — вот было бы здорово. Только представь: огромная толпа людей возвращается и живет вечно. И все благодаря ему. Папа будет им гордиться. Он наверняка простит его за то, что он запер его в комнате и устроил пожар. Это будет великое достижение, не хуже, чем когда он лучше всех учился по математике. Даже лучше. Может быть, папа купит ему велосипед. Сэм с сожалением вспомнил о потерянном рождественском подарке, но дело того стоило. Трудно было нарочно упасть с лестницы, он ударился спиной, но все сработало.

Он постарается сделать так, чтобы вернулась та тетя с вечеринки, и Эдит, и девочки, хотя все это случилось очень давно, к тому же он не был уверен, что Рауль убил их правильно. Рауль мог не знать, что нельзя наносить им увечий, он испортил их кости. Когда он говорил с Раулем перед тем, как упасть в яму, Рауль сказал, что все они были бесами, даже овцы. Сэму было трудно в это поверить; его вера в Рауля была поколеблена. Потом, когда Сэм прочитал то, чтобы написано на стене, Рауль снова вырос в его глазах: он знал о жертвоприношениях, кострах и всем таком. Правда, многие записи Эдит невозможно было прочитать, поэтому Сэм не был в этом уверен. Скорее всего Рауль знал, что делал, по крайней мере в главном. Все равно надо попробовать. Попытка не пытка, так говорил папа.

Уже почти совсем стемнело. Он схватился за канистру и потащил ее дальше. Совсем рядом.

* * *

Джеймс схватился одной рукой за скат, другой — за перекладину. Приподняв одну ногу, он поставил ее на оконную раму и стал приподниматься, медленно, осторожно, подтягиваясь на руке. Его мучило неприятное, тошнотворное чувство, что желоб может в любую секунду оторваться, но тот оказался на удивление прочным. Мгновение Джеймс собирался с духом, потом отпустил перекладину. Целую вечность рука тянулась снизу до желоба над головой, все это время он висел на одной руке, поддерживая себя лишь ногой, упиравшейся в окно. Пальцы нащупали металлический край желоба, он схватился за него и замер, чтобы отдохнуть.

Господи!

Он отпустил другую руку и потряс ею, чтобы восстановить циркуляцию крови. Потом он снова взялся за желоб, закрыл глаза и подтянулся. Он понимал, что все время что-то бормочет, кряхтит; на секунду его отвлекла мысль о том, что именно такие звуки он издает, когда занимается любовью с Адель.

— Осторожнее. Осторожнее. Ос-то-рож-не-е.

Руки тряслись от напряжения, ладони стали скользкими от пота. Он понял, что сейчас упадет. Заныл мочевой пузырь, готовый разорваться. Он открыл глаза и посмотрел в небо. Мускулы на руках напряглись с невероятной силой.

— Ууууух!

Еще немного, еще немного, ну еще совсем-совсем чуть-чуть!

Ему удалось опустить на желоб подбородок, потом поставить на подоконник вторую ногу.

Теперь последняя часть. Он сосчитал от пяти до одного, закинул ногу на скат крыши, подтянулся, закинул на крышу грудь, потом живот, стукнулся о желоб, который уже начинал отваливаться. Но Джеймс уже был в безопасности; ноги беспомощно болтались в воздухе, а он полз вверх по крыше, пока не вылез на нее полностью и, задыхаясь, не лег.

Он уперся ногами в рейки, пополз вверх по хрупкому шиферу и наконец добрался до конька. Усевшись на него верхом, он обратился с бессвязными молитвами к Богу, в которого никогда не верил.

— Спасибо, Иисус. Спасибо тебе, Господи. Спасибо, Иисус.

Откинув голову, Джеймс глубоко вдохнул в себя ночной воздух.

* * *

Овцы разбрелись по темному полю. Одна из них нашла кормушку и начала жевать волокнистую массу, поглядывая, как Сэм осторожно льет в сено бензин, стараясь распределять его как можно экономнее.

Небо уже почти совсем почернело, стало таким темно-синим, что кажется чернее любой черноты. Луны не было, мерцали далекие звезды.

Сэм вылил бензин. Он залез на одну из кормушек и откашлялся.

Каждый, кто на дно упал,

Внемлет пусть моим словам.

Именем Святой Марии

И Бога нашего Иисуса,

Будь ты грешен или свят,

Как услышишь свое имя —

Возвращайся к нам, назад.

Он притоптывал в ритм. Овцы с изумлением смотрели на него, подняв уши, а он продолжал визгливо кричать:

Домашний скот пойдет на дно,

А вам вернуться суждено,

Увидите, как тонут звери,

Услышите мой громкий крик —

И всяк, кто свято в Бога верит,

К живым вернется в сей же миг.

Сэм остановился, почувствовав, что за ним наблюдают десять пар черных подозрительных глаз. Он не мог вспомнить, как дальше. Сунул руку в задний карман, где была его тетрадь для упражнений, но не нашел ее. Черт! Он еще раз мрачно пробормотал последние строки. А, да!

И снова побежит по венам кровь.

Вас ждет здесь только радость и любовь,

Вы к нам вернетесь, раз и навсегда,

А вместо вас овца отправится туда.

К вечному счастью

Быстро ВОЗ-ВРА-ЩАЙ-ТЕСЬ!

Он спрыгнул с кормушки и зажег спичку. Сено мгновенно загорелось, и он побежал к следующему корыту. Увидев перед носом языки пламени, овцы попятились назад. Через несколько секунд все кормушки пылали ярким пламенем: по воздуху поплыли искры и обгорелые клочья. Овцы стояли неподвижно; наконец они увидели то, что смогло их потрясти. Внезапно яркий свет от огня отбросил на поле их длинные пляшущие тени.

За ними, размахивая над головой бейсбольной шапкой, бегал маленький мальчик:

— Ууууу-уу-уууу! УУУУУ-УУ-УУ-УУУУУ!

* * *

Он спрыгнул и тут же бросился к входной двери. Горло перехватило от дыма и огня; он вдохнул побольше ночного воздуха и побежал на кухню. Добравшись до раковины, Джеймс разбил окно рядом с ней и вдохнул еще раз. Потом он нащупал выключатель, намочил полотенце и положил его себе на лицо. Где-то здесь был шланг для мытья погреба. Он побежал вниз по лестнице, схватил его и потащил назад.

Дым уступил место пару. Обмотавшись мокрым полотенцем, Джеймс поливал водой пылающий диван. Вокруг дивана обуглились доски, но больше здесь гореть было нечему. Слава Богу, что они не успели обзавестись мебелью! Он распахнул окна, дым и пар повалили наружу огромными тяжелыми клубами, постепенно исчезая. Он бросил включенный шланг на пол и выбежал из дома.

Куда? Джеймс замер на лужайке возле дома, пытаясь замедлить работу разгоряченного мозга. Где может быть Сэм? Он не имел ни малейшего представления.

Не важно, нужно найти телефон и вызвать полицию. Он не мог уйти далеко. Джеймс бросился по мокрой траве к дому Льюина.

* * *

Кап-кап.

Красные капли медленно стекали к рукоятке сажального кола и собирались на ней, а оттуда падали на пол.

Льюин неотрывно смотрел на лужу запекающейся крови вокруг себя. Левая рука тряслась. Но я не умер, подумал он осторожно. Не совсем. Он попытался поднять руку, но это было что-то исполинское, размером с планету, находившееся за много миль. Она состояла из какого-то плотного, неподвижного вещества вроде камня.

Он попытался еще раз.

Кап-кап. Моя кровь, устало подумал он. Если я чего-нибудь не придумаю, то скоро из меня вытечет вся кровь, капля за каплей.

Рука дернулась, потом чуть сдвинулась по полу в его сторону. Поползла по его ноге, вялая, глупая, непослушная.

Ему удалось обхватить серыми негнущимися пальцами рукоятку кола. Теперь ты должен вытащить его. Не могу.

Еще раз попытайся.

Пальцы обхватили деревянную рукоятку; он заставил себя проявить интерес к их деятельности, отвлек себя от медленного гипнотизирующего капания своих жизненных соков. Угол был сложным, но Льюину удалось вытащить из себя инструмент. Он выдернул острие из кровоточащей рваной раны и услышал собственный вопль. Деревяшка рухнула на пол.

Не было ли у меня еще одной руки, праздно подумал Льюин и из чистого любопытства с трудом повернул голову направо. Он провел взглядом по руке вплоть до черной, раздувшейся, зажатой в тисках перчатки. «Боксерская перчатка?» — подумал сперва он, а потом вновь завопил, осознав, что это такое.

— Льюин, ты здесь?

Джеймс бился в дверь: он мотал ее ногами и плечом, пока не расшиб в щепки обшивку, потом сунул руку в образовавшуюся дыру и повернул ручку.

— Льюин!

Услышав голос Джеймса, Льюин попытался отыскать свой тот голос, что не был просто отчаянным криком.

— Джеймс! Я внизу!

* * *

Овцы кричали от ужаса, а визжавший ребенок бросался на них, сгонял, не давая убежать. Они топали по земле копытами и, высоко задрав головы, взывали друг к дружке высокими хриплыми голосами. Между дьяволом и глубоким синим морем протянулись яркие огни пламени, рвущиеся к небесам.

— УУУУУУУУ-УУ-УУУУУ!

Овцы бросились в преисподнюю, неуклюже перепрыгивая через горящее сено; они вспыхивали, визжали и падали вниз с утеса. Они кувыркались, превращались в прекрасные раскаленные шары и плыли — словно светлые ангелы. Сэм тоже загорелся, закричал и упал за ними следом, смутно осознавая, что у него опять ничего не получилось.

Море с шипением поглотило их, как огромная всепожирающая змея.

Это не похоже на соревнования в школе за бронзовую медаль, думал Сэм, погружаясь в смертоносный мрак. Во-первых, было невероятно холодно, гораздо холодней, чем в бассейне. Холод был таким, что тело не могло осознать и сообщить мозгу это ощущение. К тому же вода в бассейне не хлещет во все стороны, подумал он. В ярко освещенном бассейне еще видны узоры на кафельном полу. Нужно было нырнуть в пижаме и достать со дна камень. Сэм вспомнил (наступал шок, мысли медленно ворочались в голове) странное ощущение от липнущей к телу пижамы с нарисованным графом Дракулой, как будто на тебе вторая кожа. Сейчас его одежда была, конечно, гораздо тяжелее, но в остальном — все то же самое. Самое важное правило, которое мистер Мэттьюс повторял снова и снова, пока все не начали, хихикая, его передразнивать, было такое: «Спокойно, не дергайтесь».

Нужно просто задержать дыхание, не надо биться, и тогда ты выплывешь. Потому что люди, объяснял мистер Мэттьюс в гулком бассейне, плавучи, а значит, они не тонут. Если ты боишься того, что видишь под водой, можешь закрыть глаза (Сэм подумал и решил не проводить эксперимент и не открывать глаза во время своего погружения — он опасался увидеть вокруг себя черную воду, вверху и внизу, со всех сторон, на мили вокруг).

Спокойно, говорил мистер Мэттьюс. Не дергаться. Сэм цеплялся за эти слова; по нему прокатывались волны ужаса и холода, ледяная вода больше не отбирала у него тепло, а отдавала ему собственную отрицательную энергию, накрывая его нежным, настойчивым дыханием мертвых, которые не выказывали ни малейшего намерения выходить из моря.

И вдруг Сэм почувствовал нечто такое, что не мог ни описать словами, ни представить: огромное, шепчущее, безграничное, обволакивающее спокойствие, тихий трепет — тревога и боль ушли, казалось, он попал в славное, безмятежное место. Спокойствие, но не то, о котором говорил мистер Мэттьюс: это было спокойствие шока и переохлаждения, спокойствие утопающего. Хорошее место, подумал Сэм, начиная подниматься вверх сквозь бушующую вокруг воду. Он подумал, что ему бы хотелось остаться здесь. Навсегда.

* * *

Джеймс помог Льюину забраться в машину «скорой помощи», поддерживая его левую руку.

— Все будет в порядке, все будет в порядке, все...

— Джеймс, я...

— Ты будешь...

Льюин наклонил голову Джеймса к себе и неуклюже поцеловал его в шею.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

О Господи, подумал Джеймс, как будто у меня мало любви. Любовь к Адель, любовь (невероятно, но до сих пор) к Сэму и (вечная) к Руфи — любовь, которая просто лезла ему в глаза и в рот. О Боже, не надо больше любви.

Все равно я не знаю, как это делать, резко подумал он. Он имел очень смутное представление о том, чего один мужчина мог захотеть от другого. И все это совершенно не вязалось с тем, что он чувствовал к раненому, возможно, умирающему Льюину, дыхание которого только что пощекотало его ухо, взгляд которого только что встретился с его взглядом.

Джеймс держал руку Льюина в своей и чувствовал силу, жар, страсть Льюина.

Я могу?

Такой маленький, простой, непритязательный вопрос, как робкое животное, выскочившее из своего логова и стремительно удирающее прочь. Землеройка, ждущая, когда закончится эра динозавров и она сможет захватить мир. Если ответом будет «да», Джеймс не сможет просчитать возможные последствия.

Он вспомнил запах в Кардиффской королевской клинике, запах контролируемого отчаяния, мочи и принудительных инъекций оптимизма. Монотонное сострадание медсестер, вкрахмаленное в их рабочие халаты, робкое тревожное согласие пациентов.

Он держал Льюина за руку и чувствовал, что нашел ответ на неосязаемое бегство Адель, ее уход на иные планеты, всю полноту ее гибели от рук самого любимого существа на свете, ее странного, смертоносного ребенка.

И его ребенка. Как говорится, плода его чресл. Его любви.

Могу?

А потом он понял ответ: это не важно, потому что я уже это делаю. Что бы это ни означало, как бы он ни пытался к этому отнестись, все уже случилось: он и Льюин связаны друг с другом, и он стал другим человеком.

Сможет ли он когда-нибудь обнять Адель, чувствуя ее неосознанную бдительность, беспокойство о благополучии Сэма? Сможет ли он когда-нибудь снова невинно, бездумно любить ее, без принуждений, ограничений и вопросов? Этот вопрос был задан страстной рукой Льюина, трепетанием его дыхания возле уха.

— Я люблю тебя, — прошептал Льюин.

Джеймс в ответ пожал ему руку, потом санитар посадил Льюина в машину. Он смотрел, как отъезжает машина с зажженными фарами, как включившаяся сирена плачет в ночи, словно проснувшийся зверь.

* * *

Пятьдесят девять, шестьдесят... Он почти уснул, убаюканный бесконечным мягким покачиванием океана-убийцы. Шестьдесят один, шестьдесят два — Сэм незаметно выпустил изо рта струйку воздуха, которая забулькала рядом с ним, а потом неожиданно вынырнул на поверхность. Холодный влажный воздух ударил его по лицу, он резко очнулся. В ушах шумел оглушительный грохот прибоя, не заглушаемый более толщей воды.

Врожденное умение работать руками, отточенное уроками мистера Мэттьюза, помогло ему добраться до каменистого пляжа. Он выкарабкался из ревущего прибоя и пополз по земле, как ископаемое морское животное, решившее, что его эволюционное будущее лежит за пределами океана. Или как душа утопленника, вызванная из глубин колдовством. Иногда, подумал Сэм, иногда что-то действительно возвращается.

* * *

Джеймс вернулся в погреб дома Льюина, где торчали трое полицейских; один из них записал показания Джеймса, и Джеймс их подписал. Ждали экспертов, которые должны были приехать из Форенсикса, чтобы взять образцы тканей и волокон и сделать фотографии. Недостатка в крови для анализа не было. После того как все будет сфотографировано, некий счастливец должен будет здесь прибрать. А потом веселье продолжится: начнутся поиски ближайшего родственника, чтобы уведомить его о происшествии.

Пока Джеймс спускался по лестнице, полицейские смотрели на него. Он почувствовал их интерес к своей персоне. Чисто профессиональный. Он подумал, что скорее всего в их жизни редко происходит что-то необычное, и понял, что по крайней мере ближайшие несколько часов ему придется быть центром внимания. Должен ли он будет писать заявление? Он понюхал воздух: сперва он не мог определить источник запаха. Затем он понял, чем пахнет, и закрыл глаза. Кровь.

Он взглянул на полицейских, не понимая, как говорить, что сказать. Он уже сообщил о пропаже Сэма. Уже ехала поисковая группа из Хаверфордвеста, береговая охрана, разные службы. Рождество. Ему было неудобно, что он причиняет столько беспокойств. Будет тяжело стряхнуть с себя старую родительскую привычку брать на себя ответственность за проступки Сэма, хотя Сэм явно сделал большой шаг вперед от разбивания окон мячом.

Один из трех полицейских подошел к нему. Молодой бородатый офицер явно делал свою первую попытку выступить в данном жанре. Он нервно дергал бороду, Джеймс чувствовал его нерешительность.

— Мистер Туллиан? Меня зовут Лодж, здравствуйте. — Он протянул ему руку. — А это Гарнер и Брофи. Мы хотим задать вам несколько вопросов, но никакой спешки нет. Может, сперва выпьете чая или еще чего-нибудь, посидите минут пять? Жуткие события, да?

Джеймса потряс сочувственный тон, которым говорил полицейский. Потом он подумал: государственный свидетель. Я нужен им в идеальном состоянии. Всего лишь свидетель — а может, подозреваемый? Он понимал, что у них не было ни малейших оснований верить всему тому, что он им рассказал о Сэме. Да и ему самому все это казалось совершенно неправдоподобным. Мой сын прибил этого человека к стене и поджег дом. А потом куда-то исчез. Сколько ему лет? Семь. Хм. Он понял, что ему надо очень осторожно подбирать выражения, а потом он понял, что ему все равно нечего им сказать. Он засмеялся, тут же испугался неуместности своего смеха и пробормотал извинения. Молодой полицейский повернулся к двум другим. Они пожали плечами.

— Сэр?

— Все в порядке, — начал Джеймс, но остановился, увидев содержимое одного из пластиковых пакетиков с вещественными доказательствами на верстаке. Предмет был настолько знаком, что он не сразу понял, что это.

Красная тетрадь для упражнений. Он знал, что на внутренней стороне обложки аккуратно написано: Сэм Д. Туллиан. Полицейский отошел в сторону, и Джеймс прошел мимо него к верстаку. Полиэтиленовый конверт превратил тетрадь из невинного канцелярского предмета в нечто более зловещее: в вещественное доказательство. Он взял пакет, полиэтилен был холодным и гладким, почти скользким. Лодж дернулся, чтобы помешать ему, но, увидев выражение на лице Джеймса, отступил.

Джеймс вытащил тетрадь из сумки таким жестом, будто брал в руки змею, и наугад открыл. Он начал читать и постепенно забыл о комнате, о тревожном запахе крови Льюина, о подозрительности полицейских, обо всем на свете. Вокруг него остались одни слова, которые сталкивались, бились вокруг, словно он попал на съемки фильма-катастрофы. В первый и последний раз он проник в сознание сына.

Горе пастырю моему недоброму!

Да отсохнет рука его,

Да затмится его правое око!

(Око: глаз.

Затмится: ослепнет)

Аккуратный почерк Сэма покрывал страницы; неуместные определения и цитаты перемежались с математическими задачами, бессмысленными рисунками и тем, что было похоже на стихотворение.

Пастырь, нанеси удар свой,

Дабы рассеялись агнцы твои,

Да отделятся от них две трети и сгинут.

А последняя треть да пребудет живой,

И ту треть предам я огню.

(Сгинуть: умереть,

агнцы: овцы)

Штык: лезвие, которое вставляют в дуло винтовки, (винтовка: ружье в длинным дулом)

Кремация: сожжение мертвых

Жертвоприношение: дань божеству

(божество: Бог).

Шесть разделить на три равно два.

Если Мэри делит двенадцать яблок поровну между Гарри, Бобом и Биллом, сколько получит каждый мальчик?

Четыре. Одна третья от девяти равняется трем, две третьи от девяти равняются шести.

Джеймс пролистал несколько страниц. На некоторых он увидел строчки, переписанные со стены потайной комнаты. (Образцы почерка. Со стены. Сэм переписал со стены образцы почерка.)

Если принесет он агнца в виде дани — незапятнанную овцу, незапятнанную: без пороков,

(порок: дефект)

(дефект: недостаток)

И жрец должен принять ее и сжечь на алтаре; сие есть всесожжение, предание огню, аромат, угодный БОГУ.

(аромат: запах)

Второй Ангел вострубил в трубу свою,

и все сгоревшее в огне было

поглощено морем.

Джеймс перелистнул страницу.

И море приняло мертвых.

* * *

— Господи, — пробормотал он.

Споткнуться: упасть.

— Господи, — прошептал он снова, повернувшись к бородатому полицейскому. — Мне кажется, что я знаю, где он.

На повороте к памятнику они увидели зарево. Один из офицеров остался в машине, чтобы связаться с Хаверфордвестом и сообщить информацию поисковой команде. Джеймс и двое других полицейских пошли по полю.

Кормушки дымились и догорали. Джеймс осмотрел их и понял, что чувствует недавнее присутствие Сэма. Как будто он был знаменитым экстрасенсом, которого в одиннадцатом часу вызвали отчаявшиеся полицейские. Я без галстука и не обладаю пронизывающим взглядом, подумал он, чувствуя себя шарлатаном.

— Грэм! Здесь!

Брофи встал на краю утеса и посветил фонариком в сторону моря, в котором плавали какие-то крупные предметы. К нему присоединился Лодж, и они вдвоем полезли вниз. Они освещали фонариками вздымающийся прилив.

— Ничего. Только какие-то овцы.

Задыхаясь, они полезли назад. Лодж подошел к Джеймсу.

— Мистер Туллиан. Я должен задать вам вопрос. Вы знаете, что произошло? Если вы что-то знаете, то лучше расскажите нам. Понимаете? Тогда нам не придется ползать всю ночь по этим чертовым утесам, рискуя сломать шеи.

Джеймс посмотрел на него.

— Мистер Туллиан?

— Он здесь был, — сказал Джеймс и усмехнулся, потому что это прозвучало очень мелодраматично. — Мне кажется, что он где-то рядом.

Офицеры пошли назад, потом обернулись и спросили:

— Зачем ему понадобилось так далеко идти?

Джеймс пожал плечами.

Лодж потянул себя за бороду. Джеймс растерянно стоял в темном сыром поле, понимая, что в глазах этих молодых полицейских действительно все выглядит очень странным.

— Мистер Туллиан, когда сюда прибудут остальные, водолазы и спасатели, мне надо будет объяснить, почему вы нас сюда привели. Составлять рапорт. И если я им скажу, что у мистера Туллиана, видите ли, было такое ощущение, они посмотрят на меня как на слабоумного. Все захотят знать, чем вы и ваша семья занимались здесь. Но я не смогу объяснить им, если вы не объясните мне, понимаете? Я должен знать, — улыбнулся он. — Они решат, что я не умею работать, понимаете? Вы же не хотите, чтобы они так думали, верно?

Боже, подумал Джеймс, он хочет мне понравиться. Вокруг нас — безумие, а он считает, что если он сможет меня очаровать, то я все ему объясню.

— Я не знаю, что тут произошло, — сказал Джеймс, пытаясь не выказать раздражения.

— Где ваш сын, мистер Туллиан? — спросил Лодж.

Джеймс с ужасом понял, что этот деревенский полицейский вовсе не был таким простаком, каким притворялся.

— Я уже сказал: я не знаю. Но мне кажется, что он где-то рядом.

— Вы что-то прочитали в тетради?

— Да, но еще... — Джеймс замолчал, пожал плечами, чувствуя себя виноватым во всех смертных грехах. — Извините, — добавил он.

Лодж посветил вокруг фонариком, по стенам, по траве. Овцы, застигнутые лучом света, смотрели совершенно пустым, совершенно спокойным взглядом.

— Вы думаете, он где-то здесь? Может быть, прячется?

Джеймс беспомощно огляделся.

— Или где?

— В море? — сказал Джеймс. — Я не знаю.

Ему не хотелось даже думать, где мог бы находиться Сэм.

— Мистер Туллиан, мне очень не хочется об этом говорить, но если ваш сын упал в море, то к тому времени, когда прибудет поисковая команда, будет слишком поздно. Ради Бога, если вы знаете, где он...

— Я не знаю! Господи, ну сколько раз повторять! — Джеймс почувствовал, как по лицу потекли слезы, и отвернулся, чтобы вытереть лицо рукавом. — Я не знаю, где он, — сказал он.

Лодж поверил. Он похлопал его по плечу и пробормотал:

— Извините, такая у меня работа.

Он подошел к дымящимся кормушкам и сделал вид, что осматривает их, хотя и так было прекрасно видно, что Сэма там нет.

Он уже не верил, что Сэма удастся найти сегодня ночью. Значит, все Рождество будет загублено розыскными работами. Он тяжело вздохнул, сожалея об обильном рождественском ужине и долгом лежании перед телевизором.

В итоге они никого не найдут. Потому что — хотя он был уверен, что Джеймс Туллиан говорит правду, — он прекрасно понимал, что Сэм Туллиан уже мертв.

Лодж потрогал недавно отращенную бороду. На его лицо падал тусклый свет тлеющего сена. Он прислушался к реву моря под ногами. Позади тихо топтались овцы.

* * *

Комната для трудотерапии мерзла в предзакатном рождественском свете. Повсюду валялись нелепые бумажные пароходы и картонные Деды Морозы.

Она посмотрела на свою последнюю картину. Поле, в этот раз ночное. Никаких овец. Никаких людей. Даже деревьев нет. Черный и темно-зеленый оживлялся только звездами, которые падали, отражались в тяжелом океане.

Роскошный лайнер делает свой первый рейс и врезается в айсберг. Послан сигнал тревоги. Корабль тонет. Большинство погибает. Несколько спасшихся в шлюпках возвращаются, чтобы рассказать обо всем этом потрясенному и перепуганному миру, который перестает верить, что существуют нетонущие корабли, никто больше не верит, что есть что-то непогрешимое.

Она вспомнила мультфильм: длинная очередь беспокойных родственников в кассу за билетами на корабль, на переднем плане мужчина спрашивает у белого медведя:

— Есть какие-нибудь новости об айсберге?

Звезды падают. Как же она найдет дорогу домой? Она заблудилась, мало того, она потеряла карту, где был показан путь домой. Ее дом. Это было такое место, которого не было ни на одной карте. Похоже, к нему не вела ни одна дорога. Он исчез точно так же, как и айсберг, она даже не была уверена, что хочет его найти.

Я потеряла свое место в мире, подумала она. Так же, как могла бы потерять свое место в книге. Единственное, что осталось, — это начать сначала. Она чувствовала, что теперь все будет по-другому.

Она выключила свет и пошла спать.

* * *

Две маленькие девочки стояли в воде, их одинаковые желтые платья липли к телам. Они улыбались и махали руками.

"Все в порядке, — крикнул Льюин, — вы уже можете выходить".

Эдит стояла рядом с ним, держа в руке коготь.

«Он мертв?» — спросила она.

"Да, — сказал Льюин, — зверь мертв".

Кто убил его?

Льюин показал на стоящего рядом человека: Джеймс.

Он, наверное, очень тебя любил, сказала она и бросила коготь далеко в море.

* * *

Вокруг него гудели машины, капельница с физиологическим раствором и плазмой, монитор с данными о сердечной активности.

Вокруг них шумели, гудели машины, но Льюин знал, что надо делать: он прошел вдоль конвейера до желоба, куда падали трясущиеся полузнакомые куски мяса. Протянул руку вверх и нажал кнопку.

Тишина.

* * *

Полиция доставила Джеймса домой, когда уже было совсем светло. Он обезумел от потрясения и усталости, но, почувствовав резкий сильный запах горелой обивки и дерева, нашел в себе силы выключить шланг и дойти до постели, не обращая внимания на чьи-то мокрые следы на деревянных ступенях.

Он рухнул в постель, но не смог сразу уснуть и услышал очень тихий, почти неуловимый звук, доносившийся из потайной комнаты. Его передернуло, в сознании возникли образы неонового фонаря, осы, электрички, и Джеймс заснул.

Он спал и чувствовал во сне запах моря, резкий, соленый, близкий, щекочущий ноздри. Ему снилась большая рыба, которая прыгала в воду и издавала слабый, странно знакомый звук. Казалось, источник этого звука почему-то находится в доме.

Хммммммммммммммммммммммммммммммммммммм.

Примечания

1

Блюдо мексиканской кухни.

(обратно)

Оглавление

  • 1. Утопленница
  • 2. Столбы от вертячки
  • 3. Разговоры с чужаками
  • 4. Что-то голубое
  • 5. Сбивчивые показания
  • 6. Уничтожение животных
  • 7. Натюрморты
  • 8. Улыбка смерти
  • 9. Глупость
  • 10. 4.38 утра
  • 11. Состояние мисс Лэпкер
  • 12. Рай и ад
  • 13. Овцы
  • 14. Попытки найти смысл
  • 15. Яблоки
  • 16. Чего-то не хватает
  • 17. Райский хор