Безымянное (fb2)


Настройки текста:



Джошуа Феррис Безымянное

Посвящается Чаку Феррису и Патти Хейли

Ноги механически бродят[1]

1

Зима выдалась суровая. С реки задувал свирепый ледяной ветер. Карнизы ощетинились сосульками, словно отравленными стрелами. Четыре снегопада только за январь, сугробы смерзлись в серые бастионы, суровые и неприступные, как положено оборонительным сооружениям. На кладбищах утонули в снегу надгробия; машины, оставленные на улице, зима проглотила в один присест. Досужие разговоры о глобальном потеплении отошли на второй план перед злободневными заботами — о стариках, об инвалидах, о детях, которые неделями не ходят в школу. Начались перебои с поставками, и в те редкие дни, когда грузовым самолетам разрешали посадку, склады забивались под завязку. В продуктовых выстраивались очереди, все вокруг ворчали и злились на неоправданные неудобства. Наконец за дело взялись общественные организации: открыли пункты обогрева, начали обходить дома с проверками. Зима заставляла вертеться и, как строгая мать, учила неразумных не кнутом, а пряником.

Из-за снега и пробок домой он ехал долго. Обычно удавалось поработать при свете потолочной лампы, но в этот раз никаких документов при нем не было, поэтому он сидел у окна сложа руки. Дома его ждут. Сами о том не подозревая.

По радио «1010 WINS» каждые десять минут передавали сводки о ситуации на дорогах. Наверное, остались еще края — на побережье или на юге, — где солнечно и тихо, но здесь снег залеплял лобовое стекло, словно белый пепел от вспыхнувшей звезды. Ныли обмороженные пальцы рук и ног. Он отстегнул ремень безопасности и растянулся во весь свой немалый рост на заднем сиденье. Плевать, что подумает водитель. Ухо, прижатое к морщинистой кожаной обивке, временно оглохло, и радио сразу же зазвучало тише. Он свесил руку и пробежался немеющими пальцами по пупырчатому коврику. Не предупредил домашних, когда приедет. Сотового теперь нет. Так что придется им ждать, пусть и неосознанно.

Водитель разбудил его около самого дома.

Дом… Скоро он потеряет этот дом вместе со всем содержимым. Нечастое удовольствие понежиться в ванне, медные кастрюли над кухонным островом, семья… Он вновь останется без семьи. Стоя в прихожей, он окидывал взглядом знакомую обстановку, словно в первый раз. Когда она успела примелькаться? Ведь зарекался давать волю привычке, а теперь не может вспомнить, когда обыденность все-таки взяла свое. Вряд ли это произошло в один момент.

Он положил ключи на подзеркальный столик и несвойственным ему движением снял ботинки на длинном персидском коврике, который они с Джейн купили в Турции. Неделя в Турции и неделя в Египте. Какая-нибудь поездка всегда стояла в планах. На этот раз намечалось сафари в Кении, однако теперь придется отложить. В одних носках он прошел в кухню и провел рукой по слабо освещенной столешнице. Милая, родная кухня с шкафчиками под старину и «фартуком» из марокканской мозаики. Прошагал насквозь через столовую, где устраивались званые ужины для коллег. За длинным столом свободно размещались двенадцать персон. Дойдя до лестницы, он погладил рукой балясину и стал подниматься — шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Вместе с ним карабкались вверх семейные фотографии на стене. Тиканье напольных часов в гостиной заглушил негромкий смех из телевизора в спальне.

Джейн. Все такая же красивая. Даже в этих попартовых очках для чтения — с каплевидной оправой в яркую крапинку, — которые придают ей слегка клоунский вид. Тонкие бретельки ночной сорочки подчеркивали хрупкость плеч, а лиф облегал упругую грудь, открывая веснушчатое декольте с точеными ключицами. Жена разгадывала кроссворд. Если случалась заминка, она поднимала глаза к плоскому телевизору на стене, где шло вечернее шоу, и покусывала кончик ручки, будто подстегивая работу мысли. Заметив мужа в дверях, Джейн удивленно обернулась — рановато он сегодня.

— Привет, бананчик!

Он стянул пиджак через голову, как футболку, выворачивая рукава, потом ухватился покрепче за фалды и разорвал его пополам. Сперва шло туго, крепкий шов не поддавался, но, как только лопнули первые стежки, стало легче. Рядом ахнула от изумления Джейн. Бросив растерзанный пиджак, он забрался на кровать и бухнулся на четвереньки, уткнувшись лбом в одеяло и сцепив руки на затылке, как будто в ожидании взрыва.

— Что с тобой? — выдохнула Джейн. — Тим, что случилось? Тим?

Она подобралась к нему и обхватила сверху за пояс, словно борец на ковре.

Тогда он рассказал, как ноги вынесли его из здания на улицу. На углу Сорок третьей и Бродвея он махнул рукой такси, надеясь доехать обратно до офиса. Поравнявшись с подрулившим автомобилем, дотянулся до пассажирской дверцы, открыл — и прошел мимо. Водитель, сикх в розовом тюрбане, возмущенно нажал на клаксон, ошалевшими глазами глядя в зеркало заднего вида. Что за люди, совсем ума нет дергать человека попусту!.. Около Юнион-сквер он попытался вызвать «Скорую» — такой вариант они с Джейн просчитывали во время прошлого обострения. Разъясняя ситуацию диспетчеру, поскользнулся на ледяной корке и, замахав руками, выронил сотовый. «Мой телефон! — крикнул он. — Помогите!» Кажется, потянул спину. «Пожалуйста, подберите кто-нибудь телефон!» Все шли мимо, а его «блэкберри» валялся посреди проезжей части, беззащитный перед надвигающимся потоком. Он рассказал Джейн, сколько раз ему пришлось нагибаться под строительными лесами, и как при бешеном городском движении он чудом не угодил под колеса. Рассказал про толпы равнодушных. Про то, как уже около Ист-Ривер наконец подступила знакомая усталость, и там он рухнул на скамейку, отключаясь. Как успел подложить под голову свернутый пиджак и стянуть галстук с пропотевшего насквозь — на морозе! — воротника. Про то, как очнулся в ужасе час спустя.

— Это оно. Опять, — выдохнул Тим.

2

Сперва его нужно было одеть. Она знала, что одеваться он не захочет, — захочет только залезть в душ, заползти в кровать и заснуть. Что угодно, лишь бы не нарушать заведенный порядок. Почистить зубы, щелкнуть выключателем. Он так и стоял на четвереньках, зарывшись лбом в постель, — в позе бойца, услышавшего команду «Ложись!», — закрывая голову руками от воображаемой шрапнели. Темные волосы (его гордость, ни единого седого, да и в целом он еще хоть куда — статный, моложавый, стареет с элегантностью звезды экрана) топорщились во все стороны.

— Тим… — Она заглянула ему под локоть в невидящий, словно остекленевший глаз. — Нужно одеться.

Он не шелохнулся. Джейн слезла с кровати, прошла в ванную и набросила черный вафельный халат поверх шелковой ночной сорочки. Батарея лосьонов, флаконов, тюбиков и баллончиков резанула по глазам — от радужных обещаний косметической промышленности вдруг стало горько. Мысленно составив список необходимого, Джейн принялась собирать вещи по всему дому: из шкафа — термокальсоны и утепленные штаны, из гардеробной — водолазку и флиску, тяжелый пуховик, шапку, перчатки и шарф. Лыжную маску в карман пуховика вместе с одноразовыми согревающими пакетами. Не просроченные ли? Срок годности нигде не обозначен. Нужно будет пополнить запасы. У стиральной машины она чуть не расплакалась. Так, теперь в подвал, за GPS-навигатором и альпинистским рюкзаком. Рюкзак заполнялся быстро — дождевик, глазные капли, увлажняющий лосьон, надувная подушка, аптечка. Затем из кухонного шкафа — фруктово-ореховая энергетическая смесь, зерновые батончики и пластиковая бутылка с электролитным раствором. Спички зачем-то добавились тоже. Все, можно застегивать рюкзак — и наверх, в спальню.

Подойдя к кровати, она принялась ворочать мужа, словно ребенка. Перевернула на спину и, расстегнув ремень, сняла с него брюки вместе с трусами-боксерами, затем расстегнула рубашку. Он не сопротивлялся, но и не помогал. Раз-два, и вот он уже лежит на кровати голышом. Она густо намазала ему лицо, шею, а затем и гениталии вазелином — от обморожения и чтобы не натирало. Потом принялась натягивать на него собранную одежду, закончив влагоотводящими термоносками и непромокаемыми ботинками. Рюкзак оставила у двери, чтобы можно было подхватить на выходе, а сама забралась к Тиму в постель.

— На этот раз никаких Багдасарянов, — заявил он. — И вообще никаких врачей.

— Хорошо.

— Я серьезно. Хватит с меня этого беличьего колеса. Набегался.

— Хорошо, Тим.

Потянувшись за пультом, она выключила телевизор.

— Я опять привык и перестал тебя ценить, да, Джейн?

Повисла напряженная тишина. Он лежал на спине, закутанный, словно ребенок на зимнюю прогулку. Она смотрела на него, не поднимая головы с подушки. Глаза уже не такие остекленевшие, и дыхание вроде бы успокоилось.

— Давай не будем, — сказала она.

— Чего не будем?

— Казниться и жалеть.

Он повернулся к ней.

— Значит, все-таки привык?

— Все друг к другу привыкают. Так устроено.

— И ты ко мне? В чем?

— Ну, много в чем.

— Например?

— Да масса всего! Ну вот хотя бы… Как назывался тот райский островок, куда мы ездили? Убей, не могу вспомнить.

Уголки его губ поползли вверх.

— Скраб. Остров Скраб.

— Видишь, без тебя никак.

— Это не считается.

— Остров Скраб… — протянула Джейн. — Самое для него подходящее название — вычищенный такой, отполированный. И все равно вылетает из памяти.

— Хочешь, съездим еще раз?

— Я думала, дальше на очереди Африка.

Они оба знали, что ни сейчас, ни в ближайшее время никакого «дальше» не будет. Снова повисла тишина.

— Купить бы домик на этом Скрабе, — мечтал Тим. — Еда там — закачаешься! А помнишь девочку, которая гуляла по городу в свадебном платье?

— Она уже давно выросла.

— А страусов? Как пастух погонял их воловьим кнутом? Неужели не хочешь еще раз съездить?

— Да. Хочу. Вот пройдет все, и съездим.

— Мне жарко.

Она слезла с кровати и открыла оба окна. В комнату, как беспощадная действительность, ворвался морозный вихрь. Джейн шагнула обратно. И вдруг вспомнила про наручники.

— Будем? — Она вытащила их из тумбочки.

Тим выглянул из бесконечного тумана, в котором уже начал блуждать, и посмотрел на наручники скорбными глазами — словно на имущество скоропостижно скончавшегося родственника, которое приходится Скрепя сердце разбирать, решая, что оставить, а что выбросить. Плотно сжав губы, он покачал головой и снова уставился в потолок. Джейн убрала наручники обратно в ящик.

3

Спала она беспокойно, отзываясь на каждое его движение. В какой-то момент ее разбудили шаги вернувшейся домой Бекки, потом посвистывание Тима — он не храпел, но когда переворачивался на спину, тяжелое дыхание превращалось в монотонный свист. В комнате стоял космический холод. Джейн видела, вываливаясь из сюрреалистического сна, как повисает каждый вздох облачком пара в лунном свете, — а Тим даже под одеяло забраться не удосужился. Он лежал на постели одетый для минусовых температур, в пуховике и перчатках. В эту бесконечную ночь Джейн просыпалась каждый час, иногда не по одному разу, и машинально протягивала руку, убеждаясь, что Тим еще здесь.

«Долго мы продержались», — подумала она.

Когда в комнате едва уловимо развиднелось и Джейн открыла глаза, — Тима рядом уже не было. Обидно. Очень обидно. Только как его удержишь?

Торопливо одевшись, она вышла из дома, прошагала до длинной подъездной дорожке и оглядела простирающуюся в обе стороны улицу. Их район застраивали с сохранением природного ландшафта, поэтому одни дома лепились к склонам, другим достались прудики на переднем дворе, и каждый прикрывала от посторонних глаз небольшая рощица. Поздним вечером в неярком свете фар легко верилось, что ты где-нибудь в лесу. Сейчас, в предрассветной мгле, скованная упрямым морозом улица лежала пустая и тихая. Слишком рано даже для отважных ранних пташек — вроде соседей-финансистов, встающих ни свет ни заря. Голые ветки деревьев чернели, словно обугленные нервные окончания. Джейн пошарила взглядом в поисках следов на снегу, потом вернулась во двор.

Сев в машину, она объехала весь тупиковый конец улицы и снова выкатила к воротам. Ее охватил знакомый страх. Куда повернуть? Тим забыл включить GPS… Она в сердцах шлепнула обеими ладонями по рулю.

Злиться на Господа — бесполезно и избито, злиться на Господа — это так банально и так опустошает. Она-то думала, что заставила противника пойти на мировую, а выходит, всего лишь выбила тайм-аут, и нахлынувшая у ворот злость на Господа подкосила ее, словно серпом. Гром снова грянул откуда не ждали, и ничто не могло его предотвратить — ни зароки, ни горький опыт. «Танцуй на лужайке», — мелькнула вдруг непрошеная мысль. Танцуй на лужайке, пока не разверзлись хляби небесные и не превратили ее в болото.

Повернув налево, Джейн бесшумно покатила по улице, ощущая тепло постепенно прогревающегося салона и сознавая, что даже такой малости муж теперь лишится.

У ворот громоздились осевшими горными хребтами ноздреватые сугробы, пряча в ложбинах жухлые листья и промерзшую землю. Дворы покрывала потрескавшаяся корка тонкого, словно оптическое стекло, наста. Кирпичные воротные столбы нахлобучили белые пушистые шапки. Дом звезды НБА, освещенный искусственными газовыми лампами, сиял огнями даже в этот предрассветный час, словно какой-нибудь космический корабль, спроектированный Фрэнком Ллойдом Райтом. Свернув на объездную дорожку, ведущую к автостраде, Джейн проехала по шоссе сначала в одну сторону, затем в другую и только потом вернулась назад и двинулась в противоположном направлении. Тим нашелся в нескольких милях от дома.

Он лежал на небольшом пригорке между двумя участками и не скатывался на проезжую часть только благодаря растущим на склоне липам. Бросив машину с открытой настежь дверцей у встречной обочины, Джейн полезла на заросший деревьями пригорок. Ей стало чуть легче при виде рюкзака у Тима под головой — все-таки прихватил, хорошо. Черная лыжная маска придавала ему разбойничий вид. Наткнись на него какой-нибудь сосед, выгуливающий собаку, наверняка бросился бы звонить в полицию. Джейн опустилась рядом с ним на колени, и ноги в джинсах сразу заледенели.

— Тим? — позвала она, стягивая с него маску. — Тим!

Он захлопал невинными, как у младенца, глазами.

— Я заснул.

— Да.

— Пытался вернуться. Но сил не хватило.

— Ты молодец, что рюкзак не забыл. Встать можешь?

— Спалось даже лучше, чем в прошлый раз.

4

Он невольно наслаждался приступами нарколептического забытья, валящими его с ног в конце каждой прогулки. Так — жмуря глаза и стискивая кулаки — спят младенцы. Когда-то Тим смотрел на гладкий розовый лобик сопящей в колыбели Бекки и завидовал этой чистейшей безмятежности. У него самого, стоило коснуться подушки, словно табун в голове проносился, и начиналась круговерть — ходатайства, бессмысленный досудебный обмен документами… А это забытье, эта черная дыра, в которую его засасывало после изматывающих многомильных переходов, сжигающих уйму калорий и перетряхивающих обмен веществ, воскрешала к жизни. Он возвращался оттуда просветленный. Все будто озарялось. Даже окоченевший пейзаж с черными проплешинами и посеревшим снегом сиял кристальной чистотой. Тим различал каждую узловатую веточку, слышал карканье ворон на проводах, вдыхал торфяной запах прели. Короткая блаженная передышка перед напряженным гаданьем, куда его занесло на этот раз.

Прихрамывая, он выбрался из-за деревьев. Джейн отряхнула его спину от снежной крошки и листьев.

— Барб Миллер едет, — сообщил Тим, поглядев на дорогу.

Машина Джейн у встречной обочины стояла криво — полное впечатление, что водитель вильнул, избегая аварии. Замерев, словно вспугнутые олени, Джейн и Тим смотрели на приближающуюся соседку. Барб, притормозив свой внедорожник, опустила боковое стекло.

— У вас все в порядке? — Дыхание обозначилось в воздухе белыми облачками пара. Рядом с Барб сидел Бутч Миллер.

— Да, все отлично, — заверила Джейн. — Ничего страшного, просто машина заглохла.

Бутч помахал им, перегнувшись через водительское сиденье.

— Привет!

— Привет, Бутч, — поздоровался Тим.

— Вызвать эвакуатор?

— Нет-нет, спасибо, уже вызвали, скоро будет.

Тим тоже поблагодарил.

— Хотите, подвезем до дома? Зачем вам торчать на холоде?

— Не стоит, они обещали быть с минуты на минуту, — отказалась Джейн.

Барб с улыбкой кивнула, все помахали друг другу, и соседи покатили дальше. Бутч, обернувшись, смотрел на них через тонированное стекло, пока внедорожник не скрылся из вида, нырнув под горку. Только тогда Тим и Джейн обменялись обессиленными взглядами. Эвакуатор? Неужели действительно все сначала? Невозможность объяснить соседям, что на самом деле стряслось, превращающая простой дружеский жест в неуместную назойливость… Поворачиваться к миру спиной и отвечать неблагодарностью — это не жизнь.

Джейн, обойдя машину, села за руль, и они с Тимом одновременно захлопнули дверцы.

Все, доехали. Джейн заглушила двигатель — в гараже стояла тишина, слышалось лишь, как потрескивает, остывая, автомобиль.

— Что ж, погуляли, пора и честь знать, — произнес Тим.

Джейн удивилась. Накануне он был настроен так решительно — никакого больше беличьего колеса. Намерен сдаться врачам? Каким? Багдасаряну? Коптеру из клиники Майо? Или опять в Швейцарию?

Да нет же, поняла она вдруг. Тим имеет в виду работу.

— По-моему, не самая лучшая мысль, — покачала она головой.

— Джейни, я отлично отдохнул. Нужно приниматься за дела.

Накануне вечером она отчаянно старалась не думать о вещах глобальных вроде работы, сосредоточив все мысли на том, как обезопасить его хотя бы до утра. Но вот настало утро, впереди новый день, и нечего удивляться, что Тим хочет засучить рукава.

— Возьми отпуск.

— Нет, это будет…

— Нам нужно…

— …капитуляция.

— …смотреть правде в глаза, Тим. Капитуляция? Это называется действительность!

— Но у меня судебный процесс.

— Да черт с ним, с процессом! — воскликнула Джейн. — У тебя рецидив! Ты сам сказал вчера. Оно вернулось.

Машина остывала. Тим сидел не шевелясь в своем патагонском флисовом костюме и пуховике, глядя сквозь лобовое стекло на запасной бензобак, банки с краской, свернутые кольцами удлинители и бухты шлангов на гаражных полках. На стене висели рядком старые таблички с вермонтскими номерами. В неподвижной машине воцарилась тишина. Через минуту дыхание заклубилось паром. Джейн ждала следующей реплики мужа, готовя контраргументы. Пробуждение всегда сопровождалось у него обманчивым приливом сил, но хватало его ненадолго — не пройдет и нескольких часов, как Тима снова потянет в дорогу. И что он тогда будет делать — с обмороженными пальцами, в одном костюме с галстуком, шагающий через Манхэттен бог весть куда? Она уже хотела напомнить ему, как это бывает, но тут он начал колотить затянутым в перчатку кулаком по бардачку. Он обрушивал на дверцу удар за ударом, и Джейн, вскрикнув непроизвольно, отшатнулась к запотевшему окну. Тим прекратил молотить кулаком и начал пинать дверцу бардачка, пока она не открылась с жалобным щелчком, но и тогда он не оставил ее в покое, рискуя впечататься ногой в двигатель. Дверца слетела с петли и повисла набекрень, словно скособоченный солнцезащитный козырек. Теперь не починишь.

Перестав долбить дверцу, Тим небрежно вытащил ногу, и из бардачка посыпались бумажные салфетки. Внутри осталась смятая каблуком инструкция к автомобилю, документы по техобслуживанию и страховка. Он как ни в чем не бывало поставил ногу на коврик, и все успокоилось.

— Мне нужно обратно, — наконец проговорил Тим, не поворачивая головы.

Взгляд Джейн накалился добела.

— Нужно значит нужно. Возвращайся.

— Я имею в виду, что нормально себя чувствую.

— Я соберу тебе рюкзак с зимним снаряжением на всякий случай, и ты сможешь прихватить его с собой.

— Мне нужно обратно, — повторил Тим.

— Я понимаю.

— Правда? — Он наконец повернулся к ней.

— Да.

5

Бекка, вставшая в школу, уже приняла душ и завтракала за кухонным столом чашкой хлопьев. В свои семнадцать она носила серебряную серьгу в ноздре и немытую гриву из дредов на голове. Звук открывающейся двери заставил ее вздрогнуть, — она-то была уверена, что родители еще наверху, в спальне. Но они вошли в кухню из гаража, молчаливые и угрюмые, отец закутанный, как на Северный полюс, а мама бледная и напуганная.

— Что случилось?

Никто не ответил. Она уже сама все поняла.

Поднявшись, Бекка подошла к отцу и — редкий случай — крепко его обняла. Потом прижалась головой к его плечу. Он благодарно пожал ей локоть.

— Пока еще не наверняка, — сказал отец.

— Наверняка, — возразила мама.

Когда это произошло в первый раз, Бекке было девять. Она помнила, как ехала с мамой в город, и как ее напугали мамино молчание за рулем и нервные перестроения из ряда в ряд. Она спросила, зачем понадобилось забирать ее с остановки школьного автобуса, куда они едут и что случилось. Мама, обернувшись в пробке на мосту, погладила ее по голове, но ничего не ответила. Бекка думала, что они подхватят папу на каком-нибудь перекрестке, где он будет ждать в своем бежевом плаще, с портфелем и свернутой газетой под мышкой. Вместо этого они подъехали к небольшому треугольному скверику — одинокое дерево в ограде, пара мусорных ящиков, телефонная будка и четыре-пять деревянных скамеек. Мама притормозила у обочины и включила аварийку, велев Бекке сидеть на месте. Мимо проносились такси. Перейдя дорогу, мама склонилась над скамейкой и пошевелила лежащего на ней мужчину. Бекка узнала его, только когда он поднялся и зашагал к машине.

Потом они начали подбирать его все чаще и чаще, все время в новых местах, по три, иногда четыре раза в неделю. Бекка ездила с родителями по врачам, когда в школе не было занятий, и дожидалась вместе с мамой в приемной. Заходила в кабинет, где отец лежал на металлическом столе, слушала, как родители расспрашивают докторов, однако ничегошеньки не понимала. Неразбериха, бессилие, и все друг друга перебивают. Врачи вечно старались что-то «исключить». Держа маму за руку, Бекка смотрела сквозь стеклянную перегородку, как папа уезжает в страшный тоннель аппарата МРТ. Дорога домой проходила в молчании, папа смотрел отсутствующим взглядом.

Иногда Бекка, возвращаясь из школы, обнаруживала, что дома никого и машины в гараже нет. Тогда она дотемна сидела перед телевизором, жевала бутерброды и засыпала на диване. Папа будил ее, относил в комнату и укладывал спать. Она спрашивала: «Ты болеешь?» — и он отвечал, что да. Она спрашивала: «Ты поправишься?» — и он опять отвечал, что да.

Впервые на ее памяти папа начал брать отгулы на работе. Однажды после школы Бекка услышала какой-то шум в родительской спальне. Дверь была приоткрыта, и Бекка сунула голову в щель. Мама стояла у кровати, где отец — не в костюме с галстуком, а в спортивных штанах и футболке — лежал прикованный наручниками к изголовью. Руки его напряглись, словно он висел на кольцах, а ноги будто крутили «велосипед», только невысоко и как-то дергано. Вся постель вокруг скомкалась, даже туго натянутая простыня на резинке задралась. Папино лицо морщилось от натуги, на футболке проступили пятна пота. Бекка отскочила от двери как ошпаренная и кинулась вниз.

Вскоре спустилась и мама — при виде Бекки она вздрогнула от неожиданности, словно увидев незваную гостью. Опомнившись, велела не шуметь, потому что папа спит.

— Папа принимает наркотики?

Джейн стояла у мойки, подставив кастрюлю под кран.

— Что?

— Нам в школе рассказывали про наркоманов. Ролик показывали.

— Папа болен, — сказала Джейн и выключила воду.

— Из-за наркотиков?

— Нет, родная, конечно, нет.

— Тогда из-за чего?

Джейн молча поставила кастрюлю на плиту. Потом ушла в кладовку за рисом, потом достала мясо из холодильника и, присев на корточки, стала шарить на нижних полках в поисках доски. Бекка ждала ответа, но мама застыла перед шкафчиком, придерживая дверцу рукой и не глядя на дочь. Ее вообще в последнее время не баловали вниманием. Мама постоянно сказывалась уставшей, отправляла Бекку убирать в комнате или поиграть во дворе. В доме поселилась непривычная тишина, прерываемая только боем напольных часов и отцовской физкультурой.

— А почему он в наручниках? — спросила Бекка.

Мама наконец обернулась к ней.

— Ты видела папу в наручниках?

Бекка кивнула.

— Папа не хочет выходить из дома, — объяснила Джейн, укладывая мясо на доску. — Мы оба ищем способ его удержать.

Бекке эти способы не нравились. Она слышала, как по ночам отец пыхтит, будто поднимает штангу под звяканье наручников. По дому разносились ругательства и невнятное бормотание, проникающее сквозь стены. А порой, наоборот, как ни прислушивайся, стояла одна глухая тишина. Однажды Бекка подкралась на цыпочках к двери родительской спальни и просунула голову в щель — папа лежал привязанный к кровати, уставившись в потолок. Увидев дочку в дверях, он окликнул ее, но она кинулась бежать.

— Бекка, иди сюда! — крикнул он. — Иди, поговорим.

Она со всех ног неслась по лестнице.

— Бекка! Пожалуйста!

Она не остановилась.

Все прошло так же внезапно, как и началось, и папа вернулся на работу. Через несколько месяцев воспоминание о том, как он лежал привязанный к кровати, стерлось и поблекло. Они об этом не говорили. Говорили о других вещах. Папа снова начал приходить к ней на выступления. Снова будил в школу, делал завтрак и помогал собираться. Каждый день звонил ей с работы пожелать спокойной ночи, мама спала дома и никуда не исчезала до утра. Семейный мирок вернулся в прежнюю уютную колею.

6

Хватит ли сил? Она лежала под одеялом, дыхание серебрилось туманом в лунном свете. По плечу ли ей этот крест? Немалый супружеский срок наматывался витками: виток притирки, виток вспыхнувшей страсти, виток истерик и отчуждения, потом новый виток выходов в свет и задушевных ночных бесед, напоминающих, как это здорово — поговорить с родным тебе во всех отношениях человеком. И опять тихая злость, когда он не вынесет мусор в среду. Так и тянешь этот воз. В горе и в радости, в болезни и в здравии — это лишь слова. Но как только они становятся реальностью, ты просто берешь и впрягаешься, без раздумий. А значит, готовься…

Она уже выхаживала его раз, потом другой. Примерно полтора года их семейной жизни, в общей сложности, и к концу первого рецидива занятие это превратилось в круглосуточную полноценную работу. Вернувшаяся болезнь освободила Тима от обязанностей по дому. Все мелкие неурядицы померкли перед грозным призраком большой беды. Тим мог попросту сгинуть где-нибудь в глуши. И Джейн искала способы подбирать его как можно быстрее, научилась правильно отогревать обмороженные руки-ноги и запасать в машине нужную еду. Она читала пособия для «выживальщиков» и укладывала рюкзак. Она записывала Тима к врачам и привозила на прием. Она была ему опорой и советчиком. А по дороге от врача домой работала «жилеткой», в которую изливались все сомнения, страхи, злость и отчаяние. А если не «жилеткой», то буксиром, вытаскивающим мужа из трясины самобичевания. Или просто молча сидела за рулем, одним своим присутствием беззвучно давая понять: «Я рядом. Ты не один».

Болезнь заполняла собой все, погружая обоих в пучину неопределенности и страха, заставляя забросить даже Бекку. Потом, когда болезнь отступала, они бросались лихорадочно наверстывать упущенное, и Тим с головой уходил в работу. Для него первый здоровый день ничем не отличался от дня вчерашнего, тогда как Джейн в растерянности пыталась вспомнить, на каком витке супружеской жизни застал их рецидив. Как вернуться к обычным спокойным будням после всех этих споров с врачами и полуночных разъездов по незнакомым улицам? Тим жил себе дальше как ни в чем не бывало, а она так не могла. У нее разом пропадала цель. И Тим не торопился подставить плечо, обнадежить: «Я рядом, ты не одна». Она не винила его. Наоборот, в чем-то завидовала. Его увлеченность работой вызывала только восхищение, а высокая должность в «Тройер и Барр» подтверждала, что труды не напрасны. Однако Джейн не собиралась забывать о себе ради кого бы то ни было. Ей хотелось того же, чем горел он, какой-то движущей силы, которая не даст закиснуть после выздоровления мужа. Требовалась цель, возможность реализовать себя вне другого человека, пусть даже любимого. В итоге Джейн получила лицензию и начала торговать недвижимостью.

Неужели сейчас придется пережить все то же самое в третий раз? По-хорошему, нужно увольняться. Как она будет показывать людям жилье, терзаясь вопросом, где сейчас Тим? Но чем тогда заняться, когда все закончится? Если сейчас бросить работу и всецело посвятить себя мужу на неопределенный срок, что будет ждать ее, когда болезнь отпустит?

Джейн выбралась из постели и, ежась от пронизывающего холода, прошла по коридору к Бекке. Оттуда лился типичный репертуар вечерней кофейни — томительные струнные баллады, которые при появлении Джейн тотчас оборвались.

— А стучать уже не принято?

Бекка давно оставила бесплодные попытки вписаться в телерекламные стандарты, прошла эпоха беговых кроссовок и гелей для волос. Свой зашкаливающий вес она прятала теперь за изгибами акустической гитары. Выпускной класс, а девочка даже альбом на память заказывать отказалась. Фланелевая рубашка, футболка «Рокси Мьюзик», черные спортивные штаны. Кто бы сомневался…

Джейн обвела непреклонным взглядом комнату — горы одежды, которую спасет лишь костер, и нагромождение грязных тарелок на столе и тумбочке. Запах вокруг стоял соответствующий.

— Ну что, мадам Кюри, как проходит эксперимент?

— Я занята, мам, музыку пишу.

— А я думала, период полураспада барахла вычисляешь.

— Сколько лет этой шутке?

— Ты почему не ложишься? Час ночи.

— А ты почему?

— Не спится.

Толстые дреды при каждом повороте головы лениво покачивались, словно бахрома резинового занавеса на автоматической мойке машин. Между тяжелыми тусклыми прядями просвечивала бледная кожа. Когда девочка откинулась затылком на изголовье кровати, дреды самортизировали, как подушка.

— Мам, а ты не думаешь, что он симулирует?

— Симулирует?

— Ты пробовала погуглить? Спроси в «Гугле», посмотри, что выпадет.

— Что именно погуглить?

— Вот и я об этом.

— И что выпадает?

— Какие-то заболевания у лошадей, наевшихся ядовитой травы.

— Это не значит, что он симулирует.

— Ну не симулирует, а как сказать-то?.. Типа сдвиг такой.

— Природа заболевания пока не установлена. Он считает, что вряд ли это психическое. Ему кажется…

— Да знаю, знаю. Он думает, это ноги, сами. Но мне что-то не особенно верится. По-моему, он просто едет крышей.

— Последи-ка за языком, барышня.

— Его все устраивает — иначе он бы с собой справился.

— Как ты со своим весом? — спросила Джейн. Бекка дернулась, будто от пощечины, и на секунду, прежде чем разразиться упреками и слезами, мать и дочь застыли, осознав вдруг после долгого взаимного безразличия, какую боль могут друг другу причинить. В Джейн полетел медиатор.

— Уходи!

— Прости, я не должна была так говорить.

— Уходи!

— Я просто хотела, чтобы ты поставила себя на его…

— У-хо-ди!


В комнате было холодно. К облегчению Джейн, Тим никуда не делся, спал поверх постели в пуховике, словно прикорнув на минутку. В темноте слышалось его неровное, тяжелое дыхание, и пахло потом.

Джейн забралась под одеяло. Холод ее не пугал, наоборот, даже радовал. Сегодня ты молодая женщина, а завтра — одышливый комок тревожных симптомов. Приливы жара, ночной пот, перепады настроения, бессонница… И никакой человеческой возможности объяснить ему, мужчине, каким испытаниям подвергает ее собственный организм. Можно поговорить с гинекологом, тот поймет. Можно поговорить с подругами. А у него слово «приливы» в одно ухо влетит, в другое вылетит. Как, наверное, мучились бы доктора, убеждая ее, что это «просто сдвиг», и как мучилась бы она сама, описывая симптомы, о которых больше никто никогда не слышал. К счастью, нужды в этом нет. Ее недуг широко распространен, фармацевтические компании тратят миллионы на лекарства, облегчающие страдания. Пусть с каждым приливом она сражается сама, но в этой войне она не одинока.

После наступления менопаузы Джейн перестала задаваться вопросом, не сходит ли ее муж с ума. Она вообще перестала задаваться вопросами. Она не знала, чем он одержим. Не могла знать. Ей было все равно. Он не понимает ничего в приливах, а она — в хождениях. Они с ним словно два непроницаемых шара, соприкасающихся одной точкой поверхности, но не пересекающихся, не способных дышать тем, чем дышит другой. Джейн предпочла поверить мужу на слово: если он говорит, что сбой происходит не в голове, а в мышцах, значит, так оно и есть.

Специалисты выдвигали разные предположения — клинический бред, галлюцинации, даже диссоциативное расстройство личности. Но он говорил: «Нет, я себя знаю». А еще: «Я просто себя не контролирую». Психика не нарушена, разум остается ясным. Если он не владеет собой, значит, что-то владеет им. Не в оккультном смысле, нет. Просто какая-то неизвестная структура организма захватывает власть и подчиняет себе тело — перепуганная душа мчится на потерявшем управление поезде неразумной материи, таращась в ужасе из кабины машиниста. И это он, ее муж. Джейн протянула в темноте руку и коснулась укутанной в пуховик груди.

7

На следующий день она, словно в вязком тумане, вела переговоры, принимала предложения и планировала показы на конец недели. Между делом звонила Тиму на работу. Он всегда снимает трубку с первого гудка, а секретарь — с третьего, поэтому на втором гудке можно дать отбой и перезвонить позже. Снова и снова она попадала на второй гудок и сразу же вешала трубку. Связываться через секретаря не хотелось. Лучше не знать, вышел ли Тим из офиса. Пока не знаешь наверняка, можно представлять его на заседании в кондиционированном конференц-зале — элегантные костюмы, стаканчики с латте, стопки переданных противной стороной материалов по делу… Ради этой корпоративной пасторали он и живет. Ради нее пала жертвой дверца от бардачка — ради незыблемости, ради вечного триумфа гладкой жизни без встрясок. Да здравствует обыденность!

В начале вечера она снова набрала его номер, и снова он не ответил. Не ответил, потому что как раз входил к ней в офис. Едва Джейн положила трубку — и вот он, собственной персоной, стоит на пороге с цветами.

— Прости за вчерашнее, — сказал Тим. — За кулачный бой в машине.

Он вручил ей букет, и они отправились на ужин.


До нью-йоркских заведений этот итальянский ресторанчик не дотягивал, однако еда оказалась вполне сносной. В интимном полумраке с одинаковой легкостью давались как предложения руки и сердца, так и просьбы о разводе. Джейн с Тимом сидели в конце зала, в полутемной кабинке с ковролином винного цвета, обмакивая хлеб в оливковый тапенад. За окном снова шел снег, освежая и подкрахмаливая поблекший зимний пейзаж.

Рюкзак по обоюдному согласию решено было оставить в машине.

— В пять вечера! — восхитилась Джейн. — Да еще с цветами! Я думала, на такие подарки вправе рассчитывать лишь раковые больные.

Тим ел жену глазами, словно рядом дожидалась охрана, готовая по истечении отведенного времени увести его назад в камеру, а Джейн останется только брести в слезах обратно к машине. В его взгляде читалась исповедальная искренность, и Джейн уже настроилась выслушивать извинения — за поздние приезды с работы, за упущенные возможности, за лакуны супружеских будней. Но Тим только улыбнулся и поднял бокал.

— Это не оно.

— Что не оно?

— Уже целых два дня все тихо. Это не рецидив.

Подошел официант. Тим откинулся в кресле, чтобы не мешать ставить тарелки. Обычно, когда приносили заказанное, Джейн заправляла волосы за уши и брала в руки приборы. Теперь же она отодвинула блюдо и, поставив локти на стол, посмотрела на мужа в упор.

— Тим, это ведь в третий раз.

— Ты бы видела меня сегодня…

— А вчера я нашла тебя в лесу, помнишь?

— Я сидел за столом как приклеенный, меня никуда не тянуло.

— Мы оба знаем, что уже дважды…

— Ты есть будешь?

Она посмотрела на тарелку.

— Нет.

— Что мы тогда здесь делаем, если ты не намерена есть?

Связываться не хотелось. Джейн взяла вилку, Тим проглотил первый кусок.

— Давай просто предположим… — Она подбирала слова. — Что, если все-таки вернулось? Что тогда?

Он откусил еще кусок.

— Тогда я куплю пистолет, — ответил Тим, прожевывая и снова берясь за бокал, — и вышибу себе мозги.

Джейн медленно убрала локти со стола. Он не шутит? Тим подбирал с тарелки макаронину за макарониной. Неужели он дошел до точки? В глазах у Джейн потемнело. Самоубийство? Ему кажется, что он со своим телом один на один, а все остальные за оградой. Но ведь это не так! Джейн резко встала и вышла из кабинки.

В кино в таких случаях всегда бросают на стол наличные; наличных у него не было, но он все равно вскочил, тотчас пожалев о том, что реакция Джейн оправдала ожидания. Вытащив из бумажника кредитку, Тим последовал за женой. Та быстрым шагом пересекала стоянку, поделенную между разнокалиберными магазинчиками и супермаркетом, заставленную машинами и огромную, как футбольное поле.

— Джейн! — крикнул он, еще не успев выйти за порог. Сидящие у окна обернулись.

Ветер пополам с колючим снегом без предупреждения вмазал ему под дых и завыл в ушах.

— Джейни!

Тим кинулся за ней. Она выбежала в чем была, без пальто, и теперь шла, обхватив плечи ладонями и согнувшись под напором ветра. Наконец он догнал ее и уже протянул руку, но Джейн нырнула в щель между двумя машинами. Он все-таки ухватил ее в последний момент.

— Постой, Джейн, пожалуйста!

Вывернувшись, она стукнула его тыльной стороной кулака — удар пришелся прямо под ключицу, и Тим поморщился.

— Какая же ты свинья! — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Злые слезы брызнули из глаз, словно выдернутые из кирпичной кладки непослушные гвозди. — Как у тебя язык повернулся?

Тим промолчал. Они стояли смятенные, онемевшие. Узкое пространство между ними наполнялось паром разгоряченного дыхания. Джейн толкнула мужа обеими ладонями в грудь, и он попятился, но успел перехватить ее запястья. Она вывернулась снова.

— Я ляпнул, не подумав.

— Ляпать такое после всего, что мы пережили…

— Я никогда на это не пойду.

— Откуда мне знать?

Мимо прогрохотал тележкой покупатель. Тим обнял жену за плечи и притянул к себе, но она по-прежнему скрещивала руки на груди.

— Никогда, — пообещал он.

8

На следующий день она приехала в Нью-Йорк — в Нижний Бронкс, в заведение под красной пластиковой маркизой с рекламой африканских кос. Припарковавшись у обочины, Джейн вышла из машины в облако снежной пыли, которую взметнул пропыхтевший по заброшенной улице снегоочиститель. Выщербленные кирпичные фасады, угрюмые и обезображенные, придавали району сходство с гетто. Ветер гонял мусор по тротуарам. Сетчатая ограда вокруг неухоженной площадки закручивалась с одного угла, словно открытая банка сардин.

Джейн сверила фамилию и адрес с написанным на бумажке. Витрина в обрамлении красной рождественской гирлянды была почти целиком заклеена пожелтевшими вырезками из парикмахерских журналов. Такой же коллаж украшал и дверь в небольшой зальчик, где двое темнокожих парикмахерш (одна — альбиноска с розовыми пигментными пятнами) в тяжелых прорезиненных фартуках колдовали над сидящими в креслах матронами. Обе разом обернулись, оторвавшись от своего занятия, когда вошла Джейн. Повсюду змеились провода, пестрели флаконы с распылителями и отражались в зеркальных стенах пыльные искусственные растения. Тим спал у дальней стены на составленных в ряд складных стульях.

Дверь распахнуло порывом ветра.

— Захлопните покрепче, — попросила альбиноска.

Джейн послушалась. Она смотрела на них с натянутой улыбкой, чувствуя себя пришельцем из другого мира, вторгшимся в совершенно инородную среду.

— Это мой муж, — показала она на спящего.


По дороге домой они не обменялись и парой слов. Только на выезде из города Тим проронил:

— Они были очень любезны. Я предложил им сорок долларов… не взяли.

— Как тебя вообще пустили?

— Я сказал, что у меня спазмы в груди. Пообещал заплатить, если дадут мне посидеть у них на стуле, но от денег они отказались.

— А стул дали.

— Мы привыкли считать, что человек человеку волк, но, как выясняется, тебе охотно позволят прилечь и даже позвонят жене.

— Нельзя же всегда рассчитывать на людскую доброту, — возразила Джейн.

Они въехали в гараж, Джейн выключила мотор; ни один из них не сдвинулся с места. Уж теперь-то, после салона с африканскими косами, он должен образумиться? Однако Тим молчал, и Джейн догадалась — он не намерен сдаваться. Свет выключился. Они сидели в чернильной темноте, словно влюбленные старшеклассники, не научившиеся еще выражать чувства словами и считающие автомобиль своим единственным пристанищем.

— Что ты чувствуешь при виде темнокожего альбиноса? — спросил Тим.

— Жалость.

Он уставился в стенку через лобовое стекло.

— Я тоже.

9

Когда случилось второе обострение, Бекке едва исполнилось тринадцать.

Пубертат был кошмаром. Все уверяли Бекку, что полнота — это детский жир, и он уйдет, а он все не уходил. Нет, она не растолстела, не прибавила резко в весе — просто никак не могла сбросить имеющееся.

В чем разница между белками и углеводами, она впервые спросила у мамы в десять лет. На Рождество и дни рождения заказывала длинные списки пособий по фитнесу и похудению.

— Почему я такая толстая? — допытывалась Бекка. — У нас ведь других толстяков нет в родне?

Родители делали все, что могли: обращались к диетологам, эндокринологам, акупунктуристам, покупали ей снаряжение для бега и абонементы в женские фитнес-центры, заказывали замысловатые тренажеры и высокотехнологичные пластиковые штуковины, рекламируемые по телевизору. Не помогало ничего.

Тим, как примерный отец, убеждал ее, что она самая красивая девочка в мире. А в ночных разговорах с женой недоумевал шепотом, почему Бекка никак не может сбросить вес. Эту тему они обсуждали не реже, чем хорошую успеваемость и мрачные настроения дочери. Опасались, как бы дело не закончилось растиражированной таблоидами булимией, однако Бекка не искала прямых путей. Она брала на обед в школе холодный тофу. Попросила купить будильник и спозаранку вставала бегать. Натянув черные лосины и флисовую спортивную кофту, двенадцатилетняя семиклассница Бекка пробегала по три мили в день. Под штаны и кофту она наматывала мусорные пакеты и представляла, как молочно-белый жир вытапливается из нее с каждой каплей пота. Перемазавший пакеты сальный налет выглядел отвратительно, однако Бекку он приводил в восторг — как наглядное свидетельство желанных потерь. Это было еще до пирсинга в носу, дредов и полночных прикладываний к баллончику со взбитыми сливками.

Длинный беговой маршрут проходил вокруг здания начальной школы с веселыми картинками на оштукатуренных розовых стенах. На застекленной доске объявлений перед главным входом каждый день появлялось новое послание от директора. Теперь там уже которое утро висело бессменное: «Хорошего вам отдыха, тигрята! Увидимся в следующем году!»

Было лето перед девятым классом — первым годом в старшей школе. Срезав путь через пустую асфальтированную площадку с шестами для тетербола, расчерченную под «квадрат» и «классики», Бекка выбежала на газон, где обычно проводили эстафету и играли в кикбол. От дальней ограды бейсбольного поля утоптанная тропинка уходила в лесопарк, нанизывая, словно бусины, полянки с уличной скульптурой и скамейками для отдыха. Таких скульптур по пути насчитывалось около полудюжины — в том числе металлический розовый ластик высотой с дерево и даже абстракция «Кактус», которую комиссия по благоустройству установила в рамках программы культурного обмена. Перебежав по мостику через ручей на последнюю полянку, Бекка застыла как вкопанная. Ее обдало жаром. Разогнанная бегом кровь зашумела в ушах в унисон со стрекотом сверчков. Отца она узнала по белому хлопковому халату в оранжевую полоску. Он лежал, свернувшись клубком, у подножия «Улыбающегося бронзового солнца», щекой прямо на земле. Босые ноги были в крови. Бекка развернулась. Помчалась домой. Подняла маму с постели и сказала, что папа спит на скульптурной дорожке.

Он проснулся сразу, как только Бекка убежала. Его разбудил леденящий страх — а может, страх навалился уже после пробуждения. Рванувшись, Тим вскочил на ноги, будто опасаясь атаки. И тут же зашатался от резкого подъема. Постепенно возвращалась память — где он и как сюда попал. Накануне в час ночи он вез мусорный бачок к воротам, чтобы выставить на тротуар. Второй бачок из трех. И на полпути понял, что за третьим не вернется. Он уже научился распознавать накатывающий приступ, как эпилептик распознает начало припадка. И как эпилептик, цепенеющий от страха перед неизбежным, он застыл, оглушенный, раздавленный тем, от чего теперь не было спасения. Оно возвращается. Тот первый четырехмесячный кошмар, приключившийся четырьмя годами ранее, он уже стер из памяти. Закончилось, и слава богу. Но теперь бесполезно прятать голову в песок, это явное обострение. Значит, не закончилось. Значит, хроническое. «Твою же мать!» — подумал он. Не уводи меня из дома! Я даже мусор еще не весь вывез, Джейн на меня рассчитывает. «Очень жаль», — откликнулся организм. Он понял, потому что искал смысл в его отклике, какую-то мораль — ты идиот, безмозглый, безалаберный идиот. Нужно было предусмотреть такую вероятность еще вчера. Нужно было вернуться домой в приличное время и всласть поваляться в постели с Джейн.

Тим оставил бачок на дорожке и зашагал дальше. Мимо соседских домов, затем — как был, босиком — по Двадцать второму шоссе. Мимо супермаркета с пустой парковкой в мертвенном ночном освещении. Мимо корейской баптистской церкви и торгового центра с огромным логотипом «Сакса» прямиком в полусонные видения припозднившихся водителей, которые теперь увезут домой образ сумасшедшего в вафельном халате, норовящего сунуться под колеса. Он посмотрел на свои ноги — сверху чудилось, что они шагают сами по себе. Его охватывало бессилие, его охватывал ужас — тормоза отказали, руль заклинило, я во власти безумной машины. Она несла его кружным путем к южному входу в лесопарк. Преодолев пять-шесть миль пешком после четырнадцатичасового дня, он рухнул, едва шагнув на поляну. Сон обрушился мгновенно, как лезвие гильотины. Теперь он снова стоял на ногах — в ушах стрекот сверчков, лоб весь в испарине, колени трясутся, ступни сбиты, мышцы ноют от скопившейся молочной кислоты. Как дойти до дома в халате и не стать посмешищем?

Снова начались походы по врачам. На этот раз обострение затянулось на тринадцать месяцев.


Вечером, когда Джейн привезла его из салона африканских кос, Тим постучался к Бекке.

— Можно?

Молчание обычно означало неохотное согласие, поэтому он повернул ручку и вошел, спрашивая разрешения уже глазами. Бекка сидела в кровати, привалившись спиной к изголовью.

— Что тебе нужно?

— Извиниться.

— За что?

Он присел к ней на кровать.

— За невнимание.

Бекка подтянула колени к груди и обхватила руками. Бедра в черных спортивных штанах сразу расплющились и стали еще толще.

— Пойми, я всегда считал своей первоочередной обязанностью обеспечивать вас с мамой финансово. Я пропадал на работе, чтобы вы ни в чем не нуждались.

— Я думаю, не только за этим, — скептически хмыкнула Бекка.

— Соответственно чем-то приходилось жертвовать.

— Например? Ты похоронил мечту стать художником на Монмартре?

— Я мог бы больше времени уделять тебе.

— Или астронавтом? Я помешала тебе слетать в космос?

— И мама не отказалась бы видеть меня рядом почаще.

— Чтобы ей было кого еще гнобить, кроме меня?

— Бекка! — Он умоляюще поднял руку. — Дай мне договорить, хорошо?

Девочка замолчала, нахмурившись.

— Но вот в последние несколько лет… В последние несколько лет все стало иначе.

Он уставился на незаселенный аквариум с россыпью рокерских значков, пластмассовых бус с Марди-Гра, компакт-дисков и бумаги для самокруток.

— В каком смысле иначе? — спросила Бекка.

— Последние несколько лет я и сам старался не соваться к тебе лишний раз.

Тим круто развернулся к ней, и простыня вокруг него пошла складками. Бекка не шевельнулась. Приязнь между ними давно пропала, чувствовалось подспудное отторжение, разнонаправленная сила. Они смотрели друг на друга как чужие, словно еще несколько лет назад стерли досаждающий образ из памяти.

— Я люблю тебя больше всех на свете, — сказал Тим. — Но мне было все равно, вижусь я с тобой или нет. Я не понимал, что за перемены с тобой происходят. Эти обклеенные водопроводным скотчем кроссовки, эти дреды… Музыка…

— Действительно. Очень сложно. «Битлз»-то.

— Ладно бы только «Битлз».

— Ну да, «Рамонес» еще сложнее.

— В общем, — проговорил он, — я прятался за свои обязанности. Я прикрывался работой, чтобы видеться с тобой реже.

Он не ждал от нее ответных слов, не нуждался в прощении или хотя бы в понимании. Он хотел только одного — очистить совесть. Бекка молчала, и он удалился.

Она обнаружила его на кухне — угрюмый и замкнувшийся, он сидел, ссутулившись, перед нетронутым апельсином. Прошло не больше пяти минут с тех пор, как он вышел из ее комнаты, однако за это время кухня успела наполниться тяжким духом жалости к себе. От этого недополярника в пуховике ей хотелось сбежать и укрыться как можно дальше. Как будто он при смерти, хотя на самом деле ничего подобного, его просто так плющит, что приходится прогуливать работу. Он даже не болеет по-настоящему.

— Ты думаешь, меня это колышет? — спросила Бекка.

Он развернулся на табурете. Девочка стояла на коврике в своей дырявой фланелевой кофте и концертной футболке, босиком, уперев руки в боки.

— Ты думаешь, я все это время ждала извинений? Думаешь, меня волнуют твои дела и переживания?

Он сунул руки в карманы пуховика — совсем по-детски, и дочь отчитывала его, словно ребенка.

— Ты извиняешься только потому, что у тебя снова приступ. Если бы не это, ты бы даже не задумался. С таким же успехом ты мог все мои старшие классы просидеть на крэке. Ты слишком высокого о себе мнения, пап.

Развернувшись, она протопала по лестнице обратно.

10

Перед ним стояла чашка кофе с посыпанным пудрой пончиком. Можно было бы добыть что-нибудь посущественнее, но не хотелось отрываться. Вечер за вечером он проводил в своем кресле, погруженный в работу, как пузырек оливкового масла в бальзамический уксус, — кругом темнота, и только у него на столе свет. В целях экономии «Тройер, Барр и Эткинс» установили датчики движения на все верхние лампы. С шести утра до десяти вечера свет горел непрерывно, а после десяти включались датчики. Тим задерживался после десяти почти каждый день, и, поскольку движения его ограничивались кликом мышки или переворотом страницы, датчики на них не реагировали. Когда свет вокруг неожиданно гас, Тим поднимал голову — удивленный не столько внезапной темнотой, сколько резким возвращением к действительности. Осознанием себя как физической сущности, а не только мыслительного процесса. Приходилось вставать, поражаясь втайне примитивности этого механизма, махать руками, подпрыгивать на месте, открывать-закрывать дверь (иногда все три действия сразу), чтобы свет снова включился.

Это было счастье.

Двадцать пять лет назад Тим решил поступать на юридический, предвкушая интересную учебу и заманчивые карьерные перспективы. Его приняли в Гарвард, где он быстро навострился глотать один за другим огромные зеленые тома по гражданскому и конституционному праву. После летней практики в «Тройер и Барр» ему пообещали постоянное место — как только получит диплом. Но туда он пришел не сразу — сперва отслужил секретарем судьи второго округа. Год спустя женился на Джейн. В «Тройер» он сразу впрягся в работу. Первые пару лет на него сваливали самое муторное — документопроизводство, однако постепенно невысокая должность начала обрастать возможностями. Тиму стали поручать сбор показаний. Он демонстрировал стратегический талант как в гражданских делах, так и в уголовных, проявляя, что немаловажно, недюжинную выдержку на судебных заседаниях. Ему удавалось произвести нужное впечатление на нужных людей, и на седьмом году работы в фирме его единодушно выбрали в партнеры. Он ужинал в лучших ресторанах и заказывал лучшие вина.

Однако увлекало его не это. Его увлекали Хьюстон, Сиэтл, Питтсбург, Орландо, Чарльстон, Манхэттен — места проведения слушаний. Процесс, вот что главное. Клиенты. Дело. Поле битвы. Иногда он брался защищать кого-то бесплатно, на общественных началах. Он сидел в центре города, вокруг бурлила жизнь и сияли огни. А еще из его кабинета открывался потрясающий вид на Центральный парк. А еще Тима окружали единомышленники. А еще ему нравились большие деньги. А еще затягивал успех. Работа поглощала его целиком, и он ни разу не усомнился в правильности выбора.

Сейчас стояло утро, и он готовился к заседанию. Защищать предстояло некоего P. X. Хоббса, который обвинялся в нанесении своей супруге множественных ножевых ран и попытке укрыть тело на заброшенной стейтен-айлендской свалке. Улики против него имелись исключительно косвенные — окровавленная простыня без следов ДНК третьих лиц, шаткое алиби (якобы во время убийства он стоял в пробке) и внушительная страховка у супруги на случай гибели. Окружной прокурор лишь чудом добился обвинения. Заседание большого жюри выявило в деле массу белых пятен, и Тим с командой пришли к единодушному выводу, что Хоббс, несмотря на явную нелюбовь к жене, преступления все же не совершал. Частная инвестиционная компания Хоббса поставляла «Тройер и Барр» немало клиентов, и никому не хотелось портить взаимовыгодное сотрудничество обвинительным приговором.

Тим съел свой пончик над салфеткой, чтобы не пачкать стол пудрой, и невольно вспомнил времена, когда следил за питанием. Не ради похудения, не за компанию с безуспешно лепящей из себя пляжную красотку дочерью, а исключительно для здоровья, — когда Багдасарян выдвинул версию о возможной гастрономической природе хождений. Тиму было велено снизить уровень потребления кофеина, сахара и никотина, а заодно проконсультироваться с натуропатом. Он послушался. Послушался, потому что на МРТ стабильно не просматривалось никаких отклонений, потому что он сменил уже третьего психиатра, потому что швейцарский специалист умыл руки. Неделю Тим ездил в Челси на клизмы и морковнотравяные коктейли к тринидадцу с золотыми трубочками и волшебными корешками. Джейн привозила его и дожидалась в гостиной среди примитивной резьбы по дереву и ярких предметов тропического искусства. Первую пару дней они жили затаенной надеждой. Потом Тима понесло на «прогулку» прямо из дому, и шесть часов спустя Джейн подобрала его на задворках «Старбакса» в Новом Ханаане. Диета из апельсинового варенья и чистка апельсиновым соком не принесла ничего, кроме еще одной галочки в списке опробованных способов лечения. Ну и кишечник у Тима заработал, как у десятилетнего.

В кабинете было тихо и уютно. Окно за его спиной розовело от зимних рассветных лучей. И хотя каждая минута, проведенная им без движения, плавно перетекала в следующую, каждая следующая несла в себе растущую тревогу, что эта может оказаться последней. Умиротворяющее тепло, мягкое кресло, восхитительная стабильность и стройность юридической практики — наслаждаться всем этим становилось все сложнее. Что если Натервол все-таки прав, и причина приступов кроется в стрессе? С другой стороны, именно шарлатан Натервол сосватал ему того придурка из Южной Калифорнии, который провел для него имитацию прохождения родовых путей. Он тогда хватался за любую соломинку. Нет уж, лучше гореть в аду, чем еще раз лезть в эту гигантскую поролоновую матку и с рыданиями вытуживаться на свет.

А еще был Де Вейсс, экопсихолог из пустыни, винивший во всем городской воздух, сотовое излучение и загрязненные грунтовые воды, — этот выдал Тиму лист бумаги, с обеих сторон исписанный названиями ежедневно отравляющих организм токсинов…


В десять Тим поднялся и пошел к Питеру. Стоять было тяжеловато. Ноги снова ныли, как у дряхлого старика. Пришлось двигаться осторожно, деревянной походкой, разминая шаг за шагом неподатливые суставы.

— Тук-тук, — произнес он у двери в кабинет Питера.

— Да-да! — донеслось оттуда.

Он вошел внутрь и сел. Питер был старшим помощником по делу Хоббса и особым авторитетом у Тима не пользовался.

— Питер, мне, возможно, придется исчезать ненадолго в ближайшую пару дней.

Питер продемонстрировал ожидаемое от помощников отсутствие любопытства к личным делам начальства, нацепив маску полнейшего понимания.

— Конечно, Тим.

— Мы висим на волоске. Нужна предельная сосредоточенность. Поэтому без меня ни шагу, ясно?

— Тим, какие…

— Ни единого шага!

— Какие у меня полномочия?

— Ты звонишь мне, ясно? По любому вопросу. Я всегда на мобильном.

— Хорошо, понятно.

— С этой секунды я с мобильным не разлучаюсь. Звони обязательно. Не Кронишу. Не Водице, мне и только мне.

— Хорошо, понял. А что такое?

— Они в этом деле не разбираются.

— Я буду звонить.

— А ты — только без обид…

— Да?

— Ты пока тоже не готов.

— Да, согласен, — признал Питер. — Не беспокойся, буду отзваниваться.

Тим кивнул, вставая. На полпути к кабинету его вновь окликнул Питер, и Тим обернулся на ходу.

— У Хоббса ведь сегодня предварительное слушанье?

— Сегодня?

— Просто хотел уточнить, будешь ли ты там.

— Ему назначили на сегодня? — Тим продолжал удаляться.

— Ты же вроде сам говорил?

— Я говорил?

Обоим приходилось повышать голос.

— Тим?

— Звони мне, Питер! Понял? И ни шагу без меня!

Он скрылся за углом.


«Лабораторных исследований, подтверждающих или исключающих ваше состояние, не существует, — заявил ему когда-то доктор по фамилии Реджис. — Поэтому мы вправе подозревать отсутствие у этой болезни явного физического проявления — или попросту отсутствие ее как таковой».

Яновиц из клиники Джона Хопкинса пришел к выводу, что к ходьбе Тима побуждает какое-то навязчивое желание, и предложил групповую терапию.

Доктор Клюм обозвала его недуг «доброкачественным идиопатическим прогулочным синдромом». Слово «идиопатический» пришлось смотреть в словаре — «прил. (о заболевании) неясного происхождения». В самую точку (если отвлечься от подлинного значения), — вот кто они все, Клюм и иже с нею. Идиопаты. И почему «доброкачественный»? В медицинском смысле, может быть, и да, но если этот «прогулочный синдром» не исчезнет, что уж тут доброго и качественного?

Терапевты выписывали направления. Специалисты назначали сканирования. Клиники собирали консилиумы.

К первому своему психиатру он шел с неохотой, уверенный, что психика здесь точно ни при чем. Доктор Руйфл начала сеанс с погружения в историю семьи. Тим рассказал что мог. Дедушки с бабушками уже на том свете, он знал, кем они работали, но не более. Отец умер от рака, когда Тим был еще ребенком. На двадцатую годовщину его гибели на мать свалилось зеркало, под которым она сидела в ресторане — сорвалось с крепления, — и она скончалась от травмы черепа. Ни один из этих фактов (как, впрочем, и других) доктору Руйфл не помог. Терпение Тима лопнуло, когда доктор предложила обратиться к генеалогическому целителю на случай неизвестной травмы где-то в роду — скажем, кто-то из предков погиб во время «марша смерти» или другой насильственной эвакуации… От «генеалогического целительства» он отказался как от неприкрытого шарлатанства.

Тим прошагал мимо стойки секретаря, через стеклянные двери, мимо лифтов на гулкую черную лестницу, где обычно устраивали пожарные учения. Он спускался по ступенькам с невиданной для учебных тревог решимостью, словно сейчас за спиной бушевал настоящий огонь. Рука скользила по перилам. Оранжевые номера этажей, прокрашенные по трафарету, красные огнетушители. Подошвы парадных ботинок выбивали двенадцатикратную дробь, делали паузу на площадке, затем вновь начинали ту же чечетку. На уменьшающуюся с каждым этажом кроличью нору шахты между перилами он старался не смотреть.

Для кого-то обострение означало удручающую необходимость вернуться в больницу, ад мигрени, прострелы в спине, безутешные рыдания, приступы артрита, новое затемнение на КТ, внезапную боль в груди…

У Хоббса слушание сегодня?

Через двадцать этажей Тим наткнулся на темнокожего бомжа. Тот сидел на площадке у раскрашенных труб, выходящих из стены. Над его головой за стеклом висела бухта пожарного шланга. На бомже было зимнее пальто — черное, если не считать клочков синтепона, лезущих из прорех. Пол вокруг устилали мятые магазинные пакеты. Сняв ботинки — высокие и от грязи безымянные, — он рассматривал кирпично-красные подошвы своих ступней.

— Что вы здесь делаете?

Бомж поднял голову, но ступню из рук не выпустил.

— А? Э-э… Ну, просто…

— Что?

— Ищу банки.

Тим спустился мимо него. Чтобы продолжать разговор, пришлось двигаться вполоборота.

— Как вы прошли через охрану?

— У меня там брат.

— Что?

— Брат.

— Кто ваш брат? — Тим дошел до следующей площадки, и через несколько ступенек мужчина пропал из вида. — Вас здесь быть не должно!

— Что?

— Я говорю, вам нечего делать на нашей лестнице!

Эхо отразилось от верхних ступеней. Мужчина уже не ответил, в тишине раздавалась только выбиваемая парадными ботинками чечетка. В мгновение ока позади остались двадцатые этажи, затем десятые, и Тим очутился в вестибюле.


Как-то раз он попробовал вымотаться побыстрее, перейдя на бег. Если замедлить шаг не получается, ускорить-то можно! Можно крутить головой, махать руками — да хоть танцуй, главное — двигаться вперед. Старательно пыхтя, Тим выписывал петли вокруг случайных прохожих до самого Нью-Джерси, где легкие едва не лопнули, и ему пришлось остановиться. Однако ноги, как он понял сразу, останавливаться не собирались, намереваясь шагать, пока не кончится завод. Получается, он сам себя наказал и обрек на муки: мышцы дрожали, ноги вязли, словно в зыбучих песках.

Он просил Джейн запирать его в спальне — и наматывал там бессчетные мили аккуратных кругов, от которых хотелось лезть на стенку и тошнило.

Он надоумил Горовица вколоть ему мощный мышечный релаксант. Сработало — на время действия. А когда действие закончилось, он отправился, шатаясь, с головокружением, на самую долгую и изматывающую из своих прогулок, и поклялся больше такого не пробовать никогда.

Они с Джейн вбили в стену кольцо, и он сажал себя на цепь, крепящуюся к кожаному поясу. Через пару дней эту меру отмели как совсем уж варварскую.

Во время второго обострения ему пришла в голову идея с беговой дорожкой. Он покажет треклятому организму, кто кого, блестящий разум одержит верх над тупой материей!.. Однако каждый раз, когда во время приступа удавалось себя на эту дорожку загнать, ноги тут же сходили с нее, устремляясь к свободе. Они не признавали ни оков, ни заточения. Они словно обладали собственной волей.


Из вестибюля к выходу предстояло еще спуститься на эскалаторе.

Фрэнк Нововян за стойкой охраны поднял голову — под глазами свежие мешки, колючий взгляд без тени улыбки. Но к нужным людям Фрэнк умел проявить почтение.

— Доброе утро, мистер Фарнсуорт!

— Фрэнк, можно тебя на пару слов?

— Конечно.

Тим шагнул на эскалатор. Ноги продолжали движение. Пришлось снова оборачиваться, чтобы не терять контакт с охранником.

— Пройдешься со мной?

Фрэнк встал со своего табурета и догнал Тима уже после того, как тот сошел с эскалатора — на полпути к выходу.

— Чем я могу вам помочь, мистер Фарнсуорт?

— У нас на лестнице посторонний.

— Что за посторонний?

— Бездомный.

— На нашей лестнице?

— Ты в курсе?

Тим вошел во вращающиеся двери и жестом пригласил Фрэнка следовать за собой, преодолевая сопротивление ветра, навалившегося на стекло с обратной стороны.

Городская толчея и суета, как всегда, застали врасплох после мертвой тишины за рабочим столом. Летящие мимо такси, машины, грузовики, закутанные курьеры на велосипедах, развозящие упакованные ланчи. Лица, разномастные, как флаги мира. Между зябнущими прохожими лавировал еврей-хасид с тележкой. Тим шагнул на засыпанный солью тротуар, и холод поглотил его. Он шел на север, к Центральному парку, сквозь ветер, который воплощался в льнущих к фонарным столбам газетах и теребил концы шарфов. За спиной сердито хлопали полы пиджака. Зубы выбивали дробь. Бедняга Фрэнк, которого вытащили на улицу в одной тонкой форменной тужурке, тем не менее послушно следовал за ним в ледяное чрево зимы.

Может быть, послать Фрэнка за рюкзаком? То есть вернуться в здание, дождаться лифта, пройти коридор, потом еще обратный путь… Нет, к тому времени искать Тима будет все равно что иголку в стоге сена.

— Фрэнк, на сегодня назначено Хоббсу.

— Вы помните, на каком этаже тот бомж, мистер Фарнсуорт?

— Где-то на тридцатых.

Охранник отстегнул с пояса рацию.

— Пара минут, и с ним разберутся.

— Спасибо, Фрэнк.

Приложив рацию к щеке, Фрэнк что-то буркнул, и оттуда протрещал ответ. Тим прервал его на середине фразы.

— Подожди.

Фрэнк опустил рацию, ожидая распоряжений и продолжая шагать рядом.

— Сейчас, Фрэнк, секундочку.

Они подошли к перекрестку, где на светофоре столпились в ожидании прохожие. Тим свернул за угол, уходя от одностороннего потока машин, под который ему по счастливой, почти мистической, случайности не пришлось бросаться. Фрэнк шел рядом. Какой-то защитный механизм всегда отводил Тима от светофоров и мчащихся автомобилей, с кошачьей интуицией улавливая непосредственную угрозу для жизни. Доктор Эрджес усмотрел в этом доказательство того, что Тим (если не на сознательном, то хотя бы на подсознательном уровне) все-таки способен управлять собой во время хождения. Эту версию опроверг чуть позже доктор Кокс, утверждая, что инстинкты — особенно такие мощные, как инстинкт самосохранения, — вполне способны перебить и даже направить в нужное русло команды нервной системы. Поначалу Тим поверил первому и кинулся исполнять его предписания, затем так же истово последовал рекомендациям второго. И вот теперь он переходит улицу вместе с Фрэнком секунда в секунду с последней проезжающей через светофор машиной, и ни дотошный Эрджес, ни многоопытный Кокс не смогли пролить хоть каплю света на проблему. Спасибо за красивые теории, господа специалисты, спасибо за бесполезные назначения. Фрэнк шел рядом, заглядывая в лицо.

— Наверное, лучше этого бомжа не трогать, — решил Тим. — Пусть сидит где сидел.

— А я думал, вы хотите его убрать?

— Нет, уже нет.

Он вспомнил, как его приютили давеча в салоне африканских кос. Приходит незнакомый белый, просит погреться, негритянки без разговоров устраивают его спать на раскладных стульях. А потом тот же белый натыкается на бездомного, которому тоже нужен приют, и вышвыривает его на мороз? Сразу всплыло в памяти давнее предположение индийского гуру Бинду Талати о том, что «прогулки» — это, возможно, материальное проявление некоего кармического сбоя. Однако на самом деле Тимом сейчас двигала лишь жалость.

— Сделай мне такое одолжение, — попросил он.

Оглянувшись, чтобы придать своим словам убедительности, он увидел, что на лысой, как яйцо, макушке Фрэнка откуда ни возьмись материализовалась шерстяная черная шапка.

— В городе хватает обустроенных пунктов обогрева, мистер Фарнсуорт, — сообщил охранник.

— Да, ты прав. Но, понимаешь, Фрэнк, этот человек — мой знакомый, так уж вышло. Мы с ним вместе учились в старших классах. У него сейчас нелегкие времена. Не в службу, а в дружбу — присмотри, чтобы его никто не выгонял и не дергал, пока он сам не уйдет.

— Я не знал, что это ваш приятель.

— Очень давний, сто лет с ним не виделся.

— Тогда заметано, мистер Фарнсуорт, — пообещал Фрэнк, снова поднося ко рту рацию.

— Да, Фрэнк, еще одна просьба… Можно я одолжу твою шапку?

Фрэнк без колебаний сдернул ее и вручил Тиму — словно только для этого и брал ее с собой, а на голову нахлобучил, исключительно чтобы в руках не нести. Тим натянул шапку, прижимая толстым шерстяным отворотом покрасневшие уши к теплой голове.

— Спасибо, Фрэнк!

— У вас опять началось, мистер Фарнсуорт?

Тиму словно ледяной водой в лицо плеснули.

Никто на работе не знает — он особо об этом позаботился! Первым делом. Два прежних неурочных отпуска он легко объяснил — известие о том, что у Джейн рак, распространилось быстро. Теперь в голове лихорадочно гудела мысль: кто еще в курсе? Или охранник Фрэнк Нововян и в самом деле, как поговаривают, узнает все раньше других?

— Что началось?

— Ну, хождения, как раньше.

— Я не понимаю, о чем ты, Фрэнк.

— Уже ни о чем, — ответил охранник.

— Возвращайся на пост.

— Хорошо, мистер Фарнсуорт, — кивнул Фрэнк, продолжая почему-то идти рядом. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

Никто ему не поможет, никто и ничем. Джейн могла пристегнуть его наручниками к изголовью — виси, пока не затрещат запястья; Бекка могла изображать понимание, а потом кидаться прочь из комнаты; Багдасарян мог перечитывать медкарту и назначать новые МРТ; Хохштадт мог намешать очередной коктейль из препаратов; хмурые санитары из клиники Майо могли отлавливать его по окрестностям Рочестера; Каули из Кливлендской клиники мог отправить его на психиатрическое освидетельствование в связи с «навязчивыми поисками медицинской помощи»; доктор Эйлер из Монтре мог снова умыть руки; Яри Тоболовски мог сварить еще одно зелье с экстрактом из крыльев летучей мыши; суфий Реджина мог сколько угодно окуривать его благовониями, обещающими пустить жизненную энергию в нужное русло; сам Тим мог открывать чакры и приводить тело в гармонию с сознанием посредством хоть йоги, хоть рейки, хоть панчакармы, пока не станет монолитен, как скала, — но чертова хрень все равно возвращалась. Надежда и отрицание — щиты, которыми больной отгораживается от надвигающегося приступа, — рухнули.

— Можешь позвонить моей жене, — ответил Тим наконец. — И сказать, чтобы ждала от меня звонка.


Бодхисатва в свое время убеждал его пересмотреть отношения с техникой. Электронная почта и КПК, сотовый телефон и автоответчик — все это щупальца разрушительного, всепоглощающего эго. Они влекут за собой постоянные и неотвязные мысли о себе любимом: «кто это мне звонит?», «кто это мне пишет?», «кому это я понадобился?» Я, я, я… Эго неотступно следует рядом, куда бы ты ни шел, заслоняя собой окружающие пейзажи и сбивая тонкий медитативный настрой. Лишившись надежды на то, что мир отвоюет свои позиции у цифрового шума, ты уже не видишь ни неба, ни птиц, ни деревьев — одно эго.

Все тринадцать месяцев предыдущего обострения он не касался ни мыши, ни клавиатуры, ни колеса прокрутки, а болезнь все равно цвела пышным цветом и вот сейчас вернулась, так что бодхисатва идет лесом.

11

Она трижды повторила в трубку его имя, с каждым разом все громче. Риелторы за соседними столами начали оборачиваться.

— Тим, сосредоточься! — взмолилась Джейн, вставая. Ее кресло, откатившись, стукнулось о стол позади; сидевший за ним сотрудник переглянулся с коллегой через проход. — Как называется шоссе? Есть там какой-нибудь указатель? — Теперь на нее, оторвавшись от работы, смотрел почти весь офис. — Но в каком городе? В каком? — Ей вроде бы удалось взять себя в руки. Усевшись обратно, она выдавала загадочные для постороннего уха четкие инструкции. — Позвони девять-один-один. Слушаешь? Раз ты звонишь мне, значит, можешь вызвать и девять-один-один. Если они тебя не найдут… Тим? Если они тебя не найдут, сворачивай на второстепенную дорогу. Да, ты устал, я знаю, но если они не поймут, где тебя подобрать, по-другому никак. Отойди подальше от шоссе. Слышишь? Иди к жилью. Подойди к первому же дому и позвони. Не засыпай, борись со сном, пока кто-нибудь не выйдет. Если никто не откроет, звони в следующий. Попроси их вызвать девять-один-один. Потом можешь засыпать. Пусть кто-нибудь обязательно вызовет службу спасения, пока ты не заснул. Я знаю, ты устал, знаю, но… ты меня слушаешь? — Она снова встала. — Тим, ты не спишь? — Она подождала ответа. — Тим, проснись! — Все кругом умолкли, мертвую тишину нарушали только трели телефонов, на которые никто не отвечал. — Сворачивай на второстепенную! Я тебя отыщу!


Он перешел с шоссе на дорогу, ведущую к жилой застройке. Его колотил озноб. Пять минут назад ноги дали отбой, разрешая закончить прогулку. По дороге он успел переодеть пиджак задом наперед — хоть как-то защититься от ветра — и обмотать руки полиэтиленовыми пакетами. Пакеты он подобрал на ходу, оторвав от промерзшей земли, и теперь одна кисть красовалась в черном пакете, другая — в белом.

Первый дом окружала сетчатая ограда. Подняв щеколду, Тим проковылял к крыльцу, на ходу придумывая, что сказать. Ничего подходящего на ум не шло. Нужные слова не подбирались. Та его ипостась, которая умела формулировать и подбирать слова, осталась где-то далеко позади.

Он упал на колени, не дотянувшись до звонка, и уткнулся лбом в скрещенные на входной двери руки. Щеку обожгло металлическим холодом. Две-три секунды он еще барахтался со злым упорством — нужно всего лишь вынырнуть из этой усталости, тогда он одержит наконец верх над телом, и, может быть, успеет узнать, что кто-то нашел его и не даст погибнуть.


Она обзванивала больницы со своего рабочего телефона — по списку, с востока на запад. Оставляла фамилию и номер, на случай если Тима привезут после. Операторы, как всегда, терпеливым голосом уверяли, что немедленно известят, если такой-то появится среди поступивших. Коллеги подходили и спрашивали, все ли в порядке. Конечно, разумеется, все в полном порядке. Вам ведь тоже приходилось обзванивать больницы в поисках родного человека? И снова Джейн упиралась в глухую стену невозможности объяснить. Да, это такая болезнь, называется… У нее нет названия. Это такой недуг, поражает в основном тех, кто… Ах да, на него нет статистики. «Все хорошо», — кивнула она и, повернувшись к телефону, принялась набирать номер очередной больницы.

Перезвонили где-то около пяти — аккурат под час пик. Но лучше поздно, чем никогда. Лучше так, чем ехать на опознание тела в морг. И все равно Джейн разозлилась, услышав, что его привезли целых два часа назад. Она бы уже подъезжала к больнице, а не висела без толку на телефоне. Каждый раз, когда Тим наконец отыскивался, именно этот порыв возникал первым — оказаться рядом с ним. А потом — никогда от себя не отпускать.

По пробкам она добралась до больницы лишь без четверти семь. Ей сказали, что он в приемной «неотложки». Пробравшись мимо ошарашенных каждый своей травмой пациентов и играющих на полу детей, она увидела Тима у дальней стены. Он сидел закутанный в одеяло, в черной шерстяной шапке, на фоне которой отчетливее розовела обветренная кожа — земляничного оттенка, не свекольного, который получается, когда обгоришь на солнце.

— Ты совсем обветрился… — проговорила Джейн.

— Как ты меня нашла?

— Обзвоном.

— Ты всегда меня находишь.

— С GPS было бы в разы проще. — Она присела рядом. — Где твой рюкзак?

— Они опасаются за пальцы на ногах. Слишком страшные волдыри.

— Где твой рюкзак, Тим?

— Я всего лишь зашел к Питеру. А из его кабинета меня уже понесло.

— Я же просила, без рюкзака никуда.

— Фрэнк Нововян дал мне шапку.

Джейн не сразу вспомнила, кто такой этот Фрэнк Нововян.

— Охранник?

— Мне стоило только заикнуться.

— Ты обещал всегда и всюду носить с собой рюкзак.

— Я ведь просто в соседний кабинет…

Они заехали в город за рюкзаком, а потом направились домой. Вела Джейн. Тим молча смотрел на череду безликих ночных кадров за окном. Когда он наконец заговорил, выяснилось, что истинную причину своего долгого нахождения на холоде фельдшеру из «неотложки» он сообщать не стал.

— Не сказал? Почему? Он же врач.

— Больше этим акулам пластыря ни полслова.

Джейн встревожилась. Они оба всегда верили в глубине души, что где-то есть чудо-специалист, который на таких случаях собаку съел. Его искали и в Рочестере, штат Миннесота, и в Сан-Франциско, и в Швейцарии, и ближе к дому — в клиниках от Манхэттена до Буффало. Были времена, когда Тим кидался к каждому человеку в белом халате — включая интернов и студентов. Были времена, когда он не раздумывая летел на другой конец света. А теперь ему трудно сообщить симптомы врачу в «неотложке»?

— А вдруг кто-то из этих акул пластыря найдет решение, Тим? Вдруг у них еще есть чем тебя удивить?

— Удивить? Меня уже ничем не удивишь.

На развязке они нырнули под эстакаду на Двадцать второе шоссе, где с обеих сторон четырехполосной трассы их приветствовали знакомые светофоры и торговые центры. Обмороженные руки Тима лежали на коленях, замотанные под многослойными варежками в эластичные бинты, защищающие от холода.

— Мне не нравится твой настрой, — сказала Джейн.

— Какой такой настрой?

— Безнадежный.

Дорога к дому вела через холм, фары высвечивали подкопченные выхлопной гарью слежавшиеся сугробы, похожие на отъевшихся ламантинов. Асфальт индевел под колесами, присыпанная солью обочина белела, словно кость.

— Я, наверное, шизанутый.

— Шизанутый?

— Я один такой, Джейн. Других случаев, кроме моего, не зафиксировано.

— Ты не шизанутый. Ты просто болен.

— Вот именно — на голову.

Как и положено хорошему юристу, он, логик, свято верил в силу прецедента. А у его мучений прецедента не существовало, как не существовало признанного врачами и клиническими исследователями возбудителя болезни — токсина, патогенного фактора, наследственного заболевания… Никаких физических признаков. Ни улик, ни прецедента, и специалисты лишь в затылке чешут. Остается только психика.

— Позвонил бы ты все-таки доктору Багдасаряну, — посоветовала Джейн.

Тим не ответил, и они заехали в гараж в молчании. Уже выключив двигатель и открыв дверцу, Джейн повернулась к мужу. Он, не моргая, смотрел сквозь лобовое стекло, и по отросшей за сутки щетине катились слезы.

— Ох, бананчик… — выдохнула Джейн.

Она положила руку ему на грудь и почувствовала судорожные всхлипы, отчаянные попытки не разрыдаться. Тим не любил плакать. Он боролся со слезами, как мальчишка борется со сном, когда разум вступает в схватку с телом и проигрывает. Видеть его плачущим оказалось так непривычно, что у Джейн невольно тоже закипели в глазах слезы — словно в детстве, когда жалость была естественной, как дыхание.


Уже ночью в кровати Джейн изложила Тиму свой план. Она будет, одевшись по погоде, следовать за ним во время хождений и присматривать во время сна. Придется уйти с работы. Все равно она не сможет спокойно сидеть в офисе, если в любой момент Тима занесет куда угодно, и он, словно потерявшийся ребенок, будет растерянно озираться посреди незнакомого района.

— Не сажать же тебя снова на цепь, — пояснила она. — Значит, остается одно — я бросаю работу.

— Я не хочу, чтобы ты из-за меня увольнялась.

В период наручников она смогла заботиться о нем только потому, что сидела дома. А потом вдруг раз — и у Тима все прошло. Какое это было облегчение! Теперь те тоскливые дни в четырех стенах воспринимались как домашний арест, из которого она невольно искала лазейки — взять хотя бы ту пару случаев, когда ее угораздило перебрать вина перед тем, как везти Бекку на занятия скрипкой. Во время болезни она настолько отдавала всю себя уходу за мужем, что, по сути, только им, его мучениями и жила, и потом, пока не занялась недвижимостью, долго не знала, куда себя деть.

— Нам ведь эти деньги погоды не сделают.

— Но тебе нравится работа. Ты в ней реализовалась и живешь полной жизнью.

— Ты не поверишь — вы с Беккой и есть моя жизнь, — возразила Джейн.

Тим молчал в темноте. Очищенный апельсин луны светил в открытые окна спальни, достаточно рассеивая мрак, чтобы видно было дыхание. Тим лежал поверх одеяла, Джейн, наоборот, закуталась почти с головой.

— Почему я вдруг не поверю?

— Потому что у тебя как раз вся жизнь в работе.

— Ты так это видишь?

Молчание.

— Послушай, — попросила Джейн после паузы. — Кто-то должен за тобой присматривать. Ты уходишь теперь дальше, чем прежде.

Как же отчаянно ему хотелось согласиться, если бы она только знала… Его одолевал страх, одолевало желание на кого-то положиться.

— Это слишком большая жертва, — сказал он наконец. — Я не хочу, чтобы получилось, как в прошлый раз, когда ты впала в депрессию, стоило болезни уйти, а мне вернуться к работе.

— Я не впадала в депрессию. Просто не сразу обрела себя заново.

— Все равно, это слишком большая жертва.

Джейн больше не сказала ничего, потому что втайне вздохнула с облегчением.

12

На пороге кабинета возник Майк Крониш. Даже на таком расстоянии казалось, что он нависает прямо над тобой, а уж вблизи — ни дать ни взять медведь гризли, вставший на задние лапы. Внушительная фигура, упакованная в костюм, являла собой воплощенную мечту кукурузных штатов. В коридорах при виде его жался к стенкам младший персонал, который Майк гонял в хвост и в гриву.

Крониш занимал выборную должность управляющего партнера, главы отдела судебной работы. Именно он распределял нагрузку между остальными партнерами, диктовал политику отдела, председательствовал в совещательных и судебно-правовых комиссиях. А еще он считался внутренним голосом фирмы. Официальная иерархия среди партнеров «Тройер и Барр» отсутствовала, однако на управляющего партнера возлагались определенные политические обязанности, подразумевающие в том числе урегулирование важных вопросов.

— Тук-тук… — произнес Крониш.

— Да-да, — ответил Тим.

Крониш вошел и сел напротив, закинув ногу на ногу. В воздухе запоздало повеяло ароматом лосьона после бритья, маскирующим даже намек на осечку.

— Я сразу к делу, — заявил Крониш. — Звонил Хоббс. Жаловался.

— Тебе звонил?

— Ты пропустил вчерашнюю встречу.

— Погоди, — нахмурился Тим. — Я ведь договаривался с Питером. Питер должен был приехать на слушание. Где, черт дери, его носило?

— Скажи-ка мне, Тим…

— Что?

— Кто ведет это дело? Кто из вас партнер? Питер?

— Вот именно, Майк, кто ведет дело? Я не могу послать Питера на заседание?

— Ведешь ты, допустим. Но если мне — мне! — звонит недовольный клиент…

— А если веду я, то я и решаю, самому идти или отправить Питера.

Крониш потер переносицу и уронил руку обратно на колено, откидываясь в кресле. Повисло молчание.

Среди прочего Крониш прославился в компании тем, что однажды выставил счет за двадцатисемичасовой рабочий день. Если прыгать по разным часовым поясам, такое вполне возможно, — проработав сутки без перерыва, Крониш сел на самолет до Лос-Анджелеса, где продолжил трудиться уже по западному времени. Соответственно, заполняя табель нагрузки за ту неделю, он с полным правом увеличил астрономические сутки на несколько часов. С каким удовольствием Тим сейчас перемахнул бы через стол и сожрал бычье сердце незаслуженного баловня судьбы, сидящего напротив…

— Нянька этому дерганому нужна, — произнес он, прерывая молчание.

— Этому дерганому нужен оправдательный приговор, — ответил Крониш.

— Вот именно. И именно поэтому меня не было на слушании. Зачем, спрашивается, я тут носом землю рою? Это ведь даже не заседание, а просто так, за руку его подержать. Вот что, Майк, при всем уважении — не лезь, а? Я со своим клиентом сам разберусь.

— Не забывай, насколько он нам выгоден.

— По-твоему, я нуждаюсь в напоминаниях?

— Значит, ты пропустил встречу, чтобы поработать над материалами?

— Майк, ради бога, отстань.

Секунду двое партнеров буравили друг друга взглядом. Потом Крониш скосил глаза, и Тим, проследив, куда он смотрит, увидел стоящий в углу рюкзак.

— А это зачем?

— Что?

— Рюкзак, — указал подбородком Крониш.

— Обычный рюкзак.

— Ты ведь с ним, кажется, и по кабинетам ходишь?

Вот сейчас возьму и признаюсь, мелькнуло у Тима.

Покажу Майку статью в «Новоанглийском медицинском вестнике» и подробно обрисую, каково это — из последних сил бороться с клеймом чокнутого. «Понимаешь, Майк, пока неизвестно, физическое это расстройство или психическое». Выложу все как есть, и Майк откликнется с несвойственным ему сочувствием и пониманием, потому что, в конце концов, все мы люди, и каждый может вдруг заболеть или даже умереть.

— Ладно, слушай… — Он выдержал паузу. — Перспективы у нас неважные.

— У кого это «у нас»?

Тим вздохнул поглубже.

— У Джейн рецидив рака.

Крониш тут же подобрался. Подавшись вперед, он сложил ладони домиком, словно в молитве, и впился в Тима взглядом. Между бровей залегла надлежащая страдальческая складка.

— Вот черт… — проговорил он.

— Да.

— Это ужасно.

Воцарилось почтительное молчание.

— Чем мы можем помочь?

Именно этого вопроса он и ждал. Но сначала выдержать еще одну паузу…

— Просто дайте мне спокойно заниматься делом.

Крониш поднял обе ладони вверх.

— Пожалуйста, занимайся.

Вскоре он удалился. Только после его ухода Тим сообразил, что мнимый рак Джейн все равно не объясняет, зачем ходить по кабинетам с рюкзаком. Крониш с его цепким юридическим умом вряд ли упустит эту нестыковку. Наверное, уже обратил внимание и подозревает, что вся история шита белыми нитками. Однако пока у него отложилось только одно слово — «рак». Все остальное пролетело мимо. Таково преимущество — завидное и печальное преимущество — знакомой всем смертельной болезни.

13

Небо окрасилось в свинцово-серый, словно борта линкора. Тротуар Бруклинского моста и паутина металлических тросов идеально гармонировали с угрюмым фоном. Тим поднялся на мост и миновал первую арку. Внизу пенилась фестончатыми узорами бегущая в гавань Ист-Ривер. Решив, что он здесь один, Тим попытался выплеснуть душившую его ярость, завопив во все горло под свист налетающего ветра, но сразу за аркой обнаружил слившуюся в объятиях парочку, фотографирующую себя с вытянутой руки. Парень с девушкой отпрянули в испуге, прижимаясь к кирпичной опоре.

Подъем кончился, между первой и второй арками парапет шел горизонтально. Тим почувствовал, что его кто-то нагоняет, но не обратил внимания, пока прохожий, поравнявшись с ним, не спросил:

— Не вы, часом, защищаете Хоббса?

Тим обернулся. А этот откуда вынырнул? На мосту никого, парочка у арки уже исчезла.

— Что, простите?

— Вы адвокат Хоббса, так ведь?

Когда тебя ни с того ни с сего окликают посреди Бруклинского моста — это неожиданно. Когда тебя окликают прицельно — это неспроста. Убийство упоминалось в газетах всего раз или два, и то лишь поначалу — не хватало звездной составляющей, — поэтому Тим и предположить не мог, что кто-то посторонний узнает адвокатов в лицо.

— Мы знакомы?

— О, вряд ли.

Прохожий был примерно одного с Тимом роста, под слоями зимней одежды угадывалась худощавая фигура. На поднятый воротник верблюжьего пальто ложился мягкими складками черный кашемировый шарф, закрывающий шею, а макушку грела огромная соболья шапка. Мех колыхался под ветром, словно поле черной пшеницы. У прохожего было вытянутое бледное лицо — слишком бескровное для усов, не порозовевшее даже на холоде, с ямочкой на выступающем круглом подбородке — и длинный хрящеватый нос с заметной, похожей на костяшку пальца, горбинкой.

— Откуда вы меня знаете?

— Шел за вами из центра города, — ответил незнакомец. — Вы ведь там работаете?

— Это не ответ. Вы шли за мной из самого центра до Бруклинского моста?

— А что? Погода располагает к прогулкам.

— Вовсе нет. Температура минусовая. Так зачем вы за мной шли?

Незнакомец не отставал ни на шаг, прижимаясь чуть не вплотную.

— Жуткое убийство, — протянул он. — Раскромсать собственную жену на лоскуты… Произведение искусства, почти шедевр в каком-то смысле, — но ведь отвратительный. Как вы можете защищать такого отморозка?

— Вы кто? Я вызову полицию!

— Вы видели фотографии с места преступления? Порезы весьма обдуманные. Он не просто колол куда попало — по крайней мере, после первой пары ударов. Маньяк он, ваш подзащитный!

— Я вызову полицию.

Однако доставать телефон Тим не спешил — из опасений, что незнакомец выбьет трубку из рук. Он не хотел терять новый «блэкберри» сразу вслед за прежним, тем более что нужно будет позвонить Джейн, когда прогулка закончится.

— И почему вдруг Стейтен-Айленд? — не унимался приставала. — Зачем сбрасывать тело на заброшенной стейтен-айлендской свалке?

— Кто вы такой?

— Ваш клиент живет в Рае. Зачем тащиться в такую даль, на Стейтен-Айленд?

— Откуда вам все это известно?

— Хотите знать, что мне на самом деле известно?

Незнакомец резко остановился. Тим вынужденно шагал дальше, и через пару секунд незнакомец уже прилично отстал. Обернувшись, он увидел удивление на лице приставалы.

— Вам разве неинтересно?

— Выкладывайте! — проревел Тим.

— Ваш подзащитный невиновен, мистер Фарнсуорт! — заорал незнакомец, перекрикивая вой ветра. — Хоббс — невиновен!

Он вытащил из-под пальто запаивающийся пластиковый пакет. Внутри виднелся мясницкий нож. Покачав пакетом в воздухе туда-сюда, незнакомец развернулся и пошел прочь.

14

Кладбище покоилось под белым саваном, на который, словно облако праха, опускались сумерки. Черный «Мерседес» пробирался по лабиринту извилистых улочек.

Джейн, ехавшая следом, остановилась у обочины и, увязая в снегу, поспешила к надгробиям.

Тим лежал на расчищенной гранитной плите. От прикосновения Джейн он вздрогнул всем телом, словно она выдернула его из параллельного мира. Глаза в прорезях лыжной маски лихорадочно заметались. Сон под открытым небом опять вынудил его сдаться на милость неизвестности. Чувствовалось приближение какой-то жесткой расплаты.

— Я встретил человека на мосту…

— Что за человек?

— Он знал меня.

Донесся звук захлопывающейся автомобильной дверцы. Хрустя коркой наста, к ним неторопливо шел мужчина в длинном темно-сером пальто. Даже издалека Тим различил знакомые, словно с портрета Пикассо, черты — рубленый нос, пухлые губы, разного размера глаза.

— А он что здесь делает?

Джейн тоже обернулась на скрип снега.

— Это я ему позвонила.

— Я же говорил, никаких врачей!

— Говорил.

— Он мне не поможет, Джейн.

— Откуда ты знаешь?

— От них от всех никакого толка.

— Добрый вечер, Тим, — приветствовал его доктор Багдасарян.

Они сидели в прогретом салоне «Мерседеса», снаружи проступали из сумрака расплывчатые пятна галогеновых фонарей. Из всех своих врачей к Багдасаряну Тим испытывал наименьшую неприязнь. За прошедшие годы ему досталось немало косых взглядов, и только один Багдасарян косился из-за природных особенностей, а не из-за сомнений в душевном здоровье Тима или серьезности его заболевания. При первом же взгляде на Багдасаряна возникала мысль, что Господь лишил его мало-мальской привлекательности и тщеславия умышленно, вынуждая целиком посвятить себя разгадкам тайн человеческих недугов. При этом доктор подкупал своей интеллигентностью, красноречием, певучим голосом и общим обликом эрудита и энциклопедиста.

И все же Тим не обрадовался. До болезни ему казалось, что стоит лишь обратиться к медицинской братии, и гений американской передовой науки вернет ему неотъемлемое право на здоровье. По крайней мере, считал он, найдется хотя бы один врач, один узкий специалист, который утешит, направит и распишет план действий. Однако поиски чудо-специалиста давно прекратились. Чудо-специалист умер, чудо-специалист — это сам Господь, чудо-специалист — плод отчаявшегося разума, которому нужно хоть во что-то верить. Тим устал искать, устал раз за разом переживать крушение надежд. Уповать на неизвестного гения он больше себе не позволит.

Да и на кой черт, в конце концов, сдался этот гений? Ведь он, Тим, не умирает? Он ведь победит свою непонятную болезнь? Так пошел он лесом, ваш гений, вместе со своими разгадками и рецептами. Тим еще поборется, у него еще остался порох в пороховницах!

Битых полчаса Багдасарян разглагольствовал о новейших достижениях томографии. Рассказывал о радиоизотопах, о сглаживании и атомных магнитометрах. Со времен последнего обследования Тима наука, по его словам, успела шагнуть далеко вперед, появились технологии, позволяющие получить четкий снимок мозга in situ[2].

— Иными словами, — заявил доктор восторженно, — отпадает необходимость в обездвиживании! Теперь мы можем сделать томографию прямо во время вашей прогулки, в движении, в момент изменения сигналов. Для неврологии это огромный прорыв. Никто и представить себе не мог, что такие возможности появятся уже сейчас, а не через пятьдесят-шестьдесят лет. Некоторые вообще не верили, что мы к этому придем. Однако мы пришли. Теперь вас не придется запихивать в томограф, чтобы увидеть, какие процессы происходят в мозге.

Тим, к своему ужасу, почувствовал, как шевельнулась глубоко внутри похороненная надежда.

— И какой мне от этого толк?

— Толк?

— Что мне с того? Мне поставят диагноз? Выпишут лекарство?

— Ну-у… — протянул доктор, — лекарство-то вряд ли. Это просто метод, инструмент, но гораздо более точный, чем все наши прежние…

— Не интересует.

— Не интересует? — опешила Джейн.

Она перегнулась вперед с заднего сиденья, и Тим посмотрел ей в глаза.

— Зачем мне измываться над собой, Джейни?

— Почему измываться?

— Изводить себя напрасными надеждами, а в итоге — очередное разочарование.

— Откуда ты знаешь, если даже не пробовал?

— Ты ведь слышала. Лекарства нет, диагноза тоже.

— И все-таки, Тим, определенная перспектива просматривается, — возразил Багдасарян.

Тим перехватил его взгляд в тусклом свете потолочного фонаря.

— Я помню, как отчаянно вы боролись за идентификацию своего состояния, — начал доктор. — Помню, как впадали в депрессию от отсутствия данных, способных освободить вас — это ваши собственные слова, они врезались мне в память — освободить от подозрений в психическом расстройстве. Вы и слушать не хотите, когда говорят, будто у вас что-то с головой. Вам важно, чтобы ваши приступы официально признали соматическим нарушением, от которого медицина уже не сможет отмахнуться. Без официального признания болезнь не будет считаться «настоящей». И теперь у нас появились способы его добиться. Возможно. Неужели не хочется доказать наконец миру, что ваш уникальный недуг есть именно органическое заболевание, а не мания, не психоз, которых вы, Тим, — и это вполне естественно и объяснимо — склонны стыдиться? Неужели это не станет для вас пусть скромным, но шагом вперед?

Багдасарян умел убеждать. Тим буквально почувствовал, как его затягивает.

— И что от меня требуется?

Как следовало из объяснений доктора, прибор можно изготовить только в виде прототипа, на заказ. Что, конечно, обойдется недешево. Тут ничего не поделать, случай уникальный, готовых аналогов не существует. Не страшно, заверил Тим, деньги не проблема. У Багдасаряна уже имелись на примете две частные фирмы, занимающиеся медицинским оборудованием, которым под силу сконструировать требуемое устройство — подобие шлема с датчиками. Этот шлем будет делать что-то вроде моментальных снимков мозга — до хождения, во время и после. И уже по ним появится возможность восстановить полную картину происходящего в мозге во время типичного приступа.

— Мне нужно будет надевать прибор до прогулки?

— Да, — ответил доктор. — Чтобы отследить изменения, вам придется носить его круглосуточно.

Доводы Багдасаряна били в цель. Тим и сам не знал, почему так жаждет подтверждения, что болезнь имеет именно физическую, а не психическую природу. Почему-то избежать компании чокнутых и симулянтов стало для него вопросом жизни и смерти. Он хотел обелить себя и перед Джейн, не нуждавшейся в доказательствах, и перед Беккой, смотревшей с подозрением, и перед медицинской братией, навострившейся перекидывать его из рук в руки, и перед коллегами, от которых только и жди фирменной скептической усмешки. Однако больше всего он хотел оправдаться перед самим собой.

Доктор умолк, и в памяти всплыли уже пройденные бесчисленные сканы, анализы и тесты, жесткие больничные кушетки, холодные бумажные халаты и бессчетные моменты, когда так же екало сердце от шевельнувшейся надежды. А на работе? Он и так ходит по кабинетам с рюкзаком, что же будет, когда он явится в непонятном шлеме с датчиками?

— Мне нужно подумать, — сказал Тим.

— Подумать?

— А если ничего не выйдет? — обернувшись к Джейн, спросил он. — Если опять все надежды прахом? Что тогда?

— Но ведь именно этого ты с самого начала и добивался, — возразила Джейн. — Доказательств. Подтверждений.

— А где гарантия, что они появятся?

— Какая у тебя альтернатива? Сдаться? Опустить руки?

— Простите, — сказал Тим врачу. — Мне все-таки нужно подумать.

— Понятно и объяснимо, — кивнул Багдасарян.

15

Она забежала в продуктовый купить еды к ужину. Дожидаясь, пока вернется из подсобки мясник с заказанными телячьими отбивными, Джейн обернулась — и сердце затрепетало при виде стоящего рядом мужчины.

Затрепетало совсем по-девичьи. Откуда, спрашивается, в ее сорок шесть, после двадцати лет супружества, подобные сюрпризы? Костюм с галстуком, пальто. Дизайнерские очки выдают любителя джаза и художественных журналов. Наверняка ходит в спортзал, и когда качает мышцы, по шее стекают соблазнительные капли пота. На вид ему лет тридцать пять, ни днем старше. Вот ведь подлость со стороны вселенной — поставить это воплощение идеала мужской красоты прямо за спиной женщины, покупающей телячьи отбивные к семейному ужину… Если подвинуться на шажок ближе, со стороны покажется, что они пара. Еще шажок — и все будут думать, что где-то в Нью-Йорке их ждет вознесшаяся над шумными улицами уединенная студия-лофт с современным искусством на стенах, наполненная мелодичной музыкой. А может быть, у него двое детей, или он нюхает кокаин в клубных кабинках — она ровным счетом ничего о нем не знает. И от этого он только желаннее. Джейн гнала соблазнительные картины прочь, помня о клятвах, о долге и о семейных устоях, которые не могут рухнуть от одной мимолетной встречи в продуктовом, — но все же опасно шатаются.

Когда она в последний раз испытывала такую же мучительную тягу к кому-то? Незнакомец обернулся, и Джейн, смалодушничав, уткнулась взглядом в витрину. Потом все-таки повернула голову. Все еще смотрит. Улыбнулся. Не дежурной вежливой улыбкой — глаза глядят пристально, значит, флиртует. Джейн захотелось взвизгнуть. Намотать на руку его галстук. Попросить телефон.

Что же это с ней такое? Какие-то отголоски на генном уровне? Еще из тех времен, когда предки лазили по деревьям? Зов тела? Только этого мне не хватает!.. Улыбка незнакомца обладала темной силой, толкающей забыть обо всем, пробуждающей эгоизм и безрассудство. Джейн представила, как украдкой выскальзывает вместе с красавцем из магазина, садится в чужую машину, проезжает мимо собственного автомобиля, где Тим с закрытыми глазами слушает радио на пассажирском сиденье. Другая жизнь, параллельный мир. Как было бы просто. Приехать к незнакомцу и остаться у него навсегда. Дайте мне его, и я изменюсь! Я заново обрету смысл существования. Я расшифрую код. Я буду смеяться в подушку над своей немыслимой удачей. Я буду валяться в постели часами с наслаждением, которое, казалось, уже не вернется. Я перестану делать домашние дела словно из-под палки. Улыбка будет озарять мое лицо с утра до ночи. Я буду влюбленной, полной сил, беззаботной. Подари мне другую жизнь, и я вспомню про эпиляцию. Я буду ходить по бутикам в Сохо и выбирать подвязки и комбинации, еле сдерживаясь, чтобы не завопить от восторга под шелест упаковочной папиросной бумаги.

Звонки посреди ночи, дальние поездки к черту на рога, тревога, отчаяние, неопределенность, жертвы… Пусть теперь Бекка этим занимается. А он пусть берет такси.

Джейн прошагала в противоположный конец магазина и двинулась вдоль стеллажей с вином. Взяла первую попавшуюся бутылку — самую дорогую из представленных. Вышла из отдела и тут же вернулась за второй.

— А где продукты? — спросил он.

Джейн закрыла дверцу.

— Очередь большая. По дороге что-нибудь купим.

— А я уже настроился на телятину, — вздохнул Тим.

Джейн уложила на заднее сиденье две бутылки вина.

— Вино купила, а мясо не получилось?

— Вино я оплачивала в отделе алкоголя, там очереди не было.

— А мясо там же нельзя было оплатить?

— Знаешь, обидно, что ты не хочешь принять помощь Багдасаряна, — сменила тему Джейн. — Кроме меня он единственный, кто не подозревал тебя в сумасшествии. Он из кожи вон лезет, пытаясь доказать, что болезнь невыдуманная, и вот теперь наконец появилась надежда получить хоть какие-то факты, добиться того, что тебе было необходимо, что ты искал, о чем ты умолял. Вот оно, рядом, близко — да, гарантий нет, он честно предупреждает, но все равно мы о таком и не мечтали. Хорошие ведь новости? Надо прыгать от восторга! А ты ломаешься и крутишь носом. Да что с тобой? Сколько раз…

— Эй! — остановил ее Тим. — Что это тебя понесло?

— В скольких приемных мы с тобой пересидели? У скольких специалистов побывали? Я и в Огайо летала, и в Миннесоту, и в Калифорнию, и даже в треклятую Гаагу с тобой под ручку, пока ты выискивал своих гениев. Мы всех светил перебрали, все громкие имена. Я ведь на каждом шагу с тобой. Помнишь дневник, Тим? Или журнал, как он там назывался? Каждый день, каждый божий день мы записывали, что ты ешь, что пьешь, сколько спал, когда ходил в туалет, какая была погода, температуру воздуха, давление и прочую хрень. Любую фигню сразу на карандаш! У меня висела карта, утыканная цветными кнопками — вот досюда ты прошел в понедельник, вот досюда в среду… Я слушала твои вопли, пережидала вспышки ярости и отчаяния…

— Можно мне слово вымолвить?

— И после всего этого, после всего, что я вытерпела и вынесла, ты не готов сделать крошечный — один-единственный — шаг?

— Неужели ты не понимаешь? Если мы опять вытянем пустышку, мне останется только наложить на себя руки.

— Ты же сказал, что никогда…

— Но меня потянет.

— Значит, все? Категорический отказ?

— Я обещал подумать.

— А у меня права голоса нет? После всего этого ты лишаешь меня слова?

— Я должен решить сам.

— Только не воображай, будто я не понимаю, в чем загвоздка, — предупредила Джейн. — Тебе придется надевать шлем на работу, вот что тебя останавливает.

Она включила заднюю передачу — и тут же резко ударила по тормозам, чуть не задавив идущих через парковку женщину с девочкой.


Домой катили в молчании, не останавливаясь на ужин. На подъездной дорожке в лобовое стекло ударили лучи фар Беккиного «Вольво». Джейн и Бекка разъехались к заснеженным обочинам и опустили окна.

— Ты куда?

— Никуда.

— Куда ты собралась, Ребекка?

Бекка нетерпеливо глянула на темную улицу. Тим перегнулся через Джейн, чтобы лучше видеть дочь.

— У меня концерт.

— Какой может быть концерт в учебный день?

— Учебный день? Я что, в началке?

— Где этот концерт?

Отстегнув ремень безопасности, Бекка нырнула на заднее сиденье, где лежал гитарный кофр, и сунула в окно флаер. Джейн прочитала. Потом, не глядя на Тима, передала флаер ему.

— Так это не «открытый микрофон»?

— Там ведь все написано, мам.

Тим изучал флаер.

— Тут твоя фамилия, — удивленно проговорил он в окно.

— Это здесь, у нас, — продолжала Бекка. — В Нью-Йорк ехать не надо.

— Почему же ты нас пораньше не предупредила?

— Потому что не хотела вас звать. И потом, вы бы все равно не пришли. Все, можно уже ехать?

Джейн взяла с нее обещание быть дома к часу, и Бекка покатила к выезду. Джейн загнала машину в гараж и вышла, забрав бутылки с заднего сиденья. Тим сидел неподвижно, изучая флаер.

16

P. X. Хоббс носился ураганом. Выскакивал из машины не дожидаясь, пока шофер откроет перед ним дверь, вихрем подлетал к эскалатору и взмывал в вестибюль. У лифта притопывал, заражая нетерпением стоящих рядом. Первым заходил в лифт и первым выходил, пропустив разве что женщин. Врываясь в стеклянные двери приемной «Тройер и Барр», принимался барабанить пальцами по стойке секретаря, и та, набирая номер, чтобы доложить о прибывшем, умоляла про себя, чтобы соединилось побыстрее. Таким Хоббс был всегда, еще до того, как над ним повис дамоклов меч обвинения в убийстве. В ожидании провожатого он присел на диван, тут же вскочил и подошел к окну. Побренчал мелочью в кармане, уставившись наружу, и, не найдя на чем остановить взгляд, двинулся обратно к секретарю. Приглаживая на ходу убитые краской прилизанные волосы с залысинами, он поинтересовался, сколько ему еще ждать. В приемной он провел уже целых сорок пять секунд. Секретарь схватила трубку и начала набирать номер снова, но тут появился Тим.

— Боже мой, смотрите, кто идет! — воскликнул Хоббс. — Мой знакомый адвокат. Знать бы, как застолбить его за собой…

— Как поживаете, дружище? — спросил Тим.

— Тюрьма светит. Вы, наверное, слышали.

Хоббс протянул руку. Как Тим ни берег обмороженные кисти, отказать клиенту в рукопожатии он не мог и с трудом удержался от вскрика, когда Хоббс надавил посильнее.

— Может, я слишком капризничаю, пользуясь тем, что моя судьба висит на волоске, но неужели так трудно ответить на пару звонков?

— Я действительно не уделял вам должного внимания, Хоббс, — признал Тим, выводя клиента из неброской приемной в сдержанный коридор. — Однако вопреки создавшемуся впечатлению я про вас не забыл и не бросил, хотя сейчас у меня хлопот прибавилось из-за подготовки Джейн к операции.

— О-хо-хо, — выдохнул сочувственно Хоббс. — А какой именно у нее рак?

— К сожалению, метастазы растут. Дела плохи.

— Сочувствую. А зачем вы ходите с рюкзаком?

— С рюкзаком? Я с ним, наверное, похож на школьника?

— И ботинки на меху. Зачем вам?

— О, это очень смешная история, Хоббс. Обхохочетесь.

Хоббс вдруг встал как вкопанный и отвернулся к стене, подломившись в колене. Тим испугался, что у пожилого клиента начинается сердечный приступ. Но тут Хоббс прикрыл глаза рукой, другой рукой взял его под локоть и заплакал, сразу став похожим на уходящего в отставку Никсона. Мясистый нос зашмыгал.

— Ну за что мне все это? — вопросил он, тяжело сопя. — Я ведь невиновен, видит Господь!

Тим шагнул вперед, загораживая Хоббса от любопытных глаз, и положил руку ему на плечо. Что сказать, он не знал.

— Я невиновен!

Тим не отнимал руки, пока Хоббс не решил, что хватит лить слезы, и не полез за платком.


Они расселись за столом переговоров в конференц-зале. Перед старшим юристом Питером лежал коричневый конверт с примерным портретом человека, приставшего к Тиму на мосту. Крониш, к неудовольствию Тима, тоже настоял на своем присутствии. Заглянула на секунду секретарь, извещая четверых собравшихся о прибытии следователя и помощника окружного прокурора.

— Мы вам сообщим, когда их позвать, — сказал Тим. — Спасибо.

Подождав, пока дверь закроется, Питер вытащил из конверта набросок и положил перед Хоббсом. Тим вместе с судебными портретистами корпел над эскизом битый час и считал, что сходства удалось добиться неплохого.

— Нет, не узнаю, — покачал головой Хоббс, спустя пять секунд.

— Не спешите, присмотритесь получше. Покопайтесь в памяти.

— Это тот самый, который показал вам нож?

Тим кивнул. Хоббс снова уткнулся взглядом в портрет.

— Нет, даже если я просижу над ним до второго пришествия, все равно не узнаю.

— Уверены?

— Да боже мой, уж наверное, мне это нужно больше любого из вас! — воскликнул Хоббс.


Секретарь впустила главного следователя и помощницу окружного прокурора. В нагрудном кармане рубашки у детектива Роя просматривалась пачка сигарет, сетка мелких морщин на лице (словно кто-то сперва смял кожу в комок, а потом расправил) выдавала заядлого курильщика. Кроме табачной вони он излучал высокомерие несговорчивого свидетеля, потешающегося над следствием. Помощница окружного прокурора — невысокая рыхлая женщина — уселась в кресло со словами: «Надеюсь, мы не будем друг друга задерживать».

Тим подтолкнул набросок по столу к детективу Рою. Тот лениво, с полнейшим безразличием, потянул листок к себе и принялся рассматривать, нарушая повисшую в помещении тишину задумчивым прицокиванием. Затем листок перекочевал к помощнице прокурора, которая, прежде чем ознакомиться, сдвинула на лоб очки.

— Значит, он к вам подходит, — уточнил следователь, — сообщает, что ваш клиент невиновен, демонстрирует якобы орудие убийства и уходит восвояси?

— Именно так, — подтвердил Тим.

— Какая-то ерундистика, вам не кажется? — Следователь повернулся к своей спутнице. — Ерундистика, а, Тельма?

— Да, странновато.

— Где, говорите, это было?

— Прямо на выходе из здания. Я как раз закончил работу.

— И когда?

— На прошлой неделе. Во вторник. Нет, в среду.

— Угу, — промычал следователь. — Так-так-так. Полная несуразица. А, Тельма? Несуразица?

— Ваш клиент узнает этого человека? — обратилась к Тиму помощница прокурора.

— При всем моем желании — никак, — развел руками Хоббс.

Тим едва заметно тронул Хоббса за плечо.

— Предоставьте переговоры нам, — шепнул он. — Нет, не узнает. Но это не подтверждает и не опровергает возможной связи того человека с преступлением, в котором обвиняется мой подзащитный.

— А вы не пытались… не знаю, забрать у него нож? Вы говорите, нож был в пакете. Значит, он вам этим ножом не угрожал?

— Да, нож оставался в пакете.

— И вы… вы просто на него смотрели?

— Вы спрашиваете, почему я не предпринял попытки выхватить у него нож?

— Ну, да. Раз он им не махал.

— Действительно, почему вы бездействовали? — спохватился Хоббс.

Тим хотел снова тронуть его за плечо, однако подзащитный отодвинулся.

— Неужели нельзя было хоть попытаться выдернуть?

— Когда к вам подходит совершенно незнакомый человек с ножом, который может оказаться орудием убийства, — проговорил Тим, обращаясь к следователю, — ваша первая мысль — «не трогать!»

— Говорите за себя, — буркнул Хоббс.

— Логично, — кивнул следователь Тиму.

— Скажите, детектив, в ходе расследования у вас не проходил в качестве подозреваемого или, может, свидетеля, никто похожий?

Детектив Рой с улыбкой посмотрел в упор на Хоббса.

— Подозреваемый у нас пока один-единственный.

Снова повисла тишина.

— А среди свидетелей? Никого похожего не попадалось?

— Чего вы от нас хотите, мистер Фарнсуорт? — спросила помощница прокурора, так и не сдвинувшая очки со лба.

— Выяснить, кто это может быть. У него орудие убийства.

— С его слов.

— Хорошо, с его слов. И тем не менее согласитесь, такое не каждый день случается.

— Это да, это да, — пробормотал следователь. — Несуразица полная.

— Что он заладил одно и то же? — не выдержал Хоббс.

Тиму пришлось снова трогать его за плечо. Следователь и помощница прокурора вполголоса совещались.

— Действительно, почему бы и нет, — произнес наконец следователь, вставая и прихватывая углом губ свежую сигарету, которая запрыгала вверх-вниз в такт его словам. — Терроризм, убийства полицейских, оружие у школьников только успевай отнимать — конечно, у нас времени вагон еще и с этой ерундой разбираться.

Помощница прокурора опустила очки на нос и вместе со следователем покинула переговорную.


Сразу после совещания Тим отлучился в туалет. Вернувшись, он обнаружил в своем кабинете Майка Крониша в компании Хоббса. Там же сидел и Сэм Водица — еще один управляющий партнер, начальник над всеми отделами, занимающий верхнюю ступень невидимой иерархической лестницы. Внешне Водица напоминал пожилого серфера — золотистые волосы, загар и неизменные в любое время года льняные костюмы в полоску сражали всех присяжных наповал. На заключительную речь он выходил так, словно сейчас вытряхнет песок из туфель, а потом позовет всех на праздничный костер, и сердца присяжных сразу таяли.

Крониш вальяжно опирался локтем на книжную полку, а Водица покручивался туда-сюда в кресле Тима. Атмосфера уже успела ощутимо наэлектризоваться, Тим шагнул в плотную многозначительную тишину.

— Ох ты, я занял твое кресло. — Водица встал, жестом приглашая владельца кабинета на законное место.

«Ждешь, что я спасибо скажу?» — мелькнуло у Тима.

Он обошел вокруг стола — Водица, пропуская его, отступил к стене. Поставил рюкзак в угол. Уселся.

— В чем дело? — спросил он, встретившись глазами с Хоббсом. Тот выдержал взгляд, но не ответил.

За него высказался Крониш.

— Хоббс волнуется, что из-за проблем со здоровьем Джейн ты не сможешь работать с полной отдачей.

— Я всем сердцем сочувствую вашему горю, — заявил Хоббс. — Но и вы меня поймите: если мы проиграем, мне крышка. Конфискация имущества и тюрьма — это я еще малой кровью отделаюсь. Так что мне нужно знать, могу ли я рассчитывать на полную вовлеченность с вашей стороны.

Тим посмотрел прямо в глаза Хоббса под набрякшими веками, игнорируя обоих партнеров.

— Никто лучше меня с этим делом не справится.

— Ты пашешь как вол, мы все это знаем, — успокоил Водица. — Хоббс ведь не видит, в отличие от нас, как ты тут просиживаешь ночами. Поэтому и попросил обсудить, чтобы не осталось недомолвок.

— Если бы он видел тебя столько же, сколько мы, у него бы даже сомнений не возникло, — подхватил Крониш. — Так что мы здесь лишь для того, чтобы прояснить это крошечное недопонимание.

— Ему просто нужно почаще слышать от тебя, как продвигаются дела. Каждый день, как было раньше, до рецидива Джейн, — тогда у него никаких вопросов не возникнет.

Тим даже не взглянул на коллег, все это время не сводя глаз с Хоббса.

— Я добьюсь оправдательного приговора, — заявил он в наступившей тишине.

Хоббс посмотрел еще более несчастным взглядом, чем во время недавнего срыва в коридоре. Вывернув шею, оглянулся на Крониша, а потом на Водицу.

— Вы тут между собой как-нибудь сами разберитесь. — Он встал и принялся застегивать пиджак. — Но только разберитесь, ради бога, и побыстрее, потому что я не хочу гнить в тюрьме за то, чего не делал.

Тим поднялся.

— Я вас провожу.

— Нет уж, сидите, — велел Хоббс. — И не вставайте, пока не разберетесь. Здесь я и без провожатых справлюсь.

— Двадцать миллионов долларов, — произнес Водица, когда Хоббс удалился. — Мне лично плевать, сгниет он в тюрьме или будет до конца жизни греть пузо в Майями, но упустить двадцать миллионов в год, которые он нам приносит, — ни за что.

— А кто, спрашивается, нам его привел? — вскинулся Тим. — Чей это, черт подери, клиент? Вы же двое вламываетесь…

— Он сам нас позвал.

— …и устраиваете мне допрос! Нотации читаете!

— А где тебя носило, Тим? — воскликнул Крониш. — Мы тут выпутываемся как можем, зубы заговариваем. Где ты пропадал?

— То есть мне разок уже и отгул нельзя взять?

— Если бы только разок…

— Ежу понятно, что в разгар подобного процесса ни о каких отгулах и речи быть не может! — заявил Водица. — Что вообще происходит?

— Она умирает! — закричал Тим. — Умирает, понимаете вы, господа хорошие?

Оба тут же умолкли.

Водица, поднаторевший в резких разворотах, вздохнул с точно рассчитанной дозой сочувствия и тревоги.

— Да, дела плохи.

— Может, тебя тогда отстранить? — предложил Крониш. — Возьмешь отпуск?

— Майк примет дело, — подхватил Водица. — Питер его быстро введет в курс. У Майка Хоббс будет в надежных руках.

— Она не разрешает мне идти в отпуск, — сказал Тим. — Ей важно, чтобы все оставалось по-прежнему, иначе она почувствует, что болезнь побеждает. Так она говорит.

Крониш с Водицей переглянулись.

— Идите к черту оба! — воскликнул Тим. — Дело веду я.


Он вернулся в туалет. Заперся в кабинке, повесил рюкзак на металлический крюк и уселся на стульчак. Развязав шнурки негнущимися непослушными пальцами, он, как и четверть часа назад, стянул с каждой ноги по паре носков.

Та же картина. Левый мизинец совершенно мумифицировался. Тим внутренне содрогался при мысли, что теперь этот палец можно абсолютно безболезненно отхватить ножницами.

Несколько часов спустя он отвалился сам. Тим почувствовал, как он перекатывается в носке. Закрыв дверь в кабинет, он снял ботинок и вытащил похожий на изюмину-переросток предмет. Завернул его в чистый листок бумаги и выкинул в мусорную корзину.

17

Раньше это называли душой. Неделимая, цельная, противопоставленная плоти.

Он думал, у него она есть. Душа, дух, природа, натура. Он думал, что разум и чувства тому порукой.

Если настроение, выражение лица, сосание под ложечкой от голода, пристрастие к тому или иному цвету — все человеческое и сиюминутное — идет не от души, не от сердца, а от вспыхивающих синапсов, от электрических сигналов, от мозгового вещества, которое можно пощупать и просканировать, все его представления о себе летят прахом. Неужели душа — это просто-напросто более утонченное тело?

Он отказывался в это верить.

Вечером Тим заглянул на пост охраны. Фрэнк Нововян сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди поверх тужурки с галстуком. Глаза-черносливины взирали свысока на неспешный круговорот входящих и выходящих в вестибюле. Тим облокотился на мраморную стойку.

— Откуда ты узнал о моих хождениях, Фрэнк?

Фрэнк расплел руки и упер их в бока. Он медлил с ответом, явно пытаясь выгадать время.

— Вы, значит, не помните ту девчушку, мистер Фарнсуорт?

— Какую девчушку?

Фрэнк рассказал. Однажды Тим появился у поста охраны и попросил Фрэнка выйти с ним. В голосе его Фрэнку послышалась паника. Дальнейшие события развивались примерно по тому же сценарию, что и несколько дней назад. Фрэнк догнал Тима на полпути к вращающимся дверям и проследовал за ним на улицу. Стоял жаркий летний день. Обернувшись на ходу, Тим сообщил, что не может сейчас вернуться в кабинет. Фрэнк заключил, что у юриста какая-то срочная встреча, и он хочет что-то передать или поручить, однако из обмена репликами, продолжающегося на ходу, охранник понял — все гораздо сложнее. «Помоги мне остановиться», — прошептал Тим. Вокруг кипела городская жизнь, сигналили машины, доносились обрывки разговоров. Тим велел Фрэнку ухватить его за руки, затормозить как-то. «Простите, мистер Фарнсуорт, — уточнил охранник, стараясь не отставать, — вы не можете остановиться сами?»

Ни тот, ни другой не заметили малышку. Она вырвалась у мамы и, метнувшись прямо под ноги Тиму, полетела на землю. Тим засеменил, чтобы не наступить на ребенка и с трудом удержал равновесие. Все вокруг — и Фрэнк, и мать девочки, и прохожие — застыли на тротуаре. Кто-то изумленно моргал, кто-то кинулся к девчушке, которая уже заходилась ревом. Тим шагал дальше.

— Вы оглянулись на меня в ужасе, — рассказывал Фрэнк. — А я смотрел на вас, не понимая, почему вы не остановитесь. И ведь вы уже объяснили — не могу, но мне и в голову не приходило, что вы это в прямом смысле.

— Я ничего такого не помню.

— А я помню, словно вчера было.

— Но мы никогда об этом не говорили.

Фрэнк покачал головой.

— И ты сразу поверил, что я не в силах остановиться?

— Вы никогда не оставили бы ушибленного ребенка на тротуаре, если бы могли вернуться.

Вопреки одолевающим время от времени сомнениям Тим упорно верил, что болезнь его — физического, а не психического свойства. А оказывается, из памяти стерся эпизод со сбитой девочкой. Значит, из его души — неделимой, цельной — что-то может изгладиться, выпасть, кануть в Лету? Как после этого верить в постоянство того, что называют душой?

Тим поблагодарил Фрэнка и собирался уже уйти, когда вспомнил про одолженную вещь и вытащил из кармана пальто шерстяную шапку.

— Возвращаю. Я перед тобой в неоплатном долгу. Она спасла мне жизнь.

— Всегда пожалуйста, мистер Фарнсуорт.

18

Его разбудил тычок полицейской дубинки. Он приподнялся с дерматинового сиденья и, моргая, уставился на копа, который стоял в оборонительной позе на асфальте и светил фонариком прямо в глаза. Куда его на этот раз занесло? Полицейский попросил выйти из машины, слепящий луч пропал, и сквозь лобовое стекло заструился рассеянный уличный свет, выхватывая из полумрака большой руль. Двери у этого грузовика или фургона не оказалось. Тим выбрался из кабины, шагнув на подножку, и полицейский отодвинулся, сохраняя дистанцию. Еще один рядом держался за кобуру. Все трое стояли между грузовиком, где проснулся Тим, и другим таким же. На борту виднелась надпись «Картофельные чипсы Атс». Тим смутно припомнил, как пробирался в наступающих сумерках на огороженную стоянку.

Коп спросил, что он здесь делает. Тим ответил, что не знает. Чистая правда, но что толку от нее полицейскому?

Тима сорвало в разгар подготовки свидетеля. Проинструктировать Хоббса перед дачей показаний в суде было на этом этапе (до отбора присяжных) делом первостепенной важности. Рискованно, конечно, как же без этого, но Тим хотел, чтобы присяжные выслушали самого обвиняемого. Сколько раз Хоббс твердил, что ему нечего скрывать? Его неподдельная искренность должна подействовать на жюри. Однако для этого требуется как следует его поднатаскать. Работу со свидетелем Тим относил к самым приятным аспектам досудебной подготовки и занимался ей с удовольствием. А потом вышел и пропал.

Судя по всему, Питер, а может, и сам Хоббс, уже доложили Кронишу о его внезапном исчезновении. Никаких благовидных предлогов в виде звонка или срочного вызова Тим предъявить не смог — просто схватил рюкзак и был таков. Крониш, скорее всего, уже успел сообщить и выше, то есть Водице. Как теперь объясняться? Это ведь юристы — зубастые, прожженные, на лету секущие любые попытки навешать лапшу на уши. На мнимой болезни Джейн далеко не уедешь.

Впервые со времени последнего обострения Тиму не хотелось возвращаться в офис.

В участке лейтенант извинился за жесткие меры. На стоянке оставляют правительственные грузовики, поэтому полиция бдит, опасаясь терактов.

— Терактов?

— Всякое бывает, — кивнул лейтенант. — Кстати, вы в сомнологическую клинику не пробовали обращаться? Мой зять тоже во сне ходил. Обратился в клинику в Бостоне, так теперь сестра говорит, этого паршивца из кровати тягачом не вытащишь.

— Спасибо за совет. Видимо, придется, — вздохнул Тим.

На выходе из участка он позвонил доктору Багдасаряну и попал на домработницу, но та, услышав, что дело срочное, согласилась разбудить хозяина. Едва в трубке раздался голос врача, Тим без лишних предисловий сообщил, что готов попробовать новый прибор. Терять уже нечего.

— Просто из любопытства… Что вас заставило передумать? — уточнил Багдасарян.

Тим не стал рассказывать ему про уход с подготовки свидетеля и про то, как все сложнее становится придумывать оправдания на работе. Он просто хочет иметь на руках факты. Хочет вернуться в офис с доказательством, что не свихнулся, а болен, и потому заслуживает понимания и даже сочувствия. А еще ради Джейн. Пора признать, что эта напасть свалилась не на него одного. Джейн шла с ним по темному сужающемуся тоннелю рука об руку, неужели справедливо будет оставить ее теперь, когда забрезжил свет?


Он ждал на скамейке, пока за ним приедут. Ждал и ждал, никогда прежде еще не приходилось ждать так долго.

Она притормозила, и Тим забрался на сиденье. По дороге домой рассказал, где проснулся, про грузовики и лейтенанта, посоветовавшего сомнологическую клинику.

— Можно подумать, мы там не бывали.

Джейн не ответила.

— Джейн, ты слушаешь?

— Слушаю.

— Тогда что молчишь?

— Три часа ночи. Я устала.

В прошлое обострение он согласился на наручники не только для того, чтобы избежать арестов на стоянках через три поселка от собственного дома. Он хотел оградить Джейн от тревожных звонков в любое время суток, а также от обязанности ездить за ним, тяготившей — с каждым днем и с каждой неделей — все больше.

— Я позвонил Багдасаряну, — сообщил Тим. Джейн не ответила.

— Хватит с меня пробуждений в грузовиках.

— Да, наверное, хватит.

Остаток пути они провели в молчании.

19

Доктор Багдасарян достал из магазинного пакета импровизированный прибор. Тим повертел его в руках. Обычный велосипедный шлем. Пусть нашпигованный датчиками и изготовленный за большие деньги по спецзаказу, но все равно не верится, что этот тривиальный предмет сможет как-то послужить разгадке тайны. Полный сомнений, Тим водрузил шлем на макушку и застегнул ремешок под подбородком, всем сердцем ощущая безнадежность предприятия. Где-то в мягкой подкладке шлема спрятались датчики; на пояс брюк легко цеплялся беспроводной приемник, регистрирующий деятельность мозга. Дурацкий беспочвенный оптимизм Багдасаряна, который Тим подогрел своей минутной слабостью, воздушные замки и только. Ощущение призрачности только усиливали впивающаяся в подбородок застежка и смех Джейн, не удержавшейся при виде этого комичного зрелища. Он, конечно, все выполнит, будет носить шлем и надеяться на результаты, но это последний отчаянный рывок, последняя попытка выкарабкаться, пока соломинка, за которую он цепляется, не полетела в ревущий поток. От МРТ и прославленных клиник он докатился до кустарных поделок без всяких гарантий и так более чем сомнительного успеха. Ни диагноза, ни назначений — какой, напомните, в этом смысл? Джейн все еще смеялась — беззлобно и ласково, и даже доктор заулыбался, а Тиму, наоборот, хотелось зарыдать от тоски. Этим шлемом он пробивал, словно тараном, врата в жизнь, сотканную из уступок и компромиссов, оставляя позади здоровое, полноценное прошлое, которое дразнило и мучило, как дразнит едва отлетевшую душу бренная земля.

— Он поможет?

— Увидим, — сказал доктор. — Главное — носите его все время, не снимайте. А голову придется побрить. Чтобы точнее были показания.


Сперва он обкорнал волосы ножницами, затем, ориентируясь на отражение в зеркале, принялся скрести лезвием по шишковатому черепу. С подбородка капала мыльная вода. Обнажившаяся бледная кожа пугала. Тим и не подозревал, что все это время под приличной аккуратной стрижкой скрывалось такое. То ли уголовник, то ли больной, то ли вылупившееся из яйца нечто.

Одевшись, он нацепил шлем и забрался в кровать к Джейн.

— Я рада, что ты передумал.

Тим прокручивал в голове возможные последствия. На работу теперь путь заказан, и обмен получается неравноценным — жизнь за лотерейный билет. Однако выбор сделан, а значит, разгадка, один-единственный крошечный ответ для него важнее самой жизни со всеми ее тайнами.

— Не очень-то мне верится, что наступит ясность.

— Может, оно и к лучшему, — проговорила Джейн.

— Это почему?

— Не так будет обидно, если вытянешь пустышку.

Тим повернулся на бок, к жене.

— Я должен кое-что сказать. — Он смотрел на Джейн с тихим пристыженным отчаянием. — У нас уже давно не было секса…

Джейн молчала. Оказывается, даже после двадцати лет супружеской жизни существует еще молчание, которое можно вызвать неожиданным упоминанием о сексе.

— Прости меня, бананчик, — продолжал Тим. — Просто от всего этого либидо по нулям. Не знаю почему.

— Ничего, — выдохнула Джейн.

— Ходишь, ходишь, ходишь, ходишь. А потом тебе уже просто не до того.

Молчание затягивалось. Джейн сменила тему.

— Доктор считает, что тебя нужно посадить на антидепрессанты.

— Это он когда сказал?

— Когда я провожала его к выходу.

Да, он действительно впал в депрессию. Депрессия следовала за ним по пятам при каждом обострении — мрачная погруженность в себя, оцепенение, которым он наполнял любую комнату, застывая до той минуты, когда ноги снова понесут его неведомо куда. Однако ее власть не была постоянной. Уныние всегда сменялось всплеском бунтарства, мыслями: «Я эту сволочь одолею!» Он сильный, он особенный, у него есть внутренние резервы, у него есть зачем жить, другим и хуже доставалось, время дорого, на все есть причина и нет худа без добра, так что нужно лишь настроиться на борьбу и победить, и ничто его не сломит, и завтра будет новый день.

Потом он вдруг встал с постели. Прихватил рюкзак на ходу. Джейн подождала немного, протянула руку и выключила свет.


В следующий раз повезет, думала она в темноте. В следующий раз звезды сложатся по-другому. Вот было бы удобно, если бы прорицатель перед заключением брака мог поглядеть в хрустальный шар и расписать молодой парочке все их будущее — в болезни и в здравии, со всеми оттуда вытекающими. Вот этот — пальцем в жениха — тебе не подходит. Вскоре после старта, милочка, он сломается, и придется тянуть лямку самой. А воз там нелегкий. Так что соскакивай сейчас, пока еще не поздно, либо примеряй ярмо. Потому что «слабое здоровье» — не причина для развода. Слабое здоровье — заметим, не твое собственное — это крест, который нести почему-то тебе. Справедливо? Мечта всей жизни?

Она ненавидела подобные мысли. Они подавляли в ней все лучшее в такие минуты полночной слабости. В полусне она ждала телефонного звонка и, кляня себя, продолжала составлять в уме «медицинский брачный контракт». Ты вправе уйти, если он слишком скоро проявит себя обычным человеком. Если его здоровье пошатнется, избавь себя от тяжкой и мучительной участи сиделки и надзирателя. Спасай собственное, пока еще, крепкое здоровье и будущее и беги. У тебя вся жизнь впереди. Скинь лямку.

20

Несколько недель спустя он лежал на диване, глядя повторы передач, которые до сих пор знал только по названиям. Смотрел Опру, «Инфогольф», кабельное и «Сайнфелд». Листал каналы, спасаясь от рекламы. Реклама совершенно некстати напоминала, какая пустая трата времени — смотреть телевизор. Пока шла передача или сериал, он не чувствовал так остро, что жизнь течет сквозь пальцы, но как только вклинивалась спонсорская заставка, сразу же переключал программу. Прыжки с канала на канал затягивали не хуже, чем сюжет передачи.

Он думал о деле и о человеке на мосту. Возвращался мыслями к той встрече и проигрывал ее заново. Звонил детективу Рою узнать, как продвигаются поиски незнакомца, однако у следователя уже не хватало скептицизма, сарказма и пессимизма. В конце концов детектив Рой попросил больше его не дергать. Он сам позвонит, если будут новости. Тим, правда, попробовал еще раз, оператор переключил его на автоответчик следователя, который в итоге так и не перезвонил.

Дело перешло к Кронишу. Тим надеялся, что Питер постарается поскорее ввести управляющего партнера в курс, но слушания уже на носу, и Крониш попросту не успеет разобраться во всем досконально. На работе уверены, что у Джейн счет идет на дни.

Иногда он бродил по дому в незастегнутом шлеме с болтающимся ремешком.

Со второго этажа донесся голос Бекки. Шло лето перед первым семестром в колледже, и днем она сидела дома. На вручение аттестатов Тим как раз отсыпался в туалете на заправке после хождения. Продолжая окликать его, Бекка спустилась вниз и встала в изножье дивана.

— Папа! — Он наконец посмотрел на нее. — Ты что, не слышишь, как я зову?

— Что такое?

— Тебя к телефону.

— Кто там?

— Майк Крониш.

— Передай, что я перезвоню.

Чуть позже она появилась снова, протягивая ему беспроводную трубку.

— Папа, я к этому телефону не подхожу, я беру только свой сотовый.

— Кто теперь?

— Какой-то Хоббс.

— Скажи ему, что я в больнице.

— В больнице?

— Передай, что я в больнице, и дальше пусть себе звонит хоть до посинения.

Потом он обнаружил, что передачи с сериалами можно смотреть и с DVD, исключив таким образом рекламу, и после этого к кабельному почти не возвращался.

Когда начались слушания, он позвонил Фрицу Вейеру — старому приятелю и бывшему коллеге, который несколько лет назад перешел в компанию, занимающуюся корпоративными расследованиями, и теперь время от времени вел дела для «Тройер». Тим объяснил по телефону, что звонит по личному вопросу, а не от имени фирмы, и попросил Фрица заехать на разговор. Фриц заглянул днем — и сразу же начал расспрашивать про бритую макушку и шлем. Тим промямлил что-то про легкие головокружения — Фриц не стал докапываться. Осведомился, как поживает Джейн (судя по дежурно-вежливому тону, слухи о смертельной стадии рака до него не дошли). У нее все в порядке, ответил Тим, торгует недвижимостью, наслаждается жизнью. Джейн когда-то нашла Фрицу с женой загородный дом в Скарсдейле, и теперь обе супружеские пары время от времени выбирались туда отдохнуть.

Они сели друг напротив друга за кухонный стол, и Тим, расплывчато намекнув на проблемы со здоровьем, быстро перевел разговор на свой вынужденный отпуск, на клиента, брошенного перед самым слушанием, и сомнения насчет готовности стороны защиты. Помощник, пояснил он, просто лопух, а партнер слабо информирован. Ему бы нужно следить за процессом, читая протоколы после каждого заседания, но он практически прикован к дому, поэтому хорошо бы кто-то добывал для него записи. Фриц ответил, что протоколы-то добыть труда не составит, но уж больно накладно выйдет для Тима платить старшему следователю серьезной компании за курьерскую, по сути, работу.

— Это ничего, деньги меня не волнуют. Мне нужен человек, на которого я могу положиться. Я должен знать, где они накосячат. А косяки будут непременно, и мне нужна возможность вовремя их исправить. Кроме меня, с этим делом никто не справится, а ты сам видишь, я его вести не могу, поэтому единственный выход — отслеживать записи.

— Сделаем, — кивнул Фриц.

— И еще кое-что.

Тим вытащил копию портрета незнакомца с Бруклинского моста. Этот человек, объяснил он Фрицу, так или иначе связан с убийством жены Хоббса. Возможно, у него даже находится орудие преступления, Тим считает Хоббса невиновным, но его запросто могут приговорить за то, чего он не совершал. Одна надежда (и та призрачная) на Фрица — если тот отыщет человека с портрета.

— Это все, что у тебя есть? — спросил Фриц.

— Да.

Фриц скептически нахмурил брови, пожевал губами и завел глаза под лоб.

— Маловато, Тим.

— Знаю.

— У меня есть свои люди в нью-йоркской полиции, так что на следственные материалы взглянуть не проблема. Но шансы… — Он встряхнул набросок. — Шансы нулевые. Иголка в стоге сена.

Тим попросил его сделать все возможное.

21

Джейн будила Бекку перед уходом на работу, и та весь день незаметно крутилась рядом с отцом, пока тот пускал корни перед телевизором в своем велосипедном шлеме. Мама платила сравнимо с окладом в какой-нибудь кафешке вроде «Старбакса», избавив Бекку от необходимости искать стремную подработку на лето. Главное — сидеть дома, пока отца не потянет в поход, а когда потянет — идти за ним. Мама не стала увольняться, чтобы его пасти, но по-прежнему забирала его после хождений и заботилась о нем в свободное время. Однако оставлять его без присмотра днем мама опасалась, поэтому с началом лета предложила Бекке приглядывать за отцом. За деньги.

— Почему он не может сам кого-нибудь нанять? Вроде телохранителя? Ему это вполне по карману.

— Не хочет.

— Почему?

— Гордость не позволяет.

— Угу, а вызванивать тебя под утро откуда-нибудь из Квинса гордость позволяет?

— Тебе нужна работа или нет? — не выдержала Джейн.

Мама велела соблюдать конспирацию, чтобы отец ни о чем не догадался, ведь, по сути, она сейчас при нем вроде бебиситтера. Странно приглядывать, словно за неразумным младенцем, за собственным отцом — человеком, который дает тебе поручения по дому, ругает, воспитывает и демонстрирует способы радоваться жизни. Он уже столько дорог к радости ей обрисовал, что испробовать все не хватит и двадцати реинкарнаций. Но лучше уж присматривать за ним, чем зашиваться на какой-нибудь паршивой подработке. Вот только он словно прирос к этому своему дивану, днями с него не слезает. Смысл шлема в чем? Записывать мозговые волны или как их там. А смысл присмотра в том, чтобы проследить, куда его понесут ноги, но он никуда не идет, валяется на диване, устремляя все мозговые волны в телевизор.

Бекка по-прежнему считала, что у отца непорядок с головой. Плохо, конечно, так думать, но какие еще могут быть варианты, если никто никогда не слышал о подобной болезни? Даже в Интернете.

Она не могла все время сидеть с ним внизу. Иногда она удалялась к себе (в «Старбаксе» ведь тоже положены перекуры) — полежать на кровати, проверить почту или поиграть на гитаре. То и дело посматривала, как там отец, на месте ли. Периодически обнаруживала его задремавшим, в скособоченном шлеме. Да уж, если он и не шизик, то, по крайней мере, очень странный.

Однажды утром она проснулась и увидела его в ногах своей кровати — с коробкой дисков первого сезона «Баффи — истребительницы вампиров».

— Можно, я возьму? — попросил он.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Ты?

— Больше ничего нет.

Диски он действительно забрал. Минут через десять Бекка беззвучно спустилась вниз в толстовке с капюшоном, футболке с Дэвидом Боуи, черных спортивных штанах и мягких тапках в форме кота Сильвестра (привет из детства). На экране уже близилась к середине первая серия. Бекка сунула в тостер два печенья «Поп-тартс» и налила себе чашку кофе с сахаром и сливками. Когда печенья подогрелись, уложила их на бумажное полотенце и уселась в кресло. Завтрак прошел под заключительные пять минут первой серии и начало второй. Она видела их уже тысячу раз, но с удовольствием посмотрела снова (офигеть, она смотрит с отцом подростковый сериал, а мама ей за это еще и платит!). В какой-то момент отец переспросил, что сказала героиня, и Бекка повторила фразу. Дальше сидели молча.

Так они посмотрели еще три серии — титры отец стал проматывать. Когда диск кончился, Бекка удалилась в туалет, а отец поднялся, чтобы вставить следующий. Вернувшись, она обнаружила, что он еще не начинал серию, ждет. Это была ее любимая, и, решив проверить себя на знание текста, Бекка стала дублировать вслух диалог между Баффи и ее подругой Уиллоу. Отец обернулся. Бекка не сбилась ни разу до самых титров, и отец не сводил с нее глаз, пока не зазвучала заглавная песня.

— Боже мой! Сколько же раз ты это смотрела?

Они проглотили еще серию. Около часа дня отец предложил пообедать. Они перекусили бутербродами перед телевизором, а потом Бекка собрала тарелки, не тревожа отца, и загрузила в посудомоечную машину. Пока она устраивалась в кресле, он встал, чтобы поправить покрывало и взбить подушку, затем запустил следующую серию.

— Сколько там осталось? — спросил он.

— Около пяти. Но у меня еще второй сезон наверху.

— А сезонов сколько?

— Семь.

Этот же ритуал они воспроизвели и на следующий день, и через день. Бекка смотрела кино — и параллельно наблюдала за смотрящим кино отцом, пытаясь угадать, когда он задремлет или куда-то пойдет. Но он не делал ни того ни другого. Если не считать подъемов для смены диска или переключения кнопок на пульте, он почти не шевелился. Когда он в очередной раз встал с дивана, чтобы вставить новый диск, Бекка наконец спросила:

— Что это тебя вдруг потянуло на «Баффи», пап?

В школьные годы у нее вся комната была заклеена постерами. Она скупала всю околосериальную продукцию: комиксы, фанфики, журналы, футболки, нашивки, блокноты и прочую канцелярию. Она вступала в фан-клубы и заказывала портреты актеров с автографами. Как-то раз (в восьмом классе дело было), папа, присев к ней на кровать, спросил, может ли он чем-то ее порадовать — ну хоть чем-нибудь? И она ответила, что, наверное, самое большое для нее счастье — смотреть «Баффи».

— Просто из любопытства, — ответил отец сейчас.

За неделю они закончили второй сезон. Отец спросил, есть ли у нее третий. Между третьим и четвертым спрашивать уже не понадобилось — Бекка сама встала с кресла и принесла из своей комнаты следующую коробку.

Посреди шестого сезона он вдруг привстал в самый разгар серии и отвернулся от экрана. Взгляд его, устремленный прямо перед собой, уперся в камин. Он положил пульт на журнальный столик, а потом расстегнул ремешок под подбородком и стянул шлем с обритой головы. Непривычно было видеть его лысым — как будто он действительно заболел чем-то страшным. Раком, например. Он уложил шлем вместе со считывающим прибором на придиванный столик.

— Ты уверен, что уже можно снимать, пап?

— Почему я никуда не иду? — спросил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней. — Куда подевались эти треклятые хождения?

Тем же самым вопросом уже не первую неделю задавалась Бекка.

22

Каждое утро Майк Крониш подъезжал к зданию суда на своем тонированном внедорожнике, привозя ссутулившегося на заднем сиденье Хоббса. Каждое утро он обнадеживал клиента, взявшего привычку звонить ему домой по ночам, насчет предыдущего слушания и готовил к тому, что должно произойти на этом. Водитель высаживал их у парадной лестницы, и они поднимались наверх на почти сорокаградусной жаре. В очередь у турникетов посреди гулкого фойе Хоббс вставал обливаясь потом и тяжело пыхтя. Майк Крониш уже начинал опасаться, как бы клиента не хватил сердечный приступ в самый разгар процесса. Он написал ходатайство с просьбой отложить слушания, но судья назначил медицинский осмотр и по результатам прошение отклонил. Отложить, передал он Кронишу, станет возможным только в случае попадания Хоббса в больницу с сердечными болями.

Они миновали пропускной пункт, оставив приставам сотовые телефоны и «блэкберри», и вместе вошли в зал суда. Судья начинал заседания ровно в половине десятого. В девять двадцать две Крониш с клиентом прошагали через воротца, отделяющие места для слушателей от процессуальной зоны. Пришедший раньше Питер суетился за столом, раздавая указания двум младшим юристам и трем помощникам. Все расположились на уже привычных местах — за одним исключением: справа от Питера в кресле Крониша сидел человек в сером костюме. С велосипедным шлемом на голове. При виде двух новоприбывших Тим поднялся и неловко подал Кронишу и Хоббсу левую руку: последствия обморожения давали знать о себе даже сейчас, в разгар лета. Крониш спросил, что он тут делает.

— Получал сводки от Питера. Готов помочь, чем только смогу.

Крониш поставил портфель на стол.

— Какие такие сводки?

— Я полностью в курсе дела. Мы говорили с Питером.

— О чем?

— А я думал, вы в больнице, — вмешался Хоббс. — Если вам непременно нужно было быть там, почему вы здесь?

Тим даже не взглянул на Хоббса. Не сводя глаз с Крониша, он еще раз повторил, что все знает от Питера и готов приступать к работе. А еще он каждый вечер читал протоколы и, при всем уважении, его помощь команде ох как пригодилась бы. Крониш совершенно не планировал делать Хоббса свидетелем грубейшего на его памяти нарушения регламента, но что-то у него перемкнуло, и он пригласил Хоббса сесть.

— Зачем он здесь? — нервничал подзащитный. Появление Тима означало для Хоббса только одно: дела настолько плохи, что пришлось отрывать человека от смертного одра жены, чтобы спасти положение. — Где вы были три недели назад?

— Садитесь, Хоббс, — настаивал Крониш.

— Почему вас не было с самого начала?

Крониш метнул на Питера красноречивый взгляд, и старший юрист, подскочив, мягко потянул Хоббса за локоть к дальнему креслу. Хоббс неохотно позволил себя увести, однако все же шепнул Питеру на ходу:

— Зачем он пришел?

Крониш предпочел бы поговорить с Тимом наедине, подальше от Хоббса, от стороны обвинения, от слушателей на скамейках, но судья вот-вот придет, и вряд ли обрадуется отсутствию главного представителя стороны защиты. Поэтому он напустился на Тима полушепотом:

— Какого черта? Какого хрена? Что за дерьмище ты тут развел?

— Полегче, Майк, не кипятись. Я пришел помочь.

— Как именно?

— Как смогу.

— Никак не сможешь!

— Да ладно, Майк. Стратегию разрабатывал я, Питер полностью посвятил меня в ход дела…

— Черта лысого он тебя посвятил, Тим! Процесс уже три недели как идет. Стратегия твоя сто раз изменилась. Неужели сам не понимаешь? Не чувствуешь тонкостей? Ты только посмотри на него! Посмотри, что ты натворил! Про регламент вообще молчу!

— Майк…

— Тщеславный ублюдок! — разорялся Крониш. — Да нет, ты не Хоббса явился защищать, а собственную шкуру. И зачем тебе этот шлем?

— На, прочитай.

Тим вручил Кронишу копию статьи из «Новоанглийского медицинского вестника». В ней подробно описывалась его (точнее, некоего Джона Б., такой ему присвоили псевдоним) болезнь и обсуждались ее возможные причины. Психиатры списывали все на физическое расстройство, на какое-то органическое поражение, тогда как неврологи, ссылаясь на нулевые результаты томограмм и тестов, склонны были искать корни в психологии. Оба лагеря перекладывали ответственность друг на друга — с разума на тело и снова на разум — точно так же, как и на очных приемах все эти долгие годы.

Крониш перелистал страницы.

— Что это?

— Я и есть Джон Б., — пояснил Тим.

— Кто?

— Герой статьи.

Крониш уставился на него, не веря своим ушам.

— Тебе регламент совсем не указ, что ли?

Не успел он договорить, как в зал вошел судья, и пристав велел всем встать. Крониш застыл со статьей в руках.

— Прошу садиться! — провозгласил судья.

Тим уселся, а Крониш поймал себя на том, что противится приказу. Ему ничего не оставалось, как опуститься все-таки в кресло, чтобы не привлекать всеобщего внимания. Может быть, подняться и попросить у судьи разрешения подойти? Выхлопотать пятнадцатиминутный перерыв, вывести этого недоноска Тима из здания суда и хорошенько отметелить за мусорным контейнером… Но подойти к судье он не решился, потому что Хоббса напрягали переговоры без его участия. И потом, глупо просить перерыв, когда еще и заседание толком не началось. Крониш впал в минутный ступор — чего за ним никогда не водилось. Сидящий рядом Тим дожидался начала слушания, которое соизволил почтить неожиданным присутствием.

— Сними шлем! — шепнул Крониш.

— Что?

— Шлем свой идиотский сними уже!

— Не могу.

Крониш округлил глаза.

— Сейчас же сними эту дуру с головы, пока судья не заметил!

— Не сниму.

Мгновение в Кронише боролись, заставив забыть обо всем остальном, две противоречивые силы — разум, учитывающий, что любое резкое движение аукнется его подзащитному, и ярость, требующая содрать с Тима шлем вместе с головой.

— Сегодня же вечером, — заявил он, — я созываю партнеров на экстренное совещание и ставлю вопрос ребром — пусть лишают тебя статуса.

— У меня есть полное право здесь находиться, — ответил Тим.

— Нет у тебя никаких прав!

— У защиты имеется заявление? — осведомился судья.

— Нет, ваша честь! — поднявшись, покачал головой Крониш.

Представители обвинения косились на них с любопытством. За спиной зашуршал карандашом художник-криминалист, публика тоже зашевелилась.

— Я вижу мистера Фарнсуорта?

Тим встал.

— Да, ваша честь.

— Вы уже доехали, мистер Фарнсуорт. Может быть, снимете шлем?

— Ваша честь, он сейчас уйдет, — пообещал Крониш.

— Я остаюсь, ваша честь, — возразил Тим. — Пока на этом процессе мне еще не доводилось предстать перед вашей честью, но я хотел бы сразу попросить разрешения присутствовать.

На последних словах Тим развернулся, ухватил рюкзак и двинулся к выходу.

— Впрочем, ваша честь…

Слушатели на деревянных скамьях по обеим сторонам от прохода удивленно смотрели ему вслед.

— Что здесь происходит? — спросил судья.

Тим прошел мимо пристава и толкнул дверь.

— Мистер Крониш, в чем дело?

Крониш, отвернувшись от судьи, провожал взглядом Тима Фарнсуорта, выходящего из зала. Только когда дверь мягко закрылась, он уставился на вопрошавшего. Открыл рот, но не смог произнести ни слова.


Проснулся он в уединенном закутке «KFC» в Квинсе. С трудом поднял голову со стола. К щеке прилипла салфетка. Бекка сняла ее, заодно поправив съехавший набекрень шлем.

— Ты что здесь делаешь? — удивился он.

Бекка шла за ним от здания суда через Бруклинский мост. Солнце припекало. Не останавливаясь, он на ходу скинул пиджак и рубашку, совершенно не заботясь о том, как выглядит в глазах окружающих — шизик, и все. Бекка подобрала сброшенную одежду и последовала за ним в глубь квартала. Она держалась чуть позади, готовая среагировать на любое фальшивое движение, на мельчайший признак симуляции, но он не замедлял шага и не присаживался отдохнуть. Зной колыхался между бетонными стенами. От домов шел жар, переулки плавились, блики слепили. Выхлопные газы и бесконечные мили раскаленных тротуаров довершали картину адского пекла. Но он не останавливался. Наконец на глазах Бекки он ввалился в «KFC» и рухнул за стол.

Теперь она не смогла удержаться от слез.

— Прости, что я тебе не верила…

23

Лесные пожары охватили несколько квадратных миль, вынуждая перекрывать дороги и эвакуировать жителей. Засушливое ветреное лето превратило заросшую кустарником границу между округами в отличную растопку, вспыхивающую от первой же молнии. Выжженные проплешины казались следами от врезавшихся в землю комет. Спасателям удалось загнать почти весь огонь за противопожарные полосы, и теперь он постепенно выдыхался, пожирая доступное топливо. Власти созывали специалистов по встречным палам, брали в аренду пожарные вертолеты и назначали круглосуточный сброс воды на горящие участки, стремясь уберечь от огня заповедник и расположенное в опасной близости жилье. Перепуганные горожане, едва успевшие оправиться от бешеных весенних паводков, спешно осваивали новую науку, превращая в заградительные полосы даже поля для гольфа. Напасть, знакомая прежде лишь западному побережью, мигрировала на восток, словно растревоженный зверь, сбитый с толку причудами погоды. В довершение всего загрязнились водохранилища. Но в конце концов, хотя очаги все еще тлели, кордоны с дорог сняли и большинству жителей разрешили вернуться.

Он запустил ладонь в ее волосы и собрал в конский хвост. Губы их встретились и прижались друг к другу. Подхватив под спину, он уложил ее на траву, снял с нее брюки прямо через туфли, чтобы не возиться с пряжками. Она почувствовала его поджарое, натренированное ходьбой тело — ноги, состоящие будто из одних мышц, и торс без единой жиринки на ребрах, как у мальчишки. Взяв ее руки в свои, он растянул их крестом в высокой траве. Колени уже слегка саднило от твердой земли. Сплетя пальцы, они сжали их крепко-накрепко, чтобы сама смерть не разлучила, пока они смотрят друг другу в глаза под дымным небом. Им почти не нужно было двигаться, чтобы предаться тому, чем раньше они занимались так часто и что почти приелось перед обострением, а теперь ощущалось как в первый раз. В воздухе пахло гарью, лица обдавало жаром. Они лежали неподалеку от медленно затухающего очага, который добивали едва различимые голоса. Вдоль деревянной изгороди чуть поодаль шествовало коровье стадо.

Потом они лежали в тишине, и тела их словно звенели. Он досадовал, что продержался так недолго. Слишком давно ничего не было, и уже через минуту-другую он не смог противиться тому, что рвалось изнутри.

— Пожалуй, ради такого стоило попоститься немного, — сказала она.

— Прости за скорострельность.

— Это обратная сторона.

Застегнув пуговицы и «молнии», они поднялись и пошли к машине, высоко поднимая ноги в траве. «Как-то слишком быстро уходим», — подумалось ему. Он хотел снова ощутить этот порыв, это неоспоримое, от самого тела идущее доказательство, что они нужны друг другу на всю жизнь. Неужели без долгого, изнуряющего похода, окончившегося в этой глухомани, и уже привычного для Джейн накручивания миль по сонным дорогам, в которое превратилась для нее его болезнь, не случилось бы лучшего секса за последние годы?

— Нам нужно назад, — сказал он.

— Куда назад?

— Туда.

Она оглянулась и увидела только огороженную полосу пограничной земли и сухое поле.

— Зачем?

— Чтобы еще раз…

Она, кажется, поняла.

— Нет, будет уже по-другому.

И тут она отскочила, с визгом задрыгала ногами и, метнувшись ему за спину, вцепилась обеими руками в плечи.

— Что такое?

— Змея!

Он застыл, прикрывая жену собой, и всмотрелся в заросли травы.

— Не вижу.

— Как ты ее проглядел?

— Все, она уползла.

— Не уползла. Она где-то впереди, это не значит, что ее нет.

— Да она тебя еще больше боится, чем ты ее.

— Это она сама сказала?

— Хочешь, я тебя понесу, бананчик?

— Не люблю змей, — выдохнула Джейн.

Остаток пути она прошла, не отрывая от земли взгляда, в котором читался страх пополам с решимостью, стараясь ступать на менее заросшие места. Они с Тимом перелезли через деревянную изгородь. Машина стояла на противоположной стороне шоссе. Табличка на заборе гласила: «Проход запрещен. Фермерское хозяйство „Каменистый лог“».

Они покатили прочь от пожарищ по тем же проселочным дорогам, которые и привели сюда Тима и следом за ним Джейн. Дальше пошла более густонаселенная местность — оголившиеся, покрытые слоем пепла дома, тупики с обугленными машинами, словно из хроники городских беспорядков. Ранчо с полусгоревшими столбами веранд напоминали древние развалины. Однако большинство домов стояли нетронутыми, и от этого пострадавшие выглядели случайными или, наоборот, неспроста выбранными жертвами неумолимого рока.

— Вживую это еще страшнее, чем по телевизору, — сказала Джейн.

— И что ты думаешь?

Она ответила не сразу, какое-то время молча глядя на дорогу.

— Либо это просто жизнь, идущая своим чередом, либо что-то такое, о чем мы прежде не подозревали.

Они ехали долго. Тим сидел на пассажирском сиденье в шлеме, с монитором в руках, гадая, что же зафиксировал прибор во время похода, который теперь заставлял их глотать милю за милей в обратном направлении.

24

— Пусто, — проговорил доктор Багдасарян. — Мне жаль, Тим.

Томограммы не показали ничего. Ни подтверждения психического расстройства, ни отрицания органической болезни. Все по-прежнему, в точности как он и боялся, только теперь прибавилось растерянности, исчез очередной клочок твердой почвы под ногами и сломалась последняя преграда перед бескрайним простором для умозаключений. Теперь его можно считать кем угодно — хоть чокнутым, хоть жертвой, хоть шизиком, хоть загадкой природы. Он ожидал такой развязки с того самого момента, как взял шлем из рук Багдасаряна, и все же досада, с которой он, казалось, сроднился, резанула по живому. Он и не представлял, как буйно, оказывается, расцвела в душе надежда. Вот ведь идиот… Неизлечимый, топчущийся по граблям идиот. Он почувствовал на себе взгляды Джейн и Бекки. И обернулся к ним с улыбкой.

Доктор пытался как-то объяснить неудачу. Напомнил, что прибор всего лишь прототип, что датчики улавливают лишь нейронную активность и что на следующем образце можно будет не только повысить чувствительность датчиков, но и добавить к ним учет биотоков и гормональных изменений, течения крови и других биологических жидкостей. Он настоятельно рекомендовал им обратиться к конструкторам и заказать усовершенствованный прибор.

Джейн покачала головой.

— Мы зря на это пошли. Я сама виновата, что надавила на него. — Она нащупала руку мужа. — Тим, прости.

— Раз уж мы все равно начали… — принялся уговаривать Багдасарян.

— Нет, доктор, спасибо, — отказалась Джейн. — Думаю, на этом и закончим.

Тим обернулся к ней.

— Давай дадим еще попытку. Посмотрим, что можно усовершенствовать.

Ночью, дождавшись, когда заснут Джейн и Бекка, он спустился в подвал. Уселся на скамью тренажера и сунул в рот дуло пистолета. От холодного металла усилилось слюноотделение. Он упер дуло в нёбо, целя насквозь, в мозг.

Когда-то он сказал доктору Дитмару, обласканному журналом «Нью-Йорк» психологу, что предпочел бы смертельный диагноз. Дитмар на это безапелляционно назвал Тима наивным позером и предложил представить себя на месте какого-нибудь Лу Герига, который сгорел за три месяца. Разве лучше лежать в земле, чем ходить по ней? «Нет, — ответил тогда Тим. — Лучше понимать, что с тобой такое». — «То есть болезнь Лу Герига для вас проста и понятна?» — парировал Дитмар.

Тим ни на секунду не сомневался, что расстаться с жизнью сейчас не только правильно, но и необходимо, что освободительная смерть — единственный способ избежать жалкой участи проигравшего. Разум приказывал спустить курок. Но тело, обладающее собственными методами воздействия, сопротивлялось вовсю, призвав на помощь физическое отторжение, и пока Тим сидел на скамье, чуть не давясь засунутым в рот дулом, эти две силы сошлись в первобытной схватке, которой не было названия. Наконец Тим убрал пистолет и положил обратно в дальний угол шкафчика для инструментов, за тупые молотки и отвертки. Потом поднялся наверх. Ему не хватило мужества и воли — хотя, наверное, и того, и другого у него имелось в избытке, просто он снова уходит побежденным с поля боя, о котором большинство даже не подозревает до последних дней и минут своего существования.

25

Майк Крониш на его звонки попросту не реагировал. Новости сообщил Сэм Водица. Совещание созвали, голосование провели, из числа партнеров исключили.

— Дело не только в твоей тогдашней выходке, Тим, — пояснил Водица. — Как твоя жена?

— Здорова.

— Да ладно?

Они должны были позвать его на совещание. Он имел право выступить в свою защиту. Они же юристы, чему их только учили?

— Хоббс знает про мою жену?

— Хрена лысого! — возмутился Водица. — Ты хочешь, чтобы мы не просто доход потеряли, а еще и за нарушение служебной этики загремели?

— Где конкретно мои действия тянут на нарушение служебной этики?

— Какие, позволь узнать, действия, Тим? Какие еще действия, черт тебя дери?

Тим физически ощутил, как рушится и летит псу под хвост его жизнь. Двадцать один год. Фирма была для него вторым домом. Теперь Фрэнку Нововяну даже не обязательно с ним здороваться. Может быть, Фрэнк посмотрит на него и скажет: «Простите, мистер Фарнсуорт, мне запрещено вас пускать». А он тогда ответит: «Двадцать один год, Фрэнк…»

Они с Водицей вкратце обсудили решение по делу Хоббса. Одно хорошо — смертная казнь в штате Нью-Йорк отменена. Через несколько недель будет составлен предприговорный доклад, и тогда Хоббса упекут. Каким был бы исход, если бы Тим сумел довести дело до конца? Закончить досудебную подготовку, помочь с отбором присяжных, выступать в суде? Наверняка они сейчас праздновали бы оправдание, он в этом не сомневался.

Время от времени он названивал детективу Рою и Фрицу Вейеру — узнать, есть ли подвижки. Фриц задействовал свои связи и каналы, а одного из подчиненных отрядил прочесывать базы данных в поисках возможного соответствия портрету. Может быть, повезет…

26

Снова офис. Тим в костюме с галстуком выступал перед собранием партнеров. Кроме них там присутствовали Хоббс и Джейн с Беккой. Тим отстаивал свою должность. Доказывал, что приговор Хоббсу справедлив, потому что подзащитный виновен. Детектив Рой одобрительно захлопал. Тим оглянулся на Хоббса, который давился рыданиями. «Не беспокойтесь, я знаю, что вы невиновны», — шепнул ему Тим. Хоббс поблагодарил. Помощница окружного прокурора, ведущая дело, перечислила все совершенные Тимом нарушения: обман коллег, ложные заявления вышестоящим лицам, нарушение профессиональной этики — и закончила свою речь горячим призывом к присяжным выгнать Тима из фирмы взашей. Встал судья, рассыпая песок из сандалий. Это был Сэм Водица в черной мантии и солнцезащитном козырьке. Окинув взглядом остальных партнеров на скамье присяжных, он показал им два больших пальца. Джейн на стороне защиты утешала Хоббса. Вошел Майк Крониш и попытался стянуть с Тима брюки. Тим вцепился обеими руками в пояс, потому что не хотел остаться без штанов в самый разгар борьбы за должность. Но отделаться от Крониша было непросто. Он вознамерился показать всем голый зад Тима. Тим отпихнул его, но тот уже повалил его на пол прямо под ноги судье Водице, и художник-криминалист спешно зарисовывал потасовку. Крониш припечатал Тима лбом к полу, чтобы сподручнее было стягивать штаны. Лица остальных пропали из вида, потому что голову повернуть не удавалось и острый гравий впивался в лоб. Тим барахтался, сталкивая с себя Крониша, но тот навалился на него всей массой. И только когда Крониш наконец добился своего, Тим открыл глаза и понял, что действительно лежит без штанов, уткнувшись в потрескавшийся асфальт.

Он находился в Ньюарке, позади закрытого гипермаркета «Сейфуэй» с заколоченными фанерой окнами. В тусклом свете аварийного фонаря поблескивали осколки стекла и рассыпанный мусор. Чуть поодаль стоял заброшенный полуприцеп, превратившийся в приют для бомжей.

Тим обеими руками попытался разжать мертвую хватку на затылке, но пальцы соскользнули, и вдобавок напавший ударил его свободным кулаком по голове. Лоб впечатался в асфальт и, воспользовавшись секундной отключкой Тима, обидчик стянул с него штаны полностью. Извернувшись, Тим наконец оказался с ним лицом к лицу. Вся правая сторона его физиономии была обезображена жутким ожогом, от которого вытек глаз и скорчилось ухо. Тим схватил обидчика за горло, вцепившись всеми пальцами в трахею, словно хотел выдернуть, и одновременно сдавил в кулаке его яйца. Дикий животный визг отразился эхом от стенки мусорного контейнера. Не разжимая рук, Тим поднялся на колени, потом на ноги и наподдал ему с носка по голове, словно пасуя футбольный мяч. Обидчик стукнулся затылком об стенку контейнера и повалился на колени. Из носа, словно из крана, хлынула кровь. Теперь Тима никто не держал, но он уже не мог остановиться. Подобрав пустую литровую бутылку, он огрел обидчика по макушке. Снова брызнула кровь, окропляя асфальт. Тим пустился бежать — как был, без штанов.


Он дождался Джейн в городском парке, полном сухих деревьев и мелькающих теней, на утонувшей по щиколотку в мусоре скамейке запасных у бейсбольной площадки. Увидев заскользившие по стоянке лучи фар, он поспешил к машине, скрываясь в темноте, и кинулся к Джейн в одном нижнем белье.

Она распахнула дверцу, увидев, как он мчится через пересохший газон.

— А где твои брюки?

— Не выходи.

— Это что, кровь?

— Не моя. Джейни, садись обратно.

Он залез в машину, и они поехали прочь из парка.


Джейн уложила окровавленную одежду в стиральную машину и поднялась из подвала наверх. Откупорила бутылку белого над кухонной раковиной, налила в бокал, выпила залпом, налила еще. Со вторым бокалом, прихватив бутылку, она уселась за кухонный стол. Была половина третьего ночи.

Тим спустился после душа в спортивных штанах и футболке. Он видел, как устала жена. Мешки под глазами обозначились резче. Он губит ее.

— Я не могу больше тебя так мучить.

Он читал это на ее лице. С нее довольно. И никто ее не осудит.

Джейн налила себе третий бокал.

— Иди, сядь ко мне, — попросила она. Тим повиновался. — Ты уходишь все дальше и дальше. Вызваниваешь меня в полночь из Ньюарка. Из Ньюарка! Где убивают на каждом углу и призраки летают по улицам.

Он промямлил какие-то извинения.

— Послушай меня. — В голове наконец зашумело. — Ты совсем отощал. Ты подавлен. Ты выскакиваешь из парка полуголый и весь в крови. Если тебя не сведут в могилу сами хождения, угробит то, что к ним прилагается. Ты так хочешь умереть?

— У тебя есть альтернатива?

— Я ухожу с работы. А ты достаешь из ящика наручники. Никаких больше полуночных прогулок по Ньюарку. И никакой чужой крови.

27

Говорят, чтобы по-настоящему узнать человека, нужны годы. Говорят, семейная жизнь — это большой труд. Говорят, нужно меняться вместе с супругом, чтобы не разойтись в разные стороны. Еще говорят о терпении, об уступках, о компромиссах и понимании. Прописные истины, задача которых, похоже, вернуть вас обратно на старт. Тебя словно приковывают к затонувшему кораблю с сокровищами, и ты изо всех сил пытаешься вырваться из цепей. Если повезет, твой благоверный освободится тоже, и вы, одновременно вынырнув на поверхность, будете выискивать взглядом клочок суши на горизонте. Говорят, рано или поздно страсть утихает, все заменяет привычка, мелочи начинают раздражать, и вы снова и снова наступаете на те же грабли. Ради чего все это? Надежный тыл, семья, отношения? В идеале — ради любви. Здесь можно обходиться без объяснений. Предполагается, что это слово само все объясняет, и после двадцати лет брака вас возносят на пьедестал как эталон простейшего понятия — любви, на которой все это (обвести руками окружающий мир) и строится. Но внешность обманчива. И на двадцатом году семейной жизни супруги все так же ссорятся, так же ложатся в постель затаив обиду и так же могут неделями не касаться друг друга.

В этом-то и беда избитых истин, думала Джейн. Они и наполовину не отражают действительности.

Прошагать целый день и завалиться спать на задворках супермаркета. Проснуться от того, что какой-то отморозок пытается изнасиловать тебя во сне. Отбиться едва ли не ценой собственной жизни.

Когда такое творится с твоим мужем, к какому семейному психологу бежать? Какой выпуск «Шоу Опры» смотреть в поисках подсказок?

Узнать бы, остался ли тот нападавший вообще в живых. Она не спрашивала, а Тим не уточнял. Сказал только: «Это была самооборона, Джейни. Я действовал в рамках самообороны».

Она бы предпочла побольше раскаяния с его стороны и поменьше уверенности в собственной правоте.

С другой стороны, ее ведь там не было. Она не вправе его судить — как и он не вправе судить ее и решать, что для нее правильно.

А правильно для нее сейчас — уйти.

«Уйди от него, если сможешь».

Момент вполне подходящий. Бекка теперь в колледже. Зарабатывает она прилично. На внешность пока не жалуется. Можно начать все заново. У нее еще полжизни впереди.

Альтернатива? Сидеть у его постели до второго пришествия, дожидаясь, пока своенравная болезнь отпустит и даст им немного вздохнуть.

А если не отпустит? И что в таком случае «вздохнуть», как не отчаянные попытки вернуться к началу?

Пропадет она без него? Вряд ли. Действительно ли каждому назначен один-единственный на всю жизнь? Вряд ли.

Она сидела бы с ним, если бы он умирал от Паркинсона. Если бы сгорал от рака, угасал от старости, она ухаживала бы за ним. Если был бы какой-то отмеренный срок — она, разумеется, была бы с ним до конца.

Но вот это… Оно может длиться вечно. Разве так она хотела прожить жизнь? Прикованной к кровати вместе с ним?

«Попробуй, если сможешь».

Вытащив пробку, она наполнила бокал и выпила одним глотком. Тут же захотелось еще. Джейн налила второй, но выпила уже за столом, дожидаясь, пока спустится Тим. Он прошлепал в кухню.

— Я не могу больше тебя так мучить.

Он выглядел осунувшимся, печальным, постаревшим на десять лет. Тощим, отчаявшимся и беспомощным, как ребенок. Джейн налила еще бокал.

— Иди, сядь ко мне.

28

Приехал Багдасарян и удалил два пальца на ноге. Тим кричал, несмотря на анестезию, заморозившую ткани вокруг отмерших нервов, и метался, пытаясь сбросить оковы. Сдаться после долгой борьбы и позволить посадить себя на цепь означало, по сути, похоронить себя заживо. Он материл доктора вслух, не забывая пройтись и по внешности, и по врачебной несостоятельности, и по безрассудству, с которым он дарит больным ложные надежды. Все это доктор Багдасарян снес молча, лишь сообщил оцепеневшей от ужаса Джейн, что Тиму еще повезло отделаться двумя пальцами, чудом избежав гангрены. Тим все кричал, и крики его, подхваченные ветром, разносились по всей округе, до сих пор дышавшей покоем и благополучием.

Джейн проводила врача. Перед уходом он дал ей два письма. Первое, объяснил он, — письмо Тиму от его знакомого, известного невролога и по совместительству автора многочисленных книг о медицинских курьезах. Возможно, Джейн о нем даже слышала. Второе — от сотрудницы одного института. Сам он не знает, как их расценивать, поэтому Джейн придется решать самой.

Доктор мягко коснулся ее руки.

— Постарайтесь не дать ему забыть, что значит оставаться человеком.

— Пытаюсь, — вздохнула Джейн.

Доктор открыл дверь и попрощался с хозяйкой за руку.

— Спасибо вам. Вы так помогли.

— Да нет, помочь я как раз ничем не помог, — грустно улыбнулся доктор.

Джейн вернулась на кухню и села за стол читать письма. Первое, от невролога, оказалось просто попыткой ободрить. Джейн действительно, как и предполагал Багдасарян, узнала фамилию автора статей для популярных журналов. Он объяснял, что среди прочего старается привлечь внимание к необычным медицинским случаям. Письмо было проникнуто сочувствием, но не жалостью, и Джейн представила, как оно тронуло бы Тима еще совсем недавно. Второе было подписано исполнительным директором некоего Объединения по профилактике эндокринных нарушений, связывающего научно-исследовательские группы из Милуоки, штат Висконсин. Представившись, автор сообщала, что до нее дошли сведения о случае Тима.

«…и я на сто процентов уверена, что причину болезни следует искать в эндокринном расстройстве, которое вызывают чуждые нашей эндокринной системе химические вещества, поступающие в организм. Эти химикаты, в больших количествах выбрасываемые в окружающую среду, могут радикально влиять на функции организма — на образ мыслей, настроение, и даже — как в вашем случае — на опорно-двигательную систему. Как показывают клинические испытания, микроскопическая доза вещества объемом в два бензольных кольца (это одна триллионная доля человеческого тела или, для большей наглядности, одна секунда по сравнению с тремя тысячами веков) способна полностью подчинить себе наш организм. Я пишу не только для того, чтобы вас просветить и предостеречь, но, главным образом, чтобы вы убедились — ваш случай вызван именно…»

Дочитывать Джейн не стала.

Было время, когда подобное письмо — независимо от сомнительности содержания — воодушевило бы их и вернуло веру в медицину. Тима гоняли по врачам, которые отфутболивали его к более узким специалистам, те в свою очередь посылали его на поклон к настоящим светилам, привлекающим к консилиуму уже собственных кумиров. А теперь специалисты стучатся к нему сами. Вот исполнительный директор медицинского объединения доподлинно знает, что такое с ее мужем. «Эндокринное расстройство». И Тима бы не волновало, что он впервые об этом слышит, что научность этого подхода под вопросом, доказательств не хватает, а «экспертов» уже развенчали. Он мигом помчался бы к телефону. Без раздумий полетел бы на край света и пробыл бы там сколько велят. И она не отходила бы от него ни на шаг.

А теперь она отнесла оба письма к кухонной мойке и запихнула в измельчитель для отходов.

Час свинца

1

Во вторник утром он вышел на работу и перечитал ходатайство об упрощенном делопроизводстве, которое написал по делу Киблера. Он начал составлять его неделю назад — потихоньку, полегоньку. Обычно в таких случаях положено дождаться отмашки от кого-нибудь из вышестоящих, но пять дней назад Тима вдруг потянуло покопаться в материалах дела, а в голове сами собой начали крутиться аргументы. Едва он начал набрасывать план, как по столу словно волна жара прокатилась, заливая тесный кабинет сияющей энергией, окружившей его на весь день мощным силовым полем. Когда он сел за вступительный абзац, мысли уже бурлили и кипели вовсю.

За окном жужжали пчелы, отчаянно пытаясь проникнуть внутрь — зачем, одному пчеловоду известно. По идее они давно должны были умереть или зимовать где-нибудь в ульях (если они вообще зимуют), но уж никак не ползать по стеклу в рассеянном зимнем свете так высоко от земли. За этим же окном тянулись на север городские кварталы со стройными башнями и приземистыми плосковерхими зданиями разных размеров и очертаний, связанные воедино двумя реками, едва различимо поблескивающими вдали. Он уже смирился с потерей вида на парк, как смирился с тесным кабинетом, обшарпанным столом и понижением в должности. Эти условности больше не имели для него значения. Он не стал перетаскивать из предыдущего кабинета ни напольный глобус, ни лампу «Тиффани», ни дипломы с сертификатами, украшавшие стены. Аскеза помогала уйти в работу с головой. Он здесь, чтобы трудиться, а после окончания рабочего дня — покинуть кабинет и вернуться к жизни.

Он встал, присматриваясь к пчелам. Они действительно раз за разом с разлету бились в стекло. Словно хотели вышибить свои крохотные пчелиные мозги. Стукнутся, отскочат, отлетят — и снова в стекло. Может, именно так они и умирают? А может, так они ведут себя, когда остаются без улья. Они ведь летают ульем? Нет, вроде это называется рой. Тим был не силен в пчелиной терминологии.

Он вернулся за стол. Черновик пока еще сыроват, аргументация провисает, налицо структурные неувязки. Следующий час ушел на то, чтобы подлатать дыры, и еще час — проверить ссылки на прецеденты. Пожалуй, нужно распечатать черновик, повторно перечитать, а потом убрать в ящик и заняться официальными делами. Ему ведь никто это ходатайство не поручал. Он сейчас нарушает протокол и пренебрегает профессиональными обязанностями. Тим составлял ходатайство исключительно из интереса, без всякой практической цели. Многовековая история права знает миллионы прошений, однако все они предназначались для суда и выполняли сугубо утилитарную задачу. Вряд ли до сегодняшнего дня кому-то доводилось писать ходатайство «в стол». Тим просидел над ним половину выходных, радуясь возможности отвлечься. Лишь бы не слушать жуткую затягивающую тишину пустого дома, где некому рыться в кухонных ящиках и резать на столе продукты для бутербродов.

Он вышел из кабинета и направился к принтеру. Распечатанные листы лучше забрать сразу, пока никто не поймал его на несанкционированной деятельности и Питер не заподозрил в нарушении протокола. О ходатайстве насчет упрощенки по делу Киблера еще даже речь не заходила — по крайней мере, в присутствии Тима. Однако рано или поздно до этого стратегического хода кто-нибудь додумается, и тогда Крониш с Питером сядут решать, кому его поручить. Наверное, выберут этого сопляка Массерли. Любимчик Питера. Да, скорее всего, молокосос и удостоится.

На полдороге обратно Тима позвал Питер. У того как раз сидел Массерли — совсем зеленый, еще даже тридцати нет. Помощник юриста, всего второй год работает, но уже втайне причисляет себя к избранным, как водится у младшего состава, попадающего под покровительство кого-то из вышестоящих. Сухая розовая кожа его шелушилась местами — на костяшках пальцев и на лбу под редеющей кромкой волос. Тиму он напоминал преждевременно состарившегося ребенка — бывают такие, которые умирают в тринадцать лет от стремительного дряхления. Сегодня он вырядился в поросячьего цвета рубашечку с белыми манжетами, на которых поблескивали серебряные запонки, и белым же воротником, откуда свисал, словно вываленный шелковый язык, галстук с «огуречным» узором. Эталон проныры юриста в глазах обывателя. Питер же не изменял своим синим костюмам в тонкую полоску и галстуку-бабочке. Вообще-то, раз уж отрастил такое брюхо, лучше носить обычные галстуки, иначе дурацкая бабочка смотрится завязкой на воздушном шарике, наполненном водой. Этих двоих что-то веселило. Тим прижал к себе распечатку. За окном Питера тоже бились пчелы.

— Наш Массерли, оказывается, не в курсе про хождение, — сообщил Питер.

Тим застыл в дверях.

— Серьезно. Я спросил, а он ни сном ни духом.

— Это вряд ли.

— Правда ведь, Массерли?

— Первый раз слышу, — подтвердил тот.

— Мне кажется, это личное дело.

— Личное? Да ладно, о тебе целую статью в медицинском вестнике накатали. Представляете? Он его носил с собой и всем под нос тыкал, — объяснил Питер Массерли. — Доказывал, что не поехал крышей.

— Я не за этим его носил.

— Приходил на работу в велосипедном шлеме и с рюкзаком.

— Питер, ему наверняка уже кто-нибудь все расписал в красках.

— Так и расхаживал тут, словно школьник, опоздавший на автобус. Это они какой-то эксперимент ставили. Что там за эксперимент был?

— Зачем ворошить старое?

Питер пожал плечами.

— Просто к слову пришлось. А однажды он так в суд заявился. Судья входит, а он так в шлеме и стоит. В костюме и в шлеме. Судья спрашивает — что, мол, за дела такие? Эх, какое лицо было у Крониша — это что-то!

— Об этом можно прочитать в «Новоанглийском медицинском вестнике», — сообщил Тим Массерли.

— Первый раз видел, чтобы Крониша так колотило. Я тогда еще помощником был. И ни слова не сказал, да, Тим? Хоть слово я тебе сказал насчет шлема? Ни единого!

— Ангел во плоти.

— Да ладно, Тим, не злись. Мы же просто так, разговариваем. Неконтролируемые приступы хождения. Массерли, пока не прочитаете, ни за что не поверите. Да и потом не поверите.

Интересно, кто выдвинул Питера в партнеры? Крониш? Питер всегда казался Тиму малоподходящей кандидатурой на такую должность. Питер — партнер в «Тройер и Барр»? Не смешите.

— Пойду поработаю, — сказал Тим.

— Ну подожди, подожди. Любопытно же. Вот, к примеру, к примеру… Что если тебе, скажем, завязать глаза?

— Питер, а вы с Кронишем не думали подать ходатайство об упрощенной процедуре?

Он не хотел высовываться, но сдерживаться больше не было сил. Кто все-таки додумался выдвинуть этого клоуна в бабочке партнером?

Питер склонил голову набок.

— По какому делу?

А то он сам не знает.

— Вы уже думали, кому его поручить?

— Ходатайство по какому делу, Тим?

— По Киблеру.

— Киблеру?

— Просто хотел узнать, вдруг вы с Майком уже обсуждали, кому поручить ходатайство.

Питер удивленно переглянулся с Массерли.

— Какому нормальному человеку придет в голову подавать по Киблеру ходатайство?

2

Он жаловался на спутанность сознания. Ни Джейн, ни Бекка не понимали, что такое эта спутанность, но подозревать его в обмане даже не думали. Он кровью и потом заслужил, чтобы его слова принимали на веру. Он называл это состояние расклеенностью — не ахти какое объяснение, но папа утверждал, что именно так себя ощущает. И нервы «разболтанные». Как у гитары со спущенными струнами. Это уже понятнее, но Бекка все равно не могла примерить такое на себя. Физическую боль, казалось бы, проще описать, однако и ее он облекал в какие-то свои эпитеты. Мышцы, например, «забитые». Левая сторона «плывет». Дыхание иногда «скомканное». Они с мамой лишь приблизительно представляли, какие именно ощущения он пытается передать такими вот образами — как с гитарными струнами, — но он упорно продолжал употреблять именно эти далекие от медицинских малоинформативные термины за неимением более адекватной замены. Они точнее всего выражали то, что он чувствовал.

— Значит, скомканное? — уточняла Бекка. — Это в смысле, рваное? Никак не отдышаться?

— Нет, — отвечал он. — Это в смысле скомканное.

Разболтанные, забитые, скомканное — он изъяснялся на каком-то своем языке.

Они читали ему вслух, пробиваясь через спутанность сознания. Больше всего ему нравились биографии и историческая литература. Он боялся, что без нагрузки мозги закиснут и вытекут вместе с потом. Вскоре после «домашнего ареста» Джейн приобрела больничную кровать с выдвижными бортиками и манжетами на липучках для запястий и лодыжек — вместо наручников на изголовье. Кровать — а еще больничная утка, батарея флаконов с массажным маслом и антидепрессантами, застоявшийся запах антисептика и пота — превратили гостевую комнату в палату хосписа. Тим вращался по адскому замкнутому кругу — «поход», сон, пробуждение, ожидание следующего «похода». Ноги ритмично сокращались в удерживающей их сбруе. Бекка читала ему про сенатские подвиги Линдона Джонсона — и тут выяснилось, что отец умудряется заснуть даже во время ходьбы.

— Папа! — Она потрясла его за плечо, и он открыл глаза. — Ты заснул.

— Трудно сосредоточиться, когда в голове туман.

— Но ты продолжал идти.

Какое еще нужно доказательство, что его болезнь не «в голове»? Раз тело даже с выключенным сознанием не прекращает двигаться, значит, всему виной чистая механика. Но его уже не интересовали эти дискуссии. Чем вызвана болезнь, как ее назвать, органическим поражением или психическим расстройством, — все это отошло на второй план перед более насущными проблемами.

— Не давай мне вот так засыпать.

— Почему?

— Буди, если повторится. Читай, чтобы я не отключался.

В следующий раз, когда она пришла сменить маму, он не дал ей даже книгу открыть.

— Ничего не получается, — заявил он. — Собери мои вещи. Отстегни меня.

— Нет!

— Бекка, я в этой комнате загнусь. Выпусти меня.

— Все пройдет. Потерпи.

— Оно уже давно должно было пройти! Черт! Выпусти меня! Я здесь умираю.

Как просто было бы выйти и заткнуть уши наушниками, чтобы не слышать криков. Его держат в четырех стенах, словно психа с суицидальным синдромом. Но раз мамы нет, и вся ответственность сейчас на ней, Бекке, уйти она не может. Ее трех-четырехдневная вахта превращалась в постоянные попытки заставить отца сосредоточиться, не выпадать из действительности.

Она купила айпод и закачала туда кучу музыки.

— Пап, давай попробуем, хорошо?

— Где мама?

— Не знаю.

— Куда она уезжает, когда ее нет?

— Не знаю.

— Врешь.

— Не напрягай так шею. Расслабься.

Она надела ему на голову звукоизолирующие наушники, надеясь, что так он не будет слышать шарканья собственных ног по простыне. А потом включила ему ту музыку, которой с незапамятных времен спасалась сама.

3

Он выступал перед комиссией, глотая слезы. Делай что хочешь, только не плачь! Говори. Отчаяние действует на них, словно феромон страха на волков. Он упирал на двадцать с лишним лет безупречной службы и бесчисленные миллионы долларов, заработанных для компании. «Неблагодарные ублюдки! — рвался вопль из его груди. — Бессердечные чинуши! Вы все тоже когда-нибудь заболеете!» И тут же другой, заискивающий, умоляющий: «Пожалуйста, прошу вас, возьмите меня обратно! Дайте мне снова жить полной жизнью». Он готов был повалиться в ноги этим несгибаемым, каменнолицым. «Я буду послушным, буду делать что велено. Никаких больше срывов, честно-честно!»

— Думаю, мы услышали достаточно, — заявил Крониш.

Тим по инерции еще что-то тараторил в свою защиту, стараясь не расплакаться.

— Тим, Тим…

Он умолк.

— Мы поняли, спасибо. Уверен, все мы несказанно рады, что здоровье к тебе вернулось. Теперь нам нужно посовещаться, и дня через два мы дадим ответ.

Время прошло, самые тяжкие его огрехи подзабылись, вспомнились былые заслуги. Компания дала ему шанс оправдаться, и Тим привлек все возможные аргументы: опыт, годы верной службы, острый юридический ум. Тем не менее статус партнера, памятуя о допущенных нарушениях профессиональной этики, ему не вернули. Пригласили на должность штатного юриста, с которой до партнера не дорастешь.

В соответствии с правилами внутреннего распорядка он по-прежнему получал ежеквартальные проценты с той прибыли, которую обеспечил компании в бытность партнером. Поэтому в финансовом плане предложение Крониша было просто пощечиной. Однако Тим так радовался возможности снова окунуться в знакомый мир и так много вложил в «Тройер», что согласился не раздумывая. И разрыдался, едва положив трубку. Какие отзывчивые люди! Как они умеют прощать!

Прошло несколько месяцев, прежде чем он открыто признался себе, что не собирается сидеть в адвокатах. Рано или поздно он сделает свой ход, и компании ничего не останется, кроме как восстановить его в партнерском статусе.

4

Первым делом после возвращения в «Тройер» Тим пригласил Фрэнка Нововяна на ужин. Хотел отблагодарить за тот далекий зимний день, когда охранник отдал ему свою шапку.

Фрэнк сидел на табурете за стойкой неподвижный, словно лягушка в пруду. При виде Тима он оторвался от мониторов.

— Мистер Фарнсуорт! Как вы, сэр?

Ровный бесстрастный тон, никаких улыбок. Выдержка — похвальное качество для ответственного за безопасность в здании.

— Фрэнк, мы хотели пригласить тебя с женой к нам на ужин.

Охранник опешил, не ожидая такого поворота.

— Извини, не знаю, как зовут твою жену, — продолжал Тим.

— Линда.

— Мы с Джейн предполагали в эту субботу, если у вас с Линдой нет других планов на выходные.

Фрэнк поскреб под лопаткой, туго натянув тужурку на плече. Он еще больше раздался за то время, что Тим отсутствовал. Как только тужурка не лопается по шву?

— Да, мистер Фарнсуорт, вроде никаких планов. А что за повод?

— Можешь звать меня Тим, Фрэнк. Я ведь больше не партнер.

— Нет уж, мистер Фарнсуорт, пока вы работаете в «Тройер и Барр», я буду называть вас на «вы» независимо от статуса. Этого правила здесь, конечно, мало кто придерживается, ну да и бог с ними.

Тим кивнул.

— Хорошо. Но уж за столом-то у меня дома можно на «ты»?

Фрэнк задумался.

— Если разрешите принести вино к столу.

— Договорились. До субботы?

— До субботы.

Фрэнк стянул шапку с эмблемой «Янкиз», едва переступив порог, и сунул в карман зимней куртки, в которой наверняка удобно чистить снег перед гаражом. Тим явственно представил себе район, где живет Фрэнк: жмущиеся друг к другу дома, металлическая рифленая обшивка, крошечные задние дворики, разделенные сетчатой оградой. Лай собак и мини-вэны, которым не развернуться перед гаражом.

Застыв в дверях, Фрэнк принялся озираться, словно на экскурсии. В неофициальной обстановке он немного расслабился и без устали восторгался всем, что видел. Вручив Тиму упаковку баночного пива, он представил свою жену. Линда оказалась миниатюрной азиаткой с темной челкой, густо обведенными глазами и широкой сияющей улыбкой (а не расфуфыренной итальянкой с бронкским акцентом, как почему-то ожидал Тим). Она вручила Тиму бутылку вина, и он помог гостям раздеться.

— Кроме шуток, мистер Фарнсуорт. У вас потрясающий дом!

Тим хотел напомнить об уговоре — сегодня вечером он Тим, а не мистер Фарнсуорт, — но побоялся смутить Фрэнка. Ничего, само как-нибудь уладится. В комнате Фрэнк еще раз поблагодарил его за приглашение.

— Как же у вас здорово! — восхитился охранник, усаживаясь на диван. — А эта штука, наверное, отлично показывает?

— Проверь сам, — кивнул Тим, подавая Фрэнку телевизионный пульт. — Жена сейчас придет, она еще на кухне.

— Помочь? — встрепенулась Линда.

— Как пахнет! Явно какая-то вкуснотища… — Фрэнк потянул носом.

— Скажите лучше, что будете пить, другой помощи пока не нужно, — улыбнулся Тим.

Линда оглянулась на Фрэнка.

Фрэнк посмотрел на Тима.

— А вы сами что будете?

— Я думал начать с твоего пива.

— Тогда и мне его же, — решил Фрэнк.

— И мне, — подхватила Линда.

— Значит, три пива. Сейчас сделаем.

Он пошел на кухню. Джейн сидела за столом-островом, глядя в бокал с вином, словно выискивая там рыбу.

— Джейн?

Она медленно обернулась и медленно подняла бокал к губам. Зубы невольно клацнули по стеклу, неожиданно звонко, золотистая волна плеснула через край прямо ей в лицо. «У-у-у…» — протянула она, ставя бокал и неловко наклоняясь за салфеткой. Потом тяжело плюхнулась на табурет и вытерла разлитое.

— Бананчик? — позвал Тим.

— М-м-м?

— Сколько бокалов ты выпила?

Джейн не ответила.

— Уж сегодня-то? Сегодня обязательно было, Джейни?

— М-м-м, — промычала она, поднимаясь. — Баранина. — Джейн подошла к духовке, волоча ноги, словно брела по колено в воде. Открыв дверцу, она встала и завертела головой. — Прихватка. Где?

— Давай я, — поспешил Тим, забирая у нее прихватку.

— Я напилась, — признала Джейн.

— Я заметил. Когда ты успела?

Она потянулась к нему. Ноги у нее подкашивались, и Тим прижал ее к себе, чтобы не шаталась.

— Да так, тут глоточек, там глоточек.


Он вернулся в гостиную с пивом, и Фрэнк вызвался произнести тост.

— За ваш дом!

Все чокнулись запотевшими кружками и выпили за дом Тима. Потом Тим, извинившись, сообщил, что Джейн неважно себя почувствовала и поднялась прилечь. Возможно, проспит до утра. Фрэнк и Линда сочувственно кивнули.

— Может быть, мы пойдем тогда? — Линда вопросительно посмотрела на Фрэнка.

— Нет, пожалуйста, останьтесь! Мне бы совсем не хотелось…

В комнату вошла Джейн.

— Значит, это вы Хэнк?

Она направилась к Фрэнку поздороваться, споткнулась о ковер, взмахнула руками, чтобы не упасть, и уткнулась взглядом в пол. Потом развернулась и вышла из комнаты.

Все трое в оцепенении уставились ей вслед. Тим встал.

— Кажется, ей стало получше.

Он шагнул к двери и чуть не налетел на возвращающуюся жену.

— Забыла бокал. — Джейн потянулась к столу, смахивая каплю пролитого вина с руки.

— Его зовут Фрэнк! — прошипел Тим ей на ухо.

Приступили к закускам. Тим с Фрэнком завели беседу о телевизорах, о закусках в общем и о смеси крекеров «Чекс Микс» в частности. Тим не собирался обсуждать крекеры. Он хотел поделиться с Фрэнком — человеком, достойным доверия, — тем, что ему пришлось пережить за эти долгие месяцы взаперти.

— Йорба-Линда, — донесся до них голос Джейн. — Это где Ричард Никсон родился.

— Йорба-Линда? — переспросила жена Фрэнка.

— У меня в голове крутилось «Линда, Линда» — ваше имя — и тут — раз! — всплыла Йорба-Линда.

Баранина оказалась вполне съедобной. К этому моменту Джейн уже почти перестала вставлять реплики, безнадежно упустив нить беседы. Тим взял развлечение гостей на себя и, припомнив времена партнерства в «Тройер», весь вечер утомлял их пересказами нашумевших дел. Фрэнк с женой вежливо слушали, потягивая вино. Когда монолог Тима подошел к концу, они попрощались.

5

Он вышел от Питера и вернулся к себе в кабинет. Распечатки ходатайства по делу Киблера еще не остыли после принтера. Сев за стол, Тим открыл нижний ящик и, как планировал, засунул ходатайство подальше. Ему хотелось снова поймать тот чистейший порыв, побудивший его сесть за работу, и испытать удовлетворение от самого процесса, питавшее его все бесконечные одинокие выходные. Но теперь осталась лишь досада за уготованную его трудам судьбу. Псу под хвост. Эта парочка с куриными мозгами может тужиться хоть пол года, и все равно не родит таких стройных доводов, какие он состряпал за два дня. Как же бесит и Массерли, возомнивший себя избранным, и Питер, зазвездившийся в статусе партнера!

Тим задвинул ящик и, уронив руки на стол, уставился в коридор тяжелым хмурым взглядом. Он пытался поймать какую-нибудь светлую, ободряющую мысль. «Штатные юристы тоже люди», например. Ох, да гори оно все!

Он понес ходатайство к Майку Кронишу. Никого. Это хорошо. Вряд ли ему хватило бы духа вручить документ Кронишу лично. Оставил на столе, приложив наскоро сочиненную записку, и ушел, окрыленный надеждой. Внутри словно бабочки запорхали. Но уже на полдороге обратно его снова начали грызть сомнения.

6

Дважды в день во время «лежачего периода» его отстегивали и переворачивали, чтобы не появились пролежни. Процедуру эту проводили, пока он спал. Смазывали стертую заднюю поверхность ног антибиотиком для заживления.

Однажды ночью, когда Бекка отстегнула его и двинулась вдоль кровати к тумбочке, где стояла мазь, он схватил ее за руку. Бекка вскрикнула от неожиданности.

— Не отстегивай меня больше, — велел он, сжимая запястье все сильнее.

— Папа, мне больно.

— Если отстегнешь половину, остальное я отстегну сам.

Он отпустил ее.

— Я не удержусь. Я выйду и не вернусь обратно.

Пришлось искать новый способ борьбы с пролежнями. Багдасарян выписал жидкое успокоительное, которое вкалывали шприцем и в котором под конец, когда Тим почти совсем утратил связь с реальностью, уже не осталось надобности.

7

Весь следующий час он проверял почту каждые десять секунд в ожидании письма от Крониша. Он сверлил взглядом телефон, который вот-вот должен был позвонить. К половине двенадцатого ожидание стало невыносимым, и Тиму пришлось уйти. Настроив рабочий телефон на переадресацию всех звонков на «блэкберри», он зашагал к лифту, надеясь никого не встретить по дороге.

Фрэнк Нововян торчал на своем посту в вестибюле, словно свежее бельмо на глазу. Приходя и уходя, Тим всячески старался проскочить мимо него незамеченным — но как обойдешь охранника, стоящего у самых эскалаторов? Чаще всего Тим прятался в толпе коллег, однако до обеда было еще далековато, поэтому сейчас он шел один. Фрэнк поднял голову, услышав шаги, и встретился с ним взглядом.

— Привет, Фрэнк.

— Мистер Фарнсуорт.

— Иду перекусить. Тебе принести что-нибудь?

— Мне жена с собой кладет, — ответил Фрэнк.

— Да? — Тим непринужденно приблизился к стойке.

— Каждый день.

— Славно! Как у нее дела?

— Обживается на новой работе.

— Работу сменила?

— Работа, в общем, та же, банк другой.

Тим не помнил — а может, и не знал, что Линда работает в банке.

— Молодец! Пожелай ей удачи от меня.

— А ваша жена как поживает, мистер Фарнсуорт? Простите за любопытство, если что.

Тим пристально посмотрел на Фрэнка через стойку.

— Я тебе очень признателен, — понизив голос до шепота, сказал он, — за деликатность и сдержанность.

Он выразительно кивнул Фрэнку, словно действительно сообщил ему что-то о Джейн, потом побарабанил костяшками пальцев по мраморной стойке.

— Пойду все-таки перекушу.

На эскалаторе он уткнулся в «блэкберри» и не отрывал взгляда от экрана до самых дверей. С Джейн все в порядке. Завтра выписывается из реабилитационного центра. Но вряд ли Фрэнка Нововяна это касается.

8

Джейн спала на стуле рядом с кроватью. Тим окликнул ее, и она, поднявшись, зажгла свет. Когда глаза привыкли, он увидел, что это не жена, а Бекка. Прошаркав к вытертому креслу, она плюхнулась туда, словно куль, и растеклась медузой. Будто пожилая официантка, весь день таскавшая подносы и наконец вернувшаяся домой к своему одинокому ложу. Но и молодую студентку может измучить дежурство допоздна в душной комнате, на которое она заступала вместо матери.

— Бекка, — спросил отец, — куда она ездит?

Бекка, зевнув, мотнула головой.

— Не знаю, пап. Если бы знала, сказала бы.

— Я-то ее не спрашиваю.

Бекка снова зевнула.

— Ты устала, — заметил он. — Пойди ляг.

Она не шевельнулась. Отец смотрел пристально. Вопреки всем часам у него сейчас утро — единственный промежуток в суточном цикле, позволяющий ненадолго вернуться к почти нормальной человеческой жизни. Если теперь встать и выйти, пожелав спокойной ночи, он будет лежать в темноте без сна, терзаясь невозможностью пообщаться. Он заслужил этот единственный час.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе про Льва Виттига?

Бекка оторвала тяжелый затылок от подголовника и посмотрела на отца осоловевшими глазами.

— Лев Виттиг был партнером в «Тройер и Барр». Налоговый юрист из Коннектикута. Женат, семья, закончил Йель. Скучнейший человек на свете. И к тому же уродливый — у него был зоб. Огромный болтающийся кожистый мешок.

Бекка уложила голову на золотистый плюшевый подлокотник. Это кресло из другого дома, из альтернативной семейной жизни, где всех проблем — неполадки с машиной, не вовремя оплаченные счета и препирательства из-за телевизионного пульта. Тим посмотрел на дочку через бортик больничной кровати. Бедняжка, совсем устала. На дворе ночь глухая.

— Но этот Лев Виттиг был настоящим налоговым гением, — продолжал он. — Такие всегда на вес золота. Все самые эффективные нынешние схемы обхода федеральных налогов на прибыль, которыми пользуются крупнейшие корпорации, — его рук дело. Понятно, что за такие заслуги в «Тройер и Барр» партнерство дают без вопросов. Тебе интересно?

— Конечно.

— Ты не из жалости слушаешь?

— Почему из жалости?

— Время-то не детское.

— Рассказывай, пап.

— Хорошо. Лев Виттиг, значит. Стольких клиентов привел, столько денег компании принес. Но ты же знаешь, какие у нас партнеры попадаются. А он зануда из зануд. Богатый зануда. Да еще и не красавец. Богатый уродливый зануда. Это же пороховая бочка. Тебе точно интересно?

— Почему ты все время уточняешь?

— Если ты скажешь, что лучше бы пошла поспала, я пойму.

— Пап, я не сплю, я слушаю.

— Думаю, меня можно отстегнуть. На часик. Ничего страшного не произойдет.

— Нет.

Он надолго умолк.

— Пап?

— Все-таки тянет на разговоры.

— Так говори.

Он помолчал еще минуту.

— Лев Виттиг, значит. Все силы положил на то, чтобы стать налоговым королем, и вот через двадцать лет он действительно на вершине. Выше только звезды. Он сидит на такой куче денег, что ее и тратить-то некуда, он крупная шишка в одной из самых престижных нью-йоркских компаний. И тут годы начинают брать свое. Ему уже полтинник — так бывает, когда тебе полтинник, прямо кожей чувствуешь, как годы берут свое. И в нем что-то вдруг словно ломается. Раз я так пашу, столько зарабатываю и такой крутой специалист, решает он, мне закон не писан. И он пускается во все тяжкие.

— Это какие?

— Воплощает в жизнь свои сексуальные фантазии. Собственно, этим обычно все и заканчивается. Будешь слушать, как твой старик рассказывает о чужих сексуальных фантазиях?

— Мне придется краснеть?

— Скорее, изумляться.

Бекка показала жестом, что готова слушать дальше.

— Ну вот, значит, он исполняет свои сексуальные фантазии. Находит одного парня в китайском квартале. Как находит, бог весть, но у Льва Виттига как-никак есть деньги, а с деньгами что хочешь можно найти. Этот парень занимается контрабандой разных экзотических зверей — из Китая, Африки, откуда угодно, для тех, кто готов раскошелиться за диковинку. А Лев Виттиг за деньгами не постоит.

Бекка приподнялась с подлокотника.

— Что-то мне это не нравится.

Она села в позу лотоса, словно медитируя.

— А еще, для сведения, Лев Виттиг совершенно не хотел собственную жену. И его можно понять, потому что жена у него тот еще мужик в юбке. Усики, залысины. И он ее совершенно расхотел.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам говорил. Он всем говорил. Это началось, еще когда он был простым помощником, и уже тогда он рассказывал мне, как его воротит от жены, а я ведь вообще к налоговому отделу отношения не имел. На корпоративах он мог и во всеуслышание заявить. Только представь себе — все стоят кружком, нарядные, с бокалами, а он рассказывает про свои постельные дела, словно анекдоты травит. Но это же Лев Виттиг, на нем весь налоговый кодекс держится.

— И все равно мерзко, — покачала головой Бекка.

— Но правда в том… — Тим выдержал недолгую паузу — достаточную, чтобы подогреть интерес, а не охладить, — что в определенной обстановке он все же мог заниматься с ней сексом.

— Откуда ты знаешь?

— В сугубо определенной обстановке, — подчеркнул Тим.

— Это в какой?

Он выдержал еще одну паузу, подлиннее.

— Если в комнате находилась змея.

— Что?

— У него возникала эрекция, только если в комнате находилась змея.

— Ты шутишь?

— Нисколько.

— Но откуда такие подробности?

— Всплыли на суде.

— На каком суде?

— А ты слушай. Находит, значит, он этого парня в китайском квартале. Тому сперва даже из страны выезжать не приходится — у него есть на примете метровая гремучая змея из Аризоны, которую он доставляет Льву прямо в офис. В ящике. Внутри ящика клетка, а в клетке — змея. И инструкции по кормлению. Знаешь, как воздействует яд некоторых гремучих змей на дыхательную систему?

Бекка обхватила колени руками.

— Ты выдумываешь, да?

— И вот Лев привозит змею домой и заявляет жене, что если она не хочет развода, если хочет сохранить семью и дом, то с этого дня ей придется заниматься сексом в присутствии змеи. — Он помолчал, давая Бекке время представить воочию. Теперь она точно не уйдет, пока не дослушает. — Рискну предположить, что миссис Виттиг он этим заявлением здорово огорошил.

— Да неужели?

— Но он эту фантазию лелеял не первый год и больше подавлять не собирался. Так он жене и сказал. Змея в комнате его возбуждает. И вот он ставит клетку в одной из гостевых спален и сообщает жене, что змею выпустит, а она может прийти потом, может лечь там сразу, но в любом случае секс у них будет только при вольно ползающей змее. И вот жена приходит в гостевую спальню, смотрит на змею в клетке, возвращается и требует развода.

— Единственно разумное решение, — кивнула Бекка.

— Спасибо, что слушаешь.

— И все? Конец истории?

— Нет.

— Тогда к чему спасибо?

— Просто захотелось.

— Давай, пап, расскажи уже до конца.

— Что остается делать Льву? Как он ни грозится и ни пыжится, по-настоящему сделать ничего не может, только съехать, учитывая, какие подробности грозят всплыть на бракоразводном процессе. И он переезжает в квартиру у Центрального парка, куда начинает водить проституток.

— На свидание со змеей?

— У него есть деньги, — напомнил Тим. — И он хочет получить желаемое.

— Да кто он такой?

— Лев Виттиг. Создатель налогового кодекса. Большего зануду ты в жизни не сыщешь.

— Я и этого-то не ищу.

— И вот он плетет девицам, что, мол, может заниматься сексом только в полной темноте, иначе ничего не получится. Они заходят в спальню, а он потихоньку возбуждается, потому что в спальне змея.

Бекка, заметно передернувшись, плотнее обхватила колени руками.

— Только вот какая штука: змея каждый раз должна быть новая. Это, как выясняется, тоже часть фантазии. И значит, тот парень из китайского квартала таскает Льву кобр, гадюк, зеленых мамб и уж не знаю кого. Не самые дружелюбные гады.

— Назови мне хоть одного дружелюбного гада, — хмыкнула Бекка.

Тим поднял вверх указательный палец — дескать, очень верное замечание. Поднял, впрочем, невысоко, потому что запястье удерживала манжета, крепко пристегнутая к бортику.

— Он неплохо навострился с ними обращаться. Обзавелся экипировкой — сапоги там, перчатки, рогатины, крючья, чтобы вытаскивать змею из клетки и загонять обратно. А потом, когда змея уже свое отработает, он ставил клетку в ящик, выносил в парк и открывал дверцу.

— Он выпускал змей в Центральном парке?!

— Редких и крайне ядовитых.

— Все, с этой минуты я туда ни ногой!

— И так продолжалось, пока в один прекрасный вечер девушка по вызову не наступила на змею около кровати.

— Боже… — прошептала Бекка. — И что случилось?

— Девушка умерла. Подозреваю, у нее и без того здоровье было расшатано. Надо отдать Льву должное — он вызвал девять-один-один и без утайки рассказал прибывшим медикам, что случилось. А тут змея в клетке, рогатины, у девицы на бедре след от укуса… В общем, вызвали полицию, и Льва повязали.

— Поверить не могу, что ты был с ним знаком.

— Вот с такими людьми я работаю. Он загремел в тюрьму, но я видел его на свободе еще один раз. Перед самым судом. Его выпустили под залог, и он ходил по кабинетам, объясняя, как это его угораздило. Не особо раскаиваясь, надо сказать. Скорее, он был озадачен и искал понимания. Потому что не он первый и не он последний из богатых и несимпатичных партнеров «Тройер» стремился удовлетворить свои желания. Помнится, я наткнулся на него в коридоре, и он отвел меня в сторонку. Я тогда только-только стал партнером. Он спросил, слышал ли я его историю. Да, говорю, слышал. И вот он смотрит на меня своими совиными глазами и, мотая зобом, заявляет, что когда-нибудь я кончу так же. Вот увидишь, сказал он. Он меня, считай, сглазил. А потом говорит: «Я нес этот крест всю жизнь. Если рядом нет змеи, не встает и все, хоть тресни. А без секса я не могу».

Бекка потрясенно качала головой, сжавшись в комок в кресле.

— Веришь?

Она снова покачала головой. Рассказ окончен. Чем же теперь заполнить время?

— Ты устала? — спросил он. — Пойдешь спать?

Словно в ответ на вопрос Бекка вдруг зевнула.

Нужно срочно что-то придумать.

— Знаешь Майка Крониша?

— Да, фамилия знакомая, — припомнила Бекка.

— Ты его видела. Он управляющий партнер по судебной работе.

— А этот каких зверей в спальне держит?

— Слушай тогда. Еще одну историю осилишь?

Бекка запрокинула голову на спинку кресла, но глаза не закрывала.

— Итак, Крониш, как управляющий партнер, взял за правило каждого кандидата на должность в компании собеседовать лично — а это нелегкий труд, учитывая, сколько таких кандидатов проходит за год. Но Крониш — известный любитель держать руку на пульсе — контролер еще похлеще меня, если такое возможно. И вот он рассказывает каждому кандидату коротенький случай из жизни — чистую правду, могу подтвердить, потому что я летел с ним в самолете сразу после. И каждый соискатель после его рассказа моментально усваивает, каким должен быть идеальный юрист «Тройер и Барр» в представлении начальства. Сейчас и ты увидишь. Крониш вел дело — очень громкое дело, которое тянулось уже не первый год: правительство пыталось притянуть крупную техническую компанию за нарушение антитрестовского законодательства. Частично дело велось в Калифорнии, где на компанию подал в суд один из конкурентов. И вот Кронишу, который недавно совсем стал партнером, на время досудебной подготовки пришлось переехать туда, на западное побережье. Изначально (меня, правда, на этот счет сомнения берут) он вроде бы собирался летать в Нью-Йорк пару раз в месяц на выходные — к жене и детям. У него два сына, им тогда было то ли шесть и восемь, то ли восемь и десять. Так вот, почти за два года — если не считать отпусков — Крониш так к ним и не выбрался. Поэтому мальчишки приезжали к нему — ходили в Диснейленд и на пляж и, как правило, за целую неделю в Калифорнии виделись с отцом буквально пару раз на обеде в гостиничном ресторане. Когда процесс по делу завершился — Крониш, кстати, выиграл, — он, чтобы как-то наладить отношения с сыновьями, решает: мы едем на неделю в Хэмптон всей семьей, только вы с мамой и я, снимем домик, будем наверстывать упущенное. Наступает пятница, они, как и договорились, дружно отправляются в Хэмптон. И тут — в пятницу вечером — Кронишу звонит важный клиент. И сообщает, что, пока Крониш в Калифорнии спасал техническую компанию, другой партнер развалил его, клиента, намечающееся дело. И поскольку до суда остается всего два месяца, клиент намерен обратиться к другим юристам — если только Крониш (и твой покорный слуга) не возьмутся за работу лично. Крониш, не пробыв с ребятами в Хэмптоне и полдня, вызванивает уже уехавшего водителя и велит возвращаться за ним. А мальчишкам говорит, что ему нужно срочно лететь в Хьюстон, поэтому совместный отдых отменяется. У парней истерика — это Майк сам рассказывал. Слезы, сопли, валяние на полу — все самые ему ненавистные детские капризы. Он оставляет жену их успокаивать, поднимается собрать вещи, спускается обратно и выходит наружу дожидаться машину. Машина приезжает. Крониш садится. И тут один из мальчишек вылетает из дома и бежит к отцу. На лице ни слезинки. Обещает никогда в жизни больше не плакать, если папа останется. Обещает, а у самого губа дрожит, но Крониш, не говоря ни слова, поднимает стекло и командует водителю ехать. Мальчишка в рев. Крониш катит в Хьюстон. И уже потом, в самолете, он сказал мне, что, возможно, остался бы, сдержи парень свое слово. Якобы он сыну проверку устроил. Я лично сомневаюсь. Но именно так он мне рассказал в самолете и именно так он рассказывает всем кандидатам на собеседовании. И коллегам на корпоративах, и клиентам — чтобы все уяснили, до каких высот должна доходить преданность работе. А что мы видим первым делом, когда входим к нему в кабинет? Семейную фотографию в рамочке — аккурат рядом с дипломом. Мальчишки за это время уже выросли. Называют Майка «дядя папа»… Да, я на тебя тоже забивал иногда, но не до такой ведь степени?

— Никогда ты на меня не забивал, пап, — возразила Бекка.

— В старших классах. Бросил тебя совсем.

— В старших классах я была та еще оторва.

— А я с семьдесят девятого в полном отрыве.

— А я тогда всю жизнь оторва.

Они рассмеялись. Потом опять воцарилась неловкая тишина, и Тим начал срочно вспоминать еще какую-нибудь историю.

9

Возвращение в компанию, спокойная работа без срывов, череда благополучно сменяющих друг друга дней вселяли уверенность, что дела наладились. Хватит сидеть в этом кабинете. Двадцать семь месяцев и шесть дней бесприбыльного труда позади. Он уже отлежал свое полуовощем, жизнь которого сжалась до крохотного пятна света от настенной лампы. Когда отбурлили первые восторги, пришлось осторожно восстанавливаться. Он помнил, как первый раз вышел на газон перед домом — бледный, ноги подкашиваются, глаза моргают от слепящего солнца.

После возвращения он чаще прежнего бродил по коридорам. Там всегда находилось с кем поздороваться, а еще он любил встать со стаканом кофе у окна и любоваться видами, которых раньше почти не замечал. Смотрел, как плавно заворачивают за угол игрушечные такси и как вальяжно скользят по широкой реке баржи.

Время от времени он выходил из здания, как из катакомб, вдохнуть свежего воздуха и подставить лицо ласковым лучам. Сколько еще продлится ремиссия? Он жил в постоянном страхе обострения, словно нелегальный иммигрант, рискующий в любую минуту попасться властям, которые в два счета лишат его свободы и вышлют обратно, к печали и праху.

В одну из таких вылазок он наткнулся на разношерстную очередь, огибающую угол серого бетонного здания, вычурного и безликого, как свежеотремонтированный банк. Выстроившись в затылок друг другу, эти люди стояли за чем-то загадочным, вызывая невольное любопытство прохожих. Тим уже видел такие очереди раньше, но не придавал значения. Теперь же, проскользнув между двумя бамперами, он перешел улицу и, подойдя к последнему из стоявших, поинтересовался, словно турист, незнакомый еще с таким явлением, что здесь происходит.

— Кастинг.

— Куда?

— Для фильма.

«Не знаешь, так и иди себе мимо, — подразумевали односложные ответы. — Нам лишние конкуренты ни к чему».

Но Тим остался — просто из любопытства, хоть и сомневаясь, что достоит до входа внутрь и предстанет перед ответственными за отбор. Никаких более срочных дел все равно нет. По крайней мере, он изо всех сил старался, чтобы не было. В кабинете дожидались кое-какие документы, но ничего особенно захватывающего. Вскоре позади него тоже пристроились люди. Он чувствовал себя внедрением. Никогда в жизни он не ходил даже в театральный кружок. Не участвовал в пробах, не подрабатывал официантом за мизерную зарплату, не страдал от того, что на последнем прослушивании роль отдали другому. Вот, значит, какая она, эта субкультура, рождающая столько слухов, но почти незаметная, будто клопы в матрасе. Как и прочие люди искусства, эти полуголодные актеры вместе с иммигрантами несут город на своих плечах. Питаются чем попало, хватают насморк, таскают подносы в забегаловках, декламируют Шекспира под душем. Непосредственно за Тимом встали две девушки — одна латиноамериканка с серьгами-кольцами и черными как смоль, намертво залитыми лаком кудрями, а вторая в невозможном (разве осталось в этом городе что-то невозможное?) наряде принцессы — джинсовка поверх белого бального платья с пышной тюлевой юбкой и серебристая переливчатая диадема в волосах. Видимо, так требуется для роли, решил Тим.

— Да с чего он взял, что меня можно с грязью смешивать? — возмущалась латиноамериканка. — Я перед ним и так и сяк! А он со мной как с подзаборной, ниже плинтуса, будто я ни в церковь не хожу, ничего.

— Скажи Мэнни, пусть надерет ему зад, — посоветовала принцесса.

— Да Мэнни и не почешется. Какое такое волшебное слово я должна ему сказать?

— Передай, пусть своему сынку рот с мылом вымоет.

Сперва актерская субкультура, теперь субкультура женщин, не видящих должного уважения от мужчин, которым должен надрать зад некий Мэнни. Тим попытался вспомнить хоть какой-нибудь обмен репликами — на улице, за соседним столиком в ресторане, — подслушанный за долгие годы жизни в городе, опутанном разговорами, словно сетью. Не припомнил. Ни одного. Он вообще когда-нибудь вынимал из ушей затычки, замечал что-то вокруг кроме работы в «здоровые» периоды и кроме болезни — когда та не давала работать? Вообще когда-нибудь прислушивался?

Чуть позже в тот же день он перехватил обрывок еще одного разговора — когда перекусывал сэндвичем из «Кебаб Кинга». Под громким названием скрывался белый передвижной ларек, примостившийся на одной из нумерованных улиц в районе Сороковых, и, если верить прилепленным на стенке заламинированным журнальным вырезкам, по праву считавшийся королем уличной еды. В меню на витрине значились три ингредиента на выбор — баранина, курица и фалафель. Тим заказал кебаб из баранины и протянул деньги миниатюрной продавщице в белом поварском кителе и латексных перчатках. Не иначе кебабовая королева. Кебабовый король в таком же кителе, повернувшись спиной, обжаривал нарезанное кубиками мясо на шкворчащем противне.

Тим с трудом сдерживал нетерпение. Во-первых, он проголодался сильнее, чем думал, а во-вторых, он слишком долго этого ждал. Сколько раз во время хождений острее всего ранила не боль, не неизвестность, не крушение надежд, а вот эта простая невозможность остановиться у дразнящего ароматами ларька с едой. От этих танталовых мук сознание начинает шутить странные шутки — так умирающий от жажды в пустыне принимает песок за воду. Тиму часами мерещились обугленные куски мяса на шампурах над рдеющими углями, сочные волокна, которые он отдирал зубами прямо с кости, розоватый мясной сок, выступающий на поверхности… В эти моменты в нем не оставалось ничего цивилизованного, только неприкрытые первобытные инстинкты — согреться и насытиться у огня.

Приняв из рук продавщицы туго завернутый в фольгу сэндвич с парой салфеток, Тим понял, что до кабинета не дотерпит. Он прислонился к кирпичной стене, чтобы не стоять на проходе, и оторвал фольгу с одного края. Сэндвич жег руки, словно раскаленный металл. После первого же глотка сочного мяса с йогуртовым соусом, луком и маринованными огурцами стало ясно, что ради такого стоило ждать хоть всю жизнь. Рассыпчатая пита дарила блаженство. Тим откусывал огромные куски, энергично работая челюстями. Он пожирал сэндвич вместе с идущим от него паром.

Доев, он заказал второй и перешел в скверик на перпендикулярной авеню. Там, опустившись на ровно подстриженный склон, спускающийся к тротуару, он принялся наблюдать за другими обедающими, устроившимися вокруг выключенного фонтана в окружении небоскребов. Тут-то до него и донесся обрывок разговора. Мимо этой парочки он прошел, когда искал, куда бы присесть. Они расположились на другом краю склона, привалившись к стенке. Бездомные, живущие то ли в приюте, то ли в коллекторе, и у каждого под рукой имелась упрятанная в бумажный пакет бутылка. Один из них был счастливым обладателем тележки, оставленной подальше от прохода, около стенки. В тележке громоздились набитые полиэтиленовые пакеты и частично прикрытое синим брезентом барахло. Тим, прислушиваясь к разговору, перестал жевать. Слова вроде бы все понятные, а в целом какая-то бессмыслица, не вызывал сомнений только общий недовольный тон. Судя по всему, жалобщика где-то обидели и довольно сильно. Но вот сама речь…

— Я худею, у будки оба звери в край. Пропилеи вдрызг, погребаю на бычье тесто, а наменял два амбара, шестой хоть пятый. Дарим не подсвечник — пей взвесь, кони чутка не двинул.

— Угу, — прогнусавил второй.

— Хлеба злато удосужишься петель. Льдина, иди щеткою горбушку, жеваный крот.

— Угу.

— Зара-а-аза! — подытожил первый.

И они замолчали.

10

В тот день, когда ходатайство легло на стол Майку Кронишу, Тим забрел на ланч в Брайант-парк. Купив в ларьке сэндвич-ролл с индейкой, он направился к стоящим в тени зеленым столикам. Под ногами хрустели, умирая, опавшие листья. На самом деле он ошибся, листья опали уже давно, однако Тиму было не до наблюдения за сменой времен года. Его занимал сейчас единственный вопрос: видел ли Крониш ходатайство и, если да, что думает?

Он уселся, смахнув со стола сонную пчелу, и освободил сэндвич из полиэтиленового плена. Одним глазом он посматривал в «блэкберри». В воздухе уже веяло холодом, но люди все равно обедали на улице, словно своим упрямством могли ускорить приход весны. Тим не прислушивался к чужим разговорам, механически, без всякого удовольствия, откусывая и пережевывая. Лишь когда зубы вдруг клацнули вхолостую, он обнаружил, что сэндвич кончился. Обеденный долг выполнен. И тут, словно долгое сверление взглядом наконец подействовало на онемевший «блэкберри», позвонил Майк Крониш. При виде высветившегося на дисплее номера у Тима быстрее забилось сердце. Точно так же, как почти двадцать пять лет назад, когда звонок от старшего партнера — пусть даже по самому пустяковому поводу — означал для младшего юриста судьбоносную возможность отличиться.

— Алло? — произнес он, едва шевеля губами и сам не узнавая свой голос.

— Что такое ты мне положил на стол, Тим?

— Это кто? Ты, Майк?

— Ходатайство об упрощенной процедуре. Ты написал?

— Ты его посмотрел? Я оставил у тебя на столе.

— Кто его сочинил?

— Я.

— Зачем?

— Затем. Ты его прочитал?

— На кой?

— То есть как, на кой?

— На кой черт Киблеру упрощенка? Кто в здравом уме…

— Стратегический ход.

— Какой еще ход?

— Я слежу за делом, Майк. Я изучил его вдоль и поперек. Мы оба знаем, что рано или поздно понадобится.

— Что-что мы знаем?

— Рано или поздно тебе понадобится составить ходатайство об упрощенной процедуре, а кто его составит лучше меня?

— Во-первых… — начал Крониш, откашливаясь. — Во-первых, ты льстишь себе, считая, что изучил Киблера вдоль и поперек. Киблер — это, в основе своей, споры о достоверности, и ни один судья не разрешит упрощенную процедуру по спорам о достоверности. Во-вторых, если ты так хорошо знаешь Киблера, тебе известно и заявление Эллисона, а если оно тебе известно, то ты в курсе: никаких ходатайств об упрощенке. В-третьих, во Втором округе в прошлом году слушалось дело Хорвата, а это — если заменить швейцарцев на Израиль, — тот же Киблер, и Второй округ решил, что нет, в подобных делах — никакой упрощенки.

— Я забыл про Эллисона, — признался Тим.

— А Хорват?

Про дело Хорвата он впервые слышал. Наверное, процесс пришелся как раз на то время, когда он выпал из обоймы.

— И про Хорвата забыл.

— Подставь туда израильтян, и получишь Киблера в чистом виде, то есть теперь на такие дела появился прецедент, по которому упрощенку не дают. Какая тут может быть стратегия?

— Я думал, они разные.

— И в-четвертых, ты в моей команде не состоишь, Тим. Вроде как да, а на самом деле нет. Тебе ясно?

— Майк…

— Ты меня слышишь, Тим?

— Мне теперь до конца жизни ходить в штатных юристах, если я останусь в «Тройер»? Или все же есть какой-то способ отвоевать себе прежнюю должность? Я хочу на прежнее место, Майк. Я уже здоров. У меня имеется опыт, имеется клиентура. Мне всего-то нужно знать, есть ли надежда.

Молчание в трубке было пыткой.

— Говоришь, что знаешь дело Киблера?

— Вдоль и поперек, Майк.

— Черта с два, как показывает ходатайство. Так что давай все останутся на своих местах, ага?


Он долго сидел за хлипким зеленым столиком в Брайант-парке. Обидно не было. Чем больше он думал о случившемся, тем легче становилось на душе. Он вспомнил старого бодхисатву, к которому обращался много лет назад, — тот советовал не сосредоточиваться чрезмерно на входящей информации. Целое утро угроблено на ожидание отклика от Майка Крониша насчет прошения, изначально бывшего искусством ради искусства, чья чистота теперь опорочена. Наполненное беспокойством утро, укравшее прямо из-под носа радость текущего дня. Беспокойство заставило его выпасть из жизни, и это именно сейчас, когда он пытается не забыть — по мере того, как выветривается из памяти комната с больничной кроватью и возрождаются прежние стремления и заботы, — как из нее не выпадать. Подсунув ходатайство Кронишу и прилипнув к «блэкберри» в ожидании высочайшего благословения, он загнал себя в ступор, в киберсостояние, где жизнь — от которой он так долго был отрезан во время болезни — снова проходила мимо, отвергнутая ради призрачной награды в виде телефонного звонка или письма, что принесут лишь разочарование. Нужно взять себя в руки — иначе вновь увязнешь в этой трясине. Завтра возвращается Джейн. Он ей нужен. Как бы он заботился о ней, назначь его Крониш партнером вот прямо сейчас? Он бы только и делал, что проверял «блэкберри» по пятьсот раз на дню. И что это за жизнь?

Размышляя так, он словно очнулся. Поднялся ветер, и обмороженные нервы загудели, будто замерзшие колокола. Чахлое солнце чертило тени и тут же их стирало. «Господи, — подумал Тим, — уже, оказывается, половина второго».

Он встал и зашагал к тротуару, снова хрустя опавшими листьями, но теперь, прозрев, увидел свою ошибку. Это никакие не листья, а мертвые пчелы. Тим попробовал переступать через них, но они усеивали всю дорожку тонким слоем. Поредели только ближе к улице. Он изумленно обернулся, окидывая взглядом сотни, тысячи хрупких полосатых телец. Даже здесь, в городе, где абсурдные картины встречаются на каждом шагу, эта тянула на первое место.

11

Вскоре после возвращения в «Тройер» и ужина с Фрэнком Тим навестил Хоббса в тюрьме. Из всех дел, которые болезнь потребовала отложить на потом, именно это — самое безотлагательное — ему меньше всего хотелось выполнять. Встреча прошла из рук вон плохо.

Заключенный, лишившийся костюма с галстуком и резко постаревший, говорить не пожелал. Он молча сидел за перегородкой из армированного стекла в оранжевом комбинезоне с короткими рукавами, обнажившими волосатые руки. Тим впервые увидел заметные седые завитки, долгие годы скрывавшиеся под пиджаками, и у него сжалось сердце от этого микроскопического разоблачения. Голова Хоббса тоже выглядела по-другому: краска с волос смылась, оставив тусклые пегие венчики, похожие на комки одуванчикового пуха. С королевским презрением заключенный взял переговорную трубку, поднес к уху и уставился на Тима стеклянными глазами, подавшись вперед и не произнося ни слова. Тим заговорил сам, теряясь в догадках: чем продиктовано поведение собеседника? Злость на него лично заставила Хоббса утратить дар речи или бывший подзащитный попросту настолько оглушен случившимся, что ему сейчас не до светских бесед? Однако альтернативы не осталось — только идти напролом, тем самым тоже отбывая часть наказания.

Он признался, что рака у Джейн нет и не было. Что враньем он прикрывал собственное недомогание. Что заболел перед самым судом, и, повинуясь гордыне, попытался скрыть свою слабость. Скрывать приходилось даже в мелочах, иначе ему настал бы конец. И хотя недуг одолевал его уже не первый раз, он перепугался до смерти — боялся подвести Хоббса в ответственный момент, да, и это тоже, но больше всего боялся упустить карьеру. В первую очередь дрожал за собственную шкуру, потом за Хоббса — ему важно было признаться в этом сейчас.

— У меня был выбор, — сказал Тим. Хоббс сверлил молчаливым непроницаемым взглядом две аккуратные дыры в стекле, которые уже должны были задымиться. — Я мог с самого начала отказаться от дела и положить все силы на то, чтобы приобщить Майка Крониша. Добились бы мы в таком случае оправдания? Неизвестно. Добился бы я оправдания для вас, если бы не болезнь? Какое-то время я не сомневался в ответе. Но на самом деле нет, я не знаю. Я отучился от категоричных заявлений.

Прежде Тим считал Хоббса невиновным в преступлении, однако человек по ту сторону стекла, застывший восковой статуей с ледяными глазами, этот человек легко мог кого-нибудь зарезать.

— Он был у вас в руках, — раздался в трубке голос Хоббса.

— Что?

— Он был у вас, — монотонно повторил Хоббс.

— Кто был?

— Тот, кто убил Эвелин. Он был у вас.

— Вы имеете в виду человека с ножом?

— Он был у вас.

— Можем ли мы утверждать наверняка, что именно он ее убил?

— Он был у вас, а вы его упустили. Он стоял прямо перед вами, и вы его упустили.

— Хоббс, я не знал тогда…

— Единственный, кто мог бы меня оправдать. Вы дали ему уйти.

— По-моему, вы слишком большие надежды возлагаете на…

— Вы должны были его схватить, — повысив голос, перебил Хоббс. — Почему вы не схватили этого ублюдка? Он единственный знает, кто ее убил. Он сам ее убил! А вы дали ему улизнуть! Почему вы его не схватили?

Хоббса не интересовали признания и покаяния Тима. Он винил своего адвоката лишь в одном — и эта навязчивая идея распирала его изнутри, словно он вынашивал ее долгие годы. Тим слышал его теперь и без трубки, через стекло.

— Отвечайте!

— Мне кажется, вы преувеличиваете роль этого человека. Пока не доказано, что именно он ее убил.

— У него было орудие.

— Вероятное орудие.

— Вероятное? Вероятное?!

Вопли заключенного привлекли внимание надзирателя, стоявшего у стены.

— Как вы могли его упустить? Как вы могли уйти? На него была вся моя надежда! А вы его упустили! — Хоббс встал, не выпуская трубку из рук. — Вы дали ему уйти! — Он начал молотить трубкой по стеклу. — Вы упустили его! — К нему кинулся надзиратель. — Вы упустили его!

Под стук трубки о стекло надзиратель обхватил Хоббса за пояс и приподнял. Полетел в сторону стул, откинутый брыкающейся ногой. Один из ударов пришелся по стеклу. Хоббс изо всех сил цеплялся за трубку, пока не порвался провод, и они с надзирателем чуть не повалились на пол. «Он был у вас!» — неслись сквозь стекло крики Хоббса, который напоследок успел швырнуть трубкой в перегородку, когда надзиратель уже выволакивал его за дверь. Крики постепенно удалялись. «Он был у вас! Был! Был! Был!»

12

Когда она успела из любительницы выпить бокал хорошего вина за ужином превратиться в полуночницу, которая жжет свет на кухне в четыре часа утра? Попытки уловить переломный момент ничего не дали. Ее тихую мирную жизнь точит изнутри алкоголь. Кто бы мог подумать? Если у тебя предрасположенность — гены или отсутствие нужного фермента, нужно быть начеку, иначе быстро покатишься по наклонной. Четыре утра, а она копается в сумочке в поисках сигареты. Что происходит? Она не такая. Но нет, именно такая. Банальнейший, избитый сценарий — когда такое творится не с тобой. Когда с тобой, это не клише, не сценарий, а твоя собственная, самая настоящая жизнь, только в обнимку с бутылкой. Алкоголь подкрадывался сзади и бросал ее на колени. Она не ожидала удара, но именно так и происходило — он нападал со спины. Быть пьяницей несложно. Ты оглядываешься на дорожную аварию в зеркало заднего вида и вдруг понимаешь, что помятая машина — твоя собственная. Ты приближаешься к тому самому перекрестку, на котором произошло столкновение. И когда переводишь взгляд с зеркала на дорогу — БАЦ! Ты снова врезалась. И снова оглядываешься на аварию в зеркало заднего вида. Оказывается, тебе всю жизнь нужно было остерегаться алкоголя. Кто же знал?

Никакой случайности здесь нет. Она сама к этому пришла, пусть и неосознанно.

Приковав Тима к кровати, она вызвала Бекку: «Приезжай домой присматривать за отцом. Теперь твоя очередь». Словно он был ей ребенком, а не мужем. Словно это Бекка приносила клятвы у алтаря, а не она. Бекка не поняла. «Что случилось, у тебя какие-то дела?» Нет, дел у нее не было. Уже который месяц. Она не ходила в кино, не встречалась с подругами, не записывалась к стоматологу. Даже к почтовому ящику не вылезала. Почту забрала Бекка, когда приехала. И Бекка чуть ли не за волосы отволокла ее к доктору Багдасаряну. «Когда мы с ней успели поменяться ролями?» — не переставала спрашивать себя Джейн. Бекка велела ей поставить бокал и садиться в машину. Позвонила с занятий и записала ее на прием. Доктору хватило одного взгляда, чтобы определить у Джейн депрессию и выписать рецепт. Но ей не требовались никакие рецепты, ей требовалась жизнь, начать все заново, с чистыми зубами и свежим бельем. Рецепт она, разумеется, взяла. Аптечное средство и смена режима не повредят.

Однако месяц спустя она по-прежнему названивала Бекке. «Приезжай немедленно. Мне нужно прокатиться». — «Прокатиться?» — «Да, прокатиться». — «Куда ты собралась?» Хороший вопрос. Когда ты садишься за руль просто ради самой езды, тебе все равно, куда ехать. Едешь и все. Это она и прокричала в трубку. Когда она вот так взрывалась, звонила среди ночи, плакала, перезванивала по несколько раз подряд, Бекка сменяла ее, и Джейн отправлялась колесить. Откуда, интересно, у всех этих героев газетных и журнальных историй столько внутренних ресурсов? Чтобы встречать жизненные невзгоды лицом к лицу и прочее, и прочее?

Возвращаясь домой, Джейн выпивала и укладывалась спать. Пила, чтобы заснуть, просыпалась, чтобы выпить. Тим справился бы куда лучше, окажись он на ее месте. Бекка, и та лучше справляется. Кто бы мог предположить, что все так выйдет? Что Бекке придется взрослеть рядом с заточенным в комнате отцом, пока мать пьет и дрыхнет.

В первую свою отлучку Джейн доехала до Стэмфорда, Коннектикут. Меньше часа езды. Там она зарулила в ресторанчик «Бенниганс» — сама не зная зачем. Думала перекусить, а потом двинуться дальше на север. Время как раз было обеденное, поэтому столики оказались заняты, и она устроилась у барной стойки. Просто подзаправиться перед дальнейшей дорогой. А вместо этого напилась. Она просидела у стойки весь день. Уже и бармен сменился, а она все сидела. Наконец она попросила нового бармена вызвать ей такси. Уставшие пьяные ноги отказывались выходить на парковку. Может, удастся уговорить кого-нибудь ее донести? Когда появился водитель, и бармен сообщил, что такси подъехало, Джейн сползла с табурета, подхватила сумочку и прошагала к выходу сама, но, сев в машину, не знала, что сказать. «Может, в гостиницу?» — наконец сообразила она. Водитель отвез ее в «Холидей Инн» и помог зайти внутрь. Потом помог заселиться и проводил до номера.

Джейн проснулась около полудня, не имея ни малейшего представления, где находится. Да, она не спит, да, это гостиница, но в каком городе? Она вышла в соседнюю кафешку, и когда в голове после кофе слегка прояснилось, вспомнила про «Бенниганс». Тогда она вернулась в гостиницу и вызвала такси. Водитель оказался тот же. Только она его не узнала. «Обратно в „Бенниганс“?» — спросил он. Джейн поинтересовалась, бывают ли у него перерывы, и он ответил, что сидит за рулем по двадцать часов в день, зарабатывая на удаление зуба.

Он отвез ее обратно в «Бенниганс». Джейн окинула взглядом стоянку, но своей машины не обнаружила. Водитель позвонил приятелю из муниципалитета — ну да, автомобиль как пить дать эвакуировали, на этой парковке запрещено оставлять машины на ночь. Он предложил помочь, но Джейн поблагодарила, расплатилась и ушла в ресторанчик думать. Время опять близилось к обеду. Она заказала бокал, потом еще. Дневной бармен снова сдал ее с рук на руки ночному, и Джейн второй день подряд напилась в стэмфордском «Бенниганс». Она просидела там еще пять-шесть часов, пока Тодд не вызвал ей такси. Тоддом звали ночного бармена. Снова приехал тот же водитель. Невероятно. Она проторчала тут весь его пересменок. Человек спит по три часа в день, в поте лица зарабатывая на стоматолога. И что, бежит он от своих обязанностей? Едет к ней в город, чтобы надраться? Просто диву даешься, какие у людей внутренние ресурсы… «Обратно в „Холидей Инн“?» — спросил водитель. Она вернулась в гостиницу. Та же администратор за стойкой, тот же номер, что и вчера. Тот же водитель на следующее утро. «Обратно в „Бенниганс“?»

Она попросила его помочь вызволить машину со штрафстоянки и поехала домой. Понедельник на дворе, Бекка и без того уже пропустила утреннюю пару. Так прошла первая отлучка Джейн.

Стэмфорд как нельзя лучше подходил для втаптывания себя в грязь и бегства от самоуважения. Лишняя роскошь вокруг только мешала бы, напоминая о том, что Джейн вполне по карману избежать ненужных страданий. Ее более чем устраивал «Бенниганс» — безликий сетевой ресторанчик при безликом торговом центре. Будь это настоящий бар, в нем толкались бы настоящие люди — бессменные бармены, бессменные завсегдатаи. «Второй дом», как говорится. А тут за два-три месяца она ни разу больше не застала за барной стойкой Тодда. Вместо него были Ренелл, и Дейрдре, и Ева. Были Джерри и Рон. Они вроде бы знают ее, а на самом деле — нет. Люди приходят и уходят. Анонимность, идеальная обстановка для морального разложения. И «Холидей Инн» идеальна по тем же причинам. Сперва Джейн заселялась в номер, чтобы поставить машину на стоянку, затем звонила Эмметту. Эмметтом звали таксиста. Он заезжал за ней и отвозил в «Бенниганс». Там она пила джин «Танкерей» с клюквенным соком. Потом вызывала Эмметта, и тот доставлял ее обратно в гостиницу. Он работал по двадцать часов в день, потому что деньги требовались без конца. Кроме больных зубов у него была еще язва. И высокое давление. Постоянно приходилось на что-то откладывать или гасить уже взятые кредиты. Страховка ему не полагалась, а оплатить то, что никакая страховка не покроет, не хватало денег. Джейн записала его телефон, и в тех редких случаях, когда она попадала на чью-то чужую смену, Эмметт подвозил ее на собственном «Шевроле Люмине». Он заботился о клиентке, которая сама о себе не позаботиться не могла.

— Зачем вы так с собой? — спросил он как-то раз, провожая ее в номер.

— Муж.

— Что муж?

— Муж дома. Болеет.

— Чем?

— Чем? Чем болеет? Ха-ха-ха-ха-ха! — закатилась Джейн. — ХАХАХАХАХА!

— Думаете, так ему станет легче? — спросил Эмметт, когда хохот наконец стих.

— Мне вот становится.

Она предает мужа. Пусть она ни с кем не спит, ни с кем ему не изменила, но это лишь потому, что пить проще. Вот и все. Выпивка дает силы ухаживать за ним в остальное время. Но что здесь такого уж сложного? Он пристегнут к кровати. Она может уйти, когда пожелает, — и она уходила, раз за разом. Она притерпелась к его крикам. Выпить побольше — и почти не слышно. Она плохо ухаживала за пролежнями. Она засыпала посреди фразы, когда читала ему вслух. Ее не оказывалось рядом, когда ему хотелось поговорить. Она куда чаще общалась с бутылкой, чем с ним. Да, она его не бросила, ага. Она ни с кем не спала — подумаешь, подвиг…

Когда она не ездила в «Бенниганс», то шаталась по дому. Из комнаты в комнату, чувствуя, как давят со всех сторон стены. Зачем они с Тимом покупали такой большой дом? Чтобы растить Бекку, понятно, но до каких размеров, спрашивается, должен был вырасти ребенок? Неужели они не понимали, как быстро пролетят восемнадцать лет? Не догадывались, как одиноко будет в опустевшем огромном доме? Когда Тим спал или Джейн старалась не замечать его, она бродила из комнаты в комнату, считая кровати. Восемь штук в общей сложности — включая больничную, раздвижной диван и односпальный матрас в подвале. Откуда у них столько кроватей? Для кого это все? Непонятно. Джейн знала только, что по крайней мере семь в ее распоряжении. Больше тут никого нет. Были бы живы его или ее родители, были бы у него или у нее братья с сестрами… Но ни у кого никого нет, и все давно на том свете. Можно хоть неделю подряд каждую ночь менять спальные места. А Тиму нужна одна-единственная кровать, и больше он пока нигде спать не может. Джейн в каком-то смысле завидовала. Ей нравился номер в стэмфордской «Холидей Инн». Просторный, зато всего одна кровать. Если придвинуть к ней стул, письменный стол, комод и кресло, то номер сразу уменьшится. Она двигала мебель, нажравшись до синевы, и с нее всегда брали штраф за перестановку, но дело того стоило. После перестановки номер с одной кроватью принимал идеальные для Джейн размеры.

Однажды вечером в «Бенниганс» она посчитала людей у барной стойки. Три парочки, она сама и бармен. Итого восемь. Тут Джейн понесло. Встав на подножку табурета, она громко шлепнула по стойке ладонью. Все обернулись.

— Я смотрю, нас здесь восемь, — сообщила она совершенно незнакомым людям. — Восемь человек за этой стойкой, а у меня дома восемь кроватей. — Подскочившая барменша попросила ее говорить потише. Джейн запамятовала, как ее зовут. Ева, кажется. — И я приглашаю вас всех к себе ночевать, потому что у меня для каждого найдется спальное место. Поедем ко мне! Здесь минут двадцать… нет, сорок… около часа — не знаю, в общем. — Она говорила и говорила, пока не пришел управляющий и не попытался ее усадить, но Джейн не желала усаживаться. — Не затыкайте мне рот! — Управляющий переглянулся с барменом и начал извиняться перед остальными гостями. — Вы не заткнете мне рот, не надейтесь! — разорялась Джейн. — Я приглашаю всех этих замечательных людей к себе ночевать!

Следующее, что она помнила, — как Эмметт вытаскивал ее из женского туалета, где она заснула на полу. Положив голову на стульчак. Больше ее в «Бенниганс» не пускали. С этих пор Джейн переместилась к барной стойке во «Фрайдис».

13

После ланча в Брайант-парке Тим на работу не пошел. Вместо этого заглянул в магазин мужской одежды за пальто и парой перчаток. Солнце с каждым днем грело все слабее, после полудня уже становилось зябко. Продавщица срезала этикетки с пальто, и Тим отправился дальше прямо в нем. Теперь он шагал увереннее. Он может позволить себе роскошь свернуть с дороги когда пожелает и купить пальто — это ощущение свободы он будет ценить вечно.

Он заскочил в бар на углу. Витрину закрывала тонкая ажурная решетка, больше подходящая клуатру какого-нибудь монастыря. Блаженно, словно опуская натруженные ноги в горячую ванну, Тим взгромоздился на табурет. Жажда пива мучила во время обострения почти так же сильно, как невозможность съесть кебаб. Город превращался в сплошную вереницу баров и ирландских пабов, погребков, пивных террас, закусочных, бильярдных, спорт-баров с мигающими вывесками, винных баров, гостиничных баров с интимным приглушенным светом и декоративным водопадом на перегородке, гавайских баров, ночных клубов, ресторанчиков и прочих питейных заведений, включая обычные супермаркеты, где пивную бутылку упакуют в бумажный пакет… Ни в один из них он не мог зайти. Как он ненавидел всех этих людей за окнами, рассевшихся с едва начатой кружкой в руке!

У другого конца стойки тянул пиво рабочий-поденщик, куря сигарету в нарушение всех городских правил и шушукаясь с наклонившейся к нему барменшей. Наконец девушка оторвалась от беседы и подошла к Тиму. Пока он выбирал, она облокотилась на стойку, а когда наконец определился, оттолкнулась от нее, словно в упражнении на жим, и подставила кружку под кран. Темное, гранатового оттенка, пиво словно светилось изнутри. Крошечные пузырьки вскипали шапкой пены сантиметровой толщины. Тим поднес кружку к губам и отхлебнул.

Совсем другое дело. Это уже похоже на жизнь.

Барменша вернулась узнать, не повторить ли заказ.

— Заметили, сколько вокруг пчел в последнее время? — поинтересовался Тим.

— Пчел?

— Ну да, насекомые такие.

— Не обращала внимания.

— В Брайант-парке их трупиками весь тротуар усыпан. Они всегда так рано по весне появляются, не знаете? И как они вообще зимуют?

— Понятия не имею. Я в пчелах не спец. Стив, ты что-нибудь знаешь о пчелах?

— О пчелах? — отозвался рабочий.

— Насекомые такие.

— Знаю. Они мед дают, — последовал исчерпывающий ответ.

— Ну не зайка, а? — подмигнула Тиму барменша и поплыла на противоположный конец стойки.


Обсуждая пристрастие Джейн к выпивке, они с Тимом не опускались до взаимных упреков, в которых погрязло бы обсуждение менее важных вещей. И этот нейтралитет только все усложнял. В привычную семейную обстановку вкралась отчужденность. Они лежали в кровати, понимая, что предстоит разговор, но никак не решались начать, словно обсудить предстояло не очевидные шаги к избавлению Джейн от самовольного пьянства, а призрачные шансы борьбы с хождениями Тима. Они проникали в тайну друг друга, и в эти минуты напряженного молчания между ними возникала куда более невозможная тайна — их сплоченность, готовность пережить непонятные перекосы в судьбе другого, привязанность, которая, несмотря на непреодолимую разобщенность, еще жива. Привязанность эта не имела никакого отношения ни к возрасту и привычке, спаявшим их воедино, ни к болезни, выбившей их из колеи. Они смотрели в будущее, а не в прошлое.

— Я не хочу ехать, — сказала наконец Джейн.

— Это ненадолго, ты быстро поправишься.

— А ты что будешь делать?

— Ждать тебя. Навещать.

— Зачем?

Она казнилась за то, что подвела его. Бекка и то справилась бы лучше, сокрушалась Джейн. Тим на ее месте показал бы чудеса самоотверженности. Ну уж нет, перебил он. Если она собралась искать виноватых, то пусть и его посчитает. Да, он не нарочно обрек семью на все это, но отсутствие умысла — не оправдание. Он все равно виноват, даже если его вина лишь в факте рождения на свет и последующей болезни — с таким же успехом можно винить и Джейн, и всех вокруг, потому что такова цена человеческого существования, которую платит каждый.

— А потом мы поедем куда-нибудь в отпуск, — пообещал Тим. — Куда бы ты хотела?

— Ты часто меня будешь навещать?

— Столько, сколько позволят.

Часы посещений длились с шести до девяти, и Тим часто уходил с работы пораньше, чтобы провести время с Джейн, прежде чем ехать домой.


Зазвонивший «блэкберри» вернул Тима обратно на табурет у барной стойки.

Голос Массерли в трубке — этот срывающийся, словно на пороге полового созревания, клоунский фальцет — моментально убил все благие намерения наслаждаться жизнью и пробудил острую тоску по старой работе. Тим даже не заметил, как это произошло. Крапчатая отполированная локтями барная стойка, красное дерево, батарея бутылок, выстроившихся перед мутным зеркалом, словно королевская рать, — все это разом померкло, когда зазвонил телефон.

— Тим, это Кайл Массерли.

— Да?

— Я насчет ходатайства на упрощенное рассмотрение по Киблеру.

— Откуда вам про него известно?

— А что, разве Крониш не звонил?

— Откуда вам известно про ходатайство, Массерли?

— Они поручили его мне.

— Кто — они?

— Они просили меня его подшлифовать. Нет, сами понимаете, дело не в том…

— Что подшлифовать?

Тим напряженно слушал, заткнув второе ухо пальцем, чтобы заглушить музыку в баре, и на какой-то миг ему показалось, будто Массерли нажал кнопку отключения динамика.

— Вы что, звук отключили, Массерли?

Вместе с голосом сопляка в трубке снова послышался офисный шум.

— Да, подчистить слегка. Завтра хотят его подать.

— Судье?

— Но ведь, по правде говоря, там никаких доработок и не требуется.

— Они хотят подать ходатайство судье?

— Завтра. Я только что созванивался с…

Тим замер между стойкой и табуретом, пытаясь разобрать, что говорит Массерли.

— С кем, еще раз? Массерли?

— …одобрили.

— Это ходатайство составлял я, — уточнил Тим.

— Поэтому я и звоню. Лавры должны достаться вам, а не мне.

— Крониш сказал, что упрощенка в данном случае исключена.

— А как вам пришла в голову эта гениальная идея…

Тиму послышался взрыв хохота на фоне, и тут Массерли снова пропал. Опять связь прерывается. А может, и нет. Юристы частенько во время звонка держат палец на кнопке выключения звука, чтобы без помех поливать грязью оппонента.

— Вы снова отключили динамик? У вас там кто-то рядом сидит?

— Отключил? Я спрашивал, как вы догадались ходатайствовать об упрощенке по Киблеру на фоне прецедента с Хорватом. Это же гениально! Похоже, вы знаете дело Хорвата от и до, судя по тому, как тонко вы проводите различие…

На заднем плане снова захохотали, но телефон уже вырубился.

14

После возвращения к жизни у него образовалось еще одно занятие — привести в порядок свое многострадальное тело. Тим ходил в русско-турецкие бани на Десятой улице, недалеко от Томпкинс-сквер-парка, и грел кости в парной. Ушат холодной воды на голову реанимировал истрепанные нервы. Ему здесь нравилось, хоть он и выглядел анорексичным доходягой на фоне остальных — шерстистых здоровяков иммигрантского вида, расхаживающих голышом по раздевалке, потому что пивные животы и мясистые причиндалы никак не прикрывались фиговым листком, который здесь выдавали в качестве полотенца. Тиму было все равно. Он давно забыл о самолюбии. Самолюбие — привилегия тех, кому неведомы компромиссы долгой болезни. Он лишь слегка стеснялся ампутированных пальцев на ногах.

В бани вело такое же обшарпанное, как и сотни других в Нью-Йорке, красное крыльцо. Двойные двери венчала надпись «Бани на Десятой» в полукруглом окне. Выходящий из помещения посетитель придержал створку, пропуская Тима внутрь, тот кивком поблагодарил за любезность, но, не дойдя до регистрационной стойки, вдруг застыл как вкопанный. Бросил на пол спортивную сумку и, развернувшись, помчался на улицу.

Посетитель удалялся на восток, в сторону авеню А, и уже раскрывал прозрачный зонт, расписанный под карту мира. Через миг голова и плечи скрылись под зонтом.

Нужно подобраться поближе, посмотреть как следует, удостовериться, что это тот самый человек с Бруклинского моста. Сбежав со ступенек, Тим пересек улицу. Он все никак не мог привыкнуть обходиться без ампутированных пальцев при быстрой ходьбе, машинально пытаясь опираться на их фантомы. Добравшись до перекрестка раньше преследуемого, он притормозил, чтобы посмотреть, в какую сторону тот свернет. Тот подождал, пока проедут машины и начал переходить авеню А. Тим пошел следом за ним в парк.

Держась на некотором расстоянии, он шагал за незнакомцем по извилистой дорожке мимо скамеек и огороженных деревьев. Ближе к Седьмой улице Тим ускорил шаг. Обогнав преследуемого метров на десять, он развернулся и пошел ему навстречу. Лицо мужчины по-прежнему скрывал наклоненный вперед зонт. Придется заговорить, иначе не посмотришь.

— Простите…

Мужчина поднял голову. То же самое вытянутое отрешенное лицо, та же ямочка на подбородке, длинный заостренный нос с горбинкой. Резко опустив зонт, мужчина поспешно зашагал прочь.

Они добрались до Седьмой улицы. Теперь они шли бок о бок, как тогда, на Бруклинском мосту.

— Эй! — окликнул Тим, но человек не реагировал. Тим постучал по зонту, а когда и это не подействовало, крепко ухватил зонт за ручку. — Эй, я к вам обращаюсь!

Человек выдернул зонт.

— Что вам нужно?

— Я вас знаю.

— Попрошайничаете? У меня нет мелочи. Найдите работу.

Вскинув зонт над головой, человек пошел дальше.

— Эй, не уходите!

Тиму пришлось поторопиться, чтобы не отстать. Он оглянулся в поисках других прохожих, но, кроме них двоих, на улице никого не было. Город словно вымер.

— К кому-нибудь другому приставайте. Нет у меня мелочи.

— Я вас знаю, — повторил Тим.

— А вы определенно не в себе.

Тим попытался ухватить человека за руку, но тот одним ловким движением вывернулся и отскочил на пару шагов. Отброшенный зонт закрутился на тротуаре волчком.

— Отстаньте от меня! — выкрикнул преследуемый на всю улицу, едва заметно напружинив спину и слегка сжимая кулаки.

— Вам что-то известно об убийстве Эвелин Хоббс, — проговорил Тим. — Полиция хочет с вами побеседовать.

— Хорошо! — снова повысив голос, воскликнул мужчина. — Забирайте зонт! Только оставьте меня в покое.

Подобравшись боком к перекрестку, он выставил руку, подзывая такси, но как раз сейчас ни одной машины на улице не оказалось, если не считать припаркованных у тротуара.

Тим осторожно приблизился.

— Я вас не отпущу.

— Вы маньяк! — закричал мужчина.

— Я отведу вас в полицию.

Наконец вдалеке показалось такси. Человек взмахнул рукой.

— Не подходите! — предостерег он Тима.

Тим сделал еще шаг.

— Я не дам вам уехать.

Такси подрулило к тротуару. Еще секунда, и тогда ищи его свищи, этого загадочного типа. Тим успел ухватить его, когда тот уже тянулся к ручке — сграбастал за пояс и повис на плечах. Мужчина резко развернулся и приложил Тима об дверцу такси, да так, что вышибло дух. Откуда такая дикая сила в этом тщедушном теле? Чувствовался тренированный прием и рассчитанный удар. Тим, пришпиленный к дверце, глотал воздух ртом. Таксист вышел наружу, но так и застыл, таращась на происходящее. Тим уговаривал себя продержаться совсем чуть-чуть, пока не вызовут полицию. Полиция заберет обоих, установит личность этого типа и наконец посадит его под замок. Но тут Тим почувствовал, как ноги отрываются от земли. Броском через плечо тип швырнул его на тротуар, и Тим обрушился со всего размаху на асфальт, очутившись наполовину на проезжей части.

Нависнув над ним, человек сдавил ему щеки двумя пальцами, словно разъяренная мамаша, и пробуравил взглядом насквозь.

— Забудь меня, — прошипел он, — или твоей жене с дочкой конец. Ясно?

— Да.

— Забудь меня!

— Хорошо.

Тим долго смотрел в затянутое облаками небо. Двигались только глаза, невольно моргая, когда слишком близко приземлялась дождевая капля. Наконец кто-то подошел.

— Куда он делся? — спросил Тим.

— С вами все в порядке?

— Куда делся этот человек?

Прохожий посмотрел по сторонам.

— Какой человек?


Тим снова обратился к Фрицу Вейеру. Тот показал портретный набросок владельцам бань, но изображенного на нем человека никто не опознал. Тим велел Фрицу продолжать поиски. Наверняка этот тип живет где-то поблизости. Про странно опустевшие улицы в момент их неожиданной встречи Тим умолчал.

15

Подробности заявления Эллисона Тим выудил из памяти еще в баре. И чем, спрашивается, оно может воспрепятствовать упрощенной процедуре по Киблеру? Споры о достоверности тоже еще под вопросом. А что до Хорвата, даже если там действительно прецедент, то лазейка всегда найдется.

Но хохот за спиной Массерли? Померещилось или действительно смеялись над ним, Тимом?

Как раз это он и собирался выяснить по возвращении в офис. Такси притормозило на светофоре. С остановившегося рядом мусоровоза спрыгнул рабочий в ярко-желтых перчатках, подтащил выставленный на углу здания зеленый бак к погрузчику и дважды вытряхнул в кузов, откатил бак обратно и с той же равнодушной миной снова примостился на своей подножке.

Вот ведь колесит человек по всему городу, подумалось Тиму, а наверняка ничего кругом не замечает. Оттрубит свои восемь часов с мусорными баками, и домой. В памяти остается только липкая вонь и тяжелые контейнеры. Так жить нельзя. По-хорошему, чтобы впитать жизнь сполна, нужно встать на четвереньки и продвигаться шажок за шажком, периодически припадая ухом к земле.

Тогда почему он сам раскатывает на такси?

— Можете меня здесь высадить? — попросил он водителя.

Расплатившись, Тим вышел на тротуар. До офиса было еще порядочно. Он остановился в своем новом пальто на углу улицы и поплотнее натянул перчатки. По противоположной мостовой шли люди, мимо неслись машины — бесперебойное нестихающее городское движение. Тим стоял не шевелясь. Весенний снег сыпался на плечи, словно крупа. От налетевшего порыва ветра заслезились глаза. Щурясь, Тим вглядывался в здание напротив, одетое в зеленые строительные леса. Над входом с вращающейся дверью полоскались на ветру три флага, чуть поодаль толпились изгнанные курильщики. На этой стороне улицы ворковали снующие под ногами голуби. Полная латиноамериканка с рекламными щитами на груди и спине молча раздавала листовки на скидки в магазине мужской одежды. Из тележки продавца кренделей тянуло едким запахом раскаленного металла.

Может быть, ему разрешили вернуться не из сострадания, а наоборот, из мести? Зная, что нет более мучительной пытки, чем сидеть на тупиковой должности и смотреть, как ежедневно уплывают из-под носа интересные дела.

Он двинулся в сторону Вест-Виллидж. Немного посидел на крыльце браунстоуна — типичного нью-йоркского здания из бурого песчаника. Солнце поспешно скрылось за домами и, кажется, улепетывало из города вовсе, роняя обрывки лучей на ходу. Голый кирпич, цементные ступени, кованая калитка, жестяные мусорные баки, решетки на окнах первых этажей — все дышало вечерним холодом. Стоящие у тротуара машины, и те выглядели озябшими.

На крыльцо дома напротив вышла женщина и, встав в дверях, попрощалась за руку с вышедшей следом супружеской парой. Когда супруги удалились, она окинула взглядом улицу в обе стороны, словно дожидаясь кого-то еще. Тим заметил наклеенный под окнами плакат «Продается».

Он перешел дорогу и заговорил с женщиной, представившись партнером из «Тройер и Барр». Громкое название сработало, его сразу же пригласили посмотреть квартиру. Подтянутая, элегантно одетая, риелтор вела заученный монолог. Пока Тим любовался видом из глубоко сидящих окон, она стояла позади, у камина, и рассказывала, периодически уточняя у самой себя: «Так… Что же еще?» Тим смотрел на темнеющую улицу, пока его собственное неподвижное отражение не заслонило заоконный пейзаж.

— Можно выключить свет? — спросил он.

Риелтор прошла в кухню, стуча каблуками по паркету. Комната погрузилась в темноту, и отражение в стекле пропало. Освещенные окна через дорогу казались золотисто-янтарным лоскутным одеялом, наброшенным на бурый песчаник. Прохожие тянулись к своим бело-красно-коричнево-кирпичным домам неслышно, словно падающий снег. Тим решил позвонить Кронишу. Они его все равно не пустят назад. Но какая теперь разница?

— Замечательное расположение, — сказал он риелтору.

16

Джейн стояла между высокими белыми колоннами портика, дожидаясь, пока Тим уложит ее сумку в багажник. Переменчивая погода со вчерашнего дня успела наладиться, и день стоял теплый и ясный. Они проехали к воротам под сенью едва проклюнувшейся листвы.

— Хочешь, прокатимся? — спросил Тим.

— Куда?

— А, все равно. Я не знал, захочешь ты сразу домой или сперва посмотреть, что в мире делается. Ты ведь давно нигде не бывала.

Она не знала, как сказать ему, что не хочет домой. Она вообще, похоже, не готова уезжать из клиники. Здесь повсюду цветы и улыбки, уверенные голоса врачей, аккуратно подстриженные газоны. Здесь нет соблазнов, нет груза компромиссов и вины, здесь у нее всего одна комната с одной-единственной кроватью и жизнь упрощена донельзя — до элементарного выживания.

— Прокатиться можно, — согласилась она.

— И погода подходящая.

— Приятно, когда ветер в окно. Давно я не сидела в машине.

— Ты рада, что возвращаешься?

Джейн не ответила.

— Говори как есть, не стесняйся.

— Да. Очень.

Держась подальше от скоростных магистралей, они колесили по нумерованным шоссе, которые в городках обретали названия и превращались в улицы. Остановившись у заповедника, они поставили машину на парковку, прошагали по тропинке к обрамленному цветами озеру и застыли на берегу, слушая тишину.

— Давай окунемся, — предложил Тим.

— У меня нет купальника.

— Голышом.

— Средь бела дня?

— А кто смотрит?

Джейн оглянулась — действительно, никого. Ни в воде, ни на дальнем берегу. Зайдя за деревья, они разделись, повесили вещи на сук и молча вбежали в пронизанную солнцем воду, которая оказалась куда холоднее, чем на пробу пальцем.

— А-а-а, боже! — воскликнул Тим, в панике рванувшись к жене, которая уже тянулась к нему. Крепко обнявшись, они били ногами по воде, описывая круги, клацая зубами, растирая друг друга ладонями и гадая вслух, сколько они так продержатся. — Настоящая пытка.

— Бодрит, — заметила Джейн.

— Глупая затея.

— Твоя.

— Правда, глупая. Готова?

— Мы же только залезли.

Они помчались на берег, к вещам. Тим вытер жену своей майкой и, замерев, поцеловал ее грудь. Покрасневшие соски отвердели от холода, и Джейн, положив руку мужу на затылок, заставила его прижаться горячими губами покрепче. Опустившись на колени, он мягко прислонил Джейн спиной к дереву. Она раздвинула ноги, прижимаясь ягодицами к грубой коре, вцепилась в волосы мужа и не отпускала до самого оргазма.

В машине от них шел пар.

— Мне так этого не хватало! — признался Тим.

— Тебе не хватало? — переспросила Джейн, прижимая ладони к разгоряченным щекам. И расхохоталась.

Они катили вдоль воды, мимо причалов и туристических баз, проутюженных неделю назад первым в этом году ураганом, нагрянувшим раньше срока и превзошедшим все самые страшные прогнозы. На пристанях и пляжах не осталось живого места — в одном фешенебельном пляжном поселке им даже попался протараненный шхуной коттедж.

Они выехали на магистраль, ведущую к дому, но Тим проскочил мимо съезда.

— Ты пропустил съезд, Тим.

— Какие планы насчет работы? Вернешься? — спросил он.

— Не знаю. А что?

— Просто интересно.

На работу Джейн не хотела. Наверное, это лучший способ времяпровождения, достойное занятие, помогающее убить лишние часы, придающее жизни смысл и цель. Однако на самом деле Джейн не хотела заниматься ничем. Почему-то у нее сейчас не осталось ни одного жизнеутверждающего желания. И хорошо, что они пропустили съезд. Теперь можно катить до бесконечности куда глаза глядят.

— Наверное, да, — ответила она.

— Если вернешься, я тебе кое-что сосватаю.

— Сосватаешь?

— По знакомству.

— Мы что, в город едем?

— Скажи мне, только честно, — попросил Тим. — Ты очень хочешь домой?

— Это, наверное, последнее, куда я сейчас хочу.

— Почему же сразу не сказала?

— Но я ведь должна радоваться, что возвращаюсь.

— Если дом тебя не радует, никому ты ничего не должна.

В городе Тим остановил машину у пожарного гидранта и включил аварийку, но остался сидеть за рулем. Джейн ждала, что будет дальше. Развернувшись к ней, Тим объявил, что ушел из компании. Накануне подал заявление Кронишу, но, как оказалось, штатным юристам заявление подавать не обязательно, достаточно уведомить отдел кадров за две недели. Лишь теперь, услышав сенсационные новости, Джейн будто проснулась.

— Они бы все равно не приняли меня обратно по-настоящему, — объяснил Тим.

— А ты думал, примут?

— А на что я, по-твоему, рассчитывал?

— Я подозревала, что без партнерского статуса ты там работать не сможешь.

— Так и получилось, — признал Тим, открывая дверцу. — Пойдем.

Они вышли из машины. Тим отпер своим ключом входную дверь в браунстоуне, который Джейн видела в первый раз, потом дверь на этаже, а потом дверь в пустую квартиру.

— Она пока еще не наша, — уточнил он.

Джейн застыла на пороге. Тим вошел внутрь и привалился к стене, дожидаясь.

— Что все это значит?

Он жестом пригласил ее следовать за собой. Они прогулялись по квартире. Размером она была раз в десять меньше их загородного дома, но обладала шармом и настроением. Солнечные окна, паркетные полы, переоборудованная кухня, отреставрированные деревянные панели, старинная люстра и ванна на гнутых ножках радовали глаз. Тим провел жену в дальнюю комнату.

— Это спальня. Единственная.

Джейн обошла пустую комнату.

— А куда мы денем все наше барахло?

— А зачем нам барахло?

— А когда Бекка будет приезжать на каникулы?

— Положим ее на диване.

— А если она захочет после колледжа жить с нами?

Тим посмотрел удивленно.

— Кто? Бекка? Наша?

— Да, действительно…

— И это самое главное.

— Что?

— Всего одна спальня, — разъяснил Тим. — С одной-единственной кроватью.

Холод — оцепенение

1

Они проснулись в той же кровати, что хранила их, как талисман, утро за утром. Четыре года миновало, и никаких обострений. Любое предрассветное шевеление под одеялом подсказывало проснувшемуся, что второй тоже готов встать и начать новый день. Если ни тот, ни другая не открывали глаз, значит, до подъема еще далеко, и оба погружались обратно в сон. Так, в полудреме, с оглядкой на часы и друг на друга, начиналось большинство дней.

Когда Джейн проснулась, мужа рядом не было, и как он выходил из комнаты, она не помнила. Не до конца еще осознавая себя, она мгновенно провалилась в бездонный страх, как в пропасть. Выскочив из постели, Джейн накинула халат, сунула ноги в тапочки и, прихватив очки для чтения, прошла через всю квартиру в кухню, наполненную ароматом кофе, который сразу успокоил и взбодрил. Не говоря ни слова, она подобралась к читающему газету мужу и обвила руками за плечи.

— Я так испугалась, когда открыла глаза. Не слышала, как ты встал.

— Чего испугалась?

— Не знаю.

В это время суток на кухне разворачивалась мелкая рутинная возня. На столе выстраивались банки с джемами, масленка, молоко и сахарница, выскакивающий из тостера хлеб сразу же намазывался, а опустевшие кофейные чашки моментально наполнялись заново. Джейн предпочитала получать утреннюю газету на дом — не только ради кроссворда, но и ради запаха свежей типографской краски, уступающего лишь кофе в качестве вестника нового дня. Ей нравился шелест страниц и ощущение цельности мира, которое давали собранные вокруг привычные предметы. Тим ел тост, она чистила мандарин, оба пересказывали друг другу статьи и заметки, до которых второй еще не добрался, комментируя попутно самые возмутительные или (куда чаще) самые предсказуемые новости. Иногда то он, то она легонько касались друг друга протянутой через стол рукой, словно говоря «доброе утро», и, улыбнувшись, возвращались к чтению.

Наконец кто-нибудь один вставал и начинал закрывать банки, убирать грязную посуду в раковину, а другой неторопливо дочитывал статью, ставил на место масленку и смахивал крошки в мусорное ведро под раковиной.

— У тебя сегодня просмотры есть? — спросил Тим.

— И не один. Но ты только взгляни…

Он выглянул в окно.

— Еще один чудесный день.

— Если не испортится…

— Будем надеяться, что не испортится.

— Тогда можно в выходные что-нибудь придумать.

Несколько лет назад Тим устроился вести курс урегулирования споров в Колумбийском, поэтому и Джейн в свою очередь поинтересовалась:

— У тебя сегодня занятия?

— В три.

Он сполоснул посуду и поставил в посудомоечную машину. Из ванной донесся шум воды — Джейн включила душ.

Когда она вошла уже одетая на работу, Тим за кухонным столом сидел в Интернете. Джейн пожаловалась, что труба в ванной по-прежнему подтекает, а теперь еще, похоже, забилась.

— Двойной удар, — вздохнул Тим.

— Нужно просто вызвать наконец водопроводчика.

— Где сегодня будем обедать? — спросил Тим.

За ранним обедом они обсуждали события того краткого промежутка, что отделял их от недавнего завтрака. Ничего существенного за это время не случилось, но они все равно общались, словно после долгой разлуки. Еще полдня прожито без происшествий, они снова вместе — разве это не повод для беседы? Потом, расплатившись по счету, они прошли в дальний конец зала — сперва она, потом он — и заперли за собой неприметную дверь. Так они делали раз или два в неделю, может, чаще. Иногда они занимались этим, прислонившись к стене, а иногда Тим сажал Джейн на раковину. Щекочущий нервы риск попасться на горячем не ослабевал и не притуплялся, они знали, что достаточно просто замедлить темп, растянуть удовольствие, пристально глядя друг другу в глаза, переходя все допустимые пределы нахождения в этой уединенной комнатушке. Удалились из туалета они точно так же, как и заходили, сперва она, потом — чуть погодя — он, прямой наводкой к выходу из ресторана.

— Да, — проговорил Тим. — Было здорово.

— Удачных занятий, — пожелала Джейн, скромно целуя мужа в щеку.

— До встречи, бананчик.

— Пока, бананчик.

От налетевшего на город ливня Джейн спаслась в «Старбаксе», заказав стакан латте в благодарность за предоставленное укрытие. Все столики были заняты, и когда буря за окном показала всю свою мощь, места в зале остались только стоячие. Зрелище за окнами затягивало, будто нашумевший сериал. Шум разгулявшейся стихии прерывали только объявления о принятых и готовых заказах. На улице лило как из ведра. Небеса содрогались, грохотали и ярились, вызывая детский благоговейный страх перед силой природы, хотя из кафе Джейн видно было только застывшие такси, хлопающие маркизы и потоки воды, бегущей по серовато-коричневым тротуарам. Она просидела в «Старбаксе» полчаса, пока буря не утихла слегка, а потом вышла, потому что время поджимало. Порыв ветра тут же вывернул крошечный зонтик наизнанку, и под проливным дождем толку от него стало не больше, чем от воздушного змея на бечевке. Утопая в каждой луже и каждом огибающем тротуар ручье, промокшая до нитки, Джейн вбежала в вестибюль, безобразно опаздывая на встречу.

Встречалась она с торговцем произведениями искусства по имени Дэвид. Он владел двумя галереями — на Десятой авеню и в Лондоне, — а к Джейн, как и другие клиенты, обратился по рекомендации. При виде риелтора он поднялся с кожаного дивана под уютным настенным светильником. Джейн извинилась за свой неприглядный вид. На дорогом костюме Дэвида с льняной сорочкой без галстука не было ни единой капли, ни единой брызги. Джейн хотела полюбопытствовать, каким телепортом он сюда добрался, но удержалась и завела обычную светскую беседу по дороге к лифту.

Она показывала клиенту квартиру — семикомнатный дюплекс с панорамным видом на Гудзон, винной кладовой и профессионально оборудованной кухней — и постепенно, водя его по вылизанным комнатам, погруженным в инфернальный полумрак из-за наступивших среди бела дня сумерек, под непринужденную болтовню — без напряжения, присущего большинству потенциальных покупателей, подозревающих подвох в каждом кране и плинтусе, — постепенно Джейн осознавала, что Дэвид относится к тому самому типу мужчин (широкие плечи, густые волосы, двухдневная серебристая щетина на подбородке, ярко-голубые проницательные глаза), к которому ее влечет. Он мог бы ее соблазнить. Пять-шесть лет назад он мог бы потягаться силой соблазна с выпивкой. Попадись ей тогда такой вот Дэвид, она, может быть, вовсе бы не потянулась к бутылке.

Они обсудили недавно проведенный в здании ремонт, и Джейн расписала преимущества каждой из комнат. Когда наступила пауза и Дэвид на что-то отвлекся, она присмотрелась к нему повнимательнее. Да, он из когорты тех, что попадались — нечасто, мимоходом — на ее пути, пробуждая в душе бесшабашность и страх перед тем, на что она, оказывается, способна. Рожденная ими тоска не проходила дня два, как задержавшийся в памяти яркий сон, а потом постепенно меркла и угасала. Джейн почувствовала, как сладко замирает сердце и дала волю фантазии, представляя, что это жилье они выбирают для себя, что она превосходно разбирается в современном искусстве, что ее зовут не Джейн, что она посещает разные богемные вечера и что в каждой из этих комнат они мысленно примеряют на стену какой-нибудь шедевр. Потом она вернулась из мира грез и с улыбкой сообщила Дэвиду, что подождет его на кухне, давая ему время спокойно осмотреться.

Небо над рекой по-прежнему хмурилось, когда Дэвид спустился по винтовой лестнице со второго этажа. Белые изогнутые ступени напоминали Джейн лебединые крылья.

— Ну что же, пишите ее за мной! — заявил он, жадно потирая руки.

— Вы ведь только эту посмотрели. Другие смотреть не будете?

— Мне она понравилась. Я человек импульсивный.

— Тогда отлично, — сказала Джейн.

Они перешли к цифрам — сколько он готов предложить, и до какого минимума можно сбивать заявленную цену. Дэвид настолько загорелся, что его устроила бы и десятипроцентная скидка, но Джейн, прекрасно знавшая, как плохо сейчас расходятся у этого застройщика квартиры, предложила начать с двадцатипроцентной и торговаться дальше. Дэвид поблагодарил за совет и, уточнив еще несколько формальностей, закончил осмотр. Из квартиры они вышли вместе, Джейн заперла дверь.

— Я ведь говорил, что я человек импульсивный? — неожиданно спросил он в лифте.

— Да.

— Так вот, предлагаю обмыть.

— Обмыть?

— Выпьем по бокалу, я угощаю. Такие сделки, наверное, не каждый день случаются?

— Пожалуй. Но пока ведь еще ничего не подписано.

Джейн сама себе показалась унылой занудой.

— Все состоится, я вам обещаю. Тем более время…

Он вскинул руку, чтобы посмотреть на часы. Джейн понравились и сами часы, и изящный жест.

— …уже вполне приличное для спиртного.

На долю секунды трезвость Джейн подверглась испытанию, которому не подвергалась с того самого дня, как Тим забрал ее из клиники. На долю секунды здоровый образ жизни показался ей абсолютно безжизненным, поскольку не оставлял места порывам и радостям. Ничего ей так не хотелось сейчас, как отправиться с ним «обмывать». Спрятаться в полумраке соседнего бара, забыться, ловить восхищенные взгляды незнакомого мужчины и рисковать всем — утренней негой, хулиганскими дневными свиданиями, ночным единением — рисковать ради самого риска. Доля секунды прошла.

— Я не дружу с выпивкой, — сказала Джейн.

— Ну не заставляйте меня уговаривать. Уж бокал-то шампанского никому вреда не сделает.

— Особенно завязавшему алкоголику.

Дэвид мгновенно осадил назад.

— Да, промашка вышла.

— Вы же не знали. Не берите в голову.

— Тогда поужинаем, — перестроился он на ходу.

Взгляд его не допускал возражений. Причем эта самоуверенность не имела ничего общего с наглостью — просто такое обаяние у человека, которому все равно, замужем она или нет. Джейн была польщена, заинтригована и возбуждена. Но через миг успокоилась.

— Я сегодня ужинаю с мужем, — сообщила она, когда лифт плавно затормозил и двери открылись. Дэвид, улыбнувшись, галантно пропустил ее вперед.

У Джейн внутри все пело. Она смогла удержать себя в руках! Когда они с Дэвидом вышли на Гринвич-стрит, уже спускались сумерки.

— Надо же, как похолодало, — удивилась она. У нее зазвонил телефон.

— По крайней мере, дождь перестал.

— Простите, мне нужно ответить. Я на секундочку.

Какая ирония судьбы, думала она потом, возвращаясь мыслями к этому эпизоду. Что во время звонка она была именно с ним, с человеком, который одним словом, одним жестом мог пробудить в ней нетерпение, сумасбродство, целеустремленность, желание и гибельные порывы. Что он, по сути, покупал сейчас крышу над головой, убежище от дождя и холода. Что звонок Тима, раздавшийся именно в этот момент, вбил последний клин между ней и соблазном.

— Тим, это ты?

Она жестом попросила Дэвида подождать минуту. Дэвид раскрыл мокрый зонт, стряхивая скопившуюся между складками воду. В трубке почему-то шумело сильнее, чем от простых помех.

— Тим?

— Оно вернулось.

Джейн посмотрела на Дэвида. В этот миг перед ней маячил не просто соблазн, перед ней блеснула жизнь.

Повесь трубку!

«Я передумала насчет ужина».

Скажи, что ошиблись номером, скажи…

«Но сперва пойдемте в бар. Закажем шампанское».

Это ты? Я тебя не слышу. Это ты, Тим?

«Начнем с нуля. Научите меня разбираться в искусстве».

Выключи его и выбрось в канализацию.

«Куда лучше повесить эту картину — в спальне или здесь?»

Джейн? Какая Джейн? Вы ошиблись номером.

«Дэвид, иди скорее сюда! Смотри, какая гроза над рекой собирается!

Не хотела бы я под нее попасть.

Но какая же красота!»

— Джейн? — раздалось в трубке. — Ты меня слышишь?

— Езжай домой, — сказала она.

2

От внезапного порыва ветра дождевые капли брызнули врассыпную, словно косяк серебристых рыбок. Женщины придерживали юбки на бегу. Разверзнувшиеся небеса разогнали людей по укрытиям — кого-то по своим, кого-то по ближайшим подвернувшимся. Страх перед стихией сидит у каждого из нас в крови, и реакция людей была вполне предсказуемой. Лишь пара каких-то ненормальных, вымокнув до нитки, как ни в чем не бывало вышагивала под косыми струями. Ноги несли Тима по переулку. От грозы, от рвущегося в клочья неба, хлопающих тросов, ревущего ветра, от вспухающих, словно волдыри, капель, от дребезжащих в разбухших рамах стекол для него убежища не было — ни магазина, ни вестибюля, ни офиса, ни «Старбакса», ни спальни.

Тим скинул с себя габардиновый пиджак. От ближайшего подъезда отделился человек — представитель бесчисленной братии не имеющих своего угла — подобрал его, надел и вернулся назад под дверь. Зря не последовал за прохожим дальше, обзавелся бы целым гардеробом. Тим продолжал разоблачаться — галстук, потом, через несколько метров, белая рубашка, у которой он вырвал пуговицы с мясом. Часы, подаренные Джейн на недавний юбилей, звякнув, полетели в ливневую решетку. Вокруг стоков пенилась и бурлила мутная злая вода.

Майка, брюки и теннисные туфли промокли насквозь, волосы прилипли ко лбу, покрасневшие глаза саднило от необходимости постоянно таращиться сквозь непроглядную завесу. На каждом шагу снова, снова и снова поджидала какая-нибудь ловушка. Он пересек замерший перекресток, где в обе стороны горел красный и возмущенно гудели выстроившиеся в длинную пробку машины. При виде бесцеремонного пешехода они загудели еще пронзительнее. Тим не обращал внимания. Его мир сжался в точку. Он закричал. Люди на тротуаре обернулись.

Двое аварийных рабочих поднимали поваленный столб на углу.

— Слышал вопли?

— Что с ним такое случилось?

— Просто кричит.

— Из-за чего?

— Ругается на кого-то.

Они смотрели ему вслед сквозь пелену дождя. Стянув наконец и футболку, он бросил мокрый комок на тротуар, подставляя голый торс под холодные струи. Ну кто так делает? Кто ходит полуголым под ледяным дождем? Разве что психопаты. Люди, которые сами с собой не в ладу. Всем нам они время от времени попадаются, издерганные, истеричные, не принимающие положенные лекарства, опустившиеся психи, которым светит либо решетка, либо смерть, либо принудительное лечение. Они проносятся метеором через полквартала, а потом снова растворяются в толпе.

Покачав головой, рабочие вернулись к своему занятию. Тим их не заметил. Мир сгустился вокруг него в непроницаемый кокон, а потом треснул, расщепляясь надвое.

— Теперь мы один на один! — прокричал Тим. — Ублюдок!


Он проснулся, дрожа на мокром асфальте позади заправочной станции. Ливень стих, но ветер по-прежнему осыпал землю дождем брызг с деревьев, а небо куталось в пурпурные лохмотья. Деревья намечали между участками застройки прерывистую демаркационную линию, обрывающуюся у края тротуара смятыми пивными банками и мокрой газетой. Мусорный контейнер чуть не лопался от невывезенного мусора. Рядом с колесом валялось какое-то тряпье. Тим подобрал его и развернул. Футболка. Заскорузлая настолько, что даже от воды не расправилась. Тиму пришлось несколько раз хорошенько ее встряхнуть, и все равно кое-где остались намертво застывшие складки. Она воняла плесенью и рекламировала «Мастеркард», но без нее нечего было и думать соваться в ближайший мотель, пройдя чуть дальше по дороге мимо разных закусочных и магазинов автозапчастей. Едва очутившись в номере, Тим стянул раскисшую тряпку и постирал ее под раковиной, оттирая мылом дюйм за дюймом. А потом отжал, выкручивая как можно сильнее. Сняв остальную одежду, он выжал над ванной и ее. Потом надел обратно. Мокрые вещи липли к телу и не согревали ничуть. Дрожа, он забрался под одеяло, мечтая о жарком камине в номере, однако мотель мог предложить только бесплатное кабельное. От футболки по-прежнему тянуло плесенью. И лишь когда за окном начало темнеть, Тим перестал стучать зубами и потянулся за «блэкберри».

Джейн стояла с Дэвидом на Гринвич-стрит, неподалеку от пересечения с Западной Десятой улицей. Она достала из сумочки пиликающий телефон с высветившимся номером, а Дэвид как раз открыл зонт и легонько крутанул, стряхивая капли.

— Алло? — сказала Джейн.

Тим молчал.

— Алло! Тим?

Он не хотел говорить ей.

— Тим, это ты?

Джейн улыбнулась Дэвиду, прося его подождать минутку, и в третий раз окликнула мужа.

Наконец он ей сообщил. Джейн молчала.

— Джейн? Ты меня слышишь?

— Езжай домой.


За следующую прогулку он дошел от мотеля до магазина стройматериалов «Хоум Депо», оттуда до Макдоналдса, оттуда до торгового центра с магазином «Фэмили Доллар». Ноги остановились у длинного ряда стеклянных дверей, ведущих в «Сирс», уже закрытый на ночь. Каменная урна с пепельницей и каменная скамья составляли ансамбль с каменной аркадой, которая тянулась от дверей шагов на двадцать к парковке, защищая курильщиков от дождя, а пожилым давая возможность с комфортом дождаться машины. Он вспомнил, какое это наслаждение — пожалуй, самое большое в жизни физическое наслаждение — остановиться наконец и, наплевав на все и на всех, улечься, ощущая гудение разогнанной крови в венах. Отдаться на милость изнеможению. Он заснул на каменной скамье под одиноким деревом в металлической ограде. Когда охрана торгового центра пришла прогнать его, он уже выспался и даже приободрился.


На развилке он свернул налево. Дорога охватывала плавной петлей оштукатуренную стену частного загородного клуба, потом шла мимо кладбища, а через несколько миль спускалась по склону холма к пруду с небольшой рощицей, сменявшемуся общественным полем для гольфа, затем ячеистой оградой, за которой угрожающе гудела электрическая подстанция. Он миновал городскую площадь, затем парковку, потом пошли одна за другой автозаправки с красно-белыми флагами, размечающие бесконечное шоссе, словно вехи, пока наконец через пять миль не показалась закрученная замысловатыми спиралями эстакада и ноги не остановились у разукрашенной граффити опоры. Там, в нескольких метрах от несущихся над головой машин, он и заснул.


Проснувшись, он привалился к ограждению на верхушке бетонного пандуса. Можно спуститься и пойти налево или направо, а можно сидеть так дальше. Есть, конечно, более насущные дела — например, добыть какой-нибудь еды, пока ноги еще повинуются. Раньше он обычно звонил Джейн, и она за ним приезжала. Так что либо она его заберет, либо с этого момента у него уйма свободного времени. Тим плохо умел распоряжаться лишним временем. Дыхание перехватило, пришлось напомнить себе, что надо выдохнуть. Над головой неслись машины, и среди прочих мыслей мелькнула шальная — забраться наверх и кинуться под колеса. Но тогда эта сволочь одержит верх за здорово живешь. Он решил позвонить Джейн.

«Блэкберри» не работал. Значит, нужно встать с корточек, дойти по щебню вперемешку с битым стеклом до шоссе и двинуться в обратную сторону в поисках платного телефона.

Через несколько миль показался круглосуточный магазин. Тим зашел внутрь и купил несколько буррито, которые ему подогрели в микроволновке. Он поел снаружи, рядом с холодильником, а потом дошел до таксофона и выудил из кармана мелочь. Джейн взяла трубку с первого же гудка.

— Я накормил эту сволочь, — сообщил он.

— Тим? — откликнулась Джейн. — Ты где? Тебя два дня нет!

Облегчение в ее голосе сменилось паникой. Он дал ей немного выговориться.

— Я накормил эту сволочь, и теперь мы стоим у мини-маркета, где я покупал буррито.

— Какого мини-маркета?

Он не ответил.

— Тим, езжай домой, тебе нужно домой! Скажи, где ты, и я тебя подхвачу.

— Нам уже лучше. Наверное… Наверное, мы зайдем в спорттовары, пока они еще работают.

— Какие спорттовары?

— Джейн?

— Да?

— Джейн, ты за нас не беспокойся. Мы не пропадем.

— Ты там не один?

— С нами все будет хорошо, — заверил Тим. — Сейчас мы зайдем в спорттовары и экипируемся слегка.

— Скажи, где ты, я тебя заберу.

— Все, разъединяют, а у меня больше нет мелочи.

— Тим!

— За нас не беспокойся, — повторил он.

Наверное, это все и решило — незачем его забирать. Он двинулся в спортивный магазин. От разнообразия зимней экипировки — флис, спандекс, неопрен, трикотаж, полиэстер и хлопок — разбежались глаза. Нужна новая рубашка, высохшая футболка с «Мастеркард» по-прежнему воняет прокисшим молоком. Но как же утомительно выбирать цвет, размер и возиться в примерочной. Еще понадобятся ботинки и куртка, только эта канитель еще похлеще. Отловить консультанта, назвать размер, дождаться, пока он сгоняет в подсобку, примерить ботинок — или даже оба, в зависимости от того, как сядет первый, — и прочая морока. Ему не хотелось напрягаться. Все внутри протестовало. Он вышел из магазина, встал сбоку от автоматических дверей и долго там стоял.

3

Оказывается, мама не спросила, где он. Сколько Бекка себя помнила, так делалось всегда. Он звонил, сообщал, где находится, в каком городе, у какой заправки, на каком перекрестке, и тогда мама с Беккой садились в машину и ехали. Бекка помнила эти долгие поездки. Помнила, как мама выходила из машины, шла к нему и осторожно его тормошила. Заправив прядь волос за ухо, она опускалась рядом с ним на корточки, дожидаясь, пока он проснется. Бекка помнила и дорогу домой — иногда в гнетущем молчании, иногда в мучительном бессилии и бестолковых взрослых разговорах. А когда она подросла и стала понимать больше, ее уже редко брали с собой. Родители просто вдруг возвращались вместе домой, или ее будил ночной звонок, и мама уезжала среди ночи. Ее представления о семье складывались из этих поездок, из ночных вылазок, из маминых попыток удержать всех вместе, в безопасности, и из воспоминаний о том, как мама терпеливо присаживалась рядом с папой, медленно поднимающимся с земли.

На этот раз у мамы не хватило сил. Она не захотела садиться в машину и действовать по заведенному порядку. Она рассказала Бекке о галеристе по имени Дэвид, которому она как раз показывала квартиру, когда раздался звонок, и о том, как ей не хотелось с ним расставаться. Как она думала нажать отбой и начать новую жизнь. Поэтому она умыла руки — не спросила у папы, где он, а велела езжать домой. Самому. Можно подумать, это так просто, когда ты без машины, когда ты у черта на куличках, голодный и измотанный недавним марафоном.

— Мы совали голову в песок, — сказала мама. — Мы никогда об этом не говорили. Но я знала — рано или поздно болезнь вернется, я обещала себе, что на этот раз не сорвусь. Никакой выпивки, никаких компромиссов. Я буду следовать за ним по пятам, я глаз с него не спущу. А потом он позвонил, сказал, и первая моя мысль была его бросить.

— Зачем тогда, по-твоему, мы здесь? — возразила Бекка.

Они сидели в приемной полицейского участка западного Нью-Джерси. На стене за ними красовались портреты объявленных в розыск. Даже в таком тихом, сонном городке, как Олдвик, преступность находила, где разгуляться.

Он звонил Джейн три раза — из мотеля в Ньюарке, потом из таксофона в Чатеме, а потом из Поттерстауна, почти в пятидесяти милях отсюда. Все это они выяснили, посмотрев в Интернете городские коды определившихся на телефоне входящих номеров. С последнего звонка прошло восемь дней.

— Что он говорит, когда звонит? — спросила Бекка.

— В основном что-то бессвязное.

Поездки в Нью-Джерси напоминали Бекке те давние, из детства. Только теперь мама гнала под девяносто миль в час и они понятия не имели, куда едут. Просто садились в машину и колесили вокруг Нью-Джерси, бесцельно и нервно, глядя во все стороны сразу, только не на дорогу. Обычно, как и сейчас, заканчивалось все в полицейском участке.

К ним вышел офицер. Взяв листовку с портретом Тима и записав со слов Джейн всю информацию, он пообещал, что в случае обнаружения с ними свяжутся немедленно. Они вышли на улицу, в раннюю темноту, предвестницу надвигающейся зимы.

На шоссе Бекка водила взглядом туда-сюда от разделительной полосы к обочине, высматривая отца в густых сумерках. Она задирала голову к эстакадам и оборачивалась к остающимся позади бетонным опорам. Ни на съездах, ни под деревьями не наблюдалось ничего мало-мальски похожего на человеческий силуэт. Его нет нигде. Или он стоит как раз на том пятачке, который она только что пропустила. Ей отчаянно не хватало всеведения, и нестерпимо жгла ограниченность человеческих возможностей, обостренная критической ситуацией. Они никогда его не найдут. Они его уже проехали. Он возникает перед ними милю за милей, но они ничего не видят, ослепнув от переживаний.

Она позволила себе отвлечься от дороги и посмотреть на маму, которая, учитывая происходящее, держалась молодцом. Мамин взгляд тоже метался по траектории «обочина — разделительная — зеркало заднего вида». Бекка держала руку на стояночном тормозе между сиденьями, и на какой-то момент ее охватило дикое желание дернуть его со всей силы на себя. Тогда они плавно остановятся, дружно выдохнут, повернутся друг к другу и облегченно расхохочутся. Потом мама отпустит тормоз и отвезет их домой. Они поужинают где-нибудь в Виллидж, и Бекка наконец расскажет про всех мальчиков, в которых влюблялась с третьего класса, поделится всеми тайнами и обидами, которые почему-то скрывала прежде всего от мамы, а мама откроет бутылку вина и выпьет с ней без всяких последствий. Они обнимутся на прощание у входа в метро, и Бекка поедет к себе домой в Бруклин, где она работает барменом и играет в группе. Раз в неделю они будут встречаться просто так, никогда — или почти никогда — не заводя разговор об отце, который всегда либо отсутствовал, либо болел. Можно упомянуть его мимоходом с легкой грустинкой или выпить за него в день рождения. И никаких рассказов о том, сколько ночей они проплакали каждая в своей постели или просто вглядывались бессонными глазами в темноту, спрашивая мысленно «за что?» и не получая ответа.


На подоконнике зазвонил телефон, оставленный там Джейн совершенно случайно. Вскочив с дивана, она посмотрела на высветившийся номер — и огорченно отвела взгляд. Бекка слушала, как мама советует собеседнику перезвонить в главный офис, потому что она сейчас никаких просмотров не проводит.

— Я говорю, звоните в главный офис! — повторила Джейн. — В главный офис! — Она помолчала. — Так разуйте глаза и посмотрите в телефонной книге!

Она с такой силой и яростью надавила кнопку отбоя, что телефон возмущенно запищал. Джейн уселась обратно на диван.

Бекка чувствовала, что папа домой не вернется. Что-то ей подсказывало. Интуиция, рожденная воспоминаниями о том, как он мучился, пристегнутый к больничной кровати, и уверенность, что добровольно он на такое больше не пойдет.

— Ты готова к тому, что он может не вернуться? — спросила она.

— Он должен вернуться, — ответила Джейн. — Какие у него еще варианты?

Она рассказала Бекке про тот случай, когда его пытались изнасиловать на задворках магазина в Ньюарке.

— Болтаться одному невесть где опасно. У него только один дом.

Телефон зазвонил снова. Джейн взяла трубку и кивнула Бекке. Это он.

— Он говорит без остановки, — сообщила Джейн, продолжая слушать. — Ничего не могу понять.

— Скажи, что я здесь. И что я спрашиваю, где он.

— Тим? Тим, у меня тут Бекка. Она спрашивает, где ты.

Приглушенный папин голос из трубки выдавал слово за словом без пауз, и мамино лицо постепенно каменело. Обернувшись, она почти незаметно покачала головой.

— Вот это я и имела в виду, — пояснила она, вручая трубку Бекке.

— Папа?

— …злобный и тупой. Как эти отморозки из старших классов, которые торчат рядом с тобой в кино, и ты ни слова из их разговоров не понимаешь. Поди догадайся, может, они увяжутся за тобой на парковку, набросятся у машины и проломят череп бейсбольной битой. Он не понимает доводов рассудка…

— Пап!

— Что это за жизнь? Его нужно в клинику, но какая клиника его примет? По этому профилю ничего нет, специалистов никаких. Ну да, я в курсе, они все специалисты, у нас тут целая страна специалистов. Но этот-то? Этот просто чокнутый. Вот и обращайтесь с ним как с чокнутым. Я не имею в виду посадить под замок. Усмирите его, лечите электричеством. Бейте самыми сильными разрядами, просто бейте, палками, не кормите, заморите голодом, пусть подыхает. Не нужно перевоспитывать, это бесполезно, обрабатывайте его, как в секте, как при тоталитарном строе, ставьте на колени, отнимите у него все, и он никогда уже никуда не пойдет. Может, мелькнет разок затравленная улыбка, может, на секунду он приоткроет глаза или припомнит обрывок песни — «дикторы в новостях рыдали… как умирала земля… лицо его было мокрым от слез» — пусть, мне не жалко.

На этом связь прервалась.

4

Этому нет конца. Твое зудение на одной ноте действует на нервы. Нытье, стенания, постоянное я, я, я… Ты в курсе, сколько всего ты упускаешь? Птичье оперение всех мыслимых и немыслимых расцветок, живые краски. Лунный диск. А еще, еще… В общем, ты многое упускаешь. Интересные, глубокие люди, у которых открывались глаза на многогранность и красоту этого мира, пускались в кругосветные путешествия или усаживались с мольбертом на горном склоне. А ты все ноешь. Дрожишь от холода и боли. Хнычешь, как тебе плохо и неудобно. Этот бесконечный минор кого угодно доведет до ручки. Любой герой уже давно кинулся бы в омут, достанься им в нагрузку такой нытик.

— Ты пещерный человек, — произнес Тим вслух.

Жрать!

Вдалеке грохотал гром, на опаловом, затянутом тучами небе прочертилась серебряной веной молния.

— Ты откатился назад на три миллиона лет. Ты тупиковая ветвь эволюции.

«Жрать!» — беззвучно откликнулся второй.

— Жрать! — заорал Тим, перекрикивая гром.

Покупатели, складывающие пакеты в багажники и отвозящие на место тележки, обернулись на крик.

«Жрать, жрать, жрать…» — ныл второй.

— ЖРАТЬ! ЖРАТЬ! ЖРАТЬ! — завопил Тим во весь голос.

Не прошло и минуты, как они дошагали через парковку до дверей супермаркета.


Дождавшись в призрачных предрассветных сумерках, когда откроется «Данкин Донатс», он перешел улицу, вернулся с дюжиной пончиков, поставил коробку на землю и съел их под сосной. Второй перестал ныть насчет еды и начал канючить про ногу, но Тим, не обращая на него внимания, поглощал пончики. Потянулись на службу банковские работники, один за другим исчезая в дверях банка. Выбравшись из-под сосны, Тим тоже прошагал внутрь и остановился в вестибюле, затягивая потуже ремень. К нему с улыбкой вышла сотрудница. Он сообщил, что хочет перекинуть кое-какие средства и, может быть, создать фонд. С ремнем никак не получалось сладить. На последнюю дырку слишком туго, а на предпоследнюю — слишком свободно. Сотрудница смотрела, как он сражается с застежкой. В итоге он все-таки остановился на предпоследней.

Приметив на соседнем столе кофейник, он налил себе чашку и уселся, вытянув ноги, на мягкий офисный стул. Блаженство должно было окутать его, словно пледом, однако второй все хныкал: «нога, нога» — и Тиму пришлось закатать штанину и посмотреть, что там такое. На что-то напоролся. Порез, глубокий и ровный, шел от кости до икры. Тим не помнил, когда это могло произойти. Струйка крови на ноге уже засохла. Подошедший банковский служащий посмотрел сверху вниз на клиента в грязной футболке и рваных брюках, отдиравшего от лодыжки пропитавшийся кровью носок. Увидев стоящего над ним сотрудника, Тим хлопнул ладонями по коленям.

— Мне нужно перевести средства и, может быть, открыть фонд.

— По-моему, вам неплохо бы наложить швы, — заметил сотрудник.

— Зайду попозже в аптеку. Куплю какой-нибудь анальгетик.

Отведя клиента в кабинет и изучив его портфель на разных сайтах под разными паролями, сотрудник обнаружил несметные богатства, размещенные в разнообразных инвестиционных структурах. Отвернувшись от экрана, он во все глаза уставился на сидящего рядом бомжеватого мужчину. Тот, забросив ногу на край стола, отковыривал засохшие струпья, собирая их в горсть. Сотрудник выволок из-под стола мусорную корзину.

— Может, лучше сюда?

Тим сунул струпья в карман, словно пригоршню мелочи, и, откинувшись на спинку кресла, посмотрел сквозь сотрудника. Тот сунул корзину обратно под стол.

— Это ваши дипломы на стене? — поинтересовался Тим.

Сотрудник подтвердил, оглянувшись.

— Когда-нибудь сможете ими подтереться.

Покончив с финансовыми делами, он вышел на холодную застывшую улицу, под плотно затянутое пепельными облаками небо. В носу защипало от холода. Он пошатался по стоянке, потом выбрался вслед за выезжающими машинами на дорогу, по которой вдоль обочины дошел до перекрестка с тремя конкурирующими аптеками. Он решил облагодетельствовать ближайшую. В центре зала обнаружилась стойка с фуфайками, среди которых выделялась оранжевая с термоаппликацией в виде рога изобилия, извергающего урожай фруктов и овощей в осенних тонах. Надпись под рогом гласила: «Счастливого Дня благодарения!» Он купил эту фуфайку. Еще он купил веревку, столовый нож и пачку печенья. Свой старый ремень он выбросил на задворках аптеки и, выпуская белые облачка пара изо рта, соорудил из веревки новый, подкромсав где надо ножом.


Он обошел по бровке участок дороги с круговым движением. Заснул на городской площади. Утром, продрав глаза, увидел сидящего чуть поодаль на корточках молодого человека. Под распахнутыми полами незастегнутой куртки виднелась голубая форменная футболка с официальной эмблемой. В руках молодой человек держал картонную коробочку с картонной ручкой, разрисованную фруктами. Он пытался разбудить спящего, соблюдая первое усвоенное им правило: «Никогда не дотрагивайтесь до подопечного». Иногда подопечные щурились заплывшими пьяными глазами в красных прожилках и приходили в себя далеко не сразу — «в экстремальных случаях, таких, например, как дорожно-транспортное происшествие».

Тим приподнялся и сел, привалившись спиной к серому цоколю городского здания.

— Доброе утро, — приветствовал его молодой человек. — Хотите перекусить?

Он протянул подопечному картонную коробку, но тот даже не пошевелился.

— Тогда оставлю здесь. — Он поставил коробку подальше от большого созвездия голубиных клякс. — Там достаточно калорий на сутки. Холодает, имейте в виду, — не вставая с корточек, сообщил он. — Одной фуфайкой вы не обойдетесь.

— Чтоб он подавился! — ответил подопечный.

Молодой человек повертел головой, но никого вокруг не обнаружил. Тогда он встал и пошел прочь.

— Эй!

Молодой человек обернулся. Подопечный держал в руках коробку.

— Вы меня перепутали с кем-то, кому это нужнее. Заберите.

«Если подопечный отказывается от предложенной еды, попробуйте его уговорить, держась на безопасном расстоянии. Если продолжит отказываться, не настаивайте. Сохраняйте вежливый тон».

— Точно не хотите?

— Создатели нашей Конституции, — ответил тот, — потрудились закрепить в ней необходимые для стремления к счастью условия, назвав, в отличие от правительства, право быть оставленным в покое самым неотъемлемым из прав и самым ценным для цивилизованного человека.

— Я не от правительства, — удивленно посмотрел на него юноша. — Я от «Накормим голодных».

Коробка так и висела в руке подопечного. Молодой человек подхватил ее и удалился.

Но тут альтер эго поднял дикий пещерный вой, от которого у Тима заложило уши. Пришлось проглотить гордость, окликнуть молодого человека во второй раз и взять коробку, предложив за нее стодолларовую купюру из бумажника. Без оплаты он еду брать отказывался наотрез, и озадаченный молодой человек, никак не ожидавший обнаружить у подопечного такие средства, после долгих препирательств согласился принять купюру как пожертвование на благотворительные нужды.


На шоссе водители вылетали из-за поворота, не глядя и не притормаживая. Откуда на внутриштатных магистралях взяться пешеходу? На какой электрический столб ни взгляни, все покосившиеся. Мимо, залихватски сигналя, пронеслась полная машина подростков, словно на выпускной.

Небо затянули тучи цвета раскрошенного гранита. Остались позади автосалон «Виллидж Додж» и склады «Уандерленд Фарм», размокшие коробки с сигаретами и что-то похожее на панцирь морской черепахи. Неужели где-то неподалеку уже океан?


Он стоял у прилавка книжного магазина «Барнс и Нобл», дожидаясь, пока освободится консультант за компьютером. Коротая время, он опустился на колено и принялся теребить шнурок, двойной узел которого, промокнув, затянулся почти намертво. Покрытые волдырями отмороженные пальцы и онемевшие руки едва шевелились. Стянув мокрый носок, он увидел, что оставшиеся пальцы ног тоже в волдырях, а ступня вся побелела, как и кисти рук. Пульсирующая боль в распухшей ноге слегка поутихла, когда он снял ботинок, но все равно ступни напоминали два налившихся кровью, булькающих сердца.

Закатав штанину, он снова осмотрел порез на ноге. Рана сочилась гноем, вокруг нарыва розовела полупрозрачная кожа. Лодыжка раздулась, как дирижабль. А он думал, это футболка «Мастеркард» так воняет. Тим выскреб ногтем присохшую грязь — при ближайшем рассмотрении это оказалась какая-то букашка.

— Чем я могу вам помочь? — спросила консультант.

Тим выпрямился.

— Я ищу книгу о птицах.

— Какую-то конкретную?

— Определитель, чтобы можно было как-то узнавать их в природе.

Узнать птицу и почувствовать себя властелином мира. Разгадать тайну природы и на миг восторжествовать над ней. Запечатлеть на мгновение в сознании увиденный мельком полет безымянной — пока ты не дашь ей имя — птицы. Мало кому другому это дано. Нужно будет купить в придачу определитель бабочек и деревьев. Растений то есть, чтобы там еще цветы были и всякие кустарники.

Выбравшись из-за стойки, консультант целеустремленно направилась в раздел природы. Тим с закатанной штаниной двинулся следом, держа в руке ботинок и носок. Только дойдя до секции и обернувшись, консультант увидела его голую ногу, раздувшуюся в районе лодыжки, словно зоб.

— Боже! — ахнула она.

Прихватив стопку книг о птицах, он устроился в кафе. Согревался горячим кофе и заедал его выпечкой из стеклянной витрины. Потом ему пришлось срочно бежать через весь магазин в мужской туалет, где он засел надолго. Через какое-то время появился менеджер и спросил в пространство: «Здесь все в порядке?»

Тим наконец вышел. Ему предложили вызвать «Скорую», на что он поинтересовался зачем. Оплатил выбранный орнитологический определитель и покинул магазин. Когда вечером ноги понесли его в очередной поход, книгу он бросил первой.


Ноги и руки замерзли. Лодыжка болит. В желудке пусто, и хочется есть.

День и ночь подобные жалобы, день и ночь. Банальные, но неоспоримые. Он приучил тело к постоянным потачкам, поэтому отпор должен быть решительным, твердым — и побольше уклона в дзен.

Мы рассыпаемся на куски. Затекшая шея — это кошмар. На темной дороге страшно.

Он хотел научиться определять птиц в пику второму, этому примитиву, умеющему разве что отличить свет от тьмы; далекому от таких возвышенных радостей, как ценить красоту и переводить окружающий мир в названия. Определи птицу и почувствуй себя властелином мира. Одержи победу над низменными потребностями и тупой материей.

Но низменные потребности оказались куда сильнее, чем он ожидал. В судебном праве он разбирался куда лучше, чем в орнитологии, поэтому, выкинув обременительный томик о птицах, он начал повторять по памяти лучшие выдержки из знаменитых вердиктов. Это было занятие чисто умственное, недосягаемо утонченное для альтер эго.

Баланс жидкостей необходим для правильного функционирования систем организма. Жар — повод обратиться к врачу. Вот, кажется, неплохое место для отдыха.

— Закон в самом общем и всеобъемлющем смысле означает правило действия, — проговорил он, — учрежденное вышестоящими, которым нижестоящие обязаны повиноваться.

В Макдоналдсе быстро, вкусно и удобно. Все любят смотреть телевизор. Эякуляция — это ни с чем не сравнимое ощущение.

— Свобода живет в людских сердцах, и когда она умирает, никакая конституция, никакой закон и никакой суд ее не спасет.

Недоступные глазу операционные системы посылали сигналы бедствия. Он по возможности старался не обращать на них внимания. Его возмущали эти узурпаторские замашки химических дисбалансов и замыканий в нервных цепях. Он может произнести слова «нервная система организма», а нервная система не может, значит, он главнее. Он миновал «Принтинг Плюс», «Пик-квик» и «Китайские крылышки». На всех подъездных дорожках стояли пикапы, и только на одной — «корвет».

— Корвет, — произнес Тим вслух.

Забравшись на середину косогора позади закрытой на ночь автомастерской «Джиффи Льюб», он улегся спать. Проснулся, отлежав ухо на твердой земле, и час-другой слушал грохот разной гидравлики и переговоры механиков.

Хорошая обувь — это не роскошь. Странные взгляды от незнакомых мужчин настораживают. Нарушение работы кишечника — повод для тревоги.

Позже, когда ноги понесли Тима на очередную прогулку, настала его очередь жаловаться второму. Позади оставались рекламные щиты, светофоры и торговые центры. Знаки «стоп», дома отдыха и жилые здания. Железнодорожные пути, блокпосты и въезды на эстакады.

— Ты все ноешь и ноешь, про то, как ты замерз и проголодался, — усовестил второго Тим. — Мол, ночи такие длинные. Хорошая обувь — это не роскошь. А потом ты отключаешься, и что? Куда девались все твои жалобы? Тебе что, уже не холодно? Расхотелось есть? Чего ты добиваешься, кроме того, чтобы повергнуть нас обоих в страдания и мрак? Отвечай! Ты рушишь мою жизнь, отнимаешь у меня волю, мотаешь по улицам, словно кусок мяса на веревке. Ты ткнул меня носом в мои ограничения и развеял иллюзию свободы. С какой целью? Что тебе с того?

Второй упорно хромал дальше, ничего не отвечая.


Только в одном они сходились. Если ему хочется заморить второго голодом, если единственное удовлетворение он находит в суицидальной мести, то он побеждает отсутствием крыши над головой, держит ничью по питанию, но терпит сокрушительное поражение каждый раз, когда наваливается сон. Что мешает ему, когда второй остановится, шагать дальше, пока не сведет ублюдка в могилу? Можно кинуться в первый подвернувшийся водоем — а можно и под колеса. Но у него элементарно не оставалось сил. Когда его отпускало, он заползал в ближайшую щель, в какое-нибудь сомнительное укрытие, и там они дружно падали замертво. На миг ему открывался смысл блаженства — забвение. Забвение их примиряло.

Он вывалился из мужского туалета. Человек, настойчиво стучавший в дверь, шарахнулся далеко в сторону. Пройдя через боковой выход, рядом с которым выстроилась очередь из машин, Тим наклонился у мусорного бака и извергнул наружу только что съеденный обед. Шатаясь, он доплелся до подернутого инеем газончика между Макдоналдсом и «Коноко» и сел на траву, весь мокрый от испарины. Машины на дороге двигались словно в замедленной съемке.

Он остановился перед витриной в окраинном районе, убогость которого только подчеркивало недавнее благоустройство. За стеклом спортивного магазина красовалась палатка под зеленым тентом. Туристическую идиллию дополнял прочий реквизит — фонарь, фляга и сделанный из картона костер.

Тим улегся на скамью и задремал. Разбудил его полицейский, постучав дубинкой по деревянным рейкам.

— Ваши документы, — потребовал коп.

Тим медленно сел. Вытащил бумажник из заднего кармана брюк. Выудить негнущимися пальцами водительские права удалось не сразу. Посмотрев, полицейский вернул карточку обратно.

— Здесь нельзя спать.

— А закон о праве пользования общественными местами вам о чем-нибудь говорит?

Полицейский смерил его взглядом.

— Тебе больше спать негде, умник?

Неторопливо расстегнув бумажник, Тим продемонстрировал пачку хрустящих стодолларовых банкнот, перелистав ее большим пальцем.

— Спать я могу где захочу.

— Так иди туда, — велел коп.

— Польщен заботой о моем комфорте.

Полицейский пошел прочь.

— Можно еще предложить государству упрятать за решетку всех непривлекательных внешне и эксцентричных, чтобы не смущали честных граждан! — крикнул Тим ему вслед. — Общественная нетерпимость и враждебность — недостаточное конституционное оправдание для нарушения физической свободы человека!

Он снова заснул. Когда проснулся, решил, что нет, вставать он не будет, ни в какую, не сейчас, только не вставать, слышишь, ты, человеческий сорняк, который надо вырвать с корнем? Ты, мешок с костями! Ты, сварливый доходяга с вечным жаром, хромотой и неуемным аппетитом!

Недостаток меди, к твоему сведению, вызывает анемию. Что на данный момент не самая насущная из забот.

— Вонючка, гнилое нутро, язва, — огрызнулся Тим вслух, снова приподнимаясь на скамье. Оказавшаяся неподалеку женщина с собакой поспешно натянула поводок, срывая нюхающего пса с места, когда Тим повысил голос. — Прорвавшийся свищ. Слепой тормоз. Отвяжись от меня. Отвяжись и оставь меня в покое!

Не могу.

— Ты цепляешься за колесо фортуны. Я возношусь на ангельских крыльях. Ты кружишь спиралью. Я грежу о старых возлюбленных с младыми улыбками.

Прости, дружище, мы связаны накрепко.

— Докажи! — прокричал Тим.

Что такое крылья? Что такое улыбка?

— Нечего тут умничать. Умничать могу только я.

«Я развиваюсь», — ответил второй.

Позади круглосуточного магазина выстроились у рукотворного котлована, словно динозавры в музее, кран, трактор и несколько экскаваторов помельче. Обогнув котлован, Тим уселся в кабину трактора и съел пару хот-догов. И сумел удержать их в желудке — скорее всего, благодаря хитрому расчету второго, знающего, сколько калорий понадобится для очередного перехода.

— Хитрожопый! — обозвал его Тим.

На дороге, ведущей из города, с неба свалился дрозд. Второй шмякнулся прямо на плечо Тиму, третий — на крайнюю левую полосу, за ним посыпалась остальная стая. С глухим стуком они шлепались на асфальт, усеивая все шоссе. Потом наступила темнота, но Тим уже снова был в пути.


Обойдя по кромке небольшую рощу с закованными в оранжевую пластиковую сетку стволами, он взобрался на пригорок, возвышающийся рядом с шоссе, и пересек пустырь, не представлявший никакого интереса для инвесторов, кроме демаркационного. Спустившись, он свернул в сторону от шоссе к недостроенному коттеджному поселку в тюдоровском стиле с гигантскими участками. На улицах, усеянных строительным мусором, стояли контейнеры для отходов, а на подъездных дорожках высились груды розового щебня, подчеркивая своей невостребованностью запустение этого мертворожденного квартала. Ледяной дождь промочил фуфайку с рогом изобилия насквозь, и теперь она стояла колом. Тим выбивал зубами дробь, обливался потом и сам рвал и метал, как этот ливень, обвиняя второго во всех своих страданиях. Его угрозы носились эхом по городу-призраку под барабанную дробь круглых, как шарики соли, градин. Вскоре одевшийся в леденцовую глазурь поселок остался позади, проводив гостя хрустальным перезвоном веток.

Под козырьком дорожного центра отдыха к нему подошел человек с мусорным мешком. Черный полиэтиленовый мешок для уличных контейнеров, такой старый, что уже протирался на побелевших складках, особенно у горловины, за которую придерживал его владелец, перекинув через плечо. Поставив мешок на землю, человек уселся рядом с Тимом на каменную скамью.

— Что у тебя с пальцами? — поинтересовался он.

Тим сидел, сложа руки на коленях. Негнущиеся покоробленные пальцы смотрели вверх. Волдыри уже пропали, но кожа приобрела темно-багровый оттенок, переходящий в угольно-черный на концах. Тим взглянул на свои руки. Они напоминали скрюченные трупным окоченением лапы какого-нибудь стервятника.

— Хитрожопый он.

— Кто? Твой кореш?

— Он мне не кореш.

— У тебя нет друзей?

Тим покачал головой. Они посидели молча.

— Разлагаешься? — спросил наконец человек.

Вопрос повис в воздухе.

— Разлагаюсь?

Человек посмотрел на него пристально. Потом кивнул.

— Все будет хорошо, — произнес он наконец, вглядываясь в плохо различимую от дождя с градом даль. Видно было только людей со шлангами, стоящих у своих автомобилей на заправке «Мобил». — Тебе бы хорошо устроиться в благотворительную лечебницу на Макадамса. Отлови волонтера, пусть он тебя запишет, — посоветовал человек на прощание.

На старом шоссе водитель дребезжащего пикапа притормозил на обочине метрах в двадцати перед Тимом. Когда тот поравнялся с грузовиком, водитель окликнул его, высунувшись в правое окно. Белесое, как рыбье брюхо, небо предвещало скорый снегопад.

— Вы, кажется, ранены? — спросил водитель. — Помощь нужна?

Тим остановился у окна. Из решеток веяло горячим воздухом, который жег онемевшие руки. Тим отступил на шаг.

— Вы очень сильно хромаете, — продолжал водитель. — Вы, часом, не ветеран?

Тим не ответил.

— Я служил в Третьем батальоне Девятого полка морской пехоты в Первую войну в Заливе, — пояснил водитель. — А теперь помогаю в одном заведении, это что-то вроде приюта. Мы всех кормим и всем даем ночлег.

— Разлагаетесь?

— Разлагаюсь? — переспросил водитель, озадаченно глядя на него через открытое окно. — Первый раз слышу такую формулировку. Наверное, да. Если даже кто-то будет утверждать обратное.

Тим открыл дверцу и залез внутрь.

— Не сочтите за труд, — попросил водитель, заводя машину, — поднимите стекло с вашей стороны.

Тим послушно завертел рукоятку негнущейся когтистой лапой. Кабину тут же наполнила невыносимая вонь.

— Боже! — Водитель открыл свою дверь и выскочил наружу. — Простите. Не в обиду вам, но этот запах…

— Это от ноги, — объяснил Тим и осторожно закатал штанину, демонстрируя.

— Ого! Вам срочно нужно в больницу.

Тим вышел из пикапа, а водитель уселся обратно за руль, торопливо опустив стекло со своей стороны.

— Ни за что! — заявил Тим с обочины. — Никаких больниц.

— Да, я понимаю. Сам не любитель. Но у вас явное заражение, так и умереть недолго.

Тим закрыл дверцу.

— Никаких больниц, — повторил он в окно.

— Вы погибнете.

— Никто вас не просил ради меня останавливаться, — отрезал Тим.

В конце концов он добрался до территории местной старшей школы, где вырубился на бейсбольной площадке прямо за основной базой. Там он то приходил в себя, то опять отключался. Очнулся он под хлопьями первого снега. Отыскав в себе силы снять одежду, он уселся под зимним небом в одних трусах-боксерах, и снежинки испарялись с легким шипением на его раскаленной от жара коже. Близость физической смерти вызывала упоение. Альтер эго почти совсем затих. Никаких больше жалоб на голод и холод. Тим не помнил, когда последний раз ему удавалось удержать съеденное внутри. Победа близка! Он никогда прежде не задумывался о небесах, но теперь точно знал, что Всевышний существует. Без Всевышнего плоть одержит верх, а это невозможно. Он — это одно, а его плоть, его тело — совсем другое, он хочет отделиться от тела и уйти в вечный покой, а этот пусть остается страдать и гнить в земле.

Потом ему пришлось встать и идти.

Под крепчающим ветром и лихорадочно пляшущим снегом он вошел в какой-то городок. Он тащился по обочине, подволакивая ногу, босиком, полуголый, со вздутым от несварения животом. Никто меня не видит, никто меня не остановит, никто мне все равно ничем не поможет. Они просто вызовут………, но будет поздно. Вот только ……… жаль. Она будет дальше пить кофе. Было время, когда я пытался найти средство от этой напасти и перепробовал все, чтобы перестать ходить, даже бросил……… Запах щекотал………Я любил выпить……… на………, вроде как говоря ……… своей……… после очередной проведенной вместе……… Сейчас я бы сказал ей, что все хорошо, если не считать заражения. Все хорошо, если не считать того, как я скучаю по ней и …………?

…………?! Я всегда был плохим…………

Холмистая улица вывела на последний пригорок напротив многоуровневой парковки и дворика с фонтаном в окружении нескольких офисных зданий. Интересно, где закончится его путь? В каком сквере, на задворках какого здания, в какой подворотне или, если повезет, в каком незапертом туалете или на заднем сиденье он обретет свой вечный покой? Но тут второй вышел из ступора и увидел открывающиеся перед ними двери.

Тим повалился на колени на резиновый коврик.

— Ты, сволочь! Ты жульничаешь!

Медсестра при виде его выскочила из-за стойки.

— Он жульничает! — закричал Тим, к которому уже бежала бригада «неотложки».

Неужели ты решил, что я и вправду дам тебе нас убить?


В отделении интенсивной терапии он лежал под именем Ричард Доу, как не имеющий документов. У него обнаружили почечную недостаточность, увеличение селезенки, пониженное в связи с заражением крови давление и повреждения клеток сердца. Еще «траншейную стопу»[3] и дизентерию. Ему требовались вентиляция легких и антибиотики внутривенно. Он не просыпался ни днем, ни ночью.

Второй вызывал у него непроизвольные звуки. Например, «вуф!» А еще «а-а-а, а-а-а». Они вели нескончаемые разговоры, которые часто возникают в бредовых снах.

В: Кем ты работал?

О: Я был ………

В: Юристом?

О: Да. Это что, допрос?

В: Простое ведь слово — юрист. Почему ты его не помнишь?

О: У разума есть пределы. Знание во всей своей полноте не определяет глубину человеческой……………

В: Чего?

О: Ну, сам знаешь. Человеческой ……………

В: Души?

О: Да, точно, души.

В: Ты уверовал в душу?

О: Да.

В: Я и не думал, что тебя такое волнует.

О: Обычно не волновало.

В: Тогда откуда этот внезапный уклон в мистику?

О: Без Господа верх одержишь ты.

Язвить нехорошо, однако ведь альтер эго первым продемонстрировал склонность к жульничеству. Но как? Получается, второй исподтишка ворует у него память и речь? В прошлой жизни на нервах перед предстоящим процессом Тиму иногда снились перекрестные допросы, в которых свидетель рассказывал о замысловатых технических приемах — анализе почерка, например, или сложных бухгалтерских расчетах. Обе роли, и ведущего допрос, и дающего показания, диктовал он сам, но четко мог лишь спрашивать. Когда же доходило до ответа, рожденный его подсознанием специалист что-то невнятно бормотал, иногда проглатывая целые слова.

Примерно так же происходило и сейчас, только допрос вел второй, а Тим невнятно бормотал в ответ.

Он лежал обвешанный датчиками и подключенный к разной аппаратуре. Он слышал, как они шипят и пульсируют, слышал ровное электронное попискивание собственного сердца. Он понимал, что второй не прочь поваляться тут подольше под капельницами с антибиотиками. Эта сволочь не собирается никуда идти. Этот хитрожопый никуда отсюда не денется. Этого хитрожопого доканывали-доканывали, почти уже уморили, а он взял и сжульничал. Так нечестно! Тим попытался освободиться от многочисленных проводов и трубок — попутно выяснил, сколько пальцев полностью и частично он потерял. Однако, не сумев от слабости отцепить даже капельницу, он снова провалился в забытье.


В: Ты в курсе, что блокировкой определенных нейронов можно стереть из твоей памяти любое слово?

О: Определенных — чего?

В: И что блокировкой других можно попросту лишить какое-то слово смысла? Например, слово «Джейн».

О: Которая?

В: А знаешь, что, если сделать вот так…

[неразборчиво]

О: Вуф!

В: …ты умрешь? А если я сделаю вот так…

[неразборчиво]

О: А-а-а, а-а-а…

В: …ты оживешь снова? Ты по-прежнему считаешь это делом рук Господа?


Он очнулся снова не в силах пошевелиться. В дверях кто-то стоял и пристально на него смотрел. С улыбкой? За секунду до потери сознания он с ужасом увидел, как этот человек медленно идет к нему — тот самый, которого он когда-то встретил на мосту. Человек приближался, а Тим лежал беспомощный и беззащитный, совершенно парализованный, и глаза его закрывались. Его сковало изнутри. Паралич — это еще хуже движения. Он хотел закричать, но горло словно заткнули. Человек подошел к кровати. «Очнись!» — приказывал себе Тим. Из-под сомкнутых век текли слезы.


Проснувшись в следующий раз, он уже нашел в себе силы выдернуть иглы из вен и трубку из горла. Тут же зазвенела сигнализация. Он медленно вылез из кровати, которая упорно его не отпускала, словно из ямы с щебнем, тщетно пытаясь уцепиться за осыпающийся камень. Медсестра отловила его в дверях. Он попытался закричать, но голосовые связки не слушались, и получился только долгий протяжный хрип.

— Он мучает меня! Он меня пытает…

Он свалился на пороге, и у него случился очередной припадок. Он извивался на полу, глядя остекленевшими звериными глазами. Из перекошенного рта шла пена. Медсестра поспешила обхватить его затылок ладонями, чтобы не разбил об пол.

Когда санитары переложили его обратно в кровать, он уже был тих и послушен.


В: Если я способен стирать слова из твоей памяти, остановить твое сердце, вызывать галлюцинации и припадки…

О: Вуф! Вуф! Вуф! Вуф!

В: …может, тебе уже хватит доказательств, что именно я властен над твоей судьбой и что моя судьба — единственное твое будущее? Зачем утешаться плодами больной фантазии порочных мещан и запуганных старух?

О: А-а-а, а-а-а…

В: Мы с тобой один на один, дружище. Забудь про Господа. Веди себя как человек. Потому что мы с тобой люди.


Он отцеплял провода и трубки каждый раз, когда просыпался, поэтому в конце концов его просто привязали, отчего он начал метаться, рыдать и беззвучно кричать, потому что ад — это кровать, кровать — это ад, а жизнь — там, по коридору и за дверью, жизнь и смерть, неважно, что именно.


Он впал в ярость, когда вынули трубку и у него прорезался голос. Он отказывался назвать свое имя и контакты родных. Он твердил про галлюцинации и видения. Говорил, что слышит дьявольский голос. Нарушал покой других пациентов и осыпал бранью перепуганный персонал. Его перевели в психиатрическое, нашли у него паранойю и шизофрению и начали пичкать коктейлем из нейролептиков.

Врачи продолжали допытываться насчет имени.

— Кто вы такой?

— Зависит от того, кого подразумевать под «вы».

— У вас есть родные? Неужели им не нужно сообщить, где вы?

— Я так и не попросил у нее прощения за ту жизнь, на которую ее обрек. Я надеялся начать все заново в новой квартире. Теперь пробую новый способ.

— Какой?

— Я больше не звоню домой.

— А где у вас дом?

— Дом там, где сердце, вот здесь. — Он ткнул себя в грудь. — Я иду туда, куда ведет он, а он мне права голоса не предоставляет.


Лекарства начали действовать, и привязывать его больше не было нужды. Вскоре он начал вылезать из кровати и бродить по коридорам, спрашивая больных, разлагаются ли они. Одни вступали в разговор, другие шарахались, как от чумы. Некоторые якобы с полуслова понимали, о чем речь.

— Мне помогает техника активации двенадцати нитей ДНК. Пробовали?

— У них на все один диагноз — БМП, без малейшего понятия.

— Меня, кажется, скоро выпрут.

— У моей родни через одного проблемы с психикой.

— Пойдемте, я вам покажу свои томограммы.


— Давайте поговорим о голосах, которые вам слышатся.

— О голосе, — поправил он. — Там один голос.

— Простите, о голосе.

— И это не голос. Это позиция.

— Позиция?

— Жестокая и безжалостная, но убедительная. Весьма проработанная. Он присваивает себе мои способности — к риторике, к аргументации. Не спрашивайте, как. Это протоколировать надо.

— Голос все еще слышится? Стал громче? Тише?

— Тише. Он дает знать, когда сердится или чего-то хочет, но с тех пор, как вы меня подлатали, в основном помалкивает.

— Это хорошо.

— Не обольщайтесь. Он просто залег на дно.

— Но если вы продолжите принимать лекарства, проблема снимется.

— Фармакология лишь тактический маневр в бесконечной войне.

— Какой войне?

— Которую мы ведем столетиями. И в которой, понятно, всегда проигрываем.

— Простите, я не совсем понимаю.

— Смерть. Жажда жизни против неизбежного тлена. Что тут непонятного?

— Вы пытались убить себя?

— Зависит от того, что подразумевать под «собой», — ответил Тим.


Он снова начал есть без принуждения. Вставал с кровати и без проблем ходил в туалет. Не буянил по вечерам. Врачи отступились и выписали его, снабдив теплой одеждой.

Он вышел из больницы в зимней куртке и серой охотничьей шапке с меховым околышем и наушниками. Встав у автоматических дверей, где почти два месяца назад он повалился на колени, Тим, дыша паром изо рта, решал, куда идти — налево или направо. Раздеваться и замерзать не хотелось. Вознесение путем самоуничтожения отодвинулось на второй план. Второй не жаловался. Второму было тепло и чуть-чуть хотелось есть. Самое главное на данный момент — привести в порядок личные дела, позвонить в Нью-Йорк знакомому частному банкиру, который поможет восстановить документы и кредитки. Сейчас Тимом владели бюрократические порывы. Добрый врачебный персонал вернул его на прагматическую почву, в кармане лежало несколько рецептов, частью которых он даже намеревался воспользоваться. Фармакология дает законное тактическое преимущество. После всех раздумий он решил идти направо.


Она разрыдалась с непонятным ему отчаянием в тот же миг, как услышала его голос, и где-то минуту он не мог и слова вставить.

— Ох, — прерывисто всхлипывала она в трубку. — Ох, Тим.

— Я не умер. Но мне нужно принимать лекарства.

— Ох, — всхлипнула она снова. — А я так… — Она попыталась взять себя в руки. — Скажи, где ты, и я за тобой приеду.

— Там есть одно, которое я не принимаю, потому что лучше умереть, чем ходить, как зомби, в полной отключке, овощ овощем, а всем плевать, что у тебя ни единой мысли в голове — у меня таких даже два на самом деле…

— Ты где, Тим? Пожалуйста, скажи мне.

— …второе от припадков, так что, наверное, зря я так, но не знаю…

— Припадков?

— Наверное, зря я от него отказываюсь, хотя после выхода из больницы припадков пока не случалось — видимо, прошли. С него станется просто взять и — фьють! — исчезнуть. Он играет по собственным правилам, а что мне делать, если они все время меняются? Я ведь врачам так и объяснял. Медицина может занять одну высоту, другую, а между этими высотами битва будет кипеть с прежней силой.

— Тим, прошу тебя, скажи мне, где ты, пожалуйста! — умоляла она.

— Я стараюсь не обращать внимания, и у меня неплохо получается, учитывая, какой он привереда, как он делает вид, будто это я его мучаю, будто это я его захватил в плен. Какое-то время то я клал его на лопатки, то он меня. Власть то и дело менялась. Я уж думал, что выигрываю, а он взял и сжульничал. Он одержал верх, и я оказался под ним. Так продолжалось, не знаю, наверное, около трех недель я был под ним.

— Под ним?

— Три недели пыток. Я был беззащитен. Он просто подчинил меня себе. Бога он не жалует. Это я выяснил. А я вот уверовал. Думаю, это неспроста.

— Тим, прошу, послушай меня. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Помнишь того врача, который разъяснял нам про барьер между кровью и мозгом? Так вот, разница и вправду есть. С одной стороны — кровь, тупая, как груженный щебнем состав, полезным щебнем, но все же тупая-претупая, а с другой стороны — мозг, в котором содержится «я», источник этого самого «я». И барьер эту сволочь туда не пускает. Сохраняется цельность. Непорочность, если так подумать, священная чистота, не дающая божественной составляющей смешиваться с более примитивной, с тленом, с гнилью, с кровью, с щебнем. Именно там и находится настоящее войско Господне, в этом самом барьере между кровью и мозгом, выполняя Господний замысел. Вот где проходит линия фронта в битве между этими двумя…

— Чем двумя?

— Телом и душой. Гематоэнцефалический барьер и синапсы — вот два главных фронта. Противники борются за власть над аксонами и дендритами, и бог весть чем там еще.

— Я не понимаю, Тим, ничего не понимаю…

— Но он все равно умудряется прорваться, даже когда я принимаю лекарство. Он повелевает моим сознанием. По крайней мере, такая у меня теория. Ты снова начала пить?

Она помолчала.

— Если я скажу «да», ты вернешься домой?

Он не ответил.

— Тим, послушай меня! Ты слушаешь?

Он молчал.

— Остров Скраб, — произнесла Джейн.

Тишина.

— Ты знаешь, что это. Остров Скраб. Помнишь остров Скраб?

— Не пей, — попросил он. — Хорошо?

— Девчушка в свадебном платье. Пастух, погоняющий страусов кнутом. Ты помнишь остров Скраб, я же знаю.

Он молчал, держа в одной руке трубку, в другой шнур, глядя на свои высокие ботинки с уже неразличимым от грязи логотипом.

— Скажи мне, где ты, — настаивала Джейн, — и я тебя заберу.

— Мне нужно идти. Не пей.

Он повесил трубку и ушел от таксофона в столовую, расположенную в церковной крипте. Между столами, покрытыми желтой клеенкой, витал слабый запах пареной еды, пресной и скучной. Едоки сидели в зимних куртках, волонтеры в белых фартуках стояли на раздаче у глубоких контейнеров за главным столом. Прихватив завернутый в салфетку комплект пластиковых приборов и пенополистироловую тарелку с едой, Тим уселся трапезничать.

5

Ты был мне симпатичнее, когда не интересовался Богом. Тебя волновали более злободневные проблемы, и не хватало времени витать в облаках на манер студентов-богословов и бездельников, протирающих штаны в церкви по воскресеньям. Ты не придавал этим вопросам значения. Ты формировал свои взгляды на ходу, вспышками мрачного озарения, мимолетным ощущением правоты, которое захлестывало тебя и тут же снова сливалось с фоном. Когда умрем, думал ты, тогда и умрем. Что толку мусолить эту неприятную истину? А альтернатива… Альтернатива — это сказки. Ты терпеть не мог религиозные учреждения, продажность, лицемерие и пороки. Ты думал, это все выдумки власть имущих, чтобы доить слабых и держать их в узде. Существует ли сверхъестественное, мистика, Всевышний? Кто знает? Может быть. Но доказательств-то нет. Разум обработал тебя, отшлифовал до бриллиантовых граней. Ты поклонялся логике и доказательствам, скептически хмыкал на сомнительные доводы и отметал сведения из вторых рук. В лучшем случае ты откладывал вердикт на будущее, прекрасно зная, что даже во время слушаний в суде, где разбирается и обсасывается каждая мелочь, где каждой стороне дается слово, обвинение и защита, все равно остаются пробелы, нестыковки и неясности. Вот и с Господом так же. Господь — это судебный процесс. Но все-таки ты вставал на сторону неверующих и временами даже выражал презрение к разглагольствующим легковерным слабакам. Ты мог себе это позволить. Ты не скитался под ветром и дождем. Твои убеждения и доводы формировались в сытости и тепле. Смерть маячила где-то там, далеко. Ты мог позволить себе прохлаждаться. Бокал спиртного приятнее самокопания. Вкусная еда приятнее убеждений. Семья и работа значили для тебя больше, чем служение сотне богов. Пока не грянул гром.

Он подошел к провизору в окошке и вручил ей стопку рецептов. Провизор принялась читать.

— Они все выписаны за пределами штата, — покачала она головой, возвращая рецепты обратно.

— И что?

— А должны быть выписаны в нашем.

Тим посмотрел на подписи. Видимо, он уже не в Миссури.

— Но мне очень нужно, — попросил он. — Мне становится хуже.

— Простите, — развела руками провизор. — Закон штата. Вам нужно выписать их у местного врача.

Тим забрал рецепты и вышел обратно на холод.

Теплый кров исчез, гром грянул прямо над тобой. О, эта слабая субстанция, называемая духом! О, уязвимый человек! Природа, как всем давно ясно, в лучшие свои дни равнодушна, а в остальные — мстительна и жестока. Не знал? Это лишь подтверждает узость твоего воображения и наивность в каждом…

— Заткнись!

…вопросе так называемой жизни и смерти. Твои непоколебимые принципы ковались в офисном кресле. А теперь ты вдруг распустил сопли. Твоя «вера» — это не мораль, не стройная теория и даже не прекраснодушные измышления. Это отчаянные поиски покоя, не имеющие ничего общего ни с добром, ни с истиной, ни с красотой. Ты всего-навсего опустился до первобытных страхов, терзавших твоих суеверных предков, побуждая их завывать на мертвых языках и приносить дочерей в жертву. Что толку от всей твоей утонченности и твоей драгоценной эволюции, если сейчас ты мечешься на тех же подступах к вере и молишься не менее истово. Тебе нужны все те же утешения и сказки…

— Заткнись!

…литургии и вечерни…

— ЗАТКНИСЬ! СЕЙЧАС ЖЕ!

…великие слова, повторяемые во мраке, над люлькой новорожденного и у смертного одра. Всепрощение, готовность к компромиссам, стремление взглянуть под другим углом, увидеть в более благородном и чистом свете, свете души и надежды. Но все это просто пища…

— Жрать! — закричал Тим вслух.

…просто пища. Вердикт выносится частями, столетие за столетием, и выглядит все более мрачным. Этот мир слишком стар. Душа — это разум — это мозг — это тело. Я — это ты, а ты — это оно, и оно всегда побеждает.

6

Он разложил перед собой документы, настраиваясь хорошенько поработать до обеда. Снял колпачок с ручки, открыл блокнот на чистой странице и начал писать. За окном нещадно жарило солнце. Ему не нравился ни новый кабинет, ни вид из окна — похоже, его засунули сюда подальше от глаз клиентов, чтобы не смущать их пузырьками лекарств на столе и недостатком пальцев. Одна рука, на которой остались только большой и мизинец, словно застыла навеки в гавайском приветствии «шака»; другая — со средним и безымянным — напоминала придорожный кактус. А лекарства на столе от безвыходности: стол с ящиками ему не выделили. После каждого своего вынужденного отпуска Тим скатывался во внутренней иерархии все ниже и ниже, и это уязвляло. Но стоило сесть за документы, как горечь забывалась. Погрузиться в работу значило уйти в себя, а уйти в себя значило отрешиться от всего окружающего — от депрессивного вида за окном, от убогой мебели и даже, как ни парадоксально, от удовлетворения. Погружение в работу наполняло счастьем, но для этого требовалось не замечать самого счастья, не замечать вообще ничего вокруг. В таком блаженном неведении он и пребывал — пока не пришла секретарь и не вернула его к тоскливой действительности.

— Мне сейчас ничего не нужно, спасибо, — сказал он, рубанув почти каратистским ударом по столу своей «шакой». От досады он даже голову в сторону живой помехи не повернул. — Я вас позову, если понадобится. Спасибо.

Секретарь ушла. Десять минут тишины и покоя у него есть, а потом она как пить дать заявится снова. Когда-то давно на партнерском совещании он уже пытался убедить остальных, что секретари — это пережиток. Если хочешь кому-то что-то поручить, поручи помощнику. Секретарей пора отменить. Но большинство партнеров дорожили своими секретарями и расставаться с ними не хотели, поэтому приходилось терпеть их постоянные вторжения и жалкие потуги оправдать свое жалованье. Придется выдумать для нее какое-нибудь задание.

— Можно мне кофе? — попросил он. — Просто чашку кофе, хорошо?

Кофе, предвосхитив его просьбу, она уже приготовила. Звали ее Элла, и возраст постепенно брал свое. С такими коленями, подумал Тим, юбку она зря носит. Струя кофе полилась из кофейника в чашку на столе. От чашки пошел пар, и Тим, почти невольно, на миг почувствовал благодарность. Приятно — даже летом — получить чашку свежесваренного кофе. Удовольствие, которое не приедается. Пока Элла возилась с кофейником, Тим вытянул своей кактусовой рукой бумажник, а оттуда — подцепив средним и безымянным — стодолларовую купюру, которую вложил в свободную ладонь секретаря. Элла уставилась на смятую банкноту.

— Это что?

— За час, — ответил Тим. — Час спокойной работы без вторжений и вопросов. Посидите в Интернете, сходите на ланч, узнайте, как дела у ребенка. Что угодно — только дайте мне час покоя.

Она убрала сотню в карман.

— Хорошо. Посижу в Интернете.

Элла удалилась, шаркая подошвами.

Солнце лупило вовсю, за окном проносились машины. От тяжело груженных фур дребезжали стекла. Склонившись над столом, Тим постепенно, слово за слово, погружал себя обратно в круговерть других часов, дней, лет — на самом деле для этого отрезка времени не существовало названия, — которые в совокупности образовывали континуум неведения, близящегося к трансцендентности. Он вытягивал себя из физической действительности, словно выкапываясь лопатой из заваленного тоннеля, в конце которого брезжит свет. Отдохнувший, спокойный, ублаженный кофе, второй пока ни на что не жаловался. Вскоре он захочет есть, но выкроить для себя еще часик при должной сноровке Тим сумеет.

Однако еще до истечения этого часа кто-то осторожно постучал по его столу. Посетитель. Давненько к нему никто не заходил.

— Привет, Тим.

Галстук у Фрица был ослаблен, рукава рубашки закатаны. От него веяло городским зноем.

— Можно присесть?

— Фриц? — Тим принялся собирать разложенные на столе бумаги в аккуратные стопки. — Мы договаривались о встрече? На какое время?

Фриц устроился в кресле напротив.

— Нет, я без звонка.

— Ну, тогда ладно. Просто я составляю записку по делу. Когда меня не отрывают.

— Я отрываю?

— Нет-нет, я не о тебе.

— Вам что-нибудь предложить?

— Не сейчас, — оборвал он секретаря.

— Чашечку кофе, — попросил Фриц.

Тим снова принялся ворошить бумаги, избегая встречаться глазами с Фрицем. Тот как раз заметил отсутствующие пальцы.

— Вполне можем пообщаться и сейчас, — заявил Тим. — Как движется?

Фриц отвел взгляд от искалеченных рук. Он готовился к чему угодно, но не к этому.

— Что движется?

— С поисками того человека. Есть успехи?

Фриц вскинул голову.

— Тим, ты пропал на несколько месяцев. Мы все беспокоились.

— Я был занят, сам знаешь.

— Я столько сил положил, чтобы разыскать тебя.

Тим перестал перебирать бумаги и выпрямился.

— Что же это происходит? Мы гоняемся-гоняемся за этим типом, вы вроде бы профи, а до сих пор его не нашли. И каждый день, пока он где-то гуляет, невинный человек мучается за решеткой.

— Тим, Хоббс умер.

Вошла секретарь. Фриц перевернул пустую кофейную чашку и поставил на ажурную бумажную салфетку.

— Спасибо, — поблагодарил он, и секретарь удалилась.

— Ты знаешь, сколько я добивался, чтобы секретарей в этой конторе упразднили? — посетовал Тим. — Чем они занимаются? Только кофе и умеют варить. Если тебе что-нибудь нужно по делу, просишь помощника. Секретарши годятся лишь подавать кофе, потому что помощник за кофе не побежит.

— Тим! — прервал его Фриц. — Ты меня слушаешь? Хоббс умер.

— Ни в коем случае.

— Повесился в декабре.

— Когда он вышел?

— Куда вышел?

— Из тюрьмы. Когда он вышел?

— Его ведь приговорили к пожизненному…

— А то я не знаю! Можно подумать, я не в курсе, к чему его приговорили.

На его возглас обернулись двое дальнобойщиков, сидящих за стойкой. Напротив них стояла Элла с сигаретой, беззастенчиво тараща глаза. Один из водителей что-то сказал, повернувшись к другому.

— Я задал простой вопрос, — повторил Тим. — Когда он вышел?

— Боюсь, он не вышел, — ответил Фриц.

Тим вспомнил, как сидел на диване с Беккой и смотрел телевизор, когда начался процесс по делу Хоббса. Почему-то он не мог тогда выйти из дома. Почему? Забыл. «Баффи» серия за серией, словно капающее по трубке лекарство, прогоняла чувство вины. Во время ремиссии он ходил навестить Хоббса в тюрьме. Тогда он заметил седые завитки на его руках. До тех пор он, оказывается, и не присматривался толком к этому пожилому человеку в тюремной оранжевой робе.

— Так что насчет того типа?

— Какого типа?

— Того самого. Которого я встретил на мосту. И в банях. Который напал на меня после бань. Как продвигаются поиски?

— Никак.

— Никак?

— Дело давно заморожено.

— Тогда на кой черт я заводил фонд? — воскликнул Тим. — Я ведь отдельным пунктом внес отчисления для вашей компании, чтобы поиски не прекращались.

— Дело не в деньгах, Тим. Деньги мы получали.

— Тогда в чем дело?

— Я перечислил все выплаты обратно.

Тим откинулся назад, садясь поудобнее в своем закутке, и наконец открыто посмотрел Фрицу в глаза.

— Какого черта?

— Мы не можем его найти, — сообщил Фриц, отодвигая неначатую чашку кофе. — Мы искали, Тим. Искали повсюду. Мы не можем его найти.

— То есть вы просто сдались.

— Это висяк, понимаешь? Прости. Это уже несколько лет висяк.

— Вы, такие профи, не можете найти одного-единственного человека? Он благополучно от вас прячется, пока Хоббс гниет в тюрьме?

— Хоббс умер, Тим. Покончил с собой.

— Неужели так сложно отыскать человека? — не верил Тим. — Меня ведь вы нашли.

Он ссутулился на дерматиновом сиденье. Теперь поле его зрения ограничивалось плохо подметенным кафельным полом и дохлыми мухами на подоконнике. Фриц смотрел на него в упор, облокотившись на стол, но ничего не говорил.

— Если для меня новостей нет, — продолжил Тим, — зачем ты тогда заглянул?

Фриц обернулся к окну, выходившему на неровную стоянку с выбоинами и потрескавшимся асфальтом. Тим все так же сверлил непримиримым взглядом кафельный пол.

— Она волнуется, — проговорил Фриц. — Просила тебя найти. И удостовериться, что с тобой все в порядке.

— Она? Кто она?

Фриц показал за окно.

— Что там? — не понял Тим. — На что смотреть? — Он возмущенно повернулся к Фрицу. — Ну, нет, это неприемлемо. Совершенно неприемлемо.

— Она твоя жена, — напомнил Фриц.

— Я на работе, черт дери! Я занят!

— Она всего лишь хотела убедиться, что у тебя все хорошо.


Прежде чем зайти в кафе, она переговорила с Фрицем. Тим сидел за своим столиком, не отрывая взгляда от окна.

Она подошла вплотную, протянула руку и коснулась его щеки. Он не шевельнулся, хоть и не просил ни о чем подобном. Он старался не думать о том, как выглядит в ее глазах. Заглянул в них на секунду и тут же отвел взгляд. Он не хотел читать написанные на ее лице чувства. Не хотел смотреть на знакомые черты, на их сочетание, суммирующееся в ее красоте. Не хотел знать, постарела она или нет, что на ней надето — что-то новое или известное ему из прежних времен. Он не хотел чувствовать запах ее духов. Этот едва уловимый, но узнаваемый аромат, эти светлые глаза, эти веснушки составляли ее неповторимую сущность и звали его обратно, к той жизни, которую он любил.

— Ты совершенно о себе не заботишься, — сказала она, окидывая взглядом стол и не находя ни одной тарелки. — Когда ты в последний раз ел? Ты такой худой… — Она пригладила волосы на его затылке. — Поговори со мной, пожалуйста. — Она склонялась к нему, словно они только что закончили обедать и собрались уходить, и она просто пользуется моментом, чтобы приласкать его, пока он забирает сдачу, а потом они сядут вместе в машину и поедут домой. — Тебе нужно вымыться. — Она осторожно вытащила какой-то мусор из его засаленных волос — веточку от задетого на ходу дерева. — Где же ты пропадаешь? — спросила она, качая головой. Глаза наполнились слезами. Она наконец опустила руку. — Я присяду, хорошо?

Джейн проскользнула на диван напротив мужа. На ней была светло-розовая крепдешиновая блузка с рукавами в три четверти. Цвет подчеркивал свежесть ее кожи, ту самую розовинку, позволявшую без труда выглядеть молодо в ее возрасте. «Гусиные лапки» на этом девичьем лице казались недоразумением, досадной ошибкой природы. Да и само ее присутствие здесь казалось недоразумением. На его фоне только сильнее било в глаза флуоресцентное убожество, ставшее фирменным знаком подобных сетевых забегаловок — свет с проходящей рядом трассы, общенациональные оттенки бессонницы и бесприютности, и невыносимый желтый дерматин, обтягивающий здешние жесткие диваны.

— Ты не собираешься со мной разговаривать? — спросила она.

Джейн протянула к нему обе руки. Он не хотел, чтобы она трогала его искалеченные кисти, не хотел ощущать ее прикосновение, но, как и в прошлый раз, не шевельнулся. Только упорно отводил взгляд. На такое безразличие способно лишь до предела огрубевшее, очерствевшее донельзя сердце. Протянув к нему руки и накрыв обеими ладонями его кисть, Джейн молчала сочувственно, словно соболезнуя знакомому в глубоком трауре, когда такие вот незначительные жесты помогают хоть как-то утешить.

Она посмотрела на его руку в своих.

— Бедные твои пальцы.

Он услышал дрожь в ее голосе и отнял руку. Сунул обе под стол, с глаз долой. Но фантомное ощущение ее ладоней осталось. Власть, которую взял над ним второй; власть, делающую голод волчьим, боль — неутолимой, а прикосновение женщины — пыткой воспоминаниями о любви, куда более мучительными, чем все страдания вместе взятые, невозможно было преодолеть. Чувства неистребимы. Он ненавидел ее за взбудораженную память. Для него не существовало терзания сильнее. Голод? Плевать, два дня без еды. Боль? В могиле пройдет. Но Джейн… Джейн — это особая статья. Он огородился колючей проволокой, блокпостами и стенами из пуленепробиваемого цемента, однако ее прикосновение проникало за все эти преграды, как конвой.

— Бекка скучает по тебе.

— Не говори о ней, пожалуйста, — попросил он.

Она помолчала.

— И я скучаю. В квартире без тебя пусто. Только скажи, что ты не скучаешь по ней. Не скучаешь по моим маффинам. Попробуй, найди здесь такие маффины. На пятьдесят миль окрест не найдешь. Не знаю, Тим, как мы сумеем, но мы сумеем. И когда по квартире поплывет запах свежеиспеченных маффинов, ты будешь там, дома. Мы ведь уже сумели один раз. Теперь получится еще лучше. Мы кое-чему научились. Скажи только, что не скучаешь.

От призрачного запаха свежей выпечки, всплывшего в памяти, рот наполнился слюной, и ему так отчаянно захотелось этих маффинов, что тело наконец полностью подчинило себе душу, заставляя признаться самому себе: он вовсе не в городе и не в офисе. Он в «Ваффл Хаусе» на безымянной ничейной территории между двумя загибающимися поселками.

— Скажи, что не скучаешь по нашим ваннам, по тому, как я терла тебе спину и мыла голову. Скажи, что это худшее лекарство, чем сидеть тут.

— У меня работа, — произнес он.

— Скажи, что это худшее лекарство. Скажи, что не скучаешь по тому, как я перебирала твои волосы. Давай я тебе напомню.

— Нет.

— Давай.

— Нет.

— Скажи, — продолжала она, плавно перебираясь, будто перетекая, на его сиденье и понижая голос до шепота, — что твой язык не скучает по моей киске. Скажи, что мир сохраняет для тебя какой-то смысл без этого, без твоих губ на моей киске, доводящих меня до оргазма.

Ее слова пронзили словно током, вызывая непрошеную эрекцию. Он отодвинулся к окну, подальше от Джейн.

— Скажи, что кто-то один обязательно должен страдать, не позволяя другому помочь. Скажи, что отпустил бы меня скитаться в одиночестве, голодную, немытую, забывшую данные друг другу обещания. Я знаю, тебе кажется, ты делаешь это ради меня. Ты возомнил, что освобождаешь меня, позволяя жить собственной жизнью. Но это не жизнь. Моя жизнь — это ты.

Сколько же в человеке непроизвольного! Слюна во рту, эрекция, теперь вот жжение в глазах. Мир обложил его со всех сторон, и единственное, над чем Тим еще был властен, — самоотверженно отводить взгляд.

— Скажи, что не скучаешь по мне, — повторила Джейн. — Скажи честно и открыто, что здесь тебе лучше, что ты нашел идеальный способ ужиться с этим, что другого решения нет и не предвидится, что для меня в нем места не предусмотрено. Скажи мне все это, Тим, и я уйду.

Он сидел не шелохнувшись, словно насупившийся мальчишка, которому просто не хватает мозгов признать ошибку и поменять подход.

Обхватив Тима обеими руками, она притянула его к себе, чуть-чуть приподнимаясь на жестком сиденье, чтобы уткнуться подбородком ему в плечо, борясь со слезами в голосе, хотя Тим по-прежнему от нее отворачивался.

— Я приехала сюда издалека. Я не предполагала, что придется ехать так долго, я сгорала от нетерпения, но держалась, потому что обещала твоей дочери отыскать тебя и вернуть домой. И себе обещала тоже — привезти тебя, что бы ты ни говорил и как бы ни упирался. И если я уеду без тебя, у меня разорвется сердце. Но если ты скажешь, что я тебе не нужна, что ты по-прежнему должен двигаться дальше один, тогда я оставлю тебя в покое.

Он сидел молча, не шевелясь. Ее подбородок упирался ему в плечо. Он чувствовал ее горячие слезы.

Она предугадала по движению его тела, каким будет ответ.

— Ты мне не нужна.

Она немного посидела рядом, не в силах подняться сразу. Потом разжала руки, но из-за стола не встала. Элла и дальнобойщики оглянулись. Со стороны могло показаться, что в закутке происходит обычная семейная ссора. Джейн вытянула салфетку из-под пластиковых приборов и промокнула глаза. Потом склонилась к Тиму, обвила его руками, прижалась, поцеловала в щеку, в висок, встала и вышла из закусочной.

Он ощущал тепло ее рук, но сидел, словно оцепенев. Теперь он никак не сможет вернуться в неведение. Второй победил. Остаток дня коту под хвост, только прозябать в ожидании очередного похода, а когда поход закончится, мучительных поисков крыши над головой. Мрачные прогнозы прервал неожиданный стук в окно. Сперва он ее не узнал. Она стояла в простом красном сарафане и кожаных балетках. Однотонный, без рисунка, сарафан ниспадал свободно, болтаясь на постройневшей фигуре. Длинные подстриженные каскадом волосы вернулись к естественному каштановому оттенку, как в далеком детстве. Она очень сильно изменилась, но он сумел ее узнать. Она стояла совсем близко, только руку протяни. Она помахала ему. Он посмотрел на нее, на свою дочь, машущую ему из-за стекла, и — не думая о том, испугается ли она его уродливой клешни, помахал в ответ.

Будь что будет

Ремиссия так больше и не наступила, хождения не прекращались. Изменился характер этих походов и его отношение к ним — изменились со временем, после всего пережитого и множества мытарств. Он перестал считать хождение одержимостью, злой волей, овладевающей его телом и выгоняющей в глухомань (потому что для человека, привыкшего к теплым комнатам и кабинетам, школьным классам, ресторанам, судам и отелям, все остальное — сплошная глухомань). Суровый и тернистый путь вел через горы и долы, холод и жару, буераки, рытвины и бурелом, колючую проволоку на столбах, порывы горячего ветра от пролетающих рядом фур, нужду и беспомощность.


Он достал лекарства из подписанных полиэтиленовых мешочков — непревзойденная тара для транспортировки и хранения. Ссыпал таблетки небольшой горкой на полу палатки. Налил воды в жестяную крышку термоса и запил лекарства. Затем убрал мешочки обратно в рюкзак и поднялся на корточки. Сдул надувной матрас, скатал его и спальник, приторочил к рюкзаку. Сложил палатку, запихнул во вздувшийся буграми виниловый голубой чехол и пристегнул на самый верх рюкзака, чтобы на ходу она оказывалась где-то за макушкой. Загрузил несколько оставленных у костра вещей, кострище залил водой из ручья. И зашагал прочь под полной луной, прихваченной крепчающим морозцем. Нужно куда-то деть избыток энергии до начала нового похода.


Удаляясь от ручья, он прошел около мили до банкомата. Снятых наличных на ближайшее время хватит. Потом пересек улицу и заказал яичницу с кофе. Прихватил газету с соседнего стола, но ничего интересного для себя не обнаружил. Ветер, навалившись на большое витринное окно, просочился через дешевый стеклопакет внутрь. Повеяло холодом. Прохожая на тротуаре остановилась, не в силах преодолеть сопротивление ветра, и ее спутник, идущий чуть впереди, со смехом протянул ей руку. Принесли заказ. Пока Тим ел свой поздний завтрак, хлынул ливень. Вскоре, облачившись в прозрачный дождевик, Тим уже шагал навстречу ветру в направлении прибрежных источников.


Раньше он мог улечься где попало, рискуя пострадать от обморожений и солнечных ударов, недовольства облеченных властью, посягательств пауков, клещей, змей и злонамеренных соплеменников.

Пристроившись однажды ночью на ночлег у обочины, он проснулся в патрульной машине, из которой — по совокупности отягощенных неуважением к властям разглагольствований о Боге и последней битве — угодил прямиком в психбольницу на изоляционный режим. На этот раз ему назначили еще более ударный коктейль из нейролептиков и заставили принимать ежедневно до самой выписки. К тому времени у него включился инстинкт самосохранения, и необходимость обезопасить себя снова вышла на первый план. Тогда-то он и купил палатку, спальник и новый рюкзак.

Он взял за правило не засиживаться подолгу на одной стоянке. Он не мог позволить себе наблюдать, как течет время, как шелестят листья на ветру, как меняется рисунок облаков в небесной выси. Бездумное созерцание — путь к беде.

Однажды он вышел из своего бивака в лощине, перевалил через поросший соснами хребет, спустился к подножию холмов и проснулся за домом-прицепом в оборудованном кемпинге. Разбудил его ночной дождь, льющий прямо на обращенное к небу лицо. Перед глазами встал образ лощины — она стремительно увеличивалась, заполняя собой весь мир, а палатка сжималась в крошечную точку. Брошенные против воли скудные пожитки сразу обрели неимоверную ценность. Разлука с ними рвала сердце, но Тим понятия не имел, как теперь их отыскать.

Он плутал по лощине два дня — на третий начала сказываться отмена лекарств, оставшихся в палатке вместе с другими вещами. В голове гудело, дыхание перехватывало. Дойдя по главной дороге до города, он побродил по магазину мужской одежды, уныло перебирая галстуки на стойках. В итоге купил двубортный костюм и отдал на подшивку в преддверии важной встречи. Вернувшись в заповедник, он все глубже увязал в беспамятстве. Снова начал разговаривать сам с собой. Клял второго, молил Господа послать свое воинство и разгромить вражеские колесницы на переднем крае битвы, грозящей ему хаосом и гибелью. На скользкой от дождя тропке он все-таки потерял равновесие, и переход закончился на скамье для пикника, где его, промокшего насквозь и истекающего кровью, нашел парковый рейнджер.

— Мы вас искали.

— Да?

— Я от ангельских легионеров армии Господней, и горны уже трубят наступление. Давайте я вам помогу.

Опираясь на плечо рейнджера, Тим добрался до базы, где ему отдали все до единой вещи с его нелегальной стоянки — и палатку, и спальник, и рюкзак. Он принял лекарство и уснул на раскладушке в дальнем углу базы, а когда проснулся, посуровевший рейнджер оштрафовал его за отсутствие разрешения на посещение районов ограниченного доступа и за разбивку лагеря в неположенном месте, ни словом больше не обмолвившись о войске Господнем.

С тех пор он ставил палатку сразу после окончания перехода, засыпал в ней, а после пробуждения снова все скатывал. Все свое носи с собой, иначе рискуешь расстаться с самым ценным навсегда.


В небе, словно черный призрак, промчалась на околозвуковой скорости стая стелс-истребителей. Шагая мимо мескитовых посадок и типовой застройки, он вышел к салону «Веризон», где купил самый дешевый мобильный и положил денег на счет.

Он звонил ей по крайней мере раз в месяц, иногда два, чтобы она знала, где он, что с ним все в порядке, он жив. Она тоже звонила, но чаще всего нарывалась на разряженный телефон.


— Мы отъехали на двадцать миль от «Ваффл Хауса», и только тогда я осознала нашу страшную ошибку, — объяснила Джейн. — Я попросила Фрица повернуть назад, но ты к тому времени уже ушел. С чего мы взяли, будто ты лучше нас знаешь, что для тебя хорошо? Будто ты в принципе способен о себе позаботиться? Нужно было вытаскивать тебя оттуда силой. Любой бы догадался, что тебе нужна помощь. Не знаю, чем мы думали, когда тебя там оставляли, — наверное, нам казалось, что мы имеем дело с прежним Тимом. Но до меня только через двадцать миль дошло, что прежнего Тима больше нет и что мы бросили на произвол судьбы беспомощного ребенка. Фриц полетел домой, а я осталась, взяла напрокат машину и долго еще колесила по округе.

Он молчал.

— У меня уже вошло в привычку высматривать тебя из окна, куда бы я ни ехала. Даже сейчас, даже зная, что ты худо-бедно справляешься один, что ты принимаешь лекарства, я все равно высматриваю тебя, садясь в машину. И, наверное, так будет всегда. Я по-прежнему надеюсь отыскать тебя и уговорить вернуться домой. Я уже приспособилась жить без тебя, но не могу отучиться шарить взглядом по обочинам в надежде, что ты найдешься, я тебя заберу и мы начнем сначала. Как думаешь, есть какой-то неучтенный нами способ начать сначала?

Он молчал.

— Я рада, что ты звонишь. Рада, что у тебя все в порядке. Тебе бы здесь понравилось. Квартирка поменьше нашей, но для меня идеально. Я бы даже, наверное, сменила ее на еще меньшую. Сотни две квадратных футов достаточно. Я, похоже, единственный человек в Нью-Йорке, который мечтает о меньшей жилплощади. У Бекки и то квартира просторнее. Когда меня спрашивают, где я живу, приходится врать, иначе плакала моя риелторская репутация. Иногда я приплетаю наш старый дом — говорю, что живу в пригороде с мужем, они кивают. Ну да, разумеется, где же еще, по их мнению, мне жить?


Бесплатная клиника при университетском городке поражала мерзостью запустения. Тим зашел туда просто продлить рецепты. Соседи по подвальному приемному покою выглядели настоящими зомби в свете флуоресцентных ламп. Наконец его вызвали. Он подождал в смотровой, пока придет фельдшер (никого рангом выше во всем здании не нашлось). Тим вручил ему свою медкарту. Фельдшер поинтересовался, верит ли Тим по-прежнему, что Господь ведет кровопролитную битву на границах разума, отвоевывая территорию для души. Процитировал из карты.

— Насчет Бога я больше не уверен, — ответил Тим.

— Но теория, надо сказать, занятная.

— Это не всегда была теория.

Пристальный неотрывный взгляд действовал на нервы. Обшарпанная клетушка посреди рассадника недофинансированных обшарпанных клетушек наполнилась молчанием.

— Господь никогда не перестанет нуждаться в защитниках, — провозгласил фельдшер.

В словах чувствовался подвох — промахнешься с ответом, пеняй на себя. Фельдшер смотрел не мигая. То ли проверяет на признаки сумасшествия, то ли вербует в свою веру.

— Разумеется, — ответил наконец Тим.

— Нельзя заглушить глас Господень лекарствами.

— Я не буду.

Он получил рецепты и пошел с ними в аптеку.

Он обходил стороной закусочные и отели, не держал и в мыслях расслабиться на часок в баре или боулинге, иначе земные блага, вкушаемые во время передышки, делали его заторможенным и желчным во время перехода. Он продолжал присуждать победы то себе, то альтер эго — в зависимости от того, удавалось ли его разуму, воле, душе (он по-прежнему не знал, как это назвать) побороть низменные телесные инстинкты. «Он» или «оно» — но в любом случае не «я» — все так же урчал животом от голода, хотел пить и жаловался на боль в суставах и мышцах. Тим удовлетворял его потребности, стараясь не разбаловать. Он изо всех сил старался не забыть те времена, когда был не просто совокупностью нужд.


— Я не понимаю, почему не наступает ремиссия. Раньше всегда наступала. По идее и сейчас должна бы. Тогда ты сможешь вернуться домой, и мы наладим жизнь заново.

— Я этого не перенесу.

— Почему?

— Потому что, если наступит ремиссия, значит, потом снова начнется обострение, а я не хочу проходить через это снова.

— Через что?

— Отречение от всего.

— Тебе не придется. Мы справимся.

— Живи своей жизнью, — попросил он.

— Как именно?

— Торгуй недвижимостью. Будь счастлива. Выйди замуж за другого.

В трубке повисла тишина.

— Ушам своим не верю.

— Я далеко. Я живу так, как получается. И ты живи.

Он стоял у большого мультиплекса, изучая афиши и расписание. Что сейчас популярно, он понятия не имел, но по названиям мог отличить политический триллер от романтической комедии и мультипликационной полнометражки. Ему ужасно хотелось в зал. Там тепло и мягкий плюш. Куда приятнее убить два часа на бездумное развлечение, чем зябнуть на скамейке.

Наплевав на предосторожности, он все-таки купил билет. На пятнадцатой минуте фильма ему стало скучно, и он уснул. Проснулся под финальные титры, перешел в другой зал и попал на какой-то интригующий сюжет, которому пропущенная первая половина только добавляла загадочности. Когда сеанс закончился, Тим снова встал в очередь в кассу. Успел отсидеть еще полторы картины, пока ноги не вынесли его из плюшевого забытья на очередной марафон, после уютного ничегонеделанья показавшийся еще тягостнее.

Тим поклялся никогда больше не потакать подобным желаниям. Проснувшись, он свернул лагерь и снова почувствовал равнодушный взгляд вечности, две прожигающие насквозь черные дыры. Вскоре он уже смотрел какой-то матч в спортбаре и напивался в стельку.


Походив довольно долго с разряженным телефоном, он положил еще денег на счет в салоне связи рядом с магазином матрасов. Не дозвонившись до Джейн по сотовому, набрал рабочий, и там ему сообщили, что она несколько месяцев назад перешла в другую фирму.

По номеру, продиктованному на прежней работе, ответил небрежный голос. Джейн в отпуске и вернется лишь через неделю. Может быть, предложить ему другого риелтора?

— Как мило, — ответил он. — А куда она поехала в отпуск?

— Кажется, в Париж, но боюсь соврать, — вздохнул голос. — Может быть, юг Франции?

Он стоял на припорошенном снегом лугу, через который бежал ледяной ручей к рафтинговым центрам и паркингам для трейлеров, далеко от юга Франции, далеко от Парижа. На него пахнуло смертью. Не биологической смертью, дарующей покой, а смертной мукой, терзающей живых, давая взглянуть одним глазком на недоступные для них радости. Эта мука в тысячу раз страшнее любой смерти.

Он убрал телефон в карман и медленно побрел к возвышающимся вдали багряным склонам. В расщелинах на гранитной скале курчавились зеленые перистые побеги. Привалившись спиной к холодному камню, он боролся с подступающими слезами. Она всего лишь возвращается к жизни. Она делает именно то, о чем он сам просил в последнем телефонном разговоре — много месяцев назад. Сам виноват.

Он походил туда-сюда по лугу, ловя сигнал. Бекку его звонок застал в гастрольном автобусе.

— Алло?

— Мама в отпуске?

— Папа?

— Где мама?

— Ты где?

— Какая разница, где я.

— Большая. Может, мне интересно.

— Я в поле. Как еще объяснить?

Бекка помолчала.

— Мама во Франции.

— В отпуске?

— Да.

— Что она там делает?

— Отдыхает.

— А в какой гостинице?

Снова пауза.

— Зачем тебе знать?

— Хочу ей позвонить.

— Зачем?

— Она одна поехала? Или с кем-то?

Бекка не спешила отвечать.

— Бекка?

— С кем-то.


Он купил подержанную машину в местном салоне, увешанном гирляндами флажков. Долгая прогулка почти сразу же увела его от драгоценного приобретения, поэтому после он пожертвовал сном, чтобы вернуться обратно. Тело умоляло об отдыхе, но он отчаянно глушил это тупое нытье, неустанно напоминая себе, сколько еще придется мучиться вот так, погребенным заживо, пока не найдет Джейн.

На прямой переезд до Нью-Йорка сил не осталось — уже через сто миль Тима начало клонить в сон. Дорога резко вильнула в сторону, хотя он держал руль прямо. Протаранив сетчатую ограду, он вылетел на поле и врезался в корову — колеса чиркнули по задним ногам, тушу подбросило в воздух. Она приземлилась на капот, лобовое стекло затянула паутина трещин. Тим ударил по тормозам, скотина брякнулась с капота на землю. Шатаясь, весь в порезах, он вышел из машины. Корова лежала пластом с переломанными ногами и смотрела на него стекленеющим глазом, из которого сочилась кровь. Тим наклонился и прижал тушу обеими ладонями, словно пытаясь удержать остатки жизни, однако влажные ноздри уже перестали трепетать, и вместе с этой коровой умерла последняя надежда добраться до дома.

Под сердитое мычание распуганного стада Тим вытащил рюкзак и бросил машину с распахнутой настежь дверцей. Постепенно растворяясь в мерцающей дали, он вскоре скрылся за поворотом.


Она перезванивала снова и снова. Он не брал трубку, и звонок перекидывался на автоответчик. Он разряжал аккумулятор. Правый глаз перестал видеть из-за конъюнктивита, и фармацевт посоветовал обратиться к офтальмологу, но Тим предпочел продающиеся без рецепта капли, которые медленно, но верно действовали. Проходя мимо банка с электронными часами, он заметил дату и произвел нехитрые подсчеты. Шестнадцать дней назад был его день рождения.

Он подзарядил телефон в туалете информационного туристического центра. Четырнадцать непрочитанных сообщений. Одно поздравительное от Бекки. Остальные от Джейн. Он заранее настраивался не отвечать — не из жестокости, а из чувства самосохранения, но понял, что усидеть на двух стульях не получится.

И все же он выжидал. Сквозь зеленый тент палатки просачивался солнечный свет, и Тим смотрел в потолок, готовясь подниматься и сворачивать лагерь, когда запиликал телефон. Тим не сразу узнал свой голос, который слышал последний раз несколько дней — а может недель — назад. Джейн тараторила быстрее привычного.

— Думаешь, я этого хотела? Я хотела тебя. Сколько раз я тебе звонила после возвращения из Франции? Двадцать? У меня и в мыслях не было тебя мучить. То, что произошло у меня с Майклом, — просто так случилось… Такое случается. Ты знаешь, сколько тебя уже нет? Ты знаешь, как мне одиноко? Так одиноко… Я не хотела. Я звала тебя домой. Ты сам предложил мне выйти за другого. Живи своей жизнью, сказал ты. Ну вот, я так и сделала, попробовала жить своей жизнью. Поехала во Францию с человеком, который мне симпатичен. В чем моя вина? Ты не можешь меня винить, потому что сам так велел. Я ничего плохого не сделала. Тебе всего-то нужно было вернуться домой, Тим. Я тебя звала. Езжай домой. Я и сейчас тебя зову. Это все ничего не значит. Франция ничего не значит. Приятно было на кого-то опереться ненадолго, вот и все. Я совру, если скажу, что не было приятно. Но это не то, что мне нужно. Мне нужен ты. Скажи, что вернешься домой, и я твоя. Я приеду за тобой. Я всегда хотела за тобой приехать. Ты слушаешь?

Он не ответил.

— Скажи что-нибудь. Ты не перезваниваешь, а когда наконец берешь трубку, то молчишь. Скажи хоть слово, пожалуйста. Что ты об этом думаешь?

— Я рад за тебя, бананчик.

Она заплакала в трубку.

— Прости, — всхлипывала она. — Прости меня.

— Я и представить не мог, что когда-нибудь мы будем отдыхать отдельно.

Ее рыдания рвались откуда-то из глубины груди. Он сказал, ей не за что себя винить. Она ничего плохого не сделала. Он сам ей велел.

— Неужели ты не можешь вернуться?

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, правда, — ответил он.

Связь прервалась. А ведь он лишь потому велел ей тогда жить своей жизнью, что, сроднившись с ее любовью и заботой, и в мыслях не допускал вероятности остаться без них взаправду.


Несколько месяцев спустя она позвонила узнать, согласится ли Тим на официальный развод. Майкл сделал ей предложение.

Тим молчал. Наконец Джейн услышала, что на днях он проходил мимо здания сети бизнес-услуг МВЕ, где, наверное, получится открыть абонентский ящик. Тогда она сможет прислать туда бумаги.

— Ты точно не против?

— Нет, не против.

— Может быть, тогда юрист просто отправит документы по факсу?

— Можно и так.

Несколько дней после каждого перехода Тим возвращался к МВЕ — никакой корреспонденции на его имя не наблюдалось. Он перезвонил Джейн по номеру факса.

— Мне ничего от тебя не нужно, — сообщила она.

Он не понял сперва. Потом до него дошло, что она имеет в виду деньги.

— Бери сколько хочешь. Я подпишу все, что ты пришлешь.

— Мне ничего не нужно, — повторила она.

Он отправился ходить, а когда, отоспавшись, вернулся к МВЕ, обнаружил пришедший факс. Принявшая его сотрудница оказалась по совместительству нотариусом, и они вместе подписали документы. Потом Тим оплатил отправку факса обратно юристу.

Остановившись в глухом проулке, он достал из кармана телефон. Аккумулятор сел, Тим не заряжал его уже давно, месяца два. Он постоял в раздумьях, потом зашвырнул трубку в пустой мусорный контейнер, и она ударилась об стенку с дешевым жестяным звуком. Он пошел дальше, мимо играющих в салки детей. Потом повернул направо, оставив после себя пустое пространство длиной примерно с машину, на котором до конца дня чередовались, пуская солнечных зайчиков, другие автомобили.


Он смотрел на нее из задних рядов. Борода, зимняя шапка и рюкзак — не говоря уже о возрасте — выделяли его из толпы. Его шатало.

Уже десять дней он торчал здесь почти как привязанный. Если удалялся на двенадцать-пятнадцать миль, душил в себе желание повалиться спать и поворачивал обратно. Изнуренный недосыпом организм стал сговорчивее, начал подчиняться. Но без сна приходилось туго, поэтому двенадцать миль обратной дороги дались с трудом. Он вымотался, проголодался и едва стоял на ногах.

На ней были камуфляжные штаны и джинсовая куртка поверх линялой футболки с надписью «Божественное озеро Тахо». Сосредоточенно и сердито она терзала микрофонную стойку. Прыгала вокруг с типичным бунтарским видом, словно эта мрачная голубоватая сцена — ее клетка, и она бьется о прутья с криком, требуя выпустить ее на волю. Она скинула джинсовую куртку и осталась в мокрой под мышками футболке. Все сброшенные когда-то килограммы, судя по всему, вернулись сторицей.

Тим подобрался туда, где толпа была пореже, привалился виском к стене и задремал стоя под грохочущую над ухом музыку.


К его удивлению, она бросилась ему на шею, когда закончился концерт — и разревелась. А он еще опасался, что от него воняет.

— Прости, что так долго не появлялся.

— Ты такой худой, — всхлипнула она, отлепляясь от него и тут же хватая за руки, словно боясь, что он ускользнет.


Они сидели в закутке у дальней стены греческой закусочной. Из-за периодических перебоев напряжения тускнела позолота и меркла витрина с выпечкой. Все то и дело посматривали на потолок.

— Тебя отпустило? — понадеялась Бекка.

Тим ответил, что нет.

— Тогда как ты смог прийти на концерт?

— Кружил, не отходя от городка, с тех пор как ты прислала даты выступления. Поворачивал и шел назад.

— Без сна?

— Да, это усложняет дело.

— Когда же ты спишь?

— Когда подбираюсь поближе.

— А во время передышки что делаешь?

— Подбираюсь ближе.

— А потом тебя снова уводит?

Он кивнул.

— Изматывает, наверное?

Он пожал плечами.

— Зато день не зря прожит.

Неустанная борьба, попытки переломить чужую волю, возвращение к нужной точке, стремление держаться в заданных территориальных рамках — у бесцельного брожения появлялся смысл, задача, пусть даже такая пустяковая, как побывать на концерте или забрать бумаги из абонентского ящика. Он завел себе абонентские ящики по всей стране.

— Да, кстати.

Он расстегнул рюкзак и вытащил полиэтиленовый пакет для заморозки. Оттуда появились два компакт-диска, заказанные по Интернету, — и уже перекачанные на айпод, которым он тоже похвастался Бекке.

— А еще у меня есть концертная футболка и постер с твоего выступления в Сан-Франциско.

Бекка была удивлена и тронута.

— Ты замечательный отец!

— Обычный фанат, — не согласился он.

— Я думала, тебе только Дэвид Боуи нравится.

— Это взаперти, — ответил он, вспоминая долгие месяцы в больничной кровати и ту музыку, с которой его знакомила Бекка. — А здесь я слушаю все.

Он уложил диски обратно в пакет и убрал в рюкзак. Свет снова погас и больше не включался. Люди встревоженно зашептались, превратившись в едва различимые силуэты, которые неуверенно ворочались в полумраке, словно боялись сами и шагу ступить.

Подошла официантка.

— Простите, ваш заказ не прошел.

— Ничего страшного, — махнула рукой Бекка. — Ты как, живой? — спросила она Тима.

— Да, нормально.

— Налейте тогда еще кофе, пожалуйста.

Что если, думал он в темноте, в тот раз ему просто померещился и сарафан, и худоба? Сарафан — точно не ее стиль, и худышкой ее не назовешь.

— Когда мы последний раз виделись? — спросил он.

— Не помню.

— Ты приезжала тогда с мамой и Фрицем.

Бекка медленно покачала головой в темноте.

— Нет, меня с ними не было.


— Отлично выглядишь, — похвалил он.

— Еще больше разрослась.

Он ответил не сразу.

— Тебя это по-прежнему беспокоит?

Бекка надула щеки и вытаращила глаза, а потом расплылась в смиренной улыбке.

— У меня свое хождение по кругу. Что ж делать — ненавидеть себя до гробовой доски?

— Я всегда считал тебя самой красивой девочкой на свете.

— Ты необъективен.

— Я рад, что ты себя не возненавидела.

— Ужиться с собой — та еще засада, — пожала плечами Бекка.


На парковке она предложила его подвезти, но ему никуда не нужно было. Узнав, что иногда он ночует в мотелях или в приютах Ассоциации молодых христиан, Бекка стала уговаривать его отправиться туда и сегодня, но он объяснил, что к нормальной кровати и телевизору слишком быстро привыкаешь, и тогда тяжелее даются стоянки в палатке. Лучше цивильным ночлегом не злоупотреблять. И на машинах он больше не ездок.

— В каком смысле, не ездок?

— Отпадают как класс. Если мне куда-то нужно, добираюсь пешком.

— Отпадают? — Бекка погремела огромной связкой ключей, переваривая услышанное. — Но хотя бы посидеть со мной минутку на пассажирском сиденье ты можешь? Мне нужно тебе кое-что сказать.

Джейн болеет. Бекка долго взвешивала все «за» и «против», прежде чем сообщить. Она прекрасно представляла себе папины трудности и не хотела взваливать на него чувство вины за то, над чем он не властен.

— Серьезно болеет?

— Рак.

— Это еще что?

— Ты не знаешь, что такое рак?

— Знаю, конечно. Просто упустил из вида.

— Что упустил?

Он помолчал.

— А этот что говорит?

— Кто этот?

— За которого она вышла замуж.

— Майкл? Она не выходила за Майкла.

— Нет? — Тим опешил. — Почему?

— Не знаю точно, пап. Она с ним порвала.

Порвала? И давно? Он совсем упустил ее из вида.

Тим смотрел в окно на парковку — легкомысленный асфальтовый пятачок, перевалочный пункт на пути в благословенные края либо отправная площадка для тех, кого тянет в дорогу. Но к нему не относится ни то ни другое. Вскоре он вылезет из машины и никуда не поедет. Бекка укатит, а на него навалится тоска пустого вечера. И он ничем не может помочь ни себе, ни ей, никому из них.

Он повернулся к дочери.

— Я ничего не могу сделать.

— Я не прошу тебя ничего делать. Просто решила, ты должен знать.

— Нет, — покачал он головой. — Не должен.


В городке, где на каждом шагу попадались сберегательные банки и расписанные ковбойскими сюжетами стены, он купил себе мокка фраппучино. Со стаканом в руке он плелся между рядами одноэтажных домов, среди которых то и дело встречались выставленные на продажу. Неожиданно сбоку мелькнула распахнутая калитка. Табличка «продается» терялась на заросшем газоне, а на крыльце дома лежал заляпанный матрас.

Вытянувшись на матрасе, Тим допил кофе, наблюдая за черной белкой с ободранным хвостом, бодро скачущей по деревьям. На крыльце дома напротив показался человек с тростью. Усевшись на скамью, человек повернулся налево, потом направо, потом снова налево, поставив трость между ног и обхватив ладонями латунный набалдашник. Затем встал и с решимостью того, чья жизнь свелась к одному-единственному делу, начал сгонять метлой оставшуюся после дождя лужу. Потом снова уселся обозревать окрестности. Наконец ушел обратно в дом.

Тим поднялся с матраса и покинул заброшенный двор. Он снова брел по улице, разглядывая картины на стенах — в основном коровьи стада и лошадиные табуны, и только одна с индейцами. Зайдя в магазин туристических товаров, он купил еще пару ботинок, светоотражающую ленту на липучке, новую палатку, непромокаемые брюки и дождевик, питательные батончики, дополнительную термоводолазку и пуловер, а еще компас. Обновил содержимое рюкзака.

Не скатываться до банальной совокупности потребностей. Не спать. Это усложняет дело, но помогает потратить избыток энергии и прожить день не зря. Он любит ее. Он всегда ее любил. Вернуться к ней, пока она еще жива, — больше от него ничего не требуется.


Он пустился в путь после следующего же хождения. Вяло перебирал ногами, пока стрелка компаса не указала на восток. Перешел, следуя ее указаниям, дорогу, срезал через поле кормовой травы до ручья и пошел по берегу вверх. Вода пенилась и бурлила. Сон одолевал. Тим напоминал себе солдата в окопах, решающего, стоит ли бороться за такую жизнь или лучше сразу под пули. Но это ведь только первый день. Нельзя сдаться в первый же день. Попавшийся на пути водоем он обходил медленнее тени, скользящей по комнате вслед за солнцем. Лесистый хребет на горизонте чернел на фоне неба, словно спящий динозавр.

Добравшись до смотровой площадки у панорамной дороги, он повалился на колени в щебенку на обочине. Вставай, приказал он себе. Не засыпай. У барьера толпились туристы, любуясь живописной долиной, которая плавно изгибалась зеленым желобом, стиснутым монолитными коричневыми стенами каньона. Можно свернуться клубком на чьем-нибудь заднем сиденье или в осиновой роще, вытянувшейся над расщелиной за рядком припаркованных машин, или в номере «Ла Кинта Инн» чуть дальше по дороге. Но Тим встал и продолжил путь по шуршащему гравию.

Неслыханная роскошь — дерево. Тим привалился к стволу и заснул. Он предполагал всего лишь вздремнуть чуток, но стоило открыть глаза, и сон сморил его снова. Одинокое дерево посреди поля. Он просыпался и засыпал, просыпался и засыпал, каждый раз подумывая устроиться на земле между узловатых корней. Но упорно продолжал спать сидя, потому что лечь было бы равносильно тому, чтобы сдаться.


Его занесло далеко в безводную глушь. В небе легкими мазками и росчерками белели перистые бездождевые облака. Грунтовая дорога, петляющая по склону, вывела его к ранчо, притулившемуся между поросшими полынью холмами. Он постучал в дверь. Сиплым от пыли голосом, не сразу вспомнив, как называется то, что ему нужно, он попросил у открывшей ему настороженной женщины: «Воды!» Женщина исчезла в доме, потом вернулась. Он ухватил стакан своим скудным набором пальцев и хлебнул залпом — но тут же выплюнул. Остальным его стошнило.

— Нужно потихоньку, — сказала женщина.


Он шел по двухполосному серпантину с погнутыми ограждениями. Темнота стояла кромешная, лучи фар плясали над асфальтированными витками, словно жалкая пародия на северное сияние. Переставляя ноги в полусне, Тим сместился с обочины на дорогу — прямо под дальний свет нагонявшей сзади машины. Водитель вильнул на встречку, где из-за поворота ярдах в двадцати как раз выскочил пикап. Чудом избежав лобового столкновения, грузовик с визгом затормозил у самого барьера, в каком-то шаге от обрыва. Тим проснулся от ударившего по ушам возмущенного гудка и качнулся обратно на обочину. Водитель осторожно объехал его, не забыв продемонстрировать средний палец в пассажирское окно, выразив все свое негодование по поводу подобной тупой безответственности. Потом уехал и грузовик, и Тим снова остался на серпантине один.


Под косым дождем мимо пронеслась вереница велосипедистов, обдав духом сплоченности и взаимовыручки. От пойманных обрывков разговоров защемило на сердце. Над головой загоготала стая белых, словно кегли, гусей.

Он уселся в дальнем углу бара с недопитой кружкой пива, вполглаза посматривая футбольный матч на висящем напротив экране. Заснул прямо там, за столом. Бармен разбудил его перед закрытием. Тогда он вышел на улицу и зашагал дальше.

«Пожалуйста, не говори ей, что я приду, — написал он Бекке на следующий день с компьютера в городской библиотеке. — Я очень сомневаюсь, что получится».


В нарушение собственных правил он переночевал в гостиничном номере. Снаружи его встретил побелевший мир, где редкие машины осторожно скользили по обледеневшему асфальту. Вокруг творилась снежная вакханалия. Перед глазами рябило от колючих хлопьев, которые проникали даже под самую плотную зимнюю экипировку. Он не прошел и двух миль на восток, когда ноги отказались слушаться и зашагали в противоположном направлении. Проснулся он охваченный жгучим желанием немедленно наверстать упущенное время и принялся сворачивать палатку. Пригревало солнце, снег растаял, увлажнив землю, словно хороший ручей. Через полдня пути перед ним показался тот же самый мотель, где он ночевал сутки назад. У него опустились руки.


Зарево на горизонте с каждой секундой росло и становилось ярче, наливаясь кровью, словно разбухшее сердце. Казалось, что солнце, изменив курс, вдруг решило сесть на востоке, за низким хребтом. Тим не понимал, что происходит. Уже вечерело, снег, последние несколько часов сыпавший вялыми хлопьями, постепенно густел. Зарево дрожало прямо у Тима на пути. Навстречу рысцой выехали двое всадников, ведя на поводу еще нескольких лошадей.

— Вы что здесь делаете? — спросил один.

— А вы?

— Уводим лошадей в безопасное место.

Тим, засыпая на ходу, споткнулся об собственные ноги.

— Вы пьяный?

Он присел на корточки.

— Просто устал.

— Если будете вырубаться, — предупредил всадник, — лучше подальше отсюда. Дорога закрыта.

— А другой путь на восток есть?

Всадник оглянулся на зарево за спиной.

— Видите ту развилку? Нет, слишком темно. В общем, дойдете до развилки, левая дорога — продолжение этой. Так что берите вправо. Доберетесь до «Вол-Марта» и прочих благ.

— Это на восток?

— На юг. Но, может, вам и юг сгодится.

Тим поднялся на ноги и зашатался под весом рюкзака. Одна из лошадей попятилась. Слабо улыбнувшись в неверном свете, Тим побрел дальше.

Он попытался пробраться через раздутый ветром низовой пожар. В воздухе клубился смолистый дым пополам с пеплом. Тим отступил. Через два дня он прошел этой же дорогой, когда о пожаре напоминали только обугленные стволы, пронзившие бледный склон.


«Хорошо, — написала Бекка, — как тебе угодно. Лететь ты не хочешь и не можешь. Ладно. Но давай я хотя бы за тобой приеду. Мы тебя свяжем и забросим в багажник или еще что-нибудь придумаем — и привезем сюда. Думаешь, не получится?»

Он перечитал ее письмо. Вполне разумный план. Теперь надо объяснить ей, почему этот план ему не подходит.

Сказать правду нельзя, иначе он выставит себя чудовищем. Получается, что борьба против своего слабого, но упрямого тела для него важнее Бекки, важнее Джейн, важнее самых родных ему людей.

Он решил довольствоваться полуправдой. Каждый час у него наступает момент отчаяния, признавался он в ответном письме, и каждый день наступает час, когда он дает себе слово никогда больше к ним не возвращаться. Но с последнего письма он успел поработать над собой и поэтому, несмотря на одолевающее каждый день желание сдаться, до сих пор не сдался. «Я иду, — писал он, — я движусь в нужном направлении». А потом он перечеркнул элегантный план Бекки одной строкой, маскируя собственную чудовищность и одновременно постигая, почему все еще жив и дышит.

«За мной не нужно приезжать, — написал он, — потому что я по-прежнему воюю. И я твердо намерен победить».


До сих пор тело одолевали только мелкие напасти: заражения, воспаления, ноющие боли, растяжения, вывихи, спазмы, ушибы, сведенные мышцы, опухоли, жар, звон в ушах, хромота, головокружения, ломота, цыпки и трещины, тревожное возбуждение, рассеянность сознания, шатание, понижение сахара в крови и обычные возрастные особенности. Все это не мешало ему функционировать с требуемой авральной дисциплиной. Тим подозревал, что организм обладает собственной несокрушимой волей — на клеточном уровне. Если бы не потребность в сне и хотя бы редких приемах пищи, тело могло бы обойтись и без него. Вышагивать милю за милей, даже когда померкнет и отключится сознание. Будет идти, пока не ссыплется горкой побелевших костей.


Перейдя ручей через брод, он продолжил путь на восток, к плоскогорью. Шел вдоль крупных дорог, связывающих лесозаготовительные городки с туристическими центрами. Через десять дней он выбрался из дождливой тени Скалистых гор и покинул Колорадо.

Прощай, Орион, прощайте, зимние звезды… Вдоль обочины вытянулся низкий рекламный щит, вылинявший в невнятную абстракцию, над которой скакал куда-то величественный пластиковый конь. Коричневой масти с угольно-черной гривой — в тон копытам и передним ногам. Пластиковый тотем Великих равнин охранял покой проезжающих автомобилей. В дальнем углу щита угадывалась набожная фигурка в монашеском апостольнике, которую какой-нибудь фанатик имел полное право назначить Богоматерью. Между копыт коня свили гнездо мелкие птахи.

Через несколько дней нанизывающая городок за городком каждые десять миль дорога привела его мимо водонапорных башен и силосных зернохранилищ в мрачный Гранд-Айленд. Ночевал он в недостроенном доме, у которого пока имелся только шлакобетонный фундамент и каркас. Воспользовался туалетом для строителей. Во дворе лежала расстеленная полимерная пленка, потрепанная и бледная, словно рассыпающийся саван. Над головой раскинулся мерцающий звездами купол наконец-то ясной ночи. Утром Тим шагал через Гранд-Айленд уже под дождем.


Равнинное ранчо источало серную вонь, которая расползалась на многие мили вокруг. Посреди стояло десятитысячное стадо — живое, колышущееся поле черных абердино-ангусских коров. Тим шел вдоль ограды, пока не обнаружил участок, затянутый простой проволокой, поднырнул под нее и начал пробираться между черными мясными бычками. От их массивных грубо слепленных тел шел пар. Чем дальше он забирался в гущу стада, тем плотнее оно становилось, пока наконец коровы совсем не преградили ему дорогу, толкая и недовольно мыча. Скученность отбила у них все инстинкты. Тим присел на корточки на крошечном пятачке посреди теснящих его туш, греясь о теплые бока, и задремал сидя, то и дело теряя равновесие, когда опора начинала шевелиться. Ему снились унавоженные берега и косой черный дождь.

Глинисто-серая вода заливала веранды по обеим сторонам улицы. Тим брел между утонувшими почти по самую крышу (иногда по середину или три четверти лобового стекла — в зависимости от марки) машинами. Все было серым — и столбы, и набухшие от воды деревья. Подгоняемый течением, Тим осторожно доплюхал до какого-то пикапа и залез на крышу осмотреться. Видимость была почти нулевой, но вроде бы дальше улица слегка забирала вверх. Если добраться дотуда, там будет посуше.

Он спустился с грузовика и зашлепал вперед. Но течение вдруг ускорилось, коварная вода сбила его с ног, будто на стремнине, и понесла под горку. Там узкая улица, по которой он шел, изливалась водопадом в перпендикулярную, спускающуюся крутыми уступами. Тим изо всех сил замолотил руками, но отяжелевший от воды рюкзак тянул его вниз. Захлебываясь, Тим хватался за пустоту, за воздух, за дождь. Мимо проплывали дома. Наконец мелькнуло что-то красное, размытое — дорожный знак «стоп». Тим отчаянно сжимал жестяной восьмиугольник, пытаясь ухватиться покрепче, но тонкий мокрый металл упорно выскальзывал. Тогда Тим обхватил его согнутой в локте рукой. Туловище и ноги сносило потоком. Напрягшись, он подтянулся поближе, преодолевая силу течения, потом развернулся к потоку спиной, чтобы тот прижимал его к столбу. Обняв восьмиугольник обеими руками, он старался держаться как можно прямее. Рюкзак на спине тянул на дно, словно якорь. Мимо несло течением деревья, магазинные тележки и кусок забора.


— Соскучился? — спросила она.

Тим не ответил. Лекарства еще действовали, но хождение накладывало непредвиденный отпечаток.

— Ты соскучился по мне, Тим? — повторила она.

Он стоял, заткнув второе ухо пальцем, чтобы заглушить шум автоматов с видеоиграми. Кто додумался ставить таксофон рядом с этими штуками? Заведение гордо именовалось «Крупнейшим в мире пит-стопом» — явно для приманки туристов. Тим вымылся в платном душе и купил новую одежду.

— Тим, зачем ты звонишь, если не собирался разговаривать?

— Я узнал, что ты болеешь.

— Кто тебе сказал?

— Повтори еще раз, что ты спросила?

— От кого ты узнал, что я болею? От Бекки?

— Нет, до того.

— Я ведь просила ее не говорить.

— До того, Джейн, до того.

— Я спрашивала, соскучился ли ты по мне.

Тим расхохотался.

— Ха-ха-ха-ха! ХАХАХАХА!

— Что смешного?

Мертвенный флуоресцентный свет заливал щиты с табачной рекламой, витрины с энергетиками, вертела с курами-гриль, стойки с открытками, затянутые в пленку глянцевые журналы, протоптанные на плитке тропинки к сладостям и чипсам и шаркающих ногами транзитных пассажиров, которые все это потребляли. Смех перешел в сдавленные рыдания. Тим отвернулся к телефонному аппарату, чтобы никто не видел.

— Да, — выдавил он. — Я соскучился.


В пригородах властвовало лето. Пахло свежеподстриженными газонами. Оросители размеренно стрекотали, выдавая веера брызг. Государственные флаги над гаражами по всей округе висели чинно, не трепыхаясь.

Он сошел с намеченного оптимального пути и сдался на волю сна в лесопарке, окруженном со всех сторон жилыми кварталами. Разбудил его звук сыплющейся земли. Что-то довольно большое пыталось зарыться под палатку. На косой матерчатой стенке шевелилась неясная тень. Тим выбрался наружу, во влажную утреннюю духоту, и почти нос к носу столкнулся с клыкастым сопящим зверем, на загривке которого топорщилась сивая щетина. Оторвавшись от своего занятия, зверь посмотрел на застывшего столбом Тима. Тот осторожно сделал один, потом второй шаг назад и медленно спрятался за палаткой. К его облегчению, бешеные раскопки почти сразу же возобновились.

Стадо он разглядел чуть поодаль, на небольшом косогоре у поблескивающей металлом «паутины» для лазания. Несколько отщепенцев рылись под деревянным забором, отделяющим парк от домов. Его собственный незваный гость тем временем, похрюкивая, раскачивал палатку и, вполне возможно, раздирал ткань в клочья.

Обернувшись на звук хлопнувшей двери, Тим увидел двух мужчин, выходящих из грузовика. Один потянулся, зевая. Оба были одеты в одинаковые темно-синие штаны и форменные рубашки с короткими рукавами, а на двери грузовика виднелась какая-то неразличимая с такого расстояния эмблема. Вытащив из кузова по ружью с какой-то насадкой, мужчины подошли поближе к косогору и принялись отстреливать пасущихся хряков. Тим кинулся бежать, вскинув руки вверх. На его глазах все зверюги одна за другой повалились на землю, сраженные бесшумными выстрелами. Он вернулся к палатке. Разбудивший его кабан лежал на боку с торчащим в шее дротиком. Покуривая сигарету, к ним неспешно приблизился один из стрелков. На кармане рубашки значилось: «Парковая зона Даунерс-Гроув».

— Застрелили?

Егерь покачал головой.

— Нет, убивать их не положено.

— А кто это?

— Дикие свиньи.

Он затянулся сигаретой, втягивая щеки и всматриваясь сквозь прищуренные веки в знойную даль. Его напарник тем временем уже загружал первых свиней в кузов с помощью подъемного устройства. Егерь с сигаретой обернулся и молча окинул взглядом палатку.

— Здесь не разрешается разбивать лагерь, вы в курсе? — спросил он, выпуская вальяжную струйку дыма.


Ему снилось восставшее из мертвых индейское племя — воины выходили из кроваво-красного заката над центральными равнинами и из вод Великих озер. Их скорбные духи тянулись за ним еще с Вайоминга, с индейских каменных колец. За стенками палатки шла суровая подготовка к войне под хоровые песнопения. Индейцы не жаловали чужаков. Тим знал, но ничего не мог поделать, сгорая от жара, — то ли какая-то коварная болячка времен первопоселенцев, то ли тепловой удар. Грозные неразборчивые песнопения делались все громче. Наконец в палатку вошел вождь и потребовал произнести название племени, забытое врагами и потомками населяющих теперь эту землю врагов, стертое из памяти самой земли. Тим в отчаянии напряг память. Название упорно ускользало, жизнь повисла на волоске. Вождь, пахнущий популярным лосьоном после бритья, щелкнул средним пальцем по ботинку Тима, и Тим открыл глаза. За москитной сеткой палатки сидел на корточках загорелый почти дочерна мужчина средних лет со свистком на шее. Одет он был в белое поло с бейсболкой.

— Я спрашиваю, вы что тут делаете?

— Где я?

— Я уж думал, кто-то из парней обосновался, — продолжал мужчина. — Вы на моем стадионе.

Трясясь от озноба, Тим свернул палатку и покинул стадион под речовки тренирующейся на солнцепеке школьной команды Нортсайтской старшей школы — у широкой восточной кромки кукурузного пояса.


Он проснулся на жесткой полукруглой скамье в методистской церкви, воспевающей своими скромными белыми стенами простоту и величие Иисуса Аллегейнианского. Тим сел, подняв голову со сборника гимнов. Затекшие конечности загудели от притока крови.

Священник у алтаря репетировал проповедь перед пустым залом. Тим ушел бы, не будь он таким осоловевшим и тупым. Сквозь витражные окна лился солнечный свет. Тим дослушал окончание проповеди, которая завершалась цитатой: «У мудрого глаза его — в голове его, а глупый ходит во тьме; но узнал я, что одна участь постигает их всех». Он заподозрил, что снова бредит, однако подошедший священник все объяснил: судороги в ногах, вынудившие его вчера искать приют на церковной скамье (и нередкие, кстати, у профессиональных спортсменов), возникают из-за перенапряжения мышц, приводящего к воспалению и переизбытку определенного фермента, с которым организму сложно справиться.

— В подобных случаях, — растолковывал священник, — у человека мутнеет рассудок и начинаются разные видения.

Проповедник сидел на ряд впереди, вполоборота, чтобы видеть собеседника. Понять бы еще, успокаивает он его или, наоборот, хочет запутать…

— Откуда вы знаете? — спросил Тим.

— Бегаю марафоны.

Лицо у этого невысокого сухощавого человека с бородкой было серьезное, не допускающее неискренних улыбок. Он высказал осторожное предположение, что Тим не прихожанин, и тот без утайки признался, что добирается в Нью-Йорк, к больной жене. Ему уже не раз хотелось поделиться с кем-нибудь своими переживаниями и муками, но останавливал страх, что не поймут, и вместо сочувствия он получит презрительные взгляды.

— Тогда хорошо, что вы возвращаетесь, — сказал проповедник, когда Тим закончил. — Человек не должен быть один.

— Не должен.

— Но я все же не понимаю — зачем вы пускаетесь в эти долгие переходы?

— Я не пускаюсь. Я же говорил — ноги сами несут меня.

— Но, Тим, это ведь не на пустом месте. Всему есть причина.

Он не называл священнику своего имени.

— Раз вы знаете, как меня зовут, значит, я опять брежу.

— Не бредите, я же вам все объяснил. Так почему вас тянет ходить?

— Вот вы мне и скажите. Меня уже вдоль и поперек по всем медицинским справочникам исследовали. Искали других со схожими симптомами — живых или мертвых. И я всю свою жизнь ищу хоть один подобный случай.

— Есть ли, о чем говорят: «Смотри, вот это новое»? — Проповедник покачал маленькой круглой головой. — Нет. Нет ничего нового под солнцем.

— Пусть так, но все равно, уверяю вас, я хожу не нарочно.

— Значит, всю свою жизнь вы упорно ищете рациональное объяснение, — подытожил священник. — Подразумевая, что оно должно быть. А если его нет?

— Должно быть.

— А как же пчелы, Тим? А дрозды? Пожары? Наводнения? Это все, по-вашему, тоже случайность?

Тим уставился на него, оторопев. Священник наконец улыбнулся утешительно и, перегнувшись через спинку скамьи, ободряюще похлопал Тима по колену. Потом подошел и помог подняться на ноги.

Тим шагал вперед сквозь листопад — мокрые листья всех цветов от медного до лимонного. Они пронзительно шелестели на ветру и слетали на землю целыми охапками. В Большой долине к северу от Пидмонта ему попался одинокий фермерский дом, потрепанный бурей. Крышу сорвало ветром, обшивку со стен тоже, на бортике бассейна висел передними колесами микроавтобус. Вокруг валялись раскиданные мелкие вещи, будто дом распотрошили, как мусорный мешок. В дверях громко ревел в пустоту малыш в одном подгузнике. К ребенку через поле бежала женщина. Тучи к этому времени уже разошлись, и бескрайнее голубое небо перечеркивал расплывающийся самолетный след.

Конъюнктивит начался у него на выходе из Покателло. Прошел у Огалаллы на северном берегу реки Платт и вновь вернулся на пустынном отрезке Восемьдесят третьего шоссе между Тедфордом и Валентайном, во время вынужденного крюка через барханы Небраски. Судороги в ногах донимали его в горах и долах, к равнинам Ларами став совершенно невыносимыми. На озерах близ Равенны посреди штата Небраска его одолел миозит — воспаление мышц, которое неизбежно влекло за собой почечную недостаточность. С ней он и загремел в больницу в Элизабете, Нью-Джерси, в десяти милях до финиша.

Из-за редкого мытья по коже, и без того изъязвленной волдырями и цыпками, пошло раздражение, а в городке Маунт-Этна у северной оконечности озера Икария в западной Айове его сразил опоясывающий лишай, превративший таскание рюкзака в изощренную инквизиторскую пытку. Когда у подножия Аппалачей от боли стало темнеть в глазах, он решил выкинуть рюкзак совсем.

Его донимали разные мошки, клещи, блохи и вши. Когда жара выпарила все воспоминания о ливне, чуть не утопившем его в Айове, Тим умудрился прошагать под палящим солнцем от Маунт-Плезанта до западной границы штата Миссисипи и осознал свою ошибку слишком поздно, когда кожа уже покрылась пузырями от ожогов. Весь Иллинойс и половину Индианы он с переменным успехом боролся с обезвоживанием и тепловым ударом, пока моча не стала темно-оранжевой, а потом и вовсе чуть не иссякла. У него развился рабдомиолиз — резкое и опасное повышение уровня мышечных ферментов, выбрасываемых организмом в кровь при серьезных травмах. Теперь, когда он ночевал в ветроломах на границе ячменных, кукурузных и соевых полей — лесополосах, защищающих посевы от капризов стихии, треплющей среднезападные равнины, в его крови кипел избыток калия, грозивший желудочковой тахикардией, которая могла убить его быстрее удара молнии. Кости в обеих ногах кто-то словно дробил долотом — тук, тук, тук на каждый шаг, шаг, шаг.

На сетевой заправке с динозавром на логотипе он купил карту и принялся изучать прямо у цистерны с пропаном. Теперь на любой остановке он просил стакан льда, чтобы охладить свой пылающий язык. Раздувшиеся пятки вынудили его расшнуровать ботинки и идти на цыпочках, выводя разрушающиеся кости в склепе его тела на новые круги ада.

Вокруг, как ни странно, все дышало красотой — дикие цветы, пшеничные поля, заброшенные амбары, проходящие поезда, церковные шпили, зеркальные пруды и туманные зори.

Во время еще одного большого крюка, от Тайлерсберга до Паксатони (где ему пришлось перейти Трассу 80, с переменным успехом сопровождавшую его от самого континентального водораздела до позорного схода с дистанции в Нью-Джерси), он набрел на поле, откуда в ненасытное небо один за другим поднимались аэростаты. Как раз в это розовощекое утро он подхватил суровую простуду, переросшую затем в воспаление легких, которое к моменту прихода в Пипак-энд-Гладстон сменилось сухими плевритными хрипами.

Первым делом врачам Элизабетинской больницы пришлось подключить его к аппарату искусственной вентиляции легких, чтобы справиться с синдромом острой дыхательной недостаточности, откачать лишнюю жидкость из полости брюшины, а также назначить диализ печени и сердца. Его тело словно играло в салки с врачами, трогательными донельзя в своей самоотверженности. Непреклонная материя плевать хотела на все героические вмешательства и стратегические удары. Она вертела, как ей заблагорассудится, эскулапами, вообразившими, будто смогут поговорить с ней на понятном языке, а на самом деле не услышавшими даже издевательского смеха той, что взяла их в заложники. Они закачивали ему в кровь лекарства, вливали свежую плазму и витамин К, но предсказать, снимется ли отек мозга и придет ли пациент в сознание, не могли.


Время от времени его навещал какой-то мужчина. Входил в палату, таща за собой портативный баллон с кислородом. Если заставал Тима спящим, уходил. Если Тим лежал с открытыми глазами, ни на что не реагируя, посетитель тоже удалялся несолоно хлебавши. Наконец Тим обставил своего гостя с баллоном на несколько очков, начав дышать сам. Он лежал весь утыканный трубками с иглами, зафиксированными телесного цвета пластырем.

— Вы меня помните? — спросил гость, подойдя вплотную.

В глазах плыло. Сфокусировать взгляд на двоящейся фигуре не удавалось никак. Тим медленно покачал головой.

— Много воды утекло, — сказал гость, оглядывая Тима с макушки до пят. — Да и вас здорово потрепало.

Подвинув стул к кровати, гость присел рядом.

— А этого? — Он вытащил фотографию и продемонстрировал ее Тиму, стараясь как можно тверже держать руку. — Узнаете?

Тим всмотрелся. Силуэты и цвета сливались друг с другом и с обстановкой палаты, перед глазами еще больше зарябило, он погрузился в сон, не успев ответить.

Гость со вздохом откинулся на спинку стула. Убрав фотографию в карман пиджака, он вытащил из того же кармана визитную карточку и нацарапал на обратной стороне номер мобильного. Только потом, оглядевшись, он понял, что карточку приткнуть некуда. В палате было совсем голо, если не считать навесного столика на стене у кровати. Он решил оставить одну карточку там, а вторую вложить в руку спящего. Потом удалился, волоча за собой баллон.


Он сидел безмятежный, отрешенный, словно у него не было никаких дел или планов в этой жизни, только уйма свободного времени. В Томпкинс-сквер-парке после полудня никто никуда не торопился, и на скамейках вдоль дорожек сидели такие же праздные бездельники, не боящиеся без толку разбазаривать рабочие часы.

Бекка привезла своего малыша — познакомиться с дедушкой. Беременность случилась незапланированно, однако доставила огромную радость Джейн, и Бекка понимала, что все к лучшему. Ей любопытно было, как отреагирует отец. Она уже свыклась с мыслью, что он не вернется никогда, никогда не увидит внука, судя по тому, как долго от него нет ни письма, ни звонка. Он сдался, решила она, или погиб, пытаясь добраться до мамы, пока та еще жива, и в обоих случаях неизвестно, как теперь его искать, оплакивать или проклинать. Она могла не вспоминать о нем днями и неделями, а когда вспоминала, то с неясной печалью, переплавляющей разочарование, беспокойство и небезусловную любовь в окончательную уверенность, что взамен отца ей навсегда останется теперь эта загадочная пустота.

Заметив его, она приостановилась и свернула к дереву, под которым валялся какой-то жуткий раздавленный розовый фрукт, источающий приторный аромат. Джек, сидящий в «кенгуру» лицом наружу, вдруг закопошился и что-то пискнул. Бекка не глядя погладила его по светлой головенке.

Грустно было видеть отца таким покорным и безучастным. И таким тощим. Гораздо худее, чем в ту последнюю встречу в Портленде. В своем грянувшем как гром с ясного неба письме он объяснял, что долго лежал в больнице и только теперь выписался, но ни о чем не спрашивал, ничего не просил и никаких контактов не давал. Ей пришлось звать его на встречу самой, хотя Томпкинс-сквер-парк выбирал он, и теперь сидел под облетающей на глазах липой, сливаясь с пейзажем, словно парковая скамейка. Бекка поймала себя на том, что нарочно медлит. Дает себе время привыкнуть, чтобы поздороваться как со знакомым и родным и ничем не выдать той жалости, которая пронзила ее в первую секунду.

Когда Бекка наконец подошла, Джек все еще шумно приплясывал в «кенгуру», но отец не повернулся ни на его лепет, ни на ее шаги, ни на их общий силуэт, выросший вдруг перед скамьей.

— Па! — позвала Бекка.

Вот тогда он поднял голову, и в затянувшейся до бесконечности паузе Бекке показалось, что он забыл, как ее зовут.

Он где-то сбился с курса. Забыл, зачем пер напролом вопреки всему в такую даль. Теперь цель казалась просто очередным сражением в бесконечной войне.

Бекка принесла малыша в рюкзачке. Его внука. От этого было ни тепло ни холодно. Она присела рядом на скамью и познакомила их. Тим повторил имя мальчика и одним пальцем осторожно поддел мягкую розовую пятку. Сизое морщинистое лицо озарилось едва заметной улыбкой, но не более. Потом они отправились в клинику. Предостережения и опасения, которые высказывала по дороге Бекка, его не занимали. Хватало более насущных дел: встать со скамьи, двинуться вперед, добраться до места назначения в целости и сохранности, глуша боль, останавливаясь перекусить или попить по необходимости, и выполнить задачу, ради которой он сюда прибыл. Он боялся только одного — что его куда-нибудь понесет. А если и понесет, что ж, днем раньше — днем позже… Куда теперь торопиться?

Бекка вела его по знакомым улицам, будоражившим давние воспоминания. Но даже войдя в здание и шагая по коридору, он все равно думал только о том, чтобы дойти.

Все-таки не особенно он и сбился, потому что, стоило увидеть ее на больничной койке, утонувшую в этом жутком голубом халате, как он мгновенно понял, зачем все это было. Зачем он пустился в путь, зачем так мучился — не ради победы, не ради Господа, не из упрямства, не из гордыни и не из геройства. Он шел к ней, и вот она смотрит на него с кровати. Разделявшее их время и расстояние стерлись, с языка само слетело: «Здравствуй, бананчик!» — а рука потянулась к ее руке.

Она уже давно приготовилась — собралась и настроилась. Отдала все долги и соборовалась в своем личном храме — безбожном, не имеющем ничего общего с теми суевериями, которые городят в отчаянии раковые больные (некоторые в прошлом убежденные атеисты). Она сама слышала от соседки по отделению, что Господь создал рак — оружие замедленного действия — именно для того, чтобы дать неверующим время исправиться. Химия и радиотерапия — это не лечение. Это пробный сеанс того ада, который ждет нераскаявшегося, если он будет упорствовать в своем безбожии.

Когда речь заходит о Боге, человеческая фантазия теряет всякие границы.

Господь, если он действительно есть, — это ответ на терзающий тебя вопрос «почему я болею». Она знала и про дерево, и про змея, и про искушение, и про падение, но это в широком смысле, а ей нужно было обоснование биологического сбоя. Если Бог в мелочах, то пусть Он их и объясняет. Умирающий получает пухлую папку с бумагами, в которых все расписано пошагово — причина появления первой больной клетки, точный миг ее появления, и так далее, и так далее… Дочитываешь, крышка гроба задвигается, и ты отправляешься на вечный покой. Вот предел, до которого она позволяла себе верить во Всевышнего.

Тим, неслышно вошедший в палату, давно исчез из ее жизни. Если он умер, то его муки, надо надеяться, закончились, он получил наконец свое объяснение, свою пухлую папку с перечнем причин (или одной-единственной причиной), механизмов и обоснований. Это меньшее, что Бог может для него сделать.

Это, конечно, просто фантазии, ничем не лучше бредней той соседки о воцерковлении через болезнь. Смерть — тайна, простирающаяся в вечность.

Миниатюрной фигуре Джейн уже просто некуда было таять. Когда она с усилием села в кровати, на шее натянулись жилы. На спине можно было пересчитать все ребра и позвонки в придачу. Волосы она закалывала — чтобы создать какую-то видимость прически. Цветов маловато набралось. Заходил доктор Багдасарян с тюльпанами, бойфренд Бекки прислал смешанный букет, ну и Майкл, разумеется, который по-прежнему ее любит. Она объяснила ему доходчивее некуда, но он, похоже, все равно встанет над гробом и продолжит душить своим навязчивым обожанием. Она этого не хочет. Но от лишних цветов не отказалась бы.

Врачи надеялись на какой-то новый препарат, проходящий клинические испытания. Джейн согласилась поучаствовать.

Хорошо бы, Тим умер где-нибудь в тепле, под крышей. Вероятность, конечно, мала, но другие варианты даже представить страшно — лежать посреди заснеженного пустыря или на чужом пороге в неизвестном городе, пока над остывшим телом не склонится какой-нибудь любопытный и не начнут собираться зеваки. Приедет полиция и не найдет ничего — ни бумажника, ни телефона, а значит, родственникам позвонить некуда. Они с Беккой хоронили его мысленно — заочно, без траура, что, конечно, совсем не дело. И тут он вошел в палату, потрепанный жизнью, тощий, каким никогда не знала его она, хранящая в памяти каждый дюйм его тела; отлученный даже от намека на счастье, переболевший всем, чем только можно, кроме паралича. Ей стоило больших усилий объяснить его появление в палате решимостью любящего сердца, а не милосердием Господним.

Когда Бекка с Джеком ушли, он подставил стул к кровати Джейн и объяснил, где был и как добрался сюда.

— Я уже предполагала самое страшное.

— Что я окажусь живым и буду выглядеть вот так?

Пелена слез, застилавших ее темные, глубоко запавшие глаза, дрогнула, когда губы растянулись в улыбке. Она сжала его оставшиеся пальцы, такие же хрупкие и костлявые, как у нее самой.

— По-моему, ты выглядишь на все сто.

— Лет?

— Ты такой же красавец, как и прежде.

— А вот это уже чистая ложь, — покачал он головой.


Они знакомились заново после долгой разлуки. Поначалу он почти ничего не рассказывал, считая свои дорожные приключения банальными муками выживания. Постепенно к нему привыкли в больнице, где Джейн снова стала называть его мужем, и перестали удивляться, что человек в таком состоянии числится в навещающих, а не в пациентах. Он не улыбался дежурным медсестрам за стойкой. Не удостаивал их и взглядом. Обращался, только если передавал какую-то просьбу от навещаемой. Он приходил и уходил, словно чернорабочий или нищий, в одинаковой туристской одежде (а может, в одной и той же), с неизменным тяжелым рюкзаком за тощими плечами.


Хоть он и вернулся к ней, тело продолжало требовать свое, в самый неподходящий момент отправляя его в поход. Эта пытка была мучительнее прежней, поскольку теперь время не сводилось для него к привычной за последние годы череде хождений и передышек. Никто не мог сказать, сколько Джейн еще осталось, поэтому любая отлучка при таких обстоятельствах перечеркивала весь смысл возвращения.

Он отхаживал сколько потребуется, повинуясь чувству долга, словно палач, который без лишних душевных терзаний делает свое дело, а потом разворачивался и шел назад.


— Куда ты ходишь?

— По-разному.

— Вчера, например, куда ты ходил?

— Вчера — на пляж.

Он достал из кармана гладкую раковину с коричневым завитком, теряющимся в темной глубине. Спиральный конус скручивался в крошечную точку. Тим вложил раковину в руку Джейн и сел на стул в углу.

Идеальная раковина, экзотическая, дикая. Такие не водятся ни в Рокавее, ни на Кони-Айленде, ни даже на нью-джерсийском побережье. За такой раковиной нужно прогуляться куда-нибудь на Карибы.

— Где ты ее достал? Здесь таких не бывает.

— Я же сказал. На пляже.

— На каком? Как оно там?

— На пляже? Холодно.

— Что ты там видел?

— Да ничего, в общем-то.

— Ты шел и шел. Что-то же ты видел по дороге?

— По дороге? Старуху. В теплом пальто поверх ночной рубашки. И в розовых сапогах. Сгребала граблями листья перед домом.

— А еще?

— Люди шли домой с работы.

— А еще?

— Провел рукой по сетчатой ограде.

— А еще?

— Все. Больше ничего не помню.

— За все время?

— Больше ничего, — повторил Тим.


Он впервые за все время своих походов начал смотреть по сторонам, чтобы по возвращении было чем поделиться с Джейн. Наблюдения получались мимолетные, иногда без начала и конца, но все же они давали возможность отвлечься, ему — глазами, ей — мыслями. Она впитывала его рассказы, как губка, и они поддерживали ее не хуже лекарств и больничной еды.

Тим только теперь начал осознавать, что, похоже, все эти годы поступал неправильно. Сколько всего интересного он мог бы увидеть, если бы не давал волю досаде и отчаянию. А если бы с самого начала привык подмечать, что происходит вокруг? Как изменилась бы жизнь… Но это было бы нелегко. Потому что для самого себя. Стараться для кого-то другого намного проще.

— Я видел женщину в кожаном фартуке, она курила на крыльце салона красоты. Видел двух копов на месте аварии, вокруг валялись осколки катафота. Слышал детский топот за спиной, потом они обогнали меня, словно табун лошадей, одеты в одинаковую школьную форму — и все равно ни одной похожей мордахи. Почти милю пахло шоколадом. На поле играли в футбол и, кажется, я даже видел шедший от игроков пар. Холодает.

— Когда я поправлюсь, — перебила Джейн, — мы сможем съездить вместе куда-нибудь отдохнуть, как думаешь?

— Конечно. Разумеется, сможем.

Они принялись обсуждать разные места. Она предлагала одно, потом он предлагал другое, и они увлекались все больше. Их манило все подряд. В итоге сошлись на африканском сафари, которое планировали много лет назад, но так и не съездили.


Он стоял у окна, укачивая безмятежно сопящего Джека. Тяжелое тельце приятно оттягивало руки, они с малышом согревали друг друга своим теплом. Джейн спала на больничной койке. Бекка читала журнал в кресле у дальней стены. Они разработали план, на случай если Тима потянет в поход, но пока в этом самом неподходящем из всех мест царил блаженный покой. В окно лился холодный свет. Тишина стояла такая, что, казалось, слышно, как парят пылинки в солнечном луче.


Он вошел в комнату, подвинул стул поближе и сел рядом.

— Я видел собачонку в сумке. Видел, как разгружали хлеб, батоны в бумажных пакетах перед итальянским рестораном. Ближе к полудню видел бодибилдера в одной футболке и спортивных штанах, ручищи размером с окорок — он выходил из спортивного клуба и запутался в собственных ногах. Рухнул вместе со своим баулом, и женщина с коляской остановилась спросить, не сильно ли он ушибся. Видел тихую улочку, где мы с тобой могли бы жить-поживать, — коричневые таунхаусы с симпатичными палисадниками. Видел, как кто-то откалывал лед с лобового стекла столовым ножом. И ничего, получалось! Видел Метрополитен-музей. Даже в такую холодину люди сидят на ступеньках перед входом, будто на дворе Четвертое июля. Видел последний проблеск последнего луча света. Продолжать?

Она слушала с закрытыми глазами.

— Затвори дверь, пожалуйста.

Он выполнил просьбу. Джейн стянула с себя пижамные штаны. Увидев, что она делает, Тим взял стул и подпер им дверь. Выключил свет и вернулся к кровати, лавируя между заполнившими палату тенями. Взобравшись на кровать с торца, он притянул Джейн к себе. На подушке остался клочок волос. Джейн начала расстегивать молнию на его брюках. Он не знал, выйдет ли у них что-нибудь. С подлого тела станется поставить ему подножку и здесь, упиваясь очередным унижением, лишая его — их — и этого тоже. Но Тим недооценил его возможности — или свои? Или сейчас их желания совпали? Не время гадать. Время забыть наконец про свое тело и посмотреть на Джейн. Ему ничего сейчас не нужно было, кроме ее ответного взгляда. А потом она закрыла глаза, он тоже, и они сосредоточились на одном. Она оказалась гораздо сильнее, чем на вид. Она двигалась под ним с прежним правом. Он слышал, как она приближается к оргазму, как оргазм наступает и завершается протяжным вздохом под шипение из динамика вызова медсестры над кроватью. Сам он заглушил свой стон, уткнувшись в подушку. Это был их двухминутный триумф, а потом в палату вернулась пристойная тишина.

Он сидел в кафе при заправке. В соседнем закутке пил кофе пожилой человек с газетой.

Тим постукивал по столу визитной карточкой, пока средний и безымянный палец не коснулись нижнего края. Потом перевернул карточку и снова начал постукивать.

Наконец он встал и вышел из-за стола. Прошагал в дальний угол к таксофону и набрал нацарапанный на обороте карточки номер.

— Алло?

— Алло. Вы, кажется, навещали меня в больнице.


Они встретились в дайнере в Верхнем Вест-Сайде. Заняв столик у окна, Тим в ожидании наблюдал за человеком, докуривающим сигарету почти у самого порога закусочной. Затянувшись последний раз, тот затоптал окурок ботинком. Самый обычный прохожий, если бы не прозрачная трубка, тянувшаяся из ноздри к портативному баллону с кислородом. Догадаться, что именно с этим курильщиком у него и назначена встреча, было немудрено: баллон в качестве опознавательного знака ему назвали по телефону.

Он встал и помахал вошедшему, опасаясь, что иначе его трудно будет вычислить.

— Здравствуйте!

— Приветствую! — откликнулся тот.

Они пожали руки, и гость сел за стол.

— Выздоровели, я смотрю.

— Более или менее.

— Там вы были совсем плохи. Заботитесь теперь о себе?

— Пытаюсь. Каждый день словно на год старею.

— О, да. Нам с эмфиземой можете не рассказывать. — Гость продемонстрировал прозрачную трубку, воткнутую в ноздрю. — Веселое дело. Со смеху помрешь.

— Даже не представляю.

— А все долбаные сигареты. — Он постучал по пачке в нагрудном кармане. — Чтоб им провалиться…

Они еще немного побеседовали на отвлеченные темы. Потом Тим напомнил:

— Вы, кажется, хотели что-то мне показать?

Из внутреннего кармана пиджака детектив Рой извлек сделанный в незапамятные времена набросок — примерный портрет человека, приставшего к Тиму на мосту. Листок расползался на сгибах, и детектив разворачивал его осторожно, чтобы не порвать. Потом достал фотографию, которую пытался продемонстрировать Тиму в больничной палате. Тим захлопал по карманам в поисках очков — так пока и не привык носить их с собой. Вынув очки из футляра, он уставился на лежащие бок о бок на столе фотографию и карандашный портрет.

— И что я должен увидеть?

— Это ваш набросок. Портрет того, кто якобы имел какое-то отношение к… Э-э… — Он замялся и посмотрел на Тима. — Извиняюсь, вы еще помните?.. Помните человека по имени Хоббс?

Тим тоже поднял взгляд. Кивнул.

— Простите, — смутился детектив. — Глупо спрашивать…

— Так что я должен увидеть?

Детектив постучал пальцем по фотографии.

— Это не тот же тип, что на портрете?

Тим взял карточку в руку и присмотрелся.

— Здесь человек уже довольно старый.

— Но сходство имеется? С учетом возраста.

Тим принялся сравнивать. Снимок с какой-то корпоративной вечеринки, план не самый крупный. Человек с красным пластиковым стаканчиком стоит в окружении шести-семи коллег в разделенном на кабинки офисе открытой планировки под лампами дневного света. Чем дольше и пристальнее Тим вглядывался, тем стремительнее растворялся в памяти тот незнакомец. Тогда он обращался к наброску.

— Может быть, — наконец проговорил он. — Нос явно тот же, с горбинкой. Но тут ракурс неудачный.

Детектив зашелся кашлем.

— Вы смотрите, смотрите, — выдавил он. — Сосредоточьтесь.

— А других фотографий нет?

— Только эта.

Тим взглянул еще раз.

— Не знаю… Столько времени прошло.

Детектив снова закашлялся. Глаза у него покраснели и заслезились, слова вылетали отрывистым лаем.

— Он в розыске по другому делу… убийство… в прошлом году… тот же почерк, что с Эвелин Хоббс.

— В смысле?

— Характер ранений, колотые… есть и другие жертвы.

— Сколько?

Женщина из соседнего закутка обернулась посмотреть, все ли с кашляющим детективом в порядке.

— Может, вам воды? — спросил Тим.

Рой отказался, резко мотнув головой.

— И он снова лез к адвокату.

— Лез?

— Провоцировал… как и вас…

— Как?

— На улице… знал подробности дела. Так мы на него и вышли.

Теперь детектив начал задыхаться. В перерывах между кашлем он дышал с хрипами и присвистом.

— Он задержан? Тогда я мог бы на него взглянуть…

— Не можем отыскать… наверное, сбежал…

Детектив замолчал совсем, отдавшись на волю кашля. Выдавив через силу, что ему нужно на воздух, он вышел из забегаловки, волоча за собой баллон.

Тим дождался официантку со счетом. Заплатил наличными и выбрался наружу к детективу. Тот курил сигарету, ни разу не кашлянув. Тим отдал ему фотографию и набросок.

— Простите. Не могу сказать наверняка, он это или нет.

Детектив посмотрел в дальний конец улицы, выдыхая дым, потом мрачно повернулся к Тиму.

— Пока он разыскивается лишь по одному убийству. Но если удастся привязать его к делу Эвелин Хоббс, может быть, получится связать и с остальными. Их там шесть — не исключено даже, что восемь. И у каждого родные, которые жаждут знать, что произошло.

— А ведь тогда вы и слушать не хотели, — напомнил Тим. — Хоббс, и точка.

— Знаю.

— Он повесился в тюрьме.

— Знаю, — вздохнул детектив. — Все знаю.

Знает он, как же! Ничего он не знает. Какая разница, сколько там еще жертв? Хоббс теперь останется в неведении навсегда. Ему никогда не назовут имя настоящего преступника. Вот в чем насмешка. В этом загробном неведении и в безразличии к нему всех высших сил.

Детектив затоптал окурок.

— На вас вся надежда, — заявил он. — Кроме вас никто в целом мире не сможет нам помочь разобраться в этом деле.

— Не сваливайте все на меня, — открестился Тим. — Это вы тогда не поверили моему клиенту.

— И очень об этом жалею.

— Настолько, что готовы наложить на себя руки? Детектив опешил.

— Убить себя? — Он уже закуривал новую сигарету, выпуская беспечное кольцо дыма. — Нет. Не до такой степени.

— Вот и не парьтесь.


Он исчезал из палаты в мгновение ока. Вот он здесь, а вот уже в дверях и уже был таков. Разве что бросит: «Ухожу» — по дороге. Иногда он срывался в путь на полуслове, когда рассказывал Джейн об увиденном. «Скоро вернусь».

Если повезет, он успевал оглянуться, показывая, что обращается к ней, а не к призраку, увлекающему его за собой.

Он шагал под мрачные мысли, что однажды это «ухожу» окажется для нее прощальным.

Ему совсем не хотелось, чтобы расставание вышло вот таким, скомканным, второпях.

Как-то утром он вернулся в очередной раз, неся с собой запах свежего снега и цементного раствора, автомобильных выхлопов и костра. Или ей все это мерещится? Хорошо бы он продолжил рассказывать о том, что видит во время походов. Он впускал целый мир в эту пустую палату. Тим встал у кровати.

— Я хочу попрощаться.

— Но ты же только что пришел.

— Я имею в виду, как следует, как в последний раз.

— Зачем?

Он объяснил. Пока не поздно, нужно пользоваться возможностью, чтобы не жалеть потом о недосказанном. Джейн согласилась, что да, это важно. Тим посерьезнел. Он не готовил никаких речей заранее. Взял Джейн за руку, поцеловал и сказал: «Прощай». Джейн думала, это лишь начало, но дальше ничего не последовало. Она рассмеялась.

— И все?

— Наверное.

— Ну ладно. Тогда прощай!

Они просидели вместе еще не один час, сказав друг другу последние слова. А потом, вопреки всем лицемерно оптимистичным заверениям и самым мрачным прогнозам, Джейн, сама того не ожидая, пошла на поправку.


Она выздоравливала на глазах. Постепенно перестал падать вес. С каждым возвращением Тим находил ее словно еще чуть-чуть окрепшей. Она садилась в кровати. Вставала в туалет. Ходила по коридорам без поддержки. Наконец последняя стадия клинических испытаний завершилась, и Джейн выписали.

Она перебралась в ту квартиру, где они так счастливо жили между вторым обострением Тима и третьим, не проходящим. Получается, Джейн ее не продавала, надеясь, что когда-нибудь Тим все-таки вернется и они снова заживут вместе. Квартира встретила его знакомой обстановкой — прежняя мебель, обжитые кресла и уютные персидские ковры. Он застыл на пороге, охваченный ностальгией.

Все это время, пока он перекантовывался в палатке или съемных комнатах, базой приписки ему служил онкологический центр в Верхнем Ист-Сайде. Теперь база переместилась в их старую квартиру в Вест-Виллидж. Он, как прежде, уходил и возвращался, но возвращался совсем в другую атмосферу. Джейн больше не висела над бездной, а споласкивала стакан под краном или делала себе горячие бутерброды с сыром — или совершала совсем уж немыслимый подвиг вроде мытья ванны. И постепенно, с каждым следующим походом, воздвигающим сотни препятствий к возвращению (утомительные поиски обратной дороги, изнеможение, необходимость переламывать себя), его влекло к ней все меньше и меньше.


Швейцар в ливрее усаживал выходящих юристов в такси на поливаемой дождем Восьмой авеню, держа над ними зонтик, распахивая и захлопывая задние дверцы подъезжающих машин. Прохудившееся небо хмурилось все больше.

Тим стоял под аркадой офисного бастиона, глядя на вращающиеся двери. Было время, когда он мог бы давать мастер-классы, обучая входить с деловым, начальственным видом. Теперь же он долго настраивался, собираясь с силами. Его терзали опасения, с одной стороны, и безразличие, с другой. Он пытался откопать в себе глубоко зарытое чувство собственного достоинства, значимости и весомости.

Наконец он вошел, прошагал через вестибюль и ступил на эскалатор. На полпути навстречу попался знакомый. Питер, бывший помощник. Тим принялся беззастенчиво его рассматривать, не боясь, что тот начнет пялиться в ответ. Помощник успел изрядно облысеть и растолстеть до неприличия. Под дорогим кашемировым пальто зрел хороший сердечный приступ. Между лацканами пиджака пламенел неизменный галстук-бабочка. Проезжая мимо, Питер наконец скользнул по Тиму взглядом и, наверное, отвернулся бы равнодушно, если бы его не сверлили глазами так нагло. Тим показал ему средний палец. Теперь Питер ехал вполоборота, оскорбленно косясь на обидчика.

Фрэнк Нововян тоже раздобрел. Сальные седые волосы торчали клоками, словно встопорщенные и переломанные жестокой рукой перья. Его ссутулившаяся за стойкой охраны фигура говорила, что пути назад нет.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Я Тим Фарнсуорт. Может, ты меня еще помнишь.

Фрэнк застыл, впившись в него изумленным взглядом. Приподнявшись с табурета, он подобрался, подтягивая свое желеобразное брюхо, которое тут же расплылось снова. Лицо охранника прояснилось.

— Помню, разумеется, как же не помнить!


Он подождал, пока Фрэнк сменится с дежурства, и они вдвоем отправились в бар на Девятой авеню. Фрэнк не переставал удивляться внезапному возвращению после стольких лет. Он явно считал Тима давно погибшим. Или вообще о нем не вспоминал, что вероятнее. Тим не стал уточнять.

Разговор в баре перешел на общих знакомых. Фрэнк полюбопытствовал, знает ли Тим про Майка Крониша. В «Тройер и Барр» существовала практика по достижении шестидесяти пяти лет переводить партнера в ранг «советника» — почетная должность позволяла ни в чем не нуждаться до гробовой доски, но лишала власти и нагрузки. Когда в советники попытались сплавить Крониша, тот объявил войну. Он ясно дал понять, что его рано списывать в утиль и кормить жалкими подачками в виде никому не нужных консультаций, а потом повел активную кампанию за отмену сложившейся традиции. Когда его голос отклонили на совещании партнеров, Крониш пригрозил подать в суд за возрастную дискриминацию, однако в глубине души сам знал не хуже других, что практика есть практика. Против лома нет приема. Тогда он подал в отставку и основал собственную фирму. Наверняка перетягивает к себе всех клиентов и рекламируется на каждом столбе, словно только вчера из института, догадывался Тим.

Про гибель Сэма Водицы Фрэнк тоже рассказал. В отличие от Крониша, бывший главный партнер «Тройер и Барр» был только рад уйти на покой. Переехал в Малибу, активно занялся серфингом и полетами. Но в один несчастный день его древний биплан сошел с курса и попал в пустыне под внезапный ледяной дождь. Он послал сигнал о помощи, потом замолчал. Несколько недель спустя обломки самолета нашли на склоне каньона, останки идентифицировали по слепкам зубов.

— Ледяной дождь над пустыней?

— За что купил, мистер Фарнсуорт.

Мистер Фарнсуорт. К нему уже много лет так не обращались. Его собственное имя, не чье-то там, но он не знает его владельца. Оно принадлежало — если принадлежало — фантому, вымыслу, тому, кто, возможно, никогда и не ходил по этой земле.

— Я всегда хотел тебя спросить, Фрэнк, — начал Тим. — У тебя есть дети?

Фрэнк утвердительно качнул бровями, прихлебывая пиво.

— Двое. Парни, — выдохнул он и поставил бутылку на стойку.

— Фотографии носишь?

— Фотографии?

— Ну да, в бумажнике.

— Они уже взрослые оба. Двадцать восемь и тридцать.

— Женаты?

— Один. А второй… Насчет второго сложно сказать. Если честно, я его никогда не понимал. Может, он гей. Не знаю.

Он отвернулся и отхлебнул еще пива. Тим сделал то же самое, и секунду они сидели, словно абсолютно незнакомые люди, просто оказавшиеся рядом за барной стойкой. Потом Тим вытащил кожаный бумажник, весь покоробленный от воды и времени. В прозрачном кармашке виднелась фотография Джека в возрасте нескольких месяцев, у Бекки на коленях. Рядом сидел бойфренд Бекки, продюсер, как-его-там. За ними стояла Джейн.

— Вот, все мои тут.

Фрэнк взял протянутый бумажник и полюбовался.

— Дружная семейка, — отметил он добродушно.

Они выпили еще по одной и двинулись к выходу.

Тим проводил Фрэнка до метро. Они шли неторопливо, обходя лужи. С Фрэнком можно было разговаривать не таясь. Тим рассказал о болезни и выздоровлении Джейн, о музыкальной карьере Бекки, о своих хождениях. Признался, что из-за нервного срыва, случившегося несколько лет назад, приходится принимать нейролептики. Он не секретничал, потому что нечего было больше скрывать и не от кого. Фрэнк, то ли потрясенный откровенностью, то ли просто потрясенный, в основном молчал.

У входа в метро Тим протянул руку — что делал редко, стесняясь искалеченных кистей.

— До свидания, мистер Нововян.

Фрэнк пожал руку без колебаний. Они попрощались, договорившись посидеть как-нибудь еще при случае. Потом Фрэнк скрылся на станции и пошел к поезду, который все эти годы, вечер за вечером, неизменно доставлял его домой.

Задолго до появления Тима в палате Бекка обронила, что он пытается вернуться. Хотела подарить матери смысл жизни. Но Джейн не желала видеть Тима и не желала жить. Она примирилась со смертью. Она слишком долго наблюдала за его муками, чтобы так же мучительно цепляться за жизнь самой. Если ее время истекло, она уйдет. И уйдет мирно.

Потом он вернулся, и жить захотелось снова.

Если он смог выдержать такие испытания и не сломаться, если у него хватило мужества…

Достигнутое ею равновесие рухнуло в тот миг, когда он вошел в палату. Мирно уйти? Не дождетесь! Она принялась сражаться так же яростно, как сражался он.

Он думает, что ее спасли клинические испытания? Как бы не так!

Он не верил. Лекарство либо действует, либо нет. Клетки либо живут, либо умирают. Сердце либо бьется, либо останавливается. И тогда прах к праху. Человек, который видел Господа в окружающих каждый атом окопах и отвоевывал душу у дьявола, остался далеко позади.

— Души нет, — утверждал он. — Ни Бога, ни души.

— А как же сознание и все его чудеса?

— Оно пленник.

— Пленник чего?

— Тела. Разлагающейся плоти.

— Ты не можешь так считать, — не поверила Джейн.

Но он считал именно так. Медицина в конце концов наставила его на путь истинный.

Она встала и подошла к окну. Посмотрела немного на улицу, прежде чем усесться на подоконник.

— Когда выздоравливаешь после такой болезни, как моя, — проговорила Джейн, — независимо от прежних убеждений начинаешь задумываться, может быть, действительно кто-то там есть наверху.

— Мне не понять, — возразил Тим. — Я-то не выздоровел.

— Не клевещи на себя.

— Я не клевещу. Просто констатирую факт.

Он шел и шел, он столько преодолел, чтобы до нее добраться, и вот теперь он дома, и делать больше нечего. Возвращаться к ней, возвращаться и возвращаться, раз за разом — это не жизнь. Это в два раза тяжелее обычных походов, потому что обратный путь приходится проделывать без сна и отдыха. Можно отважиться на такое, когда счет идет на дни. Но теперь — теперь ему нужно отдыхать, когда выпадает время отдыха, и двигаться дальше, когда ноги снова несут его вперед. Двигаться дальше, а не обратно.

— А как же отпуск? — спросила Джейн. — Мы вроде планировали сафари.

Он не ответил. Сафари было и остается миражом.

Если он сейчас исчезнет, предупредила Джейн, то ей станет еще хуже, чем на момент его возвращения. Жить ей будет незачем, но и мирно уйти тоже не получится. Она будет страдать, и страдания ее будут напрасны.

Перепугавшись до дрожи, она расплакалась. Он даже не шевельнулся, чтобы ее успокоить. И рюкзак он не снимал, не давая разобраться в своих намерениях. Он что, собирается уйти прямо сегодня?


Боясь разбудить малыша, он никак не решался позвонить по домофону в такую рань. Устроился на пороге. Часом позже его выручил бойфренд Бекки, пришедший домой после затянувшейся далеко за полночь записи, и проводил в квартиру на третьем этаже, где варился кофе и едва слышно играл по радио Боб Дилан. «Смотри, кого я привел!» — объявил бойфренд. Бекка обернулась и изумленно вытаращила глаза. Предложенную чашку кофе Тим выпил, взгромоздившись на барный табурет, отливающий алым виниловым глянцем. Бойфренд глотнул пива и, извинившись, отбыл придавить подушку. Удалился, чмокнув Бекку в лоб. В этом была какая-то нетривиальная домашняя безмятежность, которую отец явно был рад наблюдать.

Она уложила ему на руки Джека, а сама ушла в спальню переодеться из пижамы. Вернулась в джинсовом комбинезоне и вылинявшей футболке с логотипом «Севен Ап». Спросила, будет ли Тим завтракать.

— Нет. Сегодня утром никаких завтраков.

— Давай я тебя накормлю, пап.

— Лучше мой айпод накорми — там пусто, шаром покати. Я надеялся, ты мне закачаешь чего-нибудь новенького.

Бекка взяла айпод и пошла к компьютеру. Папа уже десятый раз просил ее новый альбом, но Бекку не устраивало качество записи, и отдавать недоделку она не хотела. На этот раз он упрекнул ее в пренебрежении своим самым преданным фанатом и пригрозил встать на колени. Ему позарез понадобился этот альбом именно сейчас, пока он еще в городе. Наконец Бекка сдалась и закачала запись. Папа снял рюкзак — Бекка подумала, чтобы убрать айпод. Но айпод он сунул в карман. Потом обнял ее и направился к колыбельке, где раскинулся на спине Джек. Подхватив малыша, Тим поднял его над головой, вдохнул младенческий запах и поцеловал голый животик.

Когда он закрыл за собой дверь, в квартире звонил телефон.

Тим перешел мост Джорджа Вашингтона и час спустя свернул с главной дороги в переулок, огибающий детский сад и библиотеку, что спряталась в жилом квартале. Сделав крюк, переулок вливался в другую главную — Тим повернул налево. Движение на дороге стало плотнее. Минуя заправки, он добрел до эстакады и по обочине поднялся на развязку, где со знакомым свистом, который быстро перестаешь замечать, неслись мимо автомобили.


Наметанный глаз заново приноровился высматривать подходящие места для отдыха и восстановления сил. Тим устраивался в лесозащитных полосах и ночевал позади заброшенных зданий. Случались стычки с недружелюбными властями, которые пытались навязать свои провинциальные догмы безопасности и благонадежности. Жильцам не нравилось находить непонятных субъектов ни на собственных газонах, ни на общественных. Тим не пытался их умаслить. Просто собирался и шел дальше. Он уже давно убедился, что нет таких обстоятельств, которые помешают ему идти, если очень надо.


В Нью-Йорк он больше не возвращался. Даже позвонить родным он заставил себя лишь через несколько месяцев.

Три года спустя он забрел в муниципальную библиотеку на останках центральной Луизианы, чтобы с другими бездомными и беженцами воспользоваться бесплатным Интернетом. В ящике дожидалось присланное Беккой больше месяца назад письмо. Она писала, что, судя по анализам, ремиссия у мамы закончилась. Только не упомянула, что анализы делались уже давно и что Джейн просила не говорить ничего Тиму до самого конца, чтобы у него не возникло соблазна снова ломиться к ее смертному одру.

Он позвонил в тот же день — с заправки, медленно поджаривающейся на безжалостно палящем солнце.

— Почему ты веришь результатам анализов? — спросил он Джейн. — Какие у тебя симптомы?

— Симптомы?

— Ты ведь уже доказала, что это фикция, Джейн. Твой рак был фикцией.

— На этот раз нет.

— Что ты имеешь в виду? Ты умираешь? Кто тебе сказал, что ты умираешь?

— Это и так ясно, без разговоров. Я умираю. Врачи говорят, что я при смерти — потому что я действительно при смерти.

Он начал убеждать ее, что все не так. Она просто плохо борется с нигилизмом своего тела. Душа делает свою работу, ангельскую, тесня атеистические силы физиологии и голого материализма, а ей нужно делать свою — показать Господу, на чьей она стороне. Он предложил ей выйти на пробежку или приготовить пир горой.

Набор его нейролептиков периодически нужно было обновлять, тогда его сознание резко прояснялось. Сейчас же он тараторил как заведенный. Джейн не удавалось вставить и слова. Вопрос, принимает ли он лекарства, вызвал бурю негодования. Вот есть же упертые люди! Зашоренные и косные! Пытаешься открыть им глаза на истинную эсхатологию и божественный промысел, а они норовят извалять откровения в дерьме, которое гребет лопатой западная медицина. Это они зомби с промытыми мозгами, а не он. Он не чокнутый. Он просто видит то, чего не видят другие.

Неделю спустя он рыдал в приемной психиатра, к которому обращался уже дважды. Доктор почти нащупал правильное сочетание препаратов, но Тим не вернулся за рецептом, снова прозрев и обнаружив, как ему пудрят мозги. Рыдал он, потому что его повергала в смятение та загадочная сила, волею которой он очутился все-таки в этой приемной, и бесконечная сложность той войны, которую ему никогда не постичь.


Не прошло и месяца, как он позвонил домой снова. От взвинтившей его в прошлый раз схватки рая и ада не осталось и следов, теперь он говорил как хладнокровный наблюдатель, отмечающий объективные различия между прежним и нынешним. Бешеная скороговорка тоже исчезла. Душу снова сбросили со счетов. Печально. Это значит, что им с Джейн больше не суждено увидеться ни на этом свете, ни на том.

Ей он, конечно, скажет что угодно. Ей он, разумеется, подтвердит, что любит ее, что душа жива и вечна, а смерть — это лишь антракт. Его бананчик, как она о нем заботилась… Срывалась за ним к черту на кулички в любое время дня и ночи. Само собой, он наплетет ей любых благоглупостей, лишь бы успокоить.

Но к телефону подошла Бекка и сообщила, что Джейн уже нет.


Он сохранил ясный ум до самого конца. Не пропускал плановые осмотры и дисциплинированно принимал лекарства. Заботился о себе по мере сил — старался не голодать и высыпаться, по возможности (насколько позволяло сознание) гнал от себя мрачные думы об окружающем мире. Так он дожил до самой смерти, которая настигла его на дальнем севере, в день рекордного снегопада, буранным утром.

К тому времени он превратился в пугало для проезжающих машин. Исхудавший и оборванный, он тащился, припадая на одну ногу, по обочине шоссе, словно изгнанник, скитающийся от одного древнего полиса к другому. Проезжающий мимо водитель обернулся на мелькнувшую в боковом стекле смутную тень, потом посмотрел еще раз в зеркало заднего вида. Тень медленно сжималась в едва заметную точку, в ничто, не оставляя даже следа в памяти.

К тому времени он, памятуя разговоры с Джейн, научился подмечать происходящее вокруг и различал сотни разновидностей безымянных ветров. Он узнавал и чуткого зверька с черной кисточкой на хвосте, который опасливо вертел головой в высокой траве, и эту жесткую траву с колосками, пачкающими штаны желтой пыльцой, и яркое созвездие, вдруг отчетливо проступающее из мешанины звезд. Узнавал, понятия не имея, как все они называются. Узнавал незамысловатую трель (фии-бии-фии-бьюууу) крохотной пичуги с серыми крыльями и жестким, как деревянная палочка лора, хвостом и пронзительный присвист (фить-фью-феду-фииии-фиии) зимней птицы с изогнутым, как лезвие косы, клювом, узнавал французские интонации чинной черно-белой птахи, распевавшей «тии-ии-тьюр-тии-ии-тьюр», — и все они тоже оставались для него анонимами.

К тому времени ему довелось увидеть, как стреляют рыбу с берега. От громкого эхо закладывало уши. Охотники вытаскивали на раскаленные камни свою искалеченную добычу — половины мяса как не бывало. В чем, спрашивается, смысл? То ли заняться нечем, то ли пуль у них больше, чем снастей.

К тому времени он вспомнил, как вернулся к Джейн в больничную палату, обеспокоенный, что не сумеет нормально попрощаться. Он тогда устроил нелепую церемонию, так насмешившую Джейн. «Ну, тогда прощай!» — ответила она. Он не мог простить себе ту чушь, что нес по телефону про пир на весь мир, когда она умирала, поэтому цеплялся в воспоминаниях за то утро в больнице.

К тому времени он махнул рукой на все, кроме потребности в ночлеге и питании, однако иногда ему случалось забрести в муниципальную библиотеку, где он читал и не дочитывал книги, а также отправлял и получал электронные письма. Так он узнал однажды, что Бекка вышла замуж. Она прислала фотографии со скромной выездной церемонии. Никогда прежде он не видел ее такой цветущей и красивой — и такой взрослой. Жаль, что ни один из родителей не смог присутствовать на торжестве. Он поздравил Бекку в ответном письме. «Надо же, как Джек-то вырос!» — восхитился он, увидев малыша в настоящем смокинге. Из библиотеки он вышел в смятении, радуясь, с одной стороны, что ему не пришлось ожидать события, на котором он никак не смог бы присутствовать, и надеясь, с другой стороны, что Бекка не предупредила его из жалости, а не из забывчивости.

К тому времени в магазинах начали почти вслух сомневаться в его платежеспособности. Он подпадал под самый подозрительный типаж. Почему-то этим неопрятным, нелюдимым старикам всегда не сидится на месте, они словно боятся увязнуть в дрязгах и скандалах, если где-то задержатся. Пусть уж идет куда шел, так будет лучше для всех. Под взглядами продавцов он выходил со своими свертками из магазина и упихивал купленное в рюкзак, словно готовясь к долгой дороге. Знает ли он, на какие перевалы не соваться, какие дороги закрываются с начала ноября, и оформлены ли у него разрешения? Ему предрекали разные передряги и трагические исходы. Но он был крепкий, жилистый, и рюкзак на плечо вскидывал усталым натренированным жестом. Они смотрели, как он шагает вдоль дороги, не пытаясь ловить проезжающие машины, и покидает город без единого слова.


Ему хотелось пить. Жажда отзывалась сладкой болью, предвкушением утоления.

Глаза он еще не открывал. Он прислушивался и пытался сориентироваться, как всегда в первые несколько минут после пробуждения. Снаружи задувал ветер — во всех направлениях разом, создавая многозвучную симфонию; шуршал падающий снег и едва слышно шелестели отдельные хлопья, ложась на сугроб, наметенный под стенкой палатки. Жажда усиливалась. Отлично! Какое будет счастье, когда он наконец встанет и нальет остывшей воды в крышку термоса.

Однако он лежал не шелохнувшись, пригревшись в спальнике, таком удобном и теплом, особенно когда рядом беснуется ветер, взметая снежную круговерть.

Такое же чувство накрыло его и накануне. Он поставил палатку после окончания перехода и в изнеможении заполз в спальник, думая провалиться в долгий целительный сон. Несмотря на негостеприимную погоду, он с готовностью променял бы здешние края на любые другие. Здесь его не вгоняла в тоску и зависть насыщенная городская жизнь, здесь его вряд ли потревожат вездесущие власти или какие-нибудь отморозки. Он расслабился в теплом спальнике и почувствовал, как тело, все еще гудящее от недавнего перехода, постепенно замирает, проникаясь тишиной и покоем до самых глубин. Ветер как раз только начинал крепчать, но сквозь его завывания доносился тихий шепот сердца: «слушай… слушай… слушай». Он ощущал, как выталкивается кровь из грудной клетки, как течет по венам, как пульсирует едва-едва в запястьях и в ямке у сочленения стопы, как дыхание качает его вверх-вниз, вверх-вниз, как затухают, будто угольки в дотлевающем костре, его усталые кости. Он упивался своим изнеможением. Без усталости нет удовольствия. Он старался продлить это состояние, не засыпать еще хотя бы чуть-чуть.

Теперь уже утро. Глупо валяться без дела. Подъем, палатку свернуть, и дальше — таков порядок. Рассиживаться опасно.

Но что может быть лучше, чем понежиться утром в постели, под теплым одеялом, подальше от жгучего мороза, еще минутку, которая потихоньку перерастает в пять? И пусть это всего лишь спальник, постеленный на надувной матрас в продуваемой палатке… Он лежал с закрытыми глазами и слушал ветер. В его симфонию вплетались и другие звуки — тиканье часов в прогретой кухне, ворчащая на столе кофеварка, легкие шаги Джейн, собирающей чашки и открывающей холодильник, чтобы достать молоко. «Скажи мне, где ты, я за тобой приеду», — донесся ее голос издалека.

Пять минут переросли в десять, десять — в двадцать. Он испытывает судьбу, в этом нет уже никакого сомнения. Нужно вставать и одеваться. Сложить палатку. Найти пропитание на сегодня. Столько дел ждут не дождутся, не говоря уже о благословенном глотке воды, который он обещал себе в компенсацию за нарушение этого хрупкого покоя.

Он полежал еще двадцать минут. Потом твердо велел себе встать сию секунду и выполнить намеченное, иначе он рискует остаться с голыми руками против свирепого ветра и слепящего снега. И тут же осознал, что уже давно не слышит ни воя, ни шелеста. Вряд ли ветер вдруг полностью стих, учитывая, как завывало снаружи, когда он проснулся. Он ждал, что вот-вот стенка палатки снова натянется под напором, словно парус, или хотя бы раздастся визгливый присвист удаляющейся метели, но время шло и ничего не происходило. Он хотел открыть глаза — посмотреть на крапчатый от снега полог, но решил не утруждаться понапрасну. Вместо этого он поступил так же, как и накануне, — ушел глубоко в себя и начал прислушиваться к идущим в глубине тонким незаметным процессам. Ловил мягкий шепот сердца. Ловил дыхание, качающее его вверх-вниз в спальнике. Но «слушай… слушай… слушай» стихло. Дремлющие нервы не отдавали и не принимали никаких сигналов. Все известные ему по названиям и безымянные органы транслировали исключительно глухое молчание — и органы, и мышцы, и клетки, и ткани. Тебе не нужно больше вставать, говорила ему тишина. Не нужно больше идти, не нужно искать пищу, не нужно таскать тяжелый надоевший груз… И через некий промежуток времени, с равным успехом вмещающий и мельчайшую долю секунды, и бесконечность, он осознал, что все еще мыслит, что сознание еще живо, что он, если не победил, то хотя бы нанес сокрушающий удар в этом чертовом поединке, и что последней мыслью, уходящей с ним в вечность, будет мысль о наслаждении, с которым он поднесет к губам эту крышку с водой.

Особая благодарность

Рейган Артур, Джули Барер, Марлена Биттнер, Эбби Коллинз, Джон Дэниел, Уиллинг Дэвидсон, Хилари Гринберг, Роберт Хауэлл, Дэниел Краус, Грег Лембрих, Торнтон Льюис, Крис Микус, Дейв Морзе, Мэри Маунт, Рави Нандан, Шейла Петржак, Грант Розенберг, Карен Шепард, Мэтт Томас, Джейн Яффе Кемп, Ucross Foundation и Элизабет Кеннеди — IALYAAT[4].

Примечания

1

Здесь и далее названия глав взяты из стихотворения Э. Дикинсон «После сильной боли» (After great pain…) в переводе В. Марковой и И. Лихачева. (Здесь и далее прим. перев.)

(обратно)

2

In situ (лат.) — на месте.

(обратно)

3

«Траншейная стопа» — особый вид обморожения стопы, возникающий от долгого воздействия холода и сырости даже при умеренных температурах.

(обратно)

4

Аббревиатура, понятная исключительно автору и упомянутым людям.

(обратно)

Оглавление

  • Ноги механически бродят[1]
  • Час свинца
  • Холод — оцепенение
  • Будь что будет
  • Особая благодарность