КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно  

Рай для немцев (fb2)


Настройки текста:



О.Ю. Пленков ТАЙНЫ ТРЕТЬЕГО РЕЙХА. РАЙ ДЛЯ НЕМЦЕВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Историю Германии эпохи Третьего Рейха чрезвычайно легко упростить. Особенно когда речь идет об истории взаимоотношений немецкого общества и нацистского государства. Ибо в этой сфере новейшей истории, как ни в какой другой, сложилось огромное количество мифов и стереотипов.

Чем опасны исторические штампы? Тем, что, являя собой «сокращенные» и тенденциозно отретушированные «картинки мира», — они сильно упрощают и делают одномерным весьма сложные исторические процессы. В частности, период 30–40-х гг. XX века — крайне динамичный и до предела насыщенный событиями отрезок в истории не только Германии, но и всей Европы.

Особенно характерны упомянутые стереотипы для отечественной историографии, привыкшей в данном случае «экономить» усилия при восприятии сложных явлений — ради того, чтобы таким не вполне честным образом «утвердить» собственные ценностные позиции и претензии. Конечно, здесь есть и объективные предпосылки — негативный опыт Второй мировой войны и те страдания, которые гитлеровцы причинили советскому народу. Пережитая в свое время нашим народом травма толкает российское общество, и ученых в частности, к простому осуждению всего того, что явилось носителем зла — нацизма, расизма, антисемитизма, геноцида.

В итоге, однако, история этого времени становится объектом не беспристрастного исследования, а идеологического преодоления. Вместо стремления понять, «как это было на самом деле», доминирует стремление морально осудить то, что наиболее сильно и болезненно врезалось в память.

Но если человек просто осуждает произошедшее, он выражает лишь беспомощную эмоцию, но отнюдь не рождает мысль, ведущую к пониманию. Дело в том, что в жизни сочетание преступления и нормы гораздо сложней и тоньше, чем в эмоциональной схеме «добра и зла». Более того, слишком простое осуждение зла очень часто мешает его по-настоящему разглядеть: не случайно, еще в 60-е гг. Ханна Арендт писала о «банальности зла».

Изучение прошлого «по Тациту» — то есть «без гнева и пристрастия», — требующее учета многоплановости и неоднозначности каждого события истории, не всегда оказывается по плечу даже профессиональным историкам, не говоря уже о большинстве непрофессиональных любителей истории, которые, как правило, пытаются найти в прошлом упрощенные подтверждения своим сиюминутным предпочтениям.

Поэтому автор видит свою задачу в обоснованном пересмотре хотя бы некоторых из вышеупомянутых стереотипов и замене их представлениями, более соответствующими реальной картине прошлого. Именно поэтому в книге пойдет речь в первую очередь о внутренней истории Третьего Рейха и нацизма, а также об эволюции его идеологии. История конкретных событий при этом отойдет на второй план, а на первый выйдет структурная история Третьего Рейха и немецкого общества в этот период.

Словосочетание «гитлеровский социализм» в названии книги указывает на стремление автора как можно более сузить политическую историю нацистского режима и свести ее к социальной истории, хотя вовсе избежать политики, конечно, при этом невозможно. Ведь от политики в условиях нацистского тоталитарного режима зависели все без исключения сферы общественной жизни. Автор также не ставил перед собой задачу систематического изложения истории нацизма в строго хронологическом порядке и сознательно ограничился проблемным подходом, поскольку он, как кажется, в данном случае более уместен.

* * * 

«Ленин, Сталин, Гитлер и их меньшие последователи по всему миру — скорее своими действиями, чем принципами — продемонстрировали всему миру ту истину, ужасную для одних, утешительную для других, что люди куда пластичнее, чем думали, и при наличии достаточной воли, фанатизме и решительности (а главное, благодаря стечению обстоятельств) можно изменить почти все».

(И. Берлин){1}

«Если преодоление прошлого вообще возможно, то оно состоит в пересказывании того, что было».

(Ханна Арендт)

«Нельзя забывать и нельзя никак оправдать того факта, что национал-социализм был искрометной революцией энтузиастов, настоящим немецким народным движением, которому были свойственны неведомые ранее масштабы духовного подъема, веры и громадного всеобщего воодушевления».

(Т. Манн)

«Самое страшное в фашизме не его ложь, а его правда».

(А.М. Мелихов)

Свою задачу автор данной книги видит прежде всего в создании картины социальной истории Третьего Рейха, которая бы при этом была максимально достоверной и одновременно максимально синтетической, то есть включала в себя все разновидности нашего знания об этом периоде немецкой истории. Дело в том, что социальная история отнюдь не исключает историю политики, экономики, дипломатии, науки, искусства, биографии личностей, геополитику, политическую культуру и т. д. — она лишь подчиняет их цели наиболее полного освещения истории общества и закономерностям его развития.

Социальная история охватывает повседневную жизнь людей, семейные отношения, экономические связи разных общественных классов, условия труда, отдыха, отношение человека к природе, формы религиозной жизни, а также различные формы общественного сознания. Интерес к социальной истории пробудился относительно недавно — с середины 70-х годов. Прежде доминировали исследования, посвященные политической истории, истории идей, персоналиям и т. п. Политическую и социальную историю можно сравнить с двумя уровнями в истории. Наверху — заметные, узнаваемые, освещенные события. На этом уровне все связано друг с другом, можно легко увидеть закономерности или определенную последовательность. Под этим слоем находится другой — более глубокий. По мере проникновения в этот второй, социальный слой начинаешь замечать то, что изначально не казалось очевидным, а те закономерности, связи, свойства, которые царят наверху, в сфере политических реалий, — вдруг теряют свои исходные качества, и в итоге перед умственным взором предстает совершенно новая действительность.

В процессе развития историографии крен в сторону социальной истории — «движение вглубь» — становится все более очевидным, кажется, что круг проблем и вопросов становится все более широким. Впору задать вопрос: куда приведет это растущее удаление от традиционных тем политической истории? В последние десятилетия, когда тенденция пренебрежения исследователей проблемами большой политики в пользу «малого» опыта повседневности стала основной, все чаще возникает ощущение утраты исследователями перспективы и даже самого предмета истории. Эти опасения, однако, преувеличены. Ибо чем более синтетичным и широким является научный охват прошлого, тем яснее историческая перспектива, тем больший интерес она вызывает, тем большее воспитательное значение имеет собственно история.

С другой стороны, даже в старых, но хороших классических работах по политической истории начиная с XIX века присутствовал анализ элементов социальной истории, развития искусства, эволюции языка и т. п. Дело в том, что в реальной жизни того «аналитического разделения», к которому прибегают исследователи, нет и в помине.

Представляется, что как раз история общества в эпоху нацизма особенно актуальна в современных российских условиях, которые во многих отношениях можно охарактеризовать как «предтоталитарные» и которые в этой связи требуют пристального анализа и своевременного распознания — ведь ядовитый цветок тоталитаризма вырастает именно на благоприятной «социально-повседневной» почве. При этом, в отличие от тоталитарной политики, идеологии или дипломатии, хорошо изученных и уже получивших моральную оценку, тоталитарная повседневность куда менее самоочевидна, куда более многолика и трудна для понимания. Основных причин «трудноуловимости» социальной жизни тоталитарного общества две. Во-первых, в условиях всеобщей общественной мобилизации преобладают не персонифицированные критические суждения и впечатления, а преимущественно аккламации, то есть «массовые восклицания». Во-вторых, возможности для оппозиции и сопротивления — в том числе в аккламативной форме — сужаются в условиях тоталитаризма как никогда.

Именно поэтому не столько помогающими, сколько мешающими преодолеть тоталитарную угрозу зачастую оказываются рассуждения о «тоталитаризме вообще», игнорирующие то глубинно специфическое, что содержалось, скажем, в советском коммунизме, итальянском фашизме или германском нацизме. В 1963 г. немецкий историк Эрих Нольте писал, что концепция тоталитаризма является «приложением к холодной войне»: «Решить проблему, — писал он, — можно лишь в том случае, если понятия “фашизм”, “большевизм” будут изучены по существу, а не будут заранее подгоняться под формальное понятие “тоталитаризм”»{2}. Другой известный немецкий ученый, Мартин Бросцат, указывал, что «с понятием тоталитаризма связаны чрезмерная обобщенность, окостенение, статичность образа политического режима, противоречащие его реальной истории, его неоднозначности, его изменениям, подлинной роли отдельных социальных групп»{3}.

Эти уточнения особенно важны в нынешней российской ситуации, когда слишком обобщенные суждения о тоталитаризме вызывают справедливое раздражение их явной идеологизированностью. Эпоха тоталитарных систем, как и прочие эпохи человеческой истории, требуют не универсальной доктрины для их преодоления, а — как и всякие иные неповторимые периоды в человеческой истории — проникновения в их действительность, скрупулезных наблюдений, сочувствия, проницательности. Как указывал Исайя Берлин, «гибкость, богатство, способность оперировать различными категориями проблем или подстраиваться под сложные и разнообразные условия можно достичь только утратив логическую простоту, единство, стройность, экономичность, широту охвата и прежде всего получать неизвестное от известного»{4}.

В то же время, несмотря на необходимость «индивидуального подхода» к различным тоталитарным системам, невозможно обойтись и без их сравнительного анализа. Эмиль Дюркгейм совершенно справедливо указывал, что «история может считаться наукой только в той степени, в какой она объясняет мир, а объяснит его можно только благодаря сравнению». В этом случае мы обнаружим, что очень многие черты советской и нацистской систем похожи: архаическая готовность больших масс к авторитаризму, способы легитимации обоих режимов, игнорирование проблемы дискриминации и преследования многих сотен тысяч людей. Сходны и посттоталитарные черты обоих обществ: подобно тому как немцы еще в начала 50-х гг. вспоминали об эпохе 1933–1939 гг. (то есть до войны) как наиболее стабильной, спокойной и умиротворенной в социальном отношении{5}, так и многие россияне после 1991 г. вспоминали о советской эпохе и собственном социальном положении в те времена с сожалением об «утерянном рае».

Немцы не сразу избавились от «обаяния» социального строя Третьего Рейха и долгое время даже его политическую историю видели сквозь «розовые социальные очки». Социальное и политическое измерения нацизма столь радикально отличались друг от друга, что их двуединство порой казалось немыслимым. Могло даже создаться впечатление, что речь идет о совершенно разных периодах истории, в одном из которых («политическом») все было жалко и мерзко, а в другом («социальном»), напротив, царило благолепие. К тому же, в отличие от большевизма, бонапартизма, итальянского фашизма, нацистская диктатура утвердилась на очень широкой демократической базе. Примечательно, что многие известные современники нацизма испытывали к нему симпатии: молодой У. Черчилль, Д. Ллойд-Джордж, М. Ганди, И. Ф. Стравинский, К. Гамсун, Э. Паунд, причем у них были свои резоны и мотивы, достойные специального анализа.

До сих пор поиски истинных корней нацизма и причин его удивительной устойчивости и эффективности воздействия на большую и высокоразвитую в культурном и социальном отношении нацию велись в сфере политической истории, идеологии, истории международных отношений, иррационализме и т. д. Эти традиционные подходы более не актуальны — они сделали свое дело, дойдя до пределов собственных возможностей и, в лучшем случае, лишь отчасти сделали вразумительным феномен Гитлера и нацистского движения. Существует дистанция огромного размера между современной историографической картиной, характеризующейся концептуальным осуждением преступлений нацизма, с одной стороны, — и восприятием людей, живших в нацистские времена, с другой. Проведенные в 2001 г. опросы среди репрезентативной группы немцев показали, что в памяти тех, кто жил в нацистские времена, главное место занимают сюжеты, связанные с преодолением безработицы и ликвидацией Версальской системы, — а не насилие в обществе, казавшееся часто необходимым, или преследования евреев. Опросы показали также, что 48% рядовых современников нацизма в Германии не сомневались в том, что переселение евреев на Восток является необходимой мерой, а 84% респондентов отмечали, что ничего не знали о лагерях уничтожения и газовых камерах{6}.

Каким образом абсолютно неприемлемые ныне ценности и установки были «нейтрализованы» пропагандой, оказались невидимыми для общества, как получилось, что цивилизованная и культурная страна окунулась в пучину варварства?

Немецкое развитие в 30-е гг. бросило вызов и марксистской, и либеральной теориям исторического развития и дискредитировало их. В соответствии с либеральной просветительской теорией в Германии должна была осуществиться в первую очередь полномасштабная демократизация, ибо именно эта страна обладала самой высокой в мире степенью грамотности в мире. Согласно марксисткой теории, Германия, как высокоразвитая капиталистическая страна, имеющая самый сознательный и многочисленный рабочий класс, должна была в своем революционном развитии указать путь другим странам. То, что произошло на самом деле в Германии, опрокинуло все расчеты и предположения.

Ответ на вопрос «Почему?», можно получить, лишь избавившись от догматических подходов и суждений и обратившись прямо к тому, что именно привлекло в национал-социализме молодежь, крестьян, женщин, военных, студентов, пенсионеров, ученых, служащих, торговцев, ремесленников, представителей вольных профессий, других людей, что побудило их оказывать всякого рода постоянную поддержку «чудовищному», как нам сейчас представляется, режиму.

Политическая или социальная действительность в редчайших случаях могут быть поняты путем анализа творчества и высказываний немногих титанов духа или, в нашем случае, злых гениев духа. При ее рассмотрении, особенно в наше время, нужно учитывать феномены коллективного сознания, подчас прибегая к квантитативным измерениям. Возможно, вслед за немецким исследователем нацистского расизма Гансом Змарзликом следует стремиться расширить историю идей до «социальной истории идей»{7}, то есть попытаться понять, что творилось в головах не идейных вождей, а «рядовых граждан»?

Экскурсы в историю происхождения идей вообще имеют малую ценность, если их не поставить в надлежащий социальный контекст. У каждого человека есть непрерывная линия предков, уходящая в глубокую древность, но лишь немногие знатные люди могут обозреть в значительной исторической перспективе свое происхождение. Так и некоторые социальные идеи, явления (как нацизм) имеют свои истоки, но отыскать их с полной степенью достоверности трудно. При этом восстанавливать события прошлого следует не в современных понятиях и категориях, а в понятиях и категориях того времени, о котором идет речь. Кроме того, надо признать, что восстановить следует и психологический фактор, который сам влиял на события.

Любому историку, по всей видимости, неловко признаться, что совершенно «непроницаемой» для проникновения в историческую действительность нацистского режима стала многократно осужденная и проклятая расистская политика гитлеровцев, которая совершенно бесспорно имела объективные предпосылки, как в тогдашнем уровне развития науки, так и в адекватном ему общественном сознании. Тот и другой фактор в совокупности породили стремление улучшить или даже преобразить социальную действительность путем расовой гигиены и евгеники.

Разумеется, для нормального человека ныне не существует проблемы «интерпретации антисемитизма» — он должен быть абсолютно осужден. В то же время стоит вспомнить, что антисемитский стереотип веками является частью европейской культурной традиции. Более того, при сильном попустительстве общества он продолжает существовать и сейчас, в современной России в частности. Проблема, таким образом, куда сложнее, нежели «вынесение приговора антисемитизму», и, пытаясь проникнуть в ее истоки, неминуемо приходится затронуть иные болезненные проблемы, связанные с отношениями между разными народами, — традиционной культурной несовместимостью, «ментальными» противоречиями, весьма болезненными и порой совершенно непроницаемыми для рациональных суждений и выводов.

Вместе с Гитлером умер национал-социализм, однако его составляющие живы и на те вопросы, для решения которых Гитлер выписал неправильный агрессивно-расистский рецепт, до сих пор нет удовлетворительных и исчерпывающих ответов. Ницше некогда очень точно сформулировал: «Человек, который смотрит в бездну, не должен забывать, что бездна в него тоже смотрит». Означает ли это, что в бездну не следует смотреть вовсе? Где и как найти ответ на вопрос: могут ли цели и средства диаметрально противоречить друг другу? Эти и подобные вопросы стояли в центре «спора историков», инициаторами которого выступили профессор университета Берлина Э. Нольте и профессор Кельнского университета Андреас Хилльгрубер. Упомянутые исследователи предложили к обсуждению ряд «неудобных» вопросов. Был ли нацизм следствием целенаправленной деятельности политической, экономической, военной элиты Германии — или же ответом на воздействие внешних факторов? Какой меркой мерить преступления Третьего Рейха — считать ли их беспрецедентными, ни с чем не сравнимыми, самыми тяжелыми преступлениями в человеческой истории, или же они сопоставимы со злодеяниями других эпох? Каким был характер Второй мировой войны, кого считать виновным в ее возникновении в поражении нацистской Германии? Односложных ответов на эти вопросы, несмотря на однозначную реакцию немецкой общественности, совершенно не приемлющей любую попытку релятивации нацизма, между тем, нет. В этом отношении любопытно отметить, что если в России ее советское прошлое забылось слишком быстро, то в немецком общественном сознании память о нацизме с годами не становится менее актуальной. Это последнее обстоятельство и вызвало такую большую общественную реакцию в Германии на «спор историков».

Наряду с расизмом, второй важнейшей идеологической составляющей нацизма, пронизывавшей всю социальную ткань Третьего Рейха, была война. С самого начала нацизм был связан прежде всего с двумя секулярными процессами: расизмом, в понятийном аппарате которого прослеживаются христианский антисемитизм, политический антисемитизм, расовая утопия, евгеника и расовая гигиена, и проповедью необходимости войны. Как и расизм, война в такой же степени является центральной категорией нацизма: нацизм вышел из войны, нашел в войне свое предназначение и погиб вследствие войны. Нацизм в одинаковой степени был расовой идеологией и идеологией войны. Собственно, война была второй нацистской революцией — после легальной революции 1933–1934 гг.

Социальная история нацистской Германии не может оставаться по этой причине только обращенной к собственно социальной сфере, она должна искать ответов в равной степени в таких областях, как внешняя политика, военная политика, экономическая политика. Аналитически важно выяснить, каким образом нацистская диктатура посредством позитивной идейной мобилизации масс давала столь большую степень свободы действия нацистской диктатуре в негативной части политики нацистского государства, которая далеко превосходила прежние нормы и традиции?

Американский ученый русского происхождения Кеннет Органский в книге «Стадии политического развития»{8} предложил свой вариант теории соответствия между стадией экономического развития и политической природой общества. Органский насчитал четыре таких стадии: первоначальная национальная унификация (образование национального государства), индустриализация, стадия государства благосостояния и государство всеобщего процветания и изобилия. Фашизм, по мнению Органского, свойственен лишь фазе индустриализации, в то время как нацизм — это форма политики государства благоденствия. Во второй фазе развития наблюдаются следующие формы политической власти: западная буржуазная демократия, сталинизм и фашизм, эта фаза примечательна первостепенной важностью правительственного содействия экономической модернизации, промышленного развития и особенно — аккумуляции капитала для его реинвестирования в производство. Различия между этими формами сводятся к различиям между темпами и скоростью индустриализации: самая большая скорость в сталинизме, слабее — в буржуазной демократии и самая слабая в фашизме. Нацисты пришли к власти в промышленно развитой стране, поэтому перед ними стояли задачи третьей фазы развития. И поэтому — несмотря на то, что Гитлер безусловно был агрессором, диктатором, расистом, — фашистом он не был. По мнению Органского, национал-социализм — это не что иное, как форма политики государства благоденствия (… a form of the politics of national welfare). Следует прямо сказать, что если абстрагироваться от нацистской расистской внутренней и внешней политики, то, по сравнению с другими европейскими государствами, гитлеровское государство благоденствия представляло собой самую импозантную и солидно устроенную систему социального вспомоществования и солидарности. Правда, совершенно теоретически неясно, как отделить социальные цели нацистов от необходимых средств для выполнения политических задач НСДАП. Встает также вопрос: а возможно ли было изначально совместить демократическую (а не авторитарную или тоталитарную систему власти) с социальным благополучием и гарантиями, столь желанными после грозного кризиса 1929 г., или же это было невозможно вследствие причин, о которых пишет Органский? Вообще весьма достойно удивления то, что экономический кризис, обнищание и пролетаризация масс не привели к победе большевистского коммунизма и КПГ в Германии. Представляется, что одной из причин было умелое использование нацистами тяги немцев к преемственности и одновременно к социальным изменениям, преисполнившей огромные массы населения Германии. По большому счету, обманчивость социальных обещаний и перспектив национал-социализма нисколько не обесценивает социальную динамику, которая лежит в основе успеха Гитлера, и эта динамика требует своего истолкования.

Очевидной и общепризнанной является связь между политической культурой нации и ее социальной историей. В эпоху Веймарской республики не существовало единой доминирующей политической культуры, она была фрагментарна. В современной ФРГ специфической чертой политической культуры является подавление национально-государственных компонентов в пользу демократизации, открытости, покаяния. Национал-социализм представляет собой отражение уникальных политических, социально-экономических, духовных условий, когда решительное преобладание получили исключительно правые элементы немецкой традиции, которые ни в коем случае нельзя путать с нею, взятой комплексно. Национал-социализм привязан к определенной эпохе, и возникновение аналогичных структур в другое время и в других условиях представляется совершенно немыслимым. Одной из задач этой книги и является отделение традиционных элементов немецкой политической культуры от ее невольных искажений, возникших в чрезвычайно сложной во всех отношениях политической ситуации межвоенной поры. Которая к тому же была весьма короткой, как и век нацизма: из «запланированных» 1000 лет Третий Рейх просуществовал 12 лет, да и то половина из них приходится на войну.

Весьма важным представляется и то, что существует настоятельная потребность четко различать те изменения, к которым нацисты сознательно стремились, и те, которые они вызвали непреднамеренно, случайно. В данном случае нужно иметь в виду, что, стремясь к преобразованиям, нацисты считали необходимым опираться на национальную преемственность. Гитлер не раз подчеркивал, что «ценности, которыми народ не обладает, нельзя вызвать и мобилизовать, поэтому нельзя сделать из народа то, что не соответствует его ценностям»{9}. В этой связи кажется весьма любопытным попытаться создать гипотетическую модель развития Германии до 1945 г., если бы нацисты не пришли к власти, и выявить таким образом «собственно нацистскую» составляющую в том «общегерманском» событийном ряде, который имел место в реальности.

Поиску ответов на эти и многие другие вопросы, ранее в ограниченной степени привлекавшие внимание отечественной историографии, и посвящена эта книга. На первый взгляд, столь значительный масштаб проблем, заявленный к рассмотрению, кажется совершенно непомерным и чересчур претенциозным перед лицом высокоразвитой современной немецкой историографии Третьего Рейха. Однако автор видит свою роль в том, чтобы попытаться преодолеть один существенный изъян, присутствующий в работах германских коллег. Дело в том, что обширная, детальная, обстоятельная немецкая историография социальной истории нацистской Германии озабочена лишь одним — процессом национального перевоспитания, покаяния, преодоления искушения немецкого народа нацизмом и т. п. В Германии до сих пор во время споров о коллективной вине и причастности к нацизму в центре внимания находится политическая корректность (political correctness) и задачи политического воспитания, в то время как в США и Англии фактор идеологии уже давно не принимают во внимание при обсуждении истории, к примеру, истории вермахта. Эта особенность немецкой историографии производит огромное впечатление, и достижения современного немецкого обществоведения в этом направлении несомненны и ясны. Это то, чего совершенно не хватает современной отечественной историографии и политологии, которые, кажется, просто игнорируют сталинизм и искушение нашего народа большевизмом, как, впрочем, игнорирует эти проблемы и российская общественность в целом. Но, хотя такая установка немецких ученых в целом похвальна и очень эффективно и благотворно воздействует на немецкое общество в процессе его перевоспитания и достижения демократической консолидации, она, к сожалению, мешает упомянутому «проникновению» в историческое прошлое — создает зачастую излишне одномерную картину прошлого. Эта картина, возможно, практически полезна с точки зрения политического воспитания нации, но она все же интеллектуально, исследовательски ограничена. А значит, в перспективе может оказаться неэффективной и с «воспитательно-практической» точки зрения, окостенев и превратившись в безжизненное начетничество.

Представляется, что автору, далекому от нынешней немецкой политики, позволительно пытаться интерпретировать нацистское прошлое, не озираясь постоянно на проблемы текущего политического воспитания немцев, и обратиться к максимально объективному анализу заблуждений и самообмана одной из самых исторически и культурно значимых современных наций. Эту сверхсложную задачу описания действительности нацистского государства весьма точно сформулировал немецкий журналист Э. Шульц: «Это дело исключительно щекотливое, так как это время по обычаю преодолевали, а не изображали и никогда не представляли так, как это было на самом деле»{10}.


Часть I. ИДЕОЛОГИЯ И ПОЗИТИВНЫЕ РЕАЛИИ ГИТЛЕРОВСКОГО СОЦИАЛИЗМА

«Над классами и сословиями, профессиями, конфессиями, над всей суетой жизни возвышается социальное единство немцев, которое отвергает сословные различия и различия в происхождении отдельных немцев, поскольку это единство коренится в крови, в тысячелетней истории нашего народа, на веки вечные спаянного таким образом в единое целое».

(А. Гитлер){11}

«Национал-социалистическое государство не хочет быть репрессивным государством, оно хочет сделать из всех немцев товарищей, которые в свободном и добровольном союзе будут трудиться на общее благо».

(Й. Геббельс){12}

ВВЕДЕНИЕ

«Социализм», «национальная общность», «народ», «национальное благо» — вот ключевые слова, характеризующие отношение нацистского режима к политике, которая сводилась преимущественно к социальной политике. На последнюю была ориентирована и экономическая политика, и геополитика Третьего Рейха. В этой ориентации национал-социализма заключается самое важное его отличие от тоталитарной сталинской системы, в которой насилие было направлено на сам народ; в СССР оно было средством воспитания огромной нации, средством создания «нового человека». В нацизме же — за исключением консервативного и коммунистического Сопротивления и немногочисленных политических противников (часто мнимых) из собственной среды, сопротивление которых было быстро преодолено, — насилие было направлено вовне: на евреев, цыган, затем (во время войны) на противников Рейха. Собственно же немецкая нация как общность была объектом опеки и заботы со стороны нацистского государства, его социальных начинаний, направленных на воспитание здорового подрастающего поколения, на создание благоприятных условий жизни рабочих, крестьян, молодежи и т. д. Нацистская социальная политика была прежде всего расовой политикой, то есть социальную политику нацисты понимали как инструмент воспроизводства здорового народного тела, для чего и существовали многочисленные нацистские социальные организации{13}. Истоки и обстоятельства возникновения этого необычно действенного и устойчивого национального согласия можно объяснить следующим образом: во-первых, это согласие имело причиной быстрое достижение безопасности и порядка не в полицейском, а в социально-экономическом смысле слова. Людям было, в принципе, все равно, как это было достигнуто — ростом ли военного производства либо другими способами. Во-вторых, национализм, на котором сделали акцент нацисты, имел большое распространение в Германии вследствие единодушного отвержения немцами Версальской системы. Пересмотр границ в Европе многие немцы считали совершенно необходимым, и военные средства решения территориальных проблем немцы отвергали или относились к ним сдержанно не по принципиальным соображениям, а из боязни потерпеть неудачу. В-третьих, идеологическая мобилизация была достигнута нацистами не вследствие действительной доктринальной убежденности большинства немцев, но вследствие экономической (первоначально), а затем и других мотиваций. Антисемитизм в принципе одобряли, но как только нарушались рамки законного порядка (как в погром 9 ноября 1938 г.), то он начинал раздражать и вызывал критику; точно так же и преследование нацистами политических противников воспринималось нормально, если на то были (пусть псевдо-) законные основания, соблюдался определенный порядок и это не происходило хаотично (немцы этого органически не переносят). В-четвертых, нацистские начинания в социальной сфере способствовали расширению возможностей организации частной жизни людей (спорт, туризм, культурные мероприятия в рамках КДФ и пр.), что было необычно и ценилось немцами весьма высоко. И наконец, вера в харизму Гитлера и его удачу была среди немцев столь значительна, что она играла роль своеобразного и очень действенного национального консенсуса всех слоев немецкого общества{14}. Эти выводы тем более интересны, что сделаны они по материалам донесений подпольных социал-демократических информаторов в зарубежные центры СДПГ. Бесспорные успехи Третьего Рейха в решении социальных проблем, над которыми безрезультатно бились демократические правительства, сделали весьма проблематичным, даже невозможным, массовое Сопротивление нацизму в Германии.

Абсолютное большинство нацистских руководителей (как ни в какой другой партии Веймарской республики) в годы Первой мировой войны были фронтовиками и знали, что Германия проиграла войну не на фронте, а вследствие огромного перенапряжения сил в тылу. Если бы не проблемы тыла, то германская армия вполне могла продержаться на фронте еще год, хотя в итоге это мало что изменило бы. Опыт Первой мировой войны, психологическая травма, нанесенная немцам лишениями и страданиями военных лет, политические последствия войны наложили отпечаток на нацистское планирование социальной политики и на мероприятия в этой сфере. Чудо органического, интенсивного и устойчивого национального единения в 1914 г. — «чудо августа 1914 г.» — оказало на нацистов чрезвычайно большое воздействие. Под влиянием этого опыта Грегор Штрассер писал: «Ошибочно полагать, что 60 миллионный народ в рациональном XX веке будет без конца жертвовать всем только ради любви к родине, чувства долга и национальной гордости. Национально-освободительная война возможна только с единым, однородным, равноправным, одинаково благополучным и одинаково терпеливым национальным целым»{15}. Собственно, даже в социальной борьбе немецкого рабочего класса нацисты в первую очередь видели освободительную борьбу всей нации, дисциплинированной, единой, организованной и сплоченной жестким иерархическим (как в войну) порядком. Это не было оригинальным немецким явлением — повсюду в Европе было много сторонников идей авторитарного и национального социализма, наиболее связанно их изложил в свое время бельгиец Генри де Ман.

При рассмотрении основ экономики тоталитарных обществ часто приходится сравнивать коммунистическую, полностью огосударствленную, экономику с фашистской или нацистской экономическими организациями. Как известно, в последних двух случаях отношения собственности в экономике остались без каких-либо внешних изменений. Это, однако, только видимость, ибо, придя к власти, нацисты поставили экономику под полный контроль: у них все регулировалось и управлялось. Если бы появилась необходимость социализировать некоторые отрасли или всю экономику, то нацисты пошли бы и на это, ибо идеология — это смешение политических и мировоззренческих элементов, а не одна только догматика и ортодоксия. Нацисты верили в частную инициативу и необходимость частной собственности, но в то же время отводили государству более важную роль, чем оно играло в экономике ранее. В каком-то смысле это был германский вариант кейнсианства{16}. «Если частное хозяйство, — заявил однажды Гитлер, — покажет себя неспособным выполнить поставленные перед ним задачи, то нацистское государство сможет решить эту проблему собственными средствами»{17}. Какие это будут средства, сомневаться не приходилось: те историки, которые считают, что положение нацистской Германии толкало ее к экспансивной торговой политике и завоеванию мировых рынков, глубоко ошибаются, ибо Гитлер полагал, что если государство ставит на активную внешнеторговую экспансию — оно откровенно слабо в военном отношении, поскольку у него нет сил и возможностей для прямых завоеваний.

В Германии, по существу, была создана не плановая, как в СССР, а командная экономика (особенно это справедливо для военного времени); в ней не было ничего общего с социалистической (наподобие советской) экономикой, и нацистский «коллективизм» имел более политический (демагогический) характер, оставляя основной мотив рынка в действии. Немецкий историк Г. Моллин справедливо указывал на промежуточный характер положения экономики в нацистском государстве: «полномочия промышленного капитала в Германии были сведены до определенного минимума автономии. Это не мало по сравнению с положением в коммунистической системе, но мало по сравнению с возможностями крупного хозяйства при парламентаризме».{18} Предприниматели надеялись, что после окончания войны все права собственности будут восстановлены, тем более что никаких ясных намерений относительно ликвидации рыночной системы старого капитализма нацисты не выказывали. Напротив, Гитлер (что было необычным для того времени) при любом удобном случае подчеркивал, что такие предприимчивые изобретатели и инженеры как Ф. Порше или В. Юнкере являются главной движущей силой экономики, и от них многое зависит в развитии национального хозяйства.{19} Более того, он считал, что в условиях демократии настоящее развитие свободного предпринимательства искусственно тормозится. Так, после войны в архивах Круппа было найдено много писем от Гитлера, и в одном из них говорилось: «частное предпринимательство не может сохраняться в зрелой демократии; оно допустимо только в условиях, когда у народа сложились правильные представления о власти и личности. Все хорошее, положительное и ценное, что может быть достигнуто в области экономики и культуры, неразрывно связано с личностью»{20}.

Характер экономической ориентации нацистов в промышленности и сельском хозяйстве был различен: если в первом случае традиционные установки и ценности преимущественно остались неизменными, то в сельском хозяйстве идеология первоначально одержала верх по причине наличия у нацистов сильного элемента аграрного романтизма, коренящегося в почвенническо-народническом характере нацистской идеологии. Помимо благоприятной для крестьян идеологической ориентации нацистов, большое значение имели и практические шаги нового правительства: снижение налогов и значительное сокращение выплат по долговым обязательствам, что сразу облегчило положение сельскохозяйственных районов и обеспечило нацистам надежные тылы в деревне. Под руководством В. Дарре нацистам удалось обеспечить себе лидирующие позиции практически во всех ассоциациях, представляющих интересы крестьян. Вскоре Гугенберг освободил пост министра сельского хозяйства, и Дарре на этом важном посту приступил к осуществлению своей программы, имевшей целью реализацию совершенно новых планов в аграрном секторе: создания системы гарантий собственности крестьян на фоне тотального контроля над рынком и ценами, а в дальнейшем и создания территориально-административной системы управления сельских хозяйством, что было важной частью общенациональной мобилизации в преддверии войны. Если Сталин видел в крестьянах главное препятствие в реализации проекта создания нового социалистического общества, то Гитлер, напротив, провозгласил крестьянство «вечно живой основой немецкой нации», а день немецкого крестьянина отмечали столь же торжественно, как и 1 мая{21}.

То же, что о социальной и экономической политике, можно сказать и о нацистской геополитике, которая является совершенно обскурантистской. Однако, принимая во внимание мощный демографический взрыв первой трети XX века и отсутствие каких-либо перспектив в решении продовольственной проблемы (предвидеть «зеленую революцию» 50-х гг. было невозможно), следует отметить, что нацистская геополитика имела объективные основания. Гитлер исходил из предпосылки, что численность немецкого народа в течение 100 лет увеличится до 250 миллионов человек{22}; он был уверен, что будущее нации следует обеспечить не экономическими преобразованиями и ростом, а завоеванием «жизненного пространства». Эта мысль стала лейтмотивом так называемой «Второй книги» (второй части «Майн кампф»), в которой Гитлер вполне искренне излагал свои намерения; он и не спешил с ее изданием, опасаясь преждевременно открыть карты. Карьеру свою Гитлер начинал идеологом ревизионизма (как указывал Фест), но врожденная склонность мыслить большими категориями побудила его обратиться к европейскому континенту в целом, и таким образом он перешел от политики границ к политике пространств{23}. Простое восстановление границ 1914 г. Гитлер считал бессмыслицей. Поскольку в его внешнеполитических представлениях война была неизбежна, он считал людские потери оправданными лишь только в том случае, если немецкому народу после такой войны достанется надлежащее жизненное пространство.

Во «Второй книге» Гитлер поднимает вопрос о союзе Германии с Италией и Англией и пишет о многочисленных преимуществах этого альянса: «Этим альянсом мы, национал-социалисты, осознанно подводим черту под внешней политикой довоенного времени. Мы продолжим внешнюю политику с того момента, на котором остановились за шесть веков до этого. Мы прекратим вечное распространение германцев на Юг и Запад Европы и обратим свои взоры на восточные территории. Мы покончим, наконец, с колониальной и торговой политикой довоенных времен и перейдем к геополитике, гарантирующей наше будущее. Если ныне мы говорим о приобретении в Европе новых земель, то имеем в виду прежде всего Россию и подчиненные ей окраинные государства»{24}. И продолжал: «Требование о восстановлении границ 1914 г. является политической бессмыслицей, поскольку они ничего не дают немецкому народу в будущем».{25} Во «Второй книге» Гитлер прямо указывал, что Германия должна увеличить свою площадь на 500 м2 за счет восточных территорий{26}. Гитлер считал, что «не западная и не восточная ориентация должны определять в будущем нашу внешнюю политику, а восточная политика в смысле приобретения необходимого пространства для немецкого народа. Но поскольку очень много сил и средств придется затратить на то, чтобы задушить нашего злейшего врага — Францию, то нам придется пожертвовать всем, чем потребуется, чтобы осуществить крушение французского гегемонистского положения в Европе. Поэтому для нас сейчас является естественным союзником любая держава, которая не намерена терпеть французскую гегемонию на континенте. Никакое паломничество к подобной державе не должно казаться нам обременительным, ничто не должно побудить нас к отказу от такого союза, лишь бы конечным результатом было поражение нашего злейшего врага»{27}. Такие жертвы, как отказ от Южного Тироля, отказ от мировой торговли, от колоний, казались Гитлеру вполне приемлемыми ради заключения союза с Италией и Англией. Францию во «Второй книге» Гитлер описывал как «опаснейшего врага», ибо она, благодаря политике союзов, способна постоянно создавать смертельную угрозу Германии. В какой бы конфликт Германия ни ввязалась, Франция всегда будет стремиться использовать его в своих интересах. В качестве «доказательства» своему утверждению Гитлер писал, что за три века до 1870 г. Франция нападала на Германию 29 раз. Если же Веймарская республика смогла добиться дружбы с этой страной, то это меньше всего ее красит. Гитлер писал, что никто лучше Шопенгауэра не смог характеризовать французскую суетность: «Африка знаменита обезьянами, а Европа — французами». Несмотря на этот уничижительный отклик, к Франции в целом Гитлер относился уважительно; ему очень импонировал Клемансо и нравилось его высказывание: «Для меня мир — это продолжение войны». Гитлер писал, что будь он французом, то несомненно оказался бы на стороне «Тигра»-Клемансо{28}. Надо отметить, что франкофобия Гитлера исчезла в 1940 г., после того, как Франция была повержена{29}, что указывает на вторичный характер этой враждебности фюрера. По-человечески враждебность немцев к Франции понятна — в Первую мировую войну эти страны были врагами.

При линейном сохранении демографических тенденций первой трети XX века обязательно должна была встать проблема жизненного пространства, но, во-первых, демографические тенденции не развивались прямолинейно, во-вторых, аграрной сфере также было присуще скачкообразное развитие. Эти мнимые немецкие геополитические проблемы Гитлер собирался решить за счет других народов, но, исходя из политической ситуации и научного знания того времени, сделать это по-другому на самом деле было невозможно. Г. Гиммлер вполне последовательно сформулировал мысль своего шефа после поездки по Украине в 1942 г.: социальный вопрос можно решить, убив другого, чтобы отобрать у него пашню{30}. То, что нацисты (и до них националисты-фелькише) говорили о необходимости возрождения немечества (Deutschtum), было для фелькише, как и для нацистов, предпосылкой будущего национального имперского величия, но такая формулировка стратегической цели движения была слишком неопределенной и расплывчатой — стройность и целостность ей придал Гитлер. Именно он сформулировал мысль о необходимости создания нового великого немецкого «жизненного пространства» на Востоке, что и было хилиастической конечной целью нацистского движения, как задумал ее Гитлер, — утопией, которая обещала немецкому народу долгожданное избавление от тяготивших Германию материальных и экономических ограничений{31}.

Ситуацию необходимости новой геополитики и решения проблемы «жизненного пространства», предложенного Гитлером, можно сравнить с кажущейся безысходностью экологической проблемы в 70–80 гг. XX века; в высшей степени драматично эта проблема было изложена в докладе Римскому клубу «Пределы роста».{32} Со временем, однако, ситуация переменилась к лучшему, и нынешнее положение мы оцениваем уже не столь трагически. Параллель между двумя этими проблемами кажется не очень корректной, но вполне характеризует ситуацию.

В принципе, обе тоталитарные системы (советская и нацистская) не достигли желанной цели — полного социального благополучия, но по разным причинам. Американский социолог Уолт Ростоу в свое время писал, что социальное развитие общества и возникновение общества потребления детерминировано экономическим развитием. Октябрьская революция, объективно приведшая к модернизации, была абсурдна по той причине, что не привела к росту душевого потребления. Германия же (по Ростоу) в веймарские времена находилась на пути модернизации и на пороге общества потребления, но гитлеровская идея военной экспансии ради завоевания жизненного пространства (вскоре изжившая себя) в конечном счете отбросила немцев назад{33}. Оба пути — и нацистский, и советский — вели в тупик, с той лишь разницей, что в первом случае путь не был проделан до логического конца (прерван войной), а во втором случае точки над i были расставлены, и никаких сомнений не осталось.


ГЛАВА I. ЭКОНОМИКА И ОБЩЕСТВО В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ

Соотношение теории и практики в нацистской экономической политике

В сентябре 1923 г. Гитлер писал, что экономика имеет только второстепенное значение по сравнению с политикой{34}. Вопрос о предпочтении Гитлера рыночной или плановой экономики остается открытым. По всей видимости, главной причиной сдержанности Гитлера было нежелание отпугнуть промышленников, да и внутри партии по этому вопросу имелись весьма значительные расхождения. Будучи по убеждениям социал-дарвинистом, Гитлер должен был бы склоняться к рыночной экономике и конкуренции, но они являлись частью кредо буржуазных политиков, а Гитлеру хотелось набрать некоторую дистанцию по отношению к этим ценностям. С другой стороны, партия декларировала стремление к социальной гармонии и к примату политики, что было ближе именно плановым началам в экономике: программа НСДАП (пункт 13) требовала огосударствления трестов и проведения отвечающей национальным интересам аграрной реформы (пункт 17); в 1920 г. Гитлер предлагал национализировать банки и крупную торговлю.

То, что получилось в итоге, стало синтезом национализма и социализма. В военное время плановые начала настолько усилились, что министр вооружений Шпеер, дабы не отпугнуть крупных предпринимателей, подчеркивал, что после окончания войны рыночная экономика должна быть восстановлена в прежнем объеме. Гитлер же в это время все чаще хвалил Сталина за то, что тот разрушил старые элиты и создал плановую экономику, которая лучше справлялась со своими задачами во время войны. Встает вопрос: если Гитлер склонялся-таки к плановой экономике, то как он относился к частной собственности, практически несоединимой с плановыми началами? Ненависть к капитализму и либерализму, безусловно, не позволяла декларировать необходимость защиты частной собственности на средства производства, поэтому высказывания Гитлера на этот счет неопределенны и намеренно многозначны.

Экономика и экономическая политика для Гитлера была только средством для достижения политических целей{35}, а какая-либо определенная экономическая программа являлась лишь макулатурой, если она не соответствовала политическим целям. Это можно проиллюстрировать на примере экономической программы, предложенной в 1932 г. Штрассером. Программе этой первоначально отводилась большая политическая роль, и во многом именно благодаря ей нацисты провели триумфальную избирательную кампанию лета 1932 г. Программа Штрассера предусматривала национализацию банковской системы, изменение экономической системы общества, огосударствление крупных предприятий, муниципализацию универмагов и ликвидацию банковского процента (это означало ликвидацию кредита, что немыслимо в стране с рыночной экономикой). Все эти требования противоречили рыночной системе, трогать которую Гитлер не хотел: он стремился к сохранению доверия промышленности и открыто восхищался ее лидерами.

Огромное значение для формирования экономической политики (вернее, способа ее ориентации на политические задачи) имели представления самого Гитлера, ибо его власть была огромна. Однако многие современные исследователи указывают, что, несмотря на масштабы власти, в сфере экономики возможность маневра для Гитлера была довольно ограниченной. Так, Тим Мэйсон писал, что Гитлер, стесненный рядом неполадок в экономике, сначала просто стремился избавиться от проблем, которые сам рассматривал как политические, а не реализовывал свои программные установки. При этом ключевым фактором, определявшим последовательность действий Гитлера, была боязнь внутриполитического кризиса (как в 1918 г.) и опасение рабочих беспорядков{36}. Иногда экономическая необходимость вынуждала Гитлера принимать решения, которые ему самому не нравились; так, в 1933 г. им было одобрено решение о предоставлении финансовой помощи еврейским предприятиям, находившимся в затруднительном положении. Это было сделано для ослабления социальной напряженности. Гитлер боялся недовольства рабочих: он знал, что психологическая мотивация может быть скоротечной и нельзя долго терпеть материальные лишения и жертвы. Мейсон даже утверждал, что Третий Рейх следует считать социал-империалистическим государством, в котором социального благополучия и процветания планировали достичь путем экспансии и завоеваний. Ради экономических выгод Гитлер не хотел жертвовать даже небольшим снижением стандартов жизни. Судя по мемуарам А. Шпеера, Гитлер очень опасался утраты популярности.

В 1934 г. Гитлер, из страха перед социальными потрясениями, продлил полномочия имперского комиссара по ценам и долго сохранял его даже после того, как руководитель этого ведомства, известный прусский политик Карл Герделер (казненный впоследствии за участие в Сопротивлении), просил о его роспуске (так как ведомство было не в состоянии эффективно работать). Ведомство комиссара по ценам было учреждено в 1931 г. вместе с введением государственного регламентирования цен и зарплаты, которое устраняло тарифную автономию и свободное ценообразование на рынке. 15 июля 1932 г. правительство Брюнинга, чтобы воспрепятствовать утечке капитала за границу, отменило конвертируемость валюты{37}. Иными словами, первые шаги на пути либеральной рыночной экономики, первые прецеденты государственного вмешательства в экономику и первые учреждения государственной бюрократии для управления экономикой были созданы уже в Веймарскую республику, а Гитлер их использовал в своих целях.

Перед лицом проблем в продовольственном снабжении населения Гитлер (в 1935–1936 гг.) был готов даже отказаться от ввоза важных для развития программы вооружений товаров, лишь бы не вводить продовольственные карточки и не провоцировать народ на проявление неудовольствия. В 1938 г., несмотря на настойчивые просьбы министерства продовольствия и сельского хозяйства, Гитлер категорически отверг предложение о повышении цен на продукты питания, так как оно могло отрицательно повлиять на жизненный уровень населения.

Несмотря на «почтение» Гитлера к различным аспектам социально-экономической политики, он, тем не менее, неоднократно указывал, что не существует специфически экономической политики, но существует просто политика; соответственно, любые экономические вопросы он воспринимал как второстепенные. Гитлер был убежден, что экономика — это простое дело, совершенно не нуждающееся в какой-либо теории{38}. Правда, на начальной стадии борьбы за избирателей Гитлер, отдавая должное пропагандистской ценности и действенности лозунгов о «процентном рабстве» и «еврейско-капиталистической эксплуатации», привлек в качестве главного «специалиста» в области макроэкономики Готтфрида Федера, который безоглядно спекулировал на симпатиях простых немцев к социализму, активной социальной политике государства. Некоторое время Федер считался ключевой фигурой в формировании нацистской экономической политики, но его звезда закатилась еще до прихода нацистов к власти. Гораздо серьезнее повлиял на взгляды Гитлера на экономическую политику колоритный и интересный человек (в отличие от поверхностного Федера) Отто Вагенер, являвшийся доверенным лицом фюрера вплоть до июня 1934 г.

Вагенер, происходивший из семьи фабриканта, во время Первой мировой войны командовал батальоном, в 20-е годы занимался бизнесом, а после знакомства с Гитлером уверовал в «божественный гений» последнего. В 1929 г. Вагенер некоторое время занимал ответственный пост начальника штаба СА, а после того как Гитлер уговорил возглавить СА Э. Рема, он попросил Гитлера назначить его руководителем политэкономического отдела (Wirtschaftspolitische Abteilung) центрального руководства партии. К работе в своем отделе Вагенер привлек будущего министра экономики Третьего Рейха Вальтера Функа.

В качестве руководителя этого отдела Вагенер сблизился с Гитлером и часто и подолгу с ним беседовал. В этих беседах Вагенер высказывался за третий путь (между социализмом и капитализмом); этот путь он называл «социальное хозяйство». Вагенер отвергал национализацию средств производства и вместо нее предлагал постепенный переход прав собственности от нынешних владельцев к тем, кто сможет управлять ими по-настоящему эффективно. Это отвечало и убеждениям Гитлера: «Я никогда не утверждал, что все предприятия должны быть национализированы. Нет, я говорил, что мы могли бы национализировать те предприятия, которые наносят ущерб национальным интересам. В других же случаях я считал бы преступлением разрушение важнейших элементов нашей экономической жизни. Возьмите итальянский фашизм. Наше национал-социалистическое государство, как и фашистское государство, должно стоять на страже интересов как рабочих, так и работодателей, и выполнять функции арбитра в случае возникновения споров»{39}. Вагенер предлагал ввести систему «перехода прав собственности» — этот процесс должен был регулироваться государством{40}. Вагенер планировал (по образцу фашистской Италии) введение «корпоративного самоуправления» с совещательными функциями. Все отрасли производства на местном уровне объединяются в «экономические советы» (Wirtschaftsreite), в которых труд и капитал должны быть представлены в одинаковых долях. «Экономические советы» отправляют своих депутатов в региональные «палаты экономики», а те — на «имперский экономический совет» (Reichswirtschaftsrat), который должен был консультировать политическую власть. С помощью этой корпоративной структуры планировалось достичь равномерного распределения прибыли и достичь необходимого уровня финансирования социальных программ. В мемуарах Вагенер писал, что Гитлер живо интересовался этой программой, и они с интересом обсуждали ее детали{41}. Гитлер, однако, настоял на сохранении планов Вагенера в тайне до его (Гитлера) прихода к власти, чтобы эти планы не были использованы политическими противниками нацистов в предвыборной борьбе. Вагенер, таким образом, должен был дожидаться прихода нацистов к власти, а тем временем в ближайшем гитлеровском окружении усиливались его противники — Вальтер Функ и Вильгельм Кепплер, ориентировавшиеся на крупный бизнес. После 1933 г. большое влияние на Гитлера оказывал убежденный рыночник, немецкий финансовый гений Яльмар Шахт. По всей видимости, Гитлер опасался того, что радикализм теоретических построений Вагенера отпугнет многих сторонников партии, поэтому к его планам он более не возвращался и под благовидным предлогом отстранил Вагенера от руководства экономической политикой партии. После прихода к власти Гитлера Вагенер во главе отряда СА занял резиденцию самой крупной немецкой предпринимательской организации «Имперский союз немецкой промышленности», дабы приступить к «аризации» и «унификации», но Гитлер, не желая скандала, отобрал у него полномочия имперского комиссара экономики[1].

Представляется, однако, что отношение фюрера к экономике и ее специфическим проблемам наиболее полно и универсально характеризуют строки в «Майн кампф», в которых он распространяется о том, что внутренняя сила и мощь государства очень редко совпадает с периодами его экономического процветания: «пример аскетической и бедной Пруссии как раз с удивительной точностью доказывает, что не материальное благосостояние, а идеальные добродетели, связанные с жертвенностью и готовностью к борьбе, способствуют созданию сильного и устойчивого национального государства»{42}. Гитлеру не откажешь в последовательности: в отношении к экономике и в оценках экономических теорий он до конца остался верен постулату, высказанному в «Майн кампф»: «Государство не имеет ничего общего с конкретной экономической концепцией или развитием… Государство является расовым организмом, а не экономической организацией. Внутренняя сила государства лишь в редких случаях совпадает с так называемым экономическим процветанием; последнее, как свидетельствуют многочисленные примеры, указывает на приближающийся крах государства. Пруссия с исключительной наглядностью подтверждает, что не материальные средства, а лишь идейные ценности позволяют создать государство. Только при их наличии может благоприятно развиваться экономическая жизнь. Всегда, когда в Германии отмечался политический подъем, экономические условия начинали улучшаться, и всегда, когда экономические условия становились первостепенной заботой народа, а идейные ценности отходили на второй план, государство разваливалось, и вскоре возникали экономические трудности. До сих пор никогда в основе государства не лежали мирные экономические средства»{43}.

Если этой обширной выдержки недостаточно, и если уместно в шутливой форме изобразить представления Гитлера об экономике как науке, то, наверное, для этого лучше всего подошли бы слова блестящей английской экономистки Джоан Робинсон: «Смысл изучения экономической теории не в том, чтобы получить набор готовых ответов на экономические вопросы, а в том, чтобы не попасться на удочку экономистам». Иными словами, у Гитлера не было устойчивых представлений о том, как следует строить экономику, но он был твердо убежден, что никакой специфической экономической политики не существует, нужна только твердая власть. Граф Шверин фон Крозиг, бывший первое время министром финансов у Гитлера, писал в мемуарах: «Предупреждение об инфляции Гитлер вовсе отвергал совсем не ложным утверждением, что при сильном правительстве не может быть инфляции. Отсюда проистекало и его совершенно здоровое чувство, что расходы всегда следует держать в рамках доходов»{44}. Сам Гитлер весьма трезво оценивал собственную экономическую политику в разговоре с Шахтом: «Основной причиной стабильности нашей валюты являются концлагеря»{45}.

Уже в конце войны, на собрании промышленников 26 июня 1944 г., Гитлер сказал, что, вопреки утверждениям коммунистов, венцом развития человечества будет не претворение в жизнь их идеала всеобщего равенства, а «единственно возможной предпосылкой для продвижения человечества по пути процветания является всемерное поощрение частной инициативы. И если эта война завершится нашей победой, для германской экономики наступит период расцвета частного предпринимательства. Не верьте, что я собираюсь создать органы государственного управления экономикой… Как только наступит мир, я тут же предоставлю полную свободу действий выдающимся деятелям германской экономики и буду внимательно прислушиваться к их советам… Лишь благодаря вам мне вообще удается решать порожденные войной проблемы. В знак моей бесконечной благодарности я обещаю, что никогда не забуду ваших заслуг, и что не найдется ни одного немца, который обвинит меня в неисполнении взятых на себя обязательств»{46}. По всей видимости, позиция Гитлера отражала и общие немецкие представления об экономике, коренящиеся в немецком менталитете. В этой связи любопытно отметить, что в Германии стереотипы отношения к народному хозяйству и его управлению жили «отдельно» от политической сферы — подтверждением тому является позиция правительства ФРГ в этом вопросе. Правительство ФРГ имело значительные вклады в 80 компаниях, но реализовало их странно: оно не стремилось к контролю над большими фирмами, как это делали во Франции и Англии в 50–70 гг., но принимало участие во многих компаниях; такой порядок — наследие Третьего Рейха, который не стремился к государственной экономике. Весьма незначительно проявляется интерес к национализации даже у СДПГ, хотя в других европейских странах национализация одно время была весьма модной и желанной{47}. В этом отношении ФРГ более похожа на США, а не на своих европейских соседей.


Первоначально, для морального подкрепления сильной власти и репрессивных мер, нацисты не чурались и социальной демагогии. В 1935 г. одна из статей в ФБ так и называлась: «Капитализм преодолен». «Преодоление капитализма» произошло якобы вследствие того, что НСДАП покончила со всеми экспериментами в сфере денег и кредита; партия осуществила подъем экономики вне всякой зависимости от капитала и впервые сделала экономическую политику принципиально независимой от рыночной конъюнктуры. Предпринимателям же ФБ постоянно внушала мысль о необходимости мирных отношений с рабочими. Интересно, что термином «пролетариат» в ФБ обозначали все низменное, бесхарактерное, подлое, лицемерное в людях вне зависимости от их классовой принадлежности; бывало, что нечестные и лживые предприниматели назывались ФБ пролетариями{48}. Придя к власти, Гитлер сразу установил строгий контроль над ценами и зарплатой; несмотря на жесткость этих мер, рабочие после 1933 г. постепенно перестали чувствовать себя париями общества, в котором, казалось, в институциональном отношении ничего не изменилось.

В целом нужно отметить, что социальное измерение экономической политики для Гитлера играло определяющую роль; в иерархии ценностей и целей нацистской экономической политики можно выделить следующую последовательность: преодоление безработицы, милитаризация экономики и подготовка к войне и обеспечение автаркии. Эта последовательность неукоснительно соблюдалась в гитлеровской экономической политике во все предвоенные годы. Важно подчеркнуть, что система нацистского господства давала диктатуре Гитлера такие возможности, выходящие далеко за рамки традиционно допустимых условий, принятых в демократической и плюралистической Веймарской Германии. Первоначально это составляло актив, а не пассив нацистской диктатуры, которая располагала большими возможностями массовой мобилизации на основе огромного потенциала необыкновенно высокой общественной интеграции. Огромное значение имела при этом харизматическая фигура фюрера: опираясь на специальных уполномоченных и имперских комиссаров, Гитлер всегда мог обойти рутинную государственную бюрократию, хотя он и не располагал генеральным планом преобразований экономики и общества, а ограничивался отдельными, едва ли не спонтанными, действиями, нацеленными на радикальное преобразование европейского и мирового порядка.

Нацистское «экономическое чудо» и немецкий народ

Известно, что до прихода к власти нацистов положение в сфере экономики было довольно тяжелым, поэтому для преодоления хозяйственной депрессии нужны были радикальные средства, принципиально иные инструменты и особый путь принятия решений. До 1933 г. принципиальные решения по экономическим вопросам в Германии могли принимать следующие инстанции: правительство, особенно министр финансов, президент в соответствии со статьей 48 конституции, Рейхсбанк, автономно принимавший решения о деньгах, земельные правительства и общины, промышленные «палаты» как органы самоуправления экономикой. Эту систему нацисты изменили в соответствии со своими тоталитарными претензиями: уже закон о чрезвычайных полномочиях 24 марта 1933 устранил парламентский контроль над бюджетом. После смерти президента П. фон Гинденбурга (2 августа 1934 г.) Гитлер, как известно, объединил оба поста, узурпировав, соответственно, президентские полномочия в экономической сфере. Земли и коммуны, руководство которых было вскоре «унифицировано» нацистами, были оттеснены от принятия экономических и финансовых решений. Промышленные «палаты» также подверглись интенсивной нацификации и стали инструментом нацистской политики.

Нацисты сразу развили весьма бурную деятельность по всем направлениям политики, и к ним в руки постепенно перемещались многообразные полномочия. К примеру, министра финансов постепенно лишили возможности контроля над расходованием средств в отдельных ведомствах, особенно в тех, которыми руководили нацисты и к которым был благосклонно расположен сам Гитлер. Можно сказать, что министры, располагавшие личной поддержкой Гитлера, самостоятельно распоряжались средствами. Особое положение, разумеется, заняло руководство вермахта, которое без ведома министерства финансов расходовало огромные средства.

Чиновник, ответственный за экономические проблемы, министр экономики Вальтер Функ, попал в двойственное положение в связи с учреждением в 1936 г. ведомства Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану. Это ведомство возглавил Геринг, который по всем вопросам, в том числе и экономическим, подчинялся лично Гитлеру. Функ не смог выйти из тени Геринга и был, скорее, не министром, а статс-секретарем при Геринге. Впрочем, вскоре стало ясно, что немецкое правительство как коллегиальный орган практически перестало существовать.

Единственным государственным органом, который удерживал собственную сферу компетенций в экономической политике вплоть до 1937 г., был Рейхсбанк, независимость которого была отвоевана немецким финансовым гением[2] Яльмаром Шахтом. Шахт был необыкновенно честолюбив, имел о своей персоне высокое мнение[3] и был убежден в собственном превосходстве, как над демократическими политиками Веймарской республики, так и над Гитлером и его окружением. После окончания Первой мировой войны Шахт заслужил уважение немецкого общества тем, что неустанно разоблачал попытки французов требовать репараций, которые заведомо не могли быть выплачены. Шахт указывал, что по франко-германскому договору 1871 г. Франция в 12 приемов должна была выплатить Рейху 6 миллиардов франков золотом, что составляло 3,2% всех капиталов населения Франции в том году. А французы после Первой мировой войны потребовали у Германии 38% всех капиталов населения. Репарации с французов в 1871 г. составили 25% национального дохода Франции от уровня 1869 г., а репарации с немцев — 220% национального дохода Германии за 1913 г. Для выплаты репараций французы должны были изъять 100% драгметалла, находящегося в обращении в виде монет; Германия же должна была изъять 2220%, то есть в 22 раза больше, чем находилось у них в обращении{49}. Видный английский экономист Д. М. Кейнс также утверждал, что Германию заставляют заплатить в 3 раза больше, чем она в состоянии это сделать.

Но Шахт был силен не только в критике, — также неоспоримы и его заслуги в преодолении инфляции 1923 г. Общественное мнение считало его магом денег, спасителем национальной валюты. Схема, по которой действовал Шахт, создавая себе легендарную репутацию, была проста: жесткость, доходящая порой до ригидности, консерватизм (о котором свидетельствовало то, что Шахт и в 30-е гг. продолжал упорно ходить в старомодном костюме со стоячим воротником), тесные контакты и связи с иностранными банками, жесткое противостояние политической системе (будь то республика или нацистский режим) без каких-либо признаков конструктивной оппозиции. Этой схеме поведения Шахт остался верен и после 1933 г.{50} Для Гитлера же Шахт был гарантом полной финансовой ортодоксии, поскольку нацисты, как и все немцы, более всего опасались инфляции.

17 марта 1933 г. Шахт был назначен президентом Рейхсбанка, и Гитлер поставил перед ним задачу: найти средства и для борьбы с безработицей и на реализацию программы вооружений. В этом назначении большинство немцев увидело гарантию от необдуманных экспериментов в финансовой сфере. Поскольку денег в банке не было, а инфляционная политика в Германии из-за опыта 1923 г. была психологически разрушительна, а потому невозможна, Шахт разработал гениальный план: в отличие от своего предшественника Ганса Лютера, он согласился финансировать расширение кредитов для преодоления безработицы. По инициативе Шахта несколько крупных компаний (Krupp, Siemens, Rheinmetall, Guthoffnungshütte) создали МЕФО (ME FO, Metallurgische Forschungsgesellschaft — металлургическое исследовательское общество) с капиталом всего в 1 миллион марок, а Рейхсбанк взял на себя все обязательства по ценным бумагам МЕФО, неограниченно принимая его векселя, которыми государство и расплачивалось со своими поставщиками{51}. С 1934 по 1938 гг. государство задолжало компаниям, приняв векселей на сумму 12 миллиардов марок: Рейху таким образом был обеспечен кредит, а средства по устному соглашению Шахта и Гитлера должны возвращены банку в течение 4–5 лет; на самом же деле они никогда не были возвращены. Гитлер твердо держал курс на завоевательные войны, рассчитывая погасить задолженности и избежать инфляции за счет побежденных, как это хотели сделать немцы и в Первую мировую войну.

Впоследствии Шахт обосновывал свои рискованные эксперименты тем, что новые и чрезвычайные времена требовали новых и чрезвычайных мер, хотя следует признать, что главную роль в успехе этой финансовой аферы сыграло само государство, развивавшееся после 1933 г. весьма устойчиво и стабильно и постоянно усиливавшееся. Летом 1934 г. Шахт стал еще и министром экономики, а в мае 1935 г. — генеральным уполномоченным по военной экономике. Его влияние было столь велико, что он смог избавиться от догматика Федера, твердившего старые социалистические басни о «процентном рабстве» и о паразитическом капитале.

Своими мерами по экономии валюты, необходимой для военных целей, Шахт объективно содействовал реализации гитлеровских планов: сначала он объявил о частичном, затем о полном моратории по немецким долгам. Но этого оказалось недостаточно для преодоления экономической стагнации, когда некоторый подъем конъюнктуры принес рост импорта. В конце 1934 г. Шахт отреагировал на эту проблему новым планом, в соответствии с которым доходы от экспорта и выплаты по импорту были связаны друг с другом, что привело к все усиливавшейся билатеризации торговли. План Шахта базировался на контроле над импортом (прежде всего за предметами потребления: продуктами питания, одеждой), ввоз которого возрастал в 1933–1934 гг.. Ограничения по плану Шахта привели к снижению уровня потребления немцев; это сильно не нравилось некоторым группам внутри НСДАП (особенно министерству пропаганды Геббельса и ДАФ Лея), и они начали оспаривать компетенции Шахта. В выигрыше от подковерных бюрократических игр оказались не Лей и Геббельс, а Геринг. Противостояние Шахта и Геринга не сводилось к противостоянию между разными подходами к автаркии: они оба понимали, что следует ориентироваться на мировой рынок; речь шла о власти и полномочиях. Против экономических начинаний Геринга Шахт возражал, впрочем, и по принципиальным соображениям — дело в том, что государственные «заводы Германа Геринга» (Hermann-Göring-Werke) создавались для использования бедных металлом (в отличие от шведских) немецких железных руд. Шахт же считал, что самым важным критерием в экономике должна быть рентабельность предприятий, а не то, являются они государственными или нет{52}. Единого фронта промышленников Шахту сформировать не удалось (хотя большинство промышленников Рура было против затеи Геринга), да Гитлер и запретит критиковать Геринга. По мере улучшения конъюнктуры Шахт становился приверженцем рыночной экономики; в 1936 г. он перестал верить в необходимость контроля над внешней торговлей, который в свое время был введен по его настоянию. Когда в сентябре 1936 г. Франция девальвировала франк, Шахт счел необходимым сделать то же самое и с рейхсмаркой — это должно было означать возвращение Германии в мировой рынок. Гитлер посчитал, что это приведет к инфляции, Шахт же более опасался развития инфляции от расширявшегося производства всевозможных эрзацев (вследствие гитлеровского стремления к автаркии, приобретшей характер мании), стоивших довольно дорого. К примеру, себестоимость производства буны (искусственной резины) в 1936 г. была столь высока, что не было никакого смысла отказываться от импорта натурального продукта, но буну упорно продолжали производить, и прорыв был достигнут лишь в 1942 г., когда это производство стало рентабельным{53}.

К тому же, с 1936 г. Шахт, из-за нехватки валюты и бюджетных средств[4], начал критиковать авантюризм политики вооружений — это и стало началом его падения. 18 октября 1936 г. Генеральным уполномоченным по четырехлетнему плану (его разработал лично Гитлер и объявил о нем на очередном партийном «съезде чести», «Parteitag der Ehre») был назначен Геринг, вступивший с Шахтом в борьбу, исход которой нетрудно было предвидеть[5].

С 1937 г. Шахт оказывается в изоляции и пытается набрать дистанцию по отношению к нацизму По собственной инициативе он настаивает на утверждении себя в качестве главы Рейхсбанка всего на 1 год (вместо обычных четырех), говорит о готовности покинуть пост и открыто пытается противодействовать антисемитизму режима: после погрома 1938 г., обращаясь к служащим банка, он заявляет, что уволит каждого, кто будет замечен в дурном обращении с евреями. Незадолго до этого в частной беседе он сказал: «Мы попали в лапы преступников, как это можно было предвидеть?»{54}. Открытый конфликт между Шахтом и Гитлером разразился не из-за еврейского вопроса, а из-за политики вооружений. Дело в том, что первые акции МЕФО поступили к оплате в конце 1938 г., но Гитлер был убежден, что, несмотря на Мюнхенский договор, политику вооружений следует продолжить и дальше, поэтому об этих выплатах не может быть и речи. Рейхсбанк отреагировал заявлением о прекращении всяких кредитов правительству и потребовал полного контроля над финансами. Если бы условия Шахта были приняты, это означало бы прекращение политики вооружений, и после коротких переговоров с Гитлером 7 января 1939 г. Шахт был уволен со своего поста{55}. После отставки Шахта акции MEFO были заменены распоряжениями казначейства и налоговыми талонами, а политика вооружений продолжена. Вскоре последовало распоряжение Гитлера об изъятии у Рейхсбанка всех полномочий по эмиссии. Правительство само стало распоряжаться печатным станком.

Вследствие конфликта из-за «заводов Германа Геринга» Шахт был вынужден выйти в отставку и с поста министра экономики; его сменил Вальтер Функ[6], бывший всего лишь помощником «Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану». В отличие от Шахта, у Функа никогда не возникало трений с Герингом: он полностью признал компетенции рейхсмаршала в области экономики. В оправдание Шахта можно сказать лишь то, что в заключительной фазе он пытался удержать кредиты и государственные долги в рамках определенных границ, а так как эти его намерения противоречили воле политического руководства, то он стал нежелательной персоной для Гитлера. После ухода Шахта тысяча служащих аппарата управления четырехлетнего плана, во главе которого был Геринг, перешла в министерство экономики{56}.

Так же, как и Шахт, впутанным в махинации нацистского государства против своей воли оказался беспартийный министр финансов Шверин фон Крозигк (Graf Ludwig Schwerin von Krosigk). Он происходил из знаменитого дворянского рода, учился на юриста, во время войны служил офицером, а после возвращения с фронта сделал блестящую карьеру в министерстве финансов. Крозигк был типичным аполитичным чиновником, который стремился лишь к принятию эффективных решений и любую проблему стремился свести к административным вопросам. Аполитичность не спасла Крозигка от причастности к грязным делам: его подпись стояла под антисемитским законом о «реставрации немецкого служилого сословия» от 7 апреля 1933 г.; он был вовлечен в организованный Герингом процесс взимания контрибуции с евреев после погрома 8 ноября 1938 г.; в ноябре 1941 г. Крозигк принял участие в организации финансовой стороны процесса конфискации имуществ отправляемых на Восток евреев; его имя стоит под документом 1943 г., по которому права евреев еще более сужались, а после смерти их имущество отписывалось Рейху{57}. Крозигк не был инициатором всех этих законов, но и не пытался им противостоять. В этом человеке существовала огромная дистанция между личной порядочностью и стилем жизни и избранной им общественной линией поведения — такой же, как у Шахта. Бесспорным приоритетом для Крозигка были нация и государство: в той степени, в которой фюрер содействовал подъему нации, в той степени Крозигк был готов поддерживать его и его методы. То, что служило процветанию и подъему нации, не могло быть плохим. Если же служение государству вступало в противоречие с христианской моралью, то верующий христианин мог умиротворить свою совесть попыткой смягчить эксцессивные меры. При этом выходец из известного дворянского рода не был поклонником Гитлера: он всегда считал его парвеню.

В отличие от своих конкурентов, Герингу удалось объединить в одно большое ведомство министерства экономики, труда и пищевой промышленности; благодаря этому он стал своего рода экономическим диктатором и суперминистром. Поскольку сам Геринг ничего в экономике не понимал, то он привлекал известных специалистов, и прежде всего министра экономики Вальтера Функа. С января 1939 г. послушный и лояльный Функ помимо поста министра экономики занял и пост президента Рейхсбанка (сменив Шахта). Если Шахт саботировал антисемитские начинания режима, то Функ послушно создал в своем министерстве «еврейский отдел», задачей которого была «аризация» промышленности Германии{58}. Термином «аризация» обозначалась передача еврейского имущества в руки немцев; этот процесс начался по приходу нацистов к власти, но до 1938 г. осуществлялся не в силу закона или указа, а вследствие «обстоятельств», которые нацисты создавали намеренно (прекращали поставки сырья, применяли бойкоты, эмбарго). Новый министр не был антисемитом: он, как и большинство немцев, был оппортунистом и конформистом, поэтому послушно двигался в направлении, указанном властями.


Придя к власти, нацисты стали проводить твердую линию на устранение корпоративных интересов или на подчинение себе носителей и выразителей этих интересов. Первоначально главнейшей целью нацистов была ликвидация тарифной автономии, которую Веймарская конституция признавала за профсоюзами и предпринимательскими организациями. 2 мая 1933 г. профсоюзы были ликвидированы, и участие организованных интересов рабочих в распределении социального продукта было устранено; это избавило милитаризовавшуюся промышленность от стачек и требований повышения зарплаты. Уже 15 мая 1933 г. нацистский режим передал функции регулирования зарплаты «попечителям (арбитрам) труда» (Treuhandlern der Arbeit), назначение которых он сам и утверждал. «Попечители труда» были чиновниками министерства труда и подчинялись непосредственно государству.

Корпоративные организации предпринимателей нацисты сначала не трогали; они подверглись лишь «личной унификации» по политическим и расовым мотивам. Однако влияние предпринимательских объединений упало после того, как нацисты приступили к созданию собственной сословной системы. 27 февраля 1934 г. вышел «Закон об органическом построении немецкой экономики», который уполномочил министерство экономики по своему усмотрению переформировывать предпринимательские организации, а также вводить на них принцип фюрерства. Даже головное «Объединение промышленности», игравшее огромную роль в экономической политике Веймарской республики, должно было подчиниться сословной системе. Оно было преобразовано в «Имперскую группу промышленности» (Reichsgruppe Industrie), которая была организована строго иерархически по отраслевым и региональным признакам и стала исполнительным и контролирующим органом государственного вмешательства в экономику. В то время как отдельные объединения предпринимателей были подчинены нацистской экономической политике и для них свобода принятия решений по принципиальным вопросам сильно снизилась, отдельным представителям деловых кругов удавалось существенно влиять на принципиальные экономические решения. При этом специальные знания или важность предприятий для военной экономики подчас не играли никакой роли. «Любимчиков» Гитлер выбирал по принципу личной симпатии. Один из таких «любимчиков», директор огромного химического концерна «ИГ Фарбен» (IG Farben) Карл Краух, с 1934 г. получил возможность через военное министерство влиять на экономическую политику. Во время войны столь же значительную роль в принятии экономических решений сыграл председатель совета директоров объединения сталелитейных заводов Альберт Феглер: от него исходили многие решения, касающиеся металлической промышленности на Рейне и Руре. Но от политики капитаны индустрии были оттеснены. В 1936 г. была создана «Имперская палата промышленности» (Reichswirtschaftskammer); в сферу ее компетенций входили исключительно административные и технические вопросы, и она не имела никакого влияния на принятие значимых политических решений{59}.


Самым крупным и социально значимым достижением нацистской экономической политики было достижение полной занятости в довоенные годы. В процессе создания базы лояльности по отношению к собственному режиму для нацистов не было ничего важнее, чем ликвидация безработицы: к моменту прихода нацистов к власти 36% немцев (!) жило на общественные средства поддержки безработных{60}. Этих средств едва хватало, чтобы свести концы с концами. Для достижения полной занятости в максимально быстрый срок нацистское руководство приняло следующие шаги:

1. 10 апреля 1933 г. был принят «Закон об изменении налога на автомобили», по которому покупатели нового автомобиля или мотоцикла с 1 апреля 1933 г. освобождались от уплаты налога. Вскоре заметили, что сбыт новых автомобилей зависит от сбыта подержанных, поэтому уже 30 мая 1933 г. закон позволил ограничиться однократной уплатой налога на подержанные авто, что значительно подняло спрос на автомобили и способствовало быстрому подъему отрасли, имевшей стратегическое значение в борьбе с безработицей.

2. По инициативе Фрица Рейнхардта 1 июня 1933 г. был принят «Закон об ослаблении безработицы», которым министерство финансов уполномочивалось передать 1 миллиард рейхсмарок на реализацию программы занятости. Эти деньги, обеспеченные налоговыми льготами, в виде ссуд были переданы общинам на осуществление общественных работ, жилищное строительство, строительство мостов, мелиорацию. Из этих же средств молодоженам выделялись «брачные ссуды» на целевую покупку мебели, домашней утвари… Почти все, кого затронул план Рейнхарда, были безработные. Большое значение имел категорический запрет правительства увеличивать рабочий день; строго запрещалась и механизация труда.

3. Большое значение для организации общественных работ имела программа строительства имперских автобанов (Reichsautobahnen), введенная законом от 27 июня 1933 г. В этой программе до 1938 г. было занято 137 тыс. рабочих; на нее было израсходовано 3 млрд. рейхсмарок.

4. 15 июля 1933 г. был принят закон о налоговых льготах, существенно дополнивший закон Реинхардта. Этот закон обеспечивал налоговые льготы предпринимателям, если они занимались ремонтными работами или работами по расширению предприятий. Если предприниматель внедрял новые прогрессивные технологии, новые машины, то налоги также не взимались. После 15 июля от налогообложения освобождались всевозможные премиальные рабочим, например, новогодние премии.

5. 29 сентября 1933 г. был принят еще один «Закон об ослаблении безработицы», нацеленный на преодоление сезонного роста безработицы зимой 1933–1934 гг. Министерство финансов выделило 500 млн. рейхсмарок на жилищное строительство и ремонт квартир. Деньги были выделены с условием, что все работы будут завершены до 31 марта 1934 г.{61}


Перечисленные меры экономической политики были весьма действенным средством преодоления безработицы. Для Гитлера этот вопрос был очень важным; на конференции штатгальтеров 6 июля 1933 г. он заявил: «У нас одна задача — работу всем, работу и еще раз работу. Только ликвидировав безработицу, мы завоюем самый прочный и устойчивый авторитет»{62}. Успех нацистов на этом сложнейшем поприще не был моментальным: в июле 1933 г. статистика регистрировала 4,464 млн. безработных по сравнению с 6,014 млн. в феврале 1932 г.{63} Однако с помощью вышеназванных законов и программ нацистскому руководству удалось снизить число безработных в течение года более чем наполовину — с 4,8 до 2,7 млн. человек, а к 1937 г. и вовсе ликвидировать безработицу{64}. Даже учитывая эти программы, относительное благополучие немецкой экономики и постоянно растущая занятость накануне войны являются настоящим чудом, ибо экономика приняла на себя чудовищные нагрузки: из всех средств, израсходованных в мире в 1933–1938 гг. на военные цели, доля Германии была самой большой — 28% бюджетных средств, СССР — 27%, Британия и Япония — по 12%, США — 11%, Франция — 10%, Италия — 9%{65}. По всей видимости, это чудо нужно приписать необыкновенно активной позиции государства и очень динамичному образу действий нацистов. Себастиан Хаффнер справедливо указывал, что гитлеровское экономическое чудо в гораздо большей степени может претендовать на это название, чем экономическое чудо Эрхарда{66}. Самым существенным было то, что переход от депрессии к росту был осуществлен без инфляции (как это было в других странах), при стабильных ценах и зарплате, что не удалось даже Эрхарду после войны. Гитлер был прав, когда 28 апреля 1939 г. заявил: «Я преодолел хаос в Германии, установил порядок; производство во всех отраслях народного хозяйства необыкновенно возросло и стабильно продолжает развиваться. Мне удалось вернуть к работе 7 миллионов безработных. Я объединил немецкий народ не только политически, но восстановил в военном отношении, постепенно преодолел все 448 статей того договора, который представлял собой самое подлое изнасилование, каковому подвергался какой-либо народ в истории. Я вернул отобранные у нас провинции, я вернул многим миллионам немцев их родину, восстановил территориальное единство нации. Все это мне удалось осуществить без кровопролития, не подвергая ни свой народ, ни другие народы тяготам войны. И это все сделал я — еще 21 год тому назад никому не известный рабочий и солдат из народа — собственными силами»{67}.

В принципе, теория гитлеровской социально-экономической политики давно уже была разработана Джоном Мейнардом Кейнсом в виде знаменитых тезисов о «платежеспособном спросе» (deficit spending), но нацисты были первыми, кто боролся против падения конъюнктуры при помощи государственных инвестиций и политической психологии. Только таким образом объясняются необыкновенные успехи нацистов в борьбе против безработицы.


Большое значение нацистское руководство придавало аграрной политике: не в последнюю очередь вследствие того, что крестьяне были лучшими солдатами, чем горожане{68}. Один из нацистских бонз сказал в 1936 г., что дегенерация Германии вызвана концентрацией большого количества народа в городах. Поэтому крестьянская политика сначала была для Гитлера даже важнее, чем ликвидация безработицы. Ведущим специалистом партии в области крестьянской политики считался Вальтер Дарре, который и стал министром в конце июня 1933 г., сменив на этом посту А. Гутенберга. В этой отрасли народного хозяйства также был введен корпоративный принцип — все участники сельскохозяйственного производства были включены в «имперское продовольственное сословие» РНШ (RNS, Reichsnahrungs stand), созданное 13 сентября 1933 г. В 1938 г. РНШ была разделена на 20 крестьянских корпораций (Landesbauern-schaften), которые, в свою очередь, делились на 515 окружных корпораций (Kreisbauernschaften) и 55 тысяч местных крестьянских корпораций (Ortsbauernschaften){69}. Интересно, что консервативные элементы из среды восточноэльбских латифундистов были решительно вытеснены из новых органов власти на селе; их место заняли новые люди из среднего класса, что косвенно свидетельствует о некоторой оппозиции нацистам в консервативной среде.

Начало деятельности РНШ ознаменовалось крупными проблемами: два неурожайных года и некоторые опрометчивые решения РНШ привели к тому, что в 1935–1936 гг. возникла серьезная проблема с продовольствием. С урожаями Третьему Рейху вообще не особенно везло{70}:

Год/тыс. тонн 1933 1936 1937 1939
Пшеница 5765 4523 4576 502
Рожь 8727 7386 6917 8463
Всего 14 492 11 909 11493 13 965

Я. Шахт отказал в выделении валюты для покупки зерна за рубежом — платежный немецкий баланс и без того был из рук вон плох… Эксперты рекомендовали Дарре ввести карточки на хлеб, муку, жир, но Гитлер был категорически против подобных предложений, опасаясь социальной напряженности и неудовольствия немцев, и, пренебрегая полномочиями бесхарактерного Дарре, передал задачи его министерства Генеральному уполномоченному по четырехлетнему плану Герману Герингу, который ради преодоления кризиса снизил цены на удобрения, тарифы на электроэнергию и поднял цены на сельскохозяйственные товары. Ссуды на улучшение машинного парка в сельском хозяйстве значительно помогли модернизировать и расширить производство; на селе велось значительное жилищное строительство, проводились мелиоративные работы. Несмотря на крупные инвестиции и затраты государства, по некоторым оценкам индекс сельскохозяйственного производства к концу довоенного подъема производства был всего лишь на 10% выше, чем в неблагоприятные 1935–1936 гг. Поскольку за это время население увеличилось на 7%, то немецкое самообеспечение продуктами питания возросло всего на 3% (с 80 до 83%), и желанная продовольственная автаркия в нужном объеме так и не была достигнута. Впрочем, сам Гитлер еще в 1922 г. писал, что обеспечение продовольственной автаркии Германии в современных границах невозможно{71}.[7] Хотя следует отметить и успехи: удалось заложить запасы, покрывающие трехгодовую потребность в продовольствии и перестроить на ближнее зарубежье импорт жизненно важных продуктов.

В связи с многочисленными экономическими затруднениями по инициативе РНШ началась пропаганда употребления вместо масла сильно подслащенного мармелада («Volksmarmelade» — «народного мармелада») из фруктов; для немцев он стал заменителем масла. Несмотря на замену сливочного масла сахаром, с 1 января 1937 г. были введены карточки на масло, маргарин, сало. Тем не менее, когда началась война, немецкое сельское хозяйство на 60% покрывало потребности немецкого рынка, что было значительным достижением{72}.

Что касается нацистской аграрной романтики, то она вскоре сошла на нет; аграрный романтизм вошел в конфликт с расширяющимися потребностями в сырье и продовольствии: страна целеустремленно готовилась к войне, и благоговейное отношение к крестьянам сменилось их нещадной эксплуатацией; труд крестьян стали использовать в военной промышленности, где особенно острым был дефицит рабочих рук. В итоге крестьянам не суждено было стать самым престижным общественным классом Третьего Рейха, как им обещали нацисты.


Весьма болезненной проблемой было обеспечение промышленности сырьем, ибо валюты хронически не хватало. Недостатку валюты правительство противостояло следующим образом: 9 сентября 1936 г. Гитлер объявил о четырехлетием плане, в центре которого стояло производство железа, стали, синтетического топлива, буны и эрзац-шерсти. Управление инвестициями опиралось на значительные вливания из государственного бюджета. Ради наиболее эффективного использования дефицитного сырья эксплуатацию железорудных месторождений в районе Зальцгиттер взяло на себя государственное предприятие «Заводы Германа Геринга». С помощью государственного вмешательства удалось изменить структуру инвестиций в немецкую экономику в пользу военной промышленности: если в 1928 г. 65,7% инвестиций приходилось на производство предметов потребления, а 34,3% — на производство средств производства, то в 1939 г. картина инвестиций стала диаметрально противоположной: соответственно, 18,9% и 81,9%. Одностороннее развитие военной промышленности способствовало усилению конъюнктуры в тяжелой промышленности: в машиностроении, в химической промышленности, в электроэнергетике, в автомобилестроении и самолетостроении; зато в тени находилось производство средств потребления. Эта диспропорция отразилась даже на положении рабочих — трудящиеся, занятые в военной промышленности, получали больше и жили лучше, чем те, кто был занят в производстве средств потребления. Кроме того, работа на предприятиях военной промышленности давала больше шансов для социального подъема; конъюнктурная борьба была искажена до неузнаваемости политическими факторами. От нацистской экономической политики выигрывали прежде всего крупные предприятия, наиболее рентабельные в массовом производстве современных вооружений, доходы от которых в 1933–1939 гг. росли ежегодно на 36,5%.

Казалось, что нацисты придавали большое значение планированию, хотя практические шаги в этом направлении носили двойственный характер. В 1934 г. одна из групп Сопротивления отмечала, что экономические разделы немецких газет напоминают советскую прессу: они пестрят такими терминами, как «плановое хозяйство», «плановое регулирование», «принудительное регулирование»{73}. Каковы же были реальные, а не пропагандистские, итоги нацистской четырехлетки? Гитлер намеревался сэкономить валюту и подготовить страну к войне. Первая цель достигнута не была; вторую цель можно было бы считать достигнутой только в случае благоприятного сценария войны, который был таковым лишь в первой стадии. Более того, составляя директивы четырехлетки, Гитлер исходил из необходимости позиционной войны, но такой войны не получилось. Когда война началась, то те ресурсы, которые немцы судорожно экономили (железная руда), они получили в больших количествах (хотя Германия осталась наполовину зависимой от ввоза), а те, по которым, казалось, была достигнута автаркия (жидкое горючее), оказались в дефиците{74}. Несмотря на все ограничения и усилия, автаркия была достигнута лишь частично: накануне войны ввозилось 70% железной руды, 80% меди, 65% нефти, 50% текстиля. Даже в октябре 1939 г., когда Польша была оккупирована, а СССР осуществлял активные поставки в Германию, всего 44% немецкого снабжения продовольствием и 33% промышленного сырья были гарантированы от блокады{75}. Поэтому гитлеровскую программу автаркии следует оценить как выполненную частично или даже проваленную. Немецкая зависимость от экспорта значительно снизилась, но вовсе устранить ее не удалось. Четырехлетний план создал нехватку валюты, диспропорцию в распределении рабочей силы, увеличение государственной задолженности. Он сузил свободу действий экономики, исказил экономические структуры; государство все чаще должно было решать, кому достанутся сырьевые ресурсы; непрерывно рос бюрократический аппарат, распространялись плановые начала и директивное руководство; решение проблем зачастую подменялось паллиативами.

Необходимо было уменьшить дефицит, и 26 октября 1936 г. вышел закон о фиксации всех цен на уровне 17 октября 1936 г. Однако фиксация цен не устранила нехватки товаров и не утолила платежеспособного спроса; как обычно бывает в таких случаях, даже имея деньги, ничего нельзя было купить. Доказательством необходимости рыночного регулирования экономики было и то, что многочисленные ведомства, ответственные за перераспределение товаров, вновь и вновь попадали в тупики, которые, в свою очередь, влекли за собой необходимость все новых интервенций государства в экономику, что опять создавало дополнительные проблемы, и так без конца. Нарастание государственных интервенций в экономику поставило вопрос об отказе от рыночного регулирования и о переходе к планированию, что практически и произошло во время войны.

Как бы там ни было, но с точки зрения развития экономики период с 1935 г. по 1938 г. был временем консолидации и стабилизации нацистского режима. В принципе, это были единственные годы, когда нацистский режим развивался в соответствии с собственными внутренними интенциями — до этого нацистские руководители много времени уделяли политическому лавированию, а впоследствии огромную роль стали играть военно-политические факторы. В сознании большинства немцев этот период остался «прекрасным довоенным временем». Даже после начала войны в социально-экономической сфере долго царила кажущаяся стабильность; тяготы войны начали сказываться только с 1942–1943 гг. Материальное положение немцев после 1935 г. резко улучшилось. Однако даже эти благополучные годы слишком были непродолжительными для просуществовавшего 12 лет «тысячелетнего Рейха».

Основные черты немецкой военной экономики

В отличие от войн прошлых эпох, успех в которых зависел от полководческого умения, стратегии, мужества, организованности и самоотверженности солдат, — Первая и Вторая мировые войны были преимущественно войнами заводов и фабрик, войнами ресурсов, противостоянием уровней материальной обеспеченности и снабжения, соревнованием мощи и эффективности экономических систем. Еще в 1937 г. швейцарский военный теоретик Ойген Бирхер написал весьма примечательные и совершенно справедливые строки: «Стратегический гений не вреден, но и не существенен. Следует предпочитать гениев экономических»{76}. Даже если бы в Германии последние и объявились, развернуться им все равно не удалось бы, ибо с начала войны Рейх перешел к центральному планированию и управлению экономикой, а в условиях планового хозяйства внутренние потенции и ресурсы мощной немецкой промышленности по-настоящему проявиться не могли. Тенденция все планировать проявилась даже в том, что с 27 сентября 1939 г. население было переведено на карточную систему снабжения продуктами питания, одеждой, топливо; с чисто немецкой последовательностью рационировано было даже питание для собак и кошек. Ради военной промышленности экономили на всем, и постепенно население привыкло питаться скудно и некачественно (хотя и сытно). В 1939 г. Германия находилась на полпути к милитаризированной экономике{77}. В отличие от кайзеровской Германии 1914 г., к 1939 г. в Третьем Рейхе уровень богатства и процветания был значительно ниже, поскольку к 1914 г. Германия насчитывала 40 лет мирного развития и запас прочности у нее был гораздо большим. К тому же, в 1914 г. германская промышленность во многих отношениях была лучшей и самой современной в мире; в 1939 г. у Германии за плечами был тяжелейший кризис 1929 г., а производительность труда в промышленности отставала от американской, английской и французской.

Создание плановых органов началось еще до войны:

18 августа 1939 г. были созданы так называемые имперские инстанции (Reichsstellen); им было поручено регулирование и планирование определенных секторов производства в натуральных величинах, а также подчинено ремесленное производство. Таким способом нацистский режим хотел задействовать в планировании опыт и организаторские способности предпринимателей. Частная собственность на средства производства не была ликвидирована; предприниматели, в военное время покорно следуя всем указаниям политического руководства, надеялись после войны вновь стать полными хозяевами на производстве. Возможный «единый» фронт немецкой промышленности против дирижистских устремлений правительства к 1939 г. был разрушен вследствие беспрерывной борьбы отдельных компаний, фирм за валюту, сырье, рабочие руки, поэтому промышленность не смогла представлять свой собственный интерес и не имела политически определенных потенций, хотя политика и экономика были тесно переплетены между собой. Подтверждением последней мысли может служить назначение (в 1938 г., в рамках четырехлетнего плана) Карла Крауха генеральным уполномоченным по химической промышленности. Краух был не только крупным специалистом по буне и искусственному бензину, но и председателем правления «ИГ Фарбен» — крупнейшей в мире химической компании, которая благодаря своему человеку в верхах стала монополистом в своей сфере, и гитлеровский четырехлетний план практически стал планом развития предприятий этого колоссального химического концерна{78}.

Противники сращивания экономики и государства находились не только среди промышленников — даже министр экономики Вальтер Функ был против государственных экономических регламентации и вмешательства в дела предпринимателей. Мысля категориями мирного времени и предпочитая рыночные ценности плановому хозяйству, он (не будучи посвящен в планы Гитлера) противился также и политике форсированных вооружений. Но и Функ, после того как началась война, вынужден был оставить свой девиз «business as usual» (бизнес как обычно) и стал сторонником максимального напряжения всех ресурсов.

В принципе, Гитлер скептически относился к большим традиционным бюрократическим аппаратам, к тому же он не хотел расширения полномочий Геринга, в компетентность которого Гитлер (не без оснований) верил со временем все меньше; руководство вермахта у Гитлера тоже особенного доверия не вызывало. Гитлеру нужен был специалист, не связанный с военными, и такого человека Гитлер нашел в лице инженера Фрица Тодта{79}. Последний был старым и верным партийцем, руководил отделом техники НСДАП, дорожным строительством и строительством «Западного вала». Тодт умел управлять небюрократическими методами; умел работать с мелкими фирмами, увязывая в единое целое усилия многих тысяч людей. Капитаны индустрии высоко ценили его как технократа. Таким образом, выбор Гитлера, гордившегося своей способностью разбираться в людях, на этот раз был удачным. 17 марта 1940 г. последовало назначение Тодта имперским министром вооружений и снаряжения. Тодт всегда был озабочен дуализмом в этой сфере; этот дуализм был создан законом 21 мая 1935 г., в соответствии с которым компетентность гражданских инстанций признавалась и в вопросах вооружений и вермахта. Проблема состояла в том, что после Первой мировой войны в армии было много сторонников плановых принципов, а в министерстве экономики преобладали сторонники рынка. Кроме того, военные ориентировались на крупные предприятия, а министерство экономики — на предприятия средних размеров. Организационные проблемы проистекали и из того, что между сухопутными войсками, люфтваффе и ВМФ существовало соперничество. Ситуация усугублялась тем, что Геринг был одновременно шефом люфтваффе (14 марта 1935 г. Гитлер сделал люфтваффе самостоятельным родом войск) и Генеральным уполномоченным по четырехлетнему плану, обладавшим большой самостоятельностью в распоряжении финансовыми средствами. Однако, несмотря на колоссальные полномочия, Геринг не смог создать ясных и эффективных отношений в сфере экономики, что и было главной причиной утраты им симпатий и доверия фюрера.

Сначала Тодт сосредоточился на производстве оружия для сухопутной армии и не касался производства оружия для люфтваффе и рейхсмарине. Он, прежде всего, был озабочен тем, чтобы органы самоуправления промышленности были вовлечены в организацию военной экономики. В смешанных комитетах работали промышленники и военные, совместно решая проблемы вооружений. Тодт ввел новую систему цен, стимулировавшую военное производство»; это доказывало, что новый министр стремится отойти от плановой экономики, требуемой военными. Также против воли военных Тодт создал комитет промышленников, который самостоятельно занимался распределением заказов. Тодт начал с боеприпасов — была создана рабочая группа боеприпасов, которая состояла из комитетов по округам. С помощью этой пирамиды удалось создать эффективно работающую систему: пика военного производства планировалось достичь к осени 1941 г. Тодт с небольшим аппаратом в 50 сотрудников смог оттеснить большой аппарат военного министерства в 5 тыс. офицеров. До начала войны во Франции ему удалось значительно поднять военное производство, но быстрая и неожиданная победа приостановила первоначальный рост: система стала погружаться в летаргию, возобновилась старая волокита и борьба компетенций.

Новый подъем последовал только тогда, когда военный кризис обусловил необходимость нового напряжения сил, но Тодта к тому времени уже не было в живых (он погиб в авиакатастрофе 8 февраля 1942 г.), и его заменил не менее энергичный и талантливый организатор, выбранный так же, как Тодт, Гитлером, — Альберт Шпеер. Немецкое военное производство достигло своего пика не в 1940–1941 гг., как утверждала английская военная разведка, а в 1944 г., то есть главным фактором победы вермахта в 1940 г. был не материальный фактор{80}.


Война, в отличие от конкуренции мирного времени, в большей степени требовала постоянного роста эффективного производства ради изготовления все более мощного и действенного оружия. Главному требованию к военной экономике — постоянству и стабильности — нацистское экономика во время войны не отвечала, потому что у Гитлера не было какой-либо связной концепции тотальной мобилизации хозяйства страны. Несмотря на видимость порядка и дисциплины, в многочисленных ведомствах, ответственных за экономику (из них главными были ведомство Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану, министерство труда и верховное главнокомандование вермахта), царили путаница и анархия. К тому же, в первой фазе войны Гитлер намеренно отказался от расширения промышленности, ограничиваясь использованием наличных мощностей, что (в отличие от Первой мировой войны) позволило нацистскому руководству не затронуть уровень жизни населения, которое начало испытывать тяготы только к концу войны.

Накануне осуществления плана «Барбаросса» эксперты в области военной экономики, основываясь на опыте французской кампании, докладывали, что к моменту начала военных действий против СССР в наличии будет двенадцатимесячный запас боеприпасов, а оружия и боеприпасов на Востоке хватит лишь на 3 месяца. Что касается топлива, то во Франции вермахт захватил 2 миллиона тонн нефти — при среднесрочном планировании казалось, что этого хватит для большой войны. В результате победоносной войны на Западе Германия обеспечила себе автаркию (хотя и временную) по железной руде, бокситам и важным продовольственным продуктам — маслу, сыру, яйцам, мясу, картофелю, частично — по каменному углю, зерну, кормам. Дефицит оставался: по цинку (16%), кукурузе (17%), табаку (36%), кожсырью (50%), свинцу (54%), марганцу (64%), растительному маслу (64%), льну, пеньке, джуту (65%), нефти (70%), шерсти (72%), меди (81%), никелю (87%), фосфатам (96%). Советские сырьевые поставки мало что меняли в этом списке: СССР поставлял древесину, немного нефти и почти никаких важных в военном отношении сырьевых товаров и продуктов питания. Вообще, советско-германский торговый договор носил скорее характер немецкого аванса за подписание пакта о ненападении. В самом деле, советским сырьевым поставкам в 90 миллионов рейхсмарок немцы противопоставили товарных кредитов на сумму 200 миллионов рейхсмарок — эти кредиты отягчали и без того напряженную немецкую промышленность. Правда, 11 февраля 1940 г. последовало советско-германское соглашение, расширявшее советские поставки до 655 миллионов рейхсмарок, но и они не достигли размеров советско-германской торговли в 1930–1931 гг. в 1 миллиард рейхсмарок{81}.

Поскольку Гитлер планировал «молниеносную войну», он решил уже 20 декабря 1940 г. (всего через несколько дней после разработки плана «Барбаросса») переключить производственные мощности на изготовление оружия и кораблей для продолжения борьбы с Англией силами люфтваффе и военно-морского флота. Иными словами, за полгода до нападения на СССР произошло переключение производственных мощностей не в пользу сухопутных сил, которые на Востоке должны были сыграть решающую роль{82}. Производство вооружений достигло пика в июле 1941 г. и до декабря 1941 г. сократилось на 29%{83}. Война на Востоке затянулась, провалив легковесную гитлеровскую военно-экономическую концепцию, и в германской экономике начались импровизации, которые стремились выдать за планирование. Вследствие этого военное производство Германии в 1941–1942 гг. пришло в застой: качественное и количественное превосходство в области вооружений, достигнутое ранее Германией, было утрачено (несмотря на то, что немцы захватили ресурсы всей Европы и, безусловно, превосходили СССР по производственным мощностям). В 1941 г. СССР производил 6,5 тыс. танков против 5,2 тыс. у немцев и 11,9 тыс. самолетов против 9,5 тыс. немецких, а в 1942 г. это соотношение для немцев ухудшилось: 25,4 тыс. к 12,9 тыс. в самолетах и 24,4 тыс. к 9,3 тыс. в танках{84}.[8] Уже в ноябре 1941 г. Тодт считал положение безвыходным и призывал Гитлера к переговорам с СССР, на что Гитлер довольно сдержанно советовал Тодту (высоко ценя его как специалиста) не вмешиваться в политические вопросы[9]. Об утрате Гитлером чувства реальности свидетельствует объявление войны США (хотя в докладе главы экономического ведомства вермахта генерала Томаса говорилось, что к маю 1942 г. по самолетам, танкам и орудиям только экспортные объемы американцев будут равны всему немецкому производству; прогноз соотношения американского и немецкого военного производства в 1943 г. был 5 к I{85} (а ведь США были не единственным противником Германии!). Интересно, что к началу войны американские вооруженные силы насчитывали 188 тысяч солдат — нечто среднее между вооруженными силами Болгарии и Португалии. Восемь тысяч американских солдат были вооружены новыми винтовками Гаранд, остальные — старой моделью винтовки Спрингфилд времен Первой мировой войны… При тогдашнем промышленном потенциале Америке понадобилось минимум времени для создания современной армии, вооруженной до зубов: это чудом было сотворено интегральной, гибкой и эффективной рыночной системой, основанной на систематическом использовании частной инициативы.

С другой стороны, Гитлер вынужден был объявить войну США, поскольку еще задолго до 11 декабря 1941 г. американский промышленный потенциал был поставлен на службу Англии. По отношению к Германии Рузвельт проводил своеобразную политику «short-of-war» (близкую к войне), которую сам он (в разговоре с Черчиллем) обозначил следующим образом: «Может быть, я никогда не смогу объявить войну, но вести я ее буду»{86}.

Часто поражая собеседников фантастическим знанием статистики, Гитлер был невосприимчив к аргументам, хотя в любом справочнике он мог почерпнуть сведения об американских сырьевых ресурсах, которые по своим масштабам не шли ни в какое сравнение с ничтожными ресурсами немцев. Правда, отзываясь об Америке как о «расовой каше», Гитлер ценил ее промышленные и технические достижения{87}. В 1942 г. Гитлер сокрушался, что в Германии для постройки одного самолета требуется в 6 раз больше труда, чем в США. При этом Гитлер считал, что 2/3 американских инженеров — это немцы, гений которых Германия растеряла вследствие своей многовековой политики раздробленности{88}.

Вот показатели на 1943 г.: самолетов в СССР было произведено 34 900, в Германии — 25 200, в США — 30 912, в Англии — 26 300. Танков: в СССР — 24 100, в Германии — 10 700, в США — 16 508, в Англии — 7500{89}. Соотношение возможностей сторон станет более наглядным при сопоставлении военных расходов: если в 1940 г. Германия на вооружения израсходовала $6 млрд., Великобритания — $3,5 млрд., СССР — $5 млрд., США — $1,5 млрд., то в 1941 г.: Германия — $6 млрд., Великобритания — $6,5 млрд., СССР — $8,5 млрд., США — $4,5 млрд. Соотношение военных расходов воюющих стран в 1940 г. было 6:10, а в декабре 1941 г. 6:19,5 в пользу противников Германии{90}. Союзники по Антигитлеровской коалиции обладали превосходством в Атлантике и в Тихим океане: в их распоряжении были все необходимые ресурсы для ведения войны, в том числе продовольственные, а также неограниченные трудовые ресурсы. В 1941–1944 гг. США удесятерили количество торговых судов[10], что позволило поставить колоссальные американские производственные мощности на службу войне против Гитлера в Европе. Астрономическая разница в масштабах возможностей и военных расходов указывала на значительную недооценку Гитлером фактора ресурсов. Кажется, что даже при максимально благоприятных условиях страны оси не выиграли бы войну…. То есть, даже если бы гитлеровцы в 1942 г. взяли Сталинград, затем Москву и вышли бы на планируемую линию, по состоянию ресурсов и людскому потенциалу они все равно были обречены. С другой стороны, нельзя забывать, что в войнах современности не всегда побеждали самые богатые и обеспеченные ресурсами и оружием страны: вспомним поражение США во Вьетнаме или СССР в Афганистане (правда, в данном случае речь шла о локальных войнах, а не о войне глобальных масштабов и глобальной мобилизации).


В борьбе компетенций в сфере экономики вермахт беспрерывно проигрывал; для ведения военных действий это имело катастрофические последствия. Только Альберт Шпеер, опираясь на личную поддержку Гитлера, смог в корне изменить положение. Непрерывно растущие показатели роста производства вооружений, за которыми напряженно следил Гитлер, делали позиции Шпеера несокрушимыми; Шпееру, несмотря на сопротивление представителей промышленности, к 1942 г. удалось создать полностью милитаризованную экономику. Распределение сырья он взял под свой контроль; даже пост Шпеера назывался не «министр вооружений и боеприпасов» как прежде, а «министр вооружений и военного производства», что формально расширяло его полномочия{91}. В ходе милитаризации полномочия промышленного капитала в Германии были сведены к определенному минимуму автономии. При прямой поддержке Гитлера Шпеер лишил экономической власти военные инстанции, ведавшие вооружениями, распустил управление военной экономики ОКБ; он покушался даже на компетенции Генерального уполномоченного по четырехлетнему плану Германа Геринга и других нацистских олигархов. Шпеер смог довести до логического конца принятую еще при Тодте систему децентрализованного принятия решений, так называемую систему «самоуправления промышленности», и результат не заставил себя долго ждать: в 1942–1943 гг. производство вооружений по сравнению с 1940 г. выросло в 9 раз.{92} На самом деле, многие меры по переходу к тотальной военной экономике были осуществлены при Тодте, и историки несправедливо приписывают их одному Шпееру{93}.

Упомянутая система «самоуправления промышленности» сводилась к следующему: в производственном процессе было усилено планирование — 14 апреля 1943 г. упомянутые выше «имперские инстанции» были подчинены «плановому ведомству» (Planungsamt), которое получило задание осуществлять производственное и распределительное планирование в масштабах всей военной экономики. Планирование было уместно дополнено полным доверием промышленности, которая практически самоуправлялась, именно в рамках этой системы Шпеер смог преодолеть путаницу компетенций «системой промышленного самоуправления». По его инициативе в апреле 1942 г. возникли главные комитеты и (первоначально) 4 главных картеля (Hauptringe), разделенные на специальные подкомитеты, которыми руководили опытные предприниматели. Эти «главные картели», как писал в мемуарах Шпеер, являлись вертикальными звеньями системы и их опорой{94}. Количество главных картелей сначала выросло до 21, а затем (до конца 1944 г.) существенно снизилось{95}. Отдельные комитеты были ответственны за производство конечной продукции, а картели представляли собой объединения поставщиков. Сотрудничество комитетов и картелей осуществлялось следующим образом: комитет «танки» через картель «металлообработка» запрашивал у специального картеля «зубчатое колесо» определенное количество изделий. А этот последний картель поручал упомянутое задание заводам. Такая система позволяла эффективно наладить производство, не прибегая к грубому и прямолинейному администрированию. Таким образом, успешная работа ведомства Шпеера более всего содействовала продлению войны и обеспечила трехлетнее противостояние немцев превосходящим силам антигитлеровской коалиции. В экономике Шпеер широко применял методы управления, свойственные демократическим государствам. Методы эти базировались на полном доверии к крупным промышленникам, которые старались это доверие оправдать. В мемуарах Шпеер отмечал парадоксальность ситуации, когда с 1942 г. в экономической жизни стран антигитлеровской коалиции наметилась совершенно противоположная тенденция: американцы стали использовать авторитарные методы управления экономикой (немцы, напротив, пытались как можно меньше, регламентировать хозяйственную деятельность). В шпееровских комитетах и картелях свободно обсуждались различные хозяйственные вопросы, разрабатывались методы устранения проблем. Все это помогало компенсировать пороки авторитарной системы, в которой не находилось места критике{96}. Впрочем, не следует забывать, что своим успехам Шпеер был обязан многим тысячам первоклассных немецких технических специалистов, которые после 1945 г. стали творцами «немецкого экономического чуда».

Система, способствовавшая достижению пика военного производства в июле 1944 г., все же не была свободна от недостатков. Из-за разнообразия номенклатуры производимых изделий многие предприятия подчинялись одновременно нескольким комитетам и картелям, что порой создавало непреодолимые организационные и производственные трудности и бюрократические препоны, которые, по мнению Шпеера, и были причиной того, что даже в 1944 г. на военных предприятиях Германии так и не достигли уровня производства 1918 г.{97}

Тем не менее, военное производство выросло с января 1942 г. до июля 1944 более чем в три раза, но это, конечно, не решило проблему — только в США военное производство в 1944 г. вдвое превышало общее военное производство Германии, Италии и Японии вместе взятых. США в 1943 г. построили 146 тыс. самолетов, а немцы — 25 тыс.{98}. Интересно, что немцы безнадежно отстали не только по абсолютным показателям, но и по производительности труда, которая у американцев была в 2,7 раза выше немецкой; даже в Англии (прежде отстававшей от Германии по этому показателю) она была выше на 25%. Когда в конце войны британские эксперты посещали немецкие заводы, то они нашли, что качественно немецкое производство мало отличалось от английского, но зато значительно отставало от американского{99}. Это было следствием технического отставания немецкой промышленности, низкой материальной заинтересованности немецких рабочих и крупномасштабных привлечений пленных, труд которых был абсолютно непроизводителен: не окупались даже затраты на его организацию; к XX веку рабский труд стал анахронизмом. Но и рабскую систему можно было организовать лучше: в СССР из определенного количества ресурсов и сырья строили 3 танка, в Германии из того же количества материалов — 1 танк{100}. Для этого нужно было ужесточить социальную организацию общества, чего Гитлер принципиально делать не хотел. Например, он наотрез отказался заменить непроизводительно работающих пленных за счет более широкого использования на военном производстве женского труда.

Действенность и эффективность центрального планирования снижалась тем, что такой важный фактор производства, как «рабочая сила», находился вне полномочий планировочных органов. В 1942 г. Гитлер назначил гауляйтера Тюрингии Фрица Заукеля генеральным уполномоченным по труду и наделил его полномочиями, находившимися вне досягаемости министерства вооружений. Вне центрального планирования оказался и огромный промышленный концерн «Немецкие хозяйственные предприятия» (Deutsche Wirtschaftsbetriebe), принадлежавший СС. В рамках СС вообще существовало отдельное хозяйственное управление, которое возглавлял бывший военно-морской офицер, инициативный функционер бригаденфюрер Освальд Поль. Благодаря своей энергии он стал главным финансистом и распорядителем средств СС, а также возглавил государственную строительную службу в рамках МВД. Поль занимался снабжением войск фронтовых Ваффен СС (созданы для боевого использования на фронте; по распоряжению Гитлера, не должны были превышать 10% численности Вермахта; считались элитой ВС); ему принадлежал контроль над 20 концлагерями и 165 рабочими лагерями. В дешевой лагерной рабочей силе Поль видел большой промышленный потенциал хозяйственной деятельности СС. Именно он был инициатором создания упомянутого концерна СС «Немецкие хозяйственные предприятия». Хозяйственная активность СС была разнообразна, и в будущем Третьего Рейха ей, несомненно, отводилось важное место. Достаточно сказать, что в 1944 г. Поль контролировал 75 производства минеральной воды; благодаря организации производства в концлагерях СС завоевали ведущие позиции на рынке мебели{101}.

Позиции СС в экономической сфере усилились и вследствие того, что после перераспределения полномочий в пользу Шпеера в ведении министра экономики В. Функа осталась только внешняя торговля, обеспечение населения продовольственными и промышленными товарами, а также общие вопросы экономической политики. После этого за «разоренное» (в смысле компетенций) министерство экономики взялся Гиммлер, ставленники которого Франц Хайлер (F. Hayler) и Отто Олендорф заняли посты статс-секретаря и унтер статс-секретаря и сделали министерство Функа подконтрольным СС. Любопытно отметить, что между Функом и его подчиненными эсэсовцами установилось определенное сходство позиций в общих экономических вопросах, потому что эсэсовцы, как и Функ, стояли за четкое и жесткое разделение государства и экономики и ориентировались на рыночную экономику{102}. Это и понятно, поскольку рыночные соревновательные принципы более подходили нацистской социал-дарвинистской доктрине. Таким образом, министерство экономики оказалось лучше приспособлено к условиям послевоенного времени; любопытно отметить, что творец «немецкого экономического чуда» Людвиг Эрхард начинал карьеру в экономических учреждениях СС.


Примечательно, что в конце 1944 г. ведомство Шпеера издало наконец всеобъемлющий общий план развития немецкой экономики на предстоящие полгода; план должен был вступить в силу с 1 марта 1945 г., но из-за поражения в войне практического значения он не имел. Этот план не был следствием налетов вражеской авиации на Германию: экономический ущерб от налетов союзной авиации был незначительным; в мемуарах Шпеер писал, что вследствие воздушных налетов немцы лишились 9% производственных площадей, но, удвоив усилия, с лихвой возместили эти потери в 1944 г. Шпеер писал: «Наиболее ощутимый ущерб был нанесен оборонительными мерами от авианалетов: стволы десяти тысяч тяжелых орудий на территории Рейха были нацелены в небо, хотя их можно было перебросить в Россию и использовать там для стрельбы по танкам и другим наземным целям. Если бы не активные действия авиации противника — своего рода второй фронт — наша противотанковая артиллерия получала бы гораздо больше боеприпасов. Кроме того, на отражение авиационных атак было брошено сотни тысяч молодых солдат, служивших в зенитных частях. Треть предприятий оптической промышленности изготовляла прицелы для зенитной артиллерии, половина всех электротехнических предприятий производила для нее радиолокационное оборудование. Поэтому, несмотря на высокий уровень развития этих отраслей германской промышленности, армии западных союзников были гораздо лучше оснащены современными приборами, чем немецкие фронтовые части и люфтваффе»{103}. Шпеер писал также, что до 12 мая 1944 г. промышленности в целом удавалось удовлетворять потребности вермахта в вооружениях; однако 12 мая 1944 г. 935 бомбардировщиков 8-го американского воздушного флота совершили налет на заводы по производству искусственного горючего в центральной и восточной части Германии{104}. Возместить эту потерю было уже невозможно. Иными словами, только с 1945 г. адские бомбежки союзников начали влиять на ход войны. В январе 194 г. официальная немецкая статистика показала, что если бы не бомбежки, то в Германии было бы произведено на 35% больше танков, на 31% больше самолетов, на 42% грузовиков — в 1944 г. это составляло 55 тысяч самолетов и 30 тысяч танков{105}. Из этих данных видно, что бомбежки сыграли важную роль в падении масштабов производства именно с начала 1945 г.

Наиболее значительные промышленные объекты нацисты тщательно охраняли, поэтому налеты американской авиации, сделавшей ставку на точное бомбометание (в отличие от английской), были связаны со значительными потерями; так, во время первого налета на шарикоподшипниковый завод в Швейнфурте (17 августа 1943 г.) американцы потеряли 16% самолетов, а во второй (14 октября 1943 г.) — 20%. У англичан же средние потери составляли 4%. Полное господство в воздухе было достигнуто союзной авиацией только в конце 1943 г. (за счет сочетания использования дальних бомбардировщиков и дальних истребителей прикрытия). С этого момента стратегические бомбежки вступили в решающую стадию. Разрушения авиазаводов, нефтеочистительных заводов и предприятий по каталитическому гидрированию привели к параличу топливной базы; немецкие войска уже не могли в прежних масштабах вести подвижную войну. Производство авиабензина упало со 181 тыс. тонн в марте 1944 г. до 35 тыс. тонн в июне и 10 тыс. тонн в сентябре, а в феврале 1945 г. совсем прекратилось. Примерно такое же положение сложилось в производстве дизельного топлива и бензина{106}. Воздушные налеты на пути сообщения в наибольшей степени способствовали тому, что с начала 1945 г. немецкая экономика начала погружаться в хаос.


Большое значение для развития экономики Третьего Рейха имело включение и интеграция экономического потенциала оккупированных территорий. Игнорируя знаменитый прусский принцип единого административного руководства, в разных странах нацисты по-разному строили экономическую политику. После включения Чехии в состав Рейха отношения собственности и структура промышленности там не изменились; в Польше, напротив, началась скрупулезная германизация и взятие в качестве военных трофеев объектов промышленности. 22 июня 1940 г. Геринг поручил министру экономики В. Функу подготовить проект создания «европейской промышленности» под немецкой гегемонией. Эта задача пришлась по душе Функу, который с отвращением относился к политике регламентации и регулирования экономики и теперь мог полностью отдаться идее создания нового экономического порядка в Европе под немецкой гегемонией. К этой работе Функ привлек видных либеральных экономистов: В. Ойкена, Ф. Бема, Л. Микша, Э. Прайзера{107}. Реалии войны, однако, сделали эти начинания утопическими. Позже в выступлениях Функ часто обращался к теме европейской экономической общности, которая якобы обязательно возникнет в будущем.

Сразу после нападения на Польшу Геринг (внутри своей администрации четырехлетнего плана) создал Главное попечительское ведомство «Восток» (Haupttreuhandstelle Ost), которое имело двойную функцию: с одной стороны, взять под свой контроль конфискованные, брошенные или отобранные производственные мощности, а с другой — руководить и оказывать всяческую поддержку комиссарам вермахта, взявшимся за первоочередные меры по управлению предприятиями, оказавшимися во владении оккупантов. Руководитель ведомства отставной бургомистр Винклер не имел никакого веса в нацистской иерархии, а сам Геринг не особенно интересовался работой этой конторы: у него были свои заботы. Поэтому «попечители» почти никак не влияли на переселенческую политику и утонули в противоречиях и борьбе компетенций с партийными инстанциями, вермахтом и СС{108}. Вермахт в России вел себя по формуле Альбрехта Валленштейна в Тридцатилетнюю войну — чтобы не утруждать метрополию, он «самообеспечивался» продуктами питания. При этом и экономическим экспертам вермахта и военачальникам было ясно, что обеспечение 3,5 миллионов немецких солдат означает голодную смерть многих миллионов советских людей в оккупированных районах СССР. В 1918 г. кайзеровская армия тоже стояла в России, но с тех пор положение радикально изменилось: население так выросло, что ожидать избытка зерна не приходилось; продукты питания можно было изымать, только обрекая на голод местное население. Поэтому генерал Томас (руководитель экономического отдела ОКВ) еще 20 февраля 1941 г. предложил сохранить колхозы и совхозы, ибо доходность больших хозяйств была большей, и их легче было контролировать. Одновременно он предложил на 10% сократить потребление зерна местным населением, что ежегодно должно было давать 4 миллиона тонн{109}. Если учесть еще и сталинскую тактику выжженной земли, то положение советских людей, попавших в оккупацию, по всем меркам оказывалось катастрофическим. 3 июля 1941 г. Сталин призвал к партизанской войне против оккупантов, и это еще сильнее осложнило положение попавших в оккупацию людей. Более всего, однако, сталинский приказ отразился на положении пленных красноармейцев, и без того попадавших в плен крайне истощенными; а когда коменданты лагерей для военнопленных перестали получать трофейное продовольствие, среди пленных начался голод… Это сталинское решение было подобно приказу Чан Кайши взорвать плотины на Хуанхэ (1938 г.), чтобы остановить японское наступление; при этом погибло огромное количество мирных жителей. Такое сравнение уместно еще и потому, что на снабжении продуктами Питания вермахта сталинские меры никак не отразились — всю войну снабжение оставалось отменным и соответствовавшим санитарно-гигиеническим нормам.

В войну государственная промышленность оккупированных районов СССР была объявлена собственностью Рейха, а после войны ее планировалось продать солдатам, воевавшим на Восточном фронте и поселенцам-колонистам. Таким образом Гитлер надеялся санировать подорванные финансы Рейха и амортизировать военные расходы. Геринг допускал только два исключения — нефтяные месторождения и горнорудная добыча должны были остаться под контролем Рейха; планировалось создать государственную нефтяную компанию с участием частного капитала и такую же структуру в металлургической и горнорудной промышленности. Против этих планов выступала рейнско-вестфальская промышленная группа, которая саботировала начинания главного промышленного менеджера Геринга — Пауля Плайгера. Это соперничество мешало полноценному восстановлению горной и металлургической промышленности в оккупированных районах СССР, хотя Гитлер и Геринг постоянно твердили, что после войны будет осуществлена всеобъемлющая приватизация. Осторожные промышленники не особенно в это верили, справедливо полагая, что промышленная империя Геринга и его концерн будут расширены за счет промышленных ресурсов Востока. Исключение составила промышленность Прибалтики, где восстанавливались старые отношения собственности и была декларирована скорейшая «германизация» производства. Концерн Геринга, основанный в 1937 г., к тому времени включал в себя промышленные предприятия Австрии, Чехии, Польши, Эльзаса и Лотарингии. Почти 1 млн. человек работал на этом концерне, основной капитал которого в 6 раз превышал капитал крупнейшего немецкого частного предприятия «ИГ-Фарбен». Иными словами, у частного немецкого капитала в годы нацизма вырос мощный конкурент в лице государственной экономики.

Важным фактором восстановления промышленного потенциала СССР нацисты считали подъем культуры труда. Именно для этого в начале 1942 г. Розенберг вел переговоры с лидером голландских нацистов Мусертом, который предложил выделить для голландской колонизации земли на Востоке (взамен утраченных голландцами заморских территорий). Это, разумеется, не соответствовало немецким интересам, и Розенберг предпочитал говорить о привлечении на Восток голландской рабочей силы{110}. Для поселения на белорусских землях в Голландии было завербовано 416 крестьян и 129 садоводов, рыбаков и ремесленников. Об их устройстве заботилась «Голландская Ост-компания», создавшая образцовое поместье недалеко от Вильнюса. На Украине, несмотря на противодействие рейхскомиссара Эриха Коха, с октября 1942 г. до августа 1943 г. поселилось 365 голландских крестьян. Образцовые садоводческие хозяйства должны были служить примером для местных фольксдойч. Голландские специалисты-хлопкоробы были заняты в Крыму. На Украине по последнему слову техники сооружалась сахарная фабрика, но ее достроить не успели{111}.

Профессиональный дипломат, сторонник смены курса на Востоке Отто Бройтигам писал: «На Востоке Германия ведет войну по трем направлениям — одна война нацелена на уничтожение большевизма, вторая — на разрушение советской империи, третья — на колонизацию новых земель и их экономическое освоение»{112}. Он отмечал при этом, что отвоеванные у Советов земли будут колонизировать не только немцы, но и голландцы, норвежцы и так далее.

Бывший австро-венгерский эксперт по торговле Рихард Ридл составил для имперской канцелярии обширный доклад по «русскому вопросу»; в России он призывал вернуться к тактике периода Первой мировой войны. В соответствии с этой тактикой, немецкое господство должны быть обеспечено использованием национальных противоречий в СССР и сотрудничеством с отдельными народами на Востоке. «Довольствоваться достижимым — вот настоящий залог успеха», — писал Ридл. Эта тактика означала, однако, отказ от всякой колонизации в России. Ридл сомневался даже в возможности заселения в течение 10 лет аннексированных польских районов. Он указывал, уже протекторат Богемия и генерал-губернаторство Польша вместе с Западной Пруссией и районом Варты поглотят все немецкие колонизационные возможности. Поэтому масштабные немецкие поселения и колонизацию Кубани и Украины он считал чистой фантазией{113}. Эксперт оказался прав, а эсэсовские планы провалились.


Шпеер вспоминал, что когда в 1943–44 гг. ресурсы Германии оказались исчерпаны, то он попытался использовать промышленный потенциал оказавшихся в сфере немецкого влияния европейских стран. Вначале Гитлер не решался полностью мобилизовать их производственные мощности для удовлетворения немецких нужд, а на восточных территориях он вообще планировал прекратить всякое производство; потом он решил сохранить там заводы и фабрики и включить их в систему немецкой военной экономики.

На Восточном фронте шли боевые действия, поэтому из всех оккупированных индустриально развитых стран наибольший интерес для нацистов представляла Франция. Вплоть до осени 1943 г. немцы почти не использовали ее промышленный потенциал. Шпеер писал, что от принудительного набора рабочих, проводимого там Заукелем для отправки в Германию, было больше вреда, чем пользы. Стремясь избежать трудовой повинности, рабочие увольнялись с заводов, выпускающих военную продукцию{114}. Шпеер и его сотрудники намеревались наладить в первую очередь во Франции (а также в Бельгии и Голландии) производство таких товаров народного потребления, как обувь, одежда и мебель в количестве, более или менее удовлетворяющем потребности немецкого населения; для этого Шпеер провел успешные переговоры с министром промышленности Франции профессором Сорбонны Бишелоном. За пять дней до приезда Бишелона Шпеер добился от Гитлера одобрения идеи создания «Европейской организации планирования промышленного развития» и вхождения в нее Франции на равных с остальными государствами правах, при решающем голосе Германии{115}. Соглашение казалось выгодным для обеих сторон; Шпеер получил дополнительные производственные мощности, а французы, в свою очередь, оценили предоставленную им возможность в разгар войны вновь начать производство сугубо мирной продукции. Важно, что Шпеер смог договориться и с командующими вермахта во Франции, и персонал множества предприятий по всей Франции оказался защищен от депортаций[11]. В соответствии с достигнутыми Шпеером договоренностями, количество ежемесячно отправляемых в Германию французов уменьшилось с 50 тыс. до 5 тыс.; вскоре Шпееру удалось добиться прекращения депортаций из Голландии, Бельгии, Италии.

Заключить обзор экономической политики Третьего Рейха можно выводом о том, что в сфере экономики, несмотря на многочисленные издержки, нацистам удалась чрезвычайно быстрая и эффективная аккумуляция и стабилизация власти. В значительной степени этому способствовал расизм, так как он изолировал немецкий народ от западной традиции и отрезал ему «возвращение» в Европу. В этом отношении национал-социализм был контрреволюцией против современности, против ее моральных ценностей и установок, в том числе и в сфере экономики. Тем не менее, война была проиграна не только в военном и моральном, но и в экономическом отношении, в котором огромное значение имели не субъективные, а объективные обстоятельства, связанные с решительным отставанием Германии по своим производственным возможностям от многочисленных соперников — либо более организованных и мобилизованных (как СССР), либо более развитых в экономическом отношении (Запад).

В 1933 г., когда Гитлер пришел к власти, Германия не только не была готова к войне — она была гораздо дальше от войны, чем любая другая европейская страна; впечатление неготовности и неспособности Германии к войне усиливали демократическая Конституция и укоренившийся плюрализм. Даже динамичная и мощная немецкая промышленность не была полностью автономна, а в значительной степени зависела от внешней торговли. Кроме того, Германия была относительно бедна ресурсами и не обладала (как СССР) необходимой географической глубиной для успешного ведения современной маневренной войны. Для того чтобы подготовить Рейх к войне, нужно было осуществить множество непростых перемен. Наиболее существенны были два стратегических решения: вооружаться и готовиться к войне и — создать систему экономико-политико-биологического неравенства. Эти планы не были следствием объективного развития истории, но единоличными инициативами Гитлера. Нацисты смогли развить столь бурную деятельность, что даже в экономической сфере смогли преодолеть непреодолимые, казалось бы, объективные трудности. Третий Рейх готовился к войне не на основе либерального, открытого, рыночного порядка, но на основе антилиберальных установок. Это имело далеко идущие последствия: возникла экономическая система, подверженная все более усиливающемуся интервенционизму и характеризующаяся дефицитной экономикой, разбазариванием ресурсов, постоянных их перераспределением, растущей диспропорцией в развитии, а также судорожным стремление сохранить хотя бы видимость народного благополучия и достатка сначала за счет евреев, а затем, во время войны, и за счет других европейских народов.

Гитлер проиграл войну потому, что из-за плохой организации и хаотичного администрирования лишь наполовину смог мобилизовать имеющиеся ресурсы. Неправы те, кто утверждает, что вермахт проиграл по причине нехватки ресурсов: были в XX веке войны, в которых верх одерживала сторона, имевшая меньшие ресурсы, правда войны эти носили локальный характер. Например, в 1940 г. по ресурсам (каучук, нефть, железная руда) немцы уступали Франции, но выиграли войну. В 1942 г. оккупированные Германией страны производили 32 миллиона тонн стали, а на свободной территории СССР производилось всего 8 миллионов тонн. К началу войны на Востоке Германия была экономической сверхдержавой, если бы в 1942 г. Гитлеру удалось установить контроль над каспийскими нефтяными месторождениями, то топлива могло хватить даже для войны с Америкой. В 1942 г. соотношение материальных ресурсов позволяло рассчитывать, что Германия покончит не только с сопротивлением СССР, потерявшим 2/3 ресурсов, но и с Великобританией. В тот момент финал войны казался непредсказуемым.

Еще одним показателем неэффективности гитлеровского руководства экономикой было то, что немецкая промышленность не имела возможности использовать преимущества современного массового производства. Дело в том, что вермахт предпочитал малые партии высокоточных вооружений, к тому же военные имели возможность вносить коррективы на каждой стадии производства. В таких условиях наладить серийное производство было невозможно — в этом проявилась неспособность и некомпетентность военных целиком использовать наличный потенциал, как это сделали в СССР. Только при Шпеере (слишком поздно) начали внедрять планирование и рационализацию, позволявшие полнее вовлечь в производство наличные немецкие ресурсы.

Немаловажным фактором неудачи экономической политики Третьего Рейха было отсутствие полной мобилизации внутренних ресурсов Германии: в мемуарах Шпеер удивлялся тому, что Черчилль и Рузвельт (не говоря уже о Сталине) без колебаний заставляли свои народы нести все экономические тяготы войны, а Гитлер, по возможности, стремился облегчить участь немцев. Боязнь вызвать неудовольствие народных масс заставляла Гитлера тратить на производство товаров народного потребления, выплату пособий участникам войны и компенсации женщинам, потерявшим заработок вследствие ухода мужей на фронт, гораздо больше средств, чем тратили правительства демократических стран{116}. Объем производства товаров народного потребления в Германии в начале 1942 г. снизился лишь на 3%, Шпееру удалось уменьшить его еще на 9%. Однако уже через 3 месяца Гитлер пожалел о своем решении «перераспределить ресурсы в пользу военной промышленности», 29 июня 1942 г. он заявил, что нужно «вновь вспомнить о материальных нуждах народа»{117}. Таким образом, социально-политические, а не экономические проблемы сыграли более важную роль в процессе принятия решений руководством Третьего Рейха; именно об этом речь в следующей главе.


ГЛАВА II. РОЛЬ СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ В ФОРМИРОВАНИИ «НАЦИОНАЛЬНОЙ ОБЩНОСТИ» В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ

«Свобода от нищеты и голода важнее всех других свобод».

(Улоф Пальме)

«Если рабочий знает, что предприниматель — это его товарищ, то можете потребовать от такого рабочего что угодно».

(Роберт Лей)

«Каждая по-настоящему социальная мысль является, в конечном счете, национальной».

(А. Гитлер)

Общие основания нацистской социальной политики

Первая мировая война показала, что специфические условия гражданского мира и общенациональные переживания трагедии войны ведут к мобилизации и консолидации наций; но и у мобилизации есть границы. На одном из собраний функционеров ДАФ (Немецкий рабочий фронт) Роберт Лей заявил, что главная причина поражения Германии в Первой мировой войне — физическое истощение народа; необычайно однозначное и прямое для нациста суждение. Там же он предостерег от подобного порочного пути в будущем. Начальник экономического отдела вермахта генерал Томас, напротив, требовал осознания рабочим классом перспективы тяжелейших перегрузок всего общества в предстоящей войне. Две противоположные точки зрения вошли в столкновение, но Лей продолжал настаивать на своем, и в этом его поддерживал Гитлер{118}… В ситуации, когда отношения между рабочими и нацистским режимом могли обостриться, Лей (чтобы сформулировать критерии собственной социальной политики) обратился к опыту Первой мировой войны. Есть все основания считать, что ввиду предстоящей милитаризации экономики нацистский режим считал социальную проблему одной из наиболее серьезных. В одной из застольных бесед, в начале ноября 1941 г., вспоминая первые послевоенные годы, Гитлер сказал: «Я сказал себе тогда, что решающим фактором в истории является социальный фактор. В XVII–XVIII веках верили, что можно его обойти, не отменяя крепостной зависимости… По приходу к власти мы имели классовое государство. Лишь с его устранением нам удалось по-настоящему освободить силы нации»{119}. 15 июля 1925 г. Гитлер заявил: «Если мы стремимся к созданию подлинной национальной общности, то мы ее можем построить только на основе социальной справедливости»{120}. После 1933 г. Гитлер, не имея собственной теории общества и теории социальной политики, довольно быстро смог превратить исключительную ситуацию в социальной сфере в систему. В партийной программе (13–17 пункты) были представлены лишь лозунги полусоциалистического или мелкобуржуазного характера. Исходя из опыта Первой мировой войны, Гитлер ограничился декларированием народной общности, лозунгом об окончании классовой борьбы, а также объявлением войны марксизму и либерализму; на деле же он начал строительство обширного и импозантного здания социальной политики. Гитлеровское отношение к социальной сфере не было новацией, но покоилось на солидной базе европейских, и особенно германских, достижений в этой сфере. 30–40 гг. составляют важный этап в становлении современной социальной политики; именно в эти годы в ряде западных стран государство, подстегнутое последствиями Великого кризиса 1929 г., взяло на себя многие обязательства по расширению социальной политики; для населения важнее всего была стабилизация занятости и выравнивание доходов. Расходы на социальное обеспечение в Германии в процентном отношении к брутто-социальному продукту росли следующим образом: 1913 г. — 3,1%, 1938 г. — 6%, 1970 г. — 19,9%{121}. Вторая мировая война во многом стимулировала расширение сферы социальной политики и увеличение в ней роли государства. Мобилизация всех национальных ресурсов, регулирование рынка рабочей силы, задачи обеспечения населения, декларированное стремление к справедливому распределению тягот войны на все социальные группы — все это открыло двери для активизации роли государства в социальной сфере. В этих условиях сразу стал очевиден дефицит прежней социальной политики, будь то страхование здоровья, участие государства в решении жилищной проблемы, в организации народного образования, в поддержании чувства национальной солидарности; все эти проблемы подталкивали к переоценке роли государства в социально-политической и социально-экономической сферах. Это функциональное усиление роли социальной политики заметно в 30–40 гг. во всех европейских странах, даже в США, где долгое время социальная политика была делом всевозможных частных благотворительных организаций. Германия же еще со времен Бисмарка имела лидирующие позиции в социальной политике (которая, собственно, там и родилась) и к моменту прихода Гитлера к власти эти позиции сохранила.

Важно иметь в виду, что если на Западе только после Второй мировой войны начался постепенный отход от старого способа политической легитимации государства имперскими ценностями и ценностями национального государства к легитимации его путем активной социальной политики, ценностями welfare state (государства благоденствия), то в Германии дело обстояло несколько иначе. Хотя после войны в ФРГ проводилась интенсивная социальная политика (в том числе и по причине дискредитации понятия сильного государства), однако и при нацистах в социальной сфере в Германии делалось довольно много, гораздо больше, чем в других европейских странах. Иными словами, в нацистской Германии имперская легитимация государства сосуществовала с социальной, а в остальных европейских странах способы легитимации чередовались. Только после Второй мировой войны немецкое лидерство по созданию консолидированного welfare state перехватила Великобритания с ее планом Бевериджа, а затем и энергичной социальной политикой лейбористов, пришедших к власти в 1945 г. В 1942 г. лорд Беверидж докладывал правительству, что цель современной социальной политики «состоит в разработке долгосрочной программы, направленной прежде всего против великих социальных зол — нищеты, болезней, нужды, безработицы»{122}. В Третьем Рейхе к этим проблемам обратились несколько раньше, да и во время войны в большинстве воюющих стран лишения мирного населения были большими, чем в Германии. Это видно хотя бы на примере женского труда, от использования которого в нацистской Германии практически (по сравнению с демократическими западными странами, не говоря уже об СССР) отказались.

Впрочем, при рассмотрении оснований нацистской социальной политики следует прежде всего обратить внимание не на европейский контекст, а, скорее, на особую роль социальной политики в Германии в прежние времена. Удивительно, что в Германии, которая до 1848 г. в промышленном развитии отставала от европейских государств, социальные проблемы стали обсуждаться задолго до 1848 г. Обсуждая возможную терапию для смягчения противоречий между имущими классами и пролетариатом, их затрагивал не только Гегель, но и многие его немецкие современники. В Германии задолго до Маркса открыли революционные потенции пролетариата, но использовали это открытие не для насильственного подавления пролетариата, а как повод для социальных реформ, за которые и взялось государство. Еще в 1865 г. в прусском ландтаге Бисмарк сказал, что короли Пруссии никогда не были королями богатых, но всегда заботились о защите и обеспечении бедных. Эти слова Бисмарка можно с полным правом отнести даже к прусскому королю Фридриху 11 (в большей степени, чем к его современникам — просвещенным европейским монархам XVIII века). С некоторой натяжкой Пруссию можно назвать «социальным королевством», давшим решающий толчок появлению европейской социальной политики. По существу, именно благодаря этой традиции социальное обеспечение к 1933 г. уже было постоянной принадлежностью немецкой политической культуры и государства. Немецкое государство обосновывалось скорее не метафизически, а утилитарно, и социальная безопасность и благополучие были неотъемлемой частью этого обоснования{123}. Именно по этой причине социальное государство процветало в Германии и при нацистах, и при коммунистах, и в ФРГ.

Не будет сильным преувеличением сказать, что современная социальная политика родилась в Германии (Пруссии) в 80-е гг. XIX века с социальными гарантиями Бисмарка — именно они дали первый пример создания современной системы социального обеспечения. При помощи законов 1880-х гг. о социальной защите на случай болезни, несчастных случаев, инвалидности, старости, — Германия добилась впечатляющих успехов в борьбе с нищетой. Это была первая в мире система социального обеспечения, которое вообще было величайшей находкой социального государства. Немецкое лидерство в этом вопросе обыкновенно объясняют стремлением Бисмарка предотвратить рост влияния социал-демократии, но объяснение это представляется слишком простым — перед перспективой усиления влияния классовых партий стояли многие европейские государства. Тезис об особой боевитости немецкого рабочего класса также отпадает, так как классовые рабочие организации, напротив, опасались государственной социальной политики — это отбирало у них хлеб. Ясно ведь, почему большевики и Ленин так яростно нападали на частичные социальные улучшения — они не вписывались в их концепцию; так же и СДПГ и немецкие профсоюзы долгое время были против социальных реформ.

В кайзеровской Германии социальная политика также находилась в центре внимания и политиков, и общественности (во многом благодаря социал-демократам — самой мощной и многочисленной рабочей партии того времени), и ученых (сторонниками и пропагандистами активной социальной политики на фоне политической мобилизации трудящихся на активную имперскую и мировую политику были крупные немецкие мыслители рубежа веков: Макс Вебер и Фридрих Науманн). Идеи Фридриха Науманна об активном вмешательстве государства в экономическую и социальную политику стали частью традиции немецкого либерализма. Благодаря политике в социальной сфере Германия долгое время сохраняла лидирующие позиции в этой области. Обязательное пенсионное обеспечение (вне Германии) впервые было введено в 1910 г. В этом году пенсионное страхование в 13 европейских странах затронуло 8,3% трудящихся, а в 1915 г. — 16,8% (в Германии соответственно 53% и 57%){124}. Введение в Германии в начале XX века страхового принципа для пенсий по возрасту с 70 лет было настоящим революционным актом, имевшим далеко идущие последствия для всей Европы.

В период Веймарской республики в сфере социальной политики Германия также была лидером: именно здесь впервые была введена по-настоящему действенная система пособий по безработице. В Германии добились значительных успехов в улаживании социальных конфликтов мирным путем. Следует, однако, помнить, что лидерство Германии в социальном законодательстве и политике было вызвано не действительным развитием прав рабочих или прав корпораций (в Германии профсоюзное движение возникло только в 1860 г.; в развитии профсоюзного движения несомненен приоритет Великобритании), а патерналистским характером государства — традиции, восходящей к Пруссии[12].

В целом необходимо отметить, что в XIX и XX веках Германия внесла значительный вклад в формирование европейского стереотипа welfare state. Об этом свидетельствуют статистические данные: в Германии в 1895 г. процент застрахованных от несчастных случаев, болезни, старости, безработицы составил 41%, а в среднем по Евро-пе-5,2%; в 1915 г. — в Германии эта цифра составила 42,8%, а в среднем по Европе — 19,3% (в Швеции — 37%, Великобритании — 36,3%, Дании — 30,8%); в 1930 г. в Германии — 61,3%, а в среднем по Европе — 40,2% (в Великобритании — 72,5%, в Дании — 67,8%){125}. Это важно, поскольку, как говорил Никлас Луман, любая система воспроизводит элементы, из которых она состоит, при помощи элементов, из которых она состоит. Иными словами, нацисты не были абсолютно свободны в своем выборе направленности и характера социальной политики.

Однако после кризиса 1929 г. даже развитая по сравнению с другими европейскими странами система социального вспомоществования попала в тяжелейшее положение: специальное «посредническое ведомство по поиску работы и помощи безработным» (Reichsanstalt für Arbeitsvermittlung und Arbeitsversicherung), созданное еще в 1927 г., располагало незначительными средствами, поскольку его бюджет формировался из расчета на 700–800 тыс. безработных. Во второй половине 1932 г. это ведомство в среднем платило безработному 43,46 рейхсмарки в месяц в течение 26 недель; по истечении этого срока еще 13 недель можно было рассчитывать на меньшее пособие, прожить на которое было еще труднее. Средств катастрофически не хватало, и многим безработным вообще ничего не доставалось: к моменту прихода нацистов к власти 15,8% безработных получали помощь от упомянутого ведомства, 40,9% от общин, 23,6% от «кризисного вспомоществования», а 19,7% — вообще ничего не получали{126}. Эта статистика показывает, что ничего важней ликвидации безработицы для нацистов не было (иначе им было просто не удержаться у власти); нацисты это понимали и сделали все для решения этой проблемы.

Великий кризис 1929 г. был причиной пролетаризации и обнищания среднего слоя в Германии. Объективно это была идеальная социальная ситуация для подъема коммунистического движения или усиления СДПГ, но, к удивлению многих современников, левые не смогли воспользоваться благоприятнейшим для себя моментом. Впрочем, эта неудача левых до сих пор отчетливо не объяснена. Нацисты лучше, чем другие партии, смогли использовать сформировавшуюся в условиях кризиса склонность немцев к переменам (но не радикальным) в сочетании с преемственностью в социальной политике. Старая марксистская историография этого не признавала и рассматривала нацизм исключительно как реакционное течение, стоящее на страже интересов буржуазии. Такой подход, однако, игнорирует феномен огромной социальной мобилизации и невиданной социальной динамики, за которыми стояла НСДАП и ее фюрер. Марксистская критика нацизма как реакционного течения, казалось, подтверждалась фактами: программа социалистического крыла НСДАП во главе с Г. Штрассером и намерения активистов национал-социалистических производственных ячеек (НСБО) не были реализованы, как и программа реаграризации Дарре и Гиммлера; также не были выполнены обещания средним слоям; бесполезными оказались и обещания создать сословное общество. Однако невыполнение некоторых социальных обещаний НСДАП ничуть не обесценивает социальную динамику, лежащую в основе успеха нацистов. Выборы 1930–1932 гг. показали, что миллионы немцев отказались от социалистических целей и начали склоняться к нацистам, которых воспринимали как альтернативу коммунистической уравниловке и диктатуре. Массовый успех нацистов доказал, что марксистское сужение перспективы развития только до экономических факторов или социально-политического устройства общества — ошибочно. «Если мистика нацизма, — писал психоаналитик Вильгельм Рейх, — победила научный коммунизм, то следует сделать вывод о значительной недостаточности марксистского понимания политической действительности»{127}. Иными словами, в мощнейшей социальной мобилизации Германии 1933–1945 гг. большую роль сыграли эмоции, почти религиозная вера в фюрера и пр. Именно иррациональность, некоторая расплывчатость и романтизм социальной программы и социальных требований нацистов и привлекала к ним избирателей. Позиция спасителей нации для НСДАП была крайне выгодна, тем более что вследствие дефицита средств после кризиса 1929 г. система социального страхования попала в тяжелое положение. Однако магия нацизма подпитывала не только веру и надежду, но, как ни странно это звучит, и любовь к ближнему. Это было не столько проявлением альтруизма, сколько средством мобилизации чувства общности и весьма существенной особенностью Германии в нацистские времена.

Романтические ценности и лозунги превратились в руках Гитлера в боевые и энергичные доктрины молодого динамичного популистского движения: возвращение к природной непосредственности и семейным ценностям стало социальным идеалом дисциплинированной нацистами народной общности. На смену верноподданничеству пришли национализм и патриотизм; аристократизм прежней элита была заменен доступной каждому немцу «аристократией крови». Мощная харизма Гитлера обеспечила преодоление прежней дистанции между императором и народом. Последний кайзер был слабой политической фигурой, и в Германии давно ждали харизматического вождя.

В социальной политике Гитлер не был революционером: следуя сформировавшейся патерналистской линии, он шел на многие жертвы ради снижения социальной напряженности. За социальную сферу в Третьем Рейхе отвечало имперское министерство труда (всю войну его руководителем был Франц Зельдте, бывший вождь «Стального шлема», ключевая фигура в проведении социальной политики), министерство финансов, министерство экономики, министерство вооружений и боеприпасов и Ведомство четырехлетнего плана. Как и прочие области государственной политики, социальная сфера в Третьем Рейхе была ареной беспрерывной борьбы компетенций и амбиций партийных и государственных органов.

Сам Гитлер видел в социальной политике прежде всего средство национальной мобилизации и консолидации. Он писал в «Майн кампф»: «Национал-социалистический предприниматель должен знать, что процветание национальной экономики обеспечит и его благополучие, и благосостояние народа. Национал-социалистические работодатель и рабочий должны сообща трудиться на благо нации. Классовые же предрассудки и противоречия должны мирно разрешаться к общему удовлетворению в сословных палатах и в центральном экономическом парламенте»{128}.

Большое значение Гитлер придавал созданию социально однородного общества: «Мы хотим воспитать немецкий народ таким образом, чтобы он избавился от безумного сословного высокомерия, темной веры в сословный порядок, ложной веры в то, что следует ценить только умственный труд. Нужно сделать так, чтобы наш народ ценил любой труд, чтобы он верил в то, что любая работа облагораживает, чтобы он сознавал, что стыдно ничего не делать для своего народа, никак не содействовать укреплению и умножению достояния нации. Те желанные перемены в сторону оздоровления немецкой экономики и общества, которые не смогли вызвать теории, декларации, пожелания, должны последовать теперь вследствие участия в созидательной работе многих миллионов тружеников, их-то мы и должны организовать»{129}.

Характер и особенности нацистской социальной политики

Социальная политика Третьего Рейха была наследницей старой традиции; не будет преувеличением сказать, что прежняя система социальных гарантий осталась незатронутой нацистской идеологической инструментализацией политики и развивалась в прежнем направлении и заранее заданными темпами. Преемственность обеспечили профессиональные организаторы социальной политики из министерства труда, сочетавшие свой профессиональный долг с демонстрацией лояльности к нацистскому режиму. Имея трезвые и ясные представления об основах развития социальной политики, эти люди противостояли различным фантастическим проектам нацистских политиков{130}. Нацисты, однако, отличались не только бестолковой (поначалу) активностью, но и искренним желанием изменить положение дел к лучшему. Им повезло в том смысле, что зимой 1933 гг. последовали первые признаки подъема конъюнктуры, когда эти импульсы затухали, Гитлер прибегал к политическим рычагам, щедро финансируя социальные программы: только до конца 1934 г. правительство инвестировало около 5 млрд., марок на различные программы занятости — в три раза больше, чем за это же время оно инвестировало в промышленность{131}. 1 февраля 1933 г. Гитлер заявил, что через четыре года безработица будет ликвидирована, и обещание выполнил: когда нацисты пришли к власти, в Германии было 25,9 млн. безработных (в США — 35,3 млн., во Франции — 14,1 млн.), в 1934 г. в Германии — 13,5 млн. (в США — 30,6 млн. во Франции — 13,8), в 1935 г. в Германии — 10,3 млн. (28,4 и 14,5), в 1936 г. в Германии — 7,4 млн. (23,9 и 10,4), в 1937 г. в Германии — 4,1 млн. (20 и 7,4), в 1938 г. в Германии — 1,9 млн. (26,4 и 7,8){132}. Судя по этой динамике, в то время как в других странах безработица была еще высока, в Германии она практически исчезла: действительно, здесь кризис был преодолен быстрее, чем кто-либо ожидал; за границей о «немецком экономическом чуде» заговорили уже в 1936 г.: именно в этом году производство промышленной продукции превзошло наивысший довоенный уровень. Сначала положение улучшилось в промышленности, а затем и в аграрной сфере; хотя в сельском хозяйстве улучшение было едва заметно, но угроза нищеты исчезла, а это было уже много. С другой стороны, реальный социальный продукт на душу населения составлял всего четверть от уровня «золотых двадцатых», но немцы, напуганные кризисом, больнее всего ударившем именно по Германии, были рады даже минимальным переменам к лучшему. Несмотря на то, что экономический подъем был налицо, и немцы работали много и с полной отдачей, рацион их оставался весьма скромным: еще в 1938 г. потребление мяса было ниже, чем в 1929 г., но утроилось потребление мармелада. Если западные соседи ели больше мяса, белого хлеба, сахара и яиц, то в Германии на стол шли преимущественно капуста, ржаной хлеб, маргарин, картофель и фруктовый мармелад-эрзац — немцы ворчали, но терпели{133}.

Выдвинутый Геббельсом лозунг «генерального наступления на безработицу» произвел неслыханный общественный резонанс и имел самое сильное воздействие на немецкий народ. Огромное значение для ликвидации социальной напряженности и сокращения безработицы имели обширные и щедро финансируемые общественные работы, среди которых особое место занимало строительство автобанов по образцу американских highways (хайвеев). Так, еще в последние годы Веймарской республики планировалось строительство прямой дороги от Гамбурга через Франкфурт-на-Майне до Базеля (HAFRABA). 11 февраля 1933 г. на берлинской международной автомобильной выставке Гитлер заявил: «Если раньше жизненный уровень народа измерялся протяженностью железных дорог, то в будущем он будет определяться протяженностью автомобильных дорог»{134}. Честолюбивые планы строительства дорог существовали и в период Веймарской республики, но они их воплощению в жизнь мешали недостаток средств и плохое администрирование. Гитлер приказал финансировать строительство дорог из средств на страхование по безработице[13]; привлекались и иные источники. Были отданы соответствующие распоряжения, и работа закипела. В Германии и до нацистов было 1,5 млн. автомобилей и сравнительно протяженные дороги, но Гитлер, с присущей ему энергией и напором, смог представить проект строительства дорог как собственное изобретение и собственную инициативу. Необходимую техническую поддержку и инженерное обеспечение проекта взял на себя талантливый инженер-дорожник Фриц Тодт. Американский историк У. Ширер называл Тодта «инженером с воображением» (imaginative engineer){135}; к тому же у Тодта были хорошие организаторские способности. В июне 1933 г. Гитлер назначил его «генеральным инспектором дорог»; он руководил 15 строительными управлениями с 6000 управленцев — инженеров и администраторов. Надведомственный аппарат Тодта оказался чрезвычайно эффективным; именно такого органа недоставало республике для реализации планов дорожного строительства. Тодт планировал занять 600 тыс. безработных; для максимального обеспечения людской занятости Тодт ограничивал применение техники. Полностью осуществить свои цели по обеспечению занятости ему не удалось: в 1934–1935 гг. на строительстве было занято 100 тыс., в 1936 г. — 250 тыс. безработных (высшее достижение){136}; впрочем, пропаганде не помешало объявить о 600 тыс. занятых программой строительства автобанов, что составляло всего 10% из шестимиллионной армии немецких безработных. Несмотря на то, что в обслуживавшей строительство дорог промышленности было занято еще 200 тыс. человек, это не стало решающим фактором в борьбе с безработицей{137}. Автобаны имели, прежде всего, пропагандистское значение: несмотря на тяжесть работы, оплата труда была низкой, жить приходилось в бараках далеко от больших городов, вдали от родных. Очень высок был и производственный травматизм; на каждые шесть километров дороги приходилась одна смерть от несчастного случая. Поэтому на строительстве автобанов наблюдалась постоянная нехватка рабочей силы. Когда полная занятость была достигнута, принудить работать на автобанах стало очень сложно: отказавшихся безработных снимали с пособия и грозили им концлагерем. Недовольных выявляло гестапо и доверенные лица (шпионы) СА; с 1939 г. смутьянов стали отправлять в специальный лагерь СС в Хюнсрюке. Поскольку на строительстве «дорог фюрера» считалось «неуместным» занимать евреев, их отправляли на работы в каменоломни{138}.

Тем не менее, автобаны имели большое мобилизационное и культурное значение; явившись прецедентом ландшафтной архитектуры, они стали одним из символов Третьего Рейха. Иностранные туристы толпами устремлялись в Германию, чтобы полюбоваться автобанами — «чудом из гранита и асфальта»{139}. По-настоящему использовать автобаны начали только в 50–60-е гг. — до 1939 г. на заводах «Фольксваген» было выпущено всего несколько сотен автомобилей; потом производство было переведено на военные рельсы, да и на проданных автомобилях ездили довольно редко{140}. Несмотря на эти объективные показатели, гитлеровцы выжали из идеи автобанов все, что можно, и наглядно показали, что преодоление кризиса — это не только деньги и материальные ресурсы, но еще и психология и даже магия. Пропаганда называла автобаны не иначе как «пирамиды Третьего Рейха». 23 сентября 1933 г., открывая строительство первого автобана у Франкфурта-на-Майне (в котором было 800 тыс. безработных), Гитлер сказал: «Я знаю, что праздник пройдет и наступит время, когда дождь, снег и мороз сделают работу невыносимо тяжелой. Но никто нам не поможет, если мы сами себе не поможем»{141}. Как только Гитлер со своей свитой отъехал, присутствовавшие на митинге рабочие бросились к кучке земли, накопанной Гитлером, и разобрали ее на сувениры — настолько велико было воодушевление, вызванное речью фюрера. Помимо помощи в борьбе с безработицей, «пирамиды Третьего Рейха», по мысли Гитлера, должны были стимулировать моторизацию страны: «Я очень рад и горд тем, что мне удалось преодолеть враждебность немцев к автомобилю и зависть к его обладателям. Это мне удалось потому, что я создал народный автомобиль для рабочих»{142}. В самом деле, программа «народного автомобиля» была немыслима без наличия разветвленной сети дорог. По поручению Гитлера Лей создал «Общество подготовки к созданию немецкого народного автомобиля» (Gesellschaft zur Vorbereitung des deutschen Volkswagens mbH), руководство которым поручили У. Лафференцу; главными конструкторами знаменитого «жука» стали Ф. Порше и И. Берлин. У Вольфсбурга были построены заводы, на которых и начали производство «фольксвагенов»; однако истинно народным автомобилем «жуку» суждено было стать только после войны, в эпоху второго «немецкого экономического чуда», отцом которого был Л. Эрхард. Облигации КДФ на личный автомобиль после войны, впрочем, не пропали, а учитывались полугосударственной фирмой «Фольксваген» в ФРГ.

Тодт заставлял подчиненных искать такие технические решения, при которых техника и природа могли гармонировать друг с другом. «Путешественники, — писал Тодт, — должны не только максимально быстро, удобно и безопасно перемещаться, но и наслаждаться красотой ландшафта. Быстрая езда позволяет воспринимать красоты природы в иных, более крупных масштабах. Нужно учитывать ритм простора и закрытых пространств, высоты и низин, степи и леса. Частью путешествия являются и остановки, которые должны быть оборудованы в наиболее привлекательных местах — в лесу, или на возвышенностях, дающих большой обзор»{143}. Интересно, что в рекомендациях Тодта звучали и экологические, как они теперь называются, мотивы; инженерам он рекомендовал обращаться за советами ученых — лесоводов и ландшафтных архитекторов. Особое значение придавалось расположению и архитектуре многочисленных мостов. Их строили то в виде римских акведуков, то средневековых крепостных сооружений, то в стиле модернизма. Поэтому немецкая сеть автобанов считалась самой красивой в мире Highway-System; Гитлер был доволен деятельностью Тодта{144}. Правда, Тодту было с кого брать пример: «Autostrada» от Милана к верхнеитальянским озерам, построенная в 20-е гг. итальянским инженером Пьеро Пуричелли при поддержке Муссолини, считалась в Европе образцовой. Немецкие автобаны состояли из двух линий прочного дорожного покрытия по 7,5 м шириной. Между ними шла трехметровая полоса, предназначенная для зеленых насаждений. Каждая линия была разделена на два полотна, справа от каждого из них находилась полоса для стоянки. Главным требованием было отсутствие перекрестков — прочие дороги должны были проходить либо над, либо под автобанами. В отличие от Италии, Франции или США, пользование дорогой в Германии было бесплатным. К маю 1939 г. была готова половина из запланированных 6900 км автобанов{145}. Вопреки утверждениям многих отечественных и западных историков, военное значение автобанов было невелико; к тому же военные предпочитали железные дороги, да и схему автобанов с ними никто не согласовывал{146}.


Основополагающим документом, определившим развитие социальной сферы, был «закон об организации национального труда» от 20 января 1934 г. Этот закон, провозглашавший равенство прав работодателей и рабочих, сохранил свое значение и во время войны. В законе говорилось о планировании труда, в соответствии с которым владелец предприятия был подотчетен государственному арбитру труда, а в его лице государству во имя всеобщего благосостояния нации. Подобная интерпретация частной собственности, ориентированная на социальное благоденствие, не была известна в Германии в 20-е гг. Гитлер, впрочем, не форсировал, а, напротив, тормозил ее распространение, подчеркивая необходимость сохранения прежних отношений собственности при условии тотальной политической мобилизации общества. Закон относился к предприятиям с количеством занятых не более 20 человек; в процессе разрешения трудовых конфликтов он полностью исключал стачку или локаут. В центр организации производственного процесса закон ставил «вождя предприятия». Интересы трудового коллектива, который именовался в законе «дружиной» (Gefolgschaft), были представлены имеющим лишь совещательные функции доверительным советом (Vertrauensrat); его важнейшей функцией было преодоление социальных конфликтов в целях наиболее полной реализации национальной общности. «Дружина» клялась «вождю предприятия» в верности и обязалась беспрекословно повиноваться. В соответствии с принципом «фюрерства» главная ответственность за организацию и условия производства ложилась на «вождя предприятия»; нацисты считали, что предприниматель должен был вести себя иначе, чем в годы организованной классовой борьбы: прежде всего он должен был разумно использовать свою экономическую и социально-политическую власть на благо немецкой общности. От рабочих же не требовалось какой-либо особенной активности — только лояльного поведения{147}. Членов доверительного совета назначал сам предприниматель, к тому же полномочия совета в тарифных вопросах и в организации условий труда были ограничены{148}. Особенно активных и предприимчивых «вождей предприятий» нацистское руководство морально поощряло, присуждая им почетный титул «новатор труда» (Pionier der Arbeit). (Титул присуждался в 1940–1945 гг.; например, в честь 70-летия его удостоился Густав Крупп фон Болен унд Гольбах){149}.

Деятельность «вождя предприятия» в социальной сфере контролировалась «имперским арбитражем труда» (RTA Reichstreuhandler der Arbeit), имевшим региональные инстанции и подчиненному министерству труда. В задачу арбитража входило разрешение спорных вопросов и формирование общих правил организации производственного процесса. Крупный знаток социальной истории Третьего Рейха Тимоти Мэйсон так характеризовал положение арбитража: «арбитраж был своего рода головной социально-политической инстанцией, главная задача которой состояла в том, чтобы следить за законностью и реальной необходимостью массового увольнения рабочих, следить за сохранением приемлемого минимума в условиях труда, постепенно трансформируя последние в сторону улучшения; чтобы издавать и утверждать новые тарифные схемы оплаты труда»{150}. Ясно, что арбитры чаще действовали в интересах государства и предпринимателей. Сначала правила организации труда на предприятии формировал сам предприниматель (вождь предприятия), а утверждал и публиковал их уже арбитраж. Касались эти правила начала и конца рабочего дня, перерывов, периодичности выплаты зарплаты, основных правил оплаты аккордного и сдельного труда, размеров, способов и форм штрафов, если таковые были и, наконец, условий увольнения{151}. Сам же арбитраж был структурной частью министерства труда, представлявшего собой главное учреждение, регулирующее трудовые отношения.

Вторым по значению (после арбитража) ведомством по регулированию трудовых отношений стала государственная «администрация по оперативной организации работ» (Arbeitseinsatzverwaltung), которая финансировала общественные работы и прочие программы занятости{152}. С провозглашением в 1936 г. четырехлетнего плана вмешательство государства в трудовые отношения усилилось: именно с 1936 г. и начинается прямой государственный контроль за движением зарплаты и рынком труда. Предпосылкой для расширения контроля над структурой занятости было введение трудовых книжек и составление баз данных обо всех занятых. Таким образом, свобода передвижения рабочих была сужена: дело в том, что в 1938 г. для строительства Западного вала понадобилось мобилизовать огромное количество (около полумиллиона) рабочих. 22 июня 1936 г. вступило в силу распоряжение о служебной необходимости (Dienstpflichtverordnung), в соответствии с которым для выполнения важных задач рабочих на определенное время могли обязать работать только в определенном месте. Это ущемляло право на свободу передвижения и наносило рабочим финансовый ущерб, так как зарплата на новом месте могла быть ниже прежней.

Эти и другие социальные ограничения должен был компенсировать ДАФ (DAFDeutsche Arbeiterfront) — «Немецкий рабочий фронт». Гигантская бюрократическая машина ДАФ, насчитывавшая 44 тыс. функционеров (во главе которой бессменно находился «коричневый коллективист» Роберт Лей), возникла уже 10 мая 1933 г., заменив разогнанные после 1 мая 1933 г. профсоюзы и узурпировав их имущество. В самой массовой организации Третьего Рейха отсутствовала система самоуправляющихся ячеек: влиять на центральное руководство было некому, производственными ячейками ДАФ руководили назначенцы, а у самих коллективов не было возможности воздействовать на организацию.

По функциям ДАФ стремилась целиком «заместить» профсоюзы: не случайно символом «Немецкого рабочего фронта» стал молот и зубчатое колесо — подражание серпу и молоту. В принципе, ДАФ сыграл даже более значительную, чем прежние профсоюзы, роль: он формировал и нес ответственность за социальную политику Третьего Рейха. К началу войны в ДАФ насчитывалось 30 млн. членов, однако вплоть до конца войны около 10% рабочих оставалось все же вне ДАФ{153}. Сначала казалось, что ДАФ со своими «пятью столпами» (рабочие, служащие, ремесленники, предприниматели, лица свободных профессий) станет фундаментом нового сословного устройства общества (какое в Италии пытались создать фашисты). Однако когда в ДАФ было введено индивидуальное членство и вышел закон об организации национального труда (20 января 1934 г.), предоставивший государству большие полномочия в регулировании экономики и создавший на предприятиях систему строгой иерархии во главе с «фюрером предприятия», — ДАФ постепенно стала превращаться в универсальную общественную организацию, занятую (кроме пропаганды) обучением и воспитанием производственных кадров, а также организацией отдыха и развлечений трудящихся.

В 1938 г. Лей признавался: «Я был чрезвычайно удивлен, когда фюрер назначил меня на этот участок: в тот момент у меня не было ни малейшего понятия о том, в каком порядке действовать. У нас не было никакой программы, я просто получил указание взять на себя профсоюзы и стал действовать по собственному усмотрению»{154}. В самом деле, если сначала казалось, что ДАФ потерялась между мощным представительством и интересами промышленности и государства, то очень скоро стало ясно, что это совершенно не так и влияние ДАФ весьма существенно. Материальной предпосылкой роста могущества ДАФ стала конфискованная нацистами собственность профсоюзов. Политическая же база укрепилась из-за того, что ДАФ был единственной нацистской организацией в области социальной политики и обладал самыми устойчивыми позициями в этой важной сфере жизни общества. Членский взнос в ДАФ составлял полторы-две рейхсмарки — деньги, которые не многие могли выложить без ущерба для бюджета семьи. Тем не менее, до 1935 г. в ДАФ было 16 млн. членов{155}. Решающий прорыв к охвату всех рабочих и к созданию прочной финансовой базы был осуществлен, когда работодатели согласились отчислять членские взносы вместе с налогами из зарплаты рабочих. Дело в том, что прежняя организация сбора членских взносов местными казначеями оказалась неэффективной, и ее было трудно контролировать. В 1939 г. около 70% предприятий перечисляли членские взносы ДАФ, поэтому ДАФ и получила устойчивую финансовую базу. Доход ДАФ в 1939 г. составил 539 млрд. рейхсмарок — в три раза больше, чем у партии. В ДАФ было 44 500 служащих{156}.

Ключевые посты в ДАФ получили помощники Лея Клаус Зельцнер, Рудольф Шмеер, Отто Маренбах — опытные и жесткие функционеры, не упускавшие ни малейшей возможности для расширения компетенций ДАФ. С их помощью Лей искренне создать бесконфликтную и дружную народную общность. Главными компонентами его кредо были: развитие государства всеобщего благосостояния, улучшение возможностей социального роста для каждого человека, а также достижение социального согласия путем укрепления единства народа{157}. Как истинный последователь Гитлера, Лей стремился покончить с политическим плюрализмом и классовой борьбой; он был убежденным нацистом, воспринимавшим партийную доктрину почти как религию и относившимся к Гитлеру, как к пророку. Однажды Гитлер назвал Лея самым большим идеалистом среди своих соратников; это похоже на истину{158}. Гитлер полностью доверял Лею, неоднократно доказавшему фюреру свою преданность: в 1926 г. во время мятежа северогерманских гауляйтеров, в 1929 г., а также во время кризиса, связанного с Грегором Штрассером в 1932 г. (В 1932 г. канцлер Ф. фон Шлейхер пытался расколоть НСДАП, создав на основе союза с «левыми» нацистами — сторонниками братьев Штрассеров — коалицию в рейхстаге, при помощи которой консервативные силы вокруг президента Гинденбурга хотели воспрепятствовать назначению канцлером Гитлера. Гитлер, опираясь, на верных партайгеноссен, в том числе и Лея, дезавуировал «левых». Шлейхер и один из братьев Штрасеров был убит в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 г.). Гитлер прощал Лею постоянные эксцессы, связанные с его своеволием и самодурством в обращении с подчиненными (склонный к алкоголизму, Лей в подпитии нещадно колотил жену).

ДАФ дал Лею возможность, с одной стороны, удовлетворить свое честолюбие, а, с другой стороны, приступить к осуществлению его социального идеала, социальной утопии. Руководство ДАФ часто оказывало на предпринимателей давление, требуя более высокой зарплаты; хотя после 1933 г. зарплата была практически заморожена, но ДАФ все равно кое-что удавалось сделать: требовать более продолжительных отпусков и обеспечения лучших условий труда; по инициативе ДАФ был принят указ, в соответствии с которым с 5 декабря 1933 г. рабочие освобождались от налогов, если их зарплата не достигала 183 марок, — неудивительно, что представители промышленности часто видели в ДАФ «огромный динамичный профсоюз»{159}. Сам Лей неоднократно спорил с предпринимателями по поводу своей социальной политики, так, в 1938 г. на крупном собрании ДАФ он заявил: «Не надо говорить, что наши социальные мероприятия — это излишества, наоборот, они являются проявлениями высшей степени хозяйственности. Предприниматель, который не понимает этой логики, — не хозяйственник и не немец»{160}.

В стремлении расположить к себе рабочих Лей и его организация успешно конкурировали с правительственными инстанциями и партией. До войны он постоянно расширял сферу своих компетенций, и постепенно ДАФ превратилась в суперведомство, целое бюрократическое государство, главное орудие установления «коричневого коллективизма»: достижения ДАФ в социальной сфере были весьма значительны; он действительно поднял социальный статус рабочего. В предвоенные годы ДАФ много занималась организацией материального вспомоществования; важную роль в работе играла пропаганда, с помощью которой ДАФ пыталась повысить чувство достоинства рабочих, создать для них лучшие жизненные условия и изжить у пролетариата ощущение оставленных наедине со своими проблемами париев общества. Организация и контроль над профобучением означали, что ДАФ получил в свои руки важное средство влияния на социальный рост рабочих (это направление Лей рассматривал как одно из приоритетных). Разумеется, кроме заботы о рабочих, ДАФ исполняла и определенные охранительные функции: в ее ряды входили так называемые «рабочие дружины» (Werkscharen) — идеологическая милиция Лея на предприятиях, а также доверительные советы, суды чести и юрисконсульты ДАФ.

Активность ДАФ в некоторых сферах давала положительные результаты: так, программа «Красота труда» (Schonheit der Arbeit) привела к облегчению условий труда на предприятиях. На собрании ДАФ в Магдебурге в 1937 г. Лей сказал: «Я буду стараться внушить народу такой рабочий этос, который помог бы ему узреть в труде нечто прекрасное и возвышенное. Я буду стремиться к тому, чтобы наши заводы и фабрики стали храмами труда, я буду стремиться сделать рабочих самым уважаемым в Германии сословием»{161}. Нацисты проявили исключительную изобретательность в культурном воспитании рабочих, в эстетизации труда. При этом рационализация труда шла рука об руку с функционалистской эстетикой, получившей (стараниями «Баухауса») распространение еще в период Веймарской республики. Интересно отметить, что большевики, напротив, в этом направлении почти ничего не делали, полагаясь, видимо, на то, что улучшение условий труда наступит само собой. Д. Шенбаум остроумно заметил, что «бытие определяет сознание — так полагали марксисты. Нацисты же стремились сделать наоборот»{162}. Разумеется, они не могли изменить действительности капиталистических производственных отношений и социального неравенства, но они их смогли по-другому интерпретировать и инсценировать. Ведомству «Красота труда» была отведена в этом важная роль; девизом этого учреждения были слова «немецкие трудовые будни должны стать прекрасными» — таким образом рабочим хотели вернуть чувство собственного достоинства, ощущение значимости своего труда{163}. Прекрасной пропагандистской находкой было само сочетание несовместимых, на первый взгляд, понятий «красота» и «труд»: первая возвышенна и непостижима, а второй грязен и тяжел…

Шпеер вспоминал, что когда 30 января 1934 г. в рамках ДАФ была создана КДФ, ему был поручен отдел «Эстетика труда», созданный по предложению Лея, который, проезжая через голландскую провинцию Лимбург, увидел чистые и утопающие в зелени заводские здания. Тогда-то он и сделал вывод, что в том же духе необходимо преобразовать всю немецкую промышленность. В отделе «Красота труда» Шпеер с коллегами вели работу с предпринимателями, и те переоборудовали заводские корпуса, расставляли цветочные горшки, отмывали окна и расширяли их площадь, учреждали на заводах и фабриках столовые, бывшие до того большой редкостью. В отделе проектировали простую функциональную заводскую столовую посуду, мебель для рабочих столовых (которую стали выпускать в больших количествах), обязывали предпринимателей консультироваться со специалистами по вопросам вентиляции и освещения рабочих мест (либо просматривать снятые для этого научно-популярные фильмы). К работе Шпеер привлек бывших профсоюзных функционеров и кое-кого из членов распущенного нацистами «Союза художественных ремесел», на которых в свое время большое влияние оказали мастера из «Баухауса» (по большей части они эмигрировали в США и заложили там основы современного дизайна). Шпеер, однако, подчеркивал, что к вопросам благоустройства на производстве Гитлер относился вполне равнодушно; его больше привлекало монументальное строительство{164}….

В задачу ведомства «Красота труда» входила не только забота о благоприятной психической атмосфере на производстве, но и о чистоте и о цветах на рабочем месте, о естественном и искусственном освещении. Все это было призвано повысить самоуважение и самооценку рабочих. Хотя ведомство и имело лишь консультативный статус, при необходимости оно могло оказать на предпринимателя давление; в частности, ведомство занималось организацией соревнования на звание «национал-социалистическое образцовое предприятие» (это звание присваивалось КДФ на один год). Заключив соглашение с имперской палатой изобразительных искусств, ведомство «Красота труда» привлекало художников к оформлению возводимых производственных помещений. Ведомство активно занималось бытовыми условиями рабочих на производстве — гигиеной (душ или рукомойники), питанием (качество продуктов, цены и оформление столовых или рабочих буфетов), а также жилищными условиями на тех производствах, где людям приходилось длительное время трудиться вдали от дома. Ведомство «Красота труда» предлагало улучшить жилищные условия строительных и дорожных (занятых на автобане) рабочих за счет создания и использования разборных домов. Этими и подобными проектами занимался целый институт ДАФ — Институт научной организации труда (Arbeitswissenschaftliche Instilut der DAF){165}.

Вообще, деятельность ведомства была обширна и многообразна: украшение деревенских улиц и исследования в сфере функциональной производственной эстетики; благоустройство рабочих мест в шахтах и в речном судоходстве; изготовление функциональной и удобной мебели для конструкторских бюро и хорошего слесарного и столярного инструмента и наведение порядка на заводских дворах. Со стороны руководства ДАФ постоянно раздавались призывы расставлять в заводских цехах цветы, строить при предприятиях открытые бассейны и спортивные площадки для рабочих. В 1935 г. была проведена акция «хорошее освещение рабочих мест — хорошая работа», в которой улучшение трудовой гигиены связывалось с поднятием производительности труда, в котором были заинтересованы и предприниматели. Затем последовали кампании «чистые люди на чистом предприятии», «чистый воздух на рабочем месте», «горячая еда на предприятии». В 1935 г. ведомство «Красота труда» отметило 12 тысяч предприятий, на которых значительно улучшились условия труда; на эти цели предприниматели истратили 100 млн. рейхсмарок.

Все эти мероприятия имели ясные социальные цели, сводившиеся к ликвидации социальной напряженности и, в перспективе, классового противостояния. Нацистский функционер доктор Вагнер отмечал, что тот, кто хочет устранить классовую борьбу, сначала должен позаботиться о том, чтобы с рабочих сняли упрек в неопрятности{166}. На самом деле душевые, раздевалки, аккуратные туалеты и заводские бассейны, может быть, и не повышали непосредственно производительность труда и зарплату, зато способствовали депролетаризации. Помимо практического значения проводимых мероприятий, рабочим пытались внушить впечатление партийной заботы о простом человеке, что и было целью Лея.

Разумеется, в деле целенаправленного улучшения условий жизни и труда рабочих нацисты не были пионерами — такие попытки предпринимались еще в XIX веке в Англии, где бирмингемский шоколадный фабрикант Кэдбери рядом с фабрикой построил для рабочих поселок, квартиры в котором вполне соответствовали тогдашним представлениям о благоустройстве; в том же XIX веке немецкий промышленник Крупп построил для своих рабочих небольшой городок в Руре; в начале XX века около Дрездена учителем А. Шпеера архитектором Тессеновым был построен «город-сад». Особый размах движение «город-сад» приняло в США, где Ф. Тейлор и Г. Форд положили начало поощрению социального партнерства и оптимистически-деловому отношению к труду. В 20-е гг. в Германии вопросы социальной политики, вопросы технизации и модернизации производства привлекали внимание общественности и политизировались. Почувствовав тенденцию, нацисты решили не упустить шанса и в этой сфере социальной политики: теоретические основания деятельности ведомства «Красота труда» заложил Адольф Гек — ученик основателя школы психологии производственной деятельности Гетца Брифса{167}. Нацисты, в отличие от социал-демократов (которые, по признанию бельгийского социалиста Хендрика де Мана, совершенно игнорировали важную психологическую проблему радости труда), интенсивно эксплуатировали эту тему в своих социальных начинаниях. Функционеры из «Красоты труда» не ограничивались только устройством быта рабочих — в своей политике они активно использовали понятие эстетизации труда и технической эстетизации: культивировались функциональные промышленные постройки, стальные функциональные конструкции, обтекаемые формы гоночных автомобилей, подводных лодок и самолетов. Хотя внешне функционализм школы «Баухауса» отвергался как «культурный большевизм» (особенно усердствовал в этом отношении Розенберг), но постепенно этот стиль все же стал частью технической эстетизации. Движение «город-сад», рационализация, архитектурный модернизм, культ техники, идеология эффективности были нацелены на создание индустриального общества без классовой борьбы, что и являлось целью нацистов.

Ведомство «Красота труда» быстро разрасталось; новые отделы выступали с разнообразными инициативами. В 1936 г. ведомство отчитывалось, что ревизовано 70 тыс. предприятий, на заводах построены десятки тысяч кухонь и столовых, комнат отдыха, бассейнов и спортивных площадок на общую сумму в 1 млрд. рейхсмарок (для сравнения — на строительство автобанов было израсходовано в 6 раз больше). Впечатляет и то, что само ведомство никакими средствами не располагало, да и оказывать прямое давление на предпринимателей оно тоже не могло, ему приходилось воздействовать лишь морально… Часть4работ коллективы предприятий осуществляли бесплатно в свободное время (так строили бассейны на заводах). Иногда рабочие неодобрительно смотрели на эти начинания, высказываясь в том смысле, что «деньги, потраченные на строительства нового ватерклозета, лучше бы разделить»{168}; однако всем было ясно, что такие высказывания — пустое и никчемное критиканство.

Часто и сами предприниматели, инженеры и служащие, захваченные энтузиазмом активистов ДАФ, шли им навстречу и проявляли инициативу. Так, Карл фон Зименс еще в 1932 г. передал «Объединению служащих Зименса» (Verein der Siemens-Beamten) клубное здание, в котором разместились кружок любителей чтения и разные кружки по интересам — шахматный, филателистский; туда же (как в английский клуб) служащие могли прийти почитать свежую газету и побеседовать с коллегами. После 1933 г., следуя призыву нацистов к созданию бесклассового общества, в клуб служащих Сименса (переименованный в «Товарищество Сименса») стали приглашать и рабочих. Это, правда, не привело к массовому вступлению рабочих в клуб, но некоторые кружки (хоровой и оркестр) значительно расширились{169}.

Большое значение Лей придавал организации соревнования на предприятиях, о необходимости которого он говорил в 1938 г.: «Немцы бедны материальными ресурсами, мы никогда не были богаты, у нас никогда не было достаточно даже земли, но быть бедными — это не порок, зато мы молоды и полны энергии. В борьбе за существование Германии нам нечего бросить на чашу весов, кроме прилежания, силы и способности немцев. Поэтому в Германии не должно быть ни одного необученного рабочего. Если мы говорим об обязанностях людей, то для их наиболее полного исполнения им нужны и права. Первое и самое важное правило — это открытие пути для самых способных. До войны у нас в стране очень трудно было пробиться наверх, а сейчас ситуация радикально изменилась. Возможности для развития человека не должны зависеть от денег и происхождения. Бедный человек должен иметь такие же шансы, как и богатый….От хорошо налаженного труда нельзя устать морально; человек, который овладевает своим ремеслом, не устает от него. Устает лишь тот, кто не может справиться со своей работой, у кого нет веры. Эта буржуазная “усталость” должна исчезнуть из нашего народа»{170}. Важнейшим средством достижения сформулированных целей Лей считал соревнование.

Роль адвоката рабочих мешала ДАФ в организации соревнования; для Лея это было сложное и малоприятное занятие, хотя организованные на производстве соревнования способствовали не только увеличению объема производства (как того требовало государство), но и подъему отдельных рабочих по социальной лестнице и причиной повышения социального престижа рабочих профессий. Основными формами соревнования были соревнование по профессиям (преимущественно для рабочей молодежи) и (с 1936 г.) — соревнование отдельных предприятий. Достижения отдельных предприятий рассматривались экспертами по различным параметрам — от производственных до социальных вопросов.

В августе 1936 г. указом Гитлера было введено награждение победителя, которому присваивалось звание «национал-социалистическое образцовое предприятие» и переходящее знамя{171}. В указе говорилось, что предприятия, претендовавшие на звание «образцовых», должны не только соблюдать разработанные ДАФ принципы, такие как «красота труда», но и удовлетворять требованиям к уровню профессиональной подготовки, к «степени общности» между фюрером предприятия и его подчиненными.{172}

В 1937 г. в соревнованиях по профессиям (под лозунгом «Дорогу самым способным и дельным») приняло участие 1,8 млн. человек{173}. Ориентация на соревновательный индивидуализм способствовала социальной атомизации и сокращению социальной солидарности, что противоречило интересам нацистской народной общности, однако нацистское стремление к эффективности и высокой трудовой этике соответствовали потребностям государства, а также пропагандируемым социал-дарвинистским идеям. Правда, «соцсоревнования» неожиданно натолкнулись на соперничество отдельных нацистских ведомств, чьи руководители сочли, что слишком много сфер Лей забирает под свой контроль. В феврале 1937 г. под предлогом бесполезного расходования сырья и «неверного использования капиталов» министр экономики Шахт запретил государственным предприятиям, службам и всем бюджетным организациям и военным заводам участвовать в «соцсоревновании»{174}. В итоге Лею пришлось ограничиться премированием 30 предприятий (преимущественно пищевой промышленности), а крупные военные предприятия в соревновании участия не приняли.

ДАФ имела возможность материально поддерживать рабочих в случае болезни, потере рабочего места и травмы на производстве. Реализация лозунга «твое здоровье не является только твоим личным делом» рассматривалось режимом как предпосылка оптимальной отдачи рабочих на производстве и роста производительности труда. Новые медицинские программы по профилактике заболеваний на предприятиях и в школах, по охране материнства и детства носили прогрессивный характер.

Важнейшими сферами социальной политики Лей считал жилищное строительство и социальное страхование: хорошая просторная квартира играла решающую роль в вопросах создания и защиты большой здоровой семьи, а достаточное социальное обеспечение по болезни и старости должно было дать немецкому народу уверенность в завтрашнем дне{175}. Надо отметить, что вскоре после прихода к власти нацистам удалось преодолеть застой в движении жилищных кооперативов{176}. При Шахте кредитование этих проектов занимало прочное положение в системе расходов Рейхсбанка. Имели место также государственные социальные жилищные программы: один из самых активных сторонников Лея гауляйтер И. Бюркель провозгласил во вновь присоединенном к Германии Сааре осуществление большого проекта социального жилищного строительства, при этом было устроено демонстративное сожжение бараков бедноты как последнего символа классового разделения и классовой ненависти. В 1936 г. Бюркель демонстративно противопоставил лозунгу Геббельса «пушки вместо масла» свой лозунг: «пушки — это хорошо, но более ценным для нас являются новые квартиры для рабочих». Для Геббельса эти требования Бюркеля были слишком «социалистическими»; его радикализм раздражал и Гитлера, но он хранил лояльность по отношению к одному из самых активных и энергичных своих гауляйтеров{177}. Правда, перед лицом мобилизации Бюркель отказался от своих социальных требований, и во время войны содержание его политики мало отличалось от политики коллег-гауляйтеров.

Программы «Института труда» в рамках ДАФ (Arbeitswissenschaftliche Institut der DAF), посвященные концепции новой политики в сфере зарплаты, профессионального образования и здравоохранения, носили весьма прогрессивный характер. К примеру, программа предусматривала введение государственной пенсии вместо практикуемых отчислений в счет будущей пенсии{178}. Кроме введения государственного пенсионного обеспечения, планировалась ликвидация разделения социального обеспечения на рабочее, для служащих и для крестьян; в новую систему планировалось включить всех, на чем во времена республики всегда настаивали лидеры рабочего движения{179}. В социальном жилищном строительстве ДАФ добивался достижения соответствующих современным требованиям и представлениям размеров жилья{180}. Для преодоления проблем с жильем ДАФ и правительство широко использовали налоговые льготы, субсидии и дарственные; они вкладывали деньги в жилищное строительство, но в этой сфере нацисты отставали от Веймарской республики, в годы которой только в Берлине было построено 230 тыс. квартир, а в годы нацизма — только 102 тыс., из которых большая часть была заложена еще до кризиса, а потом законсервирована{181}. А до того момента, когда жилищные проблемы большинства немцев должны были решиться путем строительства, нацисты пытались решить их за счет евреев. Так, жалкие жилищные условия большинства венцев были следствием урбанизационного бума конца XIX века: жажда легкой наживы привела к строительству большого количества дешевого и плохого жилья и возникновению трущоб. Преследования евреев, эмиграция, высылки и аресты «высвобождали» вожделенное жилье; таким образом смягчалась социальная напряженность. До декабря 1938 г. в 44 тыс. квартир евреев сменились владельцы. Несмотря на то, что значительная часть населения Вены принимала участие в «аризации» жилья, в отнятии у евреев мебели и предметов домашнего обихода, — жилищную проблему решить не удалось: потребность составляла 150 тыс. квартир. В июле 1939 г. гауляйтер Вены Бюркель для того, чтобы освободить квартиры для арийцев, предлагал выселить из Вены всех евреев и поселить их в бараках. Но до бараков дело не дошло, так как цена их строительства показалась слишком высокой: стоимость жилья на одного человека составила 599 рейхсмарок (при норме в 15 кв. м. на еврейскую семью из 4 человек). Более приемлемым оказалось выселение евреев в Польшу: 3 декабря 1940 г. гауляйтер Ширах получил указание выслать 40 тыс. венских евреев в генерал-губернаторство{182}.


Собственно идеологическая работа в ДАФ с 1937 г. была сосредоточена в ведомствах «Праздники» и «Народное образование» (Volksbildungswerk). Ведомство «Праздники», вследствие борьбы компетенций (с 1934 г.) в области культурной политики между Леем и Розенбергом (а затем и Геббельсом), было окончательно оформлено лишь в 1937 г. Оно забрало в сферу своей деятельности народный театр и самодеятельность, народные развлекательные программы, ранее относившиеся к розенберговскому КДК. С помощью сети отделений ведомство «Праздники» организовывало массовые посещения трудящимися театральных спектаклей и концертов с классическим репертуаром. При этом часть расходов брали на себя предприятия. Это ведомство организовывало на предприятиях художественные выставки, товарищеские вечера, совместные празднования или юбилеи, вечера хорового пения, танцевальные вечера и кружки по интересам, начиная от филателистов и кончая любителями шахмат. С 1937 г. (по поручению «имперского крестьянского вождя» Даре) ведомство «Праздники» получило полномочия для организации и проведения праздников на селе; при этом подчеркивалась необходимость целенаправленной работы по сохранению традиционных крестьянских обычаев и традиций, по поощрению народного творчества и ремесла (помимо прочего, это должно было остановить отток крестьян в город). Разумеется, немецкая публика положительно реагировала на деятельность ДАФ: 60 млн. участников в 224 тыс. мероприятий в 1939 г. — это впечатляющие цифры{183}.

Близкое по целям к ведомству «Праздники», ведомство «Народное образование» тоже долго и трудно боролось за свою сферу компетенций. Сначала ведомство отвечало за продолжение образования, за политическую и профессиональную учебу сотрудников ДАФ, а с середины 1936 г. ему было поручено создание новых (и поддержка старых) образовательных и просветительских учреждений для народа и создание различных курсов на предприятиях и в деревне. С апреля 1939 г. ведомству были переданы и подростковые просветительские организации, ранее находившиеся в ведении отдельных коммун. Профессиональное совершенствование ограничивалось обычными курсами переподготовки: существовало множество курсов по изучению иностранных языков, математические курсы, курсы по технике и практике коммуникаций, курсы психологии. В принципе, ведомство выполняло функции современных народных университетов, существующих в европейских странах. Экскурсии, познавательные путешествия и туры в рамках ведомства «Народное образование» имели больше претензий на познавательность, обучение и научность, чем в ведомстве «Праздники». Для культурного и содержательного времяпровождения при ведомстве существовали курсы изобразительного искусства, скульптуры, музыки и художественной фотографии, плата за которые была невысока. Ведомство «Народное образование» руководило работой передвижных и производственных библиотек, включая библиотеки на морских лайнерах ДАФ. Комплектование, и, следовательно, надзор за подбором книг в этих библиотеках входило в задачи ведомства. По инициативе ведомства в 1937 г. были учреждены деревенские библиотеки для деревень с населением свыше 2 тыс. жителей{184}.

Колоссальные масштабы охвата рабочего населения (в 1939 г. 75% трудящихся были так или иначе вовлечены в работу ДАФ) предоставляли идеальные условия для пропагандистской и идеологической работы; идеологи ДАФ этого и не скрывали; так, экономист Эрнст Шустер, на всемирном конгрессе по проблеме свободного времени и отдыха в 1936 г., в докладе «Мировоззрение и свободное время» сказал: «Устройство свободного времяпровождения и отдыха возможно только исходя и определенного мировоззрения и в рамках общего мировоззрения. Общее мировоззрение даст нам ответ о цели и смысле свободного времени и отдыха и убедит нас в том, что достижение искомой цели возможно только в рамках совместных усилий и организации»{185}. В такой системе взглядов отдых был только предлогом для демонстрации народной общности, поэтому определяющим фактором нацистской политики свободного времени была не отдых трудящихся, а социализация. Как бы там ни было, но ряд мероприятий ДАФ имел несомненные признаки модернизации в социальной сфере, несмотря на то, что нацисты, в подражание средневековью, хотели представить свои начинания как «сословные». Вообще, все «имперские сословия» Третьего Рейха (Reichstünde) — ремесленные, торговые, промышленные и творческие — были организациями, не отвечавшие своему названию и не имевшие никакого отношения к тем средневековым сословиям, о возрождении которых мечтали теоретики «консервативной революции» в Веймарской республике. Сословный средневековый порядок нацистские «сословия» воспроизводили лишь в части ощущения социальной безопасности и гарантированности существования. Более существенным было, однако, то, что нацистская «сословная» система была инструментом воспитания кадров, рычагом увеличения производительности труда и интенсификации производства. Такая «инструментализация» сословной политики полностью соответствовала объективной необходимости модернизации и расширения производства перед лицом планируемой Гитлером войны. Все это, однако, не убавляет значимости начинаний в социальной политике, предпринятых ДАФ в довоенные годы; многие из них носили пионерский характер и были настоящим прорывом в социальной сфере. Так, если в 1933 г. из 42 тыс. берлинских рабочих 28 тыс. из-за непродолжительности отпуска не покидали Берлин, то вскоре средний минимальный годовой отпуск промышленного рабочего был увеличен с 3 до 6 дней (для молодежи — до 7). Сначала улучшение показалось рабочим несущественным (тем более что они его и не добивались), но вскоре они оценили нововведение: богатая ДАФ сделала отпускные путешествия и экскурсии доступными для миллионов людей. Вопросами планирования и организации отдыха рабочих занялась созданная в рамках ДАФ организация, имевшая несколько странное для русского уха название «Сила через радость» — КДФ (KdFKraft durch Freude); она, например, предлагала немцам ранее для них непривычные поездки в отпуск (Гитлер требовал «достаточного» отпуска для немецких рабочих){186}. КДФ была создана по образцу итальянской «Дополаворо»[14] (Opera Nationale Dopolavoro). В относительно бедной Италии, однако, ее начинания не получили столь большого распространения, как в Германии. Учредительное собрание КДФ состоялось 27 ноября 1933 г. в присутствии министра пропаганды Геббельса — не было сомнений в том, что новая организация будет преследовать, в первую очередь, воспитательные цели.

На учредительном собрании Лей заявил, что в связи с растущим напряжением на производстве в выходные дни рабочие должны полноценно отдыхать; что только насыщенный впечатлениями и активной разнообразной деятельностью и развлечениями отпуск в состоянии дать полноценный отдых, и только он готовит человека к активному труду и самоотдаче. Безделье же порождает преступные намерения, ощущение пустоты и никчемности, а «это очень опасно для государства». Для того чтобы пробудить у рабочих чувство счастья и благодарности и ликвидировать у них комплекс неполноценности, нужно обеспечить им доступ к культурным ценностям, доступным ранее только буржуазии. Для содействия физическому и духовному здоровью нужно расширять возможности для массового спорта, организовывать для рабочих туристические поездки; туризм должен способствовать усилению любви к родине, к ее природе и ландшафтам. В конечном счете Лей ожидал от КДФ помощи в создании «новой общности, нового общества национал-социалистического государства». De jure положение КДФ как подразделения ДАФ было определено Гитлером 24 октября 1934 г. Благодаря членским взносам и дотациям ежегодные расходы КДФ в 1933–1942 гг. составляли в среднем 26,7 млн. марок{187}.

Как и партийная организация, КДФ имела несколько уровней: имперский, гау (областной), окружной и местный. «Фирменным знаком» КДФ и ее символом было руководимое с 1938 г. доктором Бодо Ляферентцем ведомство туризма, путешествий и отпуска (Reisen, Wandern und Urlaub). В 1970 г. каждый третий рабочий ФРГ провел отпуск за границей — это впечатляющая статистика, но процесс демократизации туризма начался еще при нацистах. Под лозунгом «немецкий рабочий путешествует» была инициирована туристическая кампания для простых немцев — это носило беспрецедентный характер. Организацией такого туризма занималось ведомство Ляферентца. Пресс-секретарь ДАФ сказал о работе этого ведомства: «лучшим доказательством народного характера новой власти и лучшей пропагандой за нее является то, что тысячи людей с мозолистыми руками стали счастливыми отпускниками»{188}. В самом деле, КДФ и ее программа для отпускников была одним из самых популярных начинаний нацистского режима. Более того, вследствие популярности этой программы КДФ стала одним из самых ярких символов нацистского режима и предметом зависти иностранцев{189}. Большой интерес у иностранных гостей вызывала работа ведомства спорта во главе с имперским спортивным руководителем Гансом фон Чаммером и Остеном, а также упоминавшееся выше ведомство «Красота труда» во главе с архитектором Альбертом Шпеером. Ведомство Чаммера занималось не только производственной гимнастикой и спортивным досугом, но и организацией больших спортивных соревнований и спортом для отпускников; с 1936 г. оно проводило закрытые спортивные циклы для СС, отвечало за состояние спортивной работы в лагерях трудовой повинности и на строящихся автобанах. В распоряжении ведомства Чаммера были собственные спортивные базы и дома отдыха (включая и лыжные базы) в Гарце, Баварии, Тироле, а также базы и инвентарь для занятий парусным спортом и греблей. Считавшийся буржуазным парусный спорт стал доступен многим: недельный курс стоил 50–60 марок, включая услуги инструктора. На Химзее был открыт парусный клуб для девушек. Однонедельные курсы горных лыж на горных курортах, включая инструктора, проживание, питание, инвентарь и дорогу, стоили 23 марки{190}. Чтобы представить масштаб цен: средняя зарплата в Германии составляла около 170 рейхсмарок.

Ведомство Ляферентца охватывало почти все возможные современные направления туризма. Организовывались однонедельные туристические поездки по стране, в уик-энд проводились вылазки на природу на велосипедах, пешком или в комбинации с автобусной экскурсией. Часто практиковались туристические поездки всем коллективом предприятия или семейные путешествия по вполне доступным ценам. Существовали двухнедельные просветительские поездки — по Рейну, в «присоединенную» Австрию или в Шварцвальд. На доступном уровне цены удерживались за счет многочисленных специальных скидок. Например, билет в поезде в третьем классе стоил для отпускника на 50–75% меньше; столь же серьезные скидки были на гостиницу и питание (иногда за счет качества; этого трудно было избежать, и счастливые отпускники относились к этому с пониманием: если до прихода к власти нацистов иностранный туризм считался привилегией верхушки общества, то для рабочих все это было внове). ДАФ распространила свою активность на считавшиеся «буржуазными» горные лыжи, теннис, верховую езду, театр и танцевальные клубы, спорт, вечеринки рабочих коллективов. Неделю отпуска можно было провести и в баварских Альпах за $ 11, включая прокат лыж и инструктаж. 14-дневный летний отпуск на Тегернзее стоил 54 рейхсмарки. В 1936 г. на острове Рюген был построен морской курорт — первый из запланированных пяти климатических курортов, принимавших в год 350 тыс. гостей. Недельный курс на таком курорте стоил всего 20 рейхсмарок{191}.

Для организации морского туризма сначала использовали старые суда, плохо приспособленные для массовых морских вылазок: с душными спальными залами, с примитивным санитарным обеспечением, иногда без водопровода. Затем 1 мая 1936 г. в Киле было заложено два корабля-близнеца «Вильгельм Густлов»[15] и «Роберт Лей», по 25 тыс. тонн водоизмещения каждый, рассчитанных приблизительно на одинаковое число пассажиров. Примечательно, что каюты на судах не делились по классам. Судна были спущены на воду в мае 1937 г. На «Роберте Лее» на 1600 пассажиров приходилось всего 40 ванных комнат и 100 душей таким образом конструкторы выгадывали место{192}. Недельный круиз (рабочий отпуск и составлял неделю) на Мадейру стоил $25 (чуть больше 150 рейхсмарок), включая дорогу и 5–6 разовое питание. До КДФ поездка на Мадейру стоила около 400 рейхсмарок и была доступна только состоятельным людям; впрочем, в обычных туристских фирмах такие путешествия стоили по-прежнему дорого. Морские путешествия КДФ мгновенно завоевали популярность — на Гельголанд ходил пассажирский лайнер «Адмирал», в Геную — «Сьерра Кордова», в норвежские фьорды — «Осеана», на остров Тенерифе (Канары) — «Роберт Лей». Большую часть судов КДФ арендовала. Пятидневное морское путешествие в Норвегию обходилось в 55 рейхсмарок (включая железную дорогу и полный пансион в пути), правда, из-за нехватки валюты, без захода в норвежские портовые города{193}. Наиболее удачно организованными были дневная поездка на остров Гельголанд, плавания на пароходе по Балтике или по Средиземному морю, на Мадейру, Азоры или Канары, а также просветительские экскурсии в Венецию, Неаполь и Афины. Планировались даже поездки в Японию, но им помешало начало Второй мировой войны.

Кроме упомянутых специальных ведомств, в КДФ (в 1939 г. — 7,5 тыс. штатных сотрудников и 130 тыс. внештатных совместителей) был даже свой «народный театр» и собственный симфонический оркестр (90 человек), непрерывно гастролировавший по стране{194}. В крупных городах «ведомство праздников» располагало собственными сценами и разъездными театральными труппами; многочисленные передвижные киноустановки добирались до самых глухих углов Германии. Для рабочих билеты на концерты и в театр дотировались КДФ (в берлинскую оперу билет для рабочего стоил 1 рейхсмарку); средства на дотацию поступали от ДАФ, самой богатой общественной организации Третьего Рейха. В 1934–1942 гг. КДФ было израсходовано 240 млн. рейхсмарок{195}.

Участие в программах КДФ было добровольным, что объяснялось ее огромной популярностью. До 1939 г. в туристических программах КДФ приняло участие свыше 7 миллионов немцев; еще 35 млн. — в организованных КДФ пикниках; только в 1938 г. КДФ устроила 140 тыс. представлений-капустников (Bunte Abende) для 50 млн. зрителей. КДФ даже организовывала поездки рабочих на Байрейтский фестиваль музыки Вагнера. Недельное пребывание по путевке КДФ (три концерта, ночлег, питание) стоили 65 рейхсмарок{196}, что было вполне по карману простому человеку. Просветительская однодневная экскурсия в «немецкий Париж» — Лейпциг — стоила 4,5 рейхстмарки, включая поезд, обед, план города и расписание работы выставок{197}. В 1934 г. в рамках организации ДАФ «Сила через радость» в туристические туры отправилось 2 миллиона человек, в 1935 г. — 3 млн., в 1936 г. — 6 млн., а в 1937 г. — 9 млн. человек. До начала 1938 г. было зарегистрировано 384 морских путешествий (490 тыс. участников) и 60 тыс. других путешествий (19 млн. участников). Еще до начала войны, в 1939 г., 7 287 715 немцев участвовало в 76 106 поездках и путешествиях, 20 895 402 немцев приняло участие в 1 017 243 спортивных соревнованиях{198}. Политическая активность КДФ (и в целом ДАФ) в сфере досуга была действенной и эффективной: в 1934 г. в отпускных путешествиях участвовало 2,3 млн. немцев, в 1938 г. — 10,3 млн., а непосредственно перед войной мероприятиями КДФ был охвачен каждый второй немец — насчитывалось 54,6 млн. участников различных мероприятий КДФ{199}. Не в последнюю очередь благодаря ДАФ Гитлер смог заручиться поддержкой самого квалифицированного, трудолюбивого и дисциплинированного в западном мире рабочего класса{200}.

Логическим завершением эволюции роли ДАФ в социальной сфере стало то, что в конце 1938 г. Лей представил на рассмотрение фюреру ряд законов о полномочиях своей организации (в случае их принятия, по словам Гиммлера, они поставили бы ДАФ выше государства и партии). Гигантомания Лея была следствием стремления к всевластию, которое, в свою очередь, являлось выражением апокалипсического духа национал социализма в целом, и его огромной динамики. Эта динамика привела к множеству инициатив в самых разных сферах жизни и производства, контроль над этими инициативами утеряли не только предприниматели, но и правительство. Зато во время войны место представительства рабочих интересов в ДАФ занял строжайший контроль и радикальный тейлоризм{201}. Теперь ДАФ стала требовать 72-часовой рабочей недели, а туристические корабли КДФ превратились в плавучие лазареты для солдат.

Итак, в основе нацизма лежала реальная социальная динамика; сохранение и поддержание этой динамики для Гитлера было принципиально важно, и он был готов на многие жертвы ради достижения качественно более высокого социального уровня развития немецкого общества в мирное время и не слишком значительное падение социальной сферы во время войны. Некоторые историки считают, что и «блицкриги» Гитлер планировал оттого, что хотел избавить германский народ от тягот длительных войн{202}. Гитлер помнил, что главной причиной поражения Германии в Первую мировую войну был крах социальной сферы и морально-политическая деградация тыла; подобное развитие событий ему, бесспорно, на какое-то время удалось предотвратить — серьезные тяготы войны немцы ощутили не раньше 1944 г.

Как справедливо указывал английский историк Алан Милуорд (Alan S. Milward), социальная политика во время войны делилась на фазу блицкрига и фазу тотальной войны; переход к последней означал некоторые принципиальные перемены в социально-политической и социально-экономической сферах{203}. Иными словами, 1 сентября 1939 г. для немцев не стало датой, знаменующей в социальной сфере перемены в худшую сторону. Причина в том, что после начала войны (1939 г.) нацистское государство старалось не подвергать население излишним перегрузкам, и на первом этапе войны ее влияние на немецкое население как в общественной, так и в частной жизни было незаметным; такой «щадящей» установки Гитлер не отменил даже тогда, когда возникла действительная потребность и необходимость жестких мер. Вслед за Раймоном Ароном следует констатировать, что в демократической Англии мобилизация людей и ресурсов оказалась более радикальной, чем в Третьем Рейхе{204}. Нацистское руководство не хотело проводить радикальных мер на рынке труда: никаких решительных мер не принималось даже для необходимой в конце войны перегруппировки трудовых ресурсов. Предпринятые в конце концов меры (отбор с невоенных предприятий квалифицированных рабочих, закрытие ремесленных предприятий и др.) были недостаточны и не отвечали растущим потребностям военной экономики. Информаторы СД передавали, что после вышеперечисленных мер в мелкобуржуазной среде создалось впечатление, (абсолютно нежелательное для режима), что это только предлог для того, чтобы покончить с частным предпринимательством и ввести систему социализированных предприятий наподобие той, что была в СССР{205}. Ответственные за это дело ведомства обязаны были избавить попадавших в трудную ситуацию людей от неприятностей{206}. Иллюстрацией может служить и налоговая политика: уступки в сфере зарплаты и повышение реальных доходов при тенденции к дефициту товаров заставили руководство в конце 1939 г. подумать о «нейтрализации» чрезмерной покупательной способности немцев, но военные успехи 1940 г. поставили крест на всех экономических мерах и планах по снижению покупательной способности населения{207}, больше всего боялись, что какая-либо слишком сильная мера «вызовет в народе волнение»{208}. После начала войны нацистское руководство занялось переделкой и реформированием на военный лад социальной сферы: об этом свидетельствовали указ от 3 сентября 1939 г. о военном положении Германии. Однако по мере развития военных событий все пункты этого указа были ревизованы в сторону смягчения или ликвидации{209}.

Германия зависела от продовольственного импорта, поэтому рационирование жиров и продовольственных товаров началось еще до войны; в августе 1939 г., введены были карточки и на одежду. Запасов простой пищи (хлеба, картофеля, бобов) было вполне достаточно, а недельные нормы по карточкам составляли: мяса — 1 фунт (0,453 кг), масла — четверть фунта, маргарина — 100 г., 62,5 г. сыра и 1 яйцо{210}. Карточная система была чрезвычайно обстоятельной: были введены карточки даже на корм домашним животным{211}.

Гитлер не хотел увеличивать тяготы населения{212}, и благодаря его стараниям война почти не изменила ни жизненный уровень, ни состояние снабжения, ни рынок труда, ни достигнутый уровень социальной защищенности, ни трудовое законодательство. Примечательно то, что остался без изменений и 8-часовой рабочий день, хотя за счет дополнительно оплачиваемых сверхурочных работ продолжительность рабочей недели увеличивалась, а отпуска и праздники несколько сокращались. После начала войны отменили отпуска, но в ноябре 1939 г. запрет на отпуска был снят. В начальный период войны иногда объявляли воскресенье рабочим днем{213}.4 сентября 1939 г. вместо всеобщего снижения зарплаты последовало лишь ее замораживание, а задержка всевозможных доплат и отпусков была через два месяца отменена. От специфических военных мер в социально-экономической сфере остались высокие налоги на алкоголь, сигареты, на театральные билеты и на проезд в общественном транспорте. К 1942 г. подоходный налог по сравнению с 1939 г. почти удвоился, но частные сбережения граждан росли и с 1938 г. до 1941 г. выросли в четыре раза, составив 44,6 млрд. рейхсмарок{214}. К сбережению средств (а следовательно, и финансированию военных расходов) призывал лозунг: «в войну копить — после войны строить» (Im Krieg sparen spdter bauen); немецкого обывателя он прельщал перспективой иметь после войны собственный дом.

Провал концепции блицкрига означал начало тотальной войны. Гитлер не планировал; она стала импровизацией, расстроившей систему социальных гарантий, на которую первоначально возлагали так много надежд и которая рассматривалась как надежный каркас режима. В соответствии с планами Шпеера, с осени 1943 г. немецкое производство предметов потребления должно было радикально сократиться, но этого не произошло, или из политических соображений не было осуществлено до конца{215}. Поэтому словосочетание «тотальная война» имела для большинства немцев скорее пропагандистское значение вплоть до начала 1945 г., когда союзники начали военные действия на немецкой территории. Советский Союз, напротив, вел тотальную войну с самого начала; она и стала главной причиной нашей победы.

Нацистская благотворительность и немецкое общество

В годы Веймарской республики внутри НСДАП существовали лишь зародыши системы нацистского социального вспомоществования, и активисты партии ограничивались посильной помощью членам партии либо СА, оставшихся без крова или без средств к существованию. В отличие от слабой нацистской благотворительности, в Германии в период Веймарской республики существовали сильные не нацистские благотворительные организации — протестантская «Внутренняя миссия» (Innere Mission) с 1848 г., католический «Немецкий благотворительный союз» (Deutsche Caritasverband) с 1896 г., немецкий «Красный Крест», «Рабочее благополучие» (Arbeiterwohlfahrt). «Христианская рабочая помощь» (die christliche Arbeiterhife), «Союз благополучия на паритетных началах» (Paritdtische Wohlfahrtverhand). Довольно большими были конфессиональные благотворительные организации — они располагали половиной мест для призрения престарелых, больных, беспризорных. В религиозных благотворительных организациях работали десятки тысяч сестер и сиделок; половина из них одновременно была занята и в государственном здравоохранении. После 1933 г. нацисты смогли унифицировать все названные выше организации социального вспомоществования (кроме двух религиозных), а их имущество перешло к нацистской организации вспомоществования{216}.

До прихода нацистов к власти только столичная партийная организация активно занималась благотворительностью. Эту организацию гауляйтер Берлина Геббельс приметил еще в 1931 г., распорядился оказывать ей финансовую помощь и активно использовал ее в пропаганде. После 1933 г. Геббельс постарался распространить опыт работы столичной благотворительной организации на весь Рейх, а во главе ее поставил Эриха Хильгенфельда, самого серьезного социального политика Третьего Рейха; он руководил этой организацией с 1933 г. и до самого ее конца. Уже в мае 1933 г. Гитлер признал организацию Хильгенфельдта частью партийной организации, также были признаны и ее компетентность по всем вопросам благотворительности. Речь идет о «Национал-социалистической службе народного благополучия» НСВ (NSV Nationalsozialistische Volkswohlfahrt), второй по величине после ДАФ.

Первое время (после 1933 г.) сотрудничество между НСВ и религиозными благотворительными организациями проходило нормально; Хильгенфельд подчеркивал свою в этом заинтересованность. Протестанты из «Внутренней миссии» были довольны, что после роспуска партии Центра было восстановлено равновесие между двумя разновидностями христианства: ведь собственной политической партии у протестантов не было. Новый президент немецкого Красного креста герцог Саксен-Кобургский Карл Эдуард был вполне лояльным нацистскому режиму человеком: на торжественных заседаниях своей организации он даже ввел нацистское приветствие и нацистский гимн. Впрочем, с 24 марта 1934 г. с автономией религиозных благотворительных организаций было покончено, и в этой сфере также был введен принцип фюрерства: руководство на себя взял Хильгенфельд{217}. По настоянию Гитлера ликвидировать религиозную благотворительность не стали, и только во время войны (10 марта 1940 г.) церковная благотворительность была распущена — гестапо конфисковала детские сады и приюты и передало их НСВ{218}.

Поначалу в партии весьма прохладно относились к самому термину «благополучие», ибо он ассоциировался с Веймарской республикой и профсоюзным движением, но так продолжалось недолго: придя к власти, нацисты поставили на повестку дня задачу продолжения мощной немецкой традиции социальной политики. Исходя из этой потребности, Эрих Хильгенфельд энергично взялся за решение социальных задач. Сам бывший военный, он ввел в НСВ жесткий командный стиль; его задачей было создание строго централизованной и скрупулезно выполняющей предписанные функции системы социального вспомоществования в масштабах Рейха. Как указывалось выше, сначала активность НСВ была незаметной по сравнению с деятельностью рабочих благотворительных организаций, с христианской и еврейской благотворительностью и с Красным крестом. Сначала в ее компетенции не входило даже негосударственное вспомоществование и вспомоществование общин. К тому же внутри нацистского режима шла напряженная борьба за компетенции любого рода — каждая группа (будь то СА, СС, Гитлерюгенд и др.) стремилась отхватить наибольшую власть; каждая группа хотела бы взять организацию вспомоществования для своих членов в собственные руки. Лишь после того, как в мае 1933 г. под руководством Хильгенфельда были проведены первые успешные акции по собиранию средств и вещей, Гитлер признал НСВ как «внутрипартийную организацию на общее благо», как организацию, отвечающую за вспомоществование в масштабах всей страны{219}. Впоследствии Хильгенфельд воспользовался формальными полномочиями для преодоления конкуренции соперников — в этом значительную помощь ему оказали Геббельс и министр внутренних дел Фрик. Хильгенфельд так формулировал задачу НСВ: «Главной задачей НСВ должно стать вспомоществование всем здоровым силам нации и служба на благо здоровья нации»{220}. Что касается соперничающих групп, то с ними Хильгенфельд заключил соглашения о разграничении сфер влияния. Хильгенфельду удалось договориться с руководством нацистской женской организации, но зато с ДАФ отношения никак не ладились — у Хильгенфельда и Лея была взаимная антипатия{221}. В январе 1936 г. в процессе переговоров с руководством «Немецкого собрания общин» (Gemeindetag) и главой партийного комитета коммунальной политики рейхслейтером Карлом Филером Хильгенфельду под своей эгидой удалось провести слияние всего частного и государственного вспомоществования. Неустанно твердя, что не он стремится к вмешательству в деятельность государственных и общинных инстанций, он собирался именно унифицировать всякую благотворительность. Следует отметить, что Хильгенфельд был очень честолюбивым человеком, и его стремление к власти вывело НСВ далеко за пределы собственно социальной помощи. К примеру, Хильгенфельд забрал в свое ведение руководство и обеспечение «онемечивания или аризации» детей оккупированных нацистами народов. Хильгенфельд все делал основательно: говорят, что после посещения одного из приютов для сирот из Восточной Европы он писал Гиммлеру, что либо этих детей надо как следует кормить, чтобы они стали хорошими работниками, либо убить, чтобы они не мучились{222}. Хильгенфельд даже планировал отобрать у Гиммлера интернаты «Лебенсборн», в которых воспитывали детей фронтовиков. Геринг (в рамках четырехлетнего плана) поручил ему «пост» имперского уполномоченного по использованию кухонных и пищевых отходов, что послужило поводом к насмешкам{223}. С другой стороны, это свидетельствовало о тщательном и скрупулезном подходе к делу, о стремлении рационально учесть все ресурсы. Сфера компетенций НСВ была огромной и простиралась не только на собственно вспомоществование, но и на соседние сферы — помощь молодежи, опека материнства и детства (программа «Мать и дитя»), летние и рекреационные лагеря для школьников, женские консультации, детские сады. Хильгенфельду подчинялись центры по подготовке персонала для социальной работы, юридические консультации для молодежи; его организация регулировала процесс усыновления детей, курировала сестринское дело и так далее. В 1938 г. в сестринском деле было задействовано 6 тысяч сиделок, а во время войны вышел указ об обязательном отбытии девушками-студентками трехмесячной повинности в качестве сестер{224}. К 1939 г. НСВ стала самой массовой после ДАФ организацией Третьего Рейха, ее численность составляла 12,5 млн. членов (15% населения Германии); организация располагала огромными финансовыми средствами{225}. Следует отдать должное активности Хильгенфельда и его подчиненных: облик благотворительности нацисты сильно изменили. Если в Веймарскую республику благотворительность (по мнению большинства немцев) деградировала до насквозь бюрократизированной и бездушной системы, то нацисты заменили бюрократизацию активностью, даже подвижничеством работников этой хлопотной сферы.

В разгар войны НСВ охватывала более 17 млн. человек — это была самая большая в истории Германии благотворительная организация; по всей стране у нее были комфортабельные дома отдыха{226}. Активистки НСВ могли придраться даже к тем, кто в транспорте занимал места, резервированные для матерей с детьми и престарелых; таких нарушителей могли не только обругать, но и натравить на них штурмовиков, которые не отличались вежливыми манерами. В сознании широких масс населения НСВ часто олицетворяла совесть нации; она творила добро в чрезвычайно эффективной и эффектной форме и в невиданных ранее масштабах. Если и можно говорить о реализации декларированного нацистами лозунга о создании «национальной общности», то в наибольших масштабах это происходило в рамках НСВ. Можно считать, что НСВ стала не последней причиной удивительной лояльности немцев по отношению к нацистскому режиму все годы его существования (даже самые тяжелые военные). Получатели помощи были благодарны общественной системе, которая благоприятствовала расширению социальной помощи.

Хильгенфельдтом и его подчиненными (по инициативе Геббельса и под его патронажем) была организована программа «Зимняя помощь» (Winterhilfswerk, WHW), созданная для того, чтобы разгрузить государственную систему помощи безработным, а также для укрепления чувства национальной общности. По своим масштабам «Зимняя помощь» (ВХВ) превзошла все подобные прошлые кампании; даже критики режима признавали ее действенность и эффективность. Лозунгом ВХВ были слова «никто не должен голодать и мерзнуть.{227}. По всей стране ВХВ проводила хорошо организованные акции по сбору теплых вещей, пожертвований, отчислений от зарплаты, добровольного благотворительного участия в общественных работах. Пропаганда всемерно поддерживала эти мероприятия, благодаря чему многие деятели искусств принимали участие в благотворительных концертах и вечерах отдыха. О первой сезонной кампании «Зимней помощи» было объявлено 13 сентября 1933 г., и в зимние месяцы эти кампании проводились каждый год вплоть до 1945 г. Денег иногда собирали так много, что их хватало даже для выделения средств религиозным благотворительным организациям «Внутренняя миссия» и «Каритас», которые, по идее, были конкурентами нацистской благотворительности. Как указывалось выше, по непонятной причине Гитлер ив 1941 г. отказался ликвидировать религиозную благотворительность и присоединить ее к партийным структурам. Впрочем, и без них Хильгенфельд сконцентрировал в своих руках значительные средства, которых так не хватало его организации раньше, тем более что к Хильгенфельду перешли средства всех организаций рабочего вспомоществования.

1 апреля 1933 г. ВХВ завершило первую кампанию, во время которой было собрано 320 млн. рейхсмарок; это был огромный успех. 9 октября 1934 г. Гитлер открыл очередной сезон ВХВ. Выручка от сборов постоянно росла; так, в зиму 1937–1938 гг. была собрана сумма в 358,5 млн. рейхсмарок{228}. Через организацию Хильгенфельда проходили миллиардные средства, и она стала важным народнохозяйственным субъектом. 5 октября 1937 г. на собрании по случаю начала очередной кампании ВХВ Гитлер, оправдывая необходимость благотворительности, сказал: «Когда мне возражают и говорят, а не проще ли было найти нужные деньги, введя новый налог? Нет, это нам не подходит, хотя такой путь проще и многих освободил бы от хлопот. Дело в том, что ВХВ является важнейшим средством воспитания национальной общности»{229}. Открывая кампанию 1935 г., Гитлер распространялся о необходимости введения в практику «обеда из одного блюда» (Eintopfgericht) и высказался в том смысле, что не надо возражать против этого блюда, предлагая взамен деньги, ибо только отведав незатейливого кушанья, можно понять простых немцев, которые едят его не раз в неделю, а каждый день в течение всей зимы{230}. У некоего мемуариста из жалования вычли сумму на «добровольное» пожертвование ВХВ, и о согласии его никто не спрашивал. Речь шла, практически, о новом налоге, уклониться от уплаты которого нельзя; добровольность заключалась в том, что человек имел право пожертвовать больше установленной суммы{231}.

Учителя распространяли среди учеников значки ВХВ, которые они должны были продавать соседям, а фамилии тех детей, которые не смогли выполнить определенную норму продаж, вносили в «черные списки» и вывешивали в школах… Кондукторы при оплате проезда часто «конфисковывали» сдачу на благотворительные цели. Постепенно добровольное жертвование в благотворительных целях становилось обязательным. Те, кто открыто отказывался от пожертвований, могли быть принуждаемы разными способами: от угроз до вызова на общее собрание для отчета и объяснения своего поступка. Перед домом «провинившегося» могла собраться толпа, выкрикивающая оскорбления в адрес неплательщика{232}.

«Благотворительная» лихорадка нацистов часто раздражала немцев; им не нравилось то, что огромные государственные средства тратятся на вооружение, а нацистская партийная организация на этом обогащается. Бедных эта помощь также не удовлетворяла: существовала даже шуточная расшифровка аббревиатуры ВХВ — «Wir hungern weiter» (продолжаем голодать дальше). Рождественские подарки, по свидетельству очевидцев, часто оказывались неуместными: в 1938 г. 11-летняя девочка получила грецкий орех, 6 лесных орехов, 6 крошечных кексов и пакет с грязными мужскими перчатками огромного размера{233}. Часто реакцией на активность функционеров ВХВ было демонстративное предпочтение немцами религиозной благотворительности, но позитивные впечатления от активности режима все-таки перевешивали.

В процессе деятельности ВХВ транспортировались огромные массы товаров — одежды, угля, дров, картофеля, крупы. В 1938 г. ВХВ скупила 33% немецкого морского улова рыбы и обеспечила ее транспортировку во внутренние районы страны. На Рождество ВХВ обеспечивала каждого ребенка, родители которого не в состоянии были это сделать, рождественским подарком. Любопытно, что функционеры ВХВ предпочитали вещи, а не денежные пожертвования, так как визуальный эффект от огромной массы собранных вещей был гораздо сильнее. Для лучшей наглядности в пропагандистской брошюре (1938 г.) было указано, что из розданного ВХВ угольного брикета вокруг Германии можно было построить стену высотой в 9 метров{234}. Это должно было создать истинное представление о масштабах активности ВХВ, а также о степени солидарности немцев. В 1938 г. каждый жертвователь в ведомости благотворительности рядом с суммой собственного вклада мог написать предполагаемую сумму общего сбора по всей гау. Если эта сумма совпадала с фактической, то счастливчик получал приз — фотоаппарат, пылесос или портрет фюрера. Призы предоставляли немецкие фирмы в интересах рекламы или под давлением активистов НСВ{235}.

Нацистская благотворительность исключала помощь «расово чуждым элементам» (Fremdrassischen), лицам, находящимся в местах заключения, а также старым и беспомощным, предоставляя возможность оказывать такую помощь религиозной благотворительности. В этом смысле нацистская благотворительность резко отличалась от христианской благотворительности, для которой все люди от рождения были равны и в одинаковой степени нуждались в поддержке и помощи. По христианским правилам благотворительности, чем тяжелее была степень инвалидности, чем тяжелее был больной, тем в большей помощи он нуждался. Нищих полиция время от времени арестовывала и препровождала в концлагеря, ибо нацисты рассчитывали направить щедрость и сочувствие немцев на здоровые семьи соотечественников, испытывающие затруднения, а не на милостыни профессиональным нищим.

Несмотря на то, что «Зимнюю помощь» организовывала НСВ, в эту кампанию Хильгенфельдт подчинялся именно министру пропаганды Геббельсу, поскольку целью этой акции было продемонстрировать всему миру «социализм действия» (Sozialismus der Tat). Даже коммунисты, отказавшись от прежних убеждений, могли стать объектом благотворительности.

В войну помощь из средств НСВ предназначалась прежде всего эвакуированным, пострадавшим от бомбежек и детям (отправка их в летние мобилизационные или рекреационные лагеря из городов стала опасной вследствие непрерывных бомбежек). Часто НСВ оказывалась последней надеждой для людей, потерявших близких и имущество.


В заключение нужно констатировать, что утрата свободы с лихвой компенсировалась в Третьем Рейхе социальным равенством и благополучием (или перспективой таковых), к тому же для большинства немцев ликвидация социальной нужды значила несравненно больше, чем свобода. Можно сказать, что немецкий народ был опьянен идеалом национальной общности, социализмом, теоретики которого сами верили и старались убедить немцев, что на место векового немецкого разъединения и демократическо-партийного эгоизма встает верность и дисциплина единой нации, благополучие которой является основным предметом забот фюрера.

Влияние войны на уровень цен и доходов, на уровень снабжения, на рынок труда и условия труда по сравнению с Первой мировой войной было незначительным. Социальный мир был нерушим, и лишь наступление союзников разрушило внутренний порядок в Третьем Рейхе. В этой связи известная исследовательница социальной истории нацистской Германии Мария-Луиза Рекер указывала, что нацистская социальная политика до самого конца только укрепляла волю немцев к сопротивлению и консолидации во время войны{236}.

Обращает на себя внимание то, что социальная политика Третьего Рейха подтверждает характерную для нацизма несовместимость принципа идеологии и реальности: идеология национальной общности исключала наличие частных, гетерогенных интересов; она отрицала даже принципиальную возможность групповых интересов. Именно по этой причине социальная политика нацистов до последних дней не утратила характера «политики подкупа»{237}. С другой стороны, социальная политика была действенным инструментом социальной стабилизации, и масштабы этой стабилизации вполне можно определить как прецедент welfare state, который в прочих западных странах в подобных масштабах проявился лишь после войны. Еще более отчетливо, чем в экономической и социальной сферах, нацеленность нацистского государства на достижение общего национального блага проявилась в его геополитике.


ГЛАВА III. МЕСТО И РОЛЬ ФАКТОРА ГЕОПОЛИТИКИ В ГИТЛЕРОВСКОМ СОЦИАЛИЗМЕ

Европа Цезарей! С тех пор как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних —

Впервые за сто лет и на глазах моих

Меняется твоя таинственна карта.

(О.Э. Мандельштам)

«Не говори мне, отчего нация умирает, скажи лучше, благодаря чему она живет».

(Финли Питер Данн)

«Имперское сознание питалось не столько интересами государства — еще менее народа, — сколько похотью власти, пафосом неравенства, радостью унижения, насилия над слабым».

(Г.Л. Федотов{238})

«Гитлер высказывал убеждение, что Третий Рейх будет господствовать в Европе. От этого уже один небольшой шаг до мирового господства, ибо тот, кто царит в Европе, — тот будет и владыкой мира».

(И. Геббельс{239})

«Самая плохая политика — это стремление к большему, чем возможно и нужно».

(О. Бисмарк)

«Какого бы предела ни достиг наш успех, он всегда будет лишь исходной точкой для новой борьбы».

(А. Гитлер)

Основания и мотивы гитлеровской геополитики

Гитлеровская геополитика базировалась в первую очередь на стремлении к преодолению чувства национальной ущербности и позора, царивших в обществе после Первой мировой войны. В 1934 г. на партийном собрании Гитлер сказал, что «мы не должны чувствовать себя неполноценной расой, никчемной и бесполезной швалью, которую может попирать ногами любой, кому это вздумается. Напротив — мы должны ощущать себя великой нацией, которой просто однажды не повезло и она попала под водительство безумцев, но ныне этот великий народ вновь свободен от прежнего неожиданного наваждения»{240}. Обращение победителей с Германией казалось немцам особенно унизительным и подлым по той причине, что таким образом раньше обращались только со слаборазвитыми колониями Африки или Азии. Версальскую систему немцы рассматривали как серию беспрецедентных актов унижения, вызванных желанием навредить Германии. Французский правый публицист Дрие ла Рошель удачно сравнивал Германию после Версальского мира с Францией при Наполеоне III — эта Франция, спустя 35 лет, мечтала об отмене договоров 1815 г. и хотела нового Наполеона, чтобы найти в нем утешение за потерю прежнего{241}. Также и поколение Гитлера сформировалось в вильгельмовской Германии, в которой сам собой разумеющимся был имперский статус страны; по этой причине требования ревизии Версальского договора обладало мощной объединяющей силой и находило полную поддержку в рейхсвере, промышленности, партиях и общественности. Для Гитлера, однако, ревизия безусловно несправедливых Версальских установлений была только началом: его видение будущей немецкой геополитики было отличным от старой немецкой политической элиты. Это видение во многом определялось романтическим стремлением к безграничной экспансии, ценность которой в самой экспансии и заключалось, потому что только она и могла в полной мере обеспечить поступательное развитие страны. Геополитическую направленность Гитлера лучше всего описал в 1925 г. один из идеологов немецкой «консервативной революции» Эрнст Юнгер: «Устремление в неведомые дали и в безграничное мы унаследовали от самой природы нашего национального германского духа, который поможет нам в будущем сформировать такой империализм, который, — не как прежний жалкий кайзеровский империализм, концентрировавшийся на незначительных прерогативах наших пограничных провинций или на обладании какими-то южными островами, — будет претендовать на все»{242}. Иными словами, когда Гитлер стал канцлером, он не был ревизионистом[16] (несмотря на ненависть[17], которой дышат страницы «Майн кампф», на которых он пишет о Франции: французский империализм он понимал и разделял его взгляды, но сам шел значительно дальше). Гитлер считал, что будущее Германии можно гарантировать, лишь военными средствами обеспечив стране «жизненное пространство» на Востоке. Это позволило бы Гитлеру расселить «излишки» населения и гарантировать желанную хозяйственную автаркию. Во «Второй книге» он писал, что-либо Германия станет мировой империей, либо вообще перестанет существовать{243}. Реализация этой цели предполагала отказ от прежних принципов и норм внешней политики — цена риска была очень высока, поскольку Гитлер мог лишиться всякого доверия в Европе. Последнее, впрочем, нельзя слишком переоценивать: известно, что честность и приверженность принципам в политике мало значат, но и вовсе сбрасывать их со счетов, как это сделал Гитлер, тоже нельзя.

Положение Гитлера в системе власти Третьего Рейха было таково, что нацистскую геополитику можно считать гитлеровской геополитикой, то есть представления Гитлера в этой сфере имели решающее значение. Несмотря на расплывчатость понятий, которыми оперировал Гитлер, его представления обладали внутренней целостностью и ясностью, которые с высоты современного знания легко преодолеть; но эта легкость ничего не стоит, ибо ничем не помогает нам в понимании смысла происшедшего. Главным было убеждение Гитлера, что при сохранении в Германии темпов роста населения однажды настанет момент, когда наличная немецкая территория не в состоянии будет это население прокормить, Этой ситуации, на его взгляд, следовало избежать во что бы то ни стало. Однажды Гитлер сказал примерно следующее: пусть лучше на Востоке в войне за землю погибнет три миллиона солдат, чем 30 млн. немцев умрут от голода. В этом отношении важно и то, что синтезирующим началом гитлеровского мировоззрения была история, которую он понимал исключительно как борьбу народов за «жизненное пространство». С этой позиции Гитлер и воспринимал политику, которая была для него просто средством реализации этой борьбы; вследствие этой единственно важной цели политики разница между войной и миром, между политикой внешней и внутренней теряла у Гитлера свои традиционные различия. Такая позиция Гитлера тем более примечательна тем, что когда он пришел к власти, Германия совершенно не была готова к новой войне, напротив, как никакая другая европейская страна она была от войны далека. К тому же демократическая Веймарская конституция и плюрализм, царивший в Веймарскую республику, усиливал впечатление неподготовленности и неспособности Германии к войне. Немецкой промышленности, связанной с международным рынком и исключительно от него зависимой, война была совершенно не нужна. Кроме того, Германия была относительно бедна ресурсами и не обладала необходимой географической глубиной (как СССР) для отражения возможного военного нападения. Иными словами, на пути реализации геополитической линии Гитлера стояли препятствия столь же серьезные, как и в попытке осуществления расовой утопии и превращения ее в практическую политику.

Деятелей Веймарской республики Гитлер обвинял в том, что они, как зачарованные, ограничивались в своей внешней политике мелочными и узкими пограничными немецкими проблемами. Еще в 1928 г. Гитлер подчеркивал, что в будущем необходимо решительно пересмотреть политику формальных пограничных требований Германии. Он считал, что требование простого восстановления прежней немецкой границы вдвойне глупо потому, что не решает ни одной проблемы и не соответствует историческим реалиям. В противовес этому фюрер требовал проведения «политики пространств» (Raumpolitik), то есть обеспечения страны возможностями для расширения жизненного пространства. Последнее в представлении Гитлера было в основном связано с землями «еврейско-большевистского» Советского Союза.

В исторической перспективе такое направление геополитики было попыткой реставрации планов древних тевтонских завоеваний на Востоке Европы. Помимо того, что это опровергало принципы и нормы права, твердо укоренившиеся в немецком сознании и традиции, — этому противоречили принципы и ценности большого культурного народа. Фронтальное нарушение прежних правил и ценностей противоречило также интегральной включенности Германии в систему ценностей и представлений западного мира, а также экономическим, политическим, культурным, технологическим и человеческим контактам. Все эти связи Гитлер смог разорвать в невероятно короткие сроки, что указывает на историческую обоснованность (либо ее искусно сфабрикованную видимость) его ревизии прежней немецкой геополитики, а также на его дар государственного деятеля, сумевшего в короткий срок подготовить нацию к реализации собственных представлений. Для того чтобы подготовить Рейх к войне, нужно было осуществить множество перемен, а сделать это было очень не просто. Без анализа внутреннего смысла гитлеровской геополитики понять это невозможно. Перспектива, которой вдохновлялся Гитлер, определяла мировоззренческие горизонты миллионов немцев и таким образом интегрировала миллионы людей в единое целое. Эта геополитика (да и политика в целом) не обязательно только диктовалась и насаждалась сверху — гораздо чаще она просто соответствовала уровню обыденных представлений людей и формировалась в сложном взаимодействии, когда импульсы шли и сверху, и снизу. Для того, чтобы сдвинуть с мертвой точки немецкую геополитику, Гитлер инициировал принятие двух принципиальных решений: начать вооружаться к войне и создать принципиальную систему экономического, политического и расового неравенства взамен парламентской Веймарской демократии, которая не могла обеспечить реализацию его целей. Вскоре после принятия этих решений вся жизнь Германии попала в поток регулирующих и направляющих действий государства, а нарушение принципа равенства всех перед законом открыло двери и окна произволу; точно так же и экономика, сошедшая с рельсов рыночного регулирования, попала в руки управляющих инстанций. Несомненно, что Гитлер планировал именно такое развитие, так как ключевые позиции в руководстве внешней политикой и в военном руководстве удивительно быстро перешли к нему, и он добился в этих сферах почти полной самостоятельности, сознательно и целеустремленно направляя развитие в нужное ему русло. Следует еще раз подчеркнуть, что в этом процессе решающим был геополитический фактор. В представлениях Адольфа Гитлера история была вечной борьбой за жизненное пространство; будущее нации должны были обеспечить не столько социально-экономические преобразования и новшества, сколько завоевание жизненного пространства (это и составляло главную цель гитлеровского «социализма»). Не принимали участие в борьбе только евреи, не имевшие собственной территории. Гитлер считал, что именно по этой причине евреи препятствуют нормальному ходу истории, борясь за власть другими средствами. Достаточное количество «жизненного пространства» с сельскохозяйственными угодьями, сырьем и источниками энергии и составляло, по Гитлеру, основное условие существования народа. В определенном жизненном пространстве проживает определенное количество людей; при нормальных условиях население растет, и на определенной стадии развития территориальная «ограниченность» жизненного пространства приходит в противоречие с ростом численности населения. Гитлер еще в 1928 г. писал, что «нужда, беды, социальные болезни — все это вытекает из неблагоприятных условий существования»{244}. Гитлер не захотел идти за США и ограничиться стратегией экономического покорения мира, то есть не захотел полагаться на экономическую политику, ориентированную на экспорт товаров; такую политику он считал мнимым решением проблемы несоответствия растущей численности народа и неизменного «жизненного пространства», так как другие народы тоже не сидят, сложа руки, и конкурентная борьба неминуемо выльется в борьбу за «жизненное пространство». В августе 1927 г. Гитлер писал: «Есть только одна возможность преодоления противоречия между “жизненным пространством” и “численностью населения”, а именно — экспорт товаров. Тем не менее, это обманчивая возможность, ведь не только Германия идет по пути индустриализации, но и Франция, Англия, Италия. А в последнее время в строй конкурентов вступила и Америка, и теперь самое трудное состоит не в повышении производительности труда, как у нас думают, а в расширении сбыта. Вот это и есть сегодня главная проблема в этом мире, который повсюду индустриализируется и который борется за эти рынки… Германии со временем будет все хуже из-за конкуренции, а также из-за нехватки сырья»{245}. Поэтому Гитлер сделал вывод, что стратегия постепенного экономического покорения мира — это иллюзия, и она не может решить геополитические проблемы Германии. Активную экспортную политику Гитлер не считал действенной еще и по той причине, что в то время господствовало убеждение о всеобщей тенденции к сокращению емкости рынков. Знаменитый политэконом Вернер Зомбарт даже вывел «закон сокращения экспорта»; этот закон он обстоятельно прокомментировал в популярной брошюре «Будущее капитализма», которую, возможно, читал Гитлер. Вероятно также, что на Гитлера произвела впечатление дискуссия в левом крыле НСДАП по поводу гибели капитализма. Не исключено также, что Гитлер был в курсе существа марксистской теории капитализма, которую в свое время развивали Роза Люксембург и Н.И. Бухарин{246}. В «Майн кампф» отчетливо видны следы этих убеждений: Гитлер пишет, что почти все европейские страны нацелены на экспорт, а между тем емкость рынков небезгранична, и борьба за рынки сбыта будет вестись, чем дальше, тем ожесточенней{247}. Поэтому, по Гитлеру, лучше не ходить вокруг да около, а идти прямым путем военных захватов новых земель. Во «Второй книге» Гитлер пояснял: «Увеличение численности народонаселения можно компенсировать увеличением жизненного пространства. Да, вполне верно сказать, что вся борьба любого народа в действительности сводится только к тому, чтобы обеспечить необходимое землевладение в качестве общего условия существования… В жизни народов есть лишь немногие способы корректировать несоответствие между численностью народонаселения и занимаемой им территорией. Наиболее естественным из них является подгонка время от времени территории к растущей численности населения. А это требует военной готовности и кровопролития»{248}. Гитлер был убежден, что основной исторической несправедливостью является то, что в Германии на один квадратный километр территории приходится 140 человек, — это он и называл «немецким вопросом». В феврале 1939 г., выступая перед командирами вермахта, Гитлер заявил: «Я намерен решить германский вопрос, то есть решить проблему германской территории. Имейте в виду, что пока я жив, эта идея будет всецело владеть моим существом. И еще будьте уверены, что, как я полагаю, когда в какой-то момент понадобится сделать шаг вперед, то тогда я моментально начну действовать и при этом не побоюсь пойти на самую крайность, потому что убежден, что этот вопрос так или иначе должен быть решен»{249}. Интересно, что Гитлер полностью исключал войны, которые не мотивированы необходимостью устранения противоречия между «численностью народонаселения» и «базой для их пропитания»; по его мнению, именно такие немотивированные войны привели к возникновению пацифизма{250}.

Как уже говорилось, немецкая промышленность была сильно ориентирована на экспорт и международные экономические связи, поэтому она меньше всего была заинтересована в войне. Следует, однако, помнить, что после 1929 г. в мировой экономической политике многое изменилось; ведущие западные страны склонялись к протекционизму, поэтому дезориентированным немецким промышленникам мнение Гитлера показалось обоснованным и логичным. В этой связи следует вспомнить, что в межвоенный период международная экономическая экспансия была слабой (в отличие от времени до Первой и после Второй мировых войн). В 1924–1933 гг. программу расширения немецкого «жизненного пространства» на Восток Гитлер сделал догмой нацизма. Утверждение этой догмы требовало большой разъяснительной публицистической и устной пропагандистской работы, поскольку сначала среди сторонников Гитлера было больше националистов, чем собственно национал-социалистов. Первые помышляли, скорее, о мести Западу за Версальский договор. Большое значение имели вначале и левые национал-социалисты, которые мечтали о совместном (с Советской Россией) походе «наций-пролетарок» на Запад. Гитлеру, благодаря колоссальной силе убеждения и пропагандистскому дару, удалось превратить всех своих сторонников в «истинных» национал-социалистов, без всяких фракционных оттенков и нюансов.

По мнению Гитлера, прежняя немецкая колониальная и экспансионистская политика была половинчатой: она лишь незначительно расширила национальную немецкую территорию. Гитлер считал, что за всю немецкую историю наиболее успешными и значительными были следующие захваты: 1. Осуществленная преимущественно баварцами колонизация Восточной марки (нынешней территории Австрии — О. П.); 2. Присоединение и освоение районов восточней Эльбы; 3. Создание Бранденбургско-Прусского государства — центра, вокруг которого и произошла национальная консолидация Германии. Без первых двух завоеваний немецкий народ, по мнению Гитлера, вообще не смог бы сыграть никакой роли{251}. Поэтому направление экспансии сомнения не вызывало, она должна была быть направленной на Восток, так как на Западе все государства были перенаселены и не имели географической глубины. Во «Второй книге» Гитлер писал: «Национал-социалисты сознательно отказываются от внешней политики довоенной поры. Мы продолжим с того места, где закончилась немецкая экспансия шесть веков назад, у нас нет интересов на Юге и Западе, мы обращаем свои взоры на Восток. Мы имеем в виду Россию и ее сателлитов… Организация русского государства не была результатом государственно-политических способностей славянства в России, а ярким примером действенности и эффективности германского элемента в среде неполноценных рас. Большевики искоренили весь германский элемент, на его место стали евреи. Русские не смогут сами сбросить ярмо еврейства, они не смогут создать своего государства. Конец господства евреев в России будет концом и России как государства»{252}. Как видно из этих строк, даже Польша при этом не упоминалась; Гитлер рассматривал ее как промежуточную ступень при решении самого важного и существенного вопроса о «жизненном пространстве» за счет СССР.

Умерший за 50 лет до появления Гитлера на свет английский ученый-экономист Томас Мальтус (1766–1834) в качестве средства от перенаселения рекомендовал поздние браки, ограничение рождаемости и интенсивное развитие сельского хозяйства. Гитлер же искал решения проблемы перенесения исключительно в захватнической войне; в отличие от Мальтуса, Гитлер не предостерегал от перенаселения, а желал его, чтобы побудить народ действовать и подчинять другие нации. Якобы рациональные и четкие доводы Мальтуса на самом деле были совершенно ложными: он, как и Маркс, попал в ловушку, сформулировав некие долгосрочные закономерности на основе среднесрочных закономерностей, которые к моменту их формулирования уже затухали. Стоило Гитлеру заговорить о «народе и пространстве» и войне, он начинал производить впечатление психопата-параноика, действующего инстинктивно и находящегося в состоянии восторга борьбы. Кровь приливала к голове, и лицо его краснело, тело подбиралось, грудь вздымалась, руки вытягивались вперед; он как будто хотел кого-то ударить. При этом Гитлер выглядел живым символом агрессии{253}; агрессии во имя спасения народа от надвигающейся беды, которую способен был разглядеть только фюрер, чей вид в такие моменты оказывал на собеседников парализующее действие. Себастьян Хаффнер в «Комментариях к Гитлеру» писал: «Нынче вопрос “как мы могли?” — постоянно на устах молодежи. Но прежде требовались необычайная прозорливость и проницательность, чтобы усмотреть в достижениях и успехах Гитлера скрытые посылки грядущей катастрофы, и уж совсем экстраординарная сила воли, чтобы абстрагироваться от эффекта, производимого гитлеровской логикой и его достижениями и успехами. Крикливые и надрывные речи Гитлера в наши дни вызывают омерзение или невольный смех, а в то время они часто имели под собой реальные факты, заглушавшие возражения у слушателей, и именно фактическое обоснование, а не крики и надрыв, принимались ими во внимание»{254}.

Гитлеровскую концепцию «жизненного пространства» часто интерпретируют как стремление к реаграризации — это верно только отчасти, ибо во время войны Гитлер должен был решать проблему сырья; эту проблему он стал считать центральной для современного промышленного государства, и в покоренных странах видел прежде всего возможность получения источников сырья и энергии. Ради достижения этой цели он в 1939–1940 гг. поставил на карту геополитическое господство Германии в Европе. С другой стороны, планы реаграризации не следует вовсе сбрасывать со счетов, ибо на первом этапе экспансии они сыграли весьма существенную роль. Стремление к реаграризации было важным соображением, побуждавшее к экспансии. Дело в том, что большинство немцев было настроено против социальных и моральных последствий индустриализации и вообще промышленного века с его модернизацией и отчуждением, в которых видели исключительно упадок, деградацию и развал в физическом, моральном, духовном политическом отношении. Эти настроения выражались в радикальном антиурбанизме, в аграрной романтике Германии начала XX века. Для того чтобы сделать немецкую нацию «здоровой», то есть пригодной для успешной борьбы за выживание, нацисты хотели сделать из немцев народ крестьян и воинов, а для этого нужно было обеспечить всех немцев (в том числе и прозябающих в сутолоке больших городов рабочих) землей. Очевидно, что немецкой земли для этого было недостаточно (даже если учесть еще не подвергшиеся внутренней колонизации земли Восточной Пруссии), что и побуждало нацистов к экспансии. Направление же экспансии было и очевидным, и традиционным: Drang nach Ostenl Еще основатель геополитики Фридрих Ратцель в 1897 г. писал, что задачей политики является обеспечение необходимого количества земли для растущего населения (хотя при этом напоминал, что история часто теряет масштаб, актуальный для современности и для будущего{255}). Преемник и продолжатель дела Ратцеля Карл Хаусхофер разделял его мысль, согласно которой упадок нации происходит от ущербности концепции жизненного пространства этой нации. «Пространство не только является носителем силы, оно само и есть сила, — говорил Хаусхофер своим студентам, среди которых был его ассистент Рудольф Гесс, — я намерен преподавать политическую географию как оружие, которому суждено пробудить Германию с тем, чтобы она выполнила свое великое предназначение. Я перевоспитаю нацию, я заставлю ее осознать роль географии в истории, так что даже самый юный немец перестанет замыкаться в границах родной деревни и начнет мыслить в масштабах континента»{256}. Хаусхофер владел редким искусством обращать самые тусклые факты в повод для патриотических порывов: он написал 40 томов сочинений, 400 эссе, его наследие составило 3420 геополитических сочинений, написанных между двумя войнами. Центральной категорией учения Хаусхофера была категория жизненного пространства (Lebensraum), которую Гитлер воспринял в полной мере: слово «Lebensraum» гораздо чаще встречается в более откровенной «Второй книге» гитлеровской «Майн кампф», чем в первой. В самых важных главах (II–VII) этот термин встречается 11 раз, не считая его синонимов: «Grand und Boden», «Grandflache», «Bodenflache», «Boden», «Grand», «Raum» и т. д.{257}

Хаусхофер умел набрасывать на политическую географию вуаль расового мистицизма, представляя немцам псевдонаучное обоснование необходимости завоевания отдаленных регионов. Теория Хаусхофера имела в Германии большой успех; к 1935 г. его геополитику преподавали во всех школах Третьего Рейха. Уже во времена диктатуры в одной из пропагандистских радиопередач Хаусхофер, оправдывая культ фюрера, заявил: «Каждый из нас в какой-то мере является актером на политической сцене мира. Даже находясь на самом скромном посту, ниспосланным нам богом, мы внесем свой вклад в формирование будущего нашего народа, если будем следовать за вождем. Не будьте ограниченными, мыслете в масштабах больших пространств и создайте вашу жизнь по образу нашего фюрера»{258}.

Известные геополитики периода Веймарской республики — К. Хаусхофер, А. Дике, Ф. Бургдорфер, М. Лянгханс-Ратцебург и В. Фогель — полагали, что борьба за территорию выгладит естественной экспансией более мощного организма, легко «усваивающего» новые земли. Исходя из этого, в 20-е гг. немецкие геополитики развили целую систему доводов о том, что Германия — это перенаселенная страна; вот эти все аргументы Гитлер и воспроизводил. Расширение «жизненного пространства» обосновывалось немецкими геополитиками и Гитлером не только одной потребностью в земле: в их глазах территориальная экспансия в «естественных» направлениях была полностью оправдана только в том случае, если проживающее на подлежащих колонизации и освоению землях население само оказывалось не в состоянии интенсивно и продуктивно эти земли эксплуатировать. Советский Союз с его экстенсивным и по большей части бестолковым хозяйствованием объективно подходил под эти суждения. Следует, однако, учитывать, что существовал значительный разрыв между развитой немецкой геополитической теорией и нацистской практикой, как указывал американский историк Дэвид Мерфи: миллионы немцев с восхищением и возбуждением читали Хаусхофера и с удовольствием слушали его частые выступления по радио, но в гитлеровской геополитике главенствующую роль играла расовая теория и имперская политика, а не теория геополитики сама по себе{259}.

По всей видимости, восточное направление экспансии Третьего Рейха оформилось именно по той причине, что в Германии было широко распространено мнение об аморфном характере восточных пространств, их неокультуренности и заброшенности; это и делало морально «обоснованной» демографическую «раскорчевку» восточных земель и заселение их немцами. Упомянутая «раскорчевка» Запада была бы более сложной, менее обоснованной и чреватой серьезным сопротивлением интегральной и более древней культуры{260}. В сентябре 1930 г., незадолго до прихода нацистов к власти, «аграрный папа» нацизма Вальтер Дарре говорил: «Мы попытаемся получить недостающие земли там, где они в наибольшей степени созрели к освоению и колонизации, там, где они естественным образом принадлежат нам, а именно — на Востоке.

Кроме того, идея «крови и почвы» дает нам право получить на Востоке столько земли, сколько необходимо для восстановления естественного равновесия между размерами национальной территории и потребностями здоровой и растущей нации»{261}. Такая экспансия связана с установлением непосредственного владения землей, в отличие от либеральной экспансии, не обязательно предполагающей утерю суверенитета подконтрольными странами; поэтому либеральная геополитическая экспансия не имеет границ, она более абстрактна и всеобъемлюща.

Во «Второй книге» Гитлер доказывал, что экономическое превосходство США обусловлено размерами их «жизненного пространства», и прежде всего богатством сырьевых ресурсов. Будущее Германии в ее теперешних границах и «в особенности в условиях ограниченности наших собственных сырьевых материалов, а стало быть, и угрожающей зависимости от других стран представляется очень мрачным и печальным»{262}. При этом экономическое превосходство США привлекло внимание Гитлера не само по себе, а из-за более высоких жизненных стандартов; он был убежден, что это результат того, что «Америка располагает достаточными земельными угодьями для выращивания пшеницы, достаточными природными богатствами, огромными лесными массивами, колоссальными залежами разных руд, громадными угольными бассейнами, гигантскими нефтепромыслами… короче говоря, Америка — это страна чудовищных природных богатств»{263}. Что бы Гитлер ни говорил, самой существенной для него всегда была проблема будущего немецкого социума и его благополучия. Он неоднократно высказывался против представлений о том, что экономические проблемы Германии могут быть решены путем экономических преобразований. По его мнению, эти проблемы были, прежде всего, результатом недостаточности базового «жизненного пространства»; Гитлер писал: «человек жив не идеями, а хлебом, углем, рудой, всеми теми вещами, которые лежат в земле. И сама по себе эта проблема связана не с экономикой, а с землей»{264}. Или в другом месте: «Нынешнее жизненное пространство слишком бедно природными богатствами, которых требует сегодня промышленность в качестве сырья, иными словами, сужение жизненного пространства будет всегда и везде снова заставлять нас искать способ устранить этот недостаток»{265}.

Не последнюю роль в процессе мотивировки восточной экспансии играли для Гитлера и морально-этические факторы: «Не следует забывать, что правители нынешней России — это запятнанные кровью подлые преступники, подонки человечества, которые, пользуясь случаем, в трагический час разрушили огромное государство, удушили миллионы ведущих интеллектуалов, элиту общества, и уже десять лет тиранически правят страной. Нельзя забывать, что правители России принадлежат к народу, который соединил в себе дикую кровожадность и непостижимое искусство вранья, — к интернациональному еврейству»{266}.

Уже 3 февраля 1933 г. — четыре дня спустя после назначения канцлером — на секретном совещании Гитлер заявил военному руководству (которое в тот момент относилось к нацистскому фюреру весьма прохладно), что в будущем он не отступит от принципов, изложенных в «Майн кампф», и по-прежнему считает, что жизненное пространство для немецкого народа находится на Востоке. 5 ноября 1935 г. на другом секретном заседании Гитлер даже уточнил срок начала этой экспансии — 1943–1945 гг. С января 1939 г. Гитлер начал говорить, что немецкие территориальные проблемы даже при сопротивлении извне могут быть решены только военным путем; при этом он предрекал, что грядущая война будет войной мировоззрений, расовой войной{267}. В этот период свои намерения Гитлер высказывал только военной и партийной верхушке, а народ продолжал убеждать в своем исключительном миролюбии. До войны Гитлер неоднократно говорил, что у Германии нет никаких интересов на Западе, и она и в будущем не намерена что-либо там предпринимать. Вместе с тем, он не упускал возможности упомянуть необходимость экспансии на Востоке. В речи от 23 ноября 1939 г. Гитлер таким образом оправдывал необходимость борьбы за «жизненное пространство»: «Меня упрекают: борьба и снова борьба! Но в ней я вижу судьбу всего сущего. Уклониться от борьбы, если только он не хочет быть побежденным, не может никто. Рост народонаселения требует большого жизненного пространства. Моей целью было добиться разумного соотношения между численностью населения и величиной этого пространства. Тут без борьбы не обойтись! От решения этой задачи не может уйти ни один народ, ибо если он пренебрежет этим, то обречен на постепенное вымирание. Отказ от применения насилия означает величайшую трусость, уменьшение численности народонаселения и деградацию. Важно осознать одно: существование государства имеет смысл только тогда, когда оно служит сохранению своей народной субстанции. У нас речь идет о 82 млн. человек. А это налагает на нас величайшую обязанность. Тот, кто не берет ее на себя, не достоин принадлежать к народному организму. Вот что дало мне силы для борьбы»{268}.

В этой связи важно уяснить, чем было для Гитлера «жизненное пространство» — инструментом национальной интеграции или хозяйственной, геополитической необходимостью? В «Майн кампф», и особенно во «Второй книге», содержатся указания на этот счет: они сводятся прежде всего к хозяйственной необходимости приобретения новых земель. Гитлер писал, что долгом каждого правительства является восстановление баланса между численностью населения и территорией его проживания{269}. Приемлемым для него был только один путь — путь завоеваний. Аргументы за агрессию Гитлер неоднократно воспроизводил в своих статьях, выступлениях; отражены они и в знаменитом «протоколе Хоссбаха» — записи монолога Гитлера 5 ноября 1937 г. перед генералами вермахта. В этом монологе Гитлер обосновывал необходимость войны за передел мира. Завоевание «жизненного пространства» должно было способствовать ликвидации асинхронности развития сельского хозяйства и промышленности, неравенства города и деревни. Райнер Цительман подчеркивал, что из этого стремления Гитлера не следует делать вывод о том, что он хотел вообще ликвидировать города, а их обитателей переселить в деревню{270}. Напротив, гитлеровская аргументация была нацелена на то, чтобы дискредитировать экономическую экспансию и предложить свое решение проблемы. Эта тема была в центре внимания геополитической теории. Хаусхофер, основательно изучив материал, утверждал, что стратегические преимущества большой территории неоспоримы; в глазах Гитлера это было решающим аргументом в пользу политики вооружений, ибо новые территории можно было получить только военным путем. Поэтому Гитлер был убежден, что война в любом случае неизбежна. Это обстоятельство побуждало его поставить другой, чрезвычайно болезненный для немцев в Первую мировую войну вопрос — об автаркии ввиду ограниченных природных ресурсов Германии. Для Гитлера, в отличие от аграрных романтиков Дарре, Гиммлера и Розенберга, сырьевые ресурсы были куда важнее, чем сельскохозяйственные угодья. 28 апреля 1939 г. в рейхстаге Гитлер, возражая Рузвельту, заявил, что США достаточно богаты сырьем и плодородной землей, чтобы прокормить полмиллиарда людей, а в Германии большинства ресурсов не хватает. Летом 1941 г., после первых больших побед в России, Гитлер несколько раз возвращался к теме сырьевых ресурсов: по его мнению, сырье, которое немцы получили в свое распоряжение в России, должно не служить подъему российской промышленности, а использоваться в Германии (России же, по его планам, суждена реаграризация. По Гитлеру, завоевание «жизненного пространства» на Востоке должно было обеспечить Германии столь же мощную сырьевую и аграрную базу, какая существует у США. Сверх того: последовательная расовая политика должна была позволить европейским странам избежать американской гегемонии{271}. Хотя Гитлера восхищала современная техника США, и он испытывал уважение к американским экономическим успехам и евгеническим законам (евгеника — учение о наследственном здоровье и умственных способностях человека и отборе лучшего материала). Первоначально перед евгеникой стояли гуманные цели, но в итоге ею стали злоупотреблять для реализации расовых доктрин. До нацистов это наиболее активно делали в некоторых штатах США). Также Гитлер одобрял строгие въездные квоты для разных национальностей — но одновременно разделял обычный европейский снобизм по отношению к молодой американской демократии (этот снобизм и ныне широко распространен в Старом Свете).


В заключение общего очерка мотивации гитлеровской геополитики следует еще раз подчеркнуть, что в гитлеровской системе взглядов завоевание «жизненного пространства» для немецкого народа было совершенно необходимым как с экономической, так и с расовой точки зрения. Его система взглядов на проблему «жизненного пространства» представляла собой причудливый конгломерат научных теорий, псевдонаучных представлений, расовых предрассудков, современной ему политэкономии, геополитики, теории империализма. Завоевание «жизненного пространства» являлось задачей среднесрочного планирования, долгосрочной задачей было завоевание мирового господства и глобальной гегемонии. Тезис о «жизненном пространстве» сыграл роль инструмента интеграции партии, а также значительную пропагандистскую роль. Собственно, гитлеровская геополитика на основе расовой доктрины была идефикс фюрера, сосредоточением всех его планов. Ее трудно оценить позитивно, ибо она игнорировала интересы и существование других наций; она свидетельствовала о целостности подхода к воображаемой проблеме, но в координатах ложных ценностей. В принципе, английский историк X. Тревор-Роупер был прав, когда в 1960 г. писал: «При жизни Гитлера едва ли кто из историков хотел верить в его последовательный, целеустремленный подход. Возможно потому, что Запад проводил страусиную политику по отношению к нацизму. Последовательный подход Гитлера оспаривался и после 1945 г. историками, которые чувствовали отвращение к вульгарной и нечеловеческой натуре Гитлера в такой степени, что не хотели допускать в нем ничего положительного, даже остроту мышления и целеустремленность действий. И я хотел бы утверждать, что историки — среди них мои глубокоуважаемые соотечественники Льюис Неймир, Алан Буллок, А.Д.П. Тейлор — допустили ошибку, делая вывод о наличии низкого морального уровня и низкого интеллекта»{272}. Со словами о «моральном уровне» все же трудно согласиться, поскольку «моральная» позиция предполагает учет интересов и других людей, а не только собственных сограждан. Что касается «научной» стороны гитлеровской геополитики, то тогдашний уровень знаний не позволял предвидеть полную дискредитацию мальтузианской теории вследствие социально-экономических и демографических процессов в Европе после Второй мировой войны. По крайней мере, ни одна из развитых стран не испытывает сейчас проблем в связи с нехваткой «жизненного пространства», как это предрекал Гитлер; именно экономическая экспансия, о бесперспективности которой говорил Гитлер, оказалась наиболее эффективной.

Гитлеровская геополитика и оккупационная политика в Западной Европе

Основополагающей и для гитлеровской геополитики в Европе, и для формирования немецкого общественного мнения по вопросам геополитики была Версальская система, которая к моменту прихода Гитлера к власти практически уже умерла — точно так же, как к 1933 г. умерла и Веймарская республика. И в том и в другом случае Гитлер сыграл роль стервятника, добившего нежизнеспособные и практически уже умершие создания. Тому были объективные основания: в отличие от Меттерниха, который после наполеоновских войн смог интегрировать в европейскую систему держав и побежденную Францию, Антанте после Первой мировой войны этого сделать не удалось. В Версале Германию незаслуженно оскорбили, создав у немецкого общества комплекс обиды; немцы не чувствовали никаких обязательств по отношению к Версальским решениям, принятым без их участия и подписанным вынужденно (28 июня 1919 г. Германию вынудили подписать Версальский мирный договор, не отвечавший условиям перемирия 11 ноября 1918 г., которые не предусматривали аннексий, контрибуций и моральной ответственности за войну. Даже современная историческая наука не может дать однозначного ответа об ответственности за Первую мировую войну. Это важно помнить, так как стереотипно немецкую — бесспорную — ответственность за Вторую мировую войну распространяют и на Империалистическую войну 1914 г.). Поэтому немецкая общественность безоговорочно поддерживала все гитлеровские начинания по ликвидации Версальской системы. Разумеется, и в правительстве Гитлера в 1933 г. были решительные сторонники ревизии Версальской системы, не являвшиеся нацистами, — Франц фон Папен, Константин фон Нойрат, Альфред Гутенберг, Вернер фон Бломберг. Уход с Женевской конференции по разоружению в середине октября 1933 г. был первым симптомом начала гитлеровской политики вооружения; из бюджета Рейха, опубликованного в начале 1934 г., было видно, что расходы на вооружения очень выросли. 16 марта 1935 г. была восстановлена всеобщая воинская обязанность; численность рейхсвера мирного времени в одностороннем порядке была определена в 550 тыс. солдат. 18 июня 1935 г. англо-германский договор о флотах фактически санкционировал разрушение немцами Версальских установлений. Инициатива соглашения с Англией по размерам ВМФ исходила от Гитлера. Адмирал Редер писал, что договор с Англией о флотах позволял предположить, что теперь вопросы развития флота не окажутся в центре внимания политики, как это было до Первой мировой войны. Заключение договора с Англией создало Гитлеру большой авторитет среди моряков; как писал Редер: «теперь мы могли с уверенностью смотреть в будущее, спокойно развивая ВМФ. Трагедия всей моей жизни заключалась в том, что на самом деле развитие событий вскоре приняло совершенно иной поворот»{273}. Как и адмирал, сначала большинство немцев было в восторге от происходящего.

Незадолго до подписания морского соглашения между Англией и Германией, 11–14 апреля 1935 г., на конференции в итальянском городе Стреза Англия, Франция и Италия осудили немецкие нарушения Версальского договора и обязались в будущем противодействовать подобным нарушениям всеми возможными средствами. Практического значения этот договор не имел по причине агрессии Италии в Абиссинии, одобренной партнерами в Стреза, а также по причине упомянутого англо-германского договора о флотах.

Грубо говоря, Версальские условия обеспечили имперской ревизионистской политике в Германии общественную поддержку и доверие. Версальские условия просто толкали Германию на путь ревизионизма, а потом и предоставили ей все необходимые для ревизии средства: со временем из гарантов Версальской системы остались только Англия и Франция, которые не в состоянии были удержать 70-миллионную Германию (во Франции население составляло около 40 млн. человек). С другой стороны, очевидно, что в процессе ревизии Версальских установлений уже Г. Штреземанн сделал большой шаг вперед, но достижения Штреземанна немцы оценивали ниже, чем успехи гитлеровского ревизионизма, так как первый действовал под знаком политики умиротворения и согласия с обидчиками Германии, а Гитлер — вопреки их воле, что, безусловно, психологически было более действенно. Это психологическое преимущество Гитлера нарастало из года в год; этапы его известны: увенчала гитлеровские завоевания победа над Францией, ставшая торжеством его политического гения и обеспечившая ему репутацию чудотворца и национального мессии.


Когда Гитлер почувствовал, что западные страны не развяжут ему руки на Востоке, он расценил перспективу войны на западном направлении как исторический шанс; в дальнейшем он все более убеждался в необходимости военной кампании на Западе для «ликвидации Вестфальского мира» 1648 г., который, как известно, не только закрепил немецкую раздробленность, но и пресек притязания Священной Римской империи германской нации на Голландию, Бельгию, Люксембург, часть Франции и Швейцарию. Гитлер хотел воскресить эти претензии. Еще до французского триумфа вермахта летом 1940 г., Геббельс воспринимал войну на Западе как повод для огромной пропагандистской кампании, смысл которой сводился к тому, что Вестфальский мир наконец разрушен и восстановлена возможность «естественного развития» Рейха. 2 марта 1940 г. именно министр пропаганды организовал в Мюнстере, где в 1648 г. был подписан один (второй — в Оснабрюке) из договоров, составлявших Вестфальский мир, — выступление перед гауляйтерами; в речи Гитлера содержалась широковещательная декларация о необходимости окончательной ревизии Вестфальского мира. По распоряжению Геббельса в немецких газетах писали даже о необходимости ликвидации последствий Верденского раздела (843 г.){274}империи Карла Великого между его внуками Лотарем, Карлом Лысым и Людовиком Немецким, а этот договор Ф. Гизо в XIX веке расценил как размежевание Европы по национальному признаку (на Западно-Франкское и Восточно-Франкское государства). Получалось, что нацисты хотели повернуть историю вспять к моменту существования империи Карла Великого, которая охватывала территорию всей современной Европы и включала в свой состав все европейские народы, за исключением восточноевропейских. Собственно, в немецкой прессе словосочетание «германская империя» (Germanisches Reich) появлялось редко — его чаще употребляли по отношению к норвежцам, датчанам и голландцам. Рейхскомиссар в Норвегии И. Тербовен заявил, что «более необходимо ассимилировать в новой общности немцев и норвежцев, чем пруссаков и баварцев». А Зейсс-Инкварт на вопрос, что будет с Бельгией, ответил (чем заслужил одобрение Гитлера): «150 лет назад Бельгия была нашей провинцией»{275}. В «германский Рейх», однако, не суждено было попасть негерманцам — валлонам (в Бельгии), французам, не говоря уже о славянских «недочеловеках». Своей расовой политикой нацисты разрушали перспективу европейского единства. После победы на Западе в 1940 г. Гитлер все чаще стал употреблять словосочетание «германская империя» (а не немецкая), что указывает на имевшиеся у него планы геополитических преобразований Запада. У Гитлера не было имперских захватнических планов по отношению к западным территориям; там оккупационным властям было запрещено практиковать насилие (как на Востоке), ибо речь шла о родственных «арийских» народах. С другой стороны, вовсе отказаться от имперской политики Гитлер не мог, поэтому был избран некий средний путь; и можно было представить себе, что ждет Европу в случае победы Гитлера в Мировой войне.

Во «Второй книге» Гитлер писал, что в обозримом будущем для Германии в Европе есть только два возможных союзника — это Италия и Англия; «Франция же, ведомая евреями, совершает грех против человечества»{276}. Впрочем, Гитлер полагал, что и в Англии положение не легче — «в этой стране “свободной демократии” евреи полностью управляют общественным мнением, но в Англии хотя бы идет непрерывная борьба между представителями английских национальных интересов и еврейской мировой диктатурой. Уничтожение Германии было не в британских, а в еврейских интересах, точно также как уничтожение Японии не служит британским государственным интересам, но выгодно мировому еврейству»{277}. Розенберг считал, что в будущем четыре больших националистических доктрины должны определять судьбу европейского сообщества государств — английский, французский, итальянский и немецкий национализм{278}.

Нападая на Польшу, Гитлер не рассчитывал встретить сопротивление со стороны Запада. Сначала казалось, его расчеты оправдываются, поскольку хоть Запад и объявил Германии войну, но вести ее не собирался. Это было ясно хотя бы по тому, что Запад не объявил войны СССР, который вместе с Германией оккупировал Западную Украину и Белоруссию, бывшие частью Польши, которую защищали Англия и Франция. Для оправдания бездействия в отношении агрессии СССР западные страны использовали типичные советские формулировки: польское государство все равно перестало существовать, и надо позаботиться о белорусском и украинском населении в восточной Польше. Это дало Западу благовидный предлог игнорировать известие о советском нападении на Польшу. Впрочем, военные действия прекратились уже 27 сентября, а на следующий день СССР и Германия заключили договор о дружбе и границах. Еще одним «оправдывающим» Запад обстоятельством было то, что Люблинское и Варшавское воеводства отошли не к СССР, как планировалось протоколом от 23 августа 1939 г., а к Германии: Сталин благоразумно не стал включать исконные польские земли в состав СССР, хотя для поляков исконной территорией были и Западная Белоруссия, и Западная Украина.

Еще до нападения на Польшу Гитлер решил, что не оставит полякам никакой государственности (до Первой мировой войны они ее и не имели); но он понимал, что мир с Западом без признания польского государства невозможен. Именно по этой причине 6 октября 1939 г., в большой речи перед рейхстагом, Гитлер намекнул Западу, что заинтересован в создании двухсторонней системы безопасности в Европе, и заявил, что после определения границ Польши у него не останется никаких целей в Центральной Европе и никаких требований к Западу, за исключением возвращения немецких колоний. При этом он подчеркнул, что не требует ревизии прежнего положения и больше не желает применять силу{279}. Из остатков польского государства для этой цели было создано «генерал-губернаторство». Это произвело большое впечатление на немецкую общественность, но французское и английское правительства никак не отреагировали на «мирные инициативы» Гитлера. Особенно своей жесткостью выделялась позиция Черчилля.

Гитлер не хотел предпринимать никаких активных действий на Западе. Первый планируемый срок нападения на Западе — 15 ноября 1939 г. — им многократно переносился (до 10 мая 1940 г.). Однако в войне на Западе время явно работало против него, поэтому командующий немецким ВМФ адмирал Эрих Редер в декабре в 1939 г. сумел убедить Гитлера, что Норвегии грозит английская оккупация. 8–9 апреля началась оккупация Дании и Норвегии; 4 июня 1940 г. англичане прекратили сопротивление и покинули Нарвик. Потом последовала блестящая победа над Францией (после 10 июня 1940 г.), после которой Гитлер решил, что окончательная победа является лишь делом времени: зондаж в Англии шел через шведского предпринимателя Биргера Далеруса и по дипломатическим каналам в Мадриде. Итоги этих попыток были отрицательными, и 16 июля появилось распоряжение Гитлера о подготовке плана вторжения в Британию; впрочем, скорее всего, Гитлер надеялся, что план этот никогда не придется претворять в жизнь. В эти дни Гитлера больше занимала мысль о скорейшем переходе к активным действиям на Востоке; он собирался разорвать тактическое соглашение с СССР и перейти к решению самого важного вопроса: о завоевании жизненного пространства на Востоке. Любопытно, что Розенберг в своем политическом дневнике отмечал, что так же, как Спарта и Афины попеременно звали на помощь персов, так Англия и Германия попеременно обращаются к СССР. Англичане, по мнению Розенберга, первыми предприняли попытку натравить Советский Союз на Германию{280}.

19 июля 1940 г. Гитлер воззвал к англичанам, предлагая компромиссный мир на условиях раздела сфер влияния: он собирался оставить англичанам даже их традиционную сферу полномочий — Средиземноморье. Но ожидания Гитлера не оправдались: 22 июля 1940 г. последовал отрицательный ответ лорда Галифакса (после скандального перелета Гесса в Великобританию), сопровождаемый резкими комментариями журналиста Би-Би-Си Сефтона Делмера. Геббельс немедленно приказал редакторам немецких газет подготовить общественное мнение к мысли о нанесении по Великобритании смертоносных ударов с большим количеством жертв; подчеркивая при этом, что, возможно, бомбежки будут настолько сильными, что подвигнут англичан к капитуляции, и до вторжения дело не дойдет{281}. Газетная кампания по возбуждению ненависти к Англии в конце концов возымела успех. В «Вестях из Рейха» СД передавала, что сначала настроения немецкой общественности были переменчивы — многие немцы хотели мира и, несмотря на пропаганду, ничего против Англии не имели. Однако после речи Галифакса положение кардинально переменилось: все громче стали раздаваться требования рассчитаться наконец с Англией{282}. В одном из сообщений СД передавалось, что в Лейпциге прошел митинг, на котором выступавшие требовали уничтожить злейшего врага — коварный Альбион. Возмущение и озлобление, однако, вскоре улеглось, ибо ничего не происходило — Гитлер выжидал… Только 12 августа Геринг объявил о начале воздушной войны против Англии, встретившей оживленную реакцию немецкой общественности; те, кто верил в скорейшее окончание войны, были разочарованы. После того, как люфтваффе проиграло воздушную войну, настроения в немецком обществе упали, и только после заключения германо-итало-японского пакта от 27 сентября 1940 г. немцы опять стали склоняться (как передавала СД) к одобрению нападения на Англию{283}. Первый английский налет на Берлин (24 августа 1940 г.) шокировал немцев — никто не мог поверить, что такое возможно, ибо в начале войны Геринг клятвенно обещал, что ни один вражеский самолет не пересечет немецкие пределы. Герингу верили: он имел репутацию энергичного, ответственного и умного человека.

19 июля Гитлер пророчески заявил, что продолжение военных действий будет стоить Британии ее империи. В книге о политике Черчилля{284} Английский историк Дж. Чармли парадоксальным образом доказывал, что в геополитическом плане все произошло точно так, как предрекал Гитлер. На самом деле, английская колониальная империя в середине 60-х гг. исчезла; уровень жизни англичан в 60–80 гг. составлял 80% от немецкого, а английский фунт стал слабее немецкой марки. Чармли остроумно предположил, что инопланетянин, попавший в Европу 50–80-х гг., на вопрос, кто в 1945 г. проиграл войну, наверняка дал бы неправильный ответ: если англичане вели войну за независимость Польши, то она закончилась неудачно; если войну вели для того, чтобы не дать тоталитаризму проникнуть в Европу, то она тоже закончилась неудачно; если ее вели для того, чтобы сохранить положение Великобритании как мировой державы, то она и в этом смысле закончилась поражением. Чармли считал, что сделка, которую Гитлер собирался предложить Великобритании, была великодушной: ведь своим приближенным Гитлер сказал, что хочет от нее только возвращения германских колоний, отнятых в конце Первой мировой войны, и признания гегемонии Германии в Европе. (He желая видеть Великобританию разрушенной, фюрер — как сторонник превосходства белой расы — хотел сохранения Британской империи и во время войны неоднократно сожалел о ее гибели). Это, безусловно, означало бы сохранение флота Великобритании; Гитлер даже собирался предложить Англии 12 германских дивизий для заморского использования. Одним из доказательств немецкой лояльности по отношению к Великобритании было цивилизованное обращение с англичанами на оккупированных Германией и находившихся под контролем немецкой военной полевой комендатуры английских Норманнских островах (7000 жителей) в Ла Манше у полуострова Котантен.

Интересно предположить, а что бы произошло, если бы Гитлер обнародовал это предложение? Черчиллю, напоминает Чармли, летом 1940 г. удалось воспрепятствовать переговорам, убедив своих коллег по правительству в том, что германские условия будут абсолютно неприемлемыми. Он нарисовал мрачную картину Великобритании, из-за разоружения оставленной на милость Германии, и передачи Германии военно-морских баз на Оркнейских островах. Это не соответствовало действительности, но отвечало его цели — не допустить начала мирных переговоров. Если бы Англия согласилась с этими условиями, — нетрудно догадаться, что произошло бы дальше. Уже к июлю 1940 г. германо-советский пакт начал разваливаться вследствие аннексии Советским Союзом прибалтийских государств, претензий Сталина на Болгарию и, самое главное, вследствие геополитических планов Гитлера на Востоке. Гитлер почти наверняка напал бы на СССР летом 1941 г., но неучастие Великобритании в войне радикально изменило бы ситуацию: время стало бы работать на Гитлера. Если бы Германия не отвлекалась на борьбу против вторжения англичан в Северную Африку, на Балканы и в Грецию, то она начала бы свое вторжение в СССР тогда, когда это планировалось первоначально, то есть в мае; его не пришлось бы откладывать до июня. Таким образом, вермахт не остановился бы у ворот Москвы, а может, взял бы ее. Не было бы английских конвоев, пришедших на помощь Восточному фронту. Сотни тысяч немецких солдат можно было послать на советский фронт, и Красная Армия была бы разбита к 1942 г. или, по меньшей мере, отброшена к Уралу. Сталин оказался бы перед лицом поражения, и мировые события развивались бы совершенно иначе. Возьми Гитлер на себя задачу гарантировать сохранение британской империи, Япония лишилась бы поддержки Германии. Поэтому даже после Перл-Харбора, между Германией и США, наверное, войны бы не было. В любом случае, разве поссорился бы Гитлер с Рузвельтом, если бы Вашингтон не помогал Великобритании? К 1942 г. Гитлер одержал бы победы во всех сферах. Может быть, Красная Армия и продолжала бы войну в Сибири, но Гитлер ведь это и планировал, пророчествуя о том, что время от времени из глубин Азии на немецкие пределы будут накатывать дикие большевистские орды, которые будут поддерживать в немецком народе дух борьбы. На Украине и Кавказе начался бы массированный процесс германской колонизации. На Западе поверженные страны начали бы приспосабливаться к новому порядку: их валюты были бы привязаны к рейхсмарке, их внешняя политика формировалась бы договорами о «вечной дружбе» с Германией. Подобно сегодняшней Америке, Германия стала бы непобедимой: к 1944 г. только ее вооруженные силы были бы оснащены снарядами с нервно-паралитическим газом (только что изобретенном немецкими химиками), реактивными самолетами, подводными лодками с ракетами, ядерным оружием. Наверное, американские ядерщики лишились бы помощи, которую им в рамках «Манхеттенского проекта» предоставили англичане. Сбылось бы предсказание Черчилля о том, что победа Германии означала бы новое средневековье в более страшном варианте. Однако предположения Чармли — это хотя и увлекательные, но пустые абстракции, ибо Черчилль был готов вести борьбу до конца и смог убедить в этом англичан. Решение Черчилля в 1940 г. продолжить войну после поражения Франции считают самым мужественным политическим решением XX века, но чего оно стоило, если бы Гитлер не напал на СССР и если бы он не объявил войну США? Даже после Пирл-Харбора было невозможно убедить Конгресс объявить войну Германии; но Гитлер сам сделал первый шаг. Геополитические мотивы Черчилля были отчасти романтического свойства, отчасти являлись следствием точного расчета (Гитлер нападет на СССР, а США помогут Британии), отчасти проистекали из его плохой информированности (вследствие плохой работы разведки).

Дело в том, что критическим моментом в развитии британской внешней политики по отношению к Германии стал захват немцами (вопреки обещаниям на Мюнхенской конференции в сентябре 1938 г.) Чехии в марте 1939 г. До конца 1938 г. все соглашались, что главные цели фюрера лежат в восточноевропейском направлении; существовало общее мнение, что он хочет просто сломать версальские ограничения и собрать в рейхе всех немцев Центральной Европы. Зверская волна антисемитизма в Германии (после погрома 8 ноября 1838 г.) смыла все надежды на мирное решение конфликта, и с зимы 1938–1939 гг. война с Германией стала казаться англичанам неизбежностью. Малодушные и ошибочные расчеты, приведшие к Мюнхену, отступили перед безрассудной и иррациональной решимостью англичан в следующий раз дать отпор Гитлеру, чего бы это ни стоило. Это была истерическая реакция, но гитлеровское ускорение истории рано или поздно должно было такую реакцию вызвать.

Кроме того, с середины декабря 1938 г. по середину апреля 1939 г. английское руководство получил не менее 20 донесений, предупреждавших о надвигающейся немецкой агрессии. Во многих донесениях утверждалось, что следующей целью Гитлера будет Западная, а не Восточная Европа, и в качестве одного из возможных вариантов назывался удар по Лондону. Заместитель министра иностранных дел А. Кадоган, который и после Мюнхена не отказался от идеи новой мирной конференции для исправления ошибок 1919 г., утверждал 26 февраля 1939 г.: «Намерения Гитлера вызывают у меня серьезные подозрения… По-моему, его самым большим желанием, будь это в его силах, является разгром Британской империи»{285}.

Английский историк Д. Рейнолдс писал, что в конце мая 1940 г. британский кабинет обсуждал возможности мирных переговоров, и Галифакс, поддержанный Чемберленом, предложил выяснить условия Гитлера для сохранении независимости Великобритании, пусть ценой утери части империи. Черчилль, только что ставший премьером, сказал, что удовлетворительные условия мира немыслимы, пока страна силой оружия не докажет, что ее невозможно завоевать, то есть пока не выиграна битва за Британию. Галифакс вспоминал, что в принципе Черчилль не был против мирных переговоров: «если бы смогли выбраться из этой переделки, уступив Мальту, Гибралтар и некоторые африканские территории, он бы ухватился за это», «мир на условиях возвращения Германии ее колоний и ее господства в Центральной Европе приемлем, но его перспективы, — считал Черчилль, — маловероятны»{286}. Выражая возникшую у англичан уверенность, что после января 1939 г. Британия является для Германии целью номер один, Черчилль утверждал, что «если Франции Германия, скорее всего, предложит приличные условия мира, то нам этого ожидать не приходится… Требования, которые Германия предложит нам, будь на то ее воля, будут беспредельны». 12 июня 1940 г., когда французы выразили готовность капитулировать, Черчилль сказал одному из своих секретарей, что «не пройдет и трех месяцев, как нас с вами не будет в живых»{287}. Следует отметить, что на ненависть Черчилля Гитлер отвечал той же монетой: в пропагандистских инструкциях Геббельс, по приказу Гитлера, указывал, что немецкая пресса не должна быть агрессивной по отношению к английскому народу, а только по отношению к Черчиллю и «его клике»{288}.

С другой стороны, с моральной точки зрения капитуляция Британии была немыслима до начала сражения и при наличии невредимых и готовых к бою ВМС и ВВС. Еще для успеха в этой войне требовались основания — рациональное объяснение необходимости продолжать сражаться. Таким основанием стало утвердившееся практически на пустом месте убеждение английского руководства, что германская экономика перенапряжена. 25 мая начальники штабов Великобритании заявили, что если блокада будет продолжаться, то к середине 1941 г. значительная часть заводов в Европе встанет из-за недостатка нефти, продуктов питания, сырья, — это был чистой воды вымысел.

Реинолдс пишет, что анализ отношения британцев к Третьему Рейху в 1933–1940 гг. выявил несколько проблем Во-первых, англичане продолжали считать, что сильная и процветающая Германия представляет собой не только неизбежный, но и желательный фактор в Центральной Европе. Поэтому стремление французов к расчленению и разоружению Германии отклонялось. Также отвергалось стремление Франции окружить Германию системой союзов с восточноевропейскими странами. Во-вторых, британские политики сильно преувеличивали значение военно-воздушной техники. Страх перед бомбежками вызвал капитуляцию 1938 г.: нацисты безнаказанно присоединили к территории Рейха Чехию. В-третьих, британские лидеры неверно оценивали экономическое положение Германии. Последствия гитлеровских завоеваний 1939–1940 гг. для состояния людских ресурсов Германии серьезно недооценивались: на самом деле эти завоевания значительно улучшили положение Германии. В-четвертых, англичане все время неправильно оценивали Гитлера — сначала недооценивали, считая его просто недостаточно последовательным сторонником великогерманской политики, направленной в основном на Восток Европы, затем убедили себя, что его ближайшей и главнейшей целью является уничтожение Британской империи. По иронии судьбы, наиболее обоснованный аргумент в пользу того, что приоритетной целью Гитлера было жизненное пространство на Востоке и истребление славянства, — никогда всерьез не упоминался в разведывательных оценках англичан, появившись в сводках разведки лишь за несколько недель до начала операции «Барбаросса»{289}. Основную вину за дезориентацию английского руководства Реинолдс возлагал на никудышную работу разведки и отсутствие координации разных ее частей. На самом же деле менее чем через две недели после оккупации Чехии Гитлер денонсировал договор с Польшей от 1934 г., намереваясь покончить с ней как с «несчастной географической аномалией» (слова Гитлера). Самое главное для Гитлера было в том, что Польша преграждала путь для вторжения в СССР, поэтому Польша должна была либо стать союзницей Германии, либо быть уничтоженной (с Румынией, также имевшей общую границу с СССР, Гитлер смог договориться). Гитлер не видел особых причин, по которым Англия и Франция стали бы противиться его планам: если они не были готовы бороться за Чехословакию, которая имела для них определенное военное значение, то зачем им было бороться за Польшу, вообще не имевшую никакого военного значения? Вместо этого Британия (через три дня после оккупации Гитлером Богемии) дала Польше гарантию, что если «будет предпринято действие, которое явным образом угрожает независимости Польши, и если Польша будет вынуждена сопротивляться с помощью своих национальных сил, то правительство Ее Величества сразу же окажет ей поддержку всеми средствами, которыми располагает». «Тайме», проинструктированная Чемберленом, поторопилась объявить, что небрежно высказанные гарантии Польше — самые необдуманные в истории Англии, и они касаются только «независимости» Польши, а не ее «целостности» — таким образом оставлялась лазейка для возможности изменения версальских границ в пользу Германии. Гитлер это понял и предположил, что именно гарантии заставят Британию нажать на Польшу, как перед этим на Чехословакию, для удовлетворения его требований (включая предоставление коридоров для вторжения в СССР). У Гитлера не было намерений провоцировать войну с Британией. К тому же принудить Британию к более компромиссной позиции в Европе, где экономически господствовала Германия, он рассчитывал при помощи экономических факторов. Переговоры в этом направлении вел в Лондоне один из функционеров управления Генерального уполномоченного по Четырехлетнему плану Хельмут Вольтат, предлагавший англичанам экономическое сотрудничество неслыханного для тех времен масштаба (такое сотрудничество началось только с вступлением Великобритании в ЕЭС с 1973 г.{290}). Гитлер стремился избежать всеобщей войны на уничтожение, которую вели державы в 1914–1918 гг.; он хотел ограничиться краткими, подобно войнам Бисмарка, кампаниями. Даже обеспечив необходимые гарантии при помощи пакта со Сталиным (от 23 августа 1939 г.), Гитлер еще надеялся избежать войны против Запада, считая, что пакт повергнет Британию в состояние бессильной пассивности. Гитлер говорил Карлу Буркхарду, комиссару Лиги Наций в Данциге: «Все, что я предпринимаю, направлено против России. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, то я буду вынужден добиться соглашения с русскими, раздавить Запад, а потом повернуть свою объединенную мощь против Советского Союза»{291}.

В 1940 г. Гитлер был уверен, что британцы одумаются и запросят мира, поскольку английские гарантии имели смысл, если бы их поддержал СССР; отказ Британии спутал его планы. Правда, за отказом этим стояла не беззаветная готовность к борьбе с «коричневым чудищем» (как это обыкновенно представляют в западной историографии), а отсутствие правильной информации о намерениях Гитлера. Нельзя, впрочем, упускать из виду и то, что английскую решимость подкрепляли американские военные поставки: после поражения на континенте Англия и США заключили соглашение о поставках оружия, и, к примеру, половина производимых в Америке самолетов (350–400 штук ежемесячно) направлялась в Англию. 2 сентября 1940 г. Рузвельт и Черчилль заключили соглашение о передаче 15 старых американских военных кораблей Британии в обмен на английские опорные пункты в Атлантике и на Карибских островах{292}. Когда в конце 1940 г. обнаружилось, что Англии нечем платить за оружие, Рузвельт (говоря, что если у соседа горит дом, то ему нужно дать взаймы шланг) начал кампанию за ленд-лиз. Рузвельт утверждал, что США должны стать «арсеналом демократии». 11 марта 1941 г. американский парламент под давлением Рузвельта принял закон о ленд-лизе, который разрешал президенту «продавать, перебрасывать, разменивать, сдавать в аренду, давать взаймы или предоставлять другими способами» материальные средства любой стране, оборону которой он считал жизненно важной для обороны Америки. В принципе Рузвельт мог без оплаты отправлять в Британию вооружения и материалы, но в действительности Британия продолжала платить за значительную часть вооружений, а в обмен на соглашение она передала США практически все остатки своей экспортной торговли и (согласно Генеральному соглашению от 23 февраля 1942 г.) была обязана после войны отменить имперские преференции, что для госсекретаря Корделла Хэлла было более важным, чем сдерживание тоталитарных систем.

7 июля 1941 г. американские солдаты заменили в Исландии находившихся там с мая 1940 г. английских солдат. Параллельно с этой (по существу, несовместимой с нейтралитетом) политикой увеличивалось американское военное производство. Последнее обстоятельство, впрочем, имело и социально-экономические основания: в 1938 г. в США было 10,5 миллионов безработных (19%), и американская промышленность была загружена лишь наполовину. Экспорт оружия в этой ситуации оказался нужным подспорьем, и он вырос с $498 млн. в 1939 г. до $1 млрд. в 1941 г. Благодаря военным заказам, а также динамизму и гибкости (что впоследствии сочеталось с ясной целью войны) американская экономика совершила мощный рывок вперед. Одновременно началось перевооружение армии США. Во время французской кампании вермахта американский конгресс обсуждал масштабы военных расходов, и 19 июля 1940 г. был принят закон о строительстве двух океанских флотов. Военные расходы США выросли с $1 млрд. в 1939 г. до $9 млрд. в 1941 г. Уже в октябре 1940 г. конгресс США принял программу вооружений на $17 млрд. — значительно больше, чем США потратили в Первую мировую войну. Американцы не ограничивались только военно-морским строительством и созданием ВВС, они понимали, что без большой сухопутной армии Германию не сломить, поэтому численность американской армии выросла с 338 тыс. в 1939 г. до 1,5 млн. к концу 1941 г. Всеобщая воинская повинность — впервые в истории США — была введена 15 сентября 1940 г.

Американские военные корабли передавали координаты немецких подводных лодок англичанам. 18 апреля 1941 г. американцы значительно расширили собственную зону безопасности: теперь она вклинивалась в операционную зону немецких подлодок. По существу, этими действиями США был запрограммирован американо-немецкий конфликт, но Гитлер до поры до времени вел себя сдержанно, ибо перед ним стояла задача нападения на СССР. Рузвельт же в этот момент был нацелен на эскалацию конфликта с Германией и использовал для этого любую возможность, не брезгуя даже ложью в конгрессе. Так, 4 сентября 1941 г. при неясных обстоятельствах и неизвестно по чьей вине произошел инцидент между американским крейсером и немецкой подлодкой; этот случай был использован Рузвельтом для установки открывать огонь без предупреждения (shoot-onsight-order) по военным кораблям, представляющим угрозу, — ясно, что речь шла о немецких кораблях. С 13 ноября 1941 г. американские торговые корабли начали вооружаться; им было разрешено примыкать к английским конвоям. Рузвельту хотелось ускорить конфликт, потому что, если бы СССР потерпел поражение, конгресс не объявил бы Германии войну; поэтому Рузвельт провоцировал немцев на войну еще до окончания военных действий на Восточном фронте. Гитлер же, наоборот, хотел оттянуть начало войны: когда после занятия американцами Исландии адмирал Редер спросил Гитлера, а не следует ли расценивать это как вступление в войну США, Гитлер ответил, что нужно сделать все, чтобы оттянуть вступление США в войну{293}. Но, в принципе, в будущем Гитлер планировал разместить на Азорских островах подразделение дальних бомбардировщиков, которые налетами на Нью-Йорк и Вашингтон покажут всем, кто в мире хозяин{294}. К тому же, как рассчитывал Гитлер, США со своими 130 миллионами населения ничего не смогут сделать с 400-миллионным населением Европы.

В апреле 1941 г. Гитлер с беспокойством наблюдал за японо-американскими переговорами; для него ситуация изменилась только после того, как японцы стали интересоваться поведением Германии в случае войны Японии с США. Гитлер сразу заявил, что готов поддержать Японию в ее войне с США. Объявление войны США свидетельствовало о том, что, несмотря на зимний провал 1941 г. на Восточном фронте, Гитлер не думал о политических путях выхода из войны и следующим летом хотел продолжить восточную кампанию. С точки зрения Гитлера, если бы японцы не напали на США, то для Германии дело обстояло бы еще хуже; а с японским нападением на Перл-Харбор для Германии открылось стратегическое окно, возникла пауза, которой можно было воспользоваться для того, чтобы успеть покончить с СССР до того, как закончится война Америки с Японией. В принципе, Гитлер был прав: силы антигитлеровской коалиции с вступлением в войну Японии распылились, но война на Тихом океане отнюдь не значила, что США перестали помогать своим союзникам в Европе, — американских ресурсов с лихвой хватало на всех. Поэтому, проиграв блицкриг, Германия оказалась втянута в «битву ресурсов»; Гитлер, по всей видимости, прекрасно понимал, что эту войну Германии не выиграть, но отступать было уже поздно. Объявление 11 декабря войны США дало возможность Рузвельту изобразить дело так, будто бы страны «оси» координируют свои действия (это совершенно не соответствовало действительности). В США произошла национальная консолидация, что, скорее, было следствием ошибок Гитлера, чем осознанных решений или пропаганды Рузвельта. Массированная пропаганда легенды «об ударе ножом в спину» (Dolchstofilegende) немецкому фронту Ноябрьской революцией (1918 г.) способствовала тому, что в Германии мало кто понимал решающее значение вступления США в заключительной стадии Первой мировой войны. На этом фоне Гитлеру легко было представить США как незначительный стратегический фактор.

Интересно отметить, что СД в своих «Вестях из Рейха» передавала, что объявление войны США не вызвало каких-либо негативных эмоций — немцы полностью отдавали себе отчет в том, что на практике Америка давно уже воевала на стороне противников Германии. Только в крестьянское среде высказывалось удивление приумножением без надобности противников Германии. В целом же немцы восприняли объявление войны США как справедливое наказание Америки за ее вмешательство в европейские дела — ведь Германия никак не ущемляла американские интересы, а американцы упорно поддерживали врагов Рейха и всячески ему вредили{295}. В донесениях СД отмечалось, что у простых немцев было негативное отношение к «царившей» в США еврейской клике, но против американцев никто не испытывал никаких недобрых чувств, кроме ставшего традиционным чувства культурного превосходства.


В разгар войны в Германии появилась потребность в определении будущего статуса Запада в системе нацистского «нового порядка» в Европе, но четких и ясных деклараций на этот счет окончания войны Гитлер намеренно не давал: таким образом нацисты упустили шанс создания в будущем чувства европейской общности и использования его для текущих задач. На более низком уровне такие декларации были; так, 3 апреля 1943 г. немецкий юрист профессор Ганс Петер Ипсен опубликовал в «Брюссельской газете» статью о различных правовых основаниях и различных принципах управления внешними западными (находящимися за пределами старой границы Рейха) областями Третьего Рейха. Эти территории составляли по площади 2 865 000 квадратных километров со 154 млн. населения, что равнялось 30% ненемецкой территории Европы. Немецкий профессор должен был согласиться с тем, что никакой центральной администрации — наподобие той, что создали японцы в сентябре 1942 г. для управления «Великой азиатской сферой благополучия и процветания» в юго-восточной Азии, — нацисты в Европе не создали; у них, в силу хаоса компетенций, существовало несколько моделей правовых статусов в оккупированных районах. Профессор Ипсен был вынужден признать, что целостной картины управления оккупированными территориями создать невозможно. Правда, ему удалось найти правдоподобное и элегантное объяснение для фрагментарного и импровизированного характера нацистской оккупационной политики: последняя-де заранее не планировалась, решения о наступлении на Западе были вынужденными и являлись ответом на «агрессивные» действия западных держав{296}. Ко всему прочему, Гитлер не придавал ни малейшего значения организации центральной администрации в оккупированных районах, полагая, что сначала нужно выиграть войну, поэтому и эта сфера оказалась в пределах противостояния различных компетенций.

Насколько различными были условия оккупации, видно из следующего описания статусов местных властей в разных западных странах.

Норвегия с ее 3 млн. жителей после бегства короля в Англию получила немецкую гражданскую администрацию во главе с Йозефом Тербовеном, которому не удалось достичь значимой поддержки у местного населения. Не располагал поддержкой народа и назначенный 1 февраля 1942 г. премьер-министром коллаборационист Видкун Квислинг[18], создавший чисто норвежское правительство, полностью, впрочем, зависимое от Третьего Рейха{297}. Норвежская национальная интеллигенция решительно отказалась от сотрудничества с оккупантами: например, попытка назначения на должность профессора университета Осло нациста (в мае 1941 г.) привела к столь решительному протесту Союза норвежских ученых, что норвежские высшие школы вообще закрылись на весь период войны. Хотя Норвегии в будущем и суждено было стать частью «Великогерманского Рейха», в политическом отношении нацисты старались с ней считаться. От норвежцев ждали, что они сдадут в аренду Германии Тронхейм, — там Гитлер хотел создать крупнейшую немецкую военно-морскую базу.

Какие же, собственно, намерения лелеял Гитлер по отношению к Норвегии? Решение об оккупации Норвегии было принято спонтанно: в декабре 1939 г. адмирал Редер в разговоре с Гитлером о Скандинавии высказался за необходимость ее оккупации в тактических целях. В это время в ставке появился Квислинг и стал заверять Гитлера и Редера в реальной опасности английской оккупации Норвегии. После этого Гитлер решил, что не начнет решительное наступление на Западе до тех пор, пока фланги не будут безопасными. Одновременно он пришел к мысли о необходимости борьбы за Великогерманский Рейх, включающий все германские народы на континенте{298}.


Легче всех отделалась Дания (3,9 млн. жителей) — здесь вообще было сохранено довоенное местное правительство (оно просуществовало до 29 августа 1943 г.), а немецкие интересы в стране представлял назначенный Гитлером полномочный «дипломатический» представитель; поначалу им был Сесил фон Ренте-Финк, которого позднее сменил эсэсовский юрист, один из крупнейших нацистских интеллектуалов, доктор Вернер Бест, который вел себя по отношению к датчанам довольно лояльно. Отрадным для датчан было и то обстоятельство, что антисемитизм не был определяющим пунктом мировоззрения В. Беста{299}, несмотря на его эсэсовский чин. Подчиненным Бест постоянно повторял: «в этой стране мы должны меньше командовать» (wenig zu regieren){300}. Отношения с Данией регулировались через МИД, контроль и воздействие на датские власти осуществлялось дипломатическим путем; оккупационных расходов страна не оплачивала. Командующий войсками вермахта в Дании генерал Н. фон Фалькенхорст внушал солдатам, что не следует задевать национальные чувства датчан прусским командным тоном; лучше вести себя дружелюбно и в сложных ситуациях проявлять чувство юмора, дабы не напоминать датчанам-англофилам о 1864 годе (датско-прусская война из-за Шлезвига).

Несмотря на оккупацию, фолькетинг и правительство продолжали работать (правда, в контакте с немецкими представителями из МИДа). Дания был единственной из оккупированных стран, которую контролировал МИД. По требованию немецкой стороны консервативный политик, отличавшийся открыто англофильской позицией, был уволен с поста министра торговли; расстался с портфелем и министр юстиции, который, на взгляд немцев, недостаточно энергично действовал в поисках зачинщиков безобразной драки, возникшей во время футбольного матча (играла датская сборная и венская «Адмира») между датскими болельщиками и немецкими солдатами.

Прямым следствием умеренной политики в Дании было то, что в 1941 г. от 10 до 15% от потребляемых в Германии продуктов питания имели датское происхождение. К тому же, 30 тыс. датчан работало в Северной Германии{301}.


По норвежской модели было устроено и немецкое управление в Голландии (9 млн. населения): страна получила немецкую гражданскую администрацию во главе с имперским комиссаром Артуром Зейсс-Инквартом. Последний, как и Тербовен, был лично подчинен Гитлеру. Если нацификация Норвегии провалилась, то в Голландии существовали некоторые предпосылки для ее успеха (правая партия «Нидерландский унион», которая резко отрицательно относилась к демократии и ориентировалась на фашистскокорпоративистские представления). Проблема состояла в том, что «Унион» был враждебно настроен по отношению к руководимому Адрианом Муссертом «Национал-социалистическому движению». Муссерт был искренне предан нацистам, которые злоупотребляли его доверием, а это закрывало пути для взаимовыгодного сотрудничества. К тому же, «Унион» отрицательно относился и к антисемитизму. С декабря 1941 г. Зейс-Инкварт сделал ставку на Муссерта, а «Унион» распустил. Голландии также суждено было в будущем стать частью «Великогерманского Рейха»; более определенно нацистское руководство не высказывалось, но, по всей видимости, Голландия должна была стать немецкой провинцией, а Роттердаму (по завершении строительства системы каналов Рейн-Майн-Дунай) отводилась бы роль крупнейшего порта Рейха.


Имевшая военное значение как операционная база для войны с Англией, Бельгия (8,3 млн. населения) вместе с северными французскими департаментами попала под контроль немецкой военной администрации (как и Франция) во главе с генералом бароном Александром фон Фалькенхаузеном, который вел по отношению к бельгийцам себя вполне лояльно. Лишь после покушения на Гитлера военная администрация была сменена гражданской, во главе с имперским комиссаром Иозефом Гроэ. Король Леопольд III был интернирован в замке Лекен. Определенную роль в лояльном обращении с королем сыграло и то обстоятельство, что Леопольд, принадлежа к немецкой Заксен-Кобургской династии, был родственником итальянского короля. Области Эйпен, Мальмеди и Морено, отобранные у Германии после окончания Первой мировой войны, по распоряжению Гитлера были присоединены к Германии 18 мая 1940 г. Вместе с ними к Рейху присоединили еще 200 квадратных километров бельгийской территории, населенных преимущественно немцами, — эти земли никогда раньше немцам не принадлежали{302}. По планам нацистов, Бельгия должна была расстаться с этими территориями: им предстояло войти в состав реихсгау Фландрия.


Люксембург с 300 тыс. населения вскоре после оккупации фактически был включен в состав Рейха, сделавшись частью гау Мозель, хотя формально страна не была включена в Рейх — как и Эльзас, Лотарингия, Нижняя Штирия, Каринтия, Крайна и Белостокская область. Формально аннексированными считались только Данциг-Западная Пруссия, район Варты, юго-восточная часть Пруссии и восточная часть Верхней Силезии{303}.


Франция (41,4 млн. жителей) была разделена на разные зоны. Северная Франция попала под юрисдикцию немецкой военной администрации во главе с генералом Иоханнесом фон Бласковицем (до октября 1940 г.), затем ее возглавит генерал Карл-Генрих фон Штюльпна-гель, казненный за участие в заговоре против Гитлера 20 июля 1944. Департаменты Нор и Па-де-Кале (3,2 млн. жителей) были подчинены военному коменданту Бельгии. Эльзас и Лотарингия (департаменты Мозель, Нижний Рейн и Верхний Рейн) в августе 1940 г. были фактически включены в состав Рейха. В 1940 г. гауляйтер Бадена Р. Вагнер стал гауляйтером Эльзаса и перенес все свои баденские ведомства в Страсбург. Эльзас и Лотарингия не были полностью включены в состав Рейха, но на них распространялась юрисдикция немецких законов. Французский язык был запрещен, береты (рассматриваемые как чисто французская часть туалета) носить было нежелательно, французские семьи старались онемечить. Особенно упорствующих онемечиванию помещали в концлагерь Нацвайлер{304}. Сам Гитлер, впрочем, не высказывал никаких реваншистских настроений. По воспоминаниям Шпеера, Гитлер считал, что не имеет смысла заводить новую войну ради Эльзаса и Лотарингии — этой ничтожной полоски земли. Вдобавок, будучи предметом извечного раздора двух государств и переходя из одного гражданства в другое, эльзасцы утратили национальный характер и не представляют более интереса ни для той, ни для другой стороны. Мужество французских солдат произвело на Гитлера чрезвычайное впечатление; офицерский же корпус он считал слишком изнеженным. «Вот с немецкими офицерами из французов получилась бы великолепная армия»{305}, сказало однажды Гитлер.

26 апреля 1942 г., после разговора с Гитлером о значении французского коллаборационизма для будущего «нового порядка» в Европе, Геббельс записал в дневнике: «Разговоры о коллаборационизме актуальны только в данный момент, а в дальнейшем, — указывал фюрер, — мы должны судить более по делам, а не по разговорам. Когда закончится война, то, по мнению фюрера, Франция должна за нее заплатить сполна, поскольку именно она ее инициировала и начала. Францию следует свести к границам 1500 г., то есть Бургундия должна быть включена в Рейх — таким образом мы получим провинции, которые по красоте и богатству едва ли уступают немецким землям»{306}. Гитлер не раз подчеркивал, что французская историческая область Бургундия по праву принадлежит немцам (Гиммлер даже планировал создание имперской области Бургундия с центром в Дижоне под эгидой СС{307}). Представление о том, что режим Виши защищал французов от оккупантов, было фикцией и самообманом коллаборационистов: Гитлер ни в малейшей степени не принимал во внимание их интересы. Еще более смехотворными были рассуждения иных интеллектуалов-коллаборационистов о том, что в условиях оккупации французам суждено сыграть такую же культуртрегерскую роль для германцев, какую играли древние греки в Римской империи…

Район Ниццы и французской границы в Альпах попали под контроль итальянской военной администрации. В Дюнкерке и Булони находились немецкие военно-морские базы. Остальная территория Франции была под контролем коллаборационистской администрации Петена, но эта территория была оккупирована в ноябре 1942 г. итальянскими и немецкими войсками. Петен, впрочем, продолжал распоряжаться французскими колониальными владениями и вооруженными силами. Правительство Виши было признано всеми, включая даже воюющую Великобританию.

По нацистским планам, в будущем Франции отводилась роль «увеличенной Швейцарии», небольшого атлантического государства, привлекательного для туристов и производящего модные товары и одежды. Так, журналистам Геббельс рекомендовал писать, что утверждение сильной авторитарной власти во Франции не является целью Германии, ибо «в Европе все должна решать только Германия»{308}.


В Италии (30 млн. жителей) провинции Боцен, Три-ент и Беллуно с сентября 1943 г. считались прифронтовой зоной «Предгорья Альп» и были подчинены гауляйтеру Францу Хоферу; провинции Фриули, Триест, Герц, Истрия, Лайбах также считались прифронтовой зоной («Адриатическое побережье») и находились под началом гауляйтера Фридриха Райнера. В Северной Италии ограниченно распоряжалось правительство «Итальянской социальной республики» во главе с Муссолини.


Национальная центральная и местная администрация на Западе во всех случаях сохранялась, а ее полномочия регулировались отчасти прежним законодательством, отчасти распоряжениями нацистских властей. По способу администрирования следует различать традиционное (как в Первую мировую войну) военное оккупационное управление — Бельгия, Франция, английские острова на Ла Манше и, с другой стороны, гражданское управление — Норвегия, Голландия, итальянские прифронтовые зоны; с третьей стороны, надзор гражданских органов власти; с четвертой — простое распространение полномочий гражданской администрации Третьего Рейха на присоединенные к Рейху территории (Эльзас, Лотарингия, Люксембург). Имперские уполномоченные, имперские комиссары и главы немецкой гражданской администрации осуществляли различной степени влияние на местные органы власти. Что касается подчинения, то военная администрация, главы гражданской администрации (в Люксембурге — гауляйтер Густав Симон, в Эльзасе — гауляйтер Роберт Вагнер, в Лотарингии — гауляйтер Иозеф Бюркель), а также имперские комиссары Тербовен, Зейсс-Инкварт и Гроз подчинялись непосредственно Гитлеру. Имперский уполномоченный в Дании подчинялся немецкому МИДу.{309} Удивительно, что МИД имело своих представителей только в Дании, а также, с ограниченными полномочиями, — в Париже (Отто Абетц) и в Италии (Рудольф Ран). Гитлер мало полагался на МИД; он считал, что в оккупированных районах немецкие дипломаты будут просто лишними.

Армия первоначально рассчитывала на создание собственной администрации на Западе; зимой 1939–40 гг. руководство армии с одобрения Гитлера разрабатывало детальные планы установления военной администрации в Голландии, Бельгии и Люксембурге. Эти страны военные хотели отобрать у партии, но после военного успеха Гитлер перестал обращать внимание на генералов. В сфере влияния военным удалось удержать только Францию и Бельгию. Имперские же комиссары в Голландии, Норвегии и Бельгии последовательно проводили линию на вступление указанных стран в состав Рейха то ли в качестве гау, то ли на правах ассоциированных членов федерации: определенные цели ассимиляционной политики не были сформулированы конкретно. Характерно, что после аншлюса Австрии туда был внедрен имперский комиссар с задачей скорейшей унификации «Восточной марки» (так именовали страну нацисты). Иными словами, пост и назначение рейхскомиссара были связаны с агрессивностью в проведении партийной линии{310}. Поэтому назначение в германские («близкие по крови») страны имперских комиссаров было знаком их будущей унификации в составе Третьего Рейха, что сами нацисты рассматривали как привилегию лишь для некоторых «расово близких» стран. Открыто декларировать свои геополитические планы в Европе Гитлер опасался, предвидя неблагоприятную реакцию внутри страны и за границей. Стремление Гитлера к созданию великодержавной империи при отказе в суверенитете средним и мелким европейским государствам прослеживается по его высказываниям с 1928 г. 8 мая 1943 г. Геббельс записал высказывание фюрера о настоятельной необходимости как можно быстрее уничтожить «мелкотравчатую» государственность в Европе. Если же мелкие народы относятся к «полноценной расе», то их следует насильственно кооптировать в великогерманский Рейх, о необходимости создания которого Гитлер говорил в своей секретной речи на совещании в Зонтхофене 23 ноября 1937 г. 9 апреля 1940 г., накануне оккупации Норвегии и Дании, Гитлер заявил, что как в 1866 г. вследствие военных действий началось формирование бисмарковского государства, так с Норвегии и Дании должно начаться формирование «великогерманского Рейха»{311}.

Основополагающей идеей геополитической концепции Гитлера было создание большого нацистского Рейха в Европе, в котором у ненемецких народов не было бы шансов для соучастия в государственном управлении. Голландскому нацистскому лидеру Антону Муссерту, выступавшему за государственную самостоятельность своей страны, Гитлер откровенно сказал, что о федеративном устройстве Рейха не может быть и речи; части великогерманского Рейха Норвегия, Дания, Швеция и Голландия будут унифицированы по принципу расовой принадлежности без учета пожеланий их жителей; сопротивление этой унификации через пару столетий будет преодолено{312}.

Более радикальные планы обсуждались в ведомстве Гиммлера, позиции которого еще более укрепились после того, как 12 августа 1942 г. он, по распоряжению Гитлера, получил исключительное право в переговорах и сотрудничестве с коллаборационистскими группами в оккупированных районах Западной Европы. Что касается международного права, то нацистские интеллектуалы вроде Вернера Беста его в принципе отвергали.

Вот как Бест классифицировал модели оккупационных нацистских режимов:

1. Союзническая администрация, которая является наиболее свободной для оккупируемой области формой управления.

2. Администрация надзора, которая более строго вмешивается в управление в смысле охранительном и контрольном. За этой администрацией зарезервированы главные правительственные и административные полномочия.

3. Правительственная администрация, сосредоточившая в своих руках все главные правительственные функции; незначительное местное самоуправление остается лишь на самом низком административном уровне.

4. Колониальное администрирование, в котором абсолютно все функции власти находятся в руках оккупационных властей{313}.

Если примерить эту классификацию на Западную Европу, получается, что там не было ни третьего (как в Польше — «генерал-губернаторство»), ни четвертого типа (как в оккупированных районах СССР). Доминирующим на Западе был второй тип, а первый тип нацисты использовали только в Республике Сало (Италия) и в Дании. От категории администрации зависело и количество немецкого персонала: в администрации Дании было 89 немцев (1941 г.), в Норвегии — 239 (1940 г.), в Бельгии — 1166 (1941 г.), в Голландии — 1596 (1941 г.), во Франции — 22 000 (1941 г.), в Италии — 950 (только военные){314}.

В соответствии со статьей 49 Гаагских соглашений (о порядке ведения военных действий, от 18 октября 1907 г.), оккупационные власти имели право взимать с местного населения суммы для содержания армии-победительницы. Нацистские требования к побежденным превышали реальные потребности войск на постое. Подсчитано, что только на средства, взысканные с французов, можно было содержать армию в 18 (!) млн. солдат. В целом отдельные территории заплатили Германии следующие суммы: английские острова на Ла Манше — 4,6 млн. рейхсмарок, Дания — 1,2 млрд., Бельгия — 5,57 млрд., Голландия — 14,8 млрд., Франция — 34 млрд., Италия — 174 млрд. лир. Компенсационные платежи на содержание немецких войск зачастую имели характер грабежа под благовидным предлогом{315}.

Товаров в оккупированные районы Рейх поставлял меньше, чем получал сам; исключение составила только Норвегия, на взаиморасчетных безналичных (клиринговых) счетах которой был положительный экспортный баланс с Германией. Поскольку финансовые компенсации предусматривались лишь после окончания войны, то и клиринговые расчеты носили характер кредита, который следовало погасить после войны. В одной только в Бельгии в 1942 г. платежи в пользу Германии составляли 67% государственных расходов, при отсутствии соответствующих налоговых поступлений{316}. Огромные долги Рейха были и на клиринговых счетах Дании, Голландии, Франции. Впрочем, без мобилизации финансовых, промышленных и людских ресурсов оккупированных стран Рейх и не смог бы вести войну до 1945 г. Сначала эта мобилизационные планы строились исходя из концепции молниеносной войны: конфисковывались вещи необходимые (непосредственно) для ведения войны. Часто из-за стремления получить краткосрочную пользу наносили непоправимый вред экономике, то есть дойную корову забивали на мясо, не используя ее по назначению.

В августе-сентябре 1940 г., после того как вторжение в Англию стало неактуальным и на первый план вышло нападение на СССР, нацистское руководство начало систематическое использование ресурсов Западной Европы. За счет многочисленных поручений иностранным фирмам, немецкая экономика была значительно разгружена в производстве военных грузовиков, боеприпасов, вооружений, оптики, кораблей, инструментов и машин. До января 1944 г. французская промышленность произвела 3704 самолета и 9619 авиационных моторов для Германии. В 1942—1943 гг. французы построили для вермахта 51 954 грузовика. В Голландии в 1943 г. треть, а в 1944 г. половина промышленного производства предназначалась Рейху. Датские поставщики покрывали 10% немецких потребностей в сливочном масле, 90% в рыбе и 20% в мясе (в 1944 г.){317}.

Генеральный уполномоченный по четырехлетнему плану Геринг стремился взять под контроль промышленность и источники энергии в Европе. Так, он помог ИГ-Фарбен прибрать к рукам контрольный пакет акций норвежского химического концерна Norsk Hydro. Также было взято под контроль норвежское производство легких металлов, нужных авиационной промышленности. Квислинг пытался противодействовать распродаже норвежской промышленности, но никакой реальной властью он не обладал. Тербовен доложил Гитлеру о недовольстве Квислинга, после чего фюрер приказал действовать в одностороннем порядке, не принимая во внимание возражения норвежских союзников{318}.

Когда в 1943 г. Шпеер получил полномочия по мобилизации военного производства, в его министерстве вооружений возникло плановое ведомство, и сотрудник этого ведомства, правительственный советник Арнольд Кестер, составил памятную записку относительно организации европейского промышленного планирования, в которой он предлагал привлекать лояльно относящиеся к немцам силы к добровольному сотрудничеству, избегая прямого давления{319}. Самой ненавистной для европейцев оказалась депортация рабочей силы в Рейх на нужды военного производства; Из европейских стран Гитлер распорядился не трогать лишь Данию и Норвегию. До 1941 г. работа в Германии была добровольным делом; проводились рекламные кампании, которые, несмотря на безработицу в Европе, давали скромные результаты. До февраля 1942 г. из Голландии приехало 227 тыс. рабочих, из Бельгии и Северной Франции — 261 тыс., из Дании (до августа 1942 г.) — 95 тыс., из Франции — 120 тыс. (французские, валлонские и итальянские военнопленные работали на военном производстве, а голландские, фламандские и норвежские военнопленные были отпущены по причине расовой политики нацистов). Эти добровольцы-рабочие, однако, не могли удовлетворить потребностей немецкой промышленности. В марте 1942 г. гауляйтер Фриц Заукель был назначен имперским уполномоченным по мобилизации трудовых ресурсов, и положение резко изменилось: начались насильственные депортации рабочей силы в Рейх. За год полномочий Заукеля из Голландии было вывезено 163 тыс. рабочих{320}. 16 июня 1942 г. премьер-министра Франции Лаваля обязали как можно быстрее мобилизовать на работы в Германии 150 тыс. рабочих-специалистов взамен на немецкие уверения в том, что 50 тыс. французских военнопленных получат отпуска. За годы деятельности Заукеля в Рейх было вывезено 240 тыс. рабочих. Под его давлением режим Виши ввел обязательную трудовую повинность. В рамках второй и третьей кампании Заукель мобилизовал еще 410 тыс. французских рабочих. С насильственной мобилизацией нацисты явно перегнули палку, ее продолжение наталкивалось на все растущие трудности; за пойманного рабочего стали даже платить премию.

С осени 1943 г. в сферу деятельности Заукеля попала и Северная Италия, что, естественно, не вызвало ни малейшего энтузиазма у фашистского правительства, пытавшегося даже пассивно сопротивляться.

К августу 1944 г. в Рейхе находилось 7,5 млн. иностранных рабочих; из них с Запада — 2 364 038: 253 648 бельгийцев (включая 50 386 военнопленных), 1 254 749 французов (599 967 военнопленных), 585 337 итальянцев (427 238 военнопленных) и 270 304 голландца. Знаменитая фраза Гитлера о том, что Тербовен должен завоевать доверие норвежцев и сделать их друзьями Германии, была, скорее, исключением, а не правилом{321}.

Размах террора в отдельных странах зависел от немецких властей: администрация вермахта в Бельгии и имперский уполномоченный в Копенгагене целенаправленно старались свести масштабы террора к минимуму. Генерал фон Фалькенхаузен в Бельгии действовал в соответствии с традиционными правовыми нормами, но и он для того, чтобы покарать убийства членами бельгийского Сопротивления рексистов (с января 1943 г. до марта 1944 г. было убито 740 рексистов), вынужден был брать заложников и наказывать их, что не было предусмотрено Гаагскими соглашениями{322}.

Центр постоянно подстегивал оккупационные власти на местах: так, 16 сентября 1941 г. В. Кейтель потребовал радикально пресекать акты саботажа и покушений на немецких солдат, за жизнь каждого из которых следовало, по его мнению, уничтожать от 50 до 100 коммунистов. С 7 декабря того же года указом Гитлера всякое противодействие оккупационным властям каралось смертной казнью. Этот гитлеровский указ получил кодовое название, точно соответствующее его духу, «мрак и туман» (Nebel und Nacht). Указ действовал во всех оккупированных районах, кроме Дании.

В оккупированных районах создавали концентрационные, полицейские и пересыльные лагеря. Точное количество жертв в каждом отдельном случае определить сложно. В Бельгии было расстреляно 240 заложников{323}. Во Франции, по французским послевоенным данным, было расстреляно 29 660 заложников. В Дании по судебным приговорам немецких военных судов было расстреляно 102 человека{324}. Своего пика нацистский террор достиг, однако, не в процессе борьбы против политических противников, а в ходе расовых чисток. В первую очередь это касалось евреев, которых вытесняли из общественной жизни, лишали собственности, а затем отправляли в концлагеря на территории Польши. В Голландии первая волна депортаций евреев имела место 22–23 февраля 1941 г. — после того, как в еврейском квартале Амстердама погиб один голландский нацист. Гиммлер приказал отправить 425 евреев в концлагерь Маутхаузен, где они все и погибли. Организованные депортации начались в сентябре 1942 г., а завершились 12 сентября 1944 г., когда последний поезд с голландскими евреями покинул страну. Всего из Голландии было депортировано 112 000 евреев, из которых погибло 105 000. Из 25 000 депортированных бельгийских евреев остались в живых 1200.{325} 20 января 1944 г. итальянский МВД запретил выдавать СС местных евреев, но в обход запрета Гиммлер распорядился осуществлять депортации; было вывезено 8300 итальянских евреев, из которых 8000 погибли{326}, но 4/5 живших в Италии евреев избежали депортации и смерти.

В Норвегии и Дании нацистам также не удалось достичь своей цели: сделать эти страны «очищенными от евреев» (judenfrei). Имперский уполномоченный в Дании В. Бест был противником осуществления массовых депортаций евреев; на его взгляд, это мешало нормализации обстановки в стране. Бест через посредника информировал датских социал-демократов о предстоящих акциях СС; те передали информацию еврейской общине, и акции 1–2 октября 1943 г. провалились.{327} В Дании нацистам удалось арестовать 477 евреев; их депортировали в Терезиенштадт, где до конца войны погиб 51 человек{328}.

Опасаясь уменьшения своего влияния, Гитлер не стремился к созданию сильных и влиятельных пронацистских партий в Европе: он предпочитал сотрудничать с традиционными элитами. В Норвегии и Голландии сделать это не удалось, а во Франции и Дании удалось отчасти. Целью Гитлера было как можно больше скомпрометировать коллаборационистов и таким образом привязать их к Германии. Но коллаборационисты имели собственные представления о политическом устройстве своих стран и не желали быть простыми марионетками. Квислинг и Муссерт так и не оставили мыслей о федеративном европейском устройстве и о достойном месте своих стран в этой федерации. Великобургундская концепция Дегреля не вписывалась в нацистскую схему деления Рейха на гау. Даже датские нацисты (Клаузен) не хотели уступать Рейху Северный Шлезвиг. Поэтому германские нацисты прибегали к нехитрой тактике интриг против неугодных партийных боссов коллаборационистов, выставляя и поощряя собственных протеже: Ли в Норвегии, Фельдмейер и Рост ван Тоннинген в Голландии, ван де Виле во Фландрии. Эти люди должны были позаботиться о том, чтобы новая Европа стала увеличенной до размера континента нацистской Германией.


В контрасте с политикой гитлеровцев на Западе находилась их политика в Восточной Европе, где планировалось сохранить протекторат Богемия и Моравия и полусамостоятельную Словакию и Хорватию. Во время польской кампании вермахта словаки поддержали немцев, обещавших им за это часть Польши (по договору от 21 ноября 1939 г.). По конституции 26 октября 1939 г. Словакия формально была республикой, хотя там была однопартийная система; основателем националистической партии был Андрей Глинка, умерший в 1938 г. В глинковской партии с самого начала наблюдался антисемитизм; под давлением нацистов он со временем усилился. Сано Max (Sano Mach), являвшийся руководителем «гвардии Глинки», сыграл значительную роль в сближении этой организации с СС и Гиммлером{329}. После Глинки, наиболее влиятельными политиками были президент И. Тисо и премьер-министр доктор Тука. Курьезно, но официально установленные хлебные рационы в союзных с Германией странах (Хорватии, Италии, Румынии, Словакии) были ниже, чем в оккупированных немцами западных европейских странах{330}, что указывало на истинное положение этих «союзников» Германии.

Что касается Юго-восточной Европы, то там немцы оккупировали остатки Югославии (61 тыс. кв. км с 4,2 млн. населения). Часть Словении (10 тыс. кв. км и 800 тыс. человек) была аннексирована Рейхом. Немцы, итальянцы и болгары оккупировали Грецию (7 млн. жителей). После капитуляции Италии территорию ее оккупации в Греции и Албании переняли немцы, болгары, хорваты, а также словенские и черногорские автономисты. Созданное 10 апреля 1941 г. Хорватское государство находилось в зависимости от Рейха. Румыния получила от Рейха Северную Буковину (10 тыс. кв. км и 280 тыс. человек) и Молдавию (45 тыс. кв. км и 2,85 млн. человек), область между Бугом и Днестром (Трансистрию) с Одессой (40 тыс. кв. км и 1,85 млн. человек). Под финский суверенитет отошла, помимо отвоеванных территорий в Карелии, еще Восточная Карелия с населением 500 тыс. человек.

Гитлеровская геополитика и оккупационная политика в Польше и немецкое общество

«Восток — сегодня колония, завтра — место для расселения немцев, а послезавтра — территория Рейха».

(Г. Гиммлер 23 ноября 1942 г.{331})

Поскольку отношения немцев и поляков с давних времен (вследствие попыток германизации польских земель) были довольно натянутыми, а также потому, что Польша более всех европейских стран пострадала от нацистского ига, — намерения Гитлера в отношении этой страны заслуживают отдельного рассмотрения.

Прежде всего следует отметить, что в глазах значительной части современников Гитлера и Сталина учрежденные победителями в Первой мировой войне восточноевропейские государства (Польша, Латвия, Литва, Эстония, Чехословакия и Финляндия) были «ублюдками Версальской системы»; по мнению пострадавших от Версальского диктата, они вообще не имели права на существование. Такая позиция была следствием того, что упомянутые государства возникли только по причине временного бессилия Германии и России (именно эти державы ранее доминировали в Восточной Европе) в заключительной стадии Первой мировой войны, а не по их доброй воле и не вследствие целенаправленной и осознанной борьбы за собственную государственность, которая, по существу, была им подарена случаем. Этот тонкий, скорее психологический, нюанс не следует экстраполировать на наше время — ныне его не существует, государственность упомянутых стран общепризнанна и ни у кого сомнений не вызывает. Однако в описываемое время мысль об искусственности упомянутых государственных образований было распространена довольно широко, что и использовали немецкий шовинист Гитлер и русский шовинист Сталин в своих целях, разделив между собой Восточную Европу, в том числе и Польшу, тайным протоколом к договору от 23 августа 1939 г. Упомянутый психологический нюанс трудно представить себе в полной мере (если настаивать на его значении, можно оказаться неправильно понятым и попасть под обвинение в шовинизме), но он сыграл огромную роль в формировании благоприятного отношения немецкого общества к гитлеровским претензиям к Польше.

В этой связи встает еще одна важная проблема, однозначно разрешить которую довольно сложно: дело в том, что объектом экспансии Гитлера Польша стала спонтанно; Гитлер долгое время считал, что сможет договориться с поляками и приступить к реализации своей самой главной задачи — завоевании «жизненного пространства» в России. В первую очередь Гитлера привлекали огромные просторы России, а не скромный геополитический потенциал непосредственных соседей Германии на Востоке Европы. Иными словами, прочие восточноевропейские страны попали в орбиту нацистской геополитики именно вследствие гитлеровских геополитических устремлений в нашей стране, а не вместе с ней. Это вовлечение восточноевропейских стран в сферу интересов нацистской геополитики произошло исподволь, вследствие общей логики развития политической ситуации после подписания Версальского договора. Сначала Гитлер ясно и определенно говорил только об одном своем намерении — о преодолении еврейско-большевистской системы в СССР и о приобретении там «жизненного пространства». И современники, и последующие интерпретаторы гитлеровской внешней политики недооценивали значимость концепции «жизненного пространства», принимая первоначальную внешнюю политику Гитлера за обычный великодержавный курс. Подлинную картину нацистской политики маскировал и конкордат 20 июля 1933 г., и пакт о ненападении с Польшей от 26 января 1934 г., и позднейший молотовско-риббентроповский пакт, — все это были хитрые обманные маневры Гитлера. Договор с Польшей должен был разрушить французский «санитарный кордон», помочь Германии справиться с изоляцией после выхода из Лиги Наций, а также стать первым камнем в фундамент будущих двухсторонних (а не многосторонних) отношений в Европе. Коротко говоря, все эти договоры носили служебный, тактический, временный характер, а не были отражением стратегической линии гитлеровской геополитики.

Иными словами, Гитлер не просто воспринял традиционную немецкую геополитическую линию на Востоке Европы, но в корне ее преобразовал, придав своей геополитике черты расовой доктрины, совершенно исключающей учет интересов и даже самого существования народов, находившихся якобы на низшей ступени расового и общественного развития. Через все выступления и высказывания Гитлера красной нитью проходит стремление к обеспечению для немцев «жизненного пространства» на Востоке — об этом свидетельствует многократно цитированное высказывание Гитлера из «Майн кампф» о том, что «если мы говорим о жизненном пространстве, то прежде всего имеем в виду территории в России и в подчиненных ей государствах». Существенным отличием от прежней немецкой колонизации Востока было то, что Гитлер совсем не думал о культуртрегерской роли немцев и о мирном сосуществовании со славянами, как это было прежде. Гитлеровская геополитика строилась на расово-биологической концепции превосходства германцев и имела следствием порабощение или даже уничтожение славянских народов Европы.

В этой связи следует подчеркнуть, что первоначально Польша для Гитлера не являлась планируемым объектом экспансии и, несмотря на свои расистские представления, по отношению к полякам Гитлер не испытывал никакой ненависти или враждебности, а «начальник Польского государства» Пилсудский восхищал его своим образом действий. Маршал Пилсудский в принципе был прав, когда в 1933 г. сказал, что Гитлер австриец (католик), а не пруссак (протестант), и поэтому у него нет традиционной антипольской позиции прежних немецких лидеров{332}. На самом деле, Польша с ее авторитарной формой правления, с твердыми антикоммунистическими, антирусскими и антисемитскими настроениями была бы самым подходящим союзником Германии в завоевании «жизненного пространства» на Востоке. Польское руководство долгое время поддерживало с немцами самые хорошие отношения: так, в 1938 г. заместитель польского министра иностранных дел Юзефа Бека Ян Шембек говорил, что Германия в своей польской политике руководствуется тем, что в будущем германо-русском конфликте Польша — наравне с Италией и Японией — будет ее естественным союзником. В конце 1938 г. 11 отдел польского Генштаба подготовил доклад, в котором указывалось, что в основе политики Польши на Востоке лежит стремление к расчленению СССР, и для Польши вопрос состоит в том, будет ли она участвовать в этом разделе. «Польша не должна оставаться пассивной в этот знаменательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель — ослабление и разгром России»{333}.

В свое время Пилсудский, обеспокоенный антипольскими выходками в дни «национальной революции» СА, призвал Францию к превентивной войне против Германии — французы, впрочем, к этому не были готовы. Между тем, для Пилсудского это был подходящий момент, ибо польская армия в этот момент в два раза превышала по численности немецкую. 6 марта 1933 г., в нарушение статуса Данцига, Пилсудский увеличил численность ограниченного польского воинского контингента в гарнизоне на Вестерплятте (бухта при входе в гавань Данцига). На Гитлера же все эти польские военные приготовления не произвели ни малейшего впечатления. По предложению англичан Лига Наций осудила польскую провокацию на Вестерплятте, и поляки вынуждены были вывести свои войска{334}. Гитлеру провокационный образ действий Пилсудского даже понравился — он узрел в польском диктаторе родственную душу. «Польше здорово повезло, — сказал Гитлер польскому послу, — что ею правит такой выдающийся человек, как маршал Пилсудский»{335}. После смерти Пилсудского поляки не оставили свои территориальные притязания: район полуострова Вестерплятте был предметом спора между Данцигом и Польшей. Поляки оккупировали полуостров в марте 1938 г., но по требованию держав прекратили оккупацию, получив право держать на Вестерплятте склады с боеприпасами; этот район был сильно укреплен и оборудован дотами, но, несмотря на это, именно он стал первым объектом немецких атак 1 сентября 1939 г.

Упорное стремление польского руководства ориентироваться на западные державы в конце концов вывело Гитлера из себя; дело осложнялось и тем, что одно из основных гитлеровских требований[19] к Польше — Данциг — польская сторона была неправомочна выполнить, так как Данциг не был польским, а подлежал юрисдикции Лиги Наций. Поэтому отказ от выполнения требований Гитлера означал скорее конфликт с западными державами, которые гарантировали Версальские установления. Именно для того, чтобы избежать войны на два фронта, Гитлер — хотя он не очень верил в возможность нападения Англии и Франции на Германию — пошел на подписание договора с советской стороной. Это не значит, что гитлеровцы собирались оставить Польшу в покое — нет, но в случае соглашения с польской стороной по поводу «польского коридора» и Данцига события развивались бы иначе: вытеснение поляков, германизация польских земель откладывалась на более позднее время и, наверное, протекала бы в другой форме. Не следует упускать из виду и вызывающее поведение польского военного руководства, его чрезмерно преувеличенные представления о собственном военном могуществе; все это раздражало Гитлера и в конечном счете побудило его (после провокации в Глейвице) начать войну с Польшей.


В Веймарской республике правительство пыталось проводить последовательную национальную линию в политике внутренней колонизации Восточной Пруссии, вытесняя поляков-поденщиков, а также стремилось поддерживать (преимущественно морально) многочисленную немецкую колонию на территории Польши. В этой политике, однако, трудно найти удовлетворительное объяснение немецкой ненависти к полякам: бесспорно, до войны у немцев была некоторая антипатия к полякам, но, придя к власти, нацисты долгое время (1934–1938 гг.) проводили политику сотрудничества с Польшей. Сначала Гитлер делал ставку на союз с Польшей, о чем свидетельствуют его предложения от 24 октября 1938 г. Эти предложения сами немцы считали «великодушными», поскольку Гитлер гарантировал полякам их западную границу, претендуя только на Данциг и на экстерриториальную автостраду до Восточной Пруссии. Более того, эти предварительные соглашения рассматривались как подготовительные к союзу, поэтому Польше было предложено не только продление пакта о ненападении, но и его дополнение — вступление Польши в Антикоминтерновский пакт. По всей видимости, Гитлер и Риббентроп хотели урегулировать отношения с Польшей таким же образом, как с Италией в 1936–1937 гг., при этом, правда, оставался открытым вопрос, против кого будет направлен этот союз с Польшей — против Запада или против СССР. 19 ноября 1938 г. поляки ответили отказом. Если учесть, что сами поляки никогда не считали Данциг польским городом, то легко понять, почему немцы не поверили в то, что их предприятие окончательно провалилось, и начали осуществлять давление. В этой связи 5 декабря 1938 г. в немецкой прессе был ослаблен прежний запрет на обсуждение проблемы фольксдойч в Польше{336}. Может быть, упомянутая немецкая ненависть к полякам стала результатом умело организованной антипольской пропагандистской кампании? Это можно допустить, но нужно учесть еще и роковой характер развития событий.

Гитлер принял решение нанести Чехии смертельный удар в середине февраля 1939 г., а 14 марта словацкое правительство (по наущению Гитлера) позвало на помощь немецкие войска. В этот же день немецкие и венгерские (в Карпатах) войска вступили в Чехию. Чешский президент Эмиль Гаха под давлением Гитлера подписал заранее подготовленные документы, в которых были слова «для сохранения порядка, спокойствия и мира» и «передача судьбы чешского народа в руки фюрера»{337}. Вскоре Гитлер подписал указ о создании «протектората», в этом указе говорилось, что «чешско-моравские земли тысячелетиями принадлежали к жизненному пространству немецкого народа», и «теперь прежнее положение восстановлено»{338}. После присоединения Чехии к Рейху Риббентроп повторил немецкие предложения Польше от 24 октября, но польское правительство не поддалось давлению даже после того, как 22 марта 1939 г. Литва передала Германии Мемель, что, собственно, было первым нарушением Версальских территориальных ограничений на Востоке. Польская решительность и соответствующие декларации произвели на европейскую общественность большое впечатление, и 31 марта 1939 г. Невилл Чемберлен объявил об английской готовности помочь Польше, его поддержал французский премьер-министр Эдуард Даладье. 6 апреля английские гарантии были оформлены в польско-английские взаимные обязательства, за которыми должно было последовать подписание договора. 13 апреля Англия и Франция дали подобные гарантии Румынии и Греции, а в мае — Турции. Для британской дипломатии такие обязательства были настоящей революцией — до этого, за исключением Бельгии, они таких обязательств никому не давали. Как тут не вспомнить знаменитое высказывание Дизраэли, что у Великобритании нет друзей, нет врагов, а есть только интересы. Этот завет лидера английских консерваторов XIX века был нарушен, и 1 апреля 1939 г. Чемберлен дал клятвенное обещание в интересах обеспечения мира в Европе защищать Польшу от любой угрозы со стороны Германии. После захвата Австрии, Чехии и Мемеля Гитлер высказывался том смысле, что враги Германии ничего не стоят, они не в состоянии предпринять какие-либо решительные действия, и это показали события после подписания Мюнхенского договора. Но Гитлер ошибся: Чемберлен направил правительству Польши предложения поддерживать ее против любой акции агрессии. Таким образом, судьба Великобритании оказалась в руках польских правителей, политика которых имела весьма непостоянный характер. Кабинет министров Англии одобрил эти гарантии, даже не ознакомившись с докладом Генерального штаба, где говорилось о невозможности оказания активной помощи Польше. Один американский журналист сказал по этому поводу, что премьер-министр Чемберлен совершил грубейшую ошибку со времен принятия закона о гербовом сборе (этот закон был одной из самых существенных причин начала войны за независимость Северной Америки от Великобритании), поскольку можно застраховать пороховой завод, если на нем соблюдаются правила техники безопасности, однако страховать пороховой завод, если на нем работают сумасшедшие, безрассудно{339}. В английском парламенте только Ллойд Джордж указывал на недопустимость таких гарантий без поддержки и согласия России; по его словам, английские гарантии просто подстрекали Гитлера показать, насколько они малоэффективны. Англичане предоставили беспрецедентные гарантии не из любви к Польше, но чтобы поставить на место Гитлера, проявившего слишком большие аппетиты. Гитлера это разозлило, и он незамедлительно (27 апреля 1939 г.) объявил недействительным немецко-английский договор о флоте и немецко-польский пакт о ненападении. С другой стороны, Гитлер и в этот момент предлагал полякам договориться, но они не шли ни на какие уступки.

В этой ситуации единственным государством, которое могло реально помочь Польше, был именно Советский Союз, но поляки понимали, что Сталин сам не прочь вернуть Западную Украину и Западную Белоруссию. Это и побудило Гитлера пойти на соглашения со Сталиным 23 августа 1939 г.; в этот же день британский посол в Берлине передал Гитлеру послание Чемберлена, в котором говорилось, что британские намерения в отношении гарантий Польше остаются прежними, и что немецкое нападение на Польшу повлечет за собой мировую войну. Гитлер ответил, что английские гарантии Польше влекут за собой безнаказанные преследования поляками немецких меньшинств. Примечательно, что в этом же ответе он написал, что учитывает возможность долгой войны, и что Германия к ней готова{340}. 26 августа Гитлер отдал приказ о наступлении на Польшу, но, получив письмо от Муссолини, в котором говорилось, что Италия не может вступить в войну до 1942 г., отозвал свой приказ. Выдвигавшиеся к польской границе немецкие дивизии соблюдали радиомолчание, и выполнение отмены приказа стало настоящим организационным достижением. Один офицер связи приземлился на самолете прямо перед немецкой танковой колонной и таким образом остановил ее за несколько километров от границы{341}.


В параноидальной привязанности к фиксированным геополитическим установкам и проявилось наиболее существенное отличие гитлеровского экспансионизма от старой немецкой колониальной политики и экспансионизма, направленных на завоевание рынков сбыта, защиту торговых путей и захват сырьевой базы. Нацисты же рассматривали свои завоевания и установление господства на Востоке лишь как средство, основу для биологической экспансии. Гитлер был готов к экспансии в любом направлении — на север, юг или запад; так оно и произошло на самом деле, однако коренное отличие прочих завоевательных походов вермахта заключалось в том, что нигде, кроме Востока, Гитлер не планировал биологической, расовой экспансии. Поэтому на всех направлениях, кроме Востока, война для Гитлера носила второстепенный характер, можно даже утверждать, что он был втянут в эти войны помимо собственной воли, а желанной, планируемой и имеющей смысл для него была только одна война — война с Советским Союзом за «жизненное пространство».

На первый взгляд, гитлеровская геополитика за 12 лет нацистской диктатуры шла от кризиса к кризису; а для преодоления кризисов требовались срочные и жесткие меры. Но такое развитие не было следствием свободной от идеологии оппортунистической политики, напротив, и в принципиальных вопросах, и в моменты кризисов Гитлер действовал с чрезвычайно редко встречающейся в истории принципиальностью и последовательностью. Это утверждение нельзя опровергнуть даже указанием на советско-германский пакт от 23 августа 1939 г., который в Германии восприняли либо как гениальный ход, либо как отменную шутку{342}. Для партийных ветеранов пакт стал моральным унижением; так, спустя месяц после подписания пакта А. Розенберг отмечал в своем дневнике: «У меня такое ощущение, что этот московский договор когда-нибудь отомстит нам. Этот шаг не был связан со свободным волеизъявлением, он представлял собой прошение главы одной революции у руководителя другой революции. Это прошение унизило и релятивировало результаты и идеалы двадцатилетней борьбы нашего национал-социалистического движения. Отныне мы уже не в состоянии говорить о спасении и организации Европы по-новому: ведь мы обратились за помощью именно к главному разрушителю и врагу Европы, облагодетельствовать которую мы и стремились»{343}. У. Ширер, напротив, отмечал в своем дневнике, что немцы восприняли пакт с облегчением, ибо он означал исключение войны на два фронта{344}.

Сам Гитлер оправдывал пакт со Сталиным таким образом: «Всем известно, что Россия и Германия руководствуются различными политическими доктринами, но ни Германия не желает экспортировать свое мировоззрение, ни в данный момент Россия. Поэтому я не вижу причины продолжать противостоять друг другу. Всем должно быть ясно, что наше противоборство с Россией может принести пользу только третьей стороне, поэтому мы и решили заключить пакт. Этот пакт обязывает стороны консультироваться по некоторым вопросам развития Европы, а также сделает возможным взаимовыгодное экономическое сотрудничество. Я могу определенно сказать, что это политическое решение имеет огромное значение для будущего и является окончательным и бесповоротным»{345}. В секретной же памятной записке военному руководству Гитлер уже 9 октября 1939 г. подчеркивал, что нейтралитет Советского Союза нельзя гарантировать никакими договорами и соглашениями.

Немецкую общественность Гитлер успокаивал указанием на то, что Германия и Россия, хотя и воевали друг против друга, но при этом стали главными потерпевшими сторонами в годы Первой мировой войны, и нет никакой необходимости повторять этот неудачный опыт во второй раз. Что касалось собственно целей Гитлера в начавшейся войне, то их он формулировал следующим образом: «Я хочу, во-первых, решить вопрос Данцига; во-вторых, вопрос “польского коридора”; в-третьих, обеспечить поворот к лучшему в развитии германо-польских отношений и нашего мирного сосуществования с Польшей»{346}.

Один американский путешественник писал в дневнике, что «договор с Россией подействовал на немцев не так, как полагало большинство американцев. Мне удалось выявить следующие мотивы отношений немцев к молотовско-риббентроповскому пакту:

1. Фюрер знает, что делает.

2. Фюрер имеет право вступать в союзы и со своими врагами, а потом эти союзы разрывать в интересах дела.

3. Этим пактом мы возрождаем старое русско-немецкое содружество, которое при Гогенцоллернах длилось практически век.

4. Это временная мера в политических интересах.

5. Прорыв из окружения коалиции врагов Германии этого стоит.

6. Лучше с русскими, с которыми у нас нет никаких споров, чем с британцами, которые желают нашей гибели.

7. Мы и так наполовину большевизированы, чего же бояться?

8. Россия на полпути к фашизму, и вскоре мы встретимся.

9. Только с помощью России мы сможем прорвать вражескую блокаду.

10. Этот пакт ускорит пролетарскую революцию в Германии. Не следует забывать, что некоторые немецкие политэкономы долгое время обосновывали необходимость сотрудничества и союза с Россией. Мне показалось чрезвычайно интересным, что никакой дискуссии по этому поводу в прессе и в рейхстаге не было. Пессимизм в отношении дальнейшего развития событий не велик, как, впрочем, отсутствует и воодушевление начавшейся войной — немцы более говорят о тех, кто наживется на войне: о спекулянтах, мешочниках и т. п.»{347}. Далее американец утверждал, что немцы хотя и желают победы, но не любой ценой, как это утверждает нацистская пропаганда. Когда 22 августа 1939 г. Гитлер пригласил в Бергхоф военное руководство и заявил о своем намерении напасть на Польшу, то протестовать никто не стал — в отличие от Судетского кризиса, когда Гитлер натолкнулся на значительное сопротивление. Даже представители офицерской фронды сочли гитлеровские претензии к Польше справедливыми, а пакт со Сталиным они по недоразумению восприняли как продолжение бисмарковской политики в отношении России. В последнем обстоятельстве большую роль сыграл Геббельс, отдавший указание пропагандировать «традиционную» дружбу и добрососедство с Россией. В народе же, который, как известно, трудно обмануть, стал расти страх перед войной{348}.


После победы над Польшей Гитлер отказался от мысли создать на ее территории марионеточное государство и использовать его в политическом диалоге с Западом в целях заключения мира, тем более что на Западе к переговорам желания никто не изъявлял. В средствах пропаганды немецкую общественность уверяли, что «немецкая деловитость» покончит наконец с «польской безалаберностью».

Масштабы геополитических переделов Гитлера в Польше были довольно большими: после нападения на Польшу (с населением в 22 млн. человек) 2/3 польской территории с 10 млн. населения перешли под немецкий контроль и были аннексированы{349}. Между тем, немецкое меньшинство в Польше (не считая Данцига) насчитывало в 1931 г. не более 744 тыс. человек, что составляло 2,3% населения Польши{350}. Мазовия и Познань были включены в Рейх (Гитлер отнял у Польши в два раза больше, чем Германия вынуждена была уступить в 1919 г.{351}), а территория генерал-губернаторства оставалась зависимой от Берлина, и ей было суждено оставаться резервуаром дешевой рабочей силы и местом «окончательного решения» еврейского вопроса (2,5 млн. переселяемых в Польшу евреев Гиммлер планировал использовать для строительства Восточного вала в Польше на границе с СССР; распоряжение о строительстве было отдано 22 ноября 1939 г.). Галиция (воеводства Львов, Тарнополь и Станислав), в которой из 4,5 миллионов населения было полмиллиона евреев, с 1 августа 1941 г. была присоединена административно к генерал-губернаторству.

Ганс Франк стал неограниченным властителем генерал-губернаторства со столицей в краковском королевском замке Вавель. В Третьем Рейхе ходила шутка, что генерал-губернаторство будет переименовано в «Frank-Reich» (по аналогии с немецким названием Франции — Frankreich). После гитлеровского нападения на СССР генерал-губернаторство приняло окончательные очертания; в него вошли следующие дистрикты: Краков, Варшава, Люблин, Радом и Галиция. Округ Белосток был подчинен восточно-прусскому гауляйтеру Эриху Коху. Во главе гау, присоединенных после ограбления Польши, были поставлены наиболее бескомпромиссные нацисты — Артур Грайзер и Альберт Форстер, к тому же 7 октября Гиммлер получил титул «имперского комиссара по укреплению немецкой народности» и стал ответственным за проведение этнических чисток в Польше. 7 сентября 1939 г. группенфюрер Гейдрих отдал приказ об «обезвреживании всей польской верхушки»{352}. Нацисты систематически разрушали культурное наследие Польши и уничтожали цвет польской культуры: предвестником последующих акций был арест профессоров университета Кракова и отправление их в Заксенхаузен. При участии местных украинских националистов во Львове были убиты профессора университета этого города. Всего в Польше было создано более 2000 лагерей различного предназначения, в том числе и для изоляции от польского общества его старой элиты.

В аннексированных у Польши землях селили этнических немцев (фольксдойч) — из полумиллиона фольксдойч собственно в Германию попало только 50 тыс.{353}. Забота об устройстве фольксдойч на новом месте жительства была возложена на РКФДВ (RKFDV- имперский комиссариат по укреплению немецкой народности), который отвечал за здоровье переселенцев, их морально-политическое состояние, обеспечение их работой и жильем. С 1939 г. по 1945 г. комиссариат переселил 1,25 млн. этнических немцев. Ответственность за перевозку и размещение фольксдойч несли посреднические бюро фольксдойч — ВОМИ (Vomi Volksdeutsche Mittelstelle), которые создавали временные лагеря и обеспечивали переселенцев транспортом{354}.

До 26 октября 1939 г. остатки польской территории находились в ведении вермахта, затем, по приказу Гитлера, вермахт уступил власть рейхсминистру без портфеля Гансу Франку, ставшему главой генерал-губернаторства. При Франке начала осуществляться программа экономического порабощения страны; в народе считают, что Гитлер якобы приказал Франку превратить Польшу в «ад на земле». В Польше, как всегда при нацистах, власть строилась на борьбе компетенций во всех сферах. Кроме вермахта и СС, значительным фактором влияния было ведомство четырехлетнего плана и его «генеральный уполномоченный» Геринг. Последний еще 19 октября заявил, что его ведомство конфискует все имущество евреев и поляков на аннексированной территории. Для управления этими имуществами было создано специальное «главное ведомство по опеке Ост» (Haupttreuhandstelle Ost){355}, с помощью которого Геринг стремился к полному контролю над польской экономикой.

С 1942 г. генерал-губернаторство Польша во все большей степени стало подпадать под суверенитет СС; особенно активны были: глава СС в Польше Вильгельм Крюгер и руководитель СС в Люблине Одило Глобочник. Одило Глобочник постоянно провоцировал конфликты компетенций; он отличался необыкновенно жестоким обращением с поляками, поэтому его действия соответствовали представлениям Гиммлера о правилах обращения с местным населением. Гиммлер был убежден в верности Глобочника и 17 июля 1941 г. назначил его «уполномоченным по созданию опорных пунктов СС и полиции безопасности в новых восточных районах». Глобочник планировал создание немецких поселений в Польше и СССР; эти поселения крестьян-воинов (Wehrbauer) должны были оставаться под эгидой СС не только в военном, но и в хозяйственном отношении. В июле 1941 г. Глобочник предложил создать в Люблине и Замостье кольцо немецких поселений с опорными пунктами в Прибалтике и в Семиградье; это кольцо опоясывало бы остатки польского крестьянского населения. В перспективе и этих поляков Глобочник собирался вытеснить или ассимилировать{356}. С согласия Гиммлера, с ноябрем 1942 г. и мартом 1943 г. Глобочник организовал принудительное переселение ПО тыс. поляков и украинцев из 300 польских деревень. Это переселение было плохо организовано, вызвало хаос и привело к многочисленным нападениям бежавших в леса польских крестьян на немецких поселенцев, что повлекло жестокие репрессии властей по отношению к оставшимся полякам. Жестокость и неэффективность в переселенческой политике в Польше привела к отставке Глобочника в сентябре 1943 г.{357} Гиммлер, впрочем, обещал, что на «освободившиеся» в Польше земли немцев не будут переселять до окончания войны; земли эти предназначены для ветеранов войны{358}. Такая призовая система стала актуальной: с осени 1939 г. начали формироваться первые части Ваффен СС, которым Гиммлер предрекал решающий вклад в победу, обещая в награду землю.

В совершенном противоречии с немецкой (особенно прусской) склонностью к порядку, строгой организации и административной стройности нацистская оккупационная власть в генерал-губернаторстве отличалась поразительной аморфностью, там царил беспримерный для немецкой административной традиции хаос компетенций и анархия властей. Различия в подходах и споры о польских делах особенно часто возникали между рейхсфюрером СС Гиммлером и генерал-губернатором Франком. Гиммлер не желал допускать дальнейшего расширения администрации в генерал-губернаторстве; он стремился к порабощению, давлению, репрессиям, к уничтожению всякого Сопротивления и к полному контролю. Франк, напротив, представлял более «мягкую» линию, полагая, что таким путем можно добиться лучших результатов в процессе организации поставок продуктов питания, сырья и рабочей силы в Рейх. Это соперничество со временем (1942–1943 гг.) вылилось в своего рода двоевластие. К «параллельности» властей добавилось еще и соперничество между гауляйтерами и СС; например, между гауляйтером Западной Пруссии Альбертом Форстером[20] и Гиммлером{359}. Со временем джунгли компетенций в генерал-губернаторстве становились все более дремучими. Франк был против эсэсовских планов выселения поляков из юго-восточного польского района Замостье и заселения его немцами; он выступал за более лояльное обращение с поляками, но его усилия оказались бесплодными (за исключением Галиции и Кракова, где ему удалось добиться некоторых успехов в организации польской культурной и хозяйственной жизни). Во всех прочих частях генерал-губернаторства с осени 1943 г. разрастался террор. Ближе к концу войны немцы стали обещать полякам некоторые послабления, обязались превратить Польшу в протекторат; после подавления Варшавского восстания с польской стороной был подписан мирный договор, крайовцев Гитлер даже признал комбатантами, были выпущены на свободу польские антикоммунисты.

«Адекватных» в расовом отношении поляков оккупанты стали включать в так называемые «немецкие народные списки» (Deutsche Volksliste), и эти люди пользовались большими правами, чем остальные поляки. В «немецкие народные списки» были занесены свыше 2 миллионов человек, большей частью в Силезии и Померании{360}. Очевидно, однако, было совершенно противоположное — главной целью нацистских оккупантов являлось искоренение польской нации, физическое уничтожение ведущих представителей польской нации. Расовые чистки в Польше касались евреев, цыган, хронически больных, асоциальных элементов. Далее в эсэсовских списках на ликвидацию находились так называемые «ренегаты», упоминавшиеся в части IV «немецких народных списков», — те, кто в какой-либо форме оказывал сопротивление оккупантам. Продовольственное снабжение в Польше было организовано так, что продуктов едва хватало для поддержания работоспособности. Результатом такой политики стало то, что среди гражданского польского населения потерь были выше, чем среди воевавших поляков.

Число людских потерь Польши с точностью определить невозможно, но по польским оценкам нацисты уничтожили 4 145 000 поляков, а общие польские потери оцениваются в 6 090 000 человек{361}. Насильное переселение коснулось 1,2 млн. поляков. Из восставшей Варшавы было изгнано около 500 000 человек. 2,5 млн. поляков были насильно (добровольцев было мало) угнаны в Рейх на работы{362}.

Гитлеровская геополитика и политика экономического ограбления в отношении СССР

«Первоначально войны не были средством борьбы за средства пропитания. Ныне же речь идет прежде всего о природных богатствах. По воле творца они принадлежат тому, кто их завоюет».

(А. Гитлер, 10 октября 1940 г.{363})

«Ленин — это один из величайших деятелей истории, он освободил русский народ от оков царизма и от гнета средневековой феодальной системы. К сожалению, эта новая свобода оказалась непродолжительной, потому что была основана на декадентском марксизме, представляющем собой ущербное дитя механистического западного просвещения и французской революции».

(Й. Геббельс{364})

«Курьезно, что мы с помощью Японии уничтожаем позиции белой расы в Восточной Азии, а Англия с помощью большевистских свиней борется против Европы».

(А. Гитлер)

«В этой войне победит не тот, кто удачлив, а тот, кто прав».

(А. Гитлер{365})

Гитлер принадлежал к поколению, пережившему на фронте Первую мировую войну, и эта война имела определяющее значение для развития его геополитических представлений: в заключительной стадии Первой мировой войны захватнические помыслы Германии обратились не на Запад, а на Восток. Собственно, Германия и в войне-то оказалась из-за страха перед растущей мощью России — огромной тиранической империи, стоявшей у самого порога Германии и, по мнению немцев, враждебной по отношению к ней. К середине 1918 г. германцы выполнили свою главную задачу, избавились от самого страшного кошмара — царская Россия была побеждена и уничтожена, а Брестский мир гарантировал Германии ее завоевания. Брестский договор передавал Германии все, что она считала ценным в европейской части России. Как злорадно отметил один из членов германского правительства: «Именно на Востоке мы соберем проценты наших военных облигаций»{366}. Брестский договор открывал для немцев захватывающую перспективу создания огромного экономического пространства на Востоке Европы под контролем Германии, что обеспечило бы последней желанную автаркию (Германия в этот момент изнывала от эффективной континентальной блокады, организованной Англией).

Именно царская Россия мешала реализации старинной германской мечты о колонизации Востока, и вот в заключительной фазе войны эта помеха оказалась устранена: 1 марта 1918 г. немецкие войска захватили Киев: по указке Людендорфа была декларирована «Украинская держава» во главе с гетманом П.П. Скоропадским и под германским контролем, и это явилось основой для консолидации колонии-сателлита Германского Рейха. В оккупированной немцами Прибалтике кайзер стал герцогом Курляндским, в состав которого были включены Литва и Эстония, управляемые местным немецким меньшинством. В апреле 1918 г. войска германского генерала фон дер Гольца захватили Финляндию, также потенциального сателлита или союзницу Германии.

7 мая 1918 г. был подписан Бухарестский мир, который обеспечивал германцам хорошие возможности экономической экспансии в Румынии. По приказу Людендорфа немецкие войска были введены в Крым, тамошняя немецкая колония до войны была экономически доминирующей, и, по логике завоевателей, Крым также подлежал германскому освоению и колонизации. В сентябре 1918 г. немецкие войска добрались до бакинских нефтяных скважин, готовясь сделать рывок в Закавказье, чтобы занять стратегические позиции на границе с Центральной Азией. Даже приближающееся падение Габсбургской монархии и Османской Порты рассматривались немецким военным руководством как дополнительная возможность для экономической и политической экспансии на Ближний Восток и Юго-восточную Европу. Коротко говоря, к осени 1918 г. немцам казалось, что, несмотря на «тактическое» отступление на Западе, война отнюдь не проиграна, а, наоборот, на самых существенных направлениях выиграна с огромным перевесом. Более того, казалось, что из послевоенного перераспределения мира Германия (по экономическому потенциалу и масштабам природных богатств и ресурсов) выйдет равной США и Великобритании.

Положение вещей немцы осознали только в мае 1919 г., когда были опубликованы условия Версальского мира, воистину ставший для немцев «Карфагенским миром». И это несмотря на то, что Версальский мир позволил Германии сохранить все, что было создано Бисмарком. По Версальскому миру немцы потеряли относительно немного, но эти потери следует рассматривать в перспективе тех захватывающих дух завоеваний, которые Германия уже считала состоявшимися. По мнению Гитлера, после Брестского мира немецкое руководство стояло на верном пути в решении геополитической проблемы Германии, и вот в самый ответственный момент последовало «нелепое» поражение. Планы Гитлера начинались там, где кончался Брест-Литовский мир. В этом отношении интересно отметить, что гитлеровские геополитические устремления французский дипломат А. Франсуа-Понсе объяснял не расовой доктриной, а стремлением к преемственности кайзеровской внешней политике и ее достижениям, до которых Гитлер хотел сначала добраться, а потом и превзойти{367}. Мысль о том, что Россия навязала бы Германии куда более тяжелые условия (так и произошло в 1945 г.), не приходила в голову немцам, поскольку царская Россия была уничтожена именно при помощи германского оружия! Почему же тогда целые германские общины на Востоке Германия должна отдавать под власть варваров? Именно эти потери и вызвали у немцев сильную горечь и негодование, им казалось противоестественным жить под славянским игом, под игом людей, которые пришли к европейской цивилизации во многом благодаря немцам{368}

Гитлер, скорее всего, и находился в плену этого видения: для него война с Советским Союзом была осуществлением обширной территориальной экспансии немецкого народа с целью обеспечения его долгосрочной экономической безопасности и одновременно реализацией возможности постоянного расового обновления. В войне на Востоке речь шла не о таких банальных вещах, как изоляция Британии или обеспечением Германии жидким топливом. Общая картина гитлеровского видения перспектив войны на Востоке претерпевала во время войны некоторые изменения, под влиянием актуальной политики и реалий происходили переносы акцентов, но главный принцип сохранялся — он заключался в обеспечении Германии «жизненного пространства». Еще в 1919 г. Гитлер риторически вопрошал, справедливо ли, что в России земли на человека приходится в 18 раз больше, чем в Германии; поэтому неудивительно, что, став канцлером, Гитлер сразу объявил о своих намерениях и не забывал о них никогда. Уже в феврале 1933 г., выступая перед офицерами рейхсвера, он заявил, что расширение и укрепление армии является важнейшей предпосылкой восстановления внешнеполитических позиций Рейха, которые должны обеспечить переход к «завоеванию нового жизненного пространства на Востоке и безоговорочной и безусловной его германизации»{369}. Ни немецкая, ни мировая общественность, несмотря на открытое декларирование этих целей в «Майн кампф», не представляла, насколько последовательно будет действовать Гитлер. С другой стороны, эта гитлеровская «открытость» была затемнена и замаскирована его прочими декларациями и уверениями в собственном миролюбии и готовности к сотрудничеству; это делалось для успокоения соседей и выигрыша времени для подготовки к войне. Эти заверения и тактические маневры фюрера до сих пор дезориентируют историков.

Гитлер рассчитывал на то, что вследствие большевистской революции Россия ослаблена, и какие-либо позитивные достижения стали для нее невозможны. Из гитлеровской логики видно, что причиной нацистского экспансионизма нельзя считать оборонительную реакцию буржуазной Европы против большевистской опасности: глубоко укорененный в нацизме антикоммунизм и нацистский экспансионизм существовали каждый сам по себе. Первый был просто удобным предлогом для экспансии. Интересно отметить, что сначала Гитлер считал, что сумеет договориться с Польшей; когда этого сделать не удалось и Германия напала на Польшу, Гитлер просто распространил концепцию «жизненного пространства» (прежде относящуюся исключительно к России) и на Польшу. В этой связи интересно отметить, что цель польской кампании 22 августа 1939 г. Гитлер определял как «уничтожение Польши», «уничтожение ее жизненных сил, а не выход на определенную линию». Даже Данциг для него не был важной целью — это был всего лишь поводом к дальнейшему расширению или «округлению жизненного пространства».{370} Напротив, в отношении Советского Союза захватнические цели были заранее определены и зафиксированы. Эту фиксацию, бесспорно, привнес в геополитику сам Гитлер, но диалектика развития позиции Гитлера в отношении СССР имела довольно сложную природу: дело в том, что еще в 1914 г. правящие круги Германии оказались в своей геополитике в Восточной Европе во власти логики, последовательно опровергнуть или ревизовать которую довольно сложно. Центральное (срединное) положение Германии в системе держав в Европе всегда было чревато всевозможными осложнениями, и находившаяся на подъеме кайзеровская Германия хотела разорвать этот замкнутый круг проблем путем утверждения европейской континентальной гегемонии. Этот германский гегемонизм и империализм не были специфически немецкими: ничуть не лучше и не хуже были французские или английские имперские доктрины. После Первой мировой войны, однако, эта первоначально безобидная или, по крайней мере, трезвая немецкая геополитическая логика стала носить зловещий характер, поскольку Советская Россия могла осуществить желанную мировую революцию только через Берлин, а Запад мог защитить демократию и собственную интегральность только на Рейне. Гитлер, обладая необыкновенно развитым политическим инстинктом, использовал эту новую ситуацию для решения старой проблемы срединного (центрального), следовательно, не имеющего резервов развития, положения Германии путем экспансии на Восток, путем завоевания там «жизненного пространства». Это последнее, однако, было настолько отвлеченным понятием, что не имело никакого исторического смысла (может быть, только футуристическое){371}. Столь же нелепым выглядит и его стремление представить старую европейскую державу — Россию, имевшую вековые имперские традиции и долгое время являвшуюся самым существенным континентальным имперским центром силы, — объектом колонизации. Легко было предвидеть, что в случае неудачи этой авантюры сами немцы могли оказаться (с ГДР так и получилось) в той роли, которую они уготовили русским.

По всей видимости, огромное влияние на отношение Гитлера к России оказала националистическая традиция; основными выразителями антирусских настроений в Германии во время Первой мировой войны, когда Гитлер как губка, впитывал основы националистических убеждений, были три балтийских немца: Теодор Шиман, Иоганн Галлер и Пауль Рорбах. Двое первых были известными историками, а Рорбах был публицистом{372}. Колония прибалтийских немцев, несмотря на свою относительную малочисленность, во многих отношениях, и особенно в геополитическом, оказала огромное интеллектуальное воздействие на немцев в Рейхе. Многочисленные труды упомянутой троицы, несмотря на то, что эти деятели не были прямо связаны с нацистами и даже относились к ним критически, повлияли и на нацистов и на поколения немецких теоретиков и практиков национализма. Издавна прибалтийские немцы (с их культом эффективности, целесообразности и рациональности) с неодобрением и скептицизмом наблюдали за тем, как отвратительно устроено хозяйство в России; но объясняли плачевное состояние этой страны не расовой неполноценностью русских, как это делали нацисты, а культурными и этическими различиями. Справедливость этого можно признать и сейчас. Реакция русских на подобное отношение была соответствующей: немцев в России не любили — стоит вспомнить Штольца в романе И. А. Гончарова «Обломов» (1859 г.): вроде бы во всех отношениях положительный, образ этот вызывает у русского читателя устойчивую антипатию. Присущий немцам культ эффективности не мог совпасть с движениями русской души по причинам, вдаваться в которые мы не будем. Теоретики превосходства германцев считали русских неспособными измениться к лучшему, поэтому полагали, что русские, будучи не в состоянии ассимилировать даже близкие им народы (украинцев и белорусов), — не имеют право диктовать свою волю другим. Один из самых известных и читаемых теоретиков геополитики Пауль Рорбах в Первую мировую войну отстаивал идею расчленения России на «естественные» составляющие: Финляндию, Польшу, Бесарабию, Украину, Кавказ, Туркестан, Россию. Рорбах писал, что Российскую империю можно разделить на части, как апельсин — без разреза и ран, естественным образом{373}. Следует еще раз подчеркнуть, что ни один из упомянутых прибалтийских геополитиков не был расистом; эта разновидность империализма была вдохновлена национально-либеральными идеями, широко распространенными не только в Германии, но и во всей Европе, во всяком случае, в этих представлениях не было ничего исключительно немецкого. Вместе со всей цивилизованной Европой Рорбах осуждал преследования евреев в России. Не менее влиятельный и известный публицист профессор русской истории Теодор Шиман считал русскую империю искусственным образованием, ибо она, на его взгляд, представляла собой конгломерат несовместимых между собой народов и рас{374}. Не меньшей русофобией дышали многочисленные публикации И. Галлера, который пытался реставрировать старый лозунг крестоносцев о натиске на Восток, ибо, по его мнению, Россия все равно находится вне семьи европейских народов[21].

Суждения прибалтийско-немецких «остфоршеров», конечно же, были учтены Гитлером в его размышлениях о геополитическом «тупике» Германии (как он его себе представлял) накануне войны. Гитлер так обосновывал необходимость войны на Востоке: «Эта вечная болтовня о мире — она доводит народы до сумасшествия. Ведь в чем дело? Нам нужны зерно и древесина. Из-за зерна мне нужно пространство на Востоке, из-за древесины — одна колония, только одна. Мы жизнеспособны. Наши урожаи в 1938 г. и в этом году были прекрасными. Но однажды почва истощится и откажется работать, как тело, после того как проходит эффект от допинга. И что тогда? Я не могу допустить, чтобы мой народ страдал от голода. Не лучше ли мне оставить два миллиона на поле боя, чем потерять еще больше от голода? Мы знаем, что это такое — умирать от голода. У меня нет романтических целей, у меня нет желания господствовать. Прежде всего, я ничего не хочу от Запада, — ни сегодня, ни завтра. Я ничего не хочу от регионов мира с высокой плотностью населения. Там мне ничего не надо, совсем ничего, раз и навсегда. Все идеи, которые мне приписывают по этой части — выдумка, но мне нужна свобода рук на Востоке»{375}. Приблизительно так же Гитлер обосновывал внешнюю экспансию и в «Майн кампф»: «Германия имеет ежегодный прирост населения в 900 тыс. человек, и задача пропитания этой массы людей становится из года в год все сложней, и однажды станет вовсе неразрешимой, настанет голод». Выход Гитлер видел не в ограничении рождаемости (этот путь отнимает у народа будущее, полагал Гитлер), не во внутренней колонизации (этот путь чреват распространением пацифизма, по мнению Гитлера), не в активной торговой и промышленной экспансии (другие европейские страны, он полагал, будут сильными конкурентами Германии), а в более «здоровом», по его выражению, пути — в территориальных захватах{376}. После 1933 г., по мере наращивания вооружений, экономическая проблема становилась все более приоритетной и важной.

В августе 1936 г. в «Памятной записке» к четырехлетнему плану Гитлер ставил задачу через 4 года быть готовым к войне на Востоке; эта война, по его мнению, должна дать сырьевую и продовольственную базу для немецкого народа. На совещании 5 ноября 1937 г. Гитлер заявил: «Участие в мировом хозяйственном процессе: перед нами возведены границы, которые мы не в состоянии устранить… И в особенности следует основательно задуматься над тем, что с момента окончания мировой войны происходит индустриализация как раз тех стран, которые ранее были экспортерами продовольственных товаров». А поскольку автаркия в Германии может быть реализована только в отдельных отраслях, то Гитлер делает вывод: «Единственный и, вероятно, кажущийся несбыточным способ устранить наши трудности лежит в завоевании более обширного жизненного пространства, то есть в том, что во все времена было причиной основания государств и народных движений»{377}. 9 января 1941 г. Гитлер говорил, что «русская территория таит в себе неизмеримые богатства. Германия должна установить над ней экономическое и политическое господство, но не присоединять ее к себе. Тем самым создадутся все возможности для будущей борьбы с континентом, и тогда уж Германию разгромить не удастся никому»{378}. Отто Вегенеру, руководителю экономико-политического отдела

НСДАП, концепцию завоевания «жизненного пространства» в России Гитлер разъяснял таким образом: «Европе, чтобы выстоять в решительной борьбе с Америкой, потребуется зерно, мясо, древесина, уголь, железо и нефть России»{379}.

В октябре 1941 г. Гитлер говорил, что захваченное в России «жизненное пространство», по-видимому, обеспечит автаркию для Европы: «Где еще мы найдем область, имеющую железо столь высокого качества, как украинское? Где еще столько никеля, угля, марганца, молибдена? Это же те самые марганцевые рудники, из которых получает руду Америка. К тому же есть возможность разведения каучуконосных растений! Если их посевную площадь довести до 40 тыс. га, то мы покроем все наши потребности в резине»{380}. Особенно «проникновенно» о советских богатствах Гитлер говорил в беседе с голландским нацистом Муссертом: «В распоряжении Востока, по-видимому, находятся гигантские запасы сырья, будь то в сельском хозяйстве или в отношении рудных залежей. Россия, безусловно, самая богатая страна на земле. Вспомним хотя бы о железорудных месторождениях Керчи, о запасах нефти, о редких металлах и так далее. Кроме того, в распоряжении России есть, вероятно, важнейшее сырье — человек»{381}. Представление о том, что этим «сырьем» в СССР распоряжаются плохо и не те люди, в Германии было распространено не только среди нацистов; так, государственный секретарь Вейцзекер, довольно далекий от нацистов, описывал свое впечатление от визита советской делегации в Берлин в 1940 г.: «Свита Молотова состояла их типичных уголовных типов, как будто специально подобранных для съемки кинофильма. Мне стало даже не по себе, что огромный 130-миллионный народ представлен подобной делегацией»{382}.

Таким образом, ясно, что именно геополитические, а не идеологические задачи предопределили для Гитлера главное направление экспансии — Советский Союз; следовательно, не «еврейско-большевистский» характер Советского Союза был подлинной причиной принятия Гитлером программной целевой установки на войну против России. Решение о начале этой войны было принято независимо от этого, хотя, конечно, Гитлеру удалось использовать антибольшевистскую пропаганду в качестве дополнительного обоснования завоевательных целей на Востоке. Этот же предлог был основным и в оправдании «разрыва» с бисмарковской традицией союза с Россией: в России во времена Бисмарка господствующее положение занимала германская элита, а в СССР настоящими хозяевами являются евреи{383}. По этому поводу Гитлер однажды заявил: «Нордическая раса имеет право доминировать во всем мире — вот краеугольный принцип нашей внешней политики. Поэтому никакой союз с Россией, славяно-татарским государством, которым управляют евреи, невозможен. Знавал я этих славян в своей собственной стране! Когда над ними доминируют немцы, Германия может объединиться с ними для достижения общих целей, как это было во времена Бисмарка. Сегодня же такое поведение было бы преступлением»{384}. Собственно, господство евреев и большевизм были для Гитлера идентичны. Нельзя упускать из виду и характерный для австрийца устойчивый антиславизм Гитлера. В «Майн кампф» он писал: «во время русско-японской войны я был на стороне японцев, в поражении русских я увидел и поражение австрийского славянства». Характерен его отклик об убийстве кронпринца Франца Фердинанада: «Самый большой друг славян пал под пулями фанатика-славянина. Вначале я боялся, что кронпринца убил какой-нибудь немецкий студент из-за славянофильства наследника австрийского престола»{385}. С началом войны на Востоке антиславизм этот стал нарастать, принимая гротескные формы и эксцессивный характер. Об этом свидетельствует то, Красную Армию планировалось отбросить за Урал; в Сибири Гитлер допускал существование остатков большевистского режима. Он рассчитывал на возникновение перманентных вооруженных стычек с вермахтом, позволявших бы вермахту поддерживать боевой дух и испытывать новые. Такой беспредельный акционизм кажется просто анекдотическим, но, тем не менее, это так. 9 июля 1941 г. Геббельс: «Если большевизм будет ликвидирован, на Востоке достаточно оставить 50 дивизий. Этими силами страна, поскольку она станет нами оккупирована, будет совершенно умиротворена»{386}. В сентябре 1941 г. Гитлер заявил, что граница между Европой и Азией проходит не на Урале, а там, где кончаются поселения племен германского толка и начинается славянство; поэтому задачей немцев, на его взгляд, должно стать максимальный перенос этой границы на Восток{387}.


К концу 1941 г. вермахтом в СССР был завоеван 1 миллион квадратных километров территории с населением в 60–70 млн. человек. К осени 1942 г. площадь завоеванной территории удвоилась. До войны на этой земле проживало 85 млн. человек, после эвакуации осталось около 70 млн. Под гражданским управлением в рейхскомиссариате Украина и Остланд проживало 50 млн. человек{388}. Под германскую оккупацию попало 47% сельскохозяйственного производства СССР, треть промышленного производства.

Нацистское руководством постановило, что непосредственно прифронтовая полоса будет составлять 15–25 км, за ней следует в 50 км шириной «войсковой тыл» (rückwartige Heeresgebiet), затем шириной в 100 км «армейский тыл» (rückwartige Armeegebiet). На гигантской оккупированной территории немцами был установлен новый порядок — была установлена военная и гражданская администрация. Какой будет эта администрация, зависело от многих факторов, и в разных районах Восточного фронта она была разная. В тылу группы армий Центр во главе военной администрации были участники заговора против Гитлера офицеры Шлябрендорф, Тресков, Герсторф. Они распорядились вновь открыть школы и училища, а на Кавказе, по указанию Штауффенберга, была восстановлена свобода вероисповедания для мусульман, православных и буддистов, и началось преобразование колхозов в кооперативы{389}.

За полосами военной администрации в ведении гражданской администрации находились два комиссариата, которые номинально подчинялись созданному 17 июля 1941 г. и утвержденному в ноябре{390} «Восточному министерству» (Ostministerium) во главе с Розенбергом; его заместителем и постоянным представителем на оккупированной территории являлся Альфред Майер{391}. Это министерство в шутку немцы именовали «министерство хаоса», поскольку Розенберг почти не имел возможностей влиять на номинально подчиненные ему рейхскомиссариаты «Ост-ланд» (во главе с Генрихом Лозе, гауляйтером Шлезвига и Гольштейна) и «Украина» (во главе с гауляйтером Восточной Пруссии Эрихом Кохом)[22]. Крым планировали сделать частью рейхскомиссариата «Украина». В СССР наивысший административный пост, доступный местным, был пост бургомистра или (редко) окружного начальника. Впрочем, в Польше местным жителям и эти административные должности были не доступны. И Кох и Лозе имели прямой выход на Гитлера и, разумеется, следовали его распоряжениям, а не приказам Розенберга. Конкурентами фиктивной власти Розенберга были Геринг с полномочиями экономического диктатора; министерство вооружений Шпеера, обладавшего особой властью; ведомство Заукеля, ведавшее рекрутированием рабочей силы, а также многочисленные эсэсовские начальники{392}.

Сначала немецкая оккупационная политика исходила из необходимости создания на территории СССР нескольких вассальных государств. Эта концепция Розенберга представлялась оптимальной, ибо готовность к сотрудничеству в западных районах СССР была довольно велика. Гитлер и сам указывал, что идеология не является прочным связующим элементом советской системы, и стоит только убрать функционеров, поддерживающих ее, как государство рухнет{393}. Если в момент нападения на Польшу характер войны на уничтожение был неочевиден, то в войне против СССР он стал явственным; Гитлер неоднократно повторял, что это война на уничтожение, и ни о каких послаблениях врагу не может быть и речи. Гитлеровские планы предусматривали оккупацию СССР до Урала; на этой линии нацисты собирались удерживать противника точно так же, как на своих границах Римская империя удерживала варваров.

Советские немцы и некоторые национальные группы (латыши, эстонцы) в СССР были признаны «достойными германизации»; другие нации рассматривались как резервуар дешевой рабочей силы.

Единственным осуществленным на Украине проектом по колонизации было поселение Хегевальд; для него силой очистили от украинцев несколько сел и заселили их немцами с Волыни{394}. Вообще, ожидания аграрных романтиков Гиммлера и Розенберга в отношении бурной немецкой колонизации Востока оказались полной чепухой; хотя во время войны на Восток переместилось около полумиллиона немцев, но это были не крепкие крестьяне-фермеры, а горожане: чиновники и предприниматели, приехавшие в надежде получить синекуры или чем-нибудь поживиться.

Промышленный потенциал оккупированных советских территорий не очень эксплуатировался нацистами: в их распоряжении находилось промышленное производство всей Европы; на Востоке они занимались в основном грабежами. В будущем, однако, планировалась «европеизация» и «модернизация» некультурного, с точки зрения нацистов, Востока — все пространство до Черного моря они собирались покрыть сетью автобанов. При этом Гитлер принципиально отклонял возможность сотрудничества с местным населением, что не без успеха делали японцы при оккупации Юго-восточной Азии. Берлин отклонил также предложение Муссолини декларировать европейскую хартию, которая дала бы народам оккупированной Европы какую-нибудь надежду на самостоятельность в будущей Европе.

Европейскую территорию СССР Гитлер планировал поделить на четыре провинции — рейхскомиссариаты: рейхскомиссариат Остланд с центром в Риге должен был охватывать государства Балтии и Белоруссию; его нацисты хотели населить немцами Поволжья, датчанами, норвежцами, англичанами; рейхе комиссариат Украину со столицей в Ровно, как будущую немецкую житницу, планировалось быстро заселить 20 млн. немцев; рейхскомиссариат Кавказ со столицей в Тбилиси становился нефтяным придатком Третьего Рейха; самая крупная провинция — Московия — простиралась от Балтики до Уфы. По детальному плану ДАФ, после войны Россия должна была попасть под экономический контроль немцев, как и польские территории. Планировалось в течение 100 лет постепенно заселить немцами территорию до Урала{395}. Германскую «Ривьеру» собирались устроить в Крыму (переименованном в Готенланд); сюда хотели переселить немцев из Южного Тироля. Ключом к колонизации оккупированных на Востоке земель должна была стать система автобанов, которые, по словам Гитлера, сотрут границы старой Европы: Ф. Порше утверждал, что по хорошей дороге от Одессы до Берлина можно будет добраться за 30 часов. Сама колонизация должна была выглядеть, как американская колонизация Дикого Запада — каждое немецкое семейство колонистов будет обрабатывать свой даровой участок земли, а на ночь укрываться в укрепленной деревне. Россию Гитлер рассматривал как немецкую Индию; для понимания психологии «туземцев» он даже рекомендовал немецким офицерам на Восточном фронте читать Карла Мая — автора романов о Чингачгуке и Виннету…

Первый вариант плана освоения восточных территорий, составленный профессором Конрадом Майером-Херлингом после совещания у Гитлера 15 июля 1941 г., был признан негодным. Разрушая эсэсовские планы, Гитлер приказал включить большие куски советской территории непосредственно в состав Рейха: Прибалтику и Крым{396}. Новый вариант «генерального плана Ост» был готов в конце мая 1942 г.; он был рассчитан (при двух подготовительных годах) на пять пятилеток, в течение которых планировалось «онемечить» так называемую «Ингерманландию» (Ленинград, Псков, Новгород), «Готенгау» (Крым и район Херсона), район Мемеля и Нарвы (Западная Литва и Белосток). Колоссальные проекты поселений можно было осуществить только при помощи привлечения больших контингентов рабочей силы. Гиммлер в речи 9 июля 1942 г. сказал: «Третьей большой проблемой в мирные дни станут поселения на Востоке. Война не имела бы смысла, если бы после нее мы не стали заселять немцами Богемию и Моравию, юго-восточные районы Пруссии, Западную Пруссию, Район Варты, Верхнюю Силезию, генерал-губернаторство, Крым, Ингерманландию — все нужно будет сделать за 20 лет. Но сделать это не удастся, если на Востоке мы не наладим производства кирпича и черепицы, если мы не соберем в концлагеря достаточное количество рабов для работ по строительству дорог, вокзалов, городов и деревень для немцев, первые поколения которых должны уже в ближайшее время начать осваиваться на Востоке»{397}.

Сейчас Освенцим справедливо считается символом холокоста; однако, возможно, главные мотивы создания этого огромного концлагеря были утилитарного свойства. Гиммлер, Поль и эксперты СС планировали Освенцим не как лагерь уничтожения, а как рабочий лагерь для строительства поселений для немцев на Востоке, для производства кирпича и других строительных материалов. В этом лагере планировалось собрать большое количество рабочей силы для ее последующего использования на Востоке. Только с лета 1942 г., когда планирование восточных немецких поселений стало отодвигаться сначала в неопределенное, а затем и вовсе в нереалистическое будущее, — тогда Аушвиц-Биркенау стал превращаться в лагерь смерти. Сюда было депортировано около 1,3 млн. человек, большинство из которых погибло{398}.


В марте 1941 г. Гитлер постановил, что на оккупированных в России территориях армейские функции будет осуществлять вермахт, СС будет исполнять полицейские функции, общими вопросами администрирования будет заниматься имперское министерство оккупированных районов Востока во главе с А. Розенбергом, а экономические вопросы будут находиться в юрисдикции ведомства четырехлетнего плана{399}. Вопреки гитлеровским постановлениям, до практического экономического освоения восточных земель дело не дошло; можно сказать, что оккупанты ограничились грабежом. Дело в том, что одним из приоритетных направлений гитлеровской политики было сохранение в Германии стандартов питания (за счет вывоза продовольствия с оккупированных советских территорий). Немецкий «продовольственный диктатор» Герберт Баке планировал изъятие продовольствия в СССР, допуская при этом смерть от голода около 10 млн. человек. В брошюре «Двенадцать заповедей для немецких сельскохозяйственных экспертов в России» Баке указывал, что нищета и голод — это непременные спутники жизни русских людей уже много веков, поэтому к ним не может быть никакого снисхождения и сочувствия{400}. Впрочем, политика голодной смерти была частью более широких гитлеровских планов в отношении будущего СССР.

В этой связи весьма характерен ход колонизации восточных территорий, ради которой, собственно, и велась война. Можно определенно сказать, что переселенческие и колонизационные потенции Германии нацистами были абсурдно переоценены, а в реализации планов колонизации эсэсовцы провалились. Насколько большого успеха Гиммлер добился в создании Ваффен СС, насколько эффективный полицейский аппарат был создан в Германии, насколько жесткая система концлагерей была создана СС, настолько же провальной и неудачной была поселенческая политика и колонизационная политика СС. На этом «поприще» Гиммлера ожидала и масса проблем объективного свойства и организационных провалов, являвшихся следствием интриг соперничающих с СС инстанций.

Розенберг, один из конкурентов Гиммлера на Востоке, прекрасно видел перспективу своей административной власти перед лицом конкуренции с СС: «Наша задача будет состоять в том, чтобы возможно быстрее принудить согнанных в резервации славян к эмиграции или вымиранию. Все позитивные задачи возьмет на себя СС». В борьбе за компетенции Розенберг имел хорошую поддержку в лице ответственного за продовольствие и сельскохозяйственное производство в «экономическом штабе Ост» Иоахима Рике, который до 1939 г. руководил имперским ведомством по переселению, вытесненным в борьбе компетенций СС; теперь, при поддержке вермахта и Геринга, Рике стремился взять под контроль продовольственные поступления с Востока. Под его началом было более 10 тыс. сельскохозяйственных функционеров, руководивших колхозами и другими предприятиями.

Сохранение старой системы землепользования летом 1941 г. объяснялось немцами тем, что массовое перераспределение земли может привести к голоду, как привели к голоду колхозы. 27 августа 1941 г. было утверждено нацистское «Положение об общем дворе». В нем было заявление, что «немцы признают исключительно частное имущество, а колхозы придуманы коммунистами, чтобы погубить русское крестьянство», но из него все же следовало, что колхозы (общие дворы) сохраняются. Объем сданной сельхозпродукции устанавливался оккупантами не ниже прошлогоднего. Право на собственное хозяйство можно было доказать своей работой{401}. В целом, руководство общими дворами обычно возлагалось на немцев, на советских граждан, обиженных властью, иногда на прежних председателей или агрономов при условии, что они гарантируют предотвращение падения производства. Были случаи назначения управляющими даже бывших помещиков, если они были немцы: так, в Лужском районе Ленинградской области управляющими стали барон Бильдерлинг и барон фон Розен. Набрать нужное количество управляющих не удалось, и на одного руководителя приходилось порой по нескольку тысяч га земли. В некоторых местах руководство сельскохозяйственными делами осуществлялось непосредственно воинскими частями и комендатурами{402}.

В оккупированных районах СССР порядок землепользования, размеры полевых и приусадебных участков и распределение урожая отличались большой пестротой. Поскольку единой гражданской администрации не было, каждая местная комендатура вводила свои порядки. В оккупированных районах Ленинградской области были введены индивидуальные формы землепользования, но в одних районах земля нарезалась по числу едоков (Сланцевский район), а в других (Гдовский район) — всем поровну. Незначительная часть колхозного инвентаря и скота в этих районах раздавалась крестьянам, но большая часть реквизировалась воинскими частями. На Северном Кавказе немцы создавали так называемые «десятидворки» для совместной обработки земли. На каждую «десятидворку» они оставляли одну-две лошади, на каждую семью — по пуду муки и зерна, а весь остальной скот и продовольствие конфисковывали. В Курской области общинное хозяйство именовали «экономией», в которой крестьяне обязаны были работать три дня в неделю, а остальное время могли использовать для обработки своих наделов{403}.

Иногда сельскохозяйственные функционеры оккупантов чувствовали себя будущими хозяевами крестьян и, к неудовольствию Розенберга, стремились сохранить колхозы и препятствовать передаче земли крестьянам на местах{404}. Летом 1942 г. сельскохозяйственные вожди на Востоке решили создать сеть опорных пунктов для надзора над так называемыми «товариществами по обработке земли» (Landbaugenossenschaften), созданными на колхозной основе; землю этих товариществ (в них попала 1/10 земли всех колхозов) Розенберг планировал со временем передать в собственность крестьянам, чтобы повысить продуктивность их хозяйств{405}. Местные нацистские функционеры, напротив, предполагали, что со временем эти опорные пункты станут их собственностью. Поэтому они не были заинтересованы в реприватизации земли местными крестьянами — этим и объясняется феномен сохранения нацистами колхозной организации на оккупированной территории СССР Статс-секретарь имперского министерства продовольствия Г. Баке даже заявил: «если бы колхозы и совхозы не были бы созданы большевиками, их должны были создать мы»{406}. Сельскохозяйственный статус 1942 г. только переименовал колхоз в «общинное хозяйство», которое должно было стать переходной формой к будущему частному крестьянскому хозяйству. Совхозы же, в отличие от колхозов, находились под прямым руководством немецких экспертов, которых на нацистском жаргоне именовали «сельскохозяйственными руководителями» (Landwirtschaftsfuhrem); их местное население боялось и ненавидело.

23 мая 1941 г. были утверждены «Основные направления экономической политики» (Wirtschaftspolitische Richtlinien) экономического штаба Ост. В соответствии с ними, европейская часть Советского Союза оказалась разделена на две половины: на экспортирующее продовольствие Черноземье (Uberschufigebiete) и дотационную лесную зону (Zuschufigebiete). Одна должна быть отделена от другой; это означало постепенное вымирание или выселение миллионов людей. Такая участь грозила, прежде всего, населению больших городов, поскольку в соответствии с нацистскими планами промышленное производство должно было исчезнуть. Немецкую политику характеризовало не намеренное стремление к физическому уничтожению местного населения на территории СССР, но, скорее, неучет голода и его последствий. Это, впрочем, никак не релятивирует преступные расовые и человеконенавистнические цели оккупантов.

Насколько в немецких войсках на Восточном фронте были осведомлены об этих планах? «Основные направления политики» экономического штаба Ост от 23 мая 1941 г. были внутренним документом этой организации, и в войсках о нем ничего не знали. Для войск предназначался другой документ — «Основные направления руководства экономикой во вновь оккупированных восточных районах» от июня 1941 г., так называемая «зеленая папка». В «зеленой папке» зловещие намерения нацистского руководства были несколько завуалированы: рекомендовалось содействовать экономическому восстановлению и развитию только тех районов, которые могли поставлять в Рейх продовольствие и нефть. Во всех же остальных (это почти все районы северной и центральной России) экономическое руководство должно ограничиваться поддержанием существующего уровня развития производства{407}.

Например, до войны в Минске было 332 фабрики с 40 тысячами рабочих, а в октябре 1941 г. осталось 39 фабрик и 3378 рабочих мест{408}. Более того, и работающие предприятия должны были обслуживать сиюминутные интересы оккупантов; активность многочисленных немецких «обществ с ограниченной ответственностью» (GmbH) ограничивалась, по большей части, грабежом оккупированных территорий. В Германии ходила шутливая расшифровка аббревиатуры GmbH: «Greift mit beiden Heinden» (хапай обеими руками).

Именно по этой причине достигнутые в период нацистской оккупации производственные показатели были удивительно низкими: если до войны шахты Донецка давали ежегодно 90 млн. тонн угля, то ежегодная добыча при нацистах составила всего 4,1 млн. тонн. Из Криворожского железорудного бассейна нацисты получали только 12% от довоенного уровня добычи руды. Оккупированные районы Советского Союза давали Рейху только седьмую (!) часть того, что шло в Германию из Франции. Парадоксально, но в 1940 г. по торговым договорам Германия получила от СССР 700 тыс. тонн ячменя, а в 1942 г., в условиях насильственных реквизиций, — всего 120 468 тонн. И вообще, в мирное время немцы получали от СССР больше сырья и продовольствия, чем смогли взять силой во время войны. Министр финансов граф Шверин фон Крозигк считал, что причиной столь низких экономических показателей было отвратительно организованное оккупантами хозяйствование{409}. Совершенно очевидно, что главный гитлеровский интерес на Востоке имел не экономическую, а геополитическую природу — в противном случае Гитлер не стал бы рубить яблоню для того, чтобы снять урожай яблок одного года…

Политика оккупантов в сфере финансов, налогов и заработной платы также свидетельствовала о том, что они не собирались создавать какой-либо прочной системы, а ограничивались грабежом. Платежным средством на оккупированной территории были объявлены банкноты германских кредитных касс (Reichskreditkassenschein). Они имели вид денежных знаков, но по существу являлись денежным суррогатом, не имевшем никакого обеспечения. Расчеты же в рейхсмарках, имевших золотое обеспечение, были на оккупированной советской территории категорически запрещены — это делалось для того, чтобы избежать их накопления в руках местных жителей. Даже жалование солдатам выплачивали оккупационными марками. Когда начались валютные спекуляции, власти распорядились обменивать советские рубли на оккупационные марки при курсе 1:10. На юге России и на Украине имел хождение «карбованец», который также имел 1/10 стоимости марки{410}.

Что касается налогов, то, основным налогом в сельской местности был подушный налог; его сумма была фиксированной — 120 руб. с человека в год, и собирали этот налог в конце года. Этот налог был довольно тяжелым: бургомистр из «новой русской администрации», например, получал самую большую зарплату — 1500 руб., мелкие служащие получали от 300 до 700 руб. Для простых же людей выплата налогов стала непосильным бременем, поскольку даже при выполнении различных работ на оккупантов оплата не предусматривалась, а практиковалась выдача продовольственных пайков в форме производственного питания. Более того — за невыполнение заданий людей лишали продовольствия. Согласно официальной установке немецких властей, заработная плата на производстве и рыночные цены должны были сохраняться на дооккупационном уровне. Исходя их этого, оплата квалифицированного рабочего в оккупированных районах РСФСР составила 1,70 руб. в час, неквалифицированных — 1 руб. в час. В итоге зарплата квалифицированного рабочего составляла в месяц 300 руб., а неквалифицированного — 150 руб.{411}

Постепенно немцы стали переходить на натуральные сборы: деньги обесценивались. Осенью 1942 г. в одном из партизанских донесений говорилось о следующих налогах для русского населения Смоленщины: поставки хлеба — по 3 центнера с га, поставки молока — по 360 литров с коровы, поставки яиц — по 30 яиц с одной курицы, поставки шерсти — 475 граммов шерсти с овцы, налог на собак — 200 руб. В ряде случаев оккупационные власти взимали даже особые налоги за окна, двери, «излишнюю» мебель{412}. В некоторых районах устанавливались налоги по сдаче «даров леса». Так, в Смоленской области оккупанты требовали от каждого крестьянского хозяйства по килограмму сушеных грибов, земляники и малины; кроме того, сельские жители обязаны были сдавать бруснику, липовый цвет, пр.


Не на оккупированных советских территориях, а только в Чехии и Моравии (и отчасти в аннексированных у Польши землях) нацисты смогли приступить к начальной стадии освоения отобранной у славян земли. Когда Гейдрих стал рейхспротектором Чехии, он получил возможность реализовать планы СС по созданию поселений в Богемии и Моравии. При вступлении в должность 2 октября 1941 г., Гейдрих сказал, что на Востоке нужно создать слой немецких «хозяев», которые будут распоряжаться славянскими «илотами»; что на первом этапе нужно заселить аннексированные польские районы, затем территорию собственно Польши, а затем Украину. Несмотря на то, что в этих планах ничего принципиально нового не было, Гитлеру эти предложения понравились{413}. В одной из застольных бесед он однажды сказал, что чехи прилежны и исполнительны и, может быть, они смогут служить надсмотрщиками на Востоке. Гитлер поддержал Гейдриха и разрешил распространить область действия эсэсовского «Имперского комиссариата по укреплению немецкой народности» на Богемию и Моравию, что стало крупной победой ведомства Гиммлера. Убийство Гейдриха спутало планы СС в Богемии, ибо его преемник, генерал-полковник полиции Далюге, старый оппонент Гиммлера, был сторонником объединения вопросов колонизации и эксплуатации оккупированных территорий под эгидой министерства Шпеера. В Лотарингии местный гауляйтер Роберт Вагнер был против поселения 5 тыс. человек из Буковины — Вагнер сам хотел решать вопросы, связанные с переселением, а не исполнять приказы соответствующих эсэсовских ведомств. С большими трудностями столкнулись и планы создания немецкого поселения в районе Замостья (дистрикт Люблин); это поселение должно было стать первым в цепочке немецких поселений от Балтики до Крыма. Гиммлер планировал переселение 60 тыс. немцев с Волыни в стратегически важные пункты района Житомира и Винницы{414}. Вооруженное сопротивление этому оказали местные польские и украинские крестьяне; протестовали и гражданские немецкие власти, опасавшиеся срыва планов производства сельскохозяйственной продукции и покушения на их компетенции.

В соответствии с вышеупомянутым планом профессора К. Майера-Херлинга, представленном в конце мая 1942 г., предлагалось создать «поселенческие марки», которые находились бы под полным контролем РКФДВ (Имперский комиссариат по укреплению немецкой народности), а Розенбергу осталось бы только управление славянскими резерватами. По этому плану в течение 25 лет должны были возникнуть три марки — в Крыму, в районе Ленинграда и в Белоруссии. Для поселения и размещения 5 млн. немцев предполагалось потратить 66 миллиардов марок. Гиммлеру план в целом понравился, но он потребовал включения в план колонизации и «германизации» района Западной Пруссии и Данцига, района Варты, юго-восточной Пруссии, Верхней Силезии, Богемии и Моравии, Эльзаса и Лотарингии, Верхней Крайны и южного Штайермарка. Кроме того, в планировании «тотального онемечивания» Гиммлер потребовал учесть генерал-губернаторство Польшу, Латвию, Эстонию (их предполагалось заселить в течение 20 лет), хотя рейхе -фюрер «отдавал себе отчет, насколько трудна эта задача».{415} Слово «трудна» в этой цитате — это эвфемизм, так как указанная задача была или невыполнима вовсе, или была делом чрезвычайно отдаленного будущего. Наиболее ответственные и профессиональные немецкие администраторы прекрасно это понимали; так, сотрудник Розенберга министериаль-директор в Прибалтике Петер Кляйст, эсэсовец, в резких выражениях критиковал колонизационную политику Гиммлера: «Нам, немцам, нужна земля не для колыбелей, а для могил погибшим воинам. Если через 100 лет у нас будет избыток населения, то его можно расселять в Эстонии, Латвии, Литве, но только после того как немецкими городами и районами станут не являющиеся таковыми до сих пор Познань, Лицманнштадт (Лодзь), Прага, Краков и множество других мест, нужно будет эвакуировать тамошнее население. Сейчас гораздо важнее выиграть войну, а не пропагандировать утопии, которые мешают победить»{416}.


В завершение обзора гитлеровской геополитики следует сказать о ее итогах: после Второй мировой войны миллионы немцев были изгнаны со своей исторической родины; границы, устроенные Бисмарком, рухнули, а немецкие пределы были перенесены далеко на Запад. Гитлеровская геополитика означала завершение немецкой колонизационной и, в некотором роде, культуртрегерской роли в Европе, особенно в Восточной Европе: большинство из 18 млн. немцев на Востоке после 1945 г. было охвачено бегством; 1,71 млн. из них погибли, из 12,45 млн. немецких беженцев 7,9 млн. осели в ФРГ, 4,065 млн. в ГДР, 370 тыс. в Австрии, 115 тыс. в других странах{417}. Немцам понадобилось более четверти века для тс го, чтобы найти в себе силы и примириться (в канцлерство Вилли Брандта) с территориальными потерями на Востоке. В итоге то, что Гитлер планировал для других народов, обернулось против самих немцев: почти все немецкое население Восточной Европы (более 12 млн. человек) было выселено; это стало самым крупным переселение за обозримую человеческую историю.

В исторической перспективе гитлеровская геополитика оказалась ложной не только вследствие ее совершенно очевидных обскурантистских установок, но и по существу: после войны, на рубеже 50–60-х годов, произошла «зеленая революция», которая (вкупе с изменившейся демографической ситуацией) в корне изменило положение. Если до Первой мировой войны в Германии постоянно был сильный дефицит в сельскохозяйственном производстве: 28% составляла нехватка белка, около 20% — нехватка по калориям; кризисы снабжения продуктами питания продолжались и в 30-е гг., превратившись для Гитлера в настоящий кошмар{418}, — то во второй половине XX века все изменилось: рынок продовольствия на Западе перенасыщен. Поэтому гитлеровские ожидания продовольственной катастрофы представляются ныне нелепыми, а его геополитика с высоты опыта начала XXI века предстает совершенной чепухой.

Многие немецкие современники Гитлера, глядя так же, как он, на географическую карту, думали, что их страна слишком мала для тогдашнего населения Германии, но эти размеры имеют значение лишь при экстенсивном, а не высокотехнологическом развитии. Теперь, после «зеленой революции», 4–5% нынешнего немецкого населения обеспечивают потребности страны в продуктах питания более чем на 70%, при этом их доля в ВНП по сравнению с довоенными временами умопомрачительно мала. Гитлер сделал немцев жертвой изобретенного им же мифа — мифа борьбы за жизненное пространство, который утерял свою актуальность за полторы тысячи лет до него.

Гитлер сопоставлял благосостояние и мощь государства с размерами его территории, упуская из виду гораздо более важный фактор: промышленную революцию, давно уже ставшую реальностью. После промышленной революции благосостояние и мощь государства уже не зависело от размеров земельных владений, но от состояния технологии и масштабов ее развития; для интенсивного и поступательного развития технологии размеры территории не имели ни малейшего значения. Для развития промышленности высоких технологий большая территория, наоборот, кажется препятствием, а не преимуществом. Именно из-за отсутствия или недостаточности высоких технологий СССР так и не смог грамотно воспользоваться огромными естественными богатствами страны. С другой стороны, промышленный рост был причиной устойчивого и живучего страха европейцев перед бесчеловечным, безжалостным и унифицирующим миром современного производства; Гитлер собирался избежать такого будущего, реализуя утопические геополитические идеи, но всякая утопия является, как известно, исторически реакционной.


Часть II. НЕГАТИВНЫЙ АСПЕКТ ГИТЛЕРОВСКОГО СОЦИАЛИЗМА: ИДЕОЛОГИЯ И РЕАЛИИ РАСОВОЙ УТОПИИ В ТРЕТЬЕМ РЕЙХЕ

ВВЕДЕНИЕ

Немецкий филолог Вильгельм Шерер писал, что в Германии духовные взлеты и падения отличаются исключительной основательностью: вознестись немцы могут очень высоко, но и низвергнуться очень глубоко: «Создается впечатление, что отсутствие меры есть проклятие, сопровождающее наше духовное развитие. Чем выше мы взлетаем, тем глубже падаем. Мы похожи на того германца, который, бросая игральные кости, проигрывает все свое добро и в последнем броске ставит на кон свою собственную свободу, теряет ее и добровольно продает себя в рабство»{419}. По всей видимости, время национал-социализма в Германии было самой глубокой отметкой падения страны, так как в ней господствовала ярко выраженная, последовательная и совершенно обскурантистская расовая доктрина.

Вместе с тем, несмотря на то, что нацизм, бесспорно, был временем рабства духа и морально-нравственного упадка, следует различать разные его ипостаси: в Германии позитивная и негативная функции режима строго разделялись: позитивное — немцам, а негативное — не немцам и расово «неполноценным» немцам, а также политическим противникам, которых, впрочем, было удивительно мало. Хотя всякое сравнение хромает, но все же бросается в глаза, что в Советской России сталинская тоталитарная машинерия была в одинаковой степени нацелена против всех, и русские пострадали по крайней мере не менее, а может быть, и более других. Сталинский террор выступил как средство воспитания всех без различий народов СССР; этот террор действовал фронтально, систематически истребляя или изолируя самых активных, самых предприимчивых, самых незаурядных, самых талантливых, — и этот негативный отбор действовал в СССР довольно продолжительное время. Нацистский террор, напротив, имел другие задачи и был направлен против евреев (по расовым мотивам и на основе старых и новых антисемитских стереотипов), коммунистов, социал-демократов (они представлялись нацистам антинациональными силами), левых интеллектуалов (они критически относились к Третьему Рейху) и внешних врагов (в войну). В процессе первоначальной унификации общества нацисты эффективно действовали террористическими методами: кто в начале 1933 г. мог себе представить, что через пять месяцев самое мощное в Европе рабочее движение без труда будет разбито; что крайне правая НННП (Немецкая национальная народная партия), слывшая жесткой, деструктивной и несговорчивой политической силой, и ее парамилитаристский «Стальной шлем» добровольно подадут документы о самороспуске; что о КПГ уже через пол года ничего не будет слышно? Самой поразительной, однако, была судьба СДПГ, в процессе ликвидации которой большое значение имело то обстоятельство, что после выборов 5 марта 1933 г. АДГБ (объединение немецких профсоюзов, являвшееся коллективным членом СДПГ) отошло от СДПГ: председатель АДГБ Лейпарт в открытом письме к Гитлеру полностью отказался от ориентации профсоюза на социал-демократию{420}. Что касается КПГ, то в процессе ее унификации большое значение имели «дикие» концлагеря СА, где активно проводилось «перевоспитание» функционеров коммунистической партии, а рядовых членов партии нацисты предпочитали привлекать на свою сторону иными методами, связанными с политической демагогией и социальной политикой, направленной на действительный рост благосостояния простых людей. За год после прихода к власти Гитлера в «дикие» концлагеря СА попало около 100 тыс. человек, преимущественно функционеров СДПГ и КПГ. За несколько месяцев неугодные нацистам политические активисты прошли «перековку» и были выпущены на свободу. Главным «воспитательным» средством в концлагерях был труд, при помощи которого нацисты стремились сломить человека физически и духовно; это происходило под циничным лозунгом «работа делает свободным» (Arbeit macht frei). После «ночи длинных ножей» контроль над концлагерями перешел от СА к СС; и количество заключенных в них резко упало: процесс «перевоспитания» большей части политических противников сочли завершенным. Концлагеря вновь начали расти после начала войны, но заполняли их уже в основном не немцы.

Парадоксально, но наиболее стойкими противниками Гитлера были не коммунисты и социал-демократы, а консерваторы, которые добились хотя бы каких-то признаков успеха в противостоянии нацизму. Консервативные политические силы с их устойчивыми и прочными позициями в армии, дипломатическом корпусе и среди высших государственных чиновников оставались для Гитлера постоянной головной болью хотя бы по той причине, что они были для него наполовину союзниками, наполовину оппозицией. С точки зрения консерваторов, Гитлер был левым политиком. На самом деле, Папен и Шлейхер интриговали против Гитлера в 1934 г.; консервативные генералы во главе генералом фон Беком строили планы заговора в 1938–1939 гг.; известные консервативные политики Герделер (имперский комиссар по ценам в отставке, бывший бургомистр Лейпцига) и Попиц (министр финансов в отставке) во время войны развили бурную конспиративную деятельность, контактировали с единомышленниками в армии, государстве и экономике, что и вылилось в покушение на Гитлера 20 июля 1944 г. Впрочем, кардинально изменить картину почти полной беспомощности немецкого общества перед нацистской унификацией не смогли и консерваторы.

Такая быстрая нацистская политическая унификация немецкого общества объясняется тем, что позитивные задачи нацистского режима стояли особняком и внешне никакого отношения к негативным задачам не имели; негативный аспект (культивирование вражды к чуждым нацистской общности элементам) способствовал развитию национального высокомерия и давал немцам чувство защищенности и ощущения органического единства. Если в Советском Союзе человека хотели изменить морально, то в нацистской Германии его хотели сделать другим и физически, сохранив наилучший с расовой точки зрения человеческий «материал», — это и предопределило разные подходы к унификации общества в нацистской Германии и СССР. Такое разделение негативной и позитивной функций в Германии способствовало тому, что нацисты не боялись демонстрировать насилие, а в сталинском Советском Союзе его стыдливо скрывали. Нацистский режим, как и большевистский режим в Советской Союзе, добился значительной степени консолидации немецкого общества, но оставались некоторые далекие от нацистского режима общественные группы, (помимо тех, которых гитлеровцы изначально воспринимали как врагов и которых не пытались интегрировать по расовым причинам), которые нацисты не смогли интегрировать: это прежде всего консервативные по своей природе силы в обществе (армия, церковь, государственная бюрократия). Консерваторы стремились к порядку и преемственности[23]; военные хотели избежать катастрофы, подобной поражению 1918 г.; католическая церковь никак не могла примирить собственный универсализм с нацистской идеологией; протестантская церковь (по крайней мере, часть ее) не могла примириться с нацизмом по морально-этическим причинам; крупную промышленность от нацизма отвращал откровенный гитлеровский дирижизм; средний класс не мог быть унифицирован уже вследствие его многообразия. Оппозиционные силы, однако, в условиях тоталитарной политической системы не смогли никак выразиться и практического значения для развития страны после 1933 г. не имели. Это произошло по той причине, что Гитлер проводил четкое разделение между политическими и мировоззренческими партиями. Поскольку главным свойством мировоззренческой партии является непогрешимость{421}, то в условиях ее прихода к власти логичной стала бы однопартийная система. Тем более что итальянский опыт борьбы против парламентаризма и демократии, а также опыт Веймарской республики учил скорейший ликвидации парламентской демократии, что Гитлер и сделал в удивительно короткий срок при почти полном отсутствии организованного сопротивления. С другой стороны, Гитлер довольно лояльно отнесся к бывшим политическим противникам: «ноябрьские преступники» сначала были заперты в концлагеря, но потом почти все отпущены, а иных вообще не тронули. Террор СА 1933–1934 гг. постепенно сошел на нет, с 1935 г. Германия вернулась к нормальной жизни, концлагеря почти исчезли с тем, чтобы вернуться во время войны; казалось, что правы те, кто говорил, что нацистская «революция» всего лишь временное явление.

Особый интерес представляет то, каким образом Гитлер и нацисты смогли (помимо насилия над левыми), склонить немецкую общественность к принятию и оправданию насильственных действий против своих мнимых или настоящих противников. Это можно выяснить лишь в процессе рассмотрения эволюции мифов расизма в специфических условиях нацистской тоталитарной системы с помощью анализа конкретных проявлений расизма и становления «национальной общности». Вообще, серьезной проблемой в интерпретации нацистского расизма является отсутствие его систематической, обоснованной и аргументированной теории. На самом деле, сегодня никому не придет в голову серьезно обсуждать вопрос истинности расовой теории, или стоит или нет принимать антисемитизм: ясно, что антисемитизм должен быть отвергнут. В условиях же Третьего Рейха эти вопросы предстали перед общественность в совершенно ином, намеренно искаженном виде. Тому, как нацистам это удалось сделать, и посвящена данная часть работы.

Негативный аспект создания нацистской «национальной общности» в современной историографии обыкновенно сводят к изоляции и вытеснению евреев из Германии и Европы во время войны. Это справедливо, ибо гитлеровский расизм имеет истоки прежде всего в антисемитизме; вместе с тем необходимо рассмотрение вопросов проявления расизма по отношению к другим народам и отношения немцев к этой политике нацистского государства. Такое разделение провести довольно сложно, и мы постоянно будем обращаться к еврейскому вопросу. К примеру, программа эвтаназии рядом функционеров нацистской системы была воспринята как первая возможность для реализации планов физического уничтожения евреев, и прецедент, созданный убийством больных по программе эвтаназии, создал возможность быстро и незаметно перейти к систематическим убийствам евреев. Бесспорно, это не был линейный процесс нарастания террора; его развитие носило прерывистый (дискретный) характер, что было обусловлено внешними обстоятельствами. Или, например, нападение на СССР означало радикализацию режима по той причине, что под прикрытием «приказа о комиссарах» СС получили полную свободу в реализации планов убийств евреев не только на Восточном фронте, но и во всех частях Рейха и на оккупированных территориях; смерть и убийства миллионов людей на Восточном фронте релятивировали убийство как таковое, и евреев стали убивать систематически. «Неотделимость» одной разновидности расизма от другой и определяет необходимость представить в следующей главе более широкую картину негативного аспекта истории Третьего Рейха.


ГЛАВА I. НАЦИСТСКИЙ РАСИЗМ И НЕМЕЦКОЕ ОБЩЕСТВО

Мифы расы в Третьем Рейхе

«Человеком я стал благодаря природе, а французом — благодаря случаю».

(Ш. Монтескье)

«Мы являемся свидетелями одной из самых крупных культурных катастроф мировой истории: целый народ, весь немецкий Рейх обращен в животноводческую веру расы и тому подобного идиотизма и дебилизма, как вам это нравится: весь народ целиком с университетскими профессорами, священниками, писателями, врачами, юристами! Представьте себе, оказалось, что вполне можно пропагандировать эту животноводческую доктрину — что за дело до того, что каждый образованный человек того просвещенного Рейха будет пожимать плечами и сухо говорить, что он с этими тупицами и олухами не имеет ничего общего».

(Карел Чапек{422})

«Раса — это группа людей, которая отделяется от других рас совокупностью физических признаков и духовных качеств, и которая воспроизводит только себе подобных».

(Ганс Ф. К. Гюнтер{423})

Расовые мифы Третьего Рейха формировались прежде всего самим Гитлером, и понимание его суждений и хода мыслей является весьма важным для понимания существа расовых мифов Третьего Рейха. Логика Гитлера и его расизм сегодня производят впечатление сумасбродных фантазий, но в свое время они не были таковыми; так же, как Гитлер, в среде европейской интеллигенции, к которой он принадлежал, думали многие. Расовые мифы являлись навязчивой идеей, во времена молодости Гитлера они были широко распространены в Европе (так же, как экологическое загрязнение стало навязчивой идеей для многих людей в 70–80-е годы XX века). Дело в том, что любые групповые различия в принципе можно трактовать как расовые, и Гитлер этим активно пользовался — именно это обстоятельство объясняет то, что для немецкой общественности одиозный характер расистской доктрины был «невидимым». На самом деле, отрицательное отношение к расизму появилось только после нацистов; в первой трети XX в. и ранее он воспринимался как одно из возможных объяснений исторического развития и как один из рецептов «исправления» общества. Антисемитизм также был неотъемлемой частью европейского культурного стереотипа, и к евреям, как к нелюбимому меньшинству, многие европейцы (и немцы) относились настороженно. Поэтому Гитлеру для вытеснения и убийств евреев легко удалось найти большое количество исполнителей, которые были совершенно нормальными людьми, рассматривавшими евреев как некую метафизическую причину собственных бед, своеобразных козлов отпущения. Большинство немцев после 1933 г. одобрило террор против левых (коммунистов и социал-демократов). Немецкий ученый еврейского происхождения Виктор Клемперер, переживший нацизм в Германии, с горечью отмечал в дневнике, что масштабы сопротивления нацизму были ничтожно малы: 90% немцев хотели фюрера и целиком поддерживали его программу{424}. А как в современной России относятся к чеченским боевикам, или в США — к арабским террористам, или к ИРА в Англии? В лучшем случае — посадить их в тюрьму, а ключи выбросить. А ведь в Германии после 1929 г. давление левых было самым сильным в Западной Европе, и перспективу оно сулило вполне определенную (принимая во внимание активность сталинского Коминтерна, дисциплинированной частью которой была КПГ), — поэтому не приходится удивляться одобрению немцами политического террора. Немцы были поставлены перед выбором: то ли кричать «хайль Гитлер», то ли «хайль Москау», поэтому, как писал английский историк Д. Ирвинг: «почти монолитное единство между Гитлером и немецким народом сохранилось до конца»{425}. Это единство оправдывала реальная опасность со стороны левых для общества и государства в Германии — у всех был перед глазами пример России. Эта опасность в Европе (в Италии, к примеру, в 1920–1921 гг.) ощущалась как вполне реальная; в Германии положение было особенно сложным из-за активности первой на Западе массовой коммунистической партии (КПГ), которая после кризиса 1929 г. уверенно набирала очки и в момент назначения Гитлера канцлером была третьей партией рейхстага.

Чрезвычайное социальное напряжение, вызванное беспрецедентным социально-экономическим кризисом 1929 г., без особых последствий смогла перенести лишь Великобритания, неписаная (состоящая из прецедентов) и тем более действенная конституция которой смогла обеспечить безболезненный «переход через пустыню». В остальных европейских странах имел место острейший кризис демократии; в Европе повсеместно обратились к поискам иных путей развития. Единственно, чем нацисты действительно выделялись на европейском политическом ландшафте, в чем они были по-настоящему «оригинальны», — это последовательный расизм и основанный на нем империализм. Один из лидеров первого этапа нацистского движения, «аграрный папа» Вальтер Дарре, писал, что «если мировоззрение национал-социализма свести к его ядру, то таковым окажется расизм; можно сказать, что признание факта наследования человеческих свойств составляет суть национал-социализма»{426}. Наиболее ярким воплощением расизма в XX веке был именно Гитлер, чья бескомпромиссность и решимость воплотить в жизнь свои идеи были непреклонными. В расизме Гитлер был особенно последователен по той причине, что, представляя ясный образ врага, расизм идеально подходил для политической мобилизации и был поводом для стимуляции общественной динамики и активности (в чем нацисты чрезвычайно преуспели).

Помимо этого, акцентирование нацистов на расизме имела собственную внутреннюю логику. Дело в том, что в современной историографии только недавно стали обращать внимание на родство нацистской расовой доктрины с тогдашним состоянием естествознания, особенно биологии и психологии, не исключавшими расизм как таковой, но часто привлекавшими его для объяснения особенностей исторического развития отдельных народов. Гитлер, с его развитым политическим инстинктом, прекрасно это понимал и использовал для формирования расового мифа. Этот процесс, естественно, происходил не на пустом месте: расизм еще в XIX веке стал прочной составной частью европейской политической культуры (впрочем, в латентной форме он остается таковой поныне).

Миф об исконном неравенстве людей использовал для оправдания различного социального положения людей еще древнегреческий философ Платон. В качестве ступеней перехода от проторасизма к современному расизму можно назвать, во-первых, эпохальный 1492 г. (завершение Реконкисты, изгнание евреев из Испании и Португалии и открытие Америки); во-вторых, XVIII в. с его энтузиазмом по отношению к античным идеалам красоты (соответственно, образы, не соответствовавшие аполлоновским стандартам, считались уродливыми; внешность человека стали связывать с его моральными достоинствами); в-третьих, последняя четверть XIX века, когда стали видны негативные последствия Просвещения и прогрессистский энтузиазм сменился культурным пессимизмом. Большую роль сыграла дарвиновская эволюционная теория и учение об естественном отборе: биологизм красной нитью проходит сквозь структуру расистского мышления. Расизм основывается на убеждении, что человечество по определенным физическим признакам разделено на устойчивые и неизменные группы. Поскольку расовая теория охватывает лишь незначительную долю этих физических признаков, то классификация на ее основании имеет поверхностный вид. Искусственно отделенным друг от друга расам приписывались, исходя из различных физических характеристик, различные умственные способности, психические свойства, и, в конечном счете, различные расовые характеры. Этой экстраполяцией физических и психических свойств расизм и отличается от классифицирующей научной теории рас: поскольку эти различия существуют, они нуждаются в классификации и фиксации. Как писал Леон Полиаков «расист тот, кто обосновывает расу в социологическим смысле этого слова»{427}. Бурное развитие естествознания в XIX в. и его механицизм привели к тому, что начали разделять только внешние признаки расы: цвет кожи, строение тела, форму черепа, профиль лица, цвет глаз, форму носа, цвет и форму волос (кучерявые или прямые) и так далее. С развитием современной генетики расовая теория все более отходит от внешних проявлений расы. С одной стороны, ввели различие генотипа и фенотипа, то есть взаимодействия наследственных и приобретенных признаков; с другой стороны, теория наследования приобретенных признаков Жана Батиста Ламарка уже не годилась для расового учения, ибо она уравнивала приобретенные и унаследованные признаки. Поэтому расовые теоретики обратились исключительна к приобретенным качествам человека, которые объявлялись самыми важными. Отказавшись от внешних признаков, расовая теория потеряла в наглядности и перестала быть «визуальной идеологией». Но, с другой стороны, расизм получил возможность апеллировать к этническим, национальным, религиозным и социальным группам внутри «белой расы», представители которых внешне никак не отличаются от других людей. С расширением понятия расы дело дошло до разделения на «антропологический» и «гигиенический» расизм. В Германии антропологический расизм был нацелен против цветного населения в колониях и против цветных меньшинств в собственной стране: против цыган (хотя они и арийцы), против «рейнских» метисов, родившихся от связей французских солдат африканского происхождения и местных девушек во время французской оккупации, против этнических меньшинств (поляков в Силезии) или против евреев, которых рассматривали не как религиозную, этническую или социальную, но как обособленную расовую группу. От традиционной ненависти к евреям нацистский антисемитизм отличался тем, что он опирался на расовое учение. Гигиенический расизм был нацелен на физически больных или неполноценных людей (которых рассматривали как наследственных больных), а также против маргинальных общественных групп — бродяг, нищих, проституток, алкоголиков и рецидивистов, аномальное поведение и образ жизни которых расисты-гигиенисты возводят к генетическим особенностям, а не к социальным условиям их существования. Для всех людей, относящихся к религиозным, этническим, социальным и национальным группам, подпадающим под расистские суждения и определения, границы их групп в воображении расистов становились непроницаемыми, механизмы ассимиляции и эмансипации переставали действовать. Если ранее еврей переходил в христианскую веру и переставал быть евреем, то для расиста этот переход ничего не значил. Расизм выступал с претензией на то, чтобы объяснять социальные процессы, структуры и конфликты биологическими обстоятельствами, — этот подход долгое время оправдывал существование колониальной зависимости.

Расизм как идеология принял более-менее ясные очертания еще в XVIII веке среди французских дворян, считавших себя потомками германских завоевателей, а крестьян — потомками покоренных галльских земледельцев. Корни социал-дарвинизма можно найти и в суждениях английского социолога и философа Герберта Спенсера (1820–1903). Во второй половине XIX века английские теоретики сконструировали из социал-дарвинизма целую систему; в таком виде она и попала впервые в Германию. Племянник Дарвина Фрэнсис Гэлтон написал книгу «Наследственность, талант и характер» (1865 г.), в которой с помощью статистики пытался доказать, что психология и характер большинства людей зависит от физического их строения, которое и является причиной разделения на бедных и богатых. По мнению Гэлтона, низшие слои общества могут воспроизводить только лишь неполноценную расу. Он назвал свою систему «евгеникой» (от греческого слова, означающее «хороший от рождения, благородного происхождения, породистый). Гэлтон полагал, что расовый отбор следует сделать частью социальной политики; его сторонники были заворожены видением нового мира, в котором не будет место нищете и болезням. Расизм не случайно возник в Британии, так как колониальная политика британцев требовала «теоретического» оправдания; именно в колониях имели место первые прецеденты расовой дискриминации. В Египте и Судане, где англичане были полными хозяевами с 1882 г., туземцы при встрече с английскими колонизаторами должны были падать ниц. Распоряжение соблюдалось строжайшим образом; сегодня в Европе это забыли, но в арабском мире помнят, и это, кстати, одна из причин враждебности к американцам, которых рассматривают как преемников англичан.

Первые обмеры черепов сделал немецкий врач и анатом Франц Галл. Новую науку он назвал «краниоскопия», но вскоре в Германии ее запретили, и он выехал за границу. Немецкий же ученый, геттингенский профессор медицины Фридрих Блюменбах, изобрел головной указатель, который нацисты так часто использовали в практике своей расовой политики[24]. Сторонники «череповедения» полагали, что судьба и способности человека зависят от 2–3 миллиметров разницы в длине или ширине его черепа. Расистские теоретики не удовлетворялись, разумеется, этими измерениями — в отличие от Северной Америки, где расизм ориентировался преимущественно на цвет кожи, в Европе он расширялся до подчеркивания культурных и духовных различий, превращаясь в расовый миф. В таком виде гитлеровцы и приспособили его к своим политическим целям и практике. Впрочем, и в НСДАП многие скептически относились к практическому значению краниологии; так, Розенберг однажды сказал: «Нет ничего ошибочнее, чем с сантиметром в руках измерять индексы черепов. При оценке отдельных людей нужно правильно оценивать их жизнь на службе нации»{428}. Утверждением о неравенстве человеческих рас нацистский расизм отвергал единство человечества: чуждые расы были объявлены замкнутыми видами. Цветные расы расизм рассматривал как переходные к животному миру, а больных или умственно отсталых людей — как находящихся на промежуточной ступени между человеком и животным. Поскольку для расизма субъектом истории является не индивидуум, а раса, то объективно расизм сводится к превознесению и абсолютизации надындивидуальных социальных структур (раса, народ, государство). Нацистские расовые теоретики и евгеники считали, что любое состояние дисгармонии в человеческом обществе коренится в наследственных качествах и может быть «излечено» путем «очищения народного организма от нездоровых наследственных предрасположенностей» (как указывал один из нацистских расовых теоретиков Фриц Ленц). «Ужасно видеть, — писал Ленц, — как миллионы людей прозябают на грани возможного существования вследствие унаследованной физической и духовной несостоятельности. Внешними средствами здесь никак не помочь, но нужно прекратить продолжение рода среди наследственно слабых и несостоятельных. Расово-гигиеническая стерилизация является самым гуманным способом, какой только существует»{429}.

Значительный «вклад» в нацистскую расовую доктрину внес немецкий социолог и историк Людвиг Гумплович, который, — продолжая линию английских социал-дарвинистов, — изображал дело так, будто всякая мощная этническая группа стремится к тому, чтобы поработить другие, а расовая борьба — это единственная настоящая движущая сила истории{430}. Нужно отметить, что еще в XIX веке расовая теория абсолютно доказуемо опровергалась. Так, крупнейший немецкий патолог и гигиенист того времени Рудольф Вирхов (1821–1903) на основании исследования 7 млн. детских черепов пришел к выводу, что немцы не имеют определенного расового типа. Из 6 777 000 немецких детей 31,8% были блондинами, 14,05% брюнетами, 47% — смешанного типа. Из 75 377 еврейских детей 11% были блондинами, 42% брюнетами, 47% — смешанного типа{431}. Разумеется, за эти исследования Вирхов подвергался ожесточенным нападкам националистов. Он также доказал, что инфекционные заболевания обусловлены социально, а не генетически (как это утверждали сторонники расовой теории). Следует отметить, что в отрицательном отношении к расовой теории Вирхов был не одинок: антрополог Рудольф Мартин считал расовую теорию ненаучной и при вступлении в должность профессора потребовал прекратить привязывать антропологию к политике. Жестким критиком расовой теории был известный зоолог профессор Оскар Хертвиг.

Несмотря на объективные данные науки, евгеника в начале XX века получила (под названием «расовая гигиена») особенно значительное распространение в Германии. Отцом этого движения стал Альфред Плетц, издавший в 1895 г. книгу «Основы расовой теории» (долгое время эта книга считалась самым основательным трудом по расовой гигиене). В 1893 г. Альфред Плетц вместе с друзьями основал в американском штате Айова общину Pacific — своего рода икарийскую, утопическую коммуну; но вскоре он разочаровался в возможностях подобного сообщества, так как счел наличный человеческий материал совершенно для этого неподходящим. Плетц обратился к изучению медицинских аспектов проблемы и в 1904 г. выпустил первый номер журнала «Архив расовой и общественной биологии» (Archiv fur Rassen — und Gesellschaftsbiologie). В 1905 г. было основано «Берлинское общество расовой гигиены», а в 1910 г. — «Немецкое общество расовой гигиены», в которое входили медики, зоологи, генетики, социологи, гигиенисты, антропологи, этнологи и все интересующиеся этой проблемой{432}. Свидетельством широкого распространения расовой теории в Германии является то, что перед Первой мировой войной там издавалось шесть (!) псевдонаучных журналов по расовой теории. Столь широкое распространение расовой теории именно в Германии (по сравнению с другими европейскими странами) связано, очевидно, с тем, что если в Англии и Франции расовую теорию одно время использовали против буржуазии (отчего значительная ее часть отрицательно относилась к расизму), то в Германии — против нарастающего рабочего движения и левых, борьба с которыми долго оставалась актуальной{433}. Свое победное шествие по земному шару евгеника начала в 1890 г., а уже в 1911 г. в Дрездене в рамках международной выставки гигиены состоялась встреча евгеников из 8 стран. Своего пика это движение достигло в 30-е гг. евгеника процветала как в авторитарных, так и в демократических странах, а также в Советском Союзе[25].

Наиболее жестким и прямолинейным последователем Плетца был немецкий социолог, дарвинист и политик Александр Тилле, который в ряде публикаций в начале XX века дал национал-социализму для его расовой теории и практики теоретический инструментарий. Задолго до 1933 г. Тилле требовал признать русских, румын, цыган, евреев и поляков «расово неполноценными». Он же еще до Первой мировой войны призывал к умерщвлению душевнобольных и к категорическим запретам смешанных браков{434}. Некоторые пассажи в «Майн кампф» почти дословно совпадают с высказываниями Тилле.

Прямое применение расовой теории пропагандировал саксонский учитель гимназии, зоолог Вилибальд Хентшель, который в 1906 г. основал «Митгарбунд» — эта организация должна была служить практической реализации расовой теории. Хентшель планировал создать так называемые мужские и женские дома, в которых регламентировалось бы спаривание. С 30 тыс. мужских и 300 тыс. женских элитных арийских экземпляров он хотел наладить «производство» 100 тыс. голов «истинных германцев» в год{435}… Во время Первой мировой войны Хентшель был ментором одной из правых молодежных организаций, из которой вышли многие активисты нацистского движения.

Расизм — это краеугольный камень национал-социализма и его идеология, а любой идеологии присущи определенные свойства, среди которых на первом месте стоят: практическая полезность, инструментальный характер (правильное отражение ложной действительности, как указывал Ю. Хабермас), неопределенность и отсутствие доказуемых научных признаков, но не истинность и научная ясность. В принципе, понятие «раса» биологически определимо и имеет вполне конкретное содержание, но нацистские идеологи избегали определять его биологически. Примечательно, что термин «раса», казавшийся ему грубым биологизмом, Розенберг свел к понятию «расовая душа». Он писал: «Душа — это раса изнутри, и, наоборот, раса — это внешнее проявление души. Пробудить расовую душу — значит осознать ее высшие ценности и указать другим ценностям их место в государстве, искусстве, религии. Задачей нашего времени является создание при помощи мифа расы нового человеческого типа»{436}. Возвышение расы до общественного мифа, впрочем, не мешало Гиммлеру, наивно полагавшемуся в этом вопросе на науку, прибегать к измерениям черепов для того, чтобы выделить нордическую расу. Также большое влияние на нацистов оказали книги Ганса Гюнтера «Расоведение немецкого народа» (1922 г.) и Людвига Клагеса «Нордическая душа» (1923 г.); обе книги многократно переиздавались и имели широкий общественный резонанс. Целью этих работ было доказать, что немцы по своей биологической, духовной и культурной природе принадлежат к самостоятельно сформировавшемуся нордическому расовому типу.

Первоначально нацистская расовая доктрина формировалась как обоснование «качественных» различий между арийцами (индоевропейскими народами) и евреями[26], а с началом Второй мировой войны потребовалось отделить от индоевропейской языковой семьи относящихся к ней славян, ставших врагами. Легко представить, что никаких научных и теоретических трудностей нацистские идеологи при этом не испытывали, так как нацистская расовая теория никакой научной или теоретической базой и не обладала. Она основывалась на старинном открытии индоевропейской языковой общности (от индоевропейского протоязыка произошли санскрит, древнегреческий, латынь, а также большая часть современных европейских языков), знания о которой были развиты трудами братьев Гримм и Франца Боппа. Последние установили основополагающее родство всех европейских языков от Англии до Индии (составляющими которых являются санскрит, латинский, греческий, персидский, германские и славянские языки). В самом деле, в древних греческих, индийских и кельтских текстах говорится о богах и героях со светлыми волосами и голубыми глазами. Розенберг указывал, что даже индийские касты были необходимой обороной арийцев от чуждой крови: термин «варна» означает одновременно и касту и цвет{437}. Обескураженные ученые сделали вывод, что все народы, говорящие на индогерманских языках, были либо одинакового происхождения, либо индо-германцы представляли собой особую аристократию, которая завоевала всю Европу и большую часть Азии и насадила в завоеванных народах индогерманские языки. При таком подходе легко объяснить возникновение и укрепление расового мифа: его справедливость казалась очевидной и доступной пониманию каждого. Нордический человек, казалось, был единственным фактором истории: он покорил весь мир, и от него исходит все творческое начало. Розенберг писал: «Арийская Индия подарила человечеству метафизику, арийская Персия — религиозный идеал, дорическая Эллада — идеал красоты, античный Рим — идеал державности и права, германская Европа стала образцом для всего человечества»{438}. В учебниках по расовой гигиене расовое превосходство нордического человека обосновывалось тем, что именно арии создали высокую культуру Индии и Персии; они же были созидателями итальянского Ренессанса. По словам авторов одного из учебников, только там, где появляется нордическая раса, возникает истинно высокая культура{439}. Эту картину нацистским пропагандистам нужно было просто спроецировать в будущее… Хотя сам Гитлер, в отличие от Гиммлера, по отношению к индийцам был настроен скептически: «индийский легион — это анекдот. Среди индийцев есть такие, которые и мухи не обидят, предпочтя, чтобы съели их самих… Что касается молитв, то это самые выносливые солдаты в мире, но использовать их в смертельном бою — это просто смехотворно»{440}.

Было распространено убеждение, что народ, захвативший Римскую империю, начал свою эволюцию с северогерманской равнины (в представлениях современных ученых этот центр переместился в район юго-восточнее Каспия). Полагали, что именно с северогерманской равнины воинственные племена отправлялись на завоевание Индии, в Спарту и Рим. Отсюда и проистекало убеждение нацистских расовых теоретиков, что немцы — это самые аутентичные и чистые представители расы ариев. Последним приписывали все черты возвышенной и благородной расы, что носило порой анекдотический характер. Так, в сочинении о мифе XX в. Розенберг писал, что только завоеватели-вандалы покончили в Риме с позорной практикой гладиаторских боев, заменив их рыцарскими турнирами{441}. Очевидно, что причины этого не в благородстве варваров, а, например, отсутствие в их традиции такого вида «национальной забавы» или в том, гладиаторами в Риме и были по преимуществу варвары. Не менее нелепо обвинение славян-таборитов в «сумасшествии» на том основании, что они разрушали католические символы и святыни{442}, будто такими же точно действиями не были отмечены действия протестантов (независимо от их расовой принадлежности) по всей Европе.

Нацистские расовые теоретики доказывали, что белая раса является единственной одаренной расой — монголоиды, хотя и превосходят по одаренности черных африканцев, но значительно отстают от белых. В учебнике по расовой гигиене доказывалось, что монголоиды так же отличаются от европеоидов, как мужчина отличается от женщины, и они не так воинственны; средиземноморская же раса (итальянцы, французы, испанцы) менее одарены, чем германские народы. Ренессанс в Италии, по мнению авторов учебника, был возможен только тогда, когда у итальянцев преобладала кровь германцев-лангобардов. Поскольку Восточно-римскую империю захватили турки, то Ренессанса там быть не могло по причине «плохого» расового происхождения турок; российское государство было основано норманнами, поскольку сами русские не способны к государственности{443}. Нетрудно понять, что после окончания Первой мировой войны ущемленные политически немцы пытались таким образом доказать, что Германия (и прежде всего ее нордический элемент) несправедливо и вопреки логике истории оттеснена на второй план мировой политики.


К расизму относится и стремление охранить благородную арийскую расу от вредоносных влияний и болезней: реформаторы от медицины задолго до нацистов говорили о необходимости радикальных мер по борьбе с распространением наследственных психических и других болезней. Врачи — социал-демократы задолго до 1933 г. убеждали в «необходимости уничтожения психически и физически неполноценных людей»{444}. Сторонники евгеники претендовали на право обладания истиной и на основе ее добивались власти над жизнями людей задолго до нацистов. При этом они признавали: «мы не знаем ничего достоверного с точки зрения наследственности… ни в одном психологическом заболевании передачу наследственных признаков не удалось прояснить полностью»{445}. Между тем, несмотря на отсутствие научных аргументов в пользу евгеники (опуская моральные соображения), ее сторонники не сомневались, что основанием для стерилизации может быть и слабое зрение, и искривление позвоночника, и выраженная некрасивость человека. В 20-е гг. социал-демократический евгеник А. Гротьян считал, что треть населения Германии не имеет права продолжить свой род и подлежит стерилизации. Гротьян всерьез полагал, что выявление и изоляция «дефектной» части населения Германии должны стать амортизацией человеческой неполноценности в целом, и эта амортизация приведет к сокращению, а потом и исчезновению нищих, бродяг, тунеядцев, алкоголиков, рецидивистов{446}. Отсюда ясно, что теоретический вклад традиции немецкой евгеники в практику массовых уничтожений людей нацистами трудно переоценить.

Расизм был тем основанием, которое составляло гитлеровское видение мира. Конкретными планами реализации своего видения он не располагал — ни по завоеванию «жизненного пространства», ни по убиению евреев. Нацистские руководители без указаний знали, что согласуется с гитлеровскими расовыми представлениями и действовали соответствующим образом; всем было ясно, что расизм и антисемитизм стали в Германии после 1933 г. государственной доктриной. Расизм составляет краеугольный камень нацизма точно так же как марксизм — краеугольный камень большевистского тоталитаризма. В свое время марксизму сразу удалось стать большим, чем просто политическая, социальная, экономическая программа, в глазах его основателей и сторонников он был всеобъемлющей философией истории, ключом к пониманию прошлого, настоящего и будущего, он сильно обновил методы исторического познания. Но он же был и мировоззрением с присущим ему эсхатологическим видением тотального переворота, переоценки всех ценностей, при этом пролетариат должен был привести человечество к окончанию его предыстории и началу подлинной истории. Иными словами, марксизм был религией спасения. Этому грандиозному видению нового мира национализм противопоставил свой миф — миф расы, который соответствовал определенным чертам немецкого духа и характера в еще большей степени, чем большевизм соответствовал российской политической культуре с ее авторитаризмом. При этом нацистский расизм все же сохранял «эсхатологический» характер, утверждая мнение, что не немцы являются расой господ, они сами нуждаются в руководстве последней; на самом деле «раса господ»-де находится в процессе становления. Гитлер также в одной из застольных бесед (23 ноября 1937 г.) сказал, что «в определенном смысле мы только должны еще стать расой»{447}.

Миф расы также имел претензию стать философией истории, по-своему объяснить современность; он стал мировоззрением и сформулировал собственные методы и пути обновления и так же, как марксизм, стал религией спасения и благодати. Отличие состояло в том, что марксизм был оригинальной доктриной, а идеологическую основу нацистской политики геноцида составлял современный расизм, который в целом сформировался к концу XIX века, поэтому нацистский расизм не представляет собой нечто особенное, отдельное от расовой теории как таковой. Новым в нацистском расизме было стремление практически решить расовую проблему, а также то, что нацистский расизм носил государственный характер, — прецедентов этому в истории крайне мало, хотя они и есть. Импульсы к нацистскому расизму и экспансионизму имеют сложную природу, связанную с духовным и общественным развитием Германии; войдя в политическую действительность, они стали самостоятельным фактором развития, самым мощным и значительным в условиях тоталитарной действительности Третьего Рейха. Нацисты связали свой расизм и антисемитизм с социал-дарвинистским мировоззрением и реакционными представлениями об обновлении общества, создав устойчивый конгломерат обскурантистских представлений, имевший огромное воздействие на политику в 1933–1945 гг. Особенно опасной была увязка расизма и экспансионизма, которые подстегивали друг друга к формированию все более радикальных и антигуманных целей и методов. Если представить, что только немцы или «арийцы» способны к воспроизводству культуры, то из этого представления следует не столько право, сколько обязанность этой единственной «творческой» расы к экспансии. «Открытая» расистами иерархия рас обеспечила экспансионизму наилучшее оправдание, а нации и обществу в целом — спокойную совесть. И наоборот, экспансионизм радикализировал и узаконивал расизм — с 1941 г. это видно абсолютно отчетливо. Если пригодность немцев к экспансии основывается на их расовых качествах, то подготовку и осуществление завоевательных войн следует увязывать прежде всего с искоренением «расово чуждых» элементов, особенно евреев, которые выступали как раса-антипод, раса-враг. Эту сумасбродную логику Гитлер и его сторонники считали неопровержимой: как в марксизме, так и в расизме огромное значение имело избрание изначально ложных посылок. До 1933 г. все эти расистские идеи выражались лишь в публицистике и речах Гитлера, а как только он пришел к власти, они начали последовательно воплощаться на практике. На международной арене Гитлер постепенно перешел от политики оппортунистического использования шансов, которые предоставляли ему другие, к принципиальной реализации собственных расовых представлений.

Эту параллель между марксизмом и расовым учением можно продолжить: марксизм был реакцией на большие социальные перегрузки, возникшие в начальной стадии индустриализации, а нацистский расизм и связанный с ним социал-дарвинизм были реакцией на унижение Германии после Первой мировой войны и одновременно отражением присущего эпохе непререкаемого авторитета естественных наук с их «однозначными» и «строгими» доказательствами. Весьма причудливый и необычный характер нацистскому расизму придали присущие той же эпохе эстетизация и романтизация войны, борьбы, насилия.

Как марксизм, так и не разрешивший противоречия между теорией трудовой стоимости и теорией рыночной стоимости товара, так и нацизм не смог выбрать между расой и народом, а между тем последняя пара состоит из различных величин. Поэтому никакого «научного» знания ни в марксисткой теории, ни в расовой теории не было, в обоих случаях политики апеллировали к чувствам, эмоциям, мифам, а не к разуму. Как Маркс в эпоху индустриализации воспользовался временным социальным перенапряжением, так и нацисты использовали в своей политической практике совершенно очевидные для современников азбучные истины. Культурное высокомерие и ксенофобия — ровесники человечества: этноцентризм и ксенофобию можно считать антропологическими характеристиками, свойственными человеку в различные исторические эпохи; они актуальны и сегодня.

Несмотря на то, что предпосылки расизма носят иррациональный характер, расизм представляет собой рационально продуманную систему взглядов. Эволюцию этой системы азбучных истин, претендующих на естественнонаучный характер, можно описывать следующим образом: совершенно очевидно, что существуют различные народы и расы, хотя о последних (в политическом смысле) после Гитлера уже не принято говорить. Также азбучной истиной является утверждение, что желательно, чтобы государство было национальным, а не многонациональным. И не Гитлер открыл, что война — это неизбежная часть политики. А вот далее начинается уже собственно гитлеризм: субъектом истории являются только народы и расы, а не классы, религии или даже государства. Кто хочет жить, должен бороться, кто не борется, не достоин жизни; борьба между народами — это война. Гитлер представлял войну не как насилие и неприятное явление, а как естественное состояние, форму жизни расы. Политика, как учил Гитлер, — это искусство организации борьбы народа за существование, а внешняя политика (самая главная форма политики) — это процесс обеспечения необходимого жизненного пространства для народа. Короче говоря, политика — это война и подготовка к войне, в которой главное — это «жизненное пространство». Главная цель политики немецкого народа — это ликвидация несоответствия между численностью немецкого населения и площадью его проживания. В войне речь идет о господстве и подчинении, ибо основополагающий аристократический принцип природы гласит: должен победить сильнейший, а слабый уничтожен или подчинен{448}. Наиболее ясно эта мысль Гитлера была выражена в его речи 13 ноября 1930 г.: «Каждое существо стремится к власти, каждый народ к мировому господству. Мы все чувствуем, что в отдаленном будущем перед людьми станут проблемы, для преодоления которых нужна воля расы господ, опирающаяся на возможности и средства всего человечества и всей земли. Этой расой должны стать немцы»{449}.

В принципе, суждения Гитлера открытий не содержат; проблема только в том, как различать расу и народ, арийцев и немцев, — Хаффнер указывал, что на эти кардинальные вопросы у Гитлера ответа найти невозможно. «Хорошая раса», «плохая раса» — это понятия из мира селекции (например, кур или кроликов), когда сам селекционер определяет, что ему нужно, и в соответствии с этими установками слабых и неполноценных (на его взгляд) ликвидируют, стерилизуют или изолируют. Но понятие «раса» по отношению к людям дифференцировать невозможно — на каком основании одну расы (например, динарскую) считать малоценной, а другую (нордическую[27]) высокоценной? На этот вопрос нет ответа; более того: действительные расовые различия (между белой, желтой, черной расами) Гитлера не интересовали, — его больше занимала борьба между «арийцами» и евреями.

В этой борьбе (по Гитлеру) речь шла не о «жизненном пространстве», а о самой жизни, о войне на уничтожение. Он уточнял: «еврей — это всеобщий враг, ибо его конечная цель — лишение наций их характерных черт, всеобщая бастардизация других народов, снижение расового уровня, установление своего господства над этой расовой кашей посредством уничтожения народной интеллигенции и замена ее представителями собственного народа». И далее: «если евреи победят при помощи марксистской веры, то их корона станет могильным венком человечества, наша планета, как и миллионы лет назад, будет нестись сквозь космический эфир пустой»{450}. Таким образом, Гитлер, как и марксисты, представлял себя борцом за интересы не только Германии, но интернационалистом, осчастливившим человечество. В последней диктовке Борману (2 апреля 1945 г.) Гитлер сказал: «Человечество должно быть вечно благодарно национал-социализму, что он выдворил евреев из Германии и Европы»{451}.

Опровергать приведенные доводы нет смысла, да и это невозможно по той причине, что ошибочной является сама система координат гитлеровских воззрений; она строится на заведомо неприемлемых исходных позициях, определяемых ксенофобией, расизмом, обскурантизмом и национальным эгоизмом.

В середине 30-х гг. обозначение «арийцы» и «семиты» было заменено в нацистской пропаганде на обозначение «немецкого происхождения» (Deutschstdmmige) или родственной крови и «чуждого вида» (artfremd) или еврей (Jude). Это позволяло объявить семитов-арабов людьми родственного вида и использовать их в борьбе с евреями: Гитлер даже встречался с родственником Ясира Арафата муфтием Палестины Мухаммедом Али аль-Хуссейни, пытаясь в лице арабов получить союзников в борьбе против евреев; этим планам помешала позиция Италии, которая, будучи союзницей Германии, находилась в конфликте с арабским миром (вследствие своих колониальных притязаний). Во время войны и монголоидные японцы были объявлены народом родственного немцам вида. Звучит анекдотично, но в 1938 г. было установлено, что у одного из руководителей имперской палаты печати бабушка была индианкой из племени сиу: после продолжительной дискуссии было установлено, что сиу — это народ, по виду родственный немцам{452}. Во время войны, когда множество солдат оказалось за границей, для законной регистрации брака с иностранками, чистота арийского происхождения которых не была документально подтверждена, требовалось предоставление фотографии невесты в обнаженном виде{453}. В ноябре 1940 г. вышло распоряжение Бормана, что браки между членами партии и чешками, польками, венгерками в принципе не запрещены, но требуют особого разрешения гауляйтера{454}.

Не менее субъективными и натянутыми являются внешне стройные суждения самого Гитлера в «Майн кампф». Фюрер рассуждал следующим образом: каждое скрещивание неравноценных особей дает среднюю величину между родителями, то есть очевидно, что потомки в расовом отношении будут стоять выше, чем более низкая часть пары родителей, но не выше, чем более высокая часть. Такое скрещивание, однако, по мысли Гитлера, противоречит стремлению природы (!?) к совершенству и отбору. Гитлер указывал, что предпосылкой истинного отбора является не воспроизводство более или менее ценного материала, а абсолютная победа полноценной расы: «Сильный должен господствовать, а не сливаться с более слабым, жертвуя собственным величием и достоинством. Только человек неполноценной расы может считать такой подход жестоким, на то он и дегенерат. Если этот закон не будет реализовываться, то какое-либо развитие станет немыслимым»{455}. В рассуждениях Гитлера есть лишь одна верная мысль: без неравенства (если все будут одинаковыми) в любых отношениях развитие невозможно. Но как определить, и каков будет критерий — что более, а что менее ценно? Представить себе ответ даже теоретически невозможно: развитие постоянно меняет условия жизни, и именно многообразие (в том числе и расовое) обеспечивает оптимальные условия совершенствования человека. То, что в один момент было слабостью, неразвитостью или отклонением, может обернуться выигрышной стороной: «чистота» и стерильность в этом смысле как раз являются причиной стагнации и отсутствия развития, а в перспективе — и гибели.

Гитлер же, напротив, пытается доказать, что исторический опыт указывает на смешение крови как на причину гибели культур. В «Майн кампф» он пишет: «Исторический опыт показывает, что смешение арийцев с другими народами означает конец культуры. Северная Америка, население которой состоит преимущественно из германского элемента и лишь в незначительной степени смешалось с туземцами, демонстрирует другую культуру и человеческие качества, чем страны Латинской Америки, население которой значительно смешалось с индейцами. На этом примере ясно видны следствия смешения рас»{456}. Даже признав относительную неустойчивость политической и социально-экономической системы в отнюдь не однородных странах Латинской Америки, нужно считаться, с историческими, политическими, культурными, этическими обстоятельствами, которые определяли это развитие, начавшееся под эгидой Испании и Португалии, — а не замыкаться исключительно на расовых особенностях местного индейского населения, определивших якобы низкое качество человеческого материала в Латинской Америке и ставших главной причиной ее отставания от Северной Америки или Европы. Если, предположим, взять и переселить все население США в Африку, а все африканское население в Северную Америку, то вскоре Африка станет процветающим краем, а Америка погрязнет в нищете, но это не будет доказательством большей ценности американской цивилизации, а всего лишь подтверждением ее лучшей приспособленности к современным условиям хозяйствования и ценностям современной цивилизации. Относительный, но не абсолютный характер ценностей этой цивилизации даже не нуждается в каких-либо доказательствах или комментариях.

Гитлер был совершенно не прав, когда утверждал, что человечество всему обязано только арийцам, их творческой энергии и гению. Он писал: «ариец — это прототип того, кого мы называем “человек”, он Прометей человечества, от светлого чела которого исходят лучи гениальности. Если его не будет, то тьма опустится на землю, человеческая культура погибнет, а мир опустеет»{457}. Достаточно самого поверхностного взгляда на всемирную историю, чтобы стало ясно, что не один, а множество элементов определяло развитие человечества и что только синтетические культуры (а не замкнутые и изолированные группы) имели продолжение и были продуктивны.

Гитлеровские рассуждения по расовым вопросам в (особенно в 11 главе первого тома «Майн кампф») могут иногда казаться резонными; местами встречаются удачные публицистические и пропагандистские находки, но все это не отменяет их научной несостоятельности, поэтому эти суждения ничего не стоят, хотя в свое время они льстили самолюбию немцев и никакой критики (по большей части) у них не вызывали. Тот, кто применяет к человеческим расам те же критерии, что к породам кур, упускает из виду одно важное обстоятельство: именно интенсивное общение рас, культур, цивилизаций является почвой всякого развития, и, наоборот, замкнутость и изоляция являются причинами стагнации и упадка культур. Очевидно, что причиной относительной отсталости Африки является периферийное положение континента и его изоляция Сахарой с севера и океаном с других сторон, а не пресловутые расовые особенности и причины. Наоборот, возникновение первых древних цивилизаций происходило именно в местах интенсивного общения культур.

Вышеприведенное сравнение Гитлера Северной и Южной Америки производило впечатление на немецкую публику еще и потому, что, как известно, американское правительство на самом деле долгое время поощряло эмигрантов WASP (белые, англо-саксонцы, протестанты); под влиянием евгенических теорий англичанина Френсиса Гэлтона в некоторых штатах США дело дошло даже до законов о стерилизации, шедших дальше законов о стерилизации Третьего Рейха{458}. Но здесь нужно говорить о своеобразии протестантской этики, а не о расовых особенностях, так как люди, относящиеся к одной расе, в рамках разных видов религиозной этики выказывали совершенно различные свойства. Современная мировая цивилизация имеет преимущественно западное (в терминах Гитлера «арийское») происхождение, но она стала таковой не потому, что исключала все то, что не относилось к ней, а наоборот: проницательный голландский историк И. Хейзинга справедливо указывал, что «современная культура Запада — первая, которая обладает прошлым мира в качестве своего прошлого; только наша история является, строго говоря, мировой историей». Значимость западной цивилизации обеспечила не изоляция, а, наоборот, открытость и готовность воспринять любые влияния и культуры. Гитлер же упорно твердит одно и то же — малочисленные арийские племена покоряли чужие народы и расширяли свою власть до тех пор, пока не прекращали блюсти чистоту крови; допуская смешанные браки, «они заканчивали свои дни, ибо грехопадение имеет следствие изгнанием из рая».{459} В такого рода умозаключениях отсутствует стремление выйти за рамки расовых представлений — ведь есть еще и политические, социальные, культурные, ментальные, этические и нравственные обстоятельства. По словам немецкого знатока нацизма Г. Буххайма, отдельные нации для Гитлера и СС представляли собой не устойчивые сложившиеся общности, а «нерационально высаженные в почву растения, окруженные со всех сторон сорняками, этим растениям надлежало создать соответствующий порядок в их жизнедеятельности, удаляя асоциальные элементы, уничтожая «ферменты деконструкции», а также умножая полноценные элементы расы и удаляя неполноценные»{460}. Поэтому нацисты носились с мыслью о необходимости евгенических планов селекции (по отношению к родственным немцам народам) по предложенным их псевдоученым признакам.

Планы селекции распространялись и на немцев: на каждого жителя Рейха составлялся специальный «родословный паспорт», подтверждающий его арийское происхождение; этот документ нацисты сентиментально окрестили «шкатулкой сокровищ предков». Чистопородным арийцем экспертами признавался только один из тысячи; иногда результаты экспертизы могли означать концлагерь и смерть{461}. Об ажиотаже вокруг «арийства» можно судить по следующему факту; некий нацистский чиновник писал в доносе на самого себя: «При сборе документов для выяснения родословной я узнал страшный, до сих пор совершенно неизвестный мне факт: половина моих предков со стороны отца были евреями. Согласно Нюрнбергским законам моя кровь считается немецкой, так что как чиновника меня это не затрагивает, но как быть с членством в НСДАП и НСКК, и как будет обстоять дело с моими детьми, если они появятся на свет? У них неарийской крови будет 1/16?»{462}.

О бессистемном, произвольном характере нацистских расовых оценок и установок говорит следующий пример: в письме к руководителю РСХА Гиммлер указывает на недопустимость половых связей или браков между немками (немцами) и рабочими (работницами) из Литвы по причине их недостойного поведения (?!), свидетельствующего об их плохом расовом наследии. Половые связи и браки рабочих (работниц) из Латвии и Эстонии с немцами Гиммлер считал допустимыми и желательными{463}

Общим местом является утверждение о том, что на самом деле никаких чистых рас в природе не существует, и привязать определенные человеческие качества определенным расам можно только спекулятивным путем; такие построения не выдерживают никакой критики. Впрочем, встает вопрос, а связаны ли наследственность и определенный расовый физический тип с особыми моральными свойствами людей, с интеллектуальными способностями, с особым способом чувствовать и мыслить? Вопрос этот создает колоссальные возможности для всякого рода спекуляций; какие-либо научные данные в этой сфере весьма неопределенны и недостаточны. Поэтому сторонники расового учения не обращаются к данным научной антропологии и этнографии, а довольствуются именно спекуляциями; поэтому расизм (как компенсация унижения Германии после Первой мировой войны) имел огромное значение в духовной атмосфере Германии 1920–1930-х гг.

К сожалению, расизм не умер вместе с Гитлером; он жив и в современном мире. Открытие в 1953 г. ДНК как носительницы наследственности окончательно поставило на расовой теории крест, но не покончило с расизмом и его предрассудками. В принципе, по вопросу об общественно-политических, морально-нравственных, социально-экономических и социальных следствиях расовых различий могут быть разные мнения, но ни одно из них не будет иметь строгой научной доказательной силы. Человек — это венец творения, и каким бы никчемным, жалким, ничтожным и вредным он ни казался, венцом творения он и останется, если мы не хотим варварства и анархии, если не желаем утверждения принципа зла. Есть люди, которые не переносят представителей других национальностей, и принудить их к терпимости невозможно; с этим нужно смириться, не оставляя надежды на постепенные перемены к лучшему вследствие распространения просвещения, терпимости и взаимопонимания, ибо другого просто не дано. Возведение в принцип ненависти к одному народу, как писал Н.А. Бердяев, есть человекоубийство, грех, и ненавидящий должен нести ответственность{464}.

Расизм в нацистской политике

Немец, если только он использует все свои возможности, будет всегда выше иностранца».

(И. Г. Фихте)

«Со славянами нужно обращаться так, как на протяжении всей истории обращались те, кто действительно господствовал над ними. Как те, кто умел справляться со славянами, будь то Петр Великий, или еще раньше Чингизхан, или как позже г-н Ленин, а сегодня г-н Сталин — они-то знали своих людей».

(Г. Гиммлер{465})

«Расизм есть самая грубая форма материализма, гораздо более грубая, чем материализм экономический. Расизм есть самая крайняя форма детерминизма и отрицания свободы духа. Расовая идеология представляет собой большую степень дегуманизации, чем классовая пролетарская идеология».

(Н. А. Бердяев)

«Славяне рождены рабами и сами чувствуют необходимость иметь над собой хозяина».

(А. Гитлер{466})

Расистская практика нацистов по отношению к соседним европейским народам заключалась в отрицательном отношении к славянам и в неоднозначном отношении к романским и германским народам. Это и понятно: главной функцией расовой идеологии (главным признаком которой была инструментальность) должно было стать «теоретическое» обеспечение политики завоевания «жизненного пространства» в Восточной Европе, а на Западе у Гитлера целей не было, или они были либо второстепенными, либо вынужденными. По этой причине гитлеровский расизм не носил выраженного характера по отношению к неславянским народам Европы. Хотя и здесь в любой момент политика могла повернуться как угодно: «неполноценной» могла стать любая европейская нация, поскольку никаких критериев «полноценности» не существовало. Непрозрачность гитлеровской политики в Европе вообще была принципиальной. Гитлер настаивал на строгой секретности; так, на совещании 16 июля 1940 г. он сказал: «Важно, чтобы наши цели не стали известны всему миру; в этом нет никакой необходимости; главное, чтобы мы знали, чего хотим. Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы ненужными декларациями воздвигать препятствия на нашем пути, такие заявления неуместны, ибо мы можем сделать все, что в нашей власти, а того, что находится вне нашей власти, мы все равно не сделаем. Мотивировка наших шагов перед лицом всего мира должна определяться тактическими соображениями. Мы должны действовать таким же образом, как в случаях с Норвегией, Данией, Голландией, Бельгией. Там мы не обмолвились ни словом о наших намерениях, так же мы будем действовать и впредь…»{467}. Эта секретность давала возможность в любом конкретном случае прибегать к импровизации.

Характерным для нацистской практики расизма (применительно к родственным германским народам) было отношение нацистов и Гитлера к англичанам; лучше всего оно выражается немецким словом, которого нет ни в каком другом европейском языке, — «Hafiliebe» (ненависть-любовь), то есть смесь восхищения имперскими достижениями и имперским величием Великобритании и ненависти к сопернику и стремления его обойти. На пике могущества Гитлер добивался мира и согласия с Великобританией и даже предлагал оставить ей прежнюю сферу влияния; предложения эти не нашли поддержки, и он вынужден был продолжить войну с англичанами. Когда Англия стала противником Германии, нацистская пропаганда принялась обличать британскую империю как социально реакционную. Немецкая пресса и радио стали разглагольствовать об ужасной эксплуатации английских трудящихся капиталистами-плутократами. В 1940 г. немецкие учителя входили в класс и торжественно провозглашали: «Боже, покарай Англию!», а учащиеся должны были отвечать «Он ее обязательно покарает!»{468}. От Вернера Зомбарта нацистская пропаганда переняла тезис о том, что англичане — это евреи среди арийских народов: именно англичане наиболее полно и последовательно осуществили коммерциализм, охвативший якобы все сферы жизни. Такой же ожесточенной критике подвергались английский парламентаризм и демократия. Один из предшественников нацистского расизма — по происхождению англичанин, X. С. Чемберлен — говорил, что англичане годятся разве только для того, чтобы угнетать примитивные народы, но сами при этом не отличаются героизмом или творческими способностями. В своем известном труде «Миф XIX столетия» Чемберлен доказывал, что в характере британцев преобладают лицемерие, наглость, холодная расчетливость, а идеализма, столь присущего немцам, у них нет вовсе.

Еще больше для критики Великобритании нацистские идеологи и пропагандисты почерпнули у О. Шпенглера, который в своем знаменитом памфлете «Пруссачество и социализм» увлеченно описывал богатый духовный мир немцев и отсутствие внутренней свободы у англичан, погрязших в материализме и либерализме. «Англичанин внутри своего существа есть раб, — писал Шпенглер, — будет ли он рационалистом, сенсуалистом или материалистом. В течение 200 лет он создает учения, которые уничтожают внутреннюю независимость; его последнее создание — дарвинизм — ставит всю совокупность духовной жизни в причинную зависимость от действия материальных факторов»{469}. Гитлер иногда апеллировал к такого рода высказываниям, хотя нетрудно заметить, что никаких расистских суждений у Шпенглера не заметно, это — обычная ксенофобия и непонимание особенностей политической культуры.

Отношение к другим германским народам Европы у нацистов было лояльным (в рамках возможного, особенно когда началась война). Так, оккупационный немецкий режим в западноевропейских странах радикально отличался от оккупационного режима в Польше или на территории Советского Союза — о расовой политике в собственном смысле слова там не было и речи. Так, 11 марта 1941 г. Геббельс записал в дневнике: «Фюрер разрешил офицерам браки с датчанками, голландками, норвежками и т. д. Это правильно и полезно политически»{470}. Гиммлер предложил Гитлеру открыть в Голландии две школы НАПОЛА (национально-политические учебные заведения по подготовке будущих партийных кадров); 1/3 учеников будут голландскими детьми, а 2/3 — немецкими. После курса обучения голландцев будут направлять в немецкие НАПОЛА. Аналогичные школы Гиммлер собирался создать в Норвегии. Гитлер согласился с предложением рейхсфюрера{471}.

Немецкий историк Ганс-Дитрих Лок писал, что Гитлер не хотел военной оккупации Норвегии, но стремился к ее интеграции в Великогерманский Рейх. Гитлер не хотел изменения границ Норвегии; он хотел создать там условия для воспитания «нового человека»{472}; норвежская нация, по его мнению, содержала для этого подходящий материал. Поэтому в Норвегии оккупанты старались вести себя возможно более лояльно: там деятельность оперативных групп СС (в отличие от Польши и СССР) была запрещена, и только после того назначения гауляйтером Иозефа Тербовена эсэсовцы начали «работу» по подавлению Сопротивления и розыску евреев. Та же история повторилась и в Голландии: эсэсовцы были допущены и в эту страну только после назначения эсэсовского офицера Артура Зейсс-Инкварта имперским комиссаром в Голландию{473}.

Датчан признали «германским» народом, поэтому нацисты обращались с ними совершенно лояльно; Дания стала большой «потемкинской деревней» нацистского режима. Некий генерал люфтваффе точно определил разницу в нацистской расовой практике среди германских народов Запада и на Востоке Европы следующей формулой: «датчанин — это не поляк, а германец»{474}.

В радикальном стремлении к собиранию «лиц германской крови» по всему миру Гитлера превзошел Гиммлер, который пророчил создание Великогерманского Рейха до Урала; СС в нем имели бы полицейские и частично военные функции. Гиммлер считал, что за счет германских народов численность населения Германии необходимо увеличить на 30 млн. человек. В ближайшие десятилетия «арийское» население (до 400 млн. человек) должно будет составить ядро нового государства в Европе{475}. Этим целям служила и попытка привлечения добровольцев в части СС (с 1943 г. в САНТЬЯГО: стали брать даже валлонов и французов, не говоря уже о представителях германских народов){476}. Нацистские планы не встретили энтузиазма у европейцев — из Голландии, Фландрии, Норвегии и Дании в СС вступило лишь 13 500 добровольцев.

Во Францию СС почти не допускались: только по личному распоряжению Геринга команда из 10 эсэсовцев, переодетых в форму вермахта, во главе с оберштурмбанфюрером (полковником) СС Гельмутом Кнохеном смогли проехать в Париж. Кнохен устроил свою штаб-квартиру в парижском “Hotel de Louvre”; глава немецкой военной администрации в Париже генерал Отто фон Штюльпнагель и находившиеся в его подчинении 2500 солдат полевой жандармерии вермахта всячески препятствовали активности Кнохена и его людей. Иногда военные даже лишали Кнохена связи с Берлином. Глава гестапо Мюллер мрачно шутил, что во Франции Кнохен сделался приверженцем Запада{477}. Лишь в 1942 г. Гейдриху удалось избавить Кнохена от зависимости от военных; по-настоящему эсэсовцы смогли развернуться в Париже только после неудачного покушения на Гитлера, одним из организаторов которого был Штюльпнагель — глава немецких оккупационных войск во Франции.

Расизм нацистов все же давал о себе знать и на Западе. Вернув в состав Германии Эльзас и Лотарингию, нацисты активно взялись за германизацию местного населения, о расовом «состоянии» которого Гитлер высказывался весьма уничижительно{478}. В литературе часто встречается указание на то, что Гиммлер планировал создать эсэсовское государство Бургундия[28], которое должно было обладать определенной автономией и стать образцовой моделью расового и мировоззренческого государства{479}. Эти планы, однако, так и остались планами.


Совершенно по-другому вели себя нацисты по отношению к славянским народам Восточной Европы. Эта имело долгую предысторию и было продолжением и безмерным расширением прежней традиционной немецкой «Ostpolitik» (восточной политики) кайзеровского Рейха и Пруссии. В 1914 г. канцлер Т. Бетман-Гольвег заявил об агрессии славянства против германцев (Germanentum); это противостояние продолжилось и во Вторую мировую войну, хотя гораздо логичнее было бы, если авторитарные (затем тоталитарные) режимы в Германии и России вместе воевали бы против западных держав, а не против друг друга. И в Первую и во Вторую мировые войны германская враждебность к России нарушала традицию Бисмарка (дружественной и союзнической линии в отношениях с Россией). В Первую мировую войну нарушение этой традиции было связано с германо-австрийским союзом и с его вторжением в сферу российских интересов на Балканах; во Вторую мировую войну все было связано с нацистским расизмом. Дело в том, что Гитлер полагал, что Бисмарк пошел на союз с Россией потому, что в последней господствующее положение занимала неславянская (германская) элита, а хозяевами СССР являются евреи{480}. Собственно, еврейство и большевизм были для Гитлера идентичны. Гитлер повторял, что каждый большевик — это еврей, В «марафонской» по продолжительности речи (13 августа 1920 г.) он заявил, что во время Октябрьской революции погибло 300 тыс. русских, но ни одного еврея (это, конечно, ложь), несмотря на то, что большевистская верхушка на 90% состояла из евреев. 28 июля 1922 г. Гитлер заявил, что в России 30 млн. человек замучено до смерти, казнено в застенках или умерло от голода. После упоминания об этих жертвах Гитлер переходил к разрушению евреями культуры Древнего Египта, Древней Греции и Римской империи. Эти жертвы, говорил Гитлер, не последние: если начнется большевизация Германии, то гибель немецкой культуры и государства неизбежны; лучшее доказательство этому, по его мнению, — судьба России{481}.

Хотя широта гитлеровских обобщений и реминисценций почти всегда находилась в обратной пропорции с его знанием предмета, они все равно интересны, так как влияние фюрера на политику Третьего Рейха было очень велико. Гитлер считал русских легковесным, поверхностным, женственным народом — в отличие от мужественных, последовательных и логичных немцев. Гитлер утверждал, что у русских нет представления об организации и порядке; что после революции 1917 г. в России бесспорными хозяевами стали евреи. «До большевистской революции, — говорил Гитлер, — Россия была поразительным примером государственно-творческой активности германского элемента в гуще низшей расы»{482}. Такие суждения не были оригинальными; в либеральном XIX веке многие немцы верили, что их народ выше славян. Не только либералы, но даже и социалисты (Маркс и Энгельс) часто огульно осуждали русских как реакционную, ригидную нацию; естественно, это делалось в полемическом запале и на обобщения не претендовало, но дыма без огня не бывает… В Первую мировую войну немецкие военные рассчитывали включить всю восточную Прибалтику в состав Рейха и утвердили в ней в период оккупации военную сатрапию, которую так живо и красочно описал Арнольд Цвейг в романе «Споре об унтере Грише» (1927 г.). Гитлер и Розенберг взяли на вооружение эти расхожие в либеральный XIX век суждения о русских и о Восточной Европе в целом. Находясь во власти стереотипов, Гитлер совершенно не представлял себе объектов своей расовой ненависти: в Полтаве он был поражен и смущен тем, сколько там белокурых и голубоглазых детей и женщин{483}. Дело в том, что нацистские расовые теоретики связывали определенные физические признаки людей с их моральными качествами: блондин — сильный, голубоглазый — верный и так далее{484}. Правда, требуемым расовым качествам (высокий рост, голубые глаза, длинный череп, узкое лицо, светлые волосы, розово-бледная кожа) ни один из нацистских руководителей (кроме Гейдриха) не отвечал. Вероятно, поэтому Гитлер столь ревностно подходил к этому вопросу.

Вместе с тем, нельзя проводить линию преемственности между старым «обыденным» или «эмпирическим» расизмом и расизмом Гитлера и Розенберга: расизм последних имел инструментальный и поэтому зловещий характер. Он выражался в возведении в абсолют довольно безобидных (если к ним подходить с юмором) национальных стереотипов. Гитлеровцы совершенно серьезно пытались привязать свои расовые представления к политике. Так, пользуясь поддержкой Гитлера, гауляйтер Восточной Пруссии Кох, находясь на посту рейхскомиссара Украины, постоянно конфликтовал с рейхсминистром, министром оккупированных восточных территорий Розенбергом; одним из камней преткновения было нежелание Коха предоставить Украине особый автономный статус[29]. Гитлер поддерживал Коха, считая, что украинцы и русские не способны к государственности: они ленивы, неорганизованны и склонны к анархии. Гитлер иногда хвалил Сталина, который насильно создал из «славянского сброда» государство{485}. На Востоке Европы, особенно в Польше, нацисты, используя старинные конфликты и вражду (например, украинцев и поляков, евреев и украинцев), натравливали одну нацию на другие. Аналогичную политику нацисты проводили и на северо-востоке Польши в Белостокском округе, где наряду с поляками проживало много белорусов. С первых же дней оккупации немецкие власти, игнорируя интересы польского населения, демонстративно отдавали предпочтение предателям из белорусов. Было разрешено открыть начальные школы с преподаванием на белорусском языке и национальные культурные организации. В Белостоке был создан так называемый Белорусский комитет из белорусских эмигрантов; этот комитет предназначался для управления не столько Белостокским округом, сколько всей Белоруссией. Впрочем, не считая белорусов самостоятельной нацией, нацисты вскоре прекратили этот флирт.{486}.

Нацисты пытались использовать национальные различия и противоречия даже внутри польской нации: дело в том, что в состав польского народа входят различные этнические группы — кашубы, мазуры, гурали (всего около 1,5 млн. человек), и отличаются они друг от друга не более, чем рязанцы от курян или ярославцев. Нацисты пытались использовать эти различия в собственных интересах: весной 1940 г. по отношению к кашубам, мазурам и силезцам было введено понятие «промежуточный слой»; их перестали признавать поляками, но не признавали и немцами. Например, в районе Быдгоща проживало около 200 тыс. кашубов. Распоряжением гауляйтера Данцига и Западной Пруссии Форстера они были признаны народностью «немецкого происхождения». Чтобы вытравить сознание принадлежности кашубов к польской нации, немецкие власти искусственно возрождали их диалект, называя его самостоятельным языком{487}. В конце концов нацисты объявили неполяками кашубов, Мазуров, горалов и лемков (руснаков){488}. В процессе национального размежевания большое значение имело занесение разных групп поляков в так называемые «немецкие народные списки» (см. первую часть), от положения в которых зависело многое: они предполагали некоторые поблажки и привилегии. В области Варты нацисты пытались посеять вражду между отдельными группами поляков, материально поощряя некоторые группы польского населения.


Ненависть и презрение к славянам в нацистской расистской практике культивировалась настолько сильно, что Гитлер распорядился чтобы немецкие войска вообще не входили в уцелевшие (после победы нацистов) советские города, — «пусть они и дальше влачат жалкое существование в собственной грязи»{489}. Именно по этой причине 10 сентября 1941 г. Гитлер запретил вступление немецких войск (немецким войскам вступать) в Ленинград, мотивируя это угрозой начала уличных боев и больших потерь для вермахта. Гитлер вообще уничижительно отзывался о русских и об украинцах, которые, на его взгляд, привыкли реагировать только на удар кнута; они не имеют представления о трудовой морали и долге; под свободой украинцы понимают разрешение мыться один раз в день, а не два раза, как прежде{490}. Не менее презрительно отзывался о славянах и Гиммлер; в мае 1940 г. он говорил, что «для ненемецкого населения Востока не нужно никакой высшей школы, достаточно четырех классов начальной школы. Целью школы является обучение счету до 500, написанию имени, послушанию немцам, честности и прилежности. Чтению, я полагаю, обучать не нужно»{491}.

Вместе с тем, нельзя и преувеличивать «новизну» нацистских суждений о славянах: даже среди немецких социологов было распространено убеждение, что европейский принцип самоопределения общества неприменим в Восточной Европе; только немцы в состоянии навести здесь порядок{492}.

В принципе, существо нацистской расистской практики и будущая судьба славян в Рейхе стали понятны по тому, как Гитлер обошелся с побежденной Польшей: такого в европейской политической традиции и истории еще не было. Большая европейская страна была низведена до положения парии на том основании, что в начале 30-х гг. из 31 млн. населения Польши украинцы составляли 6 млн., белорусы — 2,5 млн., евреи — 3 млн., немцы -1,5 млн., литовцы — 100 тыс.; то есть к началу гитлеровской экспансии нацменьшинства в Польше насчитывали 14 млн. человек (40%){493}. Было ясно, что произошел пятый раздел Польши; четверть польской территории была включена в состав Рейха[30]; польское общество попало под полный контроль оккупационных властей. В присоединенных к Германии польских районах были изменены все польские названия улиц и другие топонимы, закрыты все польские библиотеки, книжные магазины; нацисты уничтожали или перевозили в Рейх польские памятники культуры. Если в отдельных случаях польские библиотеки и открывали, то изымали все книги по географии, истории, карты, все книги на иностранных языках, всю польскую художественную литературу и все словари. Нацисты безжалостно разрушали архитектурные памятники; Варшаву, к концу 1939 г. разрушенную на 10%, Гитлер приказал не восстанавливать; политический центр генерал-губернаторства был перенесен в Краков. В самой Варшаве все замки и дворцы, за исключением Бельведерского дворца и Лазенков, предназначавшихся для немцев, собирались уничтожить. Культурную жизнь в Варшаве и других городах «генерал-губернаторства» пытались свести к самому примитивному уровню — опера и польский театр были закрыты, работало только варьете. Из концертных залов «для поляков» была изгнана классическая музыка; музыка Шопена была категорически запрещена{494}. Немецкая же культурная жизнь в Варшаве, напротив, всячески поощрялась: большие средства выделялись на немецкие театры и школы, на немецкую филармонию, на немецкие художественные выставки и немецкие кинотеатры; был создан даже собственный театр СС и полиции.

После окончания войны с Польшей Геббельс писал в дневнике, что «суждения фюрера о поляках — презрительные. Скорее животные, чем люди; совершенно тупы и аморфны. А наряду с этим — сословие шляхтичей, — по меньшей мере, продукт низших классов вперемешку с арийским слоем господ. Мерзость поляков даже и представить себе нельзя. Их способность судить о чем-либо равна нулю. Польский посол Липский считал, что после восьми дней войны с Польшей у нас наступит нервный кризис. Жалкий сумасброд! Фюрер не желает никакой ассимиляции немцев с поляками. Их нужно затолкать в уменьшившееся государство и полностью предоставить самим себе. Если бы Генрих Лев (1129–1195) завоевал Восток, результатом была бы сильно ославянившаяся смешанная раса. Так что пусть все будет так, как оно есть. Теперь мы, во всяком случае, знаем расовые законы и можем направлять свою жизнь согласно им»{495}.

После оккупации немцами Польши впервые в истории Европы предпринята попытка ввергнуть польскую нацию в состояние рабства и зависимости от завоевателей, планировавших полную ассимиляцию народа, обладавшего мощной культурной традицией и развитым национальным самосознанием. После окончания военных действий (1939 г.) началось уничтожение польской интеллигенции; письменного распоряжения Гитлера на этот счет не существовало, имелось лишь устное указание. В генерал-губернаторстве допускалось только начальное и профессиональное образование; преподавание истории, иностранных языков, географии и физкультуры запрещалось. Летом 1940 г. по заготовленным спискам эсэсовцы арестовали и расстреляли как заложников 3500 представителей польской интеллигенции. Гиммлер говорил о необходимости полной децивилизации Польши: помимо евреев, в 1939–1945 гг. в стране погибло 2,5 млн. христиан{496}. Генерал-губернатор Польши Ганс Франк в 1940 г. сказал, что если бы он захотел вывешивать объявление по поводу смерти каждого убитого поляка, то в Польше не хватило бы лесов для изготовления такого количества бумаги{497}. Нещадно эксплуатировалась Польша и в экономическом смысле: в 1942–1943 гг. генерал-губернаторство поставило в Рейх 630 тыс. тонн зерна, 520 тыс. тонн картофеля, 28,6 тонн сахара, 55 тыс. тонн мяса и 7,5 тыс. тонн масла. В середине 1943 г. 1,3 млн. польских рабочих находилась на работах в Рейхе{498}.

29 сентября 1939 г., после визита в Польшу, Гитлер сказал Розенбергу, что поляки — это тонкий германский слой сверху и жуткий материал внизу. Евреи там — самые ужасающие, каких только можно себе представить. Города до предела грязны. По словам фюрера, за этот визит он многому научился. Прежде всего, если бы Польша еще несколько десятилетий господствовала над старыми частями Рейха, все оказалось бы завшивевшим и запущенным; теперь здесь может господствовать только твердая рука господина. Гитлер сказал также, что хочет разделить Польшу на три части:

1. Между Вислой и Бутом; сюда из Рейха отправят всех евреев, а также другие ненадежные элементы, и воздвигнут на Висле непреодолимый вал — еще более сильный, чем на Западе.

2. На старой границе — широкий пояс германизации и колонизации. Здесь огромная задача для всего народа: создать германскую житницу, сильное крестьянство, переселить сюда немцев со всего мира.

3. Между ними — польская «государственность». Розенберг говорил, что Гитлер мечтал о расширении германского пояса расселения на Восток{499}.

В 1942 г. в комментариях к «плану Ост» Гиммлер писал: «Совершенно ясно, что польский вопрос нельзя решать путем ликвидации поляков, как это делается с евреями. Такое решение польского вопроса обременило бы на вечные времена совесть немецкого народа и лишило бы его общей симпатии. Соседние с нами народы начали бы опасаться, что в одно прекрасное время их постигнет та же участь. По моему мнению, разрешить польский вопрос надо так, чтобы до минимума свести всякие политические сомнения»{500}.

И в аннексированных районах и в «генерал-губернаторстве» с поляками обращались, как с «недочеловеками»; их бесцеремонно отправляли на работы в Рейх или выселяли в генерал-губернаторство; с 1942 г. некоторых их них подвергали «германизации». Хуже всего приходилось полякам в области Варты, где гауляйтер Артур Грайзер давил даже на католическую церковь. При Грайзере область Варты была превращена в «образцовое» гау; он играл ведущую роль в проведении антиеврейских мероприятий в этом районе. В области Варты находился один из самых жутких концлагерей — Хелмно{501}. Грайзер был сторонником жесткой политики депортаций поляков: до 1943 г. из его гау было депортировано около 0,5 млн. поляков и на их место поселено 350 тыс. фольксдойч. В то время как в Западной Пруссии или Верхней Силезии поляков ускоренное «онемечивали», внося в «немецкие народные списки» в группу 3 (статус «немецкого гражданина впредь до отмены»), — Грайзер держался за строгое отделение поляков от немцев. В 1944 г. только 1,5% из 4,4 млн. польского населения области Варты были включены в эту третью группу (в Верхней Силезии — 36% населения, в Данциге — 44% польского населения){502}. Более сносно было положение поляков в Верхней Силезии при гауляйтере Фрице Брахте (Брахт был заместителем И. Вагнера — оберпрезидента Силезии с резиденцией в Бреслау, а в 1941 г. сам стал оберпрезидентом самостоятельного округа Верхняя Силезия).

Одно из самых страшных преступлений против человечности было совершено эсэсовцами при подавлении Варшавского восстания 1944 г. Когда началось восстание, Гиммлер обрадовался шансу избавиться от «польской проблемы» и приказал специалисту по борьбе с партизанами Бах-Зелевскому набрать соответствующую команду. В этом отряде убийц, помимо подразделений СС и полиции, были остатки «бригады Каминского», а также батальон Дирлевангера (в Белоруссии батальон уничтожал население целых деревень и разминировал поля, прогоняя по ним женщин и детей). Жестокость команды Дирлевангера вызывала даже протесты гауляйтера Кубе (впрочем, бесполезные), а Гудериан лично просил Гитлера удалить этих убийц с Восточного фронта{503}.

Внешнее кольцо обороны Варшавы против Советской армии удерживали части вермахта. Воинство Бах-Зелевского состояло из эсэсовцев-гомосексуалистов, педофилов, насильников, садистов, воров и убийц. Даже видавшие виды эсэсовцы, которые сами использовали женщин и детей в качестве живого щита против танков противника, с удивлением наблюдали за тем, с каким ожесточением люди Дирлевангера штурмовали жилые кварталы в Варшаве; варшавян, попадавших им в руки, они выбрасывали из окон; раненых и женский медперсонал безжалостно уничтожали. В живых из батальона Дирлевангера (860 человек первоначальной численности плюс 1200 человек пополнения) осталось 648 человек. Дирлевангер приказом разрешил грабежи; он сам принимал в них участие и даже застрелил одного из своих подчиненных при дележе драгоценностей. Повстанцы узнавали бандитов Дирлевангера по петлицам с двумя перекрещенными карабинами и гранатой под ними{504}. Батальон применял самые разнообразные орудия убийства: газ, огнеметы, роботы с дистанционным управлением «Голиаф» для доставки взрывчатки в те здания, где засели повстанцы, даже гигантскую стопятидесятитонную мортиру «Карл», которая метала тяжелые гранаты за 6 км, — от разрыва одной такой гранаты обваливались многоэтажные здания. В первые пять дней восстания в Варшаве было убито 40 тыс. гражданских лиц, а всего погибло четверть миллиона человек. Оставшихся в живых жителей вывезли за пределы города; немецкие саперы систематически, квартал за кварталом, взрывали польскую столицу. Огромный город практически исчез с лица земли{505}.

Сходные цели стояли перед нацистами и в России, хотя мысль превращение ее в колонию кажется особенно нелепой на фоне гордой российской имперской традиции, которую подсознательно воспроизвели большевики в теории мировой пролетарской революции. Представляя себе первозданную мощь и силу России, нацисты, тем не менее, всерьез собирались низвести эту европейскую державу до положения парии. Немецкая политика в отношении русских соответствовала их политике в Польше: в обеих странах немцы собирались ликвидировать господствующий слой (хотя в СССР он был коммунистическим, а в Польше — консервативно-католическим), но в преступлениях против СССР вольно или невольно принимал участие вермахт. От 30 до 40 млн. жителей территорий СССР, которые нацисты собирались колонизировать, подлежало вытеснению или искоренению. Эти действия Гитлер связывал с расовым крестовым походом против евреев. Поэтому на Восточном фронте за войсками вермахта следовали специальные подразделения СС, имевшие целью уничтожение евреев; под видом ликвидации преступной советской власти уничтожалось и местное население. Дело в том, что первоначальные представления Гитлера о слабой заселенности Восточной Европы не соответствовали действительности — она, наоборот, страдала от аграрного перенаселения: идеология и действительность вошли в противоречие. Не нужно было быть опытным аналитиком, чтобы понять, за счет чего этому противоречию суждено было разрешиться: за счет выселения или смерти местного населения. Нацисты всячески маскировали свои «восточные» планы; так, 16 июля 1941 г. Мартин Борман записал следующие слова Гитлера на секретном совещании по оккупационной политике в России: «важнее всего — не выдать нашу цель всему миру!». Борман отмечал также, что «фюрер сказал, что важнее всего представить дело так, будто война против СССР — это война всей Европы. Мы будем снова и снова подчеркивать, что вынуждены были захватить ту или иную область, чтобы навести там порядок и обеспечить нашу безопасность. Мол, в интересах населения этой страны мы должны позаботиться о спокойствии, продовольственном снабжении, транспорте и т. д. Ни в коем случае нельзя показывать, что это сделано навсегда»{506}

Представления о гитлеровских планах на Востоке дает «Генеральный план Ост», датированный 24 июня 1941 г. и предполагавший переселение 31 миллиона человек в течение 30 лет. 14 млн. славян должны были остаться в немецком районе расселения в России; их предполагалось поставить под контроль переселенных туда 4,5 млн. немцев; литовцев, эстонцев и латышей собирались подвергнуть расовому обновлению (Umvolkung) в соответствии с критериями «нордического типа». В течение 30 лет немецкое население в России предполагалось увеличить до 10 млн. человек{507}. Немцев хотели расселять в Белоруссии и в части Украины. План предусматривал переселение на Восток за пределы колонизуемых немцами территорий 5–6 млн. евреев, которых Гиммлер сначала собирался использовать для строительства Восточного вала в Польше на границе с СССР{508}.

Переселенческой политикой должно было заниматься специальное ведомство — РКФДВ (имперский комиссариат по укреплению немецкого народа), секретный указ о создании которого фюрер подписал 7 октября 1939 г. О существовании РКФДВ никогда не объявлялось официально, и по замыслу Гиммлера эта организация должна была вернуть из-за пределов Рейха всех немцев, чтобы исключить «вредоносное» влияние на них расово чужеродных элементов{509}. Этот указ предусматривал наделение Гиммлера полномочиями по пресечению вредоносных расовых влияний на немецкую нацию со стороны других народов; также Гиммлер был устно уполномочен Гитлером выселять поляков и евреев из тех районов, которые предназначались для поселения немцев. Возникла новая центральная имперская инстанция СС во главе с бригаденфюрером СС Ульрихом Грайфельтом. Это была отдельная властная инстанция, сосуществовавшая с органами гражданской администрации и конкурировавшая с ними. В качестве шефа РКФДФ Гиммлер получил возможность давать указания органам гражданской администрации. В оккупированных районах Европы РКФДФ предстояло выполнить самую грязную работу по осуществлению геноцида по расовому признаку Именно в этом комиссариате под руководством бригаденфюрера СС У. Грайфельта готовился «Генеральный план Ост». Грайфельт писал, что германского жизненного пространства должно хватить не только на нынешнее, но и на грядущие поколения немцев, а «если и этого места не хватит, тогда снова придется браться за оружие»{510}.


Практику нацистского расизма по отношению к славянам нельзя назвать полностью последовательной. Так, после оккупации Чехии (7 апреля 1939 г.) вся власть была передана имперскому протектору барону К. фон Нейрату, слывшему мягким и либерально мыслящим человеком. Национальное собрание Чехии было распущено, а на его место встало образование из представителей прежних партий (так называемое Национальное единство); протекторат был лишен права внешних сношений. Руководителем Национального единства провозглашался глава протектората, а 100 членов его совета не избирались, а назначались Э. Гахой, ставшим президентом Чехии 30 октября 1938 г., после того как Э. Бенеш подал в отставку{511}. Формально Национальное единство было наделено правом контроля над деятельностью правительства, главой которого с 29 апреля стал генерал А. Элиаш. Разумеется, в массе своей чехи негативно восприняли оккупацию своей страны Германией. В одном из донесений СД передавала: в ноябре 1939 г. в Чехии прошел слух, что всех чешских детей во время обязательной ежегодной кампании прививок против дифтерии собираются то ли заразить этой болезнью, то ли просто отравить, и 18 ноября матери с утра забрали своих детей из школы, занятия были сорваны. Призывы и увещевания чешской полиции остались без внимания{512}.

Вместе с тем, обращает на себя внимание тот факт, что обращение с чехами было несравненно более мягким, чем с поляками или русскими; это может объясняться в том числе и тем, что гитлеровцы считали чехов отчасти ассимилированными многовековым немецким влиянием; в Германии чехов иногда называли «пруссаки среди славян». Характер нацистской политики по отношению к Чехии стал еще более ясным после того, как штатгальтером был назначен руководитель PCX А Р. Гейдрих (27 сентября 1941 г.). После его вступления в должность было объявлено о введении чрезвычайного положения, которое, впрочем, вскоре было отменено. За период действия чрезвычайного положения СС было казнено 404 человека: 169 из них были повешены за экономические преступления (спекуляция и укрывательство товаров), которые вели к ухудшению продовольственного снабжения местного населения. Гейдрих обратился к населению с просьбой указывать на злоупотребления любых служб, пусть даже и немецких; в его канцелярию посыпался поток заявлений и жалоб. Особое впечатление на чехов произвело то обстоятельство, что Гейдрих не щадил никого; террор был направлен не только против чехов и евреев, но и против тех немцев, которые, по словам Гейдриха, «помышляли только о собственной наживе, нанося вред Рейху»{513}. 4 ноября 1941 г. по приказу Гейдриха за экономический саботаж были повешены немецкие фабриканты братья Вальтер и Гельмут Адамы, бывшие активными и убежденными нацистами; 30 сентября за связи с подпольщиками был казнен немецкий химик; 18 октября — немецкий мясник за посредническую торговлю и спекуляцию. Продукты, отобранные у спекулянтов, Гейдрих распределял между заводскими столовыми для чехов. По указанию Гейдриха в протекторате была создана сеть заводских столовых, где рабочим давали обеды без продовольственных карточек; эта мера имела большой успех и принесла Гейдриху популярность. Через месяц после прибытия в Прагу Гейдрих принял в Градчанах чешскую рабочую делегацию; в начале 1942 г. по распоряжению Гейдриха в протекторате было введено обязательное страхование по безработице. В мае 1942 г. Гейдрих объявил, что превращает отель-люкс в пригороде Праги в санаторий для рабочих-чехов{514}. С другой стороны, в январе 1942 г. Гейдрих произвел реорганизацию правительства протектората, фактически ликвидировав его как коллективный орган. Заседания Совета министров более не проводились. Разрешались лишь совещания главы правительства (после казни А. Элиаша им стал Я. Крейчи) с отдельными министрами, которые не имели права принимать какие-либо решения{515}. Другим важным элементом реформы Гейдриха было слияние всех министерств, связанных с экономикой, в одно Министерство экономики и труда во главе с немцем В. Берчем; вследствие этого чешская экономика стала интенсивно использоваться немцами в интересах войны. Гейдрих погиб от гранаты Кубиса и Габчика (диверсантов, присланных из Лондона) 4 июля 1942 г. После смерти Гейдриха его линию продолжил генерал СС К. Да-люге, который последовательно стремился подчинить все чешские органы власти немцам; чешская полиция получала приказы непосредственно от немецкого руководства, а чешские правительственные войска стали выполнять обычные полицейские функции. Чехов не сделали гражданами Рейха; для них было решено ввести понятие «гражданин протектората», которое было гораздо уже понятия «гражданин Рейха». В ноябре 1940 г. Борман подписал распоряжение партийной канцелярии о том, что для браков между членами партии и чешками, польками и венгерками требуется особое разрешение гауляйтера{516}. Чехи не могли служить в вермахте, им запрещалось вступать в браки с немцами (по данным германской статистики, в протекторате проживало 270 тыс. немцев){517}. Представить себе аналогичное поведение оккупантов в Польше или Советском Союзе невозможно — там шла настоящая расовая война, и противостояние имело гораздо более ожесточенный характер.

Столь же жесткую (как в СССР) расовую политику нацистские оккупационные власти проводили на территории Югославии, с тем отличием, что в этой стране с 16-миллионным населением в качестве инструмента оккупационной политики они более активно использовали внутренние национальные проблемы и разногласия. К тому же, Югославия была единственной в Европе страной, оккупированной одновременно четырьмя государствами — Германией, Италией, Венгрией и Болгарией{518}; это наложило отпечаток на расистскую практику нацистов. Нацисты использовали противоречия между сербами и хорватами, мусульманами и православными, католиками и протестантами, сербо-болгаро-греческие споры о Македонии и другие проблемы.

Наверное, самой необычной была участь словенцев: в июне 1941 г. руководитель РКФДВ Ульрих Грайфельт получил приказ о подготовке к присоединению Словении к Рейху и создании новых провинций Южная Каринтия и Нижняя Штирия на территории Словении. Облеченный специальными гитлеровскими полномочиями, Грайфельт самостоятельно распоряжался переселением немцев из районов Тироля, отошедших Италии (по договору 31 августа 1941 г.), в район Любляны. Гиммлер настоял на расовой проверке словенцев, подлежащих выселению с родины; к ноябрю 1941 г. из 54 тыс. словенцев 38 тыс. было отправлено в Рейх с последующим расселением в Бадене и Вюртемберге, а остальные депортированы в Хорватию и Сербию{519}. Удивительно, но из полумиллиона этнических немцев только 50 тыс. было допущено в Рейх, а почти 70% ненемцев — словенцев — переселили в Германию! Расово-переселенческая комиссия признала словенцев «германизуемыми». Также для «германизации» было отобрано 20 тыс. поляков (преимущественно детей), 10 тысяч эльзасцев и лотарингцев, имевших немецкие фамилии, но не говоривших по-немецки{520}. В конце концов, из 250 тыс. детей, отправленных в Германию из Восточной Европы для «аризации», в свои семьи вернулось после войны только 25 тыс.{521}

Следует, однако, оговориться, что не эти странности определяли обыденную практику нацистского расизма в Восточной Европе, но убийства, жестокость и унижения. Немецкая общественность была осведомлена о характере нацистского господства в Европе, но как-либо влиять на положение дел она была не в состоянии.

Нацистская евгеника и эвтаназия и немецкое общество

«Гессе считал, что все темное, бессознательное, неразборчивое, хаотичное — это Азия. Наоборот, сознание, культура, ответственность, ясное разделение дозволенного и запрещенного — это Европа. Гессе был наивным человеком. Ему и в голову не приходило, что зло может быть абсолютно сознательным. И даже принципиальным».

(С. Довлатов)

«Если выживает сильнейший и процветает вреднейший, значит природа — это бог негодяев».

(Д. Б. Шоу)

«Не так благотворна истина, как зловредна ее видимость».

(Ф. Ларошфуко)

«В идеальном обществе человек — лучший, в плохом — худший из зверей».

(Стагирит)

«В каждом поступке, как и в проступке, есть свой смысл, а совесть — это еврейское изобретение».

(А. Гитлер{522})

Задолго до возникновения Третьего Рейха врачи, психиатры и другие ученые многих стран предупреждали об опасности возможного биологического вырождения людей в ранее неведомых социальных условиях: в большой скученности в крупных индустриальных центрах с их искаженными и извращенными (по сравнению с простым крестьянским миром) представлениями, а также необычными (по сравнению с прежними временами) бытовыми условиями. Впрочем, и сейчас никто с полной уверенностью не сможет сказать, что социальные условия, возникшие вследствие урбанизации, прозрачны, контролируемы и не вызывают никаких опасений. В первой трети XX века многим европейцам казалось, что нации подвергаются усиливающемуся давлению алкоголиков, уголовников-рецидивистов, всевозможных асоциальных элементов, больных и калек, воспроизводство которых никак не регулировалось в течение многих поколений (впрочем, оно не регулируется и сейчас); что достижения современной медицины, обеспечивавшие спасение новорожденных с различными наследственными заболеваниями, оборачиваются со временем против общества, поскольку эти калеки становятся для него обузой. В этих условиях многим казалось, что современная медицина и социальная сфера действуют вопреки естественному отбору, систематически ухудшая, а не улучшая человеческий материал. Иными словами, все победы современной науки и социальной политики представали как пирровы победы{523}.[31] Таким образом, Гитлер не был особенно оригинален, когда в 1925 г. писал в «Майн кампф», что полумерой и нелепостью является забота о продолжении жизни неизлечимо больных людей; в таких случаях нужен ясный рациональный подход и последовательные действия.

Большинство европейцев было озабочено падением рождаемости, которое казалось опасным ввиду экспансии соседей; проблемой казался рост рождаемости у своих политических соперников. Точно так же, как сейчас в Европе опасаются роста населения в странах третьего мира, в межвоенный период французы боялись высокой рождаемости у своих воинственных соседей — немцев; немцы боялись угрозы бесчисленных «славянских орд»; англичане опасались большой рождаемости у ирландцев; итальянцы сетовали на «бандитский юг»; в европейской части России боялись высокой рождаемости в ближнем к нам азиатском зарубежье. В разных обществах в разные времена присутствовал страх перед иммигрантами, могущими «испортить» хорошую расу, и недовольство эмигрантами, снижающими расовое состояние общества вследствие отъезда за границу. В США, например, имел место страх перед волной эмигрантов из Азии или притоком эмигрантов из бедных регионов Восточной Европы, «белых бедняков» (white trash), которые якобы снижали сопротивляемость белой расы перед лицом напористых афроамериканцев. В этой связи существовали квоты на въезд в США определенных расовых типов. Впрочем, евгеника была не только европейской или американской болезнью, она процветала в Китае, в Аргентине, в Бразилии, в Индии.

Задолго до нацистов практические шаги для предотвращения воображаемой перспективы вырождения сделали шведы, хотя первая в мире кафедра евгеники была создана в 1909 г. в University College в Лондоне и лишь в 1922 г. — в университете Упсалы. В Швеции впервые стали практиковать добровольную стерилизацию в целях сохранения расовой чистоты и поддержания нордического типа. Впрочем, в практике евгеники американцы и немцы вскоре обошли англичан и шведов. Почти во всех американских штатах существовала узаконенная практика стерилизации наследственных больных, а в Калифорнии стерилизовывали больше, чем во всех остальных штатах вместе взятых{524}. Воодушевленные законом США об эмиграции (1924 г.), немецкие евгеники заговорили о необходимости принятия подобного закона в Германии (перед лицом притока в страну евреев и южных славян). Также немецкие евгеники распространяли среди немцев всевозможные пропагандистские материалы с графиками и статистикой о затратах на социальную помощь неблагополучным (вследствие наследственных заболеваний) семьям. О необходимости устранять «человеческий балласт» еще в 1920 г. писали немецкий юрист Карл Биндинг и немецкий медик Альфред Хохе{525}. Они оценивали человеческую жизнь масштабами затрат на продукты питания, одежду, жилье, отопление и уход. Нацисты охотно повторяли эти доводы даже в школьных учебниках; потом они первыми перешагнули порог допустимого, задумав втайне от общественности осуществить программу эвтаназии[32]. В начале XX века к евгеническим кругам в Германии примыкали даже социал-демократы; во всех слоях общества находились люди, симпатизировавшие их идеям. Напротив, в Англии, когда некий лейборист внес законопроект о добровольной стерилизации наследственно больных, то Сидней Уэбб протестовал, указывая, что это важное дело не может быть оставлено на усмотрение частных лиц и люмпен-пролетариев. В отличие от Германии, где ученые с большим энтузиазмом восприняли евгенические планы, в Англии никакого воодушевления они не вызвали — по всей видимости, евгеника в силу своего радикализма не подходила консервативным англичанам. В 1929 г. английскими психиатрами было установлено, что различными психическими расстройствами страдает около 300 тыс. англичан, из которых только 50 тыс. помещено в лечебницы. Данные статистики произвели сильное впечатление, но в 1931 г. британская нижняя палата отвергла закон о стерилизации{526}.

Без резких возражений против евгеники не обошлось и в Германии: в 1923 г. профессор Карл Бонхефер (отец Дитриха Бонхефера, известного деятеля антинацистского Сопротивления) выступил с резкой статьей, возражая против насильственной стерилизации людей, родившихся слепыми или глухими, идиотов, эпилептиков, преступников-рецидивистов и людей, имевших по крайней мере двоих внебрачных детей. Мюнхенский психиатр Освальд Бумке весьма точно заметил, что в дебатах о стерилизации речь идет прежде всего об арийцах и неарийцах, о долихоцефальных или брахицефальных головах, о нордической расе и неполноценных людях; но в этих сферах абсолютно ничего определенного нет, и ложные рецепты и неопределенные теории могут принести только вред. Бумке далее указывал, что в соответствии с этой логикой нужно убить не только всех душевнобольных и психопатов, но и инвалидов войны, безработных, пенсионеров и вдов, которые уже не способны рожать{527}.

Проблемы, связанные с евгеникой, коснулись Германии особенно остро и воспринимались частью общественности как подлежащие непременному разрешению. Причины этого, возможно, лежат в ожесточении немцев после Первой мировой войны, усугубленном позором Версальского договора и потрясениями кризиса 1929 г. После 1929 г. средств для проведения активной социальной политики не хватало, и все чаще раздавались голоса о необходимости превентивной стерилизации калек (чтобы воспрепятствовать их воспроизводству и таким образом сэкономить средства для поддержания здоровых людей, оказавшихся в нищете вследствие кризиса). В Германии был популярен тезис от том, что в войну действует негативный отбор, и погибают лучшие, а «неполноценные» процветают в тылу (при этом игнорировался тот факт, что в заключительной стадии Первой мировой войны в немецких психиатрических лечебницах и приютах для калек вследствие систематического недоедания погибло более 70 тысяч человек). Современная война с отравляющими газами и пулеметами привела к изменению моральных масштабов, чему соответствовало и поведение людей в тылу. Люди стали забывать, что обязанностью здорового и сильного является помощь слабому и больному, а не желание выжить за его счет{528}. Даже представители прогрессистов в Германии в 1914 г. высказывались за то, чтобы тратить дефицитные средства не на душевнобольных и калек, а на здоровых людей, которые могут принести стране пользу. Такая риторика немногим отличалась от нацистской. После войны наиболее радикальные публицисты стали призывать к преодолению «устаревшей» иудео-христианской морали и к возврату к первобытным и здоровым нравам спартанцев, которые убивали больных младенцев и беспомощных стариков.

Учитывая эти настроения, нацисты стали использовать все виды насильственного контроля над рождаемостью: стерилизацию, кастрацию, абор