Шоу маст гоу (fb2)


Настройки текста:



Фанни Альбертовна Тулина Шоу маст гоу

— ТЫ ЧТО НАТВОРИЛ, УРОД…

Свистящий шепот шапитшталмейстера Дикса прокатился по цирковым закоулкам с грохотом и неотвратимостью горной лавины — и больно ударил изнутри в череп Арсения Краснознаменского. Арсений сморгнул горячие слёзы и привалился спиной к опорной штанге, ноги не держали. Слава Революции, что на этот раз гнев мастера обращён не на него, а, значит, вчерашний припадок закончился благополучно, он никого не покалечил и не зашиб до смерти, как бывало уже.

Вот и хорошо.

А боль — она скоро пройдёт, и слабость тоже, это ничего. Вот только бы ещё мастер Дикс не ругался так, пусть даже и не на Арсения… Страшный голос у шапитшталмейстера, нечеловеческий. Ввинчивается в уши штопором, буравит виски, давит слёзы из глаз. Страшна тень мастера Дикса — огромная, чёрная, мечется по стенам, словно живая, а мастер-то неподвижно стоит, вот и пойми… И сам мастер Иоганн Дикс тоже страшен — возвышается посреди бокового прохода, держит на вытянутой руке обмякшего Мима.

Выбеленное лицо Мима бесстрастно. Он висит, как тряпичная кукла, с неестественно вывернутой головой, совершенно безучастный к происходящему. Словно это вовсе не его только что трясли, подняв за шкирку, как нашкодившего котёнка.

— Отпусти мальчика, Иоганн.

Старуха-гадалка появляется ниоткуда, словно соткавшись из рваных теней, и кутаясь в них, как в ажурную чёрную шаль. Или это на самом деле шаль? После припадка сложно доверять зрению.

— Мальчик не виноват. Его вчера сиамцы гулять утащили. А ты же знаешь, как именно они любят гулять…

Мастер Дикс поворачивает железную маску в сторону старухи. Молчит. Потом разжимает пальцы, звякнув кольцами на фалангах. Мим падает безвольной тряпкой, но приземляется ловко, как кошка, на четыре точки. Поднимается одним движением. Но мастер Дикс уже уходит, бросив старухе через плечо свистящим шёпотом:

— ПОЗОВИ НАШИХ.

Старуха растворяется в закулисных тенях так же незаметно, как и появилась. Мим смотрит вслед мастеру Диксу и словно бы становится выше ростом. Делает пару шагов — тяжёлых, неуверенных, так мог бы ходить только что оживший гранитный монумент. Арсению кажется, что он слышит жалобный скрип прогибающихся досок настила, как только что под шагами самого мастера Дикса.

Рядом кто-то несколько раз подряд ухает, неприятно и утробно. Звуки напоминают злорадное хихиканье — но таким глухим замедленным басом хихикать мог бы разве что осьминог на очень большой глубине.

Арсений с трудом поворачивает тяжёлую голову и видит Человека-спрута. Тот взгромоздил свою бесформенную тушу на сундук с реквизитом, раскорячившись и свесив нижние щупальца. Серебристый котелок подрагивает в такт движениям лысой макушки, единственный глаз презрительно щурится. Арсения Человек-спрут не любит и обычно с ним не разговаривает, но сейчас ему больно уж хочется сообщить неприятную новость.

— Хана вашему балагану! И никакой больше воды! Понял, шиза недотравленная?

Человек-спрут не цирковой, просто прибившийся уродец. И больше цирка ненавидит, пожалуй, только детей, для развлечения которых вынужден каждый день просиживать по несколько часов в стеклянной бочке.

— И никакой воды! — гудит Человек-спрут и снова разражается злорадным уханьем. — Никакой мокрой, мерзкой, холодной воды… Никогда больше!

— В ЧЕМ ДЕЛО. ПОЧЕМУ НЕ РАБОТАЕМ.

Арсений вздрагивает. Шапитшталмейстер стоит в противоположном конце коридора. Но тихий голос его рвёт Арсению барабанные перепонки и уже изнутри головы буравит висок. Человек-спрут раздавлен. Сползает с сундука, пытается возразить:

— Но ведь представления сегодня не будет!

— ПРЕДСТАВЛЕНИЕ БУДЕТ.

Человек-спрут уползает, подволакивая задние щупальца и бормоча что-то о людской тупости, мешающей поверить в сухопутного спрута. Мастер Дикс возвращается в кабинет, задёргивает полог. Арсений видит, как туда же просачиваются цирковые — только основной состав, ни одного случайного или новенького. Последней заходит старуха-гадалка.

Арсений заставляет себя оторваться от спасительной штанги и преодолеть весь кажущийся бесконечным коридор. Он — охранник, и сейчас его место там. У полотняных дверей кабинета. Это только разные уроды могут не понимать, что представление должно продолжаться, не смотря ни на что.


Человек-спрут сидит в бочке, поджав щупальца, и думает о раскалённом красном песке. Красный песок, сиреневое небо, жаркое марево над горизонтом. И никакой воды.

Нигде.

Что может быть прекраснее?


Арсений стоит у входа в кабинет, в узком коридоре между стенкой шатра и внутренними отгородками. Закрытый полог отделяет его от собравшихся внутри, но ткань легко пропускает звуки. Ветер бьётся во внешнюю стену, натянутая кожа вздрагивает, вздувается буграми и снова провисает. Шапито, огромный спящий зверь, ворочается во сне, передёргивает шкурой, отгоняя назойливых двуногих насекомых. Зверь знает, что скоро всё равно придется проснуться, поскольку представление должно продолжаться, несмотря ни на что, но пока, как может, растягивает последние минуты покоя.

Арсений стоит в узком проходе и чувствует, как холодные струйки пота текут у него по спине. Не от жары, и даже не от привычной слабости. Просто то, о чём говорят за опущенным пологом, непредставимо. Чудовищно. Немыслимо. Похоже, Человек-спрут прав и цирку действительно конец.


Сегодня ночью Мим поставил на кон в какой-то глупой карточной игре Шатёр.

И проиграл.


Он вчера долго общался с сиамскими близнецами-акробатами, а ведь всем известно, какие они азартные. Он же — слишком хороший Мим, не просто способный отобразить что угодно, а буквально вживающийся в отображаемое. Вот и вжился…

И проиграл-то не абы кому, а то ли каким-то важным бандитам, то ли представителям местной власти, впрочем, кто их тут различить способен? И сейчас цирковые пытаются что-то придумать. Они ведь не могут просто уйти. Арсений — мог бы, он не цирковой. Как и другие, недавно прибившиеся и ещё не успевшие срастись с цирком намертво. Или не захотевшие, как этот вот недавний урод со щупальцами. Вот уж кого гибель цирка точно не коснётся, такие везде выплывают. А Арсений не уйдёт. Пусть даже он и не цирковой. Он охранник, и этим всё сказано.

Арсению даже думать не хочется, что произойдёт, если выход не будет найден до момента пробуждения огромного зверя, которому вряд ли понравится, что какой-то там Мим проиграл его шкуру. От таких мыслей в груди начинает жечь, словно под рёбра набросали углей, и кашель рвёт горло когтистой лапой…

В паре шагов от Арсения в кожаной стене возникает щель, пропуская жиденькую волну мутно-серого дневного света и Губбермана. Щель тут же смыкается, Губберман щурится и моргает, привыкая к закулисному полумраку. Обнаружив Арсения, самодовольно щерится и проворно семенит в его сторону. Арсений непроизвольно вжимается в кожаную стену — ему не нравится гибкий прощелыга, словно бы начисто лишенный костей и совести. В его присутствии Арсению всегда хочется отодвинуться, а потом — вымыть руки.

На счастье, Губберман просто направляется в кабинет шапитшталмейстера. Мазнув Арсения липким взглядом, откидывает полог и проскальзывает внутрь. Его голос звучит приглушённо и тоже как-то липко:

— Я поговорил кое с кем… они не хотят неприятностей. Ребята, конечно, упёртые, но неглупые, а я постарался, чтобы дошло… Я был чертовски убедителен! Им не нужны лишние проблемы. А когда начали догадываться, с чем столкнулись…

— КОРОЧЕ.

— Они согласны взять деньгами. Вы бы знали, чего мне это стоило!

— СКОЛЬКО.

— Десять миллионов. И учтите, я торговался, как зверь!

— ВСЕГО-ТО.

— Золотом…

За пологом — тишина. Словно нет там больше живых людей, которым необходимо дышать.

Арсений давится кашлем.

Такое с ним часто бывает после припадков, особенно, перенервничать если. Иногда удаётся перетерпеть, загнав рвущее грудь клокотание поглубже, часто-часто сглатывая и дыша тоже часто и мелко, как дышат собаки. Но сейчас кашель берёт верх, дерёт нутро когтями до крови, заставляет выхаркивать ошмётки легких. Спотыкаясь и поминутно хватаясь рукой за ненадёжную стенку шатра, Арсений ковыляет в дальний угол, где его хрипы и надрывные кхеканья никому не будут мешать. Слабость делает ноги ватными и непослушными, лицо мокрое то ли от пота, то ли от слёз. «Черный газ» — жуткая дрянь, Арсению ещё повезло тогда, военврач так и сказал: «В рубашке ты родился, паря».


— Говорю вам, марсианец! Вылитый, только без клюва! Всё, как у товарища Уэллса описано, и кровь наверняка ночами сосёт, человеческую!

— Ох ты ж господи, страсти-то какие… и как его из клетки-то выпускают?! ведь страхолюдство, не приведи господь, а ну как он еще и голодный?..

— Ты, тётка, совсем отсталая! Господа нет, а есть лишь Революция!

Человек-спрут медленно и величаво ползёт мимо, делая вид, что не слышит. Если бы мог, он бы скривил ротовое отверстие презрительной ухмылкой. Но мимические мышцы у него отсутствуют с рождения, тут даже гениальный пластический хирург со смешной фамилией Моро оказался бессильным.

Сидение в бочке на сегодня закончено, можно какое-то время насладиться сухостью и теплом, готовясь к вечернему представлению. Которое состоится, не смотря ни на что.

Снаружи цирк живёт обычной жизнью — толпятся зеваки у зверинца уродов, не занятых в представлении, наиболее законопослушные и состоятельные граждане уже выстроились очередью перед кассой, носятся голоногие мальчишки, предлагая помочь и пытаясь пролезть на представление бесплатно. Человека-спрута они сторонятся — тоже, наверное, читали разное. Презрительно ухая, Человек-спрут ныряет под полог шатра.

За кулисами тоже царит вроде бы обычная ежевечерняя суета, но в ней уже явственно чувствуются посторонние тревожные нотки. Мим танцует в углу — то ли репетирует, то ли просто так, для удовольствия. Его движения слишком резки и изломаны, он часто замирает в какой-нибудь позе на минуту, а то и две. Рядом старуха гадает на картах, то и дело смешивая получившиеся расклады и хмурясь. Молоденькая гимнастка сидит на свёрнутом в рулон манежном ковре, спрашивает растерянно, ни к кому не обращаясь:

— И куда же мы теперь?

Она при цирке недавно, и не понимает ещё, что никакого «теперь» просто не будет. Шатер не потерпит. Человек-спрут ухает, прочищая горло, и отвечает:

— Чёрная пустота прекрасна.

Гимнастка моргает растерянно, перестает плакать. Переспрашивает:

— Что же в ней такого прекрасного?

Человек-спрут долго смотрит на неё, словно раздумывая, стоит ли вообще тратить время на такую непонятливую. Но всё же поясняет:

— В ней нет детей. Она совершенно пуста, понимаешь?..


— У тебя есть бинт?

Арсений только что оттёр скамейку от брызг крови и теперь сидит, собираясь с силами для возвращения на свой пост. Ему плохо, слабость накатывает волнами, а тут ещё лезут всякие в душу немытыми щупальцами.

— Зачем тебе?

В любых вопросах медицинского характера Арсений подозревает подвох и потому неприветлив, намёков на собственную слабость он не переваривает. Человек-спрут моргает единственным глазом, шевелит складчатым подбородком. На его коротенькой шее дергается кадык. Хотя какой кадык может быть у спрута?

— Нужно, — говорит он наконец. — Порезался.

— Спроси у гадалки, у неё вроде было что-то.

Человек-спрут уползает, напевая про «ни копейки денег нет, разменяйте десять миллионов». Очень хочется его убить, но все силы забрал вчерашний припадок, и Арсений только тихо плачет от бессильной ненависти. А потом собирает остаток воли в кулак и ползёт на пост. Скоро начало первого акта. Шкура шатра подёргивается — ей неприятны прикосновения.


— ОТКУДА ЭТО У ТЕБЯ?

В руках у мастера Дикса — маленький чёрный шарик и мятый конверт из обёрточной бумаги. Арсений смотрит на конверт с таким недоумением, словно это вовсе не сам он только что передал его шапитшталмейстеру. Морщит лоб.

— Просили передать.

Шарик был в конверте, это понятно, у того даже бока сохранили характерно округлую измятость. Но откуда взялся сам конверт? Арсений морщится, пытаясь вспомнить, но воспоминания предательски ускользают, остаётся лишь ощущение шероховатой бумаги в пальцах и убеждение, что передать — очень важно.

— КТО.

Вспомнить никак не удаётся, припоминается только тонкая рука, мягкая и какая-то бескостная. Передёрнувшись от отвращения, Арсений выдаёт наудачу:

— Посыльный.

— Отпусти мальчика, Иоганн. Он устал. Да и разве так уж важно — кто? Дай взглянуть…

Старуха-гадалка возникает, словно бы из ниоткуда, тянет сухонькую лапку к камешку, осторожно трогает кончиками пальцев, чуть поворачивает. В голосе её благоговение.

— Настоящая? Впрочем, о чём это я… конечно же, настоящая, это же чувствуется, невозможно подделать… Не думала, что ещё раз доведётся…

— Но что это? — спрашивает Арсений, разглядывая чёрный шарик на затянутой в чёрную кожу огромной ладони мистера Дикса.

— СПАСЕНИЕ.

Мистер Дикс сжимает ладонь в кулак, звякнув металлическими кольцами и скрыв шарик от любопытных глаз. Быстро уходит. Гадалка смотрит ему вслед, улыбаясь мечтательно и странно молодея лицом от этой улыбки. Поясняет.

— Чёрный марсианский жемчуг. Величайшая драгоценность в мире, куда там бриллиантам и изумрудам. Говорят, достать их можно только из живого марсианина и только с его согласия, иначе теряется вся магия и остаётся лишь красивая побрякушка…

— Враки! — утробно хихикает незаметно подкравшийся Человек-спрут. — Просто камни обнаружили после нашествия, вот и приписывают невесть что. Люди глупы и верят во всякую чушь.

— Сколько это может стоить?

— Не могу сказать точно, но человек, передавший её, просто неслыханно щедр… — гадалка качает головой. — Полгода назад на аукционе в Сотби такая жемчужина была продана за… сейчас прикину… в переводе на золото это будет почти четыре миллиона.

— Маловато.

Арсений разочарованно вздыхает. Шевельнувшаяся было в груди надежда на благополучный исход не хочет умирать, поддерживаемая молодым блеском в глазах старухи. Гадалка беззвучно смеётся, Человек-спрут вторит ей презрительным уханьем.

— Так-то в Сотби! Там этих марсианцев, говорят, как собак… а над территорией Российской Республики цилиндры не падали. Ну, если верить официальным источникам. Так что тут такая диковина будет стоить поболее десяти миллионов. Ты хоть посыльного-то разглядел?

Арсений с сожалением качает головой. Человек-спрут ухает удовлетворённо, говорит, как припечатывает:

— Есть же придурки на свете!

И уползает, странно переваливаясь с боку на бок, словно пошатываясь. Голос у него хриплый, будто простуженный, и горло шарфом замотано.

Арсений хмурится, пытаясь понять — могут ли спруты простужаться? Во всяком случае, Человек-спрут раньше никогда не носил шарфов.

Вот же странный урод, однако!