Рихард Зорге. Джеймс Бонд советской разведки (fb2)


Настройки текста:



Предисловие

Рихард Зорге — один из самых известных разведчиков эпохи Второй мировой войны. В СССР с середины 60-х годов он даже до некоторой степени стал культовой фигурой и остается таковой и в сегодняшней России. Существует одна довольно забавная закономерность. Самыми знаменитыми становятся те шпионы (или разведчики, кому как нравится), которые провалились, в связи с чем и была обнародована информация об их деятельности. А вот о тех разведчиках, которые не провалились, достоверная информация зачастую публикуется лишь через много десятилетий, а то и столетий после их смерти.

Зорге и его товарищам не повезло в том смысле, что почти все они были арестованы, и некоторые из них, в том числе и сам Зорге, поплатились за свою работу жизнью. Но им повезло в плане посмертной славы. Поскольку и Зорге, и его соратники дали очень подробные показания, которые были задокументированы и сохранились до наших дней, а вскоре после войны нашли свое отражение в беллетризованных и документальных книгах, имя Рихарда Зорге узнал весь мир.

Пожалуй, даже легендарная „Красная капелла“ не имеет столь обширной опубликованной документальной базы, как группа „Рамзая“. Ведь многие документы, касающиеся советской разведывательной сети в Европе в годы Второй мировой войны, до сих пор остаются под грифом „секретно“ и в российских, и в германских архивах. О Зорге же опубликовано почти все.

И из доступных нам материалов, если подойти к ним объективно, перед нами предстает пусть не кристально чистый образ рыцаря без страха и упрека, но по-своему очень привлекательный, живой герой. Тому идеальному образу разведчика, который старательно лепила из Зорге советская пропаганда после 1964 года, когда в Москве официально признали его героем, мешали неумеренное пристрастие Рихарда к алкоголю, а также его беспримерные подвиги на любовном фронте. Но в целом перед нами встает человек весьма привлекательный, со своими страстями и проблемами, но сохранивший на всю жизнь веру в марксизм и преданность как Германии, так и Советскому Союзу, а также обладавший незаурядным аналитическим умом и бесстрашием. Вопреки распространенному мнению, Зорге никого не предавал и стал давать показания только тогда, когда в руках следствия уже были обширные показания его товарищей. И не признаваться, что он работал на Коминтерн и Москву, у него уже не было никакой возможности.

Не стоит преувеличивать значение информации, поступавшей от Зорге, а также его влияние на японскую политику. Но не стоит и приуменьшать ее уникальность. Даже имея своего человека в окружении главы японского правительства, „Рамзай“ вряд ли мог влиять на курс политики японского кабинета. Однако поступавшая от Зорге информация позволяла Москве держать руку на пульсе японской политики, в том числе в первые, самые трудные месяцы Великой Отечественной войны. И, добавлю, столь разветвленной и эффективной разведывательной сети в Японии, работавшей без провалов целых восемь лет, в то время не имела в Японии ни одна разведка в мире.

Детство и юность

Детство у нашего героя было счастливым и безоблачным. Рихард Зорге родился в семье немецкого инженера Густава Вильгельма Рихарда Зорге, занимавшегося нефтедобычей на фирме Нобеля на Бакинских промыслах, человека довольно состоятельного. Это произошло 4 октября 1895 года в поселке Сабунчи Бакинского уезда. Отметим, что в автобиографии Зорге указывал, что родился в Аджикенте (Елизаветпольская губерния, ныне — район в составе города Гянджа), но большинство биографов сходятся на Сабунчи как месте рождения будущего великого разведчика. Мать Рихарда была второй супругой Густава Зорге. Ее звали Нина Степановна Кобелева, и она была дочерью русского железнодорожного рабочего. Нина была младше мужа на 15 лет. Отметим, что двоюродный дед Рихарда, Фридрих Адольф Зорге, являлся одним из руководителей Первого Интернационала и секретарём Карла Маркса, а также видным деятелем американского рабочего движения. В автобиографии 1927 года Рихард Зорге писал: "Семья моего отца является семьей потомственных интеллигентов и в то же время семьей со старыми революционными традициями. И мой родной дед, и оба моих двоюродных деда, в особенности Фридрих Адольф Зорге, были активными революционерами накануне, во время и после революции 1848 г.". Однако отец Рихарда революционных традиций семьи ни в коей мере не воспринял.

Отец Густава Вильгельма был хирургом, а его более дальние предки — фармацевтами. Густав же сам стал специалистом по глубокому бурению, изучал нефтедобычу в Америке, и эта специальность позволяла ему без труда зарабатывать на хлеб с маслом. В 1877 году Густав Зорге переехал из Америки в Баку для организации на механическом заводе Отто Ленца мастерской по созданию буровой техники. При этом основным направлением его деятельности было создание промышленно-разведочной техники глубокого бурения. Как писал автор беллетризованной биографии Рихарда Зорге Ганс Отто Мейснер о его отце, "он привез свою жену на юг России в Баку, потому что русскому царю нужна была нефть и он платил большие деньги тем, кто находил ее".

В 1898 году здоровье Густава Вильгельма Рихарда Зорге ухудшилось. Влажный бакинский климат был не для него. И Зорге-старший решил вернуться с семьей в Германию, благо денег он заработал уже более чем достаточно. В 1902 году Рихарда отдали в повышенное реальное училище в берлинском Лихтенфельде.

Семья Зорге поселилась в комфортабельной части Берлина Ланквице (район Штеглиц), где проживали представители среднего класса, на улице Моцартштрассе, 29.


Восьмилетний Рихард Зорге с семьей


Густав Вильгельм собирался заняться научной работой, но, когда банк "Дисконто-Гезельшафт", заинтересованный в его знаниях положения дел в России, в частности в Баку, и его языковых знаниях (инженер свободно владел английским и русским языками), предложил ему стать директором, он согласился — это обеспечивало семье безбедное существование. Так, в 1900 году он составляет для банка отчет о положении румынской нефтяной промышленности, а ранее о бакинских нефтяных промыслах.

Что касается убеждений Густава Вильгельма, то сам Рихард называл отца "националистом и империалистом". Отец заботился об их образовании и кругозоре, мать же старалась, чтобы дети не забыли о своей второй родине — России.

Дома они говорили на двух языках, русском и немецком, но предпочтение отдавали русско-кавказской кухне.

Зорге вспоминал в "Тюремных записках": "Я остро переживал, что родился на южном Кавказе и был привезен в Берлин в очень раннем возрасте. И наша семья во многом отличалась от обычных берлинских буржуазных семей. Поскольку наша семья была несколько чуждой для клана Зорге, у меня в детстве была одна странная особенность: я отличался от обычных детей, как и все мои братья и сестры. Я был плохим учеником, недисциплинированным в школе, упрямым, капризным, болтливым ребенком. По успехам в истории, литературе, философии, политологии, не говоря уже о физкультуре, я был в верхней половине класса, но по другим предметам ниже среднего уровня. В 15-летнем возрасте у меня очень развился интерес к Гете, Шиллеру, Лессингу, Клопштоку, Данте и другим произведениям, а вдобавок я пристрастился, даже не понимая ничего, к истории, философии и Канту. Из истории мне особенно полюбились периоды Французской революции, Наполеоновских войн и эпоха Бисмарка. Текущие германские проблемы я знал даже лучше, чем обычные взрослые люди. В течение многих лет я детально изучал политическую ситуацию. В школе меня даже прозвали премьер-министром.

Я знал, что мой дед участвовал в рабочем движении, но я знал также, что взгляды моего отца были диаметрально противоположны взглядам деда. Отец был ярым националистом и империалистом и всю жизнь не мог избавиться от впечатлений, полученных в молодости при создании германской империи во время войны 1870–1871 годов. Он всегда сохранял в памяти потерянные за рубежом капитал и социальное положение. Мой старший брат стал левым экстремистом. Я помню, что у него были крайне анархистские наклонности, сформировавшиеся под влиянием трудов Ницше и Штейнера. Я долгое время был членом атлетической ассоциации рабочих и поэтому у меня были с рабочими постоянные связи. Но как у школьника, у меня не было никакой четкой политической позиции. Я был заинтересован только в приобретении политических знаний и совсем не думал этим определить как-то свою личную позицию, да и возможностей так поступать не было".

Характерно, что среди своих литературных пристрастий Зорге назвал только германских классиков. Очевидно, тот факт, что он родился и первые три года своей жизни провел на территории Российской империи, равно как и наличие русской матери, не означали для Рихарда восприятие России как своей Родины. Хотя русским языком он владел более или менее свободно, но почти все его письменные работы были написаны по-немецки, и никакого повышенного интереса к русской истории и культуре Рихард в детстве и юности не проявлял. Да, похоже, и о революционных традициях семьи вплоть до Первой мировой войны никогда не вспоминал.

Хотя Рихард Зорге и вступил в рабочий атлетический клуб, определенных политических взглядов у него не было. Скорее ему был присущ стихийный анархизм. Он был добродушным и общительным парнем и пользовался популярностью у своих товарищей.

1 декабря 1907 года отец умер в возрасте 55 лет. Говорят, что он злоупотреблял алкоголем. Инфляция в годы Первой мировой войны и после ее окончания съела все отцовское состояние. Нина Зорге была вынуждена оставить комфортабельный дом в Ланквице и переехать в съемную квартиру в менее благополучном берлинском районе. Мать Зорге пережила мужа на 45 лет и умерла в 1952 году в ФРГ.

Дочери Зорге от первого брака, Натали и Анна, пережили Вторую мировую войну, но дальнейшая их судьба неизвестна. В семье Зорге было пятеро детей — три сына от второго брака и две дочери от первого брака. Старший сын Герман был инженером-химиком, жил в Майнце и умер в 1958 году. Средний сын Вильгельм, по словам Рихарда, "до Первой мировой войны был революционным социал-демократом (после войны им не является)". Впоследствии он разбогател, но пропал без вести накануне Второй мировой войны.

Первая мировая война

Летом 1914 года Зорге вместе со школьной компанией отправился в Швецию. В Германию они вернулись в конце июля на последнем пароходе перед самым началом войны, которой никто не ожидал. А уже в ночь с 1 на 2 августа в Германии была объявлена мобилизация. Зорге не стал сдавать выпускные экзамены и в октябре 1914 года, не окончив реального училища (Высшей окружной школы Берлина), пошел в армию добровольцем. В тюрьме он вспоминал: "Если говорить о причине, побудившей меня решиться на такое бегство, то это горячее стремление приобрести новый опыт и освободиться от школьных занятий, желание освободиться от бездумной и совершенно бессмысленной жизни 18-летнего юноши, а также всеобщий ажиотаж, порожденный войной. Я не советовался ни со старшими, ни с матерью, ни с другими родственниками…

Сразу же после начала войны я прошел неполную шестинедельную подготовку на учебном плацу под Берлином, и тут же был отправлен в Бельгию, и принял участие в сражении на реке Изер. Можно сказать, что это был период перехода "из школьной аудитории на поле сражений", "со школьной скамьи на бойню".

Это кровопролитное, ожесточенное сражение впервые возбудило в сердцах — моем и моих товарищей-фронтовиков — первую и потому особо глубокую психологическую неуверенность. Наше горячее желание драться и искать приключений было быстро удовлетворено. Потом наступило несколько месяцев молчаливых раздумий и опустошения.

Я предавался всевозможным размышлениям, вытягивая из головы все свои исторические познания. Я осознал, что участвую в одной из бессчетных европейских войн и воюю на поле сражения, имеющем историю в несколько сотен или даже тысяч лет. Я думал: как бессмысленны эти бесконечно повторяющиеся войны! Сколько раз до меня немецкие солдаты сражались в Бельгии, стремясь вторгнуться во Францию! И наоборот, сколько раз войска Франции и других стран делали здесь то же, надеясь разгромить Германию. Знает ли кто из людей, какой же смысл в этих войнах прошлых времен?

Я старался осознать мотивы, которые лежали в основе новой агрессивной войны. Кто заново проявляет интерес к этим землям, шахтам, промышленности? Кто стремится захватить подобную добычу, невзирая на любые человеческие жертвы?

Никто из моих товарищей — простых солдат и не думал о каких-то аннексиях и оккупации. Никто даже и не знал, для чего все эти наши усилия. Никто не знал истинных целей войны, и тем более никто не разбирался в вытекающем отсюда ее глубинном смысле. Большинство солдат были людьми среднего возраста, рабочими и ремесленниками. Почти все из них были членами профсоюзов, а большое число — сторонниками социал-демократии. Но только лишь один человек из них был действительно левым. Это был пожилой каменщик из Гамбурга, и он тщательно скрывал свои политические взгляды, не раскрываясь ни перед кем.


Унтер-офицер германской армии Рихард Зорге


Мы подружились с ним. Он рассказывал о своей жизни в Гамбурге, о своем опыте преследований и безработицы.

Он был первым пацифистом, которого я встретил. Погиб он в бою в начале 1915 года, а вскоре после этого и я был впервые ранен. Уже сразу после начала войны я заметил, что мы, простые солдаты и офицеры, живем совершенно отдельной жизнью. За пределами службы мы имели очень мало контактов с офицерами. Офицеры общались только с офицерами. Я совсем не мог иметь чувства какой-то глубокой привязанности к ним".

То, что война, вопреки первоначальным планам воюющих сторон, оказалась затяжной и потребовала мобилизации всех сил и привела к невиданным прежде людским потерям, быстро излечило патриотический восторг первых месяцев. Зорге здесь не был исключением.

Первоначально он был направлен на западный фронт в составе полка полевой артиллерии. Под Диксмойде, во Фландрии, он получил боевое крещение.

Летом 1915 года в боях на германо-бельгийском фронте был ранен под Ипром в первый раз. Во время лечения в берлинском лазарете сдал экзамен на аттестат зрелости. Зорге вспоминал, ожидая в тюрьме исполнения смертного приговора: "Я вернулся в Германию для излечения после ранения. В стране становилось все труднее сохранять нормальный уровень жизни. Все определялось двумя вещами: дефицитом и черным рынком. Но если были деньги, на черном рынке можно было купить все, что угодно. Бедняки возмущались. Того воодушевления и духа самопожертвования, которые были в начале войны, больше не существовало. Начались обычные для военного времени спекуляции и подпольные сделки, а угар милитаризма постепенно стал улетучиваться. Напротив, полностью раскрылись чисто империалистические цели — прекращение войны в Европе путем достижения корыстных целей войны и установления германского господства.

Используя период реабилитации после лечения, я подготовился к выпускным экзаменам, поступил на медицинский факультет Берлинского университета и даже посетил две-три лекции. Но мне было не очень-то весело после возвращения в Германию, и я не знал, что делать. Я старательно изучал политическую деятельность и политические тенденции, но в условиях войны все это потеряло всякий смысл. И, не дожидаясь завершения срока реабилитации, я снова вернулся на службу.

По возвращении же в часть я увидел, что моих старых товарищей почти не осталось".

Получив звание ефрейтора, Зорге был направлен на восток — в составе части для поддержки в Галиции австро-венгерских войск в боях против русской армии, однако не прошло и трёх недель, как он получил новое осколочное ранение. Рихард вспоминал: "Факт, что хотя мы и поразили Россию в самое сердце, но войне по-прежнему не видно конца, был налицо, и многие стати бояться, что она будет длиться вечно".

После получения аттестата зрелости и второго ранения Зорге был произведен в унтер-офицеры 43-го резервного полка полевой артиллерии и награждён Железным крестом II степени. В 1916 году после госпиталя вернулся в свой родной полк, который на этот раз участвовал в боевых операциях под стенами крепости Верден.

В тюрьме Зорге вспоминал: "В начале 1916 года я во второй раз был ранен. Возвратившись на родину после длительной трудной поездки через оккупированную Германией русскую территорию, я увидел, что положение в стране критическое.

Через семьи моих товарищей-фронтовиков я знал людей различных классов. Среди них были семьи простых рабочих, относящиеся к средней буржуазии мои родственники, состоятельные друзья, поэтому я мог достаточно хорошо наблюдать экономическое положение различных социальных слоев. Буржуазия постепенно опускалась на положение пролетариата, но пыталась как-то избежать своей судьбы, цепляясь за теорию о моральном превосходстве Германии. Я не мог без отвращения относиться к тому, что делалось высокомерными и невежественными представителями так называемого "германского духа". Но среди политических лидеров появились люди, которые начали испытывать беспокойство в отношении войны. Это явилось результатом того, что внутренняя и внешняя политика стала жесткой и жестокой. Иными словами, реакция и империализм вовсю подняли голову. Я убедился, что Германия не может предложить миру ни новых идей, ни новых каких-либо действий, но и Англия, и Франция, и другие страны мира также не имеют возможностей внести свой вклад в дело мира. Никакие дискуссии о духовности и высоких идеалах не могли поколебать моей убежденности. С тех пор я не воспринимал всерьез утверждения об идеях и духе, которыми якобы руководствуются ведущие войну народы, независимо от их расы.

Моя неудовлетворенность выросла по сравнению с периодом первой моей реабилитации. И я вновь сразу же добровольно отправился на передний край. Я считал, что лучше сражаться в других странах, чем еще глубже погружаться в болото в своей стране.

Атмосфера в части стала в целом еще более мрачной, чем раньше. Однако появилось больше людей, проявлявших интерес к проблемам политики и завершения войны. Постепенно укреплялось мнение, что, кроме решительных политических изменений, ничто не может вывести нас из столь тяжелого положения. Я встретил двух солдат, которые были связаны с радикальными политическими организациями Германии. Один из них часто рассказывал о Розе Люксембург и Карле Либкнехте. Однако ни в наших беседах с ними, ни в моих размышлениях проблема прекращения войны не представлялась важной. Гораздо более серьезным был вопрос, как можно было бы устранить причины бессмысленных саморазрушительных и бесконечных войн в Европе. Нам казалось, что эта проблема куда более фундаментальна, чем окончание нынешней войны. Мы не были трусами, которые боялись бы продолжения войны или не отказались бы от любых средств, чтобы только ее закончить. Для нас было достаточно ясно, что, если только просто бросить оружие, это развяжет руки противникам Германии для достижения их империалистических устремлений. Более важным мы считали глобальное решение проблемы, решение в международном масштабе на длительный срок, но мы еще совершенно не знали способов достижения этого. Мы еще были довольно далеки от левого движения в Германии и других странах.

Политические организации националистического и империалистического толка вели бешеную пропаганду и посылали на фронт несчетное количество пропагандистских листовок. Под их воздействием мы вели оживленные дискуссии. Все эти организации пытались поднять моральный дух солдат, стремясь разъяснить обширные цели Германии в войне и раскрыть каждую из претензий, которые Германия должна предъявить другим странам для обеспечения своего постоянного превосходства. Но фактически результаты были абсолютно иными, чем те, на которые они рассчитывали. Что же касается леворадикальных элементов на фронте и внутри Германии, то их усилия были подобны бензину, который плеснули в огонь. Я обычно молча только слушал подобные дискуссии и иногда задавал вопросы, у меня еще не было какой-либо убежденности, знаний, решений. Однако постепенно пришло время, когда надо было отбросить позицию стороннего наблюдателя, которой я придерживался в течение длительного времени, и сделать окончательный вывод.

Как раз тогда я был в третий раз ранен. Это было очень серьезное ранение. В меня одновременно впилось много осколков снаряда, а два из них раздробили кости".

Таким образом, в апреле 1917 года Зорге был еще раз очень тяжело ранен на Западном фронте разрывом снаряда. Один осколок попал по пальцам руки, ещё два осколка — по ногам. Трое суток Рихард провисел на колючей проволоке. В лазарете Кёнигсберга он был прооперирован. После операции одна нога стала короче на несколько сантиметров.

Хотя он по-прежнему оставался солдатом и продолжал лечение, Зорге возобновил учебу в Берлинском университете. Позднее Рихард вспоминал в тюрьме, в ожидании казни: "В течение нескольких месяцев я вынужден был серьезно лечиться в полевом госпитале. Там я познакомился с интеллигентной и умной медсестрой и ее отцом. Он был врачом. Вскоре я узнал, что оба они тесно связаны с радикальным социал-демократическим движением. От них я впервые сумел подробно услышать о революционном движении в Германии, различных партиях и течениях, международном революционном движении. Тут впервые также я услышал о Ленине и его деятельности в Швейцарии. Я почувствовал, что если глубоко изучу коренные проблемы империалистической войны, о чем размышлял на фронте, то обязательно сумею найти и ответы на них. И я твердо решил найти эти ответы или хотя бы поставить вопросы. У меня уже появилось желание стать апостолом революционного рабочего движения. Период моего лечения в полевом госпитале оказался полезным и в другом смысле. Я впервые взялся за философию, последовательно изучил Канта и Шопенгауэра, обратился к истории, в том числе истории искусств, и, кроме того, у меня появился интерес к экономическим проблемам. Медсестра и ее отец снабжали меня соответствующей литературой в различных областях, которые я хотел изучать. Моя рана была очень серьезной, из-за чего в процессе лечения я испытывал страшные боли. Однако, несмотря на это, я был счастлив как никогда в последние годы. Моя тяга к исследованиям, которая время от времени проявляется и сейчас, сформировалась именно тогда.

Когда рана в основном затянулась, я, еще будучи солдатом, возобновил занятия в университете, но регулярно посещал полевой госпиталь для лечебных процедур. Я отказался от занятий медициной и решил специализироваться на изучении политологии и экономики. Я считал, что, изучив социальные, экономические и политические изменения в Германии и Европе, смогу удовлетворить свои интересы.

В то время летом и зимой 1917 года я начал особенно остро ощущать, что мировая война бессмысленна и бездумно все обрекает на запустение. С каждой стороны уже погибло по нескольку миллионов человек. И никто не скажет, сколько еще миллионов разделят их судьбу. Хваленая экономическая машина Германии лежала в руинах. Я чувствовал это на личном опыте, ощущая вместе с многочисленными пролетариями голод и растущий дефицит продуктов питания. Капитализм распался на свои составные элементы — анархизм и спекулянтов. Я видел крах Германской империи, которая, как считали, имеет прочный и незыблемый политический фундамент. Господствующий класс Германии, столкнувшись с таким положением, безнадежно растерялся и раскололся как морально, так и политически. В культурном и идеологическом плане нация ударилась в пустую болтовню о прошлом, в антисемитизм или романо-католицизм. И военно-феодальный правящий класс, и буржуазия оказались не способны указать курс для государства и способ спасения его от полного разрушения. И в лагере противников Германии было то же самое. Политические требования, выдвигаемые противниками Германии, и на будущее не оставляли другого способа решения конфликта, кроме применения оружия. Свежая и эффективная идеология поддерживалась революционным рабочим движением, и за нее развертывалась борьба. Эта наиболее сложная, решительная и полезная идеология стремилась устранить экономические и политические причины нынешней и будущих войн путем внутренней резолюции.

Я детально изучил эту идеологию в Берлинском университете, особенно старательно ее теоретический фундамент. Я читал и греческую философию, и оказавшую влияние на марксизм философию Гегеля. Я прочитал Энгельса, а затем и Маркса, что попадало в руки. Я изучал также труды противников Маркса и Энгельса, т. е. тех, кто противостоял им в теории, философских и экономических учениях, и обратился к изучению истории рабочего движения в Германии и других странах мира. В течение нескольких месяцев я приобрел фундаментальные знания и овладел основами практического мышления.

Развитие революции в России указало мне путь, по которому нужно идти международному рабочему движению. Я решил не только поддерживать движение теоретически и идеологически, но и самому стать на практике его частью. И с тех пор, какие бы выводы ни делались о моих личных и материальных проблемах, я встал на этот путь. И сейчас, когда третий год идет Вторая мировая война и развязана война между Германией и Советским Союзом, у меня еще более крепнет убеждение, что решение, принятое мною 25 лет назад, было правильным. Я могу так заявить, даже обдумав все, что случилось со мной в течение прошедших 25 лет, и особенно в последний год".

Таким образом, в последний год Первой мировой войны, когда надежд на победу Германии уже не осталось, Рихард Зорге пришел к марксизму, а затем, очень недолго оставаясь на его социал-демократической стадии, и к коммунизму. Надо сказать, что его примеру последовали сотни тысяч фронтовиков, что привело к значительному росту популярности компартии в послевоенной Германии.

В январе 1918 года Зорге был уволен с военной службы по инвалидности. По его собственному признанию, война привела к глубокому духовному перелому, в результате которого он сблизился в госпитале с левыми социалистами и стал марксистом. Поэтому закономерным стало его участие в германской революции, последовавшей после поражения Германии в Первой мировой войне. Благо, что в последние месяцы войны у отставного унтер-офицера свободного времени оказалось более чем достаточно.

Приход в революцию

Зорге вспоминал: "После демобилизации в январе 1918 года я поступил в Кильский университет, но я никак не думал, что в течение года здесь произойдет германская революция. В Киле я вступил в революционную организацию — Независимую социал-демократическую партию. Я не вступил в группу "Спартак", но только по той причине, что в Киле не смог установить связи с этой организацией.

Как только я вступил в партию, мне сразу же была поручена работа в социалистических студенческих организациях. Вместе с двумя-тремя студентами я создал такую организацию и затем стал ее руководителем. Кроме того, в рамках партийной организации я стал руководителем учебного кружка в районе, где проживал, и преподавал там историю рабочего движения, различия между революционным и контрреволюционным движением и другие предметы".

В 1918 году Зорге получил диплом императорского университета имени Фридриха Вильгельма в Берлине. После демобилизации Рихард поступил на факультет общественных наук Кильского университета. Когда в Гамбурге открылся университет, Зорге записался туда как соискатель учёной степени на факультет государства и права, с отличием выдержал экзамен и, защитив диссертацию, в августе 1919 года получил учёную степень доктора государства и права.

Его диссертация называлась "Имперские тарифы Центрального союза немецких потребительских обществ" и была посвящена исследованиям работы союзов потребителей — рабочих организаций, которые занимались тем, что обеспечивали своих членов качественными и недорогими товарами.


Эрнст Тельтан


Зорге также печатался в газете "Гамбургер фольксцайтунг", начав таким образом свою журналистскую карьеру. Здесь, в Гамбурге, в одном из пионерских отрядов, произошла его встреча с будущим лидером КПГ Эрнстом Тельманом.

После защиты диссертации Зорге перебрался в Ахен — вслед за своим научным руководителем профессором Куртом Альбертом Герлахом, который к тому времени начал преподавать на кафедре экономических наук Ахенской высшей технической школы. Зорге стал его ассистентом. Вечера же он по-прежнему проводит в доме Герлахов. 30-летний профессор и его молодая двадцатилетняя жена Кристина привечали Рихарда, называли его ласковым детским прозвищем — Ика.

"К нему тянулись и женщины, и мужчины, — вспоминала Кристина. — Его глубокий, пронизывающий взгляд притягивал к нему окружающих. От этого взгляда нельзя было скрыться. Если женщина попадала в его поле зрения, она уже была у него в плену. В плену легком, туманном, обаятельном…"

Все это время Рихард не оставлял революционной работы. В ноябре 1918 года в Киле, куда он переехал из Берлина, Зорге участвовал в восстании матросов, с которого и началась германская революция. Он был членом Кильского совета рабочих и матросов, который вооружил население и попытался помочь революции в Берлине. При этом Зорге едва не погиб. В январе 1919 года марш вооруженных рабочих на Берлин был подавлен председателем правительства (Совета народных уполномоченных) Фридрихом Эбертом и министром обороны Густавом Носке, как раз в тот момент, когда Зорге с товарищамим прибыл в столицу Его задержали на вокзале, но, не найдя оружия, отправили обратно в Киль.

В 1917–1919 годах Зорге был членом Независимой социал-демократической партии, где работал с молодежью. В 1919 году он стал членом Коммунистической партии Германии, которую образовали "Союз Спартака" и левое крыло независимых социал-демократов.

Зорге писал в тюрьме: "Безусловно, я старался вовлечь в партию новых членов из моих друзей-студентов и выполнял также различные мелкие поручения.

Я тайно читал лекции по социализму группам рабочих порта и матросов. Таким образом, я содействовал и революции в Кильской военной гавани, начатой восставшими матросами. Даже сейчас я помню одну из этих лекций. Одним ранним утром я был вызван и приведен в незнакомое до того место. Придя туда, осмотревшись, я понял, что это была подземная матросская казарма, где меня попросили тайно прочитать лекцию при плотно закрытых дверях.

Сразу после революции моя работа в партии заключалась в разборе бесчисленных заявлений о приеме в партию, пропагандистской и преподавательской деятельности. Помимо этого я должен был главным образом по-прежнему поддерживать связь со студенческими социалистическими организациями, которые набрали в это время большую силу.

В конце того года я с двумя-тремя товарищами с партийным заданием выехал в Берлин, где работал в местном штабе. Развернулась непримиримая борьба между фракцией во главе с Носке и Шейдеманом и революционным движением. Армия же стала на сторону Носке и выступила против революции. Партия нуждалась в помощи, но, когда я приехал в Берлин, было слишком поздно что-либо делать. После жестокого кровопролития восстание "Спартака" было подавлено. Нас загнали в гараж и обыскали, но, к счастью, мое оружие не обнаружили. Тот, кто имел оружие и отказывался отдать его, тут же расстреливался. Пробыв с товарищами несколько дней в здании гаража, мы вернулись в Киль. Но нельзя было назвать это триумфальным возвращением. В начале 1919 года я уехал в Гамбург и стал готовиться к экзаменам на врача".

Но, как мы помним, Зорге решил, что его призвание лежит не в медицине, а в сфере общественных наук.

По партийной линии он работал в Руре. В промышленном Вуппертале Рихард преподавал в одной из партийных школ, а в Ольпе читал лекции в народном университете.

Безудержное пьянство Зорге и многочисленные романы с женщинами аскетическим коммунистическим руководством не приветствовались, но Зорге ценили как хорошего лектора и аналитика.

15 октября 1919 года Зорге вступил в КПГ. В Ахене французские оккупационные власти запрещали как Советы, так и компартию, поэтому легально он оставался членом НСДПГ.

Зорге вспоминал: "По приезде в Гамбург я и там создал студенческую социалистическую организацию и стал ее секретарем, а кроме того, выполнял обычную партийную работу по месту жительства. В конце этого года меня назначили руководителем учебной секции партийных руководителей региональной организации Гамбурга. Вскоре после этого фракции нашей партии так же, как группа "Спартак" и другие революционные организации, автоматически влились в Германскую коммунистическую партию. В течение 1920 года я работал в штабе парторганизации Гамбурга в качестве руководителя учебной секции. В то же время я был консультантом в коммунистических газетах Гамбурга. Однажды меня посетил знаменитый социалист Шейдеман. Он спросил меня, не хочу ли я, как потомок Адольфа Зорге, примкнуть к их движению, но я, конечно, решительно отказался.

Затем, имея желание перебраться в глубь страны, я получил место учителя в высшей школе в г. Ахене и стал готовиться к отъезду туда, но меня вызвали в Берлин в Центральный комитет партии. После доклада о событиях в Гамбурге мне предложили выполнять различную практическую работу для партии в районе Ахена. Там были сильны позиции рабочих, и особенно мощными были организации рабочих-католиков. Вскоре после прибытия в Ахен меня назначили членом городского комитета партии, где я стал отвечать за вопросы партучебы. Одновременно я занимался активной пропагандой среди шахтеров. Вскоре я установил связи с партийными руководителями района Рейнланд в Кёльне. Они часто приглашали меня на свои митинги и попросили принять участие, как я делал это в Гамбурге, в коммунистических изданиях этого района. Однажды, когда редактор коммунистической газеты Золингена находился в тюрьме, два месяца во время школьных каникул я даже заменял его и редактировал газету Кроме того, в качестве представителя района Рейнланда я несколько раз принимал участие в заседаниях ЦК по вопросам руководства партией и расширения состава ЦК.

Однако продолжать в Ахене политическую деятельность в интересах партии и оставаться ассистентом профессора в высшей школе, конечно, было для меня невозможно. Где-то к концу 1922 года я оставил высшую школу, поскольку был втянут в ожесточенные политические дискуссии.

По согласованию с партией, я активнее стал работать среди шахтеров. При этом, трудясь в угольных районах Ахена, я мог покрывать и свои расходы на жизнь. Не вызывая подозрений о своем членстве в партии, я нанялся разнорабочим на шахту недалеко от Ахена. Работа была тяжелой, а из-за последнего ранения, полученного мной на фронте, она порой становилась просто невыносимой. Однако я не отступил от своего решения. Опыт работы шахтером был очень ценен для меня, ничуть не уступая опыту, полученному мною на фронте. К тому же моя новая работа отвечала интересам партии.

Моя работа среди шахтеров вскоре стала приносить некоторые плоды. Я сформировал коммунистическую ячейку на шахте, где я сначала работал, и после того как она окрепла и развилась, я перешел на другую шахту в окрестностях Ахена. И таким же образом в течение этого года я еще раз поменял место работы.

Я пытался действовать тем же методом в угольных районах Голландии, но эта попытка провалилась. Я был быстро разоблачен, уволен с шахты и выслан за границу.

За это время я стал хорошо известен на всех шахтах Ахена, и в результате стало совершенно невозможным найти там работу. Власти угрожали передать меня Союзной военной администрации, поэтому мне ничего не оставалось делать, как покинуть Ахен и оккупированную зону (тогда война еще только закончилась, и Рейнланд находился под военной оккупацией и управлялся администрацией стран союзников-победителей).

Я уехал в Берлин, и там в Центральном комитете обсудили вопрос о моей будущей партийной деятельности. В ЦК предложили мне оплачиваемую работу в руководящих органах партии, однако я отказался, поскольку предпочитал набрать побольше практического опыта и в то же время хотел закончить образование. Друзья предложили мне должность ассистента на социологическом факультете Франкфуртского университета и одновременно быть там внештатным преподавателем. Руководство партии одобрило эту идею и поручило мне активную работу в парторганизации Франкфурта.

Во Франкфурте я стал членом городского партийного руководства и отвечал, как и раньше, за учебную работу, а кроме того, был консультантом коммунистической печати. Вскоре после этого компартия в Германии была объявлена вне закона. Благодаря тому, что мое имя не было хорошо известно властям во Франкфурте, я имел возможность с большой пользой трудиться для партии. Я вел секретное делопроизводство и регистрацию членов партии, а также обеспечивал тайную связь между ЦК в Берлине и организацией во Франкфурте (тогда, в 1924 году, Зорге и приобрел первые конспиративные навыки, которые пригодились ему в последующей работе разведчика. — Б.С.), Партийные средства и пропагандистские материалы посылались на мой адрес. Крупные посылки я скрывал в учебных аудиториях в ящиках для угля или прятал в моем кабинете и библиотеке социологического факультета университета. Кроме меня там же работали два-три члена партии, поэтому не было нужды бояться разоблачения. Таким образом, мы сохраняли деньги и материалы, поэтому в случае необходимости в них руководящих органов их можно было быстро изъять и использовать. Несмотря на то, что компартия была запрещена, благодаря такой системе во Франкфурте деятельность партии ничуть не сократилась. Когда в Саксонии в результате вооруженного восстания была установлена рабочая республика, я по решению партии постоянно поддерживал с ней тайную связь. Выполняя специальные задания, я часто посещал Саксонию и доставлял важные указания и распоряжения по политическим и организационным вопросам, которые партия направляла через нас во Франкфурт".

Когда Зорге занял должность преподавателя в Ахене, расположенном на границе с Бельгией, Центральный комитет партии попросил его взять на себя также руководство местной партийной организацией. Но когда его избрали делегатом от Рейнланда в состав ЦК КПГ, Зорге изгнали из школы за политическую деятельность. Вот тогда по приказу из Берлина он и занялся организационной работой среди местных шахтеров и сам на время переквалифицировался в горняка, одиннадцать месяцев проработав под землей, на рудниках Рура и голландской провинции Лимбург.

Из-за военных ранений эта работа была ему трудна, но Рихард никогда не жалел об этом опыте. Германские власти пригрозили ему выдачей бельгийским оккупационным вла-стям. Тогда Зорге предложили работать пропагандистом в отделе ЦК в Берлине, но он предпочел поступить в университет Франкфурта-на-Майне. При содействии партии он получил место помощника директора департамента общественных наук Франкфуртского университета, причем членство в партии следовало держать в тайне.

С ноября 1920-го по начало 1921 года Зорге редактировал партийную газету в Золингене. Он также был научным сотрудником Франкфуртского института социальных исследований, более известного как "Франкфуртская школа". Писал в местные коммунистические газеты.

Куда бы ни забрасывала Зорге судьба, он продолжал поддерживать связь с Герлахами. Впрочем, его давно уже привлекала в дом наставника не только дружба с хозяином дома. Слишком уж часто они виделись с Кристиной. Муж молодой женщины был неизлечимо болен, и все знали, что он обречен.

Молодая женщина, не в силах выбрать, уехала к мачехе в Южную Германию, откуда вернулась уже не к Курту, а к Рихарду. Они стали жить вместе, дав наконец властям и бюргерской "общественности" долгожданный повод. После того как Зорге привел в дом чужую жену, против него началась настоящая травля. В октябре 1922 года Рихард и Кристина переехали во Франкфурт-на-Майне.

Во Франкфурте Рихард вместе с Герлахом, с которым удалось сохранить хорошие отношения, стал одним из основателей Общества социологических исследований и получил место преподавателя в институте социологии. Директором института должен был стать профессор Герлах, но он умер в 1923 году. В том же институте получила работу и Кристина, а вскоре институт социологии был присоединен к Франкфуртскому университету. Там Рихард обрел те научные связи, которые очень пригодились ему в Токио.

В парке возле богатого особняка Рихард и Кристина сняли конюшню с жилым помещением для конюхов и переделали жилую часть в симпатичный домик. Художник из числа друзей Зорге занялся оформлением комнат, покрасив одну в красный, другую в желтый, а третью — в голубой цвет.


Рихард Зорге с собакой


Кристина вспоминала: "Он любил кошек и собак и играл с ними, как мальчишка. Не будучи особенно разборчивым в еде, он, тем не менее, с удовольствием готовил. Его меню было не очень обширным, однако, определенно, больше моего… Если блин разваливался, он мрачнел. Его не утешало даже, если я называла бесформенное произведение его кулинарного искусства королевским блюдом…"

Тогда же Зорге начал писать социологические статьи на современном материале, нередко предугадывая ход развития событий.

Зорге заведовал партийной кассой Франкфуртской организации, вел картотеку членов учета и являлся связным между Франкфуртом и Берлином. После поражения Гамбургского восстания, когда руководи гелям КПГ пришлось перейти на нелегальное положение, Рихард продолжал работать курьером, обеспечивая связь ЦК с Северо-Западом.

В мае 1924 года во Франкфурте прошел подпольный съезд КПГ, на который приехала советская делегация в составе Осина Пятницкого, Дмитрия Мануильского, Отто Куусинена и Соломона Лозовского. Зорге обеспечивал их безопасность и близко сошелся с членами делегации. Во Франкфурте как раз проходила крупная выставка, было много приезжих, так что на делегатов съезда никто не обращал внимания.

В тюрьме Зорге вспоминал: "Поскольку я занимался тайными связями партии, то было неудивительно, что на коммунистическом съезде, прошедшем во Франкфурте-на-Майне в 1924 году, меня выбрали для обеспечения охраны делегатов советской коммунистической партии, которые представляли Коминтерн и прибыли в страну нелегально… Конечно, мои отношения с делегатами Коминтерна были очень близкими, и они с каждым днем становились все более дружескими. На заключительном заседании они попросили меня приехать в штаб-квартиру Коминтерна в Москву, чтобы поработать там".

А вот его более ранние воспоминания, относящиеся к октябрю 1924 года: "Уже в середине августа меня спрашивали: готов ли я работать в Москве? И, хотя я сразу ответил, что смогу быть в Москве в начале октября, с тех пор я ничего не слышал от Москвы. Разумеется, сейчас я волнуюсь о том, что, возможно, что-то не в порядке, может быть, существуют какие-то возражения против меня как личности, либо ответ просто потерялся. Короче говоря, я каждый день жду сообщения об этом, так как скоро я получу паспорт, есть и другие причины, беспокоящие меня. Например, относительно работы, так как уже полтора года я не являюсь партийным работником… Конечно, это не самое страшное, но все же это усиливает неясности в отношении меня… Исходя из этого, прошу вас еще раз, так как никакие попытки получить ответ из немецкого центра не возымели действия, приложить все усилия, чтобы я получил ответ относительно моего переезда в Москву и чтобы все решилось для меня в хорошую сторону…"

Зорге так охарактеризовал своих учителей в Коминтерне: "О своих встречах с такими влиятельными деятелями Коминтерна, как Пятницкий, Мануильский и Куусинен, после моего перехода из Коминтерна в другую московскую организацию я могу дать следующее объяснение. Эти люди были моими давними коллегами и старыми друзьями. Они поручились за меня и были моими учителями в области коммунистического движения. Они поручились также за меня, когда меня назначали на работу по линии Центрального комитета Советской коммунистической партии, и они же были поручителями при моем вступлении в партию. Эти люди обладали большим международным опытом в области революционного движения. Поэтому они давали мне советы по различным вопросам и после того, как я покинул Коминтерн (после моего ухода из Коминтерна я встречался только с этими лицами). Кроме того, они были не только известными деятелями Коминтерна, но и членами Центрального комитета Советской коммунистической партии".

Рихард спросил Кристину, поедет ли она с ним в СССР, и та сразу согласилась. Теперь предстояло сдать квартиру, получить паспорта, собрать вещи. 7 октября состоялось решение о том, чтобы принять Зорге на работу в информационный отдел Коминтерна в качестве специалиста по экономике и политике. Закончив работу, связанную с выборами, 15 декабря он вместе с женой прибыл в Москву.

Приезд в СССР

Приехав в Москву по приглашению Исполкома Коминтерна, Зорге в марте 1925 года стал членом ВКП(б), приостановив свое членство в германской компартии. Рекомендацию ему дал Мануильский. Рихард получил гражданство Советского Союза и был принят на работу в аппарат Коминтерна, работал референтом информационного (разведывательного) отдела и политическим и учёным секретарём организационного отдела Института марксизма-ленинизма при ЦК БКП(б).

В конце июня 1925 года Зорге попросил перевести его из отдела информации в отдел агитации и пропаганды и в апреле 1926 года стал заместителем начальника этого отдела.

Кристина, которая была тоже, как и Рихард, доктором социологии, стала работать в Институте марксизма-ленинизма над собранием сочинений Маркса и Энгельса. Ей поручили переводить с английского рукописи Маркса. Рихард знал русский язык с детства, а Кристина пыталась его освоить, начав заниматься с учительницей, но заметных успехов не достигла. Жили они в маленьком гостиничном номере. Рихарда это вполне устраивало. Он был довольно равнодушен к жизненным удобствам.

Зорге работал как журналист и социолог, служил в аппарате Коминтерна, в отделе прессы, публиковался в журналах "Коммунистический Интернационал", "Красный Интернационал профсоюзов", в теоретическом журнале "Большевик", в журнале "Мировое хозяйство и мировая политика". Его статьи были посвящены проблемам рабочего и революционного движения в Германии и США. В частности, Зорге участвовал в развернутой коммунистами кампании против принятого 16 августа 1924 года плана Дауэса, председателя союзнической комиссии по репарациям. Дауэс предлагал предоставить Германии международный заем и установить такой порядок репарационных выплат, который соответствовал бы экономическим возможностям Германии.

Посещение немецкого клуба в Москве супругов Зорге не разочаровало. Рихард тотчас вошел в руководство клуба и развернул бурную деятельность, организовывая встречи, дискуссии, самодеятельность и даже пионерский отряд для детей немецких политэмигрантов.

Кристине не нравилось в Москве, да и языка она почти не знала. Жизнь была куда менее комфортной, чем в Германии, а Рихард не отличался супружеской верностью. Летний отпуск 1926 года они уже провели порознь: Кристина в Сочи, Рихард — в Баку, на родине. Он повстречался с родственниками, затем поехал в поселок Сабунчи, нашел дом, где родился: там теперь устроили санаторий.

В конце 1926 года Кристина снова получила свой германский паспорт и отправилась в Берлин. Потом они встретились лишь однажды, в 1932 году, когда надо было официально оформить развод.

Мануильский рекомендовал Зорге в отдел международных связей Коминтерна. Рихард стал инструктором — одним из тех, кто курировал работу компартий. Его назначили в отдел Скандинавских стран.

Зорге вспоминал в "Тюремных записках": "В организационном отделе штаб-квартиры Коминтерна долгое время существовала практика направлять во все партии специальных эмиссаров для оказания помощи в решении организационных проблем. Затем рамки такой работы расширялись, и в их задачи стали включать также и разведывательную деятельность. В соответствии с таким курсом я был направлен в 1927 году в Скандинавские страны, где занимался разведдеятельностью компартий по проблемам экономики, политики и важных военных вопросов этих стран. Я начал работать в Дании. В соответствии с полученными указаниями, я выполнял функции активного руководителя наряду с руководством партии, присутствовал на различных собраниях и конференциях, а также посещал основные партийные организации в стране. Когда позволяло время, занимался разведработой по политическим и экономическим проблемам Дании. Свои наблюдения и добытые сведения обсуждал с партийными представителями и в свои донесения в Москву включал и их мнения. Из Дании я переехал в Швецию, где таким же образом занимался изучением разнообразных проблем. В 1928 году принимал участие в работе политического комитета VI Международного конгресса Коминтерна, после чего снова был направлен в Скандинавию. На этот раз главным образом из-за ситуации, сложившейся в компартии Норвегии. И в Норвегии я действовал теми же методами, как в Швеции и Дании. Однако партийные проблемы оказались там далеко не простыми, в результате чего разведдеятельность в политической и экономической областях осуществлялась не так, как замышлялось. В этот период перед возвращением домой пришло распоряжение посетить Англию, где предстояло изучить состояние рабочего движении, позиции коммунистической партии, политическую и экономическую ситуацию в стране в 1929 году и представить соответствующую информацию. Я получил указание никоим образом не вмешиваться во внутрипартийную борьбу. Это вполне совпадало с моим личным намерением и позволило уделить больше, чем в Скандинавии, внимания политической и экономической разведдеятельности.

Вернувшись в Москву, я, разумеется, передал в разведотдел свое очередное сообщение. Кроме того, я откровенно проанализировал и доложил все, что оказалось не совсем удачным в моих поездках по сбору развединформации и в исследованиях в странах, которые посетил. Кроме того, я высказал некоторые существенные предложения. В частности, предлагал, чтобы фундаментальная и всесторонняя разведывательная программа была отделена от внутренних распрей в борьбе за власть местных компартий. В случае же необходимости для решения чисто внутренних национальных и частных партийных проблем следует посылать специальных эмиссаров, способных если и не полностью, то хотя бы частично посвятить себя разведдеятельности в области экономики, внутренней администрации, внешней политики, а при необходимости и по военным проблемам в широком смысле. Такого рода разделение в работе, отмечал я, также абсолютно необходимо для сохранения секретности разведдеятельности. Еще определеннее, чем прежде, я предложил также, чтобы лица, ведущие разведдеятельность в других странах, исходя из соображений секретности, были полностью отделены от структуры Коминтерна. После этого в моей работе обозначались некоторые перемены, хотя не ясно, в какой мере это явилось следствием сделанных мной предложений. Тем не менее отчетливо проявились существенные изменения как в организации моей следующей поездки, а это была поездка в Китай, так и в сфере предписанных мне обязанностей. В то же время претерпели полное изменение мои личные отношения с тесно контактировавшими прежде со мной лицами, а также с Коминтерном.

Способы моей связи с орготделом Коминтерна в период моей разведдеятельности в Скандинавских странах и в Англии были простыми. Свою корреспонденцию в Москву я посылал через местные партии или пользовался услугами центрального берлинского отделения связи. Время от времени посылал телеграммы по тем же каналам связи. В большинстве случаев я сам ездил в Берлин, чтобы обеспечить отправку моих сообщений. Другими словами, я совершенно не располагал собственными средствами связи".

Датчанин Кай Мольтке, впоследствии член парламента Дании, входивший тогда в руководство компартии, вспоминая встречи с Зорге, не переставал восхищаться его глубокими знаниями, умением вникнуть в любую проблему, а также организаторским талантом. Московский эмиссар наладил печатание прокламаций, постоянно встречался с рабочими, а также рекомендовал установить контакты с другими партиями, чтобы вывести компартию из изоляции.

За два года Зорге побывал в Дании, Швеции, Норвегии, Великобритании, еще не зная, что его звездный час наступит совсем на другом краю земли. В то же время он, уже как ученый, изучал взаимоотношения коммунистов с социал-демократами и деятельность профсоюзов.

Переход в 1927 году в отдел международных связей был, вероятно, связан с тем, что Рихарду уже приелась мирная спокойная жизнь в Москве, так отличавшаяся от европейской. В апреле этого года по поводу Зорге сообщали из Москвы в Стокгольм шведскому партийному функционеру Освальду: "Ему не сидится и не работается у нас. Он хочет скорее выехать, а мы затрудняемся его послать на самостоятельную работу, ибо опыта практической работы у него почти нет… Выясните следующее: будут ли они возражать, если он поедет в Ваше распоряжение и будет работать под Вашим руководством…"

Насчет отсутствия опыта практической работы — здесь явное преувеличение. Все-таки шесть лет Зорге проработал активистом германской компартии и имел опыт самой разнообразной деятельности, в том числе в сфере обеспечения безопасности.

Но в Стокгольме Зорге Освальда не застал, и о его приезде никто не был информирован. Тогда он сам определил свои задачи, сообщив в Москву: "Я буду здесь работать над следующими вопросами: разделение труда в аппарате ЦК; работа отделов: отдел профсоюзов, агитации и пропаганды… вопрос о руководстве вообще, районы, области, коммуны, работа нескольких функционеров в Стокгольме, подготовка к конференции профсоюзов в конце января, работа в самых важных цехах заводов в Стокгольме и вопрос заводских газет".

Весной 1928 года, во время скандинавской поездки, у Зорге возникли денежные разногласия с Центром. И он писал в Москву с нескрываемым раздражением: "После того, как я узнал, что у вас некоторые удивляются, что я в течение шести недель уже потратил двести долларов, а некоторые удивляются еще больше тому, что я к настоящему времени потратил почти пятьсот, я всем им рекомендую хорошенько посмотреть отчет. Вы можете убедиться, что я указал там лишь деньги, потраченные на билеты и зарплату, а не для телеграмм и прочих нужд, средства на которые, по правилам, я мог бы указать в отчете. Далее, должен сказать, что одно путешествие от Москвы до Осло через Берлин, как и путешествие от Осло до Берлина и обратно… к сожалению, оба путешествия стоили свыше ста долларов. Если в итоге кто-то имеет что-то против моей поездки из Москвы в Осло, то этим людям следовало бы подумать об этом заранее…"

В 1929 году состоялась командировка Зорге в Англию и Ирландию. В Англии он был задержан, но его связи полиция не выявила. Предположительной целью приезда Зорге в Англию была встреча с одним из старших офицеров британской разведывательной организации MI6 и получение от него ценной военной информации. Кристина Герлах, первая жена Зорге, много лет спустя вспоминала, что Рихард встречался тогда с каким-то очень важным агентом. В 1966 году, в ходе расследования советского проникновения в британские разведывательные органы, её даже просили опознать этого человека. Она пробовала сделать это, но после стольких лет смогла отвечать только приблизительно и предположительно.

В Англии Зорге жил в дешевом меблированном пансионе в Блумсбери под своим собственным именем и пользовался настоящим германским паспортом. Однажды к нему явился офицер Особого отдела Скотленд-Ярда и заявил, что доктор Зорге по недоразумению забыл указать свой адрес в регистрационном листке иностранца. А перед уходом, взглянув на заполненный Зорге листок, небрежно заметил, что "герр доктор" указал свой берлинский адрес, а разве он не жил в Гамбурге? Предположение про Гамбург Зорге решительно отверг, но понял, что британская полиция осведомлена о его деятельности в Германии.

Тут сказывалось трудноустранимое противоречие между разведывательной и чисто коминтерновской деятельностью. Посланник Коминтерна и агент советской разведки, вступая в контакт с представителями национальных коммунистических партий, всегда рисковал. Ведь местная полиция знала почти всех видных коммунистов, за которыми велось постоянное наблюдение. Поэтому, контактируя с членами национального ЦК компартии, советские агенты очень часто засвечивались перед полицией и вызывали подозрение.

Зорге настаивал, чтобы разведывательные операции Коминтерна проводились независимо от политических мероприятий, чтобы агенты Коминтерна работали без каких-либо контактов с местными компартиями.

В Англии компартия серьезно пострадала после налета полиции в мае 1927 года на "Arcos Ltd." — советскую торговую компанию в Лондоне. В ходе обыска были найдены документы о том, что сотрудники компании занимались шпионажем и подрывной деятельностью, в том числе с помощью агентуры из числа местных коммунистов.

Информацию в Москву Зорге вынужден был передавать через курьеров компартий. Поэтому ему приходилось возвращаться в Берлин, чтобы убедиться в надежности передачи. Он ратовал за создание разведывательного аппарата, действующего по линии военной разведки.

В "Тюремных записках" Зорге вспоминал: "Раньше руководящая секция Коминтерна была независима во всех отношениях… Она консультировала в том числе и руководителей русской коммунистической партии… Ныне руководители Коминтерна не могут позволить себе действовать независимо от русской коммунистической партии… как они когда-то действовали, в годы зиновьевского руководства Коминтерном".

Как можно предположить, ни к каким антисталинским фракциям в Коминтерне Зорге никогда не примыкал. Но его независимость и самостоятельность вызывали недовольство. В декабре 1928 года один из руководителей Коминтерна Б. Васильев возмущенно писал руководству Коминтерна: "Ни мне, ни т. Сирола (уполномоченный Секретариата ИККИ. — Б.С.) неизвестны и поэтому непонятны планы путешествий т. 3. В свое время было условлено, что он должен работать в Норвегии, можно согласиться, чтобы он время от времени наезжал в Данию и, может, даже Швецию, но на ближайшие месяцы такие поездки, по-моему, не нужны… Т. Зорге, по-моему, должен ехать в Норвегию и там остаться, как было условлено.

Что касается предложения о его поездке в Англию, я высказываюсь против. Он слишком слаб для Англии и не сможет удержаться, чтобы не вмешиваться в политические дела. Для Англии это совершенно неприемлемо".

Тем не менее в Англию Зорге поехал, "ввязался в политические дела" и даже, вроде бы, был арестован. Затем, по возвращении в Москву, Зорге направили работать в экономическую комиссию и секретарем Мануильского. Но ему хочется живого дела. Рихард уже ищет для себя новое место работы. И оно находится. Зорге переходит в Разведуправление РККА.

В 1928 году почти одновременно на немецком языке в Берлине и Гамбурге в издательстве "Карл Хойм нахфольгер" и в русском переводе в Ленинграде в издательстве "Прибой" под псевдонимом Р. Зонтер была опубликована теоретическая работа Зорге "Новый германский империализм". "Немецкий капитал, — утверждал Зорге, — работая в условиях сильно развитой монопольной системы, обременен такими застойными явлениями, которые в связи с положением капиталистического хозяйства вообще сильно мешают (как это было и в довоенное время) развитию капиталистического базиса, а в некоторых решающих пунктах делают его прямо невозможным. Дальнейшее развитие немецкого капитализма временно возможно только при одном условии, а именно в том случае, если расширение рынка последует за счет других капиталистических государств. Но рассчитывать на прочное развитие нового империалистического базиса за счет других капиталистических государств было бы нелепостью и стремиться к этому означало бы не что иное, как пытаться вызвать новый мировой конфликт… Уже одно выступление Германии как новой империалистической силы заново ставит вопрос о новом переделе мира". А далее следовал вывод: в Германии "должны будут провозгласить фашистскую диктатуру, т. е. ничем не затушеванную диктатуру финансового капитала". Ситуация развивается "идя навстречу надвигающейся войне… Неизбежность войны настолько очевидна, что на ней не имеет смысла больше останавливаться".

В данном случае он, повторяя традиционные марксистские схемы, предсказал и приход Гитлера к власти, и новую мировую войну. Только вот диктатура Гитлера отнюдь не была диктатурой финансового капитала. Наоборот, скоро финансовый капитал оказался под контролем нацистов.

Русская жена Зорге

Мы забежим немного вперед и познакомимся с трагической историей русской жены Рихарда Зорге. В 1927-м или в 1928 году в Москве, вскоре после отъезда Кристины, Зорге познакомился с 23-летней Екатериной Александровной Максимовой, которая впоследствии стала его женой.

У Кати Максимовой была интересная биография. Она родилась в 1904 году в Петрозаводске, в семье чиновника губернского управления Александра Флегонтовича Максимова и немки Александры Степановны (в девичестве Гаупт). Она была старшей из пятерых детей и, несомненно, благодаря матери, свободно владела немецким языком, а потом выучила и французский язык. С детства Катя занималась в театральной студии, которой руководил актер, режиссер и драматург Юрий Николаевич Юрьин (Вентцель), тоже немец и кумир петрозаводской публики. Он подарил ей свою фотографию со следующей надписью: "Ты по-настоящему талантливый человек, но если это дает права, то еще больше накладывает обязанностей. Жду от тебя многого, не обмани меня". После студии Катя поступила в Ленинградский институт сценических искусств, который и окончила в 1925 году по классу профессора Вивьена на курсе "Драматическое отделение". Вскоре она вышла замуж за Юрьина, который был старше ее на 15 лет и тяжело болен туберкулезом, и поехала с ним в Москву, где они выступали в Театре революции (ныне им. Маяковского), а потом вместе с ним и его дочкой от первого брака Наташей уехала за границу.

Катя окончила Ленинградский институт сценических искусств, выступала на сцене. В 1926–1928 годах Катя проживала в Швейцарии, Германии и Италии, сопровождая своего первого мужа Ю.Н. Юрьина на лечение. С Капри она писала одной из своих подруг Оне Рыбкиной: "Рыбочка, милая, здесь изумительно, живу чудно… Начинаю приходить в себя от всех дорожных впечатлений. Юр. очень кланяется тебе". После его смерти в Италии, на Капри, в 1927 году Катя вернулась в СССР.

Катя оставила сцену и устроилась аппаратчицей на завод "Точприбор". Стала мастером, затем начальником цеха. Жила в маленькой полуподвальной комнатушке в Нижне-Кисловском переулке, куда все время приходили друзья.

Она давала уроки русского языка иностранцам. Среди них были немцы, сотрудники Коминтерна. Один из них, Вилли Шталь, познакомил Катю с Рихардом Зорге в 1927-м или в 1928 году. Она давала Зорге уроки русского языка и ласково звала его Ика.

Вообще-то русский язык Зорге знал как родной, и, скорее всего, уроки русского послужили лишь предлогом для знакомства.

Мария Александровна Максимова, сестра Кати, вспоминала уже о событиях 1933 года: "Однажды сестрёнка приехала какая-то очень необычная. Вообще-то она была человеком крайне сдержанным, а тут всё улыбалась, напевала что-то. А потом говорит: "Знаете, я встретила замечательного человека, он немец, коммунист". И рассказала про Ику. И так о нём говорила, что мы всё сразу поняли.

Свадьба была очень скромной — она презирала этот "мещанский" обряд. Просто вечер с друзьями после регистрации брака здесь же, в Нижнем Кисловском, куда Ика перенёс из гостиницы свои чемоданы. Бутылка лёгкого вина и разговоры о музыке, о театре и, естественно, о "текущем моменте" — в Германии к власти пришли фашисты".

Их семейное счастье длилось лишь три месяца. Затем Зорге уехал в Японию. Вернулся он только через два года, в 1935 году и всего на месяц. Она тогда взяла на заводе отпуск.

После отъезда Зорге в Японию Екатерина Александровна переехала из полуподвальной коммуналки в большую комнату (есть версия, что в общежитие политэмигрантов) на Софийской набережной, выданную ей при содействии руководства Разведуправления РККА.

Лишь изредка с оказией он присылал Кате письма, которые снимались на микропленку и доставлялись вместе с донесениями. Интересно, что письма Рихарду Катя писала на французском языке, вероятно, для конспирации.

Иной раз Рихард посылал жене и посылки. "Милая Катюша! Наконец-то предоставилась возможность дать о себе знать. У меня все хорошо, дело движется. Посылаю свою фотокарточку. Очень тяжело, что я давно не знаю, как ты живешь. Пытаюсь послать тебе некоторые вещи. Серьезно, я купил тебе, по-моему, очень красивые вещи. Буду счастлив, если ты их получишь, потому что другой радости я, к сожалению, не могу доставить, в лучшем случае — заботы и раздумья. В этом смысле мы с тобой "бедняги"".

Не знаю, знала ли Катя, что она жена разведчика-нелегала. Но в любом случае понимала, что у него весьма ответственная работа. Так просто людей в многолетние зарубежные командировки в Советском Союзе не посылали. И Катя писала своему Ике бодрые письма.

В первом же письме после его отъезда Катя сообщила мужу о том, что у них будет ребенок. Рихард обрадовался и писал: "Я очень озабочен тем, как всё это ты выдержишь… Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я сразу, без задержки получил известие. Если это будет девочка, она должна носить твоё имя".

Еще он писал, что хочет передать через связного посылку для малыша… Но и этой мечте не суждено было сбыться. Произошел выкидыш.

С большим опозданием Рихард узнал, что ребёнка у них не будет. В Москву, через все границы, пробирается короткое письмо: "Я тебя очень люблю и думаю только о тебе, не только когда мне особенно тяжело, ты всегда со мной…" Разумеется, это было лукавством, потому что женщин у Зорге в Японии было с большим избытком.

"Я постоянно спрашиваю себя, — написал ей как-то Рихард, — не была ли бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать… хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и более, чем когда-либо, хочу вернуться домой, к тебе. Но не это руководит нашей жизнью, и личные желания отходят на второй план…"

А в январе 1937 года Рихард писал: "Милая К. Итак, Новый Год наступил. Желаю тебе самого наилучшего в этом году и надеюсь, что он будет последним годом нашей разлуки…"

В 1938 году в очередном письме жене Зорге сообщал о своей несостоявшейся поездке в Москву: "Дорогая Катя! Когда я писал тебе последнее письмо в начале этого года, то был настолько уверен, что мы летом вместе проведем отпуск, что даже начал строить планы, где нам лучше провести его. Однако я до сих пор здесь. Я так часто подводил тебя моими сроками, что не удивлюсь, если ты отказалась от вечного ожидания и сделала отсюда соответствующие выводы. Мне ничего не остается более, как только молча надеяться, что ты меня еще не совсем забыла и что все-таки есть перспектива осуществить нашу пятилетней давности мечту — наконец, получить возможность вместе жить дома. Эту надежду я еще не теряю даже в том случае, если ее неосуществимость является полной моей виной или, вернее, виной обстоятельств, среди которых мы живем и которые ставят перед нами определенные задачи…"

Замечу, что если бы Зорге действительно вернулся в СССР в самый разгар "ежовщины", у него был бы большой шанс отправиться не с женой в отпуск в Сочи или в Крым, а во внутреннюю тюрьму на Лубянке.

Следующее письмо от Рихарда пришло только после долгого перерыва: "Дорогая Катя! Наконец-то я снова пишу тебе. Слишком долго я не мог этого сделать, не получая также ничего от тебя. А мне это было так необходимо… Не знаю, не потеряла ли ты уже терпение, ожидая меня? Но, милая, иначе невозможно.

Мне кажется, ты захочешь меня увидеть, несмотря на то. Что ожидание было слишком долгим и я очень устал. Жизнь без тебя очень тяжела и идет слишком медленно. Что ты делаешь? Где теперь работаешь? Возможно, ты теперь уже крупный директор, который возьмет меня на фабрику, в крайнем случае, мальчиком-рассыльным? Ну ладно, уж там посмотрим, Будь здорова, дорогая Катя. Не забывай меня, мне ведь и без того достаточно грустно…"

Михаил Иванович Иванов, генерал-майор ГРУ, а тогда всего лишь капитан, вспоминал встречи с Катей в 1940 году: "Она была мягкая и стеснительная, эта Катя. Ввиду исключительных заслуг Зорге, в нарушение всех инструкций и предписаний, ей было разрешено писать мужу письма без перевода и обработки цензурой. "Без правки и с ее ароматом", — так говорил Зорге перед своим отъездом. Екатерина писала по-французски, и с чтением ее писем Рихард мог справиться сам. Он же писал по-немецки, и я был невольным свидетелем интимных нежных выражений, естественных в семейной переписке. И мне и ей было неловко, когда я деревянным голосом озвучивал ласковые слова, сидя за накрытым скатертью столом, на котором стояли чашки с чаем и скромное угощение". Однажды Катя тихонько спросила его: "Неужели ваш Рихард такая личность, что никто в Москве не может обойтись без его услуг там, за рубежом? Он ведь так давно не был в отпуске…"

Михаил Иванович утверждал: "В другой раз она, рассказывая, что Рихард рекомендовал ей изучать немецкий или другой европейский язык, спросила, может ли она когда-нибудь стать помощницей Рихарда в его опасном деле? Подобные вопросы не входили в мою компетенцию. А говорить от себя не хотелось. Поэтому я многозначительно показал пальцем на потолок: "Все зависит от начальства и Господа Бога". Мой жест она поняла и к этой теме больше не возвращалась".

Предложение об изучении немецкого языка выглядит довольно странно. Ведь в свое время Катя давала уроки русского языка немцам, что явно подразумевало знание ею немецкого. Возможно, речь шла о том, чтобы освоить немецкий столь безукоризненно, чтобы можно было выдать себя за немку, всю жизнь прожившую в Германии.

В последний раз Катя виделась с Михаилом Ивановым в декабре 1940 года, накануне новогоднего праздника. По воспоминаниям генерала, "встреча была продолжительной, говорили о разном. Я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. В ее глазах засветился немой вопрос: "Туда?" Я молча кивнул. Пожелав Кате счастья в Новом году и успехов в работе на ее заводе "Точизмеритель", я попрощался. В тот раз вниз, до вахтера, Екатерина Александровна меня не провожала, а, постояв на ступеньках верхнего этажа, подняла руку и осенила меня прощальным жестом, как крестным знамением, так издавна провожали в далекий путь на Руси…"

Но они увиделись еще раз. Через несколько дней, уже в январе, Иванов уезжал в Японию. На Ярославском вокзале, перед посадкой в транссибирский экспресс, он увидел на соседней платформе женщину в шубке и белом полушалке. Это была Катя. Заметив его, она махнула рукой.

Жену Зорге арестовали по постановлению Свердловского железнодорожного транспортного отдела НКВД 4 сентября 1942 года. В тот момент в НКВД думали, что Зорге уже казнен. Катю обвинили в шпионских связях с Вилли Шталем, арестованным и расстрелянным в 1938 году.

Арест Кати был связан с том, что после начала войны по всей стране начался поиск советских немцев и всех, кто был на подозрении. Шли аресты. В мае в Свердловске арестовали родственницу Максимовой Елену Гаупт, 1912 года рождения. Она работала в одном из управлений железной дороги. Из нее стали выбивать показания на знакомых немцев. В итоге она вспомнила, что была как-то в Москве у своей дальней родственницы Максимовой на Софийской набережной. Гаупт сообщила, что Катя работает на каком-то московском заводе, и она видела, как к ней приходили иностранцы немцы, которые как-то связаны с ее мужем, тоже иностранцем, часто выезжающим в командировки. А еще, что она видела у Кати несколько заграничных нарядов, привезенных мужем. На основании этих показаний был сделан запрос в Москву. Катю привезли в Свердловск на очную ставку с Еленой Гаупт. Елена все подтвердила. Через несколько дней, измученная пытками, она покончила с собой — 2 ноября 1942 года повесилась в камере следственного изолятора.

Вот что успела показать Гаупт Елена Владимировна: "Я хотела скрыть участие в моей шпионской организации и деятельности моей родственницы Екатерины Максимовой. В мае 1937 г. я приехала в г. Москву и остановилась у Е. Максимовой на ул. Софийская набережная, № 34, кв. 74. Она жила там, занимая одну большую комнату, записанную на фамилию "Фрогт", как я увидела из счета, поданного ей комендантом дома. Квартира ей стоила свыше 100 рублей. Я спросила ее, как ей хватает на жизнь своего заработка, она отвечала, что у нее есть другие источники дохода, и стала мне показывать кое-что из своих вещей, часы и еще несколько золотых вещей, а также нарядные платья. Я спросила, откуда она их взяла, она отвечала, что ей подарил все это Циша Фрогт. Я спросила, где он работает и много ли получает. Она ответила уклончиво, что по работе он часто бывает за границей в длительных командировках и лишь изредка приезжает в Москву. Она сказала, что мне поможет заработать денег, и предложила, под видом сбора статистических данных, дать некоторые сведения по своей работе. Затем она выдала мне 500 рублей и велела написать расписку, как счет получения аванса". Надо полагать, что Цишу Фрогта выдумала не сама Елена, а следователи.

В постановлении о продлении срока следствия от 8 сентября 1942 года говорилось:

"Установлено, что Максимова Е.А. с 1937 года поддерживала связи с германским подданным Зорге Рихард, временно проживавшим на территории СССР, заподозренным в шпионской деятельности…

Начальник следственного отделения транспортного отдела НКВД железной дороги им. Л.М. Кагановича, лейтенант госбезопасности Кузнецов".

Катя вроде бы призналась: "Да, с 1933 года я была агентом немецкой разведки. Была завербована на эту работу Шталем".

То ли ее били, то ли всего лишь угрожали побоями.

В ноябре 1942 года тот же лейтенант госбезопасности Кузнецов написал:

"Установлено, что в 1934 году Максимова связалась по поручению агента германской разведки, прибывшего из-за границы, со Шталем и собирала материалы о политических настроениях трудящихся СССР провокационного характера".

17 ноября 1942 года Катю перевели в Москву. Там она отказалась от своих свердловских показаний. К тому времени и оговорившая ее Елена Гаупт уже была на том свете: "Все это время я давала ложные показания, — заявила Катя на допросе. — Никакой шпионской работы я не выполняла. У меня не было другого выхода. Показания против Гаупт я дала только тогда, когда мне предъявили протоколы ее допросов, где она ссылается на меня как на вербовщицу… Про Шталя мне сказали, что он арестован за шпионаж, и мой муж также известен органам НКВД как шпион. Меня вынудили показать, что Шталь рассказал мне про мужа, будто Рихард вел шпионскую работу против СССР… Но мне об этом ничего не известно…" Больше Катю на допросы не вызывали.

Ее держали на Лубянке почти 9 месяцев. Наконец, Особым совещанием НКВД СССР 13 марта 1943 года за "шпионские связи" она была приговорена к ссылке на пять лет в Красноярский край.

Когда Катя из Москвы приехала в Красноярск, на вокзале она случайно встретила своего дальнего родственника Суханова — работника Онежского завода, с семьей эвакуированного туда вместе с другими рабочими производства. Он позже вспоминал, что голодная и исхудавшая Катя выпила во время разговора 13 стаканов чаю!

15 мая Катя прибыла в селение Большая Мурта, определенное ей в качестве места ссылки. Оттуда она написала три письма. Одно на завод, в котором спрашивала о возможности получения хотя бы какой-то суммы денег из причитающийся зарплаты. Второе письмо было маме, где она писала, что страшно исхудала, все время голодная, но она уже не в тюрьме и поэтому надеется, что все теперь наладится. И третье письмо было сестре Марии в Петрозаводск. Катя писала, что весна даст ей силы и она выкарабкается, главное — немного отъесться. Писала, что снова будет много работать и еще в гости их к себе пригласит.

23 мая 1943 года Катя писала сестре. "Милая сестричка! Вот и опять наслаждаюсь небом, воздухом и полной свободой. Случилось это на днях — моё возрождение. Правда, меня клонит к земле от слабости, как былинку. Буду жить и работать в районе 120 км от Красноярска. От Ики я буду получать, как и раньше, у него всё в порядке". Родственникам в Красноярске Катя рассказала, что в аппарате Берии, куда она добилась приёма перед своей высылкой, ей сообщили, будто бы с мужем всё в порядке. Хотя о его аресте давно уже знали в Москве.

Мать она тоже стремилась успокоить: "Милая мамочка! Господи, какая я сейчас бедная, голая, грязная! Мама, пишите мне чаще, ради Бога, если не хотите, чтобы я сошла с ума. Ведь я столько времени ни от кого ничего не слышала. Приезжайте ко мне на свидание, буду очень рада. Верю, что опять буду на коне, добьюсь хорошей жизни. Сейчас бы как-нибудь не сдохнуть и продержаться. Подкормиться немножко — вот главное…"

Но вскоре мать Кати получила скорбное письмо: "Здравствуйте! Привет из Сибири. Сообщаю вам, что ваша Катя 3 июля 1943 года, находясь на излечении в Муртинской больнице, умерла. Сильно не беспокойтесь, видимо, её судьба такова, и сейчас страна теряет тысячи героинь и героев. Если хотите узнать подробнее, то пишите, с приветом, Елена Васильевна Макеева". Потом Александра Степановна получила ещё одно письмо. "Ваша дочь поступила к нам в больницу 29 мая с химическим ожогом. Лечение проводилось открытым способом, т. е. был сделан каркас, который прикрывался простынёй… Иногда у неё со слезами срывался вопрос: за что? Иногда она говорила, что хочет только увидеть свою мать… Деньги, оставшиеся после нее, 450 рублей, израсходовали на могилу, похороны и крест. Остались вещи: серая юбка шерстяная, тёплая безрукавка, галоши старые. Вещи хранятся на складе больницы у кастелянши. Сама я раньше была в таком же положении, как и она, сейчас свободна, работаю медсестрой, хотя это не основная моя профессия. Т. Жукова".

В учетной карточке ссыльной было указано, что она умерла 29 июня 1943 года. На последней же странице личного дела было указано: "Прибыла в ссылку 15.05.1943 г., 22.05.1943 г. поступила в больницу. Умерла 03.07.1947 (инсульт). Реабилитирована 23.11.1964 г. военным трибуналом Московского военного округа".

В справке из ФСБ о деле Е.А. Максимовой также утверждалось, что она поступила в больницу с диагнозом "кровоизлияние в головной мозг", т. е. инсультом. Однако более вероятным кажется все-таки версия с химическим ожогом. Вряд ли бы в письмах к матери из больницы стали выдумывать какой-то экзотический химический ожог вместо банального инсульта.

Скорее можно предположить, что диагноз "инсульт" должен был замаскировать настоящую, не вполне естественную причину смерти. Химический ожог мог быть следствием либо несчастного случая, либо самоубийства.

По одной из версий, ещё в Москве, когда она работала в цехе изготовления термометров, её организм буквально пропитался ртутью. Это, кстати, в своё время отразилось и на её беременности. И вот там, в Большой Мурте, отравленный и ослабленный тюрьмой организм не справился с химическим ожогом, который Катя получила в одном из цехов военного предприятия, которого, правда, в Большой Мурте как будто никогда и не было.

Любовь Кожемякина, которая в те годы работала нянечкой в больнице, версию, что Катя умерла от ожогов, опровергла сразу. Любовь Ивановна вспоминала: "Не было ожогов. Я поправляла ей постель, голову. Пришла на дежурство утром, в первой палате обратила внимание на новенькую — молодую красивую женщину. Женщина совершенно не реагировала ни на что. Седая, стриженая, пастозная (отёчная). Когда я подошла к ней, тихо попросила пить. Я попыталась с ней поговорить, но она не ответила. Говорят, её отравили в Мурте. Она лежала как одичалая, только из глаз текли слёзы, а потом у неё началось кровотечение. Вечером моя смена закончилась. А утром кровать уже была пуста. Сказали, что её ссыльные забрали из Малороссейки, там и похоронили".

Думаю, что насчет ожога Кожемякина ошиблась. Она думала, что речь идет об ожоге кожных покровов, тогда как у Кати был, вероятно, ожог пищевода. Это скорее говорит в пользу версии о самоубийстве.

Журналистка "Комсомольской правды" Мария Мишкина писала: "Задолго до этих событий в нашей больнице работал ссыльный хирург и священник, знаменитый Валентин Войно-Ясенецкий, который позже возглавил Русскую православную церковь (очевидно, имеется в виду, что Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий стал архиепископом Лукой и возглавил Симферопольскую и Крымскую епархию РПЦ. — Б.С.), — рассказывает человек, который интересовался делом Максимовой, бывший главный врач большемуртинской больницы Владимир Рязанцев. — Обеззараживая руки до и после операций, он использовал только один антисептик — сулему. Это составляющая ртути и хлора, необычайно летучее и ядовитое соединение. Войно-Ясенецкий уехал из Большой Мурты задолго до того, как здесь появилась ссыльная Максимова, но установленные им порядки в больнице прижились надолго.

Врачи, которые в те годы работали в больнице, рассказывали, что Екатерина Максимова в сопровождении сотрудника НКВД ездила в Красноярск за сулемой и препарат якобы случайно пролили. Тогда она и могла отравиться. Не исключено, что все было изначально спланировано. Но кто сейчас это сможет доказать, пока ее дело не рассекретили?

Женщина "сгорела" буквально за сутки. Была доставлена в больницу в тяжелом состоянии, организм не принимал никакой пищи, ее постоянно рвало… Точную причину смерти можно было бы установить с помощью экспертизы, если бы нашлись останки. Только, как нарочно, старое кладбище в Большой Мурте, где, с наибольшей вероятностью, похоронена Максимова (старожили рассказывали, что видели здесь крест с ее именем), снесли еще в 70-е, а на его месте построили здания администрации и милиции".

Наиболее вероятной мне кажется такая версия смерти Екатерины Максимовой. Она, по всей вероятности, работала санитаркой в местной больнице и однажды в отчаянии выпила сулемы. Надо иметь в виду, что она находилась на грани голодной смерти. Во время войны особенно тяжелым было положение эвакуированных и ссыльных. Если они не получали рабочей карточки, то им грозила голодная смерть. Вполне возможно, что Катя повторила судьбу Марины Цветаевой, покончившей с собой в Елабуге 31 августа 1941 года. В письмах Кати матери и сестре звучат нотки безысходности.

Рихард Зорге и Екатерина Максимова были женаты 11 лет. Из них вместе провели не более полугода. Рихард так и не узнал, что пережил Катю на год и четыре месяца.

В 1964 году Катю реабилитировали:

"Военный трибунал Московского военного округа 26 ноября 1964 года.

СПРАВКА

Дело по обвинению Максимовой Екатерины Александровны, 1904 года рождении, до ареста 4 сентября 1942 года начальника цеха завода № 382 Наркомата авиационной промышленности в гор. Москве, пересмотрено военным трибуналом Московского военного округа 23 ноября 1964 года.

Постановление от 18 марта 1943 года в отношении Максимовой Е. А. отменено, и дело о ней прекращено за отсутствием состава преступления. Максимова Екатерина Александровна по данному делу реабилитирована посмертно.

Председатель военного трибунала МВО полковник юстиции Н. СОКОЛОВ".

Миссия в Китае

В 1928 году Рихарда пригласил к себе начальник Разведывательного управления Красной Армии Ян Берзин. В "Тюремных записках" Рихард вспоминал: "По возвращении из Англии, обсуждая с Пятницким будущую работу в Коминтерне, я сказал ему, что имею желание расширить сферу моей деятельности, но реально это вряд ли возможно, пока я остаюсь в Коминтерне. Пятницкий рассказал об этом Берзину. По мнению Берзина, это могло быть прекрасно реализовано через Четвертое управление. Через несколько дней после этого Берзин пригласил меня, и мы детально обсудили все проблемы разведывательной деятельности в Азии. К тому же я давно, еще в Германии, лично знал многих сотрудников Четвертого управления. Они навешали меня в Рейнланде и Франкфурте. Обсуждая политические, экономические и военные проблемы, они стремились привлечь меня к работе на свое управление. Иными словами, Берзин знал обо мне не только через Пятницкого и мою деятельность в Коминтерне, но и по донесениям двух-трех своих сотрудников в период моей работы в Германии…"


Ян Берзин


9 сентября 1929 года резидент в Германии К. Басов (Ян Аболтынь) сообщал в Центр: "Телеграфировал относительно предложения Зорге. Он действительно очень серьезно намерен перейти на работу к нам. С теперешним его хозяином у него очень неопределенное положение, и уже почти целый месяц, как он не получал никаких указаний относительно своего будущего. Сидит также без денег… Если его положение решится в пользу нас, т. е. теперешний хозяин не будет держать его, то он лучше всего подойдет для Китая. Туда он может уехать, получив от некоторых здешних издательств поручения по научной работе…"

Из этого письма скорее следует, что Зорге сам предложил, что он перейдет в разведку. Видно, работа партийного функционера ему изрядно наскучила.

Из Центра оперативно ответили: "Зорге, по сообщению его хозяина, должен приехать в ближайшее время сюда. По приезде пускай зайдет к нам, мы лично с ним переговорим…"

Очевидно, давая показания японцам, Рихард пытался убедить их, что не добровольно, но собственной инициативе, стал шпионом, а только в силу сложившихся обстоятельств.

Документы же свидетельствуют, что инициатива по переходу в военную разведку исходила от него самого.

Басов снова написал в Центр: "Зорге получил телеграмму, в которой разрешают ему поехать в Москву для переговоров. Причем обратно он должен вернуться за свой счет. Как видно, хотят уволить его. Он зайдет к Вам и поставит вопрос о переходе на работу к нам. Я наводил справки — чем вызвано такое поведение в Коминтерне по отношению к нему. Получил некоторые намеки, что он замешан в правую оппозицию. Но все-таки, знающие его товарищи отзываются о нем очень хорошо. Если Вы возьмете его, то самое целесообразное будет послать в Китай…"

Скорее дело не в связях с правой оппозицией, к которой принадлежал бывший фактический руководитель Коминтерна Николай Бухарин, сколько в независимом поведении Зорге, в его нежелании слушаться коминтерновских начальников.

В октябре 1929 года было принято решение о переходе Зорге в Разведупр, а в январе 1930 года он уже появился в Шанхае. До этого, в конце 1929 года, Зорге отправился в Германию, чтобы договориться об аккредитации в качестве журналиста от германского журнала "Зоциологише магазин" в Шанхае.

В институте во Франкфурте он познакомился с немецким синологом Августом Виттфогелем. Теперь, в ноябре 1929 года, Рихард возобновил это знакомство. Виттфогель, узнав, что Зорге собирается в Китай, свел его с известным синологом, профессором Рихардом Вильгельмом, директором Института Китая во Франкфурте. Через два дня Зорге подписал с германокитайским обществом договор об исследованиях на тему "происхождение и развитие банковского права в Китае".

Отправился еще и в США, где договорился о сотрудничестве с двумя американскими газетами и получил соответствующие документы. В этих документах был указан предполагаемый псевдоним: "Алекс Джонсон". В Китае было несколько дискриминационное отношение к немцам, как к побежденным в Первой мировой войне. Они считались европейцами как бы второго сорта, и в общении с китайцами лучше было представляться американцем. Въезд германских подданных в Китай был разрешен лишь после того, как Германия отказалась от особых прав для своих граждан. Для этого и понадобились Зорге бумаги на имя "мистера Джонсона", американца, — они были чрезвычайно полезны для поездок по стране.

В начале декабря все было готово к отъезду. В январе 1930 года Зорге под видом американского журналиста Александра Джонсона прибыл в Шанхай. Его сопровождали два агента ГРУ. Уже за три месяца работы Зорге удалось создать мощную шпионскую группу, агенты которой имелись во всех ключевых точках от Кантона на юге до Маньчжурии.

В "Тюремных записках" Зорге утверждал, что штатным сотрудником Четвертого управления не был, а по служебным делам был связан с Информбюро ЦК ВКП(б), и там же находился на партийном учете. От ЦК его курировал некто Смолянский. Впрочем, в своих показаниях японцам Зорге всячески пытался затушевать свою связь с Разведуправлением РККА, чтобы не попасть в руки военной полиции. Он настаивал, что Китай — это был его выбор, поскольку Восток больше соответствовал его темпераменту, чем Европа.

В Китае в тот момент советское влияние было ослаблено после того, как лидер Гоминьдана Чан Кайши в 1927 году порвал с китайскими коммунистами и с Советским Союзом. В апреле 1927 года китайская полиция, в нарушение всех международных норм, произвела обыск в советском консульстве в Пекине. В ходе обыска было изъято много документов, и в том числе шифры, списки агентуры, документы о поставках оружия КПК, инструкции китайским коммунистам по оказанию помощи в разведработе. Были найдены и директивы из Москвы, в которых, в числе прочего, говорилось, что "не следует избегать никаких мер, в том числе грабежа и массовых убийств", с тем, чтобы спровоцировать конфликты между Китаем и западными странами. Всю разведработу в Китае пришлось начинать практически заново, так как прежние резиденты и агенты были провалены.

Чан Кайши, поссорившись с Москвой и китайскими коммунистами, призвал себе на помощь германских военных советников и стал активно закупать германское оружие, хоти у Германии и СССР в то время были хорошие отношения. А советниками КПК часто посылались функционеры германской компартии. В этом контексте и резидентом в Шанхае логично было иметь немца.

Китай в то время был одним из центров деятельности всех мыслимых и немыслимых разведок, какие только существовали на земном шаре. До 1927 года его можно было назвать "раем для шпионов". Контрразведки всех властей (а в Китае противостояли друг другу Гоминьдан, северные милитаристы и коммунисты) увлекались исключительно борьбой с агентами соперничающих группировок и ловлей иностранных шпионов почти не занимались. Много достоверной информации можно было получить без помощи агентуры, поскольку газеты сеттльментов и концессий печатали любую информацию, попадавшую к ним в руки, в том числе и секретную.

Коррупция в китайской администрации, полиции и армии достигала колоссальных масштабов, а основная масса населения жила чрезвычайно бедно и за очень небольшие деньги была готова на все.

Работа облегчалась еще и тем, что иностранцы в Китае считались".гражданами высшего сорта". Они жили компактно на территории международного сеттльмента, французской и японской концессий — все эти поселения пользовались правами экстерриториальности, на их территории не действовали китайские законы. Формально в начале 1930 года Чан Кайши отменил особый статус этих районов, но фактически все оставалось как было.

Зорге прибыл в страну вместе с двумя сотрудниками Четвертого управления. Одним из них был Зепп Вайнгартен, его первый радист. Второй — куратор из Центра с псевдонимом "Алекс". По словам Зорге, "задача "Алекса" состояла в обеспечении связи с… управлением и, кроме того, в освещении военных проблем… И, хотя я был командирован в качестве его помощника по политическим вопросам, мы на взаимных началах работали самостоятельно. Поскольку он был старше меня по возрасту и имел прямую связь с Москвой, его нужно считать старшим и по службе. Через некоторое время после его отъезда из Шанхая я принял на себя технические, организационные и военные вопросы и стал руководителем группы по всем направлениям".

Что касается "Алекса" то в установлении личности этого человека сохраняется некоторая путаница. Этот псевдоним принадлежит сотруднику Четвертого управления Льву Александровичу Боровичу (Розенталю), который действительно работал в Шанхае и курировал группу, созданную Зорге. Но это было значительно позднее, в 1936–1937 годах, когда самого Зорге в Шанхае уже не было.

Что же касается того "Алекса", который приехал вместе с ним в Шанхай в 1930 году, то это был совсем другой человек. Настоящее его имя — Александр Петрович (Израиль Хаскелевич) Улановский. И прославился он как резидент-неудачник, поскольку большинство его командировок заканчивались провалами. Он родился в 1891 году в Одессе и был старше Зорге на 4 года. Начинал Улановский как анархист, но уже в 1921–1924 годах находился на нелегальной разведывательной работе в Германии по линии ВЧК. В 1928 году, почти одновременно с Зорге, он перешел в Разведупр, и в 1930 году после Шанхая вернулся в Германию разведчиком-нелегалом.

Дочь Улановского Надежда тоже приехала в Шанхай в качестве радистки. Она так описала свою первую встречу с Зорге: "Наконец, прибыла в Шанхай, встретили меня отец и Зорге. Рихарда я тогда увидела в первый раз. Высокого роста тёмный шатен, выглядел старше своих 35 лет — значительное, интеллигентное лицо в морщинах. Он был ранен в Первую мировую войну и прихрамывал. Говорил ом с нами по-немецки и по-английски. Я не знала, что он родился в России и владел русским не хуже нас.

В машине я совсем расклеилась. Была в таком состоянии, что Рихард посматривал даже с некоторым неодобрением, и отцу было за меня неудобно. Я говорю: "Тринадцать дней! И рядом японцы, немцы!" Зорге было, конечно, легче, чем нам. Он был самим собой, жил под своим именем, со свой собственной биографией и не понимал, каково это — каждую минуту разыгрывать чужую роль. Ему приходилось скрывать только то, что он — советский разведчик. Привезли меня домой. Рихард говорит: "Примите ванну, наденьте кимоно, и усталость сразу пройдёт". Он приготовил для меня красивое кимоно и комнатные туфли без задников с помпонами — никогда таких не видела. Прежде всего я избавилась от шифра. Потом несколько дней отдыхала. Рихард сопровождал меня по магазинам.

Какие-то вещи, нужные в дороге, я получила в Москве. Приехала американка Рей Беннет, которую я должна была сменить в Китае, и привезла кожаное пальто и вязаное платье. Она погибла в Советском Союзе в 35-м году, оставив маленького ребёнка. Вероятно, американцы её разыскивали. Главным авторитетом во всём, что касалось "светской жизни", был для нас Зорге. В Шанхае были колониальные нравы, европейцы держались господами, а наши навыки в области этикета были очень скромными. Зорге же происходил из буржуазной семьи, одевался и держался, как полагается.

Мне нужен был настоящий гардероб, приобрести его было непросто — принято было шить на заказ. Удалось купить три готовых шёлковых платья: синее, бежевое и зелёное с цветами. Я в молодости признавала только "английский стиль", ярких платьев не носила, особенно зелёное было против моих правил, но Зорге его очень рекомендовал. Заказали и бельё — с тончайшей вышивкой по шёлку. Шили и вышивали китайцы-мужчины.

Чтобы казаться настоящими европейцами, мы ходили в кабаре. Зорге сказал, что для кабаре обязательно нужна шаль. Они с отцом поехали по делам в Кантон и привезли мне оттуда настоящую кантонскую шаль. Я храню её до сих пор, хотя это самая бесполезная в обычной жизни вещь.

Потом начались будни. Мне приходилось много и утомительно шифровать. Больше всего по работе я была связана с радистом отца Зеппелем, славным парнем, бывшим матросом, который после того, как его приодели и подцивилизовали, вполне сходил за немца из средних классов. Зеппель работал великолепно, мог починить любую поломку.

Главное, что нас интересовало в Китае — это возможность получить материал о Японии: о её вооружении, военных планах. Для работы в самой Японии наши разведчики ещё не были достаточно квалифицированными. Интересовал и собственно Китай — какие у него связи, с кем. Зорге был под начальством отца всего несколько месяцев, потом уехал в Гонконг. Его готовили к самостоятельной работе в Японии, где он позже стал советским резидентом.

Отец хорошо относился к Зорге, уважал его, но всё же Рихард не был для него "своим в доску". "Всё-таки он немец, — говорил отец, — из тех, кто переспит с женщиной, а потом хвастает". Но Зорге вовсе не хвастал своими победами, просто немецкие радикалы были очень "передовыми" в вопросах морали и удивлялись нашей с отцом "отсталости". Ещё в 1923 году в Гамбурге коммунисты и анархисты уверяли нас, что купальные костюмы — буржуазный предрассудок. На общественных пляжах купаться голыми запрещалось, радикалы с трудом находили место для купанья, и мы смеялись: "В этом заключается вся их революционность!" Немцы были также очень откровенны насчёт секса. Поэтому Зорге запросто рассказывал о своей связи с Агнес Смедли, ведь она была своим человеком, коммунисткой, к тому же незамужней. А отца его откровенность коробила".

Через полгода Улановский, как обычно, под угрозой провала был отозван из Китая. Он доверился своему товарищу по Крыму Фоле Кургану и привлек его к разведработе. Но тот проиграл в рулетку деньги, предназначенные одному из агентов, и стал шантажировать Алекса разоблачением. Того вместе с дочерью пришлось срочно эвакуировать из-за угрозы ареста.

Первый радист Зорге приехал одновременно с ним. Это был Зепп Вайнгартен, выпускник московской радиошколы. Обучение в московской школе было поставлено обстоятельно. Не выпускники могли самостоятельно починить и даже изготовить передатчик. И Вайнгартен работал в Шанхае как раз на таком самодельном передатчике.

Еще одним членом разведгруппы, присланным из Центра, был "Джон" — польский коммунист, прибывший в Шанхай в 1931 году и вскоре ставший заместителем Рихарда. Он занимался шифровальным делом, связью, фотографированием. "Крышей" ему служил небольшой магазинчик фотопринадлежностей.

По некоторым данным, настоящее имя "Джона" — Гирш Герцберг (в Разведупре он числился под фамилией "Стронский"). Он родился в Лодзи в 1904 году, со школьной скамьи увлекся марксизмом. В 16 лет начал выполнять поручения старшего брата, который был одним из первых сотрудников советской разведки в Германии. В 1920 году Гирш выехал в Германию, а в 1924 году очутился в Бельгии, где создал коммунистическую группу. Когда им заинтересовалась полиция, он вернулся в Польшу. В 1929 году Гирша направили на учебу в СССР, в так называемую Военно-политическую школу компартии Польши в Москве. После школы он получил предложение работать в Четвертом управлении и, после небольшой подготовительной командировки в марте 1931 года, его направляют в Шанхай.

У Стронского была весьма эффектная внешность, уступая по этой части разве что самому резиденту. Как вспоминала их соратница Урсула Кучински, "у него были темные, с залысинами на висках, вьющиеся волосы, мраморно-белый лоб, темные глаза и скуластое лицо. Замкнутый и серьезный, он производил впечатление… сложной натуры".

Радиотехника Мишина и радиста Клаузена Рихард получил от одной из прежних шанхайских резидентур, руководитель которой был отозван в Москву.

В тюрьме Зорге вспоминал: "Я прибыл в Китай вместе с двумя соратниками — иностранцами, получившими приказ о переводе от четвертого управления Красной Армии. Из находившихся в Китае лиц я рассчитывал только на Агнес Смедли, о которой слышал еще, когда находился в Европе. Я попросил ее помощи в организации моей группы в Шанхае и особенно в подборе сотрудников-китайцев. Стал насколько возможно чаще встречаться с ее знакомыми из числа китайцев. Прилагал большие усилия, чтобы подружиться с этой компанией, согласной вместе работать и сотрудничать с иностранцем в интересах левого движения. Я приметил одного очень знающего человека, которого взял на работу в качестве переводчика. Постепенно так с ним подружился, что стало возможным вести откровенные разговоры. После двух-трех месяцев общения, в общих чертах рассказал о своих целях и предложил работать вместе. Попросил его познакомить меня со своими знакомыми и друзьями, если среди них есть подходящие для нашей работы люди. Я называл этого китайца Ван, а затем и его жена стала вторым членом нашей группы. Когда я три месяца находился в Кантоне, Ван назвал мне имена своих местных знакомых. Из них я выделил одну женщину, которая родилась в Кантоне и отлично подходила для моей работы. Она была в хороших отношениях со Смедли, постепенно и с ней сблизился и смог успешно включить ее в число своих сотрудников. Ее муж, болевший тяжелой формой туберкулеза, впоследствии тоже присоединился к нашей группе. Из мужчин, с которыми я познакомился через эту женщину, один по имени Тян тоже стал моим помощником в Кантоне. Женщина из Кантона обеспечивала связь между нами. Вернувшись в Шанхай, я значительно расширил круг моих сотрудников, отбирая подходящих людей среди знакомых Вана и женщины из Кантона, ее звали Тюи. Таким образом и сформировался китайский состав моей группы в Китае. В этой группе все симпатизировали народно-революционному движению, были и такие, кто имел контакты с КПК, но не было ни одного члена этой партии. Следуя указаниям Центра, я уклонялся от установления прямых связей с КПК.

Что касается привлечения в мою разведгруппу сотрудников-иностранцев, то я использовал аналогичные методы. Подыскав прежде всего человека среди друзей Смедли, я просил ее познакомить меня с ним, постепенно сближался и ждал срока, когда можно было вести прямые переговоры. Таким образом вербовал сотрудников из числа иностранцев и довел их до трех человек. Эти трое не были в полном смысле членами группы, они скорее были помощниками и нашими сторонниками. Самым первым обретенным мною другом в Шанхае был Одзаки. Затем через него установил связи и с другими японцами. Сейчас не могу сказать точно, но думаю, что впервые встретился с Одзаки по рекомендации Смедли, но я уверен, что до этого неоднократно просил ее познакомить меня с подходящими японцами. Смедли беседовала со знакомыми китайцами по моей просьбе, и действительно мои пожелания доходили до соответствующих китайцев и японцев в Шанхае. Таким образом я, видимо, и встретился с Одзаки и думаю, что познакомила нас Смедли. Затем вместе со Смедли часто встречался с Одзаки в ее доме. Как уже говорил, мои воспоминания об этом довольно давнем деле не вполне надежны, но думаю, что первая встреча с Одзаки произошла именно так. Сейчас не помню точно, встретились мы впервые с Одзаки в ресторане или в доме Смедли. Более того, я совершенно не помню, предлагал ли мне Кито Кито Гиньити встретиться с Одзаки. Не могу я вспомнить также, при каких обстоятельствах подружился с Кито. Благодаря встрече с Одзаки стало возможным реализовать мои стремления познакомиться с нужными мне японцами".

Сразу же по приезде Зорге посетил германского консула, на которого его рекомендательные письма произвели самое благоприятное впечатление. Консул, в свою очередь, рекомендовал перспективного журналиста дипломатам в Пекине, Нанкине и Кантоне. В течение первых двух месяцев пребывания в Китае Рихард отправил в редакцию "Дойче гетрайде цайтунг" (Германскую торговую газету) пять статей о торговле китайской сельхозпродукцией, в том числе об экспорте сои, арахиса, кунжута и импорте зерна.

Через несколько недель после прибытия в Китай Зорге встретился с американской журналисткой Агнес Смедли, признанным специалистом по китайским делам и автором многих известных книг о Китае. Она уже давно была коммунисткой и в молодости работала на Коминтерн. Но к 1930 году ее коминтерновские связи сошли на нет. Смедли была другом Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая. После своей смерти в 1951 году она завещала всю свою собственность маршалу китайской коммунистической армии Чжу Дэ. Она была журналисткой и в Китае представляла широко известную германскую либеральную газету "Франкфуртер цайтунг".

Агнес в Америке занималась профсоюзной работой, была репортером нью-йоркской социалистической газеты "Колл". Познакомилась с индийцем Чаттопадьяя, с которым вскоре возникла любовная связь. После этого Смедли заинтересовалась проблемами национально-освободительной борьбы в Индии и Китае. Вслед за любовником Агнес переехала в Берлин, побывала в Москве на конгрессе Коминтерна, стала убежденной коммунисткой, но с Чаттопадьяя рассталась. В 1928 году газета "Франкфуртер цайтунг" предложила Смедли поехать в Китай в качестве специального корреспондента. Агнес согласилась, заодно став корреспондентом нескольких итальянских газет, и в мае 1929 года была уже в Шанхае сразу с двумя паспортами — американским и германским.

Агнес установила связи с "Всекитайской федерацией труда" и "Китайской лигой защиты нрав человека", сумела подружиться со вдовой Сунь Ятсена Сун Цинлин. Китайская полиция тщетно следила за ней. Журналистка общалась с огромным количеством людей, и разработать среди них всех подозрительных не было никакой физической возможности.

Связи и знакомства Агнес помогли Зорге создать разветвленную разведывательную сеть.

В "Тюремных записках" Зорге следующим образом суммировал задачи своей группы в Китае: "Мои обязанности, определенные в Москве, состояли в следующем:

1) анализ деятельности постепенно усиливавшегося Нанкинского правительства (правительство Гоминьдана во главе с Чан Кайши. — Б.С.) в социально-политической области;

2) изучение военной мощи Нанкинского правительства;

3) анализ деятельности различных группировок в Китае в социально-политической области, а также их военной мощи;

4) изучение внутренней и социальной политики Нанкинского правительства;

5) изучение внешней политики Нанкинского правительства в отношении всех стран, особенно Японии и СССР;

6) изучение политики Америки, Англии и Японии в отношении Нанкинского правительства и других групп и течений в Китае;

7) изучение вооруженных сил других стран в Китае;

8) изучение проблем экстерриториальности и сеттльментов;

9) изучение проблем развития сельского хозяйства и промышленности Китая, положения рабочих и крестьян.

Все это — мои обязанности, определенные Москвой. Вместе с тем я сам, по молчаливому согласию московских инстанций, выдвинул следующие проблемы и следил за изменениями обстановки на Дальнем Востоке:

1) наблюдение за новой экономической активностью Германии (особенно в связи со все большим разрастанием группы немецких военных советников);

2) наблюдение за усилением позиции США в Китае (особенно в связи с новыми американскими капиталовложениями в Шанхае);

3) новая японская политика в Маньчжурии и ее влияние на Советский Союз;

4) пристальное наблюдение за намерениями Японии в ходе Шанхайского инцидента и дислокацией японских войск;

5) наблюдение за ухудшением отношений между Нанкинским правительством и Японией.

Новая политика Японии по отношению к Китаю глубоко заинтересовала меня, и я стал интересоваться японскими проблемами в целом. Находясь в Китае, я не мог глубоко изучить корни этих проблем, но тем не менее их проработка в Китае очень пригодилась потом во время работы в Японии. Центр в Москве одобрил данную сферу научных интересов и выразил удовлетворение по этому поводу".

Зорге перечислил следующие направления деятельности, которые были предписаны ему Москвой:


"А. Анализ деятельности Нанкинского правительства в социально-политической области.

Имелось много проблем, о которых нам хотелось достоверно знать в ходе разведработы, в том числе — какие классы твердо поддерживают Нанкинское правительство, какова действительная природа изменений социальной базы правительства. В то время отношение народных масс — рабочих и крестьян — к Нанкинскому правительству было пассивным или отрицательным. В противоположность этому шанхайские банкиры, финансовые круги Чжэцзяна, крупные землевладельцы, гангстеры, торговцы наркотиками и другие представители крупного бизнеса симпатизировали правительству. Мнение интеллигенции было различным, были и такие ее представители, которые становились чиновниками расширяющейся правительственной бюрократической системы. Я должен был, научив все эти проблемы, информировать Москву. Сам собирал надежную информацию, беседуя главным образом с членами моей группы, поддерживая отношения с самыми различными людьми или действуя другими способами. В конце 1930 г. и примерно в июне — июле 1932 г. я направил в Москву подробные доклады и несколько раз дополнительные краткие сообщения.


Б. Военные силы Нанкинского правительства.

При выполнении этой задачи необходимо было собирать различную информацию о дивизиях, поддерживающих правительство, и мерах по реорганизации армии, проводимых немецкими военными советниками. Кроме того, мы должны были постоянно следить за перемещениями командной) состава, изменениями в системе укреплений, вооружении войск, методах боевой подготовки. Постепенно мы собрали всю информацию об армии Чан Кайши, оснащенной самым современным оружием; о вооруженных силах, стоящих на стороне Нанкинского правительства; о войсках с сомнительной ориентацией. Кроме того, мы могли в целом точно установить состояние современного вооружения и ход реорганизации основных частей. Однако ситуация все время менялась, поэтому иногда было почти невозможно точно охватить обстановку. Я получал данную информацию главным образом от китайских членов группы, но должен был и сам собирать важные сведения и через немецких военных советников, и через импортеров оружия.


В. Анализ социально-политической деятельности группировок, находящихся в оппозиции Нанкинскому правительству.

Важнейшими объектами моего изучения были Кантонская, Гуансийская армии, группировка Фын Юйсяна и другие, с первыми двумя я смог досконально разобраться. И в этом случае основное внимание я уделял тем социальным корням, которые составляли базу этих группировок. Хотя и иностранные банки имели с ними отношения, но важнейшую роль скрытно играли китайцы — кантонские банкиры и богачи из Гуанси. Из материалов, полученных группой по этой проблеме, большую часть собрал я лично. И после моего отъезда из Южного Китая мои сотрудники довольно регулярно посылали мне дополнительные донесения.


Г. Внутренняя и социальная политика Нанкинского правительства.

Для того чтобы разобраться с этой проблемой, необходимо было изучить различные законы, принимавшиеся Нанкинским правительством официально в интересах рабочих и крестьян, как с теоретической точки зрения, так и с позиций их практического применения. Однако правительство не очень-то было заинтересовано в таком подходе, поэтому мне и докладывать почти нечего было. Мои китайские сотрудники собирали информацию, но что я сообщал, конкретно вспомнить не могу.


Д. Внешняя политика Нанкинского правительства.

Мне было предписано постоянно собирать информацию по внешней политике Нанкинского правительства. Наибольший интерес для меня представляла позиция Нанкинского правительства в отношении СССР, Японии, Англии и Америки. Совершенно ясно, что политика правительства была зависимой от Англии и Америки, но с практической точки зрения эта политика достигала цели. Нанкинское правительство считало, что, проводя политику зависимости от Англии и Америки, оно сможет усилить свои позиции по отношению к СССР, а позднее и Японии. Я получал материалы по этой проблеме от китайцев — членов группы, а также от сотрудников немецкого и американского консульств. Во время Шанхайского инцидента 1932 года я с большим интересом воочию наблюдал эту политику зависимости от Англии и Америки. Англия и Америка горячо поддерживали антияпонскую полицию Нанкинского правительства.


Е. Китайская политика Англии и Америки.

Я уже касался этой проблемы выше. Кроме того, моей задачей было следить за англо-американскими и японскими действиями в отношении античанкайшистских группировок. Англия рассматривала Гонконг как плацдарм для сближения с Кантонской и Гуансийской группировками, а Японии, используя всевозможные средства, стремилась привлечь на свою сторону влиятельные силы в Северном Китае, но пока еще не продвигалась в других направлениях.


Ж. Иностранная военная сила в Китае.

Мы должны были уделять самое пристальное внимание состоянию иностранных экспедиционных войск и флота, и особенно их передвижениям. Как только разразился Шанхайский инцидент, все страны сразу же резко увеличили здесь свои вооруженные силы, и моя работа в этом направлении стала чрезвычайно важной. В связи с этим я обязан был более детально, чем прежде, следить за дислокацией войск всех стран. Материалы большей частью я получал от немецких военных инструкторов.


3. Проблема экстерриториальности в Китае.

В то время эта проблема играла чрезвычайно важную роль во внешней политике. Для Нанкинского правительства это была внутриполитическая проблема, ставящая под угрозу престиж страны, почему поданной проблеме часто и проводились конференции представителей различных держав. Когда в Китай была направлена так называемая миссия во главе с судьей Фессенденом (Международная миссия, в 30-е годы занимавшаяся проблемами экстерриториальности иностранцев в Шанхае. — Примеч. ред.) с тем, чтобы выработать компромиссные предложения об иностранных концессиях в Шанхае, проблема стала взрывоопасной. Миссия имела с собой некий конкретный план, но из американских и немецких источников я узнал его содержание значительно раньше. Америка очень доброжелательно относилась к Нанкинскому правительству, поэтому прилагала усилия для решения проблем экстерриториальности. Англия, как водится, чаще всего следовала за Америкой. Что касается Советского Союза, то интерес представляло лишь только то влияние, которое оказывала эта проблема на взаимоотношения стран, получивших право экстерриториальности, с Нанкинским правительством.


И. Развитие сельского хозяйства и промышленности в Китае.

Нанкинское правительство осуществляло много планов преодоления сельскохозяйственного кризиса, и моя задача заключалась в информировании об их результатах. Сельскохозяйственная политика правительства учитывала главным образом интересы зажиточных крестьян и крупных землевладельцев, но ни один из планов успеха не имел.

Я также сообщал о состоянии и развитии промышленности, особенно о планах создания военной промышленности. По моим сведениям, в Китае успешно развивалась текстильная промышленность, были построены два или три военных арсенала, реконструированы старые. Получив чертежи, статистические отчеты и другие достоверные документы об арсеналах в Нанкине и Ханькоу, смог обоснованно оценить их производственные мощности. Различные материалы получал и от китайских членов моей группы и от немцев. Я должен был также добывать сведения о китайских авиатрассах, методах подготовки летчиков и т. п. По этим вопросам получал важную информацию, общаясь с немецкими летчиками. Сельское хозяйство Китая изучал по собственной инициативе и впоследствии длительное время занимался его исследованием. К проблемам сельского хозяйства я имел особый интерес, поэтому смог собрать много полезных материалов".

Вся эта тематика была вполне традиционна для разведки. Кураторов Зорге даже можно было бы обвинить в излишнем энциклопедизме, если подходить со строго формальной точки зрения. Например, о состоянии промышленности и сельского хозяйства Китая вполне можно было судить по открытым источникам, и их обзором могли заниматься советские официальные представители в посольстве и торгпредстве. Но дело в том, что советские представительства в Китае в тот момент отсутствовали, не считая представителей Коминтерна при местных коммунистах. Поэтому Зорге приходилось собирать максимум информации по Китаю, отнюдь не ограничиваясь военными и дипломатическими секретами.

В то же время в "Тюремных записках" Зорге специально выделил темы, которые стал изучать в Китае по собственной инициативе:


"А. Экономическая деятельность Германии и группа немецких военных советников постепенно набрали силу.

Приступив к выполнению своих задач в Китае, я был изумлен чрезвычайно активной деятельностью немцев. Поэтому решил поднять эту проблему и детально с ней разобраться. Московские инстанции одобрили мои расследования экономической деятельности Германии и рекомендовали сблизиться с немецкими военными советниками. В то время немцы не имели большого политического веса в Китае, но они старались увеличить его путем использования мощной экономической базы своей страны и своего влияния на военную политику Нанкинского правительства. В то время Германия почти не обращала внимания на Японию. Большинство немецких дипломатов считало, что, проводя решительную политику по отношению к Китаю, Германия сможет, естественно, сохранить свои позиции на Дальнем Востоке. Такое мнение было преобладающим и в начальный период японо-китайского конфликта. Прояпонская политика, провозглашенная некоторыми нацистскими руководителями, получила крайне незначительное число сторонников. Даже сегодня многие немцы предпочитают Китай Японии. Немецкие деловые круги возлагают большие надежды на будущее Китая, чем Японии. Другими словами, Германия не только традиционно занимала по отношению к Китаю позицию солидарности, но и рассчитывала на Китай в удовлетворении своих экономических потребностей. Поэтому многие немцы не оставляли надежды на китайско-германское сотрудничество. Германская экономическая и военная деятельность в Китае в то время и замышлялась для создания исходного пункта к заключению пакта о таком сотрудничестве. Нельзя сказать, что эти устремления Германии потерпели крах из-за нынешней японской политики в отношении Китая, но ясно, что их реализация пока невозможна. Кроме того, цель германской деятельности заключалась в том, чтобы контролировать организацию китайской армии. Конкретно Германия, осуществляя поставки военного имущества сухопутным войскам Китая и создав под конец сеть военных мастерских, стремилась внедриться в государственные предприятия. Одновременно Германия намеревалась превратить Китай в испытательный полигон немецкой авиационной промышленности. Таковы были общие цели находившихся в Китае немецких военных советников, предпринимателей, дипломатов. Нечего и говорить, что такая политика Германии в отношении Китая стала предметом серьезного беспокойства для СССР как с экономической, так и с политической точки зрения. Советский Союз досконально знал Чан Кайши, поэтому не считал возможными совместные действия Китая и Германии против Монголии и Туркестана, но тем не менее было необходимо внимательно следить за отношениями этих двух стран. Считаю, что добился больших успехов, выполняя самостоятельно взятую на себя задачу наблюдения и сбора информации по данной проблеме. Я всегда мог получать достоверную информацию от немцев. Говорю так потому, что я общался со многими немцами и поддерживал дружеские отношения с наиболее влиятельными военными советниками.


Б. Новая деятельность Америки в Китае.

Американская деятельность в Китае заключалась главным образом в инвестициях в Шанхае и капиталовложениях в радиосвязь и авиационные предприятия. Организационно она направлялась американскими бизнесменами и торговым атташе Шанхайского консульства. Кроме того, Америка проявляла активность и в области дипломатии в связи с проблемами экстерриториальности и перемирия в Шанхае. По всей видимости, Америка стремилась заменить Англию в качестве доминирующей силы на Дальнем Востоке. Тогда уже проявились такие признаки, и деятельность Англии на Дальнем Востоке начала быстро сокращаться. Советский Союз же полагал, что нужно во что бы ни стало установить дипломатические отношения с Америкой. Информацию по этой сложной проблеме я получал главным образом от Смедли и молодых сотрудников американского консульства, информация от Смедли поступала редко и нерегулярно.


В. Новая политика Японии в отношении Маньчжурии.

Положение Японии на Дальнем Востоке изменилось после Маньчжурского инцидента (имеется в виду подрыв 18 сентября 1931 года на Южно-Маньчжурской железной дороге (ЮМЖД), принадлежавшей Японии, около Мукдена (Шэньяна), что послужило поводом для японской оккупации Маньчжурии, завершившейся 18 февраля 1932 года провозглашением марионеточного государства Маньчжоу-Го. — Б.С.), вспыхнувшего осенью 1931 года. Захватив контроль над Маньчжурией, Япония стала стремиться играть все более активную роль в Восточной Азии. Были все основания предвидеть, что, как только Япония покорит Маньчжурию, она будет стремиться играть эту роль энергично и единолично, Прямое влияние Маньчжурского инцидента состояло в том, что Советский Союз оказался в непосредственном соприкосновении с Японией в обширном пограничном районе, который до этого в общем-то не принимался во внимание с точки зрения национальной безопасности. Другими словами, возникла новая, непростая для СССР ситуация. Маньчжурские дела были задачей Харбинской группы и не входили в мои обязанности, но я сам лично не мог не следить со всей тщательностью за новой обстановкой в Восточной Азии.


Г. Шанхайский инцидент (имеется в виду избиение пятерых буддийских монахов-японцев возле одной из фабрик в Шанхае 18 января 1932 года. В завязавшихся столкновениях погиб китайский полицейский. В Шанхае началась кампания по бойкоту японских товаров. Японское правительство предъявило властям Шанхая ультиматум, требуя осуждения и пресечения демонстраций, а также возмещения ущерба, нанесенного японской собственности. Вечером 28 января городские власти согласились выполнить эти требования. Но около полуночи самолёты с японских авианосцев начали бомбить Шанхай. В ходе завязавшихся боев японцы к 3 марта овладели Шанхаем. 5 мая был подписан Шанхайский мирный договор. Город был объявлен демилитаризованной зоной. Китаю запрещалось держать гарнизоны также в соседних Сучжоу и Куньшане. Япония получила право разместить в Шанхае ограниченный воинский контингент для охраны японских подданных. — Б.С.).

Вспышка боевых действий в Шанхае в 1932 году свидетельствовала о том, что в японской внешней политике начал проводиться новый курс. Конечно, в то время нам было не вполне понятно, было ли это случайным единичным столкновением или это было выражением устремлений Японии завоевать Китай вслед за захватом Маньчжурии. Кроме того, было непонятно, двинется ли Япония на север, в Сибирь, или же на юг и вторгнется в Китай. В такой ситуации во время Шанхайского инцидента моя работа стала еще более важной. Я старался вскрыть подлинные цели Японии и в деталях изучить методы боевых действии японской армии в ходе боев в Шанхае.


Д. Японо-китайские столкновения.

В результате Маньчжурского и Шанхайского инцидентов вскрылась новая картина японо-китайских проблем. Отношения между двумя странами, разумеется, не только неизбежно ухудшились, но и совершенно изменился их прежний характер. Китай, как и Советский Союз, стал смотреть другими глазами на новые действия Японии, неизбежно испытывая по отношению к ней новые опасения. Нечего и говорить, что я уделял самое пристальное внимание этому вопросу.


Е. Японская проблема.

Я изучал эту проблему по частям, но вынужден признать, что японскую проблему необходимо рассматривать целиком. И еще будучи в Шанхае, приступил к изучению Японии и намеревался при этом стать знатоком японской истории и внешней политики".


Чувствуется, что Зорге влекла входившая тогда в моду геополитика. Он стремился проанализировать столкновение интересов великих держав в Восточно-Азиатском регионе и попытаться спрогнозировать возможное развитие событий.

Следует заметить, что по большей части группа Зорге в Китае получала информацию из открытых источников — из газет, журналов, сообщений информационных агентств и т. п. Зорге также черпал информацию из наблюдения своих агентов за перемещением воинских частей и из собираемых ими слухов. Но достоверность такой информации порой было очень трудно проверить. Серьезных же агентов, связанных с нанкинским правительством, командованием китайской армии или работающих в иностранных посольствах и консульствах, у Зорге не было.

Первым и основным из китайских помощников Зорге был Ван, которого он по приезде взял на работу переводчиком. Вскоре они подружились, и Зорге предложил китайцу работать также в качестве агента. Тот согласился, не слишком опасаясь контрразведки, и привлек в группу и свою жену. Впоследствии жена Вана устроилась на работу в Министерство иностранных дел в Нанкине, явно по заданию Зорге.

Юлиус Мадер пишет еще об одном китайском агенте — Цзяне. Вряд ли он и Ван — одно и то же лицо, так как Цзян не мог считаться "китайцем из хорошего общества", каким был Ван. Отец Цзяна был слугой в доме генерала и черпал кое-какую информацию от своего хозяина. Зорге также ценил Цзяна как знатока местных нравов.

На одной из вечеринок Агнес Смедли познакомила Зорге с Одзаки, корреспондентом японских газет в Китае. Коммунист Хоцуми Одзаки вскоре стал одним из главных информаторов Зорге.

В "Тюремных записках" Зорге так отозвался о нем: "Одзаки был моим самым главным соратником. Впервые я познакомился с ним через Смедли в Шанхае. Отношения между нами и с деловой, и с человеческой точек зрения были совершенно безупречными. Его информация была чрезвычайно надежной и наилучшей из той, которую я получал из японских кругов. С ним у меня быстро завязались дружеские отношения. Поэтому, как только я прибыл в Японию, то прежде всего принял меры к тому, чтобы установить связь с ним. Он покинул Шанхай в 1932 году, и это была серьезная потеря для нашей группы. Он явно имел тесные связи с Китайской коммунистической партией, но я в то время почти не знал об этом, нет, фактически ничего не знал".

Работая в Китае, Зорге пришёл к выводу об усилении роли Соединенных Штатов в международных делах. От "молодого сотрудника американского консульства", из осторожности не названного, и от Агнес Смедли Зорге получал обширную информацию о роли США в Тихоокеанском регионе.

В "Тюремных записках" Зорге так описал свою работу в Китае: "В Шанхае я был прямо связан только с Ваном, и лишь в исключительных случаях имел дело с другими членами группы. Ван из самых различных источников добывал информацию и материалы, которые мы вместе анализировали. В случаях же, когда возникала необходимость получить особо достоверные пояснения и сообщения, мы вдвоем с Ваном непосредственно встречались и беседовали с человеком, передавшим информацию и материалы. Все указания и поручения по сбору информации шли через Вана, и, кроме исключительных случаев, я непосредственно не встречался для разъяснения своих указаний с отдельными агентами. Однако если агент приезжал в Шанхай из других мест, то я сам встречался с ним в присутствии Вана. С течением времени определилось, к каким проблемам каждый агент имеет особые склонности и способности, в связи с чем работа в Шанхае была в основном распределена так, чтобы использовать сильные стороны каждого человека. Агенты в Пекине, Ханькоу и Кантоне занимались самыми различными проблемами без такого распределения функций. Мы встречались поздно вечером и, если позволяла погода, использовали людные улицы. Встречались и в частных домах: в доме Вана, в домах иностранцев, куда я мог запросто заходить. Места встреч меняли, так как легко бросается в глаза, если встречи проходят в одном месте. По возможности мы избегали использовать для встреч мой дом. Работая в такой манере, зачастую перед тем, как начать ту или иную операцию, я вынужден был заранее договариваться и встречаться с Ваном. Однако это не было невозможным, поскольку в то время в Шанхае не было особого риска в подобных делах.

Для встреч с японцами — членами группы я использовал рестораны, кафе, а также дом Смедли. Ходить по шанхайским улицам во время первого Шанхайского инцидента японцам было опасно, поэтому я ожидал их на мосту Гарден Бридж на границе японской Концессии и обеспечивал их безопасность, забирая в машину или лично сопровождая до места встречи. Чтобы избежать внимания со стороны японской полиции, я почти не появлялся в японской Концессии. Как самое большое исключение, я один или два раза встречался с Одзаки в кафе в Ханькоу.

Однако, что бы ни говорилось, самым удобным местом встреч был дом Смедли, поэтому я часто и направлялся туда и с Одзаки, и с Каваи. Поскольку встречи зачастую проходили поздно ночью, я часто использовал машину, чтобы их привезти и отвезти. Кроме того, стремясь не встречаться слишком часто, я старался проводить встречи с интервалом самое малое в две недели. После того как вместо Одзаки стал работать другой японец, перенеся места встреч на оживленные улицы иностранного сеттльмента, мы встречались, главным образом, в кафе на Нанкин-роуд или в ресторанах при крупных гостиницах. Поскольку китайцы враждебно относились к японцам, мы избегали заходить в китайские рестораны.

Заранее определенные даты встреч строго соблюдались и потому обходились без использования телефона и почты. Я строго придерживался этого курса, даже если неожиданно возникало важное дело или я попадал в затруднительное положение, что было не раз. Когда я встречался с японцами, то всегда приходил один без сопровождающих иностранцев. Только один раз я познакомил одного японца с Паулем, так как необходимо было принять меры по обеспечению связи из-за моего отъезда из Шанхая. При встречах мы редко обменивались информацией в письменной форме, передавая ее только устно. Исключение составляли отчеты Каваи.

Когда я встречался с членами группы — иностранцами, то большей частью приходил к ним домой, но часто использовался и мой дом. Встречи организовывались очень часто, договаривались о них обычно по телефону. Впоследствии для встреч стали использовать и дома знакомых членов группы. Иногда ужинали в ресторане или встречались в барах и танцевальных залах. Все предпочитали встречаться во французском сеттльменте, в японскую Концессию ходили редко. Собранные материалы и подготовленные отчеты мы хранили дома. После отправки доклада в Москву материалы я уничтожал или возвращал, но тем не менее у нас в руках всегда имелось много документов.

В отличие от Японии, в Шанхае в то время для людей, занимавшихся работой, вроде нашей, было сравнительно безопасно. Наиболее ценные материалы мы просили сохранить своих друзей, но они не знали, какого рода были эти материалы. Мы только объясняли, что это секретные документы, и просили их сохранить.

Я не мог быть удовлетворен информацией, представляемой членами группы, поэтому и сам лично насколько было можно собирал различные данные и материалы. Хотя в Шанхае и не было посольства, я сразу же вошел в местную немецкую колонию и ко мне стала поступать всевозможная информация. Центром этой колонии было немецкое генконсульство. Меня там все знали и часто приглашали. Тесно общался с немецкими торговцами, военными инструкторами, студентами, но самой важной для меня была группа немецких военных советников, прикомандированных к Нанкинскому правительству. Из этой группы выборочно общался с теми, кто был осведомлен не только о военных, но и о политических проблемах в Нанкине. Одним из них был старший советник, впоследствии ставший генконсулом, полковник фон Крибель. Военные советники часто приглашали меня в Нанкин или приезжали ко мне в Шанхай. Кроме того, я ездил вместе с ними в Тяньцзинь и Ханчжоу. От них же получал различную информацию о внутренних делах Нанкинского правительства, планах военщины, экономике и политических мероприятиях. Кроме того, во время Шанхайского инцидента в 1932 году они же дали мне достоверные сведения о планах боевых действий японской армии и фактической численности войск. Сблизившись с немецкими летчиками из Евроазиатской авиакомпании, я мог узнавать о положении в глубинных районах Китая. Кроме того, несколько раз сам летал туда и всесторонне изучал обстановку в Китае. Таким образом, постоянно расширяя свои знания и читая литературу о Китае, я в результате стал знатоком Китая и мог, готовя сообщения, оперативно давать заключения по самым разным проблемам".

В целом в Шанхае, да и вообще в Китае, заниматься шпионажем было сравнительно безопасно. Гоминьдановская контрразведка не имела возможности следить за подозрительными иностранцами, а японская контрразведка действовала только в пределах японского сеттльмента. Да и главным врагом для гоминьдановцев была Япония, Германия же, наоборот, рассматривалась как дружественная страна. В какой-то мере это расхолаживающее действовало на Зорге и членов его группы. Они часто сохраняли агентурные материалы в течение длительного времени, не маскировали своих встреч с членами группы и агентурой. В Китае все это сошло благополучно. Но когда такие нарушения люди Зорге стали позволять в Японии, где контрразведка работала гораздо более плотно, в том числе и с иностранцами, это в конце концов привело к быстрому провалу группы, хотя и не послужило, как мы увидим дальше, непосредственной причиной провала.

В Шанхае Зорге также познакомился с добродушным немцем по имени Макс Готфрид Францерн Клаузен, который уже работал в Шанхае в качестве радиста ГРУ к моменту прибытия Зорге. В Первую мировую он был радистом в германской армии, затем вступил в компартию Германии, а в 1927 году был послан ГРУ в Китай.

В 1927 году Клаузен обратился с просьбой о приеме в германскую компартию. Но, как он вспоминал, "мое заявление не кинулись рассматривать немедленно". Полгода его проверяли, а он тем временем занимался агитацией среди матросов, пока вопрос о членстве в компартии не был окончательно решен.

Менее чем через год после этого Клаузен уже оказался в 4-м Управлении Генштаба Красной Армии в Москве. Он вспоминал: "Секретарь генерала Берзина выдал мне 150 американских долларов и билет от Москвы до Харбина и приказал установить контакт с товарищами в Шанхае. Он показал мне фотографию и сказал, что я должен встретить человека, изображенного на ней, который будет приходить в шанхайский Палас-отель каждый вторник в 5 часов вечера. При этом я должен буду держать газету "Шанхай ивнинг пост" в левой руке и трубку — в правой, и когда товарищ скажет мне: "Как Эрна?", я должен ответить: "Шлет свой привет"".

В апреле 1929 года Клаузен связался с Константином Мишиным, который отвел его в дом № 10 по рю Доу во французской концессии. Здесь находились жилой дом, школа и мастерская для двух человек. В качестве прикрытия Клаузен использовал работу в автомастерской "Белый Русский". Передаваемые тексты писались на немецком или английском языке и перед отправкой шифровались.

В августе 1929 года Клаузена послали в Харбин, где в отеле "Модерн" его встретил курьер, представивший его шефу советских агентов в Харбине Гломбергу-Отту, который через несколько дней, по словам Клаузена, "пришел один и попросил меня отнести мою рацию в частный дом, принадлежавший американскому вице-консулу Лиллестрому — я решил, что это американский швейцарец".

Вернувшись в Шанхай, Клаузен переехал из дома Мишина в меблированные комнаты с пансионом. Здесь жила и 31-летняя вдова Анна Валлениус. В Шанхай миссис Валлениус прибыла со своим ныне покойным мужем как беженка из Советской России. Хотя она и приходилась невесткой генералу Курту Мартти Валлениусу, в 1930 году со скандалом уволенного с поста начальника Генштаба финской армии после похищения первого президента Финляндии Карла Юхаана Стольберга, денег у нее почти не было. После смерти мужа она сначала зарабатывала на жизнь шитьем, а затем устроилась медсестрой в Шанхайскую инфекционную больницу. Коммунистов она терпеть не могла, но Макса полюбила. Он был прекрасным автомехаником и хорошо зарабатывал. И тоже полюбил Анну, хотя ее политические взгляды противоречили его убеждениям. Клаузен женился на ней, не поддаваясь давлению своих московских начальников, требовавших, чтобы он разошелся с Анной.

Анна Валлениус, которую часто принимали за финку, на самом деле была русской, Анной Матвеевной Жданковой, уроженкой Сибири, отец отдал ее "на воспитание" в семью купца Попова. В 1918 году Анна оказалась в эмиграции в Китае.

В январе 1930 года "Джим" передал Клаузена недавно приехавшему Рихарду Зорге. Клаузен получил приказ пойти в отель "Анкор", где его знакомый по Гамбургу, Джозеф Вейнгард, бывший немецкий коммунист, представил его Рихарду Зорге. Клаузену Зорге запомнился таким: "Высокий стройный шатен с голубыми глазами. Всегда живой, энергичный. Блистал остроумием и эрудицией. Имел успех у женщин. Любил быструю езду на мотоцикле. Обладал завидным здоровьем, уникальным сердцем…"

Клаузен, работавший для прикрытия механиком в гараже, собрал у себя на квартире мощный коротковолновый передатчик, с помощью которого можно было поддерживать регулярную связь с советской ретрансляционной станцией под кодовым названием "Висбаден", находившейся во Владивостоке.

В шпионской карьере Клаузена наступил звездный час. В течение года Зорге стоял во главе всех операций в Шанхае, а Клаузен был главным радистом, учреждавшим радиоточки в разных районах Китая. За 1930–1932 годы Клаузен передал в Центр 597 только срочных разведдонесений. А ведь многое отправлялось курьерами.

О жене Клаузена Зорге впоследствии показал следующее: "Анна Клаузен была женой Клаузена. Я познакомился с ней еще до ее замужества — с шанхайского периода. Будучи женой Клаузена, она только помогала ему в работе и в этом смысле имела отношение к моей группе. Однако она не являлась членом моей группы, ее помощь мужу заключалась в предоставлении их дома для выполняемой мужем работы. Вместо мужа она и в Шанхай ездила для выполнения важных задач в интересах группы. Мы рассчитывали только на ее личную помощь, которую она могла оказывать Клаузену, как всякая жена помогает своему мужу. Мы и не ожидали, что она станет членом нашей группы. Разумеется, мы тем более не мечтали, что она станет членом компартии. Она не проявляла никакого интереса к политическим делам и была к ним совершенно равнодушна".

После того как Зорге частично создал заново, частично реорганизовал агентурные сети ГРУ в Китае, осенью 1932 года его отозвали в Москву.

По просьбе Зорге, ему прислали специалиста по военному делу. В январе 1931 года в Шанхай приехал эстонский ветеринар Зельман Клаас. Правда, ветеринара мало интересовали больные животные: сначала он стал совладельцем магазина фототоваров — того самого, который принадлежал Стронскому, а потом открыл неподалеку ресторан. Настоящее имя ветеринара-ресторатора было Карл Мартин Римм.

В 1932 году, когда объем информации еще возрос и группе понадобилась шифровальщица, в Шанхай командировали и Любовь Ивановну Римм, которая приехала под именем Луизы Клаас. В резидентуре появилась еще одна семейная пара. Римм показал себя не только специалистом, но и хорошим разведчиком. После отзыва Зорге именно он стал руководителем группы.

Дал Зорге "путевку в жизнь" и еще одной разведчице, которая впоследствии станет известна всему миру под своим писательским именем Рут Вернер (Урсула Кучински), которой Зорге присвоил псевдоним "Соня".

— Я очень привязалась к нему, — вспоминала впоследствии Урсула. — Необыкновенно обаятельный, высокообразованный, всегда сосредоточенный. Его часто изображают разбитным малым — не таким, каким он был на самом деле. Зорге редко улыбался, выглядел, скорее, меланхоличным… Меня потом много раз спрашивали, не спала ли я с ним. Я даже ни разу его не поцеловала! Да и быть того просто не могло — я только что вышла замуж, родила ребенка…"

Она оставила такой портрет Зорге: "О нем нельзя думать, не видя его перед собой, — рассказывала через много лет Урсула Кучински. — Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные темными ресницами, красиво очерченный рот".

Уже после отъезда Зорге Урсула прошла обучение в разведшколе в Москве, стала радисткой, потом резидентом нелегальной резидентуры, отработав двадцать лет без единого провала.

"Он был жизнерадостным человеком, не дававшим трудностям одержать верх над собой, — вспоминал о Зорге тогдашний представитель Коминтерна в Шанхае Герхард Эйслер. — Его отличало тонкое чувство юмора, порой он становился несколько ироничным. В тех ролях, которые ему приходилось играть в процессе выполнения задания, он чувствовал себя на редкость уверенно…

Он жил среди германских офицеров и слыл завсегдатаем офицерских казино. Таким образом ему удалось подготовить хорошую основу для своей разведывательной работы…"

О том же вспоминал Клаузен: "Рихард предпочитал носить удобные спортивные костюмы с брюками-гольф. При этом из правого кармана его пиджака обычно торчала толстая газета, да так, что ее название еще можно было отчасти разглядеть, а дату выпуска — нет. Если он бывал в кругу немцев — военных или штатских — это были, как правило, "Дойче гетрайдецайтунг" или "Франкфуртер цайтунг", в англо-американской компании — лондонская "Таймс". Не особо проницательным он казался постоянно озабоченным, неистовым репортером". И дальше: "Ради нескольких отрывочных сведений ему приходилось иногда проводить целые ночи в таких нанкинских увеселительных заведениях, как "Клабхауз", "Интернэшнл клаб" или "Ротари клаб", накачивать вином своих собеседников, развязывая им таким образом языки. (Сам Зорге при этом тоже накачивался изрядно, но это никого не удивляло. Для журналиста и дипломата, равно как и для разведчика, умение много пить, по возможности не пьянея — часть профессии. — Б.С.). При этом он всегда знал о тех, с кем говорил, больше, чем они о нем. Еще во время своего пребывания в Германии, например, он собрал персональные данные, главным образом тех военных советников, у которых можно было предположить в дальнейшем наилучшую осведомленность; эти данные, как он не раз говорил нам, давали ему возможность, в итоге, в дружеской беседе "выпотрошить их, как жирного рождественского гуся"".

Герхард Эйслер свидетельствовал: "Рихард Зорге узнал, какие операции планировалось провести против советских районов. Благодаря тесным контактам с китайскими соратниками по борьбе, я смог передать эти сведения по назначению. Так состоялась наша встреча. В тогдашних условиях она не могла быть продолжительной. Разговор вынужденно ограничивался самым необходимым и существенным. Несмотря на постоянно висевшую над ним угрозу, от Зорге исходило спокойствие и ощущение безопасности. Без всякой спешки, за несколько минут он успевал доходчиво разъяснить замыслы и планы противника, самые сложные ситуации. Он обладал удивительным даром излагать самое существенное в нескольких коротких, точно сформулированных фразах. При этом он не только ознакомил меня с военными планами гоминдановской клики, но и предложил ряд контрмер, посоветовал, что предпринять, чтобы не дать противнику застать себя врасплох. Во время наших бесед он не пользовался никакими записями. Он все держал в голове — и цифры, и имена, и географические названия, которые, большей частью, с трудом поддавались запоминанию".

В феврале 1932 года на захваченной маньчжурской территории было провозглашено независимое государство Маньчжоу-Го, во главе которого японцы поставили "императора" Айсинцзеро Пу И, последнего представителя китайской императорской династии Цинь.

Надо сказать, что в Китае у Зорге и его товарищей каких-то особо ценных агентов не было. Почти всю информацию они черпали из открытых источников — из газет, а также из бесед с журналистами, дипломатами, иностранными военными советниками, китайскими чиновниками и военными.


Император Пу И


Каваи Текший был именно из этой категории. Он так и не закончил университет и менял одну работу за другой. В начале 1928 года он уехал в Китай и устроился репортером в "Шанхай Уикли", где ухитрился продержаться почти два года. Затем открыл книжный магазин в Чунцине, а потом им вновь овладела охота к перемене мест. В 1939 году этот заслуженный советский агент был завербован японской разведкой, не знавшей о его прошлом, а в 1940-м вернулся в Японию и возобновил свою работу в группе Зорге. Каваи стал коммунистом вскоре после прибытия в Шанхай, в 1928 году. До октября 1931 года он работал во второстепенной советской группе, когда встретил Одзаки, который и передал его Зорге и Агнес Смедли. Другой член группы, названный Каваи Шайн Ронин, китайский авантюрист, постоянно нуждавшийся в деньгах и часто просивший у Одзаки наличными в долг.

Фунакоши Хисао появился в Шанхае в 1927 году в качестве репортера газеты "Майнити". Вскоре после этого он перевелся в японское агентство новостей "Ренго Цушинша", где возглавил его филиалы в Ханькоу и Чунцине. Между 1935 и 1937 годами он представлял в Чунцине газету "Иомиури Симбун", а с 1938 по 1941 год был неофициальным советником в штаб-квартире японской армии в Ханькоу. Коммунистом он стал еще в 1929 году, но лишь в 1932 году его завербовал Каваи, который и передал его Зорге. После отъезда Зорге из Шанхая Фунакоши был введен в группу "Поля". Его военные связи давали ему блестящую возможность сообщать о военных вопросах, так интересовавших разведку.

Другим членом шанхайской группы, который позднее был переведен в Токио, был Мицуно Сиге. Молодой человек из хорошей семьи, он увлекся коммунизмом, когда в 20 лет был студентом Восточно-Азиатской школы сценаристов в Шанхае. Однако он развил столь бурную деятельность в плане пропаганды коммунистических идей, что в 1931 году был депортирован из Китая на родину.

В 1937 году Сиге вновь вступил в группу Зорге в Токио. Он собирал информацию для ежегодника, выпускавшегося молодежной ассоциацией "Великая Япония". В результате он подготовил обширные отчеты для Зорге о молодежной партии "Великая Япония" и об Обществе Черного Дракона. Он сумел также собрать сведения о вооружении двух дивизий в период подготовки к военной кампании в Южной Азии.

15 июня 1931 года в Шанхае были арестованы некий Хилари Нуленс и его жена. Настоящее имя Хилари Нуленса было Яков Матвеевич Рудник. В 1917 году он стал прапорщиком русской армии и членом ВКП(б), участвовал в штурме Зимнего, в 1918 году вошел в состав коллегии ВЧК, по линии Коминтерна работал во Франции и Австрии, а в 1929 году, опять же по линии Коминтерна, был послан в Китай. Он поддерживал связь между Исполкомом Коминтерна, Дальневосточным бюро, компартией Китая, компартиями других стран Дальнего Востока. 1 июня 1931 года в Сингапуре был арестован курьер Коминтерна Жозеф Дюкруа. При нем обнаружили листок бумаги с адресом, с помощью которого шанхайская полиция довольно быстро вышла на Нуленса, которого, вместе с женой, тут же арестовали.

Нуленс называл себя бельгийцем, заявляя, что он и его жена должны быть переданы под юрисдикцию Бельгии. Министерство иностранных дел Бельгии отказалось подтвердить их подданство. Тогда он объявил себя швейцарцем по фамилии Бере, но МИД Швейцарии также не признал его своим гражданином. Дело было передано китайскому суду, что было для Нуленса-Рудника самым плохим вариантом.

Уже в августе 1931 года французские профсоюзы начали громкую кампанию в защиту "ни в чем не повинного секретаря профсоюза". Кампания протеста с каждым днем ширилась, распространяясь по всему миру. Осенью 1931 года имена заключенных супругов опять изменились: в письмах протеста стала звучать фамилия Руг. Что любопытно, эти письма опередили в изменении "легенды" самого арестованного, так как Нуленс начал называть себя швейцарским гражданином Полем Рутом только в ноябре, после того, как получил в тюрьме инструкции Коминтерна.

В кампании в защиту супругов Нуленс-Руг-Рудник, развернутой по всему миру, приняли участие Альберт Эйнштейн, Клара Цеткин, Анри Барбюс, Теодор Драйзер и Максим Горький.

В итоге супругов, чью личность китайцы так и не установили, судили в Нанкине летом 1932 года. Группа Зорге осуществляла связь с арестованными и отправляли в Москву подробные донесения о ходе дела. Незадолго до суда Рихард сообщил в Москву, что на судьбу арестованных можно повлиять, но для этого нужно 20 тысяч долларов — на взятки. Тут же из Харбина в Шанхай были отправлены два курьера, каждый из которых имел при себе по 10 тысяч долларов США. Этими людьми были Отто Браун и Герман Зиблер. 19 августа 1932 года Нуленс был приговорен к смерти, но, поскольку в июне в Китае была объявлена амнистия, смертную казнь заменили на пожизненное заключение, как самому Нуленсу, так и его жене. Поскольку амнистию, очевидно, принимали не за ради одних супругов Нуленс, возникает серьезное сомнение, что деньги в действительности не дошли до китайских чиновников. А если и дошли, то на приговор никак не повлияли. Выносился он уже после Мукденского и Шанхайского инцидентов, когда Япония стала главным врагом, а СССР, на который явно работали мнимые Нуленсы, — весьма вероятным союзником Японии в этой борьбе. В 1937 году супругов, даже имя которых так и не смогли установить, выпустили якобы для того, чтобы они могли найти деньги для внесения залога — естественно, они тут же испарились, а в 1939 году благополучно вернулись в СССР, где даже не подверглись репрессиям. Разумеется, нанкинские власти никаких иллюзий насчет того, что мнимые Нуленсы вернутся в тюрьму, не питали. Их освобождение было частью негласной сделки с СССР и китайскими коммунистами. Дело в том, что 7 июля 1937 года Япония начала большую войну против Китая. А китайские генералы еще в конце 1936 года, в ходе т. н. Сианьского инцидента, вынудили Чан Кайши создать единый антияпонский фронт с китайскими коммунистами, который поддержал Советский Союз. После этого неудобно было держать в тюрьме агентов Коминтерна. Вот им и дали возможность благополучно исчезнуть.

Зорге в тюрьме так написал о деле Нуленса: "Я впервые узнал, что Нуленс выполнял секретную миссию в Шанхае, только когда он был арестован. Его арест вызвал большую сенсацию среди иностранцев, проживавших в Шанхае. Арест произвела полиция Шанхайского иностранного сеттльмента по требованию Нанкинского правительства и передала его этому правительству. Нанкинское правительство арестовало руководителей КПК и из их показаний узнало о существовании и деятельности Нуленса, а в довершение всего и о местах, где Нуленс встречался с представителями партии. Нуленс и его семья были арестованы у себя в доме, где были обнаружены и конфискованы в качестве важных улик весьма секретные документы. Нуленс утверждал, что он швейцарец, но швейцарские власти упорно это отрицали. Он был приговорен к длительному сроку тюремного заключения, но вскоре, благодаря вмешательству Советского Союза, был выслан за границу".

В ноябре 1932 года Рихард покинул Китай, причем покинул его внезапно, в течение одного дня. Урсула Кучински рассказывала, что как-то раз в конце 1932 года ей позвонил Джон и сказал, что во второй половине дня она должна прийти к нему домой — ее вызывает Рихард. По правилам, должен был последовать еще один звонок, и только тогда следовало идти. Однако Джон не позвонил, и Урсула решила, что все отменяется. В тот вечер у них с мужем были гости, и в самый разгар вечера неожиданно зазвонил телефон. Она сняла трубку.

— Я ждал тебя два часа, — раздался знакомый голос. — Потом я звонил, но никого не было. Ты выходила?

— Да.

— Хорошо. Я хочу попрощаться с тобой…

Рихард очень хорошо относился к Урсуле, и это прощание по телефону могло означать только одно: он уезжает внезапно.

В 1955 году ГРУ сообщало КГБ: "Нелегальный резидент "Рамзай" возглавлял нелегальную сеть Разведупра в Шанхае в 1929–1932 годах. В связи с угрозой его провала, ввиду грубых организационных ошибок, допущенных "Рамзаем", из Шанхая он был отозван в Центр".

На телеграмме из Шанхая, где ставился вопрос об отзыве Зорге, Берзин оставил резолюцию: "Пусть едет, не дожидаясь замены, иначе сгорит".

Вероятно, Зорге засветился в каком-то скандале или неприятной истории, расследование которой могло навести полицию на мысль, что он является советским резидентом.

Резидентуру принял Римм, а Зорге 12 ноября 1932 года через Владивосток отправился в Москву.

В архивах США было найдено дело в 100 машинописных страниц о работе советского разведчика в Шанхае в начале 30-х годов. Китайские контрразведчики и английская разведка следили за советским резидентом с 1930 по 1933 год. Были выявлены некоторые его контакты с представителями Коминтерна, подозрительные поездки в Мукден, Харбин, Чанчунь, Гирин. Только отсутствие явных улик спасало Зорге от ареста. Знали об угрожающей обстановке и в Москве. 10 октября 1932 года по этому поводу в Центр пришла шифровка из Шанхая. Ответ был категоричным и четким: не дожидаясь замены, "Рамзаю" срочно выехать в Москву. В начале 1933 года Зорге покинул Китай, а заведенное на него досье еще долго пылилось в архивах китайской контрразведки, пока не попало к англичанам, а после войны в ЦРУ. После проведенной Разведупром проверки оказалось, что угроза разоблачения была мнимая, но возвращать Зорге в Шанхай не стали, предпочтя поменять страну на соседнюю.

Работа в Японии

"Сразу по возвращении из Китая, — вспоминал Зорге, — я встретился с генералом Берзиным, шефом 4-го Управления… который встретил меня крайне доброжелательно. Мне было сказано, что в Москве в высшей степени удовлетворены моей работой в Китае, после чего Берзин попросил меня выслушать подробности моей будущей деятельности. Мне не выделили стол в отделе и не назначили на другую работу. Время от времени меня вызывали, чтобы обсудить некоторые вопросы, но по большей части Берзин или его заместитель звонили мне в отель".

Зорге обратился с просьбой дать ему работу чтобы он мог остаться в Москве. Берзин, однако, отклонил его просьбу. По словам Зорге, "мое желание не задерживаться более в Москве не принималось во внимание… Даже когда я полушутя спросил, не найдется ли для меня какая-нибудь работенка в Японии, Берзин ничего не ответил мне. Однако через несколько недель он сам с воодушевлением поднял эту тему".

В "Тюремных записках" Зорге рассказал о своих встречах с Карлом Радеком в 1933 году: "Радек, Алекс (Борович. — Б.С.) и я в течение длительного времени обсуждали общие политические и экономические проблемы Японии и Восточной Азии. Радек проявлял глубокий интерес к моей поездке. Я только что вернулся из Китая, и он рассматривал меня как специалиста по вопросам китайской политики, поэтому наши встречи были полезными и интересными. Ни Радек, ни Алекс не навязывали мне своих указаний, они только излагали свои соображения. Я смог встретиться с двумя сотрудниками Наркоминдела, которые бывали в Токио, и услышал от них много подробностей об этом городе. Однако я не знаю ни их фамилий, ни того, чем они занимаются. Наши разговоры ограничились обменом самой общей информацией. Кроме того, я с разрешения Берзина встречался со своими старыми друзьями — Пятницким, Мауильским и Куусиненом. Они узнали от Берзина об обстоятельствах моей работы в Китае и испытывали чувство большой гордости за своего "питомца". Наши с ними разговоры также касались только общей политической ситуации, и мы общались просто как частные лица, как друзья. Пятницкий, услышав от Берзина о моих планах в Японии, сильно беспокоился, что я, возможно, столкнусь с различными трудностями, но, увидев мой волевой настрой, был очень обрадован".


Карл Радек


В последующем встреча с Радеком вполне могла послужить поводом для того, что обвинить разведчика в связях с антисталинской оппозицией.

В 1933 году было принято решение о направлении Зорге в Японию. Его путь в Токио лежал через Германию, куда в мае 1933 года Зорге отправился из Москвы.

1 октября 1934 года Рихард стал членом токийской организации НСДАП — без проблем и излишних вопросов, несмотря на прошлое членство в ГКП, о котором в Японии никто не знал. В тот момент был массовый приток членов в нацистскую партию, только что пришедшую к власти, и серьезной проверки биографии новых членов не проводилось. Даже рядовым коммунистам не возбранялось менять убеждения, и многие из них, став членами национал-социалистической партии, сохраняли лояльность Гитлеру до самого конца, тем более, что не могли рассчитывать на прощение со стороны тех своих товарищей, кто сохранил верность прежним идеалам и оказался среди победителей. Но Зорге ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы всплыли его прошлые связи с коммунистами, о которых бы могли тогда поставить в известность германское посольство в Токио. И он решил не рисковать.

С помощью Агнес Смедли Зорге получил аккредитацию в Токио в качестве корреспондента крупной немецкой газеты "Франкфуртер цайтунг". Он также получил аккредитацию от "Технише Рундшау" и голландской "Амстердам Хандельсблат".

В Берлине Зорге встретился с резидентом, который ехал в Китай ему на смену. Это был советский разведчик Яков Горев (другая фамилия Бронин, а настоящая, "девичья", — Лихтенштейн). С 1930 года Горев работал в Германии. Он вспоминал: "Когда я подошел ровно в назначенное время, Зорге уже был на месте, он сидел за одним из столиков на открытой просторной террасе кафе… Рихард Зорге был стройным, статным, представительным человеком, выше среднего роста. Где-то я прочитал, что у него было "чуть грустное" выражение лица. Это неверно. Может быть, так получается по фотографиям, но это явно не соответствует действительности. Его светлые глаза, черты лица, жесты, мимика — все выражало волевую решительность, интенсивную работу мысли, убежденность в своих суждениях, проницательный острый ум. Это интересное, значительное лицо очень запоминалось… Рихард был энергичен, но не суетлив, был конкретен и деловит. Не навязывал своего мнения, но убеждал логикой и продуманностью предлагаемых мероприятий. Был живым, интересным собеседником, любил шутку…"

Так состоялась своеобразная передача дел. Но не только.

"Мы договорились о формах конспиративной связи между Токио и Шанхаем, — вспоминал Горев. — С конца 1933 года и вплоть до моего ареста в Шанхае в мае 1935 года мы поддерживали довольно регулярные контакты. В течение этого времени я пять или шесть раз направлял к Рамзаю своих людей за почтой, передавал по своим двум радиостанциям отдельные телеграммы токийской резидентуры, когда у них не ладилась связь… Мы вели с Рамзаем конспиративную переписку (Центр предоставил нам для этого специальный шифр), он имел шанхайский конспиративный адрес на случай срочных сообщений… Впоследствии мне приятно было узнать, что в письме Центру от 1934 года Рамзай подчеркивал "исключительную товарищескую готовность помочь, которую проявляют наши люди в Шанхае"".

Из Берлина Зорге отправился во Францию, в Париже встретился с курьером из Центра и получил от него пароли, явки и места встреч в Токио. Из Шербура на пароходе он поплыл в Нью-Йорк, а оттуда в Вашингтон. У Рихарда имелось рекомендательное письмо бывшего генерал-майора германской армии, а ныне профессора из Мюнхена, Карла Хаусхофера, японскому послу в США Кацуи Дебуси, бывшего заместителя министра иностранных дел, и Зорге получил от него рекомендательное письмо в МИД Японии.

Затем Зорге съездил в Чикаго на Всемирную выставку, где встретился еще с одним курьером из Центра. И только после этого отправился в Канаду, где в Ванкувере в конце августа 1933 года сел на пароход, отплывавший в Иокагаму.

В Соединенных Штатах он встретился с коммунистическими агентами в Калифорнии и, по некоторым данным, женился на американке.

В Японию Рихард Зорге прибыл 6 сентября 1933 года и сразу отбыл в Токио. Там он поселился в роскошном отеле "Санно". Вскоре Зорге снял квартиру в доме под номером 30 в токийском районе Азабуку и стал отправлять информационные заметки и очерки о положении в Японии в газеты Нью-Йорка.

Харих-Шнайдер, профессор консерватории, так описывала этот дом: "В квартире было жарко, как в духовке. Очертания пыльных улиц расплывались в нестерпимом блеске солнечных лучей; на террасе, расположенной на крыше его дома, даже по ночам царила невыносимая духота… Воздух был наполнен ароматом горячего дерева, из соседних домов доносились звуки радио и детский смех…

Дом Зорге затерялся среди жилищ бедных японцев. Построенный в небрежном европейско-японском стиле, он выглядел неряшливо. Две комнаты внизу, вся их убогая обстановка ограничивалась несколькими шаткими столиками, на одном из которых лежал клочок потертого красного бархата… За стенкой находилась кухня. Наверху — его рабочая комната с большим диваном, письменным столом и граммофоном, во всю стену от пола до потолка — книжные полки. За дверью — спальня, которую почти целиком занимала широкая двуспальная кровать. К спальне вел узкий коридорчик. Двери обеих комнат верхнего этажа выходили на террасу".

Сам Рихард писал жене со своим обычным юмором: "Здесь зима выражается в дожде и влажном холоде, против чего плохо защищают и квартиры, ведь здесь живут почти что под открытым небом: если я печатаю на своей машинке, то это слышат почти все соседи. Если это происходит ночью, то собаки начинают лаять и детишки плакать. Поэтому я купил себе бесшумную машинку…"

Он посетил посольство Германии, вступил в Немецкий клуб и скоро стал известным лицом в германской колонии Токио. Первая статья Зорге появилась в "Берлинер бёрзен курир" 18 октября, вторая — 27 ноября. Это были серьезные политические обзоры.

Вскоре в домике появилась и хозяйка. 4 октября 1935 года Рихард отмечал день рождения в ресторанчике "Золото Рейна", где любили собираться скучающие по родине токийские немцы. В заведении старательно поддерживался немецкий дух, даже японских официанток звали европейскими именами. Впрочем, воспитаны они были в лучших японских традициях, были умны и умели развлекать гостей утонченной беседой. В тот день хозяин подозвал одну из официанток, по имени Агнес, и велел: "Этому господину сегодня исполнилось сорок лет. Постарайся, чтобы ему запомнился этот вечер".

Однако, несмотря на все старания девушки, "господин" чем больше пил, тем больше мрачнел.

— Люди веселятся в день рождения. А вам, наверное, у нас скучно… — сказала она, подливая гостю вина.

— Если тебе доведется отмечать сорокалетие так же далеко от родных мест, поймешь, насколько это весело, — мрачно усмехнулся тот.

Через несколько дней они случайно встретились в магазине грампластинок.

— Ты так старалась развеселить меня, что заслуживаешь награды, — улыбнулся гость. Сегодня он был весел и обаятелен, подарил Агнес несколько пластинок. В следующий раз они увиделись весной 1936 года, когда немец вновь появился в ресторане, затем — в июне… "Агнес", на которую он произвел неизгладимое впечатление, помнила каждый его визит. А вскоре они познакомились ближе. Исии Ханако, как звали официантку, стала третьей женой Рихарда Зорге.

Позднее, на допросе в полиции, она кратко определила стиль его жизни: "По утрам он ходил в германское посольство, часто бывал пьян и иногда писал статьи". Если вечером Рихард был свободен, он непременно проводил время в каком-нибудь из любимых дипломатами, военными и журналистами ресторанов. Сказывалось постоянное напряжение. Свойственный Зорге искрометный юмор все чаще уступал место сарказму, и Рихард все больше пил.

Доктор Лили Абегг, корреспондент "Франкфуртер цайтунг" на Дальнем Востоке, вспоминала: "Собственно говоря, как человек Зорге был очень приятен и даже мил — если хотел этого… Он не терпел глупцов или людей, казавшихся ему неинтересными. В таких случаях он не скрывал своего презрительного отношения, а его сарказм мог переходить все границы".

Американский генерал-майор Чарльз Уиллоуби, глава разведки штаба американских оккупационных войск в Японии и первый биограф Зорге, по отзывам людей, знавших Рихарда, дает такой его портрет: "В физическом отношении Зорге был крупный человек, высокий и коренастый, с каштановыми волосами. Как заметил один из его знакомых японцев, с первого взгляда на его лицо можно было сказать, что он прожил бурную и трудную жизнь. В выражении глаз и линии рта сквозили надменность и жестокость. Он был горд и властен, сильно любил и горячо восхищался теми, чьей дружбы искал, но был безжалостен к остальным и откровенно ненавидим ими. Многие его японские коллеги по печати видели в нем типичного головореза, высокомерного нациста и избегали его. Он был горячий человек, любивший сильно выпить и привыкший часто менять своих любовниц. Известно, что за годы службы в Токио он находился в интимных отношениях примерно с 30 женщинами (японские источники говорят о 40 любовницах Зорге. — Б.С.). И все же, несмотря на увлечение женщинами, запойное пьянство и тяжелый характер, он ни разу не выдал себя…"

В "Тюремных записках" Зорге так описал задачи, поставленные перед ним во время командировки в Японию:

"Задачи, поставленные нам в 1933 году и более конкретизированные в 1935 году.

В целом они сводились к следующему:

1) Пристально следить за политикой Японии по отношению к СССР после Маньчжурского инцидента, тщательно изучать вопрос о том, планирует ли Япония нападение на СССР.

В течение многих лет это были самые важные задачи, поставленные мне и моей группе. Не будет большой ошибкой сказать, что эта задача вообще была целью моего командирования в Японию. В 1935 году, когда Клаузен и я были с прощальным визитом у генерала Урицкого из Четвертого управления РККА, он особенно отмечал важность этой нашей миссии. Считалось, что в случае ее успеха Советский Союз, пожалуй, сможет избежать войны с Японией, а это было объектом повышенного интереса всех московских инстанций. При этом мы должны были помнить о чувстве недоверия в Советском Союзе в отношении Японии. А именно Советский Союз, видя возрастающую роль японских военных кругов и их внешнеполитический курс после Маньчжурского инцидента, начал испытывать серьезные опасения, что Япония планирует напасть на СССР. Это чувство подозрительности было настолько сильным, что сколько бы я ии посылал противоположных версий, московские власти никогда полностью не разделяли их, особенно во время боев на Халхин-Голе и в период крупномасштабной мобилизации японской армии летом 1941 года.

Кроме главной задачи по выяснению намерений Японии относительно нападения на СССР, на нас была возложена также обязанность следить за различными внешнеполитическими акциями, связанными с японской политикой по отношению к СССР. При этом, однако, Москва проявляла гораздо больше интереса к маньчжуро-сибирским и монголо-маньчжурским пограничным проблемам, чем к вопросам, касающимся рыболовства или Сахалина.

2) Осуществлять тщательное наблюдение за реорганизацией и наращиванием японских сухопутных войск и авиационных частей, которые могут быть направлены против Советского Союза.

Эта задача была связана с первой. Поскольку японские военные круги для оправдания своих требований по разбуханию военного бюджета объявили СССР своим главным противником, для ее выполнения необходимо было добывать секретную военную информацию, охватывающую очень широкий круг вопросов. В соответствии с этим моя разведывательная деятельность не ограничивалась только вопросами наращивания японских вооруженных сил в Маньчжоу-Го.

Интерес представляли также различные мероприятия, указывающие на планы войны против СССР, и особенно проблемы реорганизации сухопутных войск. Нечего и говорить, что важной частью нашей работы было пристально следить за механизацией и моторизацией японской армии. Общим сюрпризом стали реализация программы значительного роста японских вооруженных сил и их широкая реорганизация, причем считалось, что целью этих изменений был не только Китай, но и СССР. Военная мощь возросла втрое, количество дивизий почти сравнялось с количеством советских, после событий на Халхин-Голе стала быстро развиваться механизация. Это стремительное развитие вместе с публичными заявлениями многих военных лидеров наводило на мысль, что целью приготовлений является СССР, почему и представляло для меня большой интерес. Конечно, я не мог из Японии непрерывно следить за военными приготовлениями в Маньчжурии, поэтому мои наблюдения носили не более чем случайный характер. Но тем не менее я уделял внимание этой проблеме, поскольку не имел возможности судить, была ли создана в Маньчжурии наша секретная организация и занималась ли она непосредственно данными вопросами. Я обязан был постоянно следить также за японскими войсками в Китае, потому что из его оккупированных районов японская армия имела возможность быстро выдвинуться к советским границам.

3) Скрупулезно изучать японо-германские отношения, которые, как считалось, после прихода Гитлера к власти неизбежно станут более тесными.

Конечно, в середине 1933-го и летом 1935 года было еще слишком рано предсказывать, до какого уровня дойдут в своем развитии постепенно улучшавшиеся японо-германские связи. Однако Москва была уверена, что между этими двумя странами произойдет сближение, к тому же направленное главным образом против СССР. В Советском Союзе настолько сильны были подозрения, что внешняя политика Японии и Германии нацелена против СССР, что для Москвы оказалось полной неожиданностью, когда в 1941 году Япония осуществила "большой поворот" в своей государственной жизни и развернула военные действия против Америки и Англии.

Эта особая задача была определена для меня как одна из основных, так как в московском центре, исходя из характера моей работы в Китае, полагали, что я наверняка смогу установить тесные контакты в высших германских кругах в Японии. Конечно, основным объектом, через который можно было бы детально раскрыть эту проблему, было германское посольство, и предполагалось, что я найду там надежный канал получения информации.

4) Непрерывно добывать сведения о японской политике в отношении Китая. Эту задачу можно рассматривать как продолжение моей разведывательной и аналитической деятельности, которую я проводил в Китае. В то время, когда эта задача ставилась мне, никто даже подумать не мог, насколько масштабной она станет летом 1937 года. В Москве лишь полагали, что если знать японскую политику в отношении Китая, то в определенной степени можно судить о намерениях Японии относительно СССР и, даже более того, делать выводы о будущих отношениях Японии с другими странами.

5) Внимательно следить за политикой Японии по отношению к Великобритании и Америке. В Москве полагали, что идея о совместной войне всех великих держав против СССР была не из тех, от которых так легко можно отказаться.

6) Постоянно следить за ролью военных в определении внешнеполитического курса Японии, уделяя пристальное внимание тем тенденциям в армии, которые влияют на внутреннюю политику, особенно деятельности группы молодых офицеров, и, наконец, внимательно следить за общим курсом внутренней политики во всех политических сферах.

Москва поставила эту задачу в связи с тем, что была достаточно осведомлена о решающей роли, которую играют японские военные во всех областях японской политики, и особенно в иностранных делах. Советские власти хорошо знали, как резко возросло влияние армии после 1931 года. Поэтому они не могли не проявить интереса к тому, будет ли и в дальнейшем расти влияние военных на японских политических лидеров. Этот вопрос действительно имел важное значение для Москвы, так как в течение нескольких десятилетий японские военные лидеры считали царскую Россию, а затем СССР единственным своим реальным противником. В 1933 году никто не думал, что в будущем возрастет политическое влияние японского военно-морского флота и что необходимое для военной экономики сырье (нефть, резина, металлы) будет приобретаться на юге. Поэтому для Москвы было естественным предполагать, что если влияние армии, обладавшей решающей силой, будет продолжать расти, оно будет направлено против Советского Союза. Следовательно, и эта частная задача была очень важной.

7) Непрерывно добывать информацию об японской тяжелой промышленности, уделяя особое внимание проблемам развития военной экономики".

Кроме этого Зорге, как и в Китае, ряд задач взял на себя самостоятельно, так сказать, в инициативном порядке. По его словам, "важнейшие задачи, которые возникали в связи с различными политическими событиями, перечислены ниже (я буду излагать их в хронологическом порядке).

1. Так называемый инцидент 26 февраля, случившийся в 1936 г. (имеется в виду неудачная попытка военною переворота. — Б.С.), и его влияние на внутриполитическую ситуацию. Этот случай подпадает в разряд задач, поставленных Москвой и изложенных в пункте (6) предыдущего раздела. Однако значение "Инцидента 26 февраля" было настолько велико, что изучение как самого события, так и его влияния на внутреннюю политику следует рассматривать как специальную проблему. В течение довольно длительного времени, предшествующего 26 февраля, напряженность во внутренней обстановке все более нарастала, но "взрыв" инцидента и особенно его своеобразное развитие явились крайне неожиданными для других государств и иностранцев. Как бы то ни было, инцидент имел типично японскую специфику, и для выяснения его причин необходимы были особо глубокие исследования. Детальное изучение инцидента и выявленных в ходе его социальной напряженности и внутреннего кризиса дало гораздо больше для понимания японской внутренней структуры, чем материалы или секретные документы по вооруженным силам. Прекрасным материалом стали также результаты масштабных исследований внутренних кризисов, возникавших при кабинетах Хироты, Хаяси и первом кабинете Коноэ.

С инцидента 26 февраля фактически начался японокитайский конфликт, что было полностью скрыто, и этот факт оказался очень полезным для понимания японской внешней политики и внутренней структуры. Поэтому естественно, что наша разведгруппа рассматривала инцидент 26 февраля как особую задачу. И Москва проявила к этому большой интерес не только с чисто военной точки зрения, но и по различным политическим и социальным причинам. Нечего говорить о том, что и в дальнейшем мы уделяли внимание вопросам разрешения и подавления этого внутреннего кризиса.

2. Японо-германский союз. Уже на самом первом совещании по так называемому Антикоминтерновскому пакту (имеется в виду договор между Германией и Японией, подписанный 25 ноябри 1936 года. В ноябре 1937 года к Антикоминтерновскому пакту присоединилась Италия. — Б.С.) стало ясно, что как германские правящие круги, так и влиятельные японские милитаристские лидеры хотят не просто политического сближения двух государств, а, насколько возможно, тесного политического и военного союза. Несомненно, что при атом главным пунктом, связывающим оба эти государства, являлся СССР, или, выражаясь точнее, их противостояние Советскому Союзу. Поэтому задача, поставленная мне Москвой по изучению японо-германских отношений, проявилась в совершенно новом свете. До меня давно доходили слухи о том, что идут секретные переговоры между послом Осимой и министром иностранных дел Риббентропом в Берлине, поэтому задача наблюдения за отношениями обоих государств не могла не стать одной из важнейших в моей работе. Тем более, что эти переговоры, как сейчас хорошо известно, проводились о заключении не только Антикоминтерновского пакта, но и подлинного союза. Переговоры проходили через различные этапы, и одновременно менялась международная обстановка, и в течение всего периода моего пребывания в Японии эти проблемы постоянно требовали максимального внимания с моей стороны. Безусловно, значительный интерес для Москвы представляло, насколько сильны антисоветские позиции Германии и Японии на этих переговорах. После начала войны Германии с СССР летом 1941 года наибольший интерес стал представлять вопрос, будет ли Япония предпринимать практические действия в соответствии с ее исходной позицией в начале переговоров о союзе с Германией. Найти ответ на этот вопрос было одной из важнейших задач, которые возникли во время моего пребывания в Японии, и в решении ее моя разведгруппа достигла выдающегося успеха.

3. Японо-китайский конфликт 1937 года. Японо-китайский конфликт явился еще одним непредвиденным событием, выдвинувшим перед нами задачу особой важности. Этот конфликт изменил принципиальную основу японо-китайских отношений и предоставил Японии монопольные права в Китае. Свершилось то, что прежде считалось великими державами невозможным. В результате новой ситуации в японо-китайских отношениях с совершенно новыми проблемами столкнулись не только Великобритания и Америка, но и Москва.

События ограничивались пределами Китая. Но в результате, в период развития конфликта, направление японской экспансионистской политики невозможно было быстро или легко повернуть на север.

Японо-китайский конфликт был очень важен для нас и с экономической точки зрения, потому что именно в это время были осуществлены планы японской военной экономики и поворот к развитию тяжелой промышленности. Наблюдение за переходом Японии к военной экономике было одной из задач, поставленных Москвой, и в результате японо-китайского конфликта мы получили прекрасный шанс для ее выполнения.

Позднее японо-китайский конфликт предоставил нам отличную возможность для детального выяснения способов развязывания войны Японией, структуры и путей укрепления военно-морского флота. Этот конфликт явился испытательным полигоном для развития японского вооружения и реорганизации ее армии, в связи с чем было достаточно легко следить за этими процессами. Помимо вышесказанного из-за этого конфликта коренным образом изменилась и советская политика в отношении Китая. Изменилась также обстановка и в самом Китае, который ранее в течение ряда лет был объектом моей работы. Вот таким образом японо-китайский конфликт и поставил перед нами особые проблемы.

4. Разрыв долгосрочных японских отношений с Великобританией и Америкой. Очевидно, что если бы японо-китайский конфликт вылился в полномасштабную войну, в результате или Великобритания и Америка полностью покорились бы Японии, или разразился бы очень серьезный кризис в отношениях между Японией и этими двумя странами. По прошествии нескольких месяцев после начала японо-китайского конфликта отчетливо прояснились изменения в обстановке. Неясным оставался только один вопрос: уступят ли Великобритания и Соединенные Штаты японской политике или же все-таки возникнет кризис в отношениях между обеими сторонами. В политике Великобритании просматривалась, как хорошо известно, тенденция поддержки Японии и, скорее, одобрения ее китайской политики. Однако после начала войны в Европе усилилась степень зависимости Великобритании от США и ей ничего не оставалось, как пересмотреть свою прояпонскую политику и следовать американскому дипломатическому курсу. Отношения Японии с Великобританией и США окончательно испортились, когда в дополнение к конфликту в Китае и политике германо-японского союза Япония взяла курс на экспансию в южном направлении. Великобритания, которая прежде была союзником Японии, и США, поддерживавшие этот союз, теперь стали противниками Японии.

Поскольку японо-китайский конфликт с самого начала содержал в себе отмеченные выше возможности развития обстановки, все внимательные дипломатические наблюдатели проявляли чрезвычайный интерес к отношениям между Японией, Великобританией и США. Дальнейшее развитие событий подтвердило, что я не зря занялся изучением этой проблемы.

5. Позиция Японии по отношению ко Второй мировой войне и к войне Германии с СССР. Теперь уже можно раскрыть характер и значение задачи, полученной мною в связи с этим. Разумеется, ее важность вполне очевидна, если подумать об усилиях, предпринятых Германией в течение последних двух с половиной лет по вовлечению Японии в войну. Непосредственно перед началом войны Германия стремилась заключить союз с Японией, направленный главным образом против Великобритании. В 1940 году Германия успешно сумела убедить Японию в необходимости подписания договора, направленного против Великобритании и США, В 1941 году она принимала все меры для вовлечения Японии в войну с Советским Союзом. Поэтому естественно, что отношение Японии ко Второй мировой войне очень интересовало Москву Нет также необходимости говорить, что после начала войны с Германией Советский Союз проявлял к позиции Японии чрезвычайный интерес. Ничто другое не имело такой непосредственной связи с выполнением моей важнейшей задачи — проблемы войны или мира между Японией и СССР — как отношение Японии к отмеченным выше двум мировым политическим событиям (Вторая мировая война и война Германии с СССР). Исходя из сказанного, можно понять, почему моя разведгруппа имела особую заинтересованность в этой проблеме и активно стремилась выполнить данную задачу. Во всяком случае, мы выполняли эти обязанности до октября 1941 года.

6. Общая мобилизация лета 1941 года. Задачи по этой проблеме частично затронуты в предыдущем разделе. Но так как в течение нескольких месяцев для моей разведгруппы это была проблема чрезвычайной важности, ее можно рассматривать как самостоятельную задачу. Получение достоверных сведений о масштабах и направленности (север или юг) мобилизации делало ясным, стремится или нет Япония к войне с СССР. Крупные масштабы мобилизации и отправка некоторых резервных частей на север сначала дали нам повод для беспокойства, но постепенно стало понятным, что эти действия не имеют главной целью СССР. Поэтому на вопрос, поставленный в пятом пункте, мы наконец-то смогли дать четкий ответ. Короче, можно было сделать вывод, что этим летом или осенью Япония не планирует нападения на СССР, или, выражаясь иначе, нападения не будет, по крайней мере, до весны будущего года.

После такого заключения перед нами непосредственно встала проблема крупного кризиса в японо-американских отношениях. В декабре этот кризис в конце концов вылился в войну, но мы смогли изучить только начальный его этап и были, к несчастью, лишены возможности завершить свою миссию".


Рихард Зорге в Японии


Зорге, как и в Китае, стремился снабжать Москву не только фактами о тех или иных событиях, происходивших как внутри Японии, так и в ее взаимоотношениях с другими странами, но и предоставлял аналитические отчеты о том, как все эти события могут повлиять на мировую политику и положение СССР. А за выяснение позиции Японии в случае начала советско-германской войны и за оценку вероятности возникновения японско-американской войны Зорге, как кажется, взялся еще до получения конкретных заданий из Москвы.

В своих показаниях Зорге также изложил "директивы Москвы, касающиеся специальных задач:

В течение многих лет пребывания в Японии я, в добавление к задачам, перечисленным в первой части, получи! множество директив из Москвы. Они передавались главным образом по радио, но иногда я получал их и с курьерской почтой. Директивы носили как общий, так и очень специальный характер. Общие директивы содержали инструкции по активизации разведывательной деятельности, требовали подбора более надежных источников информации и время от времени рекомендовали предпринимать различные меры предосторожности. Специальные директивы предписывали уточнить те или иные конкретные вопросы, например: существует ли на самом деле та или иная дивизия, где она дислоцируется, какие новые типы самолетов приняты на вооружение в японской армии, какие новые типы танков производятся. Иногда также присылались директивы по политическим вопросам. Например, однажды был получен запрос о возможности достижения взаимопонимания между Японией и США в вопросах, касающихся СССР. Однако я не получал новых заданий, выходящих за рамки обязанностей, определенных Москвой или выбранных мной самостоятельно. По крайней мере, я не помню сообщений, содержавших такие задания. Москва полностью доверяла политическому чутью и политической сознательности моей разведгруппы".

Как признавал Зорге, "в период с осени 1933-го по весну 1935 года говорить о реальном выполнении задач почти не приходилось. Это время мы провели в подготовительных работах в условиях очень трудной обстановки в Японии. Надо было организовать разведывательную группу и создать основу для разведывательной деятельности. Будучи иностранцами, мы должны были прежде всего хорошо узнать проблемы, ставшие объектом нашей миссии. Добиться точного понимания различных проблем, которыми мы обязаны были заниматься, сразу было почти невозможно. Даже для Мияги, который долго жил за границей, потребовалось определенное время для того, чтобы войти в курс японских проблем. Нам же, иностранцам, для этого был необходим гораздо больший срок. Начало действительной разведывательной деятельности пришлось на то время, когда я вернулся из своей короткой поездки в Москву летом — осенью 1935 года, а примерно с осени 1936 года группа стала сильной организацией и смогла выполнять свои функции. Предыдущий период следует рассматривать как время изучения ситуации в Японии и подготовки к реальной работе. Критиковать начальный период моего пребывания в Японии значит то же самое, что критиковать и результаты моей плодотворной деятельности. Это означает, что до 1936 года не могли бы быть достигнуты результаты такой же ценности".

Действительно, Зорге, да и другие члены группы из числа иностранцев, впервые оказавшиеся в Японии, не знающие японского языка, считающегося одним из самых сложных для изучения среди всех языков мира, и имеющие лишь очень поверхностное представление об японской культуре, истории, экономике и современной политической ситуации в стране, не могли квалифицированно собирать информацию, равно как и вербовать информаторов. Два года ушло на приобретение минимально необходимых знаний. Ведь для того, чтобы добывать информацию, надо понимать те проблемы, к которым она относится. Это понимание пришло только к лету 1935 года, и Зорге поспешил поделиться этим пониманием с Москвой, чтобы уточнить свои задачи.

По словам Зорге, "план состоял в том, чтобы поручить мне детально разобраться с обстановкой в Японии, непосредственно на месте тщательно изучить возможности разведывательных операций, затем при необходимости кратковременно вернуться в Москву и после этого окончательно решить вопрос о моей будущей деятельности. В московском центре считали работу в Японии чрезвычайно сложной, но важной, и поэтому рассматривали такой подготовительный этап как абсолютно необходимый".

Иностранцам работать в Японии было особенно трудно.

В стране в 30-е годы царила атмосфера ксенофобии и шпиономании. За европейцами по пятам ходили агенты тайной полиции. Коллега Зорге, немецкий журналист Фридрих Зибург, вспоминал: "В двух или трех поездках, предпринятых мной вместе с Зорге, нам пришлось иметь дело с прямо-таки несметным числом полицейских в форме и в штатском, ходивших за нами по пятам, проверявших наши документы и заводивших с нами разговоры… Нередко во время утреннего бритья в моем гостиничном номере появлялся довольно нечистоплотный молодой человек со множеством авторучек в нагрудном кармане; беспрерывно кланяясь и с почтительным шипением втягивая воздух, он представлялся полицейским агентом и выражал надежду, что я чувствую себя в Японии в полной безопасности. То же самое происходило со мной и во время экскурсий, в общественных парках и даже в храмах.

Эти молодые люди с их буквально кричащей "неприметностью" большей частью бывали совершенно удовлетворены, как только я вручал им свою визитную карточку с надписью на японском языке. Агент Кемпейтай, как правило, долго изучал визитку, словно какой-то особо важный документ, отвешивал очередной поклон и просил разрешения оставить ее у себя.

Вместе с Зорге я побывал также в городах Киото, Нара и Ямала, где мы осматривали священные храмы. В поездах к нам то и дело обращались какие-то люди, пользуясь несколькими фразами на ломаном английском или немецком языках, и просили у нас визитные карточки. На вокзале в Ямада нас обступила целая группа полицейских в форме; беспрерывно кланяясь и с почтительным шипением втягивая воздух, они записали наши биографические данные… Как-то раз один из полицейских даже попросил разрешения осмотреть наши авторучки. Позже я узнал, что японцы испытывают особый страх перед авторучками, ибо считают, что с их помощью шпионы производят фотосъемку или разного рода измерения. Постоянно велись также разговоры об инфракрасных лучах, с помощью которых якобы шпионы проделывали свои темные дела…"

Первым радистом Зорге в Японии стал Бруно Виндт, работавший под псевдонимом "Бернхардт". Родился он в 1895 году в Германии, в семье фабричного рабочего. Закончив техникум, работал электромехаником, затем, после призыва, служил радистом на военном корабле. В 1918 году Бруно стал членом "Союза Спартака", а затем коммунистом. В 20-е годы он состоял в "Боевом союзе красных фронтовиков" и готовил радистов для компартии. Виндт был завербован Разведупром в 1932 году. А в 1933 году, после окончания разведывательных курсов в СССР, Бруно направили радистом в группу "Рамзай".

В "Тюремных записках" Зорге так охарактеризовал его: "Мой первый радист Бернхардт работал со мной с 1933 по 1935 год. Его положение было таким же, как и Клаузена. Как и Клаузен, он состоял членом Германской коммунистической партии и обучался в московской радиошколе. Как и Клаузена, его направило ко мне Четвертое управление Красной Армии…

Примерно в конце 1933 года Бернхардт с женой прибыли в Японию. Бернхардт должен был работать в качестве моего радиста. Он развернул одну радиостанцию у себя дома в Иокогаме, другую — в доме Вукелича в Токио. Однако с технической точки зрения его работа была крайне неудовлетворительной, поэтому я мог передавать только очень короткие сообщения и делать это очень редко. И не только поэтому. Бернхардт совершенно растерялся от невозможности защитить обе станции от пеленгации. Когда в Японию приехал Клаузен, положение изменилось. Его способности и энтузиазм в отношении работы поистине не знали границ. При Бернхардте я должен был сам шифровать тексты, в связи с чем это отнимало у меня изрядное количество времени. Но после прибытия Клаузена я с разрешения Москвы обучил его шифру и поручил ему шифровальную работу. По прежним установкам обязанность шифровки возлагалась только на руководителя группы, однако Клаузен был настолько надежным человеком, что разрешение из Москвы было получено беспрепятственно.

Для полной гарантии постоянной радиосвязи Клаузен развернул как можно больше радиостанций. Иной раз он мог вести передачи из четырех различных мест. Обычно в основном он обеспечивал связь по крайней мере из трех точек. Это были дома Клаузена и первой жены Вукелича. Когда Штайн находился в Токио, его квартира тоже использовалась для радиосвязи. Насколько я помню, Клаузен однажды пытался развернуть радиостанцию и у меня в доме, но у него ничего не получилось, и мы решили использовать этот вариант в крайнем случае, если у нас больше не будет выбора".

Вскоре после своей легализации в Шанхае радистка шанхайской резидентуры Рене Марсо (впоследствии Элли Бронина, жена резидента) получила приказ съездить в Токио и разобраться, что такое происходит с передатчиком "Рамзая". Рация была неисправна, и радист никак не мог ее починить, хотя в принципе должен был уметь это делать. Рене, закончившая радиошколу, тоже могла не только починить передатчик, но даже изготовить его. Она с немалым риском добралась до Токио, пришла на квартиру, включила рацию и выяснила, что она вполне исправна. Оказалось, что радист просто боялся выходить в эфир. Тогда Зорге попросил заменить Бернхардта на кого-нибудь знакомого по Шанхаю, в первую очередь на Клаузена.

Тем не менее Виндту после Токио еще удалось побывать в Испании, где его следы теряются. Там он работал радио-инструктором Разведупра, причем вопрос о его командировке решался на самом высоком уровне. Об этом свидетельствуют записка Ворошилова Сталину о назначении военным советником в испанскую республиканскую армию В.Е. Горева и "для обеспечения связи" Виндта, и справка С.П. Урицкого о Виндте: "Родился в 1895 г. До революции был матросом германского военного флота. С 1918 г. член германской компартии. Работал радистом на судах германского торгового флота. С 1929 г. на радиоразведывательной работе в РККА. В течение двух лет осуществлял бесперебойную нелегальную связь Токио — Москва. В настоящее время радиоинструктор Разведывательного управления РККА".

Вскоре после прибытия Зорге в Токио, в конце 1933 года, радист Виндт познакомил его с журналистом Бранко Вукеличем, корреспондентом парижского журнала "Ла Вю" и белградской газеты "Политика" и агентом Коминтерна. Уже после прибытия в Японию Вукелич также стал корреспондентом агентства "Гавас".

Хорват Бруно Вукелич родился в Осиеке в 1904 году. Его отец Миливой был хорватом и служил в австро-венгерской армии, а мать Вилма была из семьи, имевшей немецкие или еврейские корни. В Загребе Бранко поступил в высшую школу, но был вынужден переехать в Париж из-за коммунистических убеждений и участие в движении за независимость Хорватии. Там Вукелич закончил Сорбоннский университет по специальности в области права и восстановил контакты с коммунистами. В 1932 году он вступает во французскую компартию, и в марте того же года некая "Ольга" привлекает его к работе на советскую военную разведку. Вообще-то псевдоним — вещь загадочная, но под кличкой "Ольга" во Франции работала скандально известная баронесса Лидия Сталь. Должно быть, за "блестящую" манеру Бранко присвоили псевдоним "Жиголо".

В феврале 1933 года Вукелич прибыл в Токио, а в конце года установил связь с Зорге. Поначалу Рихард не пришел в восторг от нового сотрудника. В письме Центру от 7 января 1934 года он писал: ""Жиголо", к сожалению, очень большая загвоздка. Он очень мягкий, слабосильный, интеллигентный, без какого-либо твердого стержня. Его единственное значение состоит в том, что мы его квартиру, которую мы ему достали, начинаем использовать как мастерскую. Так что он в будущем может быть для нас полезен лишь как хозяин резервной мастерской". Вукелич стал фотографом группы, переснимал документы на микропленку для дальнейшей передачи их в Центр. Сначала он общался непосредственно с Зорге, а потом — вероятно, с началом Второй мировой войны, когда немцу стало неприлично общаться с французом, посредником между ними сделался Мияги.

Брак между Бранко и его первой женой датчанкой Эдит Олсон, преподавательницей гимнастики, заключенный в 1930 году в Париже, был расторгнут из-за ряда скандалов, после чего он женился на своей японской переводчице Йошико Ямасаки. Зорге не одобрял, что этот брак был заключен без его ведома, но в конце концов выделил датской жене сумму денег, достаточную для ее отъезда в Европу. Он дал ей 5000 долларов из средств группы и еще тысячу долларов добавил от себя. И скорее Йошико стала его любовницей. Бурный роман продолжался три месяца. Вукелич ничего не подозревал, тем более что все ночи девушка проводила с ним. Зорге не думал о том риске, который возникнет, если Бранко узнает, что шеф наставляет ему рога. Японские власти установили, что кроме двух жен в разных частях света у него было по крайней мере сорок женщин, с которыми он поддерживал отношения только в одном Токио.

Эдит же покинула Японию очень вовремя — в сентябре 1941 года, как раз перед арестом группы Зорге.

У Бранко Вукелича были две обязанности: он был фотографом группы и, кроме того, собирал информацию. Именно он подготовил множество микрофильмов, тайно вывезенных из Японии. От своих коллег он очень многое узнавал о ситуации в Индокитае, равно как и о реакции Франции на оккупацию Японией ее владений. Иностранные корреспонденты охотно делились с Вукеличем новостями.

Зорге так охарактеризовал источники информации Вукелича в "Тюремных записках": "У Вукелича было две задачи. Одна касалась технической стороны нашей деятельности, другая заключалась в сборе информации.

Самым важным источником его сведений было информационное агентство "Домэй". По работе он бывал там каждый день и поэтому мог легко заполучить разнообразную информацию, как опубликованную, так и неопубликованную. Кроме того, он мог узнавать скрытые политические нюансы непосредственно в агентстве "Домой" и его отделах. Информация, получаемая оттуда, была чисто политической, а некоторая просто отражала политическую атмосферу. Поэтому в принципе важной информации оттуда не поступало, но она была значимой и интересной как дополнение к огромному количеству сведений, полученных моей группой по другим каналам. Это впечатление особенно укрепилось после докладов Вукелича об атмосфере и агентстве в связи со Второй мировой войной и настроениях, связанных с развязыванием войны Германии с СССР. Агентство "Домой" совершенно не было прогерманским, и такая позиция отражала чувства большинства японцев.

Вукелич часто мог получать сведения, которые были широко известны в "Домой", но из-за цензуры обычно не публиковались. Благодаря этому мы могли изучать политическую обстановку в Японии и знать позицию правительства. Он также общался с французами из отделения агентства "ГАВАС" и получал от них различные отрывочные сведения. Благодаря этому он мог узнавать позицию своих друзей-французов после падения Франции по отношению к Германии и политику Японии по отношению к Индокитаю и южным странам. Однако это были скорее материалы, отражающие общую атмосферу событий, чем достоверная информация.

Отделение агентства "ГАВАС" имело контакты с французским посольством, и Вукелич при случае лично бывал там, в связи с чем нас очень интересовали текущие сведения и капитальная информация, которые он там добывал. Вукелич также несколько раз встречался с военным атташе французского посольства, однако информация, полученная по этому каналу, не была особо важной.

В качестве корреспондента информационного агентства "ГАВАС" Вукелич, с разрешения японских военных властей, смог совершить поездку на Халхин-Гол, и нечего говорить, что благодаря этому случаю он собрал информацию для нас.

В последнее время он получал много информации от иностранных, особенно американских, журналистов, среди которой были очень интересные сведения, связанные большей частью с дипломатической политикой. Например, из представленной им информации наиболее важной была речь посла США Грю в 1941 году. В последнее время он, пожалуй, еще более сблизился с американскими журналистами".

Между 14 и 18 декабря 1933 года в англоязычной газете "Джапанез Эдвертайзер" появилось объявление о покупке японских гравюр XIX века "укуие-е". На объявление откликнулся молодой японский художник Мияги Йотоку, недавно прибывший на родину из США. Он был агентом Коминтерна и таким образом вошел в связь с мнимым покупателем — Вукеличем. При встрече в офисе рекламного агентства они в лучших шпионских традициях обменялись половинками одной и той же долларовой купюры. А через несколько часов Мияги уже был представлен Зорге.

Родившийся в 1903 году на Окинаве, Мияги жил в Америке с 1919 года. Он прошел курс обучения в художественных школах Сан-Франциско и Сан-Диего, которые закончил в 1925 году, а в 1927 году женился на Тиё Ямаки. Вместе с друзьями он владел рестораном "Сова" в Лос-Анджелесе. В 1929 (по другим данным — в 1931) году Мияги вступил в Американскую коммунистическую партию. Тогда же он установил связь с советской разведкой, а ранее входил в японские коммунистические кружки.

Картины Мияги пользовались популярностью. Доходы от их продажи шли на расходы группы "Рамзая". Что было еще важнее, Мияги пользовался популярностью у японских военных, охотно заказывавших ему свои портреты. В беседах с заказчиками художник добывал информацию о состоянии армии и флота, в частности о топографических работах на китайско-монгольской границе под Халхин-Голом и о предстоящих в конце 1941 года действиях японского флота в направлении Южных морей.

С 25 июля по 16 августа 1935 года Рихард Зорге находился в Москве. Это поездка, как мы помним, была запланирована заранее. Он поставил вопрос о приезде к нему высококвалифицированного радиста Клаузена, с которым он работал в Шанхае. Руководство ГРУ согласилось удовлетворить его просьбу и вызвало Макса в Москву.

Айно Куусинен, жена Отто Куусинена и советский нелегал в Японии по линии Разведупра в одно время с Зорге, вспоминала позднее о том, что ей рассказывал Нииро Виртанен, такой же, как и она сама, нелегал Разведупра. В 1935 году в Москве Нииро встретился с Рихардом, они вместе поужинали. Айно писала в мемуарах: "Виртанен рассказал о своей случайной встрече в августе в Москве с Зорге. Они вместе провели весёлый вечер в ресторане гостиницы "Большая Московская". Зорге, как обычно, много выпил и в пьяном виде прямо говорил о своём сложном положении. Ему надоело работать на русскую разведку, но нет возможности отказаться и начать жизнь снопа. Он чувствовал, что в СССР он в опасности, но знал, что Германия для него закрыта, там он сразу будет арестован гестапо. Оставалось вернуться в Японию, хотя он и предвидел, что работать ему там оставалось недолго".

Коммунизм сталинского образца Зорге определенно не нравился, но национал-социализм Гитлера казался еще хуже.

Айно Куусинен так описала свою первую встречу с Зорге в Токио в январе 1935 года: "В начале января 1935 года, в точно назначенное время я сидела в фойе "Империала". В дверях появился мужчина и едва заметно мне кивнул. Я сразу узнала доктора Рихарда Зорге, с которым познакомилась ещё десять лет назад, когда он работал в немецком секторе Коминтерна. Тогда, вскоре после своего приезда из Германии, они с женой бывали в гостях у нас с Отто. Вот, значит, кто будет связным между мною и генералом Берзином!

Я ещё немного посидела, потом вышла на улицу, где меня в такси ждал Зорге. Разговор наш был короток. Я сообщила, что собираюсь переехать, он знал, что я — "Ингрид", но понятия не имел о моём задании. Он не имел полномочий ни приказывать мне, ни давать инструкций, но вся связь между мною и четвёртым управлением должна была идти через него. Зорге предложил встретиться через неделю в одном из баров…


Айно Куусинен в 1965 г.


Это была низкопробная немецкая пивнушка, и я попеняла Зорге на то, что он заставил идти в такое отвратительное место женщину, до того жившую в отеле "Империал". Зорге на мои слова не обратил внимания, сказал, что скоро собирается в Москву, туда и обратно поедет через США. Когда вернётся, не знал, потому дал мне денег на целый год".

Тут можно усомниться, что Айно ("Ингрид") не находилась в подчинении у Зорге. Ведь он не только получал от нее информацию, но и давал ей деньги, да еще на целый год. К тому же у нее не было никакой возможности скрыть от резидента суть своего задания. Ведь ее сообщения в Центр все равно должен был шифровать Зорге.

Надо сказать, что Айно, отозванная из Японии в конце 1937 года, была арестована, провела девять лет в тюрьмах и лагерях. Затем — освобождение уже после войны и вскоре — повторный арест и ссылка, окончательное освобождение в 1955 году и возвращение в Финляндию в 1965-м.

Кстати сказать, по части пристрастия к выпивке и женщинам в Коминтерне с Зорге было кому посоревноваться. По свидетельству Айно Куусинен, "ставший в 1935 году генеральным секретарем Исполкома Коминтерна Георгий Димитров работал в различных отделах Коминтерна, но всякий раз его приходилось смещать: его интересовали только выпивка и женщины. Когда возмущение и жалобы достигали предела, его куда-нибудь переводили. В Коминтерне попросту отказывались с ним работать, и его отправили в другое здание, в Крестинтерн, к старику Мещерякову. Однажды в кабинет Отто (я была там) ворвался Мещеряков: "Товарищ Куусинен, нужно поговорить! Заберите Димитрова! Он ничего в нашей работе не понимает, знает только пить и соблазнять наших девушек. Я не начальник отдела, пока он там! Пожалуйста, заберите его от меня!" Отто обещал что-нибудь придумать, а когда Мещеряков ушел, он сказал мне, смеясь: "Никто не хочет связываться с Димитровым. Куда его деть? Лучше, наверное, отправить обратно на Балканы". И отправили". Потом Димитрова, в отличие от Зорге, после оправдания на Лейпцигском процессе (по свидетельству Айно, блестящую речь плохо говорившего по-немецки Димитрова на процессе написал Отто Куусинен), благополучно вытащили в СССР и сделали номинальным главой Коминтерна, а в конце войны — главой коммунистического правительства Болгарии. Правда, водка Димитрова до добра не довела — 2 июля 1949 года он умер в Барвихе от цирроза печени в возрасте 67 лет.

Судьба Айно Куусинен (Туртиайнен) показывает, какой могла бы быть судьба Зорге, если бы он подчинился приказу и покинул Японию в конце 1937 или в 1938 года. Его почти наверняка арестовали бы и либо расстреляли, либо отправили в лагерь. В последнем случае, правда, у него появился бы шанс пережить войну и дожить до освобождения, реабилитации и, может быть, даже до мемуаров. Но в этом случае он никогда не стал бы самым знаменитым разведчиком в мире, а стоял бы в ряду десятков советских резидентов-нелегалов, прошедших ГУЛАГ. Ведь наиболее ценную информацию группа Зорге передала как раз в конце 30-х — начале 40-х годов. И, конечно же, если бы Зорге отозвали не позднее 38-го, японская полиция никак не смогла бы арестовать его в 41-м. И тогда не было бы обширных показаний и записок Зорге, которые, будучи после войны опубликованы американцами, создали "Рамзаю" посмертную всемирную славу.

Во время визита в Москву возникли неожиданные сложности. Клаузенам, и особенно Анне, не хотелось покидать спокойный дом в Красном Куте в Республике немцев Поволжья. Как вспоминал Макс, который работал трактористом, "обжились, обзавелись хозяйством. А тут пришло письмо из Москвы. Срочный вызов. Представьте себе мое положение: хорошая работа, хороший коллектив, и надо все бросить. Не поеду, решил я. Но меня все же заставили. Через неделю пришла телеграмма: "Немедленно вернуться в Москву", напомнили, что я являюсь бойцом РККА".

"С детства, — утверждал Макс Клаузен в своих показаниях, — я не слышал о Японии ничего, кроме дурного… И потому радостно согласился отправиться туда, чтобы работать на Зорге". Чувствуется, что работать под руководством Зорге ему нравилось. В сентябре 1935 года Макс попрощался с Анной, с которой потом встретился в Шанхае, и отбыл, снабженный тремя паспортами на три разных имени. Один паспорт был канадским, другой — итальянским, а третий — германским.

"В штаб-квартире (4-го Управления) имеются тысячи паспортов разных стран, — сообщал Клаузен, описывая свою поездку. — И все подлинные. Лишь имена и фотографии фальшивые. Перед отъездом я получил инструкции относительно использования паспортов и 1800 долларов в валюте США… В Стокгольме я приобрел сертификат моряка и отправился в Нью-Йорк на борту "Бостона". Прибыв на место, я восстановил свой собственный германский паспорт в германском консульстве и зарегистрировался в Линкольн-отеле, как мне и велено было сделать. Туда мне позвонил человек, который представился как "Джонс"".

Вот как ехал в Токио в 1935 году Макс Клаузен. Из Ленинграда он отправился в Хельсинки, оттуда — самолетом в Амстердам и, через Бельгию, в Париж. Там он поселился в гостинице, где прожил четыре дня. Уже расплатившись, но еще находясь в номере, он сжег свой паспорт и достал из тайника в чемодане другой, на фамилию Дительмана, с которым отправился в Вену, где встретился в курьером, вручившим ему документы на его подлинное имя, с которыми он отправился в Нью-Йорк. Там Макс получил еще один комплект документов, которые и понес в немецкое консульство, объяснив консулу, что он живет в Бостоне, прибыл туда из Гамбурга, а теперь собирается в Китай, и ему нужен новый паспорт. И лишь получив подлинные немецкие документы, в которых не было следов его пребывания в Советском Союзе, Макс отправился в Токио.

Клаузена спросили, нужны ли ему деньги. Он ответил отрицательно. 28 ноября он прибыл в Иокогаму на борту парохода "Татсута Мару". И хотя он сразу намеревался отправиться в Шанхай за Анной Валлениус, однако денег у него не хватило — в дороге он поиздержался. Лишь восемь месяцев спустя он поехал в Шанхай, где вторично женился на Анне и вернулся с ней в Японию.

В Токио Анна естественным образом вошла в немецкую колонию, завела знакомства с женщинами, что тоже было небесполезным. Впоследствии она вспоминала: "Не чуждаясь немецкого общества внешне, мы стали его членами. Я завела знакомства с немецкими женщинами. Они часто устраивали различные благотворительные мероприятия в пользу немецких солдат. Я вынуждена была принимать в этом участие, и это дало очень много для упрочения нашей легализации. Меня принимали за постоянную немку. Как-то председательница немецкого женского общества фрау Эгер спросила меня, почему я не имею детей, и посоветовала обзавестись ими, так как "нашей стране" нужны дети, они будут иметь счастливое будущее. Это подтвердило лишний раз, что они считали меня своей".

Надо отметить, что до 1933 года потребности советской разведки в документах обеспечивали нелегальные мастерские компартии Германии, так называемый "Пасс-аппарат", где работали лучшие в Европе мастера по изготовлению фальшивых документов.

Нелегал снабжался полным комплектом документов, где по возможности учитывались все жизненные обстоятельства того персонажа, в которого он должен был превратиться. О тонкостях ремесла изготовителя фальшивых документов вспоминал Ганс Рейнерс, бывший эксперт по паспортам и другим личным документам Коминтерна:

"Мы, конечно, располагаем бланком германского паспорта и хотим заполнить его для господина Мюллера из Мюнхена. Но мы должны иметь в виду, что Мюллер в один прекрасный день может появиться в Мюнхене, и его документы будут тщательно проверены полицией. Какие чернила применяются в Мюнхене для паспортов? Как фамилия офицера, который подписывает паспорта? Мы даем указания нашему агенту в Мюнхене узнать это и получаем от него подпись Шмидта, шефа полиции, а это отнюдь не простая операция. Теперь надо узнать время подписания, а это новая головоломка, мы должны знать, что господин Шмидт не был в отпуске или болен, когда им был "подписан" паспорт. Кроме того, в некоторых странах полицейская печать подтверждается штампом об оплате пошлины, значит, надо подделать и этот штамп. Штампы время от времени меняются. Поэтому требуется громадная коллекция штампов сотен городов и поселков.

Когда эти операции закончены, работа по изготовлению паспорта только начинается, самая трудная часть еще впереди. Мюллер не может так просто появиться в обществе, снабженный только паспортом, он должен иметь документы, которые косвенно подтверждают его личность: свидетельство о рождении, записи о службе, книжка социального страхования и т. д. Это целая коллекция документов, и, чтобы она была полной, человек, выдающий ее, должен быть историком, географом и знатоком полицейских привычек.

Если свидетельство о рождении должно подтверждать, что господин Мюллер родился в Ульме в 1907 году. "Пасс-аппарату" необходимо выяснить, какая форма применялась в атом городе сорок или пятьдесят лет назад, какие нотариальные термины использовались в то время, какие имена были популярны, а какие — нет. Имя И вар звучало бы странно для города Ульма, а имя Зепп казалось бы странным в Гамбурге или Копенгагене. Наконец, возникал вопрос с печатями. Какими они были в тех местах в то время? Был ли там на гербе лев, медведь или орел? Требовалось знание геральдики, и целые тома, посвященные этому вопросу, стояли на полках.

Когда набор документов был готов, возникала еще одна проблема. Если Ивар Мюллер будет пересекать первую границу, его паспорт не должен выглядеть новым. Если в нем будут проставлены многие визы, которые свидетельствуют о том, что путешественник проверен и перепроверен, полиция не обратит внимания на то, что ей предъявляют свежеиспеченный документ. Вот почему "Пасс-аппарат" проставлял многие фальшивые визы и пограничные штампы на паспорт. Маршрут должен быть хорошо продуман и соответствовать той легенде, которой снабдили нелегала".

"Пасс-аппарат" имел шесть тайных мастерских и в 1927–1932 годах, когда его деятельность достигла пика, ежегодно изготовлял около 400 комплектов документов, а его отделения были разбросаны по всей Европе. Но после прихода Гитлера к власти у советской разведки и Коминтерна начались большие проблемы с паспортами, так как деятельность "Пасс-аппарата" была парализована и его мастера вынуждены были покинуть Германию.

Если Зорге в 1933 году выехал из Союза и добрался до Японии благополучно, то уже Макса Клаузена на пути поджидали трудности. Первый паспорт, с которым ему предстояло выехать из СССР, был изготовлен неправильно, и Макса "завернули" в Одессе, так что пришлось ехать через Ленинград, и выбрался из страны он лишь со второй попытки. В Нью-Йорке тоже произошла накладка, уже с другим документом. Поэтому он не рискнул въехать в Японию с поддельными документами, а предпочел получить подлинный германский паспорт.

Айно Куусинен вспоминала, как встретилась с Клаузеном в Японии в конце 1935 года: "До ноября меня никто не беспокоил, и мне удалось познакомиться со многими журналистами и людьми из высоких правительственных кругов. Но потом вдруг произошло нечто странное. Ко мне домой пришла незнакомая блондинка и сообщила по-немецки, что "наш общий друг доктор" велел мне срочно ехать в Москву, но до этого повидаться с ним. В тот же вечер я должна была встретиться с мужчиной, говорящим по-немецки, в цветочном магазине на площади Роппонги, и он отведёт меня к доктору. Женщина сказала также, что я должна срочно подготовиться к поездке в Москву и ехать кратчайшим путём.

Это было выше моего понимания! Разве мне не было сказано, что я пробуду в Японии несколько лет? Отчего же вдруг эти перемены, именно сейчас, когда мне удалось завязать много ценных знакомств? Как же я объясню свой внезапный отъезд знакомым?

Вечером я послушно пошла в цветочный магазин, купила два цветка. Там меня ждал толстый немец. Он не представился, и я не стала спрашивать его имени. Мы взяли такси и приехали в скромную двухкомнатную квартиру Зорге. Он подтвердил сообщение, но причины вызова не знал. Я должна ехать через Сибирь, в Москве остановиться в гостинице "Метрополь", там меня найдут. Затем он попросил передать в Москве несколько сообщений и дал денег на дорогу.

Толстый немец был главным помощником и радистом Зорге (позже я узнала, что его звали Макс Клаузен). Он просил меня сказать в Москве, что может открыть в Иокогаме магазин радиотехники и электротоваров — это будет прекрасная ширма и, кроме того, даст Клаузену средства к существованию. Для открытия предприятия нужно двадцать тысяч долларов.

Первым заданием Клаузена в Токио было встретиться с Зорге и снять для себя легальную квартиру. Место для встречи было заранее обговорено — вечер любого вторника в баре "Голубая лента", однако уже на следующий день после того, как Клаузен оказался в Токио, он совершенно случайно столкнулся с Зорге в немецком клубе. Оба сделали вид, что никогда раньше не встречались, и заново прошли через все формальности представления друг другу.

Несколько более трудным оказалось для Клаузена устроить себе "крышу". Он не был журналистом и не мог выступать в таком качестве. Он попытался было заняться экспортноимпортным бизнесом, но прогорел. И попытался снова. На этот раз компания "М. Клаузен Shokai" (Shokai — "компания" по-японски) с офисом в КараСумори Билдин, Shiba-Ku, Токио, добилась успеха.

"Клаузен Shokai" производила и продавала печатные станки для светокопировальных работ и флуоресцентные пластины — печатные формы гальванопластики. Среди его покупателей были и несколько крупнейших японских фирм, а также военные заводы, японская армия и японский ВМФ. Станки, которые Клаузен производил согласно имперским спецификациям, воспроизводили также и те самые светокопии, которые воровали агенты Зорге. В течение пяти лет после начала деятельности, "Клаузен Shokai" уже могла быть преобразована в акционерное общество с капиталом в 100 тысяч йен, из которых 85 тысяч были личной собственностью Клаузена. Он открыт филиал в Мукдене с уставным капиталом в 20 тысяч йен, что дало ему не только дополнительный законный доход, но и отличный предлог для получения банковских переводов из Нью-Йорка, Шанхая или Сан-Франциско, поскольку Клаузен совершал торговые операции за границей, а это служило превосходным прикрытием для финансовых переводов, поступающих из-за рубежа в адрес организации Зорге.

Анна Клаузен совершила четыре поездки одна, переправив свыше тридцати роликов микропленки. По возвращении ей выдали пять тысяч долларов, которые она депонировала на счет "компании" мужа. Но к досаде и раздражению Клаузена, вернулась она, нагруженная дорогими платьями и драгоценностями, которые накупила для себя на деньги "Клаузен Shokai".

В 1938 году, в самый разгар японо-китайской войны, Анна везла из Токио в Шанхай фотокопии — около тысячи страниц документов. Это был самый пик "фотографической" активности Зорге, после чего в связи с усилением мер безопасности в германском посольстве он уже был лишен возможности фотографировать документы и вынужден был запоминать их содержание. На этот раз Вукелич изготовил тридцать узкоформатных фотопленок, около метра длиной каждая. Анна прибинтовала туго скрученные пленки к телу.

Она вспоминала, сколь драматичной оказалась эта поездка: "В то время поездки в Шанхай, к ходе которых использовались фактически транспортные коммуникации военного снабжения, чрезвычайно сильно ограничивались. И каждый, кому удавалось получить билет на пароход, мог в любую минуту подвергнуться проверке. К тому же кругом было полно японских военных. В этих условиях в течение всей поездки я не могла позволить себе даже ослабить повязки на моем теле: нельзя было вызвать ни малейших подозрений ни у кого — даже у англичанки из моей каюты. Неприятные ощущения от сдавливающих тело повязок становились со временем все сильнее. Бедра распухли, при каждом шаге я готова была кричать от боли.

После нескольких дней этого путешествия, наполненных тревогой и страданиями, когда до Шанхая оставалось уже совсем немного, из судовых громкоговорителей вдруг прогремело сообщение, сделанное поочередно на нескольких языках: "Всех пассажиров просят пройти в зеленый салон!" Наш багаж японские таможенники незадолго до этого уже тщательно проверили прямо в каютах. Можно было, однако, не сомневаться, что в случае возникновения подозрений проверка проводилась повторно в отсутствие пассажира.

Пленки по-прежнему были со мной. Пришлось идти с ними на проверку. Вскоре в салоне собралось около двухсот пассажиров, и все двери его закрыли, Я чувствовала себя как мышь, угодившая в мышеловку. Удары сердца гулко отдавались в висках. Но именно сейчас важно было сохранить хладнокровие. Одна из дверей открылась, за ней виднелся проход, ведущий к леерному ограждению. Перед ней, образовав живой коридор, встали двенадцать полицейских — шесть мужчин и шесть женщин. Еще никогда мне не приходилось видеть такого унизительного досмотра. Мужчины-полицейские проверяли мужчин, женщины — женщин. Со скрупулезной тщательностью досматривалось все: от дамских сумочек и жилетных карманов до обуви, которую полицейские заставляли снимать. Японские полицейские ощупывали каждый шов на костюмах и юбках, простукивали подметки обуви и прикладывали подметки к уху, сгибая их — не раздастся ли подозрительное потрескивание. Женщины в полицейской форме ощупывали груди, бока и бедра пассажирок. Протесты какой-то увешанной драгоценностями англичанки были грубо оборваны ссылкой на законы военного времени.

Контроль, естественно, тянулся очень долго. Мне казалось, что меня поджаривают на медленном огне. Оставался единственный выход: в тот момент, когда настанет моя очередь, с разбегу прорваться сквозь заслон полицейских и броситься через леера в море! Попади я в лапы полиции — пыток не миновать; потом либо обезглавят самурайским мечом, либо повесят. Неужели труды Бранко, усилия всей нашей группы пропадут даром? Не теряя из виду дверь, я изо всех сил прижалась спиной к стене, чтобы как следует оттолкнуться… Моя очередь неотвратимо приближалась, но я не имела права ничем выдать волнения. Думаю, что тот, кому не доводилось пережить подобное, не может прочувствовать все это до конца!

Наконец, в салоне осталось только четверо пассажиров. И вдруг произошло невероятное: японцы внезапно прекратили досмотр. Вероятно, они не рассчитали время, так как пароход уже причаливал. Я чувствовала себя словно родившейся заново, со всей быстротой, на которую были способны подкашивающиеся ноги, побежала за моим багажом, на всякий случай взяла за руку ребенка, принадлежавшего англичанке с увесистыми чемоданами в руках, и как можно быстрее и незаметнее покинула японское судно, а затем и порт. Материалы я передала связному только на следующий день, поколесив предварительно в нескольких такси по городу, чтобы оторваться от возможного преследования и убедившись, что за связным тоже нет "хвоста".

Вновь и вновь я спрашивала себя: неужели мне только повезло? Или "помог" мой германский паспорт? А может, за мной уже следили? А что, если японская полиция рассчитывала с моей помощью напасть на след наших связных в Шанхае?.. Но времени на размышления не оставалось, так как вскоре предстояло отправиться назад в Токио и опять везти с собой немало сведений, письменные материалы из Центра, а также пачки денег, необходимых для финансирования нашей деятельности: последние, правда, были вне подозрений…"

В 1935 году, когда начальник ИНО НКВД Артузов был назначен заместителем начальника Четвертого управления, с ним вместе в Разведупр пришла группа чекистов. В команде Артузова был и Борис Гудзь, который стал куратором группы "Рамзай". Уже в наше время в одном из своих интервью он сказал:

— Когда я познакомился с легендой "Рамзая", то был просто поражен ее непродуманностью. В 20-е годы в Германии Зорге был партийным функционером-антифашистом. Он редактировал газеты, писал статьи, выступал на различных собраниях и, конечно, не мог не попасть под подозрение полиции. Потом в качестве корреспондента немецкой газеты отправился в Шанхай, где работал два года…


Артур Артузов


Затем некоторое время жил в Москве. Отсюда его направили работать в Токио корреспондентом. По нашему мнению, это было грубейшее нарушение конспирации. Когда мы проводили подобные операции, то продумывали всю легенду до мельчайших подробностей…

Карин и Артузов тоже считали, что "Рамзай" висит на волоске и его разоблачение — лишь вопрос времени".

Однако подобная оценка представляется слишком уж пессимистичной. Разумеется, было бы безумием делать Зорге резидентом-нелегалом в Германии, где в отдельных землях его знала если не каждая собака, то, по крайней мере, достаточно большое число людей, и причем знали в качестве видного коммунистического функционера. Но в Японии германская колония была невелика по численности, и вероятность, что Зорге встретится с кем-то, кто помнил бы его коммунистическое прошлое, была ничтожно мала. Пребывание в Шанхае в качестве корреспондента "Франкфуртер Альгемайне Цайтунг" скорее играло на его легенду. О его же разведывательной деятельности в Шанхае мало кто знал. Ничего удивительного не было в том, что из Шанхая редакция перебросила корреспондента в Токио, тем более с учетом продолжавшегося сближения Германии и Японии. Да и провалился в конечном счете Зорге не из-за собственной биографии, достаточно рискованной для нелегала, а из-за провала своих сотрудников, у которых вскрылось их коммунистическое прошлое.

Айно Куусинен вспоминала, что в начале 1936 года, перед возвращением в Японию, московские начальники не очень почтительно отзывались о Зорге: "Урицкий посоветовал продолжить занятия японским, завязать новые знакомства. Зорге, которым Урицкий был недоволен, я должна избегать. Когда я сказала, что помощник Зорге просит двадцать тысяч долларов, чтобы открыть магазин, генерал сердито воскликнул:

— Эти жулики только и знают, что пьют и транжирят деньги! Не получат ни копейки!"

Вскоре после возвращения Зорге из поездки в Москву, аппарат подобрал ему еще одного члена группы — Гюнтера, позднее ставшего натурализованным британским подданным, а в прошлом являвшимся московским корреспондентом "Берлинер тагеблат". Кроме того, в Токио он был представителем британской "Файненшл ньюс".

В 1942 году Штайн принял приглашение американского Института тихоокеанских отношений стать его корреспондентом в Чунцине. Это и спасло его от провала вместе с группой Зорге. Он написал много статей и книг. В 1944 году он оказался одним из шести корреспондентов, допущенных в столицу красного Китая — Янань. После войны Штайн много ездил по США, пропагандируя идею о том, что по своей ориентации китайские коммунисты — настоящие антисталинисты. Когда в 1949 году в докладе армейской разведки США он был назван "советским агентом", Штайн спешно покинул страну. 14 ноября 1950 года он был арестован во Франции по обвинению в шпионаже и выслан из страны.

По словам Зорге, "Штайн был близко знаком с послом Дирксеном, которого знал еще с Москвы. Посол считал его умным человеком и значительной персоной. Кроме того, для нашей работы ценным было то, что у него как представителя британской газеты были связи с послом Великобритании". Он был близко знаком с британским торговым атташе и несколько раз беседовал с послом и военно-морским атташе. Некоторые источники утверждают, будто Штайн был на дружеской ноге с английским послом, сором Джорджем Сэнсомом. Кроме тот, Штайн был экономистом, и его умение разбираться в финансовой стороне дела было большим подспорьем для Зорге. Кроме того, информация дипломатического характера, весьма интересовавшая русских, часто попадала в руки Штайна. Он также служил и в качестве курьера, доставляя микрофильмы в Шанхай.

В "Тюремных записках" Зорге характеризовал Штайна так: "Штайн был самым активным образом связан с работой моей группы. С учетом его идеологических установок и личных качеств можно сказать, что это был подходящий человек для моей группы. Я сообщил в Москву о том, что пока он оставался в Японии, его неплохо бы привлечь в состав моей группы. Однако разрешения на это не последовало".

В качестве курьеров выступали не только члены группы, но и специально присланные из Москвы люди. "У нас было впечатление, что люди, с которыми мы неоднократно встречались в течение длительного периода времени, были "профессиональными" курьерами, — вспоминал Зорге. — Мы не знали ни их имен, ни положения, которое они занимали в Москве или за границей. Связь с ними осуществлялась по предварительной договоренности с Москвой. Место, время и условия встречи согласовывались по радио. Например, встреча в одном из ресторанов Гонконга была устроена следующим образом. Курьер, прибывший из Москвы, должен был войти в ресторан в три часа с минутами, достать из своего кармана толстую длинную сигару и держать ее в руках, не зажигая. Наш курьер (в данном случае я), увидев этот условный знак, должен был подойти к стойке ресторана, достать из кармана по форме сильно бросающуюся в глаза курительную трубку и безуспешно попытаться ее раскурить. После этого курьер из Москвы должен был зажечь свою сигару, а я в ответ — свою трубку. Затем московский курьер должен был покинуть ресторан, а я, также выйдя из ресторана, медленно идти за ним в один из парков, где находилось место нашей встречи. Он должен был начать со слов: "Привет! Я — Катчер", — а я произнести в ответ: "Привет! Я — Густав". После этого все должно было развиваться по плану".

Самым важным источником информации для Зорге был Одзаки, непосредственно входивший в центр выработки правительственных решений и способный хоть в какой-то степени влиять на принятие решений кабинета принца Коноэ.

В "Тюремных записках" Рихард так отозвался об Одзаки: "Он сам по себе являлся источником информации. Благодаря этому, разговаривая с ним, споря с ним, узнаешь много нового. Время от времени я сообщал в Москву его прогнозы на развитие обстановки без всякой связи с текущими событиями как очень важную информацию. Когда дело касалось весьма сложных проблем, специфических японских вопросов или же когда я не был до конца уверен в собственных суждениях, я всегда руководствовался его мнением. Для принятия окончательных решений по принципиальным моментам моей работы бывало так, что я советовался с ним по два-три раза. Поэтому Одзаки был незаменимой фигурой в моей работе и непосредственным источником получения информации".

В свою очередь, ближайший помощник Зорге доктор Одзаки Ходзуми видел в Рихарде единомышленника и друга. Это определяло характер их взаимоотношений. "Я относился с интересом и к положению, которое занимал Зорге, и к нему самому как к человеку, — писал Одзаки. — Я не столько обменивался с ним мыслями, сколько прислушивался к его суждениям о той информации, с какой я его знакомил. С не меньшим интересом я выслушивал его мысли по внутренним вопросам. Он никогда не вымогал на меня информации по конкретным вопросам и не давал мне заданий".

А вот мнение Зорге: "Я знал, что Одзаки был падежным человеком. Я знал, как далеко я могу заходить в разговорах с ним, и я не мог спрашивать больше. И потому, если, например, Одзаки говорил, что какие-то данные он получил от кого-то из приближенных Коноэ, я принимал его слова на веру. И так оно всегда и было".

В токийской тюрьме Зорге очертил круг источников Одзаки: "Самым важным источником информации Одзаки была группа лиц, вращавшихся около принца Коноэ, своего рода "мозговой центр", в который входили Кадзами, Сайондзи, Гото и сам Одзаки. Возможно, там были и другие люди, но я помню только те имена, которые иногда слышал. Когда Одзаки или я сам упоминали этих людей, мы обычно называли их "группа Коноэ". В сообщениях в Москву я называл их "круги, близкие к Коноэ". Я полагаю, что большая часть информации Одзаки по вопросам внутренней и внешней политики, если только ее источником не являлись личные обширные знания и глубокие выводы самого Одзаки, несомненно, поступала через эту группу. Информация, исходившая от группы Коноэ, касалась внутриполитического курса кабинета Коноэ, разнообразных сил, оказывающих влияние на формирование внутренней и внешней политики, а также различных планов, находящихся в стадии подготовки. Иногда Одзаки представлял экономическую информацию и, в очень редких случаях, общеполитическую и военную. Он продолжал получать сведения от этой группы и в то время, когда Коноэ уже не был премьер-министром, но не так часто, и их содержание не всегда было достоверным. Я не могу сказать, кто из членов этой группы давал больше всего информации. Определить это было очень сложно. Возможно, это был Кадзами, с которым Одзаки был в наиболее близких отношениях, а может быть, это был Инукаи. Я хочу подчеркнуть, что это только мои смутные предположения, так как с Одзаки не было специального разговора на эту тему. Так или иначе, с этими двумя людьми Одзаки был наиболее близок. Однако иногда казалось, что их близости наступал конец. Одзаки был очень независимый человек, и не всегда он был в гармонии с ними. По этой причине то различия во взглядах на что-либо, то испорченное настроение оказывали влияние на их отношения.

Одзаки иногда встречался непосредственно с принцем Коноэ, но наедине или нет, не знаю. Информация, получаемая им в результате этих встреч, не представляла собой конкретные политические доклады, а отражала лишь мнения и соображения по общеполитическим вопросам, а иногда даже настроение принца Коноэ. Такая информация, хотя и не отличалась конкретностью, была чрезвычайно важной, так как давала более глубокое понимание политики японского правительства, чем целые горы подробных фактов. У меня в памяти осталось, в частности, очень важное сообщение Одзаки о его встрече с принцем Коноэ в 1941 году. Она ясно показала, как стремился принц Коноэ разрешить японо-китайскую проблему и избежать столкновений на дипломатическом фронте. Эта встреча лучше вереницы политических документов отобразила политику третьего кабинета Коноэ по отношению к СССР, Великобритании и США. Однако такие личные встречи между Одзаки и принцем Коноэ происходили очень редко.

Южно-Маньчжурская железнодорожная компания:

В связи с работой в этой компании Одзаки мог получать массу информации политического и экономического характера, часть которой можно было использовать для нашей деятельности. Иногда в руки попадали политические и экономические документы, а иногда — чисто военные материалы. Однако военной информации было мало и, по-моему, только очень небольшая ее часть поступала ко мне из этого источника.

Я особо подчеркиваю, что никогда не запрашивал о подобных источниках информации ничего, кроме самых общих обычных сведений. В большинстве случаев для меня было вполне доста-точно иметь мнение Одзаки о том, что та или иная информация ценная или средняя, или не представляет интереса. Думаю, что Одзаки ежемесячно готовил доклады экономического и политического характера для этой компании. Кажется, его донесения для меня по экономике и политике готовились на основе информации, которую он получал через компанию, или были частью его докладов для компании.

Очень были кстати поездки, которые совершал Одзаки в интересах компании. Мне доставляло много неудобств его отсутствие, но и от его поездок мы получали очень многое. Он имел связи со многими необходимыми людьми и обладал замечательной наблюдательностью, поэтому всегда возвращался с очень ценной информацией для нашей работы. По поручению Южно-Маньчжурской железной дороги он ездил один раз в Маньчжурию и несколько раз в Китай, и в каждом случае я особо просил его обращать внимание на те или иные политические или военные проблемы, связанные с нашей деятельностью.

Источники военной информации Одзаки:

Я думаю, что максимум одно или два сообщения Одзаки содержали общие военные и политические сведения, полученные от действующих офицеров японской армии. По-моему, офицеров интересовало мнение Одзаки как специалиста по Китаю. Конечно, Одзаки тоже пытался получить от них информацию, но, как бы там ни было, постоянных источников военной информации у Одзаки не имелось.

Связи Одзаки с газетами:

Как широко известный ранее газетчик, Одзаки имел много знакомых среди японских журналистов. Полагаю, что большинство из них были его коллегами, когда он работал в газете "Асахи симбун". От общения с ними он получал много информации, главным образом политического характера. Впрочем, в двух — четырех случаях прошла политическая информация, связанная с военными вопросами. Думается, что у него были связи и с Информационным бюро кабинета министров, а до этого — и с Информационным департаментом министерства иностранных дел. Полученные из этих источников сведения содержали, главным образом, данные о текущих политических событиях, информация же по вопросам фундаментальной политики была очень редкой.

О самом Одзаки:

Одзаки получил прекрасное образование. Обширные знания и твердость взглядов сделали его одним из тех редких людей, которые сами были источником информации. Беседы и дискуссии с ним были очень содержательными. Я часто отправлял в Москву как весьма ценную информацию его многие суждения по тем или иным вопросам будущего развития ситуации. В тех случаях, когда я сталкивался со сложнейшими, специфическими, чисто японскими проблемами и у меня не было полной уверенности в их понимании, я полагался на его мнение. В двух или трех случаях я советовался с ним, окончательно принимая важные решения, касающиеся сути моей работы. Таким образом, Одзаки был исключительной личностью и сам по себе должен рассматриваться как прямой источник информации. Я очень многим обязан ему.

В интересах работы моей разведывательной группы Одзаки использовал двух или трех помощников. Один из них — Мидзуно, которого я знал раньше в Китае. С ним я встречался один раз в ресторане, и, насколько я помню, темой нашей беседы тогда было сельское хозяйство. Помощником Одзаки можно считать также и Каваи, хотя, как я уже говорил раньше, более правильно считать его иждивенцем Одзаки. Наконец, нужно упомянуть одного "специалиста" Синохара Торао".

Художник Мияги по части связей в правящих кругах Японии, разумеется, уступал Одзаки. Но тоже вносил свой посильный вклад в дела группы. Зорге писал в тюрьме:

"Самой старой связью Мияги был его давний друг, личный секретарь генерала Угаки (имеется в виду Угаки Кадзусигэ, который в 1931–1936 годах был генерал-губернатором Кореи, а в 1936 году был назначен премьер-министром, но не смог сформировать кабинет из-за протестов армии, где он был непопулярен из-за сокращения им военных расходов в бытность министром армии в 20-е годы. В дальнейшем он был министром иностранных дел в кабинете принца Коноэ. — Б.С.) Ябэ Сю, с которым он постоянно встречался. Большая часть информации от этого секретаря касалась внутренней политики, главным образом изменений в японских политических кругах. Кроме того, иногда поступали сведения о японо-советских отношениях и японской политике в Китае, но, разумеется, преобладала информация о проблемах кабинета Угаки. После того как Угаки занял пост министра иностранных дел в кабинете Коноэ, этот источник смог предоставлять разнообразную обширную информацию. Одновременно он сообщил о сильной оппозиции попыткам Угаки сформировать свой кабинет. Когда Угаки был министром иностранных дел, им была передана нам подробная информация о напряженности в отношениях между Угаки и Коноэ по вопросам китайской политики и проблемам создания "сферы процветания Азии".

Мияги имел также давние связи с одним жителем Хоккайдо, Тагути Угэнда, который передавал подробную информацию о Хоккайдо и порой о Сахалине. Информация была главным образом по военным вопросам, таким, как масштабы мобилизации в оборонительном районе Хоккайдо, обстановка полного спокойствия в этом районе, переброска отдельных частей на Сахалин, строительство аэродромов на Хоккайдо и Сахалине и т. д. Иногда тот же источник сообщал экономическую информацию о трудностях с материальным снабжением северных территорий, а также сведения о запрещении поездок туда по военным и политическим причинам.

По словам Мияги, этот человек был его старым другом, который многие годы придерживался левых убеждений. Однако, насколько я слышал, он уже давно отошел от политической деятельности и сейчас, похоже, всецело поглощен бизнесом, по крайней мере, я так понял. Кажется, он занимался на Хоккайдо рыболовным бизнесом.

Кроме того, Мияги говорил, что у него имеются также давние связи с несколькими газетчиками, с одним или двумя из которых он был особенно близок. Один из них был человеком с откровенно правыми экстремистскими взглядами, кажется, Сано Масахико. Информация о японских крайне правых организациях поступала к Мияги главным образом от него, так же как, похоже, и сведения о внутренней напряженности и экономических трудностях в стране. Еще один репортер, думается, Кикути Хатиро.

Среди тех, кто снабжал Мияги чисто военной информацией, я довольно хорошо знал Косиро (вероятно, имеется в виду художник Косиро Онти, который, в частности, мог получить информацию во время своего путешествия по Китаю в 1939 году. — Б.С.). Кроме того, Мияги время от времени упоминал имена людей, которые только что оставили военную службу или были призваны на нее, но у меня создалось впечатление, что они не были в числе постоянных или регулярных источников информации. Думаю, что они были случайными знакомыми, а не настоящими приятелями.

По-моему, реальным его сотрудником был только Косиро. Когда Косиро вернулся из Маньчжурии, Мияги установил с ним близкие отношения. Решив, что и мне следует познакомиться с ним поближе, я встречался с ним один или два раза в ресторане. Кажется, что информация о мобилизации в Токийской и Уцуномийской дивизиях поступила от Косиро. От него также получены два или три сообщения о формировании смешанных частей на базе личного состава Токийской и Уцуномийской дивизий. Косиро предоставлял Мияги также разнообразные сведения об условиях жизни и деятельности войск на границе с Сибирью. Думается, что от него также были получены фрагментарные данные о новых артиллерийских системах и танках японской армии.

Мияги собирал военную информацию больше в оживленных местах Токио, в ресторанах и барах. В связи с этим он вынужден был часто посещать различные подобные заведения. Он часто жаловался, что ему приходится много выпивать в барах ради получения даже небольшой информации.

Мияги часто ездил в Осаку, но я не знаю, с кем он был там связан. Он говорил только, что посещал там двух пли трех знакомых. Иногда он добирался и до Кобе, чтобы разузнать что-либо о ходе или отмене мобилизации размещенных там дивизий. В последнее время Мияги, кажется, часто встречался со своим старым другом, вернувшимся из Америки, Акияма Кодзи.

По моему впечатлению, Мияги использовал его не в качестве источника информации, а в качестве переводчика и помощника в повседневных делах. Мияги несколько раз говорил мне об Акияме и всегда твердо подчеркивал, что он заслуживает доверия, если я проявлял беспокойство о его дружбе с этим возвратившимся из Америки знакомым.

Кроме того, у Мияги было много случайных знакомых, от которых он время от времени также получал сведения, но нельзя считать кого-либо из них достоверным или регулярным источником информации. Поскольку Мияги переводил информацию Одзаки и раз за разом передавал мне донесения Одзаки, в последние годы я очень тесно сошелся с ним.

Я уже и ранее отмечал, что Мияги поддерживал контакты с помощниками Одзаки — Каваи, Мидзуно, так называемым "специалистом". Поэтому и этих людей иной раз нужно рассматривать в качестве источников информации Мияги. Как и с Одзаки, с Мияги у меня были близкие личные отношения".

Зорге утверждал: "Я убежден, что никто из людей, общавшихся со мной, имена которых появятся ниже, ничего не знали ни о моей подлинной миссии, ни о характере моей работы. Все они считали, что я только известный журналист".

Зорге, несомненно, проникся симпатией к Японии и японцам и искренне желал, чтобы эта страна оставалась в стороне от Второй мировой войны. Еще в начале января 1937 года Зорге писал в одной из статей: "В качестве сильнейших резервов энергии Япония располагает гордой и славной историей, огромной сокровищницей национального чувства и изумительным самопожертвованием. В душевной силе Японии, в национальной связи между императорской династией и нацией коренится одновременно надежда, что путь Японии и в будущем будет идти вверх".

"Мы — я и члены моей группы, — говорил на суде Зорге, — приехали в Японию не врагами этой страны. Смысл, который обычно вкладывается в слово "шпион", не имеет к нам никакого отношения. Шпионы таких стран, как Англия или США, пытаются выявить слабые места в политике, экономике и обороноспособности Японии и соответствующим образом атаковать. Мы же, напротив, в процессе сбора информации в Японии совершенно не имели подобных намерений".

На вопрос следователя Камэяма, признает ли обвиняемый Нотоку Мияги, что его информация в период от 5 мая 1941 года и позднее должна была причинить ущерб обороноспособности Японии, Мияги ответил: "…Мы считаем, что подлинной обороной страны является политика избежания войны".

В 1935 году в Советский Союз Зорге добирался через Америку. В спальне нью-йоркского отеля агент передал ему фальшивый австрийский паспорт, чтобы он мог миновать Западную Европу и прибыть в Москву, не оставляя отметок в паспорте на имя Рихарда Зорге. Он отправился через Францию, Австрию, Чехословакию и Польшу в СССР, спрятав подлинный паспорт в тайник в чемодане.

В "Тюремных записках" Зорге так рассказал о поездке 1935 года: "Моя поездка была короткой, всего только 14 дней. Я встретился с новым начальником четвертого управления Урицким (в апреле 1935 года Ян Берзин был смещен с поста начальника Разведупра и назначен заместителем командующего Отдельной Краснознаменной Дальневосточной Армии стал арест в Копенгагене в феврале 1935 года сразу четырех советских резидентов, нерасчетливо встретившихся на одной конспиративной квартире, да еще устроивших шумное застолье, привлекшее внимание полиции. — Б.С.) и работавшим у него в подчинении Алексом. Я доложил о своем опыте работы в Японии и о перспективах будущей деятельности в этой стране. Я выразил пожелание направить со мной в качестве радиста по возможности кого-нибудь вроде Себера или Клаузена, кого я знал еще с китайского периода работы. Я попросил, чтобы мне была предоставлена полная свобода в установлении любых контактов с германским послом, если в этом будет необходимость. Я намеревался превратить германское посольство в центр моей деятельности. Кроме того, в беседе с Урицким я попросил, чтобы Центр признал Одзаки непосредственным членом моей группы. Урицкий одобрил эти мои требования и другие важные предложения, которые я выдвинул. Он предупредил меня быть всегда крайне осторожным и совершенно не торопиться в работе. По моему впечатлению, Урицкий, как и Берзин, похоже, советовался с руководством партии при утверждении плана моей работы по возвращении в Японию. По крайней мере, несомненно, что я сам и представленные мной материалы и мои отчеты были тщательно изучены. Чувствуя мое трудное положение, он относился ко мне очень любезно. В четвертом управлении я встречался только с Джимом и Клаузеном из радиошколы, а также с представителями восточного и шифровального отделов. Именно в это время начался Международный конгресс Коминтерна, но мне было строго запрещено присутствовать на нем, о чем Мануильский твердо сказал по телефону. Куусинен только один раз заходил ко мне. Пятницкий болел, и его не было в Москве. Мне самому очень хотелось присутствовать на конгрессе, но требования конспирации не позволяли делать этого.

Я посетил ЦК и сделал там доклад, и в итоге это оказался мой прощальный визит. Визит был коротким, во время его были решены мои партийные проблемы и одобрен мой доклад. Смолянский по-дружески заходил ко мне. Он уже ушел со своего прежнего поста в ЦК. Во время пребывания в Москве мои контакты были довольно ограниченными. Однако я часто встречался с Клаузеном, и мы обсуждали совместную работу в Японии. Из Москвы я улетел на самолете.

Вообще говоря, по работе я поддерживал связь только с четвертым управлением, а через него и с другими организациями. После 1929 года у меня не было никаких отношений с другими организациями. Конечно, нет сомнений в том, что четвертое управление обсуждало с высшим руководством Красной Армии и членами Политбюро ЦК все военные и общеполитические вопросы, связанные с моей работой за рубежом. (Не знаю, была ли какая-либо связь с Наркоминделом.) Думаю, что наверняка те доклады и материалы, которые я посылал начальнику управления из Японии, четвертое управление рассылало и другим адресатам. Новый начальник управления, как и его предшественник Берзин, был в тесных отношениях с руководителями партии. Будучи ветераном партии, он гордился, что Ленин, Сталин, Ворошилов были его старыми друзьями".

Вероятно, Зорге так и не узнал, что Ян Берзин (Петерис Кюзис), после возвращения из Испании в мае 1937 года вновь назначенный начальником Разведупра и произведенный в армейские комиссары 2-го ранга, уже в августе того же года был арестован, а 29 июля 1938 года расстрелян по обвинению в "троцкистской антисоветской террористической деятельности". Реабилитировали его в 1956 году, за 8 лет до официального признания Зорге героем.

В Японию Зорге на этот раз летел через Сибирь, на одном из первых германских самолетов, отправлявшихся на Дальний Восток. С помощью своих знакомых из германского посольства Зорге очень скоро стал одним из наиболее информированных и авторитетных журналистов, прекрасно разбиравшимся как в политических проблемах Японии, так и в проблемах японо-китайских взаимоотношений.

Но Зорге занимался не только сбором журналистской и разведывательной информации, но и научным исследованием Японии. Это было необходимо как для успешной разведывательной работы, так и для удовлетворения его собственной страсти к научным исследованиям, которые, возможно, оценят грядущие поколения. В предсмертных "Тюремных записках" Зорге утверждал: "Я не намеревался действовать только как почтовый ящик для информации, собираемой другими. Напротив, я считал абсолютно необходимым лично приобрести наиболее полное понимание проблем Японии… Моя научно-исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для моей разведывательной деятельности. Без этой работы и общего культурного базиса моя секретная миссия была бы невозможна, и мне никогда не удалось бы закрепиться в посольстве и германских журналистских кругах. Больше того, я никогда не смог бы пробыть безболезненно и спокойно в Японии в течение 8 лет. В этом смысле наибольшее значение имело именно мое основательное изучение и знание Японии, а не ловкость и не какая-либо специальная подготовка в московской разведывательной школе…

Знания, приобретенные мною в период проведения работы в Японии, ничуть не уступали тем, которые были получены мною в немецком университете. Ознакомившись с вопросами европейской экономики, истории и политики, я, кроме того, провел три года в Китае, изучил прошлую и современную его историю, его экономику и культуру, к тому же я занимался широкими исследованиями в области его политики.

Еще в период пребывания в Китае я, стремясь составить общее представление о Японии, написал несколько работ об этой стране… К моменту ареста в моем доме имелось от 800 до 1000 томов различных книг. По-видимому, они доставили немало хлопот полиции. Большинство книг относилось к Японии. Я собирал все книги японских авторов, переведенные на иностранные языки, все лучшие работы иностранных авторов, посвященные Японии, а также все лучшее из переводов выдающихся произведений Японии различных времен…

Я изучал древнюю историю Японии… политическую, социальную и экономическую историю древнего периода… Полученные знания помогли мне разобраться в вопросах японской экономики и политики современного периода. Поэтому я детально изучил аграрную проблему, затем перешел к проблемам мелкой и крупной промышленности и, наконец, тяжелой промышленности.

Поскольку в соответствии с законами все это держалось под строжайшим секретом, мои исследования не приносили желаемого результата, и проводить их стало даже опасно. Разумеется, я изучал также положение в японском обществе рабочих, крестьян и мелкой городской буржуазии… В свете знания древней истории Японии я смог лучше понять внешнюю политику современной Японии, то есть быстрее давать оценку вопросам внешней политики современной Японии.

Я интересовался также развитием культуры и искусства Японии. Изучал периоды Нара, эпоху Киото, Токугава, следы влияния различных китайских течений, а также период развития Японии после Мэйдзи…"

Зорге так охарактеризовал функции отдельных членов группы, которые удовлетворяли не только разведывательные, но и научно-аналитические запросы своего руководителя: "Вопрос распределения функций по сбору информации и разведывательных сведений, естественно, определялся людьми, составлявшими мою группу. Клаузен был целиком занят выполнением чисто технических задач и поэтому фактически не имел возможности участвовать в сборе информации и сведений. Одзаки добывал главным образом политическую и экономическую информации. Мияги собирал материалы по экономике и военным проблемам и, кроме того, отвечал за перевод всех документов с японского языка. Вукелич подучал информацию в основном от иностранных корреспондентов и знакомых французов, а также занимался фотографированием и другой технической работой. Сам я добывал информацию от иностранцев, главным образом от немцев.

Вообще члены группы знали о нашей работе только то, что я сам им рассказывал, и только о тех специальных заданиях, которые я им непосредственно давал. В то же время, когда кто-то из моих сотрудников приходил ко мне, мы вместе обсуждали проблемы, которые представляли интерес для нет или казались ему важными. Поэтому не только Одзаки, но также Мияги и Вукелич должны были добывать всю возможную информацию по политическим и экономическим вопросам, а Одзаки должен был делать то же самое в отношении военной информации. При распределении заданий я намеренно поступал гибко, стремясь получать информацию по возможности из самых широких областей. В случае с Мияги, например, для меня самым важным было, чтобы он, уйдя с головой в политические и экономические вопросы, не забывал о военной информации. В принципе каждый член группы все свои усилия сосредоточивал на поставленной разведывательной задаче, однако я сохранил за собой право в случае необходимости вносить в это правило некоторые изменения. Разумеется, я старался насколько возможно не менять правил, однако время от времени прибегал к коррективам.

В некоторых особых случаях, не придерживаясь персонального распределения задач, я всех членов группы нацеливал на ту или иную специальную проблему. Вот несколько подобных примеров.

Когда произошел известный инцидент 26 февраля 1936 года, я поручил всем членам группы сосредоточить усилия на сборе разнообразной информации, на основе которой я вырабатывал собственные заключения. Во время японо-китайского конфликта 1937 года (имеется в виду японо-китайская война, начавшаяся 7 июля 1937 года с инцидента на мосту Марко Поло (Лугоуцяо) в южном пригороде Пекина, начавшемся со спровоцированной японцами стычки японских и китайских войск. С этого дня Япония начала широкомасштабные боевые действия с целью покорения всего Китая. — Б.С.) я дал указание своим сотрудникам в первые несколько недель особое внимание уделить вскрытию планов первичной мобилизации японской армии. Когда происходили бои на Халхин-Голе, я всех нацелил на выяснение планов военного усиления Японии в районах, прилегающих к государственным границам Монголии, и потребовал материалов, которые позволили бы сделать вывод о возможных пределах расширения конфликта. После нападения Германии на Советский Союз вся группа занималась сбором различных подробных данных о политической позиции Японии в отношении этой войны, а я в это время внимательно следил за масштабами и направлением (север или юг) начинавшейся в Японии широкомасштабной мобилизации. Когда же у меня созрела уверенность в том, что войны между Японией и СССР не будет, я дал указание всем членам группы переключить внимание на проходившие тогда в условиях обостряющейся обстановки японо-американские переговоры и тенденцию их развития в будущем.


Мост Марко Поло. Современный вид


Когда по информации, собранной членами разведывательной группы и мной лично, возникали вопросы, требовавшие, как представлялось, особого внимания, я нацеливал на них своих коллег. В случаях, когда те или иные проблемы не представляли важности для нашей работы или в результате обсуждения выяснялось, что по некоторым вопросам сообщается противоречивая информация, я дал указания искать более достоверные сведения и стремился вскрыть истинные причины событий.

Кроме того, я определял, какую часть информации, полученной лично мной или собранной по моему распоряжению, нужно сообщить в Москву по радио, какую необходимо после этого отправить курьерской почтой в более подробной письменной форме, а какую — вообще не докладывать.

Я не раскрывал своим сотрудникам, как я использовал полученные сведения и информацию. Только Клаузен, занимавшийся шифрованием, знал, что я передаю в Москву и как я дополняю полученную мною информацию (разумеется, время от времени я совещался с Одзаки, чтобы наиболее точно оценить и истолковать разнообразные сообщения и важные политические события). Я полностью засекречивал свои письменные доклады, независимо от характера содержавшихся в них сведений…

Я был единственным, кто имел непосредственную связь с основными членами разведывательной группы. Количество встреч было минимально необходимым, причем они проводились с чрезвычайной осторожностью.

Места встреч должны были, по возможности, каждый раз меняться, а сами встречи выглядеть случайными. Основные члены группы между собой не встречались или встречались только в очень редких случаях. Этот принцип был предложен мной, но соблюдать его с самого начала было не всегда легко.

Например, я часто встречался с Клаузеном, и скрывать это в течение длительного времени было невозможно. Необходимо было создать впечатление, что эти встречи являются естественными встречами двух людей, и не возбудить подозрений в их скрытых целях. Поводом к тому, чтобы отвести подозрения от наших частых встреч, было то, что мы оба принадлежали к немецкому клубу, то, что Клаузен прежде занимался торговлей мотоциклами и автомобилями, а также то, что когда в 1938 году я получил тяжелую травму в мотоциклетной аварии, он проявил настоящую заботу обо мне. Клаузен часто бывал у меня, даже когда дома была моя прислуга. Кроме того, при этом ему случалось встречаться и с другими приходившими ко мне немцами. Мы звонили друг другу и по телефону, не беспокоясь о том, что, возможно, телефоны прослушивались.

Мои отношения с Вукеличем держались в тайне. Иногда я говорил германскому послу, что мне, как немецкому журналисту, целесообразно до известных пределов поддерживать отношения с отделением французского информационного агентства "ГАВАС", чтобы совершенно не прерывать связей с корреспондентами стран-противников и стран антигерманской ориентации. Однако число наших встреч и способы их проведения мы сохраняли в секрете.

Сначала я часто приходил к Вукеличу домой и обсуждал с ним вопросы, относящиеся к нашей работе. Клаузен тоже в связи с работой нередко бывал у него. Этот дом знал и Мияги, который ходил туда несколько раз, чтобы встретиться со мной, передать материалы Вукеличу для фотографирования или согласовать с ним следующую встречу. Но после того как Вукелич вторично женился, я прекратил ходить к нему домой. Он приходил ко мне сам, предварительно договорившись о встрече по телефону-автомату. Вукелич поддерживал непосредственную связь с Клаузеном, несколько раз бывал у него дома, чтобы вернуть радиоаппаратуру, которую Клаузен хранил в его доме. Первая жена Вукелича нередко бывала у Клаузена дома с аналогичными целями. Я тоже заходил к нему в первое время, но в последние два-три года это бывало очень редко. Однако постепенно взаимоотношения между двумя-тремя иностранцами в группе стали неизбежными. Строгое соблюдение принципа, о котором я писал раньше, стало не только трудным делом, но и просто пустой тратой времени.

Гюнтер Штайн и его подруга во время пребывания в Токио имели связь только с Клаузеном и со мной. Клаузен использовал дом Штайна для своей работы, У Штайна не было непосредственных кон тактов с Вукеличем. В мое отсутствие, или когда я был болен, он устанавливал связь с Мияги или Одзаки, но встречались они не в его доме, а в ресторанах.

В добавление к сказанному отмечу, что я обеспечивал связь раздельно с Одзаки и Мияги. С 1939 но 1940 год мои встречи с ними проходили главным образом в ресторанах. Изредка Мияги посещал дом Вукелича и там встречался со мной. Мы старались использовать рестораны, в которых никогда раньше не бывали или бывали очень редко, однако спустя некоторое время стало совсем нелегко найти новый ресторан для новой встречи. Я редко посещал европейские рестораны, и если бывал там, то только с Одзаки. Я избегал отеля "Империал", опасаясь полицейской слежки.

С 1940-го или 1941 года я начал встречаться с Одзаки и Мияги у себя дома. С этого времени иностранцы, которые бывали один на один с японцами в японских ресторанах, стали привлекать внимание. Действительно, у Одзаки и Мияги стали спрашивать, кто я такой, или чем они занимаются, поэтому я рассудил, что будет разумнее избегать мест, посещаемых людьми. Поэтому и решил встречаться с ними у себя дома вечерами, после того как стемнеет. Начиная с этого времени, и Вукелич несколько раз посещал мой дом. Клаузен часто приходил ко мне, когда в доме были Одзаки или Мияги. Естественно, он несколько раз виделся с ними. Я могу ошибаться, но думаю, что Вукелич ни разу не встречался с Одзаки ни у меня дома, ни где-либо еще.

Во всяком случае, я не связывал Мияги и Вукелича с другими людьми и строго проводил линию, чтобы они встречались только со мной. С течением времени непосредственное общение между Одзаки и Мияги в ходе их работы стало неизбежным, поэтому я, под подходящим предлогом, организовал их встречу в доме Одзаки.

За двумя исключениями у меня не было контактов с рядовыми членами группы. В первом случае это был Мидзуно, с которым я встречался вместе с Одзаки в ресторане, во втором — Косиро, которого я видел один или два раза. Я не мог держать под своим контролем такие вещи, как способы, которые использовали Одзаки и Мияги для связи с рядовыми членами группы. Я не видел другого пути, кроме как доверять им действовать, полагаясь на свой опыт и способности. Но иногда я расспрашивал их о способах связи и обращал их внимание на необходимость соблюдать особые меры предосторожности".

Разумеется, если бы против кого-либо из членов группы у японской полиции появились бы серьезные подозрения и полицейские начали бы плотно проверять все его связи, провал группы становился неизбежен. Но до поры перечисленные меры конспирации срабатывали. Зорге и другие иностранцы из его группы не слишком выделялись из общей массы иностранных подданных, и у контрразведки не возникало поводов к их плотной проверке.

Также и автор специальной работы "Опыт организации и деятельности резидентуры "Рамзая"", бывший начальник 7-го (агентурного японского) отделения 2-го отдела Разведупра Михаил Иванович Сироткин, в 1938–1955 годах не по своей воле отдыхавший в ГУЛАГе, подробно описал исследовательскую и аналитическую деятельность Зорге: "С первых же дней пребывания в стране он приступил к подбору и изучению необходимой литературы, приобретая все иностранные издания оригинальных японских работ, лучшие иностранные книги по Японии, лучшие иностранные переводы японских трудов. Лич-ная библиотека "Рамзая" к 1941 году насчитывала до 1000 книг. Кроме того, он широко пользовался библиотекой германского посольства и обширнейшей библиотекой германского Общества Восточной Азии, посещал академические собрания, лекции и доклады этого общества, тщательно изучал текущую японскую экономическую и политическую литературу, бюллетени и различные издания правительственных органов и т. п.

Начав с изучения древней истории Японии, этапов многовекового развития ее экономики, политики, общественных отношений, он последовательно перешел к проблемам современной Японии, уделяя особое внимание вопросам развития индустрии, аграрному вопросу, внутренней и внешней политике, истории японской культуры и искусства, современному быту. Не ограничиваясь лишь "кабинетным" изучением страны, он совершал многочисленные поездки по Японии (главным образом до 1938 г.), которые позволили ему ближе и живее ознакомиться с населением, бытом и культурой страны и, по его выражению, "обеспечили ему прочную интуитивную основу" для изучения истории и экономики".

В "Тюремных записках" Зорге так конкретизировал свои исследования Японии: "Во время моего ареста у меня дома было от 800 до 1000 книг, что, похоже, явилось источником значительного раздражения для полиции. Большая часть этих книг была посвящена Японии. Создавая свою библиотеку, я собирал все издания японских книг на иностранных языках, которые мог достать; лучшие книги, написанные иностранцами о Японии, и лучшие переводы основных японских художественных произведений. Например, у меня были английский перевод "Ниппон сёки" (книга, высоко ценимая коллекционерами), английский перевод "Кодзики", немецкий — "Маньёсю", английский — "Хэй-ки моногатари", перевод выдающегося, с мировой славой произведения "Минамото-симоногатари" и др. Я с большим усердием занимался японской древней историей (к которой даже сейчас я испытываю интерес), древней политической историей, а также древней социальной и экономической историей. Я скрупулезно изучал эпохи императрицы Дзингу, Вако и Хидэёси, довольно многое написанное мной основано на материалах истории экспансии Японии с древних времен. В моих исследованиях очень пригодились многочисленные прекрасные переводы по древней японской экономике и политике.

Древнюю Японию изучали многие иностранцы, поэтому не приходилось особо усердствовать при поиске необходимых материалов. Думаю, что я смог собрать гораздо больше материалов, чем обычный иностранец.

Используя все это как отправную точку для исследований, мне было легче взяться за проблемы современной японской экономики и политики. Я тщательно изучил аграрный вопрос, затем мелкое и крупное производство и, наконец, перешел к тяжелой промышленности, хотя плотное покрывало секретности, обусловленной принятыми в последние годы законами, сделало мои исследования недостаточно результативными и даже опасными. Конечно, я также изучал социальное положение японских крестьян, рабочих и мелкой буржуазии, в начальный период у меня была возможность заниматься и этим. Я максимально, насколько мог, использовал оригинальные японские материалы, такие, как экономические журналы и публикации правительственных учреждений.

Прекрасные материалы для исследований предоставили бесчисленные внутриполитические конфликты между парламентской группировкой и правыми экстремистами по поводу недостатка зерна и инцидента 26 февраля 1936 года. Происходившие время от времени политические инциденты были так хорошо ясны человеку, прекрасно знающему старую японскую историю, как не могли и представить в тайной политической полиции. Можно было легко понять внешнюю политику современной Японии, если рассмотреть ее в свете старой японской истории. Поэтому, зная древнюю историю, можно было сразу дать оценку проблемам японской внешней политики.

Меня интересовало также и развитие японской культуры и искусства, я изучал эры Нара, Киото, Токугава, влияние различных китайских школ, а также современный период с эры Мэйдзи.

Кроме моей домашней библиотеки, я пользовался библиотекой германского посольства в Токио, личной библиотекой посла и библиотекой Восточно-азиатского общества в Токио, располагающего обширной научной литературой. Общество часто проводило научные собрания и лекции, где большей частью темой обсуждения была японская история. И я в той или иной степени поддерживал контакты и обменивался мнениями с немцами, проявлявшими интерес к этим проблемам.

Вскоре после моего прибытия в Японию для меня были сделаны переводы различных работ по истории Японии. У меня дома было очень много таких рукописей. Кроме того, для меня регулярно готовились выдержки из ряда японских журналов. Благодаря такому способу я мог детально изучать материалы по аграрному вопросу, появляющиеся в японских книгах и журналах (чтение этого раздела ‘‘Тюремных записок" позволяет понять, что соответствующий раздел доклада М.И. Сироткина был заимствован главным образом отсюда. — Б.С.).

Мое изучение Японии основывалось не только на материалах, появлявшихся в книгах и журналах. Прежде всего я должен упомянуть мои встречи с Одзаки и Мияги. Эти встречи были не только обменом сведениями или простым обсуждением информации. Когда разговор касался каких-либо конкретных проблем в других странах, например в Китае, я менял тему разговора, распространял его и на историю и общественно-политическую ситуацию в Японии. Познания, которыми обладал Одзаки в области японской и иностранной политики, были чрезвычайно широки, и мои встречи с ним в этом смысле были очень ценными. Благодаря этим двум моим друзьям и сотрудникам я смог ясно понять специфическую роль японской армии в управлении государством, а также статус Совета старейшин "Гэнро" как советников императора, трудно объяснимый с юридической точки зрения. От них я узнал о доминирующей роли в средние века Вако и их влияний в периоды Хидэёси и Токугава. Однако благодаря им я не столько узнавал те или иные факты и исторические аналогии, сколько получал возможность достичь полного представления о предмете исследования и всестороннего его понимания. Так было в случае, когда я особо глубоко изучал инцидент 26 февраля и аграрный вопрос. По этим двум проблемам их частые советы и оценки были очень содержательны. Более того, думаю, что без Мияги я никогда не смог бы настолько, как сейчас, понять японское искусство. Мы часто встречались на выставках и в музеях, и не было ничего необычного, когда наши дискуссии по разведывательной или политической тематике отодвигались в сторону беседами о японском и китайском искусстве. Я делал все возможное, стараясь глубоко разобраться в важных проблемах, с которыми сталкивается Япония. Поэтому встречи с Одзаки и Мияги составляли важную часть моих исследований.

Частые встречи с послом Оттом и двумя-тремя сотрудниками посольства я также использовал для своего образования в области политики. Мы обсуждали текущую ситуацию, и это было очень важным при рассмотрении общей политической обстановки и выработке соответствующих выводов и при сравнении с предыдущими событиями. Посол Отт был проницательным, способным дипломатом, а его помощник Мархталер истолковывал текущие события, опираясь на историю и литературу. Из бесед с ними я нередко получал полезные идеи для своих исследований. В последнее время я часто встречался с посланником Кортом, который хорошо знал обстановку в Европе и вообще имел прекрасное образование, что и порождало мой живой интерес к разговорам и спорам с ним. В результате мне вздумалось еще раз изучить историю Европы, Америки и Азии.

В заключение я должен сказать, что и мои собственные многочисленные поездки, возможно, в какой-то мере также пригодились для исследования Восточной Лани. В последнее время из-за полицейских ограничений поездки стали совершенно невозможными, но ранее, примерно в 1938–1939 годах, путешествовать по Японии можно было сравнительно просто, поэтому я часто выезжал, но не для обычного осмотра мест, а для обследования важных городов и районов. Однако целью моих поездок была не разведывательная деятельность, а стремление узнать землю и ее народ. Я хотел к тому же сильнее развить в себе способность непосредственного восприятия как базу для изучения истории и экономики. Таким образом, я спланировал поездку на побережье Японского моря и объездил районы от Ниигата на запад. Кроме того, я часто посещал Нара и Киото, подробно осмотрел полуостров Кии. Через Кобе, Осаку, побережье внутреннего Японского моря, Сикоку я совершил турне по побережью острова Кюсю вплоть до Кагосимы. По воскресеньям я часто путешествовал пешком и попутным транспортом из Токио до Атами и западнее. Целью таких пеших походов было выяснение положения с урожаем риса в разных местах в различное время года. Результаты обследования были важны для моей работы в газете "Франкфуртер цайтунг" и журнале "Геополитик".

Я никогда не ездил вместе с кем-либо из членов моей разведывательной группы, так как считал, что это сопряжено с большим риском. Единственным исключением была встреча с Одзаки в Нара с определенной целью, но она была очень кратковременной.

Получение новых знаний о местах, в которых я бывал, всегда было моей потребностью и доставляло мне удовольствие. Это особенно касалось Японии и Китая.

Но я никогда не рассматривал эти исследования как средство для достижения других целей. Если бы я жил в мирных общественных и политических условиях, я, вероятно, стал бы ученым, но, несомненно, не стал бы разведчиком. Но тем не менее мои исследования были очень важны для основной моей работы в Китае и Японии. Как уже отмечалось в начале этого раздела, я вовсе не собирался выполнять роль простого почтового ящика для передачи информации, собранной другими. Напротив, я считал абсолютно необходимым, насколько возможно, полнее разбираться в проблемах страны моего пребывания, а именно Японии. Проведение этих исследований дало мне возможность оценивать важность тех или иных проблем и событий как с позиции советской дипломатии, так и с более широкой политической и исторической точки зрения. Например, между Японией и СССР неоднократно возникали конфликты, связанные с пограничными спорами, но это не беспокоило меня, так как я видел, что они не причинят большого вреда. Однако происшедшие затем японо-китайские инциденты, особенно события лета 1937 года, я расценил как прелюдию большой войны, которая охватит весь Китай. Благодаря изучению японской истории с особенным акцентом на эру Мэйдзи и последующие периоды, мне удавалось избежать сомнений и заблуждений.

В результате этих исследований я мог оценивать достоверность информации и слухов. Обладание такой способностью было исключительно важным в моей секретной деятельности потому, что на Дальнем Востоке к тайной информации примешивалось гораздо больше слухов и предположений, чем в Европе. Если бы я не смог отделять достоверную информацию от ошибочной, я, несомненно, получил бы крупный выговор.

Кроме того, когда возникала та или иная новая проблема, я мог сам принимать общее решение, важна она или нет для Советского Союза. По этому вопросу я получил из московского центра полную свободу действий. Более того, меня ни разу не критиковали за то, что я не разобрался или не изучил какую-нибудь вновь возникшую важную проблему или ситуацию. С момента пребывания в Китае я всегда получал хорошие отзывы Москвы.

Наконец, благодаря исследованиям я мог вырабатывать собственные суждения о положении в экономике, политике и военной сфере, a не только просто получать необходимую информацию, аккуратно ее передавать. Многие мои радиограммы и письменные донесения содержали не только подлинную информацию, но и результаты анализа, проведенного на основе отрывочных сведений. Я всегда был предельно откровенен. Когда я считал, что моя точка зрения или политический анализ были правильны и необходимы, я без каких-либо колебаний передавал их в Москву. Москва также поощряла подобную практику. Мне даже неоднократно давали понять, что высоко оценивают мои аналитические способности.

Было бы неверно думать, что я без разбору посылал в Москву все собранные материалы. Я лично тщательно просеивал их и отправлял только те, которые не давали повода для критики. Это требовало больших затрат дополнительного труда. То же самое относилось и к анализу политической и военной обстановки. Способность отобрать таким образом материал, дать полную оценку той или иной проблеме, выработать обобщенную картину событий является необходимой предпосылкой для того, чтобы разведывательная деятельность стала по-настоящему полезной. Только занимаясь серьезными и тщательными исследованиями, можно добиться, чтобы она с самого начала стала такой.

Не нужно думать, что наша работа заканчивалась, как только мы отправляли по радио наши донесения. Это было только одной из сторон нашей разведывательной деятельности, причем определенно не самой главной. Через неравные промежутки времени я направлял в Москву крупные посылки, в которых были не только документы и другие материалы, но и отчеты, написанные мной лично. Я большей частью без каких-либо пропусков докладывал о состоянии за отчетный период внутренней и международной политики, а также о военных проблемах. Эти отчеты представляли из себя обзор и анализ важнейших событий, произошедших со времени последнего сообщения, и в них я старался на основе разнообразной информации и результатов исследований представить точную и объективную картину новых событий и изменений в общей обстановке за последние несколько месяцев. Подобного рода трудоемкие отчеты даже замышлять нельзя без всестороннего изучения и обширных знаний. В отличие от Берлина и Вашингтона, Москва слишком хорошо знала Китай и Японию, чтобы ее можно было легко провести. В СССР уровень знаний о Дальнем Востоке был гораздо выше, чем у правительств США и Германии, и Москва требовала от меня хорошо обоснованных, тщательно спланированных и систематизированных докладов с интервалом в несколько месяцев. Думаю, можно сказать, что с самого начала я хорошо удовлетворял сравнительно высоким требованиям московского центра, и это стало возможным именно благодаря моим исследованиям.

Исследования, как научная работа, не являлись помехой для моего совершенствования в качестве специалиста-разведчика. При необходимости я всегда оперативно, решительно, мужественно и изобретательно выполнял свои задачи.

Но я никогда не был настолько самоуверен, чтобы считать, что смогу ответить на любые вопросы, касающиеся Японии. Я часто полагался на мнение Мияги и особенно Одзаки. Это же относится даже к окончательным формулировкам с точки зрения терминологии результатов анализа важных проблем. Для выработки оценки и описания тех или иных явлений, происходивших в Японии, я часто беседовал с Одзаки или Мияги. Я просил Одзаки без стеснения поправлять меня, когда мои суждения были неверны и особенно когда это тесно касалось политики СССР. Например, я сначала предсказывал, что японо-китайский конфликт страшно затянется и ослабит Японию до такой степени, что ей уже не удастся восстановиться, во время событий на Халхин-Голе я твердо был убежден в том, что Япония не имеет намерений развязывать войну с СССР, а летом 1941 года выдвинул версию о том, что общая мобилизация в Японии не направлена в первую очередь против СССР. Во всех этих случаях хорошо проверил свои мысли и в качестве ответственных выводов сообщил их в Москву. При этом и в определенной степени полагался и на мнение Мияги, по мнение Одзаки было для меня наиболее ценным.

Изучение Японии имело большое практическое значение для моей разведывательной деятельности, но одновременно оно было абсолютно необходимо и как маскировка для нелегальной работы. Если бы я не занимался изучением Японии, то, вероятно, никогда не смог бы занять то прочное положение, которое было у меня в германском посольстве и среди немецких журналистов. Мое положение в посольстве определялось не только дружескими связями с его сотрудниками. Напротив, некоторые сотрудники возражали против моего влияния в посольстве и даже открыто возмущались по этому поводу. Я занял такое положение в посольстве главным образом благодаря большой общей эрудиции, исчерпывающим знаниям о Китае и детальному изучению Японии. Без этих знаний, т. е. без моих детальных исследований, никто из сотрудников посольства не стал бы обсуждать со мной своих проблем или спрашивать моего мнения по конфиденциальным вопросам. Многие из них обращались ко мне именно потому, что знали: эта беседа даст им что-либо пригодное для решения проблемы. Никто из них не обладал такими знаниями о Китае и Японии, какие я приобрел в результате многочисленных путешествий и многолетних исследований. Многие из них не имели также той общей политической подготовки, которую я получил благодаря своим связям с коммунистическим движением, начиная с 1924 года.

Мои исследования были очень важны и для того, чтобы утвердиться в положении журналиста. Без такого фона мне было бы очень трудно превзойти даже не слишком высокий уровень начинающего немецкого репортера. Благодаря же такому фону я был признан в Германии лучшим немецким корреспондентом, аккредитованным в Японии. Газета "Франкфуртер цайтунг", на которую я работал, часто хвалила меня и заявляла, что мои статьи повысили ее международный престиж. Газета "Франкфуртер цайтунг" в германском журналистском мире отличалась самым высоким уровнем и с точки зрения содержания статей превосходила прочие газеты. Это не только мое мнение. Так же считали и в германском посольстве, и в министерстве иностранных дел Германии, да и все образованные немцы.

Репутация самого видного журналиста влиятельной немецкой газеты, естественно, была исключительно важна для моей разведывательной деятельности. Общее признание моих способностей оказывало благоприятное влияние также и на мое положение в посольстве. Германское министерство иностранных дел, оценив мои возможности как журналиста, предложило мне высокую официальную должность в посольстве. Я отказался, но мой престиж в посольстве постоянно возрастал.

Благодаря такой журналистской репутации я получал бесчисленные заказы на статьи от немецких газет и журналов. Кроме того, газета "Франкфуртер цайтунг" и журнал "Геополитик" наседали на меня с предложением как можно быстрее написать книгу о Японии. Я закончил уже триста страниц рукописи, но мои литературные планы с арестом потерпели крах. Мои очерки, публиковавшиеся в журнале "Геополитик", были довольно объемными и охватывали различные темы, благодаря чему среди немецких читателей утвердилась моя репутация как журналиста и писателя.

Я не стремлюсь хвалить самого себя. Я просто стараюсь показать, что моя исследовательская работа в Японии была абсолютно необходима для разведывательной деятельности в интересах Москвы. Думаю, что, если бы я не занимался этими исследованиями и не имел такого образовательного потенциала, мне не удалось бы выполнить свою секретную миссию и я не смог бы так глубоко укорениться в германском посольстве и в журналистских кругах. Более того, я наверняка не смог бы в течение семи лет успешно выполнять свою работу в Японии. Наиболее важную роль в этом сыграли даже не способности и не то, что я успешно выдержал экзамены в московской разведшколе, а мои основательные исследования и полученные знания о Японии".

Аналитический ум также помог Зорге сообразить в конце 1937 года, что ему ни в коем случае нельзя возвращаться в СССР, куда его отзывали. Айно Куусинен вспоминала: "В течение почти всего 1937 года я действовала самостоятельно, но в конце ноября позвонила женщина, два года назад передавшая мне приказ вернуться в Москву. Она попросила прийти в тот же вечер в ресторан "Мицубиси". Ничего хорошего это не предвещало. В ресторане женщина сказала, что по приказу Зорге я должна снова встретиться с его помощником, как и два года назад в цветочном магазине на площади Роппонги. Пока мы ужинали, к нам подсел полный господин, женщина представила его как своего мужа. Потом от Зорге я узнала, что господин — химик, у него какие-то связи с посольством СССР, кажется, по-немецки он говорил с австрийским выговором.

Я встретилась с помощником Зорге в цветочном магазине, он отвёл меня к Зорге. Грустно было видеть человека, выполняющего столь ответственное задание, мертвецки пьяным. На столе стояла пустая бутылка из-под виски, стаканом он, видно, не пользовался. Зорге объявил мне, что нам всем, ему тоже, приказано вернуться в Москву. Я должна ехать через Владивосток, там меня встретят. Чем вызван приказ, он не знал, но сказал, что бояться мне нечего, хоть в Москве и царит "нездоровая обстановка". Он сам, конечно, тоже подчинится приказу, но, если я встречусь с руководством военной разведки в Москве, я должна передать, что тогда все с трудом отлаженные связи порвутся. Выехать он сможет не раньше апреля. В заключение Зорге сказал слова, которые должны были заставить меня задуматься, я их потом вспоминала не раз: "Вы очень умная женщина, я должен признать, что никогда раньше не встречал столь здравомыслящей женщины. Но мой ум превосходит ваш!"

Только позже — слишком поздно! — я поняла, что он имел в виду: он умнее меня, потому что лучше меня чувствует опасность, которая грозит в Москве нам обоим. Прямо он меня не предостерегал, говорил обиняком — рад был избавиться от обязанности быть моим связным, хотя работы я ему доставляла немного. Да и не доверял никому, считал, что прямое предостережение я смогу использовать против него.

Если бы Зорге тогда послушался приказа и вернулся, его бы, несомненно, уничтожили. СССР потерял бы источник информации, который через два года, после начала Второй мировой войны, оказался бесценным. Шпионская сеть, созданная Зорге, проникала и в высшие правительственные круги Японии".

Последовавший за возвращением в Москву арест Айно и ее многолетнее пребывание в лагерях прекрасно доказали, что и на этот раз Зорге был совершенно прав. Между тем в деле Зорге имелись документы, разрешающие "Рамзаю" поддерживать контакты со спецслужбами Германии. Резидентуру перестают финансировать и во второй половине 1937 года принимают решение об отзыве. Осенью 1937 года "Рамзаю" было приказано выехать в СССР "для инструктажа" о будущей работе. И тогда же в его деле была сделана пометка: "Политически совершенно не проверен. Имел связь с троцкистами. Политического доверия не внушает".

Зорге сразу же ответил, что выехать немедленно никак не может, поскольку временно исполняет обязанности руководителя германского телеграфного агентства ДНБ, так как заведующий агентством в отпуске.

На это из Москвы последовало подтверждение распоряжения подготовиться к выезду. Зорге ответил, что рад бы скорее вернуться в Союз, но не может разрушить все сделанное на самом ответственном этапе. И просит оставить его в Японии до марта 1938 года, чтобы он мог своевременно и точно выявить срок начала войны Японии против СССР.

Отмены решения об отзыве в итоге добился и.о. начальника Разведуправления Красной Армии С.Г. Гендин, переведенный на эту должность из НКВД. В апреле 1938 года Зорге сообщил о своей готовности вернуться, но Центр это предложение не принял. Семена Григорьевича Гендина благополучно расстреляли 23 февраля 1939 года, а в 1957 году реабилитировали.

Среди японцев Зорге завел обширные знакомства и использовал в качестве источников информации. Многие члены его группы, будучи журналистами и чиновниками, получали по роду своей деятельности сведения о внутренней и внешней политике Японии и состоянии вооруженных сил. Но главными источниками являлись Одзаки и его связи, а также связи Зорге в германском посольстве. Последние помогали составить почти исчерпывающую картину германской политики в отношении Японии.

Став разведчиком, Зорге, как теперь общепризнанно, немало преуспел на этом поприще, проявив выдающиеся профессиональные качества. Проанализировав методы его работы, американские спецслужбы подготовили учебное пособие, которое глава ЦРУ Аллен Даллес охарактеризовал следующими словами: "Это даст будущему офицеру представление о многих деталях, которые невозможно заранее предусмотреть… Он сможет до мельчайших подробностей проследить новую историю контрразведки и секретных служб и с таким же усердием изучать причины успехов и неудач…"

В плане-приказе, данном "Рамзаю" и определяющем его задачи, лично Урицким было приписано: "Самым эффективным было бы установление служебного или даже полусекретного сотрудничества в немецком посольстве".

В показаниях, данных им японским следователям, Зорге пояснил: "В ходе моего визита в Москву в 1935 году я получил разрешение снабжать посольство определенным количеством информации, с тем чтобы укрепить свои позиции. Причем решение вопроса, какую именно информацию передавать и когда, было оставлено на мое усмотрение. Но я обещал Москве, что ограничу подобную информацию до минимума".

Таким образом, Зорге получил официальное разрешение стать германским агентом, чтобы получать из германского посольства интересующую Москву информацию. Информация же, которую Зорге передавал в Берлин, касалась исключительно Японии.

Как писал Зорге, в работе с германским посольством он использовал "обсуждения, консультации и изучение, а также обмен второстепенной информации на информацию первостепенной важности — иначе говоря, с помощью шпроты поймать макрель". Также и Одзаки на первое место ставил хорошую осведомленность самого разведчика. "В наши дни, — считал он, — нельзя быть хорошим разведчиком, не будучи одновременно хорошим источником информации, т. е. быть очень осведомленным человеком".

Именно умение добывать и анализировать информацию, касающуюся Японии, помогло Зорге стать своим человеком в германском посольстве и получить доступ к конфиденциальной информации и секретным документам. Нередко бывало так, что Зорге показывал военному атташе, а потом послу Отту тщательно проверенные разведматериалы, собранные им через Одзаки и Мияги, в свою очередь, получая возможность знакомиться с секретными германскими документами. В своих мемуарах глава VI Управления PCX А, занимавшегося зарубежной разведкой, Вальтер Шелленберг утверждал, что услышал о Зорге от Вильгельма фон Ритгена, главы Немецкого информационного бюро. В то время Зорге работал на Немецкое информационное бюро и одновременно на "Франкфуртер цайтунг". Он поддерживал с фон Ритгеном личную переписку, причем письма Зорге фактически были аналитическими записками.

Главным источником информации для Зорге стал Эйген Отт. Когда Зорге приехал в Токио, он был офицером-посредником, осуществлявшим связь между японским и германским генштабами, вскоре он стал военным атташе и полковником, а впоследствии генерал-майором и послом.

Еще до Первой мировой войны военным советиком в Японии был генерал-майор Карл Хаусхофер, один из основоположников геополитики и профессор Мюнхенского университета, где у него в свое время учился Рудольф Гесс. Перед отъездом в Японию Отт консультировался у него. В том же 1933 году и почти в то же время профессора посетил и журналист Рихард Зорге, вероятно, но рекомендации Агнес Смедли. Еще в 1926 году она печаталась в журнале Хаусхофера и несколько лет сотрудничала с "Франкфуртер цайтунг". Зорге рассказал о том, что едет в Японию, и предложил присылать оттуда статьи для журнала Хаусхофера "Цайтшрифт фюр геополитик". Он был к тому времени достаточно известным журналистом, и Хаусхофер с готовностью согласился считать Зорге корреспондентом своего журнала в Токио и написал необходимые рекомендательные письма. В том числе к своему давнему знакомцу Дэбути Кацудзо, бывшему вице-министру иностранных дел, являвшемуся в 1933 году послом в Вашингтоне, который, в свою очередь, снабдил Зорге рекомендациями для японского МИДа. Зорге присылал в журнал Хаусхофера такие, например, статьи:


Карл Хаусхофер


"Преобразования в Маньчжоу-Го", "Японские вооруженные силы, их положение, их роль в политике Японии, военногеографические следствия".

Можно предположить, что Хаусхофер порекомендовал Зорге Отта как один из источников информации. Кроме того, у Зорге имелось рекомендательное письмо от старого друга Отта, его фронтового товарища доктора Целлера.

Позднее Отт признавался: "Для меня было сложно вести наблюдение и составлять рапорты о состоянии и обучении японской армии: все происходившее в ней было словно отгорожено железным занавесом. Я не имел времени заняться японским языком, поэтому был особенно рад знакомству с Зорге, языковые познания которого облегчали ему контакт с японцами и получение от них информации".

Уже во время их второй встречи Отт представил Рихарду свою жену Хельму, и оказалось, что они знают друг друга еще по Франкфурту. Хельма тогда была замужем за архитектором, руководителем ячейки КПГ. Теперь судьба свела их в Японии, что стало поводом возобновить их давний роман. Хельма старалась почаще приглашать Рихарда в свой дом и сделала все, чтобы он вошел в число их с мужем общих друзей. Разумеется, фрау Отт скрывала от мужа свое коммунистическое прошлое и не собиралась разоблачать доктора Зорге.

Как-то раз подполковника Отта посетил его старый друг, доктор Клаус Менерт. Во время завтрака присутствовал и Зорге. При незнакомом человеке доктор Менерт старался поменьше обсуждать конфиденциальные вопросы, и Рихард, почувствовав неловкость гостя, вскоре ушел. Тогда Отт сказал Менерту: "Зорге — отличный знаток Японии и мой близкий друг, заслуживающий абсолютного доверия!" Больше Менерт Зорге не опасался.

Клаус Менерт родился в Москве в 1906 году, в семье владельца типолитографии. Незадолго до начала Первой мировой войны семья переехала в Германию. В 1932 году Клаус защитил в Берлинском университете диссертацию "Влияние русско-японской войны на большую политику", получив степень доктора философии.

В 1929–1931 годах Менерт являлся секретарем Германской службы академических обменов, в 1931–1933 годах работал генеральным секретарем Общества по изучению Восточной Европы и редактором журнала "Остойропа".

В 1933–1936 годах он работал корреспондентом ряда галет и Москве" но в 1936 году его труды были запрещены в Германии, и Менерт уехал в США, перед этим посетив Китай и Японию. Очевидно, в это посещение Страны восходящего солнца и произошло его знакомство с Зорге. С Оттом же Менерта связывали антинацистские взгляды. Как-никак, Отт был адъютантом генерала Курта Шлейхера, бывшего канцлера и противника нацистов, убитого во время "ночи длинных ножей".

В 1936–1937 годах Менерт в качестве приглашенного профессора преподавал в Беркли, а затем переехал на Гавайские острова, где в 1937–1941 годах преподавал в Гавайском университете в Маноа политические науки и новейшую историю. Он прочитал в Гавайском университете первые курсы по истории России и начал собирать книги о России для библиотеки университета, положив гем самым начало изучению России в этом университете.

С июня 1941 года Менерт редактировал шанхайский журнал "Двадцатый век", финансировавшийся германским МИДом. Журнал выходил до 1945 года. Одновременно Менерт преподавал в Германской медицинской академии и университете Сент-Джонс.

После капитуляции Японии Клаус Менерт был интернирован как германский подданный, благополучно прошел после возвращения в Германию в 1946 году процесс денацификации, опять редактировал журнал "Остойроиа", а в 1955 году в качестве корреспондента сопровождал канцлера Конрада Аденауэра во время его визита в СССР. Затем Менерт был профессором политических наук в университете Ахена, с 1963 года вел на немецком телевидении регулярные передачи о политической ситуации в мире, а последние годы жизни — в университетах США. В Америке он и скончался 2 января 1984 года в возрасте 77 лет.

Менерта не раз подозревали в работе на германские спецслужбы, но никаких доказательств этому найдено не было.

Зорге могло интересовать мнение Менерта как политического аналитика. Добавлю, что в Калининградском университете действует Европейский институт Клауса Менерта, как видного русиста.

Зорге много времени проводил в ресторанах с собутыльниками из числа членов немецкой колонии и прочими "нужными людьми". Пил Рихард неумеренно, порой дело доходило до потасовок. Да и по части женского пола была такая же неумеренность. Потом полиция подсчитала, что Зорге имел в Токио интимные отношения не менее чем с 40 женщинами, не считая гейш и обычных проституток. Впрочем, репутация пьяницы и бабника заодно служила неплохой маскировкой. Японской контрразведке очень трудно было подумать, что такой человек может быть резидентом иностранной разведки. Уж очень облик Зорге не вязался с традиционным обликом разведчика. По выражению одного американского историка, "женщин всегда влекло к Зорге, как мотыльков на огонь".

Генерал Уиллоуби утверждал, что у Зорге "в выражении глаз и линии рта сквозили надменность и жестокость. Он был горд и властен, сильно любил и горячо восхищался теми, чьей дружбы искал, но был безжалостен к остальным и откровенно ненавидим ими. Многие его японские коллеги по печати видели в нем типичного головореза, высокомерного нациста и избегали его. Он был горячий человек, любивший сильно выпить и привыкший часто менять своих любовниц. Известно, что за годы службы в Токио он находился в интимных отношениях примерно с 30 женщинами… И все же, несмотря на увлечение женщинами, запойное пьянство и тяжелый характер, он ни разу не выдал себя". В докладе ГРУ, подготовленным М.И. Сироткиным, слова американского генерала названы "довольно образной и меткой характеристикой", причем утверждается, что это — "свидетельство того, что "Рамзай" сумел полностью вжиться в образ своего "второго я", надежно прикрывшись обликом высокомерного головореза-нациста… Образ жизни "Рамзая", вся система его взаимоотношений со знакомыми, коллегами, друзьями, несдержанность, высокомерие и т. п. позволяли безошибочно причислить его к разряду разнузданных представителей "высшей расы", для которых не существует обветшалых границ морали и нравственности. В атом смысле "Рамзай" добился большой удачи, надежно обеспечив себе соответствующую репутацию, вводившую в заблуждение и гестапо, и японскую контрразведку".

Думаю, что Зорге здесь нисколько не надо было вживаться во что-то ему чуждое. Подобный образ жизни был уже давно вполне органичен для Рихарда из-за природного алкоголизма и неумеренной тяги к прекрасному иолу. Разумеется, объективно, повторим еще раз, столь неумеренный образ жизни служил для него хорошей маскировкой.

Правда, у руководства Разведупра могли зародиться сомнения, "не выходил ли "Рамзай" за пределы необходимого, не преступал ли он допустимых границ и норм поведения советского разведчика-коммуниста, усиленно демонстрируя некоторые отрицательные в моральном смысле черты, свойственные нацистскому головорезу?". М.И. Синицын на него ответил так: "Речь идет, в частности, о пьянстве и беспорядочных связях с женщинами. Кроме замечания Уиллоуби, у нас нет иных, более конкретных указаний на запойное пьянство "Рамзая", Однако, склонность к злоупотреблению спиртными напитками, бесспорно, была одной из слабостей "Рамзая", проявившейся в первые же месяцы его работы еще в Шанхае, где случалось, что в пьяном виде он ввязывался в драки и скандалы в барах и ресторанах". Тут можно вспомнить и пьяную аварию на мотоцикле в 1938 году, когда Зорге направлялся к Клаузену с секретными документами и был как никогда близок к провалу. В докладе ГРУ, тем не менее, утверждалось: "Свою маскировку под убежденного нациста Зорге осуществлял с поразительной целеустремленностью, очень продуманно, не переигрывая". Это вывод звучит просто пародийно. Даже если выпивку можно отнести на то огромное нервное напряжение, в котором жил Зорге, то донжуанские похождения очень трудно списать на расстроенные нервы. Замечу, что очень многие не отказались бы так "маскироваться", как это делал Зорге (разумеется, без трагического финала).

Один немецкий дипломат так отозвался о Зорге: "Распутный повеса и авантюрист с блестящим умом и непоколебимым самомнением". "Рамзай" имел славу первого донжуана в Токио.

Друг Зорге, немецкий дипломат принц Урах, вспоминал: "Выпивая, он проходил все состояния пьяницы: экзальтированность, слезливую униженность, агрессивность, паранойю и мегаломанию, делириум (по-русски — белая горячка. — Б.С.), ступор и серое одиночество похмелья, которое можно было разогнать лишь новой порцией алкоголя".

В пьяном состоянии Зорге часто был агрессивен, нередко вступал в драки, но даже на грани беспамятства никогда не говорил лишнего о своей разведывательной работе. Контрразведчик Ивар Лисснер решил как-то раз проверить Рихарда на предмет знания русского языка: "Однажды я принес русскую газету и положил ему на стол. Русским я владел свободно. "Прочтите это!" — сказал я. Зорге уже успел выпить добрых пятнадцать порций виски. "Прочесть это? Да надо быть не в своем уме!" — и от его хохота, как обычно, стены заходили ходуном".

Зорге получал от Эйгена Отта информацию по японским вооруженным силам и японо-германскому сотрудничеству, а также по Германии, а сам предоставлял ему ту информацию о внешней и внутренней политике Японии, которую получал от Одзаки и других японских членов своей группы. Эта информация была по сути инсайдерской, исходила непосредственно из правительственных кругов. Поэтому подсказанные Зорге и данные Оттом прогнозы часто сбывались, что повышало его реноме в Берлине и способствовало карьере.

Весной 1934 года сотрудник осакского отделения галеты "Асахи" Ходзуми Одзаки получил визитную карточку некоего Канити Минами (псевдоним Иотоку Мияги). Тот сказал, что некий иностранец, с которым Одзаки был хорошо знаком в Шанхае, хочет с ним встретиться. По ходу разговора Одзаки понял, что речь идет о Зорге, и с радостью согласился. Вечером они встретились.

Возвратившись из Шанхая в 1933 году, Одзаки жил в Осаке и работал в иностранном отделе редакции газеты "Осака Асахи" и в институте социальных проблем "Охара".

Зорге считал, что тогдашний немецкий посол в Японии доктор Герберт фон Дирксен, позднее ставший последним послом довоенной Германии в Лондоне, был весьма расположен к доверительным беседам с ним. Но, возможно, Рихард преувеличивал свое влияние на посла. В послевоенных мемуарах Дирксен о Зорге не упомянул ни единого слова.


Рихард Зорге в 1940-е гг.


Зорге позволял себе самостоятельно оценивать внешнюю политику СССР, далеко не всегда совпадая в ней с той линией, которую в данный момент проводил Сталин. Вот что писал М.И. Сироткин в справке "Опыт организации и деятельности резидентуры "Рамзая"". "Он (т. е. Зорге. — Б.С.) утверждал, что "линия Коминтерна", начиная с 1929 г. (т. е. с тех пор, как исчезли из руководства правые) построена на пассивной тактике удержания наличного, а так как наличное сводится главным образом к существованию СССР, то вся политика Коминтерна построена на задаче помощи социалистическому строительству в СССР, причем соответствующим образом ограничивается активность компартий на Западе. Он критиковал недостаточную активность нашей внешней политики, наше вступление в Лигу наций".

Интересно, что операция "Просо" — деятельность резидентуры Зорге в Японии — обошлась советской разведке всего в 40 тыс. долларов, сумму весьма незначительную для группы из 25 человек, 8 лет работавшей в таком дорогом городе, как Токио. Все они жили преимущественно на доходы от своей легальной деятельности. Это относится прежде всего к Клаузену и Мияги, гравюры которого пользовались постоянным спросом. Вукелич зарабатывал не только как фотограф, но и как токийский представитель французского телеграфного агентства Гавас. Это открывало перед ним двери многих закрытых учреждений. Правда, сумма в 40 тыс. долларов — это только суммы в наличных, которые передавались Зорге через курьеров, и банковские переводы через американские банки. Но, вместе с этим, могли быть безналичные переводы из Москвы экспортно-импортной фирме Клаузена, объем которых установить невозможно.

Штаб-квартира главного командования на Дальнем Востоке в докладе о деятельности аппарата в Японии скрупулезно подсчитала его расходы: "Общие затраты группы Зорге составляли около трех тысяч иен в месяц, или менее ста долларов США в качестве платы за необычайно ценную работу почти двадцати агентов. Поскольку, за одним исключением, все они работали из любви к делу, а не за деньги, плата, которую они получали ежемесячно, могла лишь покрыть их расходы на жизнь и поездки, никак не компенсируя их деятельность. Одзаки, например, никогда не получал ни пенни и даже оказывался в убытке, поддерживая материально некоторых из своих агентов. Зорге, Вукелич и Клаузен имели, конечно, регулярные поступления от своей работы, но у них также были и дополнительные траты".

Клаузен, как казначей резидентуры, раз в год представлял Зорге отчет о доходах и расходах, который потом микрофильмировали и отправляли в Россию. За время своей службы в качестве казначея с 1936-го по октябрь 1941 года Клаузен получил через курьеров 24 500 долларов и 18 300 йен плюс около 10 000 долларов банковских переводов — всего около 40 000 долларов.

В конце 1939 года Рихард Зорге решил, что пришло время отказаться от курьерской связи с Шанхаем. Это было вызнано тем, что береговая полиция в Иокогаме усилила слежку за прибывающими и отъезжающими.

"У меня такое впечатление, — писал он в июне 1939 года, касаясь возникших в последнее время трудностей работы в германском посольстве, — что лучший период моей работы здесь уже прошел или, по крайней мере, прекратился на длительное время… Вернейшим я считаю — новые начинания с новыми силами. Мы же постепенно становимся использованными и ненужными…

Фрицу (Клаузену. — Б.С.) в его работе пока везет… Однако и здесь я могу повторить мою старую просьбу еще раз: посылайте новых людей, по меньшей мере в качестве помощников, которые смогут служить заменой. Это ж не дело, что всю работу практически ведут я и Фриц. Мы должны были много лет тому назад получить помощь…"

Центр ничего не сделал, резидентура осталась в том же составе. И это в условиях, когда надвигалась Вторая мировая война. Впрочем, в тот момент в Москве приоритетными в плане разведки считались европейские страны.

Это, вероятно, было связано с тем, что деятельность разведки, в преддверии Второй мировой войны, была сконцентрирована на европейском направлении — против Германии, Англии, Франции и Польши.

Один из начальников японского отдела, М.И. Сироткин, в докладной записке "Опыт организации и деятельности резидентуры "Рамзая"" отмечал: "К сожалению, в освещении плана организации резидентуры для нас остается весьма существенный пробел… Этот пробел заключается в следующем: нигде, ни в одном документе не зафиксировано, какие установки и указания получил "Рамзай" при инструктировании и обсуждении плана работы — по вопросу о парировании "Шанхайской угрозы", какая была разработана легенда для объяснения прежней деятельности "Рамзая" в Шанхае — на случай, если токийские немцы получат какие-то сообщения из Шанхая. Трудно допустить, чтобы этот вопрос, определявший основной риск использования "Рамзая" в Японии, остался вне поля зрения "Рамзая" и руководства Центра. Если даже допустить, что в силу какой-то небрежности этот вопрос не обсуждался, то трудно поверить, чтобы сам "Рамзай", многократно напоминавший Центру об "угрозе из Шанхая", не продумал заранее для себя легенды и тактики поведения на случай, если из Шанхая в Токио "долетят кое-какие брызги грязи"".

Полковник запаса Виктор Сергеевич Зайцев, работавший в предвоенные годы в Токио и осуществлявший там связь с резидентурой "Рамзая", в записке на имя первого заместителя начальника ГРУ генерал-полковника Х.Д. Мамсурова от 7 октября 1964 года писал: "В 1939 году после окончания Военной академии им. Фрунзе я был назначен в 5-е управление РККА на должность зам. начальника 1-го отделения 2-го управления.

При знакомстве с делами отделения, ярко выделялась резидентура "Рамзая", которая располагала интересным информационным материалом с оценкой "весьма ценный", "очень ценный".

Второе, что привлекало внимание, — это быстрые, точные и тактичные ответы на запросы Центра, несмотря на то, что последние не всегда были тактичными, если не сказать большего.

После ознакомления с делами отделения я поделился своими впечатлениями о резидентуре "Рамзая" с начальником отделения тов. Поповым П.А. и начальником отдела той. Кисленко А.П. Последний мне заявил, что я молодой работник в разведке и мне еще рано делать такие выводы, так как личность "Рамзая" пока не ясно изучена и является загадкой, кто он — дезинформатор или двойник. Вот с таким раздвоенным мнением о "Рамзае" я и поехал в 1940 году на работу в Японию".

Тот же Сироткин, арестованный в 1938 году, вынужден был назвать себя японским шпионом. После этого из него выбили показания, что он выдал группу Зорге японцам. Правда, на суде Сироткин отказался от своих показаний. Впрочем, тот же Берия, да и Сталин хорошо знали цену таких написанных следователями признаний, и вряд ли считали, что группа "Рамзая" действительно провалена.

В 1936 году Алекс (Борович) сообщал в Центр: "В колонии "Рамзай" завоевывает все больший авторитет как крупный отечественный журналист. Он теперь является представителем не только одной маленькой газеты, с которой он начал, но, как Вам может быть известно, корреспондентом одной из крупнейших тамошних газет и ведущего толстого экономического журнала". Сам Зорге в донесении от 14 мая 1937 года утверждал, что он стал известным журналистом и заместителем руководителя Германского информационного бюро в Токио.

"Другие журналисты уважали меня не только как известного германского журналиста, но и как отзывчивого друга, готового помочь в случае необходимости, — с гордостью сообщал Рихард в Центр. — Например, когда Вайзе уезжал в отпуск, я оставался за него в Германском информационном агентстве. Также если случалось что-либо, заслуживающее телеграфного донесения, о чем другим узнать не удалось, то я их информировал. Мы не только встречались в служебном помещении, но и обедали вместе и бывали друг у друга дома. В свою очередь, когда они знали, что я не хочу идти куда-либо, например, в "Домэй" или информационное бюро японского правительства, то они делали это за меня. Меня считали слегка ленивым, обеспеченным репортером. Конечно, они не имели понятия о том, что мне приходится делать очень многое помимо моей журналистской работы. В целом мои отношения с германскими журналистами были близкими, приятельскими".

По мере "похолодания" международной обстановки Рихард постепенно уменьшал количество контактов с коллегами из других стран. Не то чтобы это было обязательно. Ведь журналисты, несмотря на растущую международную напряженность, все равно продолжали вместе пить и обмениваться информацией. Однако не стоило провоцировать германское посольство на выражение неудовольствия, тем более что с коллегами из стран антигерманского блока поддерживал контакт Бранко Вукелич. С японцами, в том числе и входящими в состав резидентуры, Зорге поддерживал лишь официальные отношения, встречаясь на приемах и пресс-конференциях да иногда приглашая некоторых журналистов на завтрак. С японцами общались почти исключительно японские члены группы.

В мае 1938 года Зорге разбился на мотоцикле. Тогда только чудо спасло от раскрытия всю резидентуру. После вечеринки в отеле "Империал", где тусовались все иностранцы Токио, — Зорге, будучи в изрядном подпитии, оседлал мотоцикл "цундап" и вихрем понесся домой. На повороте он не справился с управлением и врезался в стену прямо возле будки полицейского у входа в американское посольство. В результате аварии Зорге получил сильное сотрясение мозга и перелом челюсти. К счастью, его быстро доставляют в госпиталь Св. Луки. Превозмогая невыносимую боль, он повторял: "Позовите Клаузена". Одна мысль о том, что кто-то может заглянуть в его карман и обнаружить несколько исписанных по-английски листков с секретной информацией, заставляла его не терять сознания. Только после прихода Клаузена, когда Зорге прошептал ему на ухо несколько слов, он впал в забытье и его отвезли в операционную. Зорге успел передать Максу секретные бумаги и доллары.

Клаузен также успел изъять из дома Зорге компрометирующие документы до того, как сотрудники германского посольства опечатали его бумаги.

"У меня был очень болезненный несчастный случай, писал Рихард Кате в Москву, — несколько месяцев я лежал в больнице. Правда, теперь уже все в порядке и снова работаю по-прежнему. Во всяком случае, красивее я не стал. Прибавилось несколько шрамов и значительно уменьшилось количество зубов. На смену придут вставные зубы. Все это результат падения с мотоцикла. Так что, когда я вернусь домой, то большой красоты ты не получишь. Я сейчас скорее похож на ободранного рыцаря-разбойника… Хорошо, что я вновь могу над этим шутить, несколько месяцев тому назад я не мог этого: я должен был жутко много перенести. И при всем этом работать…"

Комментируя назначение Коноэ премьером в июне 1937 года, Зорге написал во "Франкфургер цайтунг" вполне благоприятный для принца отзыв: "Правительство князя Коноэ в сегодняшних обстоятельствах является самым подходящим для Японии… У него лучшие, чем у других правительств, перспективы справиться с будущими трудностями. Оно не рассматривается как переходное правительство. Оно представляет самую перспективную в данный момент попытку внутриполитической концентрации сил".

Коноэ ценил Одзаки как специалиста по Китаю и хорошего аналитика, игравшего видную роль в Исследовательской ассоциации Сёва (Сёва кэнкюкай) — "мозговом тресте" праворадикальной перестройки конца 1930-х годов, задуманной Коноэ. Одзаки не только поставлял Центру первоклассную информацию, но и сам имел возможность влиять на настроения и мнения "сильных мира сего".

Одзаки передавал информацию, касающуюся внутренней и внешней политики Японии, несколько реже экономическую и еще реже — военную информацию. Он начал работать в научно-исследовательском бюро акционерного общества Южно-Маньчжурской железной дороги, где, естественно, получал данные о стратегических перевозках. С августа 1939 года Одзаки редактировал "Ежемесячный отчет" этого общества, где содержалась вся информация о перевозках.

"Никогда не производи впечатление человека, страстно желающего получить какую-либо информацию, делился Одзаки опытом во время следствии. Тот, кто занят важными делами, откажется беседовать с тобой, если заподозрит, что твой мотив — сбор информации. А если ты производишь впечатление человека, знающего больше, чем твой предполагаемый информатор, он даст тебе ее с улыбкой. Неформальные вечеринки — превосходное место для сбора новостей. И очень удобно быть специалистом в какой-либо области. Что касается меня, я был специалистом по китайским вопросам, и ко мне часто обращались люди из разных кругов… Жизненно необходимы связи с влиятельными организациями… Ты не сможешь быть хорошим разведчиком, если сам не являешься хорошим источником информации. А этого можно достичь лишь в ходе непрерывного образования и приобретения богатого опыта".

Время от времени в руки Одзаки попадал особо значимый и серьезный документ, который он фотографировал. Нередко высокопоставленные чиновники давали ему секретные документы для консультаций. "Единственное, чего я не мог получить заранее, это информацию о точном времени возможного нападения Японии на Россию, — признавал Одзаки на суде. — Моя деятельность характеризовалась полным отсутствием специальных методов… Я по натуре человек общительный… у меня не только широкий круг друзей, но я поддерживал довольно близкие отношения с большинством из них. Эти друзья и были для меня источниками информации". Но повесили все-таки Одзаки, а не друзей.

В октябре 1936 года Алекс-Борович, курировавший работу группы из Шанхая, сообщил в Центр: "Отт, получив какие-либо интересные материалы или собираясь писать, приглашает "Рамзая" и знакомит его с материалами. Менее важные передает "Рамзаю" на дом для ознакомления, более важные, секретные "Рамзай" читает у него в кабинете. Бывает, что Отт, дав материал, уходит из кабинета по делам или с очередным докладом к послу. "Рамзай" выявил расписание этих докладов (продолжающихся 20–40 минут) и, пользуясь этим, приходит к Отту минут за 15 до доклада с тем, чтобы задержаться с материалами на время его отсутствия. За это время он имеет возможность сфотографировать материалы".

В массовом порядке Зорге стал переснимать документы в 1936–1938 годах. Порой он присылал с одной почтой по несколько сот кадров. Это были экономические и политические обзоры, доклады германских консульств и посольства в Китае, доклады Отта и Дирксена в Берлин и многое другое.

Начиная с конца 1938 года в Москве стали проявлять к информации, поставляемой Зорге, повышенный интерес. Этому способствовали как вооруженные конфликты с Японией у озера Хасан и реки Халхин-Гол, так и приближение Второй мировой войны. Группа "Рамзая" была единственной реально действующей советской разведывательной резидентурой в Японии.

Вторая мировая война

К началу Второй мировой войны группа Зорге подошла во всеоружии. Глава резидентуры, благодаря дружбе с германским военным атташе, ставшим послом, имел весьма прочные позиции в германском посольстве, да и во всей германской колонии в Токио. Благодаря этому Зорге обладал почти исчерпывающей информацией насчет германо-японских отношений. Одзаки же, благодаря своей близости к премьеру Коноэ, поставлял эксклюзивную информацию о внешней и внутренней политике японского правительства. Правда, его информация, касавшаяся высших сфер, в отличие от информации Зорге, была не столь регулярной, поскольку соответствующие документы попадали в руки Одзаки не каждый день, и даже не каждый месяц.

Еще летом 1936 года, уезжая в отпуск в Германию, Отт предложил Зорге включить его в штат посольства в качестве вольнонаемного сотрудника, своего помощника "по линии промышленно-экономического изучения страны". Однако Рихард отказался. Штатная должность в посольстве требовала согласования в Берлине, а там могут проверить кандидата, и неизвестно, что еще найдут в полицейских архивах. Но в сентябре 1939 года Отт все-таки зачислил Зорге в штат германского посольства в качестве пресс-атташе. Проверка же со стороны гестапо, как мы увидим далее, последовала только в 1940 году, и ничего особо политически криминального за Зорге не выявила.

В 1938 году посол Дирксен по состоянию здоровья вернулся в Европу. И к удивлению многих, Отт, несмотря на свое антинацистское прошлое, был назначен германским послом в Японии. Вот как произошло это назначение, серьезно расширившее информационные возможности Зорге.

17 марта 1938 года генерал-полковник Вильгельм Кейтель, фактически игравший роль военного министра, писал Риббентропу, только что назначенному рейхсминистром иностранных дел: "По случаю доклада у фюрера я заговорил с ним о личности нынешнего военного атташе в Токио, генерал-майора Отта, тем более, что верховное командование сухопутных сил уже неоднократно ставило передо мной вопрос об использовании генерал-майора Отта на более высокой командной должности в войсках в фатерлянде. В связи с тем, что генерал-майор Отт, будучи ближайшим сотрудником генерала фон Шлейхера, пользовался неограниченным доверием последнего, он не по своей вине попал в политически двусмысленное положение. В ходе моего доклада фюрер затронул вопрос возможного использования генерал-майора Отта, учитывая его успехи, на самостоятельной дипломатической должности и просил меня обратиться в соответствующие внешнеполитические инстанции на предмет обсуждения этого вопроса с ним лично.

Если вы как министр иностранных дел склонны поддержать эту инициативу фюрера об использовании генерал-майора Отта на дипломатической службе, то следовало бы вызвать сюда генерал-майора Отта, с тем чтобы фюрер, согласно его желанию, мог лично с ним побеседовать".

Вопрос о замене посла встал в связи с тяжелой болезнью Дирксена. Через шестнадцать дней Отт был уже в Берлине, представляясь Гитлеру по случаю нового назначения. Одновременно он был принят в НСДАП, причем партийный значок ему приколол сам фюрер.

В начале апреля 1938 года Отт был назначен послом, а еще раньше произведен в генерал-майоры. Он предположил: "Мое назначение было задумано как прецедент, позволяющий сделать то же самое с Осимой". И действительно, генерал-майор Хироси Осима, старый друг Эйгена Отта, в середине 1938 года также был назначен послом Японии в Берлине. Очевидно, требовалась определенная симметрия.

Бывший начальник отдела министерства Хельмут Вольтат писал: "Посол относился к Зорге как к пресс-атташе посольства. Он регулярно обменивался с господином Зорге самой секретной информацией… Как посол, он с самого начала войны доверил господину Зорге ведение военного дневника посольства". Дошло до того, что посольство оплачивало некоторые поездки Рихарда по Японии и даже на континент.

Теперь Зорге стал переснимать бумаги прямо в здании посольства. Но вскоре лафа кончилась. В преддверии войны штат посольства вырос, и ужесточились меры безопасности. В июне 1939 года Зорге писал в Центр: "При современных условиях переполненности помещений посольства и усиленной охраны возможность взять что-либо с собой из помещений аппарата посольства или ВАТа почти совершенно исключается. В теперешней обстановке даже лучший мой друг не решился бы выдать из аппарата посольства даже простого клочка бумаги. Есть опасение, что вся новая техника, которую я здесь развернул, а именно: обработка материала на месте — стоит под угрозой в связи с чрезвычайным недостатком места". Впрочем, он по-прежнему мог знакомиться с документами, но без фотографирования. А если документ был большой по объему, содержал десяток и более страниц, то выучить его наизусть за то ограниченное время, которое Зорге с ним знакомился, было вряд ли возможно. К тому же переснятый документ всегда ценился в Центре выше, чем пересказанный, поскольку не возникало сомнений в его аутентичности и устранялись неизбежные при пересказе искажения.

И начиная с 1939 года Зорге стал по просьбе Отта набрасывать черновики его донесений в Берлин. Помогая Отту, Зорге стремился влиять на посла в благоприятном для Москвы духе, проводя мысль о желательности сохранения мирных отношений между СССР и Японией.

В "Тюремных записках" "Рамзай" утверждал: "Мне было строго запрещено Москвой заниматься другой деятельностью, кроме разведки, а именно — пропагандистской и организационной работой, имевшей политический характер.

Поэтому моей группе и мне совершенно не разрешалось предпринимать какого-либо политического воздействия на любых отдельных лиц или на организации. Мы беспрекословно выполняли этот запрет, но допускали одно исключение: мы активно воздействовали на мнение людей в отношении мощи СССР Пусть даже это нарушение, но совершенно неразумно соблюдать общие ограничения, ничего не предусматривающие в отношении подобных экстраординарных случаев. Если бы Одзаки и я в качестве советников, опытных советников-специалистов по политическим проблемам, принижая мощь СССР, подтвердили общее мнение, тогда низко ее оценивавшее, наша позиция сразу стала бы опасной. Именно поэтому наша группа заняла особую позицию по вопросу оценки мощи Советского Союза.

Однако, поступая таким образом, мы не вели пропаганды в пользу Советского Союза. Обращаясь к отдельным людям и к целым слоям общества, мы рекомендовали осмотрительнее оценивать мощь СССР. Мы убеждали их, не умаляя мощи Советского Союза, стараться решать японо-советские проблемы мирным путем.

Одзаки, Вукелич и я на протяжении нескольких лет стояли на этих позициях. Однако с 1941 года стали усиливаться голоса в пользу войны с СССР. Я направил в Москву единственный запрос, поскольку Одзаки выразил уверенность, что сможет, умело обойдя указанные выше ограничения, повлиять на близких ему людей и активно содействовать становлению мирного курса Японии по отношению к СССР Он был убежден, что, настойчиво пропагандируя теорию против войны с СССР в группе Коноэ, можно добиться поворота японской экспансионистской политики в южном направлении.

Мой запрос был сделан в самой общей форме, чтобы сохранить возможности для активных действий Одзаки и других членов группы, но ответ Москвы был отрицательным.

Правда, в нем прямо не запрещались подобные действия, но указывалось, что в них просто нет необходимости. После начала войны Германии с СССР в 1941 году обстановка стала становиться все более напряженной. В этой ситуации я подумал, что, даже не истолковывая ответ Москвы как необязательно категорический, ничто не мешает действовать в рамках моей компетенции. А рассматривая формулировку "нет необходимости" в более широком смысле, я посчитал, что нам определенно не запрещено заниматься вышеуказанной деятельностью.

Поэтому я не препятствовал активным действиям Одзаки в группе Коноэ. Более того, я сам решительно взялся за работу среди немцев, учитывая, что моя позиция по этим вопросам оставалась неизменной в течение нескольких последних лет. Действия, которые намечались моей группой и мной лично, укладывались в рамки ранее указанных ограничений, установ-ленных Москвой в отношении политической деятельности. Никто из нас не предпринимал ничего, что нарушало бы эти ограничения, так как в противном случае подверглась бы опасности наша главная миссия. Я хочу это особо отметить. То, что мы делали, совершенно не относилось к пропагандистской работе".

В "Тюремных записках" Зорге так охарактеризовал аргументы, к которым прибегал в политических дискуссиях с членами кабинета Одзаки: "СССР не имеет намерений воевать с Японией. Даже если Япония вторгнется в Сибирь, СССР будет только защищаться. Если Япония нападет на Советский Союз, это будет близорукий и ошибочный поступок. Даже если в ходе такой войны Япония захватит Восточную Сибирь или ее западную часть, она не будет иметь никаких политических и экономических выгод. Вероятно, США и Великобритания будут приветствовать то, что Япония втянется в водоворот этой войны, и, после того как она исчерпает свои резервы нефти и железа, нападут на нее, выбрав благоприятный момент. Между тем, если Германия победит СССР, Сибирь, пожалуй, "упадет в карман" Японии, даже если она и пальцем не пошевелит. Если же Япония намерена продолжать экспансию куда-либо еще кроме Китая, то южное направление является выгодным для этого. На юге есть стратегические ресурсы, крайне необходимые для японской военной экономики. Поэтому именно на юге находится действительный противник, стремящийся препятствовать развитию Японии.

Одзаки такими аргументами старался смягчить напряженную обстановку 1941 года. Я не знаю, использовал ли он какие-либо другие способы, кроме этих. Думаю, что он, как и я, при всяком удобном случае противодействовал общей тенденции, заключавшейся в поверхностной оценке мощи СССР и пренебрежительном отношении к нему как к противнику. Несомненно, в своих беседах с людьми он указывал на уроки Халхин-Гола и просчеты Гитлера в войне с СССР".


Рихард Зорге с фотоаппаратом


Вероятно, аргументы Одзаки воспринимались Коноэ и его окружением. Но во многом это обусловлено тем, что принц примерно так же оценивал международную обстановку и стремился избегать конфликта с Советским Союзом.

В "Тюремных записках" Зорге утверждал: "Взгляды, излагаемые мною своим немецким приятелям, в основном сводились к следующему: Бисмарк говорил, что для реализации фундаментальной немецкой политики противостояния британско-французскому блоку необходимо проводить политику мира по отношению к России, и решительно выступал против действий, хоть в малейшей степени таящих в себе опасность войны с Россией. Справедливость этой мысли Бисмарка наиболее красноречиво подтверждена Первой мировой войной (Бисмарк, действительно, несравненный дипломат, до сих пор почитаемый всеми немцами). Советский Союз, в отличие от царской России, ни по своему государственному устройству ни в силу исторического развития не является агрессивным государством (эту фразу оставим целиком на совести марксиста Зорге. — Б.С.). И даже если бы в ближайшем будущем у СССР возникла такая идея, у него нет для этого возможностей. СССР заинтересован только в собственной обороне. Однако было бы величайшей глупостью считать, что Советский Союз сразу же распадется и в политическом, и в военном отношении, если он подвергнется нападению со стороны Германии или Японии. Доказательством тому, что СССР не намерен вступать в войну против Германии, является выполнение им договоренности о поставках в Германию материалов, крайне необходимых для его собственной военной экономики, включая материалы, доставляемые с Дальнего Востока по Транссибирской железной дороге. Я, ничуть не беспокоясь, выражал свою точку зрения знакомым нацистам. Мои смелые выражения были общеизвестны, не было ни одного человека, который опроверг бы это мое мнение".

Японцам же Зорге, по его словам, внушал следующее:

"Для Японии совершенно нет причин опасаться нападения со стороны Советского Союза. Советские военные приготовления, даже в Сибири, носят чисто оборонный характер. Утверждение, что СССР является первым противником Японии, представляет собой иностранный пропагандистский вымысел, лишенный исторической основы. Великие державы получают выгоду от многолетней враждебности между Японией и СССР. Японская армия, ухватившись за высказывания иностранных пропагандистов, требует все возрастающих с каждым годом бюджетных ассигнований для противодействия этому ужасному монстру — СССР. Однако действительные цели Японии находятся не на севере, а в Китае и на юге. И хотя советские военные приготовления носят чисто оборонительный характер, их ни в коем случае нельзя недооценивать, как показал Халхингольский инцидент".

В "Тюремных записках" Зорге подчеркивал, что "возросла важность той роли, которую Советский Союз как государство и мировая сила играл в международных делах. С ростом его политического и экономического могущества и мировые державы не могли не считаться с существованием в мировой политической жизни этого социалистического государства. Это прояснилось, когда противостояние фашизму и национал-социализму стало краеугольным камнем внешней политики Советского Союза и Коминтерна и получило практическую реализацию в отношении Франции и Испании. По этой причине революционное рабочее движение охотно стало рассматривать Советский Союз опорой в своей борьбе за самозащиту и существование. Одновременно под влиянием объективной ситуации в мире лидерство Советского Союза становилось более влиятельным, чем международного рабочего движения, выдвигалось на передний план и все более важной становилась роль, которую играло руководство Советской коммунистической партии. Все большую и большую важность приобретал русский социализм как основа международного, военного и политического положения Советского Союза. Рабочие полагали, что успехи России в борьбе с силами фашизма и национал-социализма обязательно приведут к возрастанию угрозы антисоветского наступления этих сил. Нападут или нет фашисты и национал-социалисты на Советский Союз, будет зависеть от того, в какой мере удастся Советскому Союзу как социалистическому государству создать экономическую мощь. Создание этой экономической мощи стало для Советского Союза и революционного рабочего движения действительно неотложной и крупной проблемой. И как никогда прежде, именно содействие развитию Советского Союза становилось ответственной миссией, возложенной на международное рабочее движение. Исходя из практических задач, широкое признание получила точка зрения, что троцкизм предан забвению и превратился в оторванную от жизни теорию, пригодную лишь для забавы интеллектуалов, и что именно построение в Советском Союзе общества социалистической структуры впервые гарантирует безопасность международного рабочего движения. Одновременно с этим возникло понимание необходимости защищать Россию от всякого рода направленных против нее атак. Идея о возможности участия Красной Армии в пролетарских революциях в других странах является не более чем больным воображением людей, незнакомых с сущностью международного рабочего движения. Исходя же из сущности международного рабочего движения, высшая миссия Советской коммунистической партии состоит не в посылке Красной Армии за пределы своей страны, а в отражении уже просматриваемой империалистической агрессии, в скорейшем создании социалистической экономики, способной защитить Советский Союз, являющийся наиболее реальным капиталом рабочих всего мира".

"В японско-русских отношениях, — писал Зорге 16 сентября 1939 года во "Франкфуртер цайтунг", — начался, казалось, принципиальный поворот, аналогичный повороту, уже совершенному Германией и Советским Союзом. Казалось, что Японии стало также ясно, что ее главным противником в Восточной Азии является Англия, а не Советский Союз. Однако дело пока ограничилось по меньшей мере локальным перемирием… Тенденция признать главным врагом японской политики в Китае Англию и поставить себе задачу "успокоение" отношений с Советским Союзом проявляется теперь все яснее, в том числе и в армии. Однако этим кругам, начинающим понимать правильность взятого Германией нового внешнеполитического курса, пока еще приходится проявлять известную сдержанность по отношению к противникам их былой и нынешней внешнеполитической переориентации".

13 ноября 1940 года Зорге писал во "Франкфуртер альгемайне цайтунг": "Интерес к русскому "заклятому врагу" утрачен; на русских даже начинают взирать по-новому, как на возможных дружелюбных соседей. Но тем острее становится теперь столкновение с Англией и Соединенными Штатами, ибо они были властителями "великоазиатского пространства" и, пожалуй, продолжают ощущать себя в этой роли и сегодня. Именно эти две державы главным образом на протяжении десятилетий пытались ради сохранения своих тихоокеанских владений подтолкнуть Японию к экспансии на север континента. Сегодня вполне возможно, что Владивосток, который еще недавно называли "кинжалом, направленным на Японию", утратит свое острие. Сингапур же, напротив, уже сегодня являйся символом англо-американской враждебности по отношению к японской политике большого пространства на Тихом океане".

Возможно, "Рамзай" надеялся, что его статьи в одной из крупнейших германских газет окажут определенное влияние на внешнюю политику Рейха. Он не представлял, что печать к тому времени стала только средством пропаганды, и только в этом качестве ее воспринимали Гитлер и его министры.

В письмах и шифротелеграммах Зорге неоднократно просил указать ему твердый срок времени его пребывания в Японии, а именно: сможет ли он уехать сразу же как кончится война, или он должен рассчитывать ещё на несколько месяцев. Такая просьба, например, содержалась в письме от 22 июля 1940 года. После нескольких таких сообщений начальник Разведупра И.И. Проскуров приказал продумать, как можно будет компенсировать отзыв Зорге. Выяснилось, что компенсировать никак нельзя, поскольку "Рамзай" незаменим. Ему отправили телеграмму и письмо с извинениями за задержку с заменой и изложением причин, по которым ему необходимо ещё поработать в Токио. Зорге и его товарищам пообещали выдать единовременную денежную премию.

М.И. Иванов пришел в Разведупр в мае 1940 года, после окончания Военной академии и был направлен в японское отделение, где сумел выучить японский язык. Ближе к концу года ему пришлось однажды замещать начальника отделения.

Михаил Иванович вспоминал: "Рабочий день клонился к вечеру. Я сидел в комнате один и, как обычно, закончив текущие дела, изучал материалы агентурной сети. Тревожно зазвонил телефон. Порученец Проскурова распорядился, чтобы я принес "главному" "Личное дело № 1", как мы называли досье Зорге. Через несколько минут я уже был в приемной комдива. 33-летний Проскуров, как всегда, свежевыбритый и бодрый, обычно встречал гостей, поднимаясь из кресла… Вот и тогда комдив вышел из-за стола и, протянув руку, сказал: "Здравствуйте, Михаил Иванович. Звонил товарищ Поскребышев. "Хозяин" интересуется, "что там выдумал ваш немец в Токио"? К ночи ждет моего доклада". Я знал содержание последней шифровки Зорге, где он сообщал первые сведения о практических шагах по сколачиванию пакта между Римом, Берлином и Токио, и что после окончания войны во Франции предстоит переориентация главных сил Германии на восток, против Советского Союза.

Проскуров взял личное дело Зорге и, закончив чтение, неожиданно спросил: "Скажите, капитан Иванов, а вы лично верите Зорге?"… Я об этом думал уже не раз и поэтому сразу ответил: "Да, верю!" Он тут же задал следующий прямой вопрос: "А почему?".

Мне предстояло не просто дать ответ, а фактически поручиться за человека, лично мне не известного… "Я верю Зорге потому, что он информирует нас заранее о событиях, а все его наиболее значительные информации были впоследствии подтверждены жизнью. А это в деятельности разведчика самое главное". Я тут же назвал его упреждающие сообщения, поступившие за предшествующие заключению "Антикоминтерновского пакта" шесть месяцев, о начале войны Японии в Китае в 1937 году, о событиях в Монголии летом 1939 года.

Проскуров перебил меня и сказал: "Верно, товарищ Иванов! Так в большом деле не обманывают. Будем Рихарда защищать".

В тот раз Проскуров вернулся из Кремля уже под утро следующего дня. Принимая из рук комдива личное дело Зорге, я вопросительно посмотрел на него. Но он только развел руками и разрешил идти отдыхать".

Из воспоминаний Иванова можно заключить, что Проскуров верил сообщениям "Рамзая", а Сталин сомневался, по крайней мере, в некоторых. Но в конце концов Сталин Зорге поверил, только Ивана Иосифовича Проскурова это не спасло. Подвело авиационное прошлое. В июле 1940 года генерал-лейтенант авиации Проскуров был снят с поста начальника Разведупра, 27 июня 1941 года, занимая пост командующего ВВС 7-й армии, был арестован по "делу авиаторов", а 28 октября 1941 года расстрелян. В 1954 году Ивана Иосифовича реабилитировали.

Тем временем непрерывная работа на износ основных сотрудников резидентуры давала о себе знать. "В 1940 году у меня начались тяжелые сердечные приступы, — вспоминал Макс Клаузен. — Лечащий врач-немец прописал мне строгий постельный режим. Я без конца получал уколы. Так продолжалось около трех месяцев. Врач посоветовал мне перестать думать о делах фирмы. Но шифровки-то надо было по-прежнему передавать. Тогда я попросил сделать в мастерской моего предприятия нечто вроде подставки, под предлогом того, что с ее помощью я смогу читать в постели. На этой подставке я затем шифровал радиограммы. Как только я заканчивал эту работу, моя жена быстро собирала передатчик и устанавливала его на двух стульях возле кровати. Лежа в ней, я стучал ключом, стоявшим на одном из двух стульев. В эти дни Рихард приносил мне только самые срочные материалы.

Потом мне пришлось для окончательного выздоровления поехать в Хаоне, в горы. Оттуда я дважды в неделю приезжал в Токио, чтобы выходить на связь".

Для приемника и передатчика он покупал только самые обычные радиодетали, которые приобретали рядовые радиолюбители. Его конструкторский талант позволял собирать весьма сложные передатчики, используя подручные средства. Например, ключ он изготовил из деревянной формочки для масла. Даже попытка спросить в магазине телеграфный ключ немедленно привлекла бы внимание шпиков. А чтобы еде-лать передатчик портативным, Макс работал с переменным током.

После каждого выхода в эфир передатчик разбирался. Поэтому его трудно было бы найти в случае неожиданной полицейской проверки, зато в любой момент можно было безопасно отнести его на новое место. Клаузен хранил в различных местах и в различных квартирах заранее подготовленные шасси, на которых в считанные минуты можно было смонтировать недостающие детали и начать работать. Приемник же был настолько малых размеров, что разбирать его не требовалось.

Длина волны, на которую был настроен передатчик, постоянно менялась в диапазоне 39–41 м, что затрудняло пеленгацию. Клаузен также никогда не выходил два раза подряд из одного и того же района Токио. Если шифровка была длинной (однажды за ночь пришлось передать две тысячи слов, что заняло два с половиной часа), то радист прерывал сеанс и переезжал в другое место. Выходы в эфир проводились в самое разное время суток.

В годы Второй мировой войны группе Зорге пришлось более интенсивно, чем прежде, использовать радио, тем более, что возможности курьерской связи уменьшились.

По оценке генерала Уиллоуби, в 1939 году Макс провел 60 сеансов связи, передав около 23 тысяч слов, в 1940 году — также 60 сеансов и 29 тысяч слов, в 1941 году — 21 сеанс и 13 тысяч слов. Получается, что в 1941 году число сеансов связи сократилась, с учетом, что передачи в последний год шли только до октября, примерно в 2,5 раза, а общее количество слов — примерно в 2 раза, что говорит об увеличении длительности сеансов, а значит — и возрастание риска, что японцы смогут запеленговать передатчик.

Однако сам Клаузен утверждал, что в 1939–1941 годах он передавал ежегодно около 40 тысяч слов. Вероятно, и число сеансов в действительности достигало 80—100. По его словам, особенно много сообщений пришлось на 1941 год, когда было много срочной информации, а курьерская связь почти прекратилась.

По данным же из архивов советской разведки, только с середины 1939 года до дня ареста Клаузен передал в Центр свыше 2000 радиограмм. Это число кажется значительно завышенным. Даже если принять на веру утверждение Клаузена о 40 тыс. слов, передаваемых ежегодно, с середины 1939-го по октябрь 1941 года он должен был передать порядка 100 тыс. слов. В этом случае радиограмма в среднем должна была содержать около 50 слов, что представляется слишком низким показателем. Больше доверия вызывают данные Уиллоуби, согласно которым в среднем в радиограмме было около 450–500 слов. Возможно, в Москве каждый блок информации во время сеанса связи числили за отдельную радиограмму. А всего за токийский период Клаузен передал в Центр, по советским данным, более 800 только срочных донесений: об антикоминтерновском пакте между Японией и Германией, о провокациях квантунской армии против Монголии в 1936 и 1939 годах, о группировках японских войск в войне против Китая в 1937 году, о подготовке Германии к нападению 1 сентября 1939 года на Польшу, о начале наступления германских войск во Франции.

Против формальных правил конспирации, Зорге знали все основные члены группы. Макса Клаузена тоже знали все подчиненные Зорге, и он знал всех. Главных членов группы знал и Мияги. Рихард и Мияги приходили в дом к Вукеличу, тем более, что его первая жена была посвящена в работу мужа и иногда ему помогала. В 1940 году, когда Вукелич женился — на японке, эти визиты прекратились. С рядовыми информаторами, правда, встречались только те, кто держал их на связи. Что же касается основных членов группы, то в реальной обстановке того времени избегнуть контактов между ними не было возможности, тем более, что информацию порой приходилось передавать каждые два-три дня.

Сначала с японцами Рихард встречался в ресторанах. Но примерно с 1940 года это стало затруднительно, поскольку беседующие между собой японцы и иностранцы привлекали слишком большое внимание. Тогда Рихард стал встречаться с японцами у себя дома. Впрочем, и без этого Одзаки и Мияги хорошо знали Зорге.

За иностранцами в Японии слишком плотно следили, чтобы они могли на практике пользоваться тайниками или другими традиционными шпионскими каналами связи. Гарантией от разоблачения было лишь то, что Зорге и другие члены группы из числа публичных людей встречались с огромным количеством народа, и контрразведка не могла проверить и проанализировать все подозрительные контакты.

Вот несколько правил конспирации, которые действовали в группе Зорге:

1. Профессиональная деятельность каждого члена разведгруппы не должна была вызывать никаких подозрений.

2. После каждого выхода в эфир исходный текст для кодирования менялся. Несколько позднее в советских резидентурах вообще ввели одноразовые шифроблокноты, что практически исключало возможность дешифровки без шифроблокнота.

3. Члены группы не должны были поддерживать контакт с коммунистами или с теми, кто симпатизировал коммунистам.

4. После каждого сеанса радиосвязи рация разбиралась, ее детали хранились в различных местах.

5. Встречи с курьерами из Москвы проходили в условиях строгой конспирации.

6. В текстах радиограмм использовались только псевдонимы членов группы, без названия их профессий.

7. Все географические наименования и названия источников информации в радиограммах также шифровались. Владивосток назывался "Висбаденом", а Москва — "Мюнхеном". "Марта" означала "военный атташе Германии в Токио", "Паула" — "вице-адмирал Веннекер", "уайт боттл" — "военно-морской флот Германии", "грюн" — "Япония", "грин бокс" — японская армия, "Мак" — "Мацуока" и т. п.

8. Все записки и документы, относящиеся к разведдеятельности, следовало уничтожать после использования. Впрочем, от этого правила делались отступления. Так, Клаузен, очевидно, по поручению Зорге, сохранял тексты многих шифровок, которые требовались резиденту для анализа ситуации.

Борис Гудзь возмущался по поводу несоблюдения Зорге традиционных правил конспирации: "Он, к примеру, гонял по Токио на мотоцикле. Да там в 30-х годах движение было такое, как у нас сегодня в Москве (тут уж разведчик позволил себе явное поэтическое преувеличение. — Б.С.). Можете себе представить, чтобы серьезнейший резидент с мощнейшей сетью — и на мотоцикле! Происходит авария, Зорге — без сознания, с ним — секретные материалы. Да он тогда чуть не попал в полицию с этими документами! Мы, естественно, мотоцикл строжайше запретили. Или передает в Москву по радио вот такие длиннющие телеграммы. Они скорее характера журналистского, а не разведывательного. Конечно, интереснейшие — в газету, лучше даже по размеру в журнал для публикации. Но мы же имели здесь все японские газеты, здесь у нас японисты сидели, их анализировали и все прекрасно понимали. Опасно было столько передавать: Зорге же знал, что в Токио есть радары, которые стараются уловить все переговоры. К счастью, здесь пронесло…"

Тут надо заметить, что свой анализ Зорге все же базировал не на газетах, а на достаточно эксклюзивной информации. И длинные телеграммы приходилось посылать вынужденно, когда, с одной стороны, почти прекратилась курьерская связь, а с другой стороны, приходилось подробно пересказывать документы.

Зорге согласился в частном порядке исполнять обязанности секретаря посла Отта и снабжать сотрудников посольства всей получаемой информацией. Именно так говорится в подписанном им и Оттом договоре. Кроме этого Зорге соглашается издавать ежедневный бюллетень, предназначенный для двухтысячной немецкой колонии в Токио. Новая обязанность хотя и была обременительна, но гарантировала доступ к самым свежим радиограммам из Берлина.

В январе 1940 года Зорге направил тревожное письмо в Москву: "…Фриц страдает серьезной сердечной болезнью… не приходится более рассчитывать на его выздоровление и, тем более, на возвращение им былой работоспособности. Лечащий врач заявил мне, что даже при полном изменении его образа жизни и работы он сомневается, чтобы Фриц прожил более двух лет… (На самом деле Клаузен благополучно пережил всех членов группы и скончался в 1979 году в Восточном Берлине в возрасте 80 лет, на год пережив свою ровесницу-жену. — Б.С.) Необходимо, чтобы Фриц самое позднее в начале будущего года после передачи своего легального дела и воздушной работы мог бы поехать домой для серьезного лечения и отдыха…

…Я хотел бы, господин директор, чтобы Вы мне ответили на следующие вопросы: могу ли я рассчитывать сразу же по окончании войны вернуться в Центр, где бы я мог наконец остаться…"

Зорге понимал, что тучи над ним постепенно сгущаются, и провал — только вопрос времени. Но ему отвечали: время тяжелое, идет война, заменить вас неким. И Зорге рапортовал: "Как бы сильно мы ни стремились отсюда домой, мы, конечно, выполним Ваше указание и будем продолжать здесь работу…" А Кате писал: "Основное сейчас приехать домой, ибо здесь собачья жизнь в буквальном смысле этого слова. Будь бы это еще другая страна! А эта, побери ее черт…"

Генерал М.И. Иванов вспоминал: "Примерно в середине декабря 1940 года мы получили от Зорге телеграмму с просьбой разрешить ему приехать в Москву "в связи с физической и нервной усталостью", а также для проведения операции и лечения старой травмы в стационарных условиях. Попутно Зорге сообщал, что в отдыхе и лечении нуждаются также Макс Клаузен и Бранко Вукелич. Он считал, что остальная часть резидентуры под руководством нелегала "Коммерсант" с успехом может выполнять работу в течение нескольких месяцев.

Командование разведуправления склонялось к тому, чтобы удовлетворить просьбу Зорге и предоставить ему отпуск на шесть месяцев".

Однако в дело якобы вмешалось непредвиденное обстоятельство. Начальник ИНО НКВД П.М. Фитин сообщил: "По нашим данным, немецкий журналист Зорге Рихард является немецким и японским шпионом. Поэтому после пересечения государственной границы СССР сразу же будет советскими органами арестован…" Согласно официальной версии, Зорге извещать об этом обстоятельстве не стали, просто объяснили, что нужно еще поработать.

Версия, честно говоря, не выглядит убедительной. Неужели руководство Разведупра не могло объяснить людям Берии, что Зорге свой, пролетарский, кристально чистый марксист, и трогать его нельзя. Скорее, на самом верху, на уровне наркома обороны Тимошенко, а возможно, и Сталина, было решено, что "Рамзая" отзывать нельзя, поскольку замены ему в германском посольстве нет. А именно новости насчет Германии имели главное значение в период надвигавшейся советско-германской войны.

Продолжающееся экономическое давление со стороны США, все сильнее сказывающееся на японцах, сделало фактически невозможным для группы использование американских банков для получения денежных переводов в Китае. Зорге телеграфировал своему московскому начальству в России, что встречи между его курьерами и "людьми из Москвы" было бы куда эффективнее проводить непосредственно в Токио, что было более рискованно с точки зрения конспирации.

Вскоре после этого чете Клаузенов пришлось стать поклонниками японской оперы. Макс обнаружит в почтовом ящике два билета в японский императорский театр. Один для него, другой — для Анны. В полутемном театре ему передали небольшой пакет с 5000 долларов, а он отдал 38 микропленок "связному" из Москвы. Через несколько месяцев Клаузен вновь получил два билета на оперу "Все девушки" в Такарацука-театр. И вновь они с Анной отправились на представление. За 30 роликов микропленки Клаузен получил 3000 долларов и 25 тысяч йен. В обоих случаях человеком, совершавшим этот обмен, был советский консул в Токио Вутокевич. Во время третьей встречи в театре на связь вышел второй секретарь посольства Виктор Зайцев. Под псевдонимом "Серж" он около десяти раз встречался с Клаузеном в офисе компании "Клаузен Shokai". В дневнике Клаузена эти встречи были зашифрованы как "S-tr" — "Serge treffen" "встречался с Сержем".

В 1940 году фон Ритген, глава Германского информационного бюро (ДНБ) в Берлине, попросил Шелленберга "проверить в соответствующих органах гестапо дела Зорге с целью определить, нельзя ли найти возможность оградить Зорге, как ценного и нужного информатора, от препятствий, которые ему чинит токийская организация нацистской партии в связи с его политическим прошлым". Рихард тогда был заместителем начальника ДНБ в Токио, и Ритген очень высоко оценивал его информацию. По словам Шелленберга, "возникло подозрение в его нелояльности — первой высказала недоверие к Зорге зарубежная организация НСДАП, указав при этом на его политическое прошлое. Фон Ритген, с которым Зорге вел личную переписку, просил меня заглянуть в секретные дела на Зорге, которые вели 3-е и 4-е ведомства.

Ритген, который, как было видно, не хотел отказываться от сотрудничества Зорге с ДНБ, указал на сотрудничество Зорге с профессором Хаусхофером в Мюнхене, как на факт, вызывающий сомнения в политической благонадежности Зорге (Гесс к тому времени улетел в Англию и был объявлен сумасшедшим, а геополитика и ее адепты оказалась под подозрением. — Б.С.), В геополитическом журнале Хаусхофера была помещена длинная серия статей Зорге о "Восстании молодых офицеров", по мнению Ритгена, лучшее, что когда-либо было написано о подо-плеке тогдашних разногласий между армией и промышленными кругами Японии. Ритген восхищался великолепным лиан нем Зорге страны и людей Восточной Алии, а также его глубоким пониманием политических процессов вообще в странах Востока. Так, например, он всегда точно знал и верно оценивал по словам Ритгена соотношение сил между Китаем, Японией и Россией, с одной стороны, и Америкой и Англией — с другой".

Шелленберг затребовал досье на Зорге и, если верить его мемуарам, обнаружил там довольно странную информацию: "Я просмотрел документы о Зорге. Из них нельзя было убедиться в необходимости что-либо предпринимать против Зорге. Правда, документы о его прошлом заставили меня задуматься — Зорге поддерживал тесные контакты с многими агентами Коминтерна, известными нашей разведке. Кроме того, в двадцатые годы он был в хороших отношениях с националистическими, праворадикальными и национал-социалистскими кругами, в том числе со Стеннесом, одним из бывших фюреров СА, который после исключения из партии убежал в Китай, где стал военным советником Чан Кайши. Мы знали, что Стеннес, находясь в Китае, поддерживал тесные связи с "Черным фронтом" Отто Штрассера; кроме того, Гейдрих подозревал его в заигрывании с русскими.

Когда я беседовал с Ритгеном о возможных посторонних связях Зорге, он высказал следующее мнение: если он даже на самом деле связан с иностранными разведками, мы должны все-таки найти средства и способы, с одной стороны, обезопасить себя, а с другой — извлечь пользу из знаний Зорге. В конце концов я обещал Ритгену в дальнейшем защитить Зорге от нападок партийного руководства, если он согласится наряду со своей журналистской деятельностью выполнять и наши задания. Он должен будет сообщать нашей разведке время от времени информацию о Японии, Китае и Советском Союзе; при этом я предоставил Ритгену самому подумать о том, каким образом наладить передачу информации.

Когда я сообщил об этом Гейдриху, он одобрил мой план, но с условием, что за Зорге немедленно будет установлено наблюдение. Гейдрих был настроен скептически и учитывал возможность того, что Зорге может снабжать нас дезинформацией; ввиду этого он предложил направлять информацию Зорге не по обычным каналам, а подвергать ее особой проверке. Он поручил, кроме того, обсудить все это дело еще раз как следует с Янке (глава частного разведывательного бюро при Гессе, закрытого после его полета в Англию. — Б.С.).

Должен признать, что я по небрежности промедлил с установлением немедленного контроля над Зорге, которого потребовал Гейдрих. Правда, организация такого наблюдения была затруднена тем, что, во-первых, в этом случае нельзя было сделать письменных распоряжений, а во-вторых, наши сотрудники в Японии были для этого еще молоды и неопытны. Когда я говорил об этом с Янке, он странным образом уклонился от решения этого вопроса, делая вид, что он не знает Зорге как следует. Я же знал, что ему обо всем известно от Ритгена, но, тем не менее, не стал давить на него".

Полная, по правде сказать, ерунда получается. С 1924 по 1928 год Рихард вообще находился в СССР, а в Германии если и появлялся, то очень редко, и никоим образом не мог быть связан ни с какими германскими националистами и национал-социалистами, даже если бы пожелал с ними контактировать. И о его контактах со Стеннесом никаких данных нет. Не исключено, что все это придумали либо сам Шелленберг, либо чиновники гестапо (IV отдела), исходя из знакомства Зорге с Хаусхофером и автоматически приписывая ему весь круг связей Хаусхофера. Похоже, о деятельности Зорге после 1924 года никаких достоверных данных в гестапо не было, а его коммунистические связи первой половины 20-х годов толком и не выясняли, поленившись копаться в архивах.

Непонятно так же, какую информацию Зорге мог давать об СССР он ее просто не имел. Возможно, в Берлине хотели, чтобы Зорге проанализировал вероятную политику Советского Союза в отношении Японии и развитие взаимоотношений в треугольнике Берлин — Москва — Токио.

В итоге подозрение свелось к тому, что Зорге стал еще и агентом Шелленберга, а связь с ним поддерживал через полицейского атташе в Токио Йозеф Альберт Мейзингер, который был сослан в Японию за излишнюю жестокость в оккупированной Варшаве, где он возглавлял СД и полицию и расстреливал заложников направо и налево даже тогда, когда в этом, по мнению вышестоящего начальства, не было никакой необходимости. Заодно Мейзингеру поручили и следить за Зорге. Но делал это он из рук вон плохо. Да и организовать плотную слежку за границей, особенно в Японии, чтобы ее не заметила местная полиция, немецким спецслужбам было практически невозможно.

По словам Шелленберга, Мейзингер "вместо того, чтобы посвятить себя выполнению своих действительных обязанностей, предался светским развлечениям и неожиданно взялся играть роль простака. Правда, он регулярно сообщал мне о "Посте" — эту кличку мы выбрали для Зорге — но не было случая, чтобы сведения, которые он направлял мне, не содержали положительного отзыва о Зорге. Мейзингер постоянно подчеркивал хорошую репутацию, которой Зорге пользовался и в немецком посольстве в Токио, и в японских учреждениях. Не могу не упомянуть, что иногда он разговаривал по телефону и с Мюллером, беседовавшим со своим земляком на баварском диалекте, который почти никто не понимал.

Эти сообщения меня сначала успокоили, тем более что полученный мной через Ритгена информационный материал Зорге казался полезным и не возбуждал подозрений в дезинформации.

Первый удар я получил в начале 1941 года. В то время в Берлине находилась делегация сотрудников японской полиции.

Я неоднократно беседовал с ними, и однажды руководитель этой делегации неожиданно спросил меня, не поручено ли Мейзингеру осуществлять тайное наблюдение за немецкими гражданами, проживающими в Японии. Я ответил отрицательно. В ходе беседы японец еще раз вскользь заметил, что, по его мнению, разумнее было бы, если бы Мейзингер для этого сотрудничал с японскими учреждениями, которые в любое время готовы предоставить к его услугам свой богатый опыт. Из этих высказываний мне стало ясно, что Мейзингер выполняет свое задание крайне неумело, возбудив подозрения японцев.

К тому времени Зорге сообщил нам оценку общего положения, согласно которой он считал вступление Японии в Тройственный пакт всего лишь политической манипуляцией, не имеющей для Германии никакого реального военного значения. После начала войны с Россией он также указал на то, что Япония ни при каких обстоятельствах не нарушит пакта о ненападении, заключенного с Россией; война в Китае, по его утверждению, предъявляет колоссальные требования к военному потенциалу Японии — прежде всего военно-морской флот настоятельно требует установления контроля над южной частью Тихого океана. Он заключил это из характера снабжения сухопутных войск нефтью и горючим — по его мнению, этих запасов хватит лишь на полгода. Тот факт, что военно-морской флот располагал значительными ресурсами, свидетельствовало, как он считал, о смене главных направлений военных действий".

Таким образом, о том, что Япония в 1941 году не выступит против СССР, Зорге известил и Сталина, и Гитлера. Как заключил Шелленберг, "Зорге был разведчиком-одиночкой, верившим, пожалуй, в возможность искреннего примирения между Россией и Германией в результате установления нового (коммунистического) общественного строя; большую роль в развитии его мировоззрения сыграло происхождение (его мать была русской, а отец много лет прожил в России). Он не только отвергал национал-социализм и фашизм, но, видимо, в глубине души испытывал к нему величайшую ненависть.

Объяснить, почему русская разведка столь щедро предоставила ему большую личную свободу действий, — вопреки своему обыкновению направлять деятельность своих агентов строгими директивами — мне представляется возможным только тем, что русские правильно поняли характер Зорге. Они знали, что Зорге может приносить пользу, только живя в обстановке "презренной" свободы, к которой он, несмотря на свое отрицательное отношение к буржуазному образу жизни, был приучен с детства, воспитываясь в традициях западного индивидуализма. И то, что он ни в своих показаниях, ни во время длительного заключения в Японии не только не признался, но и словом не обмолвился о своем сотрудничестве с Берлином, можно в равной степени объяснить его сильной индивидуальностью и своенравием — его связывали с бывшим командиром подводной лодки, кавалером ордена Pour le merites фон Ритгеном личные узы, и в рамках политической игры такая дружба оставалась для него неприкосновенной. Такой вывод, я думаю, позволяет сделать информация, которую он поставлял, так как Зорге, при всем своем неприятии национал-социалистского режима, ни разу не сделал попытки дезинформировать нашу разведку".

То, что Зорге во время следствия не признался в работе на германские спецслужбы, вполне объяснимо. Такое признание могло только ухудшить его положение. Улик, доказывающих причастность Зорге к такой работе, в руках японцев не было. О том, что часть материалов Зорге передается немцам, его подчиненные не знали. Кстати, необходимостью передавать материалы в германское посольство можно объяснить то, что Клаузен не уничтожал оригиналы материалов даже после того как передал их по радио в виде шифрограмм.

В течение всего 1940 года Зорге, как через курьеров, так с помощью радио, не переставал снабжать Москву текущей информацией о военном производстве Японии, ее воздушных и моторизованных силах. Он информировал 4-е Управление о решимости японской армии реформироваться по германской модели, делая упор на создание высокомеханизированных танковых соединений.

А вот какого рода информация поступала от "Рамзая" по поводу возможного нападения Германии на СССР.

21 сентября 1940 года Зорге прислал в Москву сообщение, касающееся Тройственного пакта, — возможно, одно из тех, которые Проскуров обсуждал с капитаном Ивановым:

"От посла Отта… Японцы готовы подписать пакт и оказывают давление на посла Отта о скорейшем его подписании… В связи с этим Риббентроп отравился в Италию, чтобы получить согласие Италии… Немцы будут пытаться привлечь к этому пакту Советский Союз. В пакте нет ни одного пункта, направленного против СССР, что и будет опубликовано…"

28 декабря 1940 года Зорге радировал в Центр: "Каждый новый человек, прибывающий из Германии в Японию, рассказывает, что немцы имеют около 80 дивизий на восточной границе, включая Румынию, с целью воздействия на политику. СССР. В случае, если СССР начнет развивать активность против интересов Германии, как это уже имело место в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков — Москва — Ленинград. Немцы не хотят этого, но прибегнут к этому средству, если будут принуждены на это поведением СССР. Немцы хорошо знают, что СССР не может рисковать этим, так как лидерам СССР, особенно после финской кампании, хорошо известно, что Красной Армии нужно, по крайней мере, 20 лет для того, чтобы стать современной армией, подобной немецкой… Новый ВАТ в Токио заявил мне, что цифра в 80 дивизий несколько, видимо, преувеличена". Эта информация была доведена до сведения Сталина и Молотова.

Между прочим, германский военный атташе в Токио был совершенно прав. К концу 1940 года немцы еще далеко не имели 80 дивизий у советских границ.

В шифрограмме Зорге, посланной 2 мая 1941 года, говорилось: "Я беседовал с германским послом Оттом и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.

Оба — посол и атташе — согласились с чем, что после поражения Югославии во взаимоотношениях между Германией и СССР приближаются критические даты.

Первая дата — время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент, так как Германии остается только собрать урожай.

Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна.

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика, потому что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких месяцев. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба.

Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией.

Однако Отт, который лично против такой войны, в настоящее время настроен настолько скептически, что уж предложил принцу Ураху уехать в мае обратно в Германию". Эта информация также была доведена до высшего руководства Советского Союза, но без абзаца о том, что германские генералы весьма низко оценивают боеспособность Красной Армии. Очевидно, новый руководитель Разведупра Филипп Иванович Голиков, будущий маршал, не хотел лишний раз расстраивать Сталина словами о низкой боеспособности советских войск. На этой телеграмме стоит пометка начальника Разведупра Голикова: "Дать в пять адресов". То есть направить Сталину, Молотову, Берия, наркому обороны и начальнику генштаба.


Ф.И. Голиков


Строго говоря, вывод, который делал Зорге, должен был удержать Сталина от однозначного истолкования информации. Гитлер может напасть на СССР уже в мае, но может и отложить это дело до окончания войны с Англией. Правда, Зорге в этой радиограмме приводил аргументы, которые доказывали, что, скорее всего, Гитлер не будет ждать будущей высадки на Британские острова, а нападет сейчас. Однако наиболее важный аргумент о низкой боеспособности Красной Армии Голиков Сталину не передал.

19 мая 1941 года Зорге сообщил: "Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, так как они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени. Но они также заявили, что в этом году опасность может и миновать. Они заявили, что Германия имеет против СССР 9 армейских корпусов, состоящих из 150 дивизий…" Голиков наложил резолюцию: "Уточните — корпусов или армий?" Генерал знал, что корпусов по 16–17 дивизий не бывает. Несомненно, знал это и Зорге и, скорее всего, здесь была ошибка при передаче радиограммы. К тому же, по данным Разведупра, к 1 июня на советских границах было сосредоточено 120 дивизий. В действительности, как выяснилось уже после войны из трофейных германских документов, тогда германских дивизий у советских границ было не более 70. В данном случае Зорге стал жертвой дезинформации, широко распространяемой германским командованием. Невольными передатчиками этой дезинформации были и немецкие представители, с которыми беседовал Зорге.

В отличие от первой телеграммы, полученной в этот день и рассказывавшей об особенностях японо-германских отношений и поли тики Японии в случае начала германо-советской войны, посланной руководству страны, вторую телеграмму Голиков оставил у себя. Для Сталина она была бесполезна. Он и так понимал, что Гитлер или нападет, или не нападет, да и сам готовился напасть.

30 мая 1941 года Зорге уточнил: "Берлин информировал Отта, что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 95 % уверен, что война начнется. Косвенные доказательства, которые я вижу к этому, в настоящее время таковы: технический департамент германских воздушных сил в моем городе получил указание вскоре возвратиться. Отт потребовал от ВАТ, чтобы он не посылал никаких важных вестей через СССР. Транспорт каучука через СССР сокращен до минимума".

В сообщении от 1 июня 1941 года Зорге информировал: "Ожидание начала германо-советской войны около 15 июня базируется исключительно на информации, которую подполковник Шолль (военный атташе в Сиаме. Ранее Фридрих фон Шолль был военным атташе в Токио, и Зорге его хорошо знал. — Б.С.) привез с собой из Берлина, откуда он выехал 3 мая в Бангкок. В Бангкоке он займет пост военного атташе.

Отт заявил, что он не мог получить информацию по этому вопросу непосредственно из Берлина, а имеет только информацию Шолля.

В беседе с Шоллем я установил, что немцев в вопросе о выступлении против Красной Армии привлекает факт большой тактической ошибки, которую, по заявлению Шолля, сделал СССР.

Согласно немецкой точке зрения, тот факт, что оборонительная линия СССР расположена в основном против немецких линий без больших ответвлений, составляет величайшую ошибку. Он поможет разбить Красную Армию в первом большом сражении. Шолль заявил, что наиболее сильный удар будет нанесен левым флангом германской армии".

На этой телеграмме Голиков наложил резолюцию: "НО-5. Пошлите "Рамзаю" след, запрос: На №… Прошу сообщить более понятно сущность "большой тактической ошибки", о которой вы сообщаете. Ваше собственное мнение о правдивости Шолля насчет "левого фланга". Голиков 3.06". А также помечает тут же: "НО-5. В перечень сомнительных и дезинформационных сообщений "Рамзая". Голиков".

Голиков, вероятно, решил, что Шолль сообщает о нанесении главного удара левым флангом, т. е. северной группировкой германских войск. Дело в том, что тогдашнее руководство Наркомата обороны, в лице Тимошенко и Жукова, а также, по всей вероятности, и сам Сталин, были уверены, что главная группировка вермахта против СССР сосредоточена на правом, южном фланге. В действительности, согласно плану "Барбаросса", главный удар наносился в центре советско-германского фронта, так что информация Шолля была в действительности дезинформацией, но опять-таки не направленной персонально на Зорге.

Макс Клаузен утверждал уже после войны: "Ведь мы еще за несколько месяцев до этого сообщали, что у границы Советского Союза сосредоточено по меньшей мере 150 германских дивизий и что война начнется в середине июня.

Я пришел к Рихарду. Мы получили странную радиограмму, ее дословного содержания я уже не помню, в которой говорилось, что возможность войны представляется Центру невероятной.

Рихард был вне себя. Он вскочил, как всегда, когда сильно волновался и воскликнул: "Это уже слишком!!!’’ Он прекрасно сознавал, какие огромные потери понесет Советский Союз, если не подготовится к отражению удара".

15 июня 1941 года Зорге послал новое сообщение:

"Германский курьер сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает, будет война или нет".

И наконец, последняя предвоенная шифрограмма от 20 июня 1941 года гласила:

"Германский посол Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна. Инвест (Одзаки. — Б.С.) сказал мне, что японский генштаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны…"

Надо отметить, что в 1941 году Зорге получал различную информацию о скором нападении Германии на СССР от германского посла Отта, а также от военного и морского атташе и других германских дипломатов и журналистов, прибывших из Германии. После того как Отт из военного атташе превратился в посла, Зорге стал получать гораздо больше политической информации. Но вот поток военной информации, особенно касавшейся сотрудничества вермахта и японских вооруженных сил, несколько уменьшился. Впрочем, это сотрудничество не имело особо большого значения из-за большой удаленности двух стран друг от друга. А военную информацию по поводу происходящего в Европе Зорге получал практически в том же объеме, что и военный и морской атташе, поскольку без нее ему сложно было помогать послу Отту составлять доклады в Берлин.

Но необходимо иметь в виду, что насчет грядущего нападения Германии на СССР, сроках нападения и стратегического замысла будущей советско-германской войны, в германское посольство в Токио поступала лишь второстепенная и случайная информация. По должности Отту не полагалось ничего знать о плане "Барбаросса" и нападении на СССР, поскольку участие в нем Японии не предполагалось. Поэтому, хотя Зорге и получал практически информацию о будущей советско-германской войне, эта информация была отнюдь не первоклассной и содержала значительную часть целенаправленно распространявшейся из Берлина дезинформации. Кроме того, первоначальный срок нападения с 15 мая был перенесен на 22 июня, так что сообщения о нападении в конце мая впоследствии в Кремле сочли дезинформацией. Надо также учесть, что сведения о планах нападения на СССР до Токио доходили с опозданием примерно на две недели, пока люди из Берлина добирались до Японии.

А вот информация насчет планов вступления Японии во Вторую мировую войну у Зорге была самая первоклассная. Главное значение здесь имели материалы Одзаки, восходящие к принцу Коноэ и его окружению, вспомогательные — материалы самого Зорге, восходящие к германскому посольству. В последнем случае речь шла об информации, которую японское правительство считало необходимым сообщить германской стороне. Информация же Одзаки касалась механизма принятия решения в самом японском кабинете министров, и в этом отношении была уникальна. Наиболее ценным был его рассказ об итогах сверхсекретного совещания у императора Японии 6 сентября 1941 года и принятых там решений, из которых следовало, что японская агрессия будет направлена не на север, на советскую Сибирь и Дальний Восток, а в район Южных морей.

После нападения Германии на СССР, в Москве стали особенно доверять Зорге. Об этом свидетельствует примечание исполняющего обязанности начальника Генштаба Красной Армии генерал-майора Панфилова к шифрограмме из Токио от 10 июля 1941 года: "Учитывая большие возможности источника и достоверность значительной части его предыдущих сообщений, данные сведения заслуживают доверия".

Также генерал-майор М.И. Иванов вспоминал: "У Сталина тогда, но всей видимости, мнение о Зорге переменилось. Уже после начала войны, по словам Голикова, он дважды спрашивал его: "А что пишет ваш немец из Токио?" В свою очередь, бывший начальник политотдела РУ ПИ РККА бригадный комиссар И.И. Ильичев позже в конфиденциальной беседе со мной говорил: "И.В. Сталии как-то в присутствии маршала А.М. Василевского сказал, что в Японии военная разведка имеет разведчика, цена которого равна корпусу и даже армии"".

Для Зорге нападение Германии на СССР стало страшным потрясением. 22 июня 1941 года он начал пить едва ли не с самого утра. А после обеда засел в баре отеля "Империал" и принялся за дело всерьез, и чем дальше пил, тем больше мрачнел. В восемь вечера изрядно пьяный Зорге позвонил в резиденцию германского посла и заявил Отту: "Эта война проиграна!" Затем он позвонил еще нескольким членам немецкой колонии. Те списали мрачное пророчество на состояние тяжелого опьянения. Отт же в глубине души думал примерно так же, но, разумеется, не позволял себе публичные сомнения в победе.

Позднее Зорге тяжело переживал поражения Красной Армии и по обыкновению топил горе в горячительных напитках.

Макс Клаузен вспоминал, как Рихард сказал ему: "Плохо мы с тобой любим свою родину — не уберегли ее от беды", — и на глазах у него появились слезы. Он очень хотел предотвратить войну между СССР и Германией, но не смог этого сделать.

26 июня 1941 года Зорге по радио получил из Центра персональную шифрограмму, где говорилось: "Токио, тов. Инсону ("Рамзаю"). Сообщите, какое решение принято японским правительством в связи с войной между СССР и Германией. Случаях перебросок войск нашим границам немедленно сообщайте нам".

28 июня Зорге ответил: "Решение о движении на Сайгон было принято (во-первых) под давлением радикальных элементов, которые требовали действий, но при условии избежания конфликта с Америкой и, во-вторых, чтобы выиграть время в течение германо-советской войны.

Источник "Инвест" утверждает, что, как только Красная Армия получит поражение, Япония выступит на север, но указал, что Япония желает купить Сахалин мирным путем…

Германский посол Отт подтверждал в отношении первой части этого, по Мацуока на вопрос Отта в отношении второй части сказал, что Япония выступит против СССР, как ом об этом всегда заверял его. Затем Мацуока сказал послу Отту, что император согласился на движение в Сайгон еще некоторое время тому назад и что это не может быть изменено в данное время. Поэтому Отт понял, что Япония не выступит на север сейчас".

Шифрограмма была доложена Сталину и Молотову.

2 июля 1941 года в Токио собрался Высший совет с участием императора Хирохито. На нем была утверждена "Программа национальной политики японской империи", где говорилось: "Наше отношение к германо-советской войне будет определяться в соответствии с духом Тройственного пакта. Однако пока мы не будем вмешиваться в этот конфликт. Мы будем скрытно усиливать нашу военную подготовку против Советского Союза, придерживаясь независимой позиции… Если германо-советская война будет развиваться в направлении, благоприятном дли империи, мы, прибегнув к вооруженной силе, разрешим северную проблему и обеспечим безопасность северных границ".

Фактически означало, что Япония попробует оккупировать Северный Сахалин и другие дальневосточные территории только в том случае, если Красная Армия будет окончательно разбита и практически прекратит сопротивление. Тогда Япония могла бы рассчитывать, что и советские войска на Дальнем Востоке не окажут сопротивление японскому вторжению, и там можно будет обойтись малыми силами, без ущерба для боевых действий в Китае и в зоне Южных морей.

3 июля 1941 года "Рамзай" сообщал:

"Германский военный атташе… думает, что Япония вступит в войну через 5 недель. Источник "Инвест" думает, что Япония вступит в войну через 6 недель. Он также сообщил, что японское правительство решило остаться верным пакту трех держав, но будет и придерживаться пакта о нейтралитете с СССР".

Таким образом, Зорге верно полагал, что Япония будет воевать против Англии и Америки, но не против СССР. Он ошибался только в сроках. Япония наняла на Перл-Харбор не в середине августа, а 7 декабря.

30 июля 1941 года Зорге информировал Центр:

"…К середине августа месяца в Японии будет под ружьем около 2 миллионов человек. Начиная со второй половины августа Япония может начать войну, но только в том случае, если Красная Армия фактически потерпит поражение…"

11 августа 1941 года "Рамзай" проанализировал японскую политику с начала Великой Отечественной войны:

"В течение первых дней войны Германии и СССР японское правительство и генштаб решили подготовить войну, поэтому провели большую мобилизацию. Однако после 6 недель войны руководители Японии, готовящие войну, видят, что наступление германской армии задерживается и значительная часть войск уничтожена Красной Армией. В генштабе уверены, что в ближайшее время последует окончательное решение, тем более что уже приближается зима. Ближайшие две-три недели окончательно определят решение Японии".

12 августа 1941 года Зорге сообщил:

"Военный атташе германского посольства в Токио совершил поездку в Корею и Маньчжурию и сказал мне, что шесть дивизий прибыли в Корею для возможного наступления на Владивосток. В Маньчжурию прибыли 4 дивизии. ВАТ точно узнал, что японские силы в Маньчжурии и Корее вместе насчитывают 30 дивизий. Подготовка к операциям закончится между 20-м числом и концом августа месяца, но ВАТ лично телеграфировал в Берлин, что решение на выступление японцев еще не принято. Если Япония выступит, то первый удар будет нанесен на Владивосток, куда и нацелено большинство японских сил…"

А уже 14 сентября 1941 года Зорге радировал вполне определенно: "Источник "Инвест" выехал в Маньчжурию. Он сказал, что японское правительство решило не выступать против СССР в текущем году… "Инвест" заметил, что после 15.9 СССР может быть совсем свободен".

Связник Зорге, В. Зайцев, вспоминал об одной из встреч того времени: "Я встретил Р. 3. в одном из захолустных ресторанчиков… Зорге пришел с опозданием в несколько минут и подошел к моему столику. Внешне ничто не говорило о его паническом состоянии. Он был спокоен и, как всегда, собран, однако первым разговора не начинал и внимательно смотрел на меня, как бы изучая мое состояние. А на мое сообщение о том, что руководство в Москве высоко оценивает деятельность его и других членов его резидентуры в последние месяцы и ходатайствует перед ЦИК СССР о высокой награде, Зорге немного смутился и с улыбкой сказал: "Дорогой Серж, разве награда и благодарность для коммуниста и разведчика имеют какое-либо серьезное значение? Главное в том, что мы с вами не сумели предотвратить войну. Теперь за это люди будут платить большой кровью"".

Правда, высокой награде пришлось искать героя 23 года, уже посмертно.

Ханако видела Зорге другим. После 22 июня он потемнел, тосковал, все время где-то пропадал, возвращался поздно. А однажды напугал ее взрывом неконтролируемой ярости. Плача, "Рамзай" говорил любовнице: "Я умру раньше. Я хочу, чтобы ты жила. Пожалуйста, живи долго… Ты не волнуйся, Зорге сильный. Он никогда не скажет ничего о тебе. А ты живи, выходи замуж…". И тут же сам себя одернул и обнял ее: "Прости меня, пожалуйста. Мне просто очень одиноко и грустно… Давай умрем вместе…"

1 октября 1941 года кабинет Коноэ пал. Его отставка явилась прямым следствием неудачных попыток добиться встречи с президентом Рузвельтом. К власти пришла партия войны во главе с генералом Тодзио.

"Когда в 1941 году призыв к войне с Советским Союзом зазвучал все настойчивее… я не ограничился лишь определенными маневрами Одзаки внутри группы Коноэ, так как не сомневался в необходимости работать и по Германии", — писал Зорге. Одзаки принялся обрабатывать своих друзей, принца Сайондзи и премьер-министра Коноэ. Он предостерегал их, что силу Советского Союза недооценивали, и высказывал предположение, что война с Россией была бы невыгодна для Японии. По словам Зорге, аргументы Одзаки были вкратце следующими: "Советский Союз ни при каких условиях не намерен воевать с Японией, и даже если бы Япония вдруг вторглась в Сибирь, он стал бы лишь защищаться. И было бы недальновидным и ошибочным для Японии шагом — напасть на Россию, поскольку она не сможет ничего получить в Восточной Сибири или извлечь сколько-нибудь значительную выгоду из этой войны. Соединенные Штаты и Великобритания приветствовали бы открытое выступление Японии против России, чтобы воспользоваться моментом и ударить по самой Японии сразу, как только иссякнут ее нефтяные и железные запасы. Более того, если бы Германии удалось добиться успеха в разгроме Советского Союза, Сибирь могла бы упасть в лапы Японии, и при этом японцам не пришлось бы ударить пальцем о палец. А если Япония стремится к дальнейшей экспансии, не считая Китая, то южные районы Азии куда больше подошли бы для этих целей, поскольку там Япония нашла бы те стратегические ресурсы, столь необходимые ей в военное время, а также напрямую столкнулась бы со своим настоящим врагом (Соединенными Штатами), противостоящим ей в битве за место под солнцем".

Одзаки информировал Зорге об усилиях принца Коноэ в его попытках уладить индокитайский инцидент и избежать дальнейшей эскалации конфликта. В конце июля 1941 года японские войска вошли во французский Индокитай. Накануне, 25 июля, Япония предупредила США, что введет войска в эту французскую колонию. В ответ наследующий день Вашингтон заявил о замораживании японских капиталов. Аналогичные заявления сделали Англия и Голландия. Это фактически означало полное торговое эмбарго, в том числе нефтяное, против Японии, которая за счет собственных ресурсов покрывала лишь 10 % потребностей в нефти. Захват советского Дальнего Востока добавил бы Японии только нефть Северною Сахалина, которую она и так получала, имея там концессии. Но эта нефть удовлетворяла лишь малую часть японских потребностей. Запасов нефти у Японии оставалось лишь на 6 месяцев. Поэтому до конца 1941 года Япония должна была бы согласиться с ультиматумом США, выдвинутым 26 ноября 1941 года, с требованием вывести японские войска из Китая и Индокитая, либо начать войну против США и других западных держав в районе Южных морей с целью захвата Голландской Индии, которая одна только могла обеспечить японские потребности в нефти, а также других территорий с необходимым стратегическим сырьем. Одзаки, а вслед за ним Зорге ясно дали понять Москве, что Япония не собирается капитулировать перед американцами и что переговоры между Японией и США наверняка закончатся безрезультатно, а после их провала Япония начнет войну в районе Южных морей.

Хотя Одзаки часто встречался с премьером, ясно, однако, что он не мог сколько-нибудь серьезно повлиять на ход мыслей принца Коноэ. И, конечно же, Япония напала на Пёрл-Харбор не потому, что на премьера воздействовал один из членов группы Зорге. Строго говоря, у Японии в тот момент был лишь такой выбор: или отказаться от экспансии, или атаковать в направлении Южных морей, для чего требовалось уничтожить Тихоокеанский флот США. И к этому выводу, как и к заключению, что Токио вряд ли откажется от своей империалистической политики, можно было прийти в Москве и на основании одних только открытых источников. Ведь зависимость Японии от импорта нефти, равно как и от других видов стратегического сырья, была общеизвестна, равно как и агрессивные намерения ее правительства, наглядно продемонстрированные в Китае. И в СССР, несомненно, понимали, что оккупация советского Дальнего Востока не даст Японии необходимой нефти и сырья, поэтому японская экспансия могла быть направлена только на юг. Но сообщения Зорге, разумеется, давали важные дополнительные аргументы для тот, чтобы С пиши сделал вывод о том, что Япония нападать на Советский Союз не собирается. Поэтому можно смело снимать дивизии с Дальнего Востока и бросать их против вермахта.

В начале октября Зорге передал по радио еще одно сообщение в Москву о ходе "американо-японских переговоров".

"По мнению Коноэ, они завершатся успешно, если Япония снизит свое военное присутствие в Китае и Французском Индокитае и приостановит свой план строительства восьми военно-морских и военно-воздушных баз во Французском Индокитае… Но если переговоры провалятся, то будет война, и потому нет сомнений, что Япония делает все возможное, чтобы прийти к их успешному завершению, даже за счет своего германского союзника".

Тогда же, в октябре, Одзаки предупредил, что "последующие две-три недели будут решающими в вопросе движения Японии на юг" и нападения на западные державы. И все же Одзаки был твердо убежден, что столь опасные для них переговоры не станут успешными и никогда не достигнут цели.

Как пишет российский историк Василий Молодяков, "главной целью Зорге было недопущение войны между СССР и Германией, с одной стороны, и СССР и Японией, с другой. Именно в таком направлении шла вся его работа — уже не столько разведчика, но аналитика и игрока в Большой Политике. Он был несомненным патриотом России, в которой появился на свет, и Советского Союза, с которым связывал надежды на лучшее будущее человечества. В то же время он был патриотом Германии и с уважением относился к Японии. Он видел, что в советско-германском, равно как и в советско-японском, конфликте заинтересован "третий смеющийся", стремившийся к уничтожению или хотя бы ослаблению противников. Убежденный коммунист, враг нацизма как идеологии и политической системы, Зорге не желал ослабления военного и экономического потенциала Германии, необходимого для ее будущего развития по пути социализма. То есть пораженцем он не был.

Как информатор-журналист и информатор-разведчик, Зорге стремился давать "заказчикам" в Москве и Берлине точную и объективную информацию о положении на Дальнем Востоке, чтобы помочь выработать взвешенный политический курс, исключающий военное столкновение СССР с Германией и Японией, вместе или по отдельности. Как человек, имевший связи в политическом мире Японии, он проводил идею взаимовыгодного сотрудничества с СССР и Германией, следуя в этом за Хаусхофером. Как аналитик, он внушал всем сторонам мысль о губительности внутриевразийского конфликта. Высоко оценивая военный потенциал японской и германской армии в своих работах — а также советской в разговорах с влиятельными лицами в Японии — он давал понять, что такую страну лучше иметь в числе союзников, нежели противников. В "Тюремных записках" Зорге подробно рассказал об этом, впрочем, не называя фамилий".

Ганс Отто Майснер, третий секретарь немецкого посольства в Токио, так оценил работу советской резидентуры: "Группа Зорге добилась невиданного успеха. Подробные сведения об Антикоминтерновском пакте достигли Кремля через 48 часов после подписания (1) и почти за 30 часов до того, как он стал известен японскому кабинету и германскому верховному командованию".

Неоценим был также вклад группы Зорге в решение проблемы о времени и характере вступления Японии во Вторую мировую войну. Теперь Рихард считал свою миссию выполненной и подумывал о возвращении в СССР, хотя, возможно, и не очень стремился жить в этой стране. Однако шансов выехать из Японии во время войны у него было немного. Германский журналист и член НСДАП, разумеется, не мог отправиться прямо в СССР Зорге реально мог попробовать выехать только в Китай, но не факт, что японцы разрешили бы такую поездку. Да и из Китая было весьма непросто добраться до СССР или нейтральных стран.

Арест и суд

Японцы перехватили целый ряд сообщений Клаузена и обнаружили, что текст зашифрован пятизначными группами цифр, равно как и то, что передачи идут в направлении Владивостока. Японская контрразведка не сомневалась, что в стране действует советская разведывательная группа, хотя и не могла расшифровать радиограммы.

Макс Клаузен рассказывал Юлиусу Мадеру о том, как шифровал радиограммы: "Я хотел бы подробнее объяснить нашу систему кодирования на примере одного из последних сообщений, переданных мне Рихардом. Текст этой столь важной радиограммы гласил: "Советский Дальний Восток может не опасаться нападения Японии". Его необходимо было так закодировать, чтобы его не мог расшифровать никто из посторонних. Поэтому я воспользовался системой, надежно служившей нам на протяжении нескольких лет. Вначале необходимо было заменить буквы цифрами. Мы пользовались английским алфавитом. Наиболее часто употреблявшиеся буквы заменялись однозначными цифрами, прочим буквам соответствовали двузначные цифры от 80 до 99. Это однократное кодирование не представлялось нам достаточно надежным: служба радиоперехвата противника такой текст все же могла расшифровать.

Для вторичного кодирования мы пользовались "Статистическим ежегодником Германского рейха". Тогда, в 1941 году, я воспользовался выпуском 1935 года. Статистический ежегодник состоял из сотен таблиц, содержавших великое множество цифр. В первой его части были помещены статистические данные о Германии, отпечатанные на белой бумаге. Эту часть я использовал в качестве основы для кодирования. Во второй части справочника, на листах зеленой бумаги, приводились международные статистические обзоры: ею пользовался Центр для шифровки радиограмм, предназначавшихся для нашей разведгруппы. Совершенно "аполитичный" статистический ежегодник мы выбрали не только потому, что с его помощью можно было составить сотни тысяч цифровых комбинаций, но и еще по той причине, что наличие такого издания у журналиста Зорге и у меня, слывшего солидным предпринимателем, не вызывало абсолютно никаких подозрений.

Каждая радиограмма начиналась нашим "обратным адресом": DAL, то есть 83 5 93. Это были начальные буквы русского географического названия Дальний Восток. В конце каждой радиограммы я отстукивал условное имя Рихарда Зорге — RAMSAY, соответственно, в цифрах 4 5 96 0 5 97. Шифровки передавались исключительно группами из пяти чисел.

Теперь мне хотелось бы попытаться как можно понятней разъяснить принцип вторичного кодирования. Числа, представлявшие собой зашифрованный полный текст радиограммы, записывались в виде групп из пяти чисел. При этом под каждой строкой я оставлял столько места, чтобы под ней записать цифры из "Статистического ежегодника", а также результат суммирования обеих строк. Откуда появились цифры второго и третьего ряда? Цифры для второго ряда я брал со 193-й страницы "Статистического ежегодника Германского рейха" за 1935 год. Цифры для второго ряда я брал с этой страницы справочника, причем начиная с седьмой строки пятого столбца. Для еще большей надежности мы никогда не брали первую цифру, а всегда начинали с последней цифры соответствующего столбца. После того, как числа из справочника были записаны под цифрами, получившимися в результате первичного кодирования, последние складывались с первыми, десятки при этом отбрасывались. Я записывал только оставшиеся единицы сумм — так получалась третья строка.

Теперь необходимо было сообщить Центру, с какого места в статистическом ежегоднике надо начинать брать цифры для расшифровки. Необходимость эта возникала оттого, что я всякий раз использовал новую страницу, и отсчет цифр начинал с другой строки или с другого столбца. Это сообщение кодировалось отдельно. Под цифрами четвертой "пятерки" дважды закодированного текста я записывал номер страницы и цифры, обозначавшие строку и столбец. Под ними я, кроме того, записывал еще и третью с конца "пятерку". Все это складывалось…"

За час Макс мог зашифровать до 500 "пятерок".

Японцы обратились к немцам с просьбой пристать им современные пеленгаторы. Отт сообщил об этой просьбе Зорге. Тот ответил, что, похоже, японцы страдают шпиономанией, а сам потребовал от Клаузена чаще менять места передачи.

Как же провалилась группа Зорге? Вопреки распространенному мнению, отраженному и в знаменитом фильме "Кто вы, доктор Зорге?", провал произошел не из-за того, что рация Клаузена была запеленгована. Японским пеленгаторщикам так и не удалось вычислить ни одно из мест, откуда выходил в эфир неуловимый радист.

Уиллоуби озвучил версию "коммунистического следа": благодаря предательству, полиция вышла на художника Мияги Ётоку из группы Зорге, который, живя в Америке, вступил в Коммунистическую партию США и был завербован советской разведкой, а вернувшись домой, стал работать с "Рамзаем". Наибольшие споры вызывало имя вероятного предателя. Им оказался Ито Рицу, один из лидеров Коммунистической партии Японии как в довоенные, так и в послевоенные годы, человек головокружительной и трагической судьбы.

В 1955 году Рицу Ито, находившийся в Китае, был объявлен предателем и исключен из Компартии Японии. Ранее он, подчиняясь директивам из Москвы, пытался перенять китайский опыт, чтобы начать партизанскую войну в Японии. Руководство КПЯ заявило, что, согласно проведенному им расследованию, после ареста 27 июня 1940 года Ито "раскололся" и стал осведомителем полиции, после чего его не только выпустили (будто бы за недостатком улик), но и дали возможность вернуться на работу в исследовательский отдел компании Южно-Маньчжурской железной дороги. В числе прочих Ито выдал свою знакомую коммунистку Китабаяси Томо, члена "внешнего круга" группы Зорге, которая была связана с Мияги. Она была арестована и, в свою очередь, выдала Мияги. От него ниточка протянулась к Одзаки и Зорге. Кстати, Ито и сам был знаком с Одзаки, но исключительно как "младший" со "старшим" — и по возрасту, и по положению. Одзаки в тюрьме также был уверен, что ниточка, приведшая контрразведку к нему, началась с предательства Ито.

Ито вернулся в Японию лишь 3 сентября 1980 года, проведя, как оказалось, 27 лет в заключении в КНР. В 1998 году 84-летний ветеран Компартии Китая Чжао Аньбо, некогда курировавший "японское направление" политики Пекина, заявил японскому информационному агентству Киодо Цусин, что в середине пятидесятых Носака и еще один видный коммунист, Хакамада Сатоми, прямо просили китайцев "ликвидировать" Ито как изменника. Через 12 лет после возвращения Ито 100-летний Носака сам был обвинен в причастности к сталинским репрессиям против японских коммунистов, снят с поста почетного председателя партии, а затем и вовсе исключен из ее рядов. Вплоть до своей смерти в 1989 году Ито пытался оправдаться, заявляя, что он не предатель.

В одном из документов японской тайной полиции, опубликованном после войны, говорилось, что "показания Ито Рицу следует считать началом арестов по этому делу (Зорге. — Б.С.)". Это подтвердили американцам и уцелевшие японские контрразведчики. Однако в итоговом докладе комиссии ГРУ "Опыт организации и деятельности резидентуры "Рамзая"", составленном в 1964 году М.И. Сироткиным, утверждалось следующее:

"Что касается самих показании Ито Рицу, то это является самой слабой частью всей этой версии, плохо продуманной деталью, вскрывающей нехитрую уловку японской контрразведки. Ито Рицу не имел никакого отношения к агентурной сети "Рамзая" (это истинная правда, но никто никогда не утверждал, что Ито входил в группу Зорге. Он просто выдал полиции одного из агентов Мияги, а дальнейшее было уже делом техники полицейского следствия. — Б.С.)… Было бы непростительной наивностью принимать на веру эту японо-американскую версию без учета цели, которая преследовалась ее авторами, без анализа обстоятельств и причин, которые действительно могли создать реальную почву для провала. Необходимо иметь в виду:

— во-первых: что ни одна контрразведка не склонна раскрывать до конца свои подлинные методы и пути борьбы с агентурой противника, а, наоборот, предпочитает создавать ложную картину, скрывающую истинные приемы и методы деятельности;

— во-вторых: что японская полиция является квалифицированным мастером провокаций, особенно искусной в борьбе против коммунистического движения;

— в-третьих: что дело Зорге явилось для полиции чрезвычайно благодатным материалом, который мог послужить основой для развертывания широкой антикоминтерновской кампании и компрометации японской компартии (однако никакой такой кампании японцы даже не пытались развернуть, в том числе и потому, что не хотели портить отношения с Советским Союзом, Наоборот, дело Зорге освещалось в японской прессе крайне скупо. — Б.С.)… Замысел японской полиции в последующие годы был охотно подхвачен американской контрразведкой, широко реализовавшей те задачи, которые имелись в виду авторами версии о "предательстве" Ито Рицу… Если даже условно принять за истину примитивную японо-американскую версию об Ито Рицу, то и в этом случае должны были быть еще какие-то дополнительные условия, позволившие контрразведке разом вскрыть всю организацию и ликвидировать целиком всю сеть".

Чувствуется, что автор доклада и его редакторы стремились обелить одного из руководителей компартии Японии, чтобы у высокопоставленных читателей доклада не остался в памяти образ коммуниста-предателя. Однако конкретных причин провала и имени какого-либо другого предателя, который мог бы отнять эту сомнительную честь у Ито, в докладе называть не стали.

Те японские историки из числа коммунистов, которые отрицают вину Ито, утверждают, что предательство было, но имя предателя пока неизвестно. Советские разведчики предпочитали говорить о неосторожности как причине провала, хотя и признавали, что причин было несколько. Одной из главных причин они считали противоречащее всем правилам конспирации предписание Центра в 1939 году Зорге и Клаузену контактировать с сотрудниками советского посольства, представлявшими спецслужбы, — В.С. Зайцевым (второй секретарь) и С.Л. Будкевичем (сотрудник консульской службы). С января 1939 года и до ареста в октябре 1941 года Зорге четырнадцать раз встречался с Зайцевым. Разумеется, встречи проходили с соблюдением мер конспирации, но, с другой стороны, японской полиции было известно, кто такие на самом деле Зайцев и Будкевич. Однако других способов связи у Центра не осталось, после того, как поездки в Китай для встреч с курьерами стали для членов резидентуры Зорге практически невозможны. Конечно, значительная часть информации передавалась по радио. Но Москве требовались также и фотокопии документов, а их можно было передавать только через курьеров. Подобрать же в Токио других курьеров, кроме советских дипломатов, было невозможно.

В 1999 году на официальном сайте ФСБ А. Витковский обнародовал содержание хранящихся в Архиве ФСБ наградных листов сотрудников политической полиции Японии, причастных к "делу Зорге". Вот они:

"Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Томофудзи Такетора:

27 июня 1941 года он добился важного признания от Томофудзи Кен, что возвратившаяся из Америки Китабаяси Томо является шпионкой. Следствие по данному делу получило развитие на базе этого признания. Таким образом, нам удалось раскрыть крупную шпионскую организацию, и если бы не было заслуг помощника пристава Томофудзи Такетора, нельзя было бы и думать об арестах по данному делу.

Из наградного листа начальника охранного сектора пристава Танаки Набору:

На основании данных, добытых помощником пристава Томофудзи Такетора, Танаки Набору была поручена разработка подозреваемой в шпионаже Китабаяси Томо. Получив распоряжение на арест, он добился важного признания о том, что шпионской деятельностью занимается художник Мияги, а Китабаяси не вовлечена в разведывательную работу Однако пристав Танаки пришел к выводу, что Китабаяси Томо все же является шпионкой, а Мияги — один из руководителей разведывательной группы.

Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции Сакаи Ясу:

10 октября 1941 г. принимал участие в аресте центральной фигуры данного дела Мияги. 11 октября вместе с приставом Такахаси допрашивал Мияги на втором этаже полицейского отделения. Улучив момент, Мияги из окна выбросился на улицу чтобы покончить с собой. Несмотря на опасность получить тяжелые увечья или разбиться насмерть, Сакаи прыгнул за преступником и схватил его, после чего был доставлен в госпиталь, но, пролежав там 15 дней вместо 20, выписался и сразу вернулся на службу. Самоотверженный поступок полицейского произвел на преступника сильное впечатление, и он отказался от намерения не давать показаний.

Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Такахаси Иосуке:

В раскрытии данного дела имеет следующие заслуги: провел настойчивый и тщательный допрос Мияги, который всячески пытался скрыть организацию. Вынужденный дать показания, преступник пытался покончить жизнь самоубийством.

Пристав Такахаси арестовал и подверг тщательному допросу известную личность Одзаки. На допросе преступник был близок к обмороку Его привели в чувство, и допрос продолжался уже без применения наказаний. Одзаки признался в шпионской деятельности, которой занимался в течение 10 лет (как можно понять, Одзаки сломался в результате побоев. — Б.С.).

Из наградного листа сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Канасаки Сейдзи:

Благодаря умелым действиям пристава Канасаки был уличен в преступлении член шпионской организации обвиняемый Тагути. Во время допроса преступник откусил себе язык и пытался покончить жизнь самоубийством, но благодаря принятым мерам не сумел осуществить свое намерение".

Здесь в качестве предателя, от которого ниточка потянулась к Китабаяси, а затем к Мияги, назван некто Томофудзи Кен. Казалось бы, защитники Рицу Ито могли бы торжествовать. Но беда в том, что под этим псевдонимом как раз и был известен в полиции Рицу Ито, которого как раз допрашивали, как следует из других документов, 27 июня 1941 года. Очевидно, полицейские надеялись вновь обратиться к его услугам и в наградных документах не стали упоминать его подлинное имя. И вот что говорится в более полном тексте наградного листа о том, в связи с чем привлек внимание полиции Томофудзи Кен: "27 июня 1941 года, благодаря честному отношению к делу, неустанным усилиям и превосходной технике следствия, он (Томофудзи Такетора. — Б.С.) понудил признаться ТОМОФУДЗИ КЕН по натянувшемуся следствием делу о нарушении накопи о поддержании общественного спокойствия и наставил раскрыть неизвестное доселе важное преступление (подготовительный комитет по восстановлению японской компартии). Кроме того, он добился важного признания, положившего начало этому делу: "Возвратившаяся из Америки член американской компартии женщина КИТАБАЯСИ является иностранной шпионкой". Таким образом, благодаря стараниям этого помощника пристава, нам удалось раскрыть крупную шпионскую организацию".

В подготовительный комитет по восстановлению компартии входил как раз Риду Ито. А псевдоним ему придумали по фамилии допрашивающего его полицейского. И основные показания, судя по всему, Риду дал по делу о попытке восстановления компартии. А про шпионку Китабаяси упомянул, так сказать, на закуску. Но именно это показание принесло награду его следователю.

Как пишет российский историк Владимир Томаровский, впервые обнародовавший в полном виде наградные листы по делу Зорге на одном из симпозиумов Томия Ватабэ (японский историк, ранее отстаивавший невиновность Рицу Ито) сверил обратный перевод на японский язык наградных листов с доступными ему полицейскими публикациями (списком чинов полицейского управления, индексным списком арестованных, десятидневками арестованных). "В результате я понял, — написал он в письме, — что Томофудзи Кен был Рицу Ито, Такэтора Томохиро (Томофудзи) — Такэтора Ито из Особой полиции, Нобору Танака — Нобору Такаги.

До сих пор в истории КПЯ и в литературе по делу Зорге мы рассматривали эти аресты только как репрессии в отношении движения за воссоздание КПЯ, а раскрытие дела Зорге выглядело как последующее событие, вызванное показаниями Р. Ито…"

Заметим, что имена были заменены псевдонимами по принципу обмена фамилий и имен. И следователя, и лидера компартии звали одинаково — Ито, а вместо этого для конспирации обоим присвоили для конспирации одну и ту же фамилию Томофудзи.

Зорге был обречен. "Жаль, конечно, — писал в октябре 1964 года полковник запаса Зайцев первому заместителю начальника ГРУ генерал-полковнику Х.Д. Мамсурову, — что люди, стоящие у руководства ГРУ, отнеслись бесчеловечно к такому работнику, как "Рамзай", бросив его, когда он попал в беду… Предвзятое отношение руководства ГРУ по отношению к "Рамзаю", видимо, и привело к тому, что надлежащих мер к его спасению не было принято и такой Человек погиб".

Но положа руку на сердце, была ли у Центра возможность эвакуировать Зорге в сентябре — октябре 1941 года, за считанные дни до ареста, когда его миссия уже была выполнена? Думаю, что любой объективный ответ на этот вопрос был бы отрицательным. Вряд ли бы за Зорге рискнули послать подводную лодку, тем более, что шансов добраться до нее у него практически не было, даже если каким-то чудом и удалось бы согласовать рандеву. А других способов эвакуировать Зорге и его людей у Москвы просто не было. То, что лодка незамеченной пристала бы у японского побережья, почти не было. А в случае ее обнаружения был бы грандиозный скандал и резкое ухудшение советско-японских отношений, которое меньше всего нужно было Сталину в дни, когда германские танки подступали к Москве.

Вот что утверждал Хоцуки Одзаки, брат казненного Ходзуми: "10 октября полицейские агенты подъехали к дому Мияги. Увидев их в окно, тот в испуге, с трудом соображая, что предпринять, забаррикадировался в комнате. Взгляд его упал на самурайский меч, висевший настене… Когда агенты полиции ворвались и комнату, они увидели истекающего кровью Мияги: он сделал себе харакири, но был жив. Старший офицер приказал быстро доставить его в больницу. Но, несмотря на обострение болезни (Мияги с детства был болен туберкулезом. — Б.С.) и страшную рану, организм цеплялся за жизнь. В больнице Мияги поместили в палату на третьем этаже. Когда охранник притупил бдительность и отошел и дальний конец комнаты, он попытался выброситься из окна. Охранник бросился к нему, но было поздно. Оба они вывалились. Однако судьба и здесь не позволила Мияги уйти из жизни. Полицейский разбился насмерть, а Мияги, ударившись о ветвь дерева, лишь сломал ребро. Его привели в чувство, и сразу начались допросы".

На самом деле все было не так романтично. В полицейских документах ни о каком харакири не говорится. Вполне здорового, если не считать туберкулеза, Мияги допрашивали на втором этаже полицейского отделения. Во время допроса, когда двое из трех полицейских вышли из кабинета, художник выбросился из окна. Прыгая со второго этажа, довольно трудно надеяться покончить с собой, разбившись насмерть. Скорее можно подумать, что Мияги попытался сбежать. Находившийся в комнате полицейский прыгнул следом. Оба разбились о каменную ограду. Мияги сломал ногу и повредил позвоночник, а полицейский провел 15 дней в больнице. После того как арестованному была оказана первая помощь, возобновились допросы. И тогда сломленный неудачной попыткой то ли самоубийства, то ли побега, Мияги заговорил. И сдал всю группу Зорге.

15 октября Клаузен, придя к Зорге, застал его чрезвычайно взволнованным. Двумя днями ранее обычно пунктуальный Мияги не пришел на встречу. А 15-го не явился и Одзаки (именно в этот день он был арестован). Рихард передал Максу текст телеграммы с просьбой срочно вернуть группу в Союз или отправить ее в Германию. Но вряд ли он верил в осуществимость этого плана. Если японские члены группы сдали Зорге, Клаузена и Вукелича, их из страны уже не выпустят, А то, что сдадут, сомнений не было. В том, что Одзаки был сдан Мияги, трудно было сомневаться. Но вряд ли бы он ограничился лишь одним из своих товарищей.

17 октября у Зорге встретились Клаузен и Вукелич. Выпив бутылку саке, они так и не придумали, как можно выбраться из захлопывающейся западни. Инструкций на случай провала у них не было. Макс, придя домой, некоторое время размышлял, не стоит ли уничтожить или хотя бы убрать из дома передатчик и сжечь документы, но решил не предпринимать ничего. Похоже, он уже чувствовал себя обреченным и готовился правдивыми и обширными показаниями, подкрепленными вещественными доказательствами, купить себе жизнь. Отпираться было бессмысленно — Мияги и Одзаки знали достаточно, чтобы их уличить.

В принципе и Зорге, и его товарищи знали, что агенты Коминтерна и Разведупра в случае провала должны всячески отрицать свою связь с Москвой. Перед ними был пример четы Нуленс, которая не только благополучно избежала смертной казни, но и в конце концов вернулись в Москву. Но Зорге и другие члены группы молчать не собирались. С одной стороны, они понимали, что в условиях мировой войны и заинтересованности Москвы в нейтралитете Токио никто кампании в их защиту организовывать не будет. С другой стороны, они, по крайней мере Зорге и Одзаки, вряд ли сомневались, что их казнят, но давали показания как бы для истории, чтобы дела группы "Рамзая" сохранились хотя бы в полицейских протоколах. При этом Зорге, в отличие от Одзаки, называл по именам только тех членов группы, которые либо уже были арестованы, либо находились вне зоны досягаемости для японской полиции.

Провал группы Зорге произошел из-за коммунистического прошлого ряда членов его группы. Заметим, что само по себе наличие "коммунистического следа" в деятельности советских резидентур далеко не всегда вело к их раскрытию органами контрразведки. Достаточно вспомнить знаменитую "кембриджскую пятерку". Но тут, вероятно, сказалась принципиальная разница в политической культуре Англии и Японии. В Англии, да и вообще в большинстве европейских стран, коммунист, отрекшийся от своих взглядов или, по крайней мере, прекративший активную коммунистическую деятельность, вполне мог рассчитывать сделать карьеру на государственной службе, не исключая и органов разведки. В истеблишменте там было немало представителей левых политических движений, для которых коммунисты не были совсем чужими. В Японии же разоблачение коммуниста исключало его использование на госслужбе. И тем более не мог рассчитывать на госслужбу коммунист, отрекшийся от своих взглядов. С точки зрения японцев, он терял в этом случае лицо.

У Зорге и его товарищей не было инструкций, как действовать на случай провала. Но даже если бы были, вряд ли бы они помогли в той ситуации, которая создалась. Вряд ли бы Мияги, Одзаки и Клаузен долго запирались бы при допросах, если бы даже Клаузен успел уничтожить улики (вряд ли совсем уж все). Фальшивых паспортов на случай перехода на нелегальное положение у них не было. А если бы и были, то вряд ли бы они им помогли в условиях плотной полицейской слежки, давно уже установленной за европейскими членами группы, как и практически за всеми сколько-нибудь заметными европейцами в Токио.

При обыске у Зорге нашли три фотоаппарата, фотокопировальный аппарат, и, что хуже всего, отпечатанный на машинке текст радиограммы в Центр, копию которого обнаружили у Макса Клаузена. Макса пригласили в полицейский участок под предлогом выплаты компенсации за ущерб, нанесенный какому-то японскому велосипедисту и там арестовали. Анну пока оставили дома, в качестве приманки. На следующий день полиция окружила дома Зорге и Бранко Вукелича. До конца дня 18 октября все члены организации Зорге оказались в тюрьме.

Когда охранники отлучились перекусить, в дверь дома Клаузенов постучали. Вошел незнакомый человек, европеец, отличавшийся от других не совсем обычной одеждой и произношением английских слов. Он хотел снять комнату. Анна тут же поняла, что перед ней русский. Она быстро выпроводила гостя, сказав: "Идите, идите, здесь случилось большое несчастье". Это был Михаил Иванов. В Центр ушло срочное сообщение: "По имеющимся сведениям, пять дней тому назад арестованы Инсон и Жиголо за шпионаж, в чью пользу, неизвестно. Данные проверяю".

На следующий день после ареста Макса Анна также была арестована и помещена в тюрьму.

Вот какую отвратительную картину обращения японских тюремщиков рисует она в своих воспоминаниях: "Со двора по темной мокрой лестнице спустили меня в подвал. Там было темно, только у самой двери горела маленькая лампочка. Ничего не было видно. Только через несколько минут я увидела, что в яме по обеим сторонам у стенок — черные клетки, а в них плотно друг к другу сидели на полу люди. На каменном полу была вода. Полицейские сорвали с меня одежду, вплоть до белья, сорвали с ног туфли, чулки. Один из полицейских запустил свои лапы в мои волосы и, визжа, растрепал их, остальные хохотали, словно шакалы. Меня затолкали в одиночную камеру и бросили вслед только белье. Я осмотрелась. По стенам текла вода. Соломенная циновка была мокрая. Несло невероятной вонью. В каменном полу в дальнем углу была дырка — параша…

Поздно вечером меня босую по мокрой, грязной лестнице повели в контору. Я чувствовала, что заболела.

В конторе было девять полицейских, один из них врач, который осмотрел меня, сказал: "Ничего не выйдет". Тогда меня снова стащили в яму, только бросили на этот раз какую-то подстилку. Я легла и, задыхаясь, потеряла сознание — это они, видимо, обнаружили. Врач сделал мне шесть уколов, и вновь потащили меня в контору, больную и разбитую".

Американский посол в Японии Джозеф Грю 29 октября 1941 года так прокомментировал в дневнике арест группы Зорге:

"Немцы не испытывают большого энтузиазма относительно нового кабинета (во главе с генералом Тодзио, сменившим 17 октября принца Коноэ на посту премьера. — Б.С.). Не оправдались их надежды на решительно интервенционистское правительство, на которое они рассчитывали после отставки Коноэ. Их чувства особенно охладил арест двух немцев непосредственно вслед за вступлением нового кабинета в должность".

При обыске домов основных членов группы, документы, свидетельствующие о шпионской деятельности, были найдены у всех, начиная с самого Зорге, что впоследствии позволило легко расшифровать все радиограммы. Первая радиограмма была перехвачена в 1937 году. С тех пор донесения перехватывались регулярно. Однако расшифровать ни одну из перехваченных радиограмм японцы так и не смогли. Только после того, как на первом же допросе радист Макс Клаузен выдал всё, что он знал о кодах шифрования, японцы смогли расшифровать и прочитать всю подборку перехваченных донесений за несколько лет. Эти донесения фигурировали в материалах следствия, и по ним обвиняемые давали свои пояснения.

Сначала Зорге решительно отрицал все обвинения, требовал встречи с послом и добился обещания устроить ее 25 октября. Но когда ему были предъявлены вещественные доказательства и обширные показания Макса Клаузена, он сломался. Об этом свидетельствует наблюдавший за делом японский прокурор Ёсикава: "Арестованный 18 октября Зорге решительно отрицал предъявленные ему обвинения. Полиция обязалась устроить 25 октября встречу Зорге с послом Германии и поэтому стремилась добиться от него признания… 24 октября Охаси (помощник полицейского инспектора, допрашивавший Зорге. — Б.С.) доложил начальству, что появилась возможность получения признания, а на следующий день это подтвердилось, и в большой инспекторской комнате собралось 12–13 человек…

Для получения признания насилия к Зорге не применяли. Ему были предъявлены вещественные доказательства и потребовали их объяснения. Таким образом, в конце первой недели он признался…

Примерно в четыре часа дня, в субботу, я, вместе с моим коллегой Тамасавой и полицейским пошли к нему выяснить, позволяет ли его здоровье продолжать допрос. В это время он и признался. Перед признанием он попросил бумагу и карандаш. Затем, взяв бумагу, он написал на немецком языке следующее: "Я с 1925 года коммунист и продолжаю им оставаться и в настоящее время". Эту записку он передал мне. После этого он снял пиджак и, поднявшись, громко сказал: "С того времени, как я стал коммунистом, я никогда не терпел поражений, теперь я впервые проиграл". Сказав это, Зорге заплакал. Затем… дал согласие приступить к допросам в понедельник".

Скорее всего, Зорге при допросах действительно не били. Все-таки он был подданным союзной Германии, запросто вхожим к послу, да и улик против него и так было выше крыши.

В своих показаниях Рихард старался взять большую часть вины на себя, чтобы облегчить участь остальных. И по именам называть старался только тех, кого уже назвали другие участники группы или кто уже был за пределами территорий, занимаемых японскими войсками. И попросил не трогать "девушку из кафе", свою японскую любовницу, которая не имела ни малейшего отношения к его работе. Узнав, что его выдал Одзаки, Зорге произнес: "Японец остается японцем".

Следователи дали Зорге пишущую машинку, на которой он печатал на немецком языке письменные объяснения по разным вопросам. "Когда Зорге кончал главу или раздел своих показаний, — вспоминал после войны один из следователей, — он зачитывал их мне, а после внесения по моему требованию поправок или дополнений передавал написанное в мои руки. Эти показания были написаны Зорге в одном экземпляре". Их приобщили к делу в качестве вещественного доказательства. Относительно их авторства Зорге заявил позднее: "Я написал их согласно требованию прокурора и на тему, им предложенную.

Что касается содержания, то оно зависело от моей воли, и я не встречал здесь ограничений". Кроме них существовали подписанные Зорге протоколы допросов, сделанные по-японски и переведенные на немецкий язык. Так появились "Тюремные записки" разведчика, которые иногда еще называют его "мемуарами", но весьма своеобразными.

Самым стойким оказался Бранко Вукелич. Следователь отметил: "У Вукелича совершенно отсутствует желание раскаяться". Также американский генерал Уиллоуби заметил о Вукеличе: "Он обладал большим мужеством, потому что даже в самых подробных обвинительных материалах, которые сохранились, невозможно найти никаких детальных сведений о его работе. Его ранняя смерть в тюрьме также доказывает, что он оставался тверд…"

Эйген Отт был возмущен до глубины души. Едва узнав об аресте своего друга и помощника, он 23 октября направил в Берлин следующее сообщение: "Здешний многолетний представитель "Франктуртер цайтунг" Рихард Зорге и другой подданный германского рейха, Макс Клаузен, арестованы японской полицией по подозрению в поддержании будто бы враждебных государству связей. Одновременно арестовано некоторое число японцев, один из которых якобы близко стоял к кругу сторонников бывшего премьер-министра князя Коноэ… Можно предположить, что речь идет об акте мести или об интриге, в которую оказался запутан Зорге. Как здесь известно, относящаяся к нам враждебно группа все еще обладает большим влиянием в полиции и в среде чиновничьего аппарата министерства внутренних дел и министерства юстиции, в связи с чем в обстоятельствах дела Зорге нельзя исключать враждебных Германии намерений".

Отт требовал свидания с Рихардом, а также чтобы его ознакомили с материалами предварительного следствия. Свидание было получено — правда, всего на пять минут. Арестованному категорически запретили касаться в разговоре обстоятельств его дела. Вопросы посетителей сначала переводились на японский, а уж потом, с разрешения следователя, Зорге мог отвечать. "Он был плохо выбрит, — вспоминал впоследствии Отт, одет в куртку заключенного и производил ужасающее впечатление". Присутствовавшему на свидании советнику-посланнику Кордту запомнилось другое: "Он держался прямо и производил впечатление человека, владеющего собой. "Мне запрещено давать вам разъяснения", — ответил он на наш вопрос. Он не высказал никаких желаний, отказался также и от услуг адвоката…"

Японские следователи вряд ли сомневались, что информация от Одзаки и других информаторов Зорге передавал не только в Москву, но и в германское посольство. Однако скандал по этому поводу поднимать не стали, чтобы не испортить еще больше отношения с главным союзником Японии.

Германское посольство было обескуражено неожиданным арестом Зорге. Отт сначала думал, что произошло недоразумение. О реакции в посольстве на случившееся говорит служебная записка от 14 ноября 1941 года, полная дифирамбов Зорге, посланнику Брауну фон Штумму, занимавшемуся в германском МИДе расследованиями:

"Германский корреспондент Рихард Зорге, работавший с 1936 года в Токио для "Франкфуртер цайтунг", арестован японской полицией 22 октября 1941 года вместе с другим подданным рейха по имени Макс Клаузен по надуманному обвинению в антияпонских связях.

Рихард Зорге является хорошим знатоком Японии и талантливым журналистом; однако строгой объективностью своих репортажей, в которых он порой позволял себе и критику, он часто навлекал на себя недовольство официальных кругов страны пребывания. Исходя из информации, полученной от ответственных германских инстанций в Токио, подозрение насчет вменяющейся в вину Зорге причастности к коммунистической деятельности следует считать заблуждением. По мнению посла Отта, близко знающего Зорге, эта акция представляет собой политическую интригу, поскольку Зорге получил некоторые секретные сведении о состоянии японо-американских переговоров, имеющих статус государственной тайны.

До сих пор не разрешено проводить с арестованными никаких бесед, если не считать кратковременного формального посещении его со стороны посла Отта. Несмотря на постоянно предпринимаемые министерством иностранных дел усилия, прокуратура все еще отказывает в предоставлении возможности ознакомления с имеющимися доказательствам и противозаконной деятельности обвиняемого. Как говорят, в связи с этим инцидентом арестовано также большое число японцев".

Отт, понимая, что дружба с человеком, оказавшимся агентом вражеской разведки, полностью компрометирует его, пытается убедить Берлин, что Зорге стал жертвой интриг японской полиции. Но резидент абвера на Дальнем Востоке Ивар Лисснер на основании японских материалов сделал однозначный вывод: Зорге — советский шпион.

В конце ноября Отт получил и письмо из прокуратуры с кратким резюме данных следствия, где отмечалось: "Находящийся под подозрением Рихард Зорге в ноябре 1919 года в Гамбурге вступил в германскую коммунистическую партию…"

Зорге подчеркивал, что работал главным образом не на военную разведку, а на Коминтерн. Он утверждал, что Четвертое управление обеспечивало его работу только технически. Таким образом он стремился избежать передачи своего дела в ведение военной контрразведки.

Отт потребовал предоставить "вещественные доказательства" и отправил предоставленные японцами данные в Берлин. Уже в самый разгар скандала Отт писал Риббентропу, будто власти Японии относятся к нему по-прежнему: "Премьер-министр пригласил меня, когда я передал ему мои новогодние поздравления, на семейную встречу; его супруга по-прежнему тесно сотрудничает с моей женой в организации помощи японским солдатам. Меня, как и раньше, приглашают члены кабинета на ужины в узком кругу…". Но это была лишь дипломатическая вежливость. После разоблачения Зорге германский посол безнадежно потерял лицо в глазах японцев. А когда выяснилось, как много информации получил Зорге, а значит, и Кремль, от посла Германии и военных атташе, японские чиновники и дипломаты становились все осторожнее в контактах с немецкими коллегами. По словам главы германской Дальневосточной экономической миссии Гельмута Вольтата, Отт "пытался как можно дольше продержаться на своем посту", несмотря на явное нежелание японцев иметь с ним дело. Но Отта отозвали только через год.

23 ноября 1942 года он получил совершенно секретную телеграмму из Берлина с пометой "в собственные руки, расшифровать лично". Риббентроп писал: "По различным признакам дело Зорге вызвало в японских инстанциях сильный резонанс, последствия которого сказались на отношении этих инстанций к Вашей персоне. После глубокого изучения вопроса фюрер принял решение согласиться с моим предложением относительно изменений в руководстве посольства в Токио и отозвать Вас в ведомство внешних сношений для нового назначения. Вашим преемником избран посол в Нанкине Штамер. Прошу Вас получить для него агреман…

Ваша безопасность при возвращении в Германию… в настоящее время… не может быть гарантирована. Поэтому прошу Вас до поры оставаться в Японии в качестве частного лица. Средства, необходимые для содержания приличествующего Вам дома в подходящем для Вас спокойном месте и для поддержания материального уровня, соответствующего занимавшейся Вами до сих пор должности, будут Вам предоставлены. Само собой разумеется, что во время дальнейшего пребывания в Японии Вам следует воздерживаться от какой бы то ни было политической деятельности".

Проблема была в том, что Отта, после того, как США и Германия оказались в состоянии войны, трудно было заменить. Не было реальной возможности прислать на смену ему дипломата из Германии.


Иоахим фон Риббентроп


В конце концов Отта с января 1943 года сменил Генрих Георг Штамер, присланный в Токио еще в 1940 году в качестве специального посланника в Токио для заключения Тройственного пакта, а в октябре ставший послом Германии при марионеточном прояпонском правительстве Китая. Отт же так и остался в Китае до конца войны, поскольку у него не было никакой возможности выехать в Германию. Возможно, если бы группу Зорге разоблачили раньше, в 1940-м или в начале 1941 года, и Отт до японского нападения на Перл-Харбор успел бы вернуться в Германию, принимая во внимание его антинацистские настроения, у генерала был бы большой шанс принять участие в антигитлеровском заговоре и быть повешенным вместе с другими заговорщиками. Так что то, что Зорге продержался так долго, возможно, спасло Отту жизнь.

Когда Риббентроп предлагал Отту задержаться на Дальнем Востоке, как подразумевалось, до конца войны, он, по всей видимости, действовал с согласия Гитлера. Доставить в тот момент Отта в Германию было практически невозможно. Все страны, через которые он мог выехать из Японии, находились в состоянии войны с Германией. На морях господствовали американский и британский флот. На любом пассажирском судне Отт рано или поздно был бы арестован союзниками. Оставалось посылать за экс-послом подводную лодку, что, впрочем, тоже не гарантировало безопасности: лодку могли потопить.

Главное же, Гитлер, наверное, решил, что подводникам лучше захватить в обратный рейс побольше натурального каучука и другого дефицитного в Германии сырья, а не проштрафившегося генерала-посла. У Риббентропа и так был переизбыток высокопоставленных дипломатов, так как все больше стран разрывали дипломатические отношения с Третьим рейхом. На фронте от генерала, не имевшего современного боевого опыта, не было бы никакого толка. Вряд ли кто-нибудь рискнул бы доверить Отту командование дивизией. Оставалось пристроить его на какую-то канцелярскую должность в военном министерстве. Но за таким "специалистом" посылать подлодку было бы слишком накладно. Очевидно, то, что Отт остался на Дальнем Востоке, устраивало как его самого, так и его начальство в Берлине.

Отт переехал из Японии в Китай и оставался там до конца войны. Он был свидетелем защиты на Токийском процессе над главными японскими военными преступниками, в том числе по делу бывших послов Осима и Сиратори, но предпочел встречаться с адвокатами подсудимых в Нанкине и давать письменные показания, а не ехать на процесс самому.

Зорге был арестован 18 октября 1941 года. Но только 17 мая 1942 года министр юстиции Японии выпустил первое официальное заявление по делу Зорге — скупое сообщение с перечислением имен арестованных. В анкете в личном деле Зорге появилась фраза: "По данным НКВД, расстрелян японцами в 1942 году". Очевидно, чекисты и разведчики ориентировались на советскую практику, когда шпионов расстреливали вскоре после вынесения приговора.

В январе 1942 года прошла вторая волна арестов по делу Зорге, на основании показаний подследственных, арестованных в октябре 1941 года. Всего по делу группы Зорге было арестовано 35 человек, но привлекли к суду только 18, из которых один умер, не дожив до приговора. Дознание длилось до мая 1942 года. Следствие по деду "Рамзай" вели сначала чиновники японской тайной полиции, а затем — прокуратуры. 16 мая 1942 года официальные обвинения были предъявлены первым 7 обвиняемым: Зорге, Одзаки, Максу Клаузену, Вукеличу, Мияги, Сайондзи и Инукаи. Остальным обвинения были предъявлены позднее. В июне 1942 года дела 18 обвиняемых были направлены в Токийский окружной уголовный суд. Однако прежде чем начались судебные заседания, Зорге и остальные обвиняемые в течение полугода подвергались повторным допросам — теперь уже со стороны судей. Зорге допрашивал судья Кадзуо Накамура. Его допросы закончились 15 декабря 1942 года. Допросы остальных обвиняемых продолжались.

В "Тюремных записках", подводя итоги деятельности резидентуры, Зорге приводил примеры своих сбывшихся прогнозов: "(1) Я сначала предсказывал, что японо-китайский конфликт страшно затянется и ослабит Японию до такой степени, что ей уже не удастся восстановиться; (2) во время событий на Халхин-Голе я твердо был убежден в том, что Япония не имеет намерений развязать войну с СССР; (3) а летом 1941 г. выдвинул версию о том, что общая мобилизация в Японии не направлена в первую очередь против СССР".

Все эти прогнозы действительно сбылись. Зорге стремился доказать, что тем самым не нанес никакого ущерба Японии своей деятельностью. Но это не избавило "Рамзая" от смертного приговора.

Судебные заседания начались 31 мая 1943 года. Дело каждого обвиняемого рассматривалось отдельно тремя судьями. По каждому обвиняемому выносился отдельный приговор. Приговоры основным обвиняемым были вынесены 29 сентября 1943 года. Зорге и Одзаки были приговорены к смертной казни через повешение. Вукелич и Клаузен — к пожизненному тюремному заключению, Анна Клаузен — к семи годам тюрьмы. Сайондзи Кинкадзу, сын принца Сайондзи Киммоти, отделался легче всех других осужденных, получив 1,5 года с отсрочкой исполнения приговора на 2 года. Токутаро Ясуда получил 2 года с отсрочкой на 5 лет. Инукаи Кэн избежал судебного разбирательства, будучи освобожден из-под ареста в мае 1942 года. Иотоку Мияги умер в тюрьме от туберкулеза 2 августа 1943 года, ещё до вынесения приговора, а Ёсио Кавамура скончался 15 декабря 1942 года. В декабре 1943 года были вынесены еще три приговора: Сигэо Мидзуно (13 лет), Фусако Кудзуми (8 лет) и Томо Китабаяси (5 лет).

В январе-феврале 1944 года были осуждены оставшиеся члены группы: Ёсинобу Косиро (15 лет), Угэнда Тагути (13 лет), Масадзанэ Ямана (12 лет), Сумио Фунакоси (10 лет), Тэйкити Каваи (10 лет), Кодзи Акияма (7 лет) и Хатиро Кикути (2 года).

Зорге говорил на суде: "Японские законы — субъект для толкований, и толковать их можно либо широко, либо буквально. И хотя утечка информации может, строго говоря, быть наказуема законом, в практике японской судебной системы вопросы хранения секретов не являются подсудными… Я полагаю, что в обвинительном заключении было уделено недостаточно внимания нашей деятельности и природе собираемой нами информации. Данные, которые получал… (один из моих агентов. — Б. С.), не являлись ни секретными, ни важными. Он приносил мне лишь те новости, которые были хорошо известны любому корреспонденту-международнику… То, что можно было бы назвать информацией политического характера, добывалось Одзаки и мною. Я получал информацию в германском посольстве, но и здесь я также считаю, что лишь малую ее часть можно было бы отнести к разряду госсекретов. Ее давали мне добровольно, и, добывая ее, я не прибегал ни к какой стратегии, за которую меня следовало бы наказать. Я не пользовался ни ложью, ни силой… Я очень доверял той информации, которая предназначалась… для использования в германском генеральном штабе, и я убежден, что японское правительство, сообщая какие-то сведения германскому посольству, учитывало возможность утечки… Даже та информация, которую Одзаки считал важной и секретной, уже таковой не являлась, потому что он получал ее опосредованно, лишь после того, как она покинула секретный источник".

Сначала Зорге не хотел подавать апелляцию, но потом все же сделал ото, как и Одзаки. По делу Клаузена апелляцию подал прокурор, требовавший для радиста смертной казни. По Клаузену приговор утвердили в прежнем виде.

Их содержали в тюрьме Сугамо. Врач Токутаро Ясуда, арестованный по делу Зорге, оставил описание тюремных порядков. "В шесть часов утра подъем. Через час проверка. Дверь камер открывается. Трое тюремщиков спрашивают: жив? Заключенный должен встретить их, распластавшись в поклоне на полу. Далее — завтрак: горстка риса или ячменя, чашка супа. Обед и ужин из прогнивших продуктов приходилось покупать за свои деньги. Если родственники заключенного были бедны, он не получал ничего. Днем — прогулка…"

Правда, по словам Клаузена, некоторые поблажки европейцам были. Так, японцев водили на допрос в кандалах, а на Клаузена надевали лишь наручники.

Переводил на допросах европейских членов резидентуры Иоситоси Икома, профессор германистики. Режим проведения допросов был либеральным, и в перерывах подследственный мог спокойно общаться с переводчиком. Икома вспоминал: "Мы беседовали с доктором Зорге на самые разные темы, но главным образом — о войне Германии с Советским Союзом; как видно, это интересовало его больше всего. Если советские войска одерживали верх, как это было на заключительной стадии Сталинградской битвы, он приходил в хорошее расположение духа, становился разговорчивее. В противном случае он выглядел разбитым и был очень скуп на слова. Он был большим другом Советского Союза. Доктор Зорге был прирожденным журналистом с характером искателя приключений… Мне точно известно, что уже после оглашения смертного приговора он писал в дневнике: "Я умру как верный солдат Красной Армии"".

Зорге предъявили обвинение в шпионаже, которое он отрицал, аргументируя это так: "Советский Союз не желает никаких политических конфликтов или военных столкновений с другими странами, и в первую очередь — с Японией. Он также не намеревается нападать на Японию. Следовательно, мы — я и члены моей группы — приехали в Японию не врагами этой страны. Смысл, который обычно вкладывается в слово "шпион", не имеет к нам никакого отношения. Шпионы таких стран, как Англия или США, пытаются выявить слабые места в политике, экономике и обороноспособности Японии и соответствующим образом их атаковать. Мы же, напротив, в процессе сбора информации в Японии совершенно не имели подобных намерений…"

Верховный суд 20 января 1944 года отклонил кассационную жалобу Зорге под формальным предлогом, что эта жалоба была доставлена в Верховный суд на одни сутки позже установленного срока. 5 апреля 1944 года был оставлен в силе смертный приговор Одзаки, хотя его кассационная жалоба и была представлена вовремя.

Адвокат Асанума, защищавший Рихарда на процессе, вспоминал: "Зорге — героический мужчина. Он ничего не говорил без юмора, был очень отзывчивым, а когда смеялся, то был похож на любящего отца".

М.И. Иванов вспоминал: "6 ноября 1944 года наше посольство в Токио давало прием по случаю октябрьских торжеств, и впервые за дни войны на него явился высокий чиновник — министр иностранных дел Мамору Сигэмицу, лис, каких свет не видывал. Во время беседы с советским послом Я.А. Маликом, рядом с которым стоял я, он пространно говорил о том, что-де между нашими странами никогда, кроме 1904" 1905 годов, не было военных конфликтов, всячески выказывал дружелюбие, витиевато рассуждал о японском благородстве. Он чего-то ждал от нас, я это явно ощущал. Замолви мы слово за Зорге — и казнь бы на следующий день, скорее всего, не состоялась. Но кто нас уполномачивал? А ведь варианты имелись. В Советском Союзе было арестовано несколько японских шпионов… Да и японская сторона, похоже, этого желала и ждала: два с лишним года она не приводила в исполнение смертный приговор, вынесенный Рихарду еще в 1942 году.


И.В. Сталин


Но НКИД СССР и посольство в Токио отмалчивались…

Сигэмицу озадаченно потоптался и раскланялся с нами.

На другой день — в 10 часов утра 7 ноября 1944 года — Зорге был казнен…"

Конечно, министр иностранных дел мог быть на приеме и не для того, чтобы зондировать возможность обмена Зорге, а для зондирования гораздо более важных вопросов. В ноябре 1944 года поражение как Германии, так и Японии уже ни у кого не вызывало сомнения. И японское правительство пыталось с помощью Москвы договориться с США и Англией о компромиссном мире и избежать безоговорочной капитуляции. Японцы готовы были отдать Сталину и Южный Сахалин, и Курилы, и Маньчжурию. Но Сталин рассчитывал на весь Китай и всю Корею, а если повезет, то и Хокайдо.

Со слов Леопольда Треп пера, в период его нахождения в Лубянской тюрьме, ему сообщил его сокамерник генерал Томинага Кёдзи, что японцы предлагали Сталину обменять Зорге, на что Сталин не пошёл. Однако эта информация другими источниками не подтверждается и, скорее всего, является фантазией либо Треппера, либо японского генерала. На самом деле нет никаких свидетельств, что японцы когда-либо поднимали вопрос об обмене. Такой обмен был бы совершенно не в самурайских традициях. И дело не в том, что у японцев не было своих особо ценных агентов, провалившихся в СССР. С точки зрения кодекса бусидо самурай, живым сдавшийся врагам, терял лицо, и его никто бы не подумал вызволять. С советской стороны тоже не было попыток обменять Зорге. С одной стороны, он нарушил кодекс поведения советчиков в плену и признался, что работал на Москву. С другой стороны, советские руководители знали, хотя бы по конфликту на Халхин-Голе, как японцы относятся к пленным, своим и чужим, и могли понимать, что обращаться к ним с просьбой об обмене — бесполезно.

Зорге обвинялся как агент Коминтерна и военной разведки в Японии. Из-за опасений, что дело его может быть передано военной полиции "Кэмпэйтай", Зорге в самом начале следствия, когда он только начал давать показания, делал упор на то обстоятельство, что он работал в Китае и Японии на Коминтерн, а вовсе не на советскую военную разведку, которую он признавал чисто техническим органом, способствующим передаче его информации в Коминтерн и ЦК ВКП(б). Зорге показал, что работал на Коминтерн, находясь в Японии, он "вел коммунистическую работу", поддерживая при этом связи с сотрудниками советского посольства. Полиция и прокуратура стремились обвинить арестованных в нарушении закона "О поддержании общественного порядка", что позволяло японским властям вести следствие в упрощенном порядке. После окончания следствия в специальном бюллетене МВД Японии 17 мая 1942 года появилось краткое об этом сообщение, где подчёркивалось, что группа работала на Коминтерн, а Советский Союз и его разведорганы даже не упоминались. Это было сделано в связи с тем, что Япония в этот момент вела решающие сражения в зоне Южных морей и была заинтересована в сохранении Советским Союзом нейтралитета. Поэтому Токио не был заинтересован в раскручивании шпионского скандала с Москвой. Хотя японцы и понимали, что Коминтерн — это не более чем придаток советской компартии, но формально он считался международной организацией, не имеющей непосредственного отношения к СССР. Версия Зорге о том, что он работал на Коминтерн, а с военной разведкой сотрудничал лишь и чисто технических вопросах, вполне устраивала японское правительство, не желавшее ухудшения советско-японских отношении. Другое дело, что совсем отрицать связь с разведкой РККА Зорге не мог, поскольку о ней рассказал Клаузен. Японские контрразведчики, получившие материалы, которые собирала группа Зорге, прекрасно понимали, что главным потребителем информации были правительство СССР и командование Красной Армии, но уличать руководителя группы во лжи не собирались. Зорге же настаивал на версии о Коминтерне, чтобы не попасть под действие закона "О поддержании общественного порядка", что позволяло провести следствие и суд по упрощенной процедуре с гарантированными смертными приговорами ему и остальным членам группы. Но японцы не торопились со следствием, стараясь как можно полнее установить объем и характер информации, переданной группой Зорге.

Советские разведывательные органы установили, что японцы арестовали Зорге, который активно сотрудничает со следствием. В январе 1942 года органы госбезопасности пытались установить принадлежность арестованных к Коминтерну, в связи с чем был направлен запрос начальника ИНО НКВД П.М. Фитина руководителю Коминтерна — Георгию Димитрову:

"Один из арестованных немцев в Токио некий ЗОРГЕ (ХОРГЕ) показал, что он является членом коммунистической партии с 1919 года, в партию вступил в Гамбурге. В 1925 году был делегатом на конгрессе Коминтерна в Москве, по окончании которого работал в Информбюро ИККИ. В 1930 году был командирован в Китай. Из Китая выехал в Германию и для прикрытия своей работы полиции Коминтерна вступил в члены национал-социалистической партии. После вступления в национал-социалистическую партию через Америку выехал в Японию, где, являясь корреспондентом газеты "Франкфуртер цайтунг", вел коммунистическую работу. В Токио поддерживал связь с советскими сотрудниками ЗАЙЦЕВЫМ и БУТКЕВИЧЕМ. Прошу сообщить насколько правдоподобны данные сведения".

Показания Зорге о работе в Японии его разветвленной разведывательной сети на Коминтерн сыграли существенную роль в разгроме Коммунистической партии Японии. На всех подконтрольных Японии территориях прошли аресты японских коммунистов.

После провала советской резидентуры, возглавляемой Рихардом Зорге, разведка СССР не имела агентурных источников информации в Японии вплоть до конца войны.

Казнь

Одзаки написал историю своего сотрудничества с советской разведкой, но совсем в другом ключе — как историю падения. "Сейчас я ожидаю окончательного приговора. Я достаточно хорошо осведомлен о важности законов, которые я нарушил… Выйти на улицу, жить среди друзей, даже после того, как пройдет много лет, уже невозможно и с точки зрения моей совести, и с точки зрения моих возможностей и сил… Я счастлив при мысли, что родился и умру в этой, моей стране…"

За время заключения он написал 250 писем жене и дочери. 73 письма были потом изданы и составили книгу, которая вышла под названием: "Любовь подобна падающей звезде".

"Моя любовь к семье проявила себя, как неожиданно мощная сила… поначалу читать письма жены было для меня так болезненно, что я не мог взглянуть на фотографию моего ребенка. Иногда я рыдал, иногда обида переполняла меня, и я думал, насколько все было бы проще, не будь у меня семьи… Профессиональные революционеры не должны иметь семьи…"

А еще он написал: "Я не трус, и я не боюсь смерти".

По японскому законодательству того времени заключенным разрешалась переписка только с близкими родственниками, находившимися на территории Японии. Зорге, как и супруги Клаузен, таких родственников не имел и был лишен прав на переписку. Однако после вынесения смертного приговора Зорге и Одзаки было разрешено написать предсмертные записки, и оба воспользовались этим разрешением. По заявлению бывшего начальника тюрьмы С. Итидзимы, он прочитал объемные предсмертные записки Одзаки и отправил их в министерство юстиции, сняв для себя копию. Эта копия и сохранилась, а оригинал сгорел вместе с другими материалами в здании министерства юстиции. Очевидно и предсмертные записки Зорге сгорели. Начальник же тюрьмы, не зная немецкого языка, не мог снять с них копию. Поэтому о последних записках Зорге известно лишь из воспоминаний профессора Икомы.

В 2004 году в Японии были обнаружены документы с описанием казни советского разведчика Рихарда Зорге и его ближайшего помощника Хоцуми Одзаки. Фотографии четырёх листков с описанием приведения в исполнение двух смертных приговоров 7 ноября 1944 года опубликовала газета "Асахи". Их случайно разыскал в одном из букинистических магазинов Токио исследователь деятельности группы Зорге Томил Ватабэ среди старых документов штаба оккупационных войск США Как сообщил Ватабэ, эта находка ставит точку в череде домыслов о последних минутах жизни выдающегося разведчика. В выписке из "Регистрационной книги приведения в исполнение смертных приговоров в тюрьме Итигая и токийском изоляторе Сугамо за 1932–1945 гг.", в частности, говорится: "Начальник тюрьмы Итидзима, проверив имя и возраст осужденного, сообщил ему; что, согласно приказу министерства юстиции, приговор будет исполнен в этот день и от него ожидают, что он спокойно встретит смерть. Начальник тюрьмы спросил, не желает ли осужденный что-либо добавить к своему завещанию, составленному ранее, относительно своего тела и личных вещей. Зорге ответил: "Моё завещание остаётся таким, каким я его написал". Начальник спросил: "Хотите ли вы ещё что-то сказать?" Зорге ответил: "Нет, больше ничего". После этого разговора Зорге повернулся к присутствовавшим тюремным служащим и повторил: "Я благодарю вас за вашу доброту". Затем его завели в камеру исполнения приговоров. В соответствии с волей казненного, а также со статьей 73, параграфом 2 и статьей 181 тюремного регулирования тело было захоронено в общей могиле".

Казнь Зорге состоялась 7 ноября 1944 года в 10.20. В 10.36 он был объявлен мертвым. Сердце Зорге билось ещё 8 минут. Ранее, в 9.33, был повешен Одзаки, объявленный мертвым в 9.51.

В печати об этом ничего сообщено не было. Японские власти, кроме заявления от 17 мая 1942 года, никакой информации о деле Зорге не давали.

Рихард плохо владел японским языком, но последнюю фразу произнёс именно по-японски, а не на русском или немецком: "Сэкигун (Красная Армия)! Ко кусай кёсанто (Коминтерн)! Собиэто кёсанто (Советская компартия)!"

Зорге похоронили во дворе тюрьмы Сугамо, а в 1967 году урну с прахом перезахоронили на кладбище Тама в Токио, с отданием воинских почестей. Перезахоронила Зорге на этом кладбище его японская жена Исии Ханако. Это она обнаружила и опознала останки Зорге — по следам от трёх ранений на ногах, очкам, пряжке на поясе и золотым коронкам.

На могильном камне Зорге — плита из полированного чёрного мрамора с надписью на русском языке: "Герой Советского Союза Рихард Зорге", изображением медали и лавровой ветви. Ниже идет надпись на японском языке, слева и справа — гранитные плиты с описанием жизни Зорге и с именами и датами смерти его соратников. Ханако навещала могилу Зорге вплоть до своей смерти в 2000 году и была похоронена рядом с ним.


Ханако Исии, японская жена Рихарда Зорге с немецкими журналистами у могилы советского разведчика в Тама. 1964 г.


Не все из соратников Зорге пережили Вторую мировую войну Мияги и Кавамура умерли еще до суда. Бранко Вукелича отправили в концлагерь Абасири на острове Хоккайдо, в самое холодное место Японских островов. Летом 1944 года он еще раз увидел жену и сына. Потом были только письма. "В отношении моего здоровья не беспокойся, — писал Бранко 8 января 1945 года, за несколько дней до смерти. — Я переношу холод гораздо лучше, чем ожидал. (Вот только мой почерк становится от него хуже, чем обычно.) Печка, которую я так долго ждал, наконец, установлена; с ее появлением я сразу же вообразил себе картину: "Мы вдвоем. Жарится сукияки. Ребенок спит. В печке огонек… тепло так же, как сейчас… Пожалуйста, расскажи нашему маленькому мальчику, как я был рад его письму". 13 января Вукелич умер в лагере от воспаления легких. Его кремировали, урну с прахом прислали с Хоккайдо жене. Исико решила похоронить ее в христианской церкви, где они с Бранко венчались. Священник согласился, а пока унес урну домой. На следующий день домик священника вместе с хозяином и урной был уничтожен американскими бомбами.

Китабаяси Томо умерла 2 сентября 1945 года, через 2 дня после освобождения из тюрьмы. Сумио Фунакоси умер в тюрьме 27 февраля 1945 года. Сигэо Мидзуно умер 22 марта 1945 года в тюрьме Сэндай.


Тюрьма Сугамо в 1945 г.


Клаузена после суда продолжали содержать в тюрьме Сугамо. В то время американцы уже бомбили Токио. Японские тюремщики мстили европейцу по-своему: во время бомбежек камеры заключенных-японцев отпирали, чтобы те могли укрыться во дворе тюрьмы, а на Макса это правило не распространялось. Он вспоминал: "Во время одного из налетов я чуть было не погиб. При этом в моей камере в три часа дня было темно, как ночью… С неба градом сыпались тысячи зажигательных бомб. Едкий дым проникал в мою камеру. Сквозь решетку в окне беспрестанно влетали горящие и тлеющие куски дерева, должно быть, обломки некогда стоявших поблизости домов. Я едва успевал тушить то и дело загоравшиеся циновки на полу…" Потом Макса перевели в каторжную тюрьму на острове Хондо, в каменную одиночку под землей, где не было даже соломенных циновок. Раз в день давали по чашке риса и два раза в неделю — по кусочку хлеба. Раз в месяц — баня, всяческое общение с кем бы то ни было запрещено. Долго в таких тюрьмах не живут, особенно европейцы, но война уже близилась к концу, и Макс выжил. Из тюрьмы его освободили американцы. Он был в ужасающем состоянии, страдал от авитаминоза и фурункулеза, не говоря уже о том, что он и вообще был болен — но живой. В четвертый раз ему удалось обмануть смерть. Первое, о чем спросил Макс, это о судьбе жены. Ему ответили, что тюрьму, где содержалась Анна, разбомбили. Но она тоже выжила.

…Женская тюрьма постепенно пустела — заключенных-японок эвакуировали. Наконец Анна осталась одна во всем блоке. Ей стали приносить все меньше еды, а в довершение всего соседнюю камеру превратили в морг, как будто в пустой тюрьме не было другого места. Но она не жаловалась, понимая, что именно жалоб от нее и ждут. Однажды бомба упала совсем рядом, потолок частично обрушился, дверь завалило. Трое суток Анна провела в разрушенной камере, пока ее не откопали. Когда они с Максом встретились, то не узнали друг друга. Но, несмотря на все болезни и невзгоды, именно им повезло — после войны Макс и Анна Клаузены, которых очередной раз перекрестили, на этот раз в Кристиансенов, до старости прожили в Германии, причем в 1964 году, когда началась слава Зорге в СССР и странах советского блока, им разрешили стать Кристиансенами-Клаузенами.

Посмертная слава

Американцы, оккупировав Японию в сентябре 1945 года, получили доступ к документам японских спецслужб, в том числе, касающимся Рихарда Зорге и его группы. Документы эти сохранились не полностью. Часть их сгорела во время пожаров во время одного из сильнейших налетов авиации США на Токио, проведенного 10 марта 1945 года (участие в налете приняло 334 самолета В-29). На основании этих документов начальник токийского отдела военной разведки (G-2) оккупационных сил США в Японии генерал-майор Уиллоуби составил отчет и направил его в Вашингтон, с рекомендациями использовать его в военных училищах для исследования советских разведтехник. В августе 1951 года секретный доклад комиссии Чарльза Уиллоуби был представлен Конгрессу А в 1952 году генерал написал книгу о деле Зорге, которая стала бестселлером. С нее и началась мировая слава "Рамзая". Но в Советском Союзе признания ему пришлось ждать еще 12 лет.

Не сохранилось полного оригинала "Тюремных записок" на немецком языке, как и других подлинных документов по делу Зорге. Все они сгорели вместе со зданием министерства юстиции во время массированного налета на Токио стратегической авиации США 7 марта 1945 года. Тогда погибли и все оригиналы научных и публицистических работ Зорге, в том числе рукопись монографии "История дипломатии современной Японии". Сгорела и многотомная библиотека Зорге, конфискованная японской полицией при его аресте.

Все это установили сразу после войны офицеры штаба американских оккупационных войск. Затем выяснилось, что сохранились копии судебных и следственных материалов на японском языке, заблаговременно вывезенные из Токио в Кофу, префектура Яманаси. Американцы сразу же засекретили все эти материалы. В США они были рассекречены в 1983 году и изданы спустя пять лет.

Подлинность мемуаров Зорге американцам под присягой подтвердили причастные к делу Зорге прокурор М. Ёсикава и профессор Ё. Икома, осуществивший перевод документа с немецкого языка в феврале — апреле 1942 года. Более того, американцы нашли 24 страницы машинописного оригинала записок Зорге с правками автора, случайно сохранившиеся в личном досье Ёсикавы, который вел следствие по этому делу. Ёсикава передал текст в штаб американских оккупационных войск и письменно подтвердил, что это часть записок, собственноручно написанных и исправленных Зорге в его присутствии и переданных ему в следственном помещении токийской тюрьмы в октябре — ноябре 1941 года.

"Тюремные записки" Зорге сразу же после перевода их на японский язык были опубликованы в закрытых материалах министерства юстиции: первый раздел в феврале 1942 года, а второй в апреле 1942 года. Экземпляры данных публикации за № 191 (первый раздел) и № 189 (второй раздел) были обнаружены американцами в хранилищах за пределами Токио. Их вместе с 24 страницами оригинала записок и заявлением Ёсикавы американцы возвратили японской стороне в 1952 году Эти материалы были переизданы под грифом "совершенно секретно" Министерством иностранных дел Японии в октябре 1953 года и Управлением общественной безопасности в ноябре 1953 года. В 1957 году данные документы без изменений были изданы Главным полицейским управлением и после рассекречивания вошли в открытое издание.

Зорге позволялось только исправить явные опечатки, он не имел возможности просмотреть ранее написанный материал и отредактировать его. Поэтому в тексте имеются повторы, разночтения, отдельные неточности. Кроме того, какие-то ошибки могли возникнуть при переводе с немецкого на японский.

В конце 50-х годов в руки французского кинорежиссера Ива Чампи попала книга бывшего германского дипломата Ганса Отто Мейснера "Человек с тремя лицами", посвященная Зорге. Бывший 3-й секретарь германского посольства в Токио выпустил ее в 1955 году. Названием Мейснер намекал, что Зорге был обращен к Германии, России и Японии. Мейснер работал в посольстве в Токио в то время, когда там жил Зорге. В 1961 году Чампи выпустил на экран свой фильм "Кто вы, доктор Зорге?", где Мейснер сыграл самого себя, выступив в роли рассказчика. Фильм упрочил всемирную славу Зорге.

Но в СССР фильм не захотели покупать, сначала министр культуры Е.А. Фурцева, а потом председатель Комитета по кинематографии А.В. Романов. Но на последнем из просмотров случайно оказался офицер КГБ, который доложил начальству, Н.С. Захарову, заместителю председателя КГБ, что фильм хороший. Тот вспоминал:

"Тут же я позвонил А. Романову:

— Ну что, Алексей Владимирович, как фильм?

— Знаете, Николай Степанович, по-моему, Фурцева была права, что отказалась его покупать. В нем много серьезных недостатков и есть такие фрагменты, которые не принято показывать.

— А мне докладывают, что фильм хороший. Давайте так: пленку я заберу и покажу ее руководящему составу КГБ. Если фильм понравится, покажем его на субботнем просмотре членам Политбюро.

В КГБ СССР фильм одобрили. Я попросил начальника личной охраны Н. Хрущева полковника Литовченко ознакомить Никиту Сергеевича с аннотацией фильма, подобрал нескольких сотрудников, великолепно владевших французским языком, снабдил их нашими миниатюрными спецприборами синхронного перевода, и к 19 часам они были в Доме приемов, где демонстрировали фильмы. Вскоре собрались члены Политбюро и секретари ЦК… Всем подали чай и разнесли список десяти готовых к демонстрации фильмов. Ленты о Зорге в нем не было. Собравшиеся стали обсуждать, что бы сегодня посмотреть, как вдруг Никита Сергеевич предложил:

— А вот Захаров рекомендует фильм о разведчике Зорге. Может, посмотрим?

Все, конечно, согласились. Во время сеанса тишина в зале стояла гробовая. Когда фильм закончился, все вышли в фойе и окружили Хрущева.

— Ну, как фильм? — спросил Никита Сергеевич. В ответ — выжидающее молчание.

— А по-моему, фильм хороший. Мне, например, понравился… Захаров, — обратился ко мне Никита Сергеевич, — передайте Романову, что фильм нами одобрен. Его надо купить, перевести на русский язык, скорректировать отдельные эпизоды и пустить на большой экран…"

Вскоре руководство КГБ и ГРУ предложило наградить участников группы "Рамзай", что нашло полное понимание со стороны Хрущева. В Главном разведывательном управлении Генштаба была создана комиссия под руководством генерал-майора А.Ф. Косицына для изучения материалов по делу Зорге. В материалы этой комиссии вошли, помимо архивных документов, справки и воспоминания людей, знавших и работавших с Рихардом Зорге. В 1964 году комиссия ГРУ пришла к однозначному выводу, что Зорге двойным агентом не был, а потому нет и препятствий к его "канонизации". Многие сохранившиеся в Архиве ГРУ воспоминания о "Рамзае" помечены октябрем 1964 года. Газета "Правда" 4 сентября 1964 года опубликовала статью о Рихарде Зорге. В ней он описывался как герой, первым получивший достоверную информацию о подготовке немецкого вторжения. После этого он множество раз предупреждал Сталина о грядущей катастрофе, нависшей над СССР. "Однако Сталин не обратил внимания на это и на другие подобные доклады", говорилось в этой статье.


Памятник Р. Зорге в Москве


Наверху было решено присвоить Зорге звание Героя Советского Союза, а остальных членов группы наградить боевыми орденами, некоторых, как и Зорге, посмертно. Правда, когда 5 ноября 1964 года указ о присвоении разведчику звания Героя подписал председатель Президиума Верховного Совета СССР Анастас Микоян, у власти был уже не Никита Хрущев, а Леонид Брежнев, но его оценка Зорге не расходилась с хрущевской.

Я.Г. Бронин писал: "Мне думается, что настало время публично сказать о деятелях разведки, погибших в период культа личности. Все они реабилитированы, но так как они работали в такой области, как разведка, мы в газетах ничего о них не говорим… Зорге теперь стал как бы символом мужества советского разведчика. Масса людей, особенно молодежь, жаждет материалов о нем. Мне думается, что назрела прямая необходимость написать нашу советскую книгу о Зорге".

Несомненно, на исходе "оттепели", когда принималось решение о "канонизации" Зорге, большую роль сыграло то, что он представлял Коминтерн и военную разведку, а не зловещий НКВД.

В 1964 году комиссия ГРУ выступила против обнародования показаний "Рамзая" на следствии, хотя признала, что их дача не была нарушением профессионального долга и тем более изменой. Действительно, в тот момент, когда Зорге давал показания, они представляли лишь исторический интерес и никому уже не могли повредить, даже их автору.

6 сентября 1998 года японская газета "Асахи" среди "ста людей XX века" назвала имя Рихарда Зорге — советского разведчика, историка и журналиста-международника.

Рихард Зорге оставался романтиком революции. И этот романтизм, смешанный с долей здорового авантюризма и талантом аналитика, помогли ему достичь выдающихся успехов в качестве разведчика-резидента. По времени и интенсивности разведывательной работы, а также по ценности собранного им военно-политического материала Зорге по праву считается одним из самых успешных разведчиков в мире. Иногда его даже называют "разведчиком № 1".

Рихард, хотя и занимался сугубо тайной деятельностью, да еще и работая на одну из тоталитарных диктатур, оставался внутренне очень свободным человеком, и вел образ жизни, который для обычных советских разведчиков считался предосудительным. Но он-то был необычный. Можно сказать, что Зорге был самый несоветский из советских разведчиков.


Оглавление

  • Предисловие
  • Детство и юность
  • Первая мировая война
  • Приход в революцию
  • Приезд в СССР
  • Русская жена Зорге
  • Миссия в Китае
  • Работа в Японии
  • Вторая мировая война
  • Арест и суд
  • Казнь
  • Посмертная слава