Ты еще вернешся, Тришка (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:





Вильям КОЗЛОВ Ты еще вернешься, ТРИШКА!

ПОВЕСТЬ

Рисунки Е. МЕДВЕДЕВА.

ТРИШКИНА БЕДА



Из леса вышел медведь и, остановившись на опушке, потянул носом в сторону поселка, который виднелся сразу за речкой на пригорке. Медведь тяжело дышал, и с черных губ его капала слюна. На мохнатой коричневой груди влажная дорожка.

Медведь вышел из леса не как его сородичи на четырех лапах, а как человек, на двух ногах. Правой передней лапой он прижимал к боку здоровенный чурбак с ржавой цепью. Другой конец цепи примыкал к капкану.

Было летнее утро. Пышные облака неподвижно нависли над поселком. В солнечных лучах ярко зеленела трава. За излучиной неширокой речки белела березовая роща. Оттуда доносились соловьиные трели. Еще дальше, за рощей, по заливному лугу разбрелись коровы и овцы. Пастуха не видно. Наверное, дремлет где-нибудь в тени. А стадо сторожит белая с черными пятнами лайка.

Медведь передвинул чурбак под мышкой и не спеша поковылял к поселку. Добродушная морда его скорее выражала удивление, чем ярость. При каждом шаге цепь негромко позвякивала.

Первыми увидели медведя ребятишки. Они играли за околицей в ножички. Вместо того, чтобы испугаться и припустить к дому, мальчишки с радостными возгласами «Тришка! Тришка пришел!» бросились навстречу медведю. Тришка, ничуть не удивившись им, ковылял по дороге в поселок.

Увидев, в какую беду попал медведь, ребята заахали, стали вслух жалеть медведя.

— Егоркин капкан, — сказал один из них. — Кто, кроме его, сейчас в лесу балует?

— Может, с Липовой Горы охотнички поставили? — возразил другой.

— Куда Тришка идет-то?

— К Ромке Басманову. К кому же еще?

Окруженный ребятами Тришка вступил на территорию поселка лесорубов. Чувствовал он себя здесь как дома и уверенно направился к высокому бревенчатому дому, крытому рифленым шифером. Здоровой лапой толкнул калитку, но она оказалась на запоре. Тогда медведь, просунув между жердин когти, отодвинул щеколду и подошел к крыльцу. В дом не пошел, а, глядя на закрытую дверь, несколько раз глухо рыкнул. Что-то вроде: Угр-р-р!



Тришка смотрел на дверь и жалобно рычал: Угр-р-р!


Из дома никто не вышел. Тришка погромче рыкнул. Никакого ответа.

Тришка смотрел на дверь и жалобно рыкал. Ему было больно, хотелось поскорее освободиться от этой проклятой железяки с бревном, а его друг Роман Басманов почему-то не спешил на выручку.


Ромка Басманов в этот самый момент сидел на потрескавшемся тракторном скате и вывинчивал отверткой тугие винты из найденной заржавевшей детали. Неподалеку, на лужайке, щипала траву стреноженная гнедая кобыла с жеребенком. Время от времени она энергично взмахивала хвостом, отгоняя слепней, и тогда раздавался тоненький секущий свист. Черногривый пушистый жеребенок траву не щипал. Весь напружинившийся, он опасливо тянулся мягкими бархатными губами к куску сахара, который ему протягивал Гришка Абрамов. Ноздри сосунка раздувались, темные влажные глаза косили, но он не решался сделать последний маленький шаг и взять угощение, а Гришка тоже не двигался с места, боясь спугнуть жеребенка. Мальчишке очень хотелось, чтобы теплые шелковистые губы сосунка пощекотали его растопыренную ладонь.

— Ну чего трусишь, Байкал? — уговаривал Гришка. — Бери, дурачок…

Жеребенок пошевелил губами, ткнулся ими в ладонь и, взяв угощение, шарахнулся в сторону. Сделав несколько суматошных кругов со скоками и взбрыкиваньем вокруг невозмутимо жующей мамаши, остановился возле березы и принялся хрустеть сахаром, встряхивая от удовольствия головой. Гришка смотрел на него и смеялся. И давно не стриженные белые волосы его ослепительно блестели на солнце.

Роман оторвался от своего дела — ему оставалось отвернуть два Неподдающихся винта — и посмотрел на приятеля.

И тут к Грише скоком-скоком подбежал жеребенок и игриво боднул головой в бок. Не ожидавший этого, он вскрикнул, резво отпрыгнул в сторону и растянулся на траве. Не менее его напуганный, жеребенок ударился галопом к матери, а Ромка, уронив отвертку, пригнулся к земле и захохотал. Его вьющиеся, черные с блеском цыганские волосы упали на глаза, плечи заходили ходуном.

— Я и не знал, что ты такой… прыткий, — сказал Ромка. — Выше Брумеля прыгнул!

— Я думал, это кобыла… лягнула, — поднимаясь, сказал Гришка. — Она такая, может.

Ромка отшвырнул железяку в сторону, вывинченные болтики и гайки высыпал в жестяную банку и запихал в карман. Туда же засунул и отвертку с пассатижами.

— Когда же ты его починишь? — спросил Гришка, покусывая тоненький зеленый стебель щавеля.

— Москва не сразу строилась, — уклончиво ответил, Ромка.

К приземистому побеленному зданию мастерских подкатил газик. Высокий плотный мужчина в полосатой безрукавке вылез из машины и направился в конторку начальника цеха. Замедлив шаги возле стоявшего у тракторного ската Ромки, как взрослому, пожал ему руку и сказал:

— Можно поздравить с окончанием занятий в школе, Роман Тимофеевич?

— Третий день каникулы, — солидно ответил Ромка, ничуть не удивившись, что директор леспромхоза Петр Васильевич Поздняков назвал его по имени-отчеству. Во-первых, Ромкин отец Тимофей Георгиевич Басманов был лучшим бригадиром лесорубов леспромхоза и его портрет висел в клубе на Доске почета; во-вторых, Ромка однажды заслужил благодарность директора леспромхоза. Случилось это в прошлом году в канун праздника Октября. Во время торжественного заседания в клубе лесорубов погас свет. Пока люди в темноте чиркали спичками, Ромка, пришедший сюда с отцом и матерью, выскользнул из зала, ощупью отыскал за кулисами электрический щит и в два счета обнаружил перегоревший предохранитель. Конечно, он один бы в потемках не справился так быстро: внизу стоял какой-то человек и беспрестанно чиркал спичками. А когда Ромка поставил новый предохранитель — у него в кармане оказался кусок медной проволоки — и включил рубильник, то увидел, что чиркал спичками сам директор леспромхоза. Вернувшись на сцену в президиум, Поздняков поблагодарил Романа Тимофеевича Басманова, то есть Ромку, за находчивость.

С тех пор Поздняков никогда не пройдет мимо Ромки, чтобы не остановиться и не перекинуться с ним несколькими словами. Вот и сейчас задержался, хотя и видно, что спешил.

— На лето никуда не уедешь? — поинтересовался Поздняков.

— Может, к тетке в Пензу, — ответил Роман. — Я у нее в прошлом году был. Скучно, правда, там.

— Заходи как-нибудь ко мне в контору, потолкуем, — сказал директор и зашагал к начальнику цеха.

Гришка Абрамов, стоявший в сторонке и не принимавший участия в разговоре, сказал с завистью:

— Руку пожал… и разговаривает, как… с кем-то важным.

Ребята заметили мчавшегося к ним белобрысого Витальку Гладильникова. Он уже издали что-то кричал и размахивал клетчатой рубахой. Подбежав, Виталька прислонился голой спиной к березе и стал рубашкой вытирать пот с лица. Немного отдышавшись, выпалил:

— Тришка из леса пришел. Притащил бревно с капканом. Стоит у твоей двери и ругается…

— Егоркина работа… — сказал Ромка. — На енота поставил, а Тришка попался.

— Ему же больно! — сказал Виталька.

Мальчишки наперегонки бросились к поселку.

МАЙЯ, СТАРИЧОК, ГЕКТОР и ТРИШКА


По дороге к поселку пылил автобус. Он каждый день в два часа привозил со станции Жарки пассажиров. Автобус был старый, расшатанный — дорога от станции лишь до половины заасфальтирована, а ближе к поселку сплошная выбитая щебенка, — на ходу автобус натужно скрипел, в днище что-то гулко ударяло, а белая пыль оседала на вещах и одежде. В кабине шофера рядом с часами была прикреплена цветная фотография большеглазой красавицы.

Автобус остановился, не доезжая сельмага. Из распахнутых дверей стали вываливаться пыльные, разомлевшие пассажиры. Моторист Гладильников купил в райцентре новый телевизор «Ладога». Он с усилием протолкнул в дверь огромную, тяжеленную коробку. Жена помогала ему. Гладильников вертел головой, удивляясь, куда же запропастился его сын Виталька. Так и пришлось ему с женой тащить телевизор к дому.

Из автобуса черно-белым мячом выкатился на дорогу маленький, аккуратный песик. Не обращая ни на кого внимания, он по наикратчайшей прямой подбежал к забору.

— Гектор! — строго позвала худощавая длинная девочка с новеньким пухлым рюкзаком за спиной. Она тоже вылезла из автобуса и теперь, стоя на дороге, с тревогой озиралась. Маленький, тощий старичок с загорелым лицом, на котором выделялась седая бородка клинышком, выволок из автобуса два больших чемодана, кто-то подал ему связанные вместе марлевые сачки, удочки, подсачок. Поставив ношу в сторонку, он снял с седой головы выгоревшую соломенную шляпу, вытер платком пот со лба.

— Не в городе, — пробормотал он, — не потеряется.

— Может быть, он под машиной? — девочка, придерживая рюкзак, нагнулась и заглянула под автобус.

В этот момент из калитки дома Басмановых степенно вышел окруженный ребятами Тришка. Лапа его была освобождена от капкана, и медведь, немного припадая на нее, ковылял по дороге, как и положено медведям, на всех четырех лапах. На ходу Тришка что-то жевал и благодарно поглядывал на Ромку, шагавшего рядом. Неожиданно от автобусной остановки устремился на медведя приезжий песик. Маленькие глаза его сверкали отвагой, шерсть встала дыбом, мелкие острые зубы оскалены. Грозное рычание сопровождало эту стремительную атаку. В следующее мгновение — никто не успел даже толком понять, что произошло, — песик, проскочив между ног Гришки Абрамова, вцепился в медведя.



Гектор вцепился в медведя.


Медведь от такой неожиданности растерялся. Поднявшись на задние лапы, он с изумлением уставился на песика, вцепившегося ему в заднюю ногу.

— Гектор! — послышался испуганный возглас.

Длинноногая девочка в белых брюках подбежала к медведю и с трудом оторвала песика от него. Песик фыркал, рычал и вырывался из рук, полный решимости вступить в неравную борьбу.

Тришка с поднятой лапой смотрел на него, и маленькие его глазки не предвещали ничего хорошего, но тут Ромка выхватил из кармана несколько конфетин в бумажках и протянул медведю. Вмиг позабыв про песика, Тришка принялся потешно разворачивать бумажки. Из пасти у него капнула слюна.

— Вот это пес! — восхищенно заметил Ромка, глядя на барахтавшегося в руках девочки песика. — Ростом чуть больше кошки, а храбрый как лев!

— Наши-то собаки, как увидели Тришку, так все в конуры попрятались, — сказал Гришка.

— Наши знают Тришку, — сказал Роман. — Сколько раз он их трепал!

— Что это за порода? — поинтересовался Гришка. — Отродясь таких не видал.

— Фокстерьер, — ответила девочка. Она уже успокоилась и с любопытством смотрела на медведя. — Он ручной, да?

Мальчишки, перебивая друг дружку — кто что помнил, — рассказали историю Тришки.

Два года назад, ранней весной, Тимофей Георгиевич Басманов — Ромкин отец — принес из леса маленького медвежонка. (Во время валки леса они наткнулись на оставленную медведицей берлогу. Одного медвежонка она утащила с собой, а второго не успела.) Басманов и принес его домой.

До двух лет Тришка воспитывался в доме. Постепенно из медвежонка он превратился в медведя. Один раз ни с того ни с сего набросился на козла, а когда последнего стали отбивать, медведь ударил лапой одного лесоруба. Правда, козел был задиристый, его в поселке не любили, однако взрослые уже поговаривали, что пора от медведя избавиться. А когда он убил сразу двух собак, набросившихся на него, то обозленный хозяин одной из них — охотничьей — ворвался к Басмановым с ружьем и хотел было застрелить Тришку, но Тимофей Георгиевич не позволил. За собаку он заплатил, а Тришку увел в глубь леса и отпустил на все четыре стороны.

Первое время медведь почти каждый день наведывался в поселок, и всякий раз или Ромка или отец отводили его в лес. Наконец медведь догадался, что его больше не хотят, и перестал наведываться в поселок. К людям он относился дружелюбно. И вот когда стряслась с ним беда, снова пришел в поселок.

Только два человека знали, где живет Тришка: Тимофей Басманов и Ромка.

Вот и сейчас, дойдя до опушки, ребята остановились, а Ромка с Тришкой скрылись в сосновом бору…

Ребята обступили девочку с собакой и подошедшего к ним старичка. Все с любопытством разглядывали песика. Он все еще не мог успокоиться и воинственно посматривал в ту сторону, куда ушел медведь. Верхняя губа у него приподнималась, открывая маленькие острые зубы, но ворчание уже не было таким свирепым.

Девочка опустила его на землю, и Гектор, уткнув нос в землю, потрусил в сторону леса, однако, когда старичок его окликнул, сразу вернулся.

— А много зверья в ваших лесах? — поинтересовался старичок.

— А вы охотник? — спросил Никита Поздняков, сын директора леспромхоза.

— Я ученый, — ответил старичок, — и убежденный противник всякой охоты.

— У нас в каждом доме ружье, — вставил Гришка. — Но охотники закон блюдут… Есть, конечно, некоторые…

— В нашем поселке мало, но есть браконьеры, — прибавил Никита. — А в Липовой Горе, это отсюда шестнадцать километров, чуть ли не каждый второй житель — браконьер. Там нет общественных инспекторов.

— А у вас есть? — спросил старичок.

— Гладильников и Басманов, — ответил Гришка. — Никому спуску не дают.

Разговаривали с приезжим лишь Никита и Гришка — они были самые старшие в этой компании, — остальные, присев на корточки, знакомились с Гектором. Он заинтересовал их больше, чем медведь. Никогда еще в поселке не было таких смешных собачек. Белый в черных пятнах, с живыми смышлеными глазами и аккуратной бородкой топориком. Шерсть жесткая, как проволока, и вся в колечках. Так и хотелось потрогать Гектора руками. Однако, памятуя, как он лихо напал на медведя, опасались до него дотрагиваться. А фокстерьер, всех обнюхав, утратил к ним интерес и побежал знакомиться с выглянувшей из калитки рыжей кудлатой собакой.

— Где тут Пивоваровы живут? — спросил старичок.

— Бабка Пивовариха? — сказал Гришка. — На самом краю поселка. За ее домом сразу лес начинается… А вы ее родственники? Издалека?

— Из Ленинграда, — ответил старичок.

— Дачники, — сообразил Гришка. — Будете у нее жить?

— Это очень хорошо, что дом на отшибе, — сказал старичок. — Покой, тишина.

— Вам помочь? — вежливо предложил Никита.

Они направились к автобусной остановке, где были оставлены вещи.

Гришка взял связанные сачки-удочки, а Никита — тяжеленный чемодан. Второй чемодан взял старичок. Девочка надела рюкзак.

— А что ваша собака умеет делать? — спросил Гришка.

— Все, — коротко ответила девчонка.

— Пусть чего-нибудь сделает, — попросил Гришка. — На задних лапах умеет стоять?

— Такими пустяками Гектор не занимается, — не очень-то ласково взглянула девочка на Гришку.

Песик, услышав свое имя, задрал вверх бородатую морду и пристально посмотрел на хозяйку спрятавшимися в курчавой шерсти темными глазами.

— Гектор, посчитай до семи, — попросила девочка.

И песик, не спуская с нее умных глаз, ровно семь раз гавкнул. Мальчишки с восхищением уставились на него.

— Артист! — сказал Гришка.

— Гектор очень умный пес, — улыбнулась девочка.

Сделав несколько коротких остановок, они добрались до Пивоварихиного дома. Старичок поблагодарил за помощь и, отворив калитку, пошел к хозяйке, а девочка с чемоданами осталась стоять на тропинке. На вид ей лет четырнадцать, ростом почти с Гришку. В белых измятых брючках, светло-русые длинные волосы спускаются на спину. На запястье белая блестящая цепочка с брелоком.

— Меня зовут Майя, — сообщила она и вопросительно посмотрела на мальчишек. Немного смущаясь, они по очереди назвали свои имена.

— Я никогда в настоящем лесу не была, — задумчиво сказала она, впрочем, ни к кому не обращаясь.

— Разве это лес? — улыбнулся Никита. — У нас тут есть такая глухомань, где и лося, и медведя, и рысь повстречаешь.

— Покажешь мне эту… глухомань? — спросила девочка.

— Ромку попроси, — сказал Никита.

Конечно, ему хотелось бы показать глазастой девчонке лес, но кто в поселке из мальчишек лучше Ромки Басманова знает окрестные леса и рощи?

— Это который с медведем ушел? — спросила Майя.

— Ромка в лесу как дома, — сказал Никита. — Тришка только его и слушается.

Возможно, если бы не появились на тропинке старичок и Пивовариха, ребята еще с удовольствием поболтали с приезжей девочкой, но, увидев Пивовариху, быстро ушли. Неделю назад кто-то разбил бабке из рогатки стекло, и она по сей день не простила мальчишкам это.


ЗЕЛЕНОЕ ЦАРСТВО РОМАНА БАСМАНОВА


Роман проснулся с петухами. Быстро оделся и, стараясь не разбудить сестренку, спавшую с ним в одной комнате, на цыпочках вышел в сени. Оттуда во двор. В хлеву ворочалась, вздыхала корова.

Солнце еще не взошло, и над лесом алело белесое небо. Было прохладно, и мокрая трава обжигала босые ноги холодной росой. На заборе сидела вертлявая сорока. Наклонив голову с блестящими точечками хитрых глаз, она смотрела на Ромку. Когда он вышел за калитку, с березы, прошуршав в молодых листьях, шлепнулся на тропинку майский жук. Он, наверное, был сонный, потому что еле-еле шевелил кривыми мохнатыми ножками и, лежа на спине, даже не смог перевернуться. Ромка поднял его и высоко подкинул вверх. Однако жук не раскрыл крылья и не полетел, а глухо стукнулся о деревянную скамейку.

Никто не встретился Ромке, пока он шел через поселок к лесу. А вот и крайняя изба бабки Пивоварихи, где остановились приезжие. Ромке хотелось перепрыгнуть через забор, заглянуть в окно, но, вспомнив про фокстерьера, прошел мимо.

Его знобило. В легкой рубашке и хлопчатобумажных штанах ему было холодно, но он знал, что это ненадолго: лишь только покажется из-за высоких сосен и елей солнце, сразу станет тепло. Испарится роса, расцветут цветы, весело затрезвонят птицы, и солнце откроет двери в новый день.

Острый сучок впился в пятку, и Ромка, ойкнув, присел на корточки. И тут же забыл про сучок: совсем близко у черного соснового пня, облепленного древесными грибами, он увидел змею, почти бесшумно ползущую по седому, усыпанному желтыми иголками мху. Вот она замерла, почуяв его, приподняла над землей точеную, тускло поблескивающую металлом головку и быстро-быстро высунула и спрятала узенький раздвоенный язык. Послышалось тоненькое шипенье. Змея предупреждала: «Не тронь меня!» Ромка не послушался и, подняв кривой сук, протянул его змее. Та громче зашипела и отпрянула. Косой луч восходящего солнца коснулся змеи, и она бронзово засветилась. Извиваясь, золотистая лента с красивым орнаментом стремительно уползала в чащу, туда, куда еще не пришло солнце.

Ромка проводил змею взглядом и пошел дальше. Он ничуть не испугался, и змея не вызвала у него отвращения, а тем более желания убить. Он хорошо знал, что змея первой никогда не нападет на человека. Чтобы гадюка ужалила, ее надо разозлить, а просто так змея не укусит.

Солнца не было видно, но уже вершины деревьев отражали его свет, а небо в просвете ветвей сделалось глубоким и синим. Посвистывали трясогузки, верещали синицы. Лес пробуждался, оживал.

Роман уверенно шагал по чуть приметной лесной тропинке. Когда сосны и ели поредели, а затем расступились, открыв лесную полянку, он остановился и, прячась за стволами, приблизился к поваленной бурей трухлявой березе. Она наискосок лежала на краю поляны. Испещренная черными пятнами сухая береза согнулась и, стоило подуть ветру, начинала поскрипывать, пощелкивать. Дятел выдолбил в березе множество дырок.

Надежно укрывшись в гуще сухих, корявых ветвей, Роман затаился. Глаза его были прикованы к другому краю полянки, где промеж пней, в траве, чернела небольшая нора. Немного в стороне под молодой разлапистой елкой птичьи кости, перья — остатки чьей-то трапезы. Над головой послышался свист крыльев. Невысоко над лесом Роман увидел большого ворона, молчаливо облетавшего свой участок леса. Наверное, ворон его заметил, потому что, снизившись, сделал круг над поляной. Черный клюв его раскрылся и закрылся, будто ворон зевнул. Тяжело махая мощными крыльями, мрачная птица полетела прочь, унося с собой на иссиня-черных перьях солнечный блеск.

Обитатели норы вылезли на свет божий, когда луч солнца, прорубившись сквозь мохнатые лапы сосен и елей, осветил поляну. Сначала из норы высунулась светло-коричневая мордочка с черным любопытным носом и двумя блестящими глазами. Нос шумно вдохнул воздух, желтоватые глаза забегали по сторонам. Затем показалось туловище и хвост. Это был лисенок. Вслед за первым, опасливо озираясь, вылезли из норы еще два лисенка. Один из них, присев на задние лапы, широко распахнул красную пасть с острыми молочными зубами и сладко зевнул. Аж глаза прижмурил. Через минуту, забыв про страх, лисята весело трепали друг дружку на солнечной поляне. В зубах одного из них оказалось обгрызенное, извалянное в песке птичье крыло. Остальные два гонялись за братишкой или сестрицей, стараясь отнять игрушку.

Роман, затаив дыхание, наблюдал за зверятами. И вдруг лисята насторожились, секунду таращились в его сторону и затем один за другим стремительно юркнули в нору. Лишь пестрое запыленное крыло осталось на полянке. Почувствовав затылком чей-то взгляд, Роман повернул онемевшую шею — он сидел на стволе, как окаменелый, боясь пошевелиться, — и увидел за своей спиной, метрах в десяти, старую лису, которая настороженно следила за ним. У ног рыжей хищницы лежала загрызенная водяная крыса.

Взгляды человека и зверя встретились. Глаза у лисы ярко-желтые, почти золотые, а узкий зрачок черный. Схватив добычу, она проворно повернулась, широко взмахнула пышным рыжим хвостом и исчезла меж маленьких сизых елок, будто сквозь землю провалилась.

Роман выпрямился и потер затекшую ногу. Он не знал, долго ли лиса стояла за его спиной, не слышал сигнала, который она подала своим детишкам, в одно мгновение исчезнувшим в норе. Не один раз наблюдал здесь Роман за потешными играми лисят, он уже научился их различать, а вот мать увидел впервые. Какой-то странный вид был у зверя: смесь тревоги, любопытства и будто бы насмешки. Страха в глазах лисы не было.

Вспоминая возню лисят и пристальный взгляд старой лисицы, Роман шел по одному лишь ему известной лесной тропинке и улыбался. Он четко различал стук дятла, попискивание юрких поползней, мелодичные трели зябликов, отдаленную трескотню сорок.

Вдруг среди толстенных красноватых стволов холодной сталью блеснула вода. Это было глухое лесное озеро, к которому и направлялся в это раннее утро Роман.



В этом глубоком озере водились черные окуни…


Озеро было небольшое, удлиненной формы. К его берегам густым поясом подступали сосны, ели, березы, осины. Нижние ветви свешивались к самой воде. В этом глубоком лесном озере водились крупные черные окуни, только их было не так-то просто поймать. Окуни не клевали на червя и другую наживку, брали только на «букана» — так называли ребята бескрылые личинки стрекоз, которые жили в черном иле. Для того чтобы набрать «буканов», нужно было опустить длинный шест у берега и намотать на него как можно больше тины, а потом все это вытащить. И тут уж не зевай: быстро выбирай в банку из черного вязкого ила «буканов», которые так и норовят сорваться в воду.

Удочка и шест были спрятаны в кустах, однако сегодня Роману не удалось порыбачить…

Когда он приблизился к полузатопленному осклизлому плоту из толстых лесин, с которого обычно ловил, то услышал в камышах встревоженное кряканье, какую-то возню, всплески. Осторожно ступая по берегу, Роман направился к тому месту. Забравшись по плечи в шуршащий камыш, он отодвинул ивовую ветвь и увидел на воде серенькую дикую утку. И утка его увидела. Дернулась, захлопала крыльями, издав хриплое кряканье, но почему-то не взлетела, а как-то странно закачалась на боку. Кося испуганным глазом на человека, птица билась на одном месте.

Подобраться к ней было невозможно, потому что берег круто обрывался. Стоило сделать шаг в темную воду — и окунешься с головой. Глубина здесь везде приличная. Роман задумчиво смотрел на утку. Она явно попалась в какой-то хитрый капкан и сама ни за что не выберется. Но лезть в ледяную воду — от одной этой мысли Романа передернуло — не хотелось. В этом озере вода не скоро прогреется. А на глубине и в жаркий день холодно.

И тут он заметил в камышах, неподалеку от утки, восемь крошечных комочков. Будто пух от камышовых шишек, покачивались они на воде, не решаясь приблизиться к матери.

Роман разделся и, чувствуя, как от ног все выше поползли мурашки, полез в неприветливую холодную воду. Утка даже не попыталась взлететь, когда он, стуча зубами, приблизился к ней. Она наклонила точеную головку к самой воде, негромко крякнула, и утята как по команде исчезли, но у нее не хватило сил нырнуть. В круглом птичьем глазу страх и страдание.

Оказавшись рядом с уткой, Роман понял, в чем дело: птица запуталась лапой в тонкой, как паутина, капроновой сети. Она намотала на перепончатую черную лапу целый клубок. Как Роман ни старался, распутать в холодной воде слипшие коричневые нити не смог. Утка покорно покачивалась в взбаламученной воде у самого его лица. Если бы Роман догадался захватить с собой нож, он разрезал бы сеть, но перочинный нож остался в кармане штанов. И тогда он, отвязав от пучка камышиных стеблей конец сети, потащил сеть к берегу вместе с уткой. И хотя до берега было рукой подать, каждый метр преодолевался с трудом: тяжелая натянутая сеть не поддавалась. Лишь на берегу, вытащив снасти, он понял, в чем дело: сеть зацепилась за осклизлую корягу.

Первым делом Роман ножом перерезал капроновые нитки и освободил утку. Прихрамывая, она топталась на одном месте, видно, все еще не веря в свое спасение. Тогда Роман взял ее в руки и, раздвинув камыши и молодую невысокую осоку, пустил на воду. Утка обрадованно закрякала и, быстро-быстро перебирая лапами, поплыла вдоль берега. Через мгновение лишь светлая дорожка в воде напоминала, что здесь проплыла утка.

Немного погодя он снова увидел ее на чистой воде: утка плыла к другому берегу, а вслед за ней ниточкой спешили восемь коричневых комочков.

Роман оделся и, подставив солнцу лицо, долго стоял на одном месте. У ног ворохом лежала спутанная капроновая сетка. В ней зеленели с десяток крупных окуней. Роман знал, что сетью ловить запрещено, но знал и другое: если хозяин сетки — а он догадывался, кто это, — заподозрит его в хищении или порче своего имущества, добра не жди…

Выбрав окуней, Роман сложил их в зеленую противогазную сумку, в которой лежали рыбачьи принадлежности, а в изорванную сеть завернул несколько скользких, обросших зеленой слизью камней — он их подобрал у самого берега, — и бросил запутанный комок в камыши, на дно озера. Теперь сеть никто не найдет. Так и сгниет она в воде.

Отец Романа — Тимофей Георгиевич Басманов — был общественным рыбинспектором, он привил свою ненависть к браконьерам и сыну.

На Черном озере лодок не было, и браконьеры сюда редко наведывались. И вот кто-то объявился! Без лодки сеть не поставишь; значит, человек пришел сюда с надувной резиновой лодкой. А у кого в поселке были лодки, Роман отлично знал. Если это тот, на кого Роман думает, то надо быть очень осторожным. Это человек злопамятный и мстительный. Если узнает, что это сделал он, Роман…

Роман быстро зашагал прочь от озера. Причем пошел совсем другой тропинкой. Не к поселку, а в глубь леса.

Лесная тропинка — пожалуй, кроме Романа, ее никто бы и не разглядел — привела его в глухую чащу. Сквозь колючие еловые ветви не пробивается ни один луч. Тонкие нити клейкой паутины протянулись меж стволами. Мох под ногами зеленый и пружинит. Птиц не слышно.

Взобравшись на толстый пень, облепленный древесными ступенчатыми грибами, Роман всматривался в мглистый полусумрак. Толстые ели вперемежку с осинами. Тянет гнилью и прелыми листьями. Ромка долго прислушивался к шумам леса. И все-таки он не услышал, как за его спиной появился медведь. Лишь когда он поднялся на задние лапы и глухо рыкнул, Роман повернулся к нему улыбающимся лицом и сказал:

— Пришел, Тришка! Покажи лапу!

Роман подошел к нему и протянул пригоршню конфет. Как и в прошлый раз, медведь степенно стал разворачивать бумажки — удивительно было видеть, как он мощными когтистыми лапами ловко освобождал конфеты от оберток — и класть угощение в рот.

Роман гладил его плечи, теребил густую бурую шерсть, говорил ласковые слова. Когда он захотел посмотреть пораненную капканом лапу. Тришка быстро отдернул ее и зарычал.

— Больно, Триша? — сказал Роман.

Съев конфеты, медведь положил лапы на плечи мальчика и, как собака, быстро облизал его лицо. Мальчик чуть не согнулся от медвежьей тяжести, но вида не нодал. Да, тяжело было чувствовать на себе громадные лапы медведя.

Впрочем, Тришка скоро отпустил его и, опрокинувшись на мох и ржавые листья, стал с фырканьем кататься по земле. Иногда он поглядывал на Романа, будто приглашая и его принять участие в этой приятной процедуре, но у того еще ныли плечи от Тришкиных лап, и он понимал, что играть с ним теперь стало опаснее: уж больно возмужал медведь.

Тришка проводил Романа до старой вырубки. Когда-то здесь росли огромные деревья, а теперь чернели пни да валялись полусгнившие ветви и сучья. Повсюду тянулись к небу маленькие елки с длинными лиловыми сосульками. Молодая поросль с трудом пробивалась меж пней и завалами из веток и сучьев. Повсюду разрослись кусты малинника.

Тришка дальше не пошел. Они всегда здесь расставались. Медведь снова вознамерился возложить Роману лапы на плечи, но тот уклонился от этой чести и, потрепав приятеля по груди, припустил по тропинке к поселку. Тришка долго смотрел ему вслед, потом опустился на все четыре лапы и не спеша потрусил обратно в глухую чащобу.

Уже подходя к поселку, Роман увидел на лугу неподалеку от узенькой заросшей осокой и кувшинками речки Уклейки приезжего старичка. Согнувшись в три погибели, он что-то внимательно рассматривал в большую в черной оправе лупу. В руке — капроновый сачок на длинной палке, через плечо — вместительная полотняная сумка.

Заинтересованный Роман подошел к старичку и поздоровался. Тот оторвался от желтого цветка на тонкой длинной ножке, рассеянно взглянул на мальчишку и, щелкнув лупой, спрятал ее в карман легкой светлой куртки. Лицо у него вдруг стало сердитое.

— Теперь понятно, почему в небе не видно жаворонков, — сказал он. — Откуда им тут быть, если лес обрабатывали ядохимикатами?

— И отравили птиц? — спросил удивленный Роман.

— Так можно всех птиц на свете уморить, — гневно ворчал старичок. — В морях-океанах душат их нефтяной пленкой, а в лесах-полях травят химией!

— Кто?

— Люди! Такие же, как мы с тобой, о двух ногах-руках! Человек называется мыслящим! И кто только посыпал эту гадость? — старичок ткнул рукояткой сачка в луг.

И Роман вдруг вспомнил, как ранней весной над лугами, полями и лесом летал маленький самолет-кукурузник и волочил за собой большое серое облако. В поселке говорили, что лесу угрожает какой-то опасный вредитель, вот его и травят с воздуха.

Старичок сердито выслушал его, будто это Роман опылял ядохимикатами окрестности, и мудрено сказал:

— Вредитель выжил и дал новые стойкие к ядам мутации, а птицы пострадали… Если бы природа не помогала пернатым и животным, ну, к примеру, ливневый дождь, который смывает с растительности химикаты, мы бы с вами, молодой человек, уже жили в безмолвном мире, где больше не услышишь птичьего голоса…

— А рыб вы не изучаете? — спросил Роман, вспомнив про сеть.

— Я орнитолог, меня интересуют только птицы, — ответил старичок.

— В лесу много птиц, — сказал на прощанье Роман и зашагал к своему дому, а сердитый старичок пошел вдоль речки Уклейки к сосновому бору.


ВЫСТРЕЛЫ В ЛЕСУ

Тимофей Георгиевич Басманов и его сын Ромка складывали в поленницу дрова, когда эхо принесло из леса два прозвучавших один за другим выстрела. Роман выронил полено и оглянулся. Всякий раз, когда он слышал выстрелы, сразу представлял себе раненного пулей-жаканом Тришку… Охота запрещена, но браконьеров в лесу много. Что стоит убить почти ручного медведя? Тришка не боится людей и охотно идет им навстречу. Найдется какой-нибудь охотник, который этим воспользуется. Попался же на днях Тришка в капкан?

Старший Басманов тоже прислушался. Немного погодя в той же стороне прозвучал еще один глухой выстрел. Скуластое лицо Тимофея Георгиевича стало хмурым. Он высокий, широкоплечий, с густыми черными волосами, зачесанными назад. Широкие брови срослись на переносице. Роман знает, что отец у него сильный и отчаянный человек. Не один раз вступал он в неравную схватку с браконьерами. И не один из них грозился расправиться с отцом, но тот лишь усмехался. Говорил, что браконьер в своей сущности трус и хватается за оружие от страха.

— Наверное, опять гости с Липовой Горы, — сказал отец.

— А вдруг они в Тришку стреляют? — взволновался Ромка.

Отец глянул на кромку леса: солнце клонилось к закату, высокие перистые облака медленно наползали на поселок. В березовой роще высвистывали соловьи.

Раздался еще один выстрел, а немного погодя сразу два. Дуплетом.

— Черт бы их побрал! — выругался отец и бегом бросился в дом. Через минуту он вышел в резиновых сапогах, брезентовой куртке, в руках двустволка.

— Можно, я с тобой? — попросился Роман.

Отец ничего не ответил. Роман сорвался с места, вбежал в сени, схватил с гвоздя свою куртку, а переобуться времени не хватило — отец ждать не будет, — так и побежал вслед за ним в сандалетах.

Отец шагал быстро и бесшумно. Редко сучок хрустнет под сапогом да закачается задетая плечом ветка. Роману приходилось то и дело припускать бегом. Путь они держали к Черному озеру. В той стороне раздались выстрелы.

— Наверное, устроили облаву на лося, — сказал Роман, поравнявшись с отцом. — Если это с Липовой Горы, так их много… Они по одному не охотятся.

— Пожалуй, лучше бы ты вернулся домой, — хмуро уронил отец.

Роману кровь ударила в лицо: отец подумал, что он трусит!

— Пусть их будет хоть двадцать, — сказал он.

И увидел, как уголки губ у отца дрогнули, обнажив белые зубы.

— Чей же это Тришка капкан притащил? — помолчав, задумчиво спросил отец.

— Кто у нас капканы ставит? — сказал Роман. — Егор Пестрецов, дед Андрей, ну еще Савельев.

— Дед Андрей на енотов и барсуков не замахивается. Он специалист по кротам и ондатрам.

Роман рассказал отцу про случай на Черном озере. Немного помолчав, старший Басманов — он и вообще-то был не очень разговорчив — сказал:

— Сеть зря утопил. По сети бы и хозяина нашли.

— А если бы он меня застукал на берегу с сетью? — возразил Роман.

— И то верно, — сказал отец.

Больше он к этой теме не возвращался.

Они отошли от поселка километра на два с половиной, когда услышали в лесу громкие голоса, смех. Солнце уже село, и стало сумрачно. Негромко шумели деревья. Где-то далеко куковала кукушка. Перистые облака над лесом снизу были золотистыми, а по краям будто обведены синей тушью.

Когда Басмановы приблизились к поляне, навстречу выскочила вислоухая гончая. Коротко тявкнув, тут же повернула назад и скрылась за кустом вереска.

Отец и Роман вышли на овальную поляну, где на седом мху сидело пятеро охотников. Ружья лежали где попало. А одно висело на кривом суку. У толстой сосны, подогнув ноги, на боку лежал убитый лось. Узкая горбоносая морда зарылась в мох, остекленевший в радужной оболочке зрачок бесцельно смотрел в небо.



На овальной поляне, на седом мху сидело пятеро охотников.


Никто из охотников не вскочил на ноги, не засуетился. Все молча, с любопытством смотрели на Басмановых. Гончая улеглась рядом с громоздким мужчиной в болотных сапогах и сером плаще с капюшоном. Положила морду на лапы и глаза прижмурила.

— Привет, Тимофей. — Один из охотников поднялся и подошел к отцу. Они пожали друг другу руки. Роман узнал егеря Лапина, он не один раз бывал у них дома.

— Я думал, браконьеры шалят, — сказал отец и бросил косой взгляд на охотников. Прислонившись спинами к стволам, они курили и молча посматривали на пришедших.

— Да вот по лицензии отстреляли лосишку, — сказал Лапин. — Старик, а загонял нас до седьмого пота.

— Ты же говорил, до осени не будет никаких лицензий, — сказал отец. Он был раздосадован: стоило тащиться такую даль, чтобы полюбоваться на застреленного по законной лицензии лося.

— Бывай, — кивнул Лапину отец и хмуро взглянул на охотников: — А курить, граждане, в бору не годится… Уже неделю стоит сушь. Одна искра — и…

— Как будто мы первый раз в лесу! — хмыкнул толстяк.

— Все ж попрошу папироски погасить, — сказал отец.

Ворча — слов не разобрать было, — охотники заплевали папироски. Никто из них не бросил окурок на землю, запихали их, скомкав, в спичечные коробки, по всем правилам.

Ни слова не говоря, Тимофей повернулся и зашагал к дому. Вслед за ним поплелся и Роман. Он слышал, как толстяк, повернувшись к соседу, негромко сказал: «Чертовщина! Даже в лесу и то на каждом шагу тебе указывают, куда идти, в кого стрелять, где курить…»

По дороге домой отец только сказал:

— Ладно попался им старый сохатый, а если бы молодой? Он и убегать бы не стал… Какая же это охота? Нынче лоси что тебе корова. Не охота это, а убой!


МАЛЬЧИШКИ-ДЕВЧОНКИ…

Майя сидела на корточках перед наспех сколоченной из деревянных реек клеткой и смотрела на большую красивую птицу, нахохлившуюся на жердочке. Птица, приоткрыв загнутый хищный клюв, наклонила набок голову, и ее темный, с зеленовато-желтой окаемкой глаз настороженно следил за девочкой. Черные крылья с ржаво-красными треугольными пятнами на концах были плотно обхвачены широким пластырем. Это дедушка наложил на плечевую кость, перебитую дробью, тугую повязку.

Подстреленную птицу вчера вечером обнаружил в орешнике Гектор. Дедушка прогуливался с ним перед заходом солнца и вдруг услышал отчаянный лай. У ствола орешника дедушка и увидел раненую птицу. Это была обыкновенная пустельга. Она прижалась к дереву и, подняв когтистую лапу, воинственно щелкала острым кривым клювом. Гектор, припав перед ней на передние лапы, лаял на весь лес. Фокстерьер птиц не трогал.

Дедушка принес пустельгу домой и стал лечить ее. Потом сколотил клетку и посадил туда раненую птицу. Ночью пустельга иногда принималась жалобно кричать: «Кли-кли-кли!», а под утро успокоилась и взобралась на жердочку. Теперь Майя пыталась ее накормить. Она предлагала птице кусочки куриного мяса, хлебный мякиш и больших зеленых кузнечиков. Однако пленница наотрез отказывалась есть. Воды из консервной банки немного попила.

Дедушка Майи — Святослав Иванович Храмовников был ученым-орнитологом, написавшим несколько книг, по которым учились студенты. Два года назад ушел из института на пенсию, но, разумеется, свою научную работу и не подумал забросить. По-прежнему ходил с силками и сачками по лугам-лесам, изучая повадки птиц, писал статьи в журналы, работал над большой книгой, посвященной охране пернатых нашей страны. Дедушка переписывался с учеными многих стран.

И сюда, в далекий поселок лесорубов Погарино, дедушка поехал лишь потому, что ему рассказали о редком богатстве пернатых в этом глухом краю — дедушкин студент когда-то был здесь на практике.


Майя с удовольствием поехала сюда с дедушкой. Летом она не любила жить в городе, к тому же папа с мамой на год уехали в Египет. Они врачи, и их направили туда работать в больницу, которую в дар арабам построило Советское правительство. Родители присылали красивые открытки с видами Каира, иногда посылки. Мама подарила Майе красивый национальный браслет из черненого серебра, девочка почему-то стеснялась его носить, но никогда не расставалась с ним, в школу носила в портфеле и даже захватила с собой в Погарино. Здесь она его впервые и надела.

Наведя в доме порядок, Майя взяла со стола маленький транзисторный приемник и вышла за калитку. Присела на скамью у забора и стала ловить Ленинград.

Откуда-то примчался возбужденный, взъерошенный Гектор и с налета прыгнул к ней на колени. От неожиданности девочка выронила приемник. Он ударился о скамью, подпрыгнул, упал на землю… и замолчал. Майя подняла его, покрутила рукоятки, постучала по крышке, потрясла и приложила к уху — приемник молчал. Ни шороха, ни писка. Тогда она сняла крышку, вытащила и снова поставила на место батарейки. Приемник ни гу-гу.

Взяв черный умолкнувший ящичек под мышку, Майя отправилась на улицу: может, кто-нибудь починит? Тяжелый серебряный браслет приятно холодил запястье. Гектор дурашливо вертелся под ногами, пугал кур и уток, без страха бросался к каждой собаке.

Увидев круглолицую глазастую девочку в коротком ситцевом платье, кормившую кур, Майя остановилась, поздоровалась и спросила:

— Где здесь мастерская по ремонту радиоаппаратуры?

Девочка высыпала из деревянной чашки на землю толченую картошку и крупу, выпрямилась и с откровенным любопытством уставилась на Майю.

— Совсем рядом… — улыбнулась девочка. — Всего в каких-то шестидесяти километрах отсюда.

— У меня приемник сломался, — растерянно сказала Майя. — Что же делать?

— Ты у бабки Пивоварихи живешь? — спросила девочка. — А этот… что сачками бабочек и жуков ловит… твой дедушка?

«Все знает, а спрашивает…» — с досадой подумала Майя, а вслух произнесла:

— Я без транзистора, как без рук.

— Есть у нас тут один мастер… — сказала девочка. — Чего хочешь починит и даже денег не возьмет… Подожди, я сейчас!

И кинулась в дом, напугав столпившихся у ее ног кур. Через несколько минут вышла причесанная и в другом платье. На толстых исцарапанных ногах — красные босоножки.

— Откуда у тебя такой красивый браслет? — заинтересовалась новая знакомая.

— Мама из Египта прислала.

— Из самого Египта! — изумилась девчонка. — Такие, наверное, египетские царевны носили… Забыла, как одну из них звали… Ну, еще в учебнике портрет ее без половины головы…

— Нефертити, — улыбнулась Майя.

Пока они шли по широкой улице, новая знакомая успела рассказать все поселковые новости, которые совсем не интересовали Майю. Девочку звали Тоней Яшиной, в этом году она перешла, как и Майя, в шестой класс.

Чтобы остановить этот поток слов, Майя сказала:

— В вашем поселке живут жестокие люди. Вчера подстрелили пустельгу.

— Пустельгу? — удивилась Тоня. — Что это за зверь?

— Это птица. Из семейства соколов.

Они подошли к крепкому высокому дому с резными наличниками, и Тоня замолчала. Во дворе на испятнанном маслом фанерном листе были разложены хорошо отполированные детали. К забору прислонена помятая рама мопеда. Двое перепачканных мальчишек промывали в керосине, налитом в ржавый противень, части разобранного мотора. Майя узнала обоих: один — его, кажется, звать Романом — увел медведя в лес, а второй — Гришка, он еще помог донести вещи до дома.

После того как Майя поздоровалась, мальчишки вытерли тряпками руки и уставились на девочек.



— Рома, у Майи сломался приемник, — затараторила Тоня…

— Почини, пожалуйста, — попросила Майя.


— Рома, у Майи сломался приемник, — затараторила Тоня. — Упал на землю и вот теперь молчит.

— Почини, пожалуйста, — попросила Майя.

Роман покрутил приемник в руках, пощелкал выключателем, потрогал рукоятки, поднес к уху. Лицо его стало сосредоточенным, черный вихор свесился на глаз. Он взял с фанеры отвертку и стал вывинчивать шурупы.

Разглядывая разноцветные проводки, сопротивления, конденсаторы, он бормотал себе под нос:

— Четыре транзистора, три диода… Тут все в порядке. Ага… Обрыв! Куда же этот оборванный проводок ведет? Так я и знал, к динамику… — Он повернул улыбающееся лицо к Майе. — Сейчас заговорит!

Ромка ушел в дом. Гришка за ним.

— У Ромки талант к технике! — сказала Тоня. — Это наш учитель физики Василь Васильевич говорит, а Гришка его лучший друг. Симпатичный, правда?

— Кто?

— Они оба симпатичные, — тараторила Тоня. — А кто тебе больше понравился, Гришка или Роман?

— Нравится — не нравится, — раздраженно пожала плечами Майя. — Обыкновенные мальчишки.

— Мне нравятся оба, — вздохнула Тоня. И тут же поправилась: — Роман, конечно, больше, но он…

— Что он?

— Ему нравится с разными железяками возиться, а на девочек он внимания не обращает!

— Меня тоже мальчишки совершенно не интересуют, — улыбнулась Майя.

— И тебе никто в классе записок не писал?

— Я их не читая рвала, — усмехнулась Майя.

Она такими пустяками заниматься никогда бы не стала. Что это за глупость, учиться в одном классе и писать друг другу какие-то дурацкие записки? Чего проще подойти к человеку и прямо в глаза сказать то, что тебе хочется. Она так бы и поступила. А прятаться за бумажку — это трусость! Трусов Майя презирала.

Дверь распахнулась, и на крыльце показались мальчики. Еще раньше, прежде чем они появились, девочки услышали бодрые звуки утренней зарядки. И эта музыка вместе со знакомым голосом диктора исходили из отремонтированного приемника.

Отдавая девочке приемник, Роман не удержался и язвительно заметил:

— Если не бросать его на землю, еще сто лет будет служить.

— Я постараюсь, — в тон ему ответила Майя. — Спасибо, — ледяным тоном поблагодарила она. — Василь Васильевич прав, ты действительно мастер на все руки.

Роман в упор посмотрел на нее своими узкими карими глазами. Девочка твердо выдержала его взгляд. Вдруг нахмурившись, он отвернулся и резко сказал:

— Гришка! Где торцовый ключ? Опять куда-нибудь засунул?

Когда девочки, пропустив вперед Гектора, вышли за калитку, Роман, не поднимая от мотора головы, крикнул:

— Захлопните покрепче калитку!

Тоня, поджав пухлые губы, от всего сердца треснула калиткой так, что воробьи, облепившие березу, разлетелись в разные стороны.

— Видишь, какие они? — взглянула она на Майю.

— Какие?

— Никакого внимания.

— А этот… Роман — парень с характером, — сказала Майя. Ей вдруг стало весело. Подняв смеющиеся глаза на Тоню, прибавила: — Учитель физики Василь Васильевич ничего насчет его характера не говорил?..


ЕГОР ПЕСТРЕЦОВ

Увлекшиеся работой ребята — они заканчивали собирать отремонтированный мотор — не заметили, как у палисадника остановился плечистый коренастый парень лет двадцати четырех и стал внимательно наблюдать за ними. На парне грубая брезентовая куртка с накладными карманами, какие носят лесорубы, под мышкой две буханки ситного. Лицо с тяжелым раздвоенным подбородком, широкое, с большим носом. Глубоко посаженные глаза немного косят.

— Может, сейчас и установим на раму? — сказал Роман, взглянув на приятеля, обтирающего мотор промасленной тряпкой.

— Меня мамка убьет, — пробурчал Гришка. — Времени-то сколько? Уже когда коров с поля пригнали.

— Ну и беги к мамке, — сказал Роман и распрямил усталую спину.

И тут его глаза встретились с глазами стоявшего у забора парня.

— Здравствуй, Егор, — поздоровался Роман.

— Здорово, здорово, — глуховато, со скрытой угрозой ответил парень. — Заканчиваете ремонт моего мопеда?

— Ты же сам отдал… — Роман от негодования стал заикаться.

— Что-то не припоминаю, — улыбнулся Егор.

— Ты же его о доски расколошматил и сбросил с моста в Уклейку, — напомнил Роман. — Живого места в нем не осталось… Мы у тебя спросили: можно забрать?.. — Роман повернулся к приятелю. — Помнишь, что Егор нам сказал? «Забирайте, мне этот железный хлам не нужен!..»

— Так и сказал, — подтвердил Гришка.

— Это я сгоряча, — продолжал улыбаться парень. — Да ты, Ромка, не паникуй… Вы собрали мопед, вы и будете ездить на нем… Что я, не человек?

Разговаривая с ребятами, Егор косился на окна: он боялся встретить отца Романа. Весной Тимофей Басманов отобрал у Егора ружье, из которого тот во время нереста почем зря лупил в щук. Егора оштрафовали и вернули ружье. С тех пор он затаил зло на старшего Басманова.

Когда Гришка ушел, Егор мигнул Роману — дескать, выйди на минутку…

— Ты не был нынче на Черном озере? — небрежно спросил он.

У Романа громко забухало сердце, он даже испугался, как бы этот стук не выдал его, но ответил спокойно, равнодушно:

— Вторую неделю возимся с мопедом… До рыбалки ли тут?

— Не был, значит, — попыхивая папиросой, сказал Егор. — А мне говорили, видели тебя там с приезжим стариком, ну, который букашек-таракашек разных сачком ловит.

— У речки видели, — нашелся Роман. — Там кузнечиков полно. Он их для своей птицы ловит… Говорит, у нас тут много жаворонков химикатами отравили…

— Ну раз не был, значит, не был, — сказал Егор и затоптал окурок.

— А чего там на озере? — осмелел Роман.

— И батька твой туда спозаранку не ходил? — Егор смотрел пристально и жестко. И взгляд его пронизывал насквозь.

— Вряд ли, — пожал плечами Роман. — Он за неделю в лесу намаялся и в субботу спал до десяти.

— Говорят, ваш медведь из леса чей-то капкан притащил.

— Я его сам снял с лапы, — сказал Роман. — Отдать тебе?

— Не пропадать же добру, — усмехнулся Егор.

Роман принес из сарая капкан с цепью и отдал Егору. Тот небрежно запихал его в карман куртки и скрылся в сгущавшихся сумерках. На душе у Романа было тревожно.

Напевая под нос привязавшийся с утра мотив «А я иду-у, шагаю по Москве…», Роман Басманов отправлялся в контору леспромхоза. Под мышкой у него отцовская сумка с документами. (Отец попросил передать бумаги в бухгалтерию, а сам вместе с егерем Лапиным отправился в обход леса.)

Не доходя каких-то трехсот метров до конторы, Роман услышал знакомый гул: по улице на гигантских баллонах катил трактор «Беларусь». В открытой кабине за рулем сидел Михаил Анисимов. Кирпичное от загара добродушное лицо его улыбалось.

Роман помахал рукой, и Анисимов притормозил. Ему лет двадцать пять. На широком лице выделяется похожий на помидор нос. Впрочем, это не портило Анисимова. Главное, говорил отец, чтобы человек был хороший. А Михаил был добрым парнем. Вот и сейчас другой бы проехал мимо и не посмотрел в его сторону, а Анисимов остановился.

— Молодому Басманову мое почтение, — сказал Михаил.

— Можно я с тобой? — попросился Роман.

— Садись.

Взревев, трактор поехал по дороге к околице.

Потом свернул с проселка на целину и по траве покатился к опушке леса, где на старой выкорчеванной вырубке Михаил расчищал от пней и узловатых корней площадку под картофельное поле. Михаил и его напарник дядя Терентий с самой весны корчуют, расчищают это поле. Земля здесь черная, маслянистая, даже на глаз видно, что богата перегноем. Расчистят вырубку, вывезут пни, а потом вспашут. А на следующий год посадят картошку для лесорубов.

— Миша, — просит Роман, — дай порулить? Ну хоть до вырубки…

Михаил останавливает машину и уступает свое место Роману. Тот, порозовев от удовольствия, нежно обхватывает обеими руками руль, трогает ногами сцепление, тормоза. Правда, чтобы их достать, нужно немного сползти вниз с сиденья. Михаил, не глядя на него, закуривает.

«Беларусь» вздрагивает, потом сердито рычит и, наконец, выпустив облачко синего дыма, рывком берет с места. Слышится скрежет, трактор прибавляет ходу: Роман перевел рычаг на вторую скорость. Он бросает косой взгляд на невозмутимо попыхивающего папиросой Анисимова. Тот молчит. Роман смиряется и ведет машину на скорости двадцать километров в час.

Точно ведя машину по двум колеям в траве, Роман улыбается. Ему приятно держать в руках черную отполированную баранку, чувствовать ногами податливые пружинистые педали, ощущать ладонью рычажок переключения скоростей. И потом сидишь на сиденье, как царь на троне. Выше всех.

Разработанная вырубка неумолимо приближается. Роман снова бросает быстрый взгляд на Михаила. Тот выкурил уже полпапиросы. Сидит рядом и задумчиво смотрит на опушку леса. Солнце ярко высветило розоватые сосновые стволы, блестят зеленые иголки. Посередине поля стоит тракторная платформа с наваленными на нее пнями.

Лицо Романа становится напряженным, в карих глазах появляется упрямый огонек. Прихватив зубами нижнюю губу, он отчаянно вертит руль, и, послушный его воле, трактор делает крутой разворот. Щелкает переключатель скоростей, и машина бежит по старому следу, в обратную сторону. На спидометре 30, 35, 40 километров. Все сильнее хлещет трава по огромным баллонам, трактор то и дело подбрасывает.

Молчит Анисимов. Курит. Вот он выплевывает окурок и кладет большую загорелую руку Роману на плечо. Лицо у него серьезное, однако в глазах мельтешат веселые огоньки.

— Тормози, парень, — спокойно говорит он.

И Роман подчиняется.

— Не сердись, Анисимов, — говорит Роман.

— Пустяки, — улыбается тот.

Роман ждет, когда Анисимов включит передачу и развернется, но тот внимательно смотрит сверху вниз на него.

— Говорят, Тришка с капканом на лапе пришел в поселок? — вдруг спрашивает он.

— Было дело, — настораживается Роман. Ему хочется, чтобы все забыли про медведя. Тришка уже давно живет в лесу, и нечего о нем вспоминать. Люди сами захотели, чтобы Тришки не было в поселке, так теперь нечего про него и вспоминать… Никто не видел, какими глазами Тришка смотрел на Романа и его отца, когда они — уж в который раз! — поздним вечером, чтобы люди не видели, уводили ничего не понимающего медведя в лес.

— Лучше бы он здесь больше не появлялся совсем, — говорил Михаил. — В прошлое воскресенье напугал мою жену и соседку — они за кореньями в лес ходили, к Черному озеру.

— Он ведь их не тронул?

— Не в этом дело… Кое-кто из мужиков поговаривает, что надо его…

— Ничего не выйдет! — перебивает Роман. — Я ему ошейник сделаю. Всем будет ясно, что он ручной…

— Я-то понимаю, — говорит Михаил, — а вот… В общем, люди разные бывают.

Трактор укатил к вырубке, а Роман задумчиво стоял в высокой траве и смотрел на кромку леса.


Мопед стоял на тропинке, маслянисто поблескивая. Казалось, крутни рукоятку, и машина весело зафырчит, сорвется с места и помчится по дороге. Однако лица у мальчишек были унылые. Роман хмуро смотрел на свое детище. Почти полмесяца ремонтировал и собирал он этот безнадежно разбитый мопед. Гришка, как мог, помогал. Несколько поломанных деталей пришлось вытачивать на токарном станке в ремонтных мастерских. Только такой опытный мастер, как дядя Пантелеймон, мог выточить сложные стальные детали для мотора. Дядя Пантелеймон уважал Романа за техническую смекалку и в любое время разрешал ему приходить в мастерскую и даже позволял работать на расточном и токарном станках. Больше никто из мальчишек такой чести не удостаивался.

И вот, несмотря ни на что, мопед стоял недвижимым.

— Единственный выход, — сказал Роман, — купить в спортивном магазине сцепление. Дядя Пантелеймон не может его сделать. А без сцепления… — Роман толкнул ногой стоявшую на подставке машину. — Даже как велосипед нельзя использовать.

— А где мы деньги возьмем? — спросил Гришка.

Вдруг лицо его прояснилось. Он взлохматил пятерней свои белые волосы, хлопнул рукой по колену и воскликнул:

— Будет у нас сцепление!

Роман недоверчиво посмотрел на него.

— Читал на доске объявление? — спросил Гришка.

— Продается по дешевке новое сцепление для мопеда? — невесело пошутил Роман.

— Лесхоз принимает сосновые шишки на семена, — выпалил Гришка. — Сорок копеек килограмм… Виталька Гладильников с ребятами уже два дня ломают шишки… Хвастался: двадцать рублей заработал!

— Что же ты молчал? — оживился Роман.

— Не до шишек было… — кивнул на мопед Гришка.

— Беги за мешком — и в лес! — скомандовал Роман. — Мы с тобой этих шишек наколотим тонну!






ЛЕГКИЙ ЗАРАБОТОК



Оказалось, что зеленые сосновые шишки не так-то просто заготовлять. Они растут высоко на концах ветвей, и, чтобы сорвать их, нужно карабкаться на дерево. Работа была опасная и малопроизводительная. И кто-то из мальчишек придумал, взобравшись на дерево, топором отсекать усыпанные шишками ветви, а то и вершину, на ней особенно много шишек… Глядя на других, вооружились топорами и Роман с Гришкой.

Балансируя на тонком суку, Роман рубил ветку. Одной рукой он держался за ствол, а второй махал топором. Вот ветка затрещала, Роман наступил на нее ногой. Ветка со стоном обломилась и тяжело рухнула вниз.

Тут Роман услышал знакомый лай и увидел внизу под деревом Гектора. Он вздрогнул от неожиданности и чуть не выронил топор, отчетливо услышав гневный голос:

— Немедленно слезай вниз, варвар!

Это был голос дедушки Майи. И хотя Роман не чувствовал за собой никакой вины — все мальчишки обрубали ветки деревьев, — что-то заставило его спуститься вниз. Рядом с орнитологом стояла в своих белых брючках Майя. Она даже не поздоровалась с Романом.

Пощупав пальцами свою остроконечную седенькую бородку, старичок сурово воззрился на Романа:

— Пионер?

Роман кивнул.

— За что же ты так ненавидишь природу?

— Мы шишки заготовляем, — опешив от такой несправедливости, не сразу ответил Роман.

— А знаешь ли ты, сколько растет дерево?

Роман не знал.

— Тридцать — пятьдесят лет, — отчеканил старичок. — Чтобы снова выросла вот такая сосна, которую ты безжалостно изувечил, нужно ждать полвека.

— А как же лесорубы? — спросил Роман. — Они гектарами валят лес. И не такие сосны, в два-три раза толще.

— Они рубят на специально отведенных участках выбракованный лес.

— Все подряд, — заверил Роман.

Он бывал на делянках и видел, как там подчистую валили лес. Да иначе и нельзя: столько техники занято на валке, расчистке и транспортировке леса. Весь молодняк на корню погибает под гусеницами трелевочных тракторов.

— Вот что, дружок, — устало и уже без прежней враждебности сказал старичок. — Собери-ка всех горе-заготовителей, я хочу с вами поговорить. Бывает, голова не ведает того, что творит невежественная рука…

— Просто вредители, — с презрением сказала Майя.


Знаете ли вы, что, не будь на земле леса, не было бы человека, не было бы и зверей, и птиц, и насекомых? Не было бы озер и рек. За миллионы лет высохли бы и самые глубокие моря. Не было бы синего неба и белых облаков. Вода и леса насыщают атмосферу кислородом, углекислым газом, азотом, водородом и другими химическими элементами, из которых состоит воздушная оболочка нашей планеты. Не было бы дождя и снега, лишь холодные и горячие ветры проносились бы над белыми пустынями.

Когда-то пустыня Сахара была цветущим краем. Там были леса, пашни, города, но потом люди сами погубили природу, а войны довершили гибель некогда зеленого края. Не стало леса — его вырубили в погоне за пашнями, — и он уже больше не задерживал воду. Вода смывала плодородный слой и обнажала камень и песок. Ветер подхватывал песок и засыпал плодородные поля.

Где нет лесов, нет зверей, птиц. Вместе с лесами исчезли десятки видов самых различных животных.

Одно взрослое дерево без всякого вреда для себя дает десяткам живых существ кров, пищу, защиту от врагов…

Можно восстановить то, что создано руками человека, но то, что создала природа, восстановить невозможно…



Слова Святослава Ивановича камнем падали в душу мальчишек.


Эти слова камнем падали в душу мальчишек, собравшихся вокруг Святослава Ивановича Хра-мовникова. Кто сидел на мешках с зелеными шишками, кто на покрытой оборванным лапником земле, а кто (стоял, прислонившись спиной к изувеченной их собственными топорами сосне. Оттого, что ученый не повышал голоса и, собственно, не обвинял никого, слова его особенно ощутимо ранили. Мальчишки, избегая смотреть друг на друга, хмурили лбы, разглядывали липкие от беловатой смолы руки.

Святослав Иванович, закончив свою речь, взял сачок и неторопливо зашагал к поселку. Вслед за ним пошла Майя. Лишь Гектор более или менее милостиво обошелся с ребятами: каждого обнюхал, а у Витальки даже взял из рук огрызок пряника.

— Чего же они тогда вывешивают объявления? — пробурчал Виталька Гладильников.

— В объявлении не написано, что надо деревья топором рубить, — сказал Роман.

— Вот живем мы почти что в лесу и не знаем, что лес — самое ценное на земле, — сказал Гришка.

— И какому идиоту пришло в голову рубить топорами? — хмуро взглянул на ребят Роман.

— Сам-то вон сколько намахал! — кивнул на разбросанные кругом ветви Виталька.

— Все, с этим кончено, — сказал Роман. — Больше никто ни одной ветки не срубит.


УРОК ВЕЖЛИВОСТИ

Оседлав толстый сук, Роман ловко орудовал садовым секачом. Тонкие ветки с гроздьями шишек с глухим стуком падали на землю. Там их обрывал и ссыпал в мешок Гришка. Заржавленный тупой секач для подрезки ветвей фруктовых деревьев Роман разыскал в сарае. Очистил от ржавчины, наточил его, приделал удобную рукоятку и вот теперь срезал шишки по всем правилам.

Роман подводил раскрытый секач к пучку шишек, дергал за веревку, и чисто срезанная гроздь летела вниз. По примеру Романа кое-кто из ребят тоже вооружился секачами, а у кого их не было, срезали шишки ножами. Никто из мальчишек не пользовался топором, и поэтому Роман был удивлен, услышав неторопливое постукивание. Они уже возвращались домой. У каждого за спиной по тяжелому мешку с шишками. По их подсчетам, вырученных за семена денег вполне хватит на приобретение недостающей детали для мопеда.

Стук топора раздавался из соснового бора. Переглянувшись, мальчишки бросили мешки под куст можжевельника и, все ускоряя шаг, направились туда. Огромная ветка, затрещав на весь лес, обрушилась неподалеку от них на землю.

Роман подскочил к высокой сосне и, задрав голову, крикнул:

— Эй, Леха, кончай уродовать дерево!

В ответ неторопливое: «Тюк-тюк-тюк!»

— Слезай, варвар! — поднял голос и Гришка.

Сверху с тихим шорохом сыпались щепки и сухие иголки. Топор продолжал неторопливо тюкать.

— Тебе что говорят?! — разозлился Роман. — А ну слазь!

— Какой командир нашелся! — наконец отозвался Леха, продолжая рубить ветку.

— Никто, кроме тебя, топором не рубит, — заметил Гришка.

— А мне плевать, — ответил Леха.

— Ты читал объявление в лесхозе? — спросил Роман. — За порубку сосен — штраф десять рублей.

— Поберегись! — крикнул Леха, и в следующее мгновение тяжелая ветка полетела вниз. Ребята едва успели отскочить в сторону.

— Не зацепило, законники? — насмешливо поинтересовался Леха.

Стиснув зубы, Роман без лишних слон полез на дерево.

— Очумел! — зашептал Гришка. — Он тебя запросто с дерева сбросит!

Гришка попытался ухватить приятеля за штанину, но Роман досадливо вырвал ногу.

— Иди, иди сюда! — посмеивался Лешка. — Я тебя живо вниз спущу… Турманом закувыркаешься!

Гришка видел, как Лешка, перегнувшись через сук, лупил Романа по голове длинной колючей веткой. Топор был воткнут в красноватый ствол. Острое блестящее лезвие испускало солнечные зайчики. В следующее мгновение все перепуталось: Роман за ногу стащил Лешку вниз. Затрещала чья-то рубаха. Боролись мальчишки молча. Лица злые, раскрасневшиеся. У Лехи от ворота до живота располосована рубаха. У Романа на щеке вспухла длинная царапина. Нижний толстый сук подозрительно потрескивал, но мальчишки ничего не замечали. Они так и грохнулись на мох вместе с обломившимся суком. Мгновенно вскочили на ноги и снова сцепились; Лешка попытался подставить подножку, но, уже падая, Роман каким-то образом вывернулся и всей тяжестью своего тела придавил противника к земле.

Видя, что не вырваться ему из цепких объятий Романа, долговязый Лешка пробурчал:

— Пусти… Ну, твоя взяла! Пусти, говорю!

Роман отпустил. Лешка медленно поднялся с земли и угрюмо посмотрел на порванную рубаху.

— Теперь дома будет…

— Давай зашью, — вдруг раздался совсем рядом девичий голос. Ошеломленные мальчишки увидели на лесной тропинке Майю. Она стояла за соседним деревом и все видела.

— Ты чего это за нами подглядываешь? — недружелюбно сказал Гришка.

— Шла мимо и услышала, как вы ругаетесь… Не каждый день увидишь драку на дереве..

— Ну, посмотрела и до свидания, — сказал Роман, еще не остывший после схватки.

— Наоборот, здравствуйте, — улыбнулась девочка. — Снимай, — повернулась Майя к Лехе и достала из сумки вышивку с цветными нитками.

Лешка быстро стащил рубашку и протянул ей. На широкой груди его алела царапина.

— Просто удивительно, что вы себе шеи не свернули, — сказала Майя, усаживаясь на невысокий пенек.

— Ты ему рубашку зашиваешь, а он деревья губит, — заметил Гришка.

— Он уже достаточно наказан, — ответила Майя.

Иголка так и летала в ее ловких пальцах.

«Не поймешь этих девчонок, — размышлял Роман. — Вчера обозвала вредителем, нынче как родному брату зашивает рубаху Лешке Дьякову, который, если на то пошло, всем вредителям вредитель…»

Встряхнув рубашку, Майя с удовлетворением осмотрела свою работу.

— Как новая, — сказала она, передавая рубашку Лехе.

Он натянул рубаху, схватил топор, почти пустой мешок — ребята помешали ему набить его шишками — и, косолапя, зашагал в поселок.

— Эй, как тебя? — окликнула Майя.

Леха остановился, медленно поворачивая маленькую голову с жесткими, как проволока, волосами. Ребята привыкли к тому, что Дьяков медлительный человек, но для девочки это было в диковинку.

— Чего тебе? — после — длительной паузы поинтересовался Леха.

— Ты забыл спасибо сказать, — улыбнулась Майя.

Роман решил, что Леха, видно, понравился ей, иначе с какой бы стати она ему рубашку зашивала и вот так ласково разговаривала?…

— Чего? — удивился Леха и неторопливо зашагал дальше.

Но вот его шаги стали замедляться, и он остановился.

— Это самое… благодарствуем… — выдавил он и, удивив этим ребят, живо повернулся и пошел к поселку.

— Почему во множественном числе? — наморщила лоб Майя. — Да и слово выкопал какое-то древнее.

Роман и Гришка переглянулись и разом рассмеялись…

— Чего развеселились? — укоризненно взглянула на них девочка. — Ваш друг не безнадежен… — Она задумчиво посмотрела Дьякову вслед. — Я уверена, что он больше не будет рубить деревья… Просто до него все доходит дольше, чем до других.


— Если у нее дедушка профессор, так можно и нос задирать? — возмущался Гришка во дворе дома Басмановых. — Все дураки, одна она умная, да?

Роман молча привинчивал к раме мопеда самодельный багажник. На нем можно пристроить второго седока.

— Поучает всех, как учительница, — сказал Роман, орудуя гаечным ключом.

— И эта дуреха, Тонька, так ей в рот и смотрит…

— Теперь тут подержи, — сказал Роман, насаживая на болт новую гайку.

— Не нравится мне она…

— Кто? Тонька? — Спросил Роман.

— При чем туг Тонька? Эта тощая, как ее…

— Да нет, она ничего, — улыбнулся Роман. — Особенно, когда засмеется. Жаль только, что она редко улыбается…

— Я и говорю, злючка!

Небо еще было светлое, и лишь одинокая зеленоватая звезда тускло сияла над лесом. Между звездой и вершинами сосен — узкое сизое облако. Солнце недавно село, и в поселке стало необычайно тихо. Где-то тянул свою волынку удод. Лениво так, с длительными паузами. Иногда совсем низко пролетали безмолвные летучие мыши. Одна из них промелькнула над головами мальчишек.


ОПАСНОСТЬ!

В этот день многие лесорубы видели на делянке подвижного худощавого старичка в желтой соломенной шляпе, с сумкой через плечо и розовым сачком под мышкой. Старичок бродил меж смолистых свежих пней, ковырялся в коре, искал что-то. Иногда он становился перед пнем на колени, доставал из кармана большую лупу и долго что-то разглядывал.

Впрочем, про старичка скоро забыли: работа не позволяла отвлекаться. Одна за другой падали сосны, ели. Обрубщики очищали стволы от ветвей, стропальщики крепили их тросами к трелевочным тракторам. Ревели моторы, и, похожие на танки трактора, вспахивая глубокие черные борозды, волокли деревья к погрузочной платформе, где стояли лесовозы. Неподалеку дымился костер: повариха подогревала в больших закрытых посудинах обед для лесорубов.

Святослав Иванович Храмовников все больше хмурился. Он побывал уже на нескольких делянках и собрал в пробирки множество древесных насекомых. Он рылся в пожелтевших, кучами наваленных ветвях, сдирал кору с деревьев и, вооружившись лупой, подолгу разглядывал источенную жуками древесину. Мрачно взирал на покалеченные падающими деревьями молодые деревца на вырубках.

В обеденный перерыв он подошел к сидевшим на бревнах и дымившим папиросами лесорубам. Набежавшие облака закрыли солнце, ветерок зашумел в ветвях.

— Вот к какому я пришел печальному выводу, — без всякого предисловия начал Святослав Иванович. — Если не принять действенных мер, — он обвел руками вокруг, — весь этот прекрасный лес погибнет… После вас остались кучи древесного мусора, гниющие ветви, молодые сломанные деревья. В этом мусоре завелись паразиты… — Святослав Иванович достал из сумки пробирки с насекомыми. — Вот, полюбуйтесь! Дупляки, сосновые златки, еловая смолевка, точечная смолевка, березовый слоник, короед, сосновый лубоед… Целый букет самых опасных вредителей! Все это я собрал только на одной делянке. Любой из этих вредителей способен нанести ощутимый вред хвойным деревьям, и их тут пропасть!

Лесорубы с интересом слушали старичка. Кое-кто подошел поближе. По рукам пошли пробирки с жучками.



По рукам лесорубов пошли пробирки с жучками.


Посыпались реплики:

— Какой год валим деревья, а на эту нечисть — ноль внимания!

— Махонькая, как тля, а что делает…

— Где ж ее увидишь? Ежели она внутри окопалась?..

— Помнится, раньше ребята сучья сжигали, а теперь гниют.

— И мы зимой жгли, в морозы, чтобы обогреться…

— Товарищи, деревьям угрожает серьезная опасность, — снова заговорил Святослав Иванович. — Все эти вредители, — он кивнул на пробирки, — нанесут лесу непоправимый урон. Животные ушли из леса, птицы покинули свои гнезда, и лесные вредители беспрепятственно размножаются. Бороться с ними некому. Лес в опасности! Его нужно спасать, понимаете? Немедленно спасать. И, кроме человека, никто этого не сможет сделать. Необходимы ядохимикаты, полная расчистка зараженного леса. Нужно как можно быстрее сжечь мусор, сухие ветви…

— Мы не лесники, — заметил Тимофей Георгиевич. — Мы, отец, лесорубы.

— Вы советские люди. Хозяева этой земли! — горячо воскликнул Святослав Иванович. — И вы должны спасти лес.

В голосе старика столько было горечи, что лесорубы почувствовали себя неловко.

— Не по адресу вы обратились. Это забота лесников, — повторил Басманов и поднялся с бревна.

Обеденный перерыв кончился.

Вслед за бригадиром встали и остальные.

— Получается, после нас хоть потоп? — сказал Святослав Иванович.

— Нам отвели делянку, мы ее и рубим, — заметил Басманов.

— Да-да, вы правы, — пробормотал Храмовников, торопливо засовывая свои пробирки в сумку. — Ваше дело валить лес, а не лечить… Извините, что побеспокоил… Я думал…

Но что думал Святослав Иванович Храмовников, осталось неизвестным, потому что мимо прополз трелевочный трактор, шум и лязг его гусениц заглушил слова ученого. Одна пробирка выпала из его рук и разбилась о камень. Храмовников, встав на колени, стал ловить разбегающихся во все стороны жучков. Он нагнулся к самой земле, шляпа сползла на глаза. Когда он поднялся с колен и стал отряхивать светлые брюки, то увидел, как лесорубы один за другим цепочкой уходили в лес.


— ЭХ, ПРОКАЧУ!

Роман крутанул стартер, и мотор сразу завелся. Мальчишка взобрался на седло и только тронулся с места, как мопед вильнул в сторону, потом — в другую, и Роман кувырком полетел на землю. Вслед за ним растянулся в пыли Гришка. Мопед лежал на боку и трещал на высокой ноте.

Роман вскочил на ноги и бросился к машине. Выключил мотор и только потом обернулся к приятелю.

— Ты что, спятил? — возмутился он! — Я же сказал, сначала один попробую, а потом вдвоем… Прямо на ходу прыгнул!

— Я думал, ты не заметишь, — оправдывался Гришка. — А тут как завиляло… Гляди, как коленку оцарапал…

Роман осмотрел мопед, выправил свернувшийся руль и уставился на приятеля.

— Отойди на пять шагов, — приказал он.

Мопед работал отлично, и довольный Роман вместо одного круга по деревне сделал все три. Всякий раз, поравнявшись с Гришкой, завистливо наблюдавшим за ним, прибавлял газу и проскакивал мимо. Решив, что друг наказан достаточно, наконец притормозил.

— Садись, — сказал он. — Только не дергайся сзади.

Вместе с Гришкой они прокатили еще несколько раз по широкой улице. Один раз чуть было не переехали пестрецовскую курицу. Услышав всполошный крик и хлопанье крыльев (напуганная наседка перемахнула через забор), хозяйка, половшая грядки, разогнулась и погрозила мальчишкам кулаком.

Почти месяц по винтику-болтику собирали ребята мопед. Два мешка шишек наколотили в лесу, чтобы купить на заработанные деньги сцепление в собранном виде. Упросили шофера автобуса привезти покупку из райцентра. Два рейса шофер забывал, наконец купил. И вот все позади! Отремонтированный собственными руками мопед весело бежал по дороге. Теперь на нем можно поехать куда хочешь: по тропинке в лес, по большаку в райцентр, куда хочешь, хоть на край света.

Увидев идуших навстречу Майю и Тоню Яшину, Роман горделиво выпрямился в седле и крутанул рукоятку газа, но мопед вместо того, чтобы птицей рвануться вперед, вдруг чихнул, захлебнулся и умолк. По инерции немного прокатился вперед и остановился.

— Какие у вас в поселке вежливые мальчики, — сказала новой приятельнице Майя. — Видишь, остановились, чтобы с нами поздороваться…

Ни у Романа, ни у Гришки не было никакого желания разговаривать с задиристыми девчонками, но делать было нечего, и они нехотя поздоровались.

Они думали, что подружки пойдут дальше своей дорогой, но те, видно, не спешили: подошли и стали рассматривать мопед.

— Это, конечно, не мотоцикл, но кататься можно, — изрекла Майя.

— Ой, прокатите нас? — пристала Тоня.

Пухлые губы ее обветрились, на щеке царапина, а на запястье красуется широкий браслет, рыжеватые волосы повязаны белыми ленточками, и две куцые косички, наподобие козьих рогов, загибаются в разные стороны. При малейшем движении головы они, как две пружины, начинали дрожать.

Сегодня Майя показалась Роману очень симпатичной: высокий лоб, большие глаза с узкими темными бровями, золотистые волосы спускаются на спину.

— Где ты эту штуку откопала? — поинтересовался Гришка, кивнув на сверкающий на солнце браслет (он не знал, что Тоня выпросила его у Майи на время, поносить).

— Точно такой же браслет носила царица… Эта, как ее… Ну, у нее еще половины головы нет, — с гордостью ответила Тоня.

— Ты хотела сказать Нефертити, — подсказала Майя.

Роман не принимал участия в этом пустом разговоре: он нагнулся над мопедом и обнаружил, что отсоединился резиновый шланг, соединяющий карбюратор с бензобаком. Поставив шланг на место и подкачав бензин, Роман повернулся к девчонкам.

— Садись, — предложил он, взглянув на Майю.

Однако на заднее сиденье взобралась Тоня. Подоткнула с боков полы сарафана и, выставив белые коленки, скомандовала:

— До самой речки и обратно!

— Ишь какой командир, — пробормотал Роман. Ему было бы приятнее, если бы это была не Тоня, а Майя.

— Поехали, — сказала Тоня.

Она упросила прокатить ее не один круг, а три. И когда Роман притормозил, неохотно спрыгнула с мопеда.

— Ух, хорошо! — восхищенно сообщила она подруге. — Вот только жук в щеку залепил…

Роман думал, что теперь настала очередь Майи, но она оживленно разговаривала с Тоней. Взглянув в их сторону, Роман сказал:

— Кто следующий?

— Я в Репино, под Ленинградом, на мотоцикле каталась, — рассказывала Майя Тоне. — На «Яве». Меня прокатил до Зеленогорска и обратно наш сосед по даче Юрик.

— На мопеде тоже хорошо, — ответила Тоня.

— Мы ехали со скоростью сто километров в час… А этот… механизм не внушает мне доверия…

Мопед мелко дрожал, готовый сорваться с места, но девочки болтали, не обращая никакого внимания на водителя. Покраснев, Роман кивнул Гришке, и тот, с одного взгляда поняв приятеля, вскочил на заднее сиденье. Роман дал газ, и, мопед, рассыпав по всей улице оглушительный треск, понесся по дороге.

— Зря не поехала, — взглянула на подружку Тоня. — Ромка гоняет, как ветер…

— Важный такой… — усмехнулась Майя.

— Он не важный, он гордый, — сказала Тоня. — Я видела, он хотел тебя прокатить.


КАК СПАСТИ ЛЕС?

Святослав Иванович Храмовников не мог усидеть на месте. Он расхаживал по кабинету директора леспромхоза и говорил, говорил, размахивая руками. На письменном столе поверх бумаг лежали пробирки с лесными вредителями. В раскрытое окно влетела пчела и, облетев большую комнату, стала кружиться над головой Храмовникова. Тот дергал головой, отмахивался от пчел и продолжал говорить.

Петр Васильевич Поздняков, откинувшись на спинку кресла, слушал. На загорелом лбу его собрались морщины. Глаза директора прищурены, и не поймешь, внимательно он слушает или думает о чем-то своем. Он ни разу не перебил Храмовникова, а когда тот наконец выдохся и замолчал, сунул погасший окурок в пепельницу, достал из смятой пачки папиросу, закурил. В этот момент Святослав Иванович, отмахиваясь от назойливой пчелы, задел ее, и пчела шлепнулась на серую папку, лежавшую перед директором. Поздняков спокойно взял двумя пальцами пчелу и выпустил на волю.

— Не боитесь? — спросил Храмовников.

— Я умею с ними обращаться, — улыбнулся Поздняков. — У меня в огороде четыре улья. Приходите как-нибудь вечерком, чаем с медом угощу.

— М-да, — снова нахмурился Святослав Иванович, — чай это прекрасно, но что вы намерены с лесом делать?

— Пилить, — спокойно ответил директор. — Такое наше лесорубовское дело: валить лес и выполнять государственный план. За это нам благодарности, премии, ордена-медали дают.

— Но вы не выполняете элементарных правил охраны и сохранения молодой поросли, которая должна вырасти на вырубке.

— Лесхоз отводит нам делянки, мы их вырубаем, а дальше не наша забота, — ответил директор.

— А чья же?

Поздняков пожал плечами и мельком, чтобы не обидеть старика, взглянул на ручные часы. Лицо его стало озабоченным, однако он и вида не подал, что очень спешит. У конторы уже давно дожидался его «газик». Директору нужно было побывать на дальней делянке. Там вышел из строя трелевочный трактор и заело лебедку. В «газике» уже сидел механик.

— Не наше это дело заниматься восстановлением леса, — повторил директор. — На это есть лесхоз.

— Но вы заражаете лес вредителями, — снова загорячился Святослав Иванович. — Можно ведь вырубки оставлять чистыми?

Послышался резкий гудок клаксона: механик сигналил, дескать, пора ехать. Петр Васильевич выглянул в окно и кивнул: мол, скоро выйду.

— У меня все люди наперечет, — устало сказал директор. — Каждый на своем месте. Откуда же я возьму рабочую силу, чтобы расчищать порубки, жечь отходы, бороться с вредителями? Да у нас и химикатов-то нет. И в бюджете статьи такой не существует: приобретение химикатов! Поймите вы, наконец, товарищ Храмовников, я бессилен что-нибудь сделать, хотя и прекрасно вас понимаю. Летом жечь сучья мы не имеем права: запрещает противопожарная инспекция, а зимой жжем, ребята нам помогают… Вам не кажется, что наш разговор напоминает беседу профессионального охотника с членом общества охраны животных? Охотнику говорят: снимайте со зверя шкуру, раз вам она так нужна, но зверя не убивайте!..

— Лес заражен, — сказал Святослав Иванович. — И если немедленно не начать борьбу, вредители уничтожат сотни кубометров здорового леса. Это хуже пожара.

— Вы преувеличиваете опасность, — улыбнулся Поздняков.

— В лесхозе мало людей, — сник Храмовников. — Единицы. Лесники не справляются со своими прямыми обязанностями. На несколько десятков гектаров леса один лесник! Да что он сделает?

За окном просигналили несколько раз подряд. Поздняков поднялся с кресла, развел руками, дескать, и рад бы еще с вами поговорить, но…

Они вместе вышли из кабинета. Петр Васильевич пожал руку Храмовникову и сел за руль. Лицо у него было смущенное: он понимал ученого, но помочь ему ничем не мог. Прежде чем тронуть машину, он взглянул на него и сказал:

— Зайдите к учителю физики. Он член общества охраны природы, вы поймете друг друга…


Пока Святослав Иванович говорил, по привычке расхаживая по комнате, Василий Васильевич сидел на промявшемся диване и мастерил из бумаги кораблик. С тех пор как пришел Храмовников, их уже штук пять выстроилось. Учитель физики — худощавый, высокий человек с длинным, узким лицом и светлыми зачесанными назад волосами. Когда он встает, то головой почти касается притолоки. Руки у него большие, мозолистые. Многие физические приборы в школе Василий Васильевич сделал вместе с ребятами.

На полу, застланном домоткаными половиками, — учитель физики снимал комнату у одинокой старухи, — раскрытые чемоданы. Дверцы старинного резного шкафа распахнуты. На плечиках — белые рубашки, костюм. Чувствовалось, что человек собирается в дорогу. Кстати, за этим занятием и застал его Храмовников.

Когда на подоконнике выстроились в ряд, как семь слоников, семь корабликов мал мала меньше, Святослав Иванович закончил горячую речь в защиту леса.

Василий Васильевич поднял на него глаза удивительно синего цвета. Они придавали немолодому лицу мальчишеский вид. И сам учитель был похож на провинившегося школьника. Скомкав очередной недоделанный кораблик, он бросил его на стол и встал во весь свой гигантский рост. И хотя он сразу стал на две или три головы выше старичка, вид у него был виноватый.

— Дорогой Святослав Иванович, — густым басом сказал Василий Васильевич. — Вот что я сейчас сделаю: уберу вещи в чемодан и позвоню на станцию, чтобы мой билет немедленно продали. Никуда я не поеду, и сейчас же соберем ребят. Создадим школьное лесничество. У меня давно возникла эта идея, да весна, экзамены. Мы с ребятами зимой жгли сучья после валки леса. Весной ребята дружно заготовляли для лесничества шишки на семена.

— Видел, как они собирали, — усмехнулся Храмовников. — Оставили после этой чудовищной операции десятки искалеченных деревьев!

— Наверное, больше всех виноват я, — честно признался Василий Васильевич. — Живем в лесу, печки топим ядреной березой. Привыкли к лесному богатству и не смотрим ни под ноги, ни по сторонам.

— Насчет школьного лесничества — это вы здорово придумали, — одобрил Святослав Иванович. — Пусть ребята почувствуют себя хозяевами леса.

— Я им все время толкую про то, как леса аккумулируют солнечную энергию на планете.

Во всем мире леса несут службу по охране, регулированию и защите воды… На примере нашей пересыхающей Уклейки объясняю: она оскудела оттого, что вырубили лес… А в это время на дальних и близких делянках визжат пилы, стучат топоры, рычат моторы лесовозов, и мимо поселка днем и ночью идет на станцию деловая древесина.

— Не спорю, трудная у вас задача, — сказал Храмовников. — Но они должны понять, что мы стараемся сохранить лес для них, и ребята должны помогать взрослым. Вернее, делать то, что не успевают лесорубы: восстанавливать лес, сжигать сучья, зараженные вредителями, уничтожать их ядохимикатами!

Василий Васильевич подошел к столу и стал перебирать пробирки. Иногда он то одну, то другую рассматривал на свет. И синие глаза его озабоченно щурились.



— Я не подозревал, что это так далеко зашло… — сказал Василий Васильевич


— Я и не подозревал, что все это так далеко зашло… — сказал он. — Ну что ж, будем ковать железо, пока горячо!

— А куда вы собрались ехать? — мягко спросил Святослав Иванович.

Василий Васильевич захлопнул чемодан и ногой задвинул его под кровать, сгреб со стола приготовленные галстуки, носки и бросил в ящик шкафа.

— Это уже не имеет значения, — улыбнулся он.

Во время ужина Роман услышал за окном негромкий свист.

— Поесть не дадут, — проворчала мать. — Гришка, небось?

Роман запихал в рот остаток творожной ватрушки и поднялся из-за стола. Отец прихлебывал из большой белой кружки чай и весело поглядывал на сына. На лбу его выступили мелкие капли пота. Отец любил чаевничать.

— Приезжий, что живет у Пивоварихи, к нам сегодня на делянку заявился, — рассказывал отец. — Говорит, какой-то опасный вредитель напал на деревья. Уговаривал, чудак, уничтожить его… Это как же мы будем его уничтожать?

Роман сунул ноги в сандалии и выскочил за дверь. Каково же было его удивление, когда вместо Гришки он увидел под березой у изгороди Майю.

— Меня послали за тобой, — сказала девочка.

Она произнесла это так, что можно было понять: мол, если бы не попросили, она ни за что бы не пришла.

— Я знаю, твой дедушка послал, — сказал Роман. — Если что починить, так я инструмент захвачу.

— Не понадобится.

Роман взглянул на мопед, прислоненный к забору, но Майя перехватила его взгляд и сказала:

— Это же рядом.

— Послушай, свистни еще раз, — попросил Роман. Ему не верилось, что это она свистела.

— Не под окном же? — улыбнулась Майя.

Они отошли от дома, и она, вложив два пальца в рот, глядя на него смеющимися глазами, пронзительно свистнула, совсем как мальчишка. Роман тоже свистнул. На другом краю деревни залаяла собака.

— Я громче, — с удовлетворением заметил Роман.

— Громче, — подтвердила Майя.

Кое-где на сумеречном небе зажглись первые звезды. Прямо над лесом ярко сияла Венера. Узенький золотой серп месяца нацелился острым концом на речку Уклейку. Где-то за околицей в сгустившейся синеве играла гармошка. Девичьи голоса в лад пели. И песня была грустная.

Высокая девчонка в светлых брюках неслышно ступала рядом с Романом, и в глазах ее был какой-то странный блеск. Будто они вобрали в себя частицу неба. Обычно насмешливая и резкая, сейчас Майя была тихой и задумчивой.

— Вчера ночью, когда все заснули, я потихоньку встала и вышла за калитку, — сказала она. — Здесь так тихо. В городе никогда не бывает так тихо. Одна я и ночь. И лес, темный, таинственный, так и манит к себе… Мне было страшно, но я пошла.

— В лес? — подивился Роман.

— И знаешь, кого я там встретила?

— Лешего? — усмехнулся Роман.

— Ежа. И он ничуть меня не испугался. Даже не свернулся в клубок. Я просунула под него ладони — шерстка у него мягкая-мягкая — и принесла домой… Гектор сначала рычал на него, а сейчас ничего, кажется, стал терпеть его…

— Хочешь, я тебе лисье логово покажу? — вдруг сказал Роман.

Майя остановилась и посмотрела ему в глаза.

— Покажи, — почему-то шепотом сказала она. — Сейчас, ладно?

— А как же дедушка?

— Да, он ждет… — вспомнила Майя и отвернулась.

Навстречу им от дома бабки Пивоварихи катился белый с черным клубок. Это Гектор радостно встречал их.


ХОЗЯЕВА


На травянистом берегу Уклейки собрались тридцать пионеров. Роман на мопеде объездил весь поселок и оповестил ребят повзрослее, что в полдень на берегу речки под старой березой состоится важный разговор с Василием Васильевичем и ученым. О чем разговор — до поры до времени помалкивал.

Орнитолог принес с собой пробирки и показал ребятам вредителей, потом рассказывал о лесе и его влиянии на жизнь планеты. Затем Василий Васильевич рассказал, как по всей стране создаются школьные лесничества. Их уже более четырех тысяч. Юные лесничие приносят огромную пользу стране: борются с браконьерами, ухаживают за лесом, уничтожают вредителей, берут под охрану муравейники, птиц, животных… Сегодня ребята собрались, чтобы создать свое школьное лесничество в поселке Погарино. В общем, отныне стать хозяевами леса. Последние слова учителя физики были такими:

— Теперь вы, ребята, знаете, что лес в опасности. Вы хозяева леса, можете спасти его от большой беды. Я и Святослав Иванович тоже примем все необходимые меры для спасения леса, но мы надеемся и на вашу помощь.

На лужайке загудели. Когда снова стало тихо, Василий Васильевич предложил избрать совет и председателя школьного лесничества.

Ребята назвали шесть человек.

— А кого изберем председателем? — спросил он.

— Известно, кого, — сказал Виталька Гладильников. — Ромку Басманова. Кого же еще?

— Он в лесу как дома, — поддержали пионеры. — И со зверями дружит…

Все проголосовали за Басманова. Василий Васильевич положил руку на плечо Романа:




Взрослые ушли, а ребята остались

— Действуй, председатель.

Взрослые ушли, а ребята остались. Роман предложил всем разбиться на четыре бригады и назначить старших. Первую возглавит он, вторую — Виталька Гладильников, третью — Никита Поздняков, а четвертую… Роман предложил Гришку Абрамова. Но тут вскочила Тоня Яшина. На круглых щеках — румянец.

— Что же такое получается! — возмущенно сказала она. — Девочки, выходит, не могут быть старшими?

— Безобразие! — поддержали ее девочки.

Их было двенадцать. Даже Маша Кошкина пришла. Среди них была и Майя.

Роман досадливо поморщился.

— Ладно, выбирайте сами старшего… то есть старшую, — предложил он.

Девочки, собравшись в кружок, шепотом посовещались, и Тоня объявила:



Девочки, собравшись в кружок, шепотом совещались.


— У нас будет своя девчоночья бригада, и мы вызываем вас на соревнование.

В списках Романа девочки были распределены по всем бригадам. Что греха таить, девочки работать умели и ничуть не уступали мальчикам.

Он стал было возражать, но девочки дружно стояли на своем. Взгляд Романа остановился на Майе.

— Тоня права, — сказала она.

— Не уступай им, Роман! — крикнул Гришка, которому хотелось стать бригадиром.

Хорошо сказать не уступай! Разве девчонок переспоришь?

И Роман махнул рукой, мол, поступайте, как знаете… Только спросил, кто у них будет старшей?

— Тоня Яшина, — дружно ответили девочки.

Наступление на вредителей леса решили повести так: договориться с лесничеством и с понедельника на всех старых делянках начать жечь сучья и гнилье, разумеется, соблюдая меры предосторожности. Лес сухой, и, подуй не в ту сторону ветер, может пожар заняться. Затем станут опрыскивать деревья жидкостью, которую в ближайшее время доставят из района. Василий Васильевич обещал, что поднимет на ноги все районное начальство и, возможно, пришлют самолет, который с воздуха будет распылять ядохимикаты.

В понедельник сбор в восемь утра на этом же месте.

Ребята не торопились расходиться. Девочки, окружив свою бригадирку, что-то выясняли. Среди них выделялись Майя и Маша Кошкина. В отличие от тоненькой и изящной Майи Маша была рослой и угловатой. На солнце пламенели ее рыжие волосы. Черные очки скрывали небольшие светлые глаза с белыми ресницами. На скулах и щеках коричневые веснушки. Они не проходили у Маши и зимой.

Гришка надулся и в сторонке строгал перочинным ножиком суковатую палку. Изредка бросал сердитые взгляды на приятеля. Роман незаметно развел руками, мол, вон как все обернулось…

— Роман, поучи на мопеде? — попросил Виталька. — Члены школьного лесничества должны уметь ездить… А вдруг пожар.

Ребята поддержали его предложение. Роман и Гришка переглянулись; они и сами-то еще не успели сбить охоту… Вчера ведь только опробовали мопед.

Однако делать было нечего, и Роман взялся за обучение: рассказал, как запускать мотор, как включать сцепление, как тормозить, а остальное — как на велосипеде.

Первым вызвался совершить пробную поездку Виталька Гладильников. Роман несколько раз показал ему, как все нужно делать. Придерживая за седло, дал проехать немного.

— Я сам! — торопился блеснуть перед ребятами своими успехами Виталька.

Уселся в седле, вцепился в руль и, зажмурив глаза от волнения, будто впервые собрался стрелять из ружья, сказал:

— Отпускай!

Роман, поддерживающий мопед, с разбегу подтолкнул его, и Виталька, проехав зигзагом метров десять, круто свернул в придорожную канаву, пулей вылетел из седла и зарылся носом в конский щавель. Мопед упал набок, заднее колесо со свистом крутилось, разбрасывая во все стороны землю с травой. Никелированные спицы радужно сверкали.

Мальчишки подбежали. Гришка поспешно выключил мотор и, вытащив мопед из канавы, стал внимательно осматривать его.

— Руль свернул и сигнал повредил, — пробурчал он, даже не взглянув на Витальку.

— Скачет этот мопед, как козел, — оправдывался Виталька, искоса поглядывая на задумчиво стоявшего под березой Романа.

В руках у него брезентовая сумка с инструментом. Он уже и не рад был, что согласился обучать ребят езде на мопеде. Небось два-три раза загремит на землю… Ладно бы только сам, так и машину покалечат!

Как ни удивительно, быстрее всех научился ездить на мопеде Лешка Дьяков. Правда, у него ноги длинные, до земли достают, так что упасть ему просто невозможно. По прямой Лешка ездил, как бог, а вот с поворотами у него получалось не очень. Замедленная реакция.

Закончив ремонт, Роман поставил мопед к березе и объявил перерыв. Девочки уже давно ушли. Майя пристально посмотрела Роману в глаза, и у него осталось ощущение, что она хотела что-то важное сообщить ему. Но не бежать же ему на виду у всех за ней следом и спрашивать?..

Все проехали на мопеде по одному кругу. Когда же снова на седло взобрался Виталька, у Романа екнуло сердце: не покалечил бы машину опять! Сидел Гладильников в седле, сгорбившись, напряженно. Роман поддерживал его, пока мопед не набрал скорость.

— Поехал! — свистящим шепотом сказал Виталька.

Проехав по прямой сотню метров, он вдруг круто повернул к одинокой толстой березе на обочине и врезался в нее. Переднее колесо сплющилось в лепешку, фара рассыпалась вдребезги. Виталька отделался приличной шишкой, которая, будто рог у молодого козленка, выросла у него на лбу прямо на глазах. Потирая шишку, он стоял у березы и задумчиво смотрел на покалеченный мопед.

— Всего одна береза-то и стояла у дороги… — заметил Роман, поднимая мопед.

— Была бы другая, он еще раньше свернул бы, — сказал Гришка. — Чего это ты, решил пойти на таран?

— Наверное, из меня не получится мотоциклист, — вздохнул Виталька. — Любой предмет на дороге притягивает меня, как магнит.

Роман прислонил мопед к березе и сел на траву. Подошедшие ребята набросились с упреками на Гладильникова.

— Откатались, братцы, — сказал Роман. — Эту восьмерку и за день не выправишь.

— У меня есть фара от старого отцовского мопеда, — сказал Виталька. — Подойдет?

— Тащи, — сказал Роман.

Виталька уже было ринулся в сторону поселка, но Роман остановил его.

— Не к спеху, — заметил он. — Вечером принесешь.

Ребята расселись вокруг Романа. Настроение было испорчено.

— По домам, что ли? — поднялся Лешка Дьяков.

— Придешь в понедельник? — взглянул на него Роман.

— Я, как все, — сказал Лешка.

У дома Тони Яшиной Роман встретил Майю. Гришка и Виталька с мопедом ушли вперед, и Роман столкнулся с ней нос к носу.

— Проводи меня, — попросила Майя.

Она была тихой и серьезной. Куда делась ее былая насмешливость. И посмотрела на Романа как-то странно, будто впервые увидела его. Возможно, так оно и было.

— А ты умеешь с ребятами разговаривать, — сказала она, шагая рядом. — Не зря тебя председателем выбрали.

— Что же это мы тебя ни в какую бригаду не включили? — пытливо взглянул на нее Роман. — Ты ведь не собираешься оставаться в стороне?

— Я же говорю, ты хороший организатор, — улыбнулась она.

Майя пристально посмотрела ему в глаза. Он моргнул и отвел свои.

— Почему ты, Роман Басманов, притворяешься? — спросила она. — Ты ведь хочешь, чтобы я работала в твоей бригаде.

Роман опешил.

— У нас каждый человек на счету… — не очень убедительно промямлил он.

— Я знаю, как вредителей уничтожать, — сказала Майя. — Но вот как научить тебя говорить то, что думаешь, не знаю.

Роман смутился: ни одна еще девчонка так с ним не разговаривала. Он собрался ответить, но они уже подошли к дому бабки Пивоварихи, и Гектор, выскочив из калитки, стал прыгать вокруг них.

— Завтра утром пойдем в лес, — сказала она. — Ты обещал мне показать лисье логово. И…

— Больше я ничего не обещал, — перебил Роман.

— Я жду! — улыбнулась девочка.

И, хлопнув калиткой, ушла. За ней умчался и Гектор.


ДОЖДЬ

Роман удивился, увидев у калитки тоненькую фигурку Майи. Гектор весело подбежал к нему, обнюхал ноги. Роман потрепал его за шею и подошел к девчонке.

— Может, лучше завтра? — сказал он. — Дождь будет.

— С чего ты взял? — удивилась девочка, взглянув на тихое небо.

Не прошли они и километра, как стало накрапывать. Дождь был до того мелкий, что его и не видно, зато хорошо ощущаешь: влажным стало лицо, одежда, заблестели волосы.

Они идут по узкой лесной тропинке к лисьему логову. То обгоняя их, то отставая, рядом бежит Гектор.

У логова Роман попросил Майю взять фокстерьера на руки. Устроились под маленькой елкой.

Так и не вылезли на поляну лисята. Наверное, почуяли чужих. А может быть, в дождь им уютнее в теплой норе. Спят лисята, свернувшись в рыжие пушистые клубки, и видят свои звериные сны. А того и не знают, что извечный их враг фокстерьер совсем рядом…

Роман показал Майе и Черное озеро.

— Какие чудесные лилии, — сказала Майя, глядя на озеро. Роман молча разделся, прямо с берега бухнулся в воду, вызвав суматошное волнение Гектора. Наверное, решив, что человек тонет, фокстерьер бросился спасать его. Роман одну за другой рвал скользкие лилии, а Гектор плавал вокруг и передними лапами молотил по воде, брызгая в лицо.

— Смешной ты, — сказала Майя, когда Роман протянул ей пучок белоснежных лилий на длинных коричневых стеблях.

— Почему смешной? — спросил Роман, одеваясь.

— Наверное, вода холодная?

— Как парное молоко, — улыбнулся он. — В дождь всегда вода теплая.

Вдалеке прозвучал глухой выстрел. Вслед за ним — другой.

Гектор насторожился. Над ребятами с криком пролетели две сороки, пронесся дикий голубь витютень.

— Кого-то убили, — сказала Майя.

— Пойдем поглядим? — предложил Роман. — Охота запрещена, стрелять мог только браконьер.

— Дедушка говорит, что в наше время птиц и животных могут убивать только варвары, люди без сердца, — сказала Майя.

— А волков? — спросил Роман.

— Волки тоже приносят пользу. Там, где полностью истребили волков, уменьшилось поголовье лосей и оленей. Волки ведь в основном уничтожают слабых животных, сильные убегают от них. Мне очень больно, когда люди убивают птиц и животных.

Гектор оглушительно залаял и устремился вперед.

Роман и Майя увидели парня в мокрой брезентовой куртке, в болотных сапогах. Он отбивался от наседавшего на него фокстерьера.

— Я могу невзначай и зашибить, — увидев их, сердито сказал парень. — Угомоните этого черта! Махонький, а налетел, как овчарка…

Это был Егор Пестрецов. За спиной у него дулом вниз — охотничье ружье. Значит, это он стрелял.

Майя схватила за ошейник рассвирепевшего Гектора.

— Чего это вы в дождь шляетесь по лесу? — насмешливо взглянул на них Егор.

— Разве нельзя? — спросила Майя.

— Наладил мой мопед? — не удостоив девчонку ответом, повернулся к Роману Егор.

— Он теперь не твой, — сдерживая гнев, ответил Роман.

— Это вы стреляли? — спросила Майя.

Егор посмотрел на девочку своими немного косящими глазами, будто увидел ее впервые.

На губах непонятная усмешка. Никогда не поймешь, что у этого парня на уме…

— Зачем тебе это знать? — сказал он. — Чего это вы со своим смешным стариканом нос суете не в свое дело? Тому не нравится, что лес рубят, этой… — Егор запнулся, не зная, как ее назвать, — что стреляют в лесу. Лec-то наш, голубушка. Наш, кровный, Погаринский… А вы откуда тут взялись? Из Питера? Вот поезжайте туда и командуйте. А тут у нас свои порядки, пташка ты сизокрылая!

— Вы нехороший человек, — сказала Майя и отвернулась, успокаивая вертевшегося волчком в ее руках Гектора.

— Скажи спасибо, что не прибил собачонку-то, — ответил Егор. — Чего она налетает, как оглашенная?

— Она хороших людей не трогает, — сказала Майя.

— Дура она, — убежденно сказал Егор Пестрецов. — Бросается на человека с ружьем. Умная собака и близко не подойдет…

Встреча с Пестрецовым поселила в сердце Романа смутное беспокойство.

Уходя, Егор снова остановил на нем свой тяжелый взгляд.

— Не нашел я сетку-то, — сказал он. — Как в воду сгинула… Истинно в воду! Поспрашивал я народ… Никого в то утро не было на озере, кроме тебя… А сетка-то новая, капроновая. Полсотни, как одну копеечку, отдал за нее… Куда ж она подевалась, Роман?

— Почем я знаю? — пожал плечами Роман. — Я ее не караулил.

— А ты припомни… — посоветовал Егор. — Может, ненароком и наткнулся на сетку-то… Бывает такое: пропадет сетка, а потом снова на том же месте окажется… Я на озеро-то заглядываю, все думаю: должна сетка объявиться. Куда ж ей деваться? Кроме своих, на озере-то никого не видно. А свои со мной ссориться не станут…

Ну, бывайте здоровы, юные натуралисты. — Он с ухмылкой взглянул на Майю, все еще державшую Гектора: — Крепче держи! Ненароком вырвется и разорвет меня на куски… — громко хохотнул и ушел, немного косолапя.

— Ты боишься его? — спросила Майя и отпустила Гектора.

— Сетку его я утопил… — неожиданно признался Роман.

— Ты не умеешь врать, — сказала Майя. — Я сразу поняла, что это твоя работа.

— Думаешь, он догадался?

— У него такие злые глаза, а сам улыбается, — сказала Майя.

— Егор никому ничего не прощает… — вздохнул Роман.

И снова они идут в глубь леса. Роман впереди, за ним Майя. Гектор замыкает шествие. Девочке хочется спросить Романа, что это за лиловые цветы меж маленьких елок, но вокруг такая тишина, и ей не хочется ее нарушать. Даже Гектор вот уже с полчаса ни разу не тявкнул.

Шея у Романа загорела, густые черные волосы косицей спускаются на воротник клетчатой рубахи. На затылке, ближе к правому уху, небольшое, с копейку, светлое пятнышко. Старый шрам. Плечи широкие. Идет Роман легко, бесшумно, но почему-то руками размахивает. И от этого лопатки так и ходят. Через плечо брезентовая сумка. Что у него в сумке? Наверное, еда какая-нибудь? Майя с удовольствием присела бы на полянке под толстой елью и перекусила. Сколько они уже в лесу? Часа два, три? Девочка уже и счет времени потеряла. В лесу время не ощущается. Кругом столько интересного, что глаза разбегаются!

Роман остановился и взглянул на девочку. Лицо у него серьезное, чувствуется, что он волнуется.

— Ты останешься здесь с Гектором, — сказал он. — Только не отпускай его!

— Ты думаешь, он придет? — спросила Майя.

— Держи крепче, — сказал Роман.

Отойдя на другой конец поляны, он стал на черный пень и несколько раз свистнул. Подождал немного и снова свистнул. Стал прислушиваться.

Так прошло несколько минут.

Майя ничего не слышала, но Роман помахал рукой, чтобы отошла подальше. И Майя поняла: Тришка пришел! Учуял его и Гектор, ощетинился и зарычал. Девочка зажала ему морду ладонью и спряталась за толстое дерево. Пес оцарапал когтями ей руку, но Майя еще сильнее прижала его к себе.

Она выглянула из-за дерева и увидела Тришку. Он стоял на задних лапах и обнюхивал Романа. Рядом с огромным медведем мальчишка казался хрупким и маленьким.

Роман достал из сумки угощение, и Тришка, причмокивая, стал есть. Иногда он поднимал большую голову с крошечными круглыми ушами и посматривал в сторону Майи. Когда пасть его широко раскрывалась, были видны крепкие желтоватые клыки. Тришка ел, а Роман гладил его, похлопывал по плечам, выбирая сосновые иголки из густой темно-бурой шерсти.



Роман обвил шею Тришки желтым ремнем с металлическими украшениями.


Майя видела, как Роман достал из сумки желтый ремень с блестящими металлическими украшениями и обвил им шею зверя. Тришка ничего не замечал. Он громко хрумкал сахаром, и из пасти его текла слюна. Роман застегнул ошейник, просунул между шеей медведя и ремнем руку: не туго ли?

А потом случилось совсем неожиданное: Тришка мягко повалился на зеленоватый мох и стал кататься, как обыкновенная собака. Все четыре лапы он поднял вверх, оскалил морду, будто улыбался, и манил лапой Романа, приглашая поиграть. Наконец, ему это занятие надоело, он поднялся и снова подошел к мальчику. Вот он присел, лапой дотронулся до ошейника, фыркнул и попытался стащить его, но ошейник не поддавался. Роман стал что-то говорить, гладить Тришку, и тот позабыл про ошейник. Вытянул морду, лизнул мальчишку в лицо. Роман выгреб из сумки остатки угощения и протянул медведю. Тот радостно хрюкнув и снова принялся за еду.

— Иди, Тришка, иди! — уговаривал Роман.

Однако медведь непонимающе смотрел на него и не двигался с места. Он привык провожать своего друга до лисьей поляны.

И когда Роман, попрощавшись с ним, пошел прочь, Тришка, переваливаясь, засеменил за ним. И в этот момент из рук Майи с визгом вырвался Гектор…

Майя в ужасе закрыла глаза. Все, сейчас Тришка его разорвет! Она услышала громкий лай, затем угрожающее ворчание и резкий голос Романа: «Гектор! Нельзя!»

Открыв глаза, она увидела ощетинившегося Гектора на руках Романа. Поднявшийся на дыбы медведь осторожно его обнюхивает. И что удивительно, пес даже не вырывался из рук. Словно медведь его загипнотизировал. Лишь вздыбленная шерсть и оскаленная морда выдавали его волнение.

Тришка легко опустился на все четыре лапы и, не обращая больше внимания на Гектора, вперевалку зашагал рядом.

— Что же ты не сказал, что мы пойдем к Тришке? — упрекнула Майя. — Я взяла бы для него чего-нибудь вкусненького.

— В другой раз, — улыбнулся Роман.

Тришка, услышав свое имя, взглянул на девочку совсем как человек, потом на Романа, и Майя и Роман рассмеялись. Но медведю это не понравилось, и он легонько подтолкнул Романа носом, мол, я могу и обидеться…

— Я не хочу, чтобы он опять привыкал к людям, — сказал Роман, нахмурившись. — Его уже пытались убить… А за что? Возьмет иногда и придет в поселок, а там переполох. Недавно опять двух женщин напугал.

— Поэтому ты и ошейник на него надел?

— Я специально приклепал блестящие бляхи, — сказал Роман, — чтобы издалека было заметно.



РАЗГОВОР НИКИТЫ ПОЗДНЯКОВА С ОТЦОМ


Петр Васильевич Поздняков заглянул в раскрытый улей. В руках у него дымокур. Когда пчелы начинали недовольно гудеть и пытались взлететь, он окуривал их едким синим дымом. Дымокур попискивал, как гармошка. Пчелы сразу становились смирными и вяло ползали по рамке.

Никита стоял в стороне и наблюдал за отцом. Он пчел не боялся, тем более что после заката солнца они вялые и неохотно покидают улей. Да и то ненадолго: покружатся вокруг и снова в свой домик.

Отец стащил с головы предохранительную сетку, отложил дымокур. Двумя пальцами осторожно снял с головы запутавшуюся в волосах пчелу и посадил в летку нового деревянного улья. От сетки на лбу осталась красная полоска. Поздняков-старший присел на низенькую скамейку, на которой любил вечером, повозившись с пчелами, покурить.

Скамейка была коротенькая, только для одного, и Никита уселся на осиновый чурбак, на котором отец сколачивал улей. Отец закурил, и в небо потянулась тоненькая синяя струйка.

— У тебя неприятности? — спросил Петр Васильевич. Он уже давно заметил, что Никита чем-то озабочен, то и дело бросает на него пытливые взгляды, но молчит.

— Я хотел стать лесорубом, как и ты… — задумчиво сказал Никита.

— А теперь?

Отец и сын всегда говорили друг другу правду.

— А теперь я не хочу быть лесорубом, — твердо сказал он.

Отец отвернулся и, нагнувшись, посмотрел в щель нового улья. Потом приложил ухо к дощатой крышке.

— Гудят, — улыбнулся он. — На новом месте устраиваются… Может, завтра покрасишь улей?

— Завтра с утра мы идем на старые делянки жечь сучья, которые вы оставили…

— Что ж, дело хорошее, — сказал отец.

— В далекой древности лесов на планете было куда больше, но люди и тогда сохраняли их, оберегали. На Мадагаскаре триста лет назад человеку, который срубил дерево в лесу, на этом же пне отсекли голову…

— С Храмовниковым беседовал? — улыбнулся отец.

— Папа, если человек вырубит леса, ни животные, ни люди не смогут жить на земле!

— Никто не собирается вырубать весь лес под корень.

— Профессор сказал, что планета «облысела». И нерадивые леспромхозы тоже наносят урон русскому лесу… Мы будем уничтожать вредителей. И сжигать сучья, что остаются после вас…

Петр Васильевич долго молчал, задумчиво глядя на зубчатую окаемку бора. Закатные краски над лесом бледнели. Вдоль леса к речке пролетели два хохлатых чибиса. Когда кончается длинный летний день, а ночь еще не наступила, всегда стоит прозрачная тишина. Дневные птицы уже умолкли, ночные еще не решаются подать голос.

— Я слышал, Василий Васильевич даже в отпуск не поехал, — сказал отец.

— Он нам ничего не говорил.

— А сможете ли вы опыливать деревья? Это сложно и небезопасно.

— Не боги горшки обжигают, — ответил сын.

— Ты у меня становишься взрослым, — улыбнулся отец.

— Мы уничтожаем вредителей, — сказал Никита и пытливо посмотрел на отца.

— Можно подумать, что я тебя стану отговаривать, — сказал Петр Васильевич. — Большое дело сделаете, если всерьез за это возьметесь… Я боюсь одного: как быстро загорелись, так быстро не остыли бы. Борьба с лесными вредителями требует и времени и терпения. Были вы хоть раз на старых делянках? Видели, как прижились ваши саженцы?

— Василий Васильевич сказал, что мы хозяева леса. И мы не дадим в обиду свой лес.

— Объявишь мне войну? — усмехнулся отец.

— А запретят когда-нибудь лес рубить?

— Запретят, — сказал отец. — В таких масштабах. Сколько железная дорога забирала древесины — все шпалы делались из дерева. А телеграфные и электрические столбы? Теперь все это из железобетона. Лес будут рубить, но культурно и для самых необходимых нужд, а не для спичек… Пластмасса и другие синтетические материалы заменят многие изделия из дерева.

— Тогда ты останешься без работы?

— Я столько срубил деревьев, что даже если до конца жизни буду сажать молодняк, и тогда не рассчитаюсь с лесом. А вообще и на мой и на твой век леса в стране хватит…

— А потом?

— Что потом?

— Святослав Иванович говорит, что нужно смотреть дальше. После нас тоже будут жить люди. И они уже никогда не увидят мамонтова дерева. Этих деревьев даже в заповедниках нет, их вырубили.

— Неплохо просветил вас Храмовников, — смущенно сказал отец. — Ловко и меня ты поддел.

— Папа, а ты нам поможешь?

Петр Васильевич взглянул на усыпанное звездами небо, поднялся со скамейки и подошел к улью. Приложив ухо к стенке, послушал.

— Бурлят, — сказал он. — Надо чуть свет встать посмотреть — чего доброго весь рой может сняться и улететь…

— Святослав Иванович показывал нам этих жучков, — думая о своем, сказал Никита. — Малюсенькие, а какой вред от них! Огромные деревья убивают на корню.

— Я завтра позвоню на склад удобрений, — сказал отец. — Если есть у них подходящие ядохимикаты, попрошу, чтобы отгрузили нам несколько пакетов… Утром в район две наши машины пойдут, вот и захватят. Вчера Храмовников называл эти ядохимикаты, да из головы вон! Трудные названия…

— Я сбегаю к профессору! — сорвался с места Никита. — Запишу все и тебе принесу.

— Поздно уже…

— Я быстро! — воскликнул Никита и, перепрыгивая через капустные рядки, помчался к калитке.

Петр Васильевич задумчиво посмотрел ему вслед. Не на шутку растормошил Храмовников ребят… Рано или поздно перед ними придется держать ответ.

Из леса доносились резкие птичьи крики. Месяц облил черные замшелые крыши домов желтовато-серебристым светом. Веретенообразное облако еще больше вытянулось, заостренный конец налился густой синевой.

Тихо в Погарино.

КОСТРЫ


На красноватых, свежеспиленных осиновых пнях сидят Святослав Иванович Храмовников и учитель физики Василий Васильевич. На коленях у них промасленные пакеты с бутербродами, в руках бутылки с молоком. Перед ними простирается недавно вырубленная делянка с ворохами обрубленных веток. Листья и иголки пожелтели, ошметки разноцветной коры усыпали землю. Пни источают горьковатый запах, и над ними вьются бабочки, пчелы. Мальчишки и девчонки расчищают делянку: стаскивают в кучу разбросанные вокруг пней ветви, железными и деревянными граблями сгребают в вороха гнилье, листья, сучки.


По совету Василия Васильевича отходы древесины ребята сложили посередине делянки.


Ребята уже пообедали и азартно таскали ветви в кучу. По совету Василия Васильевича отходы древесины сложили посередине делянки, однако поджигать кучу учитель физики пока не разрешал.

— Пришли все, — кивнул на работающих мальчишек и девчонок Василий Васильевич. — Здорово вы их разбередили!

— Вы знаете, — сказал Храмовников, — когда я стащил вашего Романа Басманова чуть ли не за ногу с дерева, которое они обкорнали, и увидел его глаза, то сразу понял: на этого парнишку можно положиться… И я рад, что не ошибся!

— Его ребята уважают, — поддержал Василий Васильевич. — Дельный парень, а ребята это хорошо чувствуют. И потом, у него золотые руки: любую вещь может отремонтировать. У меня в кабинете физики вышел из строя сложный электрический прибор, так что вы думаете? Басманов четыре дня провозился с ним и сделал.

Храмовников кивнул на Майю, что-то говорившую Роману. Тот, улыбаясь, достал из-за пазухи оставшиеся после обеда бутерброды и один протянул ей. Майя взяла бутерброд.

— По-моему, ваш вожак слушается ее? — улыбнулся он.

— Никогда не замечал, чтобы Роман Басманов дружил с девочками, — усомнился физик.

— А Майя больше дружит с мальчиками.

Василий Васильевич поднялся, стряхнул с брюк крошки и осмотрелся. Затем подозвал Никиту Позднякова — тот неподалеку собирал сучья — и спросил:

— В какую сторону ветер дует?

Никита послюнявил палец, поднял его вверх:

— С запада.

— А где запад?

— Там, — неуверенно кивнул Никита в сторону ребят, возившихся у кучи хвороста.

— А точнее?

— Вы меня как на уроке спрашиваете, — кисло улыбнулся Никита.

— Ребята! — крикнул Василий Васильевич. — Кто быстро определит четыре стороны света?

Вокруг учителя физики собрались школьники.

Каждый показывал по-разному. В этой дискуссии не принимали участия лишь Майя и Роман. Они стояли под покосившейся молодой елкой и азартно спорили, не обращая ни на кого внимания.

— Я читала где-то про рысь, совсем ручную, она ходила за своей хозяйкой, как собака, — говорила Майя.

— Я тоже читал в каком-то журнале, как муж и жена приручили черную пантеру и каждое утро совершали по парку прогулку с ней… А однажды черная пантера одна пришла в парк. Бросились в дом, где жила пантера, и оказалось, что она уже позавтракала своими хозяевами…

— Иностранный юмор! — усмехнулась Майя.

— Это факт.

— Насчет черной пантеры не знаю, а вот лисенка можно приручить, — стояла на своем Майя. — И даже волка!

— О волке не буду спорить, а лису приручить очень трудно, — отвечал Роман. — Просто невозможно. Мой дед убил лису, а детенышей принес домой в шапке. Из соски кормил их, а все равно, как подросли, убежали из дома. Ни одного не смог приручить.

— Я бы приручила, — сказала Майя. — На что чайки сердитые птицы, но одна до сих пор прилетает к нам на балкон. Я ее из рук кормлю, больше она никого не подпускает.

— Ну, вот что, — нахмурившись, сказал Роман. — Это нора моя, и никакого лисенка ты оттуда не возьмешь. Поняла?

— Ну и не надо, — вдруг уступила Майя и улыбнулась. — Я бы тоже своих зверят никому не отдала… Почему костер не разжигают? — взглянула она в сторону сгрудившихся у кучи ребят.

— Спички-то у меня! — хлопнул себя по карману Роман и обрадованно припустил к ребятам.

Майя видела, как он подбежал к мальчишкам, подкинул вверх желтый коробок со спичками. Длинный Лешка Дьяков поймал, нагнулся над кучей и, заслонясь от ветра, чиркнул спичкой. С первого раза у него ничего не получилось. Когда валежник не вспыхнул и с третьей спички, Никита Поздняков отобрал у него коробок и сам поджег кучу. Сначала в небо потянулся тоненький хвостик синего дыма, потом повалили беловатые жирные клубы дыма с проблесками пламени. И, наконец, вся куча запылала. Ребята отступили от костра. Если выстреливал горящий сучок, кто-нибудь из мальчишек хватал его голыми руками и обратно бросал в огонь.

Костер пылал, стрелял раскаленными сучками, трещал.

Василий Васильевич и Святослав Иванович стояли в стороне и наблюдали за костром. И ребята были начеку. Они не давали ни одному угольку упасть на сухую, усыпанную хвоей и щепками землю.

— Поздняков договорился с районным начальством насчет самолета, — сказал Василий Васильевич. — Обещали завтра прислать. Опылять будут весь погаринский лес и еще гектаров сто пятьдесят к югу.

— Достаточно опылить и сто гектаров, — сказал Святослав Иванович. — Вредитель еще не успел так далеко распространиться.

— А звери? Птицы? Это опыление с воздуха — палка о двух концах: лес спасаем, а живность убиваем.

— Нам пришлют ядохимикаты, которые вы просили, — сказал Василий Васильевич.

— Это хорошо, — повеселел Храмовников. — По крайней мере птицы не пострадают.

— Можно вторую кучу поджигать? — крикнул Роман.

— Пусть сначала все прогорит, — сказал учитель. — Здесь недалеко ручей, берите брезентовые ведра и таскайте воду. Ни одной тлеющей головешки не должно остаться!

— Где ручей? — спросила Майя и схватила с земли сплющенное брезентовое ведро. На Романа она не смотрела.


ЕГОР И РОМАН


Лес неудержимо притягивал к себе Майю. Каждый поход ребят на делянку был для нее праздником. Вторую неделю ребята с утра до вечера пропадали в лесу. Были полностью расчищены и подготовлены для посадки саженцев шесть заброшенных вырубок, сожжены тонны древесных отходов.

Четыре утра подряд прилетал маленький «кукурузник» и опыливал лес. Ребята видели, как за ним тянулось огромное бледно-серое облако: это сыпались из бункера ядохимикаты. В это время в лесу никакие работы не велись. Возле конторы стояли грузовики. Лесорубы сидели на лужайке и дожидались, когда самолет закончит опыление.

Святослав Иванович забывал даже пообедать: весь день в лесу. А вечерами вместе с Василием Васильевичем колдовал в школьной лаборатории. На двух сдвинутых вместе столах — пробирки, растворы, банки с жуками, личинками.

Настроение у старого профессора с каждым днем становилось лучше. Вредители гибли, а его любимые птицы почти безболезненно переносили опыление.

Всю неделю нещадно палило солнце. На небе не было и намека на тучу. Облаков и тех уж который день не видно. Яркое синее небо и ослепительное солнце. Уклейка заметно обмелела. И раньше-то в ней с трудом можно было выкупаться, а теперь в самом глубоком месте по колено.

Лесник запретил жечь костры в лесу. Эта солнечная неделя вытянула из леса всю влагу. Там, где раньше под ногой выступала вода, теперь сухо похрустывал ломкий мох.

Ребята по-прежнему ходили в лес, расчищали вырубки, сгребая мусор в кучу. Мальчики работали в одних трусах и здорово загорели. Девчонки стеснялись раздеваться и с завистью посматривали на мальчишек.

После работы гурьбой спешили на Черное озеро и там в прохладной воде купались до полного изнеможения.

Когда самолет опыливал лес, на работу выходили лишь после обеда. Но Майя уговорила Романа пойти к лисьему логову сразу после того, как улетел самолет. Ей показалось, что он летал над той самой полянкой. А вдруг лисята отравились?

На этот раз они не взяли с собой Гектора.

Солнце припекало. На трухлявой поваленной березе греются на солнце длинноусые жуки-дровосеки. Этих никакой яд не берет.

Майя сидит в кустах рядом с Романом. Ее вьющиеся, как пружинки, волосы щекочут щеку Романа, но он боится шевелиться: на полянке резвятся три лисенка. Значит, им яд не вреден. Упираясь толстыми лапами в песок, они тащат в разные стороны истрепанную заячью шкуру. Лисята рычат, повизгивают, сузившиеся глаза недобро поблескивают. Вот один из них ухитрился завладеть шкуркой и со всех ног бросается наутек. Но его тут же настигают другие, и снова на желтой полянке кутерьма. Не разберешь, не поймешь, где голова, где хвост, где лапы. Сплошной клубок из ушей, хвостов и лап.

— Подойдем к ним? — шепчет Майя.

Роман отрицательно мотает головой: как только зверята почуют их, сразу спрячутся в нору. Но девочка встает и, протянув руку, идет к лисятам. Комок мгновенно распадается, и три пары настороженных округлившихся глаз глядят на незваную гостью. Еще мгновение, и на поляне пусто.

— Они не испугались, Роман! — смеется Майя. — Просто не желают со мной знакомиться.

— Это тебе не щенки и не котята, — говорит Роман, распрямляясь. От долгого сидения на корточках онемела шея.

— Какие смешные! Мне так захотелось потрогать их…

— Не советую, можешь без пальца остаться.

— Даже не верится, что такие симпатичные зверюшки могут укусить.

Ветви протянулись над самой головой. Маленькая юркая птичка с желтым хохолком снует меж ветвей. С любопытством поглядывая на ребят, нет-нет и рассыплет по притихшему лесу чистую звонкую трель. Других птиц не слышно. Певчие птицы любят светлый лес, пронизанный солнцем.

— Я такой лес только на картинах Васнецова и Шишкина видела, — говорит Майя.

Роман в картинах и художниках не очень-то разбирается и переводит разговор на другое.

— Хочешь, научу тебя ездить на мопеде?

— Правда? — оживляется Майя. — Я думала, ты только мальчишек учишь.

— Как исключение… — улыбается он.

Мопед они оставили в кустах у Черного озера.

С трудом пробрались они сюда по узкой лесной тропинке, а дальше и на велосипеде не проедешь.

Мопед стоял на месте. Роман вывел его на тропинку, завел и, подождав, пока девочка заберется на заднее сиденье, тронул с места. Роману хотелось с шиком прокатить ее по лесу, но негде было развернуться: тропинка узкая, виляет меж толстых деревьев, да и почва пружинит. То старые листья, то папоротник, то зеленый мох. Лишь вырвавшись из леса, Роман припустил по лугу вдоль Уклейки.

Майя оказалась понятливой ученицей. Не сравнишь с Виталькой Гладильниковым. Правда, раза два она упала, но машину не повредила, лишь локоть себе оцарапала. Мопед трещал на первой скорости — вторую Роман пока опасался включать, — за ним тянулся синий жирный дымок, длинноногая девчонка с развевающимися волосами, азартно вцепившись в руль, катила по лугу. Внезапно руль круто вильнул, и Майя полетела в траву. Мопед подпрыгнул козлом и повалился набок. Девочка тут же вскочила на ноги и, подбежав к маленькой кочке, усыпанной желтыми цветами куриной слепоты, нагнулась. Роман подошел к ней.

— Чуть на гнездо пеночки не наехала, — сказала она.

У самой кочки, в траве, спряталась аккуратная серая корзиночка, сплетенная из сухих травинок и выложенная пухом. В ней лежало пять маленьких пестрых яиц. А над головами ребят с криком порхали обеспокоенные птицы.

— Она вылетела из-под самого колеса, — продолжала Майя. — Я как крутнула руль… Почему я упала?

— Кто же на скорости круто поворачивает?

— Зато на гнездо не наехала, — сказала Майя.

Роман выправил руль и, подняв голову, увидел Егора Пестрецова. Тот стоял на тропинке и причесывал розовой расческой мокрые слипшиеся волосы. Видно, только что выкупался в Уклейке. Там, у старой запруды, есть одно глубокое место. Даже Егору будет с головой. И хотя Пестрецов, как обычно, улыбался, темные глаза смотрели пристально и недобро. В детстве его звали Косым, а потом почему-то это прозвище от него отлипло. Может, потому, что Егора в поселке старались не задевать. Одно время он работал на валке леса, потом — слесарем в ремонтных мастерских. Здесь он зарабатывал меньше, но зато времени свободного у него было больше. А все свободное время Егор проводил в лесу или на озере. И его мать частенько ездила с большой завязанной мешковиной корзиной в райцентр на рынок. А что было в корзине, никто не знал, могли лишь догадываться…

Кончив причесываться, Егор дунул на расческу и спрятал в карман. Шелковая рубашка с молнией обтянула широкие плечи, чисто выбритые щеки лоснятся. У Пестрецова праздничный вид. Уж не идет ли он снова свататься к Никифоровой дочке?..

— Что же это ты даешь всем кататься на моем мопеде? — мягко, с улыбкой, упрекнул Егор. — Им только дозволь… — Он кивнул на собиравшую на лужайке цветы Майю. — Хорошую вещь искалечат.

В Романе поднималась ненависть к этому человеку. Знал бы — вовек бы не связывался с этим мопедом!

— А машина, велосипед ли, мотоцикл ли, любит одного хозяина, — продолжал поучать Егор. — Как пошла вещь по рукам, пиши пропало! Гляжу я, как ты распоряжаешься моим мопедом, и, веришь, сердце кровью обливается.

В словах Егора неприкрытая насмешка и угроза. И глаза пронизывающие, холодные.

Роман, опершись о мопед, молчал.


— Ну, поиграл с моей техникой и будет, — сказал Егор и положил тяжелую руку на руль


— Ну, поиграл с моей техникой и будет, — сказал Егор и положил тяжелую руку на руль. — За амортизацию я с тебя ничего не потребую. — И он рассмеялся, показав скошенные с одной стороны крупные желтоватые зубы.

— Не отдам! — воскликнул Роман и рванул руль к себе.

Майя подняла голову, выпрямилась. В руке у нее букет ромашек и еще каких-то розоватых мелких цветов.

— Ай-яй! — покачал головой Егор, разглядывая мопед. — Фара сбоку помята… и рама плохо покрашена. Небось, кистью мазал? А надо бы из распылителя… А это что? — он нагнулся к звонку и посигналил. — Разве это сигнал? Пискляк какой-то. Мог бы и получше звоночек подобрать…

— Гад ты! — с ненавистью сказал Роман, не отпуская руль, хотя он понимал, что все потеряно.

— Что же мне с тобой, грубияном, делать? — улыбнулся Егор. — Слова-то какие нехорошие говоришь… Надо бы проучить, да вот как? По шее накидать или…

— Дом подожги! — выдавил сквозь стиснутые зубы Роман.

— Намеки какие-то… — поморщился Егор и вдруг, округлив глаза, рявкнул: — Руки убери с чужого аппарата, гнида!

Может быть, если бы к ним в этот момент не подошла Майя, Роман и не осмелился бы броситься на парня, который был по крайней мере в три раза сильнее его. Он ткнул кулаком в наглое, улыбающееся лицо Егора и в то же мгновение мощным ударом был отброшен в сторону и растянулся на тропинке у самых ног Майи.

— Как вам не стыдно?! — закричала девочка. — Вы же большой, а он…

Роман облизнул разбитые губы, поднялся на ноги и неожиданно снова бросился на Пестрецова. Тот, не ожидавший этого, отпрянул и, видно, оступился. Падая, он увлек за собой мопед. Егор пружинисто вскочил и сгреб Романа за воротник. Рубашка затрещала. И Роман почувствовал, что его правое ухо попало в железные клещи.

— Не бить же тебя, несмышленыша, — цедил Егор. — Я тебе все ухи откручу… — Пальцы его тискали, кромсали ухо. Роман с трудом сдерживался, чтобы не закричать от боли. Сильнее боли его терзало унижение: на глазах у девчонки его дерут за уши, как малолетку… Уж лучше бы Егор ударил кулаком.

И тут его удивила Майя. Она кошкой бросилась на Егора, вцепилась в его рукав.

— Вы… вы зверь! — кричала она. — Отпустите его!

Пестрецов ослабил хватку, и Роман вырвался. Невольно ощупал ухо. Ему показалось, что оно стало огромным, как у слона, и налилось кровью. На глазах выступили непрошеные, предательские слезы.

— Какая отчаянная собачка, — ухмылялся Егор. — А ежели бы рукав оторвала? Рубашка-то у меня новая, весной только купленная… Пришлось бы твоему дедушке разориться… Иль он, говорят, профессор, богатый?

— Я не хочу с вами разговаривать, — сказала Майя и повернулась к Роману. — Уйдем отсюда!

Роман стоял, опустив руки, и отрешенно смотрел прямо перед собой. Бывают в жизни человека такие унизительные мгновения, когда он бессилен что-либо сделать. А как хотелось бы ему броситься на Егора…Раз! Раз! — сокрушительным ударом в челюсть свалить этого верзилу на землю…

— Надо бы еще поучить тебя маленько, да дело такое… Успеется, — сказал Егор, разворачивая мопед.

— Он отобрал твой мопед? — взглянул Майя на Романа.

Тот ничего не ответил, только нижнюю губу прикусил.

— Это же грабеж! — воскликнула девочка.

— Мопед-то мой, — улыбнулся Егор. — Я за него свои кровные заплатил… И дарить его пока никому не собираюсь.

— Вы не зверь, — сказала Майя. — Вы в сто раз хуже…

— Болтушка! — сквозь зубы проворчал Пестрецов.

Он завел мопед, вскочил на седло и, описав вокруг ребят круг, остановился.

— Сетку-то я нашел, — сказал Роману. — Недалече от берега была потоплена… И камень в ней завернут. Ну, ладно, утопил… А зачем же рвать, резать? Негодная теперь сетка-то, барахло…

— Зачем вы нам все это говорите? — сверкнула на него глазами Майя.

Егор дал газ и укатил. На том самом мопеде, который Роман и Гришка Абрамов целый месяц ремонтировали.

Майя подошла к Роману совсем близко и, достав из кармана платок, стала вытирать кровь с губы.

— Егор правду сказал: мопед его, — выдавил из себя Роман. — Он его в речку выбросил, а мы с Гришкой — вот дураки! — подобрали и отремонтировали. Как будто не знали Егора Пестрецова!.. А сетка его тю-тю! — улыбнулся разбитыми губами Роман. — Теперь ее не починишь…


ПРОИСШЕСТВИЕ НА СТАРОЙ ВЫРУБКЕ

Произошло это в полдень на старой расчищенной вырубке.

Святославу Ивановичу прислали из лесопитомника посылку с семенами сибирской сосны и кедра. Мальчики лопатами и мотыгами рыли длинные ровные борозды на подготовленной лесной площадке, а девочки кидали в землю и закапывали драгоценные семена. Поливали лунки водой, смешанной с удобрениями, которую привозил леспромхозовский водовоз.

Разомлевшие от жары ребята работали молча. Худощавый Виталька Гладильников загорел до черноты, а вот к Лешке Дьякову загар приставал плохо. Один раз он сгорел — на плечах и спине вся кожа слезла — и теперь работал в рубашке. Девочки тоже не снимали своих сарафанов и платьев, чем немало удивляли Майю. Она работала в одном купальнике. В Ленинграде не так-то уж часто можно позагорать на солнце, а тут такая благодать! Майя покрылась ровным корич невым загаром. Ее светлые волосы выгорели добела.

Неожиданно тишину нарушил громкий крик: «Змея-я!». Кричал тихий, незаметный паренек Семен Горшков. Он копал борозду у самой кромки леса. Увидев змею, зайцем отпрыгнул в сторону и выронил лопату. К нему со всех сторон устремились мальчишки. Послышались возгласы: «Где она?! Бей ее! Лопатой, лопатой! Не по хвосту, по башке!»

Майя поставила на землю коробку с семенами и подбежала к ребятам, окружившим старый пень. Молча и сосредоточенно они лупили по земле сучьями, лопатами, мотыгами.

— Стойте! — воскликнула девочка. — За что вы ее?!

Ребята нехотя расступились. Лица у всех ожесточенные, глаза блестят. А девочка, растолкав их, нагнулась над искромсанной змеей. Перерубленная лопатой, она все еще дергалась, извивалась.

— Зачем вы так? — Расстроенная Майя с укором глядела на мальчишек.

— Это же змея, — сказал Лешка Дьяков. — Хотела, гадина, под пень, да я ей хвост лопатой прищемил!

— Дурак ты, — сказала Майя. — Ну и пусть бы уползла. Змеи миллионы людей вылечили от разных тяжелых болезней. Их специально разводят в террариумах и добывают их яд. Разве можно убивать змей?

— Я шесть штук порезал, — ухмыльнулся Лешка. — Все змей убивают.

— И зря, — сказала Майя. — Они никому вреда не приносят, а польза от них огромная.

— Выходит, все мы тут дураки, — сказал Роман. — Сколько змей палками поубивали!

— И верно, змея никогда первой не нападает, — заметил Никита. — Зашипит и деру!

Когда все разошлись по своим местам, Тоня Яшина сказала:

— И охота тебе из-за каждой твари расстраиваться? Ну убили гадюку, туда ей и дорога.

Майя нагнулась и подняла блестящего изумрудного жука. Положила его на ладонь и стала с интересом рассматривать. Светлые глаза ее оживились, на губах появилась улыбка.

— Ты посмотри какой он красивый, — сказала она. — Какие крылья, подкрылышки, усики с веточками… А ноги? Три пары и все из отдельных сочленений. Голова, нос с клювом, глаза… Ни один самый искусный мастер не сделает такого! А что стоит взять и наступить на него? И не останется ничего, только мокрое место.

— Я боюсь жуков, — поморщилась Тоня. — Они кусаются.

— Таких жуков, которые кусаются, я не встречала, — сказала Майя и, подняв вверх раскрытую ладонь, стала наблюдать за тем, как изумрудный жук, дойдя до кончика пальца, остановился, присел на задние ножки, раскрыл твердые надкрылья, потом расправил блестящие слюдянистые крылья и, будто включив зажужжавший моторчик, вертикально взлетел вверх.

— Красиво, правда? — с улыбкой взглянула Майя на подругу.

— Чудачка ты! — усмехнулась та. — Жук он и есть жук. Букашка. Что в нем красивого?

Майя подошла к Дьякову, неподалеку копавшему землю, положила в лунку семя. Лешка поддел лопатой землю и засыпал. Майя выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Извини, что обозвала тебя… — сказала она. — Это я сгоряча… Ну, чем помешала людям змея?

— Да вот подвернулась, — усмехнулся Лешка. — Я как увижу змею, так сразу за палку…

— Не трогай ты их, Леша!

— Не буду теперь, пускай живут, — сказал Дьяков. — Я и в ястребов и в сов палил из ружья… Не знал, что они тоже пользу приносят.

— Хочешь, дам тебе книжки о природе, о животных?

— Я больше про войну люблю, — признался Лешка. — Ну, да ладно, принеси, почитаю… Только я долго читаю…

— Читай, читай, мне не к спеху… — улыбнулась Майя.

— Потом мне дашь, — сказал Виталька Гладильников, слышавший этот разговор.

— Я тебе дам книжку про морских животных, — предложила Майя. — Про китов, акул, кальмаров.

— Я такие люблю, — сказал Виталька.


ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ПО ЛЕСУ


По бору шел человек. Резиновые подошвы охотничьих сапог мягко вдавливались в зеленый мох. На плече дулом вниз — охотничье ружье. Оба курка взведены. Вороненый ствол поблескивал, деревянное ложе лоснилось. Впереди человека летела сорока и пронзительным стрекотанием предупреждала все живое: «По лесу идет враг! Прячьтесь! Человек с ружьем!»

И ничто живое не попадалось на пути охотника. Напрасно он обшаривал глазами вершины деревьев: не притаился ли где рябчик или глухарь? Прислушивался к малейшему шороху: не выскочит ли из-за кустов вспугнутый заяц-русак? Не метнется ли в сторону маленькая пятнистая косуля? Не пересечет ли охотничью тропу длинноногий красавец лось?..

Бор кончился, и человек вышел к Уклейке. Отсюда за перелеском виден поселок. И тут человек услышал частое постукивание. В негустом перелеске возвышались несколько высоченных красноватых сосен, и работяга-дятел трудился на одной из них, отыскивая в коре вредных насекомых и личинок. Пестрый, с красной грудкой,

он цепко оседлал корявый ствол и долбил-долбил крепким клювом. Вниз сыпалась белая труха, мелкие сучки. Дятел слышал, что кричала сорока, но это его не касалось. В дятлов не стреляют. Все знают: большой пестрый дятел — полезная птица, лесной доктор.

Между тем человек остановился у куста бересклета и снял с плеча ружье. Человеку было скучно, и ему захотелось кого-нибудь застрелить. Все равно кого: дятла, скворца или ласточку. Захотелось увидеть, как закувыркается вниз растрепанный окровавленный комок перьев. Человек даже не нагнется над своей жертвой. Бросив равнодушный взгляд, он пройдет мимо.

Дятел на мгновение перестал стучать, ловко вытащил из дырочки твердого желтого короеда, вздернул вверх черную с белым голову, намереваясь его проглотить, и в этот момент прогремел выстрел. Прошитая десятком мелких дробин птица камнем полетела вниз. Она упала у подножия огромной сосны. В крепко сжатом клюве извивался желтый червячок. Закинув ружье на плечо, человек свернул к поселку. На губах его довольная улыбка: ничего не скажешь, меткий выстрел.

Этот выстрел услышал тракторист Анисимов, шедший на обед в поселок. Он поднял голову и удивленно посмотрел по сторонам, но человека не увидел. Сокращая путь к своему дому, он пошел напрямик через перелесок.

Человек сделал свое черное дело и пошел дальше своей дорогой. Он даже не оглянулся на убитую птицу. И невдомек было ему то, что тлеющий войлочный пыж, вылетевший из патрона, упал в умирающий вересковый куст. Он попал как раз в развилку между двух сухих веток с мелкими пожелтевшими иголками. И достаточно было легкого дуновения ветра, чтобы тотчас вспыхнули сухие, как порох, иголки…

Когда человек, повесив на стену ружье, садился обедать, вересковый куст уже пылал. От жара потрескивала молодая елка, неподалеку от куста. Съеживались зеленые иголки, скручивалась нежная кора. Еще один порыв ветра, и елка загорелась. Языки пламени лизали кору большой сосны. Тонкие прожилки огня взбегали вверх по стволу и умирали. У них не хватало еще силы добраться до нижних ветвей…

Первыми почувствовали опасность птицы: с испуганными криками они стали покидать перелесок. Две сороки, всполошно крича, летали над занимавшимся пожаром перелеском. Лихорадочно забегали по своим дорожкам красные муравьи. Большой муравейник приткнулся к сосне, которую уже вовсю лижут языки пламени. Роем снялись с ветки осы и полетели прочь. Над своими гнездами суматошно порхали птицы, ничем не могли они помочь жалобно пищавшим птенцам.

Надвигалась самая страшная для лесного зверья беда: пожар!

Перелесок с одной стороны примыкал к Уклейке, а с другой вплотную подходил к молодым посадкам деревьев на старой вырубке. Сразу за посадками — выкорчеванное поле с примолкшим на меже трактором, а дальше — глухой необъятный бор. Ветер дул в сторону леса. Там работают ничего не подозревающие лесорубы. Если огонь перекинется на бор, и им не будет спасения. Пойдет огонь гулять по всему лесу, уничтожая все на своем пути. Гигантскими спичками будут вспыхивать ели и сосны. Ничто не сможет остановить этот огненный смерч. Погаринский лес далеко от райцентра, когда-то поспеют на помощь люди и противопожарная техника!

…Аист возвращался с болота, что за перелеском, к своим птенцам. В длинном клюве — несколько головастиков. Плавно взмахивая крыльями, птица сделала круг над перелеском и полетела к гнезду на крыше старого дома. Накормив птенцов, аист снова взлетел и, кружа над поселком, тревожно закурлыкал. Умная птица предупреждала людей об опасности. Говорят же в народе: аисты приносят людям счастье.


ПОЖАР! ПОЖАР!


Аиста увидела Тоня Яшина. Прикрыв ладошкой глаза от солнца, она долго смотрела на непривычно парящую большую птицу, а потом сказала Майе:

— Это Курлык. Живет у нас на крыше уже шесть лет. Что-то случилось, слышишь, как он кричит?

— Я птичьего языка не понимаю, — улыбнулась Майя. — Вот дедушка, он разбирается.

— Может, кошка аистенка утащила? — продолжала Тоня. — Да вряд ли. Один раз попробовала забраться в гнездо, так Курлык ее чуть насмерть не заклевал.

Гришка Абрамов, стрельнув в сторону девочек серыми глазами, сказал:

— Сейчас узнаю… — и с кошачьей ловкостью полез на высоченную сосну.

— Отчаянный, — с гордостью заметила Тоня.

— По-моему, просто ему надоело работать, — сказала Майя.

— Гриша от других не отстает, — вступилась за него Тоня. Никто из работающих ребят не обратил внимания на Гришку. И поэтому, когда сверху раздался истошный крик: «Пожар! Лес горит!» — все удивились и стали вертеть головами. Между тем Гришка быстро скатился вниз;

— Молодой ельник у речки горит, — крикнул он. — Ветер гонит огонь к бору.

Все побросали лопаты и мотыги, окружили Гришку.

— В поселок! — скомандовал Ромка и первым припустил по свежей борозде к поселку.

На улице никого, лишь куры копаются в пыли, да собаки дремлют в тени. А над домами, делая большие круги, тревожно курлычет аист.

— Беги на пожарную вышку! — сказал Роман Гришке. — Бей в рельс!

…Из поселка ребята снова бросились в лес. Остановившись на краю вырубки, Роман осмотрелся: огонь наступал на молодые посадки. Перелесок уже пылал. Пока еще держались вековые сосны, но стволы их были опалены, дымилась толстая кора. Если огонь спалит молодые деревца, то ему ничего не стоит добраться до опушки соснового бора. Не пощадит пожар и трактор «Беларусь», что с прицепленным плугом стоит на краю поля. А где же Анисимов?.. Надо скорее копать ров за молодым сосняком. Его все равно уже не спасешь. Искры с перелеска веером сыплются на молодые сосенки. Перелесок — уже сплошная огненная стена.


Роман растолковал ребятам, что нужно делать. Безжалостно срубать лопатами молодые сосенки, которые они посадили прошлой весной, копать широкую канаву.

Огонь приближался к трактору. Высокая трава съеживалась, чернела и, не вспыхивая, склонялась до земли. Где же Анисимов?

Неожиданно Роман отшвырнул лопату, сорвался с места и что есть духу побежал к трактору. Вскарабкавшись в кабину, Роман завел машину — какое счастье, что Анисимов не вытащил из замка зажигания ключ! — и рванул трактор с места. Наверное, он дал много газа, и машина захлебнулась, заглохла. Ощущая палящее дыхание огня, Роман снова включил зажигание, и трактор пошел. Прицепленный сзади плуг выворачивал жирные пласты земли. Трактор ревел, напрягался, но ходко шел вперед. Наперерез бушующему огню потянулась черная борозда…

На другом конце поля Роман круто развернулся и с ходу врезался в поле с саженцами. Молодые деревца ломались под колесами. Роман знал, что нужно делать: перепахать делянки саженцев до самого бора. Огонь дойдет до нее и споткнется. Не перепрыгнуть ему на бор через распаханную землю.




Трактор ревел, напрягался, но ходко шел вперед. Наперерез бушующему огню потянулась черная борозда.


Трактор с надсадным ревом — Роман выжимал из него все — ползал перед огненной завесой. С каждым заездом вспаханная полоса ширилась. Ребята, не разгибаясь и не глядя на огонь, рыли неглубокую канаву за делянкой саженцев. С ведрами в руках бежали они к речке. Порой от ближайшего кустарника отскакивал сноп искр, огонь обдавал жаром пылающее лицо Романа. От горячих опаленных баллонов несло горелой резиной. Этот отвратительный запах дурманил голову, вызывал тошноту. Мелькнула мысль: не взорвались бы баллоны! Тогда все пропало!

Одна борозда, вторая, третья… Роман переключил машину на вторую скорость. Вспаханная полоса становилась все шире, и подобравшийся к первой борозде огонь остановился. Правда, загорелись саженцы, вывернутые плугами с корнями, но ребята тут же забросали их землей. Но все равно огонь еще не был побежден. Ярко загорелась высоченная сосна. Сначала запылали нижние ветви, потом вспыхнуло все дерево. Будто сало затрещало на гигантской сковородке. Теперь огонь по верху мог перекинуться и на другие сосны. Достаточно было легкого порыва ветра.

Высунувшись из кабины, Роман закричал ребятам, чтобы они следили за летящими от сосны в сторону бора огненными клубами. Их можно лопатами тушить. Ветер, к счастью, был слабым, искры и раскаленные сучки не долетали до опушки бора, падали на вспаханную землю и с шипением гасли. Роман слышал, как ударилась горящая ветка в брезентовый верх кабины. Скатившись вниз, она угодила под острый лемех плуга.

По полю, размахивая руками и что-то крича, бежал Анисимов. В руках у него лопата, рот тракториста открывался и закрывался, видно, что-то кричал. «Вот чудак! — мельком подумал Роман. — Как будто что-то можно услышать…» Анисимов на ходу вскочил в кабину и, отодвинув Романа, уселся за руль. Лицо его было напряженным, глаза сузились. Он тяжело дышал. Однако, взглянув на мальчишку, улыбнулся уголками губ и прокричал прямо в ухо:

— Не зря, выходит, парень, я тебя учил на тракторе?

Роман улыбнулся. На щеке сажа, рубаха на плече… Только сейчас он почувствовал жгучую боль. Выскочив на ходу из кабины, он не удержался и упал. Рубашка расползлась. «Рубаха-то совсем новая».-..— как-то отрешенно подумал он и тут же забыл про рубашку и ожог.

Женщины с полными ведрами толпились у горящего перелеска. Подкатил «газик» и оттуда выскочил Петр Васильевич Поздняков. Из ремонтных мастерских бежали мужчины с топорами, лопатами, баграми. Две лошади с бочками вскачь неслись по целине.

Стена огня остановилась. Женщины, став цепочкой, лили воду на тлеющие саженцы. Поздняков лопатой рубил горящие кусты. Во все стороны летели искры. Шофер подал «газик» назад и выскочил из кабины с топором.

Роман с трудом поднялся — от напряжения свело мышцы шеи — и поплелся к ребятам.

В клубах дыма спряталось солнце. Все так же равномерно били и били в рельс. Роман взглянул на вышку, где виднелась маленькая фигурка Гриши, и подумал, что пора уже и перестать трезвонить. Все уже давно на пожаре…

Наверное, и аист понял, что опасность миновала. Совершив последний большой круг, он круто снизился, выпустил длинные полусогнутые ноги и плавно опустился на замшелую крышу.


ГНЕЗДО СТАРОГО ЯСТРЕБА


Ребята жгли сучья на дальней делянке. Вместе с ними был Святослав Иванович. Проследив за прогоревшими кострами, он с сачком и сумкой отправился в соседнюю рощу за жуками и бабочками, а также понаблюдать за птицами. Солнце клонилось к закату, и ребята ждали леспромхозовский грузовик, который должен был отвезти их в поселок. Последний костер прогорел. Девочки брезентовыми ведрами черпали из бочки, доставленной из поселка, воду и заливали тлеющее пепелище. Роман ковырял длинным суком перемешанную с песком землю: не остался ли где-нибудь красный уголек? Гришка Абрамов взобрался на высокую сосну: он видел, как коршун нырнул с мышью в клюве в гущу ее ветвей.

Майя стояла под сосной.

— Ты же сам видел, что он мышь принес, — говорила она. — Оставь гнездо в покое, слышишь?

— Я вижу гнездо! — сообщил Гришка. — Вон оно, в развилке, на самой верхотуре. Четыре птенца… шеи голые, клювы разевают! Думают, я им жратву принес…

Стоявшая рядом Тоня Яшина заметила:

— Ну и отчаянный! Ничего не боится. — В голосе ее скрытая гордость.

— Скажи, чтобы слез, может, тебя послушается, — попросила Майя.

— Гриша, слазь! — сурово прикрикнула Тоня.

— Еще один командир нашелся… — насмешливо прозвучало сверху.

— Как же, послушается он! — усмехнулась Тоня.

— Ты что собираешься делать? — высматривая Гришку среди ветвей, обеспокоенно спросила Майя.

— Возьму одного ястребенка на воспитание, — прикинул Гриша. — Научу его рябчиков ловить… Раньше рыцари охотились с соколами.

— То с соколами, — усмехнулся Роман. — А ястреб не станет полевых мышей ловить.

— А может, он тетеревятник? — не сдавался Гришка. — Ой, они щиплются!

Птенцы запищали, и в то же мгновение над сосной промелькнула одна большая тень, другая… Послышался отчаянный вопль. Посыпались сучки, заколыхались ветви, и Гришка Абрамов, по-обезьяньи цепляясь за ствол, стремительно спустился вниз. Лицо растерянное, ухо окровавлено.

— Ну, и змей! — возмущался он, размазывая кровь по щеке. — Откуда-то сверху свалился прямо на голову. Долбанул по черепу, я думал, палкой ударили… Пощупай, какая шишка! — нагнул он голову к Роману.

— Так тебе и надо, — сказала Майя.

— Букашек разных жалеешь, а человека тебе не жалко? — упрекнула ее Тоня Яшина, и, подойдя к Гришке, стала заботливо вытирать носовым платком кровь с уха и щеки.

— И вечно тебя несет, куда не надо… — ворчливо выговаривала она. — Это надо додуматься на такую верхотуру забраться! А если бы свалился?

— У него клюв, как из железа.

— Испугался, небось?

— Ястреба? — усмехнулся Гришка. — Да я бы ему шею свернул, если бы руки были не заняты!

— Если бы да кабы… — поддел Виталька.

— Хочешь, снова залезу и птенца достану? — загорелся Гришка, польщенный вниманием Тони. — Вот только палку захвачу…

— А ты не подначивай! — сверкнула глазами на Витальку девочка. — Сам бы, небось, не полез!

— Что я, дурак, — усмехнулся Виталька.

На узкой лесной дороге показалась машина, крытая брезентом. Еловые лапы хлестали в борта, на капоте дрожали сухие сосновые иголки. Ребята гурьбой потянулись к грузовику. Из рощи пришел Святослав Иванович. Под мышкой — охапка нарезанных веток.

Мальчишки подкатили к грузовику две пустые железные бочки и стали их грузить.

Большой крытый грузовик с ребятами, раскачиваясь и громыхая на неровной дороге, покатил по лесу.

Девочки негромко затянули: «Пусть всегда будет солнце-е!..»


ТРЕВОГА В ПОСЕЛКЕ


Никто не хватился Майи сразу. Роман подумал, что она в кабине с дедушкой, а тот решил, что внучка с ребятами в кузове. Машина покачивалась, ветви скреблись о борта машины, а из кузова неслась песня: «…Пусть всегда будет солнце!..»

На вырубке стало тихо. Медленно распрямилась согнутая машиной молодая елка. С негромким клекотом спланировал в солнечном луче на свое гнездо на вершине золотой ястреб. Птенцы встретили его радостным писком. Родители никогда не прилетают без угощения. Ястреб снова взмыл в небо, не спеша полетел на вечернюю охоту. Улетел ястреб, появился дятел. Он прилепился к сосне рядом, чуть пониже дупла и стал кормить своих прожорливых птенцов. Птенцы высовывали из черной дыры желтые рты и громко пищали.

Так жили по соседству два семейства. Дружбы они не водили, но и жить друг другу не мешали.

Сонный, недовольный еж выкатился из-за куста вереска и, пофыркивая, потрусил к влажному пепелищу. Остановился у края, принюхался, раздраженно хрюкнул и побежал по усыпанному иголками и сучками мху дальше.

Неподалеку застрекотали сороки. Они заметили барсука и сообщила об этой новости всему лесу.

Тихо на вырубке. О том, что здесь были ребята, напоминали костровища да обрывки газет, в которые были завернуты бутерброды. И еще одно: на опушке под толстой сосной сиротливо лежала красная шерстяная кофточка. Кофточка Майи.

У Святослава Ивановича было прекрасное настроение. Лес опасен! И в основном руками ребят. Они занимались этим необычным делом с охотой. В перерывах ученый увлеченно рассказывал ребятам о болезнях леса. Он захватил с собой справочник «Пернатые средней полосы России». Многие ребята считали хищных птиц вредными и при случае палили в них из ружья, разоряли гнезда. Профессор терпеливо объяснял, что хищные птицы в тысячу раз больше приносят пользы, чем вреда. Всеми ненавидимый разбойник, рыжий ястреб, у которого хотел похитить птенца Гришка Абрамов, уничтожает грызунов, крупных вредных насекомых и личинок, ну, случается, раз в год утащит у наседай зазевавшегося цыпленка… Никто из ребят не знал, какую огромную пользу лесу приносят луни, совы, пустельги, филины и летучие мыши.

Грузовик остановился в центре поселка, и ребята горохом посыпались из кузова на дорогу. Храмовникова шофер отвез к дому директора леспромхоза. Святославу Ивановичу не терпелось сообщить Позднякову о результатах работы в лесу.

Вечером обеспокоенный профессор пришел к Басмановым. Уже давно пора быть внучке дома, а ее все нет. Может быть, она здесь?.. Мать Романа месила на кухне в квашне сдобное тесто для пирогов. Полные руки до локтей в белом клейком тесте. Она тотчас разбудила Романа — намаявшись за день, он прилег на диване с журналом и заснул. Он долго ничего не понимал спросонья, а когда понял, заволновался.

— Разве она не с вами была в кабине?

— Бедная девочка! — ахнул профессор. — Она осталась в лесу!

Через несколько минут Роман был у дома Пестрецовых. Перемахнул через забор и, прячась в тени яблонь, пробрался к крыльцу. Так и есть, мопед стоял на своем месте. Крадучись, Роман вывел его к калитке, тихонько отодвинул щеколду и вышел на улицу.

За околицей он завел мопед, включил и снова выключил пока еще ненужную фару. Когда он проезжал мимо дома бабки Пивоваровой, где жили профессор и Майя, на дорогу выкатился белый пушистый комок и с лаем припустился за ним. И тут Романа осенило: он резко затормозил и спрыгнул с мопеда, подхватил нэ руки подбежавшего песика и, пробормотав: «Свои, свои, Гектор!», — пристроил его за пазухой.


В ПОГОНЕ ЗА ЖАР-ПТИЦЕЙ


Майя сидела в глухом сосновом бору на трухлявом пне и безучастно наблюдала за рыжими муравьями. Они копошились на конусной вершине своего многоэтажного полутораметрового дома. Заходящее солнце облило багрянцем вершины деревьев, но муравьи по-прежнему таскали сухие иголки, палочки, мертвых букашек. Разве что движения их стали медленнее.

Майя давно поняла, что она заблудилась. Пока солнце пронизывало бор, она брела, разыскивая знакомую вырубку. Иногда, приложив ладони ко рту, кричала, по лишь эхо раскатисто отвечало ей. А во всем виновата была странная пестрая птица с разноцветным хохлом на голове. Майя наткнулась на нее, когда собирала землянику на краю вырубки. Майя подумала, что птица ранена, и пошла за ней. Птица вскрикивала и, оглядываясь на девочку, все ковыляла вперед и не думая взлетать.

Увлекшись погоней, девочка забыла про все на свете.

На крошечной полянке с редкими кустиками брусничника и костяники птица неожиданно остановилась и, нагнув точеную головку с высоким разноцветным хохлом, уставилась на девочку. Майя даже рассмотрела, какого цвета у нее глаза: круглые, светло-карие, с блестящими крапинками. Девочка присела на корточки и протянула руки к птице. И тут птица, звонко вскрикнув, легко взмыла вверх и улетела.

Тут только Майя сообразила, что красивая птица просто-напросто ее обманула. Девочка, видимо, брела на гнездо, и обеспокоенная мамаша прикинулась раненой, увлекла девочку подальше от гнезда.

Майя оглянулась: лес совсем незнакомый. Негромко крикнула. Тишина. Еще не веря, что заблудилась, пошла в ту сторону, где, как ей казалось, должна быть вырубка, но лес был чужой, незнакомый, и никакой вырубки.

Майя стала 'громко кричать. Ответом было только насмешливое эхо. Не могли же без нее уехать! И потом она услышала бы гул мотора. Ей казалось, что погоня за птицей продолжалась несколько минут и она недалеко от поляны, где остались все ребята.

Майя не была трусихой, она понимала, что без нее не уедут. Главное, не нужно далеко уходить. Пусть даже не сразу ее хватятся, все равно искать будут в этом районе. И потом она просто не знает, куда идти. В какую сторону ни пойди, везде лес, и деревья похожи друг на друга. Правда, можно определить, где север и юг: с северной стороны дерево всегда обрастает мхом. Майя внимательно обследовала ближайшие большие деревья. Многие из них были замшелыми. Только не с одной какой-нибудь стороны, а каждое дерево по-разному. Впрочем, найти стороны света можно и по солнцу, но Майя не знала, в какой стороне делянка, а в какой поселок. Оставалось одно: ждать.

Где-то далеко негромко хлопнуло. Немного погодя эхо принесло звук выстрела. В лесу охотник! Майя снова принялась кричать, но, кроме эха, никто не откликнулся.

В лесу сумерки наступают быстро. Не успеет солнце зайти, как птицы прячутся в гнезда, из чащобы ползет тьма. Молчаливые до того деревья будто сами по себе, без ветра, начинают шуметь, и гул этот напоминает морской прибой. Может быть, они так разговаривают друг с другом?..

Сразу в лесу стало прохладно, из глухомани потянуло сырым, гниловатым запахом. Так пах нут прошлогодние прелые листья.

Притихший было лес ожил: где-то крикнула какая-то птица, ей ответила другая. Совсем близко пролетела летучая мышь. Майя даже уши ее разглядела и зубастую мордочку. Зашуршал, заскрипел мох, и не поймешь, кто это двигается в нем: змея или еж? Меж стволов мелькнул и пропал зеленоватый огонек.

Девочке захотелось, чтобы пень, на котором она сидела, стал выше. Она зябко передернула плечами, вспомнив про шерстяную кофточку, оставленную на вырубке. Как бы она сейчас пригодилась! Тут прилетел первый комар. Тоненькое противное зудение его ни с чем не спутаешь. Немного погодя Майя уже волчком вертелась на пне, награждая себя звучными шлепками: полчища комаров все прибывали и прибывали…

Светлая полянка превратилась в крошечный пятачок, со всех сторон окруженный близко придвинувшимися деревьями. А там, дальше, за толстыми стволами сгущалась тьма. В неровном густо-синем квадрате над головой уже не видно розового облака. Уплыло. Наверно, скоро замигают звезды. Пока еще светло, макушки самых высоких сосен облиты нежно-розовым светом.

Девочка напряженно вглядывается в чащу, ей все еще не верится, что придется провести здесь всю ночь. Она ждет. Вот-вот послышатся человеческие голоса — и сюда придут дедушка, ребята и…Роман. Почему-то вспомнилась другая полянка, где они наблюдали за лисятами, а потом Роман стал звать Тришку. Как же он свистел?..

Слышен треск сучьев под чьими-то тяжелыми шагами. Глаза у девочки расширяются, пальцы впиваются в трухлявое дерево, сердце гулко, на весь лес, бухает. Раньше она никогда не слышала своего сердца…

Треск все ближе. Слышится пофыркиванье, и меж стволов смутно вырисовывается высокая фигура какого-то чудовища… Девочка различает его огромные горящие глаза. Оно останавливается в десяти шагах. Девочка слышит, как оно шумно втягивает ноздрями воздух, храпит…

И девочка неожиданно для себя засовывает два пальца в рот и громко свистит на весь лес, точь-в-точь как тогда Роман. Она свистит раз, другой, третий, но зверь не уходит. Наоборот, он делает несколько шагов к ней и неожиданно оказывается человеком. На плече — ружье, во рту — папироса. Это ее мерцающий огонек Майя приняла за блеск глаз…

— Ты что здесь делаешь? — спрашивает человек. — И где так свистеть научилась?

Майя узнает Егора Пестрецова. Того самого парня, который отобрал у Романа мопед. И хотя страх прошел, ей неприятно, что именно он нашел ее в лесу.

— Я заблудилась, — сказала она. — Пошла за птицей и… потерялась.

— Свирепые наши комарики? — улыбнулся Егор. — Их здесь тьма. В сухом бору не так буйствуют, а тут сожрать могут.

— Я вся в волдырях, — поежилась Майя.

Егор с усмешкой смотрел на нее. Вернее, не совсем на нее, чуть в сторону. Роман ведь говорил, что он косой.

— Ну чего прилепилась к пню, как березовый гриб, — сказал Егор. — Пошли в поселок. Наверное, твой дедушка уже всех на ноги поднял… — Он снял с плеча ружье, положил на землю, затем стащил с себя брезентовую куртку и бросил девочке. — Озябла, небось? Да и от комаров укроешься.

Майя соскользнула с пня и набросила на себя жесткую куртку. Взглянула на Егора и заметила в сумке чьи-то черные корявые ноги с когтями. Ноги какой-то большой птицы.

— Кто это у вас в сумке? — спросила она.

— Черт с рогами… — рассмеялся Егор. — Показать?

Девочка промолчала. Ей не нравилось, как этот человек смеется. Как будто у него в горле вишня застряла. Сам смеется, а глаза с косинкой серьезные.

Не отошли они от полянки и пяти шагов, как прямо перед ними от ствола огромной сосны отделилась большая, лохматая фигура и, взмахивая толстыми лапами, поднялась на дыбы. Егор чертыхнулся и, отскочив в сторону, сорвал ружье с плеча. Майя широко раскрытыми глазами смотрела на молчаливую, неподвижную фигуру, стоящую перед ней, и слышала ровное дыхание. Вот животное повернуло в сторону Егора лобастую голову, и блеснул металлический ошейник. И тогда Майя закричала:

— Это Тришка! Не стреляйте, это Тришка! В то же мгновение полыхнула яркая вспышка, и над самым ухом оглушительно грохнуло.


СХВАТКА В ЕЛОВОМ БОРУ

Дальше произошло вот что: медведь вместо того, чтобы рухнуть замертво наземь, с ревом и необычным для него проворством бросился на охотника. Тот успел щелкнуть вторым курком, но выстрела не получилось. Егор с ужасом вспомнил, что после выстрела в глухаря не перезарядил ружье. Больше он ничего не успел подумать. Могучая сила вырвала из рук ружье и отбросила в сторону. Горячее дыхание зверя обожгло лицо. Жесткая шерсть залепила лицо, дышать стало нечем. Егор почувствовал, как затрещали кости, будто он попал под пресс, замельтешили перед глазами разноцветные огни, и он потерял сознание.

Прижавшись спиной к стволу, Майя с ужасом смотрела, как разъяренный медведь ломает человека. Зажмурив глаза, она сползла по стволу на мох.


Когда Роман добрался до вырубки, солнце освещало лишь вершины деревьев. Ниже все окутали сиреневые сумерки. Прислонив мопед к сосне, Роман вытащил из-за пазухи Гектора. Очутившись на свободе, Гектор вихрем носился по вырубке.

— Ищи, Гектор! — говорил Роман, следуя за ним. — Ищи Майю! Слышишь, ищи Майю!

Наверное, фокстерьер его понял, потому что движения его стали упорядоченнее: уткнув нос в землю, Гектор бежал по краю вырубки. Через несколько минут он радостным лаем возвестил о находке: притащил в зубах красную шерстяную кофточку Майи. Но почему она оказалась здесь? Роман вспомнил, что девочка таскала сучья для костра без кофточки. Было солнечно, веяло жаром от костров, и она сняла ее.

Гектор носился по вырубке, волоча по земле кофточку, Роман гонялся за ним. Наконец ему удалось отобрать находку у разыгравшегося пса. Он снова сунул ее Гектору под нос, повторяя: «Ищи, Гектор, ищи Майю! Ищи Майю!»

Потом Роман стал громко кричать: «Майя-я, ау-у!» Гектор остановился и, задрав бородатую мордочку, уставился на него. Роман кричал, пока не охрип. В ответ ни звука.

На этот раз песик что-то понял. Деловито опустив нос, он потрусил вдоль вырубки. Несколько раз обошли они ее кругом, прежде чем Гектор нашел след. Оглянувшись на Романа, он уверенно направился в глубь бора. Роман старался не отставать.

Бор становился гуще, сумрачное небо над головой затеняли шумящие вершины сосен и елей.

Вдруг совсем близко громыхнул выстрел и раздался звериный рев. Роман остановился и, не обращая внимания на собаку, бросился на выстрел.

Гектор заволновался, шерсть поднялась дыбом, с рычанием он устремился за Романом.

Выскочив на поляну, мальчик увидел Тришку — ошейник блестел даже в сумерках — и Егора Пестрецова. Увидел и Майю, сидевшую под сосной. Лицо у девочки бледное, глаза широко раскрыты.

Роман метнулся к медведю.

— Тришка! — закричал он. — Пусти! Отпусти, говорю!

На земле мелькнуло белое пятно, и отчаянный фокстерьер отважно вцепился зверю в заднюю лапу. Тришка обернулся, и глаза мальчика и медведя встретились. Не отпуская Егора, Тришка взмахнул свободной лапой, и Роман отлетел в сторону. На Гектора медведь и внимания не обратил. Вскочив, Роман снова бросился к медведю.

— Не надо, Тришка! — кричал он. — Отпусти!

Медведь наконец отпустил Пестрецова, мешком шмякнувшегося на землю, и повернулся к Роману. Взгляд его свирепых глаз стал осмысленным, рвавшийся из горла глухой рык постепенно затих. Только сейчас Роман увидел на плече медведя большую рану. Яркая кровь стекала по груди и засыхала на животе.

— Тришка! — гладил его Роман по здоровому плечу. — Тебе больно?

Он полез в карман, но там ничего не было. Между тем фокстерьер рыча трепал Тришку за лапу. Роман пытался ногой оттолкнуть пса, но тот ни за что не хотел отстать от медведя. Наконец и Тришка заметил Гектора. Нагнулся, лапой сгреб пса, поднес к своему носу, понюхал — Гектор закрыл глаза и сжался в комочек — и с отвращением отбросил. Пес описал большую дугу и с визгом шлепнулся в мох. Больше он не решился подойти к медведю. Осторожно, оглядываясь на Тришку, подполз к своей хозяйке и принялся лизать ей лицо.

Майя открыла глаза. Роман и Тришка стояли друг против друга. Глаза зверя слабо мерцали. Роман хотел было погладить его, но Тришка отвел лапой его руку. Что-то изменилось в облике зверя. Он не положил, как обычно, лапы на плечи Романа и отводил глаза от своего друга.

Усевшись на мох, он, ворча и пофыркивая, принялся обстоятельно зализывать плечо. Оторвавшись на миг от этого занятия, прислушался, уши его прижались к голове, из пасти вырвалось глухое рычание. Он поднялся и поковылял в чащу.

— Роман, иди сюда! — позвала Майя.

Она наклонилась над Егором, не решаясь до него дотронуться. Гектор осторожно обнюхивал лицо раненого. Роман присел на корточки и приложил ухо к его груди.

— Дышит, — сказал он. — У него, по-моему, рука сломана.

— Это все было так страшно! — сказала Майя.

— Я сейчас сделаю волокушу, и мы его потащим в поселок.

— А что мне делать?

Роман сбросил куртку, стащил с себя рубашку и протянул девочке:

— Рви на узкие полоски.

Надев на голое тело куртку, достал из кармана нож и пошел в березняк. С трудом срезал две небольшие березки — нож слишком был мал для этой работы, — нарезал веток и притащил все это к тому месту, где лежал Егор.

Вдвоем они связали матерчатыми полосками волокушу и стали осторожно укладывать на нее Егора. Пестрецов застонал и открыл помутневшие глаза.

— Это ты, Роман? — слабым голосом спросил он.

— Мы тебя потащим в поселок, — сказал Роман. — Ты уж потерпи.

Первую остановку сделали на той самой вырубке, где нынче жгли костры. Здесь у сосны стоял мопед. Егор заметил его и, когда они снова впряглись в волокушу, негромко проговорил:

— Оставь себе мопед. Он твой.

— Я взял его на вечер, — сказал Роман. — Утром верну тебе.

— Я сказал, он твой, — произнес Егор.

— Не нужен он мне, — помолчав, ответил Роман. — Езди сам.

— Как знаешь…

Они услышали шум мотора, сумрак прорезали два ярких луча света, пошарив по соснам, ударили в лицо. Майя рукой прикрыла глаза.

«Газик» подъехал совсем близко и остановился. Распахнулись дверцы, и на лесную дорогу выскочили Петр Васильевич Поздняков и Святослав Иванович Храмовников.

Майя и Роман опустили волокушу. Гектор с радостным лаем вертелся у ног профессора.

— Боже мой, как я устала, — сказала Майя.

— Что случилось? — спросил Поздняков,

подходя к ним.

— Медведь его помял, — ответил Роман, отирая ладонью пот с лица. — Наверное, ребро сломано. И рука.




— Что случилось? — спросил Поздняков, подходя к ребятам.

 — Медведь его помял, — ответил Роман.

\

ПРАЗДНИК


Почти все делянки были расчищены, сучья сожжены, земля подготовлена для посадки саженцев. Осенью на этих площадях посадят тысячи крошечных сосен и елей самых лучших сортов. Если раньше леспромхозовские грузовики делали один рейс, то теперь два: вторым рейсом отвозили ребят в лес, а вечером — обратно в поселок.

В субботу днем членов школьного лесничества собрали в клубе. Никто не знал зачем. Роман попытался у отца выяснить, но Тимофей Георгиевич, как всегда, немногословно ответил:

— Узнаете.

День был погожий, ярко светило солнце, и ребята толпились у крыльца, никому не хотелось входить в помещение. Ждали Позднякова. Девочки о чем-то весело болтали у высокой берёзы. Майя стояла, прислонившись к белому стволу. Роман впервые увидел ее в нарядном коротеньком платье и красных босоножках. Тоненькая, стройная, она слушала Тоню Яшину и, прищурившись, улыбалась. Увидев Романа, приветливо кивнула, однако тот сделал вид, что не заметил. Не понравилось ему, что девочка улыбалась. Над Тришкой нависла беда, и Майя не хуже его знает, чем все это может кончиться…

Наверное, девочка поняла, что творится у него на душе, потому что улыбка спорхнула с ее губ. Майя подошла к нему.

— Сдается мне, что на Тришку хотят устроить облаву, — сказал Роман и тяжело вздохнул.

— Тришка не виноват! — заявила Майя.

— Это ты им скажи, — неопределенно кивнул он головой в сторону поселка.

— Егор ведь ранил Тришку!

— Какое это имеет значение?

Майя вздохнула и виновато посмотрела Роману в глаза.

— Это я во всем виновата, — сказала Майя.

— При чем тут ты, — усмехнулся он. — Егор давно грозился разделаться с Тришкой… Тришка его гончую задрал, когда та вцепилась в него.

— Когда мне стало одной в лесу страшно, я стала звать людей, а Егор был совсем рядом, но почему-то не ответил. И тогда я несколько раз свистнула, как ты… И Тришка пришел.

— Эх ты!.. — вырвалось у Романа.

У девочки дрогнули губы, ему показалось, что она сейчас заплачет. И тогда Роман сказал:

— На Тришке был ошейник. Зачем он выстрелил?

— Ты сделал замечательный ошейник, — сказала девочка. — Он издалека виден.

Приход Позднякова и Храмовникова прервал их разговор.

Первым оказал несколько слов Святослав Иванович. Он высоко оценил подвиг ребят (он так и сказал: «подвиг») и сообщил, что с вредителями покончено. Зеленому царству отныне ничего не угрожает, но это не значит, что можно успокоиться и бросить лес на произвол судьбы. Надо по-прежнему заботиться о здоровье и безопасности леса: сжигать древесные отходы на вырубках, подкармливать зимой и ранней весной лесных птиц.

Поздняков поблагодарил ребят за все сделанное. И за мужество, проявленное при тушении пожара.

Вытащив из кармана список, Поздняков сообщил, что все члены школьного лесничества награждаются почетными грамотами министерства лесного хозяйства и ценными подарками.

Все гурьбой повалили в контору леспромхоза. Директор вручил ребятам грамоты и подарки: фотоаппараты «Смена», часы, слесарные наборы в больших коробках, крошечные транзисторные приемники, снасти рыболова-спортсмена — спиннинг с коробкой красивых блесен.



Петр Васильевич вручил новенький, сверкающий мопед Роману.


Напоследок Петр Васильевич вывел из своего кабинета новенький, сверкающий мопед и вручил его Роману.

— Какая же вы организация без транспорта? — сказал он. — Катайтесь на здоровье!

Взрыв восхищенных возгласов заглушил его последние слова.

Сегодняшний день у погариноких ребят был настоящим праздником. И даже Роман на время позабыл о своих тревогах. Иногда он ловил на себе задумчивый взгляд Майи. Поздняков вручил ей маленькие блестящие часы, и она уже надела их на руку. Однако девочка не радовалась вместе со всеми. Из головы не выходил разговор с Романом.

Выбрав удобный момент, Майя шепнула Роману:

— Я взяла из аптечки мазь Вишневского — хорошо помогает от всяких ран… Пойдем к Тришке?

Оживленное лицо Романа помрачнело.

— Я рано утром был в лесу. Звал Тришку. Не пришел он. Обиделся.

— Что же ты меня не взял? — с укором взглянула на него девочка.

— Завтра, — сказал Роман. — Я тебе утром постучу в окно.

— Он придет, — убежденно сказала Майя. — Вот увидишь — придет.


ОТЕЦ И СЫН


— Ты не должен этого делать, отец!

— Лучше я, чем кто-нибудь другой.

— Это будет предательство! Тришка выйдет тебе навстречу, и они его убьют.

— Стрелять буду я.

— Нет, отец! Нет!

В комнате повисла тяжелая тишина. Старший Басманов протирал ветошью ружье. На низкой скамейке пластмассовая банка с двумя рожками, начиненные патроны двенадцатого калибра, шомпол. Протертые вороненые стволы масляно блестели. Отец разломил ружье пополам и долго просматривал попеременно на свет каждый ствол. Густая бровь изогнулась, нос сморщился.

— Тришка не виноват! Егор сам…

— Тришка покалечил человека, — перебил отец. — Чуть не отправил его на тот свет. Медведь обозлен и может напасть на кого угодно.

— Он не тронул меня и Майю! Даже собачонку пощадил… Тришка-умный, благородный зверь. И ты это знаешь.

— Он уже не тот, каким был раньше.

— В него стреляют, а он должен смиренно подставлять себя под пулю? Зачем же стрелял человек? Царь природы!

— Егор-известный браконьер, но в данном случае он защищался. Так поступил бы любой охотник, если бы медведь пошел на него.

— Тришка пришел потому, что его позвала Майя. Он никого не хотел трогать. А Егор давно собирался его убить. За свою собаку.

— Как девочка могла Тришку позвать? — усомнился отец.

— Я научил ее, — опустил голову сын. — Она свистела. Два коротких и один длинный. Как мы с тобой свистим.

— Это твоя ошибка.

— И ты тоже будешь ему сегодня свистеть?

— Нет. Это будет охота по всем правилам. У Тришки есть шанс спастись, если он уйдет из нашего леса.

— Отец, но он ведь не уходит из-за нас. Ты бы видел, как он радуется, когда я прихожу!

— Бесполезный разговор. — Отец встал, и с колен его скатилась пуля и запрыгала по деревянному полу. — Из охотничьего хозяйства прислали лицензию на отстрел одного медведя. Меня в конторе ждет Лапин.

— Кто еще с вами?

— Поздняков.

— И он?! — вскочил с дивана Роман.

— Петр Васильевич старый охотник. За свою жизнь он не одного медведя уложил.

— Значит, ты пойдешь?

— Пойду, — сказал отец.

Убрав охотничьи принадлежности, он надел выгоревшую куртку, подпоясался патронташем, повесил на плечо двустволку. На пороге остановился, внимательно посмотрел сыну в глаза.

— Иду, как на казнь…

— Это и есть казнь, глядя на носки крепких отцовских сапог, оказал Роман. — Казнь Тришки.

— Не в моих силах что-либо изменить.

Редко отец признавался в своей слабости, но сейчас он честно, как мужчина мужчине, ответил сыну. Тимофей Георгиевич был справедливым, сильным человеком, не умел лукавить. Немногословный по натуре, он любому говорил правду в глаза, какая бы она горькая ни была. За это и уважали его все. Роман не знал того, что Басманов-старший ездил в охотничье хозяйство и доказывал, что медведь не виноват в случившемся, но там были неумолимы: зверь изувечил человека, он опасен! В тонкости дела никто не хотел вникать. Егор не выслеживал медведя — его ружье было заряжено дробью, зверь пошел на него. Охотник выстрелил, защищаясь. А раненый зверь в сто крат опаснее здорового. Его необходимо выследить и уничтожить. Если не справятся своими силами, пришлют охотников из района… Вот что сказали Басманову.

— Отец, это большая несправедливость, — сказал сын.

— Знаю…

— И все равно идешь?

— Думаешь, лучше будет, если я останусь дома?

— Ты прав, отец, иди…

Старший Басманов вздохнул и переступил через порог. Роман слышал, как застучали его сапоги по коридору, потом хлопнула дверь. Ушел отец. Убивать Тришку.

Нет, Тришка не должен умереть! Он будет жить!

Роман метнулся в сени, оттуда в сарай. Схва тил за руль новенький, еще не обкатанный мопед и поволок его к конторе. На крыльце дымили папиросами отец и егерь Лапин. На земле, у крыльца, лежал, положив длинную, острую морду на лапы, Буян — пятнистая гончая егеря. Говорили, что нет ей равной охотничьей собаки в округе. Любого зверя в лесу выследит и поднимет. Теперь Буян пойдет по следу Тришки.

Отец удивленно поднял брови, увидев сына, но ничего не сказал. Роман стоял с блестящим мопедом в руках и смотрел на дверь. Оттуда должен выйти Поздняков. Это его дожидались отец и егерь.



Роман поволок свой мопед к конторе.



Поздняков вышел в полном охотничьем снаряжении: в брезентовой куртке, резиновых сапогах, при патронташе и потертом ружье с затейливой резьбой на ложе. Глаза у него усталые, лицо хмурое. Однако, увидев Романа, улыбнулся:

— Ну как мопед? Бегает?

— Я возвращаю его вам, — ответил Роман. — Не нужен он мне.

— А другим ребятам? — спросил директор. — Мопед дан вам в общее пользование.

Роман смутился: как же он не подумал об этом? И имеет ли он право распоряжаться мопедом, подаренным школьному лесничеству?

— Пусть другие и ездят, — сказал он. — Я на него больше не сяду.

Петр Васильевич внимательно посмотрел на него и присел на ступеньку.

— Рассказывай, что случилось! — потребовал Поздняков.

Роман, волнуясь, то и дело запинаясь, поведал директору леспромхоза всю историю Тришки. Он даже не заметил, как свернули с тропинки к конторе Майя и Никита Поздняков. Они остановились за его спиной и молча слушали. Старший Басманов, поглаживая крепкой огрубелой рукой ложе ружья, удивленно поглядывал на сына. Только сейчас он вдруг осознал, что, если охотники убьют Тришку, они нанесут мальчику непоправимую душевную травму. Роман — открытый, честный парень. Таким его Басманов и воспитывал. Он никогда не врал отцу. И раз Роман пришел сюда, значит, он, отец, не сумел убедить сына… Потому что и сам сомневался в справедливости задуманного. Понял старший Басманов и еще одно: если он застрелит Тришку, сын никогда ему не простит этого! Он невольно отодвинул от себя ружье. Нет, он из него не выстрелит!

Никто этого не заметил, кроме Майи. Девочка, казалось, все поняла и улыбнулась. Тимофей Георгиевич неуверенно улыбнулся в ответ.

Роман умолк.

— По этой, значит, причине ты и притащил мне обратно мопед? — наконец нарушил молчание Петр Васильевич.

— Я был неправ, — сказал Роман. — Мопед здесь ни при чем. И он не мой, а общий.

— Хорошо, что ты хоть это понял, — уронил директор. Неожиданно он перевел взгляд на Майю:

— Зачем ты свистела? Ты знала, что Тришка придет?

— У сосны что-то зашевелилось, и мне стало страшно, — ответила она.

— И ты позвала на помощь медведя?

— Он добрый и умный.

— Чудеса! — усмехнулся Поздняков. — Ей страшно в лесу, а она не людей зовет на помощь, а кого бы вы думали? Медведя! Расскажи кому, не поверят!

— Вы ведь верите? — взглянула на него Майя.

— Тришка — ручной медведь, — сказал Роман. — Его ничего не стоит убить. Он привык жить с людьми, вот и тянется к ним. Я ему потому и ошейник надел с блестящими железками. Каждому понятно, что это Тришка.

— Если так любишь, что же ты его не воспитал? — взглянул на него директор. — Разве это дело — на людей бросаться?

— Это неправда, — тихо сказал Роман. — Такого не было.

— А Егор?

— Он ведь стрелял в него! — воскликнула Майя. — Он видел, что это Тришка, еще было светло, и ошейник издалека был виден. И я кричала ему, чтоб не стрелял. А он все равно выпалил.

— Тришка, раненый, бросился на него…

— Егору вперед наука — не браконьерствуй, — сказал егерь. — А то последнее время совсем распоясался… То косулю подшибет, то капканы на куницу расставит. Кабаниху ухлопал. Никакого сладу с ним нет.

— Егор сам виноват, по заслугам получил Егор, — поддержал Басманов.

— Вы готовы всю свою работу переложить на медведя, — улыбнулся директор. — Выходит, с браконьером пять егерей не справятся?

Петр Васильевич задумчиво посмотрел на кромку леса. Вон за речкой непривычно чернеет выгоревший перелесок. Стволы у сосен до половины черные. А немного дальше тарахтит трактор. Пашет поле под картошку. Несколько широких борозд, которые вспахал на этом тракторе Роман, преградили путь огню. Страшно подумать, что было бы, если бы огонь перекинулся на сосновый бор!.. Роман просто герой! Это он, Петр Васильевич, настоял, чтобы мальчишке приобрели в спортмаге мопед. А когда главбух заявил, что не хватит на покупку денег, Петр Васильевич добавил из собственного кармана… Этот Пестрецов нахально отобрал у Романа мопед, который тот с Гришкой Абрамовым ремонтировал целый месяц. А Роман, выбиваясь из последних сил, тащил на волокуше раненого Пестрецова в поселок. Когда они подъехали на «газике», и он и Майя от усталости с ног валились…

— Вот что, Роман Тимофеевич, — негромко сказал Поздняков. — Садись-ка ты на мопед и спокойно поезжай, куда знаешь… Никто твоего Тришку не тронет. Пусть живет, как жил, только, если сможешь, сделай так, чтобы он не бродил у поселка. Пускай он в лесу живет. Хоть он и умный и добрый… — Петр Васильевич с улыбкой взглянул на Майю… — А все ж матерый медведь. И не его дело бороться с браконьерами… — взгляд в сторону Лапина и Тимофея Георгиевича. — У нас есть опытный егерь и общественные инспектора…


ПРОЩАЙ, ТРИШКА!


На востоке взошли почему-то одновременно три небольших красных солнца. Оранжевые, фиолетовые и голубые лучи растолкали утренний туман и пошли гулять по вершинам деревьев, по росистым лугам и полям. Высветили илистое дно неглубокой Уклейки, пробудив стаи мальков. Широкая багрово-огненная полоса ширилась на небосводе, окрашивая редкие облака в ярко-желтый цвет.

— На небе три солнца, или мне это кажет-ся? — опросила Майя, прищурив глаза на пылающий небосвод.

— Солнце играет, — сказал Роман.

И действительно все три солнца не стояли на месте: невысоко прыгали над вершинами деревьев, расходились и снова сходились вместе. Долго на эту игру смотреть невозможно — у Майи выступили слезы на глазах, но когда она снова взглянула на восток, то увидела лишь одно большое, красноватое солнце, медленно поднимавшееся над бором.

— А теперь снова одно солнце, — сказала она.

— Я однажды видел сразу четыре солнца, — сказал Роман. — Прошлой весной. Прыгали, прыгали, а потом слились в одно. Это — оптическое явление. Забыл, как называется…

— А бывает сразу несколько лун?

— Не видел, — сказал Роман.

— Я люблю смотреть на ночное небо. Млечный Путь, созвездия с красивыми названиями… Там тоже населенные миры… Ты хотел бы полететь на другие планеты?

— Может, и полечу, — сказал Роман.

Поселок остался позади — и они вступили в сосновый бор. В руках девочки продуктовая сумка, из которой торчит небольшая птичья голова с хищным клювом.

— Я здесь ее выпущу, — сказала Майя.

Но птица и не думала улетать. Она сидела в сумке и доверчиво смотрела круглыми глазами на девочку.

— Лети, глупая, — встряхнула сумку Майя. Она вытащила птицу из сумки, потерлась щекой о нежные, синие с зеленоватым отливом перья и подбросила ее вверх. Птица распахнула пестрые крылья, взмыла вверх и, описав большой круг, с гортанным криком опустилась девочке на плечо.

Роман, наблюдавший за этой картиной, усмехнулся:

— Не хочет на волю… Видно, понравились ей твои зеленые кузнечики.

Пустельга почистила когтистой лапой клюв, вытянула шею и осторожно склюнула с головы девочки запутавшуюся в волосах маленькую букашку.

— Ну и пусть сидит на плече, пока не надоест.

Они пошли дальше. А (вот и лисья поляна! Минут двадцать, затаившись в кустах, ждали они лисят, но те так и не вышли из норы. Может быть, они уже тут не живут?

Миновали старую, расчищенную вырубку. Осенью приведет сюда свою команду Роман, и ребята посадят саженцы сибирской сосны и кедра.

Пустельга на плече забеспокоилась, завертела головой и, задев девочку жестким крылом, взлетела. Со свистом рассекая воздух, поднялась выше деревьев и пропала, будто растворилась в солнечном луче.

Майя проводила ее взглядом и вздохнула:

— Я понимаю, ей на свободе лучше, а все равно жалко расставаться. — Она потерла плечо и улыбнулась. — Ну вот, оставила мне на память синяк…

— Мне тоже Тришка сделал отметины, — сказал Роман. — Помнишь, как он лапой меня двинул? Весь бок когтями ободрал…

— И все-таки ты его усмирил.

Майя шла за Романом и поглядывала вверх: все еще не верилось, что пустельга улетела насовсем.

Черные волосы Романа завивались на шее в тугие колечки. У мальчика тонкая талия, перетянутая широким ремнем. Через плечо висит сумка с угощением для Тришки. Спокойно и хорошо в лесу с Романом. Надо родиться в лесу, чтобы чувствовать себя здесь дома.

Роман остановился, и Майя узнала тот глухой, смешанный лес, где Роман познакомил ее с Тришкой.

Роман взобрался на пень и оглянулся. Видно, как он волнуется: зачем-то пригладил волосы на голове, снял сумку и положил рядом на пень, поднес руки к губам, но не свистнул.

— Помнишь, как он уходил? Даже не оглянулся, а раньше всегда провожал до старой вырубки.

— Должен прийти, — неуверенно произнесла Майя.

Роман свистел несколько минут. Умолкнув, долго прислушивался, но ничто не нарушало обволакивающую тишину глухомани. Стрекотнула низко пролетевшая над вершинами берез сорока, да где-то неподалеку постукивал дятел.

— Посвисти еще! — сказала Майя.

— Не придет он больше, — помолчав, сказал Роман. Подождал немного и спрыгнул с пня.

— Обиделся на людей Тришка, — сказал Роман.

Он еще несколько раз свистнул, а потом, безнадежно махнув рукой, уселся на пень.

— А ты зря расстроился, — сказала Майя. — Надо радоваться, что он не пришел. Станет осторожнее и не будет попадаться на глаза охотникам.

— Он перестал доверять людям. И мне не доверяет, — с горечью произнес Роман.

— Помнишь, что говорил Поздняков? Пусть Тришка не появляется возле поселка, так будет лучше.

— Кому лучше?

— Тришке.

— Хоть бы в последний раз пришел, — сказал Роман. — Попрощаться.

— И пустельга не вернулась, — вздохнула Майя.

Роман выгреб из сумки конфеты, любимые Гришкины, кусок сала, пластмассовую коробочку с засахаренным медом (потихоньку от матери наскреб в берестяном туеске), несколько больших белых сухарей и все это разложил на пне.

— Прощай, Тришка! — сказал Роман и поплелся по едва заметной в густом папоротнике тропинке в ту сторону, откуда они пришли.

— Ну чего мы стоим? Пошли…

— Мне надоело смотреть на твою спину, — улыбаясь, сказала Майя. — Теперь я пойду впереди.

— Ты дороги не знаешь.

В глазах девочки — синие блестки, на пухлых губах насмешливая улыбка.

— Я пойду в поселок своей дорогой, а ты своей, и посмотрим, кто быстрее придет!

Повернулась и, тоненькая, с пышным пучком волос на спине, в белых брюках, быстро пошла меж сосновых стволов. Молодые бледно-зеленые елки хлестали ее по ногам, цеплялись за розовую кофточку, но она, не обращая внимания, шагала вперед.

Роман смотрел ей вслед и улыбался. Ему тоже почему-то стало весело.

— Подожди-и, я с тобой! — звонко крикнул он. — Слышишь, Майя? Майя… — негромко повторил он.

Вложил пальцы в рот и пронзительно свистнул. Послушал, как ответило эхо, и припустил по хрустящему мху вслед за девочкой с солнечным именем «Майя».


И Тришка пришел


Из чащобы бесшумно вышел большой бурый медведь с блестящим ошейником и, поднявшись на дыбы, потянул носом воздух. Увидев его, с пня стремительно взлетела сорока. И хотя горло сороки распирал тревожный крик, она молчала: она держала в клюве белый сухарь. Медведь опустился на все четыре лапы и подошел к пню. Обнюхал угощение, сел у пня, как перед столом, и принялся за еду. Проглотил вместе со шкуркой кусок сала. Захрустел белыми сухарями, затем принялся за конфеты. Наконец взял в лапу баночку и тщательно вылизал мед.

С нижней ветки большой ели за медведем наблюдали две трясогузки. Тихонько щебеча, будто переговариваясь между собой, они в нетерпении взмахивали длинными хвостами, приседали, крутили головками.

Медведь медленно поднялся на задние лапы. Выпустив крепкие черные когти, несколько раз скребнул ими по жесткой коре ели. И вдруг, как бы что-то вспомнив, насторожился, негромко зарычал и, изогнув могучую шею, принялся зализывать чистую, розоватую рану на плече.

Еще некоторое время неподвижно стоял под елью и, втягивая ноздрями воздух, смотрел в ту сторону, куда ушли Роман и Майя. Тяжело вздохнул, совсем как человек, и направился в глухую, с буреломами и завалами чащу. И могучая поступь его была неторопливой, исполненной собственного достоинства. Так ходит хозяин леса.

КОНЕЦ.


Оглавление

  • Вильям КОЗЛОВ Ты еще вернешься, ТРИШКА!
  •   ТРИШКИНА БЕДА
  •   МАЙЯ, СТАРИЧОК, ГЕКТОР и ТРИШКА
  •   ЗЕЛЕНОЕ ЦАРСТВО РОМАНА БАСМАНОВА
  •   ВЫСТРЕЛЫ В ЛЕСУ
  •   МАЛЬЧИШКИ-ДЕВЧОНКИ…
  •   ЕГОР ПЕСТРЕЦОВ
  •   ЛЕГКИЙ ЗАРАБОТОК
  •   УРОК ВЕЖЛИВОСТИ
  •   ОПАСНОСТЬ!
  •   — ЭХ, ПРОКАЧУ!
  •   КАК СПАСТИ ЛЕС?
  •   ХОЗЯЕВА
  •   ДОЖДЬ
  •   РАЗГОВОР НИКИТЫ ПОЗДНЯКОВА С ОТЦОМ
  •   КОСТРЫ
  •   ЕГОР И РОМАН
  •   ПРОИСШЕСТВИЕ НА СТАРОЙ ВЫРУБКЕ
  •   ЧЕЛОВЕК ИДЕТ ПО ЛЕСУ
  •   ПОЖАР! ПОЖАР!
  •   ГНЕЗДО СТАРОГО ЯСТРЕБА
  •   ТРЕВОГА В ПОСЕЛКЕ
  •   В ПОГОНЕ ЗА ЖАР-ПТИЦЕЙ
  •   СХВАТКА В ЕЛОВОМ БОРУ
  •   ПРАЗДНИК
  •   ОТЕЦ И СЫН
  •   ПРОЩАЙ, ТРИШКА!