Новые крылья (Сборник) (fb2)


Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Юрий Моралевич НОВЫЕ КРЫЛЬЯ

Коралл быстрорастущий

Яхта Генри Эддера возвращалась в Амазонку по одному из самых ее диких притоков. Построенная специально для плавания по рекам, легкая, с изящными белыми надстройками, она почти неслышно скользила по коричневой, словно кофе, воде. Были места, где кроны гигантских деревьев, опутанные хаосом лиан, смыкались над головой. Там яхта шла сквозь зеленые сумерки во влажном, наполненном душными испарениями воздухе.

За кормой ровным расходящимся потоком бежала вода, которую через сплюснутые дюзы гнали два мощных водомета яхты.

Сэр Генри сидел в носовом салоне, с отвращением глядя на дикое великолепие береговых зарослей. Поездка была неудачной. Снова на оловянном руднике в верховьях реки разбежались совсем недавно завезенные рабочие. Директор рудника, разводя с виноватым видом руками, доложил разгневанному хозяину, что разбежалась и большая часть охраны, не выдержав жестокой тропической лихорадки.

Покупателей на богатый рудник давно можно было найти. И сэр Генри, окончательно решив его продать, со злорадством думал о том, как с ним помучаются новые владельцы. Вызвав звонком стюарда, он приказал принести стакан виски со льдом.

Не прошло и минуты, как стюард вернулся с небольшим подносом.

Взять запотевший стакан с позвякивавшими о края льдинками Эддер не успел. Под днищем яхты вдруг раздался зловещий скрежет. От резкого толчка слуга вместе с подносом наскочил на стол. Расплескивая остатки виски, стакан полетел на пол и разбился. Сэр Генри вскочил с кресла и яростно крикнул:

— Что за чертовщина? Куда глядит идиот капитан?!

Яхта прочно сидела на мели, появившейся среди фарватера самым таинственным образом. Ведь всего четыре дня назад автонаметка показывала в этом месте глубину больше пяти футов.

— Поглядите, сэр, — плачущим голосом говорил капитан, показывая ленту с кривой глубин, вычерченной автонаметкой. — Мель появилась так внезапно, словно ее построил сам дьявол!


Во время тщетных попыток снять яхту с мели один из матросов заметил в устье впадавшей слева крошечной речушки неуклюжую лодку. Она стояла за густой завесой лиан, чуть колебавшейся от ветра. В лодке, скорчившись на корме, сидел человек в широкополой тростниковой шляпе и с интересом наблюдал за безуспешными маневрами яхты.

По приказанию Эддера спустили моторную лодку и вскоре привели к борту яхты на буксире грузную самодельную ладью с незнакомцем, продолжавшим невозмутимо сидеть на корме.

Эддер вышел на палубу и раздраженно спросил незнакомца:

— Деревня поблизости есть?

— А вам зачем? — равнодушно спросил неизвестный человек.

— Собрать людей, чтобы они стянули мою яхту с мели!

— Люди ничего не смогут. К утру вашу яхту и буксир «Сохайон» не стащит с мели.

— Он лжет! — вмешался капитан. — Отмель каменистая, на ней в грунт не засосет. Мы уже ощупали ее всю!

Незнакомец расхохотался и, легко перепрыгнув через борт лодки, пошел к берегу. Вода не достигала ему пояса. Остановившись у сплошной заросли, человек скорчил насмешливую гримасу и крикнул:

— Подыхайте тут! Вы не на мели, а на рифе Рамона. Через неделю вы будете уже на суше!

Эддер побагровел и дико закричал:

— Поймать мерзавца! Пятьдесят долларов!

Шестеро матросов, прыгая прямо с борта в неглубокую воду, бросились в погоню за человеком, уже скрывшимся в зарослях.

Первый матрос быстро достиг живой зеленой стены, из которой торчали, словно кинжалы, длинные коричневые колючки. Царапая лицо и руки, он с проклятиями продрался сквозь цепкую гущу стеблей, листьев и шипов и, выпрямившись, невольно ахнул от изумления.

Впереди, уходя в лес плавным поворотом, лежала широкая каменная дорога. По ней, влажно блестевшей под солнцем, тонким слоем вяло струилась желтоватая вода. Осторожно ступая, матросы вышли на таинственную дорогу.

Матросы шли вперед, опасливо поглядывая по сторонам. В такой глуши не сразу разглядишь среди трепещущей ряби солнечных бликов пеструю шкуру готовой к прыжку гигантской кошки — ягуара.

Остановившись на просохшем месте дороги, один из матросов присел на корточки и, ковырнув камень ножом, изумленно воскликнул:

— Стой, парни! Это же не дорога, а река. Разрази меня Мадонна и три дьявола! Мы идем по реке, которая насквозь проросла кораллом!

Словно в ответ на восклицание, заставив всех испуганно вздрогнуть, из чащи раздался гулкий, полный дикого злорадства хохот.

— Пума… — в страхе прошептал самый молодой матрос.

— Нет, пума так не кричит, — покачал головой старший матрос. — Это голос человека. Может быть, безумного, но человека. Пойдем дальше.

Вскоре дорога-река разветвилась. Пока спорили, по какому пути двинуться, снова, совсем уже недалеко, раздался жуткий хохот. Он доносился откуда-то сверху.

Матросы свернули с дороги в сторону, спугнув стаю обезьян, которые с неистовыми воплями бросились по кронам деревьев вглубь чащи. Пройдя еще несколько шагов, матросы оказались у подножия трех могучих цекропий,[1] оплетенных лианами. Сверху, сквозь густую листву, явственно доносился злорадный старческий смешок. За одним из стволов свисала сплетенная из лиан лестница. Младший матрос взбежал по ней до развилки ветвей и с криком ужаса свалился обратно. Он столкнулся наверху с оскалившейся пумой, высунувшей из листвы свою рыжую, черноухую голову.

На дерево никто больше лезть не осмелился. Но за группой пальм матросы заметили на поросшем кустарником крутом холме большое ветхое строение, окруженное полуразрушившимся частоколом. Цепляясь за кусты, люди вскарабкались на холм и увидели ветхий деревянный дом с десятком квадратных окон по покосившемуся фасаду. По углам дома стояли четыре искусно сделанных чучела ягуаров. Еще два чучела сидели у двери, словно стерегли вход.

Дверь была не заперта. В большой, пыльной комнате никого не было. На широких столах стояло запыленное лабораторное оборудование, какие-то приборы, к которым, видно, давно уже никто не прикасался. В шкафах без дверец были навалены змеевики, колбы и груды битой лабораторной посуды. В соседней небольшой комнате у стены стояли прямоугольные баки из пластмассы, а в дальнем углу виднелась покрытая тряпьем железная койка и стол с остатками еды. На полках, занимавших всю заднюю стену комнаты, в просторных стеклянных банках виднелись причудливые ветки кораллов.

За матросами в комнату, хихикая, вошел все тот же незнакомец в тростниковой шляпе. Бросив шляпу на кровать, морща в хитрой улыбке коричневое старческое лицо, он сказал:

— Вы за мной гонитесь, а я сам пришел. Приветствую вас, посетивших старого Хосе Рамона в его доме.

— Зачем у вас чучела возле дома стоят? — полюбопытствовал младший матрос.

— Чучела? Чтобы обезьяны в доме не безобразничали. Они тут стадами бродят. А где пума или ягуар, туда они и носа не покажут. У меня и на деревьях есть чучела. Я тут по милости компании Эддера четырнадцать лет живу, мне хоть такая охрана нужна.

— Что же вы тут делаете?

— Просто живу! Компания Эддера завезла сюда тысячу рабочих добывать из диких деревьев каучук. Война с Германией кончилась, и нас тут бросили. За холмом кладбище — семьсот крестов. Малярия, чорт возьми! Человек триста пошли пешком сквозь джунгли к океану. Конечно, не дошел ни один. Остался в живых, чтобы отомстить за всех мертвых, один человек — великий биолог Хосе Рамон! Видите эти кораллы в банках? Перед вами чудо науки. Пресноводные кораллы! Понимаете? Они разрастаются, как раковая опухоль! И Эддер и другие прохвосты будут щелкать в малярии зубами, как тысяча моих товарищей.

Матросы стояли ошеломленные, а полубезумный старик, размахивая жилистыми руками, кричал:

— Русла рек зарастут моим кораллом! Весь этот район превратится в громадное болото. Пусть и Эддер тогда узнает, что такое тропическая малярия… Из каждого килограмма кальция, который несет вода рек, девятьсот девяносто граммов захватывают мои кораллы!

Наконец старик устал и повалился на койку. Старший матрос подошел к нему и хмуро сказал:

— Вставайте! Вас приказано привести на яхту.

Рамон приподнял голову с кучи тряпья, и яростно крикнул:

— Убирайтесь к дьяволу! Здесь я хозяин!

Матросы, перемигнувшись, навалились на него, связали и понесли, удивляясь легкости иссохшего старческого тела.

Когда они перебирались на яхту, воды возле нее стало еще меньше. Дно словно подымалось из коричневой речной глубины. Один из матросов, добравшись до края отмели, отломил и принес Эддеру причудливую ветку коралла.

Сэр Генри приказал развязать пленника и молча уселся на диван в салоне, поглядывая в сосредоточенном раздумье то на Рамона, скорчившегося в широком кресле, то на голубовато-серую, бугристую ветку коралла. Наконец он спросил:

— Как же вы заставили эту морскую штуку расти в реке?

Рамон промолчал. Эддер снова спросил:

— И быстро она растет?

— Сами узнаете, — не скрывая злорадства, ответил старик. — Уйдете вы отсюда по бывшей реке пешком.

— А остановить рост этой гадости можно?

— Захочу — остановлю.

— Каким способом?

Рамон закрыл глаза и устало произнес:

— Провалитесь вы в преисподнюю.

Эддер побагровел, но быстро овладел собой и тихим, полным фальшивого участия елейным голосом начал:

— По всему видно, что вы испытали немало горя. Но упорный труд всегда приводит к успеху. Даю тысячу долларов за способ разведения кораллов и сто тысяч за средство останавливать их рост.

— Вы жулик, — беззлобно ответил Рамон. — Один раз я уже попался на вашу удочку, когда нас сюда привезли добывать каучук. — Старик хитро прищурился и понизил голос. — Мои записи охраняют ягуары и пумы. И вы их никогда не получите.

Сэр Генри с грустью произнес:

— Я на каучуке потерпел громадные убытки. Война кончилась слишком быстро. Пока здесь развернулись работы, советские армии уже ворвались в Берлин. Давайте будем друзьями, забудем наши общие неудачи. Сейчас нам подадут обед, а потом поговорим по-дружески.

* * *

Старику не под силу было отказаться от обеда на чистых тарелках, о чем он мечтал уже почти полтора десятка лет, но он наотрез отказался продать Эддеру свое открытие. Сэр Генри, переменив решение, особенно не настаивал.

Старик спустился за борт яхты на коралловую отмель и побрел к берегу. Раздвинув лианы, он помахал тростниковой шляпой и исчез.

Эддер подбородком указал вслед и коротко сказал боцману:

— Пора, Джеймс!

Боцман скользнул с борта и исчез в зарослях. Эддер ушел в носовой салон, неторопливо закурил светлую «манилу» и сел у широкого окна, обращенного к левому берегу.

Издали послышались два негромких пистолетных выстрела. Эддер усмехнулся и швырнул в пепельницу из оникса окурок сигары.

Только к вечеру явился боцман. Оставляя на узорчатом линолеуме влажные следы босых ног, он подошел к столу и выложил на него пачку грубовато, но аккуратно переплетенных рукописей.

Эддер удовлетворенно сказал:

— Молодец, Джеймс. Вот тысяча долларов. Ты их заработал.

* * *

В самом начале разлива правых притоков Амазонки медленно подымавшаяся вода сняла яхту с коралловой отмели, убитой солями мышьяка и меди. Пятнадцатиузловым ходом нарядная яхта двинулась вниз по течению и через трое суток вышла на простор величавой реки, разлившейся на полсотни километров.

За яхтой в Амазонку плыли, увлекаемые течением, тысячи отравленных рыб.

Генри Эддер был очень доволен поездкой. Секрет гипертрофического коралла стоил миллионы долларов. В подшкиперской стояли банки с ветками этого удивительного полипа. Они голодали, поглотив из налитой в банки воды весь кальций и органические вещества. Но стоит такую ветку опустить в воду какой-нибудь реки, горе окрестному населению!

Любуясь черно-синей ширью Амазонки, Эддер старался представить себе могучую Волгу и ее притоки, воды которых, выступив из заросшего кораллом русла, разливаются на сотни километров, затапливая целые области А коралл все расползается, следуя за водой. Заросли каменных кустов задерживают воду, образуя необозримые болота. Да, этот коралл будет куда действеннее любых средств, которыми располагали когда-либо диверсанты!

* * *

Из Москвы в Горький шел по Оке великолепный теплоход с иностранными туристами. Маленький толстый весельчак австралиец, почти не покидавший открытой террасы теплохода, смешил всех своими шутками. Лишь изредка он, таинственно подмигивая, говорил своему случайному спутнику по каюте:

— Дайте ключ, пойду лечиться.

Все со смехом смотрели вслед его забавной кривоногой фигурке. Пассажиры знали уже, что это лекарство — небольшой стаканчик крепкого ямайского рома. Знали пассажиры и то, что австралиец океанолог и привез в подарок Московскому университету для гигантского аквариума замечательную коллекцию разноцветных живых кораллов тропических морей. Привез он эту коллекцию в больших сосудах из органического стекла.

— Через тысячу лет, — сказал он студентам университета, добродушно поглаживая круглый животик, — у вас тут вырастет целый риф. Эти кораллы растут на четыре сантиметра в год.

— Нельзя ли побыстрее? — смеялись студенты. — Слишком долго ждать придется.

— Наука тут бессильна, — с шутливым огорчением отвечал океанолог. — Кораллов больше шести тысяч видов, но все они растут очень медленно.

Спустившись в каюту и выпив свой «лечебный» стаканчик, австралиец неизменно выбрасывал в иллюминатор небольшой влажный комок бумаги; возможно, это была бумажная салфетка, которой он вытирал рот.

* * *

Недели через две после рейса туристского теплохода толкающий буксир «Коломна», ведя впереди три большегрузные баржи, наскочил посреди глубокого фарватера ниже Рязани на неведомо откуда появившуюся каменистую отмель. Передняя баржа с полного хода выскочила на отмель и стала, высоко выдвинувшись из воды. В носовом отсеке обнаружили широкую пробоину.

Специальный отряд через несколько часов снял баржу. Водолазы, заварившие под водой пробоину, заодно обследовали таинственный перекат, откололи куски быстро ветвившегося коралла.

Начальник участка пути приказал взорвать перекат. Взрыв разбросал обломки кораллов во все стороны.

Группа сотрудников Академии наук прибыла через три дня. К этому времени громадная колония полипов так разрослась, что пришлось прекратить движение судов.

Стоявшая неподалеку от пристани Шилово изыскательская партия управления пути первой развернула широкую борьбу с кораллом. Начальник партии Анисимов, опытный инженер, получил в окрестных колхозах несколько тонн гексахлорана. Гексахлоран — страшный яд для многих насекомых-вредителей, в то же время он совершенно безвреден для людей и животных. Опыты показали, что гексахлоран безвреден и для рыб.

В реку с моста через Оку вылили несколько бочек раствора. Но оказалось, что гексахлоран для таинственных коралловых полипов безвреден.

Тогда Анисимов решил применить другое средство.

— Мы их уничтожим электрическим током.

К берегу проложили временный кабель. В живую коралловую скалу вбили несколько десятков медных электродов и включили ток.

Результаты встревожили изыскателей. Напряжение, которое могла создать передвижная электростанция было недостаточно, чтобы убить полипы. Анисимов в отчаянии сообщил об этом в рязанский участок пути и получил оттуда обескуражившее всех распоряжение: «Работы прекратить, ожидать указаний. Всей изыскательской партии оставаться на месте».

Распоряжение это дал прибывший в Рязань академик Лосев. Через несколько часов он приехал на моторке к перекату и лично осмотрел его. Сопровождавший Лосева и гидробиологов начальник участка говорил ему с горечью и раскаянием:

— Я вижу, что допустил большую ошибку, взорвав перекат. Но кто же мог думать, что есть полипы, которые так быстро растут. И как остановить их рост? Гексахлоран у Шилова пробовали — не действует, электричество — тоже.

Академик Лосев спокойно слушал взволнованного нежданной бедой начальника участка пути, видел встревоженные лица работников участка и собравшихся на берегу колхозников.

Председатель колхоза хмуро показал на чудесные луга, широко раскинувшиеся от самого берега Оки:

— Вот уж не было печали, товарищ академик! Что бы этому перекату около Боровой Луки появиться… Там Ока в крутых берегах, пускай бы подымалась. А тут два колхоза затопит и новую МТС. Я так думаю, что надо крепкого яду в реку пустить, чтобы эту пакость…

— Да что ты, товарищ Назаров! — возмущенно перебил начальник участка и сдвинул на затылок шитую золотом фуражку. — Что же тогда с рыбой будет? По селектору говорили, что в девяти местах перекаты растут. Этак наша отрава до самого Каспия рыбу истребит. А коровы с твоей МТФ где пить будут? Забор по берегу поставишь?

Академик Лосев, присев на груду выброшенных взрывом обломков коралла, улыбнулся и неторопливо начал говорить:

— Пока враг незнаком, он во сто раз страшнее кажется. А изучишь его и видишь, что у него немало уязвимых мест, да и сила не так уж велика. Слыхали вы о водяной чуме, например?

— Нет, не слышали, — ответил председатель колхоза. — Вы про вот эту каменную напасть говорите, про коралл?

— Водяная чума не коралл, а водоросль, — пояснил Лосев. — Иначе ее называют — «элодея». Тоже с нею хлопот было немало. Привезли элодею в начале девятнадцатого века из Северной Америки. И эта речная трава заразила все реки Европы, даже за Урал перебралась, в Западную Сибирь. Растение неказистое, но название водяной чумы получило по заслугам. Некоторые реки Европы просто сплошь заросли ею, пароходы перестали ходить.

Молодой инженер пути Ефим Maрков мрачно вставил:

— Коралл-то пострашнее. Элодея гниет, а его только аммоналом рвать. И он для нас враг незнакомый, неизученный! А растет — сами видите как!

— Неизученный? — переспросил академик. — Не согласен с вами, товарищ! Наши ученые немало сделали нового в науке о коралловых полипах. Во Владивостоке профессор Сенкевич, на юге кандидат наук Барвинок буквально чудеса творят. Мы уже вызвали их сюда для работы. А быстрый рост кораллов пусть вас не удивляет. У нас тоже уже удалось вывести такой вид. Морские кораллы растут медленно, но сравните рост финиковой пальмы и бамбука. Пальма вырастает в год на десять сантиметров, а бамбук в сутки на двадцать сантиметров. Какова разница?

— В семьсот раз! — удивленно ответил инженер.

— Даже больше, — кивнул Лосев. — У дуба и эвкалипта тоже очень велика разница в быстроте роста. Примеров можно привести немало и из животного мира, особенно после открытия стимуляторов роста — витаминов и гормонов. Так не удивляйтесь, что новые виды коралла — пресноводные полипы — растут в сотни раз быстрее своих морских родственников. Была бы только пища!

— А чем же, позвольте спросить, они питаются? — почтительно обратился один из колхозников.

— Всем, что удается им захватить вместе с водой. Из воды же они берут и материал для постройки своих каменных скелетов. Вижу, что вам не очень верится: где, мол, в воде столько материала? Но для примера скажу, что небольшая кавказская река Рион выносит в море в год больше десяти миллионов тонн взвешенных в ней частиц, а Волга у Куйбышева в два с лишним раза больше несет. Громадно и количество растворенных в воде веществ. В кубометре речной воды их граммов сто пятьдесят. Но выносит Волга в Каспий каждую секунду десять тысяч кубометров воды. Это полторы тонны растворенных солей. А только за сутки — сто тридцать тысяч тонн кальция и магния.

— Да, еды им хватает, — со злостью произнес колхозник и отшвырнул пинком ноги ветку коралла.

* * *

По распоряжению приехавшего в тот же день заместителя министра морского и речного флота большой пловучий дом отдыха срочно оборудовали для пловучей лаборатории. В салонах и больших каютах разместили доставленное на самолетах оборудование. Группы гидробиологов и инженеров заняли на судне удобные каюты и приступили к работе. Академик Лосев с нетерпением ожидал, когда прибудет Барвинок со своей группой.

В большом носовом салоне установили просторные стеклянные водоемы и поместили в них взятые из реки образцы коралла быстрорастущего, установив круглосуточное наблюдение за его ростом. На ночное дежурство стал младший научный сотрудник Сергей Примаков.

Порядком устав за день, Сергей определял каждый час содержание в воде кальция и магния, строго соблюдая режим, предписанный для различных образцов Лосевым. Чем ближе к утру, тем сильней хотелось спать. Сергей все чаще поглядывал на слишком медленно двигавшиеся стрелки часов. Наконец, проделав предпоследний цикл исследований заметно выросших за ночь кораллов, Примаков присел на минутку в удобное плетеное кресло и через несколько секунд уже крепко спал, склонив голову на плечо.

* * *

Генри Эддер, ликуя, буквально ворвался в кабинет старшего брата, подавлявший своей мрачной монументальностью. Еще с порога Эддер-младший крикнул:

— Ты читал, Исаак? Читал? Это начало нашего триумфа!

Сэр Исаак повернул к вошедшему острое птичье лицо и иронически произнес:

— Я больше люблю, чтобы триумф был в конце. Уже есть слухи?

— Если бы только слухи! — торжествующе подхватил сэр Генри и потряс в воздухе свежим бюллетенем. — Тут уже факты! Читай сам!

Эддер-старший взял бюллетень и, все сильнее гнусавя от возрастающего волнения, стал громко читать:

— «Из Анкары сообщают. В Москве-реке и Оке появились колонии неизвестных полипов, которые разрастаются с невероятной быстротой. На ряде участков прекращено движение судов. Коралл разрастается с такой же быстротой, как известная под названием „водяной чумы“ элодея. Подробности будут сообщены в специальном бюллетене».

Сэр Исаак пожевал бледными губами и деловито спросил:

— Много тут наврано? У нас ведь умеют!

— Нет, Исаак. Мне сообщили, что на этот раз в бюллетене почти чистая правда… Звонил сенатор Айронхарт, пригласил нас на деловой завтрак. А у него, сам знаешь, кто запросто бывает!

— О'кей, Генри, ты делаешь успехи, чорт возьми!

* * *

Сергей проснулся от едва уловимого шороха и открыл глаза. Посреди зала в нестерпимо ярком солнечном луче стояла девушка, повязанная пестрым шелковым платочком, босоногая, с любопытной, чуть озорной улыбкой на румяном лице. Туфли она держала в руке.

— Что вам тут нужно? — с раздражением спросил Сергей.

— Академика Лосева побачити. Про кораллы поговорить треба.

Сергей с холодным недоумением смотрел на незваную гостью. Зачем этой миловидной девчине академик? Встретив недружелюбный взгляд Сергея, девушка нахмурилась и довольно сухо сказала по-русски:

— Я от академика Савченко. Слышали про такого?

— Конечно, слышал. Но вы-то кто?

— Моя фамилия Барвинок! Доложите академику Лосеву.

— Простите! — смущенно вскочил Сергей. — Значит, вы дочь того самого Барвинка, Героя Социалистического Труда? Очень приятно!

— Того самого, — подтвердила девушка, — бригадира колхоза «Проминь Комунизму».

— Бригадира?! Вы хотели сказать: кандидата наук, создателя удивительной культуры пресноводного коралла-строителя…

Дверь салона заслонил своей широкой фигурой академик Лосев.

— Товарищ Барвинок! Галина Петровна! От души рад видеть. А где же ваш народ?

— Вся группа с багажом возится. Мы ведь сразу привезли и вирус Сенкевича и наш коралл для практического освоения. На Днепре результат очень хороший.

— Кто же из них герой? — растерянно бормотал Сергей.

Лосев расхохотался и, окончательно смутив Примакова, шепнул ему:

— Оба они — и отец и дочь. Итак, Галина Петровна, — повысил он голос, — незадачливые диверсанты завезли к нам новую разновидность коралла быстрорастущего. Он вашему кораллу не помешает?

— Думаю, что нет. Академик Савченко полагает, что этот вид вывел один талантливый ученый, Хосе Рамон, с которым он был лично знаком еще в тридцать девятом году. Разновидность коралла, близкая нашему, но с более рыхлым строением. Удивляюсь только, как коралл попал в руки диверсантов! Савченко говорит, что Рамон был убежденным антифашистом.

* * *

Мощные землечерпалки, громыхая цепями громадных стальных ковшей, выгребали из русла реки остатки раздробленных, мертвых кораллов. Полипы были убиты коралловым вирусом, созданным профессором Сенкевичем для борьбы с обрастанием подводной части кораблей.

Когда в воде исчезли следы вируса, у Боровой Луки меж крутых, поросших соснами склонов развернулась постройка первой крупной коралловой плотины и судоходного шлюза.

Погожим июльским утром академик Лосев, Галина Барвинок, Сергей и инженер Марков стояли на палубе лаборатории с большой группой гостей из колхозов и пароходства.

Монтажники устанавливали поперек реки с небольшого моторного катера легкие рамы с натянутой на них густой сеткой. На дне, в промежутке между такими же сетками, уже заканчивался рост могучего основания плотины. Рядом вдоль правого берега вырастала громадная камера шлюза, могущая сразу вместить целый караван крупных волжских судов. На противоположном отлогом берегу видны были рельсовые пути, уходящие в воду. По рельсам к самой воде подъехал высокий электрический кран. Водолаз, захватив трос с крюком, ушел под воду. С мягким рокотом шестерен заработала лебедка. Трос натянулся, водолаз вышел из реки.

Многие из гостей не могли понять, что это вытягивает из реки трос. Первое впечатление было, что это огромная кубическая глыба коралла. Лебедка завертелась быстрее, и все увидели, что из воды по рельсам выкатывается на берег дом.

— Батюшки! — ахнула пожилая колхозница. — Экий домище под водой был. Да как же он попал туда?

— Там его и строили, мама, — пояснил ей молодой паренек и щелкнул фотоаппаратом. — Скоро и для нашего колхоза под водой дома строить будут. Такие уж не сгорят, лет сто без ремонта простоят. Окна, двери вставить, полы настлать, кое-где подровнять — и живи без горюшка!

* * *

Сэр Исаак сидел в своем кабинете за столом, заваленным бумагами, и громко сопел, с трудом сдерживая накипавшую ярость. Лакей, откинув край тяжелой черно-золотой портьеры, тихо доложил:

— К вам сэр Генри.

Эддер кивнул и тупо уставился на обрывки газет, валявшиеся вокруг кресла.

Мистер Генри вошел так, словно его насильно тащили вперед за шею на веревке. Еще с порога он заныл:

— Кто бы мог думать, дорогой Исаак!..

— И-ди-от! — раздельно выговорил Эддер-старший. — Все газеты кричат о советском коралле-строителе. Сенатор Айронхарт буквально взбесился. Он на меня орал, как на мальчишку. Что я мог ему ответить?

— Не знаю, Исаак…

— Не знаешь? Вон обрывок «Ласт ньюс». Посмотри, какие там на снимке советские коттеджи из голубого коралла. О, дегенерат! Они не очень похожи на болота, которые ты предсказывал. Думал, что русские увязнут, а увяз сам, будь ты проклят! Да и я увяз с тобой.

Два матерых волка исподлобья глядели друг на друга. Хитрые, алчные и жестокие, они великолепно знали, что такое бизнес в условиях ими же созданных джунглей. Но волчьим своим умом они никак не могли понять, почему обречено на провал все, что направлено против великой и непобедимой силы, выросшей за океаном.

Новые крылья

1. Удивительная кинематика или техническая убогость

В малом зале Академии наук шло заседание. Профессор Рябчинский, крепко сжав пальцами бархатные подлокотники кресла, весь обратился в слух. Он не видел ни сидящего рядом седого розовощекого Фадеева, с радостным изумлением смотревшего в упор на докладчика, ни академика Викторова, уже в третий раз одобрительно воскликнувшего:

— Браво! Браво, товарищ Вершинин!

Молодой инженер говорил о новом ветродвигателе, необычном и в то же время поразительно простом.

— Как видите, — показал Вершинин на стоявшую у стола модель, — здесь шесть эластичных крыльев, которые вращаются вокруг вертикальной оси. Устройство, совершенно не похожее на обычные крыльчатые ветродвигатели…

Вершинин чуть толкнул одно из крыльев. Легкое ветроколесо сделало плавный оборот.

— Еще толкните, Георгий Петрович, — вдруг попросил доктор Фадеев, — еще разик, пожалуйста. Удивительная кинематика!

Тут профессор Рябчинский не выдержал, встал и быстро заговорил:

— Кинематика… Меня удивляет не кинематика… Вы серьезный ученый, Николай Иванович, а придаете значение давно отвергнутым системам. Ведь это старинный карусельный ветряк! Убогость!.. А у нас есть технически совершенные ветронасосные установки.

Рябчинский решительно подошел к доске, окинув пренебрежительным взглядом молча посторонившегося Вершинина. Быстро набрасывая мелом небольшие схемы, он отрывисто говорил:

— Вот! Тот же древний карусельный двигатель, только несколько иной формы: тех же щей, да пожиже влей!.. Опошляете проблему орошения… Если конструкцию Вершинина не отвергнем мы, ее жизнь отвергнет, — холодно завершил он свое выступление.

Ассистент Рябчинского поднял руку, но академик Викторов с досадой сказал:

— Начинать споры по этому вопросу бесцельно, товарищ Гвоздаков. Наше заседание принимает неверное направление. Двигатель Вершинина прошел этап экспериментов. Есть решение начать серийный выпуск новых ветронасосных установок. Они практически эффективнее и дешевле существующих. Вопрос лишь в том, какой мощности их строить.

— Смею считать, — резко перебил Рябчинский, — что вопрос значительно шире! На складах есть в наличии пять тысяч обычных ветронасосных установок. Что прикажете с ними делать?

— Думаю, — спокойно ответил академик, — придется использовать одновременно с установками Вершинина. Они не так экономичны, однако в огромном советском хозяйстве найдут применение. А устаревших установок больше строить не будем.

Гвоздаков прошептал Рябчинскому:

— На данном этапе Вершинин — победитель.

— Этапов впереди еще много, — тихо ответил Рябчинский. — Мы будем бороться оружием логики и фактов.

Академик Викторов, чуть повысив голос, закончил:

— Итак, начинаем строительство согласно рассмотренному проекту. Наблюдение за постройкой ветродвигателей Вершинина поручаем профессору Фадееву. Подготовку установок к приемке правительственной комиссией есть предложение поручить профессору Рябчинскому.

Рябчинский вскочил и растерянно произнес:

— Прошу прощения, я не отказываюсь, но отвечать за подобную конструкцию не могу.

Академик улыбнулся и успокоил:

— Отвечать за свои участки будет Вершинин. Ваше дело — помочь молодому конструктору.

2. Конец мертвого царства

Выехав из ворот небольшого аэродрома, автомобиль катил к берегу реки прямо целиной, по земле, уже начавшей трескаться от беспощадного июльского солнца. Под колесами сухо шуршала чахлая, посеревшая от пыли трава.

— Мертвое царство, — заметил профессор Рябчинский, покачивая головой. — И нет еще такого волшебника, который мог бы его пробудить. — Он положил руку на плечо Вершинина и невесело добавил: — Создать и пустить в действие принципиально новый ветродвигатель очень трудно. Я желаю вам успеха. Но как специалист продолжаю оставаться оппонентом. Боюсь, мы будем свидетелями творческой неудачи.

Автомобиль осторожно въехал на временный деревянный мостик, перекинутый через неширокое, пока еще сухое русло недавно прорытого канала. Вдалеке прямо по дну канала медленно ползла тяжелая машина на гусеничном ходу. Она врезалась в землю могучей грудью, похожей на два гигантских, круто изогнутых лемеха. После машины оставалось готовое ложе канала с высокими откосами по бокам.

— Вода в каналах будет почти на метр выше, чем уровень почвы вокруг, — пояснил Вершинин. — И мертвая теперь земля даст вскоре колхозникам с каждого гектара по семьдесят центнеров риса.

Автомобиль приближался к стройке. Над рекой все выше вставали стальные мачты, вокруг которых в ослепительных вспышках электросварки резко обозначались легкие фермы ветроколес. Стометровые стройные мачты в стальном кружевном одеянии тянулись вдоль берега. Между ними под круто изогнувшимися пролетами натянутого троса возвышались на временных рельсовых путях передвижные монтажные башни.

— Эти башни, — показал рукой Вершинин, — предложила установить одна монтажница, удивительно боевая и одаренная девушка. Зовут ее Таней.

— Вы нам ее покажете? — с интересом спросил Гвоздаков.

— Обязательно! Таня Головко — бригадир первой установки. Туда мы и едем.

Обходя одну из четырех мощных бетонных колонн, на которые опиралась стальная мачта ветродвигателя, Вершинин сказал:

— По этой лестнице мы поднимемся на площадку основания. А оттуда до самой вершины мачты — лифтом.

На широкой бетонной площадке, огражденной фигурными, литого чугуна перилами, он поздоровался с молодыми монтажниками и подвел своих спутников к узкой дверце в мачте. Диаметр мачты у основания достигал трех метров.

— Внушительная конструкция! — невольно отдал должное Гвоздаков.

Узкая, тесноватая для троих кабина лифта имела овальное сечение. Рябчинский с любопытством пощупал ее легкий металлический каркас и бока, затянутые стальной сеткой.

Вершинин нажал одну из кнопок. Кабина, быстро набирая скорость, промчалась сквозь круглую комнату с окнами, похожими на корабельные иллюминаторы. Гвоздаков схватил Вершинина за руку: у него едва не подкосились ноги. Казалось, кабина сейчас вылетит по инерции из полости мачты, словно снаряд из гигантского зенитного орудия. Но вот лифт замедлил стремительный подъем, и тело вдруг, будто в полете, стало почти невесомым. Остановились в круглой комнате, похожей на ту, что уже промелькнула мгновением раньше.

— Мы в верхнем генераторном зале, — сказал Вершинин, пропуская впереди себя гостей.

Невысокая комната, похожая на внутренность сильно сплюснутого шара, была совершенно пуста.

— А где же… генератор? — с трудом выговорил Гвоздаков и потрогал гладкую, сильно вогнутую стену.

— Он у нас под ногами, — ответил инженер и поднял дюралевую крышку одного из люков в полу.

Из-под широкого кольца виднелись крупные ролики, покрытые густой, янтарного цвета смазкой. На кольце лежало второе, немного меньшего диаметра, набранное из клиновидных пластин красной меди.

— Радиально-упорный роликоподшипник, — пояснил Вершинин. — Диаметр — больше двух метров. Вместе с подшипником смонтирован и генератор постоянного тока. Вот это — коллектор генератора. Якорь и коллектор неподвижны, а электромагниты вращаются с ветроколесом.

— Тоже ваше изобретение? — спросил Рябчинский.

— Нет, что вы!.. Если разобраться, то во всех этих великанах только и есть моего — принцип горизонтального крыльчатого ветроколеса. А в целом — заслуга коллектива. Здесь десятки изобретений и усовершенствований. Даже академик Викторов не остался в стороне: подвеска ветроколес на тросах в пролетах между мачтами — его предложение. Наша Таня Головко, и та уже во время монтажа подала мысль, из-за которой нам пришлось сдать в переплавку почти полторы тысячи тонн металлоконструкций.

— И большие это убытки причинило строительству? — спросил Рябчинский.

— Какие же убытки? — удивился Вершинин. — Наоборот! Сложные фермы, создающие большое сопротивление вращению в воздухе, удалось заменить тросами, натянутыми, как спицы в велосипедном колесе. Таня так и сделала: на технический совет строительства пришла с велосипедным колесом.

— Очень интересно, — улыбнулся Рябчинский. — Но сколько же стоили выброшенные металлоконструкции?

— Около двух миллионов рублей! Просто замечательно получилось! Ведь в дальнейшем будет гораздо дешевле…

— Георгий Петрович! — прервал Рябчинский. — Меня несколько удивляет ваш бодрый тон. Неужели вас радует ущерб в два миллиона, нанесенный Советскому государству? Странно…

— Да какой же ущерб? — уже с досадой воскликнул Вершинин. — Ведь если машина совершенствуется в процессе постройки или эксплуатации, то ее части, замененные лучшими, выбрасывают, хотя они и стоят денег. Вон в портах недавно заменили на мощных кранах тысячи грузовых стрел. Так что же, и там нужно убытки подсчитывать? А с самолетами? Очень часто в процессе постройки…

— Примеры ваши меня не убеждают, — возразил Рябчинский. — Меня удивляет, что какая-то девушка смогла существенно изменить конструкцию, которую создавали опытные инженеры… Простите меня, но подобные дела, когда по форме — все благополучно, а по существу — миллионный ущерб государству…

— Так покажите нам вашу знаменитую монтажницу! — поспешно попросил Гвоздаков, явно желая переменить тему разговора.

Вершинин открыл дверь, вогнутую, как и стена круглой комнаты. Гвоздаков и Рябчинский вышли за ним на узенький балкончик, кольцом огибавший генераторную.

Рябчинский, схватившись за тонкие стержни перил, на мгновение зажмурился, чтобы побороть отвратительное чувство головокружения. Откуда-то доносился высокий девичий голос:

— Георгий Петрович! К нам добирайтесь, ждем вас!

Рябчинский открыл глаза. Далеко внизу, словно блестящий черный жук, по узенькой тропинке быстро катил по дороге автомобиль… Немного ниже балкончика на трубчатом ободе гигантского колеса стояла девушка, подняв кверху приветливо улыбающееся смуглое лицо. Под ободом, между двумя вертикальными крыльями, пятеро рабочих покачивались в длинной подвесной тележке, предназначенной, как сообразил Рябчинский, специально для монтажа. Они собирали концевые зажимы на двух длинных пружинах.

Вершинин помахал рабочим рукой и, перешагнув через перила, пошел над бездной по толстому тросу, придерживаясь обеими руками за натянутую выше проволоку толщиной не больше мизинца.

Гвоздаков напряженно следил за опасным путешествием Вершинина. Георгий Петрович уверенно и легко добрался до обода ветроколеса и спустился вместе с Таней Головко в монтажную тележку.

— Как вы не боитесь? — крикнул Гвоздаков. — Глядя на вас, и то сердце замирает!

— Вначале очень страшно было, — признался Вершинин, — а потом привык. Монтажники приучили.

— Эти пружины — штормовые компенсаторы? — спросил немного ободрившийся Рябчинский.

— Точно так, товарищ профессор! — звонко ответила Таня, успевшая уже узнать у Вершинина, кто этот, как она выразилась, «продолговатый» гражданин.

— Еще два компенсатора установим, и можно будет устроить пробу, — сообщил инженер. — Так что вы уж здесь подождите, теперь совсем недолго.

Рябчинский повернул лицо к юго-востоку. Ветер был совсем слаб, не больше двух метров в секунду. «Такую громадину, да еще с необкатавшимся механизмам, и с места не стронуть», — подумал профессор.

Минут через двадцать монтажники перешли по тросу на балкончик. Таня Головко поднялась в лифте еще выше. Тут же сверху выдвинулась легкая грузовая стрела вспомогательного крана и сама зацепила круто изогнутым крюком широкую серьгу над монтажной тележкой. Опорные ролики тележки оторвались от трубчатого обода ветроколеса, и она, чуть покачиваясь, быстро поплыла вниз, в пролет между стальными тросами-радиусами.

Операция спуска монтажной тележки отняла не больше пяти минут. Появившись снова на круглом балкончике, Таня доложила Вершинину:

— Установка готова к пуску, Георгий Петрович! Подшипники крыльев проверены.

— На обоих роторах?

— На обоих, Георгий Петрович.

Вершинин, забыв о Рябчинском и Гвоздакове, нервно закурил, обошел вокруг генераторной по балкончику и, войдя в помещение, сообщил по телефону вниз о готовности.

Гигантские эластичные крылья ветроколес напоминали и формой своей и положением в воздухе крылья самолета, замершего в сложной фигуре высшего пилотажа. Легкий ветер упруго и плавно изгибал их кромки, делая всю поверхность выпуклой.

— Аэродинамически форма удачная, — небрежно промолвил профессор Рябчинский, показывая на ближайшее крыло. — Но при сегодняшней погоде вращающий момент недостаточен. С места такое сооружение не сдвинется: очень уж громоздкая система.

Снизу сообщили, что установка полностью расторможена, и спрашивали Вершинина, как быть. Он вышел на балкончик хмурый, прикусив погасшую папиросу, и впился взглядом в безоблачный горизонт.

Не выдержав молчания, Таня Головко сказала с острой тоской:

— Хоть бы один порыв покрепче… Совсем слаб ветер.

— Да, — усмехнулся Рябчинский, — для этой махины добрый шквал нужен. Вот вы, девушка, я слышал, изобретаете. Так внесите предложение — для раскручивания ветроколеса установить вспомогательный дизель-мотор тысячи на две лошадиных сил. Тогда никакое затишье не страшно!

Таня посмотрела в насмешливо прищуренные глаза профессора, тряхнула головой и молча прошла к двери генераторной.

Рябчинский пожал плечами и вдруг почувствовал новый приступ головокружения. Тонкая Танина фигура поплыла вбок на фоне неподвижного голубоватого крыла.

Паренек в серой кепке, надетой козырьком назад, первым восторженно закричал:

— Двинулся! Идет!

И Рябчинский сообразил, что причиной головокружения на этот раз было движение крыла мимо замершей Тани. Плавно набирая скорость, одно за другим пробежали все шесть крыльев. Начался второй оборот ветроколеса. Каждое крыло, двигаясь, все время становилось к ветру под наиболее выгодным углом атаки.

Не в силах сдержать восторг, Таня захлопала в ладоши, затем подскочила к Вершинину и звонко поцеловала его в обе щеки.

Гвоздаков, усмехнувшись, подумал: «Да здесь, видно, и монтаж и сердечный роман одновременно». И был очень озадачен, когда монтажница тут же, на балкончике, перецеловала поочередно всю бригаду.

— Теперь вниз! — приказал Вершинин. — Попробуем дать нагрузку генераторам.

На круглом мостике оставили дежурить одного монтажника. Все остальные двумя партиями спустились в лифте. Во время стремительного спуска Гвоздаков, стараясь держаться бодро и невозмутимо, настойчиво пытался встретиться взглядом с Таней. Девушка сначала хмурилась и отворачивалась, а потом не выдержала и показала огорошенному ассистенту Рябчинского кончик языка.

Внизу, на бетонной площадке, Вершинина обнял моложавый, крепко сколоченный человек в комбинезоне. Усталые серые глаза его в сетке тонких морщинок вспыхивали искорками едва сдерживаемой радости.

— Самый беспокойный человек на строительстве, — представил Вершинин парторга.

— Чернов, — коротко и отчетливо назвал себя парторг и, окидывая гостей быстрым взглядом, озабоченно сказал: — Напряжение на щите 80 вольт. Две трети нормы… Но ведь это без нагрузки. Как думаешь, Георгий Петрович, попробуем включить центробежку?

— Попробуем, — решительно ответил Вершинин. — Должна подать воду… Обязательно должна!

У опор ветродвигателя собралось много народу. Вершинина, Таню и изрядно смутившихся молодых монтажников встретили аплодисментами.

Вершинин быстрыми шагами направился к белому домику, одиноко стоявшему над рекой. Опередив его на несколько шагов, Чернов остановился у открытой двери и спросил:

— Значит, пускаем?

Вершинин утвердительно кивнул и побежал вдоль толстой трубы к началу канала, который прямой линией пересекал степь. Народ хлынул вслед.

От домика бежала Таня и громко кричала:

— Пойдет, пойдет вода!

Земляные откосы сухого русла канала были усеяны людьми. Вершинин стоял у широкого темного зева трубы, нависшей над гладким бетоном направляющего желоба. Из отверстия трубы доносилось глухое гудение. Это работал мощный центробежный насос.

Рябчинский и Гвоздаков, изрядно запыхавшиеся, пробрались за Таней к Вершинину. Поглядев на громаду ветродвигателя и на секундную стрелку часов, Рябчинский с сомнением заметил:

— Слабоват ветер. А разность уровней — метров пятнадцать! Подаст ли воду насос?

Словно подтверждая его сомнение, шум в трубе стал глуше. Прислушиваясь, Гвоздаков вполголоса сказал профессору:

— Не миновать Вершинину беды.

Вдруг раздался низкий рокот, и на желоб из трубы с шипением и плеском устремились вспененные потоки воды. Бурля, вода понеслась по каналу, догоняя визжавших от восторга мальчишек.

— Поздравляю с удачей, Георгий Петрович, — громко сказал Рябчинский. — Хотя такого же результата можно было достигнуть и с меньшими затратами.

— Вы правы, — просто ответил Вершинин. — Результат пока не велик.

— Но через две недели будет работать вся линия, — вырвалось у Тани Головко. Сказав это, девушка в смущении отступила.

Молодой техник в легком спортивном костюме торопливо подошел к Вершинину и доложил:

— Все механизмы в порядке, Георгий Петрович. Можно останавливать номер первый?

Парторг удивленно перебил:

— Ты погоди, Андрей! Останавливать-то для чего?

— Но ведь пуск пробный. И все в полном порядке.

— А в порядке, так пусть и работает, — посоветовал Чернов. — Ты только на землю погляди, как она жадно воду пьет. Ведь сколько лет жаждой томилась! А тут пришла вот такая беспокойная комсомолия, — показал он на Таню, окруженную монтажниками, — и переворот устроила. Значит, хорошо работают механизмы, Андрей?

— Отлично работают! — ответил техник и переглянулся с Таней. — А торжественный пуск и вправду можно будет устроить отдельно, сразу всю линию запустить.

— Правильно, Андрей, — подтвердил Вершинин. — Только нужно позвонить колхозникам в Сухой Дол, что вода к ним пошла. Придется им теперь свой район в Зеленый Дол переименовать…

3. Сложная ситуация

По светлому коридору с широкими окнами дежурный проводил поздних посетителей к одной из дверей. Перед тем, как войти в комнату, Рябчинский поправил галстук и одернул пиджак. Гвоздаков, пропустив его вперед, пригладил волосы и кашлянул.

Из кресла за письменным столом привстал невысокий, светловолосый человек с погонами майора и указал посетителям на стоявший перед столом удобный диван.

— Решили снова навестить вас, товарищ Перегудов.

— Я вас слушаю, профессор. С материалом, который вы мне прислали, я ознакомился. Спасибо вам за него. Там много ценных сведений.

Рябчинский в грустном недоумении пожал плечами и тихо заговорил:

— Вся эта история меня очень смущает. Вершинин, — бесспорно, одаренный молодой специалист. Вместе с ним работали опытные люди вроде Чернова — инженера, парторга. И, несмотря на это, столько фактов, внушающих беспокойство… Ну, предположим, что передача на слом новых металлоконструкций двухмиллионной стоимости — действительно результат разумного усовершенствования установок, хотя это вопрос спорный.

— Почему же спорный? — спросил Перегудов.

— А потому, — ответил Рябчинский, — что ветроустановки отлично бы работали и с прежними радиальными связями в виде ферм, а не отрезков троса. Но Вершинин обосновывает столь убыточное мероприятие тем, что это типовая конструкция, которая должна быть как можно более совершенной. Довольно дорогой каприз, сказал бы я.

— А в отношении использования мощности, — напомнил Гвоздаков, — тоже весьма странная история.

— Да, да! — вспомнил Рябчинский. — Мощность линии установок была запроектирована в сто тысяч киловатт. Этого, конечно, с избытком хватило бы для орошения всего района. Но испытания показали, что линия фактически даст свыше шестисот тысяч киловатт. Шестисот тысяч!

— Вот и хорошо! — воскликнул Перегудов. — Побольше бы таких, с позволения сказать, «ошибок», тогда электрификация…

— Посмотрим глубже, — мягко вставил Рябчинский. — Вершинин уложился в строительную смету, перерасхода по бухгалтерским документам нет. Но любому специалисту ясно: запроектирована установка, мощность которой на самом деле выше проектной в шесть раз. Значит, на строительстве линии в сто тысяч киловатт было бы затрачено не сорок миллионов, а около семи. Как видите, Вершинин вольно или невольно причинил государству ущерб миллионов в тридцать и даже больше. По сравнению с этим убытки с металлоконструкциями — мелочь.

Перегудов, слушая, машинально выписывал на листке бумаги цифру 40.

— Район только заселяется, — продолжал Рябчинский, — куда же девать излишек электроэнергии? Полмиллиона киловатт мощности — весьма внушительная цифра, а кроме насосных станций потребителя не найти. Значит, с этакой массой энергии впору уже не орошение, а наводнение устраивать!

— Интересно, — задумчиво проронил Перегудов.

— Скорее печально, — возразил Рябчинский. — И Вершинин сумел увлечь своими идеями академика Викторова. Козыри у него были. По сравнению с ветродвигателями ТВР-10 коэффициент полезного действия в установках Вершинина выше, а стоимость одного киловатт-часа энергии ниже.

— Кажется, в четыре раза, — вскользь произнес Перегудов.

— Да, если верить расчетам, — невольно подтвердил Рябчинский, — что-то около этого.

— А фактически?

— Думаю, что расчеты Вершинина вообще страдают излишним оптимизмом. Зимой полив абсолютно не нужен, следовательно, будет простаивать шестьсот тысяч киловатт мощности. А весной понадобится ремонт эластичных крыльев двигателей. Вот тогда мы и определим, во что все это обойдется государству!

— И сравним с установками ТВР-10, — вставил Гвоздаков.

Перегудов бросил на него взгляд и спросил:

— Это те самые ТВР-10, за которые профессор Рябчинский получил почетный диплом от Филадельфийского университета?

— Совершенно верно, — подтвердил Гвоздаков. — Этой работой профессор Рябчинский прославил отечественную науку. Ведь в Америке кое-что заимствовали из его конструкции.

— Слыхал. Помнится, был еще спор о том, кто является автором, профессор Рябчинский или инженер Фадеев. Видно, пока наши выясняли, американские дельцы сумели заимствовать чужую конструкцию.

— Так уж случилось, — с грустным вздохом произнес Рябчинский. — А Фадеев — вообще странный человек. Чуть ли не в плагиате вздумал меня тогда обвинять. Я мог с таким же основанием предъявить ему контробвинение, но у меня на подобные дела несколько иные взгляды.

— Зато сейчас, — значительно сказал Перегудов, — вы другому, совсем еще молодому инженеру предъявляете значительно более серьезное обвинение. Ведь если называть вещи своими именами, вы обвиняете Вершинина во вредительстве.

Рябчинский вскочил, затем снова сел и, вытянув вперед руки, словно отталкивая что-то невидимое, сказал негодующе:

— Ничего подобного! Я не делаю никаких выводов. Мы просто сообщаем вам факты и больше ничего. Каждый на моем месте поступил бы так же.

— За объективные факты я еще раз благодарю вас, — проговорил, поднимаясь, Перегудов. — Если понадобится, то я снова обращусь к вашей помощи. Судя по всему, дело не шуточное.

Проводив посетителей, майор прошелся по кабинету, затем позвонил по внутреннему телефону и коротко доложил:

— Дело номер четырнадцать выясняется, товарищ полковник. Очень полезное посещение. Есть существенные дополнения. Да, сейчас же.

Заглянув в телефонный справочник, Перегудов набрал номер по городскому телефону и строго спросил:

— Товарищ Вершинин? Извините, что беспокою. Через пятнадцать минут у вашего подъезда будет вас ждать машина 36–84. Необходимо выяснить несколько вопросов. Да, по строительству. Проект? Не нужно, у нас уже есть копия.

4. Мердер предлагает наводнение

Гвоздаков, бесспорно, умел принимать гостей. Его уютная зимняя дача стояла в километре от станции среди векового бора. Тенистые сосны, покачивая вершинами, ласково протягивали свои мохнатые лапы поверх глухого тесового забора. А посреди просторного участка, добрую половину которого занимал фруктовый сад, красовался небольшой дом, кокетливо выкрашенный голубой краской.

На балконе в удобных плетеных креслах сидели два гостя: профессор Рябчинский и человек средних лет с резкими чертами смуглого лица. Профессор, уже изрядно выпивший, возбужденно говорил:

— Мы сделали все, что от нас зависело. Буквально все! И у майора Перегудова более чем достаточно материалов.

— Почему же Вершинин еще на свободе?

— На этот вопрос может ответить только Перегудов. Но представляете себе, какой это будет громкий процесс!

Смуглый гость взял кусочек сыру, затем положил его обратно на тарелку и недовольно заметил:

— Я не совсем отчетливо представляю себе пользу от подобного судебного процесса. Да и твердо ли вы уверены в том, что Вершининым действительно нанесен большой материальный ущерб?

— Я знаю, — шутливо ответил Рябчинский, — что я ничего не знаю. Повторяю, мы сделали все, что от нас зависело.

— Да, — вздохнул вдруг смуглый гость. — Очень трудно работать в таких условиях. Как сложно мне было стать тем, кем я сейчас являюсь. Выходит, я так рисковал лишь ради выявления каких-то туманных вредительств… И это в то время, когда я должен вести работу в широких масштабах!..

Рябчинский мягко сказал:

— Из Джеймса Мердера вы без нашей помощи стали Гассаном Садыховым, сыном туркменского кочевника. Но зато благодаря нам вы сейчас кандидат наук.

— Никогда не произносите имени, под которым вы меня знали в Филадельфии, — холодно прервал Рябчинского Мердер. — Я уже просил вас об этом. А кандидатом наук действительно меня сделали вы. Я и сейчас помню, как молитвы, все ответы на ваши вопросы, которые вы заставили меня вызубрить перед защитой. И моя диссертация, подготовленная вами, дорогие оппоненты, также была неплоха. Но все это — детская игра по сравнению с моим превращением в туркмена.

Гвоздаков поднял бокал и предложил, улыбаясь:

— Так выпьем за убитого басмачами старого Алескера Садыхова и за его здравствующего сына Гассана!

Мердер натянуто усмехнулся и поднял свой бокал. Отпив глоток, он деловито сказал:

— Когда Вершинина арестуют как вредителя, неплохо будет устроить диверсию на его ветроустановках. Это будет выглядеть как месть организации за арест ее вожака. Осенью вся линия станет на консервацию. Там останутся, полагаю, только одни сторожа.

— Взрыв? — с тревогой спросил Гвоздаков. — Слишком большой объем работы. Ведь придется подрывать сто одну мачту. А сколько взрывчатки понадобится! Без бригады рабочих не обойтись.

Мердер расхохотался.

— Вы еще там взрывную контору откройте. Я вижу, что не напрасно кое-что вызубрил по аэродинамике и механике. Для диверсии понадобятся дельные и смелые люди, но взрывчатки — ни грамма. Всю работу я себе представляю так: ночью, при крепком западном ветре, надежные ребята убирают охрану ветроустановок, а затем автогеном перерезают оттяжки из стального троса, удерживающие мачты с запада. Двести два троса толщиной в руку — это, верьте моему опыту, часа три работы для десятка переносных автогенных аппаратов. И под напором ветра вся линия, на протяжении двадцати километров рухнет в реку.

— Это… это грандиозно, — пробормотал побледневший Гвоздаков.

— Но вы не видите еще конечного результата, — спокойно продолжал Мердер. — Кроме того, я, с моими скромными познаниями, имею все основания предполагать, что река, запруженная на протяжении двадцати километров металлоконструкциями, выйдет из берегов. Произойдет катастрофическое наводнение. — Мердер презрительно сжал губы и добавил: — Советские ученые говорят: всякое наводнение можно заранее предусмотреть и локализовать его действия. Постараемся доказать обратное.

— А если Вершинина не арестуют? — осторожно спросил Рябчинский.

— Это не отменяет диверсии, — отрезал Мердер. — Продумайте мое предложение и приступайте к подготовке. Время не ждет. Вон на яблонях уже пожелтели листья… Вы говорили, что у вас есть надежные люди. О деньгах не беспокойтесь. Если наш план удастся, добивайтесь командировки за границу. А там вас сумеют переправить в Америку. Не забудьте, на ваших счетах в надежнейшем банке Нью-Йорка уже кое-что лежит…

5. Куда девать электроэнергию

Майор Перегудов подсел на диван к Вершинину, развернувшему на коленях чертеж, и сказал убежденно:

— Я вижу, что вашим установкам и зимой найдется работа. Тут действительно не пропадет ни один киловатт мощности. И сколько будет поглощать каждый такой прибор?

— До пятисот киловатт. Приборы мы будем сразу укладывать краном на место. Тысячу четыреста штук.

— А как экономическая сторона?

— Вот расчеты и решение научно-технического совета министерства, вот заключение экспертов.

Перегудов обнял инженера за плечи, вскочил с дивана и, взъерошив волосы, весело сказал:

— Обрадовали! Крепко вы меня обрадовали, дорогой! И смело и просто замечательно! Ведь это только у нас такое родиться может, только у нас!

— Нам тут один капитан еще помогал, — тихо сказал Вершинин.

— А что министр?

— Одобрил. Но советовал пока в прессу не сообщать.

— Правильно! Но до чего же хорошая штука получается! И завод, думаете, уложится в срок?

— Обязательно уложится. Уже больше сотни приборов испытано. В любое время можете их посмотреть.

— Сколько до завода езды?

— Минут сорок на автомашине.

— Тогда едемте сейчас же. Мне это просто необходимо. — Поймав удивленный взгляд инженера, Перегудов улыбнулся. — Это, понимаете, вопрос тонкой психологии. Реальная иллюстрация подчас весьма необходима для правильного хода следовательского мышления.

Вскоре они стояли в просторном цехе возле готовых приборов, похожих на трансформаторы большой мощности.

Оглядев приборы и поговорив со сменным мастером, Перегудов сказал:

— Посмотреть бы их в действии.

— Не увидите, — покачал головой Вершинин. — Ведь приборы будут в таком месте, что…

— Верно! — рассмеялся майор. — Правильней было сказать, что я хочу посмотреть на результаты их действия.

— Вот это реальнее, — согласился Вершинин. — Думаю, месяца через три ваше желание нетрудно будет выполнить.

6. Ледовый рейс

Держа в руках приказ на рейс, Ермилов, капитан буксирного теплохода ледокольного типа, в недоумении смотрел на диспетчера.

— Да ты чего тут понаписывал, Федор Павлович? — возмущенно спросил он. — До Васильевки я еще сквозь лед пробьюсь, доведу караван. Там и зазимуем. А у тебя в приказе написано: пункт назначения — порт Молодежный, прибытие — первого января. Ведь там в эту пору метровый лед будет! Где же такое видано!

— Ничего не знаю, — коротко отрезал диспетчер. — Сам начальник пароходства приказал. Ты выполни, потом обжалуешь.

— Выполни… Буксир мощный, сормовский, но и ему, даже если без барж сквозь такой лед пробиваться, как раз до весны выйдет срок. Но с баржами… корпусы им помнешь льдинами, изуродуешь. Так и потонуть во льдах недолго!

— Да тебе этим рейсом особую честь оказывают! — нетерпеливо возразил диспетчер. — Из уважения к тебе, знатному капитану.

— Уважили… — сказал Ермилов. И, сунув приказ в карман шинели, вышел, сердито хлопнув дверью.

Ледокольный буксировщик № 4 в срок покинул рейд, ведя за собой четыре большие стальные баржи с грузом. Хмурая река, свинцово отблескивая посередине, лежала в заснеженных берегах.

— Уважили, — ворчал Ермилов, неодобрительно поглядывая на разраставшуюся у берегов ледяную кромку.

Мимо Васильевки прошли, ломая сплошной десятисантиметровый лед. Радист запросил диспетчерскую о состоянии реки выше, до пристани Новый Створ. Ответили, что лед там от пятнадцати до двадцати сантиметров. Это не на шутку встревожило капитана. Если лед станет толще, можно серьезно повредить корпуса барж.

Пристань Новый Створ прошли двадцатого декабря. Летом отсюда до порта Молодежный добирались за двое суток. Но теперь капитан Ермилов видел, что караван неминуемо застрянет где-нибудь на пустынном плесе между двух пристаней. Буксировщик, натужно работая винтами, яростно крошил лед, делая в час не больше полутора-двух километров.

Двадцать второго декабря Ермилов приказал застопорить обе машины и сообщить в диспетчерскую, что придется тянуть баржи обратно на зимовку в Васильевский затон. Ответ был получен немедленно: «Возвращаться запрещаю. Ожидайте распоряжений».

…Ранним зимним утром буксировщик и его баржи по-прежнему стояли посреди застывшей реки. Все вокруг затянуло синеватым молодым льдом. Вахтенный доложил Ермилову, что температура упала до двадцати градусов. Простояв у двери капитанской каюты, он добавил тревожно и сочувственно:

— Народ беспокоится, товарищ капитан. Что делать будем? Лед-то крепнет…

Ермилов молча показал на бланк радиограммы: «Возвращаться запрещаю. Ожидайте распоряжений».

Вахтенный досадливо крякнул и вышел на палубу, осторожно притворив дверь.

Когда совсем рассвело, прибыл новый приказ диспетчерской: «Продвигаться вверх. Пункт назначения — порт Молодежный».

Буксировщик с трудом сдвинул с места караван и медленно пошел дальше, сокрушая лед. Над зимним простором реки далеко разнесся гул мощных дизелей.

— У Широкой Луки все равно застрянем, — хмуро сказал Ермилову помощник. — Там в эту пору лед в полметра бывает.

Ночь пришла тихая, морозная. В свете прожектора впереди ледокола бесчисленными голубоватыми искрами сверкало зимнее одеяние спящей реки. С берега казалось, что темная громада судна медленно движется по широкому заснеженному полю.

Поравнялись с рыбачьим поселком у Широкой Луки. На берег сбежались жители, удивленные появлением каравана.

— Нам бы по закону пора уже застрять тут, а мы все крошим да крошим, — сказал помощник капитана. — Вот спасибо сормовичам за такое судно!

С берега вслед каравану неслись крики приветствий. Рулевой, широко улыбаясь, заметил:

— Если народ за нас радуется, то и нам печалиться нечего. А когда на душе весело, то и лед вроде тоньше кажется.

— Где ж твои полметра? — с притворной суровостью спросил капитан помощника.

— Ума не приложу, — развел руками тот. — Я ведь сам здешний. И отец тут сорок лет в лоцманах ходил. Но чтобы под самый Новый год через Широкую Луку каравану пробиться… Точно сон наяву.

Капитан довольно основательно постучал по спине друга кулаком.

— Сон, говоришь? Я тебе покажу, как на вахте спать!.. Но ты погляди, Назарыч, лед и впрямь будто тоньше стал.

В рубку торопливо вошел вахтенный матрос и доложил:

— Повыше перевального столба темнеет что-то. Не то снег ветром сдуло, не то…

Ермилов схватил бинокль и, едва приложив его к глазам, недоуменно воскликнул:

— Что за диво! Глянь-ка!

Помощник тоже взялся за бинокль. Далеко впереди узким, постепенно расширявшимся клином темнела свободная от ледяного покрова вода. Буксировщик приближался к странной полынье. И уже без бинокля стало видно, как над темным, терявшимся вдалеке пространством воды призрачными полосами стелется легкий парок.

Скрежет льда и содрогание корпуса постепенно прекратились. Буксировщик, быстро увлекая за собой караван, вышел на свободную воду. На палубе шумели голоса. Все свободные от вахты люди поднялись наверх.

— Митя, ты только погляди, Митя! — тормошил молодой моторист приятеля, так же, как и он, налегке, только в брюках и тельняшке выбежавшего на палубу. — Ведь не иначе, как земная ось сдвинулась!

— Земная ось… — усомнился матрос. — Ты, брат, через край хватил. Скорее наши ученые атомную энергию в реку пустили!

С верховьев внушительно и деловито донесся предупреждающий гудок. Летом никто бы не обратил на него внимания, но в зимнем воздухе он зазвучал так удивительно, непривычно, что все невольно всполошились.

— Встречный! — закричал капитан и, засуетившись, как неискушенный новичок-практикант, кинулся в штурвальную рубку. — Скорее! Отмашку дайте встречному. Слева. Только не флагом, а огнем. Ах ты, батюшки мои… Под Новый год в этих-то местах!..

Мимо, шумя высоким буруном под форштевнем, стремительно пронесся грузовой теплоход «Комсомолка». С высокого мостика, распростертого, как крылья гигантской белой птицы, раздалось громкое приветствие Ермилову:

— Федору Егорычу почтение! С зимней навигацией вас!

Ермилов схватил рупор и прерывающимся от радостного волнения голосом закричал в ответ молодому капитану «Комсомолки»:

— Спасибо, спасибо, Миша!.. И вас всех с тем же!

В течение последующего часа встретили еще один грузовой теплоход и два буксировщика с большими караванами груженых барж. Ледяные оторочки с обтаявшими закраинами отступали все дальше к занесенным снегом берегам, открывая широкое зеркало реки. Слоистую пелену рождавшегося над водой тумана относило к западному берегу ровным ветром, прилетевшим из далеких степей.

7. Куда исчез Вершинин

Молодой лейтенант вошел в кабинет Перегудова и, с трудом сдерживая улыбку, доложил:

— Как по расписанию все вышло, товарищ майор. И машина та же самая, и автогенные аппараты на ней, и автогенщики. Полностью вся шайка, которую по вашему приказанию я отпустил в ночь на пятое ноября. Остановились между сорок седьмой и сорок восьмой установками за холмиком. На автомашину стали маскировочный чехол натягивать из белой парусины.

— Никто не бежал?

— Двое пытались. Отстреливались из бесшумных пистолетов. У них у всех оказались эти игрушки.

— Раненых нет?

— Нет, товарищ майор. И все бандиты тоже в полном здравии. А у шофера опять путевой лист на доставку из ремонтной мастерской десяти автогенных аппаратов с оборудованием и кислородными баллонами.

— Садыхова среди арестованных нет?

— Нет.

— Это хорошо, — с удовлетворением произнес Перегудов. — Я, по правде говоря, очень беспокоился за него. Думал, что, потерпев неудачу, он теперь полезет сам.

После ухода лейтенанта Перегудов долго сидел в раздумье, устремив невидящий взгляд в окно, на стеклах которого крепкий мороз изобразил целую пальмовую рощу. Серьезное дело приближалось к концу, хотя предстояло еще немало поработать.

Приняв решение, Перегудов поднялся и вышел из комнаты. Дежурный у кабинета полковника предупредительно распахнул перед ним тяжелую, высокую дверь.

Сообщив начальнику подробности поимки банды «автогенщиков», Перегудов попросил разрешения выехать на место. Полковник разрешил и спросил:

— Может быть, захватите с собой в качестве экспертов Рябчинского и Гвоздакова?

— Пока не собираюсь, но я говорил им, что обязательно еще прибегну к их помощи.

— Ну, поезжайте сами. Кстати, там с движением судов осложнения. Как только ударили большие морозы, от теплой реки пошел густой туман. Из пароходства сообщили, что все суда вынуждены были стать на якорь. Неприятная весть. Ведь запланировано перевезти очень много грузов. Эти грузы сняты с плана железных дорог и либо завезены на пристани, либо уже застряли на реке в тумане. Где сейчас Вершинин? Вся вина за это ложится на него.

— Мне сообщили, что Вершинин сейчас в одной из лабораторий института связи. Говорят, очень расстроен. Ведь трудно было предусмотреть, что от нагрева реки его способом туман над ней в сильные морозы будет столь густ. При восемнадцати-двадцати градусах, я сам это видел, туман стлался по реке низкой пеленой, в которой совершенно не было видно бакенов, створов, перевальных столбов… Вот незадача-то!

— Новое дело, — задумчиво проговорил полковник. — В каждом новом деле бывают неожиданности, которые трудно вначале предусмотреть. Но так или иначе, — решительно заключил он, — помогайте коллективу Вершинина.

Через полчаса к аэродрому подъезжала машина, в которой сидели Перегудов, академик Викторов и Николай Иванович Фадеев.

В самолете Перегудов с надеждой сказал академику:

— Николай Иванович при всем желании мало чем сможет помочь речникам. Его специальность — ветродвигатели. Но вы, я думаю, найдете и подскажете какое-нибудь хорошее решение.

— Может быть, радиопеленгаторы и радиомаяки, — задумчиво ответил Викторов. — На новых морях-водохранилищах они уже есть. Но на этой трассе… Там — простор моря, а здесь — сплошные извилины естественного русла реки. Нужны сотни радиомаяков…

После часа полета Перегудов с явным огорчением показал на проплывающий далеко внизу необозримый снежный ландшафт. Реку скрывал клубившийся над нею непроницаемый туман. Вдалеке, утонув до половины в молочной пелене, вставали из-за горизонта смутной вереницей великанов ветроустановки Вершинина.

Самолет пошел ниже. И Перегудов с тоскливым, щемящим чувством увидел сквозь разрывы облаков темные силуэты надстроек десятков судов, застигнутых туманом на реке и на рейде порта Молодежный. Темные, продолговатые тела барж то появлялись, то бесследно тонули в теплых испарениях реки.

Резкий северо-восточный ветер вращал мощные ветродвигатели. И миллионы киловатт — часов электрической энергии шли по кабелям в установленные на дне реки нагревательные батареи. Перегудов вспомнил свое ночное посещение завода, где изготовлялись установки, способные нагреть зимой воду в большой реке. Он вспомнил, как Вершинин с юношеской горячностью говорил ему:

«— Это не моя специальность. Но такие вещи понятны каждому, товарищ Перегудов! Над рекой навстречу злому восточному ветру будет вставать завеса теплого, влажного воздуха. Ветер станет теплее, а завеса испарений ляжет на поля слоем инея. Ученые говорят, что слой будет к весне достигать двух-четырех метров. Вы понимаете, какие накопятся запасы влаги для посевов! Я этого и не предполагал, а оказывается, наша оросительная система и зимой будет вовсю работать, накапливая влагу. В восточном районе у нас еще нет каналов и насосных установок. Но подует зимой западный ветер — и на „мертвую землю“ тоже будет оседать толстый покров инея… Какие неожиданности, какие счастливые совпадения являются при решении новых вопросов техники!»

Это, бесспорно, было счастливым совпадением, позволявшим сразу и зимнюю навигацию открыть и накопить за зиму влагу.

…Но если работа ветроустановок зимой нецелесообразна и они обречены на простой, то обвинение, предъявленное Вершинину Рябчинским и Гвоздаковым, приобретает грозную реальность. Рябчинский и Гвоздаков — преступники, но с их материалом следователю Перегудову придется считаться.

Летчик уже вторично спросил Перегудова, садиться ли на маленький аэродром за новым городом порта Молодежный. Перегудов поморщился, как от сильной физической боли, и приказал лететь обратно.

Отвезя обоих ученых с аэродрома по домам, Перегудов в отвратительном настроении приехал к себе на службу. Секретарь отдела сообщила ему, что три раза звонил профессор Рябчинский. Послав в душе Рябчинского ко всем чертям, Перегудов хмуро кивнул, прошел к себе в кабинет и позвонил на квартиру Вершинину. Тонкий детский голос доверчиво сообщил:

— Папы четвертый день нет дома. Мама говорит, что он совсем запропастился. Скажите, запропастился — это очень долго получится?

— Порядочно, — невесело ответил Перегудов. — Наверно, дней семь. А ты дочка Георгия Петровича?

— Нет, я сын. Тамару мы к телефону не пускаем, она еще совсем маленькая. А мама что-то чертит. Позвать ее?

— Нет, не нужно, мальчик.

Потом он соединился с отделом охраны пароходства. Перегудов посоветовал начальнику охраны усилить наблюдение за рекой в зоне тумана.

— Особенно внимательно следите за обстановкой на тех участках, где движение судов не остановлено. Полагаю, что можно ожидать какого-нибудь сюрприза.

Позвонив в лабораторию, где должен был находиться Вершинин, Перегудов узнал, что Георгий Петрович с группой сотрудников выехал на радиозавод, а оттуда отправится в порт Молодежный для поездки на служебном пароходе управления пути.

Подумав немного. Перегудов решил все же побывать в порту. Возможно, там состоится долгожданная встреча с Садыховым. Лучше всего будет взять быстроходный вертолет. И хорошо, что он отказался от посадки самолета у Молодежного. Не следует привлекать к себе внимания.

8. Слепой рулевой ведет сквозь туман

Оставив вертолет далеко за портом, Перегудов прошел к причалам. У бетонной набережной стоял большой новый буксировщик ледокольного типа, какие Перегудов видел только на фотографиях. Попросив разрешения у вахтенного, майор поднялся на борт и прошел к капитану.

Ермилов пил чай и мрачно смотрел на лежавший перед ним приказ диспетчерской на обратный рейс. Встретили теплоход в Молодежном с триумфом, это было первое судно с низовьев. А теперь вот сиди в каюте и жди погоды. Но какая может быть погода! Прогноз абсолютно определенный.

— Ветряки остановишь, — ворчал капитан, — туман обязательно пропадет, зато река при таком морозище сразу станет. Снова ветряки пустят, река вскроется, а над нею туман стеной подымется. Вот задача-то!

Перегудов, открыв дверь каюты, сочувственно поддержал:

— Верно, Федор Егорыч! Тут куда ни кинь, все клин!

Ермилов с досадой вскинул голову и увидел человека, вежливо снявшего серую каракулевую шапку. В следующее мгновение лицо старика просияло, и он, вскочив, ухватил Перегудова за обе руки и закричал:

— Сергунька! Сергей Иваныч! Какими судьбами?

— Да вот, в тумане заплутался, — сказал Перегудов. — А я вас лет пятнадцать не видел, Федор Егорович. Но из памяти не выпускал, по газетам следил. Все-таки приятно, что меня еще мальчишкой такой знатный человек за вихры оттаскал, чтобы на чужие яблони не лазил. А тут, видите, и встретились.

— Ничего, — примирительно улыбнулся капитан. — Было… для пользы дела… Чайку выпьем?

— В другой раз, Федор Егорович, — отказался Перегудов. — Вы мне лучше скажите, где тут путейский пароход стоит.

— Путейский? Да он уже полчаса как в туман полез. Ищи его теперь…

С досадой махнув рукой, Перегудов выбежал из каюты.

Через несколько минут Перегудов был уже у старшего диспетчера порта, который сидел перед рейдовым экраном в операторской. Туман не мешал радиолокационной установке. На экране отчетливо были видны все суда, стоявшие на обширном рейде.

Пожав диспетчеру руку, Перегудов сказал:

— Мне нужен путейский пароход. Любым способом доставьте меня на него.

— В погоню за Вершининым, товарищ Перегудов? — с улыбкой спросил диспетчер. — За ним сейчас стоит погнаться. Интересную вещь испытывает.

Перегудов указал на двигавшийся у края экрана небольшой отчетливый силуэт, который огибал группу неподвижных судов.

— Это он?

— Не угадали. Путейский уже за пределами экрана. А это за ним идет рейдовый буксировщик.

— Довольно смело идет, — заметил Перегудов. — Будто там и тумана нет. Но как добраться на путейский?

— Невозможно, — развел руками диспетчер. — Вслед пойти можем, сейчас как раз один буксировщик отправим, а догнать — ничего не получится.

— Ну, давайте хоть вслед, — согласился майор. — А там видно будет.

— Тогда пойдемте, — предложил старший диспетчер. — Я тоже собираюсь в рейд. Зина, — сказал он, нажав одну из кнопок пульта, — монтажники еще у себя или пошли на причал?

Певучий голос, немного «окая» по-волжски, ответил сквозь золотистую сеточку динамика:

— Только что пошли. К капитану Ермилову.

— Какие монтажники? — спросил Перегудов старшего диспетчера, когда они уже спускались по широкой лестнице управления порта.

Диспетчер глянул на него с лукавинкой.

— Не знаете? Как же это так, Сергей Иванович? Не первый год знаком с вами и привык, что вы все знаете и всюду поспеваете. А тут вдруг я вас опередил. Небывалый случай!

Диспетчер ждал, что Перегудов рассердится, но тот рассмеялся и, дружески хлопнув диспетчера по плечу, возразил:

— Да я потому только и знаю так много, что меня часто опережают другие люди, честные, смелые и не ротозеи.

В штурвальной рубке буксировщика Перегудов снова увидел капитана Ермилова, удивленно наблюдавшего за работой двух монтажников, которые пристраивали к колонке электрического штурвала небольшой ящик из коричневой пластмассы. Сверху на ящике была откидная металлическая вилка, она своим прорезом плотно обхватывала с боков гладкую черную рукоятку штурвала.

— Вроде готово, — сказал один из монтажников, затянув у колонки штурвала упругий зажим.

— Не вроде, — поправил другой, — а готово.

Капитан растерянно поглядел на Перегудова и спросил:

— Видел, Сергей Иваныч?

— Нет, не видел, — признался майор.

— Сейчас посмотрите, — сказал старший монтажник.

— А этот прибор для чего?

— В тумане ходить, — пояснил монтажник. — Одним словом, автоматический рулевой.

— Как же он сквозь туман глядеть будет?

— Ему глядеть нечего, товарищ инженер, — ответил монтажник. — Это слепой прибор. Работает он от токов высокой частоты, — и, уже обращаясь к своему товарищу, добавил: — Пойдем на нос. Я буду крепить правый контур, а ты левый.

Они подняли с решетчатого настила рубки катушку кабеля и ушли.

Несмотря на то, что его назвали инженером, Перегудов все же вынужден был признаться Ермилову, что не понимает сущности действия прибора. Тот тоже только пожимал плечами.

Монтажники вернулись минут через десять. Старший сказал Ермилову:

— Можно отчаливать, товарищ капитан. Держитесь поперек рейда.

Теплоход двинулся малым ходом сквозь непроглядный туман. Вел его сам Ермилов, беспокойно поглядывая то на компас, показывающий курс на восток, то да таинственный прибор с откинутой кверху блестящей вилкой. Один из матросов через равные промежутки времени давал сигнал электрическим гудком. Заставив всех вздрогнуть, прибор на рулевой колонке вдруг резко щелкнул; затем раздался звук, напоминающий пение скрипки.

Монтажник деликатно отстранил капитана и, сосредоточенно хмурясь, накинул вилку прибора на рукоятку электроштурвала. Пение скрипки тут же оборвалось, а вилка плавно и сильно двинулась влево, отклонив рукоятку штурвала.

— Лево на борт… — отметил капитан действие прибора. — Малость крутовато руля кладет.

— Это пока на фарватер не выйдешь, — успокоил старший монтажник. — Вот, глядите, обратно пошла. Теперь можно и ходу прибавить.

— Ну, это ты брось! — решительно возразил капитан. — Сами не заметим, как на берег выскочим или врежемся в какую-нибудь посудину. Тут на рейде их добрая сотня в тумане прячется.

— Побольше сотни, — вставил старший диспетчер. — А только ты, Федор Егорыч, не беспокойся: наша трасса вся свободна.

— Трасса… — повторил капитан. — Это тебе не железная дорога. Погоди! — испуганно воскликнул он, хватаясь за рукоятки централизованного управления дизелями. — Мы же вправо покатились, сбился ваш автомат!

— Рельсы, значит, вправо заворачивают, — усмехнулся старший монтажник. — Автоводитель от них никуда не уйдет.

— Да что же мы, на колесах катимся? — проворчал Ермилов.

— Колес никаких нет, — ответил монтажник. — И рельсов, конечно, тоже. А держит нас на курсе кабель, который путейский пароход по фарватеру проложил. Идет по этому кабелю ток высокой частоты. Его принимают два контура, что мы на носу под клюзами установили. И очень просто все получается: как нос вправо начнет уходить, левый контур ближе к кабелю оказывается и действует на автомат сильнее правого. Тут, в рубке, вот эта самая вилка влево идет и штурвал поворачивает. Влево нос отклонится — та же история с другой стороны происходит.

— Отличная система! — вырвалось у Перегудова.

— Вполне подходящая, — согласился монтажник.

Капитан крякнул и решительно переставил рукоятки с «малого» на «средний». Перегудов, переглянувшись с диспетчером, одобрительно сказал:

— Правильно, Федор Егорыч!

Впереди, чуть левее фарватера, раздались крики, затем несколько выстрелов. Перегудов стремительно выбежал на палубу и крикнул:

— Шлюпку! Скорее шлюпку!

Спуск шлюпки с резко застопорившего теплохода занял не больше минуты. Прыгнув на корму легкого суденышка, Перегудов приказал матросам грести влево, в гущу тумана. Оттуда внезапно вынырнула большая лодка-завозня[2] и с треском врезалась в борт шлюпки.

— Придержись багром! — скомандовал Перегудов и легко перемахнул в завозню, где темнело несколько человеческих фигур.

Столкновение со шлюпкой задержало завозню, и ее тут же догнала другая большая лодка.

— Теперь не уйдут! — закричали с лодки.

Из завозни в воду прыгнул человек, но его сразу же очень ловко подцепил багром один из матросов и притянул к борту. Сергей Иванович увидел посиневшее, с крупными, резкими чертами лицо.

— Милости просим, — сказал Перегудов и, ухватив человека за шиворот, втащил его в шлюпку.

На теплоход доставили четверых неизвестных. Их заметил у одной баржи молодой шкипер, дозором объезжавший караван вместе со своим помощником и стрелком охраны порта. Неизвестные прямо из завозни пытались сорвать соединительную скобу на якорном канате баржи. Еще минута — и судно с грузом понесло бы на фарватер.

— Какой груз на барже? — резко спросил Перегудов, оглядывая задержанных.

— Стальные конструкции для новостроек, товарищ майор, — по-военному ответил шкипер и, не удержавшись, добавил: — У, гады!.. Видно, хотели баржу на фарватере утопить.

— Сергей Иванович, — обратился к Перегудову Ермилов, — дальше пойдем или как?

— Придется идти обратно, к причалу, — решительно ответил майор. — Дело очень серьезное.

9. Рябчинский торопится на свидание

Сергей Иванович шагал по кабинету, продумывая план допроса задержанных. В отношении Садыхова-Мердера все было ясно. Наблюдение за матерым диверсантом велось давно. Перегудов получил все материалы о нем еще тогда, когда начал изучать деятельность Рябчинского и Гвоздакова.

«Но каков прохвост!» — поморщился майор, вспомнив лицо шпиона. Зная уже о поимке «автогенщиков», Мердер, видно, решил поторопиться с делами и срочно замести следы. А трое, что были с ним, — судя по всему, типы того же сорта, что и «автогенщики».

Открылась дверь, и сержант доложил:

— К вам инженер Вершинин.

— Пропустите! — приказал Перегудов, удивляясь неутомимости инженера.

Вершинин, полный радостного волнения, не вошел, а буквально ворвался в кабинет и долго тряс руку Перегудова.

— Садитесь на диван, неугомонный вы человек, — предложил Перегудов, улыбаясь. — Значит, успешно?

— Блестяще! Просто чудесно, Сергей Иванович! Ну и бригадку мне сосватал академик Викторов! Вот это настоящие люди! Сегодня продолжим прокладку высокочастотного кабеля для низовьев. И вы знаете, есть вероятность, что река не будет замерзать до самого устья. Круглогодовая навигация на такой артерии! А как работали эти ребята из лаборатории связи! Только глянешь на них — и усталость как рукой снимает.

— А они, вероятно, с этой же целью на вас поглядывали, — пошутил Перегудов. — Я думал, что после такой работы вид у вас будет не очень бодрый… Да, сын ваш утверждает, что вы совсем запропастились.

— Мальчик прав, — виновато согласился Вершинин. — В зоопарк с ним все собираемся. Теперь обязательно пойдем!.. А скажите, Сергей Иванович, хоть вы и не инженер: будет ли, по-вашему, целесообразно продолжить линию ветроустановок дальше, вверх по реке?

— Если мое высказывание представляет интерес, скажу. Я целиком присоединяюсь к мнению академика Викторова, — ответил Перегудов. — Пусть злые восточные ветры работают на нас. Пусть орошают поля, смягчают климат, расплавляют на реке льды…

Забыв об усталости, перебивая друг друга, они с увлечением говорили о преодоленных трудностях и о том, что еще предстоит сделать. Наконец, Перегудов, глянув на часы, покачал головой и сказал:

— Половина одиннадцатого. Просто безобразие, до чего коротки сутки! Ведь у меня уже начался новый рабочий день, а я еще вчерашнего дня не кончил. Идите спать, дорогой мой! Инженеру нужна ясная голова.

До одиннадцати часов Перегудов успел побывать с докладом у начальника отдела. А едва вернулся в кабинет, сержант доложил, что пришли по срочному делу Рябчинский и Гвоздаков.

— Забавно! — майор улыбнулся. — Просите дорогих гостей!

Войдя, Рябчинский поздоровался подчеркнуто спокойно и приветливо. Гвоздаков, стараясь держаться невозмутимо, копировал, как плохой актер, жесты и выражение лица профессора.

— Мы просим простить нашу назойливость, но долг честных людей снова привел нас к вам, — начал внушительно Рябчинский. — До сих пор я не называл вещей своими именами, а сообщал только одни факты. Теперь же пришла пора раскрыть все до конца.

— Конечно, конечно, — поддержал Перегудов.

— Теперь, — повысил голос профессор, — я с полной верой в справедливость моих слов могу сделать серьезное утверждение… Не буду голословным. Вчера днем мы были в пароходстве. Ведь там форменная паника! Заместитель начальника пароходства и главный диспетчер в смятении. Флот, разбросанный на сотни километров, отстаивается в тумане. Громадное количество ценнейших грузов застряло в пути. Если попытаться увести корабли и баржи к пристаням в тумане, неизбежны крупные аварии. Оставить их на реке до весны тоже невозможно: там не только грузы, но и люди, которые вынуждены будут зимовать в невероятно тяжелых условиях. Остановить ветряки Вершинина — туман исчезнет, но все суда вмерзнут в лед…

— Да, положение исключительно сложное, — согласился майор.

— Катастрофическое! — воскликнул Рябчинский. — Я считаю, что такое вредительство — дело не одного Вершинина. Тут, бесспорно, работала целая организация.

— И с этим согласен, — поддержал Перегудов. — Организация, очевидно, огромная и очень разветвленная. У Вершинина, конечно, одна из ведущих ролей.

— Вот позвоните в пароходство, — вставил Гвоздаков. — Нам вчера сказали, что наибольшее количество судов скопилось в порту Молодежный. В такой обстановке каждую секунду возможны аварии!

Рябчинский бросил на своего помощника выразительный взгляд, приказывающий не вмешиваться. Он и так с беспокойством посматривал на часы, старался, по возможности, сократить разговор. Ведь вчера днем Садыхов попросил, вернее, приказал, чтобы они оба явились сегодня к часу дня на дачу. Туда пятьдесят минут езды на машине, — значит, надо во что бы то ни стало уйти от Перегудова не позже полудня.

А Перегудов, словно назло, стал неторопливо расспрашивать о старой жалобе казахских животноводов на плохую работу ветронасосных установок «ТВР-10», не обеспечивавших подачу воды для автопоилок.

— Видите ли, — Рябчинский постарался вернуться к цели своего прихода, — такие люди, как Вершинин, могли оказаться и на заводах, изготовлявших детали для моих ветродвигателей.

— Но неужели вы считаете установки Вершинина недостаточно эффективными?

— Их создание — вредительство. Я это доказал вам с цифрами в руках. Просто поражаюсь, почему Вершинин до сих пор на свободе.

— Вы не учитываете особенностей нашей работы, — миролюбиво возразил Перегудов. — Нередко мы даем возможность целиком разоблаченному врагу долгое время пользоваться свободой для того, чтобы успешней раскрыть всю организацию.

— Знаете, — Рябчинский доверительно понизил голос, — мы бы, пожалуй, могли вам и в этом деле помочь. Можно набросать списки людей, внушающих подозрение своими связями с Вершининым.

— Отлично! — весело сказал Перегудов. — Садитесь прямо за тот столик в углу и пишите. Бумага и чернила там приготовлены.

— Простите, — растерянно возразил профессор, — но мы вынуждены будем отложить это до вечера! У нас ровно в час дня очень серьезное совещание. А опаздывать на совещание неловко.

— Да вы не опоздаете! — перебил Сергей Иванович. — Присаживайтесь и лишите поскорее. Долго ли записать фамилии!

— Я все же прошу… Уже без двух минут двенадцать, а нам…

— Нет! — возразил Перегудов. — Пишите, ведь это для нас очень ценный и срочный материал. А на совещание… Даю полную гарантию, что вы не опоздаете ни на минуту. Я лично обеспечу доставку.

Рябчинский содрогнулся при одной мысли, что следователь органов госбезопасности доставит его на совещание с Мердером.

— Нет, нет, мы сами доберемся, — пробормотал он, опускаясь на стул за маленьким столиком в углу кабинета. — Вы очень любезны, благодарю вас.

— Да мне это будет совсем нетрудно! Мы располагаем всеми видами транспорта…

Рябчинский, собравшись с мыслями, начал писать столбик фамилий:

«Викторов Алексей Алексеевич, академик.

Фадеев Николай Иванович, доктор технических наук.

Чернов Михаил Петрович, парторг строительства.

Головко Татьяна, бригадир монтажников…»

Больше ни одна фамилия не приходила в голову. Откинувшись на спинку стула, Рябчинский с досадой посмотрел на стенные часы, которые показывали уже пятьдесят минут первого. Перехватив его взгляд, Перегудов неторопливо поднялся и любезно сказал:

— Прошу извинить. Вам действительно придется поторопиться, чтобы не опоздать на совещание. Вы говорите, что оно назначено на час дня?

— Да, на час дня, ровно.

— Ну, тогда вы не опоздаете, у вас еще много времени в запасе. Я задержу вас еще не больше чем на минуту: хочу познакомить с моим начальником. Полковник нас ждет.

Перегудов ввел гостей в большой кабинет, где находились всего два человека. У массивного стола стоял полковник, а на краешке дивана, исподлобья глядя на вошедших, сидел Джеймс Мердер.

Рябчинский остановился посреди кабинета, в оцепенении глядя на Мердера. Гвоздаков, дрожа всем телом, замер у дверей. Перегудов все тем же приветливым тоном сказал Рябчинскому:

— Как видите, вы не опоздали. Совещание можно считать открытым. А список членов организации вы, надеюсь, составите заново…

Танкер «ПМ-1» терпит крушение

Береговыми радиостанциями была принята тревожная и непонятная радиограмма танкера «ПМ-1». «Широта 38,10 долгота 152,30 немедл…»

Три посланных на разведку скоростных самолета описали над океаном огромную дугу, ничего не обнаружили и, заметив лишь в вечернем сумраке три парусных суденышка рыбаков, легли на обратный курс. Новый танкер, водоизмещением в тридцать четыре тысячи тонн, исчез бесследно.


Комиссия по приемке танкера получила задание провести испытания нового корабля в открытом океане. Предстояло выйти далеко в океан и, наполнив отсеки водой, проверить корпус судна на большой волне.

Теплоход величаво отвалил от причала. Вспенивая тремя могучими винтами спокойную, ярко-синюю воду, нефтевоз дал протяжный басовый гудок и направился к выходу из бухты.

За кормой остался маяк на маленьком скалистом островке. Зеленовато-жемчужный корпус теплохода направился прямо на восток, темневший густой синевой надвигавшейся ночи.

Через десять часов, двигаясь ровным тридцатиузловым ходом, нефтевоз прошел через пролив и вышел в океан.

Ласковый голубой великан неторопливо и осторожно подымал танкер на отлогий, сверкающий золотой чешуей холм. Стройный корпус корабля добирался до полупрозрачной вершины, замирал на мгновение, словно в раздумье. Затем, рассекая высоким ножом форштевня покорно расступавшуюся воду, плавно соскальзывал навстречу набегавшему новому валу.

От теплого океанского ветра кормовой флаг трепетал весело и упруго, будто струилось широкое алое пламя.

Комиссия собралась на корме теплохода у затянутых чехлами больших спасательных шлюпок. Представитель верфи провел рукой по выпуклому борту одной шлюпки и шутливо сказал:

— Мне кажется, на таком чудесном судне спасательные шлюпки — это скорее традиция, чем необходимость. Ведь никаким силам природы, никакой буре этот корабль не утопить.

— Конечно, нет! — ответила инженер Осокина. — Непотопляемость этого нефтевоза очень велика, даже когда он по новому методу движется с целиком погруженным корпусом и лишь надстройки находятся над водой.

Член комиссии недоуменно пожал плечами:

— Это само собой разумеется. Ведь ваш пенометалл плавает! Какой же может быть разговор?

— Согласна с вами, но дизели и все вспомогательные механизмы сделаны не из пенометалла. Вся громадная система трубопроводов тоже сталь, а кое-где медь и латунь. И если удельный вес всего строительного материала обычного корабля близок к семи, то у нас он все же почти вдвое больше, чем у воды.


Главные машины и все вспомогательные механизмы танкера работали безупречно. Прочность корпуса была отличная, а вибрации двигателей гасли в пенометалле корпуса без следа.

Испытания подходили к концу. Впередсмотрящий матрос спустился с мостика и отбил восемь склянок. В полдень было решено ложиться на обратный курс.

Капитан вполголоса отдал команду. Нос теплохода плавно двинулся влево и прочертил по горизонту ровно половину окружности. Обгоняя волны, танкер полным ходом устремился к родной земле.

Впередсмотрящий вдруг настороженно наклонился через планшир. Мгновение — и воздух прорезал его отчаянный крик:

— Справа по борту мина! Бродячая мина!..

Капитан одним прыжком очутился на правом крыле мостика. За ним бросились остальные.

Все увидели, как ленивым всплеском волны к самому борту метнуло рогатое, обросшее ракушками чудовище. Мина ударилась об обшивку танкера и, проносясь вдоль борта, завертелась, обдирая ракушки, ныряя в пене. Стремительно бросившись к рукоятке электроштурвала, капитан, зажав ее поверх руки рулевого, резко повернул руль вправо. Но избежать катастрофы было уже невозможно. Над бортом у среднего отсека бесшумно поднялся высокий седой смерч, и тут же больно ударил по ушам тяжелый грохот.

Танкер продолжал двигаться. Смерч соленым, приторно пахнущим гарью водопадом рухнул на мостик, ослепив всех на несколько секунд.

Очнувшись, Ольга увидела, что танкер, кренясь все больше на правый борт, заметно оседает носом.

— Все в аварийный пост! — крикнул капитан. — Старпом, к радисту!

Ольга растерянно огляделась. Куда же исчез Воронов? Где Саакян и Норенко?

Капитан, схватив ее сзади за плечи, резко толкнул к трапу, ведущему на корму.

Только в тесном отсеке аварийного поста Ольга представила себе весь ужас происшедшей катастрофы.

Матросы по круто наклонившейся палубе несли к шлюпке безжизненно обвисшее тело Воронова. Из разбитой головы его на рифленый металл сбегали капли крови. Раненого Саакяна, которого тоже сбросило с мостика в пролет трапа, несли позади. Саакян глухо стонал.

Скоро две шлюпки с людьми, шумя моторами, отошли немного от обреченного корабля. Норенко, тщетно пытаясь нащупать пульс на руке Воронова, смотрел в отчаянии на гибель танкера.

Громадный зеленовато-жемчужный корпус корабля уходил в глубину океана… Вот над волнами, устремив вверх неподвижные гребные винты, осталась лишь часть кормовой надстройки. Она погружалась медленно, словно нехотя, один за другим исчезали под водой круглые бортовые иллюминаторы, вот их осталось пять, четыре, три… Вот, как крошечный островок, осталась лишь обращенная к ясному небу часть кормы с черно-алым на фоне заката, словно траурным флагом.

Еще мгновение — и пламенеющий флаг исчез среди равнодушно катившихся волн, словно погас захлестнутый ими факел.

Две затерявшиеся среди океана шлюпки покружили у места катастрофы и, не найдя в волнах никого, взяли курс чуть правее закатного зарева, охватившего край горизонта.

Норенко, пытаясь привести в чувство Воронова, горестно повторял:

— Андрей… Ты слышишь меня? Очнись, Андрюша…


Ольга Осокина, капитан и механик первыми добрались до тесного отсека, где помещался аварийный пост танкера. Отсюда можно было нажатием кнопок наполнить водой любой отсек нефтевоза, закрыть доступ воды в них, включить насосы пожарной и осушительной системы, определить по приборам крен, осадку, наличие воды в отсеках и многое другое. Центральный аварийный пост и почти все его оборудование были созданы группой конструкторов, которой руководила Ольга.

Овальная дверь отсека была открыта. Осокина в волнении глядела в коридор, ожидая появления Андрея и его друзей.

На узорчатую дорожку коридора выскочили два матроса и, хватаясь за поручень, добрались до отсека. Третий матрос тяжело спрыгнул сверху, откинув на палубе над коридором крышку светлого люка.

— Там люди поразбивались, — доложил он.

— Я иду на палубу! — решительно сказала Ольга.

В конце коридора показался темный вал воды. Капитан глухо приказал:

— Задраить дверь.

Механик нажал на одну из кнопок на малом пульте. Массивная овальная дверь из пенометалла мягко и бесшумно захлопнулась.

— Продуйте носовые отсеки, — снова приказал капитан. — Всплывем — тогда разберемся, кто там расшибся.

Механик нажал на большом пульте четыре кнопки, но тут же над ними вспыхнули рубиновые точки.

— Продувка не работает, — с беспокойством произнес механик и посмотрел на стрелку дифферентометра, но и без прибора все ясно чувствовали, что отсек медленно клонится в сторону герметической двери.

— Продувайте следующие! — резко произнес капитан. — Подавайте воздух в любые отсеки, но удержите танкер на плаву.

Капитан надеялся, что продувкой цистерн, если она удастся, танкер можно будет заставить всплыть. Иначе под килем на глубине шести километров всех ждет мертвый покой океанского дна.

— Помогите, Ольга Ивановна, — попросил механик Осокину. — Вы знаете систему лучше меня.

Молодая женщина шагнула к пульту. Сосредоточенно оглядев его, она нажала две кнопки. Рубиновые лампочки не вспыхнули, но не показались и зеленые точки, свидетельствующие о действии продувки.

Ольга, не отрываясь, смотрела на приборы. Сознание мучительно фиксировало цифры, показывающие погружение носа и кормы танкера. Механик едва слышно шептал рядом:

— Двадцать семь, двадцать девять, тридцать пять, тридцать девять… Флаг уже под водой… Сорок один метр…

Молодой матрос, проведя рукой по влажному лбу, спросил, улыбнувшись жалко и растерянно:

— На сколько же нам тут хватит воздуху?

Ему никто не ответил.

Ольга, не отрываясь от пульта, твердо предложила:

— Продуем форпик. Там, кажется, система не нарушена.

От духоты и напряжения у механика по лицу текли струйки пота. Вцепившись левой рукой в поручень, он осторожно нажал кнопку, расположенную в стороне от кнопок продувки отсеков. Всем показалось, что корабль едва заметно вздрогнул. Значит, в форпик уже рвется через дроссельные клапаны сжатый до двухсот атмосфер воздух. Он легко выгонит из форпика воду, увеличит тонн на пятьсот пловучесть носовой части.

— А запас сжатого воздуха не уменьшается, — хмуро показал капитан на главный манометр. — Что это значит?

Ольга, пошатнувшись, с трудом ответила:

— Мы… катимся к вертикали. Теперь ясно: взрывом повредило главный коллектор проводов управления. Этого никто не мог предвидеть.

Отчаянные попытки уменьшить дифферент на нос ни к чему не привели. Люди, закупоренные в тесном отсеке, все ясней понимали, что совершается непоправимое. Не приспособленный к полному погружению, тяжело раненный корабль уходил в глубину. Так прошло четыре часа.

Дышать становилось все труднее.

Жадно глотая душный воздух, Ольга тянулась к выгравированной на листе матового металла схеме аварийной автоматики. По четким линиям и знакам схемы плыли хороводы туманных пятен.

«Ведь это моя система», — тонко жужжал у самого уха Ольги какой-то невидимый прибор. Нет, это не прибор, а где-то в глубине мозга, затуманенного удушьем, бьется мысль.

В памяти вдруг всплыло: инженер Воронов разглядывал первый удачный образец нового судостроительного металла.

— Это чудесно, Ольга! — сказал он, не поднимая головы от окуляров. — Ты видишь — все ячейки правильной эллипсоидальной формы, как и предсказывал Норенко. Вот тебе и путь от никуда не годного губчатого сплава к сплаву с замкнутыми микропустотами. Теперь мы сможем строить замечательные корабли— бензовозы-рефрижераторы.

Воронов выпрямился и, отыскав глазами белевшие у прокатного стана фигуры Норенко и Саакяна, лукаво сказал Ольге:

— Завидная выдержка! Делают вид, что это их не касается.

Воронов тогда улыбнулся и показал самые первые образцы пенометалла. Весь шлиф был изрыт черными пузырчатыми раковинами, обычными газовыми раковинами, с которыми так борются литейщики.

Последние недели Саакян с ожесточением обрабатывал десятки проб присадочных порошков ультразвуком и, наконец, достиг цели. Раскаленный до 1300 градусов порошок оставался неизменным, пока не попадал в сферу ультразвука. Первой своей настоящей удачей Саакян считал опыт, при котором с грохотом взорвало тигель. В лаборатории воздушной волной высадило все стекла, а пламенем смелому экспериментатору повредило его великолепные усы.

Прибывшие к месту происшествия заводские пожарные застали Хачатура Айрапетовича у длинного лабораторного стола за засыпкой присадочного порошка в новый тигель.

— Помощь нужна? — поспешно спросил старший пожарный, оглядывая причиненные взрывом разрушения.

— Благодарю, я сам, — спокойно ответил Саакян. — Я сейчас еще одну такую пробу устрою. Вы держитесь подальше.

Заметив изумление на лице борца с огнем, Саакян расхохотался и успокоил его:.

— Я порцию поменьше сделаю. А стекол в окнах все равно уже нет. Зато какая удача, дорогой мой!

И это действительно была настоящая удача. Предположение Воронова о необходимости увеличить содержание в порошке титана полностью подтвердилось. И каждая крошечная частица порошка, превращаясь мгновенно в газ внутри расплавленного металла, создавала в нем сферическую замкнутую ячейку с прочными стенками, покрытыми сплавом титана. Удалось повысить и качество самого металла, который от сложных присадок приобрел чудесный зеленовато-жемчужный цвет, удивительную прочность.


…Из густой туманной пелены появилось совсем рядом лицо капитана… Он тряс инженера Осокину за обмякшее плечо и хрипло шептал, открывая рот так широко, словно кричал во весь голос:

— Ольга Ивановна… Оч-ни-тесь! Механик хочет продувать напрямую. Напрямую!.. Выдержит трубопровод? Очнитесь, иначе — смерть…

Осокина уже ничего не слышала. Руки ее выпустили край пульта, безжизненное тело скатилось по накренившемуся настилу к противоположной переборке. И вместе с Ольгой в отсеке медленно и мучительно задыхались остальные шесть человек.

Дыхание людей становилось все тише. И никто из них не заметил, как над пультом чуть дрогнули стрелки нескольких приборов. Это далеко наверху над затонувшим танкером промчалось в бешеном вихре пены соединение советских эскадренных миноносцев. В поисках пропавшего танкера эсминцы избороздили весь район океана на много миль вокруг места, указанного в непонятной радиограмме, прощупали толщу воды до дна эхолотами, но ничего не обнаружили.

Только на обратном пути головной эсминец заметил среди океана две моторные шлюпки. Для экономии горючего одна шлюпка буксировала другую.

Приняв на борт спасенных, командир эсминца сообщил остальным кораблям о находке. Воронова и Саакяна немедленно положили в санитарную каюту под наблюдение корабельного медика. Андрей был в бессознательном состоянии.

— Сотрясение мозга, — доложил медик командиру.

— Жить будет?

— Сделаем все, что от нас зависит, — уклончиво ответил медик. — Случай тяжелый.

У Саакяна была разбита грудная клетка и сломаны два ребра.

— Этот больной в меньшей опасности, — уверенно сказал медик.

Командир соединения эсминцев запросил по радио морбазу. Оттуда прибыл категорический ответ: «Продолжать поиски ожидать особого распоряжения».

Корабли разбились поодиночке и стали снова «прочесывать» эхолотами и радиолокаторами весь район океана.


Палуба аварийного поста переместилась на место висевшей теперь над головами кормовой переборки, а передняя переборка с герметической дверью стала палубой. Приборы показывали погружение танкера носом больше чем на четверть километра, а кормой — на сто сорок метров.

Капитан очнулся и увидел, что механик пытается сломать у пульта трубку, подводящую к приборам сжатый воздух.

— Сломай, Петро, — прошептал он потемневшими губами. — Там же воздух, дышать будем.

Тонкая стальная трубка соединяла манометр с установленными в глубине корабля баллонами. Давление в ней доходило до двухсот атмосфер. Если бы удалось пустить из нее воздух в отсек!

Но обессилевший механик повалился на бок и прохрипел:

— Сердце…

Тогда к пульту подполз второй штурман. Обрывая ногти о раму пульта, он со стоном поднялся на ноги. Сломать трубку ни у кого уже не хватило бы сил, и он решил разбить манометр. Штурман ударил кулаком по циферблату. Но слабый, неверный удар не разрушил прочное стекло. Тогда молодой моряк вцепился в манометр и повис на нем всей тяжестью своего тела.

Внезапно лопнуло соединение у корпуса прибора. В грудь моряка с пронзительным свистом ударила острая и твердая, как штык, струя воздуха. Взмахнув руками, второй штурман упал на герметическую дверь.

Свежий воздух быстро восстановил силы. Капитан добрался до Осокиной. Она лежала у трубы, покрытой толстой изоляцией, неловко запрокинув голову через большой вентиль.

Ольгу с трудом удалось привести в чувство. Открыв глаза, приподняв голову, она прислушалась к звуку, до боли сверлящему уши, и крикнула:

— Кто это сделал? Нас раздавит воздухом!

Об этом страшно было даже подумать. Емкость батарей сжатого воздуха превышала кубатуру аварийного поста. Значит, если не заглушить трубку, то давление в отсеке поднимется выше ста атмосфер. Пять тонн воздуха на одну человеческую ладонь!

— Вентиль! Перекройте вентиль! — закричала Ольга, но тут же вспомнила, что при монтаже сама распорядилась поставить его в нише снаружи отсека.

Танкер продолжал «свечкой» уходить вглубь. Прибор показал, что корма его погрузилась уже на сто восемьдесят метров. Но перед новой опасностью это уже казалось не страшным. Все смотрели, как механик тщетно пытался задержать непрерывно бьющую из ниппеля острую струю сжатого воздуха. Тонкая, как карандаш, стальная трубка каждый раз вырывалась из манометра.

Закусив губу, Ольга стояла перед повернутым набок пультом и думала о том, как задержать корабль, не дать ему опуститься на глубину, где его неизбежно раздавит чудовищная тяжесть воды. Ведь в этом месте давление на дне океана больше шестисот атмосфер!

Но вместо крошечного зеленого глазка правой батареи аккумуляторов светилась яркая рубиновая точка — признак того, что батарея вышла из строя. Левая батарея давала вместо восьмидесяти вольт только сорок пять. При таком напряжении реле большинства автоматических устройств не смогут сработать.

После еще одной безуспешной попытки закрыть воздух механик нерешительно обратился к Ольге:

— Я думаю, Ольга Ивановна… Если четвертый воздухопровод открыть, то воздух пойдет напрямую без дросселя… Это запрещено инструкцией, трубы могут того…

Ольга в сомнении покачала головой. Ведь без дросселя пойдет воздух высокого давления. Конечно, четвертый трубопровод взорвется. А это опасно тем, что воздух, драгоценный воздух может без пользы вырваться в океан. Тогда и надеяться больше не на что будет. Но если все-таки рискнуть…

— Погодите! — испуганно крикнул механик, видя, что Ольга протянула руку к овальной кнопке.

— Трубы не выдержат — взорвет в отсеке!

Утвердительно кивнув головой, Ольга свела вместе два рычажка, отчего тревожно замигала на пульте лампочка. Затем, не спуская глаз с продолжавшей предупреждать об опасности лампочки, Ольга нажала кнопку.

Весь корпус танкера резко встряхнуло. Струя воздуха, вырвавшаяся из трубки манометра, сразу изменила звук. Он стал на добрых две октавы ниже. Это в одном из носовых отсеков танкера взорвалась тонкостенная труба, не рассчитанная на громадное внутреннее давление. Теперь из нее в наполненный водой отсек широким потоком стремится сжатый воздух. Останется он в отсеке или побежит наружу через какое-нибудь отверстие неудержимыми струями пузырьков? Тогда на его место снова придет отступившая вода, заполнит отсек, проникнет в баллоны сжатого воздуха и ляжет в них тяжким грузом. Этот новый груз еще быстрее потянет корабль на дно океана.


Эскадренные миноносцы продолжали бороздить океан в месте гибели танкера.

Спокойно и величаво катились на запад отлогие валы. Время шло, но ни один из кораблей еще не обнаружил следов танкера.

Вдруг с палубы через открытый иллюминатор донеслись крики:

— Флаг!

— Где флаг?

— Скорее на мостик!

Удивленно открыв глаза, Андрей тихо спросил:

— Почему команда «на флаг»? Сейчас утро?

— Ты полежи спокойно, — попросил Норенко, — а я живо сбегаю и узнаю. Ладно?

— Смешной ты, — болезненно улыбнулся Андрей. — Не знаешь даже, утро ли сейчас. Ну, беги…

Уже у трапа на мостик Норенко услыхал радостный крик:

— Это наш, советский!

Вихрем взлетев на мостик, Норенко застыл рядом с командиром, глядевшим в бинокль на нечто чудесное.

Не дальше чем в полумиле от замедлившего ход эсминца над голубым простором реял красный флаг. Он горделиво застывал на миг на вершине одной волны, затем плавно, словно паря в воздухе, переносился на следующую волну. И с каждой новой волной флагшток его вырастал из глубины все выше.

— Танкер! — вне себя от счастья закричал Норенко. — Это наш танкер!

На мостике, на полубаке толпились свободные от вахты моряки и, не отрываясь, глядели вперед на приближавшийся одинокий флаг. Когда эсминец был уже метрах в двухстах от развевавшегося на ветру алого полотнища с золотой эмблемой труда и дружбы, по палубе громом прокатилось «ура». Моряки увидели под круто наклоненным флагштоком зеленовато-жемчужный край кормы танкера. Из воды ярко вспыхнул золотым отражением солнца четкий круг иллюминатора.

Танкер подымался кормой вверх почти вертикально. Уже обнаружились его винты и часть кормовой надстройки. Но движение это все замедлялось, и вскоре командир эсминца тревожно сказал Норенко:

— Пловучесть мала. Не подымается больше танкер. И знака оттуда никто не подает. Живы ли люди? Нужно бы проникнуть внутрь, но разбивать иллюминаторы опасно: потеряет танкер воздух и потонет навсегда. У нас есть аварийные понтоны Фролова, но, не зная танкера…

— Саакян знает, — торопливо ответил Норенко. — Придется потревожить больного.

Сбежав по трапу, Норенко распахнул дверь надстройки и отшатнулся, затем с испуганным восклицанием бросился вперед. По коридору, цепляясь дрожащими руками за поручень, шаг за шагом пробирался Хачатур Айрапетович.

— Ты сумасшедший! — закричал Норенко и подхватил друга. — У тебя же ребра сломаны!

Счастливо улыбаясь, Саакян шептал:

— Танкер… Я в иллюминатор увидел. Там же наши. Какие они молодцы!..

Норенко решительно поднял друга на руки и отнес его на койку. С противоположной койки беспокойно заговорил Андрей:

— Скорей помочь им! Из аварийного поста можно сжатым воздухом освободить любой отсек. А не получилось… Значит, что-нибудь не в порядке. Нужно… погоди, отдохну немного. Я тоже… смотрел в иллюминатор… — виновато улыбнулся он.

Несколько секунд Воронов лежал молча. Закрытые глаза его на иссиня-бледном лице казались черными провалами. Наконец он снова заговорил:

— Хачатур знает — складные понтоны Фролова. На эсминце обязательны. Их в носовые отсеки…

Не дослушав, Норенко выбежал из каюты.


Давление в баллонах быстро падало. Об этом свидетельствовал звук вырывавшейся из трубки струи сжатого воздуха. Вскоре свист перешел в острое шипение.

— Вы только поглядите! — хватая всех за руки, повторял второй штурман. — Погружение кормы уже всего шестьдесят пять метров. Вон как резво пошли!

Вдруг Ольга встревоженно сказала:

— Подъем прекратился!

Это было действительно страшно. Моряки знали немало случаев, когда погибшие корабли, в отсеках которых сохранился воздух, десятками лет носились по воле течения в глубинах океана, не погружаясь на дно и не всплывая на поверхность.

Механик потрогал трубку манометра, из которой теперь уже беззвучно дула совсем слабая струйка воздуха, и показал на герметическую дверь:

— Там, пониже, сейчас шесть атмосфер, а у нас в отсеке около десяти. Если бы открыть дверь, не сразу, конечно, то наш воздух выжмет воду из коридора и боковых помещений до самого светлого люка. А это сотня тонн добавочной пловучести — не шутка даже для такого корабля.

— Восемьдесят, — уточнила немного ободрившаяся Ольга. — Но как открыть дверь? Задача невыполнимая.

— Это верно, — невесело откликнулся механик. — Ведь на дверь давит не меньше восьми тонн воздуха. Никакой богатырь не справится с таким грузом!

— Мы должны справиться! — сердито оборвал капитан. — Еще часа два — и снова начнется кислородный голод. Я даже не представляю себе, что это будет при десяти атмосферах давления.

Второй штурман устало опустился на переборку рядом с герметической дверью. Молодой моряк безнадежно поглядел на компактную коробку, в которой находился автоматический привод двери, и потрогал небольшую дверную ручку, похожую на гриб. Она нужна была для того, чтобы прикрывать дверь рукой при выключенном механизме. Это было малоответственное приспособление. Ручку даже не приварили, а прикрепили проходящим сквозь нее стальным болтом.

— Товарищи! — крикнул второй штурман. — Товарищ Осокина, вы должны лучше знать. Поглядите: это сквозной болт или он приварен?

— Не знаю, — тихо ответила Ольга и прижала руки к ушам, которые от громадного давления воздуха болели все сильнее. — Если болт проходит насквозь, то ручка поставлена не по проекту.

К двери бросился механик и закричал:

— Хлопцы мои! Ищите ключ! Двадцать миллиметров!

И, схватив тут же поданный матросом гаечный ключ, дрожащими от нетерпения руками наложил его на головку болта, тронул ее сильным рывком с места и сделал несколько оборотов.

— Идет! — взволнованно произнесла догадавшаяся уже о его намерении Ольга. — Путь для воздуха!

Механик еще несколько раз, уже без прежней поспешности, повернул ключ, потом снял его с болта и хмуро сказал:

— Не идет и не пойдет! Вертится вместе с гайкой. А гайка — с той стороны.

Все снова приуныли.

— Думаете, не получится? — яростно крикнул механик. — Ключом не взяли, так зубилом возьмем! Хлопцы, зубило и ручник!

Болт был из прочной стали. Зубило высекало из него желтоватые искры. Но вот после ожесточенных ударов головка болта отскочила и сам он мгновенно провалился вниз. Небольшое отверстие в ручке протяжно и однотонно завыло, как пароходная сирена.

— Маловато отверстие, — покачал головой механик. — Так воздух долго будет сочиться.

И он обеими руками с силой потянул ручку вверх.

Отсек сразу наполнился басовым рычанием вырывавшегося наружу воздуха. Минут десять человеческого голоса не было слышно. Видно было только, как шевелятся губы.

Капитан схватил механика за руку и показал на один из приборов. Стрелка медленно ползла к начальным делениям шкалы. Погружение кормы было уже меньше двадцати пяти метров.

Это был тот момент, когда над голубой водной пустыней из глубин поднялась корма танкера.

Смолкло рычание воздуха, и моряки без труда подняли дверь, ставшую как бы палубным люком. Внизу, в глубоком, почти вертикальном колодце коридора, плавно подымалось и опускалось блестящее черное зеркало воды. Оно медленно светлело и, наконец, стало темно-зеленым.

— Вот и солнышко сквозь воду играет! — как-то особенно ласково сказал один из матросов.

— Но что же дальше? — все еще с беспокойством вымолвила Ольга. — Ведь выше мы уже не всплывем, хоть год ожидай!

Все долго сидели в тяжелом молчании, глядя вниз, в изменчивую и призрачную прозелень воды. Вдруг капитан крикнул удивленно и радостно:

— Смотрите на стрелку!

— Семьдесят один! Семьдесят! — громко отсчитывал второй штурман путь стрелки. — Да это чудо какое-то!

Глядя на ряды разноцветных кнопок главного пульта, капитан сказал каким-то новым, словно помолодевшим голосом:

— Ольга Ивановна! Петр Ильич! Проверьте автоматику! Проверьте как можно тщательней, чорт возьми! Вы тут чего-то не учли, а оно действует. Какая-то сила выводит корабль на ровный киль. Следите, как бы там опять что-нибудь не сорвалось. Уже пятьдесят восемь!

Легко и счастливо смеясь, Ольга поправила:

— Пятьдесят семь! А за автоматику не беспокойтесь.

И, словно в подтверждение, снаружи донесся приглушенный пенометаллом крик:

— На танкере! Держитесь, товарищи! Мы вас на ровный киль выводим!

В коридоре, быстро отступая, забурлила и вспенилась белым конусом вода. Это снаружи подвели шланг и пустили в отсек свежий воздух.


В голубеющем круге иллюминатора виден был на небольшой, спокойной зыби великолепный зеленовато-жемчужный корабль! В борту его черным провалом зияла пробоина. От танкера отвалила большая шлюпка. И Норенко, стоявший в санитарной каюте у иллюминатора, с тревогой оглянулся на койку Андрея.

Шлюпка подвалила к эсминцу, а Афанасий Варфоломеевич, находясь в полном смятении, все еще не знал, что предпринять. И только услышав в коридоре быстрые шаги, Норенко бросился к двери. Но было поздно. В каюту вошли Ольга и капитан.

Норенко стал перед ними и умоляюще произнес:

— Ольга, ему же врач запретил волноваться.

Воронов решительно возразил:

— Много твой врач понимает в таких вопросах. Может быть, ты еще запретишь нам помечтать о том, каким будет танкер «ПМ-2»? Только попробуй!

Происшествие с машиной времени

Нередко бывает так, что удивительные и необыкновенные события начинаются в самой будничной обстановке. Так было и в случае, о котором здесь рассказывается.

На постройке новой очереди Московского метрополитена работали два друга — Иван Зуев и Яков Лунин. Каждый день они спускались на глубину пятидесяти метров и принимали смену у проходческого щита. Глухо скрежетали могучие резцы, вгрызаясь в землю. Назад по тоннелю бежала широкая лента конвейера, унося разрыхленный грунт. Работа была нетрудной, но несколько однообразной. Яков любил поворчать:

— Как кроты, роемся в земле. Грязь вокруг, вода капает. Хоть бы найти что-нибудь.

— Например? — невозмутимо спрашивал Иван.

— Ну, мамонтовый бивень, а нет — так татарскую саблю или лук со стрелами.

— И не надейся, — отмахивался Иван. — На такую глубину да еще в сплошной известняк ни мамонты, ни татарские воины не забирались. Нетронутые недра!

Яков обиженно отворачивался к белым лунам амперметров. Стрелки словно приклеены к циферблатам. Грунт совершенно однородный. И от этого становилось еще тоскливей. Хоть бы гранит встретился или плывун, который проходится с такими хлопотами замораживать!

В одну из рабочих смен, начавшихся так же однообразно, Янов включил свои механизмы и недовольно сказал:

— Обещали инженеры, что полную автоматику устроят, что не придется здесь под землей в слякоти копошиться, а можно будет сидеть у пульта наверху, видеть на экранах все щиты и управлять ими с помощью кнопок. Фантазия!

Иван пожал плечами и по обыкновению невозмутимо ответил:

— Совсем не фантазия. Первую очередь метро строили отбойными молотками, вручную, а теперь вот какая у нас машина!

Вдруг раздалось неистовое рычание шестерен, металлический лязг и с резким щелканьем выключился автомат нижней группы резцов.

— Авария! — закричал Иван и выключил сразу весь щит.

В наступившей тишине Иван оттолкнул ошеломленного друга и нажал кнопку привода, раскрывавшего щит. Медленно стали поворачиваться в стороны сектора с механизмами и резцами. И вот в тоннель обращен громадный круг слоистого известняка, изборожденного по всем направлениям острыми резцами. Три резца сломаны. Обо что они, сделанные из новейшего сплава, могли сломаться?

Иван наклонился и отступил, пораженный. В сплошном известняке виднелась часть вросшей туда металлической рамы.

— Кирку! — хрипло крикнул Иван.

Приятель подал ему этот старинный инструмент, применявшийся теперь только для взятия проб грунта. Схватив кирку, Иван Зуев стал ожесточенно обрубать камень вокруг таинственной рамы. Яков почесал затылок, затем хлопнул себя по лбу, убежал и вскоре вернулся с отбойным молотком.

— Радуйся находке, — сердито сказал Иван. — Включай скорей молоток. Но одного я не пойму: кто миллиард лет назад мог сюда поставить эту стальную штуку?

— А ты осторожней ковыряй! — оборвал Яков. — Может, мы нашли какой-нибудь станок времен Атлантиды или еще древней.

Друзья, соблюдая предельную осторожность, освобождали из рыхлого известняка таинственную находку. Наконец перед ними появилось странное сооружение из потемневшего никеля, хрусталя и слоновой кости. На прочной раме возвышалось довольно просторное сиденье с замысловатыми рычагами и маленькими циферблатами.

— Медицинское кресло, — довольно нерешительно произнес Иван и потрогал нежно зазвеневшую хрустальную спираль, переходившую в изогнутый рычаг с костяной рукояткой. — А может быть, и часть атомного автомобиля…

Яков стоял в мучительном раздумье. Загадочное сооружение напоминало ему что-то очень знакомое. Но что? И вдруг Яков схватил друга за плечи и прерывающимся шепотом произнес:

— Ваня, дружище! Да это же машина времени. Та самая, которую Уэллс описал. Я только вчера отдал в библиотеку книжку.

— Машина времени? Да что ты мне сказки рассказываешь? Как же машина могла оказаться под землей? И вообще это выдумка.

— А ты потрогай ее руками. Настоящая! Она могла двигаться по времени, но ее же в далеком будущем могли перевезти с места на место.

— Ну, предположим, могли. А дальше? Сплошной известняк…

— Да мы же с тобой его сами выбираем щитом. Значит, здесь вместо камня будет на много веков тоннель. Вот в этом тоннеле и поставили машину времени. А Путешественник мог сесть на нее и отправиться в далекое прошлое. И машина оказалась в каменной толще. Ясно?

— А Путешественник?

— Да откуда я могу знать? Поищем, может быть, найдем. Где-нибудь и он в этом слое лежит.

— Но как искать? — развел руками Иван. — Кирками долбить или щит запустить?

— Да зачем? Это опасно. Лучше попробуем на машине времени.

Яков бережно обтер рычаги, циферблаты, отливавшие призрачной дымкой хрустальные плоскости, и удобно устроился на сиденье.

— Садись за мной! — предложил он все еще не пришедшему в себя от изумления Зуеву. Тот махнул рукой и опасливо пристроился сзади, крепко обняв приятеля. Яков нахмурился, стараясь разобраться в управлении.

Сзади послышался сердитый крик инженера:

— Почему щит не работает? Почему не сообщили по телефону о неисправ…

Инженер не успел договорить. Перед ним туманным видением поплыли в открытом щите Иван Зуев и Яков Лунин на странном сооружении. Мгновение — и они растаяли, словно превратились в воздух.

* * *

Стремясь унять колотившееся сердце, Иван уговаривал управляющего машиной друга:

— Не жми на ручки, Яша. Доиграешься до аварии.

Лунин стал плавно замедлять бешеный полет по времени. За короткий срок машина умчалась вперед почти на полтора столетия. Наконец она вошла в колею нового времени и оказалась в широком тоннеле между странными рельсами из золотистой пластмассы. Друзья сошли с машины и тут же испуганно метнулись к отполированным стенкам. Прямо на них бесшумно мчался ослепительный прожектор электропоезда. Спасаться было некуда. Сейчас их раздавит неумолимая громада. Но поезд круто затормозил и остановился у самой машины времени. Затем он так же стремительно укатил обратно, и ему на смену пришел странный вагон. Из него выдвинулась могучая гибкая шея со странной головой, снабженной широкими мягкими челюстями. Она ухватила машину времени, круто изогнулась назад, затем молниеносным гибким движением появилась снова и, поймав перепуганных друзей, отправила их в широко разинутую стальную пасть вагона. Приятели оказались в просторном купе с мягкими диванами вдоль стен. Посреди купе стояла невредимая машина времени. Репродуктор, вделанный в белую пластмассу потолка, участливо спросил:

— Вы не ушиблись?

— Нет, спасибо, — с трудом выговорил Яков. — А куда вы нас везете? Нам нельзя менять место. Произойдет авария.

— Не бойтесь, — успокоил голос. — Мы позаботимся, чтобы вы были в безопасности.

Так началось короткое, но удивительное путешествие друзей по будущему. Их вместе с машиной, которую они боялись оставить хотя бы на минуту, привезли в гостиницу. Юноша, одетый в шаровары и блузу из чудесной серебристой ткани, сказал:

— Поужинайте и ложитесь спать. Утром познакомимся как следует. И не смотрите с таким восхищением на комнату. Все в ней сделано давно, из прежних пластмасс по устаревшей технологии, на пресс-автоматах.


Утром друзей навестила большая группа людей, с интересом осмотревших машину времени. Вокруг машины двигался на мягких шинах странного вида конструкторский комбайн, пощелкивал множеством приборов-измерителей и осматривал все ее детали своими электрическими глазами. Касаясь деталей гибкими щупальцами, комбайн произносил:

— Никелевый сплав. Бронза. Сталь. Вольфрам. Хрусталь. Неизвестный состав, присутствует кварц и селен.


После завтрака друзей повезли по городу на уставленном мягкими диванчиками пассажирском конвейере. Лента бежала мимо цветущих скверов, громадных зданий, фасады, порталы и колонны которых были покрыты сверкающей разноцветной эмалью. На площади краны с гибкими, как лебединые шеи, чешуйчатыми стрелами собирали высокое здание из готовых исполинских деталей. Один человек из прозрачной кабины на верхушке телескопической мачты наблюдал за слаженной работой целой группы кранов.

— Легкая у него работа, — со вздохом сказал Яков. — И чистая, как в лаборатории.

— Да, легкая, — с оттенком грусти согласился сопровождавший друзей вчерашний знакомый. — Там в кабинке работает мой друг. И ему и мне пока только мечтать приходится о трудной работе.

Яков в недоумении посмотрел на юношу, на его нарядную одежду и выговорил:

— Да кто же мечтает о трудной работе? Ведь каждому хочется, чтобы его работа была полегче и почище! Как же вы…

Юноша улыбнулся и ответил:

— Не думайте, что я не знаю истории. Мне хорошо известно, что в ваше время специальные институты старались ликвидировать тяжелый физический труд. Им это блестяще удалось. Все работы в промышленности и на транспорте, где труд был тяжел и физически вреден, теперь выполняют электронные автоматы. И наша задача изучать устройство таких автоматов и контролировать их действие. Вот мне удалось изучить действие автоматов, прессующих из соломы, остатков древесины и синтетических смол любые нужные людям предметы; мебель, настенные украшения, спортивные принадлежности. Первые попытки в этой области делались и в ваше время.

— Это нам известно, — солидно согласился Яков, — У меня в комнате шкафчик висит. Прессованный, а будто резной.

— Вот видите! — подхватил юноша. — Красиво и практично. И я каждый день четыре часа управляю большим автоматическим цехом, изготовляющим такие вещи. Но это очень легкая однообразная работа. А чтобы выполнять трудную работу, я еще слишком молод, мало знаю. Но года через три думаю сдать экзамен, а затем и защитить диссертацию.

— И это для того, — в полном недоумении спросил Яков, — чтобы с легкой работы перейти на тяжелую?

— Конечно! — с увлечением воскликнул юноша. — О чем же большем можно мечтать в мои годы? Мне двадцать три.

— Мне тоже двадцать три, — возразил Яков. — Но я мечтаю как раз об обратном.

— Послушайте! — взволнованно перебил юноша. — Ведь мы с вами разговариваем на разных языках. Я знаю, что в ваше время работа на некоторых видах производства была тяжелей, чем в лабораториях и научных институтах. Но это ушло в прошлое. Пойдем на тот пассажирский конвейер. Он довезет нас на один интересный объект.

После недолгого путешествия на движущемся тротуаре друзья вошли в цех какого-то предприятия, укрытый исполинской прозрачной кровлей. Посреди цеха высилось могучее сооружение, поблескивавшее массивными деталями и колоннами из стального сплава.

— Это сверхмощный пресс! — уверенно сказал Иван.

Яков увидел крупные черные слитки металла на валках подающего рольганга и не менее уверенно возразил:

— Нет, это только нагревательная печь. Видишь, в нее подают холодные заготовки. Разве такую холодную глыбу стали отпрессуешь?

— Вы ошибаетесь, — сказал Якову юноша. — Это именно пресс мощностью в пять миллионов тонн. А слитки нагреваются прямо в нем токами высокой частоты. Этот пресс недавно создан под руководством одного великого ученого. Моя мечта — работать в его лаборатории.

Яков покачал головой и пробормотал:

— А говорил, что собирается на тяжелую работу. Видно, хитрить и через тысячу лет будут.

Внезапно юноша бросился вперед к человеку, который выкарабкался из какой-то дыры под исполинским прессом. Сгорбленный, с головы до ног покрытый густой и липкой коричневой смазной, человек присел на одну из фундаментных гаек величиной с добрый бочонок и, тяжело отдуваясь, откинул с головы грязный капюшон. Затем человек выпрямился и оказался довольно высоким мужчиной лет шестидесяти с резко очерченным смуглым лицом и седыми бровями.

— Стыд какой, — прошептал Яков Ивану. — Старого человека и на такую работу поставили. Не могли по годам полегче найти.

Старик заметил бросившегося к нему юношу, и его смуглое лицо словно осветилось изнутри, помолодело лет на двадцать. Он приветственно поднял руку в коричневой смазке и радостно крикнул:

— Виктор! Мой юный друг! Я снизу осмотрел механизмы и электронную схему во время действия пресса. Сам отрегулировал следящие устройства и привод. Все работает отлично!

Юноша произнес:

— Это счастье! Огромное счастье. А к вам гости. Это люди из прошлого, о которых я сообщил по видеофону.

— Рад встрече! — приветливо улыбнулся старик. — Вы для нас — настоящая научная загадка. Считал фантастикой, но факт передо мной. Однако уверен, что и это разгадают энтузиасты науки. Но представьте и меня, Виктор.

— Прошу прощения, — смутился юноша. — Перед вами, друзья, президент Академии индустрии Яков Лунин. Он уже в двадцать лет получил ученую степень, дающую право на трудные творческие работы.

— Позвольте, — удивленно прервал Яков. — Ведь это меня зовут Яков Лунин.

— Неужели? — совсем развеселился ученый. — Интересное совпадение. Возможно, я имел честь познакомиться со своим прапрадедом, который моложе меня втрое. Не вы ли тот русский токарь, который к тридцати годам выполнил сто восемьдесят годовых норм?

— Нет, — застенчиво выговорил Яков.

— А приятно такого предка иметь, — задумчиво промолвил президент академии, — хотя в наше время уже нет токарей, все детали прессуются вот в таких машинах. Но простите меня, — спохватился знаменитый ученый, — я опять полезу в нижние камеры пресса. Там мои помощники дожидаются.

Академик сделал приветственный жест и исчез в темном люке под фундаментом пресса. Яков растерянно посмотрел на улыбающегося Виктора и покачал головой:

— Так это и есть тот самый великий ученый?

— Конечно! Это прославленный герой труда, мы все гордимся им. Ведь именно такие люди, не щадя себя, трудятся над тем, чтобы труд остальных стал легким и здоровым, чтобы исчезли страшные профессиональные заболевания и жизнь была радостной, как песня юности! И не удивляйтесь, что ему приходится иной раз в такой грязи работать. В ваше время крупнейшие ученые тоже не боялись попачкать руки. Это благородная грязь великого творческого труда. Так работали Менделеев, Ломоносов, Зелинский, Туполев, так будут работать ученые всегда.

— Понимаю, — кивнул Яков, не отводя взгляда от люка под фундаментом. — Теперь как следует понимаю. Такая тяжелая работа действительно большое счастье, за которое стоит бороться.


После дня, полного удивительных впечатлений, Иван стал уговаривать Якова вернуться.

— Ты пойми, что сейчас там творится. Исчезли из тоннеля два человека неведомо куда. Вся страна волноваться будет.

— Не будет, — отрезал Яков. — Вот проедем сейчас обратно по времени и остановимся точно на секунде своего отъезда сюда. Значит, мы пробудем в отсутствии ноль времени. Садись! Проедем, убедишься — и сейчас же обратно. И Виктор тоже не заметит нашей отлучки. Остановись, мгновенье, ты прекрасно! — продекламировал Яков и осторожно нажал рычаг.


Уже в туманном мерцании короткого пути по годам ему пришла в голову тревожная мысль, что нужно было машину доставить обратно из комнаты в тоннель и оттуда начать возвращение. Иначе… Но стрелки на циферблатах, замедляя свое движение, уже приближались к нужному месяцу, дню, часу, минуте, секунде… Будь что будет!


Яркий свет ослепил друзей. Лица их обожгло жарким дыханием раскаленного добела металла. Машина времени загрохотала по стальным валкам вслед блюмсу,[3] который втягивался прокатным станом.

— Прыгай! — отчаянно закричал Яков и кувырком покатился в сторону, подальше от страшной пасти блюминга.

— Яша, жив? — раздался с другой стороны голос Ивана.

— Жив! — откликнулся Лунин. — А что с машиной?

— Не знаю, пойдем искать.

Чудесную машину времени друзья разыскали, пройдя почти километр, в самом конце цеха. Но какой она имела вид!

— Прокатали! — огорченно сказал Яков.

— Прокатали, — унылым эхом откликнулся Иван.

Перед ними на стопе остывающих стальных листов лежал лист необычного вида — дырявый, рубчатый, прокатанный из обломков бронзы, стали и различных сплавов. Все остальное превратилось в мельчайшую стеклянную пыль, развеянную по цеху.


Не будем рассказывать о том, как друзья объяснили свое исчезновение из тоннеля и появление в прокатном цехе завода на другом конце столицы. Остатки машины времени взяли для изучения в Академию наук, затем сдали в музей. Но Яков Лунин и Иван Зуев сумели ее создать заново. Окончив вечерний институт, они изобрели такой подземный комбайн, что в настоящее время по выполненной ими работе находятся уже в XXII веке.


Продолжая трудное дело создания новых машин, Яков Лунин говорит улыбаясь:

— Очень хочется снова встретить моего праправнука. Но Иван своими новыми идеями так разогнал машину времени, что боюсь, как бы не пролететь дальше в будущее.

Судя по всему, эти слова не лишены основания. Иван Сергеевич, один из старейших прорабов Метростроя, рассказал мне эту удивительную историю после осмотра нового «подземного комбайна» — чудесной машины будущего. Огромная производительность этой машины действительно позволяет ей «глотать» десятилетия.

— И вы уж извините меня, старика, — усмехнулся Иван Сергеевич. — Путешествие на машине времени я придумал. Но будущее наше представляю себе именно так. Хотите спорить?

Спорить я не стал. Старик, пожалуй, прав.

Первый полет

Кто первым полетит на Луну? Вчера еще об этом ежечасно спорили. А сегодня утром радио сообщило, что этим человеком будет один из самых молодых испытателей реактивных самолетов комсомолец Иван Андреев. Люди с волнением хватали в киосках свежие газеты, разглядывали его фотографию.

— Такой молодой? Совсем еще мальчишка!

Андреев сам не верил своему счастью. В тот же день ему приказали прибыть на ракетодром, чтобы начать ознакомление с новым космическим кораблем. Правда, тут ждало его немалое разочарование. Председатель Комитета космонавтики, приняв Андреева в новом здании перед входом на ракетодром, с удовлетворением оглядел небольшую тренированную фигуру Ивана и сказал:

— Учтите, что посадки на Луну не будет. Вам предстоит облететь Луну на высоте трех тысяч километров.

— Почему же? — огорченно воскликнул Иван.

— А потому, что мы не имеем права подвергать вашу жизнь опасности. Вы сейчас скажете, что летали уже в ста километрах над Землей втрое быстрее дальнобойного снаряда. Я знаю ваши достижения. Но вам и без посадки на Луну предстоит подняться выше не вдвое, не вдесятеро, а в три тысячи восемьсот раз. Зато следующий полет… Полагаю, что вы совершите его уже не в одиночестве и обязательно с посадкой, или, как у нас стали говорить, с прилунением…

На ракетодроме Иван еще издали увидел громадную металлическую башню-ракету, которую поддерживала в вертикальном положении решетчатая стартовая вышка.

— Многоступенчатая, — с уважением сказал он сопровождавшему его инженеру. — Такая долетит!

— Да вы не в ту сторону смотрите, — ответил инженер. — Ваша ракета совсем не похожа на эту. Вот она!

Андреев с изумлением увидел полированный металлический шар диаметром не больше четырех метров, стоящий на невысоких суставчатых лапах из такого же голубоватого металла. Ивану стало ясно, почему новая ракета так невелика. Ей не нужны были баки для обычного горючего, имевшие гигантские размеры. Новое горючее, которое научились получать, занимало в сотни тысяч раз меньше места. Удивляло молодого летчика другое: почему ракетный корабль не имеет обычной удлиненной формы? Шару слишком трудно будет пробить плотную земную атмосферу.

Все быстро объяснилось, когда Андреев приступил к двухнедельному подробному изучению корабля, которому дали имя «Сферолет-1». Шарообразная форма была в космическом полете самой выгодной. По сравнению с предметами любой формы шар при наименьшей поверхности имеет наибольший объем. А это важно не только для облегчения корпуса, но и для того, чтобы меньше была опасность поражения метеоритами.

К середине второй недели Иван произвел уже несколько пробных запусков двигателя. Из дюз, расположенных кольцом в нижней части шара, не вырывалось при этом ослепительного пламени. Струи газа были так раскалены, что казались лишь прозрачным неярким сиянием голубовато-фиолетового цвета. Но земля в местах соприкосновения с ними быстро плавилась и разбрызгивалась во все стороны яркими осколками солнца, а потом застывала прочной каменной коркой.

Как не похож был взлет корабля на то, что обычно описывается в фантастических рассказах! Не шумела на ракетодроме многотысячная толпа, не суетились вокруг сотни фоторепортеров. Все это произошло раньше, на одной из площадей города. Там Иван и с родными попрощался. А на ракетодроме находились лишь люди, которые нужны были для старта, и два оператора кинохроники.

Инженеры в последний раз проверили оборудование и костюм, в котором Иван мог во время облета Луны выйти из корабля наружу и мчаться рядом на расстоянии нескольких десятков метров, удерживаясь с помощью тонкого троса. Этот трос из синтетического волокна поразительной прочности разматывался наружу с барабана, словно лента рулетки.

На пультах корабля были только запасные кнопки и маленькие штурвальчики из разноцветной пластмассы. Почти все управление производилось посредством мысли водителя. После надлежащей тренировки биотоки его мозга, принимаемые надетыми на руки и на ноги браслетами, превращались прямо в полупроводниковых приборах браслетов в радиоволны, и те приводили в действие механизмы управления.

Так произошел и старт «Сферолета-1». Андреев лег в свое кресло и мысленно приказал закрыться овальному люку в борту. Тот тут же бесшумно закрылся. Затем, глядя на большую секундную стрелку хронометра, вделанного в переборку над главным пультом, Иван дождался, пока ее острие, скользя по десятым секунды, дойдет до нужного деления, и отдал мысленно новое приказание: «Всем двигателям включиться на стартовую скорость струй».

В кабину донеслось лишь легкое шипение. А в двигателях термоядерная реакция уже раскаляла до чудовищной температуры струи азота, которые вылетали наружу, невидимые в ярком свете солнца. Сверкающий металлический шар неторопливо поднялся над ракетодромом и, плавно набирая скорость, ушел в голубой простор.

Пряча в футляр свой аппарат, молодой кинорепортер сказал товарищу:

— А представишь себе — и сердце замирает. Совсем один в космосе! Хорошо еще, что не так уж надолго. Через шестнадцать суток прилетит обратно.

Со стороны это действительно казалось страшным — одному мчаться в бесконечном пространстве. Но у Ивана, продолжавшего лежать в своем кресле, совсем не было чувства страха. Пилот внимательно следил за постепенным нарастанием скорости корабля. Она каждую секунду увеличивалась на 10 метров. Это совсем немного, Иван легко переносил двойную перегрузку: весил он сейчас около 140 килограммов. Конечно, стоя на ногах, он бы себя чувствовал как тяжелоатлет, держащий штангу в 70 килограммов.

Через четыре часа скорость подъема корабля превышала уже 14 километров в секунду, и Иван, опять с помощью одной лишь мысли, выключил двигатели, затем поручил проверку правильности курса корабля электронно-счетной машине и приказал открыться нижним иллюминаторам. В них он увидел висящий в искристой темно-фиолетовой бездне громадный сияющий шар — это была Земля.

Автоматически включился радиотелефон, и совсем близкий голос, который электромагнитные волны принесли оттуда, с величественного шара, настойчиво и взволнованно спросил:

— Вы нас слышите, Андреев? Все ли у вас благополучно?

— Отлично слышу, — ответил молодой пилот, отстегнул предохранительный ремень и осторожно привстал. — Невесомость полная, придерживаюсь за поручни. Биоавтоматическая станция работает нормально, электронный водитель дважды включал группы двигателей, исправлял курс. Сейчас хочу поесть и выспаться, пока до Луны еще далеко.

— Это правильно, Андреев. У вас в распоряжении больше восьми часов. Ждем сообщений с нетерпением.

Все приборы работали безукоризненно. Иван, не раз ощущавший кратковременное отсутствие тяжести во время испытания высотных самолетов, не чувствовал особых неудобств и в условиях длительной невесомости. Ему даже нравилось плавать в воздухе кабины, слегка отталкиваясь от ее стенок, потолка, пола и панелей с приборами. Мелькнула мысль о том, что неплохо бы поспать, просто вися в пространстве посреди кабины. Но осторожность опытного летчика взяла верх. Он подплыл к креслу, лег вдоль него и пристегнулся широким ремнем.

Иван проснулся через шесть часов и долго с любовью и восторгом смотрел через нижние иллюминаторы на все еще громадную Землю, которая величаво плыла по черному бархату неба. Смутно белели снеговые шапки полюсов, полупрозрачная дымка застилала нежную лазурь океанов.

Надев межпланетный костюм, Андреев через маленький двухдверный шлюз вышел наружу, с трудом сдерживая волнение. Для него, пилота новейших сверхскоростных самолетов, это было слишком необычно. Выйди он так из самолета даже на высоте 100 километров, где атмосфера очень разрежена, его бы сразу сорвало бешеным потоком воздуха. А здесь…

Приборы показывали скорость полета 14,5 километра в секунду. Но Иван видел и чувствовал, что корабль неподвижно висит в пространстве в условиях полной невесомости. Пилот слегка оттолкнулся от люка и тихо поплыл в сторону, вытягивая за собой мягкий трос, надежно пристегнутый к комбинезону. Когда расстояние от корабля увеличилось почти до 100 метров, Андреев мысленно приказал лебедке наматывать трос. И «Сферолет-1» стал быстро приближаться.

Иван слегка оттолкнулся от корабля и повторил этот маневр несколько раз с большим удовольствием. Глядя на Землю и Луну, которые казались уже одинаковыми, Иван одновременно заметил, что у него совершенно отсутствует «чувство высоты». У непривычных людей это чувство нередко вызывает ужас. Летчики не боятся высоты, но отлично ее чувствуют. А здесь не было ни верха, ни низа, не ощущалось движения, отсутствовал вес. И это состояние было ново и удивительно приятно.

Андреев вытянул соединительный шнур на наибольшую длину и оказался от корабля метрах в ста двадцати. И в этот момент произошла катастрофа, которую никак нельзя было предвидеть.

Вспышка света невероятной силы ослепила Ивана. Затем он почувствовал, как его завертело в пространстве и стремительно понесло неведомо куда. Вокруг был непроглядный мрак. Пилот ощупал шлем и понял, что полностью ослеп. Иван мысленно приказал лебедке наматывать трос и не почувствовал его натяжения. Перебирая трос пальцами, он вскоре нашел обрыв. Но крепкие волокна не оборвались. Сквозь эластичную материю перчатки пальцы сдавили узловатое затвердение. Значит, волокна расплавились под действием высокой температуры.

Что же случилось? Мозг Ивана напряженно работал в поисках возможных причин катастрофы. Взорвался корабль? Этого не могло случиться. В его надежность можно было верить не меньше, чем в неизменность вращения Земли. Столкновение с крупным метеоритом? Случай невероятно редкий, но все же возможный. И тогда — неизбежная гибель. До Земли больше 300 тысяч километров. Слепой, беспомощный, с запасом кислорода часов на десять… Даже если за это время вернется зрение, все равно ничего нельзя будет предпринять, потеряв корабль в бесконечном пространстве.

Но что это? На лице чередуются ощущения тепла и прохлады, затем каждый короткий период тепла сопровождается появлением смутного темно-красного тумана. Значит, слепота временная. Иван начинает видеть свет Солнца. Лучше пока закрыть глаза, чтобы быстрей прошел их внезапный ожог.

Когда Иван снова осторожно приподнял веки в период прохлады, он вскрикнул от радости. Прямо перед ним сиял громадный серебряный шар Луны. А левей от него ярко поблескивала необычайно крупная звезда. Это был «Сферолет-1». Напрягая всю волю, Андреев мысленно приказал кораблю включить тормозные двигатели. Их было шесть в верхней части шара. Но текли минуты, а расстояние до корабля оставалось неизменным. Тогда из широкого кармана костюма Иван вынул последнее средство — реактивный пистолет и дал несколько вспышек, чтобы ускорить свое движение. Корабль стал медленно приближаться.

Последние вспышки реактивного пистолете Андреев израсходовал на то, чтобы точней направить свой полет к кораблю. И все же погрешность была такова, что появился риск пролететь мимо всего в нескольких метрах. Иван с отчаянной силой метнулся в сторону и буквально кончиками пальцев ухватился за край открытого люка входного шлюза.

Повреждений в корабле Андреев не обнаружил. Но это только казалось вначале. Все точные автоматические устройства вышли из строя, не работали тормозные двигатели. А из широкого кольца полетных двигателей действовал только один. Судя по всему, совсем неподалеку от корабля столкнулись два довольно крупных метеорита, имевших громадную скорость. Взрыв в космосе далеко не распространяется. Но тепловые лучи расплавили трос, а невероятно мощный поток электромагнитных волн испортил почти все приборы управления корабля.

Андреев с трудом проверил курс, которым летел «Сферолет-1», и убедился, что неизбежно падение на Луну с чудовищной скоростью. Произойдет взрыв такой же исполинской силы, как при падении на Луну крупного метеорита. Корабль превратится в раскаленный металлический шар, который затем осядет на поверхность Луны.

До падения остается еще часов пять. И Андреев с лихорадочной поспешностью принялся за ремонт двигателей. Тормозные двигатели были испорчены безнадежно. Исправить их аппаратуру удалось бы только в цехе завода. Один же полетный двигатель не мог снизить скорость корабля, он лишь способен был вращать «Сферолет-1», словно гигантский мяч.

Два часа невероятно напряженного труда не пропали напрасно. Удалось наладить пусковые приборы еще одного полетного двигателя, расположенного в кольце почти напротив первого. И корабль стал производить сложнейшие маневры, выбрасывая на короткое время то одну реактивную струю, то вторую, то обе одновременно. Но этого было недостаточно, и Андреев, тревожно поглядывая на стрелки хронометра, принялся за еще один двигатель. Отчаянное упорство и здесь привело к победе. Третий двигатель выбросил в космос прозрачную фиолетовую струю.

Скорость полета быстро уменьшалась. Но Луна под кораблем уже раскинулась необозримым пространством черно-серебряных кратеров и скал. Иван видел, что удара о поверхность Луны не избежать. А это — верная гибель. И он решился на смелый маневр. Опытным глазом летчика Андреев заметил совсем уже близко крутой, почти отвесный склон, который постепенно переходил в вогнутую чашу глубокого кратера. Важно лишь направить корабль так, чтобы он коснулся поверхности Луны у верхнего края этого склона.

Иван едва успел пристегнуться ремнем в своем кресле. Громадный металлический шар покатился по почти отвесному склону, словно мяч, бешено вращаясь, пронесся по дну кратера, выкатился до половины противоположного склона, затем совершил обратный путь, и так несколько раз, но все уменьшая свой пробег. Наконец, измятый тысячами толчков, он остановился почти посредине кратера. Иван висел без сознания на ремне под креслом, оказавшимся в верхней части перевернувшегося корабля.

В человеке, который долго и упорно тренировал тело, таится неистощимая жизненная сила. Иван очнулся. В первые секунды он с трудом сообразил, что произошло. Затем отстегнул пояс, повис на руках и спрыгнул на потолок кабины. Счастье его, что вязкий и эластичный металл обшивки корабля не был нигде пробит. Иначе разреженная до предела атмосфера Луны быстро «высосала» бы воздух из кабины.

Самый беглый осмотр двигателей корабля показал, что они навсегда вышли из строя. Отлет с Луны был невозможен. Иван знал, что группа ракет, которая должна опуститься на Луну, вылетит с Земли только через месяц. А запасов кислорода в «Сферолете-1» хватит не больше чем на неделю. Значит, через семь дней неизбежна смерть от удушья.

Андреев попытался наладить радиосвязь с Родиной. Передатчик работал, но приемник был разбит. Тогда Иван приблизительно определил по уцелевшим приборам место своего прилунения. Он находился километрах в ста к северо-востоку от Московского моря. Затем пилот записал данные на магнитную пленку и поставил ее на автоматическую передачу в эфир через каждые полчаса. Аппаратура действовала недостаточно надежно. Примут ли там, на расстоянии почти 400 тысяч километров, слабые сигналы бедствия? А если и примут, какую помощь ему смогут оказать?

Смерть неизбежна. И Иван решил не напрасно прожить последние свои дни. Он постарается собрать как можно больше сведений о Луне, полезных для науки. Надев костюм космонавта и проверив в нем запас кислорода, пилот с большим трудом открыл помятые люки шлюза и спрыгнул на раскаленную поверхность кратера. Ноздреватая, похожая на каменную губку свинцово-серая поверхность Луны дышала зноем. Потоки тепловых лучей пронизывали безвоздушное пространство, И уже через несколько минут в костюме, несмотря на отличную изоляцию, стало нестерпимо жарко и душно. Можно было вернуться в корабль, но Иван упрямо шел вперед к разрушенному месту кратера, под правым краем которого лежала черная тень. Скорее бы добраться до этой спасительной тени! Там температура поверхности почвы была даже лунным днем на десятки градусов ниже нуля.

Гулко стучала в ушах кровь, перед глазами одна за другой все выше катились радужные волны, заслоняя все вокруг. Андреев несколько раз падал, упрямо поднимался, затем, теряя последние силы, пополз к близкой уже тени. Там он лежал неизвестно сколько времени и очнулся от холода.

Дальше Андреев побрел по границе света и тени, отбрасываемой скалистыми уступами. В местах, на которые не падал свет солнца, Иван не обнаружил непроглядной тьмы, о которой читал в научно-фантастических рассказах. Рассеянные лучи, отраженные от скал, пронизывали мрак, и там царили приятные для глаз легкие сумерки. Но что это сияет впереди, словно выпуклый ледяной ручей? Даже сквозь светофильтры шлема смотреть было больно на эту серебристо-голубую гряду.

Иван побежал, потом запрыгал торопливыми многометровыми скачками. И вот он уже у таинственного ручья. Похоже было, что откуда-то вытек целый поток расплавленного голубоватого стекле и застыл со множеством мельчайших пузырьков внутри.

Наклонившись к самой поверхности ручья. Иван подумал: «Похоже на те загадочные белые полосы, которые давно уже были замечены нашими учеными, а затем сфотографированы из ракет-автоматов. Но загадка так и остается загадкой. Я могу их потрогать руками, а узнать происхождение не в силах».

Иван вынул широкий массивный нож и с силой ударил по тонкому ответвлению стеклянного ручья. И голубоватый' тонкий ручеек, перерубленный ножом, вдруг потускнел, затем загорелся в месте удара багровым сиянием, а в пространство поднялось легкое облачко красноватого пара. Еще мгновение — и весь отрубленный отросток стал свинцово-серым, мертвым.

«Ручей живой», — подумал Иван и бросился вверх, к его истокам. Это была как бы река, повернутая наоборот. Из трещины на верху горы вытекал широкий застывший поток, от него вниз и в стороны уходили, разветвляясь, тысячи неподвижных ручьев и ручейков. Эта таинственная стеклянная река текла от устья к истокам. Скорее она напоминала гигантское дерево. Но возможно ли существование дерева, распластавшегося на почве, ствол и ветки которого природа сделала из полупрозрачной стекловидной массы?

И тут Иван вспомнил о тысячах океанских и земных существ, которые строят свои домики и скелеты из природных минеральных материалов. Не является ли эта стеклянная река и ее притоки исполинской колонией живых существ, строящей себе удивительный дом, способный получать живительные лучи Солнца и сопротивляться страшному холоду лунной ночи?

Чувство ярости и отчаяния охватило молодого пилота. Вот перед ним тайна, которую он мог бы раскрыть, если бы хоть немного знал биологию. И те, кто найдет его мертвым в корабле, получили бы чудесный подарок человечеству — сведения о жизни на Луне. А что он может сделать теперь?

Иван отрубил еще один тонкий отросток, стал его внимательно рассматривать. Внутри переплетались тончайшие каналы, вливаясь в тысячи круглых и чуть сплюснутых пустот — пузырьков. И в некоторых пузырьках, еще не открытых наружу, виднелись как будто крошечные капельки жидкости. И они двигались, эти капельки.

Все последние дни жизни Андреев посвятил сбору образцов загадочного растения и их изучению. Он опускал кусочки отростков в соляную кислоту. Они растворялись, словно мел или известь, но в осадке оставалось неизвестное вещество. Может быть, это были тела мельчайших существ, строивших свои стеклянные реки-колонии.

Временами, увлекшись опытами, Иван забывал о близкой гибели. Но о ней неумолимо напоминали указатели запасов кислорода. Молодой пилот сократил его расход. В кабине было душно, с каждым часом дышалось трудней. Поглощая последние запасы электроэнергии, передатчик все слабей посылал на далекую Землю сигналы бедствия. Иван подсчитал, что послушный радиоприбор будет передавать эти сигналы еще недели две после его гибели.

Последний день в кабине, заполненной образцами лунных пород и предполагаемого растения, Иван посвятил письму. В этом прощальном письме он обращался к своему великому народу, к матери, к любимой девушке. Он писал, что умрет мужественно, как и подобает советскому пилоту, Он писал, что гордится своим народом, прокладывающим пути в космос и строящим счастье на Земле.

Потом наступило медленное умирание. Молодой крепкий организм боролся за жизнь. Но все сильней Иваном от недостатка кислорода овладевало сонное, безразличное состояние. Сквозь тяжелую дремоту сознание вяло подсказывало: «Скоро конец всему…»

Иван лежал просто на потолке перевернутой кабины рядом с грудами образцов. Кабина, казалось, плавно раскачивалась на отлогих океанских волнах. И вдруг Иван явственно ощутил сильный толчок, а до ушей донесся переданный поверхностью Луны и корпусом корабля металлический удар и странное шуршание или шипение.

Превозмогая дремоту, Андреев вскочил. Звуки могли быть вызваны падением метеорита. Но вот они повторились снова и снова.

Иван бросился к иллюминатору и увидел в кратере, не больше чем в полутора километрах, две прилунившиеся ракеты-автомата. Немного погодя к ним плавно опустилась третья, затем четвертая. Андреев знал, что людей в них нет. Но это они, миллионы дорогих и близких людей, приняли его сигналы и прислали сюда помощь. В четырех ракетах находится все необходимое для того, чтобы одна из них вернулась с человеком на Землю. Натягивая дрожащими руками скафандр, Иван, сам того не замечая, громко говорил вслух:

— До ракеты доберусь, там кислород… Вернусь за образцами, а затем домой, на Землю. Как они там для меня поработали! Всех обниму, замечательных, чудесных… — Глаза застилал туман. Андреев коснулся их пальцами — и туман пропал. Это были слезы радости.

Трудный экзамен

Рассказ-загадка

Мимо гигантской белой свечи маяка в порт входил новый дизель-электроход. Стройные и стремительные очертания корпуса и надстройки свидетельствовали о том, что корабль лишь недавно построен на одной из лучших верфей. На борту его сияли полированным золотом четкие буквы: «БРАТСК».

Несмотря на внушительные размеры, корабль легко и изящно развернулся и подвалил к железобетонному пирсу.

По трапу на его палубу поднялось лишь несколько человек — представителей пароходства и специалистов по кораблестроению. Среди них был молодой, среднего роста инженер с простодушным, немного даже мальчишеским лицом. Он прошел прямо в каюту главного механика корабля.

Главный механик, несмотря на высокий и ответственный пост, был не старше гостя. Когда в дверь каюты раздался легкий стук, корабельный инженер примерял перед зеркалом новый белый китель.

— Войдите! — недовольно сказал он и чуть набекрень надел белую фуражку с золотым шитьем.

Гость остановился на пороге и воскликнул:

— Вижу Серегу во всем блеске! Здорово, дружище!

— Васек! Вот это молодец! А я думал, что ты в своей лаборатории и не вспомнишь о Синдбаде-мореходе.

Сергей Ступин и Василий Голубков расцеловались. После морского института пути друзей разошлись. Ступин пошел механиком на один из теплоходов и благодаря своей невероятной аккуратности и способностям быстро стал главным инженером-механиком. У Василия склонность была к научной и конструкторской работе, и он избрал «береговое» дело — пошел в экспериментальную лабораторию судостроения.

— Как тебе эта посудина нравится? — небрежно спросил Сергей Ступин. — Не правда ли, настоящий корабль будущего? Я тебе покажу машинную установку — голова закружится! Два дизеля по пятнадцать тысяч лошадиных сил.

Осмотр великолепной машинной установки «Братска» занял около часа. После этого приятели спустились на берег, где у начала пирса Василия ожидал небольшой катер. Прощаясь с другом, Голубков уже с палубы катера сказал:

— Твой корабль будущего великолепен. Но я бы хотел тебе завтра показать более совершенное судно. В нем есть новшества, которые тебе еще не знакомы.

— Мне не знакомы? — Ступин иронически усмехнулся. — Можешь быть уверен, что я в них разберусь за пять минут.

Голубков, садясь за штурвал катера, добродушно промолвил:

— Ох, погоришь ты завтра, Серега!

На следующий день два друга вышли из здания, в котором помещалась экспериментальная лаборатория судостроения. Через пять минут они были у причала, вдоль которого вытянулось небольшое, не свыше шестидесяти метров в длину, судно. Приятели сразу прошли в ходовую рубку корабля. Она ничем не вызвала у Сергея недоумения. Он уверенно подошел к пульту централизованного управления, осмотрел на нем кнопки и переключатели, мимоходом глянул на картушку гироскопического компаса, потрогал черную рукоятку электрического румпеля, заменившего штурвал.

— Хочешь, — предложил Ступин Голубкову, — могу хоть сейчас вывести твое загадочное судно в море и проделать на нем любые маневры. Ты же знаешь, что у меня есть, кроме звания инженера, еще звание штурмана.

— А я на это и рассчитывал, — подхватил Василий. — Сегодня очередное испытание в заливе. Становись к управлению и действуй.

— Позволь, — растерялся Ступин. — Нужно же приказать боцману, чтобы матросы отдали концы, подготовить машину.

— Сам управишься, — невозмутимо сказал Голубков — Нечего им голову по пустякам морочить. Нажми нужную кнопку.

Ступин уже внимательней оглядел ряды и сочетания кнопок и убедился, что в них не так просто разобраться.

— Ты разбойник! — мрачно заявил он. — Поставь мне «пять с минусом», но скажи, как отдать швартовы, какую для этого кнопку нажать.

— Швартовы отдавать не придется, потому что их нет, — пояснил Голубков. — Мы их имеем, впрочем, но только про запас. А судно удерживается у причала электромагнитным привальным брусом. Вот и две кнопки включения и выключения.

— Неплохо, — одобрил Ступин. — Снижение оценки я заработал по заслугам. Значит, я нажимаю ту, что со знаком «минус», и начинаю маневрировать, как при обычном отвале. Верно?

— Не совсем. Нечего тебе особенно маневрировать. Просто нажми кнопку «БХП» Это означает: «боковой ход правый».

Ступин нисколько не удивился, что судно может двигаться боком, и уверенно нажал кнопку. Есть крыльчатые движители, которые дают и боковое движение. Но когда судно стало отодвигаться от причала, он обеспокоенно спросил:

— А механик у тебя в машинном посту есть?

— Обойдемся! Не нужен он. Ты же в этом деле бог!

— Ох, рискуешь ты, — покачал головой Сергей, затем, осторожно нажимая кнопки на пульте и отклоняя рукоятку румпеля, начал выводить судно из гавани.

— Рискую, — согласился Василий. — Доверил управление неопытному человеку… О, горе мне!

— Не паясничай! — оборвал Ступин, у которого от напряжения лицо покрылось мелкими капельками пота. — Скажи лучше, куда держать курс.

Вода вдоль бортов судна бежала все быстрее. Из-под круто, как у крейсера, разведенных носовых скул появились два широких веера из пены и брызг. Они вспыхнули радугами в ярком утреннем солнце. Циферблат лага показал двадцать пять узлов, затем стрелка плавно поползла к цифре «30» и перевалила через нее.

— Ход приличный, — похвалил Ступин. — До какой скорости можно доводить?

— До семидесяти узлов.

— Все ясно, твой корабль на подводных крыльях.

— Нет, дорогой. Подводные крылья — отличная система. Но для этого судна они только помеха. Ставим опять «минус»? До «единицы» еще далеко.

— Ладно, штурманское дело — моя вторая профессия. Но уж в корабельной механике я тебя с мыльцем умою.

— Мочалку захвати, — зловеще посоветовал Голубков.

Корабль мчался по голубому простору залива. Несколько чаек попытались его сопровождать, но не смогли развить такую скорость и быстро отстали. Вдруг скорость корабля стала быстро падать. Пройдя еще немного по инерции, он остановился.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Ступин.

— Неполадки, — без особого волнения ответил Голубков. — Ведь судно экспериментальное. Но с таким мастером, как ты, мы за пять минут все наладим. Верно?

— Конечно! Идем в машину разберемся.

— В машину? Что ж, пойдем.

Приятели спустились по внутреннему грапу в длинный бортовой коридор. По правую сторону тянулись полированные двери пассажирских кают. По левую, как ни приглядывался Ступин, подходящей таблички машинного отсека на дверях не было. А «Ванна», «Душевая», «Бельевая», «Камбуз» его явно не устраивали, равно как «Прачечная» и другие объекты, лишь отдаленно связанные с корабельной техникой. Но вот в самом конце коридора единственная табличка «Энергоотсек». Странно спроектирован корабль, но, очевидно, через энергоотсек есть код в машинное отделение, хотя на атомных судах это против всех правил.

Приборы в застекленном ящике на переборке у двери показывали, что радиация в энергоотсеке нулевая. Ступин решительно открыл дверь, вошел в отсек и оказался на решетчатом мостике из легкого сплава. Пораженный необычным видом отсека, Сергей несколько минут стоял молча, напряженно оглядывая помещение, ничем не напоминавшее атомное сердце корабля. Не было ни сложнейшей путаницы толстых и тонких трубопроводов и кабелей, ни громоздких теплообменных аппаратов, вентилей, конденсаторов, коллекторов и насосов. Посреди отсека, отделанного голубоватыми плитками из стеклопластика, вообще ничего не было.

— Где же реактор, аппаратура, где теплообменники? — спросил Сергей.

— Не знаю.

— Где хотя бы дверь в отделение турбогенераторов?

— Не знаю. Такой специалист, как ты, и сам может…

Нервно бормоча что-то, Ступин выскочил из энергоотсека и стал бегать по кораблю. Но нигде на корабле не было и следа реактора, теплообменных устройств, паровых турбин и электрических генераторов. Мало того, даже, забравшись в самый последний отсек корабля — в ахтерпик,[4] Сергей не обнаружил там и намека на присутствие гребных электродвигателей и соединенных с ними гребных валов.

Василий неотступно следовал за другом и монотонно сообщал оценки этой беспорядочной беготни:

— Четверка… Четыре с минусом… Три с плюсом… Тройка… Три с минусом… Эх, дружище, лучше было нам с тобой принять не пятибалльную, а двенадцатибалльную систему. Все-таки дальше до неизбежной единицы.

От самоуверенности Сергея не осталось и следа. Ступин метался по кораблю, попадал в чудесные салоны, в пассажирские каюты, похожие на однокомнатные квартиры. Но на корабле-загадке он не смог найти даже обычной электрической машинки, поворачивающей перо руля.

— Какая-то чертовщина, — в полном изнеможении проворчал Сергей и вдруг начал быстро раздеваться.

— Утопиться решил? — равнодушно спросил Голубков. — Тогда незачем разоблачаться. Но ты бы не торопился, у тебя же пока двойка с плюсом. Не все еще потеряно.

Ступин бросил на диван фуражку и, вскочив на фальшборт, прыгнул в море с семиметровой высоты.

— Освежись, Сергей, освежись! — крикнул с палубы Василий. — Может быть, голова лучше работать будет…

Ступин проплыл до середины кормы и нырнул под нее. Через секунд пятьдесят он вынырнул, отдышался и закричал в отчаянии:

— Вася! У твоего корабля нет ни винтов, ни руля. Нет даже водометных отверстий! Как же он ходит?

Спуская с борта легкий капроновый штормтрап, Голубков удовлетворенно рассмеялся и ответил:

— Вылезай! Экзамен отменяется, будешь просто новичком-экскурсантом.

Ступин, яростно отфыркиваясь, подплыл к трапу, взобрался на палубу и только вымолвил устало и покорно:

— Заодно объясни, зачем было пластмассовое днище портить металлическими заклепками? Их там уйма!

— Объясню и это. Обсыхай, загорай и слушай. Ты отличный корабельный механик. Но потому именно ты и опозорился сегодня. Чтобы выпить стакан воды, прежде всего нужны вода и стакан. Нельзя найти то, чего нет. А на нашем экспериментальном корабле нет машин.

— Позволь!.. — возразил немного продрогший Сергей. — Таких кораблей не бывает. Это противоречит физике.

— Значит, ты просто спишь, — спокойно ответил Василий. — и тебе снится всяческая чертовщина.

— Ну брось, — отмахнулся Ступин. — А что твой корабль противоречит законам физики — это факт. Ему нечем двигаться, нечем поворачивать, но он это превосходно делает.

— Я всегда чувствовал расположение к любознательным новичкам, — с искусственным высокомерием сказал Василий, — поэтому охотно открою тебе все тайны нашего корабля. Начнем с энергоотсека. Ничего мы для него не изобретали. Чтобы знать его принцип, достаточно было лет десять назад побывать в далеком колхозе, когда в нем еще не было электростанции.

— Ты шутишь!

— Нет, не шучу. Представь себе, что мы входим обычную избу. На столе обыкновенная керосиновая лампа. Рассмотрим ее внимательно. На лампе массивный абажур с вертикальными ребрышками. От абажура идут провода к радиоприемнику и питают его током. Перед нами тепловая полупроводниковая электростанция, которая дает ток без всяких машин. Система, о которой давно мечтали ученые-энергетики: прямое превращение тепловой энергии в электрическую. Коэффициент полезного действия полупроводниковых термоэлементов был невысок. Но в великом семилетии он повысился в три с лишним раза.

Вот тебе и секрет сердца нашего корабля. Реактор его несколько необычен, а расположен между шпангоутами внутри бортов. В нем работает жидкий сплав ртути и урана. И прямо в этот сплав введены горячие спаи термопар, покрытые кремнийорганической изоляцией, которая выдерживает температуру до семисот градусов.

— А регулировка реактора?

— Не торопись. В ртутный раствор урана опущены стержни из кадмия, как и в обычных реакторах. Поднимаешь их — раствор нагревается, опустишь — реакция прекращается. Наружные спаи термоэлементов, выведенные наружу, охлаждаются просто струями забортной воды. А полупроводниковые термопары работают одновременно как дополнительная биозащита.

— Ну, это мне понятно. Но где же электродвигатели, потребляющие полученный ток, где гребные валы и винты?

— Их нет вообще. Новое решение движения корабля можешь найти в учебнике физики издания 1898 года.

Сергей вскочил и обиженно сказал:

— Ну, хватит шутить! Воду чем-то нужно загребать и отбрасывать назад.

— Ты очень плохо учил физику. Получал пятерки, а сознательно воспринимать материал не научился. Я тебе сейчас буду говорить как будто бы давно знакомые и надоевшие положения из физики. Но ты слушай с вниманием и трепетом.

— Пожалуйста, я готов! — сердито согласился Сергей.

— Так слушай. Если в магнитном поле поместить проводник, по которому протекает электрический ток, что получится?

— Проводник начнет двигаться в поле, пересекая магнитные силовые линии. Этот принцип использован в электродвигателях. Но у тебя же их нет.

— Не лезь вперед батька в пекло. Ответь лучше на такой вопрос: морская вода хорошо проводит том? Еще бы! А тебе заодно не приходила голову мысль, что, если проводник, сделанный из воды, поместить в магнитное поле, он начнет двигаться, как и любой другой проводник?

— Что же, ты обмотку из соленой воды в электромотор поставишь? Это абсурд.

_ — Друг мой! — торжественно заявил Василий. — Твой мозг находится в тяжком плену привычных представлений. Нырнув под корму корабля, ты глазами своими открыл тайну, но не понял ее. Заклепки видел?

— Видел. И решил, что нужны они, как рыбе сапоги.

— Блестящее сравнение! Это не заклепки, а контакты, заделанные в днище вровень с его поверхностью.

— Ничего не понимаю.

— Контакты расположены вдоль корпуса под водой параллельными рядами, как пуговицы на флотской шинели. Если ты к контактам одного такого ряда подключишь плюс, а в другой ряд — минус, то как в воде пойдет ток?

— Естественно, от одного ряда к другому, соседнему.

— Верно! Между двумя рядами получится как бы множество водяных проводников под током, коротких проводников, расположенных поперек судна.

— Ну, сколько ты в них тока ни пускай, корабль от этого не двинется с места.

— Тоже верно! Но внутри корпуса в его двойном дне установлены между рядами контактов ряды электромагнитов. Как только в их обмотки попадает ток, все наши короткие водяные проводнички оказываются в магнитном поле. Мы получаем как бы электродвигатель, но развернутый на плоскости. Что же произойдет с проводниками?

— Они… Послушай, это же просто здорово! — Ступин схватил Голубкова за руки в полном восторге. — Они побегут вдоль корабля! Получится водяной поток. Ты гений!

— При чем здесь я? В физике это было еще в прошлом столетии, а мы с тобой родились в эпоху пятилеток. Но я не все еще сказал. Ты знаешь, какое сопротивление дают даже лучшие рули. А у нас, как ты видел, когда нырял, рулей в обычном понимании нет совсем. Тебе ясно, что их заменяет?

— Теперь вполне ясно. Если, например, все правые электроводометные дорожки включить на «полный вперед», а левые — на «полный назад», то корабль развернется на месте.

— Верно! Не приходится ворочать под кормой перо руля — махину весом во много десятков тонн. Сколько у тебя на «Братске» весит перо руля?

— Сорок две тонны.

— Вот видишь. А все рулевое устройство по нашей системе весило бы не больше полусотни килограммов. Это лишь вес переключающей аппаратуры. Теперь тебе, конечно, ясно, почему наш корабль обладает способностью двигаться боком. Я не буду расхваливать нашу систему, но ты сам видел, как много места освободилось на корабле и как велика экономия веса.

— А как насчет ремонта? Часто ли его придется производить?

— Полагаю, что не чаще одного раза в двадцать лет. Сам подумай: что у нас ремонтировать? Движущихся машинных частей нет. А в приборах просто нечему изнашиваться. Правда, после трех лет непрерывного движения придется выкачивать из реактора ртутно-урановую амальгаму и заменять ее свежей. Это будут производить специальные автоматы у причала, который уже построен.

Ступин задумался, потом спохватился:

— А ты забыл о биче всех кораблей, о ракушке, которой обрастает подводная часть. Все равно придется каждые полгода заходить в док, чтобы чиститься.

— Ты думаешь? А ты, когда нырял, заметил хоть одну ракушку на днище?

— Нет, оно чистое и очень гладкое.

— Таким оно и останется. Напряжение рабочего тока, которое мы после многих опытов признали наилучшим, убивает зародыши ракушек. Этот подлый полип может разрастись, только если судно будет долго стоять без движения Но небольшой автомат на стоянке каждые полчаса дает во все контакты без включения электромагнитов несколько продолжительных импульсов тока. Это в тысячу раз выгодней, чем чиститься в сухом доке.

— В общем мне приходится признать себя побежденным. И я с тревогой думаю о своей профессии. Что будет с корабельными механиками, когда появится много судов, подобных этому? Ведь здесь нужны не механики, а специалисты по атомной и электронной технике.

— Ты прав. Следовательно, механики должны изучать эти области. Но сейчас я для твоего утешения открою тебе маленькую тайну. На нашем экспрессе все же есть механизмы. Якоря поднимаются обычным электрическим брашпилем, блюда из камбуза в ресторан подаются электрическими лифтами, на палубе под чехлами стоят два электрокрана для погрузки и выгрузки багажа. Кроме того, на камбузе есть электрические мясорубки, картофелечистки…

— Утешил! — рассмеялся Ступин.

Друзья поднялись в ходовую рубку, и Сергей, уже более уверенно, повел корабль в обратный путь. Корабельная техника больше «не капризничала», потому что единственную «неполадку» устроил Голубков, незаметно нажав кнопку экстренного выключения атомной электростанции корабля.

Через полчаса корабль, «нарушающий» незыблемые законы физики, плавно развернулся на месте и боком подошел к своему причалу. Предстояла приемка его пароходством.

Примечания

1

Цекропия (лат. Cecropia) — род растений семейства Крапивные (Urticaceae), распространённых главным образом во влажных тропических лесах Центральной и Южной Америки.

Быстрорастущие, большей частью вечнозелёные деревья с полыми стеблями, иногда с корнями-подпорками.

(Примечание С. П.)

(обратно)

2

Завозня (местн.) — большая плоскодонная лодка для переправы людей и грузов через реку.

(Толковый словарь Ефремовой. Т. Ф. Ефремова. 2000.)

(Примечание С. П.)

(обратно)

3

Блюм, блюмс, блум (англ. bloom) — полупродукт металлургического производства, представляет собой стальную заготовку квадратного сечения, полученную из слитков прокаткой на обжимном стане, которая поступает в дальнейший передел на чистовые станы.

(Примечание С. П.)

(обратно)

4

Ахтерпик — (морск.) крайний отсек кормового трюма, служащий для хранения запаса воды, водяного балласта.

(Примечание С. П.)

(обратно)

Оглавление

  • Коралл быстрорастущий
  • Новые крылья
  •   1. Удивительная кинематика или техническая убогость
  •   2. Конец мертвого царства
  •   3. Сложная ситуация
  •   4. Мердер предлагает наводнение
  •   5. Куда девать электроэнергию
  •   6. Ледовый рейс
  •   7. Куда исчез Вершинин
  •   8. Слепой рулевой ведет сквозь туман
  •   9. Рябчинский торопится на свидание
  • Танкер «ПМ-1» терпит крушение
  • Происшествие с машиной времени
  • Первый полет
  • Трудный экзамен